Пропасть

1

Было еще темно, когда кто-то резко толкнул Рэя в плечо.

Он выдернул из-под матраса нож и приготовился вслепую ударить, но знакомый звонкий голос произнес:

— Не пугайся, малыш, это я. Вставай, пожалуйста, только очень быстро.

Рэй с трудом разлепил сухие воспаленные веки. Он видел не более, чем смутную тень — черное пятно на фоне сиреневой комнаты.

— Что случилось?

— Прорыв на восточных окраинах. Быстрее.

Рэй наклонился, нашарил кеды и сунул в них ноги, но со шнуровкой справиться не смог. Придерживаясь стен, сильно хромая, побрел в кухню так — и шнурки волочились за ним по полу, как белые змеи.

В кухне суетилась мама — складывала куда-то что-то. Рэй додумал: консервы в рюкзак, но это было не точно. Правый глаз кошмарно саднил; Рэй ощупал его сквозь повязку, но особых изменений не обнаружил.

Набалдашник трости сам ткнулся Рэю в ладонь; Рэй вздрогнул, а брат привычно взъерошил ему волосы и сказал:

— Ничего не бойся. В Томакке вы будете в безопасности.

Рэй сглотнул и спросил:

— А ты?

— Я буду здесь, — брат, кажется, улыбнулся. — С ребятами. И мы справимся, не сомневайся. Идем.

Рэй сглотнул снова — и, тяжело опираясь на трость, последовал за братом. Они прошли по сумрачному коридору; потом брат помог Рэю спуститься с порожка. Во дворе пыхтел старенький мамин джип; брат затолкал Рэя на переднее пассажирское сиденье и бросил что-то тяжелое ему на колени.

Эту вещь Рэю не понадобилось трогать. Все и так было кристально ясно — брат бросил ему пистолет.

— Два патрона, — пояснил он. — Крайняя мера. Но я надеюсь, что вам не придется этого делать.

Рэй криво усмехнулся:

— Ты же сказал, что мы будем в безопасности.

— В безопасности, когда доберетесь до КПП. А до тех пор вы должны быть предельно осторожными. Обещай мне следить за мамой.

Рэй чуть помедлил, а потом кивнул:

— Обещаю.

Брат приблизился, насколько это было возможно — так, что Рэю стало почти видно его лицо.

— Малыш, пойми меня правильно. Обещай, что не позволишь маме повернуть обратно.

От брата пахло дешевыми сигаретами и еще почему-то бензином. Рэй как следует вдохнул этот запах — чтобы точно никогда его не забыть.

— Я обещаю, Райан.

— Спасибо, — брат явно обрадовался. — А я обещаю, что буду себя беречь. И ты, пожалуйста, тоже очень береги себя. Держись подальше от лестниц.

Рэй в шутку ткнул его кулаком, и Райан рассмеялся. А потом, словно отвечая ему, на востоке заработала артиллерия.

Из дома выбежала мама. Вроде бы они с Райаном обнялись, и мама что-то ему шепнула; потом она бросила рюкзак на заднее сиденье, всхлипнула и села за руль.

— По восемнадцатой южной, — напомнил ей брат. — И пусть с вами будут боги.

— Лучше пусть они будут с тобой, — сдавленно отозвалась мама. — До встречи, мое солнышко.

— До встречи, мама. До встречи, Рэй, — брат говорил совершенно спокойно. — Я люблю вас, нет, я от вас буквально тащусь.

И джип тронулся. Мама зачем-то заблокировала двери, и Рэй просто покорно смотрел, как в белом свете фар появляется, и потом — как исчезает высокая фигура в зеленом.

...Выехав на трассу, мама расплакалась. Она впервые плакала, не таясь, и Рэй понятия не имел, как себя вести — но мама постепенно успокоилась сама. Она протянула руку и тоже — совсем как Райан — взъерошила Рэю волосы:

— Извини меня, малыш. Я с тобой.

Рэй смутился и виновато буркнул:

— И я с тобой, мам.

...Город отдалялся и отдалялся, и был не больше, чем нагромождением вертикально вытянутых чернильно-синих полос, нанизанных на нитку трассы. Рэй нашел в бардачке свои капли и обработал глаза, и окружающий его мир понемногу прояснялся: неосвещенный салон, мамины побелевшие пальцы на руле, отражение в зеркале заднего вида.

Когда город вспыхнул, внутри у Рэя все как будто покрылось льдом. Грохот артиллерийских орудий походил на шум моря; мама заскулила и утопила педаль газа в пол.

Они неслись вперед, пока город не превратился в крохотную алую искорку — и не провалился за горизонт. Ввинтились в обступивший трассу хвойный лес; Рэй сидел, оцепенев, и в голове у него было пусто.

Зловеще покачивались темные колючие ветки. Джип пронесся мимо одинокого дорожного знака; что-то там про ограничение скорости. Мама и правда сбавила — а потом съехала на обочину и вывалилась из салона.

Рэй выбрался вслед за ней — и, путаясь в шнурках, обогнул капот. Мама стояла, закрыв ладонями лицо, и Рэй робко тронул ее за локоть:

— Мам...

— Дай мне минуту, — тихо сказала она. — Подыши пока воздухом.

Рэй послушно принялся дышать — и заодно считать про себя. Маме потребовалось гораздо больше минуты, а потом она, совсем сникшая, снова устроилась за рулем.

Через час они выехали из леса; Рэй наблюдал, как стекает с наконечника трости на резиновый коврик жирная рыжая грязь. Рассвело; небо было нежно-розовым, и легкие перышки облаков ползли на север, а их бледные тени скользили по пышно цветущим заброшенным полям.

Райан жив, убеждал себя Рэй. И с ним ничего не случится. Рэй пошевелил больной ногой, разминая колено, и мама бросила на него быстрый встревоженный взгляд:

— Болит?

— Нет... Затекла. Неудачно устроил.

Она облизнула сухие губы.

— А голова?

— Ничего, — сказал Рэй. — Все в порядке.

После операции от этого было никак не избавиться: и мама, и Райан тряслись над ним, как если бы он был котенком или птенцом. Они чуть его не потеряли, и вроде бы их беспокойство было к месту — но Рэя оно задевало за живое. Да, раздраженно думал он, я теперь инвалид — но ведь это же не значит, что я немощный.

...За день они сделали еще несколько остановок; пообедали, расположившись в густой зеленой траве у обочины. Для Рэя это было первое в жизни путешествие; он смотрел, как в белых головках клевера возятся божьи коровки, и ему больше всего на свете хотелось немедленно вернуться домой.

Мама тоже посматривала назад — как если бы прикидывала их шансы. Проглотив бутерброд и запив его крепким кофе из термоса, она посмотрела на Рэя умоляюще:

— Малыш, а может...

Он зажмурился — и качнул головой:

— Нет, мама.

— Малыш, но ведь мы...

— Понимаешь, — перебил ее Рэй, и каждый слог давался ему с трудом, как если бы он тысячу лет не разговаривал — и теперь нужно было вспомнить, как это делается. — Если мы вернемся — мы будем ему только мешать. Мы с тобой — мертвый груз, без нас он отступит... А с нами — нет, ни за что. Мы выберемся в Томакку и как-нибудь с ним свяжемся. Ладно?

Она сникла:

— Да, хорошо...

Опираясь на трость, он поднялся и пошел обратно к машине. Щиколотка правой ноги ныла. Устроившись на сиденье, он попытался переставить ногу так и эдак — но ему все равно было неудобно.

Они продолжили путь; мимо проносились изумрудные лесополосы. Мама шмыгала носом. Чтобы отвлечь Рэя, она включила было музыку — а он прослушал половину песни и выключил. От голоса маминого любимого певца его почему-то затошнило; чтобы расслабиться, он приоткрыл окно и подставил лоб ветру.

Машина взлетела на мост; замелькала черно-белая ограда. Внизу была река, и в ее синих прозрачных водах отражалось полуденное солнце. Цвели желтые кубышки, надрывались лягушки, проступали в зарослях ив светлые пятна пляжей — но было пусто, ни единого человека. Даже рыбака; сколько, спросил себя Рэй, лет этой войне? Когда она началась? Ему смутно вспомнилось, как он — очень маленький, — шлепал босиком по двору, и как в небе над ним что-то громыхнуло, и как мама схватила его за руку и утащила в дом — ему было пять... или шесть лет? И если шесть, подумал он отрешенно, то с тех пор прошло еще почти одиннадцать.

Съехав с моста, мама сверилась с картой:

— Получается, мы с тобой вот здесь... а вот граница Томакки. Блин, лишь бы хватило бензина.

— Если что, пойдем пешком, — предположил Рэй.

— Пешком... — она виновато съежилась. — Ну, что-нибудь придумаем.

Рэй помог маме вытащить из багажника двадцатилитровую канистру — и заправить бак. Над их головами проносились птицы; если бы Райан, подумал Рэй, погиб, если бы наших разбили, — тут повсюду была бы вражеская авиация.

Он пересел на заднее сиденье, устроился так, чтобы вытянуть ноги. В багажнике, помимо прочего, оказался припасен плед; Рэя клонило в сон — но из-под полуопущенных ресниц он смотрел на мамино отражение в зеркале заднего вида. Они с мамой были очень похожи: те же тонкие черты и те же веснушки на переносице, те же светло-серые, как будто прозрачные глаза. Мама кусала губы; чуть колебалась стрелка спидометра. О лобовое стекло размазался какой-то жук — и с каждой новой секундой размазывался все сильнее.

— Рэй, — окликнула мама, — ты спишь?

— Нет, — честно ответил он.

— Рэй, — повторила она мягче. — Малыш, где бы тебе хотелось жить?

Он нахмурился. Ему не хотелось думать о Томакке, не хотелось думать о пунктах приема беженцев. Вот бы, представил он и зажмурился, всю жизнь провести в пути: чтобы рычал двигатель, и чтобы никто от нас ничего не требовал — и вообще не трогал.

— Не знаю, — сказал он тихо. — Наверное, где-нибудь у моря.

— У моря... — задумчиво отозвалась мама. — Малыш, как насчет Фаскорфы?

Рэй помолчал. Название этого города ни о чем ему не говорило, но мама как будто приободрилась — впервые с начала поездки. Поймав вопросительный взгляд сына в зеркале, она пояснила:

— Райан советовал мне его.

— А-а-а, — кивнул Рэй. — Хорошо. Мне нравится.

У мамы чуть приподнялись уголки губ:

— С Райаном все в порядке. Я бы почувствовала, если бы что-то было не так. Я всегда чувствую. — Она потерла лоб. — Он в опасности, но он не погибнет. Он обещал мне это.

Если бы все обещания, сумрачно подумал Рэй, можно было выполнить, мам, мы жили бы по-другому. Он устроил затылок в углу между спинкой сиденья и дверцей. Поерзал, а потом неуверенно попросил:

— Мам, я сяду за руль?

У нее напряглись плечи.

— Зачем?

— Ты устала. А мне... не помешало бы отвлечься. Поспи хоть пару часов, а в шесть я тебя разбужу. Или в семь. Ладно?

Она сбавила скорость. Все еще колеблясь, спросила:

— А нога?

— Разомнусь как раз, — отмахнулся Рэй. — Я бы... походил, но тут... неприятно.

Джип остановился прямо посреди трассы: все равно никому не помешал бы. Мама вышла из салона; Рэй выпутался из пледа, нащупал набалдашник трости и вышел вслед за ней, путаясь в шнурках.

Они поменялись местами: Рэй с некоторым трепетом положил руки на руль, убедился, что правая нога слушается, и повернул ключ в замке зажигания. Мама полулежала на заднем сиденье — и наблюдала за Рэем, пока не уснула; он прислушивался к ее сопению.

...Кажется, Рэю было десять, когда Райан впервые предложил ему сесть за руль. Или девять? Рэй помнил, как брат вывел машину за блокпост, как его боевые товарищи посмеивались над перепуганным Рэем. Как его ноги едва доставали до педалей, и приходилось почти стоять за рулем, чтобы видеть дорогу. Они ехали по трассе, рассекающей надвое пшеничное поле — пшеница давно созрела, и осенние дожди превратили голые стебли в гниль. Сомни рукой — и на ладони останется мокрое пятно.

Эту трассу, — где были они с мамой, а Райана не было, — окружала зеленая равнина, и в пышной зелени нет-нет да и покачивались головки диких цветов. Рэй, в отличие от мамы, не торопился, следил за сменяющими друг друга знаками: здесь, мол, бывает, что на дорогу выходят ежи. А здесь — лисицы. Берегитесь лисиц, подумал Рэй, нет — берегите лисиц. Не так много их тут живет, и они уж точно лучше, по крайней мере, большинства людей.

Это было так странно — добровольно удаляться от всего, что любил. Рэй подумал о своих приятелях из колледжа: он успел проучиться год, прежде чем упал с той лестницы. В колледже было весело, правда, не до презентаций и докладов: он устраивал свою жизнь, знакомился с девочками, принимал участие в тусовках. А потом — потом были как будто сплошные капельницы и капли, и операции, операции — он вспомнил, как над ним склонялись сияющие крылатые существа, и поежился.

Отняв правую руку от руля, он ощупал свой правый глаз. Сунул пальцы под повязку; веки были опухшими и влажными, ресницы слиплись. Рэй кое-как их разлепил — и разомкнул. Больным глазом он видел изнанку повязки, но не волокна ткани и не разлохматившиеся нитки, а словно могильную плиту. Словно его придавило этой плитой, и никак не получается ее столкнуть, и мир состоит из слепоты, отчаяния и ноющей боли.

Он шмыгнул носом.

Впереди замаячило какое-то здание; подъехав ближе, Рэй опознал в нем заброшенное придорожное кафе. Вывеска покосилась, окна были выбиты: здесь успели побывать мародеры. До обострения военного конфликта все крали у всех, соседи Рэя умудрялись красть даже у военных. А раньше, наверное, было здорово: едешь себе в Томакку, останавливаешься, чтобы отдохнуть, заказываешь чего-нибудь вкусного.

Едешь, не потому что твой дом исчез, подумал Рэй. А потому что тебе интересно: едешь посмотреть соседнее государство. Как турист, а не как беженец. Фотографируешься на фоне достопримечательностей, и тебе не страшно и не грустно, и ты не чувствуешь внутри себя этой гложущей пустоты. Как будто исчез не твой дом, а ты сам — и какую-то частичку подхватил ветер и несет, несет без какой-либо конкретной цели, в неизвестность... навстречу судьбе.

Он заставил себя встряхнуться. Мельком взглянул на часы: шесть пятнадцать. Вот-вот будет темнеть.

...Он не стал будить маму в шесть. Не стал и в семь. Он все не мог отделаться от мысли, что с включенными фарами их видно издалека. С половины восьмого и до восьми он почти не сводил глаз с топливомера; наконец джип дернулся, затрясся, и двигатель заглох.

Рэй — на прощание, — погладил руль, провел кончиками пальцев по приборной панели. Нужно было что-то сказать, что-то емкое, — но у него сдавило горло. Он отвернулся, перегнулся через спинку своего сиденья и осторожно коснулся маминого плеча.

— Мам, — позвал он негромко. — Мам.

Она что-то пробормотала во сне, но он не разобрал слов.

— Мам, просыпайся, — попросил он. — Бензин закончился.

Она открыла глаза:

— Бен... бензин?

— Да, — подтвердил Рэй. — Все, в чем нет острой необходимости, придется бросить. Я понесу воду и еду.

Она тяжело вздохнула. Свернула рулончиком плед, сунула под мышку; потом принялась рыться в багажнике. Рэй открыл дверцу и, прихватив ключи, нырнул в ночь: прохладную весеннюю ночь с отчетливым запахом пыли.

Обойдя джип, он отобрал у мамы два рюкзака: с консервами и с водой. Есть не хотелось, мама взяла сумку с одеждой на первое время и плед, напоследок обернулась — и они ушли, а джип остался стоять, левым передним колесом на полосе разметки, с погасшими фарами.

Мама развернула карту, сложила так, чтобы отслеживать их маршрут, и посветила себе фонариком. С обеих сторон к ним подступали молоденькие сосны и склоняли ветки, словно бы в любопытстве. В свете фонарика азартно кружилась мошкара.

— Граница Томакки — сразу же за этим лесом, — сообщила мама. — До нее девять километров.

Рэй сглотнул, и мама сказала:

— Не надо было тебе вести джип.

— Мое дело, — огрызнулся он. — Пойдем.

Было очень темно, и приходилось таращиться на свои кеды, чтобы в них не путаться. В лесу кричали ночные птицы. Кто-то копошился в траве у обочины, но стоило навести на него луч фонарика — немедленно ускользал. Потом Рэй услышал треск, словно по лесу ходил некто огромный; мама жестами показала ему, что нужно быть тише, и какое-то время они крались на цыпочках, и Рэй покрывался холодным потом всякий раз, как об асфальт стучал наконечник трости. Но тот, кто шумел среди старых раскидистых деревьев, так и не рискнул завести с ними знакомство.

Они шли и шли; договорились отдохнуть под следующим дорожным знаком. Это оказался знак «Стоп» перед съездом в чащу — наверное, там была какая-то деревня. Рэй сбросил на землю оба рюкзака и сел, и сидел, не шевелясь, как будто целую вечность — пока мама не всучила ему банку рыбных консервов.

— Ешь, — она поцеловала его в макушку. — Пожалуйста, ешь.

Рэй послушно вскрыл банку и выловил из нее кусочек скумбрии.

Потом она помогла ему подняться. Рюкзак у него оказался один, и то какой-то подозрительно легкий. Он хотел было возмутиться, но язык словно прилип к нёбу.

Оставшийся до Томакки путь он еле преодолел. Мама все подставляла Рэю плечо, и он твердил себе: ни за что на нее не опираться. Лес расплылся, между стволами осин мелькали какие-то смутные тени; Рэй понял, что повязка неплотно прилегает к правому глазу, и поправил ее.

...Уже у самой границы мама выбросила пистолет. Брезгливо взяла его двумя пальцами за рукоятку — и зашвырнула в траву.

...Потом в кронах появились будто бы искорки — далекие фонари. Рэй выдохнул; он все ниже склонялся над тростью, и пот градом бежал по его лицу. Мама взяла его под локоть, и они пошли дальше; он переставлял ноги, только чтобы не усложнять ситуацию. Не создавать ей лишних неудобств.

Через полчаса или около того они с мамой вышли на свет — и на асфальт у них за спинами легли их длинные тени. Граница Томакки скалилась артиллерийскими орудиями, черное матовое железо смотрело вверх множеством дул. Серебристо поблескивала колючая проволока. Из-за шлагбаума выбежал солдат с автоматом, крикнул:

— Стой, кто идет!

Мама протянула ему документы — свои и Рэя.

— Мы из Риамры, — дрожащим голосом пояснила она.

2

В общежитии для беженцев к ним отнеслись со всем возможным вниманием; к Рэю даже заходил штатный психолог, но Рэй отказался с ним разговаривать. Мама занималась оформлением всех необходимых бумаг, а Рэй часами напролет валялся на диване в отведенной им комнате — и слушал тишину, и обнаружил, что от грохота взрывов и вытья снарядов над головой можно отвыкнуть очень, очень быстро.

С другой стороны, если бы сейчас что-нибудь такое случилось, он испугался бы как минимум втрое сильнее, чем раньше.

В общежитии, кроме них с мамой, жили еще три семьи — Рэй старался лишний раз с ними не пересекаться. Из-за стены часто были слышны их голоса, они обсуждали цены в томаккских магазинах и свои перспективы, и в каждом их слове было столько надежды, что Рэя начинало тошнить.

Он специально держал на виду смартфон — но Райан не звонил. Рэй следил за новостными каналами, риамрийскими и хараканскими, и ни там не писали, что город сдан, ни там — что наконец-то взят.

Изредка, если мама приносила продукты, он выбирался в общую кухню и что-нибудь готовил — и его почему-то успокаивало кипение воды в кастрюлях. Обнаружив это, он стал нарочно просить маму купить вермишели или картофеля — и, пока рядом в сковороде тушилось мясо или овощи, смотрел, как бурлит вода, и бывало, что спокойно позволял ей выкипеть, чтобы набрать еще и снова поставить греться.

В кухне, конечно, избежать встречи с соседями было никак нельзя — кто-нибудь заходил то поставить чайник, то поинтересоваться, как скоро Рэй освободит плиту. Как-то раз, вечером, пожилой мужчина из самой дальней комнаты решил составить Рэю компанию, приоткрыл форточку и спросил:

— Я покурю?

— Курите, — равнодушно позволил Рэй. Его так и подмывало добавить «и уходите», — но он сдержался, в основном — чтобы своим поведением не огорчать маму.

Сосед щелкнул зажигалкой, глубоко затянулся, выдохнул дым и уточнил:

— Ты, пацаненок... риамрийский?

Рэй закрыл глаза и мысленно огрызнулся: я не пацаненок. И откуда я и какой, вас не касается. Он сдвинул крышку со сковороды, убедился, что зеленая фасоль почти готова, и ответил:

— Угу.

— Ты не сердись. Все мы тут вылезли из полной задницы. У меня там, в Риамре, — сосед сделал очередную глубокую затяжку, — осталась дочь. Она была медсестра, вызвалась помогать нашим ребятам. Но из очередной заварушки не вернулась.

Рэй молча снял с огня сковороду. Потыкал ножом в мягкий картофельный бок, с сожалением слил из кастрюли воду и потянулся за маслом. Пожилой сосед наблюдал за ним, как наблюдают за диким зверем в зоопарке; его пристальный взгляд щекотал Рэю щеку.

— У тебя же тоже, — сказал сосед, — там кто-то остался. Ты же должен меня понимать.

Рэй — по-прежнему молча — перекрыл газ. И подумал: если бы с моим братом что-нибудь случилось, у меня бы язык не повернулся кому-либо об этом рассказывать. Мы пережили бы это вместе с мамой, дома — где бы теперь ни был наш дом.

Он укутал кастрюлю в полотенце, прижал ее к груди и тяжело оперся на трость.

— Будет лучше, — сказал он максимально мягко, и непривычная интонация изнутри скребла ему рот, — если вы обсудите это с кем-то из своих близких. Не с чужим человеком. Доброй ночи.

...Когда он вернулся за сковородой, пожилого соседа в кухне уже не было. Рэй расставил посуду на низком столике у дивана, включил телевизор — такой старый, что было удивительно, как он вообще работает, — и некоторое время сидел, тупо таращась в экран. Он чувствовал себя оцепеневшим, обледеневшим; в его голове не было мыслей, а лишь тонкий дребезжащий звон.

На экране сменялись ведущие, бородатый мужчина в дождевике сообщал, что на северо-западе Томакки разразилась такая буря, какой не было последние пятьдесят лет. Бушует море, затопило прибрежные поселки, идет эвакуация: пополам спасатели и добровольцы из числа местных помогают выбраться жителям, потерявшим свои дома.

У Рэя дернулись плечи. Не я один, подумал он — и ощутил острый укол совести, — в беде.

Он посмотрел на свое вывернутое правое колено, потом зачем-то его потрогал. А было бы здорово, подумал он — и скривился, — спасать людей. В самый ответственный момент протягивать кому-то руку.

Он нащупал в кармане пузырек с обезболивающим, скрутил с него крышку и бросил таблетку под язык. Таблетка была горькая, но Рэй давно привык к ее вкусу: эту хотя бы легко было достать. Жаль, что кончаются: три штуки перекатываются на дне пузырька.

Завтра, отметил он про себя, и полдня — послезавтра. Хорошо хоть капель хватает, и глаза вне опасности. Левый, кстати, выглядит почти нормально: с круглым четким пятном зрачка. С правого Рэй как-то снял повязку, посмотрел на него в зеркало — и с тех пор всячески избегал смотреть.

Картошка и фасоль остывали. Рэй пальцами выловил из сковороды фасолинку — и рассеянно надкусил. С экрана телевизора доброжелательно заулыбалась ведущая прогноза погоды; Томакка у нее за спиной была огромна, определенные регионы то приближались, а то отдалялись, и их место занимали другие.

— В Фаскорфе, — щебетала ведущая, — завтра ожидается переменная облачность, возможно, небольшой дождь...

Рэю представились монотонные серые набережные, корабли, покачивающиеся на волнах у пристаней. А потом — солнце, щедро заливающее скверы. Какая-нибудь маленькая квартирка, но чтобы у мамы было, где спать — а он, Рэй, если что, устроится на раскладушке в кухне. Так даже удобнее: он спит неважно, можно будет попить чаю и что-нибудь почитать, если станет скучно.

...Прогноз погоды занял как будто целую вечность — но с лица ведущей так ни разу и не сползла доброжелательная улыбка. Потом было срочное включение новостей, все о том же: катастрофа на северо-западе. А через полчаса пришла мама, бросила на покосившуюся тумбочку у входа стопку документов — и заулыбалась:

— А что это у нас за деликатес на ужин?

— Зеленая фасоль, — ровно отозвался Рэй. — Но она немножко не получилась.

3

Пожилой сосед из самой дальней комнаты покинул общежитие первым: Рэй сидел у окна и наблюдал, как он грузит вещи в багажник потрепанной легковушки. Вот кому повезло, и бензина с собой было достаточно. Или еще работали заправки у границы, подумал Рэй с завистью.

Потом из общежития упорхнула семья, чьи голоса до сих пор были слышны Рэю из-за стены — и наступила такая тишина, что словно бы закладывало уши. Зато можно было бродить по коридорам или занимать кухню на целый день, перебирать газеты, прихваченные мамой из магазинов, и готовить что-нибудь сложное.

Мама купила Рэю новые таблетки, без рецепта — но эффект от них был не очень. Рэю не давала покоя постоянная ноющая боль, коленный сустав будто бы кто-то грыз, и Рэю казалось, что нога истончается и вот-вот лопнет под весом остального тела. В конце концов он свел свои перемещения к минимуму — а потом у него пропал аппетит, и он перестал готовить.

Он лежал, натянув одеяло до подбородка, и пытался думать о Фаскорфе или о Райане — но проходила минута, и он снова думал о чьих-то сомкнувшихся на колене тупых зубах. Он был мокрый, как мышь, капельки пота соскальзывали с висков и скатывались в сильно отросшие светлые волосы.

— Я договорюсь о приеме у врача, — сказала мама, которая, вернувшись в общежитие поздним вечером, обнаружила Рэя там же, где оставила ранним утром.

— Не надо, — выдавил из себя он, щурясь на ее тонкий силуэт, обрамленный оранжевым светом настольной лампы. — Не хочу. Не надо врачей.

Но мама была непреклонна — и собиралась, похоже, просидеть с ним рядом всю ночь. Рэй находчиво притворился, что засыпает, и она щелкнула выключателем лампы, а потом он слушал, как она возится в соседней комнате — переодевается, поправляет одеяло.

На следующий день мама никуда не пошла. С утра она кому-то звонила, просила перенести назначенные на сегодня встречи; Рэй был как в тумане — и видел тоже в основном туман, клубящийся над телевизором, клочьями повисший на серебряных рогах антенны. Около полудня в дверь постучали, Рэй смутно различил чужой голос — мужской; потом над ним склонился некто широкоплечий, в круглых очках, поблескивающих зеленым.

— Давайте, я помогу вам встать, — сказал этот некто.

Он точно сказал — встать, но помог Рэю сесть. Кружилась голова; Рэй стиснул зубы, чтобы сдержать приступ тошноты. Нога болела так, что, стоило ей пошевелить — и все вокруг ослепительно белело. А еще она была словно бы распухшей — но томаккский врач без особых усилий закатал широкую штанину и, растерянно сдвинув брови, уставился на больное колено своего пациента. Потом перевел взгляд на щиколотку и пробормотал:

— Какая, гм... любопытная травма.

Рэй рискнул разжать челюсти. Поворочал во рту сухим языком. И убедившись, что прямо сейчас его не вывернет, согласился:

— Да, мне говорили.

— А что с вами, гм... случилось? — Томаккский врач явно был обескуражен.

Рэй зажмурился.

— Была зима, гололед... а я шел мимо спуска в подземку. Поскользнулся и... как покачусь по лестнице.

Он помолчал — и виновато добавил:

— Зверски болит.

— Были переломы? — с сомнением уточнил томаккский врач.

— Были, — подтвердил Рэй. Ему вспомнилось, как в Риамре, в госпитале, другой врач полушутя говорил: вас как будто пожевали и выплюнули. А еще — вспомнилось ощущение тычка между лопатками, как если бы он не сам поскользнулся, а кто-то его толкнул. Но это могло быть бредом — после наркоза и лекарств, да и мало ли что пригрезится человеку с проломленным виском. Рэй выжил чудом, никто особо не ставил, что он очнется.

Томаккский врач выдал ему направление на дополнительный рентген — и аптечный рецепт.

— Попробуйте эти обезболивающие. Добавьте мазь... я все расписал... и приходите на прием в четверг. Если ваше состояние не улучшится, звоните, я приду сам.

Почти все его слова Рэй пропустил мимо ушей. С облегчением опустился обратно на подушку, сжал в кулаке уголок пододеяльника. Томаккский врач и мама тихо разговаривали у двери; до Рэя, как сквозь вату, доносились отдельные фразы, вроде «не исключено» и «требуется госпитализация». Он не хочет, оправдывалась мама. Он боится больниц.

Это неправда, подумал Рэй — и перевернулся на бок. Я их не боюсь... или, если выразиться правильнее — боюсь не их.

4

Лекарства маме выдали бесплатно — в их с Рэем подвешенном положении были свои плюсы. Рэй мазал правое колено и щиколотку вязкой коричневой жижей, и ассоциации у него были сплошь какие-то неприятные — зато он снова мог выбираться из постели.

В четверг он послушно явился на рентген, но снимок не то, чтобы прояснил ситуацию. Томаккский врач пять минут завороженно его изучал, а потом вымученно улыбнулся:

— Знаете, а ведь вы представляете, эмм... определенную ценность для науки...

Рэй раздраженно отмахнулся.

Его правое колено было деформировано так причудливо, что совсем не походило на человеческое — ему скорее впору было принадлежать какому-нибудь чудовищу. А вот щиколотка еще угадывалась — и Рэю это почему-то польстило. Хоть ты, подумал он, глядя на свой носок, пока что на моей стороне.

Томаккский врач выдал ему два дополнительных рецепта — следующие надлежало получить в Фаскорфе. Он не скрывал, что категорический отказ Рэя от госпитализации его огорчает — и Рэй почувствовал себя кроликом в тесной клетке, сквозь дверцу которой к нему тянутся чьи-то загребущие руки.

— Уж извините, — сказал Рэй, выпрямившись. — Мне пора.

Он шел, и наконечник его трости громко стучал по плиточному полу больницы. Вслед Рэю поворачивались головы нормальных, не «представляющих определенной ценности для науки», пациентов — и он был искренне благодарен судьбе за то, что его правый глаз смотрит сейчас в повязку.

Правда, еще через несколько дней повязку следовало снять.

...Поправившись, Рэй вернулся к своему обычному образу жизни: готовил еду, выискивал сводки о боях под Риамрой, и ему чудилось, что небо на северо-востоке по ночам краснеет. Но было и кое-что новое: каждый вечер, перед возвращением мамы, Рэй выбирался во двор, сдвигал повязку с правого глаза — и тренировал его на деревьях и птицах, потому что они и так, и так были деревьями и птицами. Разве что не зелеными/желтыми/рыжими, а выдержанными в разных оттенках серого.

Он видел ветер, как материальный предмет — вроде бы как вдруг налетающую мелкую пудру. Видел свет, как колеблющиеся нити, как струны, протянутые к земле из белоснежной пустоты наверху.

А потом закрывал правый глаз.

На виске остался широкий розовый шрам — но шли дни, и он светлел и делался все площе. Да и отросшие волосы отлично его скрывали.

...Как-то раз мама вернулась за полночь, но счастливая, прямо-таки сияющая. Взволнованный Рэй ждал ее на лавочке у входа в общежитие; мама села рядом и порывисто его обняла, а потом показала два железнодорожных билета.

— Выезд послезавтра, — сообщила она звонко. — Нам предоставят жилье, двухкомнатный частный домик в городской черте. В десяти минутах пешком от моря.

Рэй помедлил. Он не был уверен, что чувствует: ему было радостно видеть ее счастливой, но не хотелось никуда уезжать. За этот месяц он свыкся с мыслью, что живет в общежитии в паре километров от КПП, пересеки границу — и полдня спустя ты будешь в Риамре. А до Фаскорфы добираться полторы недели, это же бесконечно долго — и бесконечно далеко от родного дома.

— Рэй, — окликнула его мама. — Малыш...

— Все в порядке, — отозвался он ровно. — Честное слово... я так рад. Просто мне страшно, как оно будет — в поезде... и потом, по прибытии... мы же там будем чужие. Лишь бы к нам отнеслись без предубеждения.

— Не бойся, — сказала мама с такой нежностью, что Рэю стало неловко. — Мы справимся.

Они отметили этот вечер зеленым чаем и шоколадным печеньем, которое мама получила в качестве гуманитарной помощи. Потом мама ушла отдыхать, а Рэй еще какое-то время сидел за столом, смотрел в свой остывший чай — и думал. О Райане, от которого нет вестей. О Риамре, у которой скоро не будет надежды.

Отступится ли Райан, если надежды не останется вовсе? Нагонит ли их с мамой в Фаскорфе? Или смерть, подумал Рэй, стиснув зубы, для него предпочтительнее бегства?

Он съежился над своей чашкой, старательно дыша пряным, в меру горьким запахом. Потом сделал маленький осторожный глоток. Поглядел в окно: была глубокая, непроницаемо темная ночь, будто с той стороны стекло оклеили черным бархатом.

Надо было идти спать, но он бросил взгляд на трость — и положил руки себе на колени. Прижался спиной и затылком к стене, как если бы ее холод мог избавить его от переживаний. Закрыл глаза. Потом, чтобы отвлечься, сдвинул повязку с правого — и оказался вроде бы как нигде, не было ни тумбочек, ни плиты, ни стола, а только серый колеблющийся туман.

Этот дом, наверное, слишком новый. Вон, ни щербинки на камнях, ни пятнышка на обоях. Разве что над плитой, но там это нормально, мало ли кто что готовил. Зато дерево под окном было не то, что старое — нет, оно было древнее, и с его иссохших, скрученных веток лохмотьями свисала паутина. Вздувалась на ветру, будто парус, и опадала. Занавешивала собой ствол, прятала птичьи гнезда: а птицы спали, сунув крохотные головки под крылья.

Рэй расслабил плечи.

Всякие странные штуки он видел с детства. Видел изломанные длинные тени, преследующие людей; по ночам просыпался — весь в слезах и соплях. Видел маму, как некое огромное существо с дырой под ключицами — а сквозь дыру тянулись к свету гибкие побеги вьюнка, и в такт маминому дыханию покачивались крупные цветы с блестящим налетом пыльцы на тычинках. Видел Райана словно бы в доспехах, с тяжелым мечом у пояса — даже если на самом деле тот был одет в майку и шорты.

Это прекратилось, когда Рэю исполнилось восемь. И снова началось, когда он повредил правый глаз.

Другие люди — в частности, врачи, риамрийские и томаккские, — считали его правый глаз слепым. И Рэй подтверждал: да, я ничего им не вижу.

Не из опасения, что его примут за сумасшедшего. А просто из нежелания делиться чем-то столь... личным.

Он засыпал, слушая, как тикают часы над открытой дверью. И периодически, просыпаясь, бросал на них рассеянный взгляд из-под ресниц. Три ночи... половина пятого утра... В семь Рэя разбудил рокот двигателя.

Он подобрался — и почему-то вдруг почувствовал себя беспомощным. Будто перед расстрелом. С лестничной клетки доносились голоса; Рэй нащупал свою трость, поднялся — и поспешил укрыться в их с мамой комнате.

Опустился на диван, укутался в одеяло. Услышал, как там, в общем коридоре, скребут по полу колесики чемодана. Услышал, как жалуется своему спутнику молодая женщина:

— Ну и теснота.

И как ее спутник отвечает:

— Ладно, это же всего на пару дней. А потом махнем — куда-нибудь поближе к горам, потусуемся с местными. Будет весело. Все веселее, чем сидеть в подвале, согласна?

Женщина рассмеялась — а Рэй, наоборот, так похолодел, что сам себе показался мертвым. Потом у него дернулся палец, и тело постепенно оттаяло.

Этот человек, подумал Рэй и уткнулся лицом в подушку. Неужели он меня преследует? В Риамре Райан недвусмысленно дал ему понять, чтобы он ко мне больше не подходил. Общежитие для беженцев... маловероятно, ему же неоткуда было узнать, что я здесь. Да?..

...Светало. В крохотной соседней спаленке заворочалась мама. Рэй ощутил острый укол вины: она же испугается. Она боится его, как огня. Рэй попытался придумать, как бы ее предупредить, и битый час повторял про себя одну и ту же фразу — но, увидев, наконец, мамин силуэт в дверном проеме, почему-то будто бы онемел.

— Ты пойдешь в душ? — спросила мама сонно. — Потому что если нет, я займу его на полчасика.

Лицо Рэя было, словно деревянная маска. Он с трудом разлепил губы и произнес:

— Мам...

Она не услышала. Взяла полотенце, поплотнее запахнула клетчатый халат. И вышла из комнаты.

Рэя затрясло. Он сидел — в одеяле, будто в коконе, — и никак не мог с собой справиться. Он думал: ведь этот человек не причинил мне зла, ну тронутый он, так все мы немножко тронутые. Нет никого полностью нормального. Бесполезно: Рэю вспоминался его пристальный, изучающий взгляд — и внутри все словно переворачивалось.

Он прислушивался к маминым шагам — а потом услышал, как она с кем-то поздоровалась. Пожалуйста, подумал он с отчаянием, пусть это будет женщина. Потом хлопнула дверь душевой — но мама вернулась не полчаса спустя, как обещала, а буквально через минут десять. Белая, как мел.

— Рэй, — сказала она, — малыш...

Он зажмурился.

— Только не говори мне, — выдохнула мама, — что это Честер.

Она нашарила щеколду — и шумно ее задвинула. Потом спохватилась — и сдвинула обратно.

Рэй с усилием сглотнул, помотал головой и промямлил:

— Это Честер, мам. Он что-то около семи... приехал.

Мама с силой провела ладонью по своим мокрым волосам.

— Так... — протянула она. — Так. Не паникуем. Я иду в магазин, и ты идешь со мной. Послезавтра мы уезжаем, так что терпеть этого урода... нам долго не придется. Кто он такой, — бросила мама зло, — чтобы мы от него прятались. Пусть вместе со своей подружкой идет к черту.

Рэй молчал. Мама решительно взялась за дело: причесалась, переоделась. Заправила постель. Пересчитала деньги, составила примерный список продуктов. На щеках у нее выступил румянец, и было ясно, что мама очень зла. В конце концов она полезла в рюкзак Рэя, бросила на диван свитер и штаны и потребовала:

— Переодевайся. Понимаю, тебе... неприятен этот человек — но ты и не обязан с ним контактировать. Столкнемся в коридоре — не обращай внимания, иди мимо.

— Но, мам, — хрипло пробормотал Рэй, — разве мы не должны... быть хоть капельку ему благодарны?

— Глупости, — отмахнулась она. — Все то, что он для тебя сделал, он перечеркнул... следующими своими поступками. Мы приличная семья, и связей с такими тварями не поддерживаем.

Рэй потер лоб. Вынужденно потянул за ворот футболку; надел свитер, бессмысленно — потому что с ними и так все было в порядке, — поправил рукава. Поднялся, придерживаясь за подлокотник, и какое-то время возился со штанами.

Потом мама подала ему трость.

Он шел, стуча ею по полу, и при каждом ударе кривился. Дверь их комнаты мама заперла на ключ; гордо подняв голову, она шла впереди, и Рэю стоило некоторых усилий не отставать от нее.

Они без происшествий добрались до лестницы. Рэй спускался, не отнимая руки от перил, и все ждал, что его окликнут, — но было тихо, за вычетом стука трости и его, Рэя, собственного дыхания.

Никого не было и на лавочке у выхода, и вообще во дворе. Должно быть, Честер и его спутница отдыхали после бессонной ночи.

В магазине Рэй расслабился, загляделся на разнообразные булочки, залюбовался кексами в отдельном высоком холодильнике. Потом мама потащила его смотреть консервы, и Рэй брал с полок первые попавшиеся. Народу было — море, и приходилось избегать столкновений с чужими тележками. В некоторых тележках сидели дети — и воинственно орали: хочу мороженое! Хочу сок!

Они с мамой взяли кусочек свежего сыра, мягкий белый батон и упаковку сливочного масла. Рэй любил сыр — и подозревал, что все это делается специально для него. Потом мама предложила посмотреть соки, и Рэй достал для нее гранатовый с верхней полки — и почувствовал себя страшно, немыслимо высоким. Ему вспомнилось, как раньше он смотрел на маму — снизу-вверх, и она была кем-то таким... величественным, что дух захватывало. Он опустил на нее взгляд — и увидел перед собой просто маленькую женщину.

Почему она, нахмурился Рэй, меня защищает. Почему она — меня, а не наоборот?

Он выпрямился — и сказал себе: ну нет, Честер. Больше я не буду прятаться от тебя за чужими спинами. Если понадобится, я сам с тобой разберусь.

— Ты чего-нибудь еще, — спросила у него мама, — хочешь?

Рэй улыбнулся — еле-еле приподнял уголки губ:

— Нет, мам. По-моему, всего хватает.

Тревожная морщинка, пересекавшая мамин лоб, разгладилась. И взгляд посветлел, как если бы случилось что-то очень хорошее.

— Тогда пойдем на кассу?..

...В очереди Рэй поймал себя на том, что высматривает тощий нескладный силуэт среди множества других. И решительно одернул, потому что с чего бы ему бояться этой встречи? С тех пор утекло столько воды, и столько всего изменилось. Он складывал продукты в пакет, и с каждой новой секундой почему-то ощущал себя все взрослее и взрослее.

Перед тем, как вернуться в общежитие, они с мамой купили мороженого — и часа два бродили по улицам, как бы готовясь к скорому переезду. Приграничный город был сереньким и невзрачным, с тенистыми скверами; вот бы и Фаскорфа, подумалось Рэю, была такой же.

Потом полдня они с мамой смотрели телевизор; точнее, Рэй смотрел, а мама спала, сжавшись в комочек в углу дивана. Рэй жевал бутерброд с маслом и сыром — и все ждал чего-нибудь важного, но ведущая программы новостей и словом не обмолвилась о Риамре.

За дверью их с мамой комнаты было тихо. Рэй прикинул, не поговорить ли с Честером, не расставить ли все, наконец, по местам — но почти сразу отказался от этой затеи. Во-первых, не хотел пугать маму. Во-вторых, не был уверен, что Честер его поймет.

Поколебавшись, он стал тихонько собирать вещи. Сунул в рюкзак свою футболку, в отдельный карман пихнул носки. К ним бросил таблетки, мазь и флакон капель. Покопался в консервах, меньшую часть оставил маме; скривился, потому что устал их есть — но в поезде же не займешься готовкой. Зато мама говорила, что на вокзалах люди с рук продают пирожки: с капустой, картошкой, да с чем угодно. Рэй порылся в своей куртке в поисках мелочи, насчитал восемьдесят семь сэо. Ну, по крайней мере, на четыре пирожка хватит.

Он бегло покосился на экран своего смартфона — но уведомлений о пропущенных вызовах не было. И чего, подумал Рэй сердито, этой глупой кукле-ведущей стоило хотя бы мельком упомянуть мой город, чтобы я знал, что там происходит?

Он принес из маминой крохотной спаленки плед — и накинул маме на плечи. Потом откинулся на спинку дивана — так, чтобы смотреть в потолок, — и спросил себя: действительно ли я не боюсь? В груди у него, как обомшелые валуны, перекатывались дурные предчувствия: и в связи с предстоящей поездкой, и в связи с появлением Честера. Что он мне сделает, скептически подумал Рэй. Ведь я же выздоровел, и на моей хромоте ему больше не сыграть.

Рэю вспомнилось, как еще в больнице Честер, только что о чем-то оживленно болтавший, вдруг склонился над его койкой и вцепился длинными пальцами в его больное колено. Рэй, наверное, ни разу в жизни так не кричал, как в тот день. Ему вспомнилось, как Честер озадаченно сдвинул брови и забормотал: «Не та... Это не та...» А потом на крик Рэя прибежали медсестры, и Честера выгнали.

Чего, задумался Рэй, он тогда хотел добиться? Что ему было от меня нужно?

С потолка над диваном отклеивались обои. Рэй вздохнул; его клонило в сон. Я вот-вот уеду, подумал он, а Честер еще месяц или больше проведет в общежитии. И он же сказал, что отправится к горам, а не к морю.

...Рэй вроде бы спал, но отчетливо ощущал свое тело: руки. Левую ногу. Правую, словно одеревеневшую после приема таблеток. Шею, затекшую в неудобном положении; он пошевелился — и соскользнул со спинки дивана на подлокотник.

Ему снилось, что кто-то его преследует, но увидеть лицо преследователя нет никакой возможности. Подмывает обратиться в полицию; надсадно воют сирены. Кто-то крепко держит его за локоть, настойчиво тянет назад. А потом раздается взрыв, такой грохот, что закладывает уши, и Рэй открывает и закрывает рот, как рыба, глотающая воду — но воздуха почему-то нет.

Его разбудило осторожное прикосновение к плечу.

— Рэй, малыш... ты завтракать будешь?

Он с трудом разлепил глаза. Над ним нависала мамина фигура; он нащупал — и поправил съехавшую на лоб повязку, чтобы не видеть вьюнка, свисающего с ее ключицы.

— Я сварила овсянку. И сосисок. Пожарить тебе яйцо?

— Нет, — хрипло ответил он. — Нет, мам, спасибо... я не голодный.

— Хоть ложку овсянки и полсосиски, — настаивала мама. — Я же старалась.

Рэй сел. Широко зевнул и потянулся к трости:

— Уговорила, мам.

Все еще сонный, пошатываясь, он вслед за мамой выбрался в кухню. Из-за двери дальней комнаты слышались голоса: мужчина смеялся, а женщина как будто что-то читала вслух. Мама, хмурясь, вскрыла пакетик растворимого кофе — и высыпала серый с черными крапинками порошок в свою чашку.

Рэй устроился спиной к окну; форточка была приоткрыта, и с улицы доносился задорный птичий щебет. Он неохотно ковырял овсянку вилкой, а потом спохватился — и стал потихоньку есть, а мама одобрительно на него косилась поверх своей нанизанной на вилку сосиски.

Последний день, думал Рэй, упорно заставляя себя жевать. И полторы недели в вагоне мчащегося на юг поезда; я же это выдержу?

— Прогуляемся? — предложила мама. — Такая... располагающая погода.

Рэй отодвинул тарелку — и кивнул:

— Давай, мам.

5

Вечером маме захотелось отметить их отъезд — и они заняли столик в полупустом кафе, заказали пиццу и два бокала вина. Рэй опасливо принюхался к своему, но ничем сверхъестественным не пахло — а словно бы виноградным соком. Он рискнул немножко отпить — и обнаружил, что вино горчит на языке, но в целом сойдет.

— За то, чтобы у нас все было отлично, — сказала мама.

Он с опозданием поддержал ее тост. Принесли пиццу, и они с мамой тут же схватили по кусочку — пицца была с ветчиной и оливками, вся в сыре, очень вкусная.

Рэй устал, но устал приятно — они с мамой посетили несколько парков, попросили прохожего сфотографировать их у центрального городского фонтана. Разделавшись с пиццей и оплатив счет, они отправились в общежитие — и Рэя впервые за этот месяц ничего не тревожило, ему было спокойно и тепло.

Дверь комнаты Честера была закрыта. Он тоже, расслабленно подумал Рэй, избегает со мной встречаться. Неужели чувствует себя виноватым?

...В их с мамой комнате царил хаос. Всюду были разбросаны документы в разноцветных папках, чайные пакетики, пачки сладких вафель. Ворча — но как-то неубедительно, — мама принялась со всем этим разбираться. На полу стояла спортивная сумка с длинными ручками, похожая на чью-то раззявленную пасть.

Рэй привычно нашарил в кармане смартфон, разблокировал, чтобы убедиться, что нет пропущенных — и чуть не уронил, когда смартфон завибрировал. На экране высветился незнакомый номер, но Рэй, трясясь, без колебаний принял звонок:

— Алло?

— Малыш, — выдохнула трубка. — Привет.

У Рэя встали дыбом волосы.

— Райан, — произнес он. Горло сдавило, и он еле промямлил: — Райан, как ты?

— Нормально, — голос брата прозвучал как-то излишне беспечно. — Мы с ребятами закрепились в универмаге, вот доедаем тушенку. Я думал, связь не возьмет — а она взяла и... взяла.

Райан рассмеялся.

— А ты как? Что там с томаккскими лестницами?

— Отстань, — губы Рэя сами собой расползлись в улыбке. Мама замерла, склонившись над сумкой, и, кажется, плакала, но повернула голову так, чтобы Рэй не видел. — Все с ними в порядке. Расскажи, как дела.

— Да как... — сквозь разделяющее их расстояние, сквозь динамик Рэй слышал его дыхание: чуть сбитое от волнения. Рэй был почти уверен, что Райан тоже сейчас улыбается. — Нам подвезли подарков. Танки, снаряды. Кайф. У меня винтовка новая — балдеж, ни на секунду с ней не расстаюсь. Скучал по тебе. И по маме.

— И мы, — сказал Рэй. — Мы так переживали...

— Да, — согласился Райан. — Вы такие. Малыш, вы...

Он помедлил. Потом, откашлявшись, попросил:

— Верьте в меня. Верьте в меня капельку сильнее. Дашь маму?

— Да, — у Рэя похолодели ладони. Он вслепую протянул смартфон вперед — и ощутил беглое мамино прикосновение, а потом она быстро заговорила:

— Райан, ты не ранен? Точно? Клянешься моим здоровьем? Да... Угу, мы завтра выезжаем... Ну, как — не без приключений, но в целом все ровно. Да. Береги себя, обещаешь? Ты же нам еще позвонишь? Я люблю тебя.

Потом она села на пол — на плед, который до звонка собиралась традиционно скатать в рулончик. И отвернулась.

Рэй смотрел мимо нее — и все думал о просьбе брата: «Верьте в меня капельку сильнее». Верить, сморщился Рэй, это что-то, что умеет мама — а у меня плохо получается. Но если ты так хочешь, я буду учиться.

Мама шмыгнула носом — и решительно поднялась:

— Работы полно. Надо еще прибраться в комнате, ты поможешь?

— Конечно, — покорно отозвался Рэй.

Он набрал воды в маленькое ведерко, протер столик у дивана, телевизор, подоконник, прошелся даже по шкафу. Мама закончила собирать вещи — и перетащила сумку к двери. Все было готово, оставались разве что их расчески, зубные щетки и тюбик отбеливающей пасты, но они еще пригодятся утром.

Потом мама ушла к себе, и Рэй растянулся на диване. Рассеянно ощупал свое правое бедро: оно же здоровое. Эта мысль повлекла за собой другие, слишком странные, чтобы с кем-то ими делиться — и Рэй убрал руки от больной ноги.

Ему не спалось. Рэй лежал, разглядывая квадраты лунного света на стене — и думал о мамином джипе, брошенном посреди трассы. Как долго он там простоит? Будет ли он еще на ходу, когда война закончится? Рэй сдвинул брови — и сам себя поправил: если она закончится.

Он перевернулся на бок — и бессмысленно уставился в обивку дивана. Не думать, убеждал он себя, больше ни о чем не думать. Ему вспомнилась тяжесть пистолета на коленях, предупреждение Райана: «два патрона» — и он сжал зубы до боли в челюстях.

Ни Харакан, ни Риамра не берут пленных. Лучше убить себя, чем попасться вражескому солдату. Если бы на трассе, представилось Рэю, была засада — мама убила бы меня? Или это я был бы вынужден ее убить? Потому что пуля в лоб — не худшее, что может произойти с человеком.

Он так и проворочался до рассвета — а на рассвете выбрался из-под одеяла и побрел в кухню. Умылся над пустой раковиной, потом заварил себе крепкого черного чаю. С чашкой в свободной руке вернулся в комнату — и стал дожидаться маминого будильника.

Верить в лучшее, рассуждал он устало. Верить, что мы однажды встретимся — все втроем. Воссоединимся — и продолжим ту жизнь, которую у нас отняли: мама устроится работать в какой-нибудь шикарный салон, и у нее будет целая толпа клиенток. Райан вернется к своим исследованиям, а я — к учебе. Я буду приходить домой после занятий — и готовить разные вкусности, а еще разобью во дворе сад. Но не посажу ни один цветок из тех, что были у меня в Риамре — чтобы ясно ощущалась разница.

Он допил чай — и запихал в чашку целую газету, а потом спрятал ее в рюкзак. Смутно вспомнился отец: некто высокий и улыбчивый, с неизменно дымящей сигаретой в левом углу рта. И как он советовал: семена петуний просто высыпь на землю и примни. Для маленького Рэя это была игра — но потом отец погиб, и цветы в их общем саду превратились в дань памяти. Рэй ухаживал за ними, подкармливал, поливал — потому что отец бы расстроился, если бы они погибли тоже.

Оглушительно — в тишине — зазвенел мамин будильник. Рэй слышал, как она вполголоса ругнулась, потом зашуршало одеяло; потом мама вышла из спальни с пододеяльником и наволочкой в руках. Напоследок обернулась — и спросила:

— Как ты, малыш?

— Нормально, — отозвался Рэй. — Доброе утро.

Она улыбнулась.

— Доброе утро. Одевайся, пожалуйста, а я сбегаю в душ.

Рэй чувствовал себя так, словно все это происходит не с ним: не он причесывается, не он шнурует кеды. Не он засовывает в портфель мятую линялую футболку. Это была его любимая, серо-зеленая, и он носил ее еще в колледже и считал себя жутко модным — с тех пор, подумал Рэй сумрачно, как будто прошла целая жизнь.

Он полностью собрался минуты за две — и еще с полчаса ждал, пока соберется мама. Рэя клонило в сон, и он прикидывал: удастся ли поспать в поезде? Мама говорила, что они поедут в купейном вагоне — но мало ли, какие им достанутся соседи. Лишь бы не дети, подумал Рэй, кривясь.

Он закинул на плечо лямку своего рюкзака, подхватил их с мамой общую сумку. Вышел в коридор; было странно — знать, что он сюда не вернется. Он внимательно огляделся — на прощание, фиксируя в памяти этот голый потолок, бледные тени в углах и двери пустующих комнат. И отдельно — дверь комнаты Честера.

Почему-то Рэю захотелось подойти и постучать, и обменяться с Честером парой слов — любых слов. Посмотреть, остался ли этот человек прежним — или в чем-нибудь изменился.

Мама порылась в сумочке, проверяя, все ли на месте, и сказала:

— Малыш, я наверх — отчитаюсь и сдам ключи.

— Да, — рассеянно отозвался Рэй. Встряхнулся — и добавил: — Я тебя на улице подожду.

Больная щиколотка ныла, и он шел медленно, с трудом сохраняя равновесие. Но он бы скорее что-нибудь себе отгрыз, чем передал сумку маме.

Она умчалась по лестнице на четвертый этаж, а он остановился у перил — передохнуть, пока она не видит. Сделал глубокий вдох, потом осторожный выдох. Смахнул пот со лба — и выпрямился, готовый идти дальше.

Он спускался — и почему-то ему было ужасно грустно, как если бы это общежитие что-то для него значило. Или и правда — значило? Занятый своими мыслями, он чуть не пропустил нижнюю ступеньку и — сквозь зубы — зашипел от боли. Аккуратно переставил ногу, изогнувшуюся под странным углом — и привалился спиной к двери, а потом, отдышавшись, вышел во двор.

Было солнечно, ни облачка — в ослепительном голубом небе. С улицы доносился гомон голосов. Над лавочкой в кроне каштана копошились птицы, и Рэй видел, как среди листвы и темно-серых веток мелькают их полосатые хвостики.

Ему все чудилось, что чего-то не хватает, чего-то важного — хотя вроде бы все было на месте. И не то, чтобы у них с мамой было так уж много пожитков. Поколебавшись, Рэй обернулся, скользнул взглядом по зашторенному окну их с мамой комнаты — и заметил за окном общей кухни нескладный тощий силуэт.

Рэй замер. Ему показалось, что даже отсюда он видит болотно-зеленые глаза Честера, видит его ухмылку. В следующую секунду Честер поднял руку — и помахал ею, будто бы на прощание. Кисть и пальцы у него были чудовищно тонкие, а ладонь — большая и такая белая, что словно бы слегка светилась.

Он не подошел ко мне, подумал Рэй, не заговорил со мной. Он попрощался — с безопасного расстояния. Почему? Не был уверен, как я отреагирую? Испугался меня? Но это же бред. Помнится, в Риамре напугать его удалось только Райану — а мы с мамой были так, пшик. Что изменилось?

Рэй сглотнул. Честер еще немного подержал руку поднятой — и опустил. Должен ли я, подумал Рэй, помахать ему в ответ? Или лучше его проигнорировать? Так ни на что и не решившись, он отвернулся — а потом во двор вышла мама.

— Вот и все, — сказала она тихо. — Пойдем?

Рэй покрепче сжал набалдашник трости — и пошел за ней к автобусной остановке. Пересекая двор, он едва покосился на кухонное окно: Честер по-прежнему стоял там и смотрел, как они с мамой уходят.

Рэй все ждал, не предпримет ли Честер попытки их догнать, не сделает ли напоследок какую-нибудь гадость — но ничего подобного не случилось. Они выбрались со двора на улицу, присоединились к толпе у стеклянного павильона. Рэю подумалось, как это глупо — строить павильоны из стекла, а потом из-за поворота выехал муниципальный автобус, и мама полезла в карман своей сумочки — за мелочью, чтобы купить билеты.

Железнодорожный вокзал располагался на северо-западной окраине города — и тоже был сплошь стеклянный. Рэй представил, что будет с этой махиной, если поблизости что-нибудь взорвется — и поежился.

Внутри здания вокзала было прохладно и тихо; мама с откровенным вожделением посмотрела на кофейный автомат, и Рэй попросил:

— А я буду ореховый латте.

Потом что-то около получаса они провели на третьем этаже, в зале ожидания. Отсюда было видно, как прибывают — и отбывают поезда, и Рэй наблюдал за ними завороженно. Поезда — это было что-то из раннего детства, когда они с мамой, папой и Райаном ездили на курорты; что-то почти совсем забытое.

Он почувствовал трепет. Полторы недели пути — может, это будет не так уж плохо?

Ему жутко хотелось растянуться на своей полке — и хотя бы немножко полежать, расслабить больную ногу. Избавиться, наконец, от сумки — но так, чтобы мама не заподозрила, что ему было тяжело.

До прибытия их поезда оставалось пятнадцать минут; Рэй прошелся до урны, выбросил стаканчик и поправил на плече лямку рюкзака. Мама выглядела взволнованной, и он тронул ее за локоть и сказал:

— Все будет хорошо.

Она неуверенно улыбнулась.

— Спасибо, малыш... ты прав, все у нас с тобой будет.

Они спустились на первый этаж и сверились с указателями. Вышли к первой платформе; там компания пожилых женщин бурно обсуждала опоздание междугородней электрички. У нас в Риамре, подумалось Рэю, и такого нет. Хочешь попасть в какой-нибудь из близлежащих поселков — поезжай на своей машине или иди пешком.

К шестой платформе вел надземный переход — повезло, что с эскалаторами. Рэй стоял себе на ступеньке — и разглядывал проплывающие мимо рекламные постеры. Купите микроволновку, призывали они. Купите бритву. Рэй рассеянно ощупал свой гладкий подбородок — и едва усмехнулся: ни борода, ни усы не росли даже у Райана. А ведь Райану, припомнил Рэй, двадцать семь.

Оказавшись на платформе, Рэй занервничал. Их с мамой поезд был, похоже, не самым востребованным, лишь седой мужчина в тени колонны читал газету. Мама сверилась с билетами, но все было правильно: шестая платформа, прибытие в двенадцать ноль пять. Электронные часы на здании вокзала показывали двенадцать ровно.

Рэй сначала услышал поезд, а потом уже увидел. Раздался гудок, и из-за поворота показался сине-черный головной вагон. Он подбирался к платформе медленно, очень медленно; вслед за ним потянулись такие же сине-черные купейные и плацкартные вагоны. У Рэя закружилась голова — и, чтобы не упасть под колеса, он по примеру того мужчины с газетой привалился спиной к колонне. Рэю чудилось, что движется он, а не поезд; с виска на скулу соскользнула капелька холодного пота. Поезда, подумал Рэй, это вроде бы и клево, а вроде бы и какой-то ужас.

— Наш — десятый, — прокричала мама.

С оглушительным шипением поезд остановился. Из вагона прямо перед Рэем выглянула проводница — но это был четырнадцатый вагон, и мама потащила Рэя в сторону.

— Тринадцатый... одиннадцатый... о, вот и он!

Проводница из десятого вагона посмотрела на них скучающе. Рэя шатало; он с облегчением вцепился в железный поручень — и вскарабкался в тамбур. Поставил сумку на пол — и еще успел подать руку маме, хотя это и был рискованный маневр: чуть сильнее наклонись вперед, и вместе с ней вывалишься обратно на платформу.

— Четвертое купе, — сказала проводница, возвращая маме их билеты. — Идемте, я провожу.

В коридоре пол был застелен потрепанным зеленым ковром, который глушил шаги. Проводница выдала маме электронный ключ, объяснила, как им пользоваться; Рэй с некоторой опаской заглянул в купе. Полторы недели им с мамой будут принадлежать обе нижние полки; верхние были подняты, а сквозь небольшое окошко над откидным столиком было все еще видно здание вокзала. Но вот оно мягко качнулось — и поплыло назад, а вместе с ним назад поплыли лица людей на соседних платформах.

— Вы пока располагайтесь, — предложила проводница, — а я принесу постельное белье.

Мама помогла Рэю убрать сумку и рюкзак в отсек для ручной клади, и они сели — вдвоем на одну полку. Рэй с наслаждением вытянул больную ногу, отставил подальше трость; ему показалось, что вот сейчас он и заснет — под стук железных колес. Но вернулась проводница, и пришлось для начала запихивать в наволочку подушку — хорошо, что хотя бы его, Рэя, одеяло взяла на себя мама.

— Будешь спать? — спросила она участливо.

— Да, — согласился Рэй. — Мне... ночью не спалось — но ты шуми, если что.

Мама кивнула:

— Я возьму себе чаю.

Дверь за ней закрылась, Рэй улегся — и это было такое блаженство, что он провалился в сон как будто спустя мгновение.

Разбудила его ноющая боль в колене. В их с мамой купе было полутемно, и слышался тихий шелест бумаги: мама листала какой-то журнал. Не спеша открывать глаза, Рэй перевернулся на бок; ему хотелось есть, но мысль об овощных консервах совершенно не вдохновляла.

Он попытался вспомнить свой сон: будто бы он сидит на крыше поезда, под темно-синим небом с тусклыми белыми искорками звезд. А было бы здорово — и правда побывать на крыше! Главное, остерегаться тоннелей — хотя и встречный ветер, должно быть, создает массу неприятностей.

Еще с минуту понежившись под шерстяным одеялом, Рэй приподнялся на локтях:

— Привет, мам.

— Привет, — обрадовалась она. Оказалось, что она разгадывает кроссворд — мама грызла ручку и тут же озадачила Рэя неожиданным вопросом: — Слушай, малыш, ты не знаешь, потеря скорости пулей — это что? Пять букв.

Рэй немного подумал.

— Излет? — предположил он.

— Излет, — повторила мама и просияла: — Подходит!

Какой-то дезориентированный после сна, Рэй аккуратно сложил свое одеяло. Полез под полку — посмотреть, что есть в рюкзаке; мама покосилась на него одобрительно. Перебрав несколько банок, Рэй уточнил:

— Мам, ты что будешь — лечо или тыквенную икру?

— Там в большой сумке, сбоку, есть вареная куриная грудинка и хлеб. Я буду бутерброд, — отозвалась мама. — Ты доставай все, а я схожу за горячей водой.

Помимо куриной грудинки, в сумке отыскался еще и кусочек сыра — Рэй тут же радостно в него вгрызся. И почему, подумал он грустно, сыр не хранится долго? Лучше постоянно питаться им, чем всякими кабачками, горошком или кукурузой.

Он заглянул было в мамин кроссворд — но остальные вопросы были в большинстве своем не для него. Летучее химическое вещество, четыре буквы — Райан бы живо понял, о чем речь, а у Рэя в голове пусто.

Пришла мама с двумя стаканами кипятка, и Рэй сообразил — эфир! Он поделился с мамой своим открытием, и она послушно взялась за ручку:

— Эфир... какой ты у меня молодец. Ешь, пожалуйста, не стесняйся.

Некоторое время они молча жевали — а в стаканах заваривался малиновый чай в пакетиках. Потом мама смахнула крошки в салфетку, скатала ее в плотный шарик — и сообщила:

— Я расспросила нашу проводницу, она говорит, в Аксе будет получасовая остановка. Как насчет выйти, купить продуктов — там рядом с вокзалом круглосуточный супермаркет?

— Давай, — отозвался Рэй и подумал: неплохо. По крайней мере, пополнятся мои запасы сыра. Он отхлебнул чаю — и, сморщившись, полез в карман за таблеткой.

Потом он устроился у окна — и смотрел, как друг друга сменяют томаккские станции. И как восходит луна, блеклая, выщербленная — над возделанными полями, лентами трасс и темными склонами холмов.

Потом поезд повернул, и луна исчезла.

В поезде обнаружился вай-фай без пароля — и Рэй полез смотреть последние риамрийские сводки. И заодно проверил мессенджер — но новых сообщений не было.

Чуть побаливал правый глаз — Рэй рассеянно потер его сквозь повязку. Веки были сухими, сквозь белые щеточки собственных ресниц Рэй, если поднапрячься, смутно различал изнанку ткани. И, будто бы — как низко над землей покачиваются желтые цветы хлопчатника.

Рэю подумалось: я могу быть здесь, а могу где-нибудь еще. Если дать мне любую вещь и спросить о ее происхождении — я отвечу. Я не назову государство, и не назову город, в котором ее сделали — но я опишу, что ее окружало, что она из себя представляет. Не снаружи — внутри; потому что если какое-то содержание есть у медицинского бинта, то что же, допустим, с моими штанами? Со шнурками моих кедов? С маминой сумкой — с кого, подумал Рэй, и ему резко стало холодно, сняли эту кожу?

Он подтянул к себе трость, оперся на нее — и встал. Мама подняла на него взгляд:

— Все нормально?

— Да, — кивнул Рэй. — Я... выйду в туалет.

Он захватил с собой капли для обработки глаза — так, на всякий случай. Не может же быть, думал он по дороге, чтобы у меня одного была такая проблема? Наверняка есть кто-нибудь еще, и смешно, если они зовут себя ясновидящими. Хотя...

Рэй был уверен, что пустоту в маминой груди надо чем-то заполнить. Эта мамина пустота выглядела болезненно, чужеродно — и Рэй почти не сомневался, что ее не было, пока был жив отец.

В коридоре, у приоткрытого окна, стояла на цыпочках маленькая девочка в смешном зеленом костюме. Она глянула на Рэя — и сообщила:

— Дяденька, у вас крошки на воротнике.

— Вот как, — растерялся Рэй. — Понял, спасибо.

Он выбрался из коридора — и заперся в туалете. Вымыл руки, стряхнул крошки в раковину. Одну зачем-то задержал на кончике пальца — и сдвинул повязку с правого глаза.

Крошка помнила себя тестом, болтающимся в машине со здоровенным стальным крюком. Крошка помнила себя целым овальным хлебом — а еще семечкой на стебле золотого колоса под скупым летним дождем.

Поколебавшись, Рэй стряхнул в раковину и ее тоже. Полностью снял повязку — и внимательно посмотрел на свое отражение в заляпанном зеркале.

Его хватило на несколько секунд — а потом он порывисто отвернулся. Потрогал свое правое плечо, но там был шов и была искусственная шерсть, а кроме них — ничего.

Тесное помещение тонуло в разных оттенках серого; сдерживая тошноту, Рэй закрыл правый глаз. Мысленно отругал себя: вот зачем, зачем мне это понадобилось?! Ясновидение, надо же было такое придумать! Дрожащими руками он надел повязку, поправил ее — и чистой салфеткой вытер со лба пот.

Некоторое время он провел в коридоре — благо, девочки в смешном зеленом костюме там уже не было. Наверное, родители позвали ее спать. Поезд промчался сквозь какой-то поселок; в белом свете уличных фонарей промелькнули покатые черепичные крыши.

Рэй посмотрел на экран своего смартфона: час ночи. За день Рэй выспался — и теперь понятия не имел, чем заняться. В приложении-читалке у него была пара книг — но настроения читать не было; он вернулся в их с мамой купе, допил чай и — для безопасности — отставил чашку на середину стола.

За ночь поезд остановился четырежды, но в десятый вагон никто не садился. Рэй все ждал их будущих соседей — но они с мамой были предоставлены сами себе; мама спала, и под боком у нее нет-нет и шуршал ее журнал.

Рэй подумал было о статье — почему бы и не написать что-нибудь для практики? — но быстро отказался от этой затеи. О чем ему писать — о том, как чувствует себя человек, бегущий от войны? Или о том, как скучно жить в поезде?..

Перед рассветом он задремал — но сквозь сон по-прежнему слышал грохот колес. И как ворочается во сне мама, а ее одеяло сползает все ниже и ниже с ее полки.

6

На следующий день, поздним вечером, проводница все же привела к ним соседку — пожилую вежливую женщину. Седые волосы этой женщины были убраны под чепчик, а одета она была в старомодное платье до самых пят — и почему-то Рэю почудилось, что он имеет дело с настоящей леди.

— Здравствуйте, — улыбнулась ему женщина. — А я к вам — до Кремеройна. Надеюсь, не помешаю... У меня правая верхняя полка.

Рэй слабо представлял себе, как она полезет наверх — но женщина полезла, и весьма бодро. Свой компактный бежевый чемоданчик из кожзаменителя она, не доверяя багажным отсекам, сунула под подушку — и спала почти сидя, и ее лоб был буквально в миллиметре от скрипучего потолка.

Еще утром Рэй скачал себе подробную карту их маршрута; он сверился с ней и выяснил, что Кремеройн — это послезавтра.

В целом пожилая соседка им с мамой не мешала; проснувшись, она составила им компанию за столом — и поглядывала на них будто бы озадаченно. Она угостила Рэя домашними котлетами, и после овощных консервов это был царский подарок — Рэй притворился, что ему не то, чтобы нравится, и еле сдерживался, чтобы не закатить глаза от удовольствия. То есть — закатить глаз.

— А в Риамре, — наконец решилась пожилая соседка, — у всех такие светлые волосы?

Рэй удивленно моргнул. Действительно, он не помнил, чтобы видел в Томакке хоть одного блондина: либо шатены, либо брюнеты, может быть, изредка — темно-русые. Но и в Риамре ни у кого не было таких светлых волос, как у него, мамы и Райана: максимум цвета пшеницы. Соседка, опасаясь, что ее вопрос был некорректным, виновато опустила плечи:

— Извините, если это слишком.

Мама рассмеялась:

— После таких котлет слишком было бы не ответить. Нет, госпожа, мы не коренные риамрийцы. Мы с мужем и старшим сыном переехали в Риамру с... севера, — она словно споткнулась на этом слове. — Крайнего севера, за девять лет до войны.

— Да, — соседка грустно кивнула. — О войне в Риамре мы тут все наслышаны. А господин Рэй, получается, младший сын?

Рэй сунул в рот последний кусочек котлеты, извинился — и вышел из купе. Ему не хотелось слушать, как мама будет обсуждать его — и Райана — с кем-то посторонним. Он бы, конечно, мог попросить ее этого не делать — но это было бы все равно, что запретить, а Рэй не считал себя вправе что-либо ей запрещать.

Для него Риамра была родным домом — там он родился и вырос, там ходил в детский сад и школу, там у него были друзья. Ни мама, ни Райан толком не рассказывали ему о жизни на севере — должно быть, это были не самые приятные для них воспоминания. Но это же неважно, думал Рэй, наблюдая, как ползут по земле ажурные тени высоковольтных опор. Важно, что в Риамре мы все были счастливы — и мама, и Райан, и папа. И я.

В их семейном альбоме была фотография — мама, папа и нечто закутанное в одеяла у мамы на руках — окруженные сугробами выше папиного роста. У папы еще были усы, и на усах висели голубые льдинки. Рэй подумал об этой фотографии с чем-то вроде боли — и глубоко вздохнул, и попытался отвлечься мыслями о Фаскорфе.

С тех пор он избегал совместных трапез с пожилой соседкой — хотя больше разговор ни разу и не касался его семьи. Когда проводница предупредила ее о том, что станция Кремеройн — через час, Рэй помог пожилой женщине донести до тамбура бежевый чемоданчик. И помог ей спуститься на платформу — а потом проводница закрыла дверь, и Рэй помахал своей бывшей соседке в окно — про себя радуясь, что больше никогда с ней не пересечется.

...За окнами проплывали зеленые равнины с белыми-розовыми-синими пятнышками диких цветов. Рэй то сидел на своей полке за откидным столиком, прихлебывая чай, то выбирался в коридор — и бывало, что там ему приходилось общаться с девочкой в смешном зеленом костюме. У нее еще было пышное голубое платье и красная футболка с джинсовой юбочкой, но зеленый костюм запомнился Рэю лучше всего.

— Мы едем... — девочка показала Рэю два пальца, — пять дней! Папа говорит, Томакка большая-пребольшая, говорит, она почти во весь... — девочка сдвинула брови, — во весь... матерись!

Рэй помотал головой:

— Материк. Матерись — это глагол.

Девочка удивленно моргнула:

— Гла... что?

Она с родителями сошла в Сильве — и Рэй с удивлением обнаружил, что немного по ней скучает.

Через полтора дня в бывшем купе девочки поселилась компания шумных молодых людей. Они дурно пахли — и громко обсуждали какие-то гнусности; проводнице пришлось бегать к ним каждые полчаса — просить, чтобы вели себя тише.

Рэй все же снизошел до книг, но чужой текст его не цеплял — и Рэй продирался сквозь него, как продираются сквозь густые заросли. Вдобавок он старался поменьше есть, и голова у него работала как будто вполсилы.

В Аксе мама, как и собиралась, сбегала в супермаркет — одна. Рэй решил с ней не идти, отчасти — чтобы не задерживать и отчасти — чтобы в их купе точно никто не сунулся. Он ждал маму, устало привалившись к окну; шел дождь, и Рэй смотрел, как блестят платформы и лавочки, как крупные капли разбиваются о плитку и потом — постепенно собираются в лужи.

Мама принесла полным-полно разнообразных продуктов — и они устроили целый пир. Заварили крепкого черного чаю; Рэй ел нарочито аккуратно, а мама, не таясь, с жадностью вгрызалась в копченые куриные крылышки. Рэю показалось, что мама похудела, и он пообещал себе: доберемся до Фаскорфы и за все отыграемся, я таких вкусностей соображу — пальчики оближешь! На ум ему тут же полезли биточки с белыми грибами и сметаной, но Рэй усилием воли отогнал от себя эту соблазнительную грустную мысль.

Поезд продвигался все дальше и дальше на юг; после дождя на Томакку навалилась удушающая жара. Рэй попросил проводницу открыть окно в их с мамой купе — и не закрывал его даже ночью.

Ранним утром на пятый день пути к ним подсел неопрятный лысый мужчина, в приказном порядке потребовал, чтобы для его багажа освободили отсек под какой-нибудь из нижних полок. Отсек под маминой полкой был свободен, но она мило улыбнулась — и отказала.

Мужчина был крупный; залезая на свою полку, он сердито пыхтел. Потом оказалось, что он еще и храпит, а полка для него коротковата — в проходе почти постоянно болтались его босые грязные ноги. Находиться с ним в одном купе было невыносимо, и Рэй все больше времени проводил в коридоре — смотрел, как буйно цветущие равнины сменяются перелесками и как ползут по земле тени облаков, увы — не приносящие никакой прохлады.

На восьмой день пути мужчина сошел — и Рэй вздохнул с облегчением. От скуки он взял почитать мамин журнал, там были очень забавные советы, как сохранить молодость кожи лица; Рэй повеселился про себя, а потом расстроился. Ему остро захотелось в душ, встать под льющуюся сверху теплую воду, хорошенько отмокнуть — и соскрести с себя запах этого поезда, этой жары и этой бесконечной дороги вообще.

Еще два полных дня, успокаивал себя Рэй — и устало сутулился.

На девятый день пути воздух стал странно горьким, и проводница пояснила, что это из-за близости моря. Рэй ощутил что-то вроде воодушевления; но вечером в их с мамой купе завалилась безумная старушка с огромной спортивной сумкой наперевес — и он снова скис.

— Миленький, — засюсюкала старушка, — ты не уступишь мне свою полочку? Видишь, какая я дряхленькая, мне будет трудно забираться по этой лесенке.

У Рэя свело зубы. Мама почуяла неладное — и предложила:

— Давайте, я вам уступлю. — И с легкой улыбкой добавила — для Рэя: — Хоть капельку сменю обстановку, а то мне ужас, как надоело это все.

Старушка принялась возиться с постельным бельем — а Рэй, кривясь, выбрался в коридор. Поезд удалялся от крупного города, серого с разноцветными огнями рекламных вывесок; лучше бы, подумалось Рэю, мы сошли в нем и дальше добирались на каком-нибудь автобусе. Старушка со своим сюсюканьем вызывала у него жгучую неприязнь.

Вернувшись в купе, он вытащил из багажного отсека свой рюкзак — и стал рыться по карманам в поисках наушников. Перед тем, как он заткнул уши, старушка успела предложить ему с ней поужинать — назвав, конечно же, «миленьким». Да какой я вам миленький, подумал Рэй — и отодвинулся к двери, чтобы мама могла сесть. Ее-то старушка не бесила, и мама вступила с ней в долгий обстоятельный разговор — об особенностях климата в отдельно взятых томаккских регионах, о плюсах и минусах жизни у побережья.

Часа два, пока старушка не закончила с ужином и не легла спать, Рэй слушал радио. Новостей о Риамре, как обычно, не было — но были новости о шторме в южных прибрежных областях Томакки. Хорошо поставленным — и лишенным каких-либо эмоций голосом диктор просил местных жителей не покидать свои дома.

Вот это да, подумалось Рэю. Если такое происходит в Томакке в начале лета, то что же происходит осенью? И какая тут зима — надеюсь, мы с мамой выживем?

Он усмехнулся — про себя — и вытащил наушник из левого уха. Старушка возилась на маминой полке, то накрывалась одеялом по самый нос, а то спихивала его под бок. Спи, мысленно попросил ее Рэй, и пускай тебе снится что-нибудь хорошее. Чтобы хотя бы до утра я не слышал от тебя ни звука.

Последние дни их с мамой путешествия запомнились Рэю плохо. Он повадился выбираться из поезда на каждой станции, где остановка была дольше десяти минут — и просто дышал, и наслаждался грохотом грома у себя над головой. Жара опять сменилась грозами, и они как будто преследовали поезд, и в пути можно было стоять у окна — и смотреть, как вспыхивает и гаснет горизонт, как разветвляются молнии над полями и трассами.

На одной из станций Рэю таки удалось купить себе пирожок, но тесто в нем оказалось слишком соленым и слишком твердым — Рэй даже не представлял себе, кем надо быть, чтобы так скверно готовить. И больше в сторону пирожков не смотрел — неважно, насколько соблазнительно они пахли.

Старушка-соседка не теряла надежды подружиться с Рэем — она так это и называла, «подружиться». Как-то Рэй попросил ее не употреблять хотя бы слово «миленький» в его присутствии — но она лишь посмеялась над его просьбой, уверенная, что это шутка. Вынужденный все же периодически с ней общаться, он ограничивался ледяными «да» и «нет» — но старушка словно не замечала его настроения и болтала себе, пока он не выходил из купе.

— Она же старенькая, — сказала мама, последовав как-то за ним в коридор. — Ты бы ее пожалел, а, малыш?

Рэя передернуло:

— Никаких — старенькая! Старая, мам. И кто она мне?! Чего она прицепилась?! Пусть сюсюкает со своими внуками, если им это нормально — а меня от нее тошнит!

После этого разговора он старался побольше спать — чтобы у старушки точно не было повода к нему обратиться. И то однажды, заметив, что он проснулся, старушка бросила:

— Ты не заболел, миленький?

Рэй брезгливо поджал губы — и отвернулся. Он чувствовал себя, как в клетке, и молил небеса, чтобы все это поскорее закончилось.

Вечером накануне их прибытия мама нашла его в тамбуре — он сидел на полу и мрачно разглядывал свою обувь. Она сдвинула было брови, но одернула себя — и протянула Рэю чашку, над которой поднимались легкие облачка пара.

— Зеленый чай, — пояснила мама. — Ты подожди меня, я схожу за своим.

— Мам, — окликнул он ее, и она обернулась. Еле скользнув взглядом по ее лицу — и ощутив укол совести, он пробормотал: — Это не обязательно.

— Обязательно, — возразила мама. — Ведь я хочу хоть немножко побыть с тобой. И если наедине мы можем побыть только здесь, значит, я буду с тобой здесь.

Она вернулась полминуты спустя, со своей чашкой, упаковкой сливочных вафель и газетой под мышкой. Расстелила газету — и села на нее, так, что теперь их с Рэем локти почти соприкасались.

— Да, — улыбка у мамы получилась натянутая. — Интересное у нас с тобой чаепитие.

Рэй не ответил, рассеянно принюхиваясь к чаю. Мама надкусила вафлю, стряхнула крошки со своих колен на газету — и сказала:

— Завтра мы наконец-то будем на месте.

— Угу, — согласился Рэй.

— И расстанемся с этой несчастной старушкой, — добавила мама. — И больше никто тебя не будет называть миленьким. Слушай, а почему «миленький» — нельзя, а «малыш» — можно?

Рэй помедлил, качая свою чашку в ладонях. Сделал маленький осторожный глоток — и отозвался:

— Потому что это ты, мам.

Мама закашлялась, и Рэй ответственно похлопал ее спине.

— Если я скажу... — выдавила из себя она, — что не польщена... Это будет... ложь.

— Да, мам, я догадался.

— Это так, — она рассмеялась. — Ты у меня догадливый. А Райану можно, потому что это Райан? — смеяться мама перестала, но улыбка с ее губ не сходила. — Здорово быть особенными.

Рэй тоже взял из пачки вафлю, задумчиво на нее посмотрел. Эта ночь — и все, подумал он, и больше никакая сила так надолго не затащит меня в поезд. Уж лучше я угоню машину, и буду сам ее вести — чем этот чертов стук колес, эта чертова проводница и это чертово купе на четверых. Нам, выходит, еще повезло, максимум с нами был кто-нибудь третий.

— Семь с половиной часов, — мечтательно сказала мама. — И свобода. И мы увидим свой новый дом. Я так взволнована, что даже спать не хочу.

Семь с половиной часов, подумал Рэй, и я увижу море.

Почему-то это волновало его больше всего — море, каким оно будет? Гневным и бушующим из-за шторма? Совершенно отдельно Рэю хотелось его услышать: как оно будет звучать? Будет ли это оглушительно — и будет ли тревожно, — или, наоборот, приятно?

Они с мамой допили чай; Рэй поблагодарил ее — и вместе с ней вернулся в купе. Ему почудилось, что мама чего-то не сделала — она как-то странно периодически совала руку во внутренний карман своего пиджака — но это, наверное, было просто из-за нервов.

Безумная старушка перед сном читала какую-то брошюру. Она бросила на Рэя усталый взгляд поверх черно-белой страницы — и сообщила:

— Видишь, миленький, я даже в семьдесят лет чему-то учусь. И ты учись, и поменьше балуйся, чтобы не огорчать свою маму.

Рэю захотелось выплеснуть на нее заварку из своей чашки — но он сдержался. Лег, сдвинув подушку в сторону, и стал смотреть в изнанку повязки на правом глазу; на желтые цветы хлопчатника, доверчиво тянущиеся к солнцу.

Тоненькую на вид брошюру старушка читала до глубокой ночи. Рэй поймал себя на том, что раздраженно прислушивается к шелесту бумаги — и полез в карман за наушниками. У него не было настроения слушать новости, и он слушал музыку — пока старушка не отложила брошюру на край откидного столика и не выключила тусклую лампу над своей полкой. Вытащив наушник из левого уха — и убедившись, что старушка сладко посапывает, — Рэй свернул радио, пихнул смартфон под подушку и сел.

— Малыш, — с верхней полки шепнула ему мама, — поспи хотя бы час.

— Потом, — отмахнулся Рэй. — Я не устал. Мам, а что у нас за адрес?

С минуту она не отзывалась; потом Рэй различил какое-то тихое шуршание.

— Улица Низинная, дом двадцать семь. Придется добираться на такси, я уже смотрела по карте, если ехать автобусами, это три пересадки. С сумкой и рюкзаком, по дождю... мы, конечно, выдержим, но не хочется портить себе первый день на новом месте. Согласен, малыш?

— Согласен. — Рэй кивнул, забыв, что она его не видит.

— Спи, — сказала мама. — Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты берег себя, мой милый.

Поколебавшись, Рэй действительно лег — но ему было не до сна. Ему было даже не до сопения старушки-соседки, хотя оно и заполнило купе, как вода — стакан. Ворочаясь с боку на бок, вздыхая, он рассуждал: что, если я себя сейчас обманываю, и впереди нас с мамой ждет большое разочарование? Что, если двадцать седьмой дом по улице Низинной ужасен — а я воображаю его чудесным, и эта картинка больно разобьется об реальность?

Он глянул на часы на экране своего смартфона — а когда спустя целую вечность глянул снова, оказалось, что прошло всего пять минут. Если бы не старушка-соседка, он бы встал и заварил себе чаю — и, может быть, полистал бы мамину газету в поисках колонок о каких-нибудь томаккских звездах. Чем скандальнее колонка, тем лучше — тем больше внимания он бы ей уделил.

Не выдержав, он тоже загрузил онлайн-карту — в надежде, что двадцать седьмой дом есть на фотографиях, но из-за раскидистых деревьев была видна только его крыша, и то — кусочек. Зато можно было посмотреть на двадцать пятый и двадцать шестой: у двадцать пятого была кованая ограда и сразу за ней, во дворе — густые заросли календулы, а у двадцать шестого — белые наличники на окнах и над порогом — вишни с темными тяжелыми плодами. Это было лето, подумал Рэй, середина июня или около того; ему вспомнилось, как дома, в Риамре, из точно такой же вишни мама варила компот, а он переливал его в формочки для мороженого. Мама ругалась, но больше для виду: мол, компот надо пить, а не замораживать — но в виде сладкого льда он нравился Рэю больше.

В три часа утра темнота за окном сменилась зыбкой серостью, а у Рэя болели глаза так, словно в них насыпали песка. Он осторожно ощупал правый — вроде ничего необычного, — а потом выскользнул из купе и отправился умываться. Рановато, конечно, но больше он бы ни секунды не вылежал.

Потом, стараясь не шуметь — но не особенно, если честно, стараясь, — он выкрал из купе свою чашку, чайный пакетик и кубик сахара — и пошел за кипятком. Услышав его шаги, из своего купе высунулась всклокоченная проводница:

— Только не в тамбур!

Он еле-еле приподнял уголки губ.

— Не в тамбур, — сказал вполголоса. — Так... чаю попить.

Долю секунды они смотрели друг на друга, а потом проводница рассмеялась — таким чистым, как будто детским смехом. Ей действительно было что-то около девятнадцати, но Рэю она казалась очень взрослой — и очень грозной, когда пыталась выгнать его из тамбура. «Находиться здесь во время движения поезда запрещено! — каждый раз повторяла она. — Разве что перед остановкой, и то — лучше подождать в коридоре...»

Рэй набрал в чашку кипятка, бросил чайный пакетик. Проводница взглянула на него словно бы немного смущенно — и предложила:

— Если хочешь, ты можешь пока побыть здесь. А я пройдусь, проверю, все ли в порядке.

— Ладно, — согласился он, помедлив.

— Спасибо, — девушка просияла. — Я хоть буду знать, что прямо сейчас никто не нарушает технику безопасности. Между прочим, я давно могла снять тебя с поезда — и что бы ты, интересно, в таком случае делал?

Рэй пожал плечами:

— Шел бы пешком.

Она покосилась было на его трость — но быстро отвела взгляд. И ушла, пожелав ему напоследок приятного чаепития.

Прихлебывая чай, он смотрел в окно: над землей стелился туман, а из тумана, как острова, торчали верхушки зеленых холмов. Мелкий шипучий дождь колотил по стеклу, и, хотя в купе проводника было довольно тепло, Рэй поежился. Надо будет что-нибудь накинуть поверх футболки.

Проводница вернулась посвежевшая и причесанная, села на откидное сиденье за столом. Рэю подумалось, что ей словно бы добавляет возраста темно-синяя форма, и в особенности почему-то — пилотка на вьющихся волосах.

Эта девушка точно называла ему свое имя — но Рэй его не помнил. Он постарался как можно незаметнее взглянуть на бейдж на ее груди — но незаметно не получилось, и проводница щелкнула по пластиковой карточке пальцем:

— Эрика. Меня зовут Эрика.

— Извини, — покаянно отозвался Рэй. И закрыл глаза: — Эрика... Эрика... Вот, теперь не забуду. Эрика, где ты живешь?

Она растерянно моргнула — но ответила:

— В Бройне. Это у подножия Черного хребта. Я живу с мамой, но она у меня пьющая, так что... предпочитаю лишний раз не показываться дома. Больше работаю, — она улыбнулась, — больше денег. В отпуске могу позволить себе снять где-нибудь комнату, где-нибудь, где никто со мной не знаком — как будто начинаю с чистого листа. Может, так однажды и приживусь, это было бы неплохо.

Рэя кольнуло смутное предчувствие, но он подумал: Честер не может иметь отношения к этой девушке. У меня мания преследования. Он поймал себя на том, что ему не столько страшно, сколько любопытно: что будет, если (когда) Честер его нагонит? И с чего, спросил себя Рэй, я взял, что так ему нужен — ведь в день моего отъезда он даже не вышел попрощаться?

— Сыграем в карты? — окликнула Эрика. — Убьем время. Или твоя мама будет тебя искать?

— Она спит, — рассеянно отозвался Рэй. — Почему бы и нет, давай сыграем.

Девушка бросила на стол колоду засаленных карт — должно быть, достались в память о каких-то пассажирах. Рэй подобрал их — и принялся неловко тасовать; бывало, что он играл с приятелями в колледже, спрятавшись за стопкой учебников. Какие же мы, подумалось ему с неожиданной теплотой, были раздолбаи.

Он сам себе раздал очень сомнительные карты: с такими не выиграешь. Ну, или выиграешь, но надо быть капельку хитрее. Рэй был слишком взволнован перед прибытием в Фаскорфу, чтобы быть хитрым, а если везло взять нормальные карты из колоды, тут же их спускал.

Обыграв его в четвертый раз, Эрика сказала:

— Ну, это было достойно! Я бы посидела с тобой еще, но через полчаса — Каутерн, я должна предупредить пассажиров.

— Конечно, — отозвался Рэй. — Спасибо за игру, я пойду к себе.

Для начала он пошел и вымыл чашку — а потом уже опасливо заглянул в четвертое купе. Старушка-соседка еще спала — а вот мама сидела на его, Рэя, полке с сумочкой на коленях — и причесывалась.

— Привет, — обронила она. — У тебя просто удивительная способность — куда-то исчезать.

— Мне было скучно, мам, — попытался оправдаться он.

Она промолчала. Поколебавшись, Рэй сел у двери и подумал: мамина воля, и она бы, наверное, следовала за мной повсюду. Чтобы я точно больше ниоткуда не упал и не получил никаких травм. Отчасти Рэй понимал ее, но только отчасти — все же ему хотелось иметь чуть больше свободы, и чтобы, находясь где-то, не нужно было волноваться о том, что мама ужасно за него переживает.

Деревья за окном их купе еле ползли; потом поезд полностью остановился — и стоял минут десять. Рэй рассеянно разглядывал маленькую станцию, продрогших людей на платформе с чемоданами и сумками — и думал: для нас с мамой это путешествие заканчивается, а для кого-то оно едва началось.

— Рэй, — окликнула его мама. — Малыш...

— Да?

Она почему-то смутилась. Посмотрела на него как будто немного виновато, а потом спросила:

— Ты будешь переодеваться? Я выйду, если что.

— Нет, — отказался Рэй. — Я разве что свитер надену. Выглядит, словно бы там холодно.

Мама кивнула — и протянула ему рюкзак. Порывшись в нем — и отыскав свитер, а заодно от нечего делать изучив оставшиеся консервы, Рэй уточнил:

— Мам, а как у нас с деньгами?

— Нормально, — пожала плечами она. — А что?

— Потом дашь мне пару сотен? А я устрою грандиозный пир.

Мама как-то вымученно рассмеялась:

— Конечно. Буду ждать с нетерпением. Посвятишь меня в план?

— Нет, — мотнул головой Рэй. — Пусть это будет сюрприз.

Поезд тронулся — и постепенно набирал скорость; за окном мелькали приземистые сельские домики. Несмотря на погоду, некто на лугу пас коров, и это было занимательное зрелище — жаль, что быстро закончилось. В Риамре никто коров не держал, и на ее окраинах Рэю попадались разве что козы, да изредка на водоемах — утки.

Проснулась старушка-соседка, пожелала Рэю и его маме доброго утра — и пошлепала в туалет. Сиди там подольше, желал ей Рэй, не порть мне последние полчаса пути. Когда дверь их купе скользнула в сторону, он съежился — но это оказалась Эрика; с заученной, но несколько усталой улыбкой она сообщила:

— Идем с опережением, Фаскорфа через пятнадцать минут.

— Большое спасибо, — отозвалась мама. — Мы готовы.

— Ура, — лаконично высказался Рэй.

Он вытащил их с мамой сумку из-под полки, сунул в боковой карман свою чашку и зубную щетку. Огляделся по купе, чтобы убедиться, что ничего не забыл — и радостно сказал едва успевшей вернуться старушке-соседке:

— До свидания!

С надеждой, разумеется, что это свидание никогда не произойдет.

Неважно, подумал он уже в коридоре, каким будет наш с мамой новый дом. Даже если это будет покосившаяся развалюха — ведь в наших же силах все исправить. Я приложу максимум усилий, чтобы нам обоим было комфортно — вот так.

Он выбрался в тамбур — и встал возле поручня. Поезд шел параллельно трассе, не очень быстро, и его словно бы обгоняли фуры и легковушки с желтыми глазами-фарами, выплывающие из тумана — и ныряющие в него опять.

Потом трасса отдалилась, и мимо проплыли огромные цистерны с топливом, окруженные зарослями тополей. Туман висел на их ветках, как пух; кстати, подумалось Рэю, пух же вот-вот полетит.

Потом из высокой травы серебристыми росчерками вынырнул соседний путь, а его разделила надвое стрелка. Медленно проплыла мимо красно-белая ограда, наверное, депо — поверх нее торчали серые крыши тепловозов. А потом из дождя и тумана величественно выплыл вокзал, с платформами под прозрачными пластиковыми куполами, с целым морем куда-то уезжающих людей, и у Рэя перехватило дыхание.

С громким шипением поезд остановился. Эрика чуть помедлила, потом открыла дверь и первой спустилась на платформу. За ней последовала мама, а за мамой — Рэй, и ему было странно, что больше не придется подниматься обратно. Он обернулся — и поискал взглядом окно их с мамой купе, и оттуда ему помахала на прощание старушка-соседка. Удивительно, подумал Рэй, что она так на меня и не обиделась.

— Добрались, — выдохнула мама. — Наконец-то мы добрались.

— Поздравляю, — вежливо улыбнулась Эрика. — Надеюсь, в новом для вас городе вам во всем повезет. Особенно тебе, Рэй.

Он посмотрел на нее — и сглотнул. Поколебавшись, протянул руку, и Эрика протянула в ответ свою — ладонь у нее была узкая и холодная.

— Еще увидимся, — убежденно сказала она. — Не скучай.

— И ты, — Рэй разжал пальцы.

— Малыш, — окликнула его мама. — Пойдем. Вызовешь такси, пожалуйста? Я продиктую номер.

Покидая платформу, Рэй все оборачивался и оборачивался — в десятый вагон никто не садился, и Эрика стояла себе у железной лесенки в три ступеньки, с идеально прямой спиной, как солдат.

Вокзал гудел; человеческие голоса накладывались друг на друга, создавая ровный однотонный шум. Из него сложно было что-то выделить — кроме гудков головных вагонов и объявлений из динамиков над платформами. «Поезд «Лестас-Койт» прибывает через пять минут... уважаемые пассажиры и гости вокзала, соблюдайте технику безопасности...»

Рэй поднес к уху смартфон.

— Диспетчерская, — бодро объявили из динамика.

— Здравствуйте... можно машину к восточному вокзалу? Мы будем ждать возле закусочной «Добрый краб».

— Закусочная... будьте любезны, назовите ее точный адрес. Да... благодарю, через минуту вам придет смс-уведомление.

Рэй отсоединился. Выбравшись на улицу, он почувствовал себя не в своей тарелке: на него таращились. На него — и на маму тоже, но ее, в отличие от Рэя, это ни капельки не смущало.

Мелкий дождь колотил по макушке и плечам — это было скорее приятно, чем нет, но мама затащила Рэя под выступающий козырек закусочной. Он стоял, нахохлившись, и остро ощущал на себе удивленные взгляды: как же, блондин. И с кожей белой, как молоко.

Смартфон у Рэя в кармане завибрировал, в смс-уведомлении значилось, что за ними приедет синий «Квейт» с такими-то номерами.

Рэй заставил себя не смотреть на людей — и смотрел на здания, серебристые, как рыбья чешуя. Почему-то Фаскорфа в целом казалась ему похожей на рыбу, огромную рыбу, выброшенную огромной волной. Впечатление усиливалось из-за отчетливо горького воздуха — нам, подумал Рэй, понадобится время, чтобы к нему привыкнуть.

Серебристые высотки словно подпирали небо; на их боках переливалась неоновая реклама. Между ними, в тени, проглядывали серебристые крыши магазинов. Даже асфальт под ногами, и тот был серебристый, и Рэй неловко переступил с ноги на ногу.

Сменялись сигналы светофоров; толпа на улице то редела, а то собиралась снова. Почти одинаково смуглые люди с почти одинаково темными волосами тащили чемоданы, покупали булочки и газеты, общались между собой; Рэй обратил внимание, что они словно бы нарочно растягивают гласные. Это была чужая для него и для мамы речь, чужой для него и для мамы город. Мы приспособимся, подумал Рэй, кривясь, но будет нелегко. Люди прятались от дождя под разноцветными зонтиками, и со стороны это было похоже на словно бы театральное представление. Да и вели они себя так, будто красовались в объективах множества камер, и Рэю подумалось: лишь бы у них это не перенять. Лишь бы через год или два не начать вести себя так же.

Чуть дальше по магистрали туда-сюда сновали машины; от общего потока отделилась одна, синяя, и подъехала к закусочной. Водитель выглянул из окна, тоже изрядно удивленный, и окликнул:

— Это вы, что ли, мои пассажиры?

— Да, — отозвалась мама. Водитель вышел, чтобы помочь Рэю погрузить сумку и рюкзак в багажник, и мама улыбнулась ему: — Спасибо. Нам на улицу Низинную, дом двадцать семь.

Водитель галантно открыл перед ней дверцу, и мама опустилась на переднее пассажирское сиденье. Рэй устроился на заднем; было немного непривычно, что мама не за рулем. И тем более непривычно — ехать в одной машине с кем-то посторонним, ни на секунду не замолкающим:

— Это вы такие откуда? Ладно, не хотите — не отвечайте. А я здесь родился и здесь вырос, у нас хороший город, вам понравится. Фаскорфа тихая, но в ней все есть: все, что человеку может быть нужно. Вот моя жена...

И водитель пустился рассказывать о своей жене, лавируя в потоке машин, перестраиваясь из ряда в ряд. Рэй обнаружил, что смотреть в окно ему опротивело, и смотрел в экран навигатора над приборной панелью. Они проехали четверть проложенного пути... половину... на краю экрана сплошным синим пятном маячило море, подписанное как «». Почему до сих пор, подумал Рэй, я не интересовался, как оно называется?

— ...И она вяжет всякие обалденные штуки. Вот мой пуловер, его связала она. Как вам? Я с ним не расстаюсь, он, знаете, приносит мне удачу...

Рэй закрыл глаза. Вроде бы водитель предложил маме что-нибудь у его жены купить — но Рэй не слушал. Мама, она такая, она всегда находит в себе силы быть доброжелательной. Лишь бы и правда не стала потом носить свитшоты и платья, связанные этой женщиной.

Дождь, все усиливаясь, тарабанил в окно, и оживленные улицы с торговыми центрами, бутиками и кафешками было едва видно. Потом автомобиль выехал из центрального района Фаскорфы, и пейзаж изменился: больше зелени, и за кронами старых раскидистых деревьев прячутся бело-голубые многоэтажки. Детская площадка мокнет под дождем, и собираются лужи под качелями; крупные капли стучат в крышу остановочного павильона из пластика и стекла.

Рэй вздохнул. С маминого разрешения водитель такси включил музыку — негромко, но дождя за ней было уже не слышно. Машина съехала с большой дороги и углубилась в поселки, тесные, с маленькими домиками, любопытно выглядывающими из-под зарослей вишен: мол, кто это здесь? Рэй посмотрел в экран навигатора: еще один поворот. Всего один; и все, что было вокруг, действительно было похоже на те фотографии из онлайн-карты.

Рэй заволновался, нетерпеливо поерзал на сиденье. По лобовому стеклу в последний раз скользнули дворники, и автомобиль мягко остановился. Водитель сверился с показаниями таксометра — и сообщил:

— С вас восемьдесят девять сэо, госпожа.

Мама полезла в сумочку за кошельком — Рэй бросил быстрый взгляд на ее отражение в зеркале заднего вида, а потом толкнул дверцу и выбрался из салона. Дождь и ветер ударили ему в лицо, но Рэю было на них плевать — он стоял себе у закрывшейся дверцы и смотрел на табличку с номером «27» на высоких железных воротах. Из-под слоя облупившейся зеленой краски проступал слой синей, а низко-низко над воротами склонялись ветки яблонь с крошечными сережками едва народившихся плодов.

Со щелчком открылась водительская дверца, и таксист напомнил:

— Ваши вещи, господин.

— Да, — рассеянно отозвался Рэй — и заставил себя вернуться к машине.

Он закинул на плечо лямку рюкзака, взялся за ручку сумки. А ведь это, подумалось Рэю, конец нашего с мамой пути. Мы там, где Райан хотел, чтобы мы были — и нам остается надеяться, что рано или поздно он к нам присоединится.

— До свидания, — сказал таксист. — Приятно было иметь с вами дело.

— Благодарю, — ответила мама. — Всего доброго.

Они подождали, пока автомобиль скроется за очередным поворотом — и вместе пошли к воротам. Мама сунула руку в потайной карман своей сумочки:

— Так... ключи у меня где-то здесь. Ага, вот они. Мне говорили, что этот дом — лучший на улице из пустующих, у него хоть крыша не течет. И большой участок. А остальное, думаю, поправимо...

Рэй молчал. Ключей было три — от ворот, от дома и от флигеля во дворе.

— Во флигеле, кстати, — пояснила мама, — тоже при желании можно жить. Сделаем ремонт, будет весело, а? Мы же вообще можем делать, что захотим. Например, завести собаку — или кота, Рэй, как ты на это смотришь?

Рэй помотал головой:

— Давай не будем.

Мама улыбнулась — и, с полминуты повозившись с замком, открыла ворота. Вслед за ней Рэй шагнул во двор — и сердце у него в груди на мгновение замерло.

Двор весь зарос лебедой, и ведущая к дому тропинка еле угадывалась — не беда, подумал Рэй, я все тут уберу. К обшарпанной деревянной двери поднималось деревянное же крыльцо — с четырьмя треснувшими ступеньками. Низенький флигель скрывался за роскошными кустами крапивы, и при виде нее у Рэя запекло руки.

— Идем, — поторопила мама. Она первой поднялась на крыльцо, осмотрела два оставшихся ключа. С ходу подобрала нужный — и дверь со скрипом открылась, и на Рэя дохнуло отчетливым запахом сырости.

— Ничего, — пробормотала мама. — Ничего. Нет ничего такого, с чем бы мы с тобой не справились.

— Да, — согласился Рэй. Мама наощупь поискала включатель — в доме было полутемно, окна забраны темными шторами, — нашла, и прямо у них над головами вспыхнула желтая лампочка.

Какое-то время они солидарно молчали, потом мама взяла Рэя за рукав. Лампочка свисала с балочного потолка на обросшем пылью и паутиной проводе; паутина болталась в углах и на ..., пыль толстым слоем лежала на полу и на видавшей виды мебели. И клочьями лепилась к тем же темным шторам, делая их еще темнее.

Дом, кажется, был деревянным весь — и у Рэя возникло впечатление, словно они с мамой приехали в деревню. Ну, отстраненно подумал он, деревня так деревня. Зато здесь нет обстрелов каждую ночь, и когда кто-то отправляется в магазин, за него не страшно.

— Ну, — выдавила из себя мама, — в целом неплохо.

— Нормально, — подтвердил Рэй. Поколебавшись, он снял клеенку с тахты в углу комнаты и бросил на нее сумку. — Хотел предложить тебе чаю и перекусить, но... лучше сначала займемся уборкой. К слову, мам, а где тут вообще готовить?

Мама встряхнулась и огляделась:

— Мне писали, что где-то должна быть электроплита.

Рэй кивнул — и прошелся по дому, повсюду включая свет; в просторном зале на покосившейся тумбочке еле-еле держался телевизор, и Рэй переставил его на пол. Пальцем нарисовал в пыли на экране унылую мордочку, а потом поспешно ее стер — чтобы мама не заметила.

Он обнаружил две небольшие спаленки, какую-то крохотную комнатку непонятного назначения, кухню, кладовку и в ней — спуск в подвал. Подняв люк и аккуратно спустившись на пару ступенек, он внимательно осмотрел сбитые из необработанного дерева полки, на которых рядами громоздились банки.

— Мам, — окликнул он. — У нас тут есть соленые огурцы.

Она рассмеялась — вроде бы в кухне:

— Отлично, будет что поесть.

Рэй сверился с надписями на самодельных этикетках, посчитал про себя и добавил:

— Мам, им десять лет.

— Так и хорошо, настоялись!

В другой ситуации он бы, наверное, улыбнулся — а тут его хватило только на громкий чих. В подвале было чуть менее пыльно, чем во всем остальном доме, а вернувшись в кладовку, Рэй наткнулся на пластиковое ведро. Повезло, даже целое.

С определенными предосторожностями он открыл в кухне кран — и из крана полилась ржавая вода. Набрав ее полное ведро — и заодно убедившись, что оно превосходно держит, — он повернулся к маме:

— А канализация тут есть?

— Есть, — сказала она будто бы виновато. — Но туалет во дворе. Мы с тобой подкопим денег и сделаем в доме, а пока придется потерпеть.

Рэй молча слил воду из ведра в раковину. Подождал, чтобы она утекла, и набрал новое ведро — теперь вода была почище. Побродив по дому в поисках какой-нибудь тряпки — и назначив на эту роль брошенные кем-то дырявые штаны, — он принялся, нетвердо ступая, снимать паутину с потолка.

— Ух ты, — оценила мама. — А где ты взял швабру?

— В кладовке, — пояснил Рэй. — Там для нас и веник оставили.

Мама понаблюдала за ним несколько секунд — а потом предложила:

— Может, давай я?

— Нет, — отказался он. И чуть мягче предложил: — На тебе мебель, если хочешь. А я закончу с паутиной и вымою пол.

Мама сняла с окон грязные шторы, и стало значительно светлее. Потом тоже нашла себе какую-то тряпку и бегала с ней от крана к подоконнику и обратно, а потом от крана к столу. Стол был старый, с раздувшимися от влаги ножками и шатался, мама пристроила под одну из его ножек вшестеро сложенную бумажку и вытерла со лба пот:

— Ну, сойдет на первое время.

Потом она заварила чаю — благо, на покосившейся кухонной полке, задернутой дырявой занавеской, отыскался чайник. Мама оттерла его бока от жира, и он блестел почти празднично — Рэй смотрел на свое круглое отражение в его выпуклом боку и меланхолично грыз печенье.

Все это, убеждал он себя, не худший вариант. Не худший. Мама о чем-то ему рассказывала, и он невпопад поддерживал разговор — ее устраивали его короткие сухие ответы. Потом он продолжил мыть пол, привел в божеский вид зал и более-менее — обе спальни, а потом рискнул снять клеенки с пружинных кроватей.

— Мам, — позвал он. — Я буду спать в гостиной, на тахте, ладно?

— Ладно, — вздохнула мама. — А потом мы купим нормальные матрацы. Не печалься, малыш, все будет — просто не прямо сейчас.

— Конечно, — согласился он покорно. — Я понимаю.

Дождь шел и шел — остановившись передохнуть у окна, Рэй с одобрением оценил размеры их с мамой участка. И размеры разнообразных сорных трав, с которыми как-нибудь ему предстояло сразиться.

Перевалило за полдень. Они с мамой снова собрались за столом, но не ради перекуса, а так — расслабиться на полчасика. Мамин стул поскрипывал в такт ее движениям и грозил вот-вот развалиться, но она не боялась — а для Рэя из зала перетащила кресло, и он сидел в нем, положив руки на подлокотники, чувствуя себя незаслуженно королем. Больная лодыжка ныла и последний час так и норовила подвернуться — приходилось ступать очень осторожно, и, выходит, это привлекло мамино внимание.

— Малыш, — произнесла мама каким-то странным голосом. Он поднял на нее взгляд, и она натянуто улыбнулась: — Со всеми этими трудностями, всей этой возней... извини, я совсем забыла о твоем дне рождения.

Он удивленно моргнул. И попытался припомнить сегодняшнюю дату — вроде бы, пятое июня?

Ему вскользь вспомнилось, как в прошлом году они с мамой и Райаном отмечали его день рождения на боевой позиции, с тортом и шампанским, среди солдат. Большинство из них были Рэю смутно знакомы — коллеги Райана из лаборатории, однокурсники из университета. Они трепали его волосы — Райан по отношению к нему редко учит людей чему-то умному, — и ухмылялись: Рэй, ну надо же, какой ты взрослый. Не верится, что ты уже не тот балбес, который вечно путался у нас под ногами и об все, абсолютно все разбивал себе коленки.

Получалось двусмысленно, но Рэю было так тепло и спокойно рядом с этими людьми. И рядом с мамой, а ведь целую ночь перед этим днем они провели в ванной, потому что в ванной нет окон. И когда, интересно, она успела заказать торт?.. И где это их еще делают?..

Потом мама призналась, что торт готовила их соседка — все равно у нее в кухне окна давно нет. Рэй не особенно любил сладкое, но этот торт ел с чувством глубокой признательности — потому что он был исключительный. Потому что он был чем-то невероятным.

— Малыш?..

Он вздрогнул:

— А?.. прости, я отвлекся, мам.

— Это был... какой-то из дней в общежитии, — сказала она тихо. — Через неделю я спохватилась... а ты ни о чем не напоминал. И... у нас с Райаном был для тебя подарок, но все вокруг было такое чужое... и я решила дождаться какой-нибудь более подходящей даты. И, в общем... вот.

Она вытащила из внутреннего кармана пиджака — и протянула Рэю маленькую картонную коробочку, перевязанную тонкой красной лентой. В полной растерянности он принял подарок.

Да, подумал он, я не напоминал. А кто бы напомнил? Совсем другое было у меня в голове. Город, вспыхнувший ослепительной искрой, ночная трасса и обступивший ее лес. Граница Томакки, оскалившаяся дулами артиллерийских орудий. Общежитие, наши позитивные соседи... и Честер в окне общей кухни. Честер поднимает руку и машет мне на прощание.

— Спасибо, мам, — еле выдавил из себя Рэй.

— Ты открой, — она улыбнулась шире. — Посмотри.

Поколебавшись, он потянул за ленточку — и декоративный узелок распался. Рэй приподнял крышечку — и на крохотном лоскутке белого шелка увидел кулон, стилизованный лотос на длинной серебряной цепочке. Подцепил его кончиками пальцев и поднес близко-близко к здоровому глазу.

— Круто, — сказал он искренне. И перевел взгляд на маму: — Поможешь застегнуть?

Она обошла стол, защелкнула застежку — и, прежде чем уйти, поцеловала Рэя в макушку. Он смутился, и мама засмеялась, а потом привычно — как все, с кем в Риамре он был близко знаком, — взъерошила ему волосы:

— Я люблю тебя, мой милый. Надеюсь, мы и правда угодили тебе. У Райана есть приятель, и он изготавливает из любых металлов такие классные штуки! Твой кулон, он...

— Из осколка снаряда, — перебил Рэй. — Я догадался, мам.

— Риамрийского снаряда, — добавила мама. — Не вражеского.

Они отдохнули — и опять взялись за уборку. Тайком от мамы, в кладовке, Рэй сдвинул повязку с правого глаза и посмотрел на кулон внимательнее.

Он помнил себя осколком в подернутой инеем горелой траве — и помнил себя боеголовкой в дуле гаубицы, и помнил в эпицентре взрыва, какое-то ветхое здание... грохот такой, что закладывает уши, стены лопаются, и повсюду разлетаются черные камни и фрагменты тел, и они будто кукольные, будто взорвались не люди, а манекены.

Он помнил прикосновение человека в зеленом — человек наклонился и бережно его подхватил. Помнил, как удовлетворенно человек сказал: «Наш». И помнил себя под ударами молота, и резко опущенным в воду — уже почти в том виде, в котором Рэй его получил.

— Малыш, — крикнула мама из своей спальни. — Сходим, поищем магазин? Так хочется поесть чего-нибудь свежего, типа овощного салата... или ты побудешь тут, а мне сходить самой?

— Да нет, — хрипло отозвался он — и надвинул повязку обратно. — Пошли.

Они выключили во всех комнатах свет, убедились, что и плита выключена, и надежно заперли дом. Это, подумалось Рэю, теперь наш дом. Нам его отдали, чтобы мы жили и не вспоминали о войне, чтобы мы не думали о ней больше.

Странный подарок, мам.

Выбравшись на улицу и загрузив онлайн-карту, Рэй произнес:

— Нам до обрыва и налево... полкилометра. Закрывается в семь вечера... ну, мы еще успеем.

Половина домов на их с мамой улице оказались заброшенными, и было удивительно, что где-то совсем рядом, в нескольких минутах езды, есть шикарные жилищные комплексы, рестораны и торговые центры. Удивительно, что Фаскорфа сочетала в себе «все, что человеку может быть нужно», как выразился водитель такси — и такую глушь. Хотя, рассеянно подумал Рэй, ведь и жизнь в глуши бывает кому-то нужна. Бывает, что нужно одиночество — и тишина, и мы с мамой, выходит, попали точно по адресу.

Он глянул на карту — чуть дальше магазина был спуск в городское метро, значит, добраться до центра не так уж сложно. Другое дело, что это лестница под землю — но, подумал Рэй устало, не бояться же мне лестниц до самой смерти. Ничего, как-нибудь привыкну.

Ближе к обрыву дома стояли реже — почти полностью скрытые деревьями. У кого-то во дворе был целый яблоневый сад, и стволы яблонь были бережно выбелены. У кого-то под забором цвели узколистные пионы, Рэй вскользь посмотрел на них — и поспешил отвернуться, потому что в Риамре в мае точно такие же цвели у них с мамой и Райаном под окнами кухни.

А потом деревья и дома расступились, и Рэй увидел море.

Оно было далеко внизу — серое, шипящее, и зло гнало к берегу пенистые горы — волны, и они разбивались о подножие обрыва клокочущими брызгами. Обрыв был отвесный, мама подошла к его краю, побледнела — и сделала шаг назад.

— Малыш, — попросила она, — осторожнее.

Рэй не ответил. Еще дальше, так далеко, что приходилось напрягать глаза, чтобы различить — в море выступали серебряные полоски пристаней и на волнах качались корабли — отсюда словно игрушечные. Горько и солоно пахло, и на ветру пузырилась одежда — но Рэй ощутил нечто вроде удовлетворения.

— Мам, — окликнул он, — я побуду здесь?

Она помедлила.

— Если пообещаешь не подходить к краю.

— Мам, — он посмотрел на нее укоризненно, — я же не глупый.

Поколебавшись, она ушла — до закрытия магазина оставалось не так уж и много времени. Рэй благодарно посмотрел ей вслед.

Потом покатал подошвой кеда красные мелкие камешки под ногами. Зачем-то подобрал один, размахнулся — и бросил, и тот летел как будто целую вечность, а исчез — без всплеска.

Рэю было одновременно смутно радостно — и очень грустно; он как будто балансировал на грани того и того. Баланс, подумал Рэй с кривой усмешкой, это не про меня — и все же.

Позади была война, надсадный вой сирен и взрывы — а впереди было вот это море, вот этот город на его берегу и еще — непонятно что. Зыбкие туманные перспективы; получится ли из меня журналист, подумал Рэй, добьюсь ли я чего-нибудь? Или это для меня уже потеряно, и пора взяться за что-то новое?

Он был — Рэй, светловолосый и сероглазый, любил цветы и немножко — новости, хотел, чтобы все вокруг были счастливыми, сытыми — и в безопасности. А кто он был еще — и был ли? — Рэй понятия не имел, и это ужасно его тревожило.

Война все еще гремела у него в ушах, была неотъемлемой его частью. Ему было удивительно, что вот — стоит себе мирная Фаскорфа, и в ней никто никогда не слышал свиста над головой, далеких разрывов; никто никогда не думал, что может просто умереть, в одно мгновение — размазаться по тротуару или вообще развалиться на куски, так, что будет даже не опознать. Или сгореть в собственной машине, или... напороться на осколок.

Рэй нашарил кулон у себя на шее — и крепко сжал в кулаке. Буду ли я когда-нибудь, спросил он себя, от этого свободен? А мама? А Райан — при учете, что он сейчас находится прямо там, на передовой?

Тяжело опираясь на трость, Рэй сел — прямо в мокрую траву.

Было большое-большое государство — не такое, конечно, как Томакка, и все же, — и вот, от него остался один город. Несмотря ни на что, этот город продолжает огрызаться, отстреливаться, и кто-то тайком поставляет ему оружие. Кто? И разве у него, — у нас, мысленно поправился Рэй, — еще есть надежда? Вся ... лежит в руинах, а горстка солдат с Райаном во главе удерживают ее отдаленный краешек. Вцепились зубами в родной асфальт — и не отдерешь, это же надо быть такими храбрыми.

Если бы не моя нога, подумал Рэй грустно, я сражался бы тоже. До последнего — ну или как получится.

И тут же спросил себя: а что, в таком случае, было бы с мамой?

Море все бушевало внизу, и Рэй ощущал с ним словно бы некое родство. Он сидел, обхватив себя руками за плечи, смотрел, как разбиваются и снова образуются волны — а выглянувшее из-за туч красное заходящее солнце светило ему в затылок.