Пролог

1

ПРОЛОГ

и будет счастье - блеф, и будет сказка - муть.

и ты пройдёшь босиком, откроешь в ванной кран.

к тебе придёт твой эльф и разорвёт тебе грудь,

и это будет финал твоих придуманных стран.

О.В.Медведев, "Страна лимонных корочек"

В начале было Слово, и Слово было убого, ибо не имело смысла.

И некому было сказать это Слово, и некому было его услышать.

И Слово осталось Словом, так и не став Делом.

И не было Тьмы.

И не было Света.

И не было Мира.

И не было места для Бога.

Было только Слово.

Слова, слова, слова…

Идущий путём Зверя не знает Слов, ибо не видит в них смысла. Для Зверя нет слов кроме Дела. Зверь живёт. Это его дело. Зверь ест. Это его дело. Зверь любит… И это уже не ваше дело, кого и за что. Это его дело. Зверь убивает. Это его дело. Зверь умирает… Это дело Зверя. Другого Зверя. Дела, дела, дела…

***

Волхвы, идущие на свет звезды, попали прямо на небеса. Они не видели своих убийц. Они видели лишь свет, на который шли…

***

Женщина в хлеву рожала. Тот, кто был её мужем, сидел в доме. Он слышал крики, но ему было наплевать – и на женщину, и на её крики. Он был пьян. Он не верил в непорочные зачатия. И знал, что не может быть отцом. Поэтому он ненавидел ту, что кричала сейчас в хлеву. А сны… В сны он тоже не верил.

Женщина в хлеву умолкла. Навсегда. Она родила двойню. Повитуха посмотрела на детей… Потом она часто вспоминала тот миг, но так и не смогла понять, что заставило её убежать из хлева, оставив младенцев рядом с мёртвой роженицей.

Мужчина в доме тоже этого не знал. Он просто услышал, что крики прекратились. Он подумал, что надо всё-таки перетащить эту бабу с её ублюдком в дом… Хотя зачем? И мужчина уснул.

***

В хлев вошла волчица. Она увидела мёртвую женщину. Она увидела живых детей. Она узнала глаза своих волчат. Мёртвых волчат… Живые глаза…

Когда убийцы подошли к хлеву, их встретили две серые тени. Убийцы были мастерами своего дела. Но одна из теней боялась за своих вновь найденных детей, а вторая тень не боялась ничего. Вторая тень тоже была убийцей…

На следующее утро мужчина подошёл всё-таки к хлеву. На пороге лежали два мёртвых человека, лица которых забывались, стоило отвести от них взгляд. Странные были лица. Внутри лежала та, что была его женой. И её лицо невозможно было забыть, даже если видел её лишь долю мгновения. Странное было лицо. Он не помнил это лицо таким. Но таким он его запомнил надолго. Навсегда.

А от хлева две строчки волчьих следов уходили в сторону леса. Две строчки… Начало…

***

Два волка бежали сквозь лес. В зубах самки качалась большая корзина, и в ней спали человеческие дети. Живые. Впрочем, едва ли они могли бы спать, будь они мертвы. Самец, огромный серый волк, больше не пытался приблизиться к ним. Его самка вела себя странно, так же, как и в тот день, когда он подошёл к их совместному логову, и услышал там возню, к которой добавлялся запах незнакомых и слабых живых существ… Он так и не увидел своих детей в тот день. А потом были люди, огонь, собаки и опустошённые глаза самки. А потом снова были люди и снова собаки. А потом этих людей и собак больше не было. Были легенды о демонах в волчьих шкурах. Были огонь и облавы. И снова легенды…

Но волк не знал об этих легендах. А сейчас глаза его волчицы снова были полны. И волк знал, что когда он принесёт ей пищу, она не пустит его в логово. Но он был счастлив. Глаза его самки были полны, и если эти пискливые розовые комки способны наполнить её глаза, то он согласен уступить им своё место рядом с ней. Он будет снаружи. Он будет ждать. Но скоро он тоже начнёт заполнять её глаза. Пусть эти розовые комки остаются.

***

Две зелёные бездны были глазами. И они смотрели на волчицу. Волчица не боялась этих глаз – она уже видела их раньше. Эльф тоже не боялся её. Он знал о легендах, ходивших в окрестных селениях людей. Он и сам был легендой. И тоже ходил по этим окрестным селениям. Но он не боялся ни волчицу, ни её самца. Просто не умел. Просто не знал, что их надо бояться. И потому не обращал на них внимания. Раньше не обращал. Но сегодня волчица удивила его. И поэтому он подошёл к ней. Он увидел её новых детей. Он посмотрел им в глаза… И глубже… А потом он засмеялся. Волчица подошла к нему, и он погладил её. Волк стоял в стороне, и некоторое время смотрел на них. Потом серой тенью мелькнул в зарослях и исчез. А волчица облизывала своих детей, и те уже тянулись к её соскам. Они были голодны. Голодны как волки.

***

Люди называли эльфов Перворождёнными. Люди были не правы. Сами эльфы звали себя Нерождёнными. Они пели песни о том, как они умерли до того, как родился этот Мир. Или после этого? Никто не понимал песен Нерождённых. А они ждали момента своего рождения. Они знали, что дождутся. Ибо нельзя умереть, так и не родившись. Люди не выбирают себе родителей, они просто рождаются. Эльфы же оставили за собой право такого выбора. Они жили навстречу людям, но никогда не против людей. Это люди были против. Но теперь встреча состоялась. Скоро эльфы пойдут от людей навстречу кому-то ещё. Люди не смогли стать их родителями – они были просто людьми. Но, во всяком случае, сейчас они некоторое время будут рядом. Потом люди пойдут своим путём и когда-нибудь умрут; эльфы пойдут своим и когда-нибудь родятся. Но сейчас они стоят лицом к лицу и стоят друг друга. И эльф пел, глядя на детей волчицы – они должны были понять его песни. Понять его. А глаза странной волчицы были полны. Эльф видел это. Он был бы не против стать её сыном, но решил дать этот шанс людям. А он пойдет дальше. И будет надеяться, что когда он и остальные эльфы найдут себе родителей, у тех будут такие же глаза. Наполненные. Наполненные ими.

***

Вдовец был пьян. Впрочем, он бывал пьян и тогда, когда был мужем, что было не так давно - каких-то два месяца назад. Но никогда не бывал так пьян. А незнакомец всё подливал и подливал ему вина. Незнакомец был молод, если не сказать юн. А ещё он был очень любопытен. Явно не местный, он буквально упивался слухами, ходившими по округе.

Вдовец тоже упивался. И кому как не ему – одному из главных героев этих слухов и их главному распространителю – было эти самые слухи знать. Кроме того, он пил почти со всеми, и от каждого что-нибудь слышал. Но сейчас он пил с этим юнцом и не слышал ничего. Слышал юнец. А опьяневший вдовец всё говорил, говорил, говорил…

Лет слышал. Слышал о волчьих следах в хлеву. О растерзанных трупах с незапоминающимися лицами. О зеленоглазых эльфах, живущих в здешних лесах. О демонах в волчьих шкурах, наводящих ужас на округу. О звезде, висевшей над хлевом, словно сигнальный огонь на кургане степных жителей. О том, что женщина в хлеву всё-таки родила и о повитухе, сошедшей с ума, заглянув в глаза новорождённым. О том, что детей больше никто не видел. И не только этих детей, но и других, родившихся в тот же день. О празднике в столице – наконец-то появился наследник у Владыки. О трупах, найденных два месяца назад вблизи Южной Столицы, что Городом Свободных зовется – трупах седовласых старцев, не донесших свои дары – ладан, золото и смирну. О многом. Лет внимательно слушал…

***

- Глупая затея – переделывать на свой лад историю о мессии. Это даже не просто глупо, а…

- Так всё-таки не просто или глупо? – перебил я своего друга.

- Хиханьки-хаханьки! Не просто глупо, а очень глупо! И, кстати, очень не просто.

- А я всё же попробую. Я конечно не писатель, но чем я хуже?

- Ты конечно не писатель. Ты и начально не писатель. Ты даже в середине – и то не писатель!

- А если я перенесу это всё в другой мир? Дам мессии имечко позаковыристее, чтобы никто не догадался, напихаю туда эльфов, гномов, прочей необходимой атрибутики...

- Дерзай, кудесник слова! Но, прежде чем позориться где-то ещё, давай почитать мне.

- И ты будешь почитать?

- Да, буду почи… Тьфу! Хиханьки-хаханьки! Почитать! Преклоняться буду им олиться! Граф О'ман! Бу Маг О'марака!

Ну что мне оставалось после столь содержательной беседы? Я решил начать писать. Впрочем, об этом вы уже знаете.

***

И было слово Свет, но не светило.

И было слово Тьма, но не скрывало.

Но пришёл Зверь. И Дело было от Зверя. И Дело стало вначале Слова. И Зверь стал Богом.

Зверь был голоден, но Слово не дало ему пищи. Зверь убил, и слова уже не имели смысла, а Зверь был сыт.

Зверь был одинок, но Слово не избавило его от одиночества. Тогда Зверь создал зверя по образу и подобию своему. И слова уже не имели смысла, а Зверь больше не был одинок.

Зверь открыл глаза и увидел Свет. И Свет был Словом, но Слово обрело смысл и согрело Зверя.

А когда Зверь закрыл глаза, он понял, что такое Тьма. И Тьма обрела смысл и перестала быть просто Словом.

И когда Слово согрело Зверя, и когда Слово его испугало, Зверь стал Человеком.

А Слово стало тенью его Дела, подобно отброшенной телом.

И Слово стало в начало, и начало было забыто. И Зверь в человеке забыл, что был когда-то Богом и начал создавать богов из слова. Красивые слова и красивые боги. Страшные слова и страшные боги. По образу и подобию. По своему. По-своему. Слова, слова, слова… Но они не имели смысла. Ибо сначала было Слово, а Слово было убого… И Слово было ... всего лишь словом.

***

Эльф любил смеяться. Наверное, потому он и сошёлся с шутом из свиты Владыки, приехавшего недавно в Город Свободных вместе с наследником и свитой.

Эльф любил гулять по лесу. Ну и шут с ним. Эльф и шут были странной компанией, но, наверное, не более странной, чем волчье семейство, о котором эльф рассказывал шуту. И шут не смеялся, хотя любил. Смеяться любил, да и так, в общем… Ну и эльф с ним. Какой уж тут смех. А из леса за ними наблюдал волк. Он привык уже к эльфу и к странностям своей самки. Он любил своих детей. И чувствовал, что и эльф, и этот смешной (ишь ты, даже для волка смешной) коротышка рядом с ним нужны его волчатам. И волк слушал песни зеленоглазого эльфа, слушал молчание шута, слушал сопение тех розовых комков, что стали его детьми. Он слушал. А ещё он снова нашёл себе место в глазах своей самки. Волк был по-своему счастлив. Нечеловечески счастлив.

***

Владыка смотрел на младенца, спящего на руках рабыни. Сын. Наследник. Что ж, Владыке было, что ему оставить. Что? Земли. Людей. И власть. Глаза-то, у наследника уже сейчас какие цепкие, и ручки к диадеме тянутся. Эти ручки как власть заберут, так уже не выпустят. А забирать умеют. Самое ценное забрали у Владыки – жену любимую. Сколько уж с тех пор? Да третий месяц, поди. Ну да ничего. Главное, мог теперь Владыка посмотреть в глаза наследнику. Цепкие глаза. Не детские. Что там ведьма болтала? Нехорошее болтала. А ведь раньше никогда не ошибалась. И теперь уже никогда не ошибется. Трудно будет ошибиться с головою глупой, в горячке Владыкой отрубленной. Глупой головой с языком болтливым. Трудно будет теперь владыке без советов старой ведьмы. Ведьма, ведьма… Заладил. Кем была ты на самом деле, старуха? Была… Ну да ничего. Да и не зачем было языком попусту… Что болтала-то? Сама-то, сука брехливая, после смерти собачьей шерстью покрылась, а туда же – Зверь в наследнике! И ещё про царя болтала рождённого. Будущего царя. Царя будущего. Да не в дворцовых покоях рожденного, а в хлеву. Придумала же, пёсья дочь! Порося на престол! Да и дураки седовласые опять же что-то про звёзды мямлили… Зря отпустил волхвов. Зря ведьме голову рубил. Расспросил бы сначала. А теперь-то что?.. Да ничего. Ой, цепкие глаза у наследника! Ой, жёсткие! Как на меч всё равно натыкаешься. В эти-то глаза посмотрев, и пошёл Владыка два месяца назад к Магистру Ордена. И с просьбой-то какой. Вроде не был Владыка жесток, ни теперь, ни тогда, два месяца назад… Горяч – то да, то в крови. А жесток? Не был Владыка жесток. Раньше не был. Пока ведьму, да старых дураков не послушал. Или пока в первый раз наследнику в глаза не заглянул. А тогда пошёл к Магистру и попросил. Кивнул Магистр в ответ. И заскользили бесшумные тени с лицами-масками, которые и запомнить-то невозможно, как ни гляди. Откуда они такие у Магистра? Как на подбор… Заскользили тени. По всей империи. От дома к дому. В каждом городе. В каждом селении. Во всех уголках. Вот и не стало ровесников у наследника. Ни одного не стало. Только день были, а вот уже и нет ни одного. Сам не понимал Владыка, что его заставило о таком просить. Но теперь был спокоен за будущее своего наследника. Его будущее. Только его. А никаких-то поросят в хлеву рождённых, о которых ведьмы да дурни болтают. Впрочем, не болтают уже. Дурней ведь тоже тогда мёртвыми нашли. Как из дворца отпустил пинками под зад, как послал за ними снова, чтобы всё-таки расспросить… Да не пришлось. Опоздали гонцы. Мертвы были старцы. Да Магистр ещё улыбался странно, когда говорил с ним Владыка. Нехорошо улыбался. Впрочем, хорошо и не улыбнёшься, когда с такими-то просьбами приходят, а ты их и рад выполнить. А ведь рад был Магистр. Видел это Владыка, не свои слова говорящий. Рад был Магистр. Да и цену за услугу запросил – все бы так просили – чтобы воины Ордена наследного принца отныне охраняли. О такой охране многим царям – лишь мечтать, да не многим, а всем, а тут Магистр сам напрашивается, только улыбается странно. Как наследник почти… Тоже холодно становится, и - как на меч… Но то уже прошлое. А сейчас смотрит Владыка в глаза наследнику… Смотрит… Уж лучше б на меч.

***

Доволен был Магистр. Поторопились слуги его волхвов убить, расспросить бы сначала стоило… Да не очень-то дорого и стоило, и без них обошлось. Сам Владыка пришёл, всё, что надо рассказал, да говорил будто не сам. Не свои слова говорил. А слова Того, чьё время пришло. Того, кто не знает смысла Слов, и не потому не знает, что мал ещё, а потому, не видит в них смысла. Ибо его удел – Дело, а слова – не у дел уже. Вовремя пришёл Владыка, долго рассказывал. Долго потом плакал мир, вспоминая тот день, когда не стало ровесников у принца. Плачь, мир. Ибо день пришёл. Пришёл и прошёл. А наступающая ночь никогда не кончится. И не будет спасителя, и не будет спасения. Плачь, мир. Ибо Зверь уже здесь. Во дворце Владыки. И нет никого, кто может его остановить. Воины Ордена знают своё дело… Как двое не вернулись?!! Два месяца минуло и только сейчас узнаю об этом? А младенец? Волки, говоришь… Неужели, Хозяева?.. Нет, не зря просил свою цену Магистр у Владыки. Пуще прежнего надо будет беречь принца. Пуще всякого прежнего принца. Ибо прежние были просто принцами. А этот… Да не стой столбом! Утроить охрану! Знает Владыка уже? Нет? Ну и ни к чему ему знать о неудаче маленькой, не стоит ему рассказывать. К тому же, может то и правда, просто волки. Тогда всё просто. И можно не волноваться.

***

Долго спорил Магистр с Владыкой, когда надумал тот в Город Свободных наведаться. Мало ли что там за волки водятся, слугам Ордена верным глотки рвут. Потому и Магистр глотку рвал, убедить Владыку хотел. Зря рвал. Охрип только.

- Чем глянулся тебе именно этот городишко, Владыка? Старая столица. Других ли мало? Что ж за блажь такая, в самом-то деле!

- Что за блажь – то не твоя забота. Тебя забыл послушать!

- Так вспомни, Владыка, послушай! Авось что толковое скажу.

- Скажешь тоже, «толковое скажу». Видишь, вон цвет в горшке вянет? От твоих-то речей и вянет. Да и уши мои уже, что тот цвет. Так что сгинь. Сказал еду – значит еду.

Не так и хотел Владыка в «захудалый городишко» съездить, как Магистру досадить была радость. Сам не помнил Владыка, как приблизил к себе змия, а и гнать теперь не можется – опять же сам и не знает почему. Вроде и мудр Магистр, и сила за ним… Да не люб и всё тут. Наломал Владыка в горячке дров, нарубил голов, загубил душ, о наследнике единственном заботясь. Так нынче боком забота выходит. Или в бок, что вернее, или в ребро, что точнее. Не поймёт Владыка, что на дела непотребные толкнуло. Как просьбу не свою своими-то устами Магистру назвал, так и мучается с тех пор. Всё младенцы снятся, и каждый – царь, и всяк в хлеву из свиного брюха лезет, и у каждого – удавочка на шее. Нехорошие сны. Плохо стал спать Владыка. И не спать плохо. То Магистра увидишь – как на змею наступишь. То наследнику любимому в глаза глянешь – как на нож наткнёшься. Одна радость – рос наследник быстро, не растут так дети. А наследник рос. Вроде хрупок, как стекло, да стальная мощь в теле детском. Да и во дворце, как в темнице нынче. И сидишь как красна девица – только вянешь попусту. Только шут старый и остался – утешитель. Да и тот так утешит порой – уж лучше с Магистром парой ласковых перекинуться. Да и шут с ним, с шутом. И с Магистром, и с наследником.

В общем, поехал Владыка со двором в Город Свободных - потешиться на склоне лет. Ну и Магистр – лист банный (кто ж тогда сам Владыка, коли к нему как лист кто-то липнет? Вот-вот, она самая и есть, старая за…), приклеился – мол, уговор, мол, принца храню. «Храню»! Хорошо, хоть не хоронишь – это уж ты умеешь, по себе знаю, до сих пор сны мертвечиной отравлены. Чем же интересно не люб так Магистру Город Свободных? Спросить? Да пёс с ним, с Магистром. Отдыхать ехал Владыка. А Магистр пусть желчью своею давится.

2

Быстро росли у волчицы дети, сами несли уже в нору добычу. А ведь минуло всего полгода. Быстро росли у волчицы дети. Быстро росли, да не были волками. Глядя на звёзды, не выли, а пели. Пели, как эльф учил зеленоглазый, тот, что живёт навстречу людям, тот, что смеялся, глядя в очи детям волчицы и, пел им песни. Песни, в которых таилось слово, слово, что волка сделало волком, а человека – человеком. Быстро росли у волчицы дети… Люди, воспитанные диким зверем, звери, укрытые в тело людское. Спрятаны души, а что в тех душах, мать-волчица – и та не знает, знает лишь эльф зеленоглазый, знает и песни о том слагает, как быстро растут у волчицы дети…

***

Охота. Охота было Владыке зверя погонять по лесу. Ох, как охота! Ох, какая охота! С криком да с гиком, с соколом да с Магистром, рожей кислой всю охоту отбивающего. Да плевать на Магистра! Охота! Иногда и стрелы пускает Владыка. Так, от веселья, от охоты большой. Вроде и зверь не идёт, а хорошо охотнику, весело. Да и в звере ли дело? Стрелу можно вон и в сокольничего пустить – пусть его! Кто Владыкин каприз осудит? Да ведь и не сталось ничего с сокольничим – так, поседел, небось, на пару волосков. Хороший слуга хорош, пока жив. Коли мёртв слуга, то что ж хорошего? А так – весело Владыке. Вон в Магистра кисломордого прицелиться… Нет, не стоит. Ишь, оскалился, супостат. Всю охоту отбил. Хотя, нет, не всю. Эх! Хорошо! Только на Магистра оглядываться не надо.

А вот и зверь, наконец. На ловца бежит. Откуда только взялся? Ясно, что охота, но всё же удивил Владыку этот зверь. Особо когда лапой стрелу калёную в полёте сбил. Нет, не лапой. Рукой сбил. Человеческой рукой. Потому как сам человек. Малец совсем, но ловкий какой – ты только глянь. Из одежды на мальце – срам один, лишь хвоинки, что к коже загорелой пристали, да паутинка в волосах. А Магистр вдруг глазами блеснул, как мальчонку увидел (то, что мальчонка – то все увидели, при таком-то наряде). Никак добычу у Владыки оспорить хочет? Да кто такой?!!

А малец меж тем зверем метнулся, да не от охотников, а навстречу, да прямо на магистрова жеребца, да лапой тому в морду его лошадиную (не Магистру, а жеребцу, хотя и Магистру стоило, конечно). Конь в храп, Магистр в грязь, малец в лес… Не успел чуток. Дёргается, кричит, рычит. Зря дёргается. И рычит зря. Не раз видел Владыка, как его шут так же вот с борцами лучшими обнимался. Зря мальчонка дёргается.

И откуда только в Магистре столько прыти? Три стрелы успел пустить в мальца, даже из лужи вылезти не поспешил. Только четвёртую стрелу на тетиву кинул… Две-то стрелы шут поймал, хотя как – никто и не понял, руки-то пацаном заняты. А третью и сам пацан лапой-то… то есть рукой, конечно, отбил. А четвёртая не полетела. Не единственным зверем в лесу оказался парнишка. Серой тенью мелькнул волк. Откуда прыгнул – никто не видел, зато куда – видели все. Как он горло Магистру порвал, все увидели, а куда исчез – да кто ж в суматохе-то разглядит? Был ли, вообще, волк? Был. Только на Магистра взглянуть, и сразу любому понятно станет – был волк. Да не просто волк. Демон в шкуре волчьей. Не зря ведь местные шепчутся. Вся охота пропала у Владыки к охоте. Нет, не вся. Вон добычу шут держит, да Магистр вон кровью захлебывается. Хороша была охота всё-таки! И добыча, и Магистр… Ради такого стоило поохотиться. Жаль только, скоро снова поправится, змей подколодный… Ну и что? Тогда можно и ещё раз на охоту-то съездить. И Магистра обязательно с собой. А с мальцом-то что делать? Больно уж не люб он Магистру, не зря тот на него кинулся. Не люб. Почти как и сам Магистр Владыке. А во дворец и пристроить зверёныша! Пусть принца веселит. Одногодки они опять же, вроде. А Магистр пусть желчью давится. Хороша получилась охота!

Вот и взял Владыка волчьего выкормыша во дворец. Про слова своей ведьмы, которую сам зарубил, Владыка и думать забыл. А магистр, пока снова говорить сможет, пока с постели встанет… Вот и остался мальчонка во дворце. При принце. Одногодка. Хотя вроде бы и не должно у принца ровесников-то быть, и кому, как не Владыке это знать… Но не вспомнил Владыка. А после охоты уснул, и не приснился ему ни один мертвец. В кои-то веки. А Владыке только радость. И Магистру досадил, и сон вернулся спокойный. Хороша была охота!

***

- Охота ж было Владыке по лесу шляться! Тоже мне великий охотник! Что таращишься, парень? Куда твоя мамка серохвостая смотрела? Что? А чудо это с лупалками зелёными где? Молчишь? Чему они тебя там в лесу учили…

- А чему ты научишь меня здесь?

- Чему я тебя здесь… Что? Да, парень, давно я уже тебя не видел. «Быстро росли у волчицы дети». Прав был зеленоглазый. Быстро росли… И давно ты уже языком не только облизываться умеешь?

«Не может быть! Парень не может ещё разговаривать! В смысле, не может он мочь… В смысле… Говорит!».

- Давно. А я ещё такие слова знаю! Хочешь, скажу?

- Ну, валяй.

И повалил. Такого шут не ожидал. Лежит себе на полу, для устойчивости ещё локтями упёрся и затылочком поплотнее, чтобы уж точно не упасть. Или не встать.

- А ну-ка, повтори.

Повторили. Встали.

- А ну-ка, ещё раз.

Ещё раз повторил. Лежит себе шут на полу, звёзды перед глазами считает. Много звёзд. Не счесть.

- А теперь ещё раз, для самых тупых.

- Не, не буду больше.

- А можешь больше?

- Могу, наверное…

- Наверняка можешь! А об пол-то зачем? Не жаль старика?

- Так ты ж сам, мол, валяй… Точно, так и сказал: «Валяй»! Ну, я и повалил… Ты ж сам сказал…

Казалось, мальчишка сейчас заревёт.

- Сам, сам… Да ладно тебе. Я ж не себя имел в виду.

- А кого? Хочешь, повалю?

- Нет, не хочу. Повалялся всласть, теперь дай мне горечью стояния на двух ногах потешиться. И знаешь что? Ты пока языком всё же больше облизывайся. А словами-то не особо. Мало ли чего. Слово оно не воробей, но лучше уж журавль в небе, как говорится.

- А кто так говорит?

- Я так говорит. Ладно, пошли с принцем познакомлю. С братцем своим ты теперь не скоро свидишься, боюсь, так что, придётся тебе привыкнуть к сей особе голубых кровей.

- А кровь ты сам у него проверял?

- Это зачем?

- Ну, ты же говоришь, что голубых…

- Это не я, это так только говорится.

- А зачем так говорится? И почему так только?

- Да не только так. Всё! Хватит. Ты языком что должен делать?

- Облизываться.

- Приступай!

***

Поиски возможностей попасть в местную резиденцию Владыки, мягко говоря, не увенчались. Говоря же твёрдо, таких возможностей не было. Хотя, конечно, возможность была. Такая возможность была всегда. Но не хотелось Лету лишних смертей сейчас. Он никогда их не хотел, но обычно они были необходимы. Может быть, эти всё же можно обойти. Напролом лезть… Мало ли что там проломить можно. Можно ведь и собственную голову, не только чужие. Кто может знать, что там внутри. Охрана облепила резиденцию как мухи дохлую лошадь. Да какие охранники! Орден… А времени всё меньше и меньше. Может быть, его уже и нет. Почти год длилась эта охота. А время терпело. Пока терпело. И ждало. Оно умело это делать - ждать. В отличие от Лета, который ждать уже не мог.

- Чего хмурый сидишь, парень? Что, не узнал? А я тебя хорошо помню. Меня редко кто мог перепить. Очень редко. Только ты один и смог. Уж чего я тебе тогда не наболтал… Выпей со мной во вред моему здоровью! Ха-ха…

Старый знакомый. Очень старый. И пьяный. Он много чего рассказал Лету во время их последней встречи. Во время первой их встречи. Невесёлый вдовец. Он не изменился почти. Хоть что-то не меняется в этом мире. Что-то он тебе расскажет на этот раз, Лет? Может, угостишь его выпивкой и послушаешь?

- Может, угостишь меня выпивкой?

- Может, и угощу.

- Вот это другое дело!

- Дело, говоришь? Ну, пусть будет Дело, раз уж некому сказать Слово…

- О чём это ты парень? Что ж за дело без слова? Вон трактирщика не окрикнешь, он тебе что, просто так, от большой любви к тебе, выпить поднесёт? Нет. А ты его обзови по-хорошему, по-человечески, чтоб он к тебе с бельмами на выкате подскочил. Он к тебе, а ты ему: «Здрасьте-пожалуйста, мне бы выпить, тебе бы налить». Вот тогда он только и нальёт, а ты выпьешь. Без слова никуда. Это как это… Как пить дать! Ха-ха-ха!

И ведь обозвал пьянчужка трактирщика. И ведь как обозвал. Чего Лет только не слышал в жизни, а такого… И ведь подбежал тот – глаза на выкате, сам такое говорит, не при дамах будет сказано… А потом налил. И ещё раз. И ещё. И Лет упивался вместе с невесёлым вдовцом, и слушал его бессвязную болтовню. И ведь в чём-то прав был вдовец. Слово и дело! Вот оно. Слово и Дело. Вместе. Как пить дать, прав пьянчуга. Как пить дать.

***

О празднике объявили на следующее утро. Впрочем, Лет услышал об этом одним из последних. Перепить невесёлого вдовца второй раз ему, кажется, не удалось. Удалось просто перепить. И сильно. Мысль о том, что придётся оторвать голову от пола (Стоп! Почему от пола? Ага, понятно…) казалась, как минимум, неудачной. Как максимум, она казалась равносильной мысли просто оторвать себе голову. Впрочем, оторвать её всё-таки пришлось, в смысле от пола, конечно. Но мысль действительно была не особенно... Как пить дать, неудачной. Как взять пить… Где взять? Этот вопрос стал ребром. Неудачно так стал этот вопрос.

- Хозяи-и-и-ин…

Не ответа, не привета.

- Хозяи-и-и-ин…

Кажется, голову он сегодня всё-таки оторвёт.

- Хозя…

- Чего изволит молодой господин?

Нет, не оторвёт.

- Молодой господин изловит сейчас одного жирного трактирщика и изволит этого трактирщика…

- Как будет угодно.

На какое-то мгновение Лет испугался, что хозяин действительно поверил его угрозам. Мысль, что придётся кого-то ловить, казалась уже не просто неудачной…

И тут появилась Она. Трактирщик держал её в руках, а Лет с трудом держал в руках себя. Она была… Нет, почему была? Она есть. Она здесь. Вот он выхватил её из рук этого жирного урода. Вот он прильнул к ней губами… Мысль оторвать голову от пола перестала казаться столь нелепой. Полегчало неожиданно быстро. Так же быстро, как опустела кружка, выхваченная им из рук трактирщика.

- Ну что, молодой человек, достаточно ли хорошо Вы подготовились к празднику?

Вот в этот-то момент Лет и узнал о празднике.

- Какой ещё праздник? – спросил Лет, медленно, но уверено возвращаясь к жизни. Последний его вопрос привёл трактирщика в недоумение.

- Какой праздник? Ах, да! Вы же, вероятно, не местный. Сегодня парадный выезд Владыки. Народ наконец-то увидит наследника. Обычно это происходит в столице, но Владыка уже почти год живет здесь…

- Наследника?

- Ну, конечно. Принца.

- Ну, конечно. Принца. Конечно.

Действительно, конечно. Пора положить этому конец. Вот оно. Парадный выезд. Шанс. Народ увидит в первый раз наследника Владыки. Первый раз он всегда единственный. Но в этот раз он будет не просто единственным, он будет ещё и последним. Народ увидит наследника. Лишь раз.

***

Мысль оторвать кому-нибудь голову вовсе не казалась мне неудачной или нелепой. Этим «кому-то» в настоящее время был мой друг, с которым вы уже, кажется, знакомы. Затащить меня на эту вечеринку было полностью его идеей. Сборище религиозных фанатиков. Я так и не понял, во что или в кого они верят. Но вы бы видели их глаза! Если честно, то мне было не по себе. Я никогда особенно не увлекался религией, и познания мои в этой области были более чем общие. Или менее чем общие, это кому как больше нравится. Или кому как меньше… Впрочем, вы поняли меня.

Я был Писателем. Об этом я знал. Об этом знал, наверное, только я, но это уже не так важно. Я хотел написать книгу. Я хотел написать свою лучшую книгу. Это всё, что я хотел. И это было не сложно. Достаточно было написать первую.

Но кто были эти люди, и чего они хотели, и что им для этого было нужно сделать… Боюсь этого не знали и они сами, не говоря уже обо мне. Или, не говоря обо мне шире. Шутка. Ха-ха.

- Сначала было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог! – кричал один из них, но чего ради он это кричал? Делиться своими соображениями по поводу его слов мне не хотелось, так как в этом обществе очень легко вспоминались милые прелести инквизиции, а которые не вспоминались, те не сложно было придумать самому, ибо присутствующие наводили на размышления. «Слово было Бог»! Слово было бог знает чем, пока не стало делом. Пока не стало рядом с делом. В этом отношении, если уж на этих фанатиков такое впечатление производят цитаты, мне нравились тайные службы некоторых государей прошлого, сотрудники которых, хватая нарушителей спокойствия, кричали: «Слово и дело!». Согласитесь, в этом был смысл.

Постоянное цитирование участниками мероприятия, на которое я попал по ошибке (данной ошибкой и был мой друг, о котором я уже говорил), как фундаментального сочинения их религии, так и тоненьких, красочно разрисованных его толкований, написанных людьми весьма остроумными, но, по-видимому, не отличающимися большим воображением, навевало на меня грусть. Одной из особенностей упомянутых мною выше цветастых толкований было то, что большинство информации в них было явно почерпнуто на страницах учебников для очень средней школы. Конечно, попить чай и поучаствовать в интересной дискуссии я не против, но когда дискуссия действительно интересна. Я, возможно, не сказал, но я уже бывал на подобных митингах квартирного значения, поэтому каждый очередной действовал на меня как снотворное. Вот и сейчас…Во всяком случае, тогда я был уверен, что уснул.

- Кто ты? – спросил я. Вы спросите, кого я спросил? Я вам отвечу. Я не знаю. Именно поэтому я его и спросил об этом, раз уж на то пошло.

- Я.

Трудно так с ходу выразить какое впечатление произвела на меня лаконичность его ответа. Кого «его», конечно, спросите вы? "Его", - отвечу я вам. Кажется, я выпал из того, о чём говорили участники милого мероприятия, на которое, как я уже говорил ранее, мне выпало счастье попасть. С некоторого времени прелестное общество будущих отцов-инквизиторов перестало меня утомлять. С того времени, как появился он… Ну тот самый, который «я», точнее я – это я, а он, это тот, кто сказал, что он «я»… Тьфу! Который сказал, что он – он. Но сказал он: «Я». Ну, вы помните, о чём я рассказывал.

Так кто же всё-таки такой этот Он? Попробую его описать. Во-первых, глаза. Две зелёные бездны. Надеюсь, теперь вам понятно, почему всё остальное перестало меня интересовать с момента его появления? Нет, вы опять не поняли. У него не просто были зелёные глаза. Это были именно бездны. Короче, это был эльф! Мой эльф.

***

Магистр не особенно дорожил жизнью. Чужой жизнью он не особенно дорожил. Только поэтому он и дожил до своих лет. А своей? Что ей дорожить? Легко получил, легко потерял. Слишком легко потерял. Глупо потерял. Нельзя её так терять.

Умирать не хотелось совсем. Со всем, чего добился, со всем, чего ещё мог… Нет, совсем не хотелось умирать Магистру. Нельзя было. Принц Зверя в себе носит – хорошо. А вот щенка Владыка во дворец притащил с охоты - плохо. Будь она неладна эта охота! Охота ж было Владыке позлить Магистра! Вот и позлил, старый дурень! Предупреждал ведь! Мало ли, что то за пацан был. Нет же, всё по-своему сделал. Трудно с Владыкой-то совладать. Особо, когда лежишь с порванной глоткой, да зубами за жизнь цепляешься. Чем только ни лечат его, кто только ни лечит. А получается, что и не лечат, и не лечит. Ничего не помогает. Только зубами, как в глотку, и намертво. Но скоро всё изменится. Вот эти два лекаришки из покоя выйдут, а вот этот останется. Вышли. Остался. Вот теперь всё изменится. И Магистр изменился. А потом уж и зубами в глотку… Теперь всё изменится.

***

Мальчишка на удивление легко сошёлся с принцем. Вроде и смотрит тот на него не как на всех. Как человек на человека смотрит. Как человек человека слушает. Много пришлый пацан говорит, больно много. И не поймёшь его, как ни старайся. Одно слово, что из лесу. Вот только принц не старается понимать его. Другие стараются, а он – нет. Он просто понимает. А другие, те всё стараются. И не могут.

Шут посмотрит, бывало, на принца с мальчишкой-волчонком… Подойдёт, рядом сядет. Тоже старается. Да, видно, не про тебя их беседы, шут. Не для тебя их беседы.

- Не про нас те беседы, Владыка. Не понять их нам. Детвора, что с них возьмёшь!

- Детвора, говоришь? Что возьмёшь? Не про нас, говоришь, беседы? Жаль. Ну пусть лопочут, малышня. Что там у нас с Магистром, кстати?

- Кто-то, видно, напасть хотел на Магистра. Только лекарь и спас. Лекарь в крови, руки ноги по углам валяются, Магистр тоже в крови, на полу, до кровати добраться не может. А глаза – зверем смотрит, от испуга, верно…

- На Магистра, говоришь, хотели напасть? Что ж за напасть такая, в самом деле? Уж напали, так убили бы, что ли. А то ведь мучается, старый пень!

- Да вроде не так уж и мучается после нападения, вроде как даже в себя приходит потихоньку. Сам уж говорить пытается, только пока больше на рык похоже. Только его орденские охранники его и понимают.

- Никого-то мы с тобой, шут, понять не можем. Ни принца с мальцом лесным, ни Магистра с его орденцами. Все о своём, да всяк по-своему. Не к добру. Да Магистру только попенять и можно нынче. Как же он принца хранит, коль на него самого так нападают?

- Может так хранит, что себя не бережёт, Владыка? - вмешался кто-то третий в их беседу.

Шут посмотрел на вошедшего.

- А ты кто будешь, человече?

- Меня Магистр послал, я у него вроде правой руки.

- Далеко ль послал-то тебя Магистр, мил человек? Долго ли добирался?

- Не тебе меня о том спрашивать, морда шутовская. Я, по указанию Магистра буду принца охранять на выезде, пришёл вот объяснить, как людей расставлю…

- По указанию Магистра, говоришь? А Владыка тебе кто? Иди к своему грызанному, передай…

- Да, ладно, шут. Пусть потешится Магистр. Пусть потешится, болезный наш. Так значит «грызанный»? Это верно. Это правильно. А вот этот, стало быть кто, раз от грызанного пришёл?

- А этот - огрызок, стало быть, Владыка.

- Это верно, огрызок. Эк его перекрутило всего. Обижается.

- Как можно, Владыка? На таких как мы с тобой, не обижаются. Я старый дурак, да ты при мне, Владыка…

- А ну-ка, выйди огрызок! Принца будешь стеречь на выезде? Так начинай сейчас же!

Орденец вылетел как ошпаренный. И цвета соответствующего.

- Ты видел, Владыка, какая у огрызка морда красная была?..

- Ты мне зубы-то не заговаривай, шутило гороховое. Ты кого здесь дураком старым назвал?

- Так то ж я про себя, Владыка. У меня ж и в мыслях…

- Ты мне престиж-то не подрывай! Ишь, разошёлся! «На таких, как мы не обижаются»!

- Так ведь я ж правду. На меня что обижаться – я дурак, то всем известно. Да и на тебя, Владыка, что обижаться? Ты ж Владыка!

- То есть, по-твоему, тоже навроде дурака? Ну, вот ты и договорился, шутило старое! Сам мне плеть подашь, али как?

- Да тебе, Владыка, я бы плеть, да с великим удовольствием!

- Ты на что намекаешь, чучело гороховое? Да я тебя…

Орденец вернулся.

- Всё готово к выезду, Владыка.

- Ну, ладно, отродье шутовское, я с тобой ещё поговорю про твой длинный язык. Готово, говоришь? Ну, пойдём глянем.

И глянуть было на что. Орденец постарался.

3

Глянуть было на что. И Лет смотрел. Лет стоял в трёх десятках шагов от медленно двигавшегося паланкина принца. Шестеро, несущие этот миниатюрный дворец, были воинами, и каждый из них, наверное, мог бы нести его один, а заодно и своих пятерых товарищей в придачу. Лет видел скрытые в просторных халатах лезвия затаившихся до поры метательных ножей, и даже мог представить себе тот сплошной веер, который эти лезвия могут образовать вокруг паланкина в случае малейшей опасности – ни одна стрела не прошла бы сквозь этот веер. Лет видел огромного боевого удава, свернувшего кольца вокруг кажущихся прозрачными стенок, которые едва ли смог бы прорубить самый тяжёлый топор в руках самого сильного бойца. Видел и закованных в броню гвардейцев Ордена, двойным кольцом окружавших паланкин. Всё это он видел. И видел подобное и раньше. И это не могло его остановить. В этом Лет был уверен… Но тут он заметил шута. Шут выскочил из паланкина и начал танцевать. Его тело – живой скелет, спрятанный в безумно расцвеченный костюм, совершало самые невероятные движения. Они были нелепы, смешны… Да люди, встречавшие своего принца, хохотали, глядя на судорожные дёрганья нелепого уродца в шутовском наряде. А Лет испугался. Он уже понял, что мимо шута он не пройдёт. Он справился бы с меднокожими метателями ножей, разорвал бы на части боевого удава, прорубился бы сквозь строй закованных в броню латников. Но он не мог стать достойным партнёром этого маленького уродца в его нелепом танце. Какую-то долю секунды шут смотрел в глаза Лету, и тот понял, что должен уйти. Пока шут разрешал ему это. Он поклонился шуту, тот скорчил смешную рожу и отвернулся. Он мог себе это позволить. Шут. Маленький уродец. Лет уходил с площади. Он мог бы, конечно, попытаться прорваться к паланкину. Но шут даже не перестанет смеяться, если он сделает это. Пора было уходить.

***

Умение ждать, пожалуй, сравнимо только с умением жить. Лет не умел жить. Он умел выживать. Поэтому он не ждал. Он выжидал. И, может быть, именно поэтому выживал. Он много встречал в своей жизни. Он многих встречал. И многих провожал. Туда, откуда не возвращаются. Это задание он не мог выполнить уже почти год. Но именно это задание он не мог не выполнить. В кои-то веки Патриархи обратились к нему. В кои-то веки он мог доказать им, что не чуть не хуже их. В кои-то веки он не мог этого доказать. Казалось бы, ну и шут с ним с заданием, кто для него эти Патриархи? Шут с ним с заданием… Шут. Маленький человечек в цветастом костюме. Шут с ним. Один на один. Если не считать всей охраны, орденцев, Магистра, наконец… И один шут. Один. Безумный танец маленького уродца до сих пор стоял у Лета перед глазами. Когда непобедимый воин видит, что его противник непобедим, он проигрывает. Он. Кто из них этот «он»? Видит ли шут в нём непобедимого противника? Видит ли он, вообще, в нём противника?

Но ведь были же десятки других, которые не просто не видели в нём противника, которые вообще его в упор не видели. Не замечали. А он заставил их. И они смотрели на него широко раскрытыми глазами. Они боялись его. Как сейчас он боялся этого нелепого клоуна с глазами палача и повадками ребёнка. А из-за спины этого урода смотрел на мир Палач в теле ребёнка. Палач, не знающий усталости и пощады. До которого нужно было добраться. Добраться. Добра… Да тут зла не наберёшься! Потому что Лет боялся. Он боялся не шута и не принца. Он боялся не выполнить. Не доказать. Потому что умереть он не боялся. Потому что ждал своей смерти. Нет, не ждал. Выжидал. И потому был ещё жив. Хотя почему был? Есть. Есть? Ну что ж, мысль сам по себе не плохая.

- Жрать тащи, хозяин!

- Будет исполнено, молодой господин.

Ты прав, хозяин. Будет исполнено. Всё, что задумано. А пока тащи жрать.

***

Кто посмотрит в глаза волчице? Кто утешит немое горе? Кто увидит сухие слёзы той, что снова лишилась сына? Волк утонет в глазах волчицы, эльф утопит своими глазами, шут в глаза смотреть не решится той, что снова лишилась сына. Кто утешит немое горе, кто заметит сухие слёзы? Сын второй в человечьем теле, маленький волк с душою людскою. Он не утонет в глазах волчицы и не утопит своими глазами, смело посмотрит матери в очи и отразится в нём её горе. Горе о потерянном сыне в горе о потерянном брате, том, что ушёл навстречу людям, чтобы остаться меж ними равным. Кто-то увидит в ребёнке волка, кто-то увидит в ребёнке зверя, кто-то заметит в нём человека, но лишь волчица увидит сына – зверя, укрытого в тело людское, зверя, познавшего силу Слова. Слова, что делает зверя – Зверем, а человека – Человеком. Спрятано Слово в детских душах - яркий свет в первородном мраке, и лишь волчица посмотрит глубже… И исчезнут сухие слёзы, и растает немое горе матери в глазах её сына, волка в человеческом теле. Пой же, эльф, свои мудрые песни, пой о детях с глазами волка, пой о детях со Словом в душах и о силах, что им подвластны. Только сокрыто Слово в потёмках, и не всякий его заметит. Пой же, эльф, свою песню о том, как быстро росли у волчицы дети…

***

Охота. И не просто охота, а жизнь. И своя, и ещё чья-то. И вон та, что впереди, что не хочет прекращаться, которую и охота, на которую и охота. Не знает эта глупая жизнь, которая впереди, что ты гонишь её на другую жизнь, которая прячется вон в том овраге. А вот теперь уже знает. Заметалась, сбилась. И ты гонишь её на другую жизнь. Может быть, в той, другой жизни, этой жизни повезёт больше, может, та, другая её жизнь будет счастливее. А эта – уже не будет. И счастливее не будет, и вообще уже не будет её жизнью. Эта жизнь будет твоей. И ещё чьей-то. Вот ты падаешь ей на холку… Вот она уже больше и не жизнь. Добыча. Теперь ты будешь сыт.

Три волка. Нет, не три – два. Нет, всё же три. А что третий на пацана человечьего похож – что с того? Похож ведь только. Да и то – не больно-то и похож, когда лицо в крови свежей. Сыт. Силён. Дик. Одно слово – волк. И не надо ему других слов, хотя и знает он их, другие-то слова. Помнит науку зеленоглазого, помнит насмешки забавного коротышки в цветастом наряде. Да и братца своего, что нынче только словами и объясняется – тоже помнит. Потому братец теперь словами объясняется, что к людям ушёл. А они по-другому не знают. Глупые они, люди эти. И те тоже, и всякие прочие. Да и братец-то, не в своём уме, должно быть. От чего отказался! Вот мамка серая подойдёт, морду твою кровавую вылижет. Нужны ли слова? Кому они нужны? Не зря ли учишь, эльф? Того ли учишь? Тому ли? Хотя послушает парень. А когда вопрос задашь, ухмыльнётся и зарычит. Просто так, для смеха. Усвоил он твою науку, зеленоглазый, усвоил. Но он волк. Не смотря на то, что человек. Потому как любому другому человеку он волк. Братец – тот нет, тот всякому волку человек. А этот – именно волк. Ты ведь и сам не человек, зеленоглазый. Смехач-коротышка - тот человек. А ты? Какой тебе прок в этих мальчишках? Ты многому их научил. Одного – человеком быть. И этого, наверное, тоже. Только это не всё, что умеет этот. Потому что и зверем он тоже может быть. Как никакой другой зверь и не сможет. Таким зверем только человеку и быть. Только человек и есть. Такой, как этот вот. Да не такой, а этот самый и есть. Тому ли учил, зеленоглазый? Того ли?

***

Оправился вроде Магистр. Ходит, шрамом на глотке всех пугает. Сипит-хрипит, но понять уже вроде можно. Только как на пришлого пацана глянет – так сразу ревёт нехорошо. Аж страшно. Всем, кроме самого пацана. Помолчит пацан, в глаза Магистру глянет - тот и отвернётся.

- А не охота ли на охоту, Магистр? – Это шут. Шутит, стало быть. Каждый день спрашивает. А после идёт Владыке новые ругательства пересказывает. Магистр на этом собаку съел, и не одну, судя по всему. А Владыка как-то раз решил сам об том Магистра спросить. Об охоте, значит. Думал – врёт шут. Оказалось, и вправду, врёт. То, что шут пересказывает – цветочки ещё. Даже и не цветочки ещё – так, пыльца безобидная. А тут целые брёвна полетели, со всеми корнями да сучьями. Такого услыхал Владыка! Не видел он ещё такого Магистра. И не слышал он такого. А тут, хоть уши затыкай. А хоть и не затыкай – всё равно слышно будет. Чуть не завяли, уши-то.

- Что ж не весел так, Магиструшка? Аль, в обиде на меня?

А в ответ такая мать-перемать, что хоть прячься под кровать, да не спеши вылезать, а то ещё достанется!

- Или съел чего не того за завтраком?

Вот так и веселится Владыка. Сколько ж времени-то прошло? Много. Уж и не весело стало. А после заходит Владыка к наследнику. Посмотрит. Послушает. На мальца лесного глянет. Что в нём не так? Или Магистр в уме тронулся? Или сам Владыка? Может и прав шут, насчёт старого дурака-то? Вон, морда глумливая, с пацанами скачет, рожи корчит. Весело ему. Шуту весело, Магистр злобой давится. Один Владыка вроде как не у дел. Пойдёт, разве, советников да наместников послушает, да и рукой махнёт. Что хотите, мол, то и творите. Мятеж? Усмирить. Война? Победить. Море? Переплыть. Не до государства Владыке. Скучно Владыке. Разбойники? Казнить. Герои? Наградить. Послы иноземные? Выслушать. Да и выгнать пинками под зад. Что? Война будет? Ну, а вы на что? Побеждайте. А вдруг не справитесь? Ну, тогда и Владыка сам на коня сядет, может скука развеется. А то у себя во дворце, как в чужом доме. Магистр вон со своими прихвостнями всё у принцевых покоев вертится. Шут, тот в самих покоях, с принцем, да с мальцом лесным. А Владыке скучно.

- А не охота-то ли на охоту тебе, Магиструшка?.. – Спросит, бывало, Владыка, а самому уже заранее скучно. Тоска.

***

Странные игры у принца с мальчишкой лесным. Сядут, смотрят друг на друга. Потом рычать начинают, так, что страшно становится. А потом говорить – так, что не поймёшь ничего. А потом принц смеётся. А что смешного нарычал да наговорил ему дружок лесной – кто ж его знает, кто ж его разберёт.

А Магистр, как смех наследника услышит, так тоже рычать начинает. И тоже страшно становится. И тем, кто рядом оказываются, но больше всего – самому магистру. Не такого смеха ждал он от принца. Не так должен смеяться Он. Он вообще не должен смеяться. Не тому учит принца малец пришлый. Не ему его учить. И воет Магистр, и рычит, как один остаётся. А кто мимо его покоев в тот момент проходит – за малым не седеет со страху. И все лекаря вспоминают, которого в магистровых палатах чудище невиданное, да никем не увиденное, на части порвало, когда Магистр со смертью своей в обнимку лежал. А может, не лежал? Кто то чудище видел? Лекаря, то, что осталось от него, видели. Магистра, выздоровевшего в миг – видели. А чудище? Вот и думай, что хочешь. Не хочется и думать-то о таком. Потому как боязно.

А орденцы всё прибывают ко дворцу. Куда ни плюнь, всюду их рожи ухмыляющиеся. Не хорошо так ухмыляются. Глянешь, и тянет уехать побыстрее да подальше. И уезжают люди. Люди уезжают. А те, что остаются… Люди ли?

***

- Здравствуй, Магиструшка. Вижу, поправился ты.

- Выслушай, Владыка!

- Я б и рад не слушать, так ведь всё одно от тебя не отвяжешься. Говори уж.

- Помнишь, зачем приходил ты ко мне, когда принц родился?

- И хотел бы забыть, да не смог до сих пор.

- Всё ли помнишь, Владыка? Помнишь ли, про что волхвы болтали?

- Как же, помню. Я к тебе потому и пошёл.

- Я не выполнил ту твою просьбу, Владыка.

- Да ладно тебе. Выполнил, выполнил…

- Поверь мне, Владыка! И в принцевых покоях сейчас сидит тот самый щенок, из-за которого приходил ты ко мне.

- Это ты про наследника моего что ли, насчёт щенка-то?

- Он не один там сидит!

- Ну, шут ещё. Так ведь тоже не щенок уже. Тот ещё кабель. Помню…

- Не о том ты вспоминаешь, Владыка! Вспомни про маленького урода, подобранного тобой в лесу. Это и есть…

- Да полно тебе, Магиструшка. Не растут так дети, что-то путаешь ты. Не может он быть ровесником принцу.

- Так ведь и сам принц вырос, как другие дети не растут. Верно тебе говорю – змею греешь на груди. Того самого свиного выкормыша, в хлеву рождённого. Отдай его мне!

- Да полно тебе. Змею, свинью… Или умом ты повредился, Магиструшка? Послушаю тебя, и думаю иногда, что прав ты на счет змеи. Той самой, что на груди грею. Только не про мальца я думаю, Магиструшка, не про него…

- Пожалеешь, Владыка.

- Давно уж жалею. Только-только сон спокойный вернулся, от мертвечины очистился, а тут опять ты… Да куда же ты? Ишь, как дверью-то хлопнул. Сердится, видно. И слышно. Рычит…

Не ждал такого Магистр. Никак не ждал. «Сон вернулся спокойный». Снова изменился Владыка. И не только Владыка, но и принц, кажется, меняется. Тот, которого ждали. Что ж меняет-то их? Не что, а кто. Да ясно кто – ничтожество какое-то, щенок! Умереть он должен. Один раз избежал, второго не будет. Не раза, промаха второго не будет во второй раз. Во дворце-то волков нет. Тех, что орденцам глотки рвут и самому Магистру. Теперь никаких неудач. Да и Владыка засиделся что-то на троне. Засиделся.

***

- Здравствуй, зеленоглазый.

- Здравствуй, смехач.

Кто мог подумать, что бывают такие глаза. Зеленые бездны и серые пустыни. Переполненные жизнью и опустошенные ею. Кто мог…

- Нехорошее что-то творится, зеленоглазый.

- Но ведь творится. Создается, значит.

- Я не вижу творцов, я вижу тварей. Я давно отвык смеяться, глядя на это. Кто эти мальчишки, эльф? И те, что выкормлены волчицей, и тот, что рожден во дворце? Я слушал тебя. Я смотрел на них. Я думал, что понимаю, но вижу, что ошибался. Что происходит?

- Я не смогу тебе объяснить. Этого легче дождаться. Объяснения же… Они ни к чему.

- Спасибо, зеленоглазый, ты утешил меня. Я попытаюсь дождаться. Попытаюсь.

Кто мог подумать, что бывают такие глаза. Переполненные знанием и опустошенные ожиданием. Кто мог подумать.

***

Я думал, что понимаю. Я вижу, что ошибался. Я.

***

Вынужденный отдых затягивался. Затягивался петлей на шее. Туго, мертво. И вытягивал из Лета остатки терпения. Жилы из него тянула эта охота. Охота. Вот она жертва, а вот он ты. И нужно прыгать – падать на холку и ломать. Жертва. Странно, но эта глупая, затянувшаяся охота напоминала Лету какой-то дурацкий ритуал. Жертва она и есть жертва. А он? Охотник? Жрец? На кого? Чей? Для чего? Чтобы насытиться… Нет. Чтобы выпросить что-то… У кого? У богов? Нет, он не верит в них, и всегда обходился без них. У Хозяев? Нет, он не верит им, и всегда обходился без них, и даже обходил стороной, сможет обойтись и теперь. Правда, было одно смутное воспоминание, улыбка Хозяйки, которая… Нет, это он сам придумал для себя, и улыбку, и Хозяйку… У кого еще просить? У себя самого? Что просить у себя? Он привык быть таким, каким был, и никогда не был иным. Он умел убивать. Неважно кого. Это как работа. Как охота. Зверь, он зверь и есть, что охотник, что жертва. Убил и сыт. Убежал и жив. Звери. Он и убивал их как зверей, тех, кого убивал раньше. А теперь он должен был убить как человека. Убить человека. Или, все же, как человека? Кто ты, мальчишка за полупрозрачными стенками паланкина? Тот, кого так боятся Хозяева, что прячутся по норам. Тот, кого так ждут Рабы, что изо всех нор лезут. Люди как звери. Они боятся и убивают, убивают и боятся. Убивают и боятся убить. Убивают и боятся жить. Люди. Он принесет им эту жертву, людям. Чтобы приняли к себе. Чтобы стать таким как они и бояться как они. Что в этом такого, казалось бы. Он так и думал все эти годы, пока был один. Сам. Сам за себя и против всех. Сам по себе. Один. А теперь он хотел стать одним из… Пусть даже одним из Хозяев, но уже не просто одним. Тех самых Хозяев, что расползаются по норам, тех самых, среди которых встретил ту, что сам придумал для себя, улыбку которой случайно поймал однажды… А впрочем, не о том речь. Охота. Как человек. Как на человека. Охотник-жрец. Ритуал должен быть завершен. А мысли – кто мог подумать, тот подумал. А кто может сделать, должен сделать. Но охота затягивалась. Мертвой петлей на шее. Кто мог подумать…

***

4

Странно чувствовать себя волком, будучи на деле человеком. Или на словах? И человеком ли, вообще? Всё равно странно. Будто между ушами внезапно сделалось пусто, и там, кидаясь из стороны в сторону загоняемой дичью, мечется мысль о том, что… И в самом деле – дичью. Дичь всё это, ерунда, бессмыслица. А коли дичь – поймать её и съесть. Вот ты и сыт, и доволен, и не мечется больше… Нет, всё равно мечется. Глупая такая мысль: кто я? Глянешь в глаза матери-волчице – и слов не нужно. Всё ведь понятно. Не нужно-то не нужно, но ведь есть они, слова-то эти. И мысли глупые есть, глупые, потому что не волчьи мысли. И мечутся загоняемой дичью нелепые человеческие мысли-слова между ушами. И как ту же дичь – не все их поймаешь. А бывает поймаешь, прыгнешь ей на хребет, а она обернётся… Вон отец-волк, небось, не особенно смотрит, что там в глазах у добычи. Ему другое важнее - что там у этой добычи внутри. А в глазах – это, видно, тебе только в голову пришло, в глаза добыче заглядывать. И мыслям своим, на лету ловимым, в глаза посмотришь, так уж лучше б и не смотрел. Лучше б и не было их, глаз этих. Своих, их… Лишь бы не было. Чтобы не смотреть и не видеть. Что видишь-то там, мальчишка? Зачем учил тебя зеленоглазый нечеловек человеком быть? Зачем учил смотреть в глаза и видеть в них? Зачем учил слушать слова и слышать в них? Зачем учил думать глупые человеческие мысли и задумываться о них? Зачем… Кто ж его разберёт? Кто берёт раз, тот возьмёт и второй, а где брать, если своего нет? Ишь ты, как думать стал! Как думать стал, так и стал незнамо кем – и не человек, и не волк. Не разбери поймёшь. Не раз, не два… Тьфу, ты! Привяжутся же слова, как колючка к хвосту. Посмотри мне в глаза, волчица-мать. Посмотри и пойми. Брат ушёл, я один у тебя сын. Только сын ли? Только ли у тебя? Кто я, чей? И слова, как испуганный зверь, и сам я - как те слова. А чего боюсь? Да слов и боюсь. Не хочу быть как те, на кого я похож. Не хочу, но куда тут от них уйдёшь? В молчаливую бездну материнских очей. Посмотри мне в глаза, волчица-мать, посмотри, объясни мне, кто я и чей. Я пойму, мне не нужно для этого слов. Мне не нужно, но сами приходят на ум… Вновь и вновь… Кто?.. Зачем?.. Почему?…

***

У монстра, проникшего в трактир, где заливал свою неудачу вином Лет, не было тела. Поэтому он сам выбирал их себе. Чужие живые тела. Живые до тех пор, пока чужие. Он любил живые тела. Любил делать их мёртвыми телами. Потому что не было своего, давно не было, очень давно. Его так и называли – Бес-телый. Точнее, называли бы, если бы знали, если бы помнили о нём. Но не знали, а кто знал, того уже нет. Звери, люди – он не ведал разницы. Тело. И чужой разум рядом, испуганный, беззвучно визжащий, но не могущий сделать ничего, даже заставить своё собственное, недавно послушное тело зарыдать от страха.

***

Вынужденный отдых затянулся петлёй на шее. Лет не спал, он совсем недавно вернулся из очередного обхода караулов дворца Владыки. Караулы несли службу исправно, как и обычно, и, как обычно, были излишне многочисленны и осторожны. Всегда настороже, всегда на страже. Настроение было ужасным. Тянуло выпить. Не караульных – Лета. Может, конечно, и караульные тоже были не против, но он не решился им предложить, да и не было у него с собой тогда ничего. А вот сейчас он вернулся в трактир. И его тянуло выпить, что он и делал. Охотник-жрец. Насчёт нажраться он в последнее время стал большим охотником. Вот и сейчас охота была в самом разгаре, и принесённая хозяином (просто хозяином, а не одним из тех, которые…) бутыль теряла последние силы, и отнимала их у Лета. И мысли о том, что утром будет раскалываться голова, больше не приходили в голову. Да и другие мысли обходили его голову стороной. Зато нашёлся кто-то (что-то?), кто стороной обходить не стал. И началось что-то страшное, наводящее на мысль (вероятно, одну из тех, что всё ещё пытались обойти его голову стороной) о вреде употребления вина в таких количествах, и даже в меньших. Не говоря уже о больших… Не говоря уже больше… Больше не надо…

- Не надо больше!

И тут стало действительно страшно. И мысли кинулись в голову со всех сторон, пытаясь занять привычные им места, но это у них получалось плохо. И не получалось ни крикнуть, ни пикнуть. И тело, собственное, послушное тело… Непослушное. Или даже уже не своё. Лет трезвел… Нет, не на глазах, потому что не видел никто этого. Кого - этого? Того, что внутри, что мешает мыслям вернуться на место, а телу с места на место передвигаться. И было страшно.

Бес-телый кинулся на Лета. На тело. Живое тело, одно из тех, что он так любит делать мёртвыми. Похоже, это тело тоже любит делать мёртвыми живые тела, а если и не любит, то, во всяком случае, умеет это делать - пусть теперь испытает это на себе. Тело - и мечущийся, испуганный разум. Пара подобных тел остались где-то недалеко отсюда, там, на улице. Но это тело было в чём-то бесподобно. Оно было сильным и слабым одновременно и при этом почти мёртвым. «Мертвецки пьяным», - могли бы сказать люди, но для Бес-телого это ничего не значило. Для него это было просто тело, которое будет интересно убивать, которое будет пытаться сопротивляться. Он швырял это чужое, нет, теперь уже своё тело на острые углы, на осколки разбитой бутыли, на каменные стены, на… Н-на! И ещё на! Получай! Боль, всепоглощающая боль, опьяняющая, доставляющая радость существования несуществующему. Бес-телый наслаждался чужой болью, которую сам причинял и сам же чувствовал. Тело металось в борьбе с самим собой, не в силах победить. Чужой разум, забитый болью в самый дальний угол, сжался в комок, сопротивляясь из последних сил, но не в силах что-либо сделать. Тело, очередное живое тело, которое вот-вот станет мёртвым. Вот-вот… Боль переполняет его собой. Боль, боль, боль, и ничего больше. Больше… Больше боли, ещё больше…

И вдруг тело стало другим. Это было странно. Это было необычно. Но это было. И Бес-телый потерялся в странном неправильном теле… Телах?!! А потом всё то же запуганное сознание вырвалось из своего уголка. Это было ново. Это было страшно. Бес-телый пытался вырваться из этого странного тела. Вырваться… И оказывался в другом, переполненном болью, которая не доставляла уже удовольствия, ибо была уже не чужой болью, испытываемой как бы со стороны. Боль была своей. А тело снова стало другим и раздавленный испытанной болью Бес-телый потерялся в озверевшем разуме неправильного тела… Из которого он не мог вырваться навстречу новым телам. А потом истерзанное тело стало своим. Не на время. Навсегда. И боль этого чужого… Нет, теперь уже своего тела… Боль. Она тоже стала своей. Хорошо, что не навсегда, лишь на время. Но она была, и от неё некуда было деться.

А потом появилась лазейка. И бестелый рванулся туда, наружу… Потянув за собой скалящееся от злости и боли сознание странного чужака, вцепившееся в него… Чем цепляется сознание, за что оно цепляется? За что?!!

***

- За что?!!

Испуганный хозяин отскочил от внезапно закричавшего весёлого вдовца, замершего в дверях комнаты постояльца, из которой какое-то время раздавались звуки, будто кого-то долго и усердно бьют. Причём бьют так, чтобы убить. Кто бьёт – не важно. Важно, что сам хозяин тут не при чём. Это-то и странно. Поэтому он и взял с собой пьянчугу-вдовца, не раз и не два составлявшего компанию гостю – пусть посмотрит, что там случилось с его молодым собутыльником. Вина постоялец брал явно не на одного, кто ж там у него мог быть? Впрочем, это тоже неважно, лишь бы сейчас там никого не оказалось. Из тех, которые бьют долго и усердно, причём так, чтобы убить. А кто такие – потом узнаем. Сейчас важно не то. Сейчас…

Сейчас не с того, не с сего заорал весёлый вдовец, да так, что хозяин чуть не подавился от страху.

- Что орёшь, придурок? Что там? А ну-ка пусти!

Проходя в комнату, хозяин глянул мельком на пьянчугу, и снова чуть не подавился от страху. Страшно смотрел весёлый вдовец. Не своими глазами смотрел.

«Больше он у меня ни капли не выпьет. Все глаза пропил, старый дурак, так чужими смотрит. Да что там с постояльцем-то?».

А постоялец выглядел так, будто платить за угол уже не собирается.

- Эй, ты! Рожа пьяная! – Это к вдовцу, значит. И погрубее, чтобы самому страшно не было. – Иди-ка сюда, помоги! У парня должны деньги быть, так ему они уже, видно, не нужны… Ой-ой-а-а-а!..

- Не нужны, говоришь?

Пьяница не обращал внимания на крики хозяина. Он его бил. Умело бил, и , по всему, собирался бить долго и усердно, причём так, чтобы убить.

- Не нужны мне, говоришь, деньги? Рожа, говоришь, пьяная?

Ничего уже не говорил трактирщик. Выл только. Но рожа ведь и впрямь была пьяная. Только глаза страшно трезвые. Как с другого лица. Трактирщик ничего не говорил, говорил весёлый вдовец. И каждое слово сопровождалось далеко не ласковыми ударами. Так бьют только для одного. Убьёт он меня сейчас, подумал хозяин. И, уже падая в спасительную пустоту беспамятства, он увидел удивление в глазах старого пьяницы. В нормальных старых и пьяных глазах нормального старого пьяницы. Разве что, трезвели эти глаза на глазах… А потом была пустота. А пьянчужка тоже вдруг обмяк и рухнул на пол рядом с трактирщиком. И скулить начал. Потому что только что чуть не убил человека, который ему-то ничего плохого и не сделал. Хотя, почему не сделал? Как этот наглец мог покуситься на его деньги? Как это они ему уже не нужны? Ему? Кому? И эта боль… За что?

***

Лет приходил в себя. Медленно, через лазейку, указанную… Кем? Чем? Лет приходил в себя. В царство боли. В себя. В своё тело. Только иногда проскакивала странная мысль, что боль-то не своя. Что чужая боль. Что она доставлять должна удовольствие. Удовольствие от чужой смерти. А чужая жизнь оказалась на удивление болезненной. Чужая жизнь… Тьфу, ты, пропасть! Ох!!! Любое движение было пыткой. Но ведь только что он своими руками мутузил наглого трактирщика… Кстати, что с ним? И откуда здесь старый вдовец? Встать пришлось.

- Ну, что скулишь? С хозяином что?

Пьянчуга попятился. «Пьянчуга»! Кто бы говорил. А с хозяином действительно было что. Что это было, трудно сказать, но на хозяина походило только покроем одежды. Но, слава небесам, это что в костюме хозяина было живо. А бил его умелец. Такой же как сам Лет. Сам Лет. Сам? Ладно, потом.

- Потом скулить будешь, за лекарем беги!

И пьяница убежал. Он был рад это сделать.

Пришедший в себя трактирщик долго костерил и раскладывал по полочкам убежавшего старого вдовца. Правда, получалось у него не очень. Лет слушал нудную и однообразную родословную своего прежнего собутыльника и думал. Нет, не думал. Чувствовал. Удивление, страх, боль… Много чувствовал. И ещё - тело. Своё. Странное тело. И оно болело, и боль была неприятна. Ну, и что? Вот именно - ну, и что? Что? А испуганный, сжавшийся в комок разум, расправлял кости - или что он там расправляет, этот разум? И чувствовал. Пока, в основном, боль. Странное такое ощущение. Хотя, что странного в боли?..

- Кем-кем был дедушка этого пьяницы?

Трактирщик повторил. А потом они на пару смеялись. Когда в комнату вбежали слуги и полуодетый лекарь, они застали двоих полуживых (или полумёртвых?) людей, хохотавших во весь голос, точнее в два голоса. Что смешного-то? Лекарь видел причины для чего угодно, только не для смеха. Хотя, кто их знает… Живы – и хорошо. Только что в этом смешного?

***

- Что с моими людьми?

Шесть орденцев (в этом-то шут не сомневался, что орденцы, а после слов Магистра так тем более) лежали на полу у дверей опочивальни Принца. Если кто из них и был в сознании, то старательно делал вид, будто на самом деле это не так. Такой был один, и получалось у него неплохо – только зубы скрипели, так что эхо по коридорам да залам ходило, а так – ничего, и не поймёшь сразу, что у него все конечности переломаны. Как рыба молчит. Только вот зубы… Больно уж длинные. Зря не выбил. Ну да ладно, в следующий раз – наверняка ведь не угомонится Магистр, ещё пришлёт своих-то… О чём он там, кстати, спросил?

- Что с моими людьми, урод?

- Так это люди? То есть я хотел спросить: так это твои? Ну прости, светлость, обознался. Больно уж рожи мерзкие – я и побоялся впустить – напугают наследника, икать начнёт с испугу… Ик! Вот как я сейчас.

- Уйди с дороги, шут!

- Так ведь я тебе, светлость, дорожку и не закрываю – хоть сейчас – на все четыре можешь прова… Идти можешь, в общем, отсюда.

- Ты зажился, шут.

- Вот такой вот я зажиточный. Весь мой достаток от чужих недостатков. Ты главное не серчай, светлость. Да и людишек своих прибери. Не к месту они тут.

На этот раз Магистр ушёл. Из тех, что лежали у входа в опочивальню, двое в сознание так и не пришли. Зажился ты, шут. Больно много себе позволяешь.

А Принц вроде как смеётся. Хорошо. Хорошо смеётся, по-человечески. Так что не стоит Магистра и прихвостней его подпускать к Принцу да к мальчишке лесному. Уж больно хорошо смеётся Принц.

***

- О чём ты думаешь, Владыка? О чём?!

- Да вот думаю, тебе ли меня о том спрашивать, Магиструшка.

Недоволен Владыка. Да и Магистр… Тесно им во дворце, двоим-то.

- Как ты можешь не помнить, Владыка…

- Как Владыка, я могу не помнить. О многом. Могу позабыть, что обязан тебе многим, Магиструшка. А обязан ли я тебе чем? Снами, мертвечиной переполненными? Потом холодным и криками по ночам? Один раз ты меня порадовал – на охоте. Повеселил старика. Это когда мальца-то, поймали. Волка-то помнишь? Вот вдвоём с ним вы меня и порадовали. Устал я от тебя, Магиструшка. На границе вон – беспорядки. Может, отлучишься на время? Усмиришь? А Принца и шут мой охранить сможет. Наслышан я, как твои охвостья в опочивальню с оружием врываются. Они у тебя глупые? Или ты у меня глупый?

- Так ведь не Принца же… Как ты можешь не помнить, Владыка…

- Тебе ещё раз повторить? Беспорядки на границе. Могу ещё раз. Кстати, на обратном пути можешь волками заняться. Пастухи жалуются в последнее время, да и себя потешишь – у тебя ж с волками свои счёты.

- У меня не только с волками счёты, Владыка…

Всё бы ему дверью хлопать! Сердитый какой!

Владыка улыбался.

***

Кажется, я заболел. Моя книга вызывает у меня отвращение. Мои немногочисленные, но любимые мною друзья, действуют мне на нервы своей радушной заботой о моей скромной персоне. Зеленоглазый… Он не появлялся больше. Наверное, я действительно болен. Мне уже эльфы являются! И я с ними разговариваю. Смотреть за окно я не в состоянии, меня бесит этот приевшийся за столько лет пейзаж. Потому я заслонил окна шкафами и книжными полками. Сидение в полумраке успокаивает. На время. А потом мне становится страшно. Я даже боюсь снова увидеть своего эльфа. Ха! Своего. Может быть, так оно и есть. Мой собственный эльф – моё личное безумие. Безумие, которого я боюсь. Я боюсь, что его зелёные глаза подёрнутся красным туманом, его лицо справедливого бога изменится – совсем немного… И тогда я увижу Магистра… Бред. Мой собственный бред. Я придумал всё это, чтобы самому бояться. Бояться своих мыслей, фантазий, самого себя. Я всё чаще думаю о том, чтобы заколотить дверь изнутри. Я не сделал этого до сих пор только потому, что боюсь. Боюсь, что в закрытой комнате без окон и дверей материализуются мои кошмары. И тогда будет уже неважно, что на самом-то деле они не могли войти, важно будет то, что я уже не смогу выйти… Кажется, я заболел.

***

Уезжал Магистр. С войском, как положено – границы защищать, порядок наводить. А раз поехал порядок наводить, то утопит в том порядке. Наводить, так наводить. Весь свой Орден, конечно, не взял, часть оставил во дворце. Войдёт кто во дворец – вряд ли уже выйдет оттуда. Но хоть по городу их меньше стало, защитничков-то. Что ни улица – то праздник, а болтают, что и последние скоро уедут. Хорошо бы. Да и на границе беспорядки. Там им самое и место, на границе-то. И беспорядкам, и орденцам место. А лучше –за границей. А здесь, чтоб и порядок, и без Ордена.

А на границе-то что? Да кому какое дело? Спросите тоже, что на границе. Оно ж всем известно – беспорядки. Бесовы порядки, значит. Бог знает, что там на границе, но пусть там и остаётся.

А на границе, и правда, чёрти что. Да так оно на границе и должно быть – только её начертишь на карте, границу, так на ней чёрти что и начинается. Вон сосед – морда хитрая, глаза глупые, руки жадные. Мало ему места у себя стало. Да оно и понятно, что мало – наш-то Владыка года три назад надрал ему одно место, да и землицы часть отобрал. А соседу мало совсем оставил – вот он и не умещается там у себя. А теперь, видно, поудобнее решил разместиться, да и отомстить заодно. За одно, за другое. За что отомстить – найдётся, было бы желание. А желание, видно, не малое. Так что Магистру на границе сейчас самое место. Тьфу, приелось! И к месту, и не к месту, хоть бы что вместо, так нет – всё «место» да «место». Тьфу!

***

Отъезд орденцев не то, чтобы удивил Лета. Удивил – это не то, что об этом можно сказать. Об этом вообще трудно что-нибудь сказать. Подумать только! Орденцы уезжают! Уезжают?

Неделя прошла с того дня, как в трактире случилась эта странная история с непонятными событиями и сильными избитиями, с дальнейшими распитиями. Лет наконец-то пришёл в себя, и собственное тело уже не удивляло, и пьяный вдовец перестал втягивать голову в плечи, когда оказывался рядом – вон уже и «полечил» пару раз своими методами. А тут – на тебе! Магистр уехал. Война, конечно, но бросить Принца без охраны? Неужели, опоздал? Ждал, выжидал, да и переждал в конце концов? Может, и не нужно уже, или уже слишком поздно? Или кто-то без него управился, пока ждал, да выжидал? Те же Хозяева… Нет, Хозяева те же, что и раньше были, побоятся – не зря же к тебе обратились. Или - не побоялись? Или один страх пересилил другой, вот и решились – сами?

Нет. Не может быть. Вон они рожи орденские во дворце – не все ушли. Значит охраняют, значит всё по-прежнему. Значит, ещё не поздно. Ещё. Но, может быть, и «уже» не за порогом уже? Так что, Лет вышел за порог. Никакого «уже» или «ещё» там не было. Там было «пора». Пора, самое время. Пора заканчивать эту затянувшуюся охоту. Патриархи Хозяев не зря поручили ему это дело. Право слово, не зря.

И он направился ко дворцу.

Там его ждёт одно дело.

5

Странная это была война. Правильно ведь говорили – непорядок на границе. И верно, непорядок. Сосед, тот, которому у себя тесно стало, вышел как-то в чисто поле, а там – Орден во всей своей красе, и Магистр улыбается, что солнце ясное – улыбка, кажется, во весь горизонт, а то и шире. А перед строем лучшей из армий – пирамида из голов. Головы-то все свежие, в смысле, что только-только срублены. Бойцов Владыкиных головы, но не тех, что орденцы, а тех, что просто воины. А Магистр видит, что заметили все пирамидку, так у него улыбка ещё шире стала. В такую улыбку войско направишь – так ведь проглотит, не подавится, даже улыбаться не перестанет.

А потом Магистр заговорил.

- У меня есть к тебе предложение… Владыка.

***

Начальник стражи не видел на стоявшем перед ним человеке оружия. Не было на нём его. Никакого не было. Ни в сапогах, ни в рукавах, ни в кудрях русых. Разве только в мыслях, но то разве оружие, когда за твоей спиной – лучшие бойцы Ордена? И всё же угроза была в стоявшем. Безоружен был незнакомец, но бывалый рубака почувствовал, что не хотел бы с ним сойтись. А ведь верно придётся. Нехорошо смотрел незнакомец. Вообще не смотрел. Как насквозь – будто и нет тебя, старого вояки, десятки таких вот юнцов обламывавшего – и в потешных поединках, и на деле обламывавшего – пополам, а то и на больше частей. А незнакомец всё смотрел сквозь. Только плащ слегка поправил. Когда первые болты арбалетные воздух гудением рассекли, тогда и поправил незнакомец плащ. И ожила ткань, вихрем серым окутала пришлого юнца, так что сам он стал на смерч оживший похож. Видел раньше старый вояка такие смерчи – в дальних землях служил, стихий не боялся. Но человека-стихию видел впервые. А плащ окутал облаком грозовым стрелы, гибель несущие – и не донесли стрелы ношу, у ног незнакомца листвой осенней опустились, будто и не вложили в них силу смертную боевые механизмы, будто и не пробивали стрелы такие любую броню, какую самый искусный оружейник изготовить мог. И снова замерла послушная ткань на плечах у пришельца – и не единой дырочки в нём, будто и не в него сейчас летели стрелы арбалетные. А ведь в упор стреляли арбалетчики. Некогда перезаряжать. И старый рубака обнажил меч. И воины последовали его примеру. Умело действовали, не мешали друг другу, в каждый удар мастерство многолетнее вкладывали, в боях проверенное. И снова ожил серый вихрь вокруг незнакомца, и ни один удар не достиг цели – ни самый мощный, человека в два превращавший, не самый коварный, от которого ни один враг ещё спасенья не находил. Где теперь те враги? А здесь лишь юнец этот, в тряпку запылённую замотанный. И гасли удары в сером смерче, и ни пореза не оставляли – как ты ветер разрежешь? Да никак. И не могли ничего бойцы опытные сделать. Не было у незнакомца оружия. Не было у незнакомца в оружии надобности. Вот он сделал шаг в сторону одного из рубак… И на миг соприкоснулся лихой рубака с вихрем движений чужака. Лишь на миг. Потому что через миг он лежал со свёрнутой шеей, и бывший начальник мог поклясться, что его боец не приблизился к противнику на расстояние вытянутой руки. Незнакомец свернул ему шею взмахом плаща. Больше начальник стражи уже ни в чём поклясться не мог. Потому что ещё через миг незнакомец сделал едва заметный шаг в его сторону…

Лет осмотрел трупы своих противников. У них не было шансов. А свои шансы он не собирался раздаривать – их было слишком мало. Он закутался в плащ поплотнее и вошёл во внутренний двор. До покоев Принца было ещё далеко. Но он дойдёт. И, если придётся, он станцует с шутом его танец. Хотя Лет понимал, что в этом танце у него шансов не было. Так же, как не было шансов у тех, кого он оставил лежать у входа во внутренний двор.

Пройти к покоям Принца оказалось на удивление просто. Он не встретил никого. Неужели, те, кто отвечали за безопасность принца, были настолько уверены в одном отряде стражи? Или?..

Нет, они не были уверены. А подтверждение их неуверенности – вот оно, легко на помине… Ну что ж? Помянем.

Помянули. Он шёл дальше. Трупы не могли не заметить. Времени оставалось совсем мало – его уже не было. А нужно было ещё найти опочивальню Принца, и… И всё. Вот она, дверь. Вот он, охранник. Последний рубеж. Шаг навстречу, короткий взмах. Тело охранника расстаётся с душой и оседает на пол. Медленно оседает, будто ждёт чего-то. И дождалось. За дверью – взрыв детского хохота, и из неё вылетает маленький цветной волчок. Во всяком случае, человек, вылетевший из дверей, был похож именно на эту нелепую игрушку – крутится и не падает. Шут. Здравствуй.

Волчок замер. Целую вечность, казалось Лету, он смотрел в глаза этой ожившей игрушке. Потом Лет просто взмахнул плащом и превратился в вихрь. Если бы начальник стражи был жив, он бы предупредил шута, что это за вихрь. Но начальник стражи лежал у входа во внутренний двор, а шут был здесь, и ничего не знал о том, что же там произошло. Его это не интересовало. Он снова засмеялся, и маленький цветной волчок встретился с серым смертоносным вихрем. Встретился, слился с ним, и через мгновение…

… Лет почувствовал, что падает, а пола послушного, как собственное тело, плаща туго затянулась на горле, за малым не переломив шейные позвонки. Дышать было нечем. Сопротивляться тоже – руки и ноги, как в сети, запутались в ставшем вдруг таким неудобным и жёстким плаще. Все суставы, казалось, были на грани вывиха, или уже за гранью. А рядом на полу валялся шут. Нет, не мёртвый, как те охранники у входа. Смеющийся. Он хохотал так, будто никогда не видел ничего смешнее запеленатого в собственный плащ Лета. Он просто катался по полу от смеха. Маленький урод. Он мог позволить себе смеяться. Через минуту Лет притворился, что потерял сознание от удушья. Ещё через минуту он действительно потерял сознание. Шут перестал смеяться. Он осторожно снял с Лета плащ и сделал шаг в сторону. Подбежавшие охранники подняли арбалеты и выстрелили в лежащего на полу человека. Шут махнул плащом, который держал в руках, и стрелы, не долетев до своей беспомощной жертвы пары шагов, мягко легли к его ногам. Шут повернулся к стрелявшим, сделал в их сторону шаг… Другой… Плащ ожил в его руках. Через несколько секунд всё было кончено. Шут взял в руки один из арбалетов, перезарядил его и открыл дверь в крошечную спальню принца… И только теперь, но он всё-таки вышвырнул сознание Лета из себя. Сознание и арбалетная стрела достигли тела почти одновременно. Но сознание всё же оказалось быстрее, и, стрела, вместо того, чтобы пробить сердце, лишь оцарапала левый бок дёрнувшегося, словно в мучительной агонии человека… Лет снова, уже собственными глазами, посмотрел в дверной проём. Да, глаза шута не обманули его – на кровати сидело два ребёнка. И в одном из них Лет увидел Зверя. Принц. Ну, вот и всё. А потом был прыжок. Долгий прыжок. Человеческая одежда мешала гибкому и мощному телу снежного барса. И шут не успевал. Не успевал! Правда, до Принца был ещё целый прыжок. Но могучий хищник уже чувствовал, что успеет. Успеет. И даже шут был уже не в силах его остановить. И какая разница, кто этот второй ребёнок, какое дело до этого охотнику, настигшему жертву… И тут второй ребёнок, до которого не было никакого дела, сказал Слово… Слово, которое было до Дела. До любого Дела. Но откуда он мог его знать?.. И великолепный прыжок хищника превратился в нелепое падение ставшего вдруг таким неуклюжим человеческого тела. Лет готов был заплакать от бессилья. А шут - вот он, снова рядом, и, наверное, готов смеяться… И тут Лет увидел… Сказанное ребёнком Слово успокоило не только его внутреннего барса, но и Зверя. Того самого Зверя, с большой буквы Зверя, что смотрел на Лета из глаз Принца. И Лет заплакал. Если бы он видел, как смеялся зеленоглазый эльф, впервые заглянувший в глаза странным детям волчицы, он бы понял, почему тот смеялся. Да, теперь бы понял. Потому что слёзы скоро прошли. Потому что он сам начал смеяться. Он был счастлив. А то, что шут взмахом плаща вновь превратил его в бездвижный кокон, уже не имело никакого значения. Теперь он мог позволить себе смеяться. Потому что рядом с Принцем сидел ребёнок, до которого не было никакого дела. До которого было только Слово. То, что было сначала.

Шут не отдал Лета подбежавшим охранникам. Он сказал, что убийца мёртв. И убийца действительно был мёртв. Потому что Лет больше не был убийцей. Шут рассказал ему и об эльфе, и о волках, и об их странных детях, один из которых сидел сейчас рядом с Принцем в небольшой спальне и Словом укрощал Зверя.

А Лет рассказал шуту о Хозяевах и Рабах. О тех, кто узрел в себе Зверя и приручил, и о тех, кто сделать этого не сумел или не захотел.

Есть Хозяева. Хозяин узрел в себе Зверя, либо другие помогли, узрел и усмирил. А есть Рабы. Раб Зверя дик, и Зверя в нём больше, чем Человека. Из-за Рабов-то и ходят злые поверья об Изменчивом народе. Хозяева Рабов не любят, но и губить не губят – не по-человечески это. А Рабы… Боятся они Хозяев. И ненавидят ненавистью лютой. Ибо видят в них силу, что не нашли в себе – силу усмирить Зверя. И отказываются Рабы от всего человечьего в себе. Уйдёт такой в лес, или какое место ему привычнее, и лютует. Зверь зверем – со зверем водится, человека губит. И в себе губит, и так – мимо проходящего. Да ещё кичатся Рабы Зверя своим зверством. И ненавидят Хозяев ненавистью лютой.

Есть на Зверя Слово, то, что всякий Хозяин для себя знает. Но не всякое Слово на всякого Зверя. То Слово в себе долго искать надо, через многое пройти, чтоб узнать.

- … А тут – ребёнок! Я ушам своим не поверил, шут! Ребёнок – ни зла в нём, ни добра, только ветер в голове. И всё же знает Слово. Да не просто Слово, а СЛОВО. Какую тварь в Принце держит! Что ему мой Барс – так, котёнок с клубком!

- Но откуда ты узнал о Принце, Хозяин Барса?

- Вообще-то у меня имя есть, Лет меня зовут. А о Принце? Да не знал я ничего. От других услыхал, меня Патриархи, как лучшего, выбрали и сказали: иди. Давние предания у Хозяев. Что-то о звёздах, и о рождённых под ними. О Твари, что родится в проклятом роде и станет Хозяином Рабов…

- Хозяином Рабов?

- Да. Представляешь себе? Нас ведь, Хозяев, мало. Кто знает, что такое держать Зверя в себе, знает, что такое выпустить Зверя на свободу. Это страшно, шут. Это очень страшно. И не будет Слов. Лишь Дела, да все лихие. И Звери. Большие, малые. Рабы. И один – Хозяин Рабов. Не Зверь даже – Тварь. Долго искали род проклятый Хозяева – нашли. А Рабы тут как тут, преуспели, обогнали. Уж и орден, и Магистры, что друг друга меняют.

- Ты же вроде говорил, что Рабы, те больше в лес, а лютуют уж там…

- Говорил. Говорил, что какому где сподручнее, там и лютует. А Империя – чем не лес? Даже хуже. И человека опять же губить легче там, где он есть, человек-то. Где он каждые день спит и пьёт, а не в лесу дремучем, куда редкий дурак забредёт, и то уйти торопиться, домой спешит. А тут ему – Орден на шею. Несколько веков подбирали ключи Хозяева, чтобы к роду проклятому подойти. Наконец, при последнем Владыке, гадалка у него поселилась, вроде ведьмы придворной…

- Постой, постой! Так значит, ведьма, которую Владыка вгорячах мечом-то, ваша была, из Хозяев? То-то шерстью покрылась, как померла!

- Дурак ты, шут! Шерстью покрылась! Ну, так что с того? Старая Собака мудра была и верна человеку. Её бы Владыка послушал, а не мечом размахивал… Проклятый род! Вон Рабов сколько вокруг!

- И Магистр тоже?

- Магистр? Страшный зверь! Нет таких давно. Вроде родни мне, только клыки, с мою руку длиной, и тяжелей раза в три, когда обернётся… Что, не показывает он своего Зверя? Ничего, покажет ещё. Вон, народился Принц, теперь… Теперь только на парнишку этого и надежда. Может, и правда можно без крови? По-человечески? Может зря я так-то, напролом? Так откуда ж мне знать было, про парня? Патриархи родов, и те ничего о нём не ведают, а ведь пророчества только они и знают, а я ведь не патриарх. Были звёзды, как в преданиях сказано – одна, что костёр сигнальный, вторая – как провал бездонный. Был род проклятый, что нёс в себе частицу Зверя. А ведь о парне этом, со Словом, ничего не знали Хозяева. Может, и мне не пришлось бы стражу сегодня…

- Сказанного не воротишь, сделанного не исправишь, Лет. А ты теперь уходишь?

- Ухожу, шут. Принесу патриархам весть благую, что нашлась на Зверя управа…

- Не спеши, Лет. Не торопись, Хозяин Барса. Останься.

- Для чего, шут?

- Зверя мало смирить, Лет. По себе ведь знаешь, не даром Хозяином себя кличешь. Так тебе ли этого не знать, Хозяин? Зверь опасен, Лет, даже сейчас, когда мальчишка держит его Словами, что древнее мира и сильнее дела. Но этого мало. Останься, Лет. Научи Принца быть Хозяином. Научи его быть человеком.

- Я постараюсь… Но как? Мне же во дворце теперь места нет. Я ведь…

- Те, кто видел тебя – мертвы, а кроме меня…

- А Принц?

- А ты поговори с ним, Хозяин Барса. Может, он не только Слово, но и слова понимает?

- Поговорить?

- Конечно. Тебе есть, что ему сказать. Ты ведь Хозяин!

- Я? Да, конечно…

Почему ты с таким сомнением сказал «конечно», Лет? Что не знает о тебе старый шут? Никому до того нет дела. Поговори с Принцем, Лет. Тебе много чего надо ему сказать. И услышать. И вновь посмотреть в глаза этому мальчишке, до которого не было никакого дела…

***

От таких предложений не отказываются. Уж если предложение есть, так надо есть. И пальчики облизывать. И не важно, что пальчики-то Магистровы. Сам ведь Магистр тебя Владыкой и назвал.

И поехал новый Владыка со старым Магистром в свою новую столицу. Точнее, столица-то старая, да и сам Владыка новый не больно-то и нов, а больно-то и стар. Но для него столица – новая. А вокруг Владыки – Орден, лучшая, значит, из армий. О такой другие только мечтать могут. А новый Владыка может уже и не мечтать – есть у него такая армия. А условия Магистра – чтобы наследник остался прежний – да разве ж жалко? Тем более, что и у самого нового Владыки – дочь. Оно и к лучшему, на законных, значит, основаниях можно будет владеть землицей-то новой. Только вот, что со старым Владыкой делать?

- С каким-таким старым, Владыка? – спрашивает Магистр, а улыбка – уж не знаешь, с чем и сравнивать. – Нет никакого старого Владыки, Владыка. Есть просто зазнавшийся старый дурак в твоей столице. Что ж тут поделаешь? Есть, значит есть. Например, зверям диким скормить старого дурака.

А улыбка при этом у Магистра – уж не знаешь, стоит ли её вообще с чем-нибудь сравнивать. Да и улыбка ли это? Но уж какая есть. А есть – значит есть.

***

- Кто это?

Лесной мальчишка и Принц задали этот вопрос одновременно.

- Я, - опередил Лет пытавшегося что-то объяснить шута.

- Не-а! Я – это я. А ты какой-то другой я. Кто же ты? – мальчишку ответ явно не удовлетворил.

- А кто ты такой, чтобы спрашивать, кто я?

- Я!

- Это друг, - вставил наконец шут.

- С чего это вдруг он друг? – спросил мальчишка.

- Да с того хотя бы, что не враг… Больше не враг.

- Ну, это кому как. Вон там за дверями целая толпа таких же, как ты, друзей стоит. Стоит их сюда впустить…

- Как ты сделал это? – подал, наконец, голос и Принц. Поданный им голос был похож на… Чёрт знает, на что был похож поданный Принцем голос. Таким голосом страшные сказки по ночам рассказывать. Уж лучше б его вообще не было, голоса. Да и Принца самого, наверное, тоже лучше бы не было.

- Что сделал? Изменился?

- Нет. Так любой из тех друзей за дверью может, только им Магистр не велит.

- А ты откуда знаешь?

- Я о многом знаю, барс.

- Откуда ты?..

- Откуда я, то не твоё дело… друг. Но ты снова меня перебил. Что ты с шутом сделал?

- Я и сам не знаю.

- А откуда мне знать, что ты не сделаешь то же самое со мной? - спросил Принц.

- С тобой?

- С ним, с ним! Потому что со мной не советую, изменчивый. – Лесному мальчишке надоело молча слушать чужой разговор. – Может, расскажешь, по чью душу ты здесь?

- Я обычно душу тех, по чью душу прихожу, - буркнул Лет.

- Ну, это ясно и ежу. Что ж не душишь-то?

- Да передумал я.

- И много передумал-то, друг?

- Меня, вообще-то, Лет зовут.

- Сколько лет тебя зовут?

- Имя у меня такое – Лет. А тебя как зовут, парень?

- А не зовут меня, я сам прихожу, куда хочу и когда хочу, хочешь ты этого или нет. Его вот Принцем кличут – как ни назови, он Принцем и останется. А ты ведь за ним пришёл?

- За ним.

- А за мной пойдёшь?

- Если пошлют.

- Я не пошлю. Я вообще очень вежливо разговариваю. А тебя я позову. Лет тебя зовут? Пошли за мной, Лет. Будешь ловцом человеков. Больно уж ты ловок – быть тебе ловцом человеков.

- Больно уж ты говорлив, парень – быть тебе словцом человеков! - неуклюже пошутил Лет.

- Словцом? Словом, значит? Человеческим? Ну что ж, за мной дело не станет.

«Не было до него никакого дела, - думал Лет. – И не станет никакое за ним. Словец. А меня как назвал? Ловцом. Больно ловок».

А глаза мальчишки светились. Лет смотрел в них и не мог оторваться. Они были… Чем только не были эти глаза. У деревенских дурачков такие глаза. И у влюблённых. Пустые, как ясное небо. То самое небо, что прячет в себе миллионы далёких огней. Весь мир там затеряется, как пылинка – не отыщешь, только сам заблудишься. И Лет заблудился в этих глазах. И это было страшно. Гораздо страшнее чудовища, прячущегося в сидящем здесь же Принце. Это было страшно. Было. И вдруг стало прекрасным. Вот зачем ты шёл сюда, Лет. Нет, не за тем, чтобы убить Принца – мальчишку с чудовищем внутри, которого так испугались Хозяева. А затем, чтобы пойти за этим вот болтливым сопляком с глазами безумца и влюблённого. С глазами безумно влюблённого в мир. Ты пришёл за этим, Лет. За ним. И теперь пойдёшь за ним на край света, если он у света есть. И за край пойдёшь, во тьму, потому что и там будет свет, его свет. Потому что за этим ты и шёл, этого и искал.

- Я пойду за тобой.

- Пойдёшь? Ну, так айда за мной! Принц, пошли, познакомишь нашего нового друга с папашей своим. Жаль, Магистра нет… Ну да ничего, вернётся ещё.

Принц продолжал смотреть на Лета.

- Как ты всё-таки сделал это, новый друг?

- Да он и сам не понимает, - ответил ему второй мальчишка. – Как поймёт, так с тобой первым поделится, слово тебе даю!

- Ни к чему мне твоё слово. Значит, говоришь, со мной первым поделится?

- Ага. Только вот, понравится ли тебе это, обещать не могу. Ну ладно, пошли к Владыке!

Ну ладно, пошли.

6

Лес. Хорошо в лесу. Хорошо. Влезу-ка вон на то дерево, посмотрю с него вокруг. Хорошо с него видно. Только слышно плохо. Придётся ближе подойти. Ага, вот теперь и слышно стало…

- Ага, вот теперь и слышно стало. Ладно, Осток, выходи. Хватит белкой прикидываться, по деревьям скакать. Я тебя давно заметил.

Осток, это имя у меня такое, я его сам себе придумал - на скрежет зубовный похоже. И на хруст костей. И на звук, издаваемый веткой под ногой, под лапой то есть или под копытом неосторожной пищи, которая и не знает ещё, что она пища. Осток! Вот уже и знает. А дальше уже и хруст костей и скрежет зубовный… Но ведь врёт зеленоглазый, не видел он меня. Услышал – да, но не видел же!

- Хватит таким всевидящим прикидываться, зеленоглазый. Я давно заметил, что ты не видишь, как я подхожу. Только вот слышишь ты хорошо очень. Признавайся, не видел ведь!

- Признаюсь, не видел.

- То-то! Здоров, старик, как там братишка?

- Как там братишка… Уж сколько времени болтает, а старика как будто и не видел, будто только заметил, – ворчит шут.

- Признаюсь, как будто и не видел.

- Что?!! Ну, сейчас я посмотрю, откуда у тебя уши растут! И тебе покажу!

Весело с шутом. Правда, справиться с ним не могу, так ведь он и поддастся иногда, бывает. А потом, бывает, как поддаст – как сейчас, например. Был бы у меня хвост – вилял бы им от радости, когда старика вижу. Братишке позавидовать можно – он с ним каждый день. Как он там, кстати?

- Так как там братишка, кстати?

- Да всё не кстати. Парень один пришёл во дворец, крутился, крутился, а теперь пришёл. Знаешь, зеленоглазый, зачем он пришёл?

- За Принцем, наверное. И что с ним?

- С кем? С Принцем или с парнем?

- Да и с тем, и с другим.

- Ну, с Принцем братишка вот Остоков, на шаг не отходит, на два не подпускает. А с парнем? Как объяснить, не знаю. Что с ним, что со мной? Кем бы он ни был, я предпочёл бы с ним быть, чем против него. Что-то в нём есть… Не могу объяснить! Во дворце он сейчас.

- С братишкой-то что? – лично мне было глубоко и далеко плевать, что там за парень, что там за Принц, и что с ними.

- С братишкой-то? Да с ним теперь этот парень пришлый и есть. И ест с ним, и пьёт с ним. Рядом всё время, во все глаза на него смотрит, как зачарованный. Во все свои глаза во все его глаза смотрит. Я потому и решился прийти, потому что с ним теперь и братишка Остоков и Принц, как за стеной каменной. Правда, на Принца та стена может и рухнуть ненароком… Но это вряд ли. Странный парень. Что ты знаешь о Хозяевах, зеленоглазый?

- Значит, они решили вмешаться? Он из них?

- Он, похоже, из самого себя… Или похуже даже – из себя в меня и обратно…

- О чём ты?

- Да так, старческое. Но, может, ты увидишься с ним?

- Может и увижусь…

- Увидишься, увяжешься! – надоело мне слушать их пустой разговор. – Ну что, старый, наговорился с зеленоглазым? Научи меня чему-нибудь!

- Тебе бы не у меня, а у него поучиться.

- Ага, братишка вон выучился, ходят за ним теперь всякие «из себя в меня и обратно». Покажи чего-нибудь!

- Ну, я тебе сейчас покажу! Держись!..

Весело всё-таки с шутом. Всё с ним весело, даже синяки получать. С серым отцом так не порезвишься, а с зеленоглазым и подавно. Ишь, задумался! О чём?

***

Задумался эльф. О чём? О том, что весело мальчишке с шутом. Хоть волком и прикидывается, а всё ж человек. Или же, наоборот, человеком так здорово прикидывается? Братишку-то его ты учил эльф, а этого… Ты ли учил? Тому ли?

***

- Ну, как там братишка?

- Как ты – точь-в-точь. Если б я не знал, что там – он, то подумал бы, что он здесь. Где Лет?

- Да с Принцем сидит…

Куда ты так побежал, старик? Чего испугался? За кого? Шут не бежал – летел. Лет, который видел, как этот старик превращается в бешеный волчок, понял бы, что ещё очень многого не видел в нём. Потому что, борясь с ним, шут действительно походил на забавную игрушку. С которой играют. Или которая играет – это с чьей стороны посмотреть. Но теперь шут не был похож на игрушку. Сейчас он был похож…

- Да ты сам на себя не похож, шут!

Принц и Лет сидели друг против друга… Хотя, где ж это видано, чтобы друг был против друга? Но друзья ли они, эти двое? Похоже. Похожи они в чём-то сильно. Не как Осток и его брат, но всё же… Вот так они и сидели – друг против… то есть рядом с другом. Друг рядом с другим. Кто из них друг, а кто другой?

- Так и есть, похоже. Сам на себя становлюсь не похож. Сам на себя становлюсь, сам под себя хожу… Отражение в зеркале всё реже узнаю, да и смотрю я в него всё реже – не на что там уже смотреть.

- А мы тебе нарисуем отражение. Чтоб и узнавал его, и на что посмотреть чтоб было. Подошёл, а оно всё время одно и то же. Узнавать снова начнёшь, отражение-то. А захочешь изменить – пожалуйста!

- Изменить? Зачем? Кому?

- Кому-нибудь всё равно придётся. Или ты или тебе. Как там братишка-то? – Мальчишка стоял уже в дверях покоев принцевых. – Да и что ты побежал-то так?

- Да уж как мог. А братишка-то? Как и ты. Точь-в-точь. И не отличишь…

Шут рассказывал об Остоке, а сам всё смотрел на Принца и Лета. Вот, сидят друг против друга. Всё-таки против. Бывает, наверное, и так, что друг против друга. Бывает, что и брат против брата. Всё бывает. Бывает и все против всех, и тут уж ничего не поделаешь, никуда не денешься. Бывает. И бывают друзья. Те, которые против того, чтобы быть друг против друга. Где они, только, такие? Бывает ли, чтобы только такие были друзья? Шут был бы не против, чтобы так было. Но так не было. И об этом думал старый смехач. Не раз уже думал. Путаные такие мысли. Или же напротив – путные мысли? В том-то и дело, что все путные где-то напротив. За углом, третья дверь налево. А тут – путаные мысли. И все против. Противные, значит, надоедливые. Куда от них деться?

***

Мой друг зашёл ко мне на днях. Точнее зашёл он на своих двоих, но на днях… На дне… Тьфу! В общем, недавно он ко мне зашёл. Днём. И увидел ночь. То есть ничего не увидел. Потом присмотрелся и увидел заслонённые шкафами и полками окна. Потом на меня посмотрел. Будто видит первый раз! А потом сказал, что я пойду с ним. Я был против. В смысле, не против друга, а в смысле куда-то идти. И в смысле, и в здравом уме, и в трезвой памяти (Или светлой памяти? Неважно), и даже в куртке и туфлях. Но пришлось. В смысле, в здравом уме, в трезвой памяти, и даже в куртке и в туфлях. Без них идти было глупо, даже глупее, чем без памяти и ума. Впрочем, что может быть глупее человека без ума? Без здравого ума? Ну, ничего. В общем, идти пришлось. И пришлось нам в квартиру к друзьям моего друга, ту самую, где я впервые увидел эльфа. Пришлось нам, значит, в эту квартиру и приходу нашему были рады, возможно, нас даже ждали. Пришлось нам, пред нами отварилась дверь, впустилось нам в квартиру, расселось нам по креслам. Хорошо!

- Да на что это похоже? – Спросил меня один из друзей моего друга. – Ты ж сам на себя стал не похож!

- А на кого же?

- Да шут его знает, на кого.

- Да, шут, похоже, знает…

- Ты о чём?

- Да так, о своём…

Потом мы пили чай, болтали о всякой чепухе, думали о своем. И мне было хорошо рядом с ними. И то, что эльф не появился, меня даже порадовало. И даже не удивило. Вернувшись домой, я даже думал разбаррикадировать окна… Но только думал. А подумав хорошенько, решил оставить всё как есть – мало ли что. Так и лёг спать. Хотя за окном, наверное, был ещё день. Но я этого не видел.

***

Неудачная охота. Неу-у-у!.. Ох, больно-то как. Кто ж мог знать, что пастушьи собаки бывают такими ловкими. Серый отец мог. Он вообще много чего мог, чего я не могу. Вон, сидит, морда красная. В крови вся морда у серого отца. Красиво положил ту шавку, что сыну в лодыжку вцепилась. Хорошо-то как вцепилась, сука! Плохо-то как теперь!.. Зато мясо! Хорошее мясо. За то мясо не жалко ноги прокусанной. Мясо… Не псина, конечно, баранина. Может, и не стоит овчинка выделки теперь, когда от овчины клочья кровавые остались, зато сама выделка… Выделка под этой овчиной что надо. Проглотили на раз всем семейством. Вон как довольна серая мать. Смотрит в глаза… Смотрит… Уже и не помнишь, кусала ли тебя злобная псина. И не больно почти. Только глаза серой матери на миг затуманились. Как будто сама твою боль испытала. Как? Как только она делает это? Как только она и делает. Был бы рядом зеленоглазый, он бы объяснил. Или нет. Да и не надо объяснений, пусть всё будет непонятно, не по-человечески пусть будет. Зеленоглазый, он ведь всё по-человечески объясняет. Братцу вон наобъяснял... А чувствовал ли брат такой взгляд серой матери? Ведь он человек, братишка-то, насквозь человек, где его ни проткни, где ни прокуси. А сам-то ты, Осток, кто? Волк ли? Посмотришь матери в глаза – волк. Посмотришь на себя – человек. Куда смотреть-то? В глаза. Всегда в глаза смотреть. Врагам, друзьям, матери, мыслям своим глупым… И быть волком. И выть волком. И те, кто посмотрят в твои глаза, тоже увидят волка. Пусть увидят. Пусть боятся, пусть любят, пусть что хотят, то и делают. Но пусть видят волка. Потому что так приятно смотреть в глаза серой матери и видеть себя её глазами. Видеть волка. Видеть глазами волка.

***

Быстро росли у волчицы дети, каждый пошёл своею дорогой, каждый свои задавал вопросы и отыскать пытался ответы. Чем заплатить им придётся за это? Где завершатся эти дороги? Где их пути пересекутся, и что случится на том перекрёстке? Быстро росли у волчицы дети, меряли мир своими ногами, меряли словом, меряли делом, меряли и с собой мирили мир, в котором они родились, мир в котором они прожили жизни, похожие на чужие и не похожие в то же время. В то ли время родились вы, дети? Тот ли мир, измеряя, мирили, или же – изменяя, меняли? И уходили в миры иные… Впрочем, пока лишь своими шагами меряйте мир, что лежит под ногами. Меряйте словом, меряйте делом, будет вам по делам и награда, или не будет, и по делом вам, дети волчицы, дети-волчата из мира, что меж никогда и когда-то расположился, как тело в могиле, или как слово на белой бумаге, слово, которое было в начале, слово, которое сразу забыли, и о котором не вспоминали…

***

- Послушай, зеленоглазый, какого цвета у меня глаза?

- У тебя, Осток… Небеса!..

- Что, синие?

- Нет…

- Что, вообще нет? Или ты свои где потерял?

- Как же я не обращал раньше внимания? Столько вас с братом знаю, а оказывается, что и не знаю вовсе!

- Ты так и не ответил!

- И не отвечу. Твои глаза изменились, Осток. Или изменятся, я не знаю. Я ведь видел вас с братом, смотрел в ваши глаза…

- Какие они у меня?

- Другие. У тебя глаза… Волчьи…

- Ну и славно. А у братишки? Да что с тобой? Ты сам стал зелёный, как твои глаза. Куда ты?

Эльф уже не слышал этого вопроса. Да и что с того? Волчьи глаза! С волками жить – по-волчьи глядеть. А у брата его? С людьми ведь живёт. Человеческие должны быть… Но ведь Зверя держит, пусть не в себе, пусть рядом, но Зверя. Какие у тебя сейчас глаза, мальчик? О, небеса! Какими они будут потом, что увидят в них люди, что увидел в них эльф? О чём забыл, или о чём ещё вспомнит?

А Осток уже и забыл о позеленевшем зеленоглазом. Он прыгал по поляне, резвился как щенок. И вертелся волчком. Да, именно так, волчком. Жалел только, что хвоста нет. Да какая, в конце концов, разница? И серая мать видела в резвящемся мальчишке сына. Видела зверя. Видела волка. Серая мать была довольна. Нет, она была просто счастлива. Просто. Как хорошо, когда всё просто. Просто хорошо и всё. И всё хорошо.

***

- Откуда ты знаешь о том, что будет?

- Я и не знаю о том, что будет. Я придумываю то, что было, хотя этого и не было на самом деле...

- Нет, всё это было. Было для нас. А для вас, людей, это только будет. Будет обязательно.

- Но ведь я придумал всё это!

- Но ведь всё это придумал ты…

Я это придумал. И это будет. Боже, как же это трудно! Как я понимаю тебя теперь…

***

Покои. Хорошее название. Кто придумал-то? Покои. Для покойников место. Эти трое, что голову очертя и с клинками наголо ворвались сюда, подтверждают, что верное это название - покои. Ворвались очертя голову. Вор, вались, один подле другого. Один другого подлее.

Когда кто-то кидается в его сторону с оружием в руках, Лет не раздумывает, он делает. Даже, вернее, разделывает. Как мясник. Привычка – вторая натура. Или наоборот? Натура – первая привычка? Какая разница. Всё само собой получилось. Ворвались трое голову очертя, да с клинками наголо. Очертил клинок круг у шеи одного – вот одного и нет. А вот и второго. А вот лежат уже три покойника в покоях принцевых, подтверждают правильность названия. Так и будут лежать, подтверждать, пока не позвонит Принц, слуг не позовёт, да пока те слуги не уберут их с глаз долой. С глаз долой, из сердца вон. Только странно чувствовал себя Лет. Что-то было не так в убийцах. Точнее, в убитых им убийцах. Да, один из них изменился, медведем оказался. Принц ещё засмеялся (Лучше б не делал этого. Или делал, но лучше - смеялся, в смысле), что Магистр совсем меру потерял, его нелюди, мол, что хотят, то и творят, твари. Точнее, что Магистр хочет, то они и творят. Во владыкиных владениях владыкину забаву любимую – пацана лесного – погубить пытаются. Даже изменяются, где хотят, чего никогда раньше не позволяли себе на людях-то. Точнее, чего им Магистр не позволял. Теперь, видно, позволил, смеялся Принц. Позволил. По злой своей воле разрешил. А раз решил, так и будет. Магистр. Орден.

Только орденцы ли эти трое изменчивых? Рабы ли зверя, слуги ли Магистра? За лесным ли они парнишкой пришли? Ведь за спиной у Лета двое было мальчишек. А эти трое пришли за одним из них, вот только за которым из двух? Лет ведь тоже в своё время за одним пришёл. Да нашёл не то, за чем пришёл, и пошёл не за тем, за кем шёл. Откуда ж ему было знать, что в покоях принцевых ещё один ребенок может быть? Орденцы, те понятно, те знают, те затем только и ходят. За тем, за одним. Но не были ли удивлены эти трое так же, как и сам Лет не так давно? И чему удивились? Тому, что мальчишек двое, или тому, что защитник у них новый, когда шута нет на месте? Неужели, Хозяева? Не поверили, что он справится, и решились послать подмогу? Чтобы не упустить, чтобы наверняка, если этот выскочка не справится с их заданием. Этот выскочка справился. С теми троими, что должны были это задание всё-таки выполнить. Только как Хозяевам объяснить, что именно он здесь нашёл? Почему не убил сам и не дал другим? Почему убил других? Потому что нашёл здесь того, кто сказал ему: не делай. И все дела рядом с ним отходят на второй план. Но Хозяева вряд ли поймут. И не простят, и не пустят к себе. Рабы. Такие же Рабы, как и Орден с Магистром. Только зовут себя иначе. Усмирили в себе зверя… Усмирили в себе что-то, заковали себя в цепи, запихали себя в норы и заставили поверить и назвать себя иначе. Хозяева.

Или попусту ты себе душу травишь, выскочка Лет? Может, так и сидят в своих норах Хозяева, сами себе господа? И тебя послали одного, и никто не шёл за тобой, и не было никакой подмоги, и эти трое – обнаглевшие орденцы? А тебя послали одного, потому что страшно самим. Никто за тобой не шёл. И тебе ни к чему назад. Объяснять им – Хозяевам? Господам? Объяснять, что увидел ты здесь, что не нашёл в них… Не поймут. Даже та, чьей улыбки тень, осветила однажды твой день… Даже она не поймёт. Ни к чему тебе назад, выскочка Лет.

Но только кто же эти трое, подтвердивших, что верно называются покоями покои? Покойники. Кто они? Хозяева ли зверя, Рабы ли? Слуги ли Патриархов или Магистра? Не своих ли убил?

Нет, не своих. Кто бы они ни были. Нет, и не было тебе места ни среди тех, ни среди других. Потому что ты другой. И место твоё здесь, где ты есть. Где есть, чего есть, и есть, с кем быть. С мальчишкой, за которым пришёл, чтобы убить. И с другим, за которым теперь пойдёшь, и убьёшь за него и за него же умрёшь.

Кем же всё-таки были эти трое изменчивых?

- Почему вы зовете себя изменчивыми, Лет? – спросил тот, кто недавно позвал тебя за собой.

- Я что, думал вслух?

- Нет, это я слушал вмысль. Так почему - изменчивые? Не от того же, в самом деле, что облик меняете? Ты вот – хоть барс, хоть человек, всё одно ты - Лет. Всё - одно. Тот же самый.

- Тот же. А почему изменчивые? Да потому что имена свои меняем. Помнишь, я в первый день рассказывал тебе о Хозяевах и Рабах зверя?

- А как же! Хорошо рассказал, интересно. Вон даже Принц в тот раз заулыбался, а это у него редко бывает, раз на раз не приходится, бывает так улыбнётся, что потом зуб на зуб не попадает. Помню, конечно, хорошо ты это рассказал!

- Так я наврал тогда.

На лице мальчишки проснулся интерес. Проснулся, приоткрыл один глаз и снова прикинулся спящим. На лице другого мальчишки интерес не стал приоткрывать глаз. Но спящим прикинулся.

- Я просто не думал, что может быть так, - продолжал меж тем Лет, не заметив двух не спящих интересов. Разных интересов, у каждого свой. – Не думал, почему мы – изменчивые. Мы не меняемся сами. Мы меняем имена. Одни называют себя Хозяевами, другие Рабами. На самом деле и те, и другие – одинаковые, только имена меняют.

- Имена, они такие, кого хочешь изменят, - сказал один из мальчишек, тот, который не Принц. – Только дашь имя кому, а он уже изменился. Имена меняют. Всё меняют.

- Одинаковые, говоришь? Но кто же – Рабы или Хозяева они все? – Принцу, похоже, стало тоже интересно. И его интерес, до того даже не пожелавший открыть глаз, теперь решил открыть рот. То есть, проснулся окончательно. – Кто же они все?

- Они. Я не знаю. Мне бы понять, кто я… - ответил изменчивый.

- Мне бы тоже. – Принц был сегодня разговорчив как никогда.

- Тоже понять, кто ты? – спросил Лет разболтавшегося наследника Владыки.

- Нет, понять, кто ты. Ты ведь не убил меня, хотя пришёл именно за этим. А они, неважно, Хозяева или Рабы, или как ещё они там меняют свои имена, они бы убили. Меня или его, - тут он кивнул на своего товарища по непонятным играм. – Меня или его. Итут ничего не изменишь, как бы ты ни назвал это, как бы не изменил имя тому, что случилось бы. Они убили бы. А ты не стал. Может быть, всё же стоило?

- О чём ты, Принц?

- Да это он о нашем, о детском, - встрял второй мальчишка. – Что с этими троими-то делать? Кто они – мы уже не узнаем. Они хотели убить одного из нас двоих, а потому вполне могли убить всех троих. В любом случае, здесь было бы не меньше трёх трупов. Шут, может, и сумел бы оставить их в живых, а тебе этому ещё надо научиться, ловец человеков. А шута здесь нет, он всё чаще в чащу бегает, братишку моего проведать, да зеленоглазого наставника. Так что, проводи-ка нас, ловец человеков, к Владыке. Ему и объяснить попробуем, что и как.

Ему и объяснили. А покои принцевы так по-прежнему покоями и называются. Хоть есть в них покойники, хоть нет. Потому что всё равно - были покойники. И будут ещё. На то они и покои. Подходящее название.

7

- Ну и что же заметил в глазах у мальчишки твой эльф? – Это снова мой друг. Я показываю ему то, что пишу. Потому что сам смотреть на это уже не могу. Глаза б мои не видели всего этого! Но пишу. Назвался Писателем – полезай в… Грузди в кузовок, а писатели куда? В кузов бортовой? Штабелями сложить, вывезти подальше, да в глубокую яму? Впрочем, таких писателей, наверное, стоит именно так. Они того стоят. Я того стою. На том и стою.

- А ты у него сам спроси, что он там увидел.

- Так ведь ты сам писал, что встреча с эльфами прошла.

- Вот именно. Прошла чуть подальше и ждёт там, впереди.

- Ну-ну. Да и крови у тебя что-то слишком много на страницах. Кровожаден ты не в меру. Хочешь, я дам тебе почитать…

- Не хочу. – Я знал, что он хочет дать мне почитать, видел я их литературу. – Почитать не хочу. Преклоняться и молиться не хочу! И не кровь у меня на страницах, а чернила. А если и кровь, то что с того?

- Кровь с кого?

- Да с кого бы ни была! Должна быть кровь, раз уж она в жилах есть. И добро должно быть с кулаками. А вселенское добро – с атомной бомбой!

- Сам придумал? Или кто подсказал? – Ничем не прикрытый сарказм в голосе моего друга просто ослеплял своим голым бесстыдством. Противный такой, не прикрытый сарказм – усохший, сморщенный, руки-ноги трясутся, из глаз – слёзы, изо рта – слюни, из носа – сопли, из… Простите за такое мерзкое описание, но это действительно был ничем не прикрытый, отвратительно голый сарказм.

- А ты вон у эльфа спроси, - сказал я, кивая в сторону входной двери. Мой друг стоял к ней спиной. И дверь открылась. И вошёл эльф. Так что свой сарказм я тоже не стал ничем прикрывать. А когда мой друг обернулся и глянул эльфу в глаза, мой безобразно голый сарказм начал вести себя и вовсе безответственно. Он делал неприличные жесты, выкрикивал неприличные слова и цинично смеялся, что тоже было ужасно неприлично. И, в конце-концов, забыв вообще о нормах приличия, мой сарказм повалил меня на пол, и стал душить приступами истерического хохота. Прошу не подумать плохо о моих отношениях с моим неприкрытым сарказмом, я просто пытался описать всю его неприкрытость, во всей, так сказать, его красе. Могу даже объяснить, зачем я это описывал. Потому что мой друг его видел. Нет, не мой сарказм. Эльфа.

***

Когда у стен столицы показались войска Ордена, все вздохнули. Дважды. Первый раз с облегчением – война, кажись, кончилась. А второй с тоской – вернулись орденцы…

А потом стало не до вздохов – орденцы вернулись не с войны, они вернулись с войной. Не одни, значит, вернулись. И не только с войной, но и с полками соседнего властелина. Кто ж тогда мог сразу подумать, что это – никакой ни соседний властелин, а самый что ни на есть новый Владыка, когда он вместе с Магистром для начала полгорода вырезал. Тут и конец всем вздохам и охам. Потому что не вздохнёшь, не охнешь – сиди молча, радуйся, что ты не в той половине города, которую вырезали. Или жалей, что сразу не убили, до второго раза оставили. За раз-то всех не стали – то ли лень, то ли ещё что… Заразы! Но такие слова ты лучше себе в подмышку шепчи, когда никого рядом нет.

Только у самого дворца какая-то заминка у нового Владыки вышла. Хотя, казалось бы, какая ещё заминка там могла выйти? Там же, во дворце то есть, одни орденцы и оставались, разве нет? Там они и остались почти все. А заминка вышла. И не одна, ещё кто-то выскочил. Кто-то, значит, из дворца вышел, орденцы во дворце остались. А кто ушёл-то? Да старый… Какой ещё старый Владыка?!! Думай, что говоришь! А лучше молчи. А невмочь молчать – в подмышку себе шепчи такие глупости. «Старый Владыка»! Скажешь тоже, как в лужу сядешь. В подмышку себе бормочи, и голову туда засунь, чтоб ненароком не оттяпали за длинный язык. Да проверь сперва, чтобы эта самая мышка, под чем там она у тебя, не заложила тебя Магистру. Владыка у нас один! Заруби это себе на носу, если не хочешь, чтобы кто другой зарубил. Так кто же ушёл, спрашиваешь? Да шут его знает, кто ушёл. И сам шут ушёл с тем, кого знает. И вроде кот какой-то дикий перед ними бежал. Да такой кот, что его волками травили – не взяли. Какими волками? А это ты у Магистра спроси, что за волки. И про мышку-подмышку свою спроси – может, и она из его Ордена? А кота того травили не одними волками – медведей пяток был. Тот кот этому пятку медведей пятки показал – и вслед за тем, кого шут знает! Только их и видели! Только на них и смотрели. Хорошо бежали.

Потом, говорят, уже в воротах восточных шут старого сами-знаете-кого с каким-то парнем голым на пару народ веселили. Парень голым-то, наверное, специально нарядился, чтобы смешнее было. Веселили они, значит, народ - а после у ворот восточных не смешно стало, когда Магистр, что в город через западные ворота въезжал, до восточных-то добрался. Добраться-то добрался, да эти двое шутников ворот подъёмный повредили – не откроешь ворота никак, разве что сломаешь. Ну, и сломали, конечно. Но не сразу, да и поздно. И шут, и шутник голый, и тот, кого шут знает - все трое как в воду канули. Не было их уже и в помине. Одни трупы рядом с воротами и остались. И одни, и по несколько, и люди, и звери. Только этих троих не было. Ох, лютовал Магистр!

А после согнали всех, что живы остались, на главную площадь, да указ зачитали. Что не было никогда этого… Старого… Ну сами знаете, кого. Шут его знает, вот кого! В общем, не было его никогда. И Владыка у нас один, законный. Вот он – и показали. Это сначала никто не знал, что он Владыка, а тут сразу поверили. Все, кто остались, те сразу и поверили. То, что Владыка один и законный – кто ж спорит? Только этот ли?.. Но это я так, себе в подмышку! А то мало ли что! Уж если что, так мало не покажется.

***

- Как тебе такое будущее, эльф?

- Для меня оно уже прошлое, писатель.

- Так может, расскажешь мне, что дальше было?

- Было… Нет, придумай это сам. А то ведь я могу и ошибиться – столько времени прошло.

- Столько времени пройдёт! Я уже и забуду, ошибся ли ты.

- Не в том дело.

- А в чём же?

- Чтобы ты не ошибся благодаря моим словам.

- Тем, что в начале?

- Тем. Столько тем для разговоров, а ты, писатель, всё об одном и том же.

- Том же. Хотя бы первый дописать, том-то!

- Пиши. И заставь меня ошибиться.

- Но ты ведь ничего не рассказал!

- Вот именно – ничего. Как тебе такое прошлое, писатель?

- Для меня оно еще будущее, эльф.

***

Тоскливо нынче в покоях.

- Где Принц?

Очередной слуга с тоской смотрит на Магистра. Потом на тех, кого Магистр поперёд него спрашивал…

- Не знаю, - вздыхает слуга.

Кивок Магистра. Стоящий рядом орденец махнул мечом. Двое других оттащили тело и голову туда, куда глянул перед смертью незадачливый слуга – к тем, кого Магистр спросил перед ним.

- Где Принц?

И так – около двухсот раз.

Где Принц? Да кто ж его знает!

***

Орденец поленился измениться у дверей – сделал это уже в тронном зале. На глазах у нового Владыки. Ну, да ничего, старый-то не знал, с кем дело имеет, так новый пусть знает. Пусть боится. Пусть…

Этот был леопардом – редкость для Ордена. Был леопардом – стал человеком. Так, обернувшись, и пал ниц пред Магистром. Не перед Владыкой же ему спину гнуть! Он и не глянул даже в его сторону, орденец-то. А Владыка во все глаза вытаращился. Пусть привыкает. Пусть.

- Принц не покидал город через восточные ворота, Магистр!

- А где же он?!

И новый Владыка перевёл взгляд с орденца на Магистра. Новому Владыке было страшно. Пусть всё это будет только сном, - думал он. Пусть я проснусь у себя во дворце, и не надо мне никаких чужих земель, и своих не надо. Пусть я буду простым пастухом где-нибудь в горах. Пусть…

А Магистр снова принял человеческий облик. Солдат не виноват. Был не виноват, пока был жив. И Магистр знал, что дознание было проведено тщательно. Принц не выходил через восточные ворота. Через них уходил Владыка, шут его и голый придурок, скорее всего из этих зазнаек, что зовут себя Хозяевами… Скорее всего, скорее света, звука, мысли, скорее верных слуг Ордена. Ушли. Но Принц не выходил через восточные ворота. Так же, как не выходил он и через Западные, Южные, Северные, Золотые, Траурные, Триумфальные… А других нет. Значит, он здесь. Но нет, нет его здесь! И лесного тварёныша нет. И никто не видел их. И многие уже не увидят – хоть перед глазами поставь. Потому что дознание всегда кончается одинаково – вместе с жизнью допрашиваемого. Или с получением нужной информации – тогда допрашиваемый умрёт своей смертью. Но не намного позже. А смерть – она у каждого своя, от чужой ещё никто не умирал.

Где Принц?!

***

- Помнишь того парня, что снимал у тебя недавно комнату, хозяин?

Весёлый вдовец, наконец, окончательно пришёл в себя после того случая… Даже вспоминать не хочется. И вдовец изо всех сил старался забыть. А изо всех сил для него сильнейшей было вино. И он забывался от души. Сейчас, например, он был уже в довольно сильной степени забытья… Запитья… Не важно, ну, вы же поняли?

- Ну? – Спросил его трактирщик, который тоже уже отошёл после тех событий.

- А про то, что в восточных воротах творилось в день возвращения Магистра, слышал?

- Ну?

- Баранки гну! Так ведь это тот самый парень и устроил!

Хозяин побледнел. И в горле пересохло, и язык отнялся. За подобные разговоры может отняться и голова. Это сейчас запросто.

- Ну? – Это уже сам весёлый вдовец спросил, видя, что хозяин не отвечает. Не столько ему и нужны были ответы трактирщика, но хоть «ну» можно было услышать, а тут совсем умолк. Не уважает, что ли? Совсем без собеседников грустно.

- Ну? – снова спросил вдовец.

- Может, ты выпьешь чего-нибудь, а? – голос вернулся к трактирщику. Вернулся, но вероятно очень далеко ходил, так что не сразу и узнаешь.

- Может, и выпью, - согласился весёлый вдовец.

- Ну и славненько! – повеселел немного хозяин.

Ну и выпил вдовец. Много выпил. Ну, и славненько. Он ведь, когда пьёт, разговаривает меньше. Благо, рот у него один. А то, ишь ты! «Ну!» Язык без костей. Беда с ним. Из-за его языка, как бы самому тебе кости не пересчитали, да по полочкам не разложили для порядка. Хоть пои его теперь всё время. А то ведь обязательно проболтается, как пить дать! А орденцы, они всюду, куда ни глянь, куда ни плюнь. Жизнь теперь такая тяжёлая наступила. Наступила, стерва, и стоит сверху, всем весом давит. Тяжело, однако.

***

- Где Принц?

- Да я почем знаю, зеленоглазый! Его Остоков братишка в сад увёл, я за ними, а там уж и нет никого. А после сам знаешь, что случилось.

- Не знаю.

- Магистр вернулся. С новым Владыкой.

Старый Владыка в это время стоял шагах в десяти и с любопытством смотрел на эльфа, с которым говорил его шут. Чей шут? Ну, его, Владыки, конечно. Старого Владыки. Смотрел Владыка на эльфа, и всё решить не мог – можно ли его считать… Кто он такой, кстати? На человека похож, а там, кто его знает. Вон, шутовской приятель такие фокусы сегодня показывал. Да и орденцы верные, лучшая из армий. Верные! Сволочи все. Кому они верные? Им вернее знать, кому. Да только не тебе, Владыка. Старый Владыка. Просто старый. Так, всё-таки, можно ли считать этого с зелёными глазами своим подданным? Или, посчитаешь его, а он тебе как наподдаст! Ногой под то, на чём сидеть привык. Не по трону, нет! А по мягкому, да по родному. Как вот Магистр давеча поступил. Змей подколодный, на груди пригретый. На доверчивой старческой груди пригретый, со всеми своими нелюдями. Вот именно, что - со своими. Есть ведь и чужие Магистру нелюди. Зеленоглазый этот, или вон тот, в голого одетый, шутовской дружок, котяра-переросток. Может, они твоими станут, эти нелюди, а, Владыка?

О чём они, кстати, говорят? Ах да! О наследнике твоём драгоценном. Где он, кстати?

***

- Где братишка-то мой, шут?

Владыка посмотрел на выскочившего из кустов мальчишку. Того самого, которого сам во дворец брал из лесу. Того, который, по словам шута, Принца в сад увёл. А спрашивает он тогда про кого, выродок лесной? Уж не Принца ли себе в братья записал, заморыш чащобный? А где Принц, так у самого заморыша и надо про то спрашивать!

- Пропал братишка, - это шут.

- Найдём, - это оборотень, что рядом стоит, голым прикидывается, на человека походить хочет. И ведь походит ещё. И на человека, и на другого какого зверя.

- Не надо меня искать, - это…

В самом деле, что искать-то? Вот он Принц, и с ним заморыш лесной. Второй. Или первый? Да кто ж их разберет! И Владыка махнул рукой. Старый был Владыка. Просто старый.

- Где вы были? – Это зеленоглазый.

- Пытались сделать так, чтобы нас не убили, - это заморыш лесной. Тот, который первый.

Осток, тот, который второй, молча смотрел на своего брата. И на мальчишку, что с ним рядом стоял. Вот этот и есть Принц? Кто б мог подумать!

- Это вы здорово сделали, что отвлекли их, увели к восточным воротам, - это братишка, значит. Благодарит.

- Так ведь не о том думали, чтобы отвлечь, а о том, чтобы прорваться. Вот и прорывались. Людей прорву целую положили, - это оборотень. Не нужна ему эта благодарность. За это – не нужна.

- Так ведь тебе не привыкать. Да и не люди они, – Это шут. Не весело старому.

- Так и я ведь тоже тогда - не человек!

- Тогда – не человек, но потом станешь, обязательно станешь, изменчивый, - это братец Остоков. Очеловечился сам. Изменился. И других меняет. Или хочет изменить…

- А ты не жалей о том, что не человек, изменчивый, - это Принц. Ишь ты, оно разговаривает! – Не жалей, что не человек. Потому что, что ни человек, то хуже зверя, сам знаешь. Они тебя жалели, человеки эти? Нет, потому что ты не человек. Вот и ты себя веди, как они. Не жалей себя. Тогда и станешь человеком, ловец, правильно мой друг говорит. А себя не жалей…

Оно ещё как разговаривает! И братишку-то другом зовет. А братишка-то кивает. Соглашается что ли? Ну, с кем поведешься, от того… Чего ты набрался, братишка, от этого пацана, которого Принцем зовут? Изменился ты, братишка, - думал Осток. В лучшую ли сторону?

- Где вы были? – это эльф. А смотрит на братишку-то как! Как на Остока смотрел в тот день, когда он его про глаза спросил. В глаза и смотрит. Будто ищет чего-то. Ищет и не находит. Что ищет-то?

- Что ты ищешь в моих глазах, эльф? Пылинку высматриваешь? – А братец-то сердится. Не по сердцу ему эти расспросы. Что прячешь в себе, братишка? Чего не хочешь показывать эльфу?

- Хоть пылинку. Хоть что-нибудь хочу найти в твоих глазах, но не нахожу ничего. А если что и нашёл, то только это самое ничего. Больше там ничего и нет. Твои глаза пусты.

- Мои глаза чисты. От пылинок и брёвен, от своих и от чужих, от цвета и формы. Они чисты, эльф. Пустота же не знает грязи, и она совершенна.

- Пустота пуста, мальчик. Она не знает любви и добра.

- А кто их знает? Кто? Ты? Братец мой, что таращится на меня, как на диковину заморскую? Владыка низвергнутый? Наследник его без наследства, зато со страхом внутри, со всеобщим страхом, которого даже сам боится? Изменчивый, не нашедший себя среди подобных себе и затерявшийся среди на себя не похожих? Шут с въевшейся в губы улыбкой, за которой он прячет слёзы? Кто из них знает добро и любовь? Новый Владыка, получивший новое царство и Орден на шею с Магистром-удавкой? Сам Магистр, захлебывающийся в чужой крови? Жители столицы и всего царства, получившие сразу и нового Владыку и старого Магистра? Кто из них знает любовь и добро? Кто знает, есть ли они вообще? А пустота совершенна, зеленоглазый, и не в любви и добре дело, а в отсутствии зла и ненависти. Взгляни на мои руки – они пусты. В них нет зла, потому что в них нет ничего. Они пусты!

- Значит, это и всё, что осталось в тебе, мальчик? Но что же я увидел в твоих глазах тогда, спустя… Неужели я ошибся? Но как, когда?

- Как всегда, эльф. Не суди о людях по себе – непременно ошибёшься!

- Боюсь, что ты прав. Боюсь…

- Чего ты боишься, зеленоглазый?

- Ничего. Того ничего, которое увидел в тебе теперь. Пустоты боюсь.

- Не трать попусту слова, эльф, - это изменчивый, как его братишка и Принц называют. Кажется, ради братца он готов на всё. На всё вообще. И отдаст ведь всё за него. Хорош заступничек. Только почему он - «изменчивый»?

- Ты уверен, что выбрал ту сторону, Лет? – Эльф в упор посмотрел на братцева заступника.

- Я выбрал эту сторону, зеленоглазый. А ты остался на той, и лучше там и оставайся!

- Я, наверное, ошибся…

- Я вижу.

- Ты не понял, изменчивый!

- Не спорь с ним, Лет, - это снова братец заговорил. Хорошего пса он себе нашёл, сам став почти человеком. Только и пёс, как видно, не против того, чтобы быть в твоем ошейнике и выть под твою музыку. – Я ухожу отсюда. Ты со мной?

- Да, я теперь всегда с тобой, - ответил тот, кого все звали изменчивым. Интересно, всегда – это очень долго?

- Я тоже с тобой, - это снова у Принца прорезался голос. О такой голос и порезаться не долго. Он и сказал, как отрезал. Эльф так не учил говорить, эльф учил, чтобы сказал – как отдал, своим поделился. А этот всё больше чужим делится.

Тот, кого Владыкой называют, молча подошёл к Принцу. Он-то и без слов понятно, с кем. Куда вот только они все?

- И куда же вы? – спросил эльф.

- Да вот, Лет обещался с Хозяевами свести. Может, пойдёшь с нами, зеленоглазый? Ты не понимаешь меня теперь, но ведь учил меня именно ты!

- Я ещё только буду тебя учить. Только вот, не знаю теперь, с чего начать…

- Как знаешь. Куда нам идти, Лет?

И они пошли. Все. Только шут задержался на время, постоял, посмотрел на зеленоглазого, а потом ушёл. За своим Владыкой.

- Где же они всё-таки были? – прошептал эльф.

- А давай сходим в город, узнаем! - предлагаю. - Ты ведь учил-учил, человеком меня сделать хотел. Вон из братца уже сделал. И я теперь хочу. Пошли в город. А этих мы потом найдём-догоним, если что – серый отец поможет.

- В город, говоришь?

- Говорю! А ещё я хожу, думаю и ем! Вон сколько всего я делать могу!

- Делать-то ты много можешь, но это многие умеют – делать. А ты - говори!

- А я и говорю: пошли в город, эльф. Интересно же! Пошли, а?

И пошли мы с зеленоглазым в город. Интересно там, наверное! А братишку догнать никогда не поздно. Ишь ты! Пустота совершенна! Кто ж её совершил-то, пустоту эту? Хотя, какое нам дело до этого? Какое после? Какое?

8

Сборы в город были долгими и скучными. Эльф пришёл с ворохом разного тряпья, которое должен был обязательно надеть на себя Осток.

- Да на что мне всё это?!

- Да на всё. Это – на ноги, это – на голову, а остальное промеж них.

- Так ведь неудобно будет во всём этом!

- Люди считают, что наоборот, что без этого всего неудобно.

- Без всего! Неудобно! Глупые они, твои люди. Без чего им неудобно?

- Да без ничего!

Эльфа дразнить было интересно. Осток отлично понимал, что одеться придётся. Одеться, чтобы не быть отличным от других. Но увидеть сварливого и крикливого эльфа было в новинку, потому Осток и выделывался. Почему? Да потому! Чтобы вот.

- «Без ничего». Что, въелись слова братишки-то моего про ничего? Про пустоту?

- Пустые слова, - бесцветным голосом произнёс эльф. - И сам он пуст, брат твой. Сейчас пуст.

- Пусть. Внутри пусто, зато вокруг полно. Все ведь с ним пошли – и шут, и Принц, и Владыка, и это, как его, изменчивый.

- Вокруг полно, говоришь?

- Ага! Да ладно, не тужи, я-то с тобой пока! Кстати, почему тот парень – изменчивый? Кличка, что ли?

- Я потом объясню.

- А сейчас?

- А сейчас ты не поверишь, или не поймёшь.

- Ты много всякой ерунды нам с братом рассказывал. Мы же верили!

- Ладно, в городе всё сам увидишь, - сказал эльф, напяливая на голову Остоку шапку. – Вот ты и на человека стал походить.

- Ну, стал походить, так пошли. А раньше-то я чем на человека был не похож? Тем, что тряпок этих на мне не было? Тряпок, которые на ноги, на голову и промеж?

- Это я так, к слову пришлось.

- А почему пришлось?

- По дороге привычной, по которой всегда приходит… Приходится…

- Трепло ты, зеленоглазый! Как и все люди, с которыми ты носишься, как с младенцами. Трепло и есть – тряпки на себя нацепили, на ноги и промеж – и сразу люди! Трепло они все, и ты с ними!

- И ты с нами…

- Ага, вот именно, что снами! Ты спишь и видишь меня человеком сделать. Из братца вон сделал – и что?

- Вот именно – что из него сделал? И кто?

- Ну ладно, в город пошли!

Ну ладно, пошли. В город.

***

- Лет, я хочу знать, что сейчас в столице.

Это мальчишка сказал. Тот самый, которого из лесу взял. Вот и ходи теперь с ним по лесу, - думает Владыка. Вот и ходит.

- Хорошо, – это изменчивый Лет ему отвечает.

- Что ж хорошего?!! – Владыку прорвало. И не только на покричать. С пищи этой, что изменчивый приносит, что не дворцовые повара готовят, а шут… Вот уж смеялся, старый урод! Шутовство одно на уме! В общем, прорвало Владыку, в кусты он отбежал.

- Хорошо, что тебя там нет, - а вот и сам шут словечко вставил.

- Это почему же без меня там хорошо теперь? – Спросил из-за кустов Владыка. И голос был при этом такой… Напряжённый. Суровый голос. – Когда я бы в столице, тебе что, плохо было, старый урод?

Владыку, видать, хорошо прорвало. Видать-то, из-за кустов и не видно, но вот слышно замечательно. В смысле, не только крики его слышно.

- Да я не про то, твоё владычество. Ты вот сейчас вернись в столицу и поймёшь, почему хорошо, что тебя там нет. Ты ведь только там покажись - и всё, и не будет тебя больше. Там. И здесь. Вообще не будет тебя. Не видно, не слышно, как сейчас, например…

- Да я тебе!..

- Так что, хорошо, - как ни в чём не бывало, продолжал шут, - что тебя нет только там. Грустно это – вообще не быть нигде.

- Ага, зато с тобой тут весело, - с облегчением произнёс Владыка. – Так с тобой весело, что хоть вешайся. А где твой дружок-то изменчивый делся? Только что ж здесь был!

- В город же пошёл. Хорошо ему там – тебя-то там и близко нет…

- Ах ты, пугало гороховое!..

Что бы ни говорил Владыка, а здесь ему было не так уж и плохо. Весело даже. С шутом вот поболтать. Побегать за ним по поляне, будто двое мальчишек. А двое других, действительно мальчишек, будто и не замечают, будто и забыли, что такое игры. И ведь один из них – сын. В смысле, что родной. Второй-то тоже не дочь, сын чей-то. Чей, кстати?

***

- О! А вот и он – лёгок на поминках!

- О ком это ты? – спросил трактирщик вечного пьяницу, уже неделю почти пьющего беспробудно за упокой своего собутыльника. Того самого, о котором страшно было вспоминать, не то что вслух говорить. О том самом, что «погиб на моих глазах в восточных воротах», как говорил весёлый вдовец, причём, погибал тот на его глазах с каждым новым рассказом со всё более яркими подробностями. О том самом, что стоял сейчас в дверях трактира немым памятником самому себе.

- Как о ком? О нём! Я ж говорю – это тот самый…

- Налей-ка нам с моим разговорчивым другом выпить чего-нибудь, - перебил вошедший весёлого вдовца. Хозяин судорожно сглотнул, оглянулся на других посетителей, побледнел ещё немного (Только немного – больше бледнеют только покойники. Хотя, вообще-то, покойники уже вроде и не бледнеют, и не краснеют) и протянул парню выпивку.

- Вот это правильно! Вот это верно! – Это снова весёлый вдовец. Это был один из тех редких моментов за последние несколько дней, когда ему удалось сделать перерыв между глотками, и в этот промежуток он пытался вставить как можно больше слов, которые пытался утопить в выпивке в течение всех этих дней трактирщик. Глотка у пьянчуги была лужёная, глотки – огромные, но, во всяком случае, до этого дня он ничего лишнего не произнёс. Теперь же его несло.

- А я тебя уж и похоронил, после того, как видел в последний раз в восточных воротах!

Смотреть в этот момент на хозяина было просто страшно. Будто вошедший парень и впрямь был ожившим трупом. Или сам хозяин вот-вот собирался им стать, в смысле трупом, а не вошедшим.

- Да ты меня, я вижу, уже и обмыл. Давай уж теперь и я за свой упокой…

Выпили. Одним глотком. Двумя глотками. Глотки у обоих были что надо, и глотки – тоже. Хозяин ещё раз судорожно сглотнул, поперхнулся и начал покрываться пятнами. И впрямь – труп. И впрямь, и вкривь, и вкось.

- Ладно, хозяин, сколько тебе должен мой приятель? – Гость понимал состояние хозяина, да и сам спешил увести «приятеля». – Дай-ка нам ещё немного с собой, и мы уходим.

- С кем поведёшься – с тем и наберёшься! – подал голос «приятель». Трактирщик спешно подал им три сосуда пообъёмнее. Парень подал ему деньги. «Приятель» пару раз падал по дороге к выходу…

Денег было не очень много, но хозяин понимал, что если эти двое здесь задержатся, то мало уж точно не покажется. Всем. Поэтому хозяин взял, что дают, и даже сам поспешил открыть перед выходящими дверь. И закрыть поспешил. А парень с пьянчужкой ушли. Наконец-то…

- Ну и что в городе? – уже на свежем воздухе спросил Лет.

- Ну что? Дома тут у нас… Улицы… Трактиры есть. А! Ещё слухи ходят. Много сейчас всяких ходит по столице.

- Может, поделишься?

- Что? – весёлый вдовец удивлённо посмотрел на три кувшина в своих руках. - Да пей, конечно, с тобой я завсегдатаем поделюсь. Ты ж за это и платил, да и не выпью я всё это один. Угощайся!

- Не про выпивку я. Ты слухами поделись. А пить один можешь.

- Могу и один. Но давай уж вдвоём. Экий ты, приятель, любопытный!

- Ну, уж какой есть.

- Ну, уж это как пить дать!

Оба засмеялись старой шутке. А потом весёлый вдовец поделился с Летом слухами. А почему бы и не поделиться, раз хороший человек? Хороших-то людей – раз, два и обчёлся… А этот – хороший человек номер раз. Почему бы и не поделиться, в самом деле? В самом деле, в самом слове… В самом себе много всякого накопилось, можно и другим раздать, были бы люди хорошие. Не жалко, раз хороший человек. Два хороший человек. Три… Нет, это не в глазах у меня троится, так вот земля слухами полнится. Мир, он ведь не без добрых людей. Добрых не без, добрых небес… Земля, она ведь слухами полнится, да слугами портится. Слуги, Хозяева. Рабы, господа. Все в эту земля лягут, но каждый по-своему… О чём только не поговоришь с хорошим человеком. Чего только не услышишь, чего только не расскажешь… Только то, что не услышишь, то и не расскажешь, если сам, конечно, не придумаешь… Я-то? Я ничего не выдумываю, всё знаю, всё слышу. Но это по секрету! Чтобы никому! Только между нами…

***

Лет умел слушать. И слышать. А вдовец много говорил. Всякое говорил. Перебивать его Лет и не пробовал, а перепивать его он с прошлого раза зарёкся. Поэтому в этот раз Лет не пил. Только слушал. Всё. И как всегда, с заплетающегося языка слетело много интересного. Достаточно много.

- Всё, тебе достаточно!

Вдовец не спорил. Он спал. Достаточно долго. А потом, хоть убейте, не помнил, что наговорил. И кому. И когда. И зачем. Да не всё ли равно? Оно самое и есть. Равно на руну «Г». Всё. Особенно в голове и во рту, особенно, когда нечем залить пожар в груди… И запить нечем. Хоть в трактир возвращайся, в самом деле!

… Вы знаете, что такое белый цвет? Вы наверняка не знаете, что такое белый цвет, если не видели трактирщика в тот момент, когда весёлый вдовец снова переступил его порог.

***

Не то, чтобы волк особенно походил на пса. В смысле, на псов-то он ходил не раз – было время, а вот похож на них особенно не был. Правда, сейчас в столице на всякое зверьё смотрят без удивления. Вообще стараются не смотреть. Поэтому волк, идущий за мальчишкой и мужчиной не вызывал никаких подозрений. Много нынче таких бегало на улицах. Вот и этот бежал. А куда и зачем – не ваше собачье дело. Уверенно бежал, как у себя в лесу. Да столица и без него на лес нынче смахивала. А люди здесь вроде как заблудились. Не знают куда идти, а крикнуть боятся – мало ли кто ответит? Только вот эти мужчина с мальчишкой и знали, похоже, куда идут. Потому что дворец от любых ворот видно – иди к нему, не пропадёшь. Хотя, насчёт не пропадёшь – это ещё как сказать. Зайдёшь туда, скажешь чего не так, и считай пропал. Многих так уже не досчитались, со счёту сбились. А человек шёл. И мальчишку за собой вёл. В смысле, мальчишка, конечно, тоже человек. Наверное. Сейчас ведь всякое… И позади них – волк. Не к добру! Да и какое там нынче добро, во дворце-то? Новый Владыка? Магистр? Такого добра и даром не надо, ещё и приплатить готовы – заберите только. Никто не берёт, чёрт бы их побрал. Видно, своего такого добра у всех навалом. А эти двое всё идут. И позади серая тень. Что они там забыли? Или забыли, что там творится в последнее время? Последнее время… А они знай себе идут. Может, они там за своих? Тогда шли бы они!.. А может за наших? Тогда чего вдвоём-то только? Кто их разберёт!

***

- Куда прёшь? – охранник - вроде братцева заступника Лета – наготы не стеснялся. И правильно. А то зеленоглазый всё «одевайся» да «одевайся». Люди, мол, считают, что не удобно так, стесняются, мол. А что стесняться-то, с чего бы это вдруг? Движений не стесняет, прыгать не мешает ничто. Вот и этот, у ворот – вот-вот прыгнет…

- Куда прёшь, спрашиваю?!!

Ишь ты! А зеленоглазый хоть бы глянул в его сторону! И ведь прыгнул всё-таки охранник… Падал только потом больно и поднимется не скоро. Даже не посмотрел в его сторону зеленоглазый. Близнецов-то он этому не учил, вернее, учил не этому. Но сам-то – мастак! Шут иногда подобное показывал Остоку. Только не всерьёз. А вот эльф не шутил. Не тогда, не сейчас. Второй охранник был одет, и в каждой руке по железке держал. Не помогло. На него эльф тоже не глянул. Третий – одетый, кстати, как и второй – шмыгнул вглубь коридора, только его и видели. Только его и видели - больше никто по пути не попался. А коридор длинный был. Был. До конца прошли. Вот ещё одни двери. Открылись… Да, такого лишний раз и увидеть-то не захочешь. Оно и первый-то раз лишний. Кто ж такой-то? И ведь зеленоглазый явно к нему пришёл. Только смотрит этот не на зеленоглазого. На Остока уставился… Ой, что делается-то! Это ж надо такую рожу скорчить! Так она, рожа, не только скорчилась, она ещё и шерстью покрылась. А зубы!..

- Ты спрашивал кто такие изменчивые, Осток? Вот, смотри, что они такое, – эльфа преображение встреченного человека не удивило совсем. И не испугало, видно. Видно, не в первый раз он такое видит. Хорошо бы, чтобы не в последний. А-то ведь от этого – кот? не кот? – и не убежишь далеко. А здоровый-то какой! А зубы!..

- А я так смогу, зеленоглазый?

- Ты? Не знаю. Может Магистр тебе объяснит, что и как. А, Магистр? Здравствуй, кстати!

В следующий момент это страшилище, которое эльф Магистром обозвал, прыгнуло. И ведь не на эльфа, на Остока прыгнуло. Правда, поздно немного. Правда – она всегда поздно. И всегда её немного. Осток подумал, что вся правда в том, что зеленоглазый решил скормить его этому самому Магу… Истру?.. Или кто он там? Или здесь… Думал об этом Осток, прыгая навстречу чудищу, чуть пониже только, чуть не по полу. А второй раз не успело прыгнуть это… Не важно что! Эльф руку протянул, вроде как за ухом погладил этого… Ну, того, который прыгал. Чего прыгал, спрашивается?

- Я хочу с тобой поговорить, Магистр, - спокойно произнёс эльф. Словно ничего не происходит.

- А я вот хочу тебя убить, зеленоглазый. Да вот справиться не могу, к сожалению. Так, значит, ты ублюдка этого лесного вырастил? Где ж ты нашёл его такого?

- Таких, Магистр.

- Что?

- Их двое, Магистр, этих мальчишек. И второй попал во дворец случайно.

- Второй? А этот, стало быть, первый? И его ты уже специально привёл?

- Я и сам не знаю, как теперь стало быть, Магистр. Потому что с этим тот второй схож лишь внешне.

- Если ты не возражаешь, я хотел бы посмотреть, что у них обоих внутри – тогда уж сказал бы тебе наверняка - только ли внешне они похожи?

- Я не про то. Теперь тот, второй, нашёл себе другого близнеца. И чем они похожи внутренне – тебе лучше знать. Я говорю о Принце. Лучше будет, если об этом буду знать и я. Ты был рядом с Принцем и не только с момента его рождения, ты давно берёг этот род. Что ты берёг, чего ждал?

- Ты знаешь это не хуже меня, зеленоглазый!

- Хуже тебя я, наверное, и впрямь никого не знаю…

- Гр-р-р!!!

- Но я не знаю, что было в Принце. И не знаю, что будет. И что в том, втором мальчишке. Я думал, что знаю. Я боюсь, что ошибся. Не боишься ли, Магистр, что ошибся и ты?

- Я рад, что ты чего-то боишься. Жаль, не меня…

- Что тебя жалеть-то? – встрял в разговор Осток.

- Закрой пасть, щенок! – рявкнул Магистр.

- Я б тебе закрыл пасть, но боюсь, что целиком влезу!

- Помолчи, Осток, - сказал эльф. – А насчёт того, что тебя не жаль – это он прав, Магистр.

- А ты уверен, зеленоглазый, что это не тот же самый мальчишка?

- Как ты сказал?

- Как и все вы говорите – словами. Ты уверен, что этот – близнец того, которого Владыка с охоты приволок, а не тот же самый маленький урод?

- Я… Да, в этом я уверен. Но ты сказал: «не тот же самый». А ты уверен, что должен был дождаться именно Принца? А не того, второго?

- А ты сам случайно не того, а, зеленоглазый? - гладко ухмыльнулся Магистр. - Ты же знаешь пророчества не хуже меня.

- То, что он не хуже тебя, это понятно, - видя, что эльф не отвечает, снова вставил словечко Осток. – Как ты, кстати, это делаешь – котом оборачиваешься?

- Это не кот, Осток, - будто очнулся эльф. – Это магайрод. Звериная форма Магистра.

- Маг Ирод, если точнее, зеленоглазый. И не звериная форма, а истинная.

- И я так хочу! Только в волка! Научи! – Глаза Остока загорелись. Да что там глаза, душа загорелась у мальчишки.

Магистр посмотрел на Остока, потом на эльфа.

- В самом деле, зеленоглазый, оставь парня со мной. Я его научу…

- В самом деле, говоришь, Маг Ирод? И чему ты его научишь? Приготовлению жаркого?

- Нет, зеленоглазый, его я съем сырым. Да и ты мне надоел. Заболтался я с вами. Взять их!

Кто мог предположить, что в одном помещении может быть столько дверей? И что в них может столько войти… И люди, и звери. Звери - волки, в основном, да медведей пяток. А чтобы выйти нужны были только одни двери. Но до них надо было ещё добраться.

А Магистр ухмыляется. Рад. Даже меняться не стал. Зря он так. Потому что один из волков прыгнул именно к нему. И зубами, как в прошлый раз – в глотку. И серой тенью к дверям. Не ко всем, конечно, к одним только. Тем, что у Магистра за спиной были. И зеленоглазый с выродком малолетним – туда же, к единственной не охраняемой никем двери. А выродок по дороге ещё и за руку цапнул. Точнее и не за руку уже, но и шерсть не помогла – до кости порвал тварёныш! А потом и свои дураки прямо по Магистру…

И умирать не хотелось совсем. Как и в прошлый раз, как и всю жизнь. И за жизнь цеплялся Магистр-магайрод зубами, намертво цеплялся - в первую попавшуюся. И во вторую. И ещё в одну. Зубами. А зубы-то… Удержался! Выжил. Только говорить долго не мог. Да и не к чему теперь слова! Делу - время. Время Дела. И мальчишка, будь он хоть первый, хоть второй, ответит. И зеленоглазый. И Владыка. И шут с ним. Все ответят. За всё. Осталось только с постели подняться. Но на это больно много времени ушло. Много было боли в это время, и своей, и чужой. Много времени ушло. Времени Дела. С большой буквы. А слова теперь ни к чему Магистру-магайроду. Магу Ироду. Истинная форма – форма зверя, она не терпит пустой болтовни. Один только вопрос мучил озверевшего окончательно Магистра: где Принц?

9

Вот теперь мужчина с мальчишкой в ту сторону шли. И торопились при этом шибко. Шибко торопились – кто на пути встанет – зашибут. Мальчишка-то дикий совсем. Если мужичок всё больше руками-ногами по зубам, то малец всё больше зубами за руки да за ноги. И что хуже – ещё подумать стоит. А лучше и не думать, просто с дороги уйти. Больно уж умело бьёт мужчина. Больно уж умело кусает парень. Больно!..

А позади них! И звери, и люди. Озверели совсем. Такой-то толпой за двоими. А поперёд всех волк бежит один. Вроде бы тоже за этими двоими бежит, да, видно, не за тем, за чем другие – кто его догонит, тому в горло, а кто обгонит… Да никто не обгоняет, друг на дружку оглядываются вражьи морды.

А мальчишка вдруг в сторону от мужичка. Тот сначала стал было… Но было и прошло – дальше побежал. Дальше больше – волк глянул, за кем бежать – за мужчиной или за мальчишкой, а потом повернулся и навстречу тем, кто следом. А волков-то там на той встрече! Куча, свалка, хрипы, крики – и дальше побежали. Один только посреди улицы остался, отбегал своё. Только тот ли? Волки, они ведь, как кошки ночью – все серы. Хотя звери, всё-таки, может, и отличают друг друга от врага. Кто ж их, тварей, разберёт? Если заели, значит, знали кого. Кого надо, того и заели. Или кого попало. Пусть сами разбираются! Наше дело – сторона, а их дела нам по боку. Дела…

А звери-люди, твари Магистровы, воины Владыкины (нового Владыки, конечно) до перекрёстка добежали и стали… Крик-рык, ой, что творится! Жуть. Но поделились наконец. Только от мальчишки с мужичком уж и запаха не осталось. Ищи ветра в поле, иголку в сене, человека в городе.

Долго потом бегали. Потом истекли, долг исполняя. Служаки! Бегали, бегали, а толку – пшик! После ворота закрыли, да патрули вокруг пустили. Пустить-то пустили, да только всё впустую.

А потом и по городу – из дома в дом, из двери в дверь. Ищут, стало быть. В общем, много шуму было. А потом слухи пошли – Магистр при смерти. Все орденцы – ко дворцу, построились, уши навострили. Владыка новый вместе с войском своим, тот, как на севере говорят, лыжи навострил, совсем уж было город оставить хотел… Да один из орденских чинов уговорил его остаться в городе. Делать нечего, остался Владыка.

Люд-то простой уж и вздохнуть собрался свободно. Некоторые, те, что на хорошее не надеются, вздыхать свободнее не собирались. Они собирались из города – на свободу. Да не выпустили никого.

А потом всё вернулось в своё русло. И Магистр, вроде, дышит. То есть жив покуда, паскуда. И Владыка к трону пристраивается потихоньку. Великоват трон-то, но он, новый Владыка, старается на это внимания не обращать. Удобно ему на троне. Что не удобно – Магистр рядом. Да и старый Владыка где-то жив пока. А где он – кто его знает? А так, всё по-старому. Даже хуже. Что ж дальше-то будет? Будет ли вообще это дальше?

***

- Тебя ведь Летом зовут? Или ты и зимой приходишь?

Лет забыл уже, когда последний раз к нему кто-то незаметно подходил. Теперь помнить будет – сегодня. Вот этот мальчишка и подошёл. Брат своего брата. Похож очень. Как на самого себя. Только у брата его глаза другие. Или это у этого другие? Различие почти незаметно. Так же незаметно, как подкрался к нему сейчас этот мальчишка. Осток, что ли?

- А тебя Остоком кличут?

- Ты всегда вопросом на вопрос отвечаешь?

- С чего ты взял?

Посмеялись. А что мальчишка в городе-то делает?

- А что ты в городе-то делаешь? – спросил первым сам мальчишка.

- А ты? – спросил вторым Лет. Ответил, получается?

- А-то ты сам не видишь, что я делаю! С тобой вот разговариваю.

- Так ты ж вроде с эльфом ушёл?

- В роде, в племени! Ты-то тоже с братцем моим ушёл. С Хозяевами хотел свести, если братец не насвистел.

- Хотел свести, да братец твой спросил меня, что в городе творится. Я и вернулся. Знакомый тут у меня есть. Пить любит. Я его и расспросил. Уж ухожу, а тут шум, гам, орденцы по улицам носятся…

- Зря носятся. Мы их с носом-то и оставили.

- Мы?

- Ага. Зеленоглазый, я, да серый отец.

- Почему серый?

- Потому что не бывает зелёных волков-то.

- Почему волков?

- А ты у него и спроси, почему он волк, отец-то наш. Только он не ответит. Он не трепло, как ты да братец мой. Да и я с вами.

- А из-за чего шум-то?

- Да из-за ворот дворцовых в основном раздаётся, орденцы глотки дерут, на все голоса ревут.

- Что ж они так?

- А серый отец их Магу Ироду глотку порвал.

- Кому?

- Магу. Ироду. Магистр их так себя называет. Форма у меня говорит такая – то ли из грязи, то ли из тины…

- Истинная форма…

- Вот-вот. Из неё самой. Он так и сказал. Только мы когда выбегали, он не говорил уже – хрипел больше. Всё меньше и меньше. Только он выживет. Я его как за лапу хватил, убегая, так и понял – выживет. Если б у него этой самой формы из грязи не было – то и его уже б не было. Ан нет – есть у него такая… Зеленоглазый его изменчивым обозвал. Да и тебя, кстати, так называют. Может, покажешь - как? Я тоже так хочу!

- Как хочешь?

- Нет, как я не хочу. Меняться хочу. Как Магистр, Маг Ирод, то есть. Ты ведь можешь? Покажи!

- Показать-то можно, но зачем оно тебе?

- Хочу волком быть. Как отец. Как серая мать. Чтобы хвостом вилять от радости, и чтобы шерсть на загривке от злости дыбом поднималась! Хочу…

- Но ты ведь человек! Зачем тебе это?

- В самом деле, зачем мне быть человеком? Мне бы хоть раз измениться. В волка. А обратно я уже не буду, даже если смогу.

- Твой брат не такой.

- Да он всегда был какой-то не такой. В люди ушёл, зеленоглазого переслушав, так зеленоглазый его теперь переговорить не может, переслушавшего-то. Зато я – такой. Научи быть другим, изменчивый!

- Я всегда хотел быть просто человеком. Но это слишком сложно. Потому, наверное, и не стал. Но и научить тебя быть волком не могу.

- Быть волком я умею и сам. Я и есть волк. Только не похож. А ты на кого похож, когда не человек?

- На Магистра. Только поменьше. И зубы не такие здоровые.

- А почему не на волка?

- Потому что мои отец и мать были… - сказал и замолк.

- Кем?

- Были. Просто были. Теперь нет. А менялся я с рождения.

- Так может и я – с рождения? Менялся. Был волком, а стал человеком? Как и брат мой? Только как бы теперь обратно? Снова родиться? Или умереть? Я на всё готов! Только б стать тем, кем хочу быть!

- Наверное, именно это тебе и надо, Осток.

- Что?

- Умереть и снова родиться. Как иначе – я не знаю.

- А кто знает?

- Может, эльф? Может, Магистр? Может, брат твой?

- Брат мой так не может. Магистр может – сам видел. А эльф? Знаешь, я, наверное, у него и спрошу. Он ведь всё родиться собирается, говорит, что умер уже давно. Может, и меня научит?

- Может. А из города собираешься выбираться?

- Да тут и выбора-то особого нет. Здесь ведь найдут, а в лесу меня даже серый отец не выследит, не то, что эти…

- Ну, тогда пошли.

Тогда же и пошли. Ворот-то в городе несколько, а стена одна. Но ворота стерегут, а стена – кому она нужна? Только вот, влезть на неё трудно, особенно ночью. Но Осток лазил по стене, как ящерица, а Лет – как Осток ему показывал. Спускаться куда как проще было. Лет, он как кот спрыгнул. То есть, совсем как кот, большой только. А Осток, как Лет спрыгнул, так прямо за ним. Прямо на него, значит, и попал. Лета всего прямо перекривило, а пацану весело – висит на спине, чуть со смеху не заливается. Не залился – догадался отцепиться, да за кусты отойти. Чтоб не залиться, значит. А после всё, что на себе было скинул – чем не волк? Разве только тем, что человек? Но в том ли дело? Волк, человек – слова всё это. Пустые слова. Чистые, значит. В них ли дело? Хочет парень волком быть – волк и есть. Захочет человеком – им и был. Так в чём же дело? Не в истинной же форме, - думал Лет. В истинной своей форме и думал. Как человек думал. Но только - как человек. Потому что не похож на человека барс. Хочешь, не хочешь, а не похож. Истинная форма. Верно сказал парень – из тины та форма, из грязи. Только кем леплена ты, форма? И для чего?

***

Истинная форма. Одни от рождения – люди, и другими быть не могут. Эта форма для них и есть истинная. От рождения. Другие от рождения – звери. И до самой смерти. Это их истинная форма. И у тех, и у других до рождения ничего и не было. А есть те, кто не от, а до рождения – звери. А от рождения – люди. Форма у них такая истинная, та, что от рождения. Но они могут менять её на ту, что до. Изменчивые, значит. Хозяева ли, Рабы – кто их разберёт, кто из них в оковы какого имени себя заковал. Только форма их истинная одна у всех, хоть и у каждого своя – люди они всё равно. Потому что от рождения. Может, и такие есть, которые до рождения люди, а так – звери. Тоже ведь изменчивые, да не те. Потому что то, что до – не в счёт, главное то, что от. Есть ли такие, никто не знает, кроме них самих, если они, конечно, есть такие, что до рождения люди, а после кто попало. Но должны быть, наверняка.

А есть такие люди, что от и до. И звери такие есть. Вроде бы ничем не отличаются от тех, что просто «от», у которых никакого «до» не было. Вроде бы ничем. Только в нём ли дело, в роде-то? Оно ж на роду не написано, на лбу не указано, кому кем быть, кому кого бить. Так что не в роде дело. Эти, которые от и до, они уже не изменчивые. Эти – изменяющие. От и до. Пойди разберись, кто из них кто, а кто – что-то другое. Они и сами не всегда знают, кто они. И бывают они не всегда. Редко такие появляются, те, что от и до. Но появляются. Изменяющие. Изменчивые, те сами меняются – из истинной формы в неистовую и наоборот. Оборотни, значит. А изменяющие меняют неизменное. Нет у них формы – истинной, неистовой… Мала им любая форма, узки им любые рамки, тесны любые границы. Истовые они. Так их и зовут – истовые. Зовут их. И они приходят. Правда, редко приходят, как и сама правда. Может, на самом деле ложь это всё, выдумки глупые, про формы-то? Хотя, кто их знает? Они ведь молчат обычно, знающие-то. И знающие это – тоже молчат. Потому что слово было в начале. Было. А теперь молчат.

***

Быстро росли у волчицы дети. Быстро менялись, как всё в этом мире, да и, наверно, не только в этом. Время текло, как река, в чью воду трудно войти и выйти прежним, и невозможно войти два раза – кинется омутом время навстречу или швырнёт за пороги в вечность. Быстро росли у волчицы дети, так, что не всякий это заметит. Новые смыслы у старого слова, новое дело для дряхлых героев… Время встретит водоворотом тех, кто не ищет мостов и бродов, тех, кто захочет войти в него дважды, пусть лишь затем, чтоб не выйти больше. Быстро росли у волчицы дети, многое прятали их очи, многое видели в них люди… И лишь одно не каждый заметит – как быстро росли у волчицы дети.

***

- Ну, чего ищешь, пёсик?

Волк посмотрел на пьяницу с удивлением. С удивлением и пьяница смотрел на волка. На пёсика, то есть. Трудно спутать волка с собакой, но весёлому вдовцу такие трудности не впервой. Спутал. Пёсик, значит.

- Так чего ищешь? Или кого?

Ещё пара песиков вбежали в проулок. Эти точно что-то искали. И скалились от удовольствия – нашли. Носами потянули, переглянулись, морды-то скривили. До того скривили, что на людей стали похожи. И не только мордами. А пёсик-то стоит и не смотрит даже в их сторону. В другую сторону смотрит. В ту, где тупик. Грустно так смотрит, будто жалеет о чём-то. Или кого-то. Может, и себя. Впереди-то – тупик…

- Ик!.. Здорово вы, ребята, это делаете! А этот – тоже с вами?

Ребята молча двинулись вперёд. Причём одного снова перекривило. Пёсик. Медленно идут, никуда не торопятся.

- Ты б надел на себя что-нибудь, паренёк, а то ведь подхватишь себе простуду какую, - сказал пьяница тому, который не стал кривиться. - Не жарко нынче!

Зря сказал. Сразу жарко стало. Парень-то на себя ничего накидывать не стал. На него пёсик накинулся, тот, что первым в проулок вошёл. Второй пёсик замешкался малость. Снова было кривиться стал, но передумал, бросился товарищу на выручку. А товарищу никакая выручка уже и не нужна – ножки он протянул. Дернул ими пару раз и протянул. Тут вообще началось! Тот, что на выручку кинулся, промахнулся немного. А тот, что «пареньку» глотку порвал, на того, который на выручку, кинулся. Оба серые сцепились и давай волчком вертеться. Повертелись волчком да и перестали. Волчок-то один остался. А второй остался, где был – так и будет лежать, пока не уберут. А тот, что остался, один который, отошёл оттуда, посмотрел на пьяницу… И убежал из проулка. Только несколько кровавых следов за собой оставил. Кровь, видно, чужая, потому что строчка следов скоро оборвалась. Красная строка. Та, с которой начинают.

- Ну, дела! Уж не знаю, что и сказать, - бормотал себе под нос пьяница. – Кому расскажешь, не поверят. А ну как поверят? А спросят, почему тебя не заел? Может, и не рассказывать никому, в самом деле? Что творится-то!

Что ж творится-то? В самом-то деле. Вроде, и не похож волк на человека. Если просто волк. И если просто человек. Но что-то общее есть. Или пить что-то общее... Впрочем, волк бы это пить не стал. Да и весёлый вдовец ни с того, ни с сего перестал. Вроде и волков сейчас в столице – хоть пруд пруди, хоть город городи… Но этот… Вспомнились вдруг две строчки волчьих следов. Вспомнилась та, что родила ему детей. Кому? Ему. Может, сны и правда не лгали? Может. И вспомнились не только строчки следов. Лицо вспомнилось. То которое пытался забыть. А не забыть, так хотя бы залить. Не вышло. Вот оно это лицо, снова перед глазами. Снова… И завыл весёлый вдовец. Впрочем, какой же весёлый? Завыл. Волком завыл. И вслед за волком из проулка выбежал. Только где он, тот волк, где он, тот след? Разве в городе увидишь его строчку? В городе оно ведь всё больше между строк, а сами строки стёрты и потеряны. Поздно искать. Хоть волком вой. И выл.

***

- Я не пойму, шут, что это за мальчишка такой? Почему он всё время рядом с моим сыном?

- А ты тоже в тот ряд хочешь, Владычество твоё?

- Ну, это вряд ли… Я понять хочу. Уж не этого мальчишку, так хотя бы своего сына. Я ведь в последнее время ему в глаза и не смотрю почти. И вроде как другим стал.

- Он или ты?

- То-то и оно, что не знаю. А в глаза глянуть боюсь. А ведь раньше смотрел. И даже увидел что-то тогда, раньше. А теперь мне поздно, наверное. Я ведь с некоторых пор вообще стал взглядов бояться. А ведь когда-то – что там наследнику своему! – Магистру в бельма его вытаращенные мог глянуть! А вот нынче не могу.

- Это потому, что Магистра поблизости нет. Ты бы вон вместе с изменчивым в город сходил, так и глянул бы в бельма вытаращенные…

- Погляжу ещё! - отмахнулся досадливо бывший Владыка. - А что мальчишка про Хозяев каких-то болтал? Чьи они, Хозяева-то? Может, моими станут? Не хозяевами, просто моими. Ты-то наверняка знаешь, кто они такие – тебя ведь из детской было за уши не вытянуть. А как выйдешь – слова из тебя клещами не вытянешь. Как и тебя из детской. Сразу из дворца – шмыг! Только и видели тебя. Знаешь ведь о Хозяевах?

- Да, наслышан. Как из столицы бежали – помнишь, что орденцы вытворяли? Так вот, Хозяева – тот же Орден. Только другой. Магистра у них нет, нл есть Патриархи.

- Тот же Орден, говоришь? А откуда знаешь?

- А вот от того изменчивого, что к лесному мальчишке прилип. Он ведь такой же…

- Такой же?

- Да, только я не знаю, с Патриархами ли он, или сам по себе. Знаю, что не с Орденом.

- А как сам думаешь, помогут мне эти Патриархи Магистра одолеть?

- Ну, думаю-то я, как все – головой. А помогут ли? Мальчонка всё одно к ним собирается – у них и спросишь.

- Спрошу.

Задумался Владыка. Хочется с Магистром посчитаться. Чтоб в глаза ему… Нет, не посмотреть – плюнуть.

А мальчишка-то лесной смотрит в сторону Владыки. Потом на Принца. И давай говорить. И не поймёшь их. Что за дети пошли? В кого они такие пошли? Даже сын – кровинка родная… Что за дети пошли!

***

Не поймёт эльф. Никто не поймёт, где же были Принц и братишка Остоков. Разве что, сами они. Понимать-то понимают, да объяснить не могут. И не будут. А ведь сам эльф, мальчишку учил, что если одно хорошее (Или как ты там говорил? Положительное?), а другое не такое совсем, то соедини их – что получится? Да ничего. Не станет ни одного, ни другого, ни хорошего, ни плохого. Ничего получится. И получилось. Посмотрели двое друг другу в глаза. Или, можеь, враг врагу? Потому что разные. Настолько разные, что сойдутся – и не будет ни одного, ни другого. Не станет. И сошлись ведь. Шагнули навстречу, в глаза глядючи, и не стало. Плюс и минус - так ты это называл, зеленоглазый? Объясни теперь попробуй, где были. Да нигде. Просто не были. Ничего получилось. Совсем ничего. А потом как взять это ничего, которое получилось, да снова разъединить? И сделали шаг в сторону двое настолько разных, что и вместе-то быть не могут. В смысле, в одном месте эти двое не могут находиться. Разве что, в том месте, где они могут не быть, в том самом, где были. А отшатнулись друг от друга – вот и в другом месте оба. И снова вместе. Вроде и близко, вроде и рядом, но каждый сам по себе. Настолько разные, что не различишь, а сойдутся – не найдёшь. Давно ли научились? Делать шаг навстречу, а потом шаг в сторону? И оказываться нигде, чтобы потом оказаться где угодно. Где ж вы были? Где ж вы только ни побывали с тех пор, как встретились впервые, такие разные? Настолько разные, что друг от друга не отличишь, врага от врага. Друг моего друга, враг моего врага... Чему ты только ни учил этого мальчишку, эльф! Тому только, чего сам не знал, тому и не учил. А теперь прошло твоё время, пришло их время. Время двоих настолько враждебных, что кажутся друзьями. Почти братьями. Братья-враги. Умеющие брать друг у друга то, чего не хватает каждому, и становиться одним целым. Ничем, пустотой. Ты всё ещё не понимаешь, эльф? А их глаза пусты. У обоих пусты. Настолько же, насколько полны твои. Потому и не поймёшь ты совершенства пустоты, о которой говорит один из них, о которой молчит второй. Их пустота различна, как и они сами. Но она пуста, одинаково пуста. Ты и не знал, что такое может быть, что пустота может переполнить собою – глаза, души, мир… И довести до совершенства. Ты и увидел это совершенство, зеленоглазый, окунувшись своим бесконечно полным взглядом в его бесконечно пустой. Ты просто не понял, что увидел тогда. Если даже близнецы могут быть такими разными… А теперь один из них нашёл себе подобного – Принца. Чтобы вместе с ним, рядом с ним стать ничем, никем, нигде… И в то же время быть всюду и всем. Даже ты не поймёшь этого, зеленоглазый.

10

- Как тебе такой мир, эльф? Не жалеешь, что не рассказал мне всё по-своему?

- Кого жалеть, Писатель? Сам-то не жалеешь, что сделал по-своему? По своему привычному миру, в котором жил – не жалеешь? Ты ведь меняешь его. По-своему… По своему…

- Ну, договаривай уже! По своему… По образу? По подобию? Молчишь. Не боишься, что я убью тебя в своей книге?

- Нет. Потому что я уже умер со всем своим народом. Я жду своего рождения.

- Знаю. Я сам это придумал!

- Ты зол, Писатель. Почему?

- Я устал. От тебя, от себя, от мира. От своего привычного мира. И хочу менять его. По-своему, как хочу. Ты говоришь, что я меняю его. Хочешь, я поменяю его на другой мир? Хотя почему на мир? Миры, они все одним жиром мазаны. Я на войну его поменяю, мир этот. Я изменю его, как плюс на минус. Чтобы не осталось ничего. Чтобы только ничего и осталось. Плюс на минус. Пусть взорвётся этот мир. Пусть станет нигде и ничем, чтобы быть всюду и всем. Пустотой.

- Это твой мир, Писатель.

- И твой тоже.

- Я лишь часть твоего мира, Писатель. Изменяй его.

- Изменяй… Из меня, значит, из чего же ещё? Или - из-за меня? Что ты видишь во мне, зеленоглазый?

- Только тебя.

- Ну, это ещё ничего.

- Нет, это гораздо больше.

***

Надоело Остоку молчать.

- А что ты ещё умеешь? - спросил он у Лета.

- Ещё?

- Ну, кроме убивать и меняться.

- Да, наверное, и не умею ничего больше. Потому что это умею слишком хорошо.

- Так поделился бы лишком тем.

- Не бывает лишних умений, Осток. Во всяком случае, у меня лишних не бывает.

- А кто тебя учил?

- Меняться? Это у меня от рождения, я же говорил уже.

- А убивать?

- А убивать – до смерти.

- Так что же не убил?

- Кого?

- Ну, Принца – ты же вроде за ним приходил?

- Откуда ты знаешь?

- Откуда – я не знаю, а так мне многое известно.

Снова замолчали. Не надолго.

- Ну что? Помолчали и хватит! Помчали отсюда. - Не мог Осток сидеть на одном месте, словно шило у него в одном месте… Всё время в другое место мальчишку тянет, а то и в несколько сразу. Только не умеет он так – сразу в несколько, вот и приходится – как умеет. Туда придёт, сюда – с места на место, значит. Словно ищет чего. Может, то самое шило… Может, и найдёт когда. Только когда – не ясно. Да и сейчас уже темнеет. Так что, пошли.

- Куда собрался-то идти, Осток?

- Да сборы мои короткие. А идти? За тобой, конечно. Ты ж к братцу моему пойдёшь, чтобы пялиться на него, словно на девчонку. Ну и я посмотрю, что ты там нашёл. Да и зеленоглазый туда же придёт – это как пить дать!

- Что? Ты откуда слова такие знаешь?

- Я ещё и не такие знаю. Хочешь - скажу?

- Валяй!

Ой-ой-ой... Всё ещё помнил Лет урок старого вдовца, как кого надо подзывать, да что при этом говорить. А тут! Откуда услышал-то такие слова мальчишка, ведь в лесу же жил? Птицы-звери таких слов не знают. Впрочем, и других тоже. А этот вон какой разговорчивый!

- Где ж ты набрался такого?

- С кем поведёшься, с тем и наберёшься! - ухмыльнулся Восток. А после пояснил: - Да шёл я по этому вашему городу, мимо норы какой-то, вот оттуда эти слова и неслись.

- Какой ещё норы?

- Да почём мне знать! Они в городе все на одно лицо, а лицо-то - страшное! Эльф говорил, эти норы «домами» называются.

- Ты хоть догадываешься, что они значат, слова-то эти? Которые ты мне говорил?

- Догадываюсь. Я как от орденцев оторвался, ну и дай, думаю, скажу их первому встречному… Тогда сразу и понял, что они значат.

- А зачем же говоришь, если знаешь?

- Так ты ж сам попросил!

Так и шли. Птицы-звери, наверное, знали всё-таки такие слова. Потому что сразу разбегались кто куда. Вот такие вот это слова – не из начала, нет, они там и рядом не валялись. Они всё больше про концы. Нехорошие такие слова.

***

Вот же дети – любо-дорого посмотреть. Сидят, не шумят, старшим не мешают. Только и делают, что сидят, друг дружке в глаза уставившись. А устав, моргнут, и давай меж собой о своём да по-своему болтать.

Устал как-то раз Владыка шута по лесу искать и полез к детям-то. Подошёл – сидят, таращатся. Ну и стал меж ними… И - как в пропасть. Там бы и пропасть Владыке неизвестно где. Да, видно, всё, что хотели, вымолчали мальчишки. И моргнули. Согнуло Владыку, скривило, а после и вырвало из того страшного неизвестно где, куда полез не вовремя. Не во время, не в пространство, не в куда. Ох и тяжко оттуда возвращаться! Отовсюду - в сюда. Между детьми непонятными да не понятыми, так, между делом, играющими в новый мир. В свой. Только свой. Пустой.

- Где ж ты был-то, твое Владычество? – это шут нашёлся.

Не нашёлся сперва, что и сказать Владыка. Что и сказал:

- Что?..

- Сам ты – что! Был-то где?

- Спроси лучше, где я не был…

- Не бил тебя никто давно… - проворчал старый шут. - Ну, и где ты не был-то?

- Нигде не был… Или везде… Уж не знаю, как правильно-то сказать.

- Ну, говоришь – уже славно. А правильно ты никогда не умел. Уж я-то знаю.

- Ах ты!.. – сказал Владыка и уснул. Уснул и в ус не дует. Сбрил потому что усы – вот и не дует. А где был-то?.. Да кто ж его знает! Главное, вернулся.

А мальчишки всё о своём. Обо всём своём. Обо всём.

***

Хорошо в лесу, только листва густая очень – солнца не видно вовсе, тень одна. И одна тень упала Лету на плечи откуда-то сверху. Только на плечах у Лета был плащ. На него и упала тень. Когда тень от этой тени упала Лету под ноги, изменчивый поправил плащ на плечах. Аккуратно так поправил…

- Не по правилам это! – Закричала тень человеческим голосом.

- Глупая кошка!

- Котёнок ты мой!

Осток смотрел на эту пару – похожи очень. А ведь и правда, когда тень сверху падала, то на кошку была похожа, только большую.

- Кто это, Лет? – Спросил Осток.

- Кто это, Лет? – спросила тень.

- Как понимать, кто это Лет? – спросил Лет, делая вид, что не понимает ничего. – Лет – это я!

- Я не о том, - сказала тень.

- Я о ней, - сказал Осток.

Тень заворочалась, спелёнутая плащом, снова стала кошкой, заворчала, но выпутаться ей это не помогло.

- Она их Хозяев, - сказал Остоку Лет.

- Так я ведь не спрашиваю, откуда она, я спрашиваю – кто?

- Сейчас ты доспрашиваешься, спрашивец! А ты, истукан, распутай меня скорее!

- Не распутывай её, Лет. Плащ жалко, конечно, но другого выхода я не вижу…

- Ты у меня света белого невзвидишь, когда я выпутаюсь!

- Ты слышал, Лет? Не стоит её распутывать. Пошли.

- Нет, пошлить мы больше не будем. А распутать придётся.

Распутали.

- Фу! А она-то – голая! Ты видел такое, Лет? – закричал Осток. А Лет смотрел, и видно было, что такого он не видел ещё. И оторваться не мог.

- А ты зенки-то прикрой, маленький урод! – сказала тень Остоку. Лету она не сказала ничего, но покраснела, как и он.

- Это почему ещё я маленький? – Не унимался мальчишка.

- Что урод – не споришь? – Спросила тень, исчезая в ветвях. Через некоторое время спустилась уже одетая. Уже одеться и нельзя уже. Вроде всего и не видно, но понятно, что есть всё. Всё, что должно быть. – А почему ты маленький, я тебе потом объясню. Сам-то что не одетый?

- Да потому что в отличие от тех, кто уродами обзывается, мне прятать нечего: всем-то я хорош, со всех сторон красив. А уроды, как ты, например, своё уродство в тряпки прячут, да всё напрасно – вон из-под тряпок всё как выпирает…

Умела прыгать девчонка. Неожиданно, даже не глядя в сторону Остока. Прыгнула не глядя, приземлилась не видя. Не было его уже в той стороне, куда она, не глядя, прыгнула.

- Глупая кошка! – Закричал Осток, кидая в неё несколько шишек сразу. Одну особенно удачно кинул – аж на лбу у «глупой кошки» шишка выскочила – не такая, какие кидал, правда, но уж какая есть! А кошка-то и в слёзы, девчонка, то есть.

- Ну, вот! - почти натурально расстроился Остов. - Только весело стало, а она реветь вздумала!

- Вздула б я тебя, уродец!..

- От такой слышу!

- Ладно! Хватит, Осток! - подал голос Лет. - Что ты делаешь здесь, Тана?

- Плачу я здесь. Всякая мелюзга норовит меня обидеть. А ты-то! Да же не заступился за бедную девушку! Выскочка Лет!

А сама-то – не то плачет, не то улыбается. Той самой улыбкой, которую ты запомнил, Лет… Что ж ты не заступился за бедную девушку?

- А что это она тебя выскочкой обзывает? – заинтересовался Осток.

- Да это она Патриархов наслушалась. Ты ведь от них идёшь, Тана?

- От них… К тебе я иду, Лет.

- Врёт она, изменчивый…

- Ах ты!…

И ведь молодая совсем девчонка, и восемнадцатую весну наверно ещё не встретила, а слова-то какие знает!

- От такой слышу, - гордо ответил Осток.

- Что и сказать нечего в ответ, меленький уродец? – тоном победительницы спросила Тана.

Остоку было, что сказать в ответ. И сказал. У девчонки лицо красными пятнами пошло.

- Пошло это, Осток, - упрекнул его Лет, который и сам покраснел, как та девчонка.

- А она первая начала!

- Она же не знала, с кем связывается. А вот с чего ты взял, что она врёт?

- А что с неё взять, кроме вранья? Она ведь, когда с ветки падала на тебя, коготки выпущенными держала.

- Он врёт, Лет! – воскликнула девчонка.

- А ты - нет?

- А я - нет!

- Ну какая же она «нет»? Что это за зверь такой – «нет»? Нет такого зверя! - уверенно заметил Восток. - Видишь, Лет, даже в этом врёт!

- Видишь, Тана, даже в этом ты…

- Да кого ты слушаешь!

- Да всех, кто говорит. И тех, кто молчит, тоже слушаю. Очень уж шумно они с деревьев прыгают. А коготки-то ты, и правда, выпустила.

- Она и правда – вещи несовместимые, Лет, - прячась за ним от разъярённой Таны, произнёс Остов. - Ты её ещё раз спроси, да хорошенько, что она делает здесь. Про то, что она плачет, мы уже слышали. Так ведь не плачет, вроде, больше. Пусть признаётся!

- В самом деле, Тана, что ты здесь забыла?

- Меня Патриархи послали присмотреть, чтобы ты не забыл, зачем сюда шёл. Времени-то много прошло, вот и послали. Другого хотели, но я уговорила…

- Патриархов?

- Нет, того, другого. Не смог он пойти, в общем.

- А до тебя никого не посылали?

- Нет. А что?

- Ну, и хорошо. Значит, те трое были…

- Кем?

- Неважно. Просто были. Больше не будут.

Девчонка как-то странно глянула на Лета. Будь у глаз когти, она бы их выпустила.

- Ты выполнил задание, Лет?

- Пойдём со мной, Тана, я покажу тебе своё задание. И может быть ты поймёшь, почему я не стал его выполнять.

- Что ты сказал? - зашипела Тана. Будь девчонка в кошачьем теле, выгнула бы спину горбом да хвостом себя по бокам бы хлестала. - Он жив?

- Он жив, дочь Патриарха.

- А почему же жив ты, выскочка Лет?

- А почему я должен быть мёртв, девчонка?

- Ты не справился с тем, что тебе приказали!

- Патриархи не властны приказывать мне! Меня попросили.

- Ты предал нас, Лет!

- Я никогда не был предан вам, Тана.

Тенью скользнула девчонка. Тенью растворилась среди других теней. Их в лесу много, солнца почти не видно.

- Если хочешь, мы её догоним. Если не хочешь – она сама за нами пойдёт, - сказал Осток Лету, глядя вслед исчезнувшей тени.

- Это почему ещё?

- Пойдёт почему? По следу, конечно. Ну, по земле ещё, хотя, может, и с ветки на ветку – это уж как ей заблагорассудится.

- Я не о том.

- Ага, ты всё больше о той. О ней, да? - с пониманием усмехнулся Восток. - А почему она за нами пойдёт? Так ты ж сам позвал, сказал, что задание своё невыполненное покажешь. Вот она и пойдёт, чтобы увидеть, чтобы выполнить. А задание – это Принц?

- А ты, будто, не знаешь.

- Это я так, на всякий случай спрашиваю. А как думаешь, Владыка не обидится, если эта кошка доберётся до его наследника?

- Не обидится. Потому что не доберётся она до него. Пошли.

- Да сколько ж можно, пошлить-то?

- Я говорю не «пошли», а…

- Ага, не пошли, а пошли. И куда тебя послать?

- Тебе не надоело, Осток?

- Нет, ело мне не надо, я сыт!

- Ты когда-нибудь молчишь?

- Конечно! Когда не говорю.

- А сейчас не можешь?

- Могу, конечно! Вот и говорю.

Так и шли. А где-то неподалеку скользила тень. Кошка, только большая. И узелок на спине. Глупая кошка.

***

- Что за жизнь такая! Куда ни плюнь – всюду рожи ваши гнусные!

Гнусных рож было три. Рожи переглянулись между собой, на другие рожи глянули – не хочет ли ещё кто чего сказать? Не хочет никто. У всех, кроме этих троих рожи стали грустные – жалко им стало известного пьяницу. Но тут уж ничего не попишешь – коль язык без костей, так и не соберёшь их, костей-то. Порядки нынче такие, что хуже любых беспорядков. А три гнусные рожи в кабаке были орденцами. Они теперь всюду были, куда ни плюнь… И жалко всем пьяницу,-вдовца, но себя-то всё же жальче, пожалуй.

А пьяница-то возьми и плюнь. Как раз туда, где рожи-то гнусные. Чтобы пустословом, стало быть, не прослыть. И ведь верно сказал – куда плюнул, там и рожа… Орденец аж их кожи вон полез от злости – в другую кожу. Медведем оказался. Оскалился, стол в щепу мелкую лапой-то… А пьяница ещё раз плюнул. И ведь точно – куда ни плюнь, всюду… Этот из кожи вон лезть не стал, этот меч из ножен достал.

- Достали вы меня, любезные! – продолжал весёлый вдовец, будто и не видя, что происходит. – Где ж вас понабрали, этаких уродов? Что ж за жизнь такая, в самом деле? В гробу я видал такую жизнь!

Ещё бы немного, и в гробу бы её и досматривал, такую-то жизнь, такую-сякую… Да только тут мужичок один из-за стола своего поднялся. Поднялся тут, опустился там. Там, здесь. Мало кто что понял. Одно поняли – ждать здесь больше нечего, мало что хорошего здесь теперь может произойти. Хорошо бы вовремя уйти. Уж больно ловко мужичок с тремя рожами гнусными разделался. После повернулся к весёлому вдовцу, глазами зелёными сверкнул… А тот в этот миг как раз третий раз плюнул. Как раз туда, где третий орденец стоял. Только что. Не везде, оказывается, куда плюнешь, рожи их гнусные орденские бывают. И хорошие люди встречаются. Вот этот, например, с глазами-листьями. Рукой только утёрся и к выходу направился.

- Ну а ты чего ждёшь, герой? – обернулся у двери зеленоглазый.

- Так ты ж дверь загородил, - не растерялся старый пьяница. – А в окно мне лезть неохота.

- Не охота, это верно. Это уже война. Так что можно и в окно.

И вышел. В дверь. Вдовец за ним. А дальше – как из горящего дома все сыпанули. Хотя почему - как? Подожгли на всякий случай. Чтобы орденцы, значит, свидетелей по запаху не вычислили. Уж они-то могут, сукины дети!

… Трактирщик вышел последним. Помянул всех нехорошим словом – и вдовца, от которого вечно одни убытки, и Орден с Магистром вместе, и всех этих дураков, что везде да всюду в любую драку первыми, и тех умников, что догадались трактир поджечь. Им-то что? Их теперь по следам не найдёшь, а ему как? У любого спроси – чей был трактир? И ведь с радостью ответят, ещё и пальцем покажут, твари неблагодарные! А может, не ждать? Может, самому про всех, с радостью-то? Он ведь их и в лицо знает, и по именам помнит. Кроме разве зеленоглазого. Так ведь свой-то глаз намётан – любую примету вспомнит-опишет. А с такими глазами какие ещё приметы нужны? Посмотрел ещё раз на пожар, рукой махнул, отвернулся, сплюнул в сердцах…

… А ведь правда – куда ни плюнь, всюду рожи их гнус…

- Гнусь в почтении перед вашей милостью, склоняюсь в извинениях, нижайше прошу простить! Вот, платочек даже дам, чистый почти – утритесь. А вы меня спросите, что здесь случилось. Я вам всё расскажу, про всех!

И ведь рассказал. И имена, и приметы… Только дознание, оно ведь всегда одинаково заканчивается. Жаль всё же трактирщика. Сволочь был, конечно, но всё равно жаль. Потому как был. Как был, так и остался сволочью. Многих потом во дворец тягали, не многие оттуда выходили. Выйдет немного орденцев и тянут многих во дворец. А потом ещё немного. Порядки такие нынче, что хуже беспорядков.

***

- Ты, помнится, говорил, что в том мире, куда ты всё это перенесёшь, будут не только эльфы, но и гномы, и прочая «экзотика».

- Ну, эльфа ты уже видел, - при этих словах мой друг поморщился, будто отгоняя неприятное воспоминание. – А гномы? Гномы… Мы. Мы и есть те самые гномы. Гномо, так сказать, сапиенс. Сидим здесь, сапиенс потихоньку в тряпочку, и всё-то нам параллельно. Или это… Перекуляр… Перперди…Или как оно там?

- Фу!

- Вот и я про то. Завонялись мы в этом мире. Вот я и перенёс свою историю в другой мир. Ну, а где моя, там и твоя, и вся остальная история этого мира.

- И ты всерьёз веришь бредням этого… зеленоглазого? Это же просто какой-то сумасшедший!

- Он – эльф. Ты просто боишься это признать. Слишком сложно это для тебя – просто признать.

- Он сумасшедший. И ты тоже. Просто сумасшедшие. Или сложно сумасшедшие.

- Вот именно – ложно сумасшедшие! Ты же сам видел его глаза!

- Может, он просто чем-то болен, - неуверенно предположил мой приятель.

- Просто сумасшедший, просто болен! Просто ты не хочешь верить! - уверенно заявил я.

- Я верю. Только не во всю эту ерунду! Просто ерунду.

- Какой простор для слова «просто» у тех, кто верит. Верь! Я же тебе не мешаю. Я просто переношу. Понемногу, отсюда туда. Меняю мир.

- Ха! Писатель!

- Сам ты «ха». Просто ха. Ты, вообще, зачем пришёл?

- За тобой. Ты здесь совсем ума лишился со своими эльфами. Окна так и будут у тебя шкафами заслонены вечно?

- Заслонены… Забегемочены они у меня будут! Мои окна – что хочу, то и делаю!

- Ага, ты их еще в тот мир перенеси… Гном!

- От гномна слышу!

- Ну вот! Он ещё и ругается! В гости пошли? - спрашивает.

- Опять на ваше собрание? - уточняю.

- Нет. Просто чай пить.

- Ну, это для меня не сложно, пожалуй, я с тобой сходу. Чай-то какой?

- Как глаза у твоего дружка…

- Круглый и склизкий? Нет, такой я пить не буду!

- Не круглый и склизкий, - медленно и раздельно, словно с сумасшедшим общается, произнёс мой друг. - Зелёный чай!

- С вами побеседуешь – позеленеешь с тоски. А вы ещё и чай зелёный… Ну, спасибо.

- Да ладно выделываться, пошли!

- Да ладно пошлить, давай повыделываемся!

Так мы и выделывались всю дорогу. А чай у них и не зелёный вовсе оказался. Обычный. Обычный - это здорово.

11

Во дворце нынче жутко. Новый Владыка съехал-таки. В другую резиденцию. Отпросился, значит. И потихоньку - к себе. Во всю прыть. Но тихо-тихо – ни шёпота, ни шороха. Мало ли, что тут ещё может случиться.

Вот тебе и предложение, от которого нельзя отказаться, вот тебе и армия, что всех армий сильнее. Что ж такое творится? Не бывает, не бывает такого, не может быть, не должно, - бормочет себе под нос «Владыка». И сам же с тоской вспоминает, что может такое быть, что есть. Вон оно, за спиной. А ну как передумает Магистр отпускать? А догонит? Нет, не догонит. Тихо-то тихо движется армия «победителей», но быстро. И подгонять никого не надо лишний раз. Потому как страшно. Как страшно? Да это и словами-то не опишешь, разве что в лица заглянешь – поймёшь. И сам испугаешься.

А ну как Магистру станет тесно в своём (теперь-то уж точно - своём) царстве? Ближайший-то сосед кто? Кто-кто! И ещё с дороги понеслись гонцы к другим соседям, к тем, что подальше. Они ведь и раньше не особенно любили старого Владыку. И Магистра боялись. А тут – чем не повод?

Долго спорили государи. То, что нужно армию посылать, все признали. Так ведь и добычу делить надо. Делили-делили, всё не поделят никак. А потом договорились – не будет никакой добычи. Всё сжечь. Всё, что никому не нужно, то и сжечь, а остальное потом поделить. Потому что чужое - не своё, сжечь не трудно, да жалко. Потому что чужая рубашка, она всегда ярче своей кажется, хоть своя, вроде как, и ближе к телу. Но, ближе к делу. Долго ли, коротко ли, порешили собрать армию. А, раз порешили, значит, скоро соберут. Но пока спорят. Альянсом себя назвали! Делят чужую-то рубашку, как с неубитого медведя шкуру. Как с гуся вода, как с козла молоко. Но одно решили наверняка – быть войне. А добыча? Ладно, на месте разберём. Было бы что брать.

***

Жутко нынче во дворце. Новый Владыка съехал-таки – ну и скатертью дорога. А Магистр остался. Уж чем за жизнь держался… Намертво. Не впервой ему. А лечение одно, испытанное – лекари. Испытанное, измученное лечение. Впрочем, лекарей-то приводили здоровых – чтобы здоровьем-то и поделились.

Скоро Магистр на ноги встал. Говорить почти не может. Хотя, к словам он всегда без особого почтения относился. А нынче и вовсе без них обходится. Рычит больше. И ведь кто должен понять – понимают. А кто не понимает, тех поминают. Часто и многих.

А орденцев будто больше стало – всё новые и новые стекаются. И не только в столицу, во всех городах нынче гарнизоны. Жутко, страшно. По улицам твари дикие бегают – чуть что, так клыки скалят, а то и сразу в глотку.

А ещё слухи из-за границы просачиваются. Соседи войну готовят. Уж не знаешь, что и думать – радоваться или плакать? Чем всё это кончится? Всё это кончится… Всё.

А Магистра мучают не только боли, но мысли. Что болтал-то зеленоглазый придурок? Того ли, мол, ждали? Так ведь ясно было сказано, чётко написано, да верно прочитано. Да и Зверь в Принце – Магистру ли не чувствовать Зверя? И ведь чувствовал. Врёт зеленоглазый – не было ошибки. Только ведь и Принца поблизости нет. Есть ли вообще он сейчас? Попадётся к тем, что Хозяевами себя зовут, они ведь не задумываясь его убьют. Спасители! Придётся искать.

И заскользили по всей земле тени: звери – не звери, люди – не люди. Это как посмотреть. Точнее, когда посмотреть. Когда звери, когда люди. Делом заняты. Ищут Принца. Усердно, умело. И на совесть, и на страх ищут. И ведь найдут когда-нибудь. Обязательно найдут. На страх.

***

Много чего рассказал эльфу пьяница бывший. Даже Лет не слышал от него столько. С чего бы вдруг? Вдруг враг? Нет, не может быть. Да и глаза у него… Глянешь – и будто сотни других глаз видишь. Или одни только глаза. На одном только лице. Точно такие же вот глаза…

- Что ж ты, сестра? Не став дочерью, стала матерью?

- О чём ты, зеленоглазый? Какая сестра? - спросил вдовец.

А потом понял.

***

- Как в индийском кино, - сказал мой вдруг. Почему вдруг? Потому что другом его за такие слова назвать у меня язык не повернулся. Кстати, кто придумал, что язык поворачиваться должен? Где это он, интересно, поворачивается? У кого? У повара, разве на сковороде, или на чём их там готовят, языки эти.

- А чем тебе не нравится индийское кино? – спросил я, чтобы что-нибудь спросить.

- Да ничем.

- Ничем? То есть – нравится?

- Есть-то мне нравится, и пить тоже. А вот кино индийское…

- Ты от него просто без ума! Великая Бхарата на экране! Харе Рама!

- Сам ты – рожа на портрете! Чем ещё занимаешься, Писатель?

- Я не занимаюсь. И не продаюсь, и в долг не даюсь. Я книгу пишу. Одну.

- Ага. И мир переносишь. Один. В другой.

- Ага. И не переношу это циничное отношение со стороны тех, кто просто не способен понять.

- Я понял. Опять дружок с больными глазами приходил?

- Опять. Ошесть, и осемь, и овосемь.

- Ну, авось, больше не придёт. Тебе лечиться надо, Писатель.

- Мне писать надо, лекарь.

- Ну надо, так иди – не в постели же ты будешь это делать.

- Постель моя – что хочу, то и наделаю. Но, пожалуй, ты прав. Схожу.

- С ума я с тобой схожу, - услышал я вслед. Точнее, услышал-то я в уши, но сказал он мне это вслед… То есть… Ну, вы поняли.

- Как говорится: от с ума и от тюрьма не зарекайся, – родил я очередной шедевр остроумия. – Вот ты и не зарекайся. Или не заморяйся.

- Иди уже, заморыш!

- Уже не могу – я довольно плохой танцор.

- Тьфу! Ты ещё и пошляк.

- Я не пошляк. Я что вижу, о том и говорю.

Но шутка про танцора и впрямь была не только старая, но и глупая. Как это говорится? С бородой шутка. Или с другим чем. Тем, чем курицу не учат. Тьфу!

***

- Что с тобой, шут? – Спросил мальчишка. Который? Тот, который на Остока похож. Брат его.

- Со мной что? - пожал плечами старый смехач. - Да вот, поесть принёс.

- Я о другом.

- Ну, извини, ничего другого не нашёл.

- Всё шутки шутишь?

- Нет, всё больше грушки грущу. Да яблочки.

- Волчица же и мясо приносит, а ты всё: яблочки, грушки.

- Не ем я его, мясо-то.

- То не ешь, а какое?

- Шутки шутишь, паренёк? Ты мне лучше скажи, почему волчицу волчицей зовёшь? Осток, братишка твой, тот всё больше серой матерью…

- Какая мать, такой и сын, - фыркнул мальчишка.

- Волк, что ли?

- Нет. Серый.

- А ты какой? – неожиданно для себя рассердился шут. – Какого цвета твоя пустота? Та, которая совершенна?

- Она? А какого цвета чистота? Ляжет на одежду пыль, на пол грязь, на металл ржа, на тело кровь… Какого они цвета станут? Они грязными станут. А сотрёшь, отстираешь, почистишь, вылечишь – какими они станут? Какими и были – чистыми!

- Но ведь не пустыми.

- Пустыми – от грязи, пыли, ржавчины…

- Крови… Что ж это за люди получатся – пустые от крови? Вампиры?

- Ты не понял, шут. Как не понял и зеленоглазый. Изменчивый тоже не понял, но он от рождения опустошён, поэтому ему легче рядом со мной, он хоть и не понимает, но чувствует.

- А как всё это Принц понимает, дружок твой? От чего он собирается очищать людей? В какую пустоту вести их собирается? Или же не вести – гнать?

- Он содержит в себе больше, чем просто пустота или чистота. Он абсолютную пустоту содержит. И держит её, а я ему помогаю в меру сил.

- Зверя он в себе прячет. Послушал бы ты зеленоглазого, мальчик.

- Послушал. Пусть теперь он меня слушает. И не только он. Потому что я прав.

- А Принц – лев? Или ещё какой зверь пострашнее? Только ты-то рядом с ним кто – укротитель? Охотник? Жертва?

- Может быть, и жертва. Было бы во имя чего.

- А не окажется ли она напрасной, эта жертва?

- Напрасной? То есть бессмысленной? Пустой? Так ведь я этого и хочу – чтобы пустой. Только такие жертвы и нужны. Только такие и поймут, только такие и примут. Бессмысленные. Пустые, чистые. Просто жертвы, от чистого сердца.

- Как ты сказал?

- От чистого сердца, шут.

А ведь и правда, от чистого сердца говорил мальчишка. Но не пустого – выдумки всё это. От чистого. Только такие жерьвы и примут, только такие и поймут.

- О чём задумался, шут?

- Да так. Пустое.

- Не пустое, шут. Чистое.

Может быть, ты и прав, мальчик. Может, и лев – тоже ты? А второй тогда кто? Другой зверь, страшнее стократ?

***

Пропадать стали иногда братишка Остоков с Принцем. Не обращал на это внимания шут раньше. Да и какое тут внимание, если только-только были, а уж и нету. И не видно, и не слышно. Где ж это видано, где такое слыхано? Ведь и на следы глянешь, любопытства ради, хоть и не был никогда следопытом. Да только что на них глядеть, на следы-то? Вот они, здесь и обрываются. Здесь, где только-только мальчишки сидели.

И Владыка как воды в рот набрал. «Спроси лучше, где я не был». Да где ты не был и так известно – здесь и не был. А был-то где?

Странные мальчишки. Вот, опять. Только что болтовня их была слышна, а теперь тишина. Да нет же, вот снова они оба сидят, друг на друга смотрят. В оба смотрят. Не в бровь, а в глаз. Тьфу! Да что ж с глазами-то такое? Не у мальчишек - со своими глазами что у тебя, шут? Ведь только что были! Не глаза, в смысле, а мальчишки. А вот и нет их больше. И меньше нет. Вообще нет. А ведь на них смотрел, за ними просматривал.

Проморгал.

А на душе вдруг легко стало. Будто очистилась душа. От хлопот, тревог и страхов. Очистилась. Легко так стало… Пусто. Чтоб тебе пусто было, пацан, твои, небось, проказы. А чьи же ещё? Ещё. И ещё. И всё, что накопилось, уходило – обиды, ненависть, злость. Сидит шут, радуется этой пустоте в душе. Хорошо. И ничто не волнует, не беспокоит. И мир прекрасен. И…

И кто-то потянул уже и саму душу. Вслед за всем, что в ней накопилось. Чтобы если уж пустота, так пустота. И страх. Нет, не вытягивает этот кто-то страх, все страхи раньше ушли. А этот, новый, большой страх заполнил собою всю опустошённую душу. Перед тем, как забрать её. И кроме этого, большого страха, возвращается свой, маленький, будто кто-то решил его вернуть. Но этот, свой страх, уже не просто пугает. Он помогает испугаться за себя. Испугаться и вцепиться зубами, руками, всем, что ещё осталось, в свою душу – чтобы не отдать. А потом кто-то возвращает тебе и злость, и ненависть. И они придают сил в борьбе с этим большим чужим страхом, с пустотой. И цепляешься, борешься, держишься…

- …

- Что?

- С тобой что, я спрашиваю? – Владыка стоит над старым шутом и чуть не плачет.

- Где мальчишки?

- Да вон они. Впервые увидел, как дерутся. Серьёзно дерутся, до крови. Если б не эта серохвостая, не знаю, что и делал бы с ними.

- С ними? С ними?!! С кем угодно, только не с ними! Прав был зеленоглазый…

- В чём?

- Да во всём! Не знаю, в чём… Ничего не знаю.

И вспомнилось вдруг, что тот, кто «брал» первым, после вернул. Верно! Вернул. Помог. Кто ж из них первый, кто второй? У Владыки не спросишь, сам не ответишь, а зеленоглазого нет поблизости. А может, обоих пацанов – того? Потому что страшно. И ещё страшнее становится. Если могут такое, то что же ещё могут? Один вон слова знает – скажешь ему «валяй» – и повалит. Как ни крутись, как ни вертись - повалишься по слову его, как колос под серпом. А второй? Второй…

- Твой-то сын и есть - Второй, Владыка, - прошептал, будто понял что, старый шут.

- Ты, наверное, съел что-то не то, шутило. Первый у меня сын. А другого никогда не было. Что несёшь, старый дурень?

- В самом деле, что несу? Бросил бы давно, да жалко вас, дураков.

- Это кто же здесь, кроме тебя, дураки?

- Да вот ты, например…

- Вот именно – на пример. А дураков в пример не ставят. Так что не дурак я. А вот ты – дурак, притом потомственный.

- Сам ты – потомственный!

- Это я-то? Ах ты!..

Так за пустыми словами, за никчемной болтовнёй и забылось всё. Вроде и не было ничего. Не было того, такого разного ничего внутри у шута. Будто кто очистил от этого память. Кто? Может тот, что после целый час в реке отмывался – от крови, от грязи, а потом, впервые за столько времени, к волчице подошёл и под бок к ней лёг. А может и второй. Потому что и второй может, и первый. Кому только из них это нужнее? Кто ж разберёт? Кто вспомнит? Забылось всё. Будто кто очистил память.

***

- Ты был их отцом? – спросил зеленоглазый.

- Нет. Я не уверен, что у них вообще был отец. Хотя и не бывает так, чтобы без отца, но…

- Бывает, сколько раз уже было.

- Не знаю. У меня ни разу не было. У меня отец был, а не раз какой-нибудь. А тут… Ещё и снится ерунда всякая.

- Не может сниться ерунда. Я-то знаю. А чем тебя так орденцы озлили?

- Да рожи у них гнусные.

- Ну это я уже слышал.

- А что ещё надо?

- А ну как я скажу, что и у тебя рожа гнусная? Тоже что ли в глаза тебе плевать должен буду?

- Да ладно уж, плюнь. Я ведь случайно тогда. Обиделся, небось? Плюнь, плюнь! Я не обижусь.

- Не буду. Не плевать не обижаться. Как говорится: кто вспоминает о прошлом, тот меньше увидит в будущем.

- Эк ты сказанул!

- А что?

- Да неправильно. Надо говорить: кто старое помянет, тому глаз вон.

- Зачем же говорить-то такое?

- В самом деле – зачем? Ещё сопротивляться будет. Сразу глаз вон. Молча.

Так и беседовали эльф и вдовец. С глазу на глаз, так сказать.

- А что с пацанами-то?

- А что?

- Да увидеть хочу.

- Ну пошли со мной. А что с ними? Я и сам понять не могу, что с ними.

- Ну и сними то, что не поймёшь. На себя примерь. На себе-то легче будет понять. А понятное оставь. В чужой-то душе эти, как их? Потомки? Или предки?

- Потёмки там, в чужой душе, - подсказал эльф.

- Во! Они самые! Так что, что не поймёшь – снимай, и на себя! Сразу увидишь, что там не так.

Интересную мысль предложил весёлый вдовец. Может, попробовать? В самом-то деле? На своём теле и чужая рубашка ближе станет. Только сними и примерь. С ними. Или без них.

***

- Как думаешь, Лет, идёт сейчас за нами эта глупая кошка?

- Идёт. И всё-то она слышит. Смотри, ещё обидится.

- Ха! Ещё! Да куда ж ещё-то? И глупая она – сам же сказал. А глупые обижаться не умеют, это только умные могут – обижаться. Я, например, могу.

- А я?

- А кто тебе сказал, что ты умный?

- Ах ты!..

- Не-а, я точно не говорил. Я об этом помолчу, ловец человеков. Что за глупое название тебе братишка придумал? Ловец – это ж тот, кто ловит, а ты сразу убиваешь. Потому что умеешь. А ловить?

- А я на лету всё схватываю. Вот и ловлю. Учусь, стало быть. Да ту же Тану – на лету поймал, но ведь не убил.

- А смог бы? Ну, убить её, кошку-то? Да и кошкой глупой ты её больше не называешь. Всё Тана, да Тана. Будто и правда, она для тебя – всё.

- Что ты мелешь, Осток?

- Что? Поймал я тебя, ловец? Эй, кошка! Где ты есть? Слыхала, о чём мы говорим?

- Не они, ты!.. - вскинулся Лет.

- Сам ты не ори! И тряпку свою на плечах не трогай особенно! Ишь ты, руки у него тянутся к плащу. Даже не так, не «тянутся», - усмехнулся мальчишка. - Не тянутся, а «тАнутся»! Тана! Ха-ха-ха!

Впервые взмах плаща запоздал, не достал. Хотя нет, был уже раз – с шутом. Да и этот парень шутовством занимается теперь. Что ж ты, Лет, не можешь с чужим смехом бороться? Или просто все они такие, шуты-то? А Осток-то – скалится, лыбится. Весело ему! А шишками в тебя давно никто не кидал, мальчишка? А в тебя, Лет? И тут тоже не помог плащ. Правда, и Остоку досталось, но ведь свои потери всегда досаднее. До ссадин, то есть.

- Ну ладно! Ты ещё ляжешь спать сегодня! - пригрозил изменчивый юному своему спутнику.

- Ага! Ты мне погрози ещё, Лет! Шишками не отделаешься! Кидается он!

- А сам?

- А ты первый начал!

- А ты… А ты… Ну, ты уснёшь сегодня!

Весело Лету с пацаном. С братом его – с тем не весело, с тем… с тем просто пойдёшь на край света – и пусть будет грустно, больно и страшно. А с этим – с этим легко. Правда, на край света за ним не пойдёшь… Хотя, кто знает? Да и это ли главное?

А глупая кошка шла за Летом. Наверное, и на край света пошла бы за ним, да не затем патриархи отпустили её – одну из своего круга. Не дочь Патриарха, нет – Лет давно уже не был у них. Сама - Патриарх. Даже звучит это глупо – Патриарх. А как тогда звучит – Матриарх? Всё равно глупо. Прав, верно, Лет, глупая ты кошка, Тана. Но сейчас ты идёшь за ним не потому, что он прав. А потому, что не прав он, потому что предал, не выполнил, позволил Зверю уйти. Ты-то не позволишь! Ты – глупая кошка, ты – Тана, Патриарх Хозяев. А потом уже, как выполнить, что должно, пойдёшь хоть на край света за этим глупым… Человеком?.. Котом?.. Да не важно это. Всё равно ведь за ним пойдёшь, даже если будет гнать от себя. И не будешь ты ни Патриархом, ни Матриархом. Таной хочется быть. И чтобы этот дурак звал тебя. Пусть даже глупой кошкой, но звал. Не зовёт. Пацан этот орёт что-то, но что – издалека не разберёшь. Весело им там, вдалеке.

Глупые мальчишки.

Глупая кошка.

***

Раньше порядок в своих границах был. А сейчас где? И границы, и порядок? Как-то разом не стало ни того, ни другого. Куда пропали-то? И люди всё больше пропадать стали. Пропасть, сколько людей уже пропало! И сколько ещё должно пропасть. Раньше-то это хоть каким-то порядком прикрывалось. Все понимали, что так надо - порядок такой. А сейчас - где он? Хоть какой порядок, а то ведь никакого нет. И житья никакого не стало по нынешним временам. Тут по временам как набегут эти, не понятно кто, то ли люди, то ли звери… Не было ведь раньше подобной напасти, а нынче – куда ни глянь, их пасти оскаленные-то и увидишь. То ли люди, то ли звери… Да какие люди?!! Даже гады, говорят, ползучие среди них встречаются. Жуть! Когда ещё такое было? Распоясалась нечисть! Да и не к чему им пояса – ни волкам, ни медведям, ни гадам ползучим. Теперь и к свинье побоишься подойти – а ну как заест? Или мужиком обернётся здоровым, да поленом тебе промеж рогов! То есть, промеж глаз, конечно. Но некоторые уже и рогатых видят – мало их, и все во дворец идут, к Магистру стало быть, или, как они его зовут, к Магу Ироду. Эти-то, рогатые – самые страшные! Другой, когда не оборачивается в зверя, так человек человеком. А эти – вроде и люди, да только где ж вас набрали таких? Издали глянешь – человек, большой ли, маленький ли, но человек. А вблизи? Рога, говорят, на голове, копыта на ногах, говорят, и хвост… Где, где! У тех, кто видел, и спрашивай! Но разве ж это люди, если верить тому, что говорят? Да и в глазах у них, рассказывают, мрак. Пустые глаза, страшные. Хорошо, что мало их таких. Плохо, что вообще есть, если конечно верить… Магистр, тот вообще один-единственный, но и этого уже, ой-ой-ой, как много! А этих, рогатых с копытами, никто ещё не считал. Болтают, что сами они себя бесами зовут. Сами себя и зовут, кому ж они ещё нужны? И порядки-то у них свои. Бес-порядки по-нашему.

12

- Ты кто?

- Я-то? Охотник я. Вот на зверя вышел.

- На ловца и зверь…

- Да нет его, зверя-то. А то что бы я ещё в такую даль забрёл?

- Да не про тебя я говорю, охотник. А зверь – он есть. Чистый зверь!

- Ну, и где же он?

Случайно глянул в глаза мальчишке мужичок. И увидел Зверя. Того, что на ловца бежит. Так бежит, что не убежишь, не спрячешься. И бежал ведь вроде охотник, но куда? Где ж тот лес, куда зашёл? Нет леса. Стены кругом. Круг за кругом. Поворот, другой. Да ещё поворот. Ворот только нет, одни повороты. Одни и те же, кажется. Вроде, был здесь уже. Вроде, был ещё здесь. А позади – чистый Зверь. Не бывает таких. Нет таких. Совсем…

… Нет больше охотника. Совсем. Пустое место осталось в глазах. А тело? Да вот оно, но можно считать, что и нет его уже. Есть в лесу, кому его съесть. Так что, нет больше охотника. И в глазах пустое место, и сам…

А в глазах мальчишки другого места и не было. Ничего святого не было в тех глазах. Не могло быть просто. Потому как пусто в них. Так пусто, что ничего там не может быть. Оно и есть. Оно и ест. Чистый зверь. Истинный. Истовый.

***

Вот такие вот разные охотники, вот такие вот разные охоты. На ловца и зверь, на зверя и лов. Из зверя и плов, да про него пару слов. Или на зверя одно Слово, но такое, чтоб не поднялся снова. Бред? А если нет?

***

Лютовал Магистр. Чуть на стены не кидался. Точнее, чуть что, так хоть на стену лезь, коли подвернёшься ему под руку. А под лапу попадёшь – тут уж и на стену лезть не придётся, он тебя сам по стене размажет. Он изнутри дворца стены слугами, под горячую руку попавшими, размазывает, а его сподручные новые, бесы которые – снаружи их кровью красят. Красив раньше был дворец, нынче красен стал. А по ночам бесы кругом станут, и воют на луну – вроде зову кого-то. И Магистр с ними. И весь Орден их поганый.

Орденцы уж людьми и не оборачиваются почти. Вот и ходят простые люди по улицам – обернуться боятся. Куда ни глянь – морды звериные, перекошенные, нередко в крови перепачкпннын. И не только в столице так, а везде. Куда ни плюнь.

Откуда ж столько их, оборотней мерзкорожих? А сколько? Никто и не считал. Да сколько б ни было, всге равно перебор.

Орденцы-то – звери зверями. Сплошь вой да рык. Да и просто люди словами всё реже объясняются. Спросишь кого о чём – буркнет что-то, поди, разбери его – ответил или рыкнул в ответ. Не тянет нынче на разговоры. Язык, он за зубами-то целее будет. Вот и молчат все. И воют все. Кто от страха – люди ведь. А кто по натуре – звери, что с них взять. Страшно стало. Жутко - хоть на стену лезь.

***

- Мой Магистр, доходят слухи о местонахождении Хозяев.

- Слухи? С кем доходят-то?

- С вашими верными слугами, Магистр.

- А о Принце что говорят?

- О нём молчат.

- О нём должны говорить! Они же бахвалятся своим умением дурацким – говорить! Не могут они молчать!

- Говорят об убийце, нанятом Хозяевами.

- И где он?

- Они сами не знают. Дошёл слух…

- Говори прямо.

- Убийца настиг Принца. Во дворце.

- Во дворце не было трупа Принца.

- Убийца предал интересы Хозяев.

- Это уже интересно.

- Один из Патриархов Хозяев… Одна из…

- Я понял!

- Одна из них ушла следом за наёмником, чтобы убедиться, что он выполнил их поручение.

- И?

- И она не вернулась до сих пор.

- А дошли ли слухи?..

- Да, мой Магистр. Её видели несколько раз. Она возвращается. И видели двоих людей – мальчишку…

- Принца?

- Нет. Просто мальчишку. И мужчину с ним. Их приметы покажутся вам любопытными.

- И что за приметы?

- Долго описывать, но делали это мастера. Они даже нарисовали портреты. Вот старший. Именно он помогал бежать из города Владыке.

- И остался жив?

- Он на многое способен. А мальчишка – вот его портрет, - орденец развернул свиток с искусно выполненным рисунком.

Магистр видел это лицо. И не раз. И не одно такое лицо он видел, если верить зеленоглазому. Который это из мальчишек? Первый? Второй? Какая, в сущности, разница? Если их двое, значит они встретятся. А там будут и зеленоглазый, и Владыка, и Принц. Там будет и один из Патриархов. Одна.

- Когда и где их видели в последний раз?

Орденец ответил.

Магистр довольно кивнул. Хорошо бы теперь, чтобы Патриархи не опередили его.

- Наши войска готовы покинуть… то, что осталось от столицы?

- Да, Магистр!

- Выступаем.

Славное было выступление. Было на что посмотреть. Уходила большая часть Ордена. Медведи, волки, кошки всякие большие… Строем. Жутковато.

Некоторые в человеческом облике двигались. Идут, а человеческий-то облик двигается, всё из него рожа звериная норовит показаться.

Красиво шли, быстро. Словно буквы под рукой умелого писаря – ровно, в ряд. Только вряд ли что хорошее из тех букв сложится. Всё рычание, да ворчание. Слова, не то, что доброго, но и любого другого не услышишь, не прочтёшь. Но шли красиво, ничего не скажешь.

Ничего и не говорили.

***

Чуть раньше остальных Магистр уехал из города. Быстр на сборы оказался. Уезжал человеком, на лошади верхом. В смысле, просто лошади. И с ним ещё несколько, тоже на лошадях. Тоже вроде люди, только на голове – не поймёшь что – то ли колпаки шутовские, то ли рога козлиные.

А чуть следом волк бежал. Волком-то нынче никого не удивишь. Разве только Магистра с его орденцами. Потому что просто волк. Хоть наизнанку его выверни. Кем бы ни был нынче человеку человек, а волк, он везде волк. Просто волк. Просто. Легко ему так. А что за лошадьми приходится бежать – и не за такими бегали. Лишь бы до поры не учуяли. А там – посмотрим, поглянем. Вот и бежит волк следом. След-то ясный, хороший след. Даже принюхиваться не надо. Не то, что в городе. Тоскливо было в городе волку. А теперь к лесу бежит. Да вот и доехали уж до леса. Быстро Магистр едет, знает куда. А знает, так пусть и ведёт. И ведёт ведь. Куда знает. Куда надо.

***

- Как думаешь, Осток, далеко нам ещё до твоего братца?

- Ну, тебе-то лучше знать, как до него добраться, ты же от него идёшь. У меня другой вопрос: что мы с твоей кошкой делать будем?

- Почему это – с моей?

- По кочану! Я не о том говорю. Она ведь идёт за нами, да всё обгоняет потихоньку, чтобы раньше нас добраться. А как доберётся до кого хочет – что тогда? Она ведь глупая – ты сам говорил.

- Да хватит тебе – «говорил, говорил». Сам глупый был, раз такое говорил.

- Сам. И не просто сам, а самый глупый ты, Лет.

- Так что делать-то будем, Осток?

- Может, её разбудим и спросим?

- Разбудим – это ты так, к слову?

- Нет, это я по делу. Спит она – я чую. Мы-то тоже, по её мнению, спим, так что чего ей бояться. Она привыкла, что мы на неё внимания не обращаем, думает, что и не видим.

- Так ведь и не видим.

- Так давай найдём. Она близко где-то. Я чую.

Нашли довольно быстро. И правда, спала девчонка.

- Поднимайся, красавица, говорить будем!

Ой, как подскочила! Ох, как упала…

- Далеко собралась-то? - спросил Осток.

- Да отсюда не видать! - оскалилась Тана.

- Совсем глупая! - засмеялся Осток. - Скажи чего ищешь, может, поможем.

- В самом деле, Тана… - виновато произнёс Лет.

- Распутай меня, придурок! - зашипела девчонка.

- Не распутывай её, Лет. Раз уже распутали – не поняла она по-хорошему, сбежала… Ладно, пошли отсюда.

- А с ней-то что?

- С ней? Да вот плащ твой оставим – не замёрзнет. А что выпутаться не может – ничего страшного. Дикий зверь её тронуть побоится такую противную, а больше здесь и некому.

- Пойдём с нами, Тана, - попросил Лет. - Я всё объясню. Ты поймёшь.

Девчонка лишь засмеялась в ответ.

- Не зови её с нами, Лет, - сказал Остов. - И не объясняй ничего. Глупая она. Не поймёт.

- Не объясняй мне ничего, Лет! - зло прикрикнула Тана. - Что ты можешь мне объяснить, когда сам дурак? Я уже обогнала вас вчера! И вернулась посмеяться над вами!

Лет и Осток переглянулись.

- Врёт она, Лет. Если б она добилась того, чего хотела – стала бы она возвращаться? Разве что, из-за тебя… Но она ничего там не нашла, вот и вернулась, думает, что мы для неё всё найдём, потому что сама она не может. Не нашла она Принца.

- А ты почём знаешь?

- Чую. Кстати, Лет, познакомишь меня с другими Патриархами? Эта, конечно, довольно глупая, но, может, остальные поумнее?

- О чём ты?

- Ну как же? Братишка мой всё Патриархов Хозяев хотел увидеть, ты его к ним навстречу и повёл. А потом он тебя отослал. Но он-то так сильно хотел их увидеть, что они, наверняка, сами пришли к нему.

- Я не знаю, о каком братишке ты говоришь, мальчишка, - исподлобья глядя на своих пленителей, промолвила Тана, - но Патриархи не нашли Принца среди тех, к кому вы идёте. Другие люди были – а ни Принца, ни какого «братишки» не было. Я потому и вернулась.

- Слышал? - усмехнулся Осток, не подавая виду, что раздосадован незамеченной им отлучкой глупой кошки. И когда успела? - Где теперь мой братишка с Принцем объявятся, кроме них никто и не знает.

- Я знаю, - сказал Лет, глядя за спину Тане. – Вон они.

Девчонка дёрнулась, пару раз изменилась лицом. Из лесу и правда вышли двое мальчишек. Один – как и этот, а второй… Глянешь в глаза – и как на меч. Не выдержала она его взгляда.

- Не спеши её развязывать, Лет, - посоветовал Осток. И повернулся к гостям: - Здорово, братец! Как дела?

- Как и прежде, Осток, идут своим чередом.

- А вы, высочество, что молчите? Аль не порадовало вас появление Патриархов? Может, вместе к ним пойдём, поболтаем? Папашу вашего владычного увидим, он же у них, верно?

Принц не ответил. Молчал, словно слова забыл.

- Весело с вами, - вздохнул Осток и скорчил кислую мину.

- Не устал от болтовни-то, Осток? – Спросил его брат. – Что там в городе, Лет? Расскажи.

Лет рассказал. Долго говорил. Да и Осток был не против языком помахать. О Магистре, о Владыке новом, о порядках, что беспорядков хуже…

- И долго вы будете так трепаться? – недовольно подала голос довольно долго молчавшая Тана.

- Кстати, знакомьтесь, это – глупая кошка – принял поданный Таной голос Осток.

- Как ты уживаешься с ним, Лет? – тоскливо спросила «глупая кошка» у изменчивого.

- А ты не убивайся особенно, Тана, - вместо Лета снова ответил Осток. - И ты с нами уживёшься – никуда от этого не денешься. Вон братец мой тебе сейчас про чистое-грязное расскажет…

- Если меня сейчас никто не развяжет, то я слушать никого не буду!

- Это как же? Уши-то тебе заткнуть нечем! - заметил Осток. - А братец – он любитель по ушам прогуляться.

- Трепло ты, братец.

- Ага! Уши тебе натреплю сейчас. А-то заелся ты меж людей-то, уж и на меня стал не похож. А мы ведь близнецы. Так что будь добр – походи. Кстати, Лет, если хочешь, развяжи свою знакомую, только от Принца подальше держи. Уж больно не хорошо она смотрит на него. Как бы больно не сделала. Эй, высочество, не боишься её?

- Не приставай к нему, братец.

- Очень он мне нужен! Что ты сам-то не стал с Патриархами говорить?

- Ждал когда все соберутся. Теперь можно и поговорить.

- Всех Патриархов ждал? Ты про неё, что ли? Так с ней говорить бесполезно. Она слов не понимает, она всё по-своему делает.

Принц тоже глянул на Тану. Она ещё прыгнуть собиралась, да о тот взгляд споткнулась, передумала.

Так и пошли к Патриархам – разговаривать.

***

- Больно много крови у тебя на страницах, Писатель.

- Сколько ни есть – вся моя. Из себя лью.

- Да захёбываться-то другим.

- Мой друг говорит, что ты просто сумасшедший.

- Может, он и прав? Представь себе – сумасшедший эльф! Здорово?

- Болезно. А знаешь что, эльф?

- Много чего знаю.

- Хочешь, я из тебя Магистра сделаю? Будешь превращаться в махайрода с клыками-саблями, Орден создашь? А?

- Так не может быть.

- Это у нас, у людей не может. А вы ведь навстречу нам живёте, всё-то у вас, зеленоглазых, шиворот-навыворот, всё у ва может быть. Ну, как тебе идея?

- Значит, ты и будешь моим отцом, Писатель? - задумчиво спросил мой эльф.

- А кто же ещё? Поворотись-ка, сынку… Не для себя же я мир переделывал. Посмотри мне в глаза-то, сын.

Я даже не боялся. Я придумал это сам. Или не сам? Или не я? Это было настолько страшно, что бояться уже не имело смысла. И я не боялся. Потому что не имело смысла. И разума не имело. Я сходил с ума. Эльф – Магистр. Понятно, почему он не испугался, увидев его истинную форму. Так, как вижу сейчас я. Здравствуй, Маг Ирод.

- Прощай, Писатель.

- Прощай, Магистр.

Он ушёл. Создавать свой Орден, искать и защищать проклятый род. Может быть, завтра я снова встречу зеленоглазого. Или послезавтра. Наверное, не стоит говорить ему о том, что случилось (случится?) сегодня. Пусть это будет для него сюрпризом. Как и для меня.

Как, однако, забавен этот мир. Что бы ещё в нём изменить? Так, для смеха, забавы ради, веселья для?

Что ж не весело-то?

***

Весёлый вдовец всю дорогу доставал эльфа вопросами. Надоедал ему ими. Разными вопросами.

- А кто этот паренёк, Лет который?

- А что он так интересует тебя?

- Меня мало кто перепивал. Он один только. Только один раз, правда, но до сих пор помню.

- Изменчивый он.

- Орденец, значит? Жаль, хорошим парнем мне показался!

- Так ведь и не плохой. Да и не орденец, к тому же.

- А где ж ещё такие бывают?

- Есть ещё те, кто себя Хозяевами зовут.

- А других кем? - уточнил вдовец. Мало ли, что там за Хозяева, может, они любого Ордена хуже? И выбирай тогда: Орден ли тебе на шею, или Хозяина? Шея-то, она одна!

- Что? Да нет, другие им и даром не нужны. Они сами себе Хозяева.

- И сами себе рабы?

- Может быть, ты и прав.

Было им о чём поговорить, зеленоглазому и мутноглазому. О том и говорили. О том, что было, о том, что будет. О том, что есть –тоже задумывались не раз. И о том, что пить. На пустой-то желудок не особенно и поговоришь, разве только о том, что есть. А на сытый говорили. И было о чём. Пока ещё было. Что же дальше-то будет? Поживём – увидим, как говорят люди. Да вот вопрос: поживём ли? Увидим.

***

- Тана говорит правду, Лет?

Много их здесь собралось, Хозяев. И спрашивают. И считают, что ты обязан им ответить.

- Она много чего говорит. Как и все другие.

- Она говорит о тебе. Ты не убил несущего в себе Зверя.

- Мне жаль было бы убивать кого-то в себе. Даже несущего Зверя.

- Играешь словами? Что ты собирался объяснить… - говоривший задумался, - Патриарху Тане?

Слово «Патриарх» и правда прозвучало нелепо. Но, Патриарх, значит, Патриарх.

- Я? Я ничего не собирался объяснять. А вот этот мальчишка всё объяснит. Всё. И если вы не поймёте – что ж?

Патриархи недоверчиво обратили внимание на мальчишку.

- И что ты нам объяснишь, мальчик?

- Всё, что требует объяснения.

- А если мы не поймём?

- Значит, поймут другие. Но я хотел бы, чтобы поняли все.

И он начал говорить. Чистый голос, мальчишеский голос. Но устами младенца глаголет истовый. И ведь понимали его изменчивые люди. Истинные люди. Даже кто в неистовой форме был, менялись. Чтобы послушать, чтобы услышать. А мальчишка говорил. Много чего говорил, даже то, что словами-то и не передашь, делами не переделаешь.

А за его спиной другой мальчишка сидел. Совсем другой. И молчал. О чём молчал – кто ж его поймёт, да видно не о том, о чём первый говорил. Да в том ли дело? Нет, не в том, не в первом. Дело в этом, который молчит. А в том – Слово. А этот молчит.

- Но ведь Зверь-то… - недоумевает кто-то из Патриархов. - Как же жить с ним?

- А как ты живёшь? - спрашивает мальчишка. - Спрячь Зверя в себе - и живи человеком!

- Так ведь не во мне тот Зверь, а в нём, - возражает Хозяин и пальцем в Принца тычет.

- А ты в себе прячь. Где ты видишь в нём зверя? Какого? Которого сам и придумал, такого и видишь. Ты Зверя выпускаешь, а не он. Он его в себе носит только, наружу не пускает. А убьёте вы его? Носителя-то? Тогда держите, не держите - вырвется Зверь. Этого хотите?

- А вдруг не вырвется?

- А куда денется? Ты в себя его примешь, его Зверя? Или другой кто? Смелые есть?

Не было смелых. Патриархи смотрели на Принца со страхом. Вот он Принц, а с ним – страх. А ну как с собой этот страх носить, в себе держать?

- А если он сам его выпустит? – это Тана, последний Патриарх. Или первый Матриарх?

- А мы на что? Для того он и будет среди нас, чтобы мы могли его Зверя держать.

- Его удержишь! Такого-то!

- Так может, сразу отпустишь?

Примолкли все. Ишь как пацан всё повернул. Как всё просто казалось раньше – убей носителя и всё. А теперь? Самому носить?

- Ну что нос повесили, Хозяева? Дело мальчишка говорит? – спросил один из Патриархов. Решение нужно было принимать.

- Слово я говорю, а не дело, - возразил парень.

- Да полно тебе, к словам-то придираться! - отмахнулся Патриарх.

- Не полно. Пусто. Чисто.

- Да что б тебе пусто стало, умник!

- И вам того же! Будет пусто – будет куда Зверя прятать. А станет полно, так всё зверьё снаружи останется. А оно снаружи страшное, зверьё-то. По себе знаете. Плохо только, что лишь по себе и судите, да только всё не себя, а других!

- Так ведь они ж Слуги Зверя…

- А вы? Хозяевами себя назвали - и сразу лучше всех стали? Чем вы отличаетесь от них?

Да ничем. У одних это ничто пустотой, у других чистотой зовется. Тем и отличаются – ничем. Велико различие. Но чем различны, тем и схожи.

- Сойдёшься с ними, как же!

- Да так же и сойдётесь, как разошлись когда-то! - увещевал Хозяев зверя мальчишка. - Чем они хуже вас? Чем лучше?

Ничем. То-то и оно. Всё к одному. Пусто-чисто. Одно. К одному. К этому вот мальчишке. Одному. Да вот ещё один за спиной у него. Один ещё. Хорошо, что один.

Было о чём поговорить, о чём поспорить. И говорили, и спорили. Потому что было о чём, и было кому – и спорить и говорить. И находились слова. Пусть не всегда по делу. Главное, что были. Начало положено. Слово сказано.

13

- Что там, зеленоглазый? – спросил у эльфа бывший пьяница, бывший весёлый вдовец. Там – это на дороге позади них. Что там было – не поймёшь, пыль одна. Кто-то торопится, наверное.

- Магистр.

- Что ему-то здесь надо?

- А тебе? - спросил эльф.

- Да вот, пацанов хочу увидеть.

- И он тоже. Чтоб потом уж никогда их не увидеть. Наверняка не увидеть.

- Там давай поторопимся! - засуетился вдовец.

- Поспешишь – людей насмешишь.

- Ну и посмеюсь вместе с людьми-то. А-то ведь человека уж и не встретишь нигде почти. Твари эти кругом.

- Помню, помню: куда ни плюнь, - усмехнулся эльф.

- Скоро они нас догонят-то?

- Как догонят, ты это сразу поймёшь, - заверил зеленоглазый. - Но пока у нас время есть.

- Так бежим, пока время не вышло!

И побежали. Может, и не заметят сразу. А там и лес – пусть ищут. Вот только если найдут… Если. А пока время есть. И бежали со всех ног. Чуть с ног не валясь, добрались до лесу, оглянулись, вроде пусто на дороге. Не заметили их вроде сразу. Но раз на раз не приходится. Пришлось встать на ноги - и дальше. И чем дальше, тем лучше.

***

- Я хочу знать, кто эти двое впереди.

Магистр всё-таки заметил бегущих. Потому что всё замечал. И несколько орденцев скользнули с сёдел на землю, меняя облик. Все - волки. Кто те двое? Сейчас узнаем. А бежать-то за ними не обязательно по дороге.

Все волки. Кто заметит одного лишнего? Тем более, что как до леса добежали, так лишнего и не стало. Сколько было, столько есть. И все - волки.

А Магистр тоже пришпорил коней. Спешил. У границы леса спешился, глянул вокруг зверем, потом снова человеком. Не узнать след зеленоглазого было нельзя – след, которого и нет-то почти, который и следом-то не назовёшь, и даже если будешь следом идти – не увидишь. Если ты, конечно, не Магистр, или не сам зеленоглазый. Может, отозвать волков? И так уже всё ясно. Хотя – кто второй? Что-то стал зеленоглазый всё чаще с людьми путаться. То по чащам один лазил, а теперь что - скучно стало? Ну да ничего, скоро повеселимся. Если здесь зеленоглазый, значит не зря ехал сюда и Магистр. Не наврали верные слуги. Пора подводить итоги, зеленоглазый. «Подводить». Слово-то какое - под-водить. На «утопить» похоже - под-водить, под воду, значит Концы в воду, а, зеленоглазый? Ишь ты, и сам Магистр начал словами играть. Начал. Начало начал. Играть словами, как кот с мышью – и потом придушить. И чтоб ни слова! Так что - за дело! Каждого заденет игра в кошки-мышки, никого в стороне не оставит. За дело!

***

У чистой совести чистые руки. А грязной совести не бывает. Она такая – или чисто, или пусто. Запутаться можно. Мальчишка о многом говорит, да поди разбери, что к чему, кто к кому. Чисто-пусто. Вроде бы, какая разница? А присмотришься – ещё какая! А пацан соловьём заливается, словом исходит. Разные слова, но одно за ними стоит. Чистое слово. Или два? Откуда пустота в его речах? Уж не от молчания ли второго мальчишки? Вон ведь, всё время рядом, за спиной у первого. Что прячет он за спиной? Кого прячет?

Что за пустоту увидел эльф в глазах у Остокова брата? Откуда там пустота, да чья она?

«Прячь в себе чужого зверя». Держи его в себе, чужого-то. Так ведь говорил Патриархам мальчишка? В себе... А ну как сожрёт тебя тот зверь изнутри? Что останется? Пустота. Может, в том причина пустых глаз? Два в одном – и пусто, и чисто. Вроде бы, не велика и разница, а присмотришься, прислушаешься… Есть разница, и ещё какая!

***

Шевелился Зверь. Наружу хотел. В люди. Тесна Зверю оболочка одного человека. Ему во всех сразу хочется. Сразу всех. Как тюрьма, тесна оболочка, и стены кругом. И вроде есть куда пойти, а сделаешь шаг – новая стена впереди. Обойти попробуешь – и там стена. Новая. Кто ставит-то их, стены эти? Кто держит Зверя? А, вот он, снова в глаза заглядывает. Владыка раз заглянул случайнл, давно, правда, это было… Теперь этот смотрит. И не первый раз. Попробуй заставь его чужими словами говорить, когда у него своё Слово есть. Есть! Сожрать это Слово – и дело с концом. А как иначе? Раз уж Слово в начале, то Дело с концом должно быть рядом. А этот всё смотрит. Вот он, здесь уже.

- Что, истовый, тесно среди людей?

- Полно тебе, истовый, не бывает среди людей тесно.

- Ага, если место для себя расчистишь.

- Расчистишь? Опустошишь – ты это хотел сказать?

- Не хотел я сказать. Я сделать хотел. По-своему.

- По-твоему не выйдет. Был уже один, который делал по-своему. По образу и по подобию.

- Не делал он – говорил.

- Но всё по слову его было.

- А что толку в пустых словах?

- То, что их наполнить можно, пустые-то слова.

- Тем более, толку нет! Было пусто да чисто, станет полно да грязно.

- Не станет чистое грязным, как его не марай. Чистое оно – только разгляди, да оботри.

- А не боишься, что не отпущу я тебя отсюда, истовый?

- Не боюсь, истовый. И тебя пугать не хочу.

- А можешь ли ты меня испугать? Мальчишка!

А потом Зверь прыгнул. И наткнулся на стену. Новую стену.

- Пусти!

Не отвечает – ушёл. Пусть. Ушёл – снова придёт. Где бы встретить его? Стены, стены кругом. И каждую обойди ещё. Но ведь этот как-то приходит? Зверь пошёл вдоль стен. Вот ещё одна. Новая. И ещё. Кто ставил их?..

- Где ты был, братишка?

- Спроси лучше, где я не был.

- Да где ты не был, я и так знаю. Здесь ты и не был. Вместе с Принцем, другом твоим закадычным. Вон как смотрит на тебя – так и хочет, кажется, схватить тебя за кадык.

- Не хочет он. Ничего он не хочет. Точнее, хочет ничего.

- Ну, это не так уж и много – ничего. Отдай ему, пусть подавится. Это ведь меньше, чем мало.

- Это и больше, чем много, Осток.

- Ну пусть по-твоему. Пусть ему будет меньше, чем мало, и больше, чем много. А то, что в самый раз, пусть нам останется.

- Не получится.

- Почему?

- Это ведь и есть в самый раз – когда меньше, чем мало, и больше, чем много сразу, вместе.

- И в каком же это месте?

- В любом.

В любом. В каждом есть. И больше, чем много, и меньше, чем мало. В самый раз.

***

- Здравствуй, выскочка Лет.

- Здравствуй, Тана.

- Патриархи приняли решение

- Много они приняли-то?

- Одно.

- А глубоко ли дно?

- Что ты несёшь, выскочка Лет?

- А всё, что на мне есть, то и несу, заскочка Тана. Не надоело меня выскочкой звать?

- Давно надоело звать. Только ты всё не идёшь и не идёшь…

- Так что там приняли твои Патриархи?

- Не забывай – я тоже одна из них.

- И рад бы забыть о тебе, да ты всё время на глаза попадаешься!

- А ты пореже смотри в мою сторону!

- Так ведь порежешь и меня, и тех, с кем я, если я за тобой смотреть не буду.

- Не порежу. Мы решение приняли. Не убивать вас. Даже Принца. Много говорил нам твой мальчишка. Мы решили, что он прав.

- Вам ли решать, кто прав, кто виноват, Патриарх Тана? Это время покажет. И то, всякому покажет по-своему. Каждый по-своему ещё увидит и поймёт.

- Опять ты недоволен.

- Волен я. И до, и после. Что хочу, то и делаю. И не делаю, что хочу.

- А что дальше делать думаешь?

- Да вот, за мальчишкой этим пойду, о котором вы решили, что он прав.

- А может, у нас останешься?

- Выскочкой Летом? Не хочу быть выскочкой, Тана. А вы ведь по-другому и не доберётсяь ко мне, Хозяева.

- Как хочешь – дело твоё, - вздохнула Хозяйка Тана. - А почему ты всё-таки не убил тогда Принца? С нами мальчишка долго говорил, но тебе-то он тогда ещё много не сказал, не мог.

- А он не много и сказал. Он просто изменил меня одним словом. И не только меня. Тогда я и понял, что убил достаточно.

- Ну, раз уж точно до ста, то убил бы и сотого.

- Не смог. Он мне не разрешил, одним словом.

- «Словом, словом»! Будто и слов других не знаешь!

- Другие-то знаю. Это хочу ещё раз услышать. И в глаза его смотреть…

- Пустые.

- Чистые.

- А в мои глаза посмотришь когда-нибудь?

- Зачем тебе это, Хозяйка Тана? Тебе нужен слуга Лет?

Но в глаза всё-таки посмотрел. Полные глаза. И не понял сначала, почему в них слёзы. Пока себя там не увидел. На самом дне. И утонул он в них. Утанул. Может, останешься теперь, Лет? Хотя бы ради того, чтобы быть в её глазах? Останешься. А слова? К чему они, когда видишь такие глаза? Наполненные тобой. Ради этого хочется жить, ради этого можно и умереть. И убить. Только эти глаза не убивать просят. А совсем даже наоборот. Совсем наоборот.

***

- Как думаешь, шут, пойдёт Лет дальше с нами?

- Он за твоим братцем в огонь и в воду, Осток.

- За ним, не значит вместе с ним. Как бы он здесь не остался. Ты видишь, как он на девчонку эту смотрит? А как она на него?

- А не мал ты ещё рассуждать об этом, Осток?

- Ты зато велик! Вот и порассуждай.

- А может, не он останется, а она за ним пойдёт?

- Может. А куда идти-то? Ты вот сам, куда думаешь отсюда?

- У меня Владыка есть и Принц с ним. Привык я при них-то всё время. Так и буду.

- Так и будешь. А куда сам Владыка думает?

- А он всё думает обратно во Владыки. Вон, с Патриархами беседы ведёт – зовёт с Магистром бороться. Повоевать его тянет на старости лет.

- Повоет ещё, ещё как повоет!

- Я про войну говорю, а не про вой.

- Так и я про неё же. Кстати, как там Магистр без нас? Соскучился, поди. Набрал кучу народу, и всей кучей - за нами. Точно соскучился. Так что повоюет ещё Владыка. Может, ещё и Владыкой побудет. И будешь ты его будить в вашем старом дворце своими старыми шутками.

- Думаешь, так будет?

- И ты тоже думай. И Владыку научи. Хотя он и так лишь об этом и думает. Что-то же да будет, не может же быть, чтобы вообще ничего не было. Так почему не это?

- И правда, почему бы нет?

Так сидели и думали. Почему бы и нет, в самом деле?

***

- Почему они зовут тебя выскочкой, Лет?

- Потому что я не такой, как они, Осток.

- А какие они?

- Не такие, как я.

- Даже Тана?

- Ты уже не зовёшь её глупой кошкой?

- Так ведь и ты её так больше не зовёшь. Кстати, как она тебя зовёт теперь?

- Не знаю. Ей теперь не надо меня звать – я рядом всё время.

- А если брат мой позовёт? За кем пойдёшь – за ним или за Таной?

- Я не нужен ему больше. Ему есть теперь кого позвать. И есть кому за ним пойти.

- Но ведь таких, как ты, нет.

- Каких?

- Выскочек! – захохотал Осток и прыгнул в сторону. И опять запоздал взмах плаща. Не намного совсем, но запоздал. Поэтому Лет скинул плащ и прыгнул сам. Хорошо ему было. Выскочка? Пусть. Так ли это важно, как зовут тебя? Важно кто и куда.

А потом на поляне появились волки и как-то сразу стало не до смеха.

- Далеко мы ушли от остальных? – шёпотом спросил Лет.

- Далеко.

- Ну так беги, предупреди их.

- Кого? Волков о том, где же остальные?

- Глупый мальчишка!

- Выскочка!

А потом один из волков прыгнул, и говорить о том, кому и куда бежать, стало поздно. Плащ лежал в стороне, поэтому навстречу волкам прыгнул барс. Кот, только большой…

Говорят ещё: «живут, как кошка с собакой». Эти тоже – как кот с собаками. Только большие они. И не живут они. Они убивают и умирают. Как собаки. Как кот. Только гораздо больше, потому что ещё и как люди. Да и тот, кто сильнее, он не живёт, он выживает. Выживает остальных оттуда, где находится сам. Из жизни.

А потом на поляне появился ещё один волк. Один настоящий волк.

- Серый отец!

Про кошек ночью говорят, что они все серы. А волки? Как они друг друга отличают от врага? Ну этот-то, который один, понятно – ему кого ни рви, все враги, не промахнешься. Но и эти как-то отличают. Кое-как. А потом те, что оставались, решили измениться. Зря они так. Как только волки – в людей, так и барс – в человека. И волчком завертелся, тряпкой серой замахал, что с земли подобрал. Верно говорят: хочешь жить – умей вертеться. Надо ещё, наверное, говорить: хочешь убить – умей вертеться. Вот этот и умеет. И вертится. Волчком. А как ещё?

- Пошли к остальным, Лет, - как всё кончилось, сказал Осток. - Кстати, познакомься с моим отцом.

- Как ты его от других-то отличаешь?

- Так ведь других и не осталось поблизости. Тут уж не перепутаешь.

- Других нет. А ещё кто есть поблизости? Не чувствуешь?

- Пока ещё нет. Ну ладно, пошли… Выскочка!

- Я с тобой ещё поговорю с тобой про выскочек!

- Нужен ты мне – говорить с тобой!

Так и бежали через лес. Волк, изменчивый и мальчишка. И говорили. Наверное, нужны всё-таки друг другу. А почему ты всё-таки выскочка, а, Лет? Поговоришь ещё про это с Остоком? Выскочка… Почему?

***

- Ты заврался, Писатель.

Мой друг едва ли оставит меня в покое. Впрочем, поместить меня в покои он как раз не против. В больничные. И меня пытается в этом убедить. Зря пытается.

- Так в чём же я, по-твоему, заврался?

- Ты же сам говорил, что твой зеленоглазый друг живёт нам навстречу.

- Так и есть.

- Как же ты мог сделать его Магом Иродом? Родившись в нашем сегодня, он уже не может оказаться в нашем вчера. А ведь ты познакомился с ним довольно давно. Неувязочка вышла.

- Неувязочка! Неулипочка, неуёлочка! Он родился в этом мире, в который я перенёс наш мир.

- И что с того? Что это меняет?

- Меняет всё. Он родился в этом мире. Соединённом. А в нашем, том, каким он был, пока я его не переделал, он по-прежнему живёт навстречу. Потому что там, в нашем вчера, совсем другой мир. И эльф совсем другой, хотя и этот же самый.

- Да-а… Вот уж заврался, так заврался!

Если честно, я и сам не до конца понимал, как такое получилось. Надо будет об этом спросить у самого эльфа, когда увижу его в следующий раз. Нет, про Магистра я ему говорить, пожалуй, не буду – ещё обидится. А вот самого Магистра можно спросить. Куда он, интересно, делся? Впрочем, у него сейчас дел невпроворот. Одни дела. Его удел. По делам его и можно искать – уж он их наделает, дел-то, уж он дров наломает. Чем дальше в лес… Будет искать изменчивых и проклятый род, будет защищать и ждать своего Принца со Зверем в душе.

А со мной что будет? С моим другом? И со всем прочим? Я ведь изменил не только свой мир. Я наш мир изменил. Меняла. Слово-то какое противное, похоже на «торгаш». Нет, не меняла я, я – меняющий. Истовый. Я. Я? Нет, не могу я быть истовым. А кем могу? Неувязочка выходит. Неудубочка, неусосенка. Я-то кто? Писатель? Бог? Бес? Балбес… Или я и впрямь больной? Выходит не зря меня мой друг пытался в этом убедить? Убедил? Вот ведь беда какая – убедил.

***

Магистр чуял, что цель близка. Хотя тут особое чутьё и не нужно. Так, чуть в сторону глянешь – вон они, трупы верных твоих слуг. Теперь же напрягай не только слуг, но и слух, и зрение – потому что где-то рядом те, кто эти трупы оставил. И следы вокруг. Вот – изменились одни следы. Кот. Большой, правда. А вот волк. И рука Магистра сама потянулась к горлу. Был бы этот волк здесь - к его горлу потянулась бы рука, а так – к своему. Туда, где страшный шрам. Ничего, и до нужного горла доберётся рука, а пока свой шрам потрогает Магистр. Чтобы вспомнить получше. Чтобы после всё припомнить этому волку. За оба раза. А вот ещё след – пацан. Который – первый или второй? Ничего, где один, там и другой будет обязательно. А пока – смотри в оба. И в того, и в другого, в самую душу смотри. Пополам порвать и поискать, где там у них их души. Может, просто придушить? Нет, слишком легко. А вот если лёгкие наружу? От всего, так сказать, сердца. От всей души, да с лёгкой руки…

Приятно думать о мести. Вот только осталось до мест добраться, где они все вместе… Все. И Принц там же. Там же Принц! Нельзя медлить.

- Что стали?!!

Стали достаточно. Хорошая сталь в ножнах. Но на этот раз будет приятнее рвать на части голыми руками. Не лапами, нет, а именно руками. Это будет сложнее, но гораздо приятнее одному, и гораздо больнее другим. Всех - своими руками! А потом… Даже зажмурился Магистр от таких мыслей. Потом Принц выпустит Зверя. Выпустит из пустоты, из себя. И тогда уже мир получит сполна. И рядом со Зверем будет Маг Ирод. Он. Рядом настолько, что и не разберёшь, где кто. Где Зверь, а где тот, кто рядом. И заплачет мир, и заплатит за всё. В чём виновен мир? Да хотя бы в том, что мир. Мир – для трусливых и слабых. А когда в мир приходит смелый и сильный, он приходит с войной. Потому что мир трусливых и слабых создан для сильного и смелого. Для такого, как он. Магистр-махайрод, Маг Ирод. А Зверь? Зверь он и есть зверь. Ему всё одно, что мир, что война. Поэтому и должен рядом быть Магистр. Зверю – ему ведь всё одно. Одно. А всё остальное - кому? Тому, кто рядом.

- Вперёд!

Вот они следы, иди по ним. И напрягай слуг, слух и зрение, чтобы ничего не пропустить, чтобы никого не выпустить. Да и волк этот, если третий раз прыгнет – мало ли что.

***

- И как они нас не поймали? – бормотал вдовец, всё ещё видевший проходящее перед ним воинство Магистра. - Не пойму. Ведь буквально в двух шагах пробежали! Как ты это сделал, зеленоглазый?

- Слова нужно знать особые. Буквально каждую букву.

- Нужно, так и скажи.

- Так и сказал. Потому и прошли они в двух шагах.

Впереди – шум. Кто-то воет, кто-то ревёт. Видать, воюют и рвут друг друга на части.

- Шум этот – тоже твоих рук дело? Они что там – меж собой сцепились?

- Нет, кто-то другой меж ними оказался.

- Так что ж мы стоим?

- А много ли ты в бою стоишь? Будешь в рожи их гнусные плевать?

- Но надо же что-нибудь делать!

Шум впереди стих.

- Видишь, всё кончилось.

- Не вижу я ничего! А теперь ещё и не слышу. Кто там кого одолел? - беспокоился вдовец. - Давай, скорее вперёд!

И в это же самое время, где-то впереди выискался ещё один нетерпеливый. Тоже крикнул. То же, что и вдовец.

- Вперёд! – крикнул кто-то впереди.

Так и замер вдовец от того крика.

- Ну, что застыл? – спрашивает зеленоглазый.

- Кто это? – спросил бывший пьяница. Хотя какая разница, кто там впереди. На этот голос идти не охота. Потому что тогда уж охота будет наверняка. А верняком будешь ты. Если пойдёшь на этот голос.

- Это Магистр, - ответил эльф.

- А с голосом у него что?

- А с голосом у него всё остальное – лицо, тело – даже два. Глаза – тоже два. Руки, ноги – тоже по две. Ну, в общем, всё, что полагается к голосу. Глотка, зубы…

- Тоже два?

- Нет, зубов у него побольше будет. Ладно трястись, идём!

Пришлось идти. Когда Магистр был где-то сзади, вперёд идти было легко. Но когда он впереди… Не хочется туда, вперёд-то. Да и ну его в зад! Не пойду! Побегу. Очень хочется узнать, чем всё это закончится, если начиналось всё с тебя.

И побежал вдовец вперёд. Быстро побежал. Как если бы Магистр и впрямь бежал за ним.

***

Сегодня меня били. Не очень сильно, но долго, печально и обидно. Так сказать, не на смерть, а на жизнь. Чтобы на всю жизнь запомнил. Козлы! Я им так и сказал. Знаете, что они ответили? Заблеяли они! Одно слово – козлы. Двух слов связать не могут, а туда же! И сюда, и сюда… Больно-то как! «Рога и копыта», блин! Надавать бы вам по рогам, чтобы копыта откинули. Одно слово – козлы! Правильно говорят: слово - не воробей. Потому что «воробей» – это другое слово. А тут одно слово – козлы! Вылетит – не поймаешь, а влетит – не поймёшь, за что. И ведь правда - не за что. Мимо шёл просто. От друга своего. Поддался на его уговоры, стал из дому выходить. Вышел. А тут как поддали, чтобы не особенно поддавался на уговоры. Козлы! Тьфу! Вот же приелось слово. Одно слово –козлы. Другое дело, что и впрямь - козлы. Они когда уходили, мне показалось, что у них у всех рога… Ага! Сами вы белены объелись! Не сошёл я с ума. Говорю вам – рога. И копыта. Те ещё козлы. Точнее, те уже козлы.

Ещё о чём думаю – козлы, они на кого похожи? На бесов. Бесов, конечно, не я придумал, так что почему они на козлов похожи, не знаю. Но в моём мире всё моё, даже бесы, пусть не мною придуманные. Двух слов не свяжут, а отделают любого. Ни за что. То есть, за ничто и отделают. Все они - от Дела. Мы не козлы, козлы – немы. И глухи, к тому же. Бесполезно им что-то говорить и от них слова доброго не дождёшься. Вообще никакого не дождёшься. Потому что козлы. Потому что немы. Слава небесам, что не мы. Слава не бесам… А кому? Одно слово…

Может, правильно, что избили? Может, было, за что?

За Дело?

14

- Здравствуй, Принц.

- Здравствуй, Хозяйка Тана. Куда ты идёшь?

- А какое тебе дело до этого?

- До этого? До того изменчивого, который хотел меня убить? Ты ведь к нему идёшь, Хозяйка Тана? Есть у меня дело и до него. И до тебя. И до всего.

- До всего?

- Да, именно – до. Потому что после этого дела не будет уже ни тебя, ни его, ни всего.

- А что же будет?

- Сейчас увидишь.

Принц поднял глаза и поймал её взгляд.

- Смотри, Хозяйка Тана.

И она смотрела. И не могла оторваться. И видела Зверя. А потом бросилась бежать, и Зверь бежал следом. Вот он отстал, не слышно его, не видно. Ничего не видно и не слышно. Ничего страшного, - пыталась Тана успокоить себя. Ничего. И это страшно. А потом появились стены – откуда? Кто их строил? Путаные коридоры и чьё-то дыхание… Впереди? Позади? Куда идти? Некуда. Никуда. И где-то рядом – Зверь. Страшный, сильный. Велики глаза у страха – глянешь в них и утонешь, и не выберешься обратно. Где ты, Хозяйка Тана? Что с тобой? Ничего, это сейчас пройдёт, - говоришь ты сама себе. И понимаешь, что если это ничего пройдёт через тебя, то всё будет кончено. Всё пропадёт, а останется лишь оно –ничего. Только и всего. То-то и оно. И страх, тот самый, с великими глазами, сгущается вокруг. Бросаешься на стены, ищешь выход? Брось, Хозяйка, не ты их ставила, не тебе их ломать. Да и не для тебя их ставили, для кого-то посильнее. Куда ты рвёшься? Куда угодно, на все четыре стороны! Рвись. На части рвись. Теряй сознание и волю, отрывая их от себя, разрываясь на части. Мелкие и ничтожные части тебя. Рвись на части, Тана. Видно, такова твоя участь… Видно, такова… Видно… Видно? Да, конечно – свет! И он, этот глупый выскочка на самом краю появившегося ниоткуда света. Ты готова была пойти за ним на край света? Ну, так вот же он – и он, и край. Иди. Он зовёт. И эти стены вокруг уже не пугают, и путаные коридоры не сбивают с толку, и возвращаются сознание и воля. А потом вслед за ним, за этим выскочкой и ты выскакиваешь в зелень родного леса. Нет, не выскакиваешь, он выталкивает тебя, выносит оттуда… После страшного ничто, после Лета на самом краю, эта зелень ослепляет, ты тонешь в ней вместе с ним… Всё ещё будет хорошо, - говоришь ты себе. И это хорошо, что всё ещё будет. А потом сознание ускользает, но на этот раз не туда, где скрывается Зверь, а в свой, привычный тайник. Туда, где прячутся днём сны. Спи, Хозяйка. Всё будет хорошо.

***

Выбежавший на поляну Лет увидел Принца и Тану. И ему не понравилось то, что он увидел. Тана падала. И это падение испугало его… Глупая кошка! А потом Лет увидел глаза Принца. Глаза страха. И там была Тана. Её тело, что продолжало падать на землю, было просто телом. Уже не Таной. А сама она была там.

- Ты тоже будешь там, изменчивый, - сказал Зверь. Оттуда. – Но если хочешь – попробуй убить меня, Лет.

«Попробуй», - приказывал Зверь. Он рвался наружу. «Отпусти меня, - кричал Зверь. – И я отдам тебе эту девчонку. Мне много не надо. Мне надо совсем немного – совсем ничего. Мне нужно ничего!». Зверь рвался наружу. Но Лет шагнул внутрь. Сначала в себя, а потом в эти глаза.

Он бросил своё сознание в голову мальчишке, как камень, с размаху…

Кто-то ещё выбегал на поляну, с разных сторон, но он уже не видел, кто и откуда. Он уже не видел ничего.

Камень сознания был брошен умело и точно. И пробил эту привычную преграду тела. Для кого привычную? Не важно. А потом он столкнулся с Ним – с тем, кого видел в глазах Принца. И закричал. Чужим горлом, чужим криком, рождённым этим чужим телом, которое стало почти своим. Но он кричал от своего страха и щедро делился им с этим чужим телом…

А выбежавшие на поляну видели, как Принц орал от ужаса, чужого ужаса от увиденного в себе, и заливался слезами испуга. Того испуга, что испытал Лет, встретив в сознании мальчишки Зверя. Принц боялся сейчас себя, пусть чужим страхом, но боялся…

Принц кричал от чужого страха. Плакал. И слёзы, казалось, смывали с его лица черты того ужаса, с которым Лету пришлось встретиться… ну, пусть будет лицом к лицу, хотя это имело мало общего. И ужас Лета, ужас, которым захлебнулся мальчишка, собиравшийся выпустить своего Зверя, помог предотвратить неизбежное. Неизбежное…

…Неизбежное. Лет метался в глубинах сознания Принца. Неизбежное. Значит, некуда бежать. Шут когда-то сумел выбросить его из своего сознания. Но эта тварь не собиралась его выбрасывать Она не обиралась выбрасывать его живым. И если страх Лета загнал тварь обратно в глубины сознания Принца, заставив мальчишку стать просто испуганным человеком, а не носителем Зверя, то сам Зверь… Он не собирался его отпускать, так же как Лет не стал выпускать его, шагая внутрь.

А коридоры чужого сознания сливались в лабиринт. И где-то ты. И где-то чудовище. И ты знаешь, что ты жертва. Не первая, не последняя, одна из многих. Цена за спокойствие тех, что ещё живы, тех, кто остались снаружи.

Поворот…

Коридор…

Поворот…

Где ты? Что это за лабиринт?

Выход… Выход. Всегда есть выход. И нить, привязанная у входа… Нить.

И тварь из лабиринта знает про нить. И про тебя. Она всё про тебя знает. Она знает всё. Тварь. Она даже знает, где ты сейчас. Она сама уже здесь. Она дышит тебе в затылок и наступает на пятки… На пятки, где прячется твоя душа. Ты слышишь её шаги. Ей нет смысла торопиться. Ты останешься здесь. Потому что нить, за которую ты держался, оказалась оборвана… Нить оборвана. И Зверь знает об этом. Он знает всё. Он знает, где ты. Где ты? Ты этого не знаешь. Ты ничего уже не знаешь. Ты опускаешься на колени и закрываешь глаза. Ты слышишь шаги. Но, во всяком случае, ты можешь не смотреть. Ты можешь думать, что раз уж ты не видишь эту тварь, то её нет… Нет… Нет! И ты открываешь глаза…

Две зелёные бездны были глазами. И глаза были безднами. Лет окунулся в эти глаза. И понял, что смотрит в эти глаза своими (или чужими?) глазами. Смотрит сам. Надолго ли эта победа над чужим сознанием, чужим вдвойне, втройне? Но твари нет за спиной. Или есть, но очень далеко. А рядом стоит эльф с глазами-безднами. Надо только сделать шаг, чтобы оказаться там… Глаза эльфа звали наружу. «Сейчас. У меня осталось одно дело». И Лет снова шагнул вдоль стен лабиринта назад, в глубь. Туда, где билось хрупкое, всё ещё живое сознание той, ради которой он и шёл сюда. Всё будет хорошо, Хозяйка. Иди сюда, Тана. Он лишь немного подтолкнул её в сторону этих зелёных бездн впереди. Нет, не подтолкнул, что толку было бы от толчков. Он взял её на руки… Хотя какие руки у сознания, Лет? Да в том ли дело, как он вынес её оттуда? Главное, что вынес. Самое главное вынес. И донес до её хрупкого тела… А потом кидался из одного тела в другое, пытаясь найти своё. А после, уже в своём, снова кидался из одного тела в другое. Всё боялся потерять его. Привык он к нему, к телу-то… Он? Боялся он. Боялся потерять всё. Хотя теперь уже и не жаль. Главное-то вынес. Он ещё увидел, как её грудь вновь наполнилась воздухом, и лишь тогда задышал сам… потом перед лицом снова были зелёные бездны чьих-то глаз.

- Где ты научился этому, Барс?

- Я Бес-телого когда-то встретил… Но это потом! Сейчас у нас другие дела.

И дела были плохи. Лет успел забыть обо всём, когда увидел умирающую Тану. А теперь всё было хорошо. Было. Потому что сейчас будет плохо. Потому что Магистр, о котором среди прочего забыли и Лет, и эльф, и все, кто рядом были, напомнил о себе. Пока только шумом. Совсем рядом. Со всем своим воинством.

- Я должен быть благодарен тебе, зеленоглазый.

- Не стоит, не до этого сейчас.

- И всё-таки я благодарен. Что с Таной?

- Она приходит в себя.

- А Принц?

- Он спит.

- А Тот?..

- Тоже спит. Ты удивил его.

- А он меня испугал.

- Надо уходить. Бояться будем потом.

- Если будем потом, то будем бояться.

- Будем. Буди свою Хозяйку и бежим.

И побежали. А позади нарастал шум, которым напоминал о себе Магистр.

***

Кем он был, бес-телый? Или чем он был? До того, как встретил этого странного изменчивого по имени Лет? Встретил - и канул в Лета. Бес-телый. Тело беса. Чужая душа. И он оказался бессилен перед этой чужой душой. Бессилен, потому что сила беса в чужой слабости. А этот оказался сильным. Чужая душа. Тело беса. Кем был ты сам, изменчивый Лет, которого сами изменчивые оттолкнули от себя? Все, кроме одной... Чем отличаешься ты от них, выскочка Лет?

Вот тебе и новая загадка, зеленоглазый. Что творится вокруг тебя? Кто ответит? У кого спросить? У странного изменчивого, не такого, как все? У пары мальчишек, настолько разных, насколько и схожих? У Владыки без царства или у шута без улыбки? У пары волков, делающих людей людьми? У пьяницы, который не верит снам? Что, кто стоит за всем этим? Глупый вопрос. За всем этим сейчас не стоит – бежит сейчас сломя голову Магистр. Ещё одно действующее лицо. Тоже знакомое лицо. «Знакомое. Знак. Моё!». Вот оно!

Эльф замер. И мир застыл рядом. Его мир. А потом он повернулся навстречу этому знакомому лицу. Навстречу… Лицом к лицу. Один мир к другому. К чужому, несущемуся навстречу (или вдогонку?) миру. Сейчас они столкнутся… Нет, бред! Не может быть! И эльф побежал дальше. Только среди прочих загадок в голове вертелась навязчивая догадка: «Знакомое лицо. Моё. Знак...». Навязчивая. Налипчатая. Наельчатая и надубчатая… Хоть в самом деле на дерево лезь от этих мыслей. Благо, в лесу их полно, деревьев-то, на всех хватит.

***

Магистр тоже слышал крики и плач Принца. И дальше кинулся уже Магом Иродом, страшным зверем-махайродом. В истинной своей форме. И дикое воинство его менялось – один за другим. Звери.

Это была охота. Это было знакомо и понятно. Не было места интригам и хитростям. Были жертвы впереди и вожак, который вёл за собой. Жертвы - пока ещё не видимая добыча. И многоголосый вой наполнил лес, и лез в уши, в души… Охота. Дело Зверя. Зверь убивает и умирает. Осталось только решить, кто будет убивать, а кто наоборот. И как-то забылось, что противоположность «убить» не всегда «умереть». Иногда это ещё и «любить», то есть творить новую жизнь, а не расставаться со старой. Ведь и зверь любит – и это тоже его дело… Но сейчас зверь не любит, ему не до этого сейчас. Зверь голоден, а впереди добыча. Жертва. Жратва.

***

Этот бег не мог продолжаться вечно. Не бывает ничего вечного. И пришлось остановиться. Шум позади затих на время – видно, погоня сбилась со следа. Эльф особые слова знал. Да что толку-то? Не боишься волков – из лесу не выйдешь, а бояться волков надо было дома. Хотя волков-то бояться не надо – вон они двое… Нет, трое. Нет, двое. Не похож Осток на волка, не хватает ему чего-то. Может, хвоста? Впрочем, не в хвосте дело. И не в волках. Если не вспоминать, конечно, что человек человеку – волк. Может иной человек другому и брат, но здесь не о том речь. Вон они - братья. А где-то позади - затихший на время шум. И когда он раздастся вновь, не до братства всех людей будет… Ни до не будет, ни после.

- Куда делись Патриархи, Тана? – спросил эльф. Хороший вопрос задал, не помешала бы сейчас помощь. Да, видно, и не помешает, даже если захочет – не будет никакой помощи.

- Они ушли, зеленоглазый. Они послушали мальчишку, поверили ему и ушли. Они решили, что больше не нужны, что всё решится само собой, без них.

- Что будем делать, Лет?

- Да давай хоть поговорим напоследок. Ты ведь умеешь следы заговаривать, слова знаешь особые.

- Да-да – он мне сам об этом говорил, - это уже вдовец слово сказал. Никто не обращал на него внимания, будто никого его появление не удивило. Лет его знал, эльф его знал (и он же его привел), Тана была настолько слаба, что её не удивляло уже ничто – видела она его уже, это ничто. Владыка? А что ему дивиться-то? Просто нашёлся один верный подданный – что ж странного-то? Не зря же столько лет зад на троне просиживал, должны же рядом с ним и люди быть, а не только эти, не понятно кто – дети, звери, нелюди, полулюди-полузвери… Шут, разве что, но он всегда рядом, так что Владыка его, как человека, и не воспринимает, всё больше, как часть человека. Почему часть? Так ведь своя часть – как рука, нога или, скорее, голова. Своя часть, а сам Владыка кто? Человек. Вот и шут, стало быть, часть человека.

В общем, никого не удивило появление нового (хотя довольно старого и потрёпанного) лица. А сам вдовец-то и лицо боялся поднять. Шёл-то зачем? «Посмотреть на пацанов». А теперь? Смотри – не хочу. И боялся посмотреть. Вдруг они и правда - не хотят? А чего же они хотят, пацаны эти? И эти, и тот, который не из этих, который из других. Тот, который орал от страха на поляне, а после там же и уснул – так и спит до сих пор.

Вот такая вот собралась компания. Кого только не было в ней. Разве что Магистра. Но и он сейчас будет.

***

Немая сцена. Не моя это сцена. Слишком глупо – и правда, как в кино, сейчас все петь начнут. Всех собрал, Писатель? А что делать с ними собрался? Я? С ними? А с кем я, если не с ними?

Вот они все. Волки, что растят людей людьми, словно человек человеку и правда волк, именно потому и брат. Сами братья, похожие, как две капли воды. Владыка без царства, шут без улыбки (всё время повторяю это, но что об этих двоих ещё можно сказать?). Зеленоглазый, живущий во все стороны. Изменчивых пара. Эти хоть и не похожи, как две капли, но с некоторых пор стали не разлей вода. Непьющий пьяница. И этот, как его – Принц. Как его, чем его обуздать? Один из близнецов хорошие слова говорил, много он их знает, и не все впустую говорены. Но молчит сейчас мальчишка. Слово – се ребро, а молчание – тело живое, со всеми своими рёбрами и прочими костями да жилами. И не всегда скажешь то, о чём промолчишь. Вырви из живого тела ребро, словно из молчания слово – что выйдет? Может и женщина, может и ещё кто, может и лоза виноградная прорасти. А может одно ребро и выйдет, окровавленное, с мясом, да куском сердца. А тело погибнет. Что в том ребре, которое слово? Бес в нём. Или - в него? Слово – серебро, а молчание – золото. От зол оно, значит. Ото всех зол. От того ли молчат, что злы, или для того, чтобы от зла уберечься? Или уберечь? Убей речь, и родится тишина. Молчание родится. И рёбра целы, и тело живо. И овцы спокойны, и волки рядом.

Немая сцена. Не моя. В моей книге всё не так. Не так, как я ожидал. Всё умолкло. Тишина. А ведь в начале было слово. Куда делось-то? Молчат все. Немая сцена.

Ну что ж, пренеприятное известие я вам могу и не сообщать – сами знаете, герои. К вам Магистр едет. Маг Ирод. Могу и не сообщать. Вы там все в сборе, вот сообща и делайте что-нибудь. А не делаете, так хотя бы скажите хоть слово. Пусть у кого другого всё заканчивается немой сценой. У меня всё пусть начинается сначала. Снова. Потому что после тишины снова будет слово. И снова сначала. Пусть даже не будет в нём смысла – это не страшно, так было не раз.

Немая сцена. Моя сцена. Сейчас кто-нибудь скажет слово, и всё продолжится, оживёт. И будет и бес в ребро, и серебро в бороды. Потому что слово – се ребро, а молчание… Заканчивается молчание. Всё начинается сначала.

***

- Что со мной?

Это заговорил пришедший в себя Принц.

- Ничего, - ответил ему брат Остока.

И Принц вспомнил – ничего с ним. В нём. А все и всё остальное – вокруг него и против него. А с ним – ничего. Он поднялся на ноги с этим тяжким грузом – до сих пор его тащил на себе эльф – и пошёл куда-то.

- Со мной ничего! – закричал он.

А они, остальные, стояли рядом с ним, совсем недалеко. Они, со всем, недалеко от него, и он здесь, и с ним ничего, и они рядом с ним. С ним. Ничего. Со всем. Совсем ничего. Это было страшно. Потому что ничего было, они все чувствовали это. И оно росло и крепло. Оно с ним, с Принцем.

А там, с другой стороны, появился, наконец, и Магистр. Теперь все в сборе. Вот и всё. А дальше что?

***

Так получилось, что остановился Принц посредине. С одной стороны – Магистр с ратью своей… Звучит даже подходяще, это «с ратью»-то. Грубо так звучит, противно, и пахнет от всего этого соответственно. А с другой стороны зеленоглазый, мальчишка этот взбаломошенный, Осток который, волки, изменчивые. Владыка… Отец, то есть. Ну и шут с ними. Одно слово – другая сторона. Другая. Други-братья. Вон и брат Остоков, которого звал когда-то Принц другом. Молчит, смотрит. Все смотрят. Куда ты теперь, Принц? К Магистру. Потому что ждёт, потому что дольше других ждал, и именно тебя. К нему. Немому от счастья и от злости. Бывает так? Бывает. Рад Магистр, потому и нем. Ни к чему слова. Какое дело до слов тебе теперь? До слов. Дело. Чистое дело…

- Куда идёшь-то, Принц? Зачем тебе куда-то идти? – кричит вслед мальчишка. Брат взбаломошного Остока. Что за дело у него к тебе? – Может, перекинемся парой слов на прощанье? – кричит, не унимается пацан. – Прежде чем куда-то пойдёшь, может, никуда сходим? Как прежде. Последний раз, а?

Повернулся Принц к парню, в глаза глянул…

И пропал.

Взревел Магистр.

- Куда твой сопливый недоучка дел Принца, зеленоглазый урод? - обратился он к эльфу, в нём видя главную причину случившегося.

- Куда дел? Каких таких дел, Магистр? - спросил эльф. - Парой слов паренёк его перекинуться позвал. Порой это нужно и самому лютому зверю – перекинуться словом. Прикинуться словом. Стать им.

- Словом, говоришь?

- А чем же ещё говорить, Магиструшка? Словами и говорю.

- Дальше за себя будут говорить наши дела!

- Они-то скажут за себя, а кто за них в ответе будет? Как отвечать думаешь за те слова, Магистр?

Магистр больше не думал. Хватит слов. Орденцы ринулись вперёд. Туда, где стояла кучка этих… Врагов!

А потом из ниоткуда на пути у меняющейся на ходу рати появился человек. Один. Совсем маленький человек. Мальчишка. Один. И Орден остановился.

- Где мой Принц, гадёныш? – прохрипел Магистр Маг Ирод.

- Да нигде! - с досадой подал плечами мальчишка, будто сбрасывая надоевший груз. - Немой твой Принц. Слов не понимает хороших, будто и не знает их. А ведь слово было в начале, Магистр!

А Магистр уже прыгал. Уже махайродом Магом Иродом. Чтобы убить.

А мальчишка падал. Просто от слабости, а не от хитрости да ловкости. Нелегко из Нигде одному возвращаться.

А из-за спины падающего мальчишки взлетела серая тень барса, которым стал один из людей. И смеющимся «волчком» раскручивался другой.

А потом в движение пришло всё и вся. Страшное движение. Которое нельзя остановить. И ничего нельзя изменить, хотя многое менялось. Люди зверели, звери очеловечивались. Живое становилось мёртвым, и мёртвое искало живого. Сталь и плоть, клыки и клинки, кровь, вой, крик…

Всё менялось, что-то – чтобы не измениться уже никогда, что-то – чтобы хоть что-то изменить. Всё смешалось – слова и свет, дела и тени, тела и души.

Что заставляло их? Тот, что не вернулся, оставшись нигде? Давал им возможность излить накопившуюся ненависть, очиститься от неё, чтобы больше не ненавидеть? Потому что потом будет некому ненавидеть и некого. Никого не будет.

С чем вернулся ты, мальчик, оставшийся один здесь, в стороне от всех, от всего, что происходит? Почему не пытаешься их остановить? Или пытаешься? Пытаешься. Пытаешь себя, значит. А попробуй забрать их ненависть себе, да отдать её тому, кто остался нигде, кто ненавидит всё... Получилось? Получилось. Лучи… Снова солнце светит. И замерло всё под ним, так замерло, что вздохни кто-нибудь – слышно будет. И кто-то вздохнул. И ещё кто-то. И ещё… Живы, значит. Все ли? Нет. Этого нет. И ещё этого. И ещё… А этот есть. А этот пить хочет. И все спать. Потому что тяжело отдавать свою ненависть… И принимать в себя чужую ненависть тяжело. Она ещё вернётся, эта ненависть. Тот, который не вернулся, поделиться ею сполна. Но пока все хотели спать. И спали. Все. Кто-то вечным сном, кто-то обычным. Тяжело будет просыпаться вторым, первым же и не придётся уже. Добрых снов. Добрых слов.

15

Быстро росли у волчицы дети. Так, что детьми уже быть перестали. Кем же вы стали? Люди ли? Звери? Глянешь в глаза – отблески стали, пламя костров и бескрайние дали… Кем же вы стали? Кем же вы были? Кто разберётся, и чьё это дело, и передашь ли это словами, как быстро росли у волчицы дети, как много теряли и находили… Так, что не сразу поверишь, что были… Дети волчицы…

***

Сон. И просыпаться не хочется. Кажется, проснёшься - и рассыплешься, распадёшься на сотни малых и великих дел. Дел. А слова куда делись? Да вот же они все! У него. Ну, делись словами, не жадничай! Хоть одним поделись!

- Доброе утро.

Ишь ты! На два расщедрился.

- Что кому снилось? – спрашивает. Будто ничего страшного не произошло, будто всё хорошо.

- Сам ты лось, братишка, - отвечает ему второй такой же. - А снилось мне много чего.

Поляна пришла в движение. В смысле, не сам поляна, а те, кто на ней находился. И многие находились до того, что ни шагу больше не сделают в жизни. Потому что многие из тех, кто были на этой поляне, так на ней и останутся. Останутся…

- Тана! – Закричал кто-то из тех, кто не собирался оставаться здесь навеки.

- Не кричи так, выскочка. Что станется с твоей глупой кошкой? Вон она, иди целуй, - сказал мальчишка, которого звали Осток. Он сам себе такое имя придумал.

- И поцелую.

- То-то и оно, что целую. Если б её кто на части порвал – стал бы целовать?

Кошка… Тьфу ты! Тана действительно была цела и невредима. Как не поцеловать, тем более, что вот она – рядом совсем. Как не… Оказалось, что никак. Стесняется она, на людях-то. Там людей-то тех – раз-два и обчёлся… Ну да ладно, живая - и ладно. И хорошо.

А вон Магистр. Живой. Плохо это. Правда, ещё не совсем в себя пришёл – тяжело ему понимать, что Зверь ушёл. Тот, которого так ждал. И даже тот, которым сам был. И этот зверь ушёл. И этот. И тот тоже.

- Лет…

- Да, Тана?

- Я не могу… Я не могу измениться!

Вот так-то, зверь ушёл. Вообще ушёл, из всех, в ком был. Или оставил что-то в каждом? Не поймёшь. Ушёл зверь.

Всё меняется, Лет. И то, что менялось, становится неизменным, таким, каким было от рождения. Всё меняется, выскочка Лет. Почему же не меняешься ты? Боишься этого изменения, ждёшь... И не меняешься.

- Почему я не меняюсь, Мастер Слова? – спрашиваешь ты у одного из мальчишек, не Остока, второго. Или первого?

- Вот это ты назвал меня, Лет!

- А как же? Дело боится Мастера… Мастера Слова. Потому что других мастеров оно не боится – они ведь все дело делают, остальные-то мастера. А оно боится тебя, Мастер Слова.

- Зря боится. И ты зря боишься… Почему ты не меняешься? А ты хочешь этого изменения, барс? Или ты хочешь остаться таким, человек?

- Я хочу остаться таким.

- Из-за неё? – кивнул мальчишка в сторону девушки по имени Тана. Не кошки больше. Человека. Не больше, не меньше.

- Из-за неё, - сказал Лет, и неожиданно для себя покраснел.

- Вот и не меняйся. Из-за неё. Как когда-то изменился из-за неё.

- Только ли из-за неё не изменился я теперь? Или и из-за тебя тоже?

- И меня тоже. Не меняйся. Будь исключением из правил, неправильный изменчивый. Человек, который до… Неистовая форма…

- Но ведь и Магистр тоже – неправильный. А сейчас на человека похож…

- Это ты правильно сказал – похож. И неправильный. Он не человек. И не изменчивый, как Хозяева и Рабы Зверя. И не изменчивый, как ты. Просто неправильный. Поэтому он и не изменился. Просто неправильный.

Просто. Легко сказать – просто. И всё-таки ты благодарен этому мальчишке, который увёл Зверя. И того, и этого. А тебя оставил. Зверя. Человеком.

Ушёл Зверь. Навсегда. И тот, который был в Принце, и тот, который был в Тане, и тот, который был в любом другом из Хозяев и в любом из орденцев. Ушёл Зверь туда, откуда не так легко вернуться – в никуда. И тот ушёл, и этот… И эта…

Осток первым заметил кровь на теле волчицы. Её кровь, не чужую. И забыл про всё. Потому что не было больше ничего и никого. Потому что не было её. Матери с глазами, наполненными сыном, наполненными жизнью. Она уходила вслед за Зверем, которого прогнал один из её сыновей. Вокруг неё лежали трупы тех, кто хотел её детям зла…

Лет посмотрел в сторону Остока и волчицы не сразу. Сначала поляну оглядел. Трупов много было, и все – орденцы. Испуганный Владыка был цел, хоть и бел, как мел. Шут был рядом со своим Владыкой. Всё время был с ним рядом, даже раны за двоих принимал, охраняя. Еле дышал, но был жив и весёлый вдовец, который вволю наплевался во время боя, стоя рядом с зеленоглазым. Сам зеленоглазый – тоже жив, что ему сделается. Тана… О ней он вспомнил в первую очередь, сам же и защищал её в недавней свалке. Защитил. Волк – серый отец, как зовёт его Осток – прихрамывал на все четыре лапы, но тоже был жив. Не так уж и велики потери, по сравнению с бойцами Магистра… Только одна волчица. Только одна. Нет такой другой и не будет уже. Ни другой, ни этой не будет. Потому что волчица умирала. На глазах у одного своего сына, на руках у другого. Умирала в самом деле, не на словах.

***

- Зачем ты убил волчицу?

- Не я убивал её.

Мой друг посмотрел на меня с удивлением. А ещё он смотрел на меня так, будто я его самый злой враг.

- А кто же? – спросил он.

- Я не знаю их имён. Изменчивые. Рабы зверя. Орденцы.

- Но ведь написал об этом ты! Почему именно её?

- Ты же не спрашиваешь у историков, почему они пишут, что была война и погибли миллионы человек.

- Почему именно её? – он не слышал того, что я сказал. – Не никчемного Владыку, которого вообще оставил без царапины…

- Что ему царапины? Он без царства остался.

- Но остался! Кстати, без царства его тоже ты оставил!

- Не я, а Магистр…

- Которого ты же и создал! Да что Владыка? Пропитого придурка, которому на всё плевать – что он и делает постоянно – его ты пожалел. Зачем ты убил волчицу?

- Ты говоришь так, будто поверил, что я действительно могу создавать и убивать, мир в мир переносить. Но жалеешь при этом волчицу. Не мир…

- Оживи её, это же твоя книга!

- Не могу, это всё происходит само собой. Я уже ничего не могу изменить. Не могу даже уничтожить написанное…

- Но ведь уничтожил же! Волчицу с наполненными глазами.

- Не я. От меня уже ничего не зависит. Тот, от кого оно зависит, это самое ничего, сейчас ищет выхода на свет. Я знаю это. Наверное, именно он и заставил меня создать Магистра, он же поможет Магистру найти проклятый род…

- Но ведь в твоей книге Принц умирает.

- Он не умирает. Он уходит, унося с собой Зверя.

- Так неужели именно он и заставил тебя описать его гибель? Или уход, если ты так это называешь?

- Не только он. Есть ведь и ещё один.

- Но ведь есть и ты! Измени хоть что-нибудь. Не убивай волчицу! Это же так просто – не убить!

- Я не убивал. Я лишь создал. И не мне менять то, что само меняет всё вокруг.

- Но это же твой мир!

- Который из них? Тот, который я перенёс? Тот, который я придумал? Миры – это слишком сложно. Их можно держать на своих плечах, можно переносить с места на место, соединять и разъединять, даже создавать… Но что-то в них изменить? Извини, я не в силах этого сделать.

Мой друг мне не поверил. Ему было до слёз жаль волчицу. Мне тоже. Но я действительно не мог ничего сделать и изменить. Даже просто сжечь написанное. Дело – удел Зверя, умение изменять – удел истовых. А я - не то и не другое. Я писатель. Бумагомарака. Я могу только переносить: со строчки на строчку, со страницы на страницу, из мира в мир, из ниоткуда на бумагу… А менять не могу. И сделать что-нибудь не могу. Только словами играю. Пишу я их, эти слова. Даже не говорю – только пишу. А менялось всё само собой. И сейчас умирала волчица. И сейчас что-то менялось.

***

Волчица умирала на руках у Остока, и никого вокруг них просто не было. Им никто был не нужен, и поэтому никого не было. Они смотрели в глаза друг другу. В глаза другу. Самому родному, самому близкому. Мать и сын. Волчица и волчонок. А когда глаза волчицы опустели, волчонок взвыл. По-волчьи, тоскливо, страшно. И солнце отразилось в пустых глазах волчицы и в пустых глазах человека. Нет, не человека – волка. И солнце испугалось этих вдруг опустевших глаз. Ему было чего испугаться…

Лет смотрел на Остока, на руках у которого умирала та, кого он звал серой матерью, та, что была его матерью. Лету тоже стало страшно. Сегодня Осток утратил всякое сходство с братом-близнцом, кроме, разве, внешнего. Теперь он больше походил на своего приёмного отца. Теперь он был волком. Не Хозяином Зверя, не Рабом, а просто волком. И в глазах у него отражалась пустота мёртвого взгляда волчицы. Не отражалась – она была в его глазах. Пустота…

***

А вслед за пустотой вновь пришла тишина. Молчали все. Живые – потому что не находили слов, мёртвые – потому что по-другому не могут. Тишина. Не молчание даже, а именно тишина. Когда молчат о чём-то, значит есть что сказать, просто не место или не время. А тут нечего было говорить Тишина. А потом пришла ночь. А потом день. А потом все так же молча похоронили убитых. А потом оказалось, что Остока нигде нет. И не было нигде волка. Пропали, как будто и не было их здесь. И никто не видел, куда они делись.

И бесов не было, тех что с рогами, что вслед за Магистром ехали. Остальные-прочие о них так и не узнали, так как бесы отстали по дороге и в свалке не участвовали. А потому их пропажу заметил только Магистр. Но нет их, а на нет, как говорится, и суда нет, и туда нет. Куда делись – бес их знает. Были ли вообще? Козлы. Причём здесь козлы? Да вон, ходят поблизости, травку пощипывают. На бесов ещё чем-то похожи. Магистр глянул на них, потом на волка, что хромал на все лапы, потом на тех, кто не хромал… А потом тоже пропал. Куда – не сказал, да никто и не спрашивал. Да и вообще никто слова не сказал. Тишина.

***

- Ты слышишь как тихо, Тана?

- Нет, я ничего не слышу.

- Неужели, всё закончилось? Или всё ещё только начинается?

- А что дальше-то будет?

- А ты вон мальчишку спроси, он расскажет…

***

Соседи ничего не знали о том, что произошло. Соседи создали Альянс, и Альянс переступал границу. Зачем шли? На месте разберутся. Всё, что можно и что нельзя, то и разберут. А что изменчивых не стало, что Магистр неведомо куда делся, что Владыки нет в помине, так это даже лучше. Соседи шли воевать. С кем? Не важно, главное воевать. Альянс принял решение, а дальше хоть трава не расти, хоть вода не теки. На войне, как на войне. И только так.

***

- Скажи, зеленоглазый, почему ты никогда не говоришь о том, что будет?

- Зачем? Всё это уже было и ничего нельзя изменить.

- Нельзя? А кто-нибудь пробовал? Может, стоит? Скажи, ты же живёшь навстречу…

- Нельзя менять то, что уже было.

- Но кто запретил это?

- А кто разрешил?

Почему ты не говоришь о будущем, зеленоглазый? Неужели оно даже слов не стоит? Стоит ли тогда что-то делать, чтобы попасть туда, в будущее? Есть ли оно, вообще?

А вокруг что-то менялось. Не все замечали что, не все замечали как. Будто спали все, а сейчас просыпались. Вроде всё, как и прежде - но как было прежде? И как быть дальше? Или всё это – бред? Может, ничего не изменилось, и действительно ничего нельзя изменить? И пытаться не стоит? Кто ж запретит? А кто разрешит? Стоит ли менять мир, может, пусть стоит как стоял?

***

Кто помнит, как стоял мир? Может, эти две? Как раз вспоминают о чём-то… Может, как раз о том? О том мире? Или об этом?

- Ты помнишь старую собаку, Лет?

Нет, не о мире они вспоминают. Хотя кто ж поймёт, что такое этот мир? Может, старая собака и есть. И мы - как второй хвост или пятая нога.

- Я помню, шут.

- Чему она хотела научить Принца проклятого рода? О чём хотела предупредить Владыку?

- Не знаю, да к тому же я - не из Хозяев Зверя. А вообще-то, и сами Патриархи Хозяев не всегда понимали родичей пса. Собака – она ведь друг человека. А когда она ещё и сама - человек? Зверь, который друг человеку, в котором находится. Не волк, не барс, не махайрод. Собака.

- Как думаешь, что стало с ними – с изменчивыми родичами пса?

- Людьми они стали, как и все другие. Может более человечными, чем другие, но людьми.

- А те, которые не собаки, в которых иные звери были?

- Те и людьми стали иными. Не все же люди похожи, как братья. Многие, как братья, различны. А многие - и как сёстры. Кто разберёт, какой человек человеку брат, а какой – зверь?

- А какой зверь? - спросил шут.

- Человек человеку? Да хоть бы и волк. Да и барс, и медведь.

- Звери… Что будут делать звери, которые лишь людьми и могут быть? Они ведь зверствовать будут. Всё ли верно сделал Остоков брат?

- А не к чему, чтобы всё было верно. Что-то должно быть и не так.

- Что-то? Или всё?

- Эх вы, люди! - вздохнул Лет. - Всё-то у вас не как у людей!

- А у вас?

- И у нас теперь тоже. Мы ведь тоже теперь люди. Все до единого.

- А кто тот единый, до которого все – люди? И кто те, кто после того единого будут?

- Единый? Не знаю я, кто он, да и вообще, это лишь так, к слову пришлось, само вылетело.

- Вот именно, что само вылетело, что к слову. Да и звучит очень страшно – «единый».

- Что ж страшного-то?

- На «пожиратель» похоже. Единый. Кто ж для него еда?

- Единый? От еды, значит? Всё бы тебе о еде думать, старый. Пожиратель!

Потом смеялись оба. Но каждый думал, что к слову не может что-то случайно прийти. Кто этот Единый, до которого все люди? И кто те, кто после него? Вылетело, говоришь, само это слово, изменчивый? Так ведь слово вылетит – не поймаешь… Или - не поймёшь?

***

Куда ты дел Принца, мальчик? Где вы бывали с ним, откуда в последний раз ты вернулся один? Последний раз… Значит ли это, что попав туда снова, ты уже не вернёшься? Или вернёшься не один? Где Принц? Легко сказать, что нигде, но трудно это понять. Если вернулся оттуда один, может быть, сможет и другой? Если один, если без Зверя внутри? Может ли? Или Зверь - если один. Куда ты увёл их, мальчик с чистыми глазами и намерениями? Куда глаза глядят. Чистые глаза смотрят в чистоту. Чисто-пусто… И чистые намерения устилают этот путь. Добрые намерения. Куда только ведёт тот путь? Чисто-пусто… Так легко сбиться. Так многое может сбыться или разбиться на том пути. Что обычно сбывается или разбивается? Мечты. Сбудутся, разобьются ли? Мечты. Меч. Ты. Когда руки чисты и не обезображены железом или деревом, кровью или грязью, тогда человек сам становится оружием. Меч – ты. Мастер Слова. И Дело боится тебя. Зря, говоришь, боится? Зря говоришь. Всё равно боится. Ты – меч. И мир прекрасен, пока мечу не ведомы удары. Но меч – это сила. И ты пришёл с мечом, ты принёс его в мир, чтобы мир был. Не мир, но меч… Ты. Но ведь есть и другие мечи, и другие мечты, не твои и не ты. Они есть. И они тоже придут с мечом – эти другие мечты. А ведь от меча кто-то должен погибнуть. На то он и меч. Он, а не ты. Другой меч, другой ты, другие мечты. Кто из вас погибнет?.. Но пока мечу неведомы удары.

***

Магистр был в ярости. Вообще-то, он снова был в столице, но ведь одно другому не мешает. И он был в ярости. Что сделал этот мальчишка с его мечтами? Что сделал он с Принцем и со Зверем, которого тот носил в себе? Как странно закончилась эта схватка в лесу! Не так как должна была, не так, как могла. Совсем не так! Где теперь его Орден? Вот он – умелые люди, сильные… Но теперь просто люди, не способные выпустить своего зверя. Люди, бывшие зверями – когда нужно, то внутри, когда нужно, то снаружи. А теперь? А теперь только внутри. И не в силах выпустить наружу. Изменчивые… Станьте снова зверьми! Не стали. Чем держаться теперь за власть? Только сталью одной и держаться – хорошо, что воины в Ордене умелые. Но теперь – просто воины, как и любые другие, разве что, более опытные. Но всего лишь люди – что с них взять? Что в них есть? Память о звере, который был в каждом из них? Память. Этого мало. А больше-то в них ничего и нет.

- Но это ведь не мало, Маг Ирод, когда ничего.

- Кто ты?

- Я? Не я – мы.

- Ну и кто же вы такие?

- Зови нас Легион.

Бесы. Бес-телые. Теперь точно - бестелые. Не просто страшилища с рогами на головах и копытами на ногах – мальчишка забрал у них облик зверя, отпустив зверя на волю – остались самые обычные козлы на той памятной поляне. Помятой поляне. А здесь – здесь то, что было в них. То, чего нет в воинах Ордена. Нет, не звери – этого уже не вернуть. Теперь в его бойцах будет кое-что другое – бесы. Легион. Одержимая армия. Та, которая одерживает победы. Что ты скажешь на это, мальчишка? Что ты скажешь?

16

Одно дело – бес, совсем другое – бес-телый. Лет не знал, в чём разница и не мог бы сказать об этом. А тот, кто был в нём, был в нём так долго, что стал им, частью его. Бес-телый, но не бес. Потому что тело было. Не чьё-то, не одержимое, а своё. Может, раньше он и был просто бесом. Был. А потом его удивило это тело, то, которое своё. То, которое любит, и которое любят. Которому больно не всегда от ран. Это тело больше не менялось – не могло оно этого с недавнего времени, но бес-телый привык к нему, как и тело к бес-телому внутри себя. Как и разум этого тела, меняющийся и теперь, когда вместилище его стало вдруг неизменным. Он всегда был неправильным бесом, а встретившись с этими неправильными телом и разумом, слился с ними настолько, что быть отдельно уже не мог. Легион… Кто из них знает о радости единения с чужим разумом, если они его обычно сразу убивают? Этот разум он не убил, и этот разум не убил его. И теперь они неотделимы. Не от дела мы теперь, но и не от слова. Сами по себе, себе на уме. Спроси кто бывшего бес-телого, как его имя, он бы ответил – Лет. Точнее, он, то есть Лет, и ответил бы. Неправильный изменчивый, неправильный человек. Неправильный бес?

***

- Где Осток – брат твой?

- Тебе-то что до него, Лет? - равнодушно спросил сын волчицы.

- Его нет.

- Он много потерял. Ему много надо теперь найти.

- А тебе?

- Мне? Мне многое придётся прятать.

- Что именно?

- Всё, что имею. Прятать в чужие души – пусть каждый в себе находит.

- Зачем же прятать? Просто раздай.

- Что лежит на поверхности – легко его найдёшь, легко потеряешь. А когда ищешь долго, потом находишь – тогда беречь будешь.

- Что искать-то?

- Чистоту.

- Ты опять о своём?

- О своём. Но хочу, чтобы общее было, на всех хочу раздать – как зерно посеять.

- А что пожнёшь с тех посевов? Да и во всех ли прорастут твои зёрна? Не всякая почва даст добрые всходы, да и не всякая примет семя. Кинешь в песок или глину – высохнет зерно, пылью рассыпется, лишь песок и глина останутся.

- Пусть остаются. А я учит буду. Не хватает у них плодородной земли – сам стану землёю.

- А потом и зерно – в себя самого?

- И в себя тоже, - согласился резко повзрослевший мальчишка. - Чтобы не забыть, чему других учу.

Вот так-то. Чисто-пусто…

***

Альянс переступил границу. Никто не мешал – иди куда хочешь. И пошли – к столице. И сосед снова здесь. Хоть и страшно, а понравилось на чужом троне. И жечь он всё не будет, кое-что оставит. Альянс Альянсом, а выгода выгодой. Делиться, правда, придётся, но делить-то кто будет? Он и будет – он же во главе армий стоит. А кому ещё во главе армий идти? Он и пошёл. Другие-то соседи не так хорошо с Орденом знакомы, а он…

А однажды утром, продрав глаза, увидел перед собой войска Ордена – лучшей из армий. Лучшей. Сталь боевая в руках их лучами светил кажется, и все те лучи обещают кровавый рассвет. Или закат. И все к шее тянутся, лучи-то. И не к чьей-то – к твоей шее. В первую очередь к твоей, потому что своя петля всегда к шее ближе - какое тебе дело до других? И все другие также думают.

А впереди Орденцев Магистр, и улыбка - лица шире. Всё шире и шире. Что ж за лицо такое? Что ж за лицом таким?

На этот раз не делал предложений Магистр. Ни к чему это. И армии сошлись. И всё сошло с ума. И всё сходило с рук. А потом все валились с ног – одни от стали, другие от усталости. И мало кто вставал, разве что один из ста, а то и вовсе ни одного. Как одержимые, дрались орденцы. Потому как и были одержимыми. Армия, которая одерживает победы. А беды – это для проигравших армий.

Кто видел, как сражается одержимый бесом? Как сражается тот, кто и не видит ничего вокруг себя, и оставляет за собой ничего – чтобы другие увидели, что осталось. И другие увидят лишь то, что осталось. А те, кто видел, как сражается одержимый бесом, этого уже не увидят, и ничего больше не увидят.

- Ну здравствуй, Владыка, - улыбается Магистр вероломному соседу.

Битва кончилась. Но, похоже, не для всех. Как ты умудрился выжить в ней, гордый сосед? Что теперь ждёт тебя? Чего ты ждёшь? А Магистр улыбается. Вон пасть разинул – неба не видать. Пасть бы пред ним на колени, да о пощаде молить… Но придавил верный конь колено-то к земле – не вскочишь и, стало быть, не упадёшь. А не стал на колени – сядешь на кол. Или ещё что хуже.

- У меня есть предложение к тебе, Владыка.

Предложение. Пред ложью, значит. Перед ложью всегда правда бывает, это она потом ложью оборачивается. А пока оно есть – предложение-то, оно и правда есть. Оно и есть - правда. А раз есть, то можно и два раза есть с тех же рук. И пальчики облизывать. И не важно, что пальчики те – Магистровы.

- Я на всё согласен, Магистр!

- На всё согласен? Это хорошо, что согласен. Мне понадобится твой голос. Ты моим голосом станешь.

Всё знал Магистр – и кто предложил Альянс создать, и для чего. Только теперь Альянс был нужен самому Магистру. Нет теперь Зверя? Нет зверя хуже человека, потому что нет злее. Кто-то должен был уговорить Альянс стать под начало Ордена. Кто? Да тот же, кто предложил создать Альянс. Владыка новый. А чтобы голос был увереннее да убедительнее, с голосом пойдёт армия. Лучшая из армий. Та, что одерживает победы.

А чтобы голос говорил то, что надо… Как там ваше имя? Легион. Ну, что ж? Лёг и он. Лёг, пал ниц, приполз. И теперь будет говорить то, что надо. Ну, и бес с ним!

***

Куда ты, Осток, идёшь? Сам не знаешь. Куда денешь свою боль, куда сам от неё денешься? Да никуда не денешься. Братец, тот может и никуда. А ты? Пусто внутри и снаружи пусто. Нет никого. Трудно быть человеком. Не быть – легко. Как только опустели глаза той, что показала тебе этот мир - и сам мир в тот же миг стал пуст. Глаза б его не видели, этот мир! И не видели. Ноги сами вели, хоть никто им того и не велел. Куда вели-то? Куда глаза глядят. А куда глядят, если мира не видят? В войну. Вой, ну! Волком вой. И выл. Как человек выл, но волчьим воем. Кто услышит – с дороги уходит, потому как жизнь дорога. А для того, кто так воет – что жизнь? Дорога. Так что уходи с неё любой, кому своя жизнь дорога. Куда ведёт? Куда глаза глядят, те, что мира не видят.

***

- Твой брат ушёл неизвестно куда, - задумчиво сказал эльф.

- Даже тебе неизвестно, зеленоглазый? Хотя тебе-то известно, ты же навстречу… Скажи - куда?

- Куда глаза глядят.

- А мои глаза - куда глядят?

- Твои глаза? Посмотри-ка в мои! - предложил эльф.

- И что увижу? Прошлое? Будущее?

- Ты посмотри. Потом и мне скажешь, что увидел.

И посмотрел. И увидел. И прошлое, и будущее. И ничего не сказал.

- Что ты увидел там, мальчик?

- Отражения…

Отражения. Своих глаз. И прошлое с будущим в них. И ещё что-то. Кто-то…

- Кто этот человек, что смотрит в твои глаза с той стороны, зеленоглазый?

- Это Писатель, - ответил эльф. И только мгновение спустя удивился собственному знанию. – Как ты смог увидеть его?

- Я искал ответы, зеленоглазый.

- И нашёл?

- Да, но не то, что искал. Я нашёл новые вопросы.

***

- Кто этот человек, что смотрит в твои глаза с той стороны, эльф?

- Ты не узнал его, Писатель?

- Нет. Но я узнаю. В твоих глазах я искал новые вопросы, но нашёл лишь новые ответы на старые. Откуда ещё тогда ты знал обо мне, зеленоглазый?

- Из глаз этого мальчишки. Он ведь видел лишь отражения. А в глаза ему смотрел я. Не в отражения, а именно в глаза.

- А я?

- Ты тоже смотришь в отражения его глаз.

- А где же мои?

- Отражения?

- Глаза…

Когда глаза не видят мира, они видят войну. А когда нет глаз, чтобы видеть – где мир, где война?

- Я слеп, зеленоглазый?

- Нет. Просто, ты видишь то, чего нет. И ведёшь туда.

- Кого?

- Мир. Свой мир. Ведёшь его в то, чего нет.

- Так останови меня! Или оставь!

- Я не остановлю тебя, Писатель. И не оставлю. Веди за собой.

- Это значит – иди впереди? В никуда? В то, чего нет?

- В никуда. Оттуда трудно вернуться одному. Но если со всем миром…

- С которым из них? И куда я вернусь? Один с целым миром. Один на один.

Один мир на другой. Как легко казалось всё изменить взмахом пера – перенести мир… Один в другой. В другой раз я буду умнее. Не буду я в другой раз. Я больше не буду!

***

- Пойдёшь со мной, Лет? - спросил мальчишка.

- Я нашёл многое благодаря тебе, и себя нашёл. Но я нашёл ту, для которой себя потерял. Я буду там, где она – для меня нет другого места.

- Ты говорил, что пойдёшь за мной, если позову…

- Не зови меня.

Они смотрели друг на друга. Молчали, словно ждали чего-то.

- Лет!

Нет, не мальчишка позвал его. Тана появилась на поляне – прекрасная женщина, ради которой он был готов на всё.

- На всё, что у меня есть. Возьми, - сказал Лет мальчишке. - Но отпусти меня. А я ещё приду к тебе, сам приду. А сейчас я должен уйти.

- К ней?

- С ней. Ты позволил мне остаться человеком. Позволь мне остаться, не нарушая данного тебе слова.

- Оставайся. Человеком оставайся, Лет. И приходи, если захочешь. И сам, и с ней.

- Меня нет без неё.

- Её нет сейчас рядом, вон она – далеко отсюда.

- Значит и я там.

- А здесь?

- А здесь ты.

- Ну, так иди к себе, - вздохнул Мастер Слова. - Туда, где ты есть. Туда, где есть она.

И бывший изменчивый ушёл туда, где была Она. Только Она - и больше никого. К чему слова, даже те, которые были до любого дела?

Человек любит. А кого и за что – это не ваше дело. Если, конечно, он не любит вас.

***

- Где мой сын, мальчик?

Владыка постарел, совсем не тот теперь Владыка. Да и не Владыка уже давно.

- Где он? – повторил Владыка. – Отведи и меня туда. И оставь там.

- Нет никакого там, Владыка. Есть здесь и сейчас.

- Магистр был прав. И волхвы. И старая ведьма. Ты действительно родился ему на погибель. Царь будущего.

- Будущего тоже нет, Владыка, как нет и прошлого. И у будущего не будет царей.

- А ты?

- И меня тоже не будет.

- А что же будет у будущего?

- Будет настоящее. Всегда.

- А мой сын? Если нет ни прошлого, ни будущего?

- Он есть. Он всегда будет.

- Где?

Мальчишка не ответил. Не знал ответа? Не мог ответить? Не хотел? Какая разница. А Владыка каждую ночь, как наяву, видел глаза своего сына. И каждый день. Уж лучше б на меч.

***

- Почему ты так смотришь на меня, старик?

- У тебя глаза твоей матери. Нет! Не волчицы. Женщины. Такие, какими я помню их. Какие не могу забыть. Я уже даже не помню тех снов, что видел до вашего рождения, и даже не уверен, что были какие-то сны… Я вижу в тебе сына. Её сына.

- Прости, но я не вижу в тебе отца.

- Конечно, я и не могу им быть. Но кто ты?

- Во сне ты должен был услышать моё имя и дать его мне.

- Я не помню тех снов. И не знаю твоего имени… Но ведь у Остока есть имя, почему же никто не назвал тебя?

- Потому то меня никто не зовёт, я прихожу сам. А Осток? Для того и имя, чтобы звать. Зови его - и он вернётся.

- У него другие глаза.

- У меня тоже. Всё время другие. Даже эльф видит их по-разному.

- Такие же были и у неё. Такие, как я их запомнил – я никогда не видел их такими. Они менялись. Как и твои.

- А может твои глаза изменились? И ты увидел истину?

- Я не там её искал. Я виноват…

- Может быть, теперь найдёшь? Истина - она ведь не только в вине. Я прощаю тебя. Ты ни в чём не виноват, старик.

- Я пойду за тобой.

- Зачем?

- Чтобы видеть, как меняются твои глаза. И звать тебя Сыном.

- Ты вспомнил свой сон?

- Нет. Но «Сын» звучит как «сон». И я буду звать тебя так.

***

- Не хочешь ли пойти со мной, шут?

- Людей смешить?

- И за этим тоже.

- Я давно не смешон. Люди не будут смеяться.

- Одно дело быть смешным, другое – смешить. Всё равно, что смешивать и быть смешанным – первый в стороне стоит, создавая смесь, второй же сам замешан… Или помешан…

- Смешить и не смеяться самому? Это не по мне. Я должен при этом смеяться и сам.

- Значит, не пойдёшь?

- Значит, не с тобой. У меня вон Владыка есть – всё равно, что дитя малое. Пропадёт он без меня.

- Тогда прощай.

- Когда, мальчик?

- Всегда прощай. И всех.

- Даже если ударят?

- Ударь в ответ. А после прости.

- Око за око, значит?

- Почему же - за? Не прячь глаза. Смотри прямо, увидишь много. И поймёшь, что пора прощать. Зачем же око за око?

- Ум за разум с твоими речами у меня зайдёт, парень. Ты хоть сам-то разберёшь, что наговорил?

- Раз уж беру сам, то сам и разберу.

- Откуда берёшь-то всё это?

- Ото всюду.

- А сам - куда теперь?

- Куда глаза глядят.

- А куда глядят-то?

- А туда же, куда и смотрят.

- И что видят?

- Всё.

Всё. На том и расстались. Каждый сам по себе стал. Какие уж тут шутки? Такие же, как и шут – не смешные.

***

Завели глаза. Куда и ходить-то не велено, туда и завели. Что за место такое? Мрачно, жутко.

- Есть кто-нибудь? - крикнул Восток.

- А кто нужён?

- Ну, жён мне пока, пожалуй, не нужно. А вот есть ли среди вас мужчины?

- Есть. И не тебе с ними тягаться, мальчишка!

- Уж не речи ли трусливых младенцев я слышу? Боитесь, что ли, на глаза мне показаться? Где вы?

Вот они. Вышли. Попались на глаза. Глянешь на них – сейчас и попалят. Над костерком повесят и маслом поливать будут. А после кости да мослы твои собакам скормят. Суровые мужики.

- Кто будешь, паренёк?

- Кем буду – не знаю, сами решайте. А кем был – не скажу, без вас всё решено.

- А кто ты есть?

- Я? – Осток задумался. – Я - волк. Мне стая нужна.

- Ста «Я» у нас, пожалуй, пока не наберётся. Разве что ты сотым «Я» станешь.

- Не сотым. Первым.

- С конца.

- Два конца у палки, две стороны у монеты – какая из них первая? Какая вторая?

- Не твоя – это точно. Твоя сотая, волчонок. Та, что с краю.

- Что ты скроишь, то я перекрою. Но потом.

- У нас нечего скрывать и скраивать - нет у нас ничего!

- Хорошо, хоть у вас его нет, - заметил Осток.

- Чего?

- Ничего.

Странные это были люди. Всех мужчин – сто, если вместе с Остоком, как и говорили, как и молчали. Ещё и женщины были. Тебе стая была нужна, Осток? Не много ли тебе ста «Я» одному? Кто не так услышал твою просьбу, кто не так понял твои слова? Впрочем, что толку в словах? Не имеют они смысла.

У этих людей не было первых. И сотых не было. Всё было просто. Про сто, как про одного. Все - как один, и один - как все. Так и жили, так и умирали, если верить их словам. Слова, слова, слова… Но должен же был кто-то стать первым? Первым стать первым. Почему бы и не ты, Осток? Перекраивай. Но потом. А пока один - как все, один из всех. Пусть привыкнут. Пусть примут. Тебе нужна была стая, волк?

Когда глаза не видят мира, что они видят? Может, плохой мир и лучше хорошей войны, но он плох. Он плох, этот мир. Так на плаху его!

***

Мало кто мог узнать в потрёпанном старике Владыку. Войдёт этот старик в кабак какой, потреплется от души… А когда за трёп его самого потрепать соберутся, тут откуда не возьмись другой старикашка появляется. Мало кто узнаёт в нём того шута, что веселил народ во время торжественных выходов Владыки. Вот Владыка и вышел весь. Кто ж в этом старике узнает Владыку? Нет, не он. А где он? В каких далях, в каких весях нынче? Может висит на каком-нибудь сучке… Но нет такого сучка, на котором висел бы Владыка, потому что вот он, и шут с ним, который улыбку свою где-то посеял. Нет такого сучка. Ни сучка, ни задоринки. Какой уж тут задор? Кто узнает в этих стариках бывшего Владыку и его шута? Да никто не узнаёт. Они и сами себя не узнают.

- Да какой же ты Владыка? – спросит одного из стариков очередной собутыльник.

- А какой тебе нужен?

- Да никакой не нужен!

Кому ты нужен, Владыка? Кому ты Владыка? Был первым, стал последним. Последним. Это когда после всех дней – вечер и ночь. Навсегда. Последний Владыка.

***

- Что ты можешь нам предложить, Магистр? – спросил один из правителей, участников Альянса.

- Я предлагаю вам мир.

- Ты боишься нас?

- Нет. Вас - нет, - усмехнулся Магистр.

- Но мы есть!

- Но это легко исправить.

И великие мира сего осмотрелись вокруг. Хороши свои телохранители, но очень уж плохие телохранители у Магистра. Они не хранят тела, они их уничтожают. Не щадя себя и не зная жалости к другим. И правда – то, что есть, легко исправить.

- Но если ты не боишься, то зачем миришься с нами?

- Вы не поняли. Я не мириться вам предлагаю. Я предлагаю вам мир.

- А он у тебя есть?

- Но это легко исправить.

И снова великие мира сего осмотрелись вокруг. Если мир есть, но у тебя его нет – это легко исправить. На себя посмотрели великие, на Магистра глянули. А ведь и правда, легко исправить. Весь мир.

- Моё дело предложить. Ваше дело – согласиться или отказаться.

- Мы согласны.

Мир. От таких предложений не отказываются.

***

Все люди племени (стаи?) были воинами. Всегда ими были, сколько себя помнят. Сколько себя они помнят? Воевали они все, как один, и один, как все. Умели они это – воевать. Слишком хорошо умели. И клинок был частью тела, и удар яснее слова. Да и зачем слова? Воевать можно и молча. Молча убивать и молча умирать. И жить так же. Их боялись, в них даже не верили, что такие бывают. А бывают ли? Такие? Но им это было не важно и не нужно. Они были. И сами в себя верили.

Жизнь – как непрекращающийся ритуал, и смерть, как прекрасное его завершение. Не важно, чья смерть – своя или чужая, – она должна заканчиваться прекрасно, в бою. Так они и жили, так и умирали. Они умели и то, и другое. Они и Остока этому учили – жить и умирать. И он учился. Он снова и снова умирал, и вновь и вновь рождался. И жил. Другим. Он изменился. Как ты говорил, Лет, что надо, чтобы научиться меняться? Умереть и снова родиться? Теперь он это умеет. Теперь он будет учить умирать других. Потому что глаза не видят мира. Потому что его нет. С тех пор, как опустели глаза серой матери, в которых он был. Он. И Осток, и мир этот, которого теперь нет. Кого из них теперь нет? Того Остока ведь тоже теперь нет. Он изменился.

17

Люди шли к нему. С недоверием, со страхом, с болью, с той грязью, что накопилась в них… И он очищал их. Они приходили больными, но уходили здоровыми. Они слушали его слова. Они верили и не верили, слушали и не слушали, понимали и не понимали. Одни гнали его прочь, другие дни и ночи напролёт шли за ним, были рядом.

Сегодня его видели здесь, завтра – там. Сегодня не замечали его там, завтра - здесь. Верили и не верили... А он говорил. О чём?

- Чистая правда! Я сам слышал!..

- Пустые слова. Слышали мы такое уже не раз!

- Ни разу не слышал я подобного!

О том и говорил.

И всегда рядом с ним шёл старик, смотрел на растущего мальчишку и звал его сыном. И вечно искал что-то в его глазах. И находил – вечно.

Чисто-пусто…

***

Мир менялся. Армии Магистра одерживали победу за победой, и мир ложился к его ногам. Изменённый мир. Вы зовёте себя великими мира сего, правители? Вот он ваш мир – у ног. У ног того, кто идёт по нему. По миру пошёл Магистр. Подайте от щедрот своих! Падайте от его щедрот… И падали, один за другим. Много падали. По всему миру.

***

Все - как один. Кто подумать мог, что это не просто слова? Это больше, чем слова.

Тебе нужна была стая, Осток? Хватит ли тебе ста Я? Сто Я. Каждый – ты. И ты – каждый из них. Почему они приняли тебя так легко? Легче лёгкого. Легче сердца и мозга. Потому что не может тело не принять свою часть. Сердце не знает, не чувствует того, что оно - часть. Но то целое, частью чего оно является, принимает его, держит его в себе. Независимо от себя, независимо от него. Так и эти люди – ты был частью их, не зная этого, и они приняли тебя. Как получилось это, ведь они совсем не такие, как ты? Или ты – не как они? Или ты никак без них, как и они без тебя.

Чем ты стал среди них, став одним из них? Кем ты стал? Почему ты? Столько вопросов… На все ли есть ответы?

Глаза не видели мира. Ненавидели. Но эти люди – не от мира сего. И ты стал одним из них. Один стал ими – теми, что собирались вместе, и именно в этом месте стали тем, чем должны были стать. Частью тебя? Нет, тобой.

Поровну боли и радости, никто не хуже, никто не лучше, хоть и не все одинаковы. Хотя нет, всё же, одинаковы. Тем, что все одинаково нужны – и малый и великий. Нет тайного – всё явно. Может ли левая рука не знать того, что творит правая? Не может. И не знать – нет здесь ни знати, ни грязи. Един в ста лицах. На все столицы мира ты один такой, и второго нет.

Бывает ли такое? Бывало ли раньше? И это – долго ли будет? И что будет после?

«Все до единого – люди». Вот он – единый, один в ста лицах. Не о нём ли думали неправильный изменчивый и несмеющийся шут? А ведь о нём тоже думали – об Остоке, значит. Не как о едином, конечно, но ведь думали. Все до единого – люди. А кто те, кто после этого единого? Что будет после него, кто будет? Ведь его глаза не видят мира…

***

- Люди, не имеющие своего «Я»? Все - как один? Всё поровну? На что-то это похоже, что-то напоминает…

Действительно, что-то напоминает. Но не я это придумал. Да и то ведь – напоминает только. Это ведь совсем не то. Это не сотня людей без своего «Я». Это – один человек с сотней «Я». Я так и сказал своему другу.

- Это шизофреник, что ли? Кто они, вообще, эти сто? Порождения больного сознания твоего героя? Или твоего сознания?

Мы чуть не поругались с моим другом. Сто «Я». Тут попробуй с одним справиться, даже не с чужим, со своим. Со своим ведь даже труднее. Это ведь только чужая душа – потёмки. А своя и вовсе - тьма тьмущая. А если у тебя этих своих «Я» – сто? Ясно, что дело тёмное. Тёмное дело… Будет ли свет? И кто скажет, чтобы был? Слово скажет знающий слово. Но услышит ли имеющий уши? В одно ухо влетело – подставь другое…

***

Что за легенды ходили раньше в окрестных селениях? Кто ходил по ним – из селения в селение, из легенды в легенду? Зеленоглазые эльфы, которые живут навстречу. Видно, мимо прошли, потому что не видно их давно – ни одного не видно. А по двое, по трое их и раньше никто не видел.

Что ж ещё за легенды были? Что за были, что за небыли? Что? Забыли? Ан, нет! Вспомнил! Демоны в волчьих шкурах. Были такие. Но потом и не такие ведь были, и у каждого шкур тех по две – человечья и звериная какая-нибудь, у кого и волчья. Куда тем демонам до этих? Где они – и те, и эти? Теперь у всякого шкура одна – своя, человечья. И желающих спустить её с тебя – без счёту, не напасёшься на всех желающих.

Говорят ещё, Магистр был раньше – зверь зверем. Правда, говорят, что он и сейчас есть. Может и не зверь, но и человеком его не назовёшь, разве что, обозвать захочешь.

За звезды ещё какие-то разговоры ходили… Да так и ушли - за самые за звёзды. Далеко очень.

А теперь – что ни день, то легенда. Вон мальчишка какой-то по земле ходит – из одной земли в другую. Говорят, увидишь его – любая хворь из тебя вон. А есть и такие, кто говорят, будто хворь-то вон, а на её место – бес. И про этих говорят, про бесов-то. Беседуют о них, то есть. Войдёт в тебя такой бес – натворишь дел, сам-то и ведать не будешь, чего натворил. Правда, ещё говорят, что мальчишка тот этих бесов и гонит – как болезни. Ну оно и понятно: кому ж гнать, как не тому, кто вогнал? В общем, послушаешь – запутаешься.

А ещё говорят, Империю создали. Якобы все соседние правители поклонились одному, а тот и Империю создал, и себя Императором назвал. Кто такой-то? Да вроде Магистр, тот, что зверь зверем. А теперь – человек человекам. Всем людям человек. Всем людям чело век перед ним гнуть. А век его долог. Помните ещё легенды о волках-демонах? Говорят, они уже дважды убивали Магистра – рвали на части, но он снова срастался. Где теперь те волки? Впрочем, и Магистр сейчас неизвестно где – отсюда не видно, и слава небесам! Не бесам, конечно. Говорят ещё, что Магистр нынче с бесами воюет. С бесами. За них или против? Кто ж их разберёт?

А про армию, которая поражений не знает? Слыхали уже? Говорят, будто наша то армия. Гордиться можно. Только вот налог на неё великоват. Но в том ли дело? Ведь бьёт всех та армия. Так и говорят – всех бьёт. Не разбирает, значит. Так что хорошо, что она там где-то воюет. Будем и больше приплачивать, лишь бы сюда не вернулась. А то ведь бьют-то всех. А шкура, она у каждого одна – своя, человечья.

Много чего говорят, и делают много. Обо всём не упомнишь, всего не расскажешь. Так, услышишь где-нибудь, с другими поделишься. Врут, конечно, много, но как тут не приврать? Много чего говорят. Чего говоришь?.. Не может быть! А что дальше-то было? Пойду соседу скажу – не поверит!

И ведь не поверит. Но тоже расскажет.

***

- Что с тобой, Лет?

- Не могу я на одном месте, Тана.

- Даже со мной вместе?

- Даже с тобой.

- Видать, что-то попало тебе в одно место, вот и тянет в другие.

- Самой-то не надоело здесь?

- В том-то и дело, что надоело самой. А теперь я с тобой. И мне ничего не надоедает.

- А ты помнишь, какое оно – ничего?

Помнит. И ты помнишь, Лет. Такое не так просто забыть. Страшно там.

- Это было, Лет. Это было давно.

- А что будет дальше?

Не знает она этого – зачем спрашиваешь? Потому что и сам не знаешь, и спросить не у кого.

- Здравствуй, Тана. Здравствуй, Лет.

- Здравствуй, зеленоглазый. Что повидал, что поведаешь?

- Ты его ещё спроси, Лет, куда он тебя поведёт, - предвидя последствия встречи с эльфом, фыркнула Тана.

И ведь повидал зеленоглазый, и поведал о том. Всюду-то он был, всё-то он знает. Не сразу и поверишь.

- А что с Остоком, зеленоглазый?

- Не знаю.

- Или – не скажешь?

- Или не скажу. Сами всё узнаете.

- Знать ничего не знаю и знать не хочу! - заявила Тана. – И ты, Лет, тоже ничего знать не хочешь.

- Тана…

- Ты останешься со мной!

- А куда ж я без тебя? Куда я, туда и ты.

- И куда ты, Лет, собрался?

Куда глаза глядят. Туда сейчас многие ходят. Туда и пошли. Тана всю дорогу и посылала, и пошлила. Глупая кошка. Что ты нашёл в ней, Лет?

- Не твоё дело!

Всё понял. Больше спрашивать не буду. Не моё дело.

***

- Так, говоришь, ты – Владыка?

- Видишь, шут! Этот человек не только узнал меня, но ещё и со словами моими согласен. Слышал, что он сказал? «Так ты говоришь, Владыка!» – вот что он сказал! Слышал? Так я говорю, добрый слуга мой!

Шут слышал. И что, и как сказал очередной добрый слуга. И видел, как рука их очередного собутыльника ищет что-то под столом. И не раз он уже такое видел. Что там у этого? Нож в сапоге или топор к скамье прислонён? Цеп. И держит-то как красиво – видно, не только колосья им молотит. А вон ещё один – у того уже топор. Что им так не понравилось в словах Владыки? То, что Владыка? Или то, что он их зовёт своими верными слугами? С лугами, с полями, с домами. Зовёт, чтобы прозрели верные подданные, узнали господина своего. Да и ещё зовёт с Магистром воевать. Додумался же – в людном месте! Раньше такие слова боялись при тварях бессловесных говорить – мало ли чем это обернётся - и слова, не к месту сказанные, и тварь, их услышавшая. А теперь при людях боятся. Потому что всем известно, чем это обернётся. У Магистра одержимого не только армия, у него ещё и слухачи в каждом городе-пригороде. И ведь, что обидно, не одного болтуна будут казнить за слова его глупые, но и тех, кто слушал. Не тех, которые слухачи – у них работа такая, а тех, кто уши заткнуть не успел да выйти вовремя. Такие нынче времена. А тут этот – Владыка!

- Что ж ты мелешь, старый осёл?! – спросил собутыльник. И цеп ещё красивее перехватил.

- О чём ты, любезный? – не понял его Владыка.

- Да про язык твой поганый!

- Пойдём, Владыка, отсюда, - всё понял шут.

Не тут-то было. Точнее, тут-то всё и началось. Как и много раз прежде. Снова Владыка корит своих неверных подданных, снова кто-то пытается ударить его по лицу, снова нужно мягко опрокинуть его владычество под стол, чтобы не зашибли ненароком. А потом – как получится. Как бы красиво ни держал мужик своё оружие мужицкое в руках – через миг и впрямь – как не держал. Да и сам мужик на ногах уж не держится, лбом в пол для устойчивости упирается. И тот тоже. И ещё один. Больше, вроде, желающих нет? Ну, и ладно!

А вот и Владыка из-под стола выкарабкался.

- Неверное племя, поднявшее руку на своего властителя! Пусть это послужит вам уроком! Пусть вернёт вас на путь истинный и научит, как прежде, верно идти за своим Владыкой! За мной!

- Иди за мной, Владыка.

А мужички, покряхтев, поднимутся, глянут на закрывшуюся дверь, через которую ушли два старых безумца… Есть, о чём поговорить. Кто видел Владыку в лицо? Ты видел? Да нет. А вдруг – он и есть? И второй его, опять же, Владыкой зовёт. Что сталось-то с Владыкой нашим? Кто знает, где он сейчас? Может, он и вышел сейчас из кабака? А кто второй? Тот, который кости нам помял? Умеючи помял – сразу видна выучка… Какая выучка? Что ты мелешь?.. Сам ты!.. Ах ты!..

Но тут уж за цепы да топоры не хватаются, тут все свои. Так что по-старинке – бока друг другу помять, морды друг другу настучать. Хорошо-то как! И никаких забот, если никто тебя до смерти не забьёт ненароком. Или, если не окажется всё же наушник Магистров в кабаке. Знать бы кто – его бы и забили до смерти. Чтоб забыл, что слышал, и кто это, окромя него, слушал. Время нынче такое.

***

- А правду говорят, что ты бесов в людей вселяешь? И что в самом тебе бесов без числа?

- Кто говорит тебе так? Не тот ли бес, что в тебе самом?

- Ты не ответил на мой вопрос, говорящий о чистоте!

- Не тебе я буду отвечать, нечистый, говорящий чужими устами. Покажись этим людям, умы которых смущаешь, говоря обо мне ложь!

А потом юноша говорил ещё что-то. Мало кто понял его слово. Кроме того, к кому оно относилось. Что воротишь нос, нечистый? Не нравится?

А человек, который только что ругал парня, смотрит вокруг невидящими глазами. Пустыми и мутными. А потом взгляд его очищается, и стоящие рядом видят, что глаза его светятся. А сам парень пошатнулся, будто кто его ударил. И люди бросились поддержать его. Но прежде всех успел один – мужик с лицом вечного пьяницы. Откуда он взялся? Никто не заметил его раньше. Да и сам он никого будто не замечает вокруг, кроме парня этого, что слова говорит непонятные. Только на него и смотрит мужик. И люди вслед за ним начинают присматриваться. Глянешь в глаза парню – и тонешь. И слова становятся понятными. А что ж сразу не понимали, сначала-то? Так ведь в начале было просто слово – без смысла. А теперь… Говори, паренёк, говори.

И говорит. Много. О многом. Для многих.

***

Первый раз встретился ты с бесом. Что там Лет говорил о своём бес-телом? Что-то же говорил. Только это не такой. Бес. Нечистый. Откуда он, кто он? Сколько их? Как он завизжал, падая в чистоту внутри тебя. Никто не слышал этого, все слушали тебя. Только ты и слышал его визг. Но ведь он не единственный. Чтоб им пусто было! Ну, да ничего, ещё поговорим начистоту. Я вас выведу на чистую-то воду. Всех выведу, подчистую. Чисто-пусто…

И мальчишка шёл в сторону Города Свободных. Туда, где родился. Где он только не побывал за это время. Лишь на родине, пожалуй, и не побывал. А так, почти везде был. И всюду говорил, и всюду слушали, и всюду по-разному. Что ж вы, имеющие уши? Я ведь не буду с вами вечно, слушайте сейчас. Слушаете?

И слушали. И все по-разному. Только один не слушал – тот, что звал тебя сыном, потому что это похоже на «сон». Он не слушал – он смотрел на тебя. Только на тебя, так, что порой самого себя не замечал. И именно он всегда первым оказывался рядом – плохо ли тебе или хорошо. Он зовёт тебя сыном. И это – как сон. Тот самый, в который он не поверил когда-то. Ты не зовёшь его отцом. Тебе и не нужно его звать, он всегда рядом, и не важно, плохо ли или хорошо тебе, плохо ли или хорошо ему. И он смотрит на тебя, и ты говоришь, и все слышат. И если что не так – он первый увидит это, и, если надо, уведёт тебя. А ты всё говоришь. И это - как сон. Для него, для тебя, для тех, кто слушает и для тех, кто слышит. Сон.

***

- Мой Магистр, вблизи столицы видели двоих…

- Маловато для столицы. Куда остальные-то делись?

- Остальные там же, где и были. А эти двое – где только не были! Их уже много раз видели – они всё время шли к столице.

- Ну и что? Меня не было в столице довольно давно – вот туда и стекаются эти людишки. Хорошо там, где меня нет. Потому что, когда я там буду, многих из них не станет.

- Эти двое не такие, как остальные.

- И чем же они отличаются?

- Один из них называет себя Владыкой.

- А второй?

- Второй называет его также.

- А как первый называет второго?

- Шутом.

- Ну и хорошо, что они появились. И именно возле столицы. Хорошо там – но ненадолго.

- Видели ещё двоих, мой Магистр!

- Владык? Шутов?

- Один из них молод, мальчишка совсем.

- С чем мальчишка?

- Ни с чем. Ничего у него нет и других тому же учит. Некоторые ваши слуги узнали его…

- Догадываюсь. Мальчишка совсем. Со всем мальчишка. И ничего у него нет… У кого оно теперь?

Мальчишка. Который из них? Первый? Второй? Снова напомнили о себе два шрама на горле и ещё один – на руке, оставленный вторым, если верить зеленоглазому… Зеленоглазый!

- А кто второй? Какие у него глаза?

- Никто не знает цвета его глаз – они всё время устремлены на этого мальчишку, поймать его взгляд невозможно. Так говорят. А глаза? Говорят, он похож на пьяницу, хотя никто не видел его пьющим. Его вообще не сразу заметишь, как говорят. А какие глаза могут быть у пьянчуги? Мутные, наверное.

Наверное. Какие ж ещё они могут быть у пьянчуги, в глаза которого и не заглянешь. Будто и нет их, глаз этих. Другие какие-то есть, а этих – нет. А теми, другими, он всё время смотрит на мальчишку. Он и видит этими, другими глазами только его.

Впрочем, какое дело до этого Магистру? Не зелёные – и хорошо. И плохо, что не зелёные. А то можно было бы сразу разобраться и с эльфом. А пьяница – что за дело до него Магистру? Что, задело тебя, Магистр, что жив до сих пор этот мальчишка? А в том, что это он, ты не сомневаешься.

- Значит к столице, говоришь, идут? И те, и другие?

- Да, мой Магистр.

- Это хорошо.

Это хорошо. Но ненадолго. И этот тоже хорошо.

***

Трудно быть не только собой, но и кем-то ещё. А когда не кем-то ещё? Когда все эти кто-то ещё – ты? Просто собой быть. Трудно быть собой. Когда и видишь сотней пар глаз, и говоришь сотней уст. Как один. Нет, не как один, а просто один. Просто… Тяжело-то как!

Ты всё больше смешиваешься с этим народом… Или телом? Со своим телом. А что было до этого? Ты был не в себе, или, вообще, не собой, или и вовсе не был. А теперь будешь. Нет, будешь ты потом, а теперь ты есть. И смотришь сам себе в глаза, и видишь себя. Сотней глаз в сотне глаз. Себя и никого больше. Даже мира не видишь. Или видишь? Не в тебе ли этот мир? Всмотрись. Самому себе в глаза.

Ты растёшь. Тебя уже не сотня, тебя больше. Точнее, ты-то один, только вырос. Не тебя стало больше, а ты. Больше, чем был. Ты растёшь, молодеешь и взрослеешь одновременно. Не может же рука быть старше ноги? Вот и растёшь ты сам себе навстречу, вот ты и молодеешь, и стареешь. Это так естественно. Это так. И иначе никогда не было. Только иногда, очень редко, где-то в самой глубине тебя рождается воспоминание. О том, чего не было. Потому что не было ничего до того, как ты стал собой. Единым. Но опять проскальзывает воспоминание в самой глубине… И - хоть волком вой. Волком. Собой.

Но потом это проходит. Пройдёт, спрячется в каком-нибудь закоулке твоего сознания, чтобы снова вернуться. Остаётся. В одном из ста. В том одном, который из ста. Не один из ста, а просто - из ста. Один. Единый. Просто.

А потом кто-то действительно завыл волком. Не ты. Кто-то… Тоскливо, страшно – именно так, как хочется тебе, когда воспоминания выходят из своего закоулка. Как сейчас. И ты воешь всеми своими ста Я. Никогда раньше тебе это не удавалось – ты был собой, но «твоя сторона – сотая, волчонок». Была сотая. Теперь первая. Единственная. Стая.

И навстречу выходит волк. Когда-то у него были волчата, которых он так и не увидел. Он увидел тогда огонь, людей и собак. А потом этих людей и собак не видел уже никто. А о нём и его волчице ходили легенды – которых он не знал. Потом у него снова были волчата, и глаза его волчицы были полны. А потом один из его волчат стал человеком. А потом опустели глаза его волчицы и второго волчонка. По-разному опустели. И сейчас он смотрел в одни из этих опустевших глаз. А в другие он смотрел каждый день – но видел их полными, такими, какими они были, когда были. А сейчас он смотрел в пустые глаза своего сына. Во все глаза смотрел.

Ты помнишь того, кто опустошил глаза твоей матери, сын? Помню, отец. Мы оба помним его. Мы оба видели его, отец. Пусть никто больше не увидит его. Пусть.

Волк не знал тех легенд, что придумали о нём люди. А люди не знали, что пора придумывать новые легенды.

18

- Кто ты, старик? - возмущённо переспросил кто-то из толпы.

- Я - ваш законный Владыка! Узнайте меня, люди!

- Сейчас ты у нас узнаешь, старое брехло!

Плохо дело. Первые камни удалось отбить и удивить на время толпу, поэтому больше камней пока не летело. Пока. Потом их будет больше. Всё больше и больше, и все ты уже не сможешь отбить, шут. Что творит твой Владыка? Что говорит? Зачем ты идёшь за ним? Мало камней кидали в твою сторону, так решил пойти с тем, в чью сторону их кинут больше? Больше, чем ты сможешь отбить… А он опять говорит! Старый дурак!

- Неужели, вы не узнаёте меня? Да если б я и лгал вам, люди, и был самозванцем – неужто не нужен вам тот, кто поведёт вас на борьбу с ненавистным Магистром?!

Всё. Теперь-то и полетят камни. Большие. Всё больше и больше. Чего они ждут? Или камней стало жалко? Или вас – двоих старых дураков? Он с тобой ещё спорил, говорил, что не дурак. Дурак дураком!

- Ты, что ли, нас объединишь и поведёшь, старик? - спросили из толпы. Без злобы. С жалостью? Нет, с сочувствием! - У него же армия одержимая – знай, победу за победой одерживает!

- Верно!..

- Верно!..

- Забьём их камнями?..

Почему же так неуверенно, про камнями забьём? Уж и ждать надоело. А этот-то, опять говорит, старый дурак!

- Одержимая, говорите, армия? Победы, говорите, одерживает? Так пусть одерживает поражения! Одно за другим! Не вы ли - дети великой державы? Не вы ли наводили ужас на соседних правителей? Кем же вы стали теперь? Неужели, жалкими трусами? Не верю!

Ну вот, можно сказать, и всё… Но что они кричат? «Верно! Верно!»? Кто-то опять предложил побить вас камнями, а ты ушами прохлопал, шут гороховый? Нет, камнями бить не будут – на части разорвут – вон, подходят… Нет, не разорвут на части – со стены сбросят… Нет, не сбросят – во дворец принесут, чтобы поглумиться пообиднее над самозванцами… Нет, не глумятся. Кричат что-то.

- Владыка!..

- Владыка вернулся!..

- Владыка с нами!..

Ишь, доволен как старый дурак! Как бы он веселился, если бы всё же камнями закидали? Так ведь не закидали. Странно. Страна у вас такая, видать. Что Владыка – старый дурень, то и народ… А камнями побить всегда успеют. И ведь побьют.

- И зачем я с ним хожу?

***

Поднял руки юноша.

- Что видите, люди?

- Твои руки пусты, сам ты нищ! Ты ничего не можешь дать нам!

- Не пусты руки мои, но чисты! От грязи, от скверны, от железа и золота. Не с просьбой протянул я к вам руки, но с даром. Я дам вам чистоту! Чистые руки держат небо, ибо ничем от него не отделены. Мне есть, что вам дать. Готовы ли вы принять мой дар? Ваши души мутны – готовы ли они к чистоте? А в пустых руках – чистые намерения!

- Уж ты намеряешь нам! Много вас таких!

- Я один такой. И другим не буду.

- Нам другой и не нужен!

Тот, кто крикнул это, умолк, поняв, что именно крикнул. Не то, что хотел. То, что получилось. Получилось...

И глаза юноши лучились. Свет, чистый свет лился из них. Такой, что не оставляет места для тени, что бы ни стояло у него на пути. Потому что всё, что оказывается у него на пути, станет светом. А что не станет – того не станет. Страшные глаза у парня. Но глянешь – и оторваться не можешь, как пришитый за ним идёшь, да что говорит, слушаешь. Так ли пусты его руки? Не так, не пусты – чисты… И ты чист, и ты, и ты… Всё и вся меняется рядом с мальчишкой этим. Ведь пацан совсем. Молод не по годам… Как это, спросите? А это, когда не годами твоя молодость меряется, а веками… Опустишь их, веки-то, и нет ничего – тьма вокруг. А поднимешь веки, и будет свет. Вот этот парень будет. Не будет только тьмы. Потому что не бывает так, чтобы только тьма. Правда, и чтобы только свет – тоже, наверное, не бывает? А как же этот парень? Ведь свет же от него. На солнце пятна, может быть, и есть, а на нём? Чисты руки, и сам ты чист. Но парень всё равно - молод. Молот. Тот, которым куют меч. Кто куёт-то? Да хоть и ты. Меч. Ты. Мечты. Вот он молот, создавай свой меч – и ты, и ты, и ты…. Молот. Кем молот ты, парень, кем жат? Что за семя проросло таким колосом? Колоссом! Молот. На какую наковальню опустишься своей мощью? На кого? Что за мечи ты вкладываешь в пустые руки? Мечты. Не мир, но меч, не он, но ты. А когда в руках мечта, мир ложится у ног. Твой мир. И мой! И мой! И ведь отмоем его, отчистим. И устелим чистыми намерениями…

Так было не всегда и не везде. Некоторые кричали, некоторые кидали камни, но многие слышали и видели. А когда парень уходил, сопровождаемый вечным своим спутником – стариком с лицом пьяницы, когда место это, где только что этот парень был, пустело - оставался свет. Место было не пусто – чисто. И потому свято. И люди потом снова приходили и снова смотрели на этот свет – будто в глаза этому мальчишке. А потом понимали, что не в месте дело. Все вместе понимали. Потому что видели свой свет – тот, часть которого оставил в них этот парень. Он не оставил их, он остался с ними – с каждым. И с теми, кто слушал, и с теми, кто кидал камни… Чистые руки… Даже бросивший камень понимал, что отныне его руки чисты. И больше не брал камень в руки.

Так и шёл мальчишка, сопровождаемый стариком, звавшим его Сыном. И люди, видевшие их, слышавшие, даже кидавшие камни, тоже начинали звать его так – Сын. Чей сын? Да разве это важно? Человеческий сын.

***

- Здравствуй, зеленоглазый.

- Здравствуй, Магистр.

- Почему именно о тебе мне никто не доложил? Где ты был? Почему тебя не было видно?

- Потому что никто не смотрел в мою сторону.

- Да, глаза ты умеешь отвести. И со следа сбить. Ты один здесь?

- Да нет, ты ещё здесь, со мной, да слуги твои.

- Слуги, говоришь? Посмотри внимательнее, зеленоглазый, это всё - владыки. Это все владыки этого мира.

- Не слишком ли мал твой мир, Магистр?

- Мал. Если бы был путь в другие, я бы пошёл. Может, ты знаешь этот путь?

- Когда я найду этот путь, ты узнаешь об этом первым.

- Я уже узнал этот путь, эльф. Но этот путь привёл меня в этот мир. Из того.

- О чём ты?

- Ты узнаешь об этом, когда родишься. Я долго думал, почему не могу убить тебя. А потом вспомнил – потому что ты ещё не родился.

- А что будет, когда я рожусь?

- Что будет? Пусть это будет для тебя сюрпризом, зеленоглазый! - Магистр захохотал, довольный. - Пусть это будет! Когда ты родишься, у меня уже не будет причин желать тебе смерти. Это желание появится у тебя – в самый момент рождения. Но это быстро пройдёт. До встречи, зеленоглазый. До встречи, живущий навстречу!

- До встречи, Магистр…

Он уехал вместе со своими слугами. Он остался. Он…

- Он уехал?

- Да, Тана, - кивнул эльф девушке. И обратился к её спутнику. - Лет, ты слышал, что он говорил? Что он имел в виду?

- Тебя, - пожав плечами, ответил Лет. - Только тебя и имел в виду. А нас с Таной не видел. Ты, и правда, умеешь отвести глаза.

- Только я, - возразил эльф. - Правда глаза отводить не умеет, она их режет. Всё реже и реже… Потому что всё чаще и чаще лгут…

- Мы можем ещё догнать Магистра. И убить. Я мог это сделать и тогда, когда ты говорил с ним, но ты запретил.

- Мы можем его убить… Он сказал, что не может убить меня, что он о чём-то вспомнил…

- О чём ты? Если он тебя не может, то ты его…

- Я - не его. Я - ничей. Или всё-таки - его? Но кто я тогда ему?

- Когда?

В том-то и дело – когда. И эльф начал понимать… Когда. В будущем. В том, которое для остальных прошлое. Конечно, Магистр не может тебя убить, он не может этого изначально. Потому что он – это ты… Но этого не может быть! Но это правда. А она не отводит глаза, она режет их. Больно. И эльф заплакал. И глаза отвёл. Он это умеет.

- Тебе не обязательно догонять Магистра, Лет, - отведя глаза, сказал эльф. - Ты можешь убить меня.

- О чём он, Лет?

- Я не знаю, Тана. Но я его убить не смогу. Ты слышишь, зеленоглазый? И не болтай чепухи, пошли.

Пошли. Дальше. Каждый в свою сторону – один к рождению, другие ему навстречу. Или наоборот? Запутаться можно. Можно? Запутались. Заблудились, то есть.

- Умеешь ты, зеленоглазый со следа сбивать! - поразился Лет. - Уж на что чёткий след Магистр оставил, а ведь сбились!

- Умею, - безучастно согласился эльф. - Потому и сбились, что Магистр тот след оставил…

Без следа пропал. Нет следов, а на нет, как говорится, и туда нет, и сюда нет. Заблудились, в общем.

- Ну вы завели, мужчины! - возмутилась Тана.

- Молчи уже, женщина! - досадливо отмахнулся Лет.

- Кричи шире, мужчина! - не осталась в долгу девушка.

Так и шли. Вперёд. Что там впереди? А сзади? А где перед, где зад? А сами мы где? Сами вы – где! Самые настоящие где! А сама? А что сама? Сама бы я сюда не пошла! Да ладно тебе. Я тебе дам ладно! Да ещё не возьму!..

Так и шли. Плутали да путали.

***

Кровь за кровь. А за кровью ещё кровь. И ещё. И об этом даже легенд не было – некому было рассказывать. Нет, кому рассказывать было – слушателей хватает. Рассказчиков нет. Потому что ни один разъезд разросшегося на весь мир Ордена, встретив это странное существо с сотней пар рук и глаз, не уходил, как велик бы ни был. А-то рассказали бы. Как стоглавец появляется на пути после волчьего воя и смотрит во все глаза, но будто и не видит вас. Будто вас и нет… И любая сила бессильна перед ним. Даже бесы, сколько б ни было их в орденцах очередного отряда – и те ничего рассказать не смогут. Потому что кидаются по глупости в одного из этих… Из этого… Да не выходит из этого ничего. Ничего из него не выходит. Лет когда-то удивил бес-телого своей двойственностью. А здесь - здесь не удивляют, здесь убивают сразу – чему удивляться-то?

Легенд не было – были трупы. И Магистр, двигаясь к столице, слышал о них – об уничтоженных отрядах своих верных слуг. Да что с того, слуг можно и новых найти. Слышал об этом Магистр, да внимания не обращал поначалу. А потом только об этом и слышал. Одержимая армия одерживала свои первые поражения.

И об этом слышал не только Магистр, двигавшийся к столице. В самой столице тоже было, кому послушать. И слушали люди, и верили своему Владыке. Уж если кто-то может, то почему не можем мы? И доставали мечи и доспехи. Веди, Владыка! Мы узнали своего Владыку, теперь пусть и другие узнают.

Об этом Магистр тоже слышал. А делать-то что? На две части разорваться? Или на три? Потому что мальчишка, сопровождаемый пьяницей с мутными глазами, тоже шёл сюда. С одной стороны не возвращаются ни люди, ни бесы, которые в них. С другой только бесы не возвращаются. Да и люди некоторые тоже, но не оттого, что убивает их кто-то, а оттого, что мальчишка их меняет. Истовый, значит. А в столице? Ну, гарнизон разбили люди вновь объявившегося Владыки. С большим трудом, да с большими потерями. Но разбили. И вернувшиеся бесы шептали, что люди Владыки сражаются, как одержимые… Это бесы-то говорят о таком! А ещё говорят, что вселиться в этих людей не могут – настолько те верой в своего Владыку наполнены. Когда дерутся, только одно и крутится в их мелких душонках: «Владыка с нами!». Что тут поделаешь? Рваться на три части? Нет, не стоит. Мальчишка ведь всё равно в столицу идёт, а как придёт – так одним махом и с ним, и с Владыкой можно будет разобраться. А вот третья сторона, та, откуда вообще никто не возвращается – туда нужно самому и сейчас же. А уж после и в столицу.

И Магистр с отборными частями Ордена двинулся туда, где даже легенды не слагаются, где только кровь, да кровь, а за кровью ещё кровь…

А столица, Владыка и мальчишка никуда не денутся, подождут. Дождутся они у меня!

Вот только ещё знать бы, куда зеленоглазый пропал. Понял ли, о чём ему было сказано? Ну, да ладно. Всё в свое время. Чьё оно только нынче, время-то это?

***

- Ну, что скажешь, шутило гороховое? А-то: «побьют, побьют»! И побьют! - храбрился Владыка. - Да только не нас. Отныне мы будем бить! Как мы с гарнизоном орденским разделались! А?

- Ага… Ты бы потери посчитал, Владыка.

- Да что нам потери? Мало ли у нас людей? Потери! Было и нету. Легко нашли, легко потеряли. А кто старое помянет – тому глаз вон!

- Про себя что ли говоришь, старый дурак? Ты сколько людей на штурме положил? Как ни жесток Магистр, а у него столько не гибнет.

- А у него столько и нет, у него меньше, чем у меня…

- У него целый мир. А у тебя – только память о былом величии.

- Да! У меня память! Я оставлю о себе память!

- Помять бы тебе бока как следует, а то глуп ты больно стал на старости лет, устало вздохнул шут.

- А ты разговорчив стал больно, - насупился Владыка. - Не боишься, что языка лишу?

- Что ж ты будешь без меня делать, дурень ты старый, Владычество твоё глупое?

- Без тебя? Ты бы лучше спросил, что я с тобой сделаю. Взять его!

Не противился шут. Устал он уже от этого всего. Зачем шёл он за старым Владыкой? Чего ждал? Чего теперь ждёт? Вот они, набежали. В глаза глянешь, а там: «Владыка с нами!». Безумные глаза. Нет там места разуму - ни своему, ни чужому чьему. Потому и не могут в них бесы вселяться. «С нами Владыка!». Они и сами не замечают своих потерь, они умирают, крича одно и то же: «С нами Владыка!». И живут с этими же словами на устах. Только ведь Владыка с ними не умирает, не за тем он в столицу пришёл. Но кому какое дело? «С нами Владыка!». С нами… Снами… Потом был долгий и однообразный сон про боль – нудную и однообразную, кто б и как её ни причинял. И Владыка был всё время рядом с шутом. Как там говорил изменчивый Лет? Проклятый род. И верно – проклятый.

- Ты смеёшься, шут? Тебе смешно?!

И боль продолжалась. С нами Владыка. Что он делает с нами? Что он делает с ними? С ними… Сними… Сними доспехи - и останься сильным. Сними маску - и останься неузнанным. Сними одежды - и не стань нелепым… А теперь сними всё это с себя – не правда ли, мир изменился?

Изменился. Внезапно прошла боль. Сначала шут подумал, что просто привык к ней. Но к этому так просто не привыкают. Его просто оставили в покое. Хороши покои. И название хорошее – «покои». Для покойников, значит. Где там Владыка? С ними?

- С нами!.. – кричали с улиц.

Значит, всё ещё с ними. Сними всё это с себя…

***

А вон и столица – рукой до неё подать. Подать. Тут от усталости падаешь! Ну, и упали.

- Да, зеленоглазый, завёл ты нас!

- Не заводись, Тана, - попытался успокоить возлбленную Лет.

- Ты бы уже молчал! Не сидится ему на одном месте!

- Хватит вам ругаться, люди.

- Молчал бы уже, нелюдь зеленоглазая!

Тана была раздражена. Сердита была Тана. На край свет, конечно, можно пойти за этим охламоном, но почему я должна идти за кем-то ещё? Кто мне этот зеленоглазый, что лишил покоя и нормальной жизни? Жизни с тем, кто тоже лишил меня покоя, но по-другому. Но этот-то мне кто? Да и Лет хорош! Ему сказали «пошли», он и пошёл. А я за ним должна? Никому я ничего не должна – я Хозяйка! Сама себе. Но ведь пошла.

- Ну, что ты надулась, Тана? – Спросил Лет.

- Он ещё спрашивает, что я надулась! А он и не знает, с чего это я могла надуться!

- Чем я тебя обидел?

- Женщины что, только от обиды надуваются? От мужиков глупых тоже!

- О чём ты?

- Сам ты – о чём! Имя придумывай…

- Кому?..

Только тут Лет заметил, что Тана действительно «надулась». Так, как женщины от мужиков глупых надуваются. Рад, будущий отец? Или ещё только удивлён?

- Я так рад, Тана… Только… Я не думал…

- Ага, то-то и оно, что не думал. А дети, между прочим, это такая вещь, о которой сначала думать надо, а потом делать! А не сначала делать, а потом думать, что же делать дальше! Не думал он!

- Но ведь ты… Ты-то, наверное, подумала?

- Должен же хоть кто-то из нас двоих иногда шевелить мозгами! А не только ногами, руками и прочим…

Тана была раздражена. Потому что дети – это и правда такая вещь, о которой нужно сначала думать… Но об этом ли они с Летом думали? Когда делали-то? Чем-чем, а мозгами они оба при этом шевелили меньше всего. Потому Тана и была раздражена.

- Поздравляю вас обоих.

- Ты бы уже молчал, зеленоглазый… - вздохнула Тана. – Хотя, спасибо, конечно.

А до столицы вон рукой подать.

- Подай мне руку, Лет.

Усталость с раздражением куда-то ушли. И самим пора было идти куда-нибудь. Хоть бы и в столицу, тем более, что в неё и шли. Как там теперь, интересно? Что там?

***

Когда Магистр услышал волчий вой, его руки сами собой потянулись к шрамам на горле. Хотя, чего бояться-то? Кого бояться?

В шатре было душно и Магистр вышел наружу. И увидел луну, зависшую над самым горизонтом. Страшная такая, большая, и пятна на ней напоминают силуэт волка. Того самого волка… А потом силуэт качнулся… Нет, показалось. Нет! Пятно показало глаза, страшные на фоне этого силуэта, уже почти закрывшего собой низкую луну. Волк. И снова вой. И хочется закричать, но горло делится с тобой лишь еле слышным хрипом, будто блестящие клыки снова порвали твою плоть. Эти самые клыки…

А потом всё исчезло. Луна, небо, силуэты – всё. Нет, силуэты не исчезли, они появились. Новые. Страшные, чёрные, на фоне страшного, чёрного неба. Нёба. Той пасти, что снова тянется к твоему горлу… Куда смотрит стража?!! Где часовые?!!

А часовые смотрели туда же, куда и Магистр. И бесы помогали своим телам прийти в себя, схватиться за оружие. Потому что бесам тоже было страшно. Потому что отсюда ещё не уходил никто – ни человек, ни бес. Почему-то никто не сомневался, что это – тот самый враг, о котором не было даже легенд… Потому что некому было их рассказывать. Потому что не уходил никто.

«Никто не должен уйти». Остоку не надо было кричать, чтобы его услышали. Ему достаточно было подумать. И он понял себя, каждой клеточкой своего существа. И те, в лагере, тоже поняли его – им вовсе не надо было слышать криков. Достаточно было этой тишины, что наступила после волчьего воя. Тишины, которая говорила: «Не уйдёт никто».

Кровь за кровь, серый отец. Кровь за кровь, сын.

Охота. И вот она добыча. Большая, сильная, но лишь приятнее будет упасть на холку этому зверю и ощутить запах страха, а потом и вкус крови… Клыки, клинки – всё в ход…

Не привык Магистр чувствовать себя добычей. И жертвой не привык. Ощущение было новым. Лишь одно было прежним – умирать не хотелось совсем. Со всем своим непобедимым войском, которое всё ляжет этой ночью. Никто не уйдёт. Никто…

И бесы метались от страха в испуганных человеческих телах. Некоторые бросались в этих… В этого… И гибли. И люди, и бесы…

Осток ещё не сталкивался с таким огромным войском. А оно было огромно – Магистр вёл за собой практически весь свой Орден и ещё многих и многих… Ты хотел крови, Магистр? Столько будет достаточно для тебя? Тебе нужен был мир, Магистр? Я не вижу мира. Может быть, именно потому, что ты заслонил его от меня? Я не прошу тебя уйти с моего пути. Я хочу чтобы ты остался. Там, куда я шёл, куда глядят глаза. Я хочу увидеть мир, Магистр. И ты мешаешь мне, и я устраню эту помеху…

Их было не много. Вообще не было никаких их. Был он – обезумевший мальчишка с сотней Я. И волк рядом с ним. Но что может остановить того, чьи глаза не видят мира? Остановить на пути к этому самому миру, которого не видели его глаза. Орден? Одержимая армия? Магистр? Ничто не смогло его остановить, а они тем более не смогут. Кровь за кровь… Не уйдёт никто…

Это было новое ощущение – будто кто-то вырвал из тебя клок мяса… Это было больно. Это было одно из твоих Я. Ты никогда ещё не терял никого из этих людей, бывших тобою. И снова эта сумасшедшая боль… Какое из твоих тел пронзил этот меч? Какое из них подхватило этот меч, отправив в никуда десяток врагов?.. Ещё один бес, заблудившийся в твоих сознаниях. Заблудился – и не вышел… Теперь снова это чувство… Кто-то выколол тебе глаз, кто-то пронзил твою грудь… Ты не видел и не слышал ничего вокруг. Ты столько раз успел ослепнуть, оглохнуть… Ты убивал и погибал. Убивал тысячами, погибал сотнями… Убивал… Погибал…

Это было новое чувство для Магистра. Не просто страх, и не страх смерти. Страх жизни. Самый главный страх твоей жизни, самый большой. И от него не отвернёшься, не скроешься, его только боишься. Только его. Только боишься. И никаких других чувств нет, только страх, только этот страх. И не только твой. Обезумевшие от страха бесы, все, что были в твоём войске, бросились в тебя. Как в сильного. Они чувствовали необыкновенную силу в тебе, но не понимали, что это – сила твоего страха. А теперь ещё и помноженная на их страх…

Осток почувствовал себя мёртвым. А потом снова живым. Но теперь только себя. Одного. Не единого, но одного. Это уже было… Нет, это было не так. Или ты уже забыл, как это – когда ты один? Просто один. Все до единого – люди… А после? Кто ты теперь? После… Это всё после. А сейчас открыть свои глаза. Только свои. Сначала тебе кажется, что ты слеп, глух, нем… Ты отвык быть таким – одним, но не единым… Чувствовать себя только одним, только себя одного… Не единого. Где же те, которые тобой? Ни единого нет. Были ли вообще, эти люди, твои сто Я, твоя стая? Почему ты не видишь ни одного из них? Неужели, перестав быть частью тебя они вообще перестали быть? Или их просто не видно под этими горами мёртвых тел? Мёртвых. И нт одного живого… Не одного – двоих. Две серые тени, которые не можешь чётко рассмотреть – то ли и правда повредил в бою глаза; то ли это кровь, своя или чужая, залила лицо; то ли, сотню раз теряя глаза, ты действительно потерял часть себя… Ты не мог видеть эти тени, а потому твои глаза не видели мира. Не потому, что видели войну, а потому, что просто перестали видеть. Закрылись. Не навсегда, но на время, чтобы открывшись, снова увидеть мир… А сейчас – усталость. И больше ничего. Это всё, что осталось у тебя от пережитой сотни раз смерти, от испытанной тысячи раз боли. Испытанная, верная тебе боль... Кто, что осталось у тебя кроме неё? Разве что эта усталость… И глаза закрылись… Нет, остались открытыми, просто пока ещё не видели мира. Они увидят его потом…

Зверь не ушёл. Тот мальчишка, уведший в никуда Принца, не забрал с собой твоего зверя, Магистр. Истинную форму. Кота, только большого. Махайрода. И клыки – в локоть длиной. Сотни бесов, вошедшие в твоё тело, увеличили твой страх, и это помогло… Помогло измениться… Как и прежде. Махайрод. Маг Ирод. Где этот страшный враг, который молчал о том, что никто не уйдёт, который испугал тебя этим молчанием? Где эти бойцы? Нет ни одного? Ни единого? Значит – победа? А где же твоя армия? Нет. Никого нет… Значит – поражение?..

Движение. Там, под самой зависшей в небе луной… Кто? И чудовищный зверь медленно пошёл туда – на свет луны. Кто же это? Мальчишка!.. Тот самый! Первый ли? Второй? Который из двоих? Неважно, будет первым. Первым, которого ты убьёшь. Ты – махайрод. Маг Ирод. Господин этого мира. Которого этот мальчишка больше не увидит, потому что не видит сейчас тебя. Спит? Этот сон будет вечным…

Зверь не заметил движения позади себя. Движения другого зверя. Волка. Если бы заметил, руки сами потянулись бы к горлу. Или не руки – лапы и клыки. Но не увидел. А волк уже и не был жив, хотя ещё и не был мёртв. Сил хватило на один прыжок. На этот раз перед ним был не человек, как было дважды до этого дня, когда этот человек хотел убить его сыновей – сначала одного, потом второго. Тогда удалось ему помешать. Тогда – человеку. Теперь… Сил хватило на прыжок и на то, чтобы сжать зубы – на глотке, под шерстью которой угадывались следы двух шрамов, оставленных этими же зубами. Сил, чтобы их сжать хватило, а разжимать их он уже не будет…

Уже не живой, но ещё не мёртвый Зверь рвал на части страшными когтями другого зверя, вцепившегося ему в глотку. Но волк не разжал зубы… Даже после смерти. И своей, и этого Зверя… Уже умирая, Магистр снова принял человеческий облик. И рука сама потянулась к горлу… Умирать не хотелось – совсем… Но теперь уже ничто не могло помочь – даже если зубами вцепиться в жизнь… Третьего шрама не будет. Эта рана уже не зарастёт…

Спи, сын. Волк видел, что его сын только спит, что он не мёртв. Его сын. У волка не было уже почти ничего, кроме сжатых зубов и глаз, которыми он мог видеть этого волчонка, заснувшего от усталости с открытыми глазами. И глаза волчонка были полны. И волк был счастлив. Нечеловечески счастлив…

19

- Я не хочу, чтобы ты шёл в столицу, сын.

Вдовец давно уже не говорил ни слова, словно онемел. Где бы они ни были, что бы ни делали с ними, он молчал. Только смотрел на того, кого звал сыном. А тут – заговорил.

- Почему?

- Я видел сон. Я с некоторых пор стал верить снам. Тебе нет места в столице. Там всё переполнено одним. Они об этом кричат, думают лишь об этом, этим живут и с этим умирают.

- И что же это?

- Не знаю. Единственное, чем я могу поделиться, это снами.

Снами. «С нами Владыка!».

- Я благодарен тебе, но оставь себе свои сны, я не могу отнимать у тебя всё, что у тебя есть, всё, чем ты можешь поделиться.

- Ты погибнешь там…

- Я погибну там.

Мальчишка шёл не один. И не только с тем, кто звал его сыном. За ним шли люди. Разные люди. Двенадцать из них шли за ним уже давно. Он не звал их за собой. Они сами звали себя его учениками. А его меж собой звали – не учителем, нет, - они звали его Сыном Человеческим. Они повторяли его слова, будучи не в силах повторит его дела. Надеясь, что не могут повторить их только сейчас, но смогут сделать это потом. Когда? Они не знали. А сейчас они повторяли его слова. Пока только слова. Они слышали, о чём говорит их – не сын, нет! - учитель. Они слышали, о чём говорит странный спутник их учителя. Они не пробовали вмешаться в их разговор, потому что за весь путь впервые услышали слова из уст этого человека. Они привыкли считать его немым, а то, что он заговорил, восприняли лишь как ещё одно из чудес, творимых их учителем. Сколько уже было этих чудес! К ним они привыкли даже больше, чем к молчанию этого человека.

О чём он болтает? Какие сны? Учитель, Сын Человеческий, несёт миру свет, Слово несёт. А ты что несёшь, старик? Как может он погибнуть? Он! Разве что, чудом. Потому что сама возможность его смерти казалась чем-то невероятным. Кто осмелится убить его, спасающего жизни многим? Что ты несёшь, старик?

А старик снова молчал. Как и раньше. И глаза его по-прежнему были устремлены на того, кого он звал сыном. Просто сыном.

А через несколько дней им встретились люди, и Учитель говорил им Слово… Но люди не слышали, не слушали, не понимали. Их было совсем немного, этих людей, учитель говорил и перед большим числом. Но эти не слышали. А потом они закричали. Что? «С нами Владыка!» – кричали они. И их руки держали камни. И они бросали эти камни. Такое бывало уже и раньше. Но раньше бросавшие камни останавливались, смотрели на свои руки, опустевшие руки, и замолкали. И слушали. А эти, глянув на свои пустые руки, подняли новые камни. «С нами Владыка!». Это продолжалось долго. Раз за разом камни взлетали и опускались. Раз за разом пустые руки тянулись за новыми камнями. И так всё время. Время собирать камни, время их разбрасывать. И не все летели мимо.

А потом юноша сказал ещё одно Слово. Будь здесь Лет, он узнал бы это Слово. То, которым держат Зверя. И, когда люди в очередной раз увидели, что их руки пусты, они поняли наконец, что руки их стали чисты – от стали, от дерева, от камня и золота, от крови и грязи. Потому что этот мальчишка простил им свою кровь. Потому что от него был свет. Чистый свет.

«С нами Владыка!». Что сделал он с нами, - думали эти люди. И снова становились людьми. А кем были?

А мальчишка шёл дальше. Он исцелил раны тех, кто были с ним, лишь себя не успел. Или не смог. И потому упал. И тот, кто звал его сыном, взял его на руки и нёс всю дорогу до столицы. Вот она – рукой подать. И ворота вот…

- Куда прёшь, старый осёл? - крикнул один из стражников.

В город. И ты на мне, сын. На старом осле. Стражник прав. Осёл. Я не отдам тебя этим двенадцати, что идут за тобой. У меня тебя заберёт только смерть. А сейчас тебе нужна помощь и лекарь.

- Мне не нужен лекарь… Лекарь нужен этому городу.

Этому городу. И старик снова вспомнил свои последние сны. О том, что именно здесь погибнет тот, кого он зовёт сыном. Здесь, куда он принёс его на своих руках. Как там назвали тебя в воротах? Осёл. Осёл и есть.

- Давай уйдём отсюда, сын.

- Нет. Этому городу нужен лекарь. Может быть, именно я.

- Этому городу нужна жертва. Может быть, именно ты.

Но потом эти двенадцать стали наперебой говорить о том, что его сын несёт в этот город свет, и что он, глупый старик, не должен стоять на пути у этого света… А он и не стоял на пути. Он смотрел на этого ещё совсем мальчишку… Куда ведёт твой путь, сын? Я не буду стоять на нём. Я пойду следом.

***

- Нужно было тебе именно сейчас позвать за собой моего мужа, зеленоглазый!

- Так ведь он всё равно себе места не находил.

- Ничего, я бы ему указала его место. А тут ты пришёл – вот радости-то! Ты ведь знал, что у меня… Хотя ты знал и то, что мы пойдём с тобой. Не зря же говорят, что вы навстречу живёте. Кто у меня будет: мальчик или девочка?

- Я не знаю, Тана.

- Да ладно врать-то, зеленоглазый! Лет, скажи ему, чтобы он сказал!

- Нечего губы надувать, и раскатывать их нечего, Тана, - посоветовал Лет. - Он всё равно не скажет.

- Ага! «Нечего губы надувать, Тана»! Животы надувать ты у нас мастер, а бедной женщине уж и губы надуть нельзя самой. Вот они – мужики! Эльф, скажи, кто у меня будет, или я с места не сойду, и Лет никуда не денется – со мной останется. Кто у меня будет, зеленоглазый?

- У тебя будет ребёнок, Тана.

- Смеёшься? Смешно тебе? И тебе тоже, Лет? На месте тебе не сидится? Надрать бы тебе то место, на котором не сидится! Так ведь здоровый уже, поздно. А всё как мальчишка неразумный себя ведёшь. И меня ж за собой повёл!..

- Как девчонку…

- Девчонки животов не носят! Они девчонки ещё!

- Это мальчишки не носят. А девчонкам это так и положено…

- Ага, полежали да поднялись, а как поднялись, так сразу побежали!

Капризная Тана – это не подарок. Это гораздо хуже. Ну кто ж мог подумать, что она в положении? Разве что, эльф, который навстречу живёт. Неужто, о таком мог забыть, когда пришёл звать Лета с собой?

Так ведь не помнил об этом эльф. Это трудно – навстречу жить. Тут всё не как у людей. И не только у людей. Когда каждое следующее утро просыпаешься в чужом прошлом, чужое будущее кажется сном. И с пробуждением забывается, как те же сны. Только своё прошлое ещё как-то складывается воедино, но и только. И то кое-как. Кто был в этом твоём прошлом, чужом будущем? И был ли вообще хоть кто-нибудь? Кроме тебя самого? Того самого тебя, который… И всё - всё забывается, как сон. Лишь помнишь, что сон был страшным или приятным, но и только, да и то не всегда. Иногда специально просыпаешься, чтобы сохранить в памяти один из этих снов, и кажется – вот он, держишь за хвост… Но ящеркой прыткой вырвется – и нет его. И в руке остаётся лишь трепещущий обрывок воспоминания о будущем. Снова ничего не помнишь. Снова не помнишь своих снов, и смотришь чужую жизнь, как сон, и, как сон, забываешь. И свою, и чужую. Только песни и помнишь – о том, как ты родился до того, как умер этот мир. Этот мир. Умер ли ты тогда или всё-таки родился? Или это одно и то же? Но кем именно ты родишься или умрёшь в этом своём завтра, в общем вчера? Всё наоборот, всё не как у людей…

А завтра (вчера?) ты снова забудешь вчерашний (завтрашний?) сон. О себе и об этих людях. Кем они были и кем ты станешь для них? И завтра ты снова не вспомнишь, что Тана беременна, и снова позовёшь Лета за собой, потому что сегодня они идут с тобой рядом. Как это сложно – жить навстречу.

- Кто у меня будет, зеленоглазый?

- У тебя будет ребёнок, Тана. Обязательно будет. Красивый и здоровый. И он будет похож на Лета.

Она верит тебе. Потому что хочет именно этого. И не понимает, что ты можешь не помнить своего вчера. Но вчера больше нет. Есть сегодня, и есть воспоминания об увиденных снах, хотя самих этих снов ты не помнишь.

- Хочешь, я спою тебе, Тана?

- Хочешь увести у меня жену своим пением, эльф? – усмехается Лет.

- Замолчи, мужчина, - усмехается Тана.

И ты поёшь для них. Ты давно уже не пел. И поёшь им все песни, которые знаешь, которые слышал в своих снах. И в этих песнях поётся и о них, и о тех, кого они не узнают, хотя и знают. Они и себя не узнают в этих песнях, написанных после них, написанных о них. Но на то они и песни. Так ты и помнишь их будущее и своё прошлое – по песням, в которых трудно узнать даже себя. И ты не узнаёшь. Ты просто помнишь и поёшь эти песни – песни из их будущего. А если уж есть песни, значит и будущее есть. Так что всё будет хорошо. И у тебя, Тана, будет ребёнок. Красивый и здоровый. И не один. И все твои дети будут похожи на Лета. И, ругая их, ты будешь сравнивать их именно с ним. И, хваля их, будешь сравнивать с ним же. А ты будешь петь им о том, какими они будут. Они будут достойны песен. Жаль, что сейчас вы не можете узнать их имён в этих песнях.

- Мне понравилась эта песня. Я назову нашего сына именно так. Ты не против, Лет?

Лет не против. Значит, всё-таки можете узнавать их имена в этих песнях?

И эльф пел для них. О них. Всё, что знал. И это было похоже на сон. На сны. А завтра он проснётся, и очередной сон шустрой ящерицей вырвется из рук, оставив хвост в его пальцах. Сон.

***

Пой свои песни, зеленоглазый. Пой, чтобы миру делалось страшно. Пой о том, чего сам не помнишь – собственных снах, забытых с рассветом. Вспять поворачивая время, пой, живущий навстречу людям, пой о том, какими мы будем, если станем достойны песен. Пой, чтобы мир не покрыла плесень, лучше уж пусть захлебнётся он кровью, пой о героях нашего завтра, о нас, не узнанных нами сегодня. Пой свои песни, зеленоглазый, о людях, что ближе друг другу, чем волки, о людях похожих на нас, как братья, о нас и о том, что с нами станет, о нас и о тех, кто будут рядом, о тех, что станут нашими снами, рождаемые каждым новым закатом и гибнущие с каждым новым рассветом. Пой нам, эльф, о нашем завтра, чтобы мы верили, чтобы мы знали о том, что это завтра настанет…

***

Сон уходил медленно, нехотя. Да и сам Осток не хотел открывать глаза. Но глаза и так были открыты. И хотелось их закрыть. Не важно как – опустить веки и снова уснуть, или уснуть навеки. Потому что то, что было вокруг, если и походило на сон, то только на самый страшный. И была не ушедшая ещё боль от потери себя, сотен себя, всех, кем ты был, чтобы не быть одним. Где они? Нет. А были ли, вообще? Или это лишь игра твоего больного воображения? Или чьего-то ещё, не менее, а то и более больного? Нет, не игра. Не один же ты убил всех этих… Людей? Убил. Кровь за кровь… Война окончена. И глаза смотрели на мир, страшный мир, полный лишь смертью. Есть тут кто живой? Нет. А я сам?

Потом ты увидел волка… Не страшные кровавые лохмотья, повисшие на теле мёртвого человека. Настолько страшные, что даже птицы и насекомые боялись приблизиться к ним. Ты не видел этого. Ты видел волка. Гордого серого отца, такого, каким ты привык его видеть. И рядом с серым отцом стояла мать. И глаза их были полны – тобой и друг другом. И они были счастливы, нечеловечески счастливы. Хотя почему – были? Они будут счастливы… Они обязательно будут вместе. И рядом с ними найдётся место и для тебя, всегда найдётся место. Они будут ждать… Я обязательно увижу вас… Но потом… И твои глаза наполняются слезами. Полные глаза.

Потом Осток хоронил эти страшные лохмотья, оставшиеся от гордого тела. И не видел их. Потому что он не хоронил – он провожал. И шептал «до свиданья». Мы увидимся ещё. И будем вместе. Оставьте мне место рядом с собой, в своих глазах. Глазах… И серый отец по-прежнему смотрит в твои глаза. Его глаза - это то, что ты запомнил в первую очередь. То, что ты увидел, то, что видел до самого конца, провожая его. Глаза…

Но ещё остались дела. Подождите меня. Вам теперь некуда спешить – у вас сколько угодно времени. Я догоню вас позже… А сейчас у меня есть ещё дела здесь.

Человек с порванным горлом был тебе знаком. Магистр. Маг Ирод. Эта рана на его горле не заживёт. Не будет легенд о вновь и вновь побеждающем смерть Магистре. И самого его больше не будет.

О, поле, поле, кто тебя?..

Этот посев был долгим. Тысячи тел легли в эту землю. И лишь один всход дали эти страшные семена – деревянный крест. Неказистый, но уж какой есть. Долгий был посев. Как справился с этим один человек? Два оврага поглотили сотни тел, которые приходилось сжигать, потому что все не помещались, и убегать на несколько дней, чтобы не задохнуться запахом палёной плоти. А потом возвращаться и продолжать эти похороны. Снова жечь, убегать и возвращаться. А после обрушить склоны оврагов и поставить в конце концов этот неказистый крест. На всём, что было. И идти дальше.

Оставляя за спиной это поле. А когда на следующую ночь после ухода он оглянулся, то увидел луну. Над самым горизонтом. И силуэты на её фоне. Волк и волчица. И силуэты дрогнули, будто были живыми… Они шли за тобой, шли вдвоём… Нет, это просто слёзы. Просто слёзы. Ты так и уснул, любуясь этими силуэтами на фоне луны. Нет, не силуэтами. Они живы. Они ждут тебя и смотрят вслед. И, засыпая, ты обещаешь вернуться. А заснув, продолжаешь видеть их. И их глаза полны – тобой и друг другом. И они счастливы. И ты. Сон.

***

Тот, кого ты зовёшь сыном, снова стоит перед теми, что зовут себя людьми. Стоит ли ему стоять перед ними? Кто они ему? Кто он им? Эти двенадцать, что были всё время рядом, увидев, что в толпе творится что-то неладное, как-то вдруг оказались не близко. И молчат, и глаза поднять стыдятся, и слово молвить боятся. Чего бояться-то? Молчат… Мальчишка-то исцелит потом раны… Но то – потом, а вновь попасть под град камней ни один не захотел. Ученики! Будто и не замечают, что их ран нет, как не было, а его раны - все при нём. И даже, как будто, и не только его. А они молчат. Он один пытается говорить. Он, тот, кого ты зовёшь сыном, потому что это похоже на сон. Но не все верят снам. Эти люди не верят. И потому кричат, когда он говорит. Тот, кого ты зовёшь сыном, говорит с теми, что зовут себя людьми. Да только люди ли они? Только ли люди? Люди. И только…

Кто-то толкает тебя в спину, и ты падаешь. Кто-то наступает на тебя, и ещё кто-то… С большим трудом ты поднимаешься и видишь, как толпа расступается перед твоим сыном. Словно дорогу уступают. Но не ему, а тому, кто вошёл на площадь…

- Владыка с нами!..

Впервые ты услышал из этой толпы что-то связное. Потому что эти слова кричат все. Даже те, кто молчат, своим молчанием лишь усиливают этот крик. Потому что в тишине он только громче. Да не молчите же!..

- Владыка с нами! – кричит и молчит толпа. Только эти слова. Снова и снова. Будто других и не было. Ни слов не было других, ни Владык. Только этот – один. И впрямь тот самый. А где же шут, что всё время был рядом с ним? Может, случилось что? С шутом? Или с Владыкой? Или с нами?..

- … с нами!..

Тот, кого ты зовёшь сыном, говорит. Не просто слова говорит, а те самые, что Зверя держат. Только здесь – пострашнее Зверя. Здесь люди. Те, что зовут себя людьми. И с ними Владыка. Здесь теряют силу все слова, кроме…

- Владыка с нами!

Он-то с нами, а с ним кто? Один он. Охрана, толпа – это всё не в счёт. Один он – Владыка. Один на один с тем, кого ты зовёшь сыном. С ним один на один, а не с нами, что бы ни кричала толпа. Чтобы она не кричала, ему достаточно было махнуть рукой. И он махнул рукой на эту толпу – что ему до неё? И толпа умолкла, но даже тишина над площадью, казалось, орала:

- Владыка с нами!

Тишина.

- Здравствуй, Владыка.

- Здравствуй, мальчишка. Где мой сын?

- Его нет, Владыка.

- Но я слышал, что многие зовут сыном тебя. Сыном человеческим. Ты-то чей сын?

- И твой тоже. Ты ведь тоже человек.

- У меня был сын - его нет. И я человек. И ты – сын человеческий. Значит, тебя нет, сын. И тебя не будет. Охрана, возьмите его… Что молчите, люди?!! Или слова забыли?

Не забыли. Столько раз повторяли их – как же забудешь. Вспомнили.

- Владыка с нами!

А ты всё пробовал пробраться через ревущее человеческое месиво, туда, где был тот, кого ты звал сыном. Когда ты пробрался туда, его уже не было. Они увели его. И ты заплакал.

- Что с тобой, старик?

- Что со мной? - переспросил ты. И сам поправился. - С нами! Владыка с нами!

- Владыка с нами!

- Владыка с нами!

И ты кричал со всеми, не понимая, что именно кричишь. Как и все. Не осознавая даже, что ты кричишь. Или молчишь? Но в тишине крик был только громче.

- Владыка с нами!

***

- Ты останешься здесь, Тана, - заявил Лет.

- Ну, конечно! А ты – в город! Истину искать! Где ты её искать-то там будешь? Известно где!

- При чём здесь истина, Тана?

- Истинно! Причём здесь Тана? Мужчина собрался в город! При чём здесь ты, женщина?

- Что ты в городе-то забыла?

- Как войду – вспомню!

- Зеленоглазый! Хоть ты ей объясни, что не место ей сейчас в городе!

- Почему ей не место там, Лет?

- И ты туда же!

- И я. И ты. Да и она пусть с нами идёт – одной ей здесь оставаться не стоит.

В город вошли без помех. Да и кому их чинить – помехи-то? От Магистра – не слуху, не нюху, одни разговоры пустые остались. А больше и врагов-то нет. Так что любой заходи в столицу – покричишь вместе со всеми в один голос, станешь, как все.

- Как всё изменилось в городе, зеленоглазый.

- Как и обычно всё меняется, Лет.

- Слышишь, что кричат?

- Про Владыку всё.

- Что всё?

- А всё! Больше ничего и не кричат-то.

- Ага! И вы оба к ним присоединяйтесь – глотки подерите! - посоветовала недовольная Тана.

- Прежде чем драть, их бы сполоснуть… - попробовал пошутить Лет. Ничего у него не вышло.

- Ага! А-то зачем бы ты ещё в столицу шёл? Где ж в лесу кабак найдёшь? А тут – вот они! Куда ни плюнь!..

Только она это сказала, из ближайшей двери вылетел человек. Не как птицы летают, а как они как делают эти птицы. Так и этот – плюх на мостовую – разве что несёт от него вином, а так бы – полное сходство. С как. Полежал, помолчал, подниматься стал. Стал. Стоит. Говорить начал.

- Ну, куда ни плюнь – всюду эти придурки, и все, как один, орут! Одно и то же. Владыка с ними! И ведь – куда ни плюнь! Я им так и сказал. Так и плюнул. Пожалели старика – сразу не убили. Сказали: тебя всё равно за твои речи убьют, а нам, говорят, об тебя пачкаться неохота. Чистюли! Что они знают о чистоте? Чисто-пусто…

Лет хорошо помнил лица тех, кого когда-нибудь встречал. Он и это лицо помнил. Но не таким. Изменился старик.

- Ты опять пьёшь?

- Я и о шесть пью! О сколько нальют, о столько и пью… И о семь тоже.

- Где твой сын, старик?

- Не мой. Я никогда не звал его моим сыном. Просто сыном. Потому что – как сон. Как сон приходит, так я его и зову. Меня за это бьют в последнее время часто. Я засну и звать начинаю. Его – сына. А что им мой сын? У них Владыка! С нами Владыка! - проорал пьянчуга. - Только не с моими снами. В своих снах я зову сына. И плевать мне на вашего Владыку! Слышите?!! Куда ни плюнь…

- Где же он?

- Владыка? Во дворце, где ж ему быть? И сын – там. И я зову его. Сыном зову…

- Ты поспи, старик…

И он уснул. И бормотал что-то во сне. Звал.

- Ты побудешь с ним, Тана, - сказал Лет, укрывая старика.

- Кого мне с ним будить?

- Не до шуток теперь, Тана.

- В том-то и дело, что не до. После. Все шутки позади остались.

- А впереди что? – спросил Лет.

- Впереди? После шуток обычно смеются. Раз уж шутки остались позади, то самое время смеяться, - сказал молчавший всё это время эльф.

- Иногда смеются до слёз, - сказала Тана. Она сама чуть не плакала.

- До слёз. Но сначала всё же смеются, - сказал Лет.

Лет не верил в то, что говорил. Как и эльф. Потому что не до шуток сейчас. Не до. А после - что? После и узнаем.

20

- Здравствуй, сынок.

- И ты тоже решил звать меня так, шут?

- А как же иначе? Своих у меня нет, а тебя усыновить я бы не отказался. Что ты-то здесь делаешь?

- Да вот, с тобой сейчас говорю.

- Это не надолго. Я скоро отсюда уйду. Отовсюду уйду. И возвращаться не хочу. Но тебя-то что держит здесь? Ты же Слова знаешь…

- Знаешь, шут, оказалось, что не в одних только словах дело.

- Конечно не в них. Дело, оно всегда отдельно от слов, хотя и рядом, так, что кажется, будто они едины.

- Как тело и тень?

- Когда тело без тени, или тень без тела – это страшно.

- Это всего лишь непривычно. А привыкнуть можно ко всему.

- Вот я и привык… Слышишь шаги? Владыка не забывает обо мне, и иногда палачи приходят сюда снова. Но я привык. Я уже даже не чувствую боли, - усмехнулся старый шут. - Может, я умер уже? И ты?

- Нет, - сказал мальчишка. - Ещё нет.

- Но это не надолго. Тебя ещё не пытали? Ты, главное, не бойся. Боль – к ней можно привыкнуть. Я привык… А ты не привыкай! Тебе отсюда уходить надо. Это мне не надо уже ничего…

Дверь открылась. Палачей было шестеро. Заплечных дел мастера. Тех дел, которых другие мастера боятся. А эти делают. Точнее, не делают – ломают. Говорят, сломать проще, чем сделать. Эти мастера имеют на этот счёт свою точку зрения. Взять этого шута – много ли его отец усилий затратил, чтобы его сделать? Раз-два и готово. А они с ним уж сколько мучаются! Они – мучаются. Сломать-то, конечно, просто. Если просто ломать – это любой дурак сможет. А ты человека сломай снаружи так, чтобы он внутри сломался. Шут, например, не ломается. Наверное, от рождения испорчен – и ломать-то внутри у него нечего. А вот с этим, новеньким, можно будет и поработать. Поработать – они это так называют. Мастера.

- Ну, паренёк, готовься. Сейчас ты нам всё рассказывать будешь! - усмехаются, переглядываясь, мастера.

- С удовольствием расскажу, были бы слушатели.

- Удовольствия не обещаем, а вот послушаем тебя внимательно. И не один раз.

- Обычно людям хватает один раз…

«Услышать» – хотел он сказать. Не договорил. Не услышали. Перебили. Пока просто перебили. То есть, не ломая.

- Некоторым хватает и одного раза. Но тебя велено оставить в живых. Понимаешь?

- Да.

- Видите, парни? Он всё понимает. Приятно работать с понятливыми!

Мальчишка не противился и первую боль принял, даже не поморщившись. Но эти шестеро были мастерами своего дела. И через минуту мальчишка уже кричал. Не слова. Просто кричал. Хотя не так уж и просто – мало кто так кричит. Человека надо ещё заставить так закричать. Поработать с ним. И они работали.

Говорят, ломать легче, чем делать. Взять того же шута – что только с ним ни делали, а он всё не ломается. Точнее, ломается, но в своей шутовской манере, выделывается, будто кто его смешит. Как только его ни ломали…

А тут вдруг сам сломался. Как мальчишка закричал, так в нём и сломалось что-то…

Как он встал на свои покалеченные сотней способов ноги? Кто подумать мог, что после такого кто-то может подняться? Никто и не поднялся из тех, кто мог подумать. И подумать из них никто уже не мог. Трудно думать, когда твой мозг серой кашицей растекается на каменном полу.

- Поднимайся, сынок. Пойдём отсюда.

- Некуда мне идти, шут. Я говорил людям о чистоте, я пытался сделать этот мир чище. Но сейчас взгляни на меня – мне ли очищать этот мир?

- Сдался тебе этот мир!

- Не сдался. Но я победил этот мир. Потому что не сдался сам. Когда ты говорил, что скоро уйдёшь отсюда, шут, ты ведь имел в виду не эту камеру?

- Да, я говорил об этом мире. Но сейчас я говорю именно об этой камере. Пойдём отсюда.

- Я не пойду. Точнее, я пойду дальше, чем за стены этой камеры. Я догоню Принца в его большом Нигде, куда сам отвёл его когда-то. Оттуда трудно возвращаться одному. Но и быть одному там, наверное, не просто. Я буду там с ним. Нам есть о чём помолчать и о чём поговорить. Его пусто не слишком отличается от моего чисто. Мы поймём друг друга, и всё станет на свои места, мир станет таким, каким был.

- Ты можешь уйти отсюда? - спросил шут. - Как когда-то вы делали это вместе с Принцем?

- Нет, так - не могу. Одному туда попасть сложнее, чем выйти оттуда одному. Но есть простой способ. Ты уже сам говорил о нём. Способ уйти отсюда. И отовсюду уйти. В никуда.

- И не возвращаться больше…

- Нет, и возвращаться. К каждому, кому я буду нужен. Я не зря сеял свет. Всходы обязательно будут. И я буду возвращаться. К каждому.

- Но ведь это не легко.

- Но ведь тем, кому я буду нужен, тоже будет не легко. И поэтому я вернусь. Обязательно. А ты уходи. Просто уходи. Из этой камеры…

Шут не собирался просто уходить. Уходить одному сложно. И не только из нигде, но даже из этой камеры. Поэтому шут попробовал вынести мальчишку на руках… Зря пробовал.

- Ты забыл, что я за Слова знаю?

- Но ведь на этот раз я не просил меня валять, - заметил шут. - Да и в тот раз не просил.

- Уходи.

- Я не оставлю тебя здесь.

- Знаешь, какие ещё слова я знаю?

Шут не знал таких слов. Он даже не понял, что произошло. Он просто был уже снаружи. Но внутри у него было пусто… Или - чисто?

- Здравствуй, шут.

- Здравствуй, изменчивая Тана. Ты-то что тут делаешь?

- Это он у меня спрашивает! Сам не известно откуда появился… А я здесь с этим вот пьяницей сижу, - кивнула на кучу тряпья у ног, оказавшуюся человеком. - Муженёк поручил.

- Лет, что ли? - догадался шут.

- Ага. И ушёл вместе с зеленоглазым. А ты откуда здесь?

- Оттуда…

Они долго говорили, как могут говорить старые хорошие друзья после долгой разлуки. И на душе у старого шута больше не было пусто – чисто там было. Он даже смеялся. Искренне смеялся, как давно уже не делал этого. Хотя любил. И смеяться, и так, вообще. Этот мир можно любить. Ведь есть в нём вот такая Хозяйка Тана, вот такой, плюющий на всё, старый пьяница… И мальчишка, который знает разницу между пусто и чисто, и собирается уйти. Чтобы потом возвращаться. Ко всем, кому будет нужен. Кому нужен-то? Да хотя бы старому шуту. И шут смеялся – громко, иногда и без особой причины. Ведь смех без причины – признак радости. Так что шут смеялся. Так смеялся, что раны, оставленные верными слугами Владыки, исчезали. Будто и не было их. Ни ран, ни слуг, ни самого Владыки. Может, и правда не было?

***

Кто посмотрит в глаза волчице? Стали глаза её звёздами в небе – глянешь, наполнишь глаза собою, да и свои глаза наполнишь. Может, увидишь детей волчицы, её сыновей, что похожи, как капли. Друг на друга похожи до боли и до радости похожи тоже. Да и различны не меньше, чем капли – где ж вы видели воду, в которую можно войти и выйти два раза и оба раза остаться прежним? Разве что, если в воде и остаться, став её частью и зеркалом неба. Неба, в котором увидишь звёзды, которыми стали глаза волчицы, глаза переполненные миром, где для любого найдётся место, и никто не окажется лишним. Кто посмотрит в глаза волчице…

***

Идти дальше… Дальше чего? Да и что дальше? Вперёд ли идти, назад ли? Если совсем недавно было что-то, что держало тебя, кто-то, частью кого ты чувствовал себя, то теперь… Серая мать, серый отец. Сто твоих Я, потерянных также неожиданно, как и приобретённых. И ты. Один, как перст. Палец без руки, кровавый обрубок чего-то большего, целого…

А потом память внезапно откликнулась на твои вопросы к самому себе. Ты увидел в одной из луж своё лицо. Вернее, своё-то было на месте. А это, которое в луже, было таким же, как и твоё. И не только твоё. Ведь было ещё одно такое лицо…

А потом в какой-то харчевне ты встретил торговца, прибывшего из мест, откуда ты сам когда-то пришёл сюда в поисках себя. Как давно это было…

- Знаешь, парень, а ведь я тебя видел! - воскликнул торгаш. - Недавно совсем! Не узнал?

- Нет.

- Тебя ещё камнями закидывали! - припомнил торгаш.

- Ну, и как? - напрягся Осток. - Закидали?

- Ты только не думай – я в тебя не кидал!

- Да что ты врёшь-то? Не кидал в меня никто камнями, ты что-то путаешь.

- Ну-у… Лицо-то я хорошо запомнил! Того, в кого кидали! Он на тебя похож, как две капли воды! - купец пригляделся к Остоку повнимательнее. - Ну, вылитый!

- Не похожи две капли воды ни на меня, ни на него. Они на две капли воды похожи. На вылитые. Или на влитые. А то, должно быть, братишка мой… Он, и правда, на меня похож. А на капли не похож. Это я тебе точно говорю!

Капли… Две, три… И ещё. Дождь пошёл. Завтра утром опять будут лужи, а в них ты снова увидишь лицо, похожее на твоё. Ну, вылитый… И ты вылетел на улицу, оставив купца с открытым ртом и недорассказанными речами. О том, кого он видел. В кого кидали камнями…

Хороший стоял конь у привязи. Может, того самого купца конь. То-то обрадуется торговый человек, когда выйдет из кабака – помог братьям увидеть друг друга. Побыстрее увидеть. Пешком-то, пожалуй, долго будет, а вот на коне…

И ты не жалел – ни о чём и ничего. Ни себя, ни коня. Ты гнал коня, и дождь то отставал, то снова обгонял вас – тоже торопился, не хотел пропустить что-то важное. Дождь. Одна капля. Ещё одна. Похожи-то как. Как вылитые.

***

- Здравствуй, Владыка.

- Тебе я этого желать не буду, мальчишка. Не понадобится тебе здоровье больше. Кстати, чья это работа – с палачами? Хотя, шут с ними! Этот старый дурак надоел мне настолько, что даже убивать его не хочу. Ты мне так ещё не надоел. Где шут-то?

- Не здесь.

- Да и тебе здесь не место. А шута я ещё успею найти. Ничего не хочешь сказать? На прощанье?

- Я вернусь, Владыка. Вернусь - хочешь ты этого или нет.

- Или нет, мальчик, или нет… Как бы ты хотел умереть?

- Я оставлю выбор за тобой.

- Может, тебя повесить? Сжечь? Распять?

- Пять раз не получится.

- Думаешь?

- Пока да.

- Шутки шутишь… Жаль, что это не надолго. А насчёт распятия – тебе хватит и одного. А если всё-таки вернёшься… Это можно будет повторить и два, и три, и пять раз. Обвинений против тебя хватит на все десять. Но столько и не понадобится. Прощай, мальчик.

- Что передать твоему сыну, Владыка?

- Передать? - споткнулся на ровном месте Владыка. Но быстро взял себя в руки. - Не надо ничего. Увидев тебя, он сам всё поймёт.

Уходя, Владыка глянул мальчишке в глаза. Он ещё помнил те, другие глаза, в которые глянешь – и как на меч. А эти… Тоже меч. Но не тот, который убьёт тебя, а который защитит. И не только тебя. На меч, Владыка. Тот, который несёт в себе этот мальчишка… В себе, говорите?!! Вот и посмотрим, что у него внутри!

Владыка был зол. На себя, на весь мир, на пацана этого, которому в глаза глянешь – и как на мир… Но Владыка был зол на мир. На весь. На всё. Да и не меняет своих решений Владыка. Только страшно подумать, что потом станет сниться по ночам… Он ещё помнил те, другие сны… Но Владыка не меняет своих решений.

***

Их снова окружала толпа. Ждущая чего-то важного. Чего-то страшно. И кричащая одни и те же слова – снова и снова. Что за слова, спросите вы? «С нами Владыка!». Толпа уже даже не кричала их, она дышала этими словами. Кажется – умолкнет на миг, и умрёт. Потому и не умолкает – хочет жить. Да и к самому крику можно привыкнуть – как к дыханию. Вроде оно и есть, а не замечаешь, пока не перехватит его. Вот так и дышат все в этой толпе. Кроме тех, кто в ней задыхается. Двое таких точно было. Вот эти самые – зеленоглазый и тот, что с ним. Что с ним? Мало того, что молчит, со всеми не кричит, так ещё и кривится, будто нюхнул чего-то не того. Не нравится ему! Всем, значит, нравится, а ему – нет? И так уже, любой, кто рядом стоит – нет, нет, да и глянет в сторону молчаливых чужаков.

А потом крик стал ещё громче. И ещё. И ещё. Отсюда было не видно, но можно было почувствовать, что толпа расступается перед кем-то. Перед кем? Глупый вопрос. Хотя и не видно отсюда… Не видно…

В следующий миг эльфу пришлось поддерживать оседающего Лета. Тяжело оседающего, будто и впрямь задохнулся ядовитым газом чужого крика. Но никто даже внимания не обратил на падающего чужака. Даже те, что недавно сердито зыркали в его сторону. В другую сторону были устремлены все взгляды, хоть и не видно отсюда ничего. Но разве это важно? Владыка с нами! Это не обязательно видеть, это можно почувствовать…

Чей-то затылок перед глазами. Лет моргнул чужими веками. Вот уже другой затылок впереди. Третий… И отсюда ничего не видно. И отсюда. И повсюду, словно тяжёлые камни, обрушиваются на тебя слова: «Владыка с нами!». Повсюду… Даже в лабиринте Зверя было не так страшно, - думал Лет. Даже в неправильном моём теле было не так страшно, думал бес-телый, ведя за собой своего хозяина. Того, кто сам себе хозяин и при этом никому не раб… Бес-телый кидался из тела в тело, из одного разума в другой, но казалось, что это всё тот же разум. Потому что ничего в нём нет, кроме безумного крика: «Владыка с нами!». Это страшно. Можно и заблудиться. Новый затылок перед новыми глазами. Владыка с нами! Новый затылок. Владыка с нами! Новый… Владыка… Вот он! С нами. А кто это рядом с ним? Охрана, понятно – как же без неё? А этот? Мальчишка совсем. Глянешь на него - и поймёшь, что Владыка-то, может, и с нами, а может, и нет, а этот – со всем. Но чтобы понять, нужно было глянуть, а смотрели все не на него. На Владыку смотрели. Только и всего. А мальчишка – что на него смотреть? Что о нём говорить? Ведь можно кричать! Владыка с нами!

И Лет снова встретился с силой. Даже более страшной, чем та, в разуме шута, давным-давно, на пороге покоев Принца. Тогда это была разумная сила сильного. Теперь же… Тупая и жестокая сила многих слабых. Способных лишь на крик – один на всех, один на все случаи жизни. И все стали как один. Не зря бес-телый не замечал разницы между минуемыми разумами – не было её, разницы-то. И разума почти не было. Был крик – как из одной глотки. И ничего больше. Эти люди – они даже не понимают, как их мало. Мало, потому, что их слишком много, и все стали одним. И этот один – толпа. С единым криком на устах… Тупая и жестокая сила множества слабых… И Лета выбросило обратно.

- Ты был немного не в себе, изменчивый, - не отпуская пришедшего в себя Лета, заметил эльф.

- Совсем немного, зеленоглазый. Раза два или три. Я не так часто это делал. И думаю, что больше не буду… Боюсь. Владыка с нами!

Глаза Лета были пусты и безумны. Потом просто пусты. А эльф продолжал держать на руках пустого, как мешок, Лета. Эльф не мог сделать ни шагу. Ни туда, ни сюда. Лет был жив, но… С нами Владыка! Эльф с трудом удерживал бессознательного изменчивого и с трудом удерживался сам. Удерживался, чтобы не уронить, чтобы не упасть… Чтобы не закричать вместе со всеми. Владыка с нами…

***

- Что случилось, зеленоглазый? - испуганно спросила Тана. - Что с моим мужем?!

- С ним всё хорошо, - не слишком уверено ответил эльф. - Это пройдёт.

- Не хочу, чтобы проходило! Пусть всё будет хорошо! Что с ним?!!

- Всё хорошо…

А потом и сам Лет открыл глаза.

- Со мной всё хорошо, Тана.

- Только мне с тобой горе одно! Что там случилось?

Зеленоглазый молчал, потому что не знал. Лет молчал, потому что не знал, что сказать.

Он нашёл один разум, не переполненный криком: «Владыка с нами!». Разум самого Владыки. Он даже пытался что-то изменить, остановить… Но слова тонули в рёве человеческого безумия. Он (Лет? Владыка?) ничего не мог сделать – вместе со словами тонули и дела. Когда руку мальчишки пробил гвоздь, Владыка (Лет?) кинулся к нему, раскидывая стражу, толпу… Но толпа уже слышала обвинения против мальчишки (убийство наследника! колдовство!), и была уверена, что обожаемый Владыка хочет сам разделаться с преступником. Может быть, Владыка именно этого и хотел, но от него сейчас ничего не зависело. Ни остановить, ни ускорить – поздно. Но непослушное, старое, дряхлое тело, подгоняемое неправильным молодым разумом, рвалось к деревянному кресту в самом центре толпы. К кресту, который сам приказал поставить. А теперь, разбрасывая всех на своём пути, рвался к нему, что остановить, то, что сам начал… Но их слишком много, тех, которые кричат, что ты - с ними. И вторую руку мальчишки пробил гвоздь… А потом кто-то из стоявших рядом с крестом, споткнулся, и как-то неудачно махнул длинным копьём… Или же наоборот – удачно? И тело на кресте дрогнуло и обмякло, только глаза ещё жили, и целую вечность смотрели в твои глаза… В глаза безумного старого Владыки… И ты почувствовал одну единственную мысль, не свою, а того, в чьём теле был. «Лучше б уж на меч», - думал ты вместе с ним… С Владыкой. Ты с ним, а не он с тобой… С нами… И ты оказался бессилен что-либо сделать, когда рука этого дряхлого тела, подчиняясь остаткам того, кто был его хозяином, потянулась к ножнам на поясе. Ты не хотел его спасать, ты даже желал еиу смерти, но вдруг тебе просто стало его жаль… И ты пробовал остановить, боролся с этой единственной не твоей мыслью в этом не твоём теле… А потом ты перестал его чувствовать – и тело, и его разум. Потому что – лучше б уж на меч. Он так и сделал. Он так и погиб, с этой мыслью, старый Владыка. А Владыка своих решений не меняет, что бы ни было у него внутри. И, кидаясь обратно, в себя, из одной кричащей пасти в другую, ты продолжал орать их голосами, что Владыка с ними… Ты один знал, что это не так, но они, их разумы-вопли рвались тебе навстречу. Туда, где был их Владыка, когда был с ними. Он ушёл - один, без них, но они ещё не знали об этом…

А потом было сладкое забытьё в собственном теле. А потом ты очнулся уже здесь – рядом с Таной, шутом, старым пьяницей и зеленоглазым. Похоже, он нёс тебя всю дорогу на руках. А потом зеленоглазый спросил тебя:

- Ты заставил его сделать это, Лет?

- Нет. И я не смог его остановить. Что было дальше?

Эльф молчал. Долго. А потом рассказал, как замолчали люди, только что кричавшие: «Владыка с нами!». Как долго стояла эта тишина. Как раздались несколько истерических выкриков: «Владыка, мы с тобой!», и несколько сотен тел остались на площади, желая остаться со своим Владыкой. Как тысячи живых расходились, бросая вокруг себя потерянные взгляды. Искали что-то. И находили. Что? Взгляд. Ещё живой взгляд мальчишки на кресте. Как на меч, отсекая былое, шагая в будущее… Его глаза были полны, переполнены чем-то, что… Это не передать словами. И он щедро делился с ними тем, что было в нём. С ними – теми, кто бросал на него потерянные взгляды. И безумие толпы уходило вслед за Владыкой – в никуда. И самой толпы уже не было. Были люди. Много людей. А потом глаза мальчишки опустели. И опустела площадь вокруг… Но что-то наполнилось. Люди. Не толпа…

- Всё кончилось, Лет.

- Что теперь начнётся, зеленоглазый?

- Что-то новое. Самое время начинать всё сначала.

С начала. С чего начинать-то?

- А где же второй? – спросила вдруг Тана.

- Кто?

- Ну, мальчишка, - напомнила Хозяйка. - Их же было двое… Сначала…

***

- Перенесу в другой мир, говоришь? - разорялся мой друг. - Писатель хренов! Что ты перенёс в другой мир? Зачем ты это туда перенёс? Зачем ЭТО? Зачем туда? А как же мы? Что, семь дней творения коту под хвост?!! Мир по нитке распустил? Богом себя почувствовал?

- Да что ты так разорался, фанатик религиозный? Ты меня ещё на костре сожги… - Я не понимал, почему он так кричит. А он тыкал мне в лицо одним из цветастых толкований фундаментального сочинения своей религии, но страницы были пусты. Что в этом такого? В этом фундаментальном сочинении? В этом цветастом когда-то толковании, лишённом теперь своих ярких красок? В этом мире? Наверное, чего-то не хватает. Теперь не хватает. А было ли оно вообще, то, чего не хватает теперь? Он уверен, что было. Я – нет. Я вообще сейчас ни в чём не уверен. А он кричит…

- И сожгу, графоман хренов! Что ты наделал?!!

- Да что я наделал? Ну, хочешь, обратно всё перенесу?

- Хочу!!! Переноси! Чтобы всё на своих местах! Чтоб ни эльфов, ни гномов, ни оборотней. Верни всё в этот мир. Сделай всё, как было. И чтобы у Слова – смысл. И чтобы один – за всех. Пусть будет крест, кровь, но пусть всё будет, как было! И всё - здесь! Слышишь меня, бумагомарака? Пиши, сволочь! А я буду почитать! Преклоняться и молиться!..

Кажется, потом он заплакал... А я посмотрел в окно. Сколько я уже не смотрел в него? Сколько я уже не видел? Сколько я уже не увижу?

Что я перенёс в другой мир, спрашивает он. Что я перенёс… Мир. Наш мир. На своих плечах. Нет слонов, нет черепах, нет китов… Только я. А мир действительно круглый. Как камень Сизифа. Что я перенёс? Ты бы лучше спросил, как я его перенёс. И куда. Не хочешь? Ещё бы! Но если бы ты знал, что я перенёс…

Мир. Весь этот мир. Перенёс. Как болезнь. И теперь всё будет в порядке. Должно быть в порядке. Потому что больше я подобного не перенесу. Даже жаль.

***

Не успел Осток. Коня загнал под собой – зря загнал. Хлеба топтал, слыша в след проклятия жнецов – зря… Да и не слыша – больно быстро скакал. Быстро. Больно. И зря. Не успел Осток. Слёзы глотал с пылью дорожной – зря глотал. Потому что нечем стало плакать над телом брата, к мёртвому лицу которого боялся прикоснуться. Но прикоснулся…

- Что ж ты так, братишка? Не дождался…

И слёзы нашлись.

Он устал терять. Он устал жить воспоминаниями о тех, кого нет. Кто был дорог, дороже жизни… О тех, кто был…

Как две капли воды… Одна, вторая… Не вода – слёзы. Твои. И падают на твоё лицо. Не такое же, как твоё, а твое. Потому что ты умер. Не он – ты. А он пусть живёт. Как две капли воды… И кисти пронзила боль. Вбивать в себя гвозди – это очень трудно… Те самые гвозди.

А потом из погребальной пещеры вышел воин с лицом святого… Или наоборот?

Они ждали снаружи.

- Осток? – окликнул тебя зеленоглазый. И ошибся.

- Сын… - узнал тебя старик с мутными глазами. И глаза его наполнились светом. - Дай хоть руки тебе перевяжу, сынок.

И ты не сопротивлялся. А потом в твои глаза заглянул изменчивый Лет. И узнал. Они все узнают тебя. И шут, и Тана, под сердцем которой прячется новая жизнь, и сама эта новая жизнь… Новая.

Они иногда будут звать тебя Остоком, и иногда ты будешь откликаться на это имя. Иногда. А иногда нет.

- А то что за люди?

- Это твои ученики. Так они себя зовут.

Ишь ты! А ведь и правда, ученики! Сколько их там? Дюжина? А если с тобой – то чёртова дюжина… А если без тебя? А если ты без них? Один? Без дюжины? Бес дюжины… Бес? Слова, слова, слова…

В чистых руках – чистые намерения. Да и нет других рук для чудес, кроме тех, что чисты. И сколько их вокруг – чистых рук. И глаз. И все на тебя смотрят, и все к тебе тянутся. Самое время что-то сказать. Самое время. Самое начало…

А потом ты вспомнил пустеющие глаза серой матери… Серого отца… Людей, что готовы убить из-за одного слова, может быть, именно из-за того, что в начале. Толпы и толпы людей… Кровожадные и тупые… И слова застряли в горле – ты не хотел ничего говорить для таких людей. Для таких, какие они есть. Потому что из-за одного слова они готовы убить. И захотелось зарычать. Тогда хоть смерть будет естественна. Тогда это будет не убийство, а охота. Тогда это будут не люди, убивающие из-за слова, а звери, убивающие по делу. Тогда…

Тана, с новой жизнью под сердцем…

Пустеющие глаза волчицы…

Наполненные светом глаза того, кто зовёт тебя сыном…

Мёртвое лицо брата, так похожее на твоё…

Люди, звери, жизнь, смерть… Всё зависит от тебя. И тишина зависла над тобой, ожидая. Чего? Слова? Рычания? Стоит ли начинать всё заново?

Вот и думай сейчас, кто ты. Человек? Волк? Почему-то ты не додумал это раньше и приходится всё решать именно сейчас. Что там пел об этом зеленоглазый? Ведь что-то он пел и об этом. Вспомнить бы теперь – никто ведь не подскажет, даже сам эльф. Он тоже смотрит тебе в глаза, как и другие. Нет, не как другие – глубже…

***

Эльф смотрел в глаза Остоку. Он почти осязал его сомнения. Он и сам сомневался.

Люди звали эльфов Перворождёнными и были не правы. Сами эльфы звали себя Нерождёнными и пели о том, как умерли задолго до того, как родился этот мир. Или - задолго до того, как он умер? Нерождённые. Это тяжело – жить от смерти до рождения. Кем ты ещё родишься? Может, стоит прожить жизнь от смерти до смерти? Эльфы звали себя Нерождёнными. Потому что так и не решались родиться, потому что однажды понимали, что принесёт их рождение. Вот и сейчас. Память о будущем. Не о том будущем, что ждёт этот мир, что давно стало для эльфа прошлым. Память о своём будущем. О том, кто зовёт себя Писателем. О том, кто назовёт себя Магистром. Как он мог помнить об этом? Эльф и сам не понимал. Может быть, увидел в глазах этого мальчишки? Мальчишки, который не знает, что ему сделать с миром – уничтожить его или создать? Мальчишка думает, а миру становится страшно.

А потом за спиной Остока появился другой мальчишка. Его трудно было не узнать…

Оттуда трудно возвращаться одному. Но, что сумел один, то сможет и другой, даже если он совершенно другой. И он сумел. Он. Принц. Зверь. Вернулся…

Осток просто не успел ничего произнести. Не будет ни слова, ни рычания. Вообще ничего не будет.

И изменчивая Тана снова приняла свою неистовую форму. И неправильный изменчивый Лет уже в прыжке становился барсом. И неправильный шут вслед за барсом прыгал навстречу идущему Зверю. Зверю, который вернулся в мир.

А эльф всё смотрел в глаза Остоку. И - как на меч. «Не мир я вам принёс, но меч», - говорили глаза. А мир вы измените сами. Ты и изменишь, зеленоглазый.

И он изменил. Глаза в глаза.

Как на меч. Всё так просто. И меч оказался под рукой. Ведь именно ты должен был изменить этот мир, зеленоглазый. Мальчишка прав. Именно ты – Нерождённый. И ты не родишься никогда. Потому что умрёшь сейчас. Пусть этот мир будет другим, но пусть он будет.

Эльф всё ещё смотрел в глаза Остоку, когда когти Зверя вонзились тому в шею. Эльф смотрел ему в глаза… А потом – на меч…

И мир изменился. Ты был прав, Осток.

***

Всё изменилось. Умерший зеленоглазый, проживший жизнь от смерти до смерти, так и не родился. Не родился Магистром, который так и не создал свой Орден. Который так и не нашёл и не сохранил проклятый род. Который рассеялся по миру, оставив небольшую частицу Зверя в каждом человеке. Слишком небольшую часть – даже и не отличишь от той, что была изначально. Мир изменился. И тот, и этот.

Я так и не встретил зеленоглазого, я не послал его навстречу ему же самому в облике Магистра. Я не говорил с ним – его вообще не было. Его – части чужого мира, никогда не было рядом со мной – частью мира этого. Может быть, и не было никакого чужого мира? Нет, был. Или будет. И всё будет хорошо…

И глаза волчицы будут полны, и не будет ни людей, ни собак, ни огня, ни легенд о волках-демонах. Точнее, люди и собаки будут – где-то далеко, у своих огней. И серому отцу будет совершенно безразлично, есть ли вообще эти люди. И его дети будут похожи на него – а на кого ещё быть похожим волчатам, как ни на волка?

И женщина родит близнецов не в хлеву – не место там для родов. А мужчина не будет видеть никаких снов, каким трудно было бы поверить, и обоих мальчишек он будет звать сыновьями – и причём здесь сны? А мальчишки будут похожи на две капли воды – тем, что так же похожи, как капли.

И столица будет радостно встречать рождение юного Принца криками: «Владыка с нами!». А потом разойдутся по домам – у каждого свои дела. А Владыка? Да шут с ним, с Владыкой…

И шут будет смеяться искренне, и Владыка будет с радостью смотреть в глаза наследнику…

А у красивой женщины по имени Тана родится куча детей, и она, смеясь, будет звать их котятами. И только их отец, которого зовут Лет, будет знать, насколько она права. Будет знать об этом, принимая иногда форму барса. Истинную форму. Но другим знать об этом не обязательно. Даже ей… Потому что она всё равно не поверит, что гордый хищник с серебристой шерстью, увидев прекрасную человеческую девушку, мог влюбиться. Так, что изменился ради неё… Наверное, это и не может быть, может быть, это и неправильно. Но ведь так будет. Или есть. Или было…

Изменится и ещё кое-что. Мелочь. Пустяк. Я так и не напишу свою книгу. Я по-прежнему буду звать себя Писателем и мечтать написать свою лучшую книгу. И ведь это будет совсем не сложно. Достаточно написать первую. Интересно, о чём она будет?

***

- Привет, Бумагомарака!

Это мой друг. Я иногда делюсь с ним своими замыслами, и это здорово его потешает. Он не верит, что мною когда-нибудь будет написана хотя бы одна страница. Желая доказать обратное, я беру чистый лист и аккуратно вывожу на нём: «Одна страница». Но он и тогда не верит и называет меня графом О'Маном.

А потом я смотрю ему в глаза и вижу… Две зелёные бездны. Лишь на миг. Но я увидел…

- Так это был ты?

- Был… Но теперь всё будет по-другому. И в том мире, и в этом.

- А моя книга?

Он молчит. А его зрачки снова наполняются зелёным… Бесконечно зелёным.

- А моя книга? – снова спрашиваю я.

- Она тоже будет другой. Всё будет по-другому. Ты пиши. А всё будет по-другому – за это можешь не бояться.

А потом он тянет меня к нашим общим знакомым. А потом я возвращаюсь домой. А потом я беру чистый лист и пишу… Что пишу, спросите вы? Слова. Сначала ведь было слово. А потом ещё одно. И ещё. И ещё… Вот такие дела.

***

Волхвы, идущие на свет звезды, не заметили… Нет, не так. Заметили волхвы. Заметили, что звёзд-то – далеко не одна. Даже близко не одна. Даже считать пробовали, как заметили. Но не вышло ничего. Да и сами волхвы никуда не вышли – дома остались. Звёзды – их ведь далеко не одна. Да и видно их из любого окна, было бы желание посмотреть. Посмотрите – вон они, звёзды. Далеко. Близко. И не одна. И от каждой свет, и вокруг каждой – тьма. А начнёшь считать – ночи не хватит. А потом будет день. И свет. А потом снова ночь. Посмотрите в окно. Посмотрите…

***

…А потом я посмотрел в окно. Сколько я уже не смотрел в него? Сколько я уже не видел? Сколько я уже не увижу?..