Проклятый Врач. Том II

Глава 1. Стоимость нервов

Просыпаться в реанимации своей же клиники — опыт, который я никому не пожелал бы. Ну, разве что Дмитрию Борисовичу, да и то в качестве профилактики от высокомерия. Это унизительно, знаете ли. Лежать на спине, прикованным к аппаратам, в то время как твоя империя, пусть и маленькая, захлебывается твоими же приказами.

Запах. Господи, этот запах. Йод, хлорка, старческий пот и едва уловимая нота перезревших груш — будто кто-то спрятал в шкафу забытый фрукт, и он медленно гнил неделями. Я узнал бы этот коктейль где угодно. Палата интенсивной терапии. Мой личный ад на земле, только теперь я не чертов хирург, а просто пациент с браслетом на запястье. Холодный пластик впивался в кожу, цифры на нем казались клеймом.

Примечательно, что первым делом я попытался пошевелить ногами. Инстинкт, рефлекс, проверка базовых систем. Я даже не столько хотел почувствовать движение, сколько услышать внутренний голос моего хирургического мозга: «Всё в порядке, система функционирует». Ноль реакции. Абсолютный ноль. Ни боли, ни холода, ни мурашек. Просто ничего. Как будто нижняя половина моего тела осталась в той проклятой палате, растворившись в черном пепле вместе с обсидиановым столом.

Я даже не испугался поначалу. Мой хирургический мозг, натренированный на экстренные ситуации, просто выдал сухую сводку: паралич нижних конечностей. Тотальный. На фоне этого диагноза остальные мелочи — сухость во рту, металлический привкус, тяжесть в груди — казались несущественными.

На первый взгляд, всё было предсказуемо. Спинальный шок. Это классика, когда речь заходит о тяжелых травмах позвоночника. Организм впадает в ступор, нервная система блокирует сигналы, чтобы не убить хозяина от болевого шока. Я лежал, смотрел в побеленный потолок с трещиной в углу, напоминающей русло высохшей реки, и уговаривал себя, что это просто шок. Что через пару дней рефлексы вернутся. Что пальцы на ногах снова согнутся.

Но я ведь был не просто пациентом. Я был чертовым диагностом. И моим пальцам на левой, мертвой руке, никто не давал никаких гарантий. Более того, сама эта рука, скрытая под плотной черной повязкой, казалась мне сейчас главной уликой — вещественным доказательством того, что я перешел черту, за которой медицина бессильна. Я помнил, как скальпель входил в ткань, как аномальная масса сопротивлялась, словно живая, как она тянулась за лезвием тонкими нитями, будто не хотела отпускать.

Дверь в палату приоткрылась. Сначала просунулась голова интерна Паши — бледная, потная, с глазами побитого щенка. Увидев, что я моргаю, он судорожно кивнул кому-то в коридоре и исчез, словно его засосало в пылесос. А на его месте возник Лёха.

Мой верный друг, заместитель и по совместительству главный поставщик нервных тиков в моей жизни выглядел так, словно провел ночь в барабане стиральной машины. Волдырь на шее уже покрылся глянцевой коркой, рубашка помята так, будто он спал в ней прямо на столе в ординаторской, галстук болтается где-то в районе пупка. В руке он сжимал стакан с кофе, который, судя по оттенку жидкости и отсутствию пара, остыл еще во времена динозавров.

— Очнулся, начальник, — хрипло выдал он, плюхаясь на стул возле кровати. Голос дрожал. Не от холода, нет. От запредельного облегчения, которое он изо всех сил пытался замаскировать под привычную хрипотцу. — А мы тут, знаешь ли, чуть не начали делить твой кабинет. Я уже присмотрел твой кожаный стул. Очень удобно для спины, между прочим.

— Даже не думай, — просипел я. Горло было сухим, как наждачка, каждое слово царапало изнутри. — Твоя спина не выдержит моего авторитета. И вообще, где я?

— В своей же берлоге. Реанимация, третья палата. — Лёха сделал глоток остывшего кофе и скривился так, будто попробовал уксус. — Ничего, что горизонты не пополняем? А то у меня премиальные сгорят.

Я попытался усмехнуться, но вышло что-то среднее между кашлем и стоном. «Горизонты» — наше внутреннее кодовое слово для «пациент скорее мертв, чем жив». Чёртов юмор морга, который помогал нам не сойти с ума, когда мы видели слишком много безнадежных случаев.

— Как клиника? — спросил я, глядя в потолок. Спрашивать было страшно, но не знать — еще страшнее.

— Стоит. Дрожит, но стоит. Дмитрий Борисович с утра оббежал все этажи, лично проверял крепления потолочных панелей. Поседел окончательно, выглядит как дохлый пудель. — Лёха наклонился ближе, понизив голос. — Слушай, мы тут с Лизой легенду придумали. Официальная версия: ты, как полный идиот, решил ночью проверить освещение на черной лестнице, оступился и рухнул с третьего этажа на пролет. Ушиб спинного мозга, множественные переломы… ну и так далее, по списку. Морозов своих ребят уже проинструктировал, они подтвердят, что снимали тебя с перил.

Падение с лестницы. Банально. Скучно. Зато статистически вероятно. Хирург, работающий на износ, не смотрит под ноги. Это я мог купить. А вот правду — что меня пригвоздили к полу проклятые иглы, а потом я сам себе перерезал нервы, чтобы не стать ходячим мертвецом, — эту правду не принял бы ни один судмедэксперт в мире. Разве что Козлов, да и тот бы попросил увеличить дозу галоперидола.

— Сойдет, — выдохнул я. — Где Лиза?

Лёха отвел глаза. Это был плохой знак. Лёха умел врать президентам корпораций и бандитам с ломами, но передо мной его покер-фейс рассыпался, как дешевый гипс.

— Она на посту. Меняет капельницы. Сказала, что ты должен лежать и не дергать извилинами.

Дверь снова открылась. На этот раз бесшумно, как в дешевом фильме про ниндзя. Вошла Лиза.

Она была в свежем халате, волосы собраны в тугой пучок, но никакая идеальная форма не могла скрыть того, как она вымотана. Её плечи были напряжены, словно она держала на них невидимый груз. Её глаза были красными. Не от аллергии, не от недосыпа. Она плакала. Моя непробиваемая, железная Лиза плакала, пока я дрых в наркозе. От этой мысли в груди что-то неприятно сжалось, как будто кто-то сжал сердце в кулаке.

Она подошла к кровати, не глядя мне в лицо. Проверила пульс на правой руке — живой, человеческой. Затем перешла к левой. Моей персональной улике. Руку от плеча до кончиков пальцев скрывала плотная черная повязка, но мы оба знали, что под ней. Холодная, твердая плоть, не имеющая ничего общего с человеческой анатомией. Лиза коснулась повязки. Её пальцы были идеальны, тверды, как у ювелира, но я видел, как едва заметно дрогнула её ключица — единственный признак того, что она не железная.

— Как мы себя чувствуем, Александр Сергеевич? — спросила она стандартным медсестринским тоном. Голос ровный, как стрела. Если не смотреть на её красные глаза, можно подумать, что она спрашивает о давлении.

— Как реаниматолог, который провел смену без перерыва на обед, — ответил я, пытаясь поймать её взгляд. — Лиза. Посмотри на меня.

Она подняла голову. В её серых глазах плескалось столько всего — страх, облегчение, злость и какая-то новая, незнакомая нежность, которую она обычно прятала за сарказмом.

— Ты идиот, — сказала она тихо. — Ты безответственный, саморазрушительный идиот.

— Я помню, ты уже говорила. В скорой. Кажется, там было еще слово «сукин сын».

— Я имела в виду каждое слово. — Лиза поправила скорость капельницы, движения были точными, автоматическими. — Если ты еще раз попытаешься играть героя и умрешь у меня на руках, я лично вскрою твой череп и посмотрю, есть ли там мозги.

— Угрожаешь главному хирургу? Это статья, Лиза.

— Сейчас, ты не хирург! Ты пациент, который лежит в палате, где команду я!

Она развернулась и вышла, оставив после себя запах антисептика и чего-то горького, цветочного — наверное, её духи смешивались с больничным воздухом, создавая этот странный, почти болезненный аромат. Лёха присвистнул.

— Ого. Мурашки по коже. Она тебя, похоже, сильно…

— Закрой рот, Лёха, — буркнул я, но чувствовал, как уголки моих губ нещадно пытаются растянуться в улыбке. Живой. Я еще мог чувствовать эмоции. Это уже было победой.

Следующие несколько часов я провел в обществе аппаратуры и собственных невеселых мыслей. Меня катали на МРТ. Процедура, которую я сам назначал сотни раз, теперь стала для меня пыткой. Узкая труба, стук магнитов, и я — как сосиска в пластиковой упаковке, не способная даже пошевелиться. Каждый удар аппарата отдавался в голове, словно кто-то бил молотком по вискам. Я закрыл глаза и пытался абстрагироваться, но вместо этого видел перед собой те самые аномальные волокна, которые тянулись из моей руки, словно щупальца.

Результаты мне принесли к вечеру. Их принес Виктор Петрович, наш ведущий нейрохирург. Старый, седой, с руками, которые могли починить мозг муравья. Он смотрел на меня с тем особенным выражением сочувствия, которое врачи приберегают для безнадежных случаев. Взгляд, который говорит: «Мне жаль, но медицина здесь бессильна».

— Саша, — начал он, кладя пленки на стол. Голос мягкий, как вата. — Я смотрел. Мы все смотрели. Консилиум был единодушен.

Я потянулся к пленкам. Моя правая рука слушалась, хотя и дрожала от слабости. Я поднес снимок к свету у окна. И мое сердце, пережившее атаку проклятой массы, на секунду замерло.

На снимке спинной мозг терялся в плотном ореоле патологического сигнала на уровне Th10 — как кабель, перерубленный в темноте. Для нейрохирурга это приговор: проводимость прервана, ткань необратимо повреждена. Я видел эти тени, эти размытые границы, и мой профессиональный взгляд не оставлял места для надежды. Нейроны не регенерируют. Спинной мозг не срастается. Это базовая медицинская аксиома.

— Полный паралич нижних конечностей, — тихо сказал Виктор Петрович. — Спинальный шок пройдет, но тонуса не будет. Саша… прости. Тебе придется привыкнуть к инвалидному креслу. Мы подберем лучшую модель, современные протезы…

Я не слушал. Я смотрел на черную пустоту на снимке. Мой мозг, мой аналитический аппарат, отказывался принимать реальность. Я — хирург. Я стою на ногах по двенадцать часов за операционным столом. Мои руки — это мое оружие, но мои ноги — это мой фундамент. Без фундамента хирург превращается в калеку, который может только давать советы.

— Спасибо, Виктор, — голос мой был чужим, деревянным. — Можешь идти.

Он ушел, оставив меня наедине с моим приговором.

К вечеру клиника затихла. Суета схлынула, остались только дежурные сестры и редкие стоны из палат. Я лежал, уставившись в потолок. Левая рука, спрятанная под повязкой, ныла тупой, фантомной болью — как будто нервы помнили, что должны передавать сигналы, но не знали, куда их посылать. Ноги… ног не было. Я закрывал глаза и пытался представить, как шевелю пальцами. Ничего. Абсолютная пустота, словно кто-то ампутировал половину моего сознания.

Что характерно, именно в моменты глубочайшего отчаяния организм решает подкинуть сюрпризов. Дверь в мою палату снова скрипнула. Я уже подумал, что это Лиза пришла проверять капельницы, но это была не она.

Анастасия.

Эта женщина была ходячей катастрофой с медицинским справочником в голове и садистскими наклонностями. После того, что она пережила в коридоре — атаки её личных демонов, что обернулись для неё сексуальным фетишем, — её должны были перевести в психиатрическое отделение. Но нет. Анастасия стояла в дверях, опираясь на косяк, в легком халате, который едва скрывал её колени. Волосы были распущены, на губах — пятна от засохшей помады, а в глазах горел тот самый нездоровый, лихорадочный блеск.

— Доктор Ким, — протянула она, подходя к кровати. Её шаги были неуверенными, качающимися, как у кошки, которая перебрала валерьянки. — Я слышала, вы упали. Какая жалость. Какая… несправедливость.

— Анастасия, — вздохнул я. — Вам полагается постельный режим. И седативные. Большие такие седативные, размером с кулак.

— О, не будьте занудой, Саша. — Она села на край кровати. Слишком близко. Её бедро коснулось моего, но я ничего не почувствовал. Только визуальный контакт. — Я просто хотела убедиться, что вы не сломались окончательно. Знаете, есть что-то невероятно притягательное в сломанных могущественных мужчинах. Вы теперь как раненый волк. Беспомощный, но всё ещё опасный.

Она протянула руку и провела пальцем по моей щеке. Её прикосновение было горячим, почти обжигающим. Я резко повернул голову, убирая лицо от её пальцев. Это не испугало её, а только раззадорило. Анастасия улыбнулась, обнажая зубы, и наклонилась ко мне так, что я почувствовал запах её духов, смешанный с запахом больницы и чем-то сладковатым, гнилым.

— Я представляла вас в цепях, Саша. В бессилии. Но реальность… реальность гораздо горячее моих фантазий. Ваши глаза. В них столько боли. Я бы хотела выпить эту боль.

— Вы сумасшедшая, — констатировал я без тени сомнения. — И я лично выпишу вам направление на принудительное лечение, как только встану.

— Если встанете, — поправила она шепотом, и её палец скользнул по моей шее вниз, к ключице. — Говорят, ваши ноги мертвы. Как жаль. Какая трогательная уязвимость. Кто будет защищать грозного доктора Кима, когда он не может даже убежать? Может, мне стать вашими ногами? Или вашими руками? Я могу быть очень… послушной.

Её палец добрался до повязки на моей левой руке. Она коснулась черной ткани, и я увидел, как её зрачки расширились. Она чувствовала. Чувствовала ту тьму, что скрывалась под бинтами. И эта тьма её возбуждала. В этот момент я заметил, как у неё дрожат пальцы — мелкая, почти незаметная дрожь, которая выдавала её напряжение.

— Убирайтесь, — прорычал я, используя тот самый тон, от которого интерны писаются в штаны. — Немедленно. Пока я не вызвал охрану.

Анастасия хихикнула, но отстранилась. Она поднялась, одёрнула халат и посмотрела на меня с высоты своего роста.

— Вы позовете меня, Саша. Когда останетесь один в темноте со своим бессилием. Вы позовете, и я приду. Я всегда прихожу к тем, кто падает.

Она развернулась и выплыла из палаты, оставив после себя тошнотворный шлейф возбуждения и безумия. Я закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Не от страха. От отвращения. И от осознания того, что в её словах была доля правды. Я беспомощен. Если она решит вернуться и закончить начатое её галлюцинациями, я не смогу даже лягнуться.

Но на этом вечер сюрпризов не закончился. Не прошло и десяти минут, как в палату вошел Морозов.

Мусорщик выглядел так же, как и вчера. Побитый, мрачный, отглаженный, словно бетонная плита. Он закрыл за собой дверь, подошел к моей кровати и молча положил на тумбочку свинцовый контейнер. Тот самый, в который вчера упрятал осколок.

Только сейчас контейнер выглядел… больным. Свинец, который был матово-серым и гладким, пошел пузырями. Металл оплыл, словно его подержали над горелкой. Крышка была деформирована, из-под неё сочился слабый, еле заметный белесый свет. От контейнера шёл жар, даже сквозь свинец я чувствовал вибрацию — как будто внутри билось чужое, неестественное сердце.

— Красота, да? — хрипло сказал Морозов, кивнув на коробку. — Эта хрень расплавила свинец за сутки, Ким. За одни чертовы сутки. Термоядерная реакция в миниатюре. Мои парни чуть в штаны не навалили, когда она начала плавить стол в камере хранения.

Я уставился на контейнер. Четвертый осколок. Чистый фрагмент. Тот самый, от которого система предостерегала меня. Который вызвал бы необратимую мутацию. И который сейчас медленно прожигал себе путь сквозь металл и реальность.

— Что вы с ним сделаете? — спросил я, чувствуя, как пересохло во рту.

— А хрен его знает, — честно ответил Морозов. — У меня инструкций на этот счет нет. Обычно мы их изолируем в бетоне, закапываем на дне океана или взрываем. Но это… это другое. Он не хочет изолироваться. Он ждет.

— Кого?

Морозов посмотрел на меня. Долго, оценивающе. Как смотрят на бомбу с часовым механизмом, к которой вот-вот подведут провода.

— Тебя, Ким. Эта дрянь резонирует с твоими анализами. Кровь, которую Лиза сдавала вчера на экспресс-тест — она светилась в темноте. Рядом с этим контейнером. Твоя проблема, Ким. Ты создатель этого мусора, ты и разбирайся.

Он развернулся и пошел к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь.

— Кстати, твои парни из МВД уже шевелятся. Им не нравится, что в городе появляется все больше мутантов. Вчера, пока ты валялся в отключке, мы зачистили еще двух. Бездомные, как та девка. Только эти уже успели сожрать пару прохожих. Система рушится, доктор. И ты единственный, кто понимает, как она работает. Подумай над этим. Пока есть чем думать.

Дверь за ним закрылась.

Я остался один. Тишина палаты давила на уши. Монитор пикал, отсчитывая удары моего сердца. Капельница мерно капала, вливая в меня жизнь, которую я, похоже, уже не мог использовать по назначению.

Я лежал, смотрел на искореженный свинцовый контейнер и чувствовал, как внутри меня закипает отчаяние. Инвалид. Калека. Главный хирург, который не может встать с кровати. Существо, чья кровь светится в темноте от близости проклятого осколка. Что мне теперь делать? Писать книги? Читать лекции интернам, сидя в кресле? Смотреть, как Лиза вытирает слезы, а Лёха спивается от бессилия?

— Нет, — прошептал я вслух. Голос прозвучал жалко, как писк комара, но в нём вдруг прорезалась сталь, которую я сам не ожидал услышать. — Я не согласен. Я отказываюсь.

Я сжал правую руку в кулак — так сильно, что ногти впились в ладонь, и острая боль на секунду вернула меня в тело, напомнила, что я ещё здесь, что я существую. Монитор рядом возмущённо запищал, реагируя на скачок пульса. Я не смотрел на него. Я смотрел на свинцовый контейнер, на этот уродливый, оплывший куб, который пульсировал едва заметным белесым светом, будто внутри билось чужое, неестественное сердце.

Система висела мёртвой. С тех пор как я коснулся осколка, она не выдала ни единой строчки. Ни подсказок, ни таймеров, ни саркастичных комментариев. Просто пустой, чёрный экран в углу моего зрения. Как выключенный телевизор. Я пытался вызвать её сотни раз — в скорой, в палате, пока меня везли на МРТ. Но в ответ была только тишина и нарастающая боль в висках, словно я пытался включить прибор, у которого перегорели все предохранители.

И вот теперь, когда отчаяние стало почти осязаемым, когда я буквально чувствовал, как оно оседает на коже липкой испариной, я снова сосредоточился. Не на диагнозе, не на приговоре Виктора Петровича, а на той самой тьме, что жила во мне, в моей левой руке, в позвоночнике. Я вспомнил, как аномальная ткань сопротивлялась скальпелю, как она цеплялась за лезвие, словно не хотела расставаться со мной. Я не убил её. Я просто перекрыл ей кислород.

Я закрыл глаза. Сосредоточился на пустоте. На той точке в затылке, где раньше мерцал интерфейс. Боль накатила сразу — тупая, давящая, как обруч, стягивающий череп. Но сквозь неё пробился другой звук. Тихий, едва уловимый писк. Как звук старого модема, подключающегося к сети. Прямо в моём черепе.

Экран перед глазами моргнул. Не зелёный, не красный. Белый. Слепящий, как тот самый осколок. Буквы проступили медленно, дёргаясь, словно их набирал кто-то дрожащими руками:

ДИАГНОЗ НЕВЕРЕН

Я замер. Перестал дышать. Сердце пропустило удар, и монитор возмущённо запищал.

Что значит «неверен»? МРТ показало полный разрыв. Поперечное повреждение. Анатомический факт. Нейроны не регенерируют. Спинной мозг не срастается. Это базовая медицинская аксиома. Но система не оперировала понятиями медицины. Она оперировала законами аномалии.

Новые строки проступили следом, стирая старые убеждения, как ластик стирает карандашный набросок:

СПИННОЙ МОЗГ НЕ РАЗОРВАН ОН ЗАБЛОКИРОВАН ПРОКЛЯТОЙ ТКАНЬЮ ФИБРИЛЛЯЦИЯ АНОМАЛЬНОЙ ЭНЕРГИИ ЖДИТЕ ДИРЕКТИВЫ

Проклятая ткань. Блокада. Я сам перерезал нервы, чтобы остановить распространение Массы. Но я резал человеческую ткань, пронизанную аномалией. Я не удалил аномалию, я просто отрезал от неё питание. Она осталась там, внутри, в моём позвоночнике, в моих ногах. Живая, спящая, ждущая.

Система не умерла. Она перезагружалась. Она анализировала мой выбор. Я отказался поглощать осколок, я выбрал остаться человеком, и система адаптировалась. Она больше не была бездушной машинкой, выдавшей квесты. Она стала чем-то большим. Чем-то, что жило во мне и было мной, как и сказал белый текст в скорой.

Моя левая рука лежала на простыне, тяжёлая, как бревно. Повязка скрывала чёрную, костяную плоть. Я смотрел на неё, не отрываясь, чувствуя, как внутри меня нарастает странная, горячая волна. Не страх. Нет. Это была надежда. Дикая, иррациональная, хирургическая надежда. Если ткань не мертва, если она просто заблокирована, значит, это излечимо. Значит, есть операция, которую я могу провести. На самом себе.

Система пискнула в последний раз:

ДОСТУП К РЕЗЕРВУ АНОМАЛЬНОЙ ЭНЕРГИИ: 5% ИНИЦИАЦИЯ ПЕРВИЧНОЙ СИНХРОНИЗАЦИИ…

В этот момент я почувствовал не движение — я почувствовал пробуждение. Тончайшую вибрацию в кончиках пальцев, которую раньше принимал за фантомную боль. А потом безымянный палец на левой руке — на той самой мёртвой, проклятой руке, которая не должна была слушаться человеческих команд — внезапно согнулся. Медленно, с хрустом, словно кто-то дёргал за невидимые ниточки. Или словно ткань, спавшая годами, наконец-то вспомнила, как быть живой.

Он согнулся. И я понял, что игра только начинается.

Но вместе с этим движением пришла и другая волна — не надежда, а ледяная, отрезвляющая реальность. Пять процентов. Это ничто. Этого хватит на один жест, на одну искру, но не на операцию, не на то, чтобы переписать законы биологии. Мне нужно больше. Мне нужен доступ к резерву. А единственный источник этой энергии лежал сейчас на тумбочке, плавя свинец и глядя на меня своим тусклым, мертвенным светом.

Я перевёл взгляд на контейнер. Он пульсировал в такт моему пульсу. Или это мой пульс подстраивался под него? В висках снова застучало, но теперь это был не просто шум — это был ритм, который я начинал различать. И в этом ритме я услышал то, чего не слышал раньше: шёпот. Тихий, вкрадчивый, похожий на шёлест сухих листьев. Он не был в комнате. Он был внутри моей головы.

«Ты знаешь, что нужно сделать», — прошептал голос, и я не мог сказать, был ли это голос системы, осколка или моего собственного безумия.

— Нет, — снова сказал я, но на этот раз в моём голосе не было отказа. В нём была решимость. — Не так. Не ценой себя.

Я попытался сесть. Правая рука дрожала, но держала. Простыня сползла, обнажив бледную, исхудавшую грудь, покрытую сетью проводов и датчиков. Монитор снова взвыл, предупреждая о критическом изменении положения тела. Я стиснул зубы, чувствуя, как по спине пробегает холодок — не от холода, а от того, что я впервые за долгое время попытался взять контроль над собственным телом.

Получилось лишь приподняться на локте. Этого было мало. Этого было ничтожно мало. Но это было начало.

Глава 2. Вуду в неврологии

Ночь в реанимации — это отдельный вид искусства. Днём здесь кипит жизнь: визжат аппараты, бегают сёстры, а врачи рвут на себе волосы из‑за нехватки коек. Но ночью клиника превращается в тихого, пульсирующего монстра. Гудение холодильников, мерный писк мониторов, приглушённые стоны тех, кому не повезло остаться в сознании. И этот запах — гнилые груши, йод и отчаяние.

Я лежал, уставившись в потолок, и пытался убедить себя, что приподняться на локте — уже прорыв. Пять процентов аномальной энергии. Палец на мёртвой руке согнулся. Удивительно, как мало нужно человеку, чтобы снова возомнить себя богом хирургии. Хотя какой я, к чёрту, бог? Калека с бледной немочью ниже пояса и личным ядерным реактором на тумбочке.

Свинцовый контейнер продолжал пульсировать. Тусклый, нездешний свет просачивался сквозь деформированную крышку, рисуя на стене уродливые тени. Этот свет действовал на нервы. Он напоминал о том, что я отказался от силы, выбрал человечность — и теперь расплачиваюсь полной потерей мобильности.

Дверь в палату скрипнула. Я резко закрыл глаза, делая вид, что сплю. Шаги были слишком лёгкими для Лёхи и слишком уверенными для интерна Паши.

— Александр Сергеевич? — прошептал знакомый, чуть дрожащий голос.

Света. Ну разумеется. Наша местная дивчина с вишнёвыми пирожками и розовыми очками на носу. Я приоткрыл один глаз. Она стояла у кровати в мятом халате, прижимая к груди термос и бумажный пакет. Глаза красные, нос распухший — классическая картина девочки, которая проплакала всю ночь.

— Я не сплю, Света, — просипел я. — Если ты пришла меня причастить, то рано ещё. Я ещё не отдал богу душу.

Она вздрогнула, пакет предательски зашуршал, и по палате поплыл аромат вишни и сдобного теста. На первый взгляд этот запах был здесь абсолютно не к месту — как смокинг на свалке. Но, что удивительно, именно он заставил мой желудок жалобно сжаться.

— Я… я принесла вам поесть, — она поставила термос на тумбочку, робко отодвинув искорёженный свинцовый контейнер. От прикосновения к металлу она отдёрнула пальцы, словно обожглась, но ничего не сказала. — Лиза сказала, вам нельзя твёрдую пищу, но у меня есть бульон. И пирожки. Они вчерашние, но ещё мягкие.

— Света, — я мягко, как мог, улыбнулся, хотя лицо слушалось плохо, — ты же понимаешь, что кормить парализованного хирурга пирожками — это издевательство? Я же не могу их жевать от скуки.

Она всхлипнула, и её нижняя губа предательски задрожала.

— Вы встанете, — сказала она с такой нелепой, абсолютной уверенностью, что мне стало не по себе. — Вы же самый лучший врач. Вы спасли того бродягу, вы спасли всех нас вчера, когда было темно… Вы обязательно встанете.

Она наклонилась ближе. Её волосы упали мне на лицо, пахнущие дешёвым шампунем и почему‑то мятой. Пальцы осторожно коснулись моего лба — горячие, влажные. В её глазах было столько обожания и страха, что я почувствовал себя мерзавцем. Она смотрела на меня, как на рыцаря, выбитого из седла. Сломанного, но святого. Если бы она знала, что этот рыцарь пять минут назад думал о том, как бы сожрать проклятый осколок и превратиться в чудовище, лишь бы снова почувствовать пальцы на ногах.

— Спасибо, Света, — прошептал я. — Бульон я выпью. А пирожки оставь Лёхе. Ему нужен подкорм, а то он совсем высох от стресса.

Она кивнула, явно разочарованная тем, что я не откусил хотя бы кусочек её кулинарного шедевра, но послушно налила бульон в поилку. Пить в положении полулёжа было тем ещё удовольствием — половина разлилась по подбородку, но солёный, горячий мясной настой обжёг горло, возвращая к реальности. Света вытерла мне лицо салфеткой, задержав руку на щеке чуть дольше, чем требовалось, и выскользнула из палаты, бросив на прощание взгляд, от которого у меня заныли зубы.

Едва за ней закрылась дверь, как открылась снова — на этот раз без стука.

Лиза.

Она вошла, как ураган, который научился двигаться бесшумно. Взгляд красных, недосыпанных глаз сразу зацепился за термос и пакет с пирожками. Её челюсть дрогнула.

— Света была здесь? — спросила она тоном, от которого хотелось накрыться одеялом с головой. — Я же просила её не таскать сюда свою выпечку.

— Бульон был неплох, — парировал я. — А пирожки я отдал на благотворительность. Лёха будет рад.

Лиза подошла к кровати, проверила монитор, подкорректировала скорость капельницы. Движения были резкими, точными, но я видел, как дрожат её пальцы. Она злилась — на меня, на Свету, на весь этот чёртов мир, который решил сломать меня пополам.

— Она бегает за тобой, как за принцем, — буркнула Лиза, не глядя на меня. — Как будто ты не калека, а герой романа.

— Я не просил её бегать. И я не герой романа, я просто очень уставший хирург с парализованными ногами, — вздохнул я. — Лиза, перестань. Ты же знаешь, что мне до неё нет дела.

— Да? — она резко повернулась, и её лицо оказалось в дюйме от моего. Я почувствовал запах её кожи — антисептик, кофе и что‑то горьковатое, цветочное, но строгое. — А до кого тебе есть дело, Саша? До Анастасии, которая хочет связать тебя цепями? До этой сумасшедшей из приёмного покоя?

Она говорила это с такой ревностью, что у меня перехватило дыхание. Моя железная Лиза ревновала. Меня — кусок мяса на каталке.

— До тебя, — тихо сказал я. — Мне есть дело до тебя.

Она замерла. На секунду в её глазах вспыхнуло что‑то горячее, почти отчаянное. Она хотела поверить. Хотела броситься мне на шею, расцеловать или избить — я бы не удивился ни тому, ни другому. Но она лишь сжала челюсти и отвернулась.

— Ложись, — приказала она. — Тебе нужен сон. Завтра будет тяжёлый день.

Она ушла. А я остался лежать, глядя в потолок и слушая писк монитора. Тяжёлый день. Она даже не представляет, насколько он будет тяжёлым.

Потому что я не собирался лежать. Не собирался пить бульон Светы и жалеть себя, глядя, как Лёха пьёт валерьянку. Я хирург. А хирурги не ждут, когда болезнь сожрёт пациента. Они режут.

Дождаться, пока коридор окончательно затихнет, было пыткой. Час ночи. Два. Три. Смена дежурных сестёр. Тяжёлые шаги санитара, волокущего каталку с телом — морг принимал без задержек в эти дни. Тишина — густая, тяжёлая, больничная.

Я открыл глаза. В палате было темно, если не считать зловещего свечения свинцового контейнера. Пора.

Я потянулся к монитору левой рукой — тяжёлой, неповоротливой, но слушающейся. Чёрные пальцы обхватили провод датчика пульса. Дёрнул. Писк прекратился, экран погас. Один меньше. Затем — кислородная клипса на пальце. Капельницу я просто перегнул, перекрывая поток. Всё, я свободен от проводов. Теперь самое весёлое.

Перевернуться на живот, когда нижняя часть тела — это мешок с картошкой, та ещё задачка. Я упёрся правой рукой в матрас, левая работала как якорь, и с рывком, от которого хрустнул позвоночник, скатился на край кровати. Руки ухватились за поручни. Я повис, как окорок на крюке, тяжело дыша.

— Ну, Ким, — прошептал я сам себе, — ты хотел быть человеком. Люди ползают. Давай.

Я разжал пальцы. Удар об пол был жёстким, вышиб воздух из лёгких. Лицо прижалось к холодному линолеуму, пахнущему хлоркой и отчаянием. Левая рука — эта чёрная, каменная кувалда — глухо стукнулась рядом. Правая — живая, дрожащая — содрогнулась от боли в локте. Ноги… ноги просто волочились позади, бесполезные, как швабры.

Ползти. Вот что делает человека человеком? Чёрт бы побрал эту философию. Я полз, как раненый кузнечик. Упор на левое предплечье, рывок правой, тело волочится по полу. Раз. Ещё раз. Дверь в палату была приоткрыта. Я просунул в щель локоть, подтянулся и вывалился в коридор.

Реанимация спала. Дежурная сестра Марина дремала на посту, уронив голову на грудь. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем и открытая книга с обнажённым красавцем на обложке. Хоть кто‑то в этой клинике расслабляется классическим способом, а не через проклятия.

Я прополз мимо неё, задержав дыхание. Левая рука, скользящая по полу, издавала тихий скрежет, похожий на звук точильного камня. Марина что‑то пробормотала во сне, но не проснулась. Лифт? Нет, лифт шумит, открывая двери. К тому же мне нужно на первый этаж, в лабораторию. Значит, лестница.

Дверь на лестничную клетку. Упереться спиной в косяк, толкать себя вниз. Каждый пролёт — это марафон. Пот стекал по лицу, заливал глаза, смешиваясь с кровью из разбитого при падении носа. Но я полз. Потому что альтернативой была инвалидная коляска, сочувствующие глаза Светы и заплаканное лицо Лизы. А этого я не вынесу.

Первый этаж. Серверная и лаборатория. Замок на двери лаборатории был электронным, но я был главврачом. Код я знал наизусть. Дотащиться до панели, вбить шесть цифр левой, мёртвой рукой — та ещё задачка: пальцы не гнулись как надо, но я справился. Щёлчок. Дверь открылась.

Я вполз внутрь, подтянул ноги и закрыл дверь спиной. Вот он, мой алтарь. Лаборатория. Здесь пахло реагентами, озоном и стерильностью. Столы с микроскопами, центрифуги, холодильники с пробирками. И аппарат ЭКГ в углу — старый, аналоговый, надёжный, как кувалда.

Я подтащил себя к кушетке. Забраться на неё было сродни восхождению на Эверест без кислорода. Но я сделал это. Лёг на спину, тяжело дыша, глядя в белый потолок, освещённый дрожащим светом люминесцентных ламп.

Теперь самое интересное. Вуду‑нейрохирургия.

Я посмотрел на свою левую руку. Повязка сбилась ещё когда я полз по полу. Я сорвал её зубами и замер. Нет, это было отвратительно. Чудовищно. Но для хирурга, который каждый день имеет дело с гниющей плотью, в этом была своя странная, пугающая эстетика. Рука от плеча до кончиков пальцев была чёрной — не тёмно‑коричневой, а цвета абсолютной, космической пустоты, поглощающей свет. Текстура напоминала обсидиан, но живой. Под этой твёрдой, как камень, кожей пульсировали вены — не синие, не красные, а фиолетовые, светящиеся тусклым, ядовитым светом. Они ветвились по предплечью, словно корни древнего, больного дерева. Пальцы завершались короткими, острыми когтями, которые я использовал как скальпель в палате с Массой. Моя личная кувалда. Мой дефибриллятор.

— Ладно, Ким, — выдохнул я, садясь на кушетке. Ноги свисали, как протезы. — Ты сам перерезал нервы. Сам и сошьёшь. С помощью этой чёртовой хрени.

Аппарат ЭКГ. Мне нужна была игла. Длинная, толстая игла, которая может проникнуть в позвоночный канал. В комплекте к старому аппарату шли иглы для внутрисердечных инъекций — огромные, двадцатисантиметровые шипы из нержавеющей стали. Когда‑то ими кололи адреналин прямо в сердце. Жестоко, кроваво, но эффективно. То, что нужно.

Я открыл стерильную упаковку зубами. Игла блеснула под лампой — тринадцать сантиметров холода и боли.

Теперь анатомия. Я закрыл глаза, вызывая в голове идеальную 3D‑модель позвоночника. Th10. Десятый грудной позвонок. Место, где я сам себе перерезал дорогу жизни. Игла должна пройти между дужками позвонков, через жёлтую связку, твёрдую мозговую оболочку, и упереться в эпидуральное пространство. Туда, где застыла проклятая ткань, блокирующая сигнал.

Я нащупал у себя на спине нужную точку. Пальцы живой руки скользнули по позвоночнику. Вот он. Остистый отросток. Место разрыва.

— Без наркоза, — прошептал я, беря иглу правой рукой. — Как в Средние века. Только вместо молитвы — мат.

Я приставил остриё к коже. Вдавил.

Боль была адской. Игла входила медленно, раздвигая ткани, прокалывая связки. Кожа лопнула с тихим чавканьем. Мышцы спазмировались, пытаясь отторгнуть инородное тело. Я стиснул зубы так, что они заскрипели, а из глаз брызнули слёзы. Но я не остановился. Глубже. Ещё глубже. Проклятая блокада должна быть близко. Игла прошла твёрдую оболочку. Я почувствовал это — лёгкий провал, характерный щелчок, который ощущается только пальцами хирурга.

Я замер, тяжело дыша, с торчащей из спины стальной спицей. Вокруг иглы набухала кровь, стекая по пояснице. Больно? Не то слово. Это было похоже на то, что мне залили в позвоночник раскалённое олово. Но я должен был это сделать.

Осталось самое малое. Разряд.

Левая рука. Мой персональный генератор чудовищной энергии. Пять процентов резерва. Хватит ли этого? Я не знал. Но другого шанса не будет. Если я сейчас не встану на ноги, я не встану никогда. Меня найдут утром на этой кушетке, вызовут психиатра, и Лиза будет плакать уже не от злости, а от жалости. А этого я не допущу.

Я поднёс левую руку к игле. Чёрные, каменные пальцы сжали металлический стержень. Контакт.

Система взвыла в голове, словно сирена воздушной тревоги:

ВНИМАНИЕ! НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ АНОМАЛЬНОГО РЕЗЕРВА ВЕРОЯТНОСТЬ ОТТОРЖЕНИЯ: 87% ВЕРОЯТНОСТЬ СМЕРТИ: 64% ОТМЕНИТЬ ОПЕРАЦИЮ? [ДА/НЕТ]

— Нет, — прорычал я сквозь зубы. — Выполняй!

Я направил волю. Ту самую ледяную, хирургическую решимость, которая позволяла мне резать людей заживо. Я приказал энергии течь. Из руки, через иглу, прямо в позвоночник.

Микроскопический разряд.

Это не было похоже на электричество. Это было похоже на удар молота. Из иглы в спинномозговой канал рванулась чистая, концентрированная тьма. Она ударила в заблокированный участок, прожигая, разрывая, испепеляя проклятую ткань, которая там застряла.

Я заорал. Не удержался. Глотка разорвалась в хриплом, зверином вопле, который отозвался эхом по пустой лаборатории. Моё тело выгнулось дугой. Правая рука судорожно смахнула со стола микроскоп — тот с грохотом разбился об пол. Игла в позвоночнике раскалилась докрасна, обжигая кожу и мышцы вокруг.

А потом… потом пришло тепло.

Оно началось в копчике. Как капля кипятка, упавшая на замёрзший камень. Жар распространялся вверх, по седалищным нервам, в бёдра, в колени, в голени, в стопы. Нервы, которые я считал мёртвыми, которые были отрезаны от мозга уже сутки, очнулись. Они кричали. Они горели. Они ЖИЛИ.

Я почувствовал свои пальцы на ногах. Холод носков. Шероховатость простыни, которую я сгрёб, когда дёргался. Вес собственного тела. Я чувствовал ВСЁ.

Система перед глазами бешено мигала:

ОБНАРУЖЕН ПРОРЫВ БЛОКАДЫ НЕЙРОННАЯ ПРОВОДИМОСТЬ: 100% СИНХРОНИЗАЦИЯ ТКАНЕЙ: ЗАВЕРШЕНА ВСТАНЬ, НОСИТЕЛЬ.

Я сел на кушетке. Игла с противным хрустом вышла из спины, я выплюнул её на пол. Боль отступила, смытая волной эйфории. Ноги слушались. ОНИ СЛУШАЛИСЬ!

Я опустил ступни на холодный кафель. Ощущение было невероятным. Каждая клеточка подошв кричала от холода и восторга. Я поставил левую, чёрную руку на край кушетки, оттолкнулся и встал.

Я стою. Александр Ким, хирург‑калека, стоит на своих двоих в три часа ночи в разгромленной лаборатории. Мир качнулся, но я устоял. Голова кружилась от потери крови и пережитого шока, но ноги держали. Мышцы бёдер дрожали, как струны, но они РАБОТАЛИ.

Я сделал шаг. Другой. Невероятно. Я шагаю. Я смог. Я чёртов гений, я бог хирургии, я…

Система мигнула. Белый текст на чёрном фоне проступил так резко, что я споткнулся.

ОПЕРАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА УСПЕШНО НЕРВНАЯ СВЯЗЬ ВОССТАНОВЛЕНА НАЛОГ ЗА ИСПОЛЬЗОВАНИЕ: 2 МЕСЯЦА ЖИЗНЕННОГО ЦИКЛА ЗА КАЖДЫЙ ШАГ

Я замер. Одна нога в воздухе, другая на полу.

Что? Какой налог?

Потянуло холодом. Не от кафеля, а изнутри. Из моего собственного тела. Я посмотрел на свои руки. Правая, живая, вдруг стала тоньше. Кожа натянулась, сосуды проступили резче. Я почувствовал, как что‑то утекает. Как песок сквозь пальцы. Моя жизнь. Моё время.

Проклятие не лечило. Оно сдавало энергию в аренду. И цена была моей жизнью. Каждый шаг, который я делал, сжигал два месяца моего существования. Один шаг — минус март и апрель. Второй — май и июнь.

Это был обман. Красивый, изощрённый обман. Я хотел ходить, и оно дало мне это. Но взяло плату — моё будущее.

— Нет, — прошептал я. — Нет, ты не получишь…

Колени подогнулись. Мышцы, только что полные сил, вдруг стали ватными. Эйфория схлынула, оставив после себя выматывающую, ледяную пустоту.

Глава 3. VIP-пациент

Лежать на полу лаборатории, уткнувшись носом в холодный кафель и чувствуя, как по лицу стекает смесь из крови, пота и отчаяния, — это, знаете ли, отличный способ познать дзен. Или депрессию. Я ещё не решил. Проклятая ткань в позвоночнике снова сжалась, отрезав мне ноги. Система издевательски молчала, словно вышедший на перекур оператор колл‑центра. Два шага. Два чёртовых шага, которые стоили мне четырёх месяцев жизни. Март, апрель, май, июнь. Прощайте, тёплые весенние деньки, привет, преждевременная старость.

Я перевернулся на спину, тяжело дыша. Потолок лаборатории кружился перед глазами, разбитый микроскоп валялся рядом, как убитый металлолом. Левая рука — моя персональная кувалда и дефибриллятор — безвольно лежала на груди: чёрная, каменная, с торчащими из предплечья фиолетовыми венами. Красота. С таким маникюром меня точно возьмут на кастинг в фильмы Тима Бёртона.

— Ким? Ты где, мать твою? — Голос Лёхи раздался из коридора. Он звучал так, будто мой друг и заместитель проглотил ежа, а теперь пытается его откашлять.

— Здесь, — хрипло ответил я. — На полу. Поспорил с гравитацией. Гравитация победила.

Дверь распахнулась. Лёха влетел в лабораторию, как обезьяна на банановом дереве, и замер, глядя на меня. Его лицо, и без того бледное после вчерашнего, стало цвета старой простыни.

— Ты… ты что делаешь? — выдохнул он, опускаясь на колени рядом. — Ты же сдохнешь так! Тебе нельзя двигаться! У тебя спинальный шок!

— У меня не шок, Лёха. У меня проклятая блокада, — огрызнулся я, позволяя ему поднять меня за плечи. Боль прострелила поясницу, но я лишь стиснул зубы. — Неси коляску. Из ординаторской. И никому ни слова, понятно? Если Лиза узнает, что я ползал по лестницам, она меня прикончит. Медленно. Со скальпелем.

Лёха кивнул, сглотнул и бросился выполнять. Пока его не было, я оглядел себя. Правая рука дрожала, словно у алкоголика со стажем. Кожа на запястьях истончилась, сосуды проступили резче. Я старел на глазах. Ну, здравствуй, новая реальность.

Через десять минут я уже сидел в инвалидной коляске, укутанный в больничный халат, и делал вид, что просто вышел подышать коридорным воздухом. Лёха катил меня к лифту, пыхтя, как паровоз.

— Только не говори Лизе, — повторил я.

— Какой Лизе? Я её боюсь больше, чем тех монстров из палаты, — пробормотал Лёха, нажимая кнопку лифта. — Она с утра злая, как рой шершней. Анастасия опять пыталась влезть в твой кабинет, Лиза ей чуть глаза не выцарапала. А эта сумасшедшая только смеялась.

Анастасия. Вот кто меня сейчас не заботил так сильно, как отсутствие чувствительности ниже пояса. Эта женщина с её фетишем на медицинскую этику и доминирование была ходячей катастрофой. Но, что характерно, она единственная в этой клинике не смотрела на меня с жалостью. Она смотрела на меня с голодом. А голод, как известно, движущая сила эволюции. Или деградации. Зависит от того, кто голодает.

Мы вернулись в палату как раз к началу утренней суматохи. Лёха помог мне перебраться на кровать, поправил подушки и исчез, бросив обеспокоенный взгляд на свинцовый контейнер, который всё ещё пульсировал на тумбочке. Я закрыл глаза, надеясь поспать хотя бы час, но не тут‑то было.

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто в неё били тараном. На пороге стоял Дмитрий Борисович. Наш многоуважаемый главврач выглядел так, словно провёл ночь в морге, попутно разговаривая с покойниками. Его уложенные волосы торчали дыбом, под глазами залегли фиолетовые тени, а на щеке красовалась царапина.

— Ким! — рявкнул он, врываясь в палату. — Вставай! У нас катастрофа!

— Дмитрий Борисович, — устало сказал я, не открывая глаз. — Я парализован. Вспомните выписку. Поперечный разрыв спинного мозга. Мне прописан постельный режим и слёзы сочувствия.

— К чёрту твой режим! — Он схватил меня за плечо и начал трясти, как грушу. — У меня VIP! Богданов! Вадим Сергеевич Богданов!

Я открыл глаза. Вадим Богданов. Звезда вечерних новостей, лицо с обложек глянца, голос, от которого домохозяйки по всей стране теряли самообладание. И, что немаловажно, сын человека, который владел половиной города. Включая нашу клинику.

— Что с ним? — спросил я, чувствуя, как внутри скребутся когти предчувствия.

— Авария! Его «Майбах» врезался в фуру на шоссе! Лицо разбито в кашу! Пластические хирурги в операционной ревут белугой, они не могут собрать осколки! Мне нужна твоя башка, Ким! Ты гений реконструкции! Если он умрёт или останется уродом, нас закроют! Меня посадят!

Дмитрий Борисович навис надо мной, и в его глазах плескался чистый, животный ужас. Ему было плевать на мои ноги. Ему было плевать на проклятия и аномалии. Его бизнес рушился. Его империя дымила. И я был его последним шансом.

— Я не могу стоять за операционным столом, — сухо сказал я.

— Сиди! Лежи! Руководи оттуда! — Он схватил мою правую руку, сжимая её с силой отчаяния. — Ким, я умоляю! Я оплачу любые реабилитационные центры! Любые протезы! Только спаси ему лицо!

Я посмотрел на него. Потом на свинцовый контейнер. Потом на свои чёрные пальцы, выглядывающие из‑под повязки. Операция. Это шанс проверить систему в бою. Шанс понять, как работает мой новый, сломанный мозг. И, что уж скрывать, шанс отвлечься от собственных проблем.

— Везите, — сказал я.

Меня погрузили на каталку и с ветерком домчали до оперблока. По дороге я успел заметить Свету. Она стояла у ординаторской, прижимая к груди пакет с пирожками, и смотрела на меня так, будто я иду на Голгофу. Её глаза были огромными, мокрыми, а губы дрожали.

— Александр Сергеевич! — Она бросилась ко мне, всунув мне в руку тёплый, ещё влажный пирожок с вишней. — На удачу! Вы справитесь! Я в вас верю!

Пирожок был горячим, сладким и пах домом. Я сжал его в пальцах, чувствуя, как ком подступает к горлу. Эта нелепая, добрая девочка с её розовыми очками была якорем в этом сошедшем с ума мире.

— Спасибо, Света, — прохрипел я. — Если не вернусь, съешь остальные сама. Лёхе не доставайся.

Она попыталась улыбнуться, но вышло жалко. В этот момент из‑за угла вынырнула Анастасия. Она была в хирургическом костюме, с распущенными рыжими волосами и взглядом, от которого хотелось перекреститься.

— Доктор Ким, — промурлыкала она, скользя взглядом по моему телу на каталке. — Беспомощный гений. Вы даже не представляете, какие фантазии вы мне навеваете. Связанный, зависимый…

— Анастасия, — перебил я её, — отойдите от пациента, пока я не назначил вам лоботомию. Бесплатно. По дружбе.

Она хихикнула, но отступила. А из‑за её спины выросла Лиза. Моя железная Лиза. Она перехватила каталку, оттеснив Анастасию плечом, и посмотрела на меня. Без слёз. Без жалости. Только ледяная решимость.

— Я иду с тобой, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Как твоя сестра.

— Ты не проходила по допускам, — начал я.

— Мне плевать, — она наклонилась ближе, и её губы почти коснулись моего уха. — Если ты умрёшь у меня на руках, я найду тебя в аду и убью ещё раз. Понял?

— Понял, — выдохнул я, чувствуя, как её тёплое дыхание обжигает кожу. Чёрт, эта женщина умела мотивировать.

Операционная. Белый свет, запах хлороформа, кровь. Много крови. Вадим Богданов лежал на столе, и его лицо действительно напоминало кашу. Средняя зона лица была раздроблена, кости черепа превратились в пазл, где половина деталей отсутствовала. Пластические хирурги — два мужика с трясущимися руками — стояли над ним и выглядели так, будто их заставили собрать ядерную бомбу вслепую.

Меня подкатили к голове стола, установив так, чтобы я видел операционное поле. Лиза встала за моей спиной, положив руки на плечи. Её пальцы слегка дрожали, но голос был твёрдым.

— Скальпель, — сказал я.

Система внутри меня молчала. Пять процентов резерва. Налог за шаги. Но за мысли система не брала налога. Пока. Я закрыл глаза, сосредотачиваясь на той точке в затылке. Боль откликнулась сразу, но вместе с ней пришёл и интерфейс. Мутный, дёрганый, но работающий.

Я открыл глаза. И увидел всё.

Мир вокруг покрылся зеленоватой сеткой координат. Лицо Богданова предстало передо мной как сложная 3D‑модель. Каждый осколок кости, каждый разорванный сосуд, каждый нерв подсвечивался флюоресценцией. Мой мозг, усиленный проклятой интеграцией, мгновенно выстраивал карту реконструкции.

— Так, — мой голос прозвучал резко, отрезвляюще, как удар хлыста. — Хватит скулить. Слушайте меня.

Хирурги вздрогнули и повернулись ко мне. Главный, Игорь Васильевич, сглотнул:

— Саша, мы не можем… тут всё в осколках…

— Я вижу, — перебил я. — Левая скуловая кость. Фрагмент три на четыре сантиметра. Сместился вниз, пережимает верхнечелюстную артерию. Игорь, бери крючок Фарабефа, оттягивай мягкие ткани. Видишь синюю точку? Там сосуд. Обойди его на два миллиметра.

Игорь Васильевич прищурился, потом кивнул, удивлённо моргая. Он не видел моих меток, но мой голос вёл его, как поводырь.

— Вижу… Чёрт, действительно там!

— Отлично. Фиксируй. Теперь нижняя челюсть. Два осколка. Нужно соединить их титановой пластиной, иначе он не сможет жевать даже икру.

Операция закипела. Я дирижировал этим хаосом, чувствуя себя Богом на инвалидной коляске. Мой мозг работал с такой скоростью, что я едва успевал отдавать приказания. Лиза стояла рядом, подавая инструменты и вытирая пот со лба. Её прикосновения были быстрыми, профессиональными, но иногда её пальцы задерживались на моей коже чуть дольше, чем требовалось. И это чертовски помогало держаться в реальности.

— Пластина, — скомандовал я. — Несите набор для остеосинтеза. Титановые микропластины.

Операционная сестра, молодая девчонка с испуганными глазами, открыла стерильный лоток. Металлические, матово‑серые пластины блеснули под светом операционной лампы.

— Давайте, — кивнул Игорь Васильевич, протягивая руку.

И в этот момент система взвыла.

Не тихий писк, не деликатное уведомление. Пронзительный, режущий слух сигнал тревоги, который отдался в моих висках пулемётной очередью. Интерфейс перед глазами вспыхнул красным.

ВНИМАНИЕ! ОБНАРУЖЕН АНОМАЛЬНЫЙ МАТЕРИАЛ УГРОЗА КОНТАМИНАЦИИ: 98% КЛАСС: НЕИЗВЕСТЕН НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЕ КОНТАКТ!

Я смотрел на лоток. Сквозь интерфейс системы я видел то, чего не видели другие. Титановые пластины не были серыми. Они светились. Густым, маслянистым, чёрным светом, который пульсировал, словно живое сердце. Это был не металл. Это была тьма, спрессованная в форму хирургического инструмента. Кто‑то продал нам проклятие под видом титана. Кто‑то вшил бы его в лицо самого известного человека в стране.

— СТОП! — заорал я.

Мой голос ударил по операционной, как выстрел. Игорь Васильевич вздрогнул, его пинцеты уже сомкнулись на одной из пластин.

— Что случилось, Саша? — Лиза подалась вперёд, её пальцы сжали мои плечи до боли.

— Не трогай! — Я попытался встать с коляски, но мои мёртвые ноги не дали мне шанса. Правая рука судорожно потянулась к инструментальному столику. — Брось это, Игорь!

Но было поздно. Пальцы хирурга уже сомкнулись на чёрном металле. И металл ответил. Тьма, скрывавшаяся под титановой оболочкой, рванулась навстречу живой плоти, как голодная пиранья.

— Нет! — Я вскинул левую руку.

Инстинкт. Или приказ системы. Я не думал. Я просто действовал. Моя чёрная, каменная рука, скрывавшая внутри осколок «Слива», метнулась вперёд, перехватывая контроль. Система мигнула:

ПЕРЕХВАТ УПРАВЛЕНИЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ АНОМАЛЬНОГО РЕЗЕРВА: 2% СИНХРОНИЗАЦИЯ С ИНОРОДНЫМ МАТЕРИАЛОМ…

Мои пальцы — холодные, как лёд, и твёрдые, как сталь, — сомкнулись на запястье Игоря Васильевича прямо поверх его перчатки. Разряд. Тихий, почти незаметный всплеск фиолетовой энергии пробил ткань и ударил в металлический пинцет.

Игорь вскрикнул, одёргивая руку, и пинцет с пластиной отлетел в сторону, звякнув о кафельный пол.

— Какого хрена, Ким?! — заорал хирург, потирая запястье. — Ты мне руку сломал!

— Смотри, — прохрипел я, указывая на упавшую пластину.

Все взгляды обратились к полу. Пластина, которая секунду назад была гладкой и матовой, теперь дымилась. Титановая оболочка треснула, словно яичная скорлупа, и из неё полезло наружу нечто чёрное, вязкое, пульсирующее. Оно шевелилось. Оно дышало.

Лиза ахнула, отступая на шаг. Операционная сестра завизжала, опрокидывая лоток с инструментами. Остальные пластины посыпались на пол, и каждая из них трескалась, выпуская наружу чёрную, маслянистую субстанцию.

— Это не титан, — тихо сказал я, глядя, как чернота расползается по кафелю, словно разлившаяся нефть. — Это проклятие. Кто‑то продаёт нам проклятия как импланты для элиты.

Система перед моими глазами выдала последнюю строку:

АНАЛИЗ МАТЕРИАЛА ЗАВЕРШЁН ОБЪЕКТ ПРОИЗВЕДЁН ИЗ ПЕРЕРАБОТАННЫХ НОСИТЕЛЕЙ НИЗШЕГО КЛАССА БИЗНЕС НА ПРОКЛЯТИЯХ

Кто‑то делал деньги на чужих жизнях. Кто‑то превращал людей в расходный материал для VIP‑пациентов. И я только что сорвал им сделку. В операционной стояла мёртвая тишина, нарушаемая лишь шипением чёрной жижи на полу. Я переглянулся с Лизой. В её глазах плескался ужас. И понимание.

Мы только что вступили в игру, ставки в которой были выше, чем моя парализованная задница. И я был единственным, кто видел крупицы правды на этом прогнившем столе.

Глава 4. Черный рынок совершенства

Чёрная жижа на полу шипела, пуская пузыри, словно яичница на сковородке, и пахла примерно так же — жжёным белком и чем‑то сладковатым, тошнотворным. В операционной стояла звенящая тишина. Только аппараты ИВЛ мерно вдыхали‑выдыхали за Богданова, который, к счастью, пребывал в счастливом неведении, отдыхая под наркозом.

Игорь Васильевич таращился на свою перчатку, на которой дымился прожжённый участок, потом на меня. В его глазах плескалось всё что угодно — от желания вызвать психбригаду до искреннего, животного ужаса.

— Это… это не титан? — выдавил он наконец голосом человека, только что понявшего, что его любимый «Роллс‑Ройс» на самом деле хитро замаскированная выгребная яма.

— Нет, Игорь. Это не титан, — я откинулся на спинку коляски, чувствуя, как рубашка прилипла к спине от пота. Левая рука ныла, отдавая тупой болью в плечо. Два процента резерва. Я только что сжёг часть своей аномальной батарейки, чтобы выбить из пальцев коллеги кусок ходячего проклятия. И ведь это того стоило. — Это биологическое оружие. Или косметологическое. Зависит от того, как на это посмотреть.

Лиза молча подошла к полу. Движения — резкие, выверенные. Схватила тяжёлый металлический совок и контейнер для биологически опасных отходов. Начала соскребать чёрную, дрожащую субстанцию с кафеля. Моя железная Лиза. Пока другие стоят с открытыми ртами, она пашет.

— Не трогай руками! — рявкнул я.

— Я не идиот, Саша, — огрызнулась она, не оборачиваясь. Совок со скрежетом ездил по плитке. Чёрная масса сопротивлялась, тянулась за инструментом нитями, как сыр моцарелла, но в итоге сдалась и шлёпнулась в пластиковый контейнер. Лиза захлопнула крышку, защёлкнула замки. Контейнер тут же издал глухой, недовольный стон. Или мне показалось? Нет, не показалось. Эта дрянь была живой.

— Конфискуем, — коротко бросил я, кивнув на коробку. — Игорёк, тащи сюда наш свинцовый сейф. Тот, что на тележке стоит.

Игорь Васильевич, всё ещё пребывая в прострации, послушно подкатил к нам тяжёлый контейнер, в котором вчера Морозов притащил осколок. Крышка всё ещё была деформирована, металл оплывшим, но для новых жильцов места хватит. Лиза водрузила пластиковую коробку внутрь и с силой захлопнула свинцовую дверцу. Тяжёлый лязг прозвучал как приговор.

Примечательно, что после этого в операционной словно стало легче дышать. Давящая, почти осязаемая аура чужого безумия, которая заползала в мозг через затылок, отступила. Я выдохнул.

— Ладно, — я посмотрел на стол, где всё ещё лежал вскрытый, будто его разобрали на запчасти, Вадим Богданов. — У нас ещё пациент. Которому очень нужно лицо. И если мы сейчас же его не соберём, нас всех соберут. По частям.

— Из чего собирать, Саша? — Игорь вытер пот со лба окровавленной перчаткой, оставив на виске багровый след. Выглядел он сейчас как пропагандист каннибализма. — Пластины заражены. У нас нет титановых комплектов. Завоз только в четверг.

— К чёрту титан, — отрезал я. — У нас есть биокерамика. Швейцарский набор «Альпийский гладкий». Знаете, такие беленькие, красивые, стоимостью как крыло от самолёта?

— Саша, это же… — начал Игорь, но я перебил.

— Это деньги. Да, я знаю. Но Дмитрий Борисович только что просил меня спасти его задницу. Так вот, спасение задницы начальника стоит ровно один набор элитной биокерамики. Лиза, неси из десятого шкафа. И поторопись, пока наш красавчик не истёк кровью.

Лиза кивнула и выскользнула из операционной. Я же повернулся к пластическим хирургам, которые стояли, переминаясь с ноги на ногу, словно провинившиеся школьники.

— Так, девочки. Концерт окончен, начинаем работу. Будем собирать лицо на керамике. Она хрупкая, она капризная, она требует ювелирной точности. Но она — чистая. Никаких сюрпризов. Делаем то, что я говорю, когда я говорю. Вопросы есть?

Вопросов не было. Был только животный страх перед только что увиденным и желание поскорее вернуться в понятную, стерильную реальность скальпелей и швов. Что ж, это мне подходило. Страх — отличный мотиватор. Концентрирует внимание лучше любого кофе.

Вернулась Лиза. В руках она несла стерильный лоток, накрытый синей простынкой. Поставила на инструментальный столик. Я кивнул.

— Скальпель.

Операция началась. На первый взгляд, всё вернулось к привычному ритму. Пиканье мониторов, шуршание перчаток, запах прижигаемой ткани. Но я‑то знал, что ритм этот — иллюзия. Я сидел в кресле, мёртвый ниже пояса, и руководил процессом, как дирижёр, у которого отняли ноги, но оставили руки и абсолютный слух.

Биокерамика ложилась на кости Богданова, как мозаика. Мой мозг, подстёгиваемый пятью процентами аномальной энергии, продолжал выдавать объёмные модели. Я видел каждый угол наклона, каждое место для микровинта. Я направлял руки Игоря, заставлял его сверлить миллиметровые отверстия, фиксировать фрагменты. Лиза стояла рядом, подавая инструменты, и её плечо иногда касалось моего. Это было моим якорем. Каждый раз, когда я чувствовал её тепло, система в голове замолкала, и я снова становился просто врачом.

Четыре часа. Четыре чёртовых часа мы собирали лицо столичной знаменитости. Когда последний шов был наложен, а последний пластырь приклеен, я посмотрел на результат. Лицо Богданова было отёчным, синюшным, похожим на тесто, но кости стояли идеально. Скулы, челюсть, нос — всё на своих местах. Когда спадёт отёк, он снова будет красавчиком, голосующим за экологию на голубых экранах.

— Швея ты от бога, Ким, — выдохнул Игорь Васильевич, стягивая перчатки. Руки у него дрожали. — Я бы так не смог. Никогда.

— Сможешь, если припрёт, — буркнул я, утирая пот со лба. Глаза саднило, спина отваливалась. — Иди отдыхай. Пей валерьянку. Валидол. Коньяк. Что угодно, но забудь то, что видел на полу.

Хирурги ушли. Лиза осталась. Она молча откинула простыню, проверяя повязки на моём левом плече, потом пощупала пульс на правой руке. Её пальцы были холодными.

— Ты бледный, как простыня, — тихо сказала она. — Тебе нельзя было так напрягаться.

— Мне вообще сейчас ничего нельзя, Лиза. Кроме как сидеть и не отсвечивать, — я горько усмехнулся. — Но ты же знаешь меня. Спокойствие — это для монахов и покойников.

Она вдруг наклонилась и быстро, почти неуловимо поцеловала меня в висок. Её губы были сухими и солёными от пота.

— Не смей умирать, — прошептала она мне на ухо. — Я тебя не отпущу.

И вышла, прежде чем я успел что‑то сказать. Я сидел в пустой операционной, смотрел на спящего Богданова и чувствовал, как в груди разливается что‑то горячее, не имеющее отношения к аномальной энергии. Это было хуже проклятия. Это была надежда.

***

Дмитрий Борисович встретил нас в коридоре. Точнее, он носился по коридору, как подбитый тетерев, пока не заметил мою каталку, которую толкала Лиза. Рядом, как верный паж, семенил Лёха, держа в руках мою капельницу, словно факел свободы.

— Ким! — Главврач бросился к нам, раскинув руки. — Живой! А Богданов?

— Богданов будет жить, — ровно ответил я. — Лицо мы ему собрали. На биокерамике. Самой дорогой, какую только смогли найти.

Дмитрий Борисович замер. В его глазах моментально включился калькулятор, подсчитывающий убытки.

— Биокерамика? Это же… Саша, это же миллионы!

— Ваша альтернатива — миллионы на компенсации его отцу, когда он подаст в суд за изуродованную морду, — парировал я. — И это ещё не всё. Титановые пластины, которые вы купили для него, были бракованными. Настолько бракованными, что пришлось их конфисковать. Скандал будет знатный.

— Брак? — поперхнулся главврач. — Какой брак? Это же сертифицированный…

— Сертификат сертификату рознь, Дмитрий Борисович. Я отправлю вам отчёт. А пока — мне нужен отдых. И чтобы никто не тревожил меня до вечера.

Мы проехали мимо него. Лёха толкал кресло, Лиза шла рядом, положив руку мне на плечо. Я чувствовал себя ветераном парада Победы, только вот победы пока не было. Была лишь отсрочка.

У двери моей палаты нас поджидала делегация. Во‑первых, Света. Разумеется. Она стояла, прижимая к груди новый бумажный пакет, и смотрела на меня глазами преданной спаниельки. Её халатик был чуть великоват, волосы выбивались из‑под шапочки, а на щеках играл румянец.

— Александр Сергеевич! — она шагнула вперёд, преграждая путь. — Я принесла вам ромашковый чай! Он успокаивает. И пирожки с капустой. Вишня закончилась, но капуста тоже очень полезная для… для пищеварения.

— Светочка, — я мягко взял пакет левой, мёртвой рукой, стараясь не зацепить её когтями. — Ты ангел. Только ангелам положено летать, а не обслуживать калек. Отдай пирожки Лёхе. Ему нужны витамины для нервной системы.

Лёха сглотнул и протянул руки к пакету с видом человека, не евшего неделю.

Но получить пирожки ему было не суждено. Из тени у стены выступила Анастасия. Блин. Я же думал, её заперли в палате. Как эта женщина умудряется просачиваться сквозь стены, как ртуть? Она была всё в том же лёгком халате, расстёгнутом на одну пуговицу больше, чем позволяла этика, и смотрела на меня с тем специфическим голодом, от которого хочется принять душ с хлоркой.

— Ромашковый чай? — протянула она, кривя накрашенные губы. — Как мило. Как по‑домашнему. Но нашему доктору нужно нечто более крепкое. Верно, Саша? — Она подошла ближе, игнорируя свирепый взгляд Лизы. — Как ощущения, доктор Ким? Сидеть и держать в руках чужие жизни, не имея возможности даже встать? Это же абсолютная власть. Власть ума над телом. Над чужим телом.

— Анастасия, вам давно пора принимать седативные, — устало сказал я. — Крупные. Конские.

— Вы злы на меня? — Она наклонилась к самому моему уху. Её дыхание обжигало. — Или злитесь на себя? Вы ведь чувствуете себя бессильным. А я люблю бессилие. В нём столько правды.

— Лиза, — я повернул голову к своей медсестре. — Уведи её. Или вызови охрану. Или пристрели. Мне всё равно.

Лиза шагнула вперёд, и я увидел, как напряглись её плечи.

— Пациентка Анастасия, — голос Лизы был холоднее жидкого азота. — Вам положено быть в палате. Если вы сейчас же не уйдёте, я лично вставлю вам клизму со льдом. Без смазки.

Анастасия расхохоталась. Звонко, истерично, запрокинув голову.

— О, ревность! Какая прелестная ревность! Деритесь за него, девочки. Он того стоит. Он теперь — как сломанный бог. — Она развернулась и пошла по коридору, покачивая бёдрами. — Я ещё вернусь, Саша. Когда ты останешься один.

Света стояла рядом, растерянная, сжимая в руках так и не забранный Лёхой пакет. Её глаза наполнились слезами.

— Она сумасшедшая, — прошептала Света. — Вы не слушайте её, Александр Сергеевич. Вы самый сильный человек на свете. Вы…

— Спасибо, Света, — мягко перебил я. — Иди работать. И спасибо за чай.

Она кивнула и убежала, шмыгая носом.

Лёха дождался, пока Света шмыгнёт за угол, и шумно выдохнул.

— Ну и денёк, — пробормотал он, почесав затылок. — Я думал, после смены пойду в буфет, возьму пирожок с повидлом и спокойно почитаю журнал про рыбалку. А тут…

— Тут у нас не рыбалка, Лёха, — хрипло бросил я. — Тут нам ещё в лабораторию надо. Срочно.

Он замер, будто налетел на невидимую стену.

— В лабораторию? Да ты с ума сошёл! Тебе сказали — постельный режим. Виктор Петрович тебе голову открутит, если узнает.

— Виктор Петрович мне уже всё открутил, что мог, — процедил я. — А эта дрянь, которую мы в свинцовый ящик запихали, не будет ждать, пока я наберусь сил. Она уже кому‑то жизнь сломала. И если мы не поймём, кто её производит и как она работает, завтра она сломает ещё десяток.

Лёха перевёл взгляд с меня на Лизу, будто искал у неё поддержки. Но Лиза только коротко кивнула — мол, он прав.

— Ладно, — буркнул Лёха. — Но если нас поймают, я скажу, что ты меня гипнотизировал.

Я криво усмехнулся.

Мы дождались, пока Лиза уйдёт в ординаторскую — я соврал ей, что собираюсь спать, и впервые в жизни не испытал угрызений совести за враньё. Слишком многое стояло на кону. Лёха снова взялся за ручки кресла и покатил меня по служебным лестницам, пыхтя, как паровоз на крутом подъёме.

— Если нас поймают, — пробормотал Лёха, нервно оглядываясь по сторонам, — я скажу, что ты меня гипнотизировал. Или угрожал скальпелем.

Я криво усмехнулся.

Лаборатория встретила нас запахом реагентов и тяжёлой, давящей тишиной. Здесь всё было на своих местах: микроскоп, центрифуга, спектрометр. И свинцовый контейнер, который мы притащили из операционной.

Я велел Лёхе ждать за дверью — вдруг придётся быстро ретироваться, всё‑таки он мой заместитель, а не свидетель по делу о самоуправстве. Заперся изнутри. Подъехал к рабочему столу.

Святая святых.

Надел перчатки — тонкие, латексные. Не для стерильности — чтобы не оставлять отпечатков на том безумии, которое собирался изучать. Открыл свинцовую крышку. Внутри лежали осколки «титановых» пластин, соскобленные с пола. Они больше не шевелились. Просто куски чёрного, пористого металла, похожего на пемзу.

Пинцетом я достал один фрагмент и положил на предметное стекло. Подсунул под окуляр микроскопа. Включил максимальное увеличение.

И обмер.

На первый взгляд, структура напоминала спрессованный хрящ. Но внутри этого хряща пульсировали клетки. Человеческие клетки, только изменённые до неузнаваемости. Они делились — с бешеной, неестественной скоростью, словно я смотрел ускоренную съёмку деления зиготы. Это была не просто аномалия. Это была фабрика.

Подключил спектрометр. Аппарат загудел, анализируя образец. Система в моей голове тоже не дремала. Перед глазами вспыхнули строки — будто кто‑то щёлкнул выключателем в тёмной комнате:

«Генерация аномального поля: активна. Частота: 7,8 Гц (резонанс Шумана). Эффект: ускорение клеточного деления (в 10 раз). Вторичный эффект: деградация нейронных связей коры головного мозга».

Так вот оно что. Ускоренное деление клеток. Эффект молодости. Эликсир бессмертия для толстосумов, готовых заплатить любые деньги за лишнюю морщину на лице. Пластина, вшитая в скулу, заставляла кожу регенерировать, подтягивала мышцы, стирала годы. Кто устоит перед таким? Богданов, звёздный мальчик, даже не заметил бы подвоха. Просто проснулся бы через неделю после операции свежим, как огурчик, с идеальной челюстью. А потом… потом начался бы кошмар.

Деградация нейронных связей. Сознание бы стёрлось, превратившись в кашу. Он бы сошёл с ума. Сначала лёгкие провалы в памяти. Потом паранойя. Потом — полная овощная неподвижность с лицом голливудской звезды. Красивая пустая оболочка.

Но самое страшное было не это. Система выдала ещё одну строку. Короткую. Холодную. Как приговор судьи:

«Источник материала: переработанные носители низшего класса».

Я уставился на эти слова. Переработанные носители. Низший класс.

Это же люди. Те самые бездомные, бродяги, которых мы находили в подворотнях. Те, чьи тела мутировали, превращаясь в чудовищ от контакта с проклятиями. Кто‑то собирал их. Убивал. Перемалывал их плоть, их кости, их аномальную энергию — и делал из этого импланты для элиты. Бизнес на проклятиях. Бизнес на людях. Каннибализм под соусом эстетической медицины.

Меня замутило. Не от запаха или вида, а от осознания масштабов. Система рушится, говорил Морозов. Да, система рушится. Но кто‑то уже построил на обломках этой системы новый бизнес. Кто‑то продаёт мясорубку под видом клиники красоты. И этот кто‑то сидит не в мрачном подвале с жертвенным алтарём. Он сидит в офисе, подписывает контракты на поставку оборудования и платит налоги.

Я вытащил пластину из‑под микроскопа, положил на стол. Достал скальпель. Нужно было проверить твёрдость. Нажал лезвием на чёрный пористый металл.

Лезвие скользнуло. Слишком легко. Металл был… тёплым. Он реагировал на моё прикосновение. И не просто реагировал.

Система взвыла, голос в голове зазвучал, как сирена тревоги:

«Внимание! Резонанс с инородным объектом! Синхронизация: 45 %. Контакт с активным носителем: ошибка параметров!»

Пластина на столе начала вибрировать. Сначала едва заметно, потом всё сильнее. Она дрожала, как мобильный телефон, по которому звонит маньяк. Звук нарастал. Тонкий, свистящий писк, от которого заныли зубы.

— Твою мать, — я отдёрнул руки.

Пластина лопнула. Резко, со звуком лопнувшей струны. Осколки разлетелись по столу, как брызги от выстрела. Но один из них… один не просто отлетел.

Это был не осколок. Это был шип. Микроскопический, чёрный, блестящий, как капля чернил. Он вылетел из лопнувшей пластины с такой скоростью, что я даже не успел моргнуть. Как пуля. Как жало змеи.

Я услышал тихий всхлип.

Обернулся.

Дверь в лабораторию была приоткрыта. На пороге стояла Лиза. Моя железная Лиза. Она, видимо, всё‑таки пошла за мной. В руке она держала шприц с обезболивающим — пришла помочь, пришла спасать мою упрямую задницу.

Она стояла, замерев, и её глаза — широко раскрытые, серые, полные непонимания — смотрели мимо меня. На её шее, прямо над ключицей, торчал крошечный чёрный шип. Капля крови выступила вокруг него, яркая, алая, неестественно красивая на бледной коже.

— Саша… — её голос дрогнул. Пальцы разжались, шприц со стуком упал на кафель. — Саша, мне… мне больно.

И она рухнула. Как подкошенная. Без звука, без крика. Просто отключилась, ударившись затылком о косяк.

Я рванулся к ней. Ноги? К чёрту ноги! Я забыл о параличе, забыл о налоге в два месяца за шаг. Я просто бросил кресло и упал на пол, ползя к ней на руках, как раненый краб.

— Лиза! Лиза!

Я дотянулся до неё. Перевернул на спину. Лицо белое, как мел. Дыхание прерывистое, мелкое. Шип на шее пульсировал. Он дышал. Он жил в ней, вгрызаясь в плоть, запуская свои корни в её кровоток.

Система перед глазами бешено мигала красным:

«Обнаружено внедрение низшего паразита. Носитель: чистый (не мутировавший). Вероятность ассимиляции: 100 %. Время до тотального контроля: 00:02:00».

Две минуты. Две чёртовы минуты. Я смотрел на неё, на свою Лизу, на женщину, которая только что сказала, что не отпустит меня. И внутри меня что‑то сломалось. Не позвонки, не нервы. Какая‑то внутренняя пружина, та самая, что удерживала меня в рамках человечности.

Я не отдам её. Не отдам этому чёртовому мясорубу. Никому.

В голове щёлкнуло. Система, до этого работавшая на остатках резерва, вдруг вспыхнула с новой силой, будто кто‑то дёрнул рубильник. Боль ударила по нервам, как разряд тока, но я не обратил на неё внимания.

— Держись, Лиза, — прохрипел я, прижимая пальцы к её шее рядом с шипом. — Держись, слышишь?

Интерфейс в сознании замелькал, выдавая поток данных: температура тела, частота пульса, скорость распространения аномального поля. Система пыталась найти способ нейтрализовать паразита, но алгоритмы спотыкались, выдавали ошибки.

«Ошибка. Ошибка. Ошибка».

— Не смей, — прошипел я сквозь стиснутые зубы. — Не смей сдаваться.

Я потянулся к внутреннему резерву. Два процента. Потом ещё два. Потом ещё. Боль становилась невыносимой, перед глазами плыли чёрные пятна, но я продолжал тянуть энергию, заставляя систему работать, искать, считать.

«Аномальное поле носителя: 87 %. Порог ассимиляции: 90 %. Оставшееся время: 00:00:43».

Сорок три секунды.

Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. В голове вспыхивали схемы, формулы, обрывки воспоминаний о старых исследованиях Морозова. Что‑то было там, на краю памяти… что‑то про резонанс, про подавление аномальных частот…

И вдруг — озарение.

Резонанс Шумана. 7,8 Гц. Та самая частота, на которой работала дрянь в пластинах. Если создать встречную волну… если наложить на неё противофазу…

Мои пальцы, прижатые к коже Лизы, начали вибрировать, подстраиваясь под ритм аномального поля. В груди разгорался жар, выжигая изнутри, но я цеплялся за эту боль, как за якорь. Система наконец выдала схему — грубую, сырую, но рабочую.

Я начал шептать, почти не слыша собственного голоса:

— Давай, давай… работай.

Вибрация в пальцах усилилась. По коже Лизы пробежала лёгкая рябь, как от брошенного в воду камня. Шип на её шее дёрнулся, будто пытаясь уйти от прикосновения, но было поздно. Частота моего поля начала перекрывать его сигнал, гасить его, ломать структуру.

«Уровень ассимиляции: 89 %… 88 %… 87 %…»

Цифры на внутреннем экране поползли вниз. Медленно, мучительно медленно, но поползли.

Лиза тихо застонала. Её веки дрогнули.

— Саша? — прошептала она, и в этом голосе было столько облегчения, что у меня внутри что‑то сжалось.

«Уровень ассимиляции: 75 %… 60 %… 45 %…»

Шип на её шее потемнел, съёжился, а потом рассыпался мелкой чёрной пылью, оседая на кожу. Я резко отдёрнул руку, чувствуя, как силы покидают меня, словно вода через пробитое дно.

Лиза открыла глаза. Они были ясными, чистыми, без той мутной пелены, которая уже начинала затягивать зрачки.

— Ты… ты что сделал? — выдохнула она, касаясь пальцами шеи. На коже не осталось даже царапины.

— Ничего особенного, — прохрипел я. — Просто не дал тебе стать чьей‑то марионеткой.

Перед глазами потемнело. Я почувствовал, как пол уходит из‑под рук, и понял, что сейчас отключусь. Последнее, что я услышал, был голос Лизы:

— Саша! Держись!

А потом наступила тишина.