Проклятый: Сага длиною в 1500 лет

Предисловие от автора

В последней главе вы можете обнаружить все необходимые вам карты, дабы, если что, более детально разобраться в происходящем. Без них вы смысла никакого не потеряете, они к изучению не обязательны.

Также в конце почти каждой главы будет карта той страны (или субконтинента, если действия происходят там впервые), где происходят события повествования. На этих промежуточных картах будут также отмечаться маршрут героев и их нынешнее местоположение.

Здесь https://author.today/post/764471 также вы можете найти различную справочную информацию касательно мира и лора "Проклятого". Наиболее полезно будет, чтобы просто освежить память. Оформлено всё там максимально удобно. Для тех, кому лень переходить на ссылку или попросту нет такой возможности, то я оставлю справочную обновляемую информацию в конце романа, но ВНИМАНИЕ! В формате романа я не могу скрыть данную там информацию. Если вы хотите избежать пусть и мелких, но спойлеров, то я советую пользоваться статьёй, данной по ссылке.

В "ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ" советую не заглядывать, если вы сами не являетесь человеком, в этом деле увлечённым.

Главы выходят регулярно в произвольном размере. Можете задать любой вопрос, обсудить что-то и просто узнать все мои грязные секреты в отдельной группе, посвящённой роману ( h ttps://t.me/cursedsaga ) (соедините h с ttps, АТ не даёт ссылку оставить)

Всем приятного прочтения. Роман нуждается в вашей оценке.

0. Тающая ночь

Ничего себе. Давно никто не навещал старика Проклятого. Не уж то там снизу кто-то ещё помнит о том, что я существую.

Присаживайся, мой дорогой друг. Пришёл ты специально или наткнулся на меня случайно, но сегодня довольно-таки памятная дата. Мне исполняется 1500 лет. И не скажешь, что мне так много – слишком много ворчу и всё болтаю без умолку.

Раз ты никуда не торопишься, я хотел бы рассказать тебе повесть – повесть большую и несомненно тяжёлую. Хотел бы рассказать тебе о своей жизни, как всё началось и закончилось. Вряд ли тебе когда ещё удастся поговорить со свидетелем тех событий, которые застал я. А началось всё очень и очень, очень и очень много утерянных воспоминаний назад...

1500 лет назад

311 г. от Великого Бегства

Над Севером тогда висела долгая, неприятная и полная ужасов ночь. Снег колотил по брюху сумрачного неба, и изредка из ран вырывались струи волшебных северных сияний, но то было редко. Звёзды смешивались с градом кипенных хлопьев, и вечно казалось, будто бы и они вот-вот упадут.

Именно тогда я родился. Мать моя разбилась об острые, клыкастые скалы, и я вывалился из её лона прямиком в окровавленный покалывающий снег.

Я не вопил и не плакал. Молча мои беспросветно чёрные глаза упирались в темноту, что меня окружала. Благо, я был лёгким, как северный ветер, и не провалился в толщи сугробов.

Медленно мои коленочки елозили по снегу, руки волочились по ватным буграм – тянулись долгие минуты, часы, а может даже и дни, но ночь не уходила. Я полз из ниоткуда в абсолютное никуда. Я толком ничего и не видел, но глаза мои отчего-то отказывались закрываться. Голое тело пронизывало холодом, и едва сформировавшиеся косточки трещали от каждого движения, но я продолжал неумолимо ползти.

И вдруг я услышал плач. Стоны навзрыд вырывались тяжёлыми, басистыми придыханиями и вываливались эхом на эту нескончаемую ночь. Я устремился к нему, и вскоре моему взгляду предстала жуткая картина.

-...

Огромный, сгорбившийся и осунувшийся всей своей уродливостью человек смиренно ронял слёзы в пушистый снег, медленно сковывающий свою пасть на его груди. Лицо его было покрыто волдырями и бородавками, нелепо торчала россыпь волос под носом, сам он был жирным и расплывшимся, косолапым и сутулым. Всё в нём было мерзким и пугающим, но в то же время он так беспомощно, так отчаянно и искренне плакал, зарытый по шею в снегу и прикрывший свои прыщавые глаза, что я не мог не проникнуться сочувствием к его неизвестному мне горю.

Я увидел чёрное нечто в его груди. Оно было темнее и грязнее всего того, что окружало нас. Сама ночь не могла сравниться с тем, до какой степени мрачная гадость пронизывала душу урода.

Я приблизился к нему – в последний момент только он вообще заметил, что я нахожусь рядом с ним – и ладошка моя крохотная коснулась его обледеневшего от слёз лица. Ужасное нечто пронзило моё тело и ребристым червём впилась в мои сосуды, пронесясь угрём по моей крови. Я почувствовал такую невероятную боль, которую не почувствую уже никогда.

Плоть моя разорвалась на части, и я перестал быть младенцем, ведь плечи мои разошлись, а тело обросло жиром и крепкими костями. Теперь уже я смотрел сверху вниз на незнакомку.

Именно так. В ту секунду я впитал проклятие бедной девушки, и она перестала быть уродом. Уродом стал я.

Передо мной предстала Кея – моя вторая и последняя мать. Локоны её были рыжие, сама она была бледной, но в бледности этой была самая тёплая ласка, что я только видывал.

Она посмотрела тогда на меня – высокого и жуткого. Не знаю даже как, но она поняла, что я поглотил её проклятие. С улыбкой и невероятной печалью она прижалась к моей груди и горько зарыдала, когда из моих уст вырвалось первое моё слово: «Мама».

Таков был мой настоящий день рождения. Тогда же я и поглотил самое первое моё проклятие, после которого меня стали называть Проклятый. Ты и сам знаешь законы нашего мира... Хотя, молодёжь может позабыть и не такое.

В нашем мире существует много всего странного и непостижимого, но самым удивительным, несомненно, являются проклятия и благословения. Их порождают чувства. Накликав беду на человека, ты можешь действительно её наслать, если злоба твоя достаточно велика. Тоже самое и с благословениями, хоть они и довольно редки.

Я же был рождён с даром поглощать проклятия одним только прикосновением. Ты только подумай... Такой крохотный дар в руках маленького ребёнка повлёк за собой то, что весь наш мир изменился до неузнаваемости. По крайней мере, я уже давно его не узнаю...

1. Под звёздной крышей

Мы с матушкой жили бедно и непримечательно. Она была изгоем – красота её была до такой степени пугающей, что каждый парень в её родной деревне считал своим долгом свататься именно с ней. От этого у неё появилось множество завистниц, которые и прокляли её в ту полночь.

Родители Кеи от неё отказались сразу же после того, как она стала уродцем. Проклятых никто особо у себя не держал, особенно в деревнях. Считалось это дело богомерзким, неприемлемым и, что самое главное, отчего-то наследственным. Кормить такую бесполезную горбатую тушу, чтобы она влекла позор на всё семейство – такой участи не желал ни один род.

Именно поэтому я и обнаружил её посреди метели, зарытой в снегу – она надеялась умереть от холода.

Тем не менее, снятие проклятия и моё спасение вернули её желание жить, хоть в семью она и не вернулась – её бы всё равно не приняли обратно. Мы жили в стареньком доме на несостоявшемся отшибе деревни. Когда-то сюда направились выселки, но буквально через неделю кто-то зверски расправился с молодой семьёй, так что больше сюда и не сувались.

Мы питались оставшимися от прошлых хозяев солениями и жёстким мясом. На большее и не надеялись.

Я обучился языку, легчайшему счёту и мог уже подражать взрослому, чьим телом я и владел. Вёл себя я туповато, но что уж поделать – мне не было и месяца.

На Севере ночь и день длились по три месяца, так что я тогда толком и не знал, что такое солнце, утро и свет. Кея рассказывала мне про чудную красоту рассвета, жгучий зной полудня и убаюкивающий закат, но всё для меня было лишь сказкой – видел я одну лишь тьму.

Но всё меняется.

Как-то раз к нам кто-то постучал. Кея сильно перепугалась, но то лишь были заблудившиеся путники. Им требовался ночлег, а мы были единственным укромным местом на всю белоснежную голую округу. Нашли они нас совершенно случайно – огня у нас не горело, и сама крыша больше походила на пологий холм.

Их звали Рад и Дром. Первый был высоким и матёрым, чёрные волосы он отрастил до вихристого чуба, который любил заплетать за ухо. Глазёнки были хитрые и лукавые, но сами движения его были до того уверенными и простецкими, что даже и трудно было не проникнуться к Раду неосознанным доверием.

Второй же был грубовато-неуклюжим и чопорным. Голова его походила на копёжку сена, а уши на ручки от пивной кружки. Он был до ужаса молчаливым во всех отношениях. И если из уст его слова не вырывались по объяснимым причинам, то вот непоколебимость его лица была мне не ясна.

-Спасибо большое, что приютили нас, - Рад сидел у костра, грея свои окоченевшие в пути ноги, - У нас есть конская колбаса, можете забрать её себе.

-Спасибо вам большое, - Кея боязливо сидела передо мной, полностью укутавшись в тёплую шубу. Делала она это не из холода, а из страха: человек с большой или малой дороги мог быть кем угодно, а позариться на такую красавицу, как она, мог и самый благовоспитанный мужчина, особенно после месяцев одиноких скитаний.

-Мы держим путь в Нумир. Говорят, что там сейчас дел невпроворот. Как будто бы что-то случилось.

-Вы авантюристы? Разбойники?

-Мы люди, которые ищут себе занятие – ни больше, ни меньше, - он поглядел на молчаливого Дрома, а потом на меня, - Мы рабы. Меня родители продали, когда мне исполнилось восемь. Надо было прокормить остальных детей, а денег не хватало. Мои братья живы теперь, благодаря мне... Наверно.

-Вы родом отсюда – из Окена?

-Нет. Я из Яроса, но там сейчас война. Центряне решили оттяпать себе кусок Севера. Не знаю, почём им этот снег.

-Вы бежали вовремя битвы?

-Нас с Дромом отпустили. Опасно держать у себя раба, чью родину ты захватываешь. Рабов из Майориса, Дендена или Рерты оставили, а вот нас отправили восвояси.

-И что вы делаете в Окене – так далеко от родных краёв?

-Окен славится тем, что ничем не славится. У вас не ведётся крупных войн, не правят жестокосердные Чемпионы и не проносятся губительные моры. Лучшего места, чтобы хотя бы не умереть, и не сыщешь.

-Понятно...

-А почему... – в разговор вмешался я, тщательно пытаясь выдавить из себя более-менее убедительно звучащую речь, - Почему Дром стал рабом, - в тот миг я поймал взгляд матери полный страха и гордости.

-Дром – бедняга. Он был сыном нуна, у него был свой удел, свои слуги и даже свой меч! По всем законам он должен был стать полноправным вотчинником и править огромной территорией, но увы – он сразу не взлюбился своим отцом. Я уж и не знаю почему – мне толком никто и не рассказал. Однако дома его шпыняли, вечно принижали и глумились. Когда у Дрома родился младший брат, все тут же начали шептаться о том, чтобы передать нунство ему. Дром всё это мог вытерпеть – он не был человеком падким до крови и власти, но одно у него было не отнять. Сердца. Молодой, он влюбился в девушку, что часто являлась у них при дворе, хотя отец уже нашёл ему другую партию. Зато это он решил проучить мальца и обручил девушку с младшим братом Дрома.

Тогда же и вышло его терпение. Дурак – у всех на виду он выкрикнул заветное «Чтоб ты сдох», и тут же люди схватили его под руки и кинули в темницу. Вы знаете, как у нас относятся к тем, кто произносит проклятие. Бедолаге в этот же день отрезали язык и оставили рыдать в подвале до поры до времени.

Младший брат Дрома не умер – проклятие признали несказанным, но кому теперь нужен немой наследник? Естественно его продали в рабство. Те, у кого есть целый меч, стоят дорого.

-...

Дром глядел на нас понуро и безучастно, словно и не о нём рассказывали эту печальную историю. Тем не менее, у него за поясом я, и правда, заметил какую-ту выпуклую штуковину – должно быть, это и был тот самый загадочный меч. Кея рассказывала мне лишь о том, что таких предметов стоит бояться – доброму человеку они ни к чему.

Я считал себя добрым и Кею считал доброй. Но я не мог сказать, что и люди, оставшиеся с нами, были плохими людьми.

-Как видите, бояться нас не стоит, - продолжал Рад, сдувая чуб со своего носа, - Мы самые что ни на есть обычные мужи этих снежных земель. Но вот вы... – он уставился на меня слегка взволнованно, - Вы вот вызываете гораздо больше вопросов, чем мы с Дромом. Что в заброшенной хижине посреди пурги забыла молодая девушка и огромный горбатый уродец? У вас нет ни пропитания, ни огня, ни даже крова. Первые же разбойники продадут вас в рабство в те края, откуда мы с Дромом приехали. Первые же волки, учуявшие размороженную солонину и рыбу, что вы едите, нагрянут к вам без стука. Первые же...

-Мы проклятые... – Кея вдруг перестала дрожать и взглядом настойчиво тыкнулась прямо в проницательные глазёнки странника. Рад только смущённо улыбнулся, но она продолжила напирать, - Среди людей нам больше места нет. Из-за благородных мужей, к которым вы так стремитесь, нам закрыта дверь в любой дом.

-Простите, если обидел. Мы с Дромом – не такие. Он и слова плохого не скажет, как понимаете, а я и подавно: сколько раз мог что-нибудь гаркнуть про своего хозяина, а не сделал.

-Тем не менее, вы назвали человека, приютившего вас, уродцем, - она невольно коснулась моего плеча.

-Я думаю, что ему не впервой такое слышать за свою долгую жизнь. Мои лестные слова о его внешности дела не изменят.

С «долгой жизнью» Рад сильно заблуждался, но про остальное спорить было бесполезно. Тогда я ещё толком и не понимал, что такое уродливость и красота, но после слов странника неожиданно осознал, до чего же в скверном положении оказались мы с Кеей.

-Рад... – говорил уже я, лишённый чувства такта и понимания, в чём разница между «ты» и «вы», - Знаешь ли ты место, где не не любят таких, как мы?

-Таких, как твоя спутница, любят везде. Тебя же вряд ли где-то примут, - он сурово вздохнул и пожал плечами.

-Кея... – я обратился к ней, стараясь не ляпнуть слово «мама», - Мы должны уходить отсюда. Я хочу помочь тебе. Тебе ведь было плохо. Я сделал хорошо. Я могу делать хорошо и другим. Они сделают нам так же. Тогда всем будет хорошо.

Мать выглядела странно: во взгляде её цвета неведомой Северу травы мелькали едва заметные огоньки горького отчаяния, отблески далёкой наивной надежды и страх за меня, сожаление и тоску. Она часто на меня так смотрела. Ей было невероятно стыдно, что маленький ребёнок нёс её ношу. Ей было ужасно тоскливо, что мне суждено было всю жизнь встречать косые взгляды и так и не познать настоящей любви.

Ей и хотелось бы верить в то, что всё будет хорошо, но красота моей матери, к сожалению, соседничала с немалым умом.

-Скажу не лукавя, - произнёс Рад, поднявшись на ноги, - Оставаться вам здесь нельзя. Мы с Дромом уже изрядно всё испортили. В такую тьму путники ориентируются по следам в снегу, а не мутным силуэтам. Каждый теперь будет заходить в эту хижину, и я сомневаюсь, что никто из них на вас не покусится, - он показал пальцем на Кею, - К тому же у вас ничего толком и нет. Ещё неделя, и вы умрёте голодной смертью, если не от холода. В Нумире вы, по крайней мере, сможете нажить себе хоть какое-то пропитание. Уроду будет тяжело, но вас примут в любую харчевню или даже возьмут в жёны – тут уж как решат. Если проклятие не сильно заметное, то можно вообще и не рассказывать о нём никому – вам же будет легче.

-А можно ли на вас положиться? – Кея до последнего была осторожной, - На большой дороге немало опасных неприятностей.

-Как вы сами помните, мы с Дромом дошли до сюда аж от самого Яроса. У нас есть меч – этим всё сказано.

-Мечи не всесильны.

-Ошибаетесь. Я видел меч, убивающий господ. Я видел меч, избавляющий от недугов. Я видел меч, завоёвывающий любовь, и я даже видел меч, дающий жизнь. Нету ничего в этом мире сильнее меча – разве что несколько мечей.

-Хм...

Кея встала с места и прошлась к двери, запустив немного холода внутрь. Дуло сильно. И было сильно темно.

-Ладно. Мы пойдём с вами. Но вы должны поклясться луной и звёздами, что нас не предадите.

-Дром вряд ли сможет поклясться, - Рад хитро улыбнулся, - Так что я сделаю это за нас двоих. Клянусь звёздами и луной, сиянием нашим и предков наших, сиянием Лютора Покорителя Гор и сиянием Нуаны Белоликой, что мы не сделаем зла приютившим нас и сделаем всё возможное, дабы они добрались до Нумира в целости и сохранности, - произнёс он с расстановкой и выражением, уставивишись в потолок, хоть там и нечего было высматривать.

Всё дело было в том, что на Севере люди веровали в звёзды и сияния. Каждый человек, как здесь считалось, рождался за тем, чтобы как можно больше славы привнести за собой. Каждый день (два раза по три месяца в году) боги следили за подвигами славных мужей, за их поступками и добродетелями, а ночью Нуана Белоликая – главная из северных богинь – ласково и заботливо выставляла на небо души умерших мужей, что люди величают звёздами. Чем славнее жил муж, тем более ярко горит его звезда – по такому принципу жили здешние жители, и Рад с Дромом и Кеей не были тому исключением.

И той ночью мы зашуршали по снегу, отправившись в первое наше путешествие.

Эх, мой дорогой друг... Знал бы я тогда, что для многих из нас оно станет последним...

2. Раствориться в пурге

Много дней у нас ушло на то, чтобы добраться хотя бы до Большой Дороги. Это был широкий и вечно протаптываемый тракт, тянущийся через всю страну. Ползти сквозь снег было безумно тяжело: Рад, Дром и мама использовали лыжи (их сколотили из досок от обветшалого домика), и им было гораздо легче перебираться через молочные чащобы, но даже так снег то и дело налипал на дерево, и им подолгу приходилось отскрёбывать обледенелую корочку.

Я же был до того жирным, неуклюжим и косолапым, что ни одна доска не налезала на мои лапища, и ни одна палка не могла удержать моего веса. Я только и делал, что падал в снег, вставал и снова падал. Сугробы подо мной продавливались неумолимо, а сил во мне не было совершенно: полчаса пути, и я уже задыхался, желая прилечь на привал.

Часто мы останавливались в пещерах, а иногда и посреди заснеженного поля, и Рад с Дромом отправлялись на охоту. Возвращались они чаще всего ни с чем, и мы попросту голодали. Один раз молчаливый Дром потерялся в лесу и мы уже думали, что он умер, но он молча явился с жирной тушей глухаря. Он зарубил его мечом, который горделиво болтался у него на поясе – мне казалось, что клинок заменил ему слова, и звучали они крайне убедительно. В птице было 5 килограммов мяса – ей мы оставшийся путь и питались.

Север сам по себе был одновременно бесконечно огромным и тесным. Однажды в пургу мы всё так же волоклись через кипенные поля, изредка поглядывая на блестящие звёзды. Не было видно ничего дальше своего носа – я мотылял ладонью влево и вправо, прикрывая лицо от жгучей метели, как вдруг случайно кого-то коснулся.

Всего на мгновение чья-та бородатая рожа выглянула из снежного тумана, окинув меня изнеможённым взглядом и вновь за ним скрылась: по Большой Дороге всегда шло очень много человек.

И вот как-то раз, когда мы, на самом-то деле, не проделали и трети пути, довелось нам остановиться в одном из перевалочных дворов – это были просторные теремы чаще всего рядом с лесом и хоть какой-нибудь речушкой. Предназначены они были для того, чтобы уны, нуны и даже Чемпион могли остановиться вместе со своей дружиной и скоротать несколько часов в тепле и сытости. Понятное дело, просто так дворы не простаивали и принимали у себя любого желающего и, что самое главное, имеющего достаточную горсть в суме.

Деньги у людей Севера были всегда, потому как чаще всего они и не были им нужны. Это были медные сплюснутые кривоватые лепёшки размером с ноготок, которые и негде было использовать, кроме как в перевалочных дворах. В деревнях обмен держали в продуктах, а на рынках и вовсе каждый барыжил нажитым, а металл в почёт не ставил – его не съешь и тело им не согреешь. Однако у воинов никогда не было продуктов, и медь их выручала, хоть простые люди и принимали её неохотно.

У нас, правда, не было ни медяка.

-Вон, - коротко выпроваживали нас из сырой опочивальни терема.

Нам не тяжело было переспать под карнизом, как это делал уже не один человек, или отправиться куда-нибудь в лесистые дали, но случилось то, что случалось практически с каждым – один из нас простыл.

Это была Кея. Моя дорогая и любимая матушка в дороге сильно натерпелась от мороза и пурги. Мы шли в три раза медленнее, чем могли бы, из-за того, что я плёлся, задыхаясь, позади. Но даже так, вместо того, чтобы ворчать на меня, эта прекрасная и до бесконечной глубины души добрая девушка пела мне песни, рассказывала сказки, знакомила с историями звёзд и учила словам.

Однако в отличие от закалённых в рабстве и боях Рада и Дрома, Кея никогда не была той, кто сможет справиться с такими зверскими условиями. С каждым днём её кожа бледнела и бледнела, в строки сказок закрадывались пошмыгивания и кашель, и сама она начала идти гораздо медленнее.

Странники чувствовали, что она заболела: Дром нашёл ей специальных трав, Рад изо дня в день кипятил ей снег и прочищал его каким-то странным центрянским методом, но девушке не легчало. Глаза её озябли, плечики осунулись, и сама она начала медленно расплываться, пытаясь раствориться то ли в тьме ночи, то ли в белизне снега.

Тогда она начала рассказывать мне всё больше сказок и всё больше историй. Наверняка она думала, что умирала, и хотела донести до меня как можно больше знаний.

«Слаб тот, кто готов сиять лишь посреди тьмы, где свет его ярок. Силён тот, кто пытается стать звездой, что пересветит солнце», - так она говорила.

-Подождите, - мы всё стояли в дверях перевалочного двора. Я нервно впивался в дверной косяк, боясь разжать пальцы. Убеждение Рада не сработало – теперь была моя очередь, - Я могу помочь вам. Помочь в том, в чём другие помочь не могут. Тогда вы сможете пустить нас внутрь.

Хоть в мире и не было совершенно никакой магии, помимо проклятий и благословений, никому это было невдомёк – простые люди любили верить во всякую чепуху. И отчего-то у них ходило поверие, что магия любого человека непременно делала последним уродцем, потому легко можно было решить, что я был загадочным кудесником.

-Чем ты можешь мне помочь? - взглянул он на меня с отвращением.

-Я могу излечить проклятие. Кто-то может быть проклят. Я могу увидеть.

-... – он смотрел на меня стеклянными глазами, словно пытаясь увидеть что-то сквозь меня, - Хорошо... Работа найдётся.

3. Цена молчанию

Стены перевалочного дома «Медовик» были, как мне помнится, странноватыми. Уже не могу сказать, что точно в них было отличным от остальных – может быть, цвет, форма или наклон брёвен... Не помню.

Но пока мы шли до того места, куда меня хотел отвести мужчина с порога, я только и делал, что пронизывал взглядом эти бедные стены. Все вокруг озарялись на меня, окидывали меня презрением и тыкали пальцем. Мне было больно осознавать, что люди настолько меня боялись, и я был одновременно настолько смешон для них.

Наконец, людской гомон стих, и мы оказались в небольшой каморке в тыльной части всего терема. За большой скамьёй с вёдрами воды сидела мелкая прислуга и чистила глиняную посуду серыми тряпками. Сюда в основном попадали черновольники – так называли людей, попавших в рабство из-за неуплаты долга. Таких всегда и везде было много: случись неурожай, напади враг, сгори сарай, и семье необходима помощь, дабы не умереть с голоду. Хорошо, если ты восстановишься и сумму вернёшь, но ещё одна беда, и все вы становитесь черновольными.

Один из них сейчас сидел и с туповато потерянным выражением лица домывал тарелку от остывших харчей.

-Его зовут Нестор, - сказал мне человек с порога, - Он человек вольный. Работает со мной с давних времён, но теперь и сделать ничего не может. Он раньше также на пороге стоял. Люди приходят и уходят: мы бродяг часто не пускаем – зло шепчут, но ничего: обида не сильна чаще всего. Но вот недавно он стоял. В дверях мужик: маленький да тонкий, как деревце. Денег нет, сам потрёпанный весь. Одежда износилась и дрожит стоит. Мы бы и рады пустить, да как тут? Завал ведь. В полночь дурак только в перевалку не пойдёт. Ну и взяло это «деревцо» да прокляни Нестора. Мы поганцу тут же язык отрезали и ложкой железной прижгли, да зря – уже видите его... – он похлопал Нестора по спине, и тот виновато оглянулся и вернулся к своей работе, - Онемел, сволочь. Онемел и всё тут. Сами понимаете. Вот так вот и онемел. Податься ему некуда, а у нас без голоса только посуду драить и остаётся, да и то тяжеловато.

Рад смотрел на меня с явной тревогой, а Дром с удивлением. Мать стояла позади, уткнувшись подбородком в грудь и слабо понимая, что вобще происходило вокруг.

-Друг, - обратился ко мне шёпотом чубастый попутчик, - Что ты собираешься делать? Мы же с тобой никакие не кудесники...

-Я действительно умею поглощать проклятия, - признался я ему, - И могу их видеть. В нём оно есть.

Чёрное нечто пульсировала в его жилах, словно мелкие черви ползали по сухожилиям.

-Так ты... – неожиданно Рад понял всё: и то, как я оказался в одном доме с Кеей, и то почему был так к ней привязан, и что собирался сделать, - Не надо... Ты же понимаешь, что остаться немым на всю жизнь... Давай лучше возьмём у кого-нибудь в долг.

Дром отрицательно покачал головой, и меч в ножнах ему вторил. И он был прав: такому уродцу, как я, что-то давать было страшно, а от странников шарахались ещё сильнее, ведь деньги они очевидно никогда и не смогут вернуть. Мы были никому не знакомы, так что и доверять нам было сущей глупостью.

Тем не менее, в глазах моего немого напарника виднелся и явный страх. Уж он то точно лучше всех понимал, что за участь была остаться без речи. Тем не менее, меня тогда не волновало ничто, кроме моей дорогой матушки.

-Избавляй, - грубо сказал мне мужчина с порога. Хоть он и надеялся на то, что я был волшебником, в нём нельзя было не заметить суровый скептицизм и отвращение к моей мистической сущности, в целом, - Я хочу помочь Нестору. Если сможете, дам вам ночлег до следующего прихода нуна. Уж не знаю, когда это случится, но случится точно.

В моей голове тогда почему-то не было никаких сомнений. Я любил маму и хотел, чтобы ей не было плохо. Чего ещё может желать ребёнок?

Я подошёл поближе к Нестору, который от этого машинально поёжился, и приложил ладонь к его затылку. Проклятие начало медленно вползать внутрь меня, невыносимой болью отдаваться у меня в черепе и сковывать моё горло, будто желая меня выкашлять из собственного тела. В одно мгновение нечто ледяное сжало мою глотку до крошечных размеров и тут же отпустило.

-Алер, - обратился Нестор к мужчине, что нас сюда привёл. Глаза последнего полнились изумлением и неподдельной радостью. Они по-дружески обнялись, а я молча (что не удивительно) уставился на Кею, уже еле державшуюся на ногах. Мне было не до ликований.

4. Высматривая звезду

Мы с Радом и молчаливым Дромом снова двигались сквозь молочную пустошь, намереваясь выйти к нунскому двору.

Кея чувствовала себя ужасно, так что мы оставили её на попечение излеченного мною Нестора, а сами решили навестить нуна и его прислугу, дабы выпросить лекарства. Такие драгоценные вещи, как целебные травы и порошки, были крайне редким удовольствием на Севере, так что все знахари и травники жили при нунах – великих воинах и богатых вотчинниках. Услуги свои они могли оказывать и простому люду, но находиться исключительно в нунском дворе. Не дай бог кто-нибудь из высокопоставленных заболеет, и придётся ехать за ближайшим лекарем через непроходимые сугробы.

Рад и Дром чувствовали себя виноватыми перед нами двумя, ведь именно они решили потащить нас за собой в Нумир. Кея в ходе путешествия сильно простыла, а я и вовсе потерял голос. К тому же мы банально сблизились друг с другом: Рад рассказывал мне истории о славных воинах, делился опытом и объяснял некоторые вещи, помогающие жить на Севере. К примеру, снег он, как и другие обитатели этих ледяных равнин, различал прекрасно.

Снег, и правда, бывает разным. Бывает зернистым и трескучим. Бывает он лежит ровным барханом и раздувается мелким кипенным песком. Бывает он рыхлый до того, что походит на землю. Тут он провалился, там нарос бугром, тут лежит ровно, а тут чуть приосядает. Научившись видеть снег, научившись по одним его изгибам находить похороненные овраги, речушки, ямы, тропы, на Севере становится даже сносно жить: вся эта бездушная гладь вдруг становится снежиночным ансамблем и вспыхивает едва зримыми красками.

Что же до Дрома, то он не был мне приятным собеседником, но понимали мы друг друга без слов – теперь уж точно. Для меня он не был человеком, как таковым, а лишь слегка грубым и неотёсанным продолжением собственного меча. Я уважал его сверх меры и мечтал, что когда-нибудь и я возьму в руки клинок.

Он, к слову, управлялся им первоклассно. Рад рассказывал, что по дороге в Окен они наткнулись на трёх бандитов, и Дрому удалось убить их всех в одиночку. Всё-таки ни один даже самый ловкий проныра в навыках боя не мог сравниться с человеком, которого воспитывали быть великим воином.

Через некоторое время мы были уже во дворе. Большое и статное место, скажу я тебе. Уж не помню тогда, что именно за нунство это было. Вроде как оно называлось Горнонским, но уж и не смогу вспомнить правильно. Но одно точно: всё было околочено частоколом, дома стояли кучкой и повсюду были даже расставлены небольшие такие кострища, чтобы не запетлять в темноте и чтобы погреться после суровых метелей.

Долго искать знахаря не пришлось. Его знал каждый, и каждый к нему нет да обращался. То был седовласый хромой мужчина с выпадающим квадратным подбородком и выпуклыми бородавчатыми глазами. Года сделали его циничным и холодным, но ни один мужчина на Севере не обладал такими ловкими и аккуратными в работе пальцами. Поговаривали даже, что раньше старик был карманником и начал травничать тогда, когда украл лечебный инвентарь у какого-то центрянского аптекаря.

Несмотря на то, что был он сурово великодушным, нас он встретил словами неутешительными.

-Фарсянку дать не могу. Нун запретил. Полночь как-никак. Тем более сияний давно нет. Волхвы напели нуну, что эта ночь кончится только через сто лет, а ему – дураку – лишь бы поверить, - старик не стеснялся в выражениях, потому что понимал, что замену ему никто найти не мог. Многие простые люди часто шутили, что главнее нуна только его травник, - Обратитесь сами к нему, может и сжалится. Я сам за него милостыню раздавать не буду.

Именно поэтому мы отправились к самому нуну... Что? Кто такой нун? Тут ничего сложного. В любой стране Севера так или иначе было простое деление людей правящих: Чемпион – нун – ун. Нунами были же вотчинники, великие воины и сыновья с братьями Чемпиона. Глава любой страны в тех краях самой землёй по сути и не правил – мог только войны объявлять, а уж налоги, строительство, внутренние междоусобицы, распределение земли, ресурсов, людей – это всё нуны и их подчинённые уны.

Тогда, сколько помнится, эту систему величали так: Нун-унат. Центряне, когда это слышали, саркастично говорили: «Ну-ну...»

Ну и вот добрались мы до его хором. Проделать это было тяжело: то и дело нас кто-нибудь да останавливал и расспрашивал, кто мы такие и что тут делаем. Говорил из нас, по очевидным причинам, только Рад и изворачиваться ему приходилось знатно. Самым гадким на Севере в бюрократии были далеко не списки и очереди, как в Центре, не титулы и обычаи, как на Юге, а сон. Именно так, не стоит удивляться. К кому бы ты не пришёл, ты никогда не мог сказать, спит сейчас этот человек или нет. Ладно простой человек – он нужен редко, да и его пнуть можно, если уж приспичит. А нуна не пнёшь, и нужен он всем и всегда.

Потому в нунских дворах часто ставили храповщиков: особых людей, которые говорили гостям, спит нун или нет. Многие нуны, правда, такой должностью пренебрегали: лишнее жалованье только платить, так что данная роль отводилась охранникам. И вот тут – мама не горюй – беда: один говорит, что нун спит; другой уверяет, что тот уже сесть сел; третий вообще его неделю не видел, а четвёртый вот только что ему подушки менял.

Оттого если убедить кого-то в благости наших намерений и получалось, то потом начинались неизбежные ссоры и ругань уже между самими охранниками.

Именно поэтому мы до нуна добрались уже через час или два. Тяжело было сказать, спал он всё-таки те несколько часов назад, когда мы только пришли, или нет, но вот сейчас он восседал за своим деревянным, обшитым шкурами, креслом и глядел на нас довольно скучающим, хоть и слегка растерянным взглядом.

То был Генасим Искатель – не раз ещё я с ним встречусь. Сам он был лет тридцати, рожа у него была угловатой и щетинистой, глаза свисали, а на уши наползали тоненькие редкие косички, которые заплетали во время ритуалов волхвы. В народе его прозвали Генасим Звезданутый, и на то были вполне понятные причины.

-Грозный нун, я и мои странники хотели бы обратиться к тебе за помощью, - начал Рад.

-Твои странники, видимо, помощи не хотят. Отчего они молчат, - слова его звучали чуть испуганно. На Севере было принято, чтобы при прошении все гости проговаривали «Грозный нун», а потом уже озвучивалась сама просьба, но мы с Дромом этикета не соблюдали.

-Они немы. Оба. За них говорю я.

-Оба немы. Проклятие. Наверняка, наслали на кого-то проклятие. В эту ночь не счесть проклятий. Все знают, что в полночь злоба отращивает копыта и скачет по небу, сшибая звёзды. Все знают, что в полночь самые сильные проклятия.

-Наш путник заболел, грозный нун. Свободная женщина. Мы хотели бы попросить взять у травника всего одну фарсянку. Мы вернёмся обратно в «Медовик» и будем слагать песни о твоём великодушии.

-Твои немые друзья будут слагать обо мне песни? – он хрипло рассмеялся, и несколько воинов рядом его поддержали.

-Женщина умирает, - продолжал серьёзно Рад, - Мы не хотели бы заставлять её ждать.

-И вам не надо заставлять меня торопиться, - прервал его нун, - Ночь темна. Полночь ещё темнее. Все это знают. Волхвы пророчат долгую ночь, которая продлится сто лет. Сотни будут умирать и просить меня о травах, но не могу же я раздать их все.

Я подошёл к Раду и слегка толкнул его в плечо. Слава богу, тогда он понял намёк.

-Грозный нун, тогда мы предлагаем оказать и тебе услугу. Мой напарник, - он указал на меня, - Способен излечивать проклятия.

-Излечивать проклятия? – любой другой бы рассмеялся, но Генасим был слишком осторожным и запасливым, так что во мне тут же углядел для себя выгоду, - Я не слышал ещё, чтобы кто-то излечивал проклятия. Как его зовут?

-Его... – Рад слегка потупился. За всё время наших приключений меня так никто и не назвал по имени. Кея считала малодушным давать мне кличку, словно я был её питомцем, а Рад обходился словом «друг», - Он Проклятый. Это его имя.

-Проклятый... Интересно... А поди-ка за мной, Проклятый. Я проверю твой дар на деле. Один из моих оленей проклят, и помощь твоя пригодится.

Мы вышли на улицу и сквозь пургу протопали до большого и тёплого амбара. По обе стороны от нас с расслабленными лицами шли вооружённые воины, что не могло не настораживать. Когда один из них начал открывать стальной замок в оленник, что затянулось на пару минут, Рад с настороженной физиономией прижался ко мне.

-Друг... Проклятый, ты же понимаешь, что мы в полной жопе? – ситуация заставила его забыть о правилах приличия, - Если он увидит, что ты действительно можешь поглощать проклятия, он тебя не отпустит. Безумец верит в то, что ночь продлится сто лет – он закует тебя в клетку и положит всех своих воинов, но с нунского двора вовек не выпустит. Так мы никогда не вернёмся к Кее.

Я с грустью кивнул. Ситуация была рискованная, но оставлять маму умирать я не мог. Ей нужны были лекарства как можно быстрее.

Железные стержни как-то слишком громко потрещали, и мы вошли внутрь.

-ХозЯЯЯин! ХозЯЯЯин! ЯЯЯ здесь всё времЯЯЯ стоЯЯЯл!!!

Не поверишь: таким протяжным криком нас встретил далеко не конюх, не кормовой, не уборщик и даже не скотный ворон (птица, которую обучали говорить людским голосом, дабы усмирять животных), а олень! Благородный пятнистый зверь взмахивал своими роскошными рогами, стучал нетерпеливо копытцами, а из пасти его вырывались хрипловато-звонкие фразы.

-Вот. Мой олень. Все знают, что олень – это зверь небес. Когда воин умирает, не всегда его звезда оказывается на небесах, так как на них его доставляет его боевой олень. Именно поэтому я убил соседнего нуна и заполучил себе этого зверя. Поддонок знал, что я специально запретил охоту на оленей в Горнонском нунстве, чтобы вырастить лучшего. Я позволил ему с дружиной пройти по Большой Дороге, а он по дороге украл его.

Я с ужасом взглянул на зверя и только сильнее ужаснулся, до чего же опасен был фанатизм Генасима. Мало того, что подобные поводы были для него достаточными, чтобы убить человека, так у него ещё и были силы повергнуть целого нуна по самой мелкой прихоти.

Меч Дрома раскачиваться перестал. Он твёрдо и уверенно топорщился в землю, предвкушая, что вскоре обагрится чей-то кровью.

-Перед смертью он проклял моего оленя. Теперь он говорит.

-ХозЯЯЯин!!!

-Были бы у него подтёки, пятое копыто или два языка, я бы спокойно это замаскировал, но такого оленя не выведешь в свет. Если кто-то прознает, что олень, которому суждено унести мою звезду, проклят...

Я тревожно сглотнул. Это был очевидный намёк: если у меня не получится снять проклятие, то нас троих убьют, дабы мы не распространили слух.

-Всё в порядке, - не терял самообладание Рад, - Проклятый легко справится с этим.

Я молча кивнул и приблизился к зверю. Коснуться то было проще простого, в теле вполне отчётливо копошился мрачный сгусток, и мне оставалось лишь пальцами проелозить по мягкому лбу. Однако ставки были высоки, хоть выбора у меня и не было.

Я впитал в себя проклятие и невыносимая боль в очередной раз сковала моё тело, но теперь я почувствовал нечто странное: будто бы два зла во мне столкнулись с друг другом и в завихристой сумятице сжевали друг друга.

-Олень, - Генасим недоверчиво начал стучать кулаком по голове зверя, словно это была какая-та дверь, - Оле-е-ень, ответь мне. Ты меня слышишь? Вякни что-нибудь.

Туповатый животинный взгляд не говорил ни о чём, как ни о чём и не говорил животинная пасть. Нун довольно отряхнул ладонь и принялся трепать свои крохотные косички, что-то приговаривая под нос.

-Фарсянки... Фарсянки, фарсянки, фарсянки, говоришь... Проклятие вы действительно сняли. Молодцы. Вот вам моё разрешение... – он выхватил кинжал из-за пояса, отрезал одну из своих косичек и бросил Раду в руки, - Как только возьмёте лекарство, воротитесь ко мне. Я кое-что вам скажу и уж можете уходить.

Озираясь по сторонам, мы втроём медленно попятились на выход, в то время как воины провожали нас своими всё такими же расслабленными взглядами. Видимо, им было совершенно не тревожно убивать.

Ночь слепила глаза. Снег сыпал люто, и мы зашли к знахарю. Он окинул нас удивлённым взглядом и выдал мешочек с узелковатой травкой жёлтого цвета. Как только дверь захлопнулась, мы уставились друг на друга.

-Проклятый.

-Да, Рад? – неожиданно ответил я. Мы все обомлели от такого неожиданного исцеления, но решили обождать с разбирательствами. А дело было в том, что два противоположные друг другу проклятия (немота и крик) друг друга нейтрализовали – странный вопрос. Потом обсудим.

-Нам надо скорее уносить отсюда ноги, - продолжал мой чубастый друг. Дром вторил ему суровым взглядом.

-Я согласен, но что если они за нами погонятся?

-Они погонятся в любом случае. Ты может и умеешь исцелять проклятия, а мы с Дромом знаем о проклятости оленя и пользы нуну не несём. Нас убить – сплошная радость. Хотя, Дром вряд ли кому-то разболтается.

Обычно наш напарник с копной сена вместо волос улыбался таким шуткам, но сейчас он не повёл и мускулом.

Мы проверили, чтобы за нами не было слежки и двинулись прочь из нунского двора. Дом, дом, амбар, калитка, дом, изгородь, дом, и вот мы стоял уже напротив главных ворот, и вот уже их перешагнули, как вдруг лязг металла раздался за нашими спинами.

То было четверо воинов – хорошо одетых и обутых, и на каждого было по одному мечу.

-Вы никуда не пойдёте. Нун вас не выпускал со двора.

Мы тут же принялись бежать сквозь сугробы: Рад понёсся вперёд, изо всех сил прижимая фарсянку к груди, а я беспомощно переваливался через сугробы, то и дело проваливаясь в снег. Пот градом катился по моему лицу, и я, казалось, не дышал вовсе, как вдруг я подумал: а где Дром?

Я обернулся и увидел его медленного идущего за мной, с мечом наперевес. Он молчал и смотрел на меня своими простыми голубыми глазами, и рука его твёрдой линией утыкалась в пушистый снег остриём клинка.

Один из воинов уже нагнал его, замахнулся, дабы разрубить голову, но Дром развернулся вокруг своей оси и, застав врага врасплох, распорол ему горло, отчего тёмно-алое месиво потекло на его сапоги.

Я всё бежал и бежал, падал и падал не в силах оторвать взгляда от Дрома. Наконец, и Рад заметил, что друг их отстал.

-ДРОМ!!! – крикнул он неистово и понёсся обратно на выручку товарищу.

Желтоволосый юноша стремительно понёсся на одного из воинов, кулаком вмял его нос, а после подсёк колено. Справа его опоясали металлом: топор третьего охранника глубоко вошёл ему в бок, но он даже не фыркнул, а лишь отнял меч у второго и пронзил глаз своему обидчику. Четвёртый и вовсе убежал, тогда как второго Дром закончил топором.

-ДРОМ!!! – Рад схватил своего друга как раз тогда, когда тот упал и грохнулся своей сенной копной волос в снег. Из бока его вырывались алые жирные нити, обильно харкающие чёрной кровью. Его лицо было застывшим, а глаза упирались в небо, хотя меч в руках так неистово дрожал и трясся, что мне казалось, что он ожил.

Чубастый юноша рыдал что есть сил и прижимал голову друга к себе, но тот не мог ему ничего ответить, а теперь и услышать его не мог. Глаза Дрома лишились всякой искры, и свет их унёсся в ночное небо, дабы стать звездой.

-Дром... – Рад взглянул в сторону двора и заметил, что там собирался новый отряд. Их намеревались добить, - Проклятый, я умоляю тебя, давай быстрее... Не сделаем жертву Дрома напрасной... - он схватил меч товарища, сделал шаг и не в силах оставить его вот так, взвалил себе на спину и помчался скорее к "Медовику".

Нам удалось оторваться от погони. Я нёсся что есть мочи, даже не думая о том, чтобы устать или выйти из сил. Я был слишком занят тем, что разглядывал звёзды в лунном небе и пытался найти там Дрома.

Мне было безумно страшно, что он туда не добрался, ведь у него не было оленя.

5. Свет рождённый в ночи

Запыхавшийся, я сидел у кровати. Мои руки дрожали, а по щекам катились едва только отстывшие слёзы.

Её лицо перестало быть бледным и окрасилось кровью, глаза прочернелись, а всё тело стало таким худым, будто болезнь потихоньку высасывала её внутренности. Пока Рад был занят телом Дрома я втёр фарсянку в грудь Кее, надеясь, что это поможет – лекарство ведь для того и есть, чтобы помогать.

Стеклянными глазами она топорщилась в потолок и потрескавшимися губами жадно глотала воздух, то и дело вздрагивая грудью или вяло переваливаясь рукой.

Тяжело об этом говорить. Тогда я был ещё ребёнком, но даже так я прекрасно понимал, что она умирала, и никакая даже самая чудодейственная трава не могла ей помочь.

Я сжал её ладонь, крепко-крепко, будто бы моя жирная рука могла удержать её от цепкой хватки смерти. В этот момент её глаза вспыхнули в последний раз, и она уставилась на меня. Жизнь медленно отступала из её тела, начиная с пяток и переползая на колени.

Кея смотрела на меня и улыбалась. Она плакала и крепко сжимала мой палец.

-Люблю тебя... – произнесла она так сипло, что я едва мог её слышать, - Последнее, что у меня было... Подарок небес... Упавшая звезда... – она отпустила мою руку и сложила свои вялые обледеневшие пальчики на пожелтевшей груди, - Живи по совести...

После этих слов огонь покинул её взгляд, и веки захлопнулись навсегда. Я глуповато глядел на её бездыханное тело, не веря, что такое могло произойти. Кея всегда казалась мне чем-то неотъемлемым в этом мире. Она была моей матерью – первым, кого я встретил посреди беспроглядной полночи. Но теперь её просто не было. Просто не стало.

-...

Даже сейчас у меня наворачиваются слёзы... Она осталась со мной, хоть я и был уродлив. Она любила меня, хоть я и приносил ей хлопоты. Она не винила меня, хоть из-за меня мы и задержались на морозе. Она до последнего относилась ко мне, как к сыну, хотя я никогда ей таковым и не был.

Она была моей звездой. В ту тёмную ночь и во все последующие я обращал свой взгляд на мрачное небо лишь для того, чтобы найти там её тёплую и яркую улыбку.

Я был уверен, что в небе всегда есть звезда, которая любит меня. Только эта мысль дала мне жить дальше.

Снег мёл неистово. Неба не было видно вовсе.

За несколько километров отсюда едва различимо копошились рыжие огни перевалочного двора.

Мы с Радом неподвижно возвышались среди сугробов и смотрели на два тела, лежащие в выкопанных ямах. Истощённая и скукожившаяся от болезни прекрасная девушка и истёкший кровью безмолвный воин.

На Севере людей не сжигали и не закапывали в землю. Снег лежал всегда – в нём выкапывали яму, клали туда мертвеца, а после ждали, пока пурга покроет его тело полностью. Только холод мог унести душу человека на небо, и только он решал, когда этому суждено было произойти.

Облики Кеи и Дрома медленно исчезали в кипенной дымке ночи. А мы с Радом стояли и глядели. Глядели и стояли.

-Проклятый... – он обратился ко мне хрипловато, не отводя взгляда от покойных, - Какие были последние слова Кеи?

-Живи по совести... – во мне больше не осталось слёз. Я лишь нетерпеливо ждал, когда метель успокоится, и я смогу увидеть их на чёрном небосводе.

Ветер подвывал нам под ноги, кусая за прокрасневшие щёки.

-Проклятый... А ты знаешь, какие были последние слова Дрома?

Я прекрасно понимал, что у Дрома не могло быть последних слов. Тем не менее, я мог поверить в то, что мы с Радом оба их поняли.

-Что он сказал? – я почему-то тоже хрипел.

-Я ясно слышал, когда он умирал. Он сказал лишь одно: «Лишь бы никогда в мире не было проклятий».

-...

Кея умерла из-за людской зависти. Кея стала изгоем из-за проклятия.

Дром умер из-за людского гнева. Дрома лишили всего из-за проклятия.

-...

-Рад. Давай поклянёмся.

-Поклянёмся в чём? – на его поясе умиротворённо покачивался меч Дрома.

-Что мы лишим этот мир проклятий.

-Ты думаешь, что это возможно?

-Я хочу жить по совести... Совесть не позволит мне обладать таким даром и безучастно смотреть на всё новых и новых жертв проклятий, которые я мог излечить.

Рад сквозь слёзы улыбнулся и легонько хлопнул меня по плечу.

-Я буду с тобой, Проклятый. Клянусь. Мы покончим со всем этим.

Пока мы шли обратно ко двору, метель отступила и, наконец, небо распростёрлось перед нами мрачным полотном.

Мы обомлели, ведь вместе со звёздами нас встретила широкая разноцветная полоса, пронизывающая горизонт и весь наш необъятный мир. То было полярное сияние, рождённое из двух новых звёзд.

6. Ночное падение

До Нумира было долго идти. Насколько мне помнится, от Горноны до него где-то 2-3 месяца пешим ходом, если, конечно, двигаться по Большой Дороге. Наверняка, кто-нибудь и мог бы ехать на оленях, но такое себе могли позволить только нуны. Если ты обычный странник, то твоего оленя заберёт первый же идущий рядом путник – за такое прирезать готов любой.

В основном ценились лыжи, но и они были редкостью: деревьев в Окене было крайне мало, да и брёвна с досками шли, в основном, на дома. В дороге сугробы, кочки и овраги часто ломали их, так что простой люд предпочитал вовсе ходить пешком.

По Большой Дороге ходило несколько типов людей: тех, кто ехал куда-то что-то продать; тех, кто бежал от разбоя или же преследования; тех, кто нёс важное поручение и тех, кто всех вышеперечисленных грабил и убивал.

Мы с Радом шли по самому краешку дороги – там снежная пыль не так сильно вздымалась вверх, и можно было ещё что-то разглядеть. В самом центре порой образовывалась толкучка, в которой можно было потерять кошелёк или жизнь.

-Мы уже в Занурском нунстве. Идём две недели, судя по всему... – говорил он себе под нос, - Скоро будет крепость Солха. Там и остановимся. Переждём. Надо обождать до рассвета, там уже и двинемся дальше.

Я слабо понимал, зачем нам нужно было в Нумир – теперь уже не было ни Дрома, ни Кеи. Однако Рад для меня стал кем-то вроде отца: он объяснял мне, кто такой мужчина, учил меня мудростям и много времени посвящал тому, чтобы я мог дать минимальный отпор возможному врагу.

Получалось скверно, но и он не был мастаком. Если Дром был настоящим профессионалом и мечом управлялся филигранно, то вот руки Рада, привыкшие к тяжёлому труду, мотыляли клинком неумело и топорно.

Мы ни раз останавливались где-нибудь в тёмных дубравах, чтобы нас спящих не заметили с Большой Дороги, и я слышал, как он по ночам отчаянно тренировался на деревьях и сугробах. Его руки от долгого рабства стались сильными, но гибкости в них не было и подавно.

Я надеялся, что смогу ему помочь, но прекрасно понимал, что мечтам моим не суждено было сбыться. Я был огромным, где-то под два с половиной метра – этого нельзя отрицать. Но толку от этого, если всё у меня было в жиру, а сам я был горбатым и косолапым.

-Проклятый, ты гигант, ты зверь. Тебе нужно лишь научиться пользоваться своим даром. Любой другой воин променял бы всё, лишь бы стать таким же великаном, как ты, - подбадривал меня Рад.

Так и добрались до Солхи. Это была высокая, но узкая каменная армада, стоящая аккурат на развилке Большой Дороги. Принадлежала она Занурскому нунству и славилась тем, что была относительно безопасной. До Нумира можно было пойти и по югу, но там водилось слишком много бандитов из-за того, что там же и перевозилось большее количество всех богатств страны.

Мы обосновались рядом со стенами и принялись разводить лагерь: так делали все тогда. Внутрь тебя естественно никто не пустит, а вот рядом можно приютиться. Ни один зверь и ни один бандит не настолько глуп, чтобы шастаться у стен крепости.

Однако случилось нечто странное, я бы даже сказал волшебное. Стоял я значится у самой стены и справлял на неё малую нужду. Было ужасно темно, как и водится ночью. Рад улюлюкал что-то сзади, поджаривая на костре двух пойманных тетеревов.

Мне было ужасно холодно. Помнится, штаны мои в край износились, и через них уже беспардонно проносился ледяной ветер.

-УАА!!!

Неожиданно я услышал чей-то вопль, будто бы доносящийся с небес. Он явно был женским и звонким, но с чего бы это ночному небу вдруг на меня кричать. Я поднял голову и увидел, как в меня с высоких стен крепости летело нечто тёмное и продолжало вопить.

Я недолго думая убрал руки от причинного места и чуть скоординировался, как мне на предплечья грохнулась молодая девушка в белой шубе.

-Господи... Господи... – она едва могла дышать от испуга. Глаза её бегали туда-сюда, и больше всего они, кажется, были перепуганы моим лицом.

Я быстро это осознал и молча поставил её на снег, незаметно спрятав причиндалы. Девушка резко отстранилась от меня, намереваясь убежать от такого уродца, но вдруг подуспокоилась и остановилась. Она хотела бы убежать от меня, но я был смиренным и спокойным. Ведомая достоинством и этикетом, он поправилась и принялась разговаривать со мной так, как никто со мной не разговаривал.

-Уважаемый гольедино, хотела бы выразить искреннюю мою признательность, что вы спасли мою жизнь, - мы оба посмотрели на высокие стены, будто бы упирающиеся в тучи, - Прошу вас. В знак моей признательности, я хотела бы пригласить вас внутрь крепости. Не пристало уважаемому гольедино ночевать за пределами тепла и крова.

Я слабо понимал, что такое «гольедино». Рад прибежал на шум, но тоже не мог никак это прокомментировать. Девушка выглядела чуть подзагорело и имела роскошные тёмные волосы с карими глазами. Очевидно, она была не из Севера.

-Можно и его... Тоже... – мне было неловко, что я никаких умных словечек не знал, так что придумал своё, - Ляурелья.

Растерявшая весь страх, девушка мило посмеялась моей нелепой выходке, и мы проследовали к воротам вместе с нашим немногочисленным добром.

7. На краю

Помнится, тогда мне впервые было так тепло. Нас завели внутрь крепости и дали пару коек в казарме. Воины располагались бедновато и тесно, но сами по себе они часто переезжали из одного места в другое вслед за нуном или уном, но их добро, вроде одеяла и меховых ковров, оставалось на месте. Это было проявлением некой солидарности: даже потерявший всё воин не страшился, что ночью будет дрожать от холода.

Рад был несказанно рад такому гостеприимству. В перерывах между тщетными попытками заработка он то и дело присаживался к бывалым воякам и как бы невзначай затеивал тренировку или даже драку, если все уж слишком ленились вытащить клинок. С синяками и ссадинами мой чубастый приятель надеялся получить и неоценимый опыт боя.

Он часто приглашал меня к себе, но я не хотел мешать ему своим видом: вряд ли кто-то бы осмелился завести потасовку против такого великана. Меня интересовало совершенно иное: Раури. Так звали ту самую девушку, которую я совершенно случайно спас, и которая приютила нас в этой громадной каменной колыбели.

Мы виделись с ней каждый день, причём инициатором всегда выступала она, хоть я и слабо понимал, что такого во мне её привлекало. Тем не менее, совсем скоро я безнадёжно влюбился в её красоту, в её чёрные, как сама ночь, уложенные волосы, чуть вздыбленный гордый нос и отливающие бронзой глаза.

Полностью её звали Раури Палеало фе Багларос, но совсем скоро ей суждено было стать Раури Пелст – мне ужасно не нравилось это сочетание. Будучи уроженкой одной из самых южных мелких стран Центра, она только недавно справила своё шестнадцатилетие, как отец отдал её в жёны предприимчивому уну с Севера, который давно уже метил на всё Занурское нунство, а может быть даже и выше.

-О, гольедино, - то и дело приговаривала она, - До чего же я скучаю по красотам моего родного края, и до чего же отвратны мне безликие пустоши Окена.

Я до сих пор не понимал, что значило это таинственное «гольедино», но называла она так только меня. Девушка, и правда, не особо любила и, что самое главное, не понимала Север. Не привыкши к полярной ночи, она даже умудрилась споткнуться и упасть со стены, когда мы с Радом были внизу. Она сама призналась мне об этом тогда, правда в глазах её была какая-та странная печаль. Видимо, уживаться в этом краю сугробов ей было невмоготу.

Каждый раз, когда я утыкался щекой в подушку, я представлял, как было бы хорошо нам всем втроём с ней и Радом уехать в эту её далёкую страну, где всегда тепло и где всегда есть что поесть. В этих мечтах я всегда, в конце концов, становился супругом Раури, а её муж признавал меня более достойным и уезжал далеко-далеко.

Как-то раз мы с ним даже увиделись наяву. Было темно, но ночь уже уступала едва-едва заметным сумеркам, за которыми должен был явиться рассвет. Мы с Раури ходили по стене и болтали о Центре. Она была рада лишь тогда, когда думала о своей земле, но никто во дворе не хотел болтать с ней «о вонючих центрянах», так что я выступал ей прекрасным слушателем. Я был лишён всяческих предрассудков и к тому же был достаточно туповатым и легковерным, чтобы вечно задавать вопросы и удивляться.

Ничто не предвещало неожиданностей, как перед нами словно призраком образовался высокий, даже неестественно высокий худой мужчина в рысьей шкуре. Голова его была покрыта редкой сединой, хоть сам он и выглядел молодо, растительности на лице не было совершенно никакой: ни бровей, ни усов с бородой, а одно ухо было то ли деревянным, то ли каменным. Кожа его отливала самыми кипенными красками, что я когда-либо видел: казалось, что он светился. Глаза его мутновато-зелёные всегда были спокойны и хищны, взор их был уставлен будто бы сквозь людей.

Его звали... Его звали... Господи, как же я стал стар... Я совершенно не помню, как его звали. Какой-то Пелст... Ладно, пусть пока будет Ун Пелст.

-Раури, - обратился он к ней со звучной галантностью, но видимой чёрствостью, - Я просил тебя не ходить по стенам. Это опасно для тебя, ты же сама знаешь.

Отчего-то девушка боязливо сжалась, но по бронзе прошептались и огоньки некого гнева.

-Как вам будет угодно, мой дорогой харландино.

-Муж. Сколько тебе повторять, это называется «муж». А это кто?

Он бесцеремонно метнул в меня скрытным презрительным взглядом.

-Тот гольедино, о котором я рассказывала. Его зовут Проклятый.

-Гольедино? Я не помню такого слова в вашем языке. Или... «Голье» - спаситель, «Дино» - жизнь. Понятно... – он даже не улыбнулся от точной своей догадки, - У твоего гольедино крайне интересное имя.

Несмотря на то, что он уже долгое время глазами упирался в моё лицо, действительно пронизывать меня взглядом он начал только сейчас.

-Меня так назвала матушка перед смертью, - робко ответил я ему. Эту байку я рассказывал всем на Большой Дороге, кого смущало моё имя, - Я не смею перечить её завещанию.

-Завещания – это очень важная вещь. Проклятый. По законам Севера уроды не могут ничего завещать. Забавно, не правда ли? – он слегка ухмыльнулся, - Как же тогда обойтись с именем?.. – он сделал небольшую паузу и размеренно протопал по стене, подойдя ко мне вплотную. Раури отступила назад, а я чуть развернулся ему навстречу, обнаружив, что стоял спиной к стене, а точнее к её самому обрыву, - С вашим именем уж точно, - ему достаточно было слегка толкнуть меня, чтобы я упал и умер, - Прозвище ваше ходит по Большой Дороге быстрее ваших ног. Нун Генасим предлагает трёх оленей за то, чтобы доставить вас к нему в целости и сохранности. Три оленя – немыслимая цена, особенно для такого больного фанатика, как он.

Раури поняла, что её муж держал меня на крючке, вынуждая чуть ли не балансировать, дабы не упасть с отвесной стены. Она сжала ладонь, но поняла, что наделает только больше бед, если воспротивиться его воле.

-Скажите мне, уважаемый нами гольедино. Что же вы за интересный такой человек, что вас так хочет живым Генасим? Я бы не спрашивал, если бы он требовал голову, но живого... Да и ваше имя... Довольно подходящее вашей внешности, но всё ли на этом?

Я понимал, что ложь его не удовлетворит, и он просто свалит меня вниз. Я был челядью, никем – за мою смерть никто бы и вовек не осудил знатного уна.

-Я умею поглощать проклятия, - брякнул я на выдохе, еле сдерживаясь, чтобы не задохнуться от волнения.

-... – он продолжал пронизывать меня ледяным взглядом, ничего не говоря, - ...

После этого он отступил и молча ушёл. Мне с Раури оставалось только гадать, к чему были все эти угрозы и разбирательства.

Уж поверь мне, друг, то был момент роковой не только для меня, но и для всего Севера.

8. Знай свою цену

Этот Ун Пелст всегда был для меня загадкой. Слишком много слухов ходило о нём среди простого народа и среди элиты Севера, и им не было числа.

Что могу сказать точно, так это то, что он был сыном одного из давних-давних Чемпионов Окена. Они менялись скоро: верховный нун государства мог перестать быть таковым, если кто-то был готов одолеть его в честной схватке или бесчестной войне. Отца Уна жестоко изрубили топорами и приковали его голову к вершине самой громадной башни в Нумире, дабы снег никогда не упокоил его душу.

Маленького Пелста принялся растить его дядя – теперь уже нун, даже не думающий перечить воле более мощных господ. Тем не менее, это не уберегло его от всё новых и новых угроз: троюрный брат его вернулся из давнего странствия и объявил свои претензии на нунство. В ходе честного поединка последний из взрослых Пелстов погиб, а Ун был изгнан из Окена вместе со своей умирающей от горя матерью.

Спустя несколько лет, когда юнцу было не больше четырнадцати лет, он вернулся и объявил о своих претензиях, вызвав нуна на бой. Тот принял вызов подростка, избил его и в наказание отрубил ухо, указав никогда более не возвращаться в его земли.

Годы своей молодости он провёл в Центре, там он обучился науке и грамоте (что было чрезвычайно редко на Севере), выучился мастерству интриг и красноречия. В возрасте двадцати двух лет он вернулся с небольшим отрядом в родное Туротосское нунство и сумел искоренить весь род правящей там династии без остатка. Несмотря на победу, Ун Пелст не стал править своей старой землёй, а вновь отправился в Центр.

-...

И вот он снова стоял передо мной. Было ему 26 или 27 лет, кожа его была бледна, а ухо деревянно. Мы были в его кабинете – специальном каменном помещении, которое было облеплено кожей и мехом, чтобы в него не проникала влажность. Повсюду то и дело торчали самые разные книги в чёрных дубоватых переплётах.

Прошло всего несколько дней с того момента, как я встретил его с Раури. Дело уже подходило к рассвету, и нам с Радом оставалось пробыть здесь не долго.

-Я надеюсь, моя невеста не сильно вас утомила? – он обращался ко мне на «вы» и в целом вёл себя достаточно галантно, но я прекрасно понимал, что был не более, чем пешкой в его глазах.

-Нет.

-Неудивительно... – он сидел за столом и что-то тщательно вырисовывал на большой бежеватой карте, - Моя жена достаточно очаровательна для своих лет. В её возрасте девушки ещё не совсем понимают, как правильно казаться перед мужчинами.

-...

Вдруг он встал, отошёл чуть в сторону и притащил мне громадную суму, забитую книгами. Выглядела она тяжеленно, и каждый из манускриптов был отдельно обвёрнут в мех. Меня пугала эта его дотошность к литературе. Я то сам вообще не понимал, что такое «буква», «книга», и как вообще слова можно было куда-то там нанести, если они вырывались из уст.

-Верите ли вы в богов, Проклятый?

-В богов?

-Да. В богов. Кажется, вам должна быть знакома, по крайней мере, Нуана Белоликая. Богиня луны, которая заботливо рассаживает души умерших по ночной гряде... Забавный фарс, не находите?

-Я и не задумывался, верю я или нет.

-Вы, как я погляжу, не утруждаете себя задумываниями, в принципе, - он улыбнулся, - Не в праве вас осуждать. Думы чаще всего оставляют лишь горечь на сердце, а не приносят удовлетворение. Я, к примеру, в богов не верю вовсе.

-К чему весь этот разговор? – мне тяжело было терпеть напряжение, которое нависало в комнате. Я был достаточно глуп и предпочитал говорить напрямую, - Вы хотите запереть меня в Солхе навсегда? Тоже хотите воспользоваться моим даром и держать в клетке? Или продадите меня Генасиму Звезданутому?

-Проклятый, за кого вы меня принимаете? – так широко он ещё не ухмылялся, - Я предлагаю вам всего лишь сделку. Небольшую и крайне выгодную для нас обоих. Пусть кровь моя и принадлежит Северу, но нрав мой взращён в тех краях, где зачали Раури. Я предпочитаю договариваться, а не приказывать.

-О какой сделке идёт речь?

-Эти книги, - он вытащил несколько из них и раскрыл переплёт. Как ни странно, они были абсолютно пустыми: в них не было начертано ни единого символа, - Все они стоят по пять, а может быть и по десять оленей, но, как вы можете видеть, они пусты. Есть предположения, почему?

-Почему?

-Давным-давно, если верить сказаниям, существовал бог. Его звали Пракс. На небесах сидит множество богов, и все они одинаково тщедушны и суровы к человеку, но Пракс не был таковым – он любил людей и не понимал, отчего они все заведомо ничтожнее его. Пракс написал книгу и вложил в её страницы божественные таинства и секреты их силы. Остальные прознали об этом и низложили Пракса, а трактат его прокляли, дабы ни один смертный не смог его прочитать. Праксов Трактат с тех пор считается могущественным и, будем честны, совершенно легендарным и мифическим артефактом. Вся эта сума забита тем, что алчные купцы напродавали мне, уверяя, что это и есть легендарный Трактат. Ты умеешь излечивать проклятия, наверняка можешь их и видеть. Я лишь хочу, чтобы ты их просмотрел.

Я сглотнул и будто бы вовсе перестал дышать. Ладно излечить оленя, но этот человек хотел, чтобы я открыл ему тайны богов! До чего же велики были его амбиции, что он решил посягнуть на то, что смертному не было дозволено вовсе!

Я взглянул на книги: пустые фолианты, склёпанные за бесценок и проданные за баснословные богатства, но один... Самый невзрачный из них источал тот самый чёрный свет, неясный сгусток, который содержал в себе проклятие.

-Здесь нет проклятия, - ответил я ему, на всякий случай просмотрев ещё несколько «пустышек», - Все они просто подделки.

Ун Пелст, прищурившись, пронизывал меня своим коварным взглядом, постукивая пальцами по столу. Я стоял и смотрел на него, не выказывая ни единой своей эмоции.

Тишина царила в каменных сводах и кожаная обивка только сильнее оглушала эту секунду.

-Проклятый... – он подошёл ещё ближе ко мне и перешёл на шёпот, - Ты владеешь великим даром. Даром таковым, которым не владел ещё никто доселе. Как я погляжу, ты умный человек. Умный человек понимает, что великий дар имеет великую цену. Не забывай, что я предлагаю тебе сделку, и ещё не озвучил своё предложение.

-Предложение?

-Я предлагаю тебе Раури.

У меня сердце свело от его слов. Раури! Прекрасная Раури, не уж то мои мечты перед сном могли оказаться явью!

-Я видел, как ты смотришь на неё, - он обошёл меня со стороны, - Наверняка, ты мечтаешь поцеловать её, возлечь с ней и вложить в её лоно своего ребёнка. Пока она только моя невеста, и ничто не мешает мне с ней развестись. По законам Севера, мужчина сам в праве решать, когда жениться и когда разводиться. Очисти Праксов Трактат от проклятия, и Раури твоя, если она, конечно, согласится.

О большем я не смел и желать. Одна только мысль о возможном поцелуе сводила меня с ума. Тем не менее, крошечные отголоски здравого смысла ещё витали в моей голове.

-Но после этого ты не будешь держать нас в крепости?

-Нет. Оставайтесь, сколько вашей душей угодно, и уезжайте тогда, когда вам заблагорассудится. От погони Генасима я уберечь вас не могу, но и в руки его отдавать не намерен.

-... – я попытался изобразить глубокие раздумья, но всё уже было предрешено, - Я согласен.

Тут же моя ладонь грохнулась на заветный фолиант, и невыносимая боль свела мою грудь. На секунду мне показалось, что я умер – то была неописуемая агония, которая выстрелом протекла по всем моим чреслам.

Ун Пелст с горящими глазами вытянул книгу из обёртки и ликующе прошёлся взглядом по вспыхнувшим на ранее пустых страницах буквам.

-Премного благодарен, - заключил он сухо, и я с туповатой, несдерживаемой улыбкой отправился в казармы.

Искрился яркими красками рассвет, и снег озарился легковатой жёлтой пылью. Это было самое первое солнце в моей жизни, и я невольно щурился от его величия. Кея многое мне о нём рассказывала, но в своих фантазиях я даже не мог представить, что оно будет настолько прекрасно. Север не казался больше страшным и непонятным, мрачным и суровым. Снег отблёскивал искорками света, и даже с выхода из Солхи были видны широченные кипенные поля на многие и многие километры.

Мы с Радом стояли у деревянных ворот замка, и нас вышли проводить Ун Пелст вместе с Раури. Озаряемая светом, она казалась мне в десятки раз прекраснее.

-Спасибо вам большое за приём и... – я слегка испуганно посмотрел на бледную и равнодушную физиономию Уна, боясь, что тот не сдержит обещание. Тот лишь хмуро повёл глазами и обратился к своей невесте.

-Дорогая Раури... В ходе нашей беседы с Проклятым, он оказал мне огромную услугу, и взамен я пообещал, что отпущу тебя вместе с ним, куда вам заблагорассудится, если ты, конечно, на то согласна. Он довольно выдающийся человек, я тебе скажу, и узы нашего брака наверняка сковывают тебя.

Смуглая девушка была ошарашена. Она смотрела на мужа, на меня, на мужа, на меня, на снег, на небо, на солнце – такое же солнце, которое светило у неё на родине, посмотрела на Рада.

Чубастый юноша пытался отвести взгляд. Ещё тогда он прекрасно понимал, к чему всё шло.

-Проклятый... Мой дорогой гольедино, - она подошла ко мне и взяла мои жирные ладони в свои, - Вы прекрасный человек. Вы спасли мою жизнь, и мне было невероятно приятно проводить с вами эту долгую ночь в беседах на стенах крепости. Но... Но... Сердце моё уже принадлежит моему мужу, - Ун Пелст попытался спрятать свою надменную улыбку, но у него не вышло, - Я ценю вас, но уйти с вами не могу.

Земля подо мной будто бы провалилась. Сердце моё впало в пятки, а в глазах потемнело. Я чувствовал себя таким дураком, я был так зол на себя, на свою уродливость, на этот мир и на то, что Пелст меня обманул. Я мог быть хоть сто раз мечтателем и героем, но ни одна, ни одна девушка никогда бы не согласилась провести остаток своих дней с таким уродом, как я, который к тому же был в бегах и не имел ни монеты за душой.

Я стоял, разинув рот, и не мог подобрать слов.

-Проклятый, - Рад подошёл ко мне сзади, сочувствующе похлопал по плечу и повернул к себе, - Пошли, нам нечего уже здесь делать. Всё нормально. Всё обязательно сладится.

С этими словами мы молча потопали в сторону Большой Дороги, носками утыкаясь в свежие сугробы. Раури скрылась за дверьми крепости, раздираемая муками совести, а Пелст всё смотрел и смотрел, смотрел и смотрел за тем, как я уходил вдаль, обманутый и лишённый.

И вот...

Точно... Я вспомнил. Того бледного уна с деревянным ухом звали Галдер Пелст.

9. Гады

На свету Север неожиданно оживился и превратился в совершенно невнятное море мельтешащего нечто. Тут и там вздымались наросты пурги, пролетали чёрные казарки и выпрыгивали из-под сугробов буроватые лемминги.

Люди двигались хаотично: ногами продолжали выдалбливать Большую Дорогу, невпопад выкашивали окружающие просторы и устраивали лежбища на пути. Многие несли с собой палки и бересту, чтобы из них, при случае, соорудить себе чум, и выспаться в нём.

Мы с Радом не были настолько избалованными и довольствовались редкими пещерами да открытым небом. Правда, признаюсь честно, спать стало невыносимо тяжело. Солнце не сходило вовсе, и яркая белизна дня очень быстро набила мне оскомину.

Каждый раз, когда я ложился спать, свет то и дело пробивался сквозь мои веки, да ещё и тяжёлые думы о Раури совершенно не давали мне уснуть. С того дня я совершенно не лишился своих чувств к смуглой принцессе, а, казалось, полюбил её только сильнее, хоть в этом и не было никакого смысла: вместе нам жить было не суждено.

Одним утром (а теперь утро было всегда) мы с Радом остановились в одной из деревушек неподалёку от Большой Дороги. Впереди начинался выступающий из снега кочкарник, усеянный потаённой болотистой вязью. Ни одна дорога, ни один караван и ни один нун не могли с этим справиться, так что путникам приходилось долго и муторно протаптывать себе путь меж крохотных бугров и едкой трясины.

Мы же с Радом к тому моменту больно были уставшими и решили для начала чуть отдохнуть в деревне. В дороге я успел исцелить одного из путников от проклятия косолапости, так что кое-какие деньги у нас теперь водились.

Староста села Куховши примерил нас поверхностным взглядом и спокойно пустил переночевать у себя дома за небольшую плату. Рад и я не выглядели достаточно грозно, чтобы сойти за суровых разбойников, и не достаточно жалко, чтобы сойти за разбойников отчаявшихся.

Дом был оборудован бедно, но у окна свисало множество оленьего и тюленьего мяса вместе с жиром – такое добро держали на улице, ведь на морозе еда не портилась. Староста поведал нам, что Куховши были некогда великим селением, и что чуть ли не Лютор Покоритель Гор зачал здесь сына, купил оленя, помолился звёздам, и всё вот это разом и за несколько часов. Рядом с селом текла небольшая речушка, протекающая сквозь пресловутые кочкарники. Водой сюда изредка выбивало тюленей или морских котов, которых охотники с превеликим удовольствием забивали на мясо и шкуры.

Только вот через реку от Куховшей жила ещё деревня – Березки. Они были гораздо дальше от Большой Дороги и бродивших путников к себе не привлекали, но у них была и своя собственная речушка со своими заплутавшими тюленями.

Вот только староста всё сетовал, что Березки повадились и на их реку. Бурдянка, что ли она звалась, не помню. Всё сидел, старый, бороду свою трепал и причитал: «Гады. Гады, гады, гады. Вот до чего им Бурдянка? Тюленей мало? Кошаков? Расфурянки? (до сих пор не знаю, что это значит) Гады! Гады, гады, гады!»

Старый всё приговаривал, что просто так всё это не останется, что сами боги провели Бурдянку аккурат к Куховшам, и что небеса разгневаются от такого наплевательства со стороны Березков.

И, как ни странно, боги, и впрямь, ниспослали на земли деревни самое настоящее бедствие. На запах умирающих тюленей (а жители Березков вместо того, чтобы отлавливать их попросту, ставили ловушки, отчего звери на них напарывались и воняли кровью) явился никто иной, как самый настоящий белый медведь.

Будь то проклятия, войны, болезни, невзгоды, предательства, бесчестья – ничто никогда так не пугало северян, как белый полярный медведь. То был великий и громадный хищник: в холке он доходил до двух метров, по длине выходил на все шесть, а весил под полторы тонны. Ни раз уже великие нуны Севера пытались убить этого зверя, но ни разу никому это не удавалось. Даже величайший герой Лютор Покоритель Гор сдался в попытках одолеть белого медведя и признался, что каждый Чемпион и каждый нун в величии своём уступать всегда будут только белому медведю, и что лишь зверь этот - истинный владыка Севера.

Теперь же на Бурдянке был один из таких: он живился тушами тюленей, попавших в ловушку, но староста Куховшей прекрасно понимал, что их сюда вынесло утренней паводью. Всего пара дней, и до следующего пойманного зверя будет месяц, если не больше, а голодающий медведь пойдёт на запах всего того, что он сможет убить и съесть, то есть на любой запах.

Мы достаточно уже выспались, и я стоял собирался в дорогу. Надо было плотно замотать ноги, грудь и руки, чтобы воздух просачивался внутрь только лишь слегка. Старик задобрил нас солениями и вручил полосу оленьей печени, которую ему подарили путники. В Куховши много кто захаживал, в особенности торговцы, которые не скупились оставить какой-нибудь полезный сувенир старосте. У того этого добра копилось так много, что он и сам начал раздавать его особенно бедным странникам.

Когда я покончил с приготовлениями, я подошёл к своему чубастому юноше, который уже стоял на улице. Он молча стоял в сугробе и смотрел вдаль.

-Проклятый. Нам надо идти.

Он затопал по снегу, прикусывая свой рукав и поправляя узелки.

-Рад, но ведь Большая Дорога в другой стороне.

-Я понимаю, Проклятый. Но мы с тобой вольные люди. Нас ничто не держит в этой земле, но вот жители деревни отсюда не уедут вовек, как и их дети с внуками. Мы не можем оставить их в беде после такого тёплого приёма.

-Но ты ведь сам говорил, что ещё ни одному человеку не удавалось убить белого медведя.

-И ни одному человеку не удавалось ещё поглотить проклятие, - он поглядел на меч, болтающийся у него на поясе, - Мне кажется Дром, расстроился бы, если бы его клинок прошёл мимо того места, где он больше всего нужен.

Я задумался о Кее. Наверняка, она тоже бы осталась помочь старосте, с её то добрым сердцем.

«Живи по совести» пронеслось в моей голове, и я невольно взглянул на небо, хоть там уже и нельзя было развидеть каких-либо звёзд.

-Хорошо, Рад. Пошли.

И мы отправились на верную смерть.

10. Виноградник

Шли мы медленно и далеко. Солнце рябило своими желтоватыми силуэтами по сугробам, а мы активно их продавливали, надеясь поскорее выйти к Бурдянке. Являться в открытую к медведю было слишком опасно: мы были медлительными, а вот зверь мог запросто нас настичь, так что мы с Радом решили сделать небольшой крюк и достичь реки.

Прознав о наших планах, староста выдал нам по коньку и базлуку. Ты не знаешь, что такое базлук? Ну, это дело не сложное. На Севере, как ты понимаешь, речушек множество, мелкие они и чаще всего во льду. Мужик – не дурак, он по льду ходит и тюленей с рыбой ловит, но ведь ходить то надо как-то, чтобы не падать.

И вот на Севере в каждой уважающей себя деревне рано или поздно да накапливается добро и покупают все скопом два конька и два базлука. Конёк – это стальное лезвие, которое крепится к ноге и помогает быстро скользить по льду, а вот базлук – это подкова на вторую ногу, которая позволяет тормозить. И так вот мужик одной ногой едет, второй толкает – если что, приостановится.

Именно поэтому и мы с Радом решили на медведя наступать по льду: так хотя бы у нас был шанс от него спастись.

Чубастый мой приятель шёл впереди, но то и дело поворачивался да смотрел на меня.

-Проклятый, может поговорим? – крикнул он мне вдруг.

-Что-то случилось?

-Да нет... Просто мы, скорее всего, умрём сегодня. Когда нам ещё выдастся поболтать?

-Ну да... – меня почему-то не сильно пугала мысль о предстоящей смерти. Тогда я как будто бы и не обнаружил ещё причин жить, - Тогда скажи мне, Рад. Зачем мы вообще идём в Нумир? Какое нам там дело?

-Слава богу, что никаких. Мы идём туда за тем, чтобы найти себе занятие. Чтобы пригодиться миру.

-Но вот у нас появилось занятие: мы оберегаем Куховши от медведя. Зачем же нам куда-то идти?

-Потому что этот медведь уйдёт, а в другом месте появится новая беда.

-Но почему именно Нумир? Быть может беда случится в тех же Березках?

-Чем больше людей, тем больше бед. В городах и столицах всегда народу полно, так что там дел не оберёшься. А что такое, Проклятый? Ты боишься, что мы всё делаем зазря? Боишься, наверняка, что и живём мы зазря.

-А за что жил Дром? – у меня свело горло, - Он успел тебе рассказать об этом? Потому что мне кажется, что Дром был мудрым, и меч его был могучим, но он не понимал за что жил.

-О нет, мой друг. Ты не прав... Дром понимал всё... И жил он за то, за что давно уже не живут. Он жил за простое счастье. Я сам это видел. Как-то раз, когда мы скапывали рудники чуть ближе к Влавице, шёл тихий час, и все рабы спали, пили кислое ячменное пиво или занимались прелюбодеяниями меж друг другом. Тогда я не носил ещё чуб, я был юным и заносчивым, и моя обида на весь мир не давала мне покоя. Я корил богов, корил небеса, корил своих родителей, что они прокляли меня на такую судьбу, на рабство, на неволю.

Тогда я думал убежать. Девяти лет от роду, я задумал побег и во время тихого часа пустился со всех ног мимо зыбких зарослей винограда и волнистой гряды ручья. То было потаённое, неизведанное место, и только мелкие мальчишки, вроде меня, вообще могли пробраться сквозь густые лозы.

И вот, когда я выбрался, и свет далёкой свободы озарил меня, я увидал, что совсем неподалёку в такой же рабской робе и с таким же рабским клеймом сидел на пеньке Дром и настанывал мелодию себе под нос. Он не мог петь, но из его горла всё ещё выходило мычание или стоны, и он сидел на пеньке и выглядел таким счастливым, что я остановился. Я был в шаге от свободы, Дром КАЖДЫЙ ДЕНЬ был в шаге от свободы, но он предпочитал использовать виноградник, как уединённое пристанище для своих гулких песен, а не путь для побега.

Тогда ему было лет одиннадцать. Он увидал меня и сильно обиделся, так как стеснялся... До последнего вздоха своего он безумно стеснялся своего пения. И вот тогда, Проклятый. Тогда я понял, что Дром понимает, за что живёт.

Впереди уже была река, и Рад принялся неспеша натягивать на обвязанные сапоги базлук с коньком. Я прекрасно видел, что на его лице был страх перед смертью, страх перед ужасающим зверем... Но он не бледнел от этого страха, а лицо его становилось краснее.

И тогда я, наверное, понял, что всем смыслом жизни Рада был тот виноградник. И он просто не мог его оставить.

11. Просто палка

Вот и он. Белый медведь.

Даже сейчас у меня слегка трясутся поджилки при мысли о той встрече, а ведь сколько прошло лет!

Мы, помнится, спокойно двигались по льду и аккуратно вглядывались в снежные дали, предвещая скорую встречу с монстром. Сугробы расступались медленно и коварно, а за ними то и дело нет так выглядывал какой-нибудь молочный бугорочек, норовящий показаться медведем.

Так что появился он совершенно предсказуемо, отчего эта встреча стала только более жуткой. Громадный медведь стоял на своих слегка подсогнутых лапах и мордой своей возился в окровавленном брюхе выпотрошенного наизнанку тюленя.

Когти его протяжно скрежетали по льду, отчего по нашим костям пробирался холод. Медведь даже не пытался смотреть на нас: мы не представляли для него совершенно никакой угрозы, и ему незачем было даже обращать на нас внимания. Тем не менее, видел он нас прекрасно, и одно только это безучастное и безмолвное бдение натолкнуло меня на одну простую мысль. Бежать. Бежать, как можно скорее.

У Рада, наверняка, тоже были эти мысли. По лбу его прокатился холодный пот и тут же скукожился мелкой льдинкой. Он покрепче схватился за свой меч и подобрался ко мне ближе.

-Проклятый. Ты же знаешь, что белый медведь под мехом чёрный. Шкура его – задурманивающая ночь, а одёжа – ослепительный день.

-К чему это вообще?

-Люди поговаривают, что белый медведь на самом деле тощий, как наша берёза, и только шубой он своей пугать горазд.

Я понимал, что это бред, но отчего-то слова Рада возбудили во мне такую уверенность, что я и вовсе перестал дрожать. У меня-то и оружия не было толком: только ветка острая, которую мы по дороге обточили, да и всё. Вся надежда была на меч Дрома.

Мой чубастый приятель резво окунул ладонь в сугроб и сделал небольшой снежок. Ловким броском он кинул его вперёд и тот приземлился совсем рядом к лапе зверя, но тот не повёл и ухом. Слегка раздосадованный таким исходом, Рад скомкал глыбу побольше и зарядил её точно в лоб медведя.

Тот оторвал свою голову от добычи и без какого-либо рёва или оскала молча поплёлся в нашу сторону. Лапы его ступали бесшумно, хоть он и весил неимоверно много.

Неожиданно медведь ускорился и в мгновение ока оказался перед нами. Он занёс свою тяжеленную лапу и чуть ли не оторвал Раду голову, но тот вовремя успел сделать небольшой шаг назад и вдарить мечом по лапе зверя. Тот чуть присогнулся и юноша втоптал его когти в лёд, отчего он начал раскалываться.

С раскрасневшимся лицом и вскипающими глазами он толкнул меня вбок, а сам начал двигаться назад. Я потерялся, испуг охватил меня, потому что со зверем я остался один на один. Между нами было несколько метров, но разве этого много для такого чудовища?

Медведь понял это и взъярённый безмолвно прыгнул вперёд, пытаясь меня, уже убегающего, урвать. Однако Рад всё рассчитал и заставил зверя встать на задние лапы именно там, где образовалась трещина. Лёд может и был крепким, но не настолько: сколы расползлись по всему завитку реки, и медведь с грохотом хлюпнулся в воду.

-СЕЙЧАС! – заорал мне Рад, и я, слабо понимая, что сам делаю, ткнул палкой в разверстую пасть медведя. Шкура нашего врага была крепка необычайно, но такого нельзя было сказать и про внутренности.

Остриё вонзилось зверю в горло, и тот впервые издал гулкий басистый гул. В эту же секунду лапа его пронеслась по льдине и опрокинула меня навзничь, отчего я кубарём покатился назад и тоже упал в ледяную воду.

Теперь мы оба были в воде, и нас разделяла одна лишь только полоса льда в несколько шагов, вот только то был могучий зверь, плавающий быстрее некоторых тюленей, а я не умел держаться в воде вовсе – откуда мне было этому научиться? Весь обмотанный и жирный, я тут же пошёл ко дну, глупо елозя дрожащими руками по скользкой льдине.

Что-то там на глубине заурчало, и я уже почувствовал как скоро умру, но меня выхватил Рад. Весь свой вес упирая в уже скрипящий базлук, он проволочил меня на льдину, и тут же лёд провалился и под ним.

Благо, я успел отскочить в сугробы и тут же потянуться к нему. Рад перехватил мою огромную ладонь и начал подтягиваться вперёд, как медведь вдруг зубами впился ему в ногу. Что-то громко прохрустело, Рад отчаянно завопил и рубанул по морде медведя своим мечом, пройдясь по глазам. Тот ослабил хватку, и я, наконец, вытащил своего товарища.

Мой чубастый приятель отскочил в бок и выставил меч перед собой, в сторону зверя.

-Всё, - Рад спокойно выдохнул, глядя на бултыхающегося медведя, - Всё...

Из-под грубой тесьмы его штанины просачивалась тёмно-буроватая кровь, да и сам он еле держался.

-Проклятый, мы победили... – он чуть приобнял меня и так и не отпустил, потому что иначе бы просто упал без сил, - Мы сверху... А он снизу... Такой умный зверь понимает, что он либо умрёт, либо уйдёт отсюда.

Медведь будто бы слышал его. Каким бы сильным он не был, но в один прыжок выбраться изо льда не мог, да и река была разломана только здесь: попробуй он проплыть подо льдом куда-нибудь, то быстрее бы задохнулся, чем выплыл. Чёрные глаза зверя смотрели на нас безучастно, как и его окровавленная теперь уже им самим морда.

Зверь принял своё поражение, медленно вскарабкался на другой берег и поплёлся прочь: куда-то на восток, откуда он и пришёл. Он то и дело схаркивал на снег кровь, а может быть то была кровавая слюна – я не мог знать. Через несколько дней он точно восстановился бы, но сейчас сражаться было глупо.

Вот так вот мы и одолели белого медведя. Хотя стоит признать, мы так и не стали первыми на Севере, кто его убьёт. Быть может, всё потому, что у зверей не было чести, и выживание было для них дороже нашей смерти. Кто знает.

А может быть чей-то смерти медведь в тот день и добился...

12. Камешек

Из-за раны Рада нам пришлось ещё на некоторое время остаться в Куховшах. Староста, а потом и другие жители деревни чествовали нас, как самых настоящих героев, хотя мы и не сделали ничего такого сверхъестественного.

Нога моего друга была сломана и истерзана: местный знахарь обработал его рану и назначил постельный режим, покуда сам он не скажет Раду встать. Староста умудрялся каждый день заваливать нас таким количеством еды, что мы не могли толком съесть и десятую её часть.

То и дело к нам в дом захаживали бабки, деды, взрослые и дети – поздравляли и что-нибудь да приносили. Меня, правда, завидев, все пугались. Взрослые и особенно мальчишки всегда невольно выпрямляли свою спину, глядя на мой громадный горб. Слегка отшатнувшись от моей туши, они обычно ступали к Раду и там уже восхищались его сноровкой и смелостью. Его до того утомило каждый раз рассказывать одну и ту же историю, что он уже думал перестать принимать гостей, в принципе, но сельчане просто кончились.

-Прости меня, Проклятый... – редко, но говорил он мне вскользь, - Подвёл я нас. Так бы уже, может, к Зануру подошли.

Меч Дрома вечно лежал рядом и служил ему приятным собеседником. Слегка томимый лихорадочным бредом, чубастый юноша то и дело утыкался носом в стену и принимался мямлить что-то про своего молчаливого друга.

Я даже не представлял, насколько тяжела была его утрата. Хоть Кея и была моей матерью, мы провели с ней вместе от силы месяц, в то время, как Рад жил бок о бок с Дромом целых 11 лет.

-Гады, гады, гады! – несмотря на нашу победу, староста всё не переставал ворчать, - Недоноски из Березков. Мало им было медведей, так они и в лес наш повадились – в Зырянский то! Зырянский лес большой, мы его с Кривунцами, Большим Холмом и Набужинами делим – им-то там чего шастать? Всё, главное, у гадов есть – всё! Однако вадятся же! Вадятся!

В лес мы, слава богу, идти не собирались и изгонять никого не планировали. Старосте было лишь бы на кого поворчать.

Особенно его бесила маленькая девочка, которая то и дело приходила вместе с зеваками и ловко утыривала у него какой-нибудь кусочек печени или рыбки.

Дом старосты в эти дни стал проходным двором для всех Куховшей, и этим не могла не воспользоваться главная пройдоха деревни, которой не было и семи лет.

-Сорванец, мелкий сорванец! – староста называл девочку сорванцом, потому что девочки, по его мнению, так себя вести не должны были, - Сколько можно, хоть капкан у дверей ставь. Был бы тут сын мой, всех бы за уши перетаскал. Сын. Сволочь! Убёг куды-та, ать его – надумал, видите ли! Вернётся, сволочь, вернётся, а как вернётся... Ой, как вернётся...

Рад всё ещё бредил, а брюзжание старика мне просто наскучило, так что я вышел на мороз. В первое время и я предпочитал валяться на печи, потому как знатно простыл из-за падения в Бурдянку, но теперь был вполне здоров и полон сил. Однажды я даже хотел взять меч у Рада и помахать им, хотя бы для ознакомления, но чубастый юноша не расставался с ним ни на секунду, так что я решил его не расстраивать.

Чаще всего я стоял на улице и вглядывался в молочную даль, с интересом наблюдая за гагарками и прыгающими леммингами. С Большой Дороги едва заметно на горизонте вспрянывали гривы дыма от костров.

Я даже не знаю, кем я уже был: ребёнком или взрослым. Что-то во мне оставалось простого и наивного, но и грустного тоже поприбавилось. Особенно Раури... Помню, стоял вот так и думал, что же там делает сейчас моя Раури. И каждый раз понимал, что моей она никогда не была и никогда бы и не стала.

Вдруг, погружённый в печальные думы, я увидал, как сорванец-девочка выскочила из дома старосты со связкой оленьей печени и стремглав понеслась куда-то по свежевытоптанному снегу. Староста высунулся из окна и помахал кулаком, но после спрятался снова в доме.

За девочкой тянулась целая череда следов, и старик мог спокойно прийти в её логово, но он этого не делал, как не делал никто другой в деревне. Все понимали, что девочка была беспризорной, и закрывали глаза на её мелкие проказы.

Мне же просто было скучно, и я решил пройти по мелким выемкам прямо до её жилища. Люди, завидав меня, прятались по домам и перешёптывались. По селу уже начали ходить слухи, что я проклятый – нередко кто-то захаживал к старосте и намекал, чтобы нас с Радом поскорее выпроводить.

Спустя несколько поворотов я оказался у мелкой лачужки на самой окраине Куховшей: чем-то смахивало на то захудалое домишко, в котором мы жили с Кеей. Двери просто не было, да и окон тоже – снег заваливался хозяином и гурьбой раскладывался по полу. В уголку сидела девочка и телом прикрывала свои запасы: кожа её была бледной, а волосы прямо-таки цвета рассвета – блекловато-жёлтыми.

На меня она смотрела с непреодолимым ужасом и не за просто так: я, наверно, был выше неё раза в два-три да и к тому же необычайно уродлив.

Тем не менее, от вида на эту бедняжку, у меня сжалось сердце. Ей приходилось спать на морозе, питаться, чем наворует, и каждый день молиться, что болезнь или зверь не унесёт её на звёздное небо.

Хотелось бы ей помочь, но... Я ведь был Проклятый. Я мог исцелять проклятия, но совершенно никак не мог исцелить или поглотить бедность сорванца-девочки. Она была такой до меня и ей суждено было такой остаться.

Тем не менее, мне показалось в тот момент, что я и не должен был останавливаться на проклятиях. Что каждый человек наделён способностью творить добро, и что каждое добро творить надо, будь оно даже самым маленьким или нелепым.

Потому я присел перед ней и высунул из-за пазухи небольшой коричневый камушек весь в белых крапинках.

-Смотри, - сказал я и покрутил камень, - Знаешь что это?

-Камешек? – она звучала тихо и робко,

-Это белужий камень, его достают из тела белуги. Он умеет лечить людей, - я не врал девочке. Белужий камень был тем подарком, который вся деревня коллективно вручила нам с Радом. Вещь эта была редкой и считалось, что она приносит здоровье её владельцу.

-А можно потрогать?

-Камешек?

-Да.

-Да разве можно его вообще кому-то показывать, он же совсем голый, - я слепил небольшой снежный бугорок и поставил белужий камень на него, - Для начала слепим ему причёску. Что ему больше всего подойдёт?

-Тот длинный хвост! – девочка явно оживилась, и в её глазах я увидел яркий детский свет, а может быть это мой отражался в её очах, - Длинный хвост на голове, как у того мужчины, что завалил медведя.

-Чуб. Будет трудно, но... Вот... Вот... Готово, - я слепил небольшой снежный отросточек на «макушке» камня, и девочка звонко просмеялась.

Мы приделали подарку деревни смешные усы крючком, бакенбарды, медвежий тулуп с кабаньим хвостом, нелепые башмаки из еловых иголок, а потом пристроили ему целый дом, у которого был даже загон со снежными оленями.

Сорванец-девочка совсем забыла о своих припасах и искренне наслаждалась моей компанией, напрочь позабыв о холоде и голоде.

-Ну вот и всё. Теперь ты можешь его забрать.

-Забрать? – она была вне себя от счастья.

-Конечно. Ты построила ему целую избу – теперь ты можешь его трогать хоть целый день и всю ночь.

Я поднялся и, махнув рукой ей на прощание, пошёл обратно в дом старосты. Я понимал, что лучше всего ей оставаться было здесь, где ещё мог кто о ней позаботиться и за воровство никто ей не отрубал кистей.

Тем не менее, много ещё раз я встречусь потом с этой девчонкой, по имени Луля. Быть может, ни с кем я так много не встречусь, как с ней.

13. По пояс

Из деревни нам пришлось уходить поспешно. Рад тогда, помню, очень хорошо пропотел и, наконец, начал выглядеть бодро. Старосты в доме не было – все Куховши собрались на каком-то холме, чтобы что-то там обсудить.

Мне казалось, что всё дело во мне, но чубастый юноша отговаривал меня от поспешных дурных мыслей. Однако совсем скоро в двери прошмыгнула маленькая сорванец-девочка Луля с раскрасневшимся носом.

-Дяди, - говорила она, запыхавшись, - Собрание идёт. Меня дедушка (так она звала старосту) к вам тайно отправил. Говорил, чтобы вы бежали. За каких-то оленей вас продать хотят.

Рад слегка оскалился от подобной «гостеприимности». Судя по всему, до кого-то с Большой Дороги всё-таки дошли слухи о моём розыске, и местные жители решили меня сдать. Я и так их пугал своим видом – не мудрено.

Мой напарник сурово схватился за рукоять меча, пару секунд озлобленно посмотрел в окно, словно хотел выйти прямо к ним и громогласно всех осудить, но после выдохнул и молча двинулся к выходу.

-Спасибо тебе, сорванец-девочка, - я потрепал Лулю по голове, и мы двинулись обратно на Большую Дорогу.

Шли, как всегда, долго и тяжело. Было у нас два варианта, как идти в Нумир: через Саркалское нунство на западе или Туротосское на севере. Как на зло, оба они тогда находились в состоянии войны, и оттого двигаться там было опасно. Однако Туротос, по крайней мере, был очень сильным нунством и чаще нападал на кого-то, чем защищался.

С собой из Куховшей Рад прихватил немного хворостины и напихал мне за воротник: так могло показаться, что я несу что-то тяжёлое под шубой, а не просто горбатый. Мело часто, людей было много, так что даже такая незначительная маскировка помогала мне скрыться от преследования со стороны Генасима.

Правда, как только мы вступили в Туротосское нунство, он больше и не представлял для меня угрозу. Пока нунство воюет, никакой другой нун не имеет право в него вступать – чуть ли не основной закон Севера. Окажись здесь Генасим Искатель, и это обозначало бы объявление войны – ещё одной.

И тогда... Господи, что же тогда произошло... Ах, да. Начинаю припоминать. Вещь странная, чудаковатая прямо-таки...

Кончался уже день, и Север медленно увядал во тьме. Всё светлое время мы с Радом потратили на то, чтобы добраться от Солхи до Туротоса, и вот ночь снова распахивала перед нами свои мозолистые объятия. И я, как ни странно, был тому несказанно рад: теперь меня было гораздо и гораздо сложнее узнать.

Когда мы дошли уже до самого нунского двора, перед нами предстал на просто заборчик, как в том же Горнонском нунстве, а самая настоящая могучая булыжная крепость, лишь слегка уступающая в масштабах Солхе. Как ни странно, люди отчего-то по Большой Дороге за несколько километров до крепости идти просто переставали и сворачивали в сугробы, совершая огромный крюк – не все, конечно, но всё же. Нас с Радом это сильно удивило, но я был слишком неуклюж и жирен для таких маршрутов, так что мы с опаской двинулись дальше.

Только ворота показались перед нами, как толпа воинов, явно уставших и слегка рассерженных, нас окружила.

-Стоять. Кто будете?

-Вольные путники. Идём в Нумир, - сказал Рад.

-Отлично. У нас к вам вопросов нет, но Нун здесь проход запретил. Война идёт.

-Ладно, другим путём пойдём.

Мы уже совсем развернулись, как нас снова окликнули.

-Нет, Нун запретил нунский двор покидать.

-В смысле? Мы же не в нунском дворе?

-Нунский двор от стен крепости до того холма идёт. Вы внутрь ступили и, покуда Нун добро не даст, не уйдёте.

-Что ж нам, - Рад был крайне расстроен тем, что нам снова приходилось задерживаться. Он и так всю дорогу сетовал на предательство куховшан, а тут жизнь приподнесла нам ещё и новые сюрпризы, - Ночевать теперь что ли прям здесь?

-У Нуна дело важное – пускать нельзя, - настаивал на своём воин. Видно было, что говорил он это уже далеко не в первый раз за день, - Есть способ, конечно, чтоб вы хоть сегодня ушли, но это к нему надо подойти.

-К самому Нуну?

-К нему самому. Он у нас человек не гордый, особенно, когда дело бед касается. Там что-то с проклятием связанное.

Я сразу и обрадовался, и раздосадовался. С одной стороны, моя способность наконец-то могла найти своё применение, а с другой – мной снова собирались воспользоваться. Однако, если уж я решил избавить мир от ВСЕХ проклятий, то не тщедушно ли было отвернуться от нуна, лишь потому, что это было опасно?

-Так-так... – не прошло и получаса, как наши тела были по пояс закопаны в сугроб, а над нами с тяжеленной булавой расхаживал нун и что-то причитал себе под нос, - Вы, значится, просто мимо проходили.

Стражники, действительно, нам не соврали: с простыми людьми нун общался спокойно, ну а как иначе, если они у тебя на уровне коленки. То был высокий, но узкоплечий рыжий-рыжий мужик с раскосой набок бородой. Уж не знаю, как так могло случиться, что росла она у него всё время к левому плечу. Звали его, кажется, Туртос.

Только мы повадились к нему на порог, как нас тут же засунули в снег и принялись допрашивать. На самом деле, такая практика была не нова и не являлась отличительной чертой конкретно Туртоса – вбиваешь такого вот заключённого булавой или молотом в снег, и он сразу похоронен в толщах сугроба.

А я то думал: если всех тут останавливают, то как они все во дворе его поместятся. А вот оно как...

-Смотрите, мужички, - он ходил взад-вперёд и то и дело колошматил булавой аккурат рядом с нашими головами, - Меня какой-то другой такой вот мужичок, как вы, - он указал на меня, - Нет, вряд ли, как ты, - на Рада, - Вот, как ты, скорее. Такой вот мужичок меня проклял. Посреди войны! Посреди войны, вы вдумайтесь! Туротос! Это, мать его, Туротос! Да у нас в Туротосе сколько нунов вообще проклинали хоть раз? Сколько? Да нисколько, я вам скажу! Ещё ни один нун Туротоса не был свергнут, не был убит ни зверем, ни в постели, ни на поле боя, ни за столом, а тут проклинают – проклинают!

-Можно... – я хотел что-то сказать, но тут же осёкся, вспомнив местные правила приличия, -О, Грозный Нун. Я мастер по проклятиям, и я могу помочь вам... – в теле мужчины, и правда, копошилось чёрное нечто.

-Мастер по проклятиям? Ты похож на мастера по приёму проклятий, словно на тебе, как на мешке, тренировались.

-Верьте ему, - вступился за меня Рад, - О, Грозный Нун, он великий знаток этого дела, каких свет ещё не видывал.

-Да?... – нун опустил булаву и с сомнениями почесал свою косую рыжую бороду, - Ну-ка...

Он помог нам обоим выкарабкаться из снега и встать на ноги, чему мы были несказанно рады.

-Ну, тогда, мужички, приступайте к работе, у вас на всё про всё до ночи время только. Голову мне если надурили, я вас ногами кверху в сугроб забью.

-Так зачем до ночи, - улыбнулся я легкомысленно, - Тут делов мало.

Я попросту коснулся его плеча, и проклятие свербящей болью перетекло мне в плечо, пронзив мой таз.

-Всё, - выкряхтел я, - О, Грозный... Нун... Проклятие исцелено.

-Проклятие? Да какое мне дело до проклятия?! Найдите мне этого ублюдка, который его наслал!

14. Бесследно

Ой и страшное было то дело – расследование то есть. Мама не горюй, я тебе скажу.

Помнится, так все дела обстояли. Был значится сам по себе Туртос. По счёту он величался чуть ли не двадцать седьмым за нунством, но никто на Севере особо к этому и не пристращался, так что и Туртосом XXVII его на звали. Эти земли вообще этим удивительны были. Где бы я потом не бывал, будь то благородный Центр, пылкий Юг или даже самые далёкие племена в земле озёр, то везде фамилия человека обладала весом, и только на Севере всем было на неё плевать: нуны и уны переставали быть и снова становились таковыми настолько часто, что уследить за всеми было невозможно, да и к тому же знание родословной породило бы только большее количество разногласий. Одно дело, когда дядя сражается с племянником или брат с братом, но в условном Центре титул мог оспорить твой шестиюрный брат, и это даже не преувеличение.

В Окене же, как в самом северном оплоте этих земель, сущность эта дошла до такой крайности, что нуны имя себе часто брали в честь нунства, которым владели. Туртос оттого и был XXVII, что все, кто до этого удерживал эти земли, тоже выбирали себе такое имя, хотя родственниками они все не были, хотя кто их там знает...

Дело? Да, да, дело, точно... Восточнее Туротосского нунства было нунство Рамадское с центром Рмада. Казалось бы, ну нунство, как нунство, а мы с Радом даже косвенно были до этого свидетелями горя, которое с ним произошло. Ихний нун двигался со своей свитой по Большой Дороге точно так же, как мы, но решил срезать и пройти через леса Горнонского нунства, заодно и оленей наловив. После этого знакомый нами Генасим Искатель собрал войска, свиту нуна догнал, вырезал подчистую, а оленей (в том числе и того проклятого) вернул.

После этого естественно власть перешла к другому человеку, который доселе занимался преимущественно разбоями и авантюрными набегами – нуну Нубру сыну Туртоса. По имени отца уже понятно, что предки его когда-то Туротосом владели, так что и он на эти богатые земли повадился, потому как в самой Рмаде ничего особо и не было.

Нынешний Туртос таким богатым боевым опытом не обладал, но у него была крепость и просто больше людей, так что он начал одерживать одну победу за другой.

А тут что делать, что делать... Когда не помогает насилие кулачное, в ход вступает насилие макушечное. Так мне кажется тогда Туртос и сказал, я не помню уже. Задумал, в общем, этот нун Нубр крайне гнусный и подлый план о том, как власть захватить. Всё, что гнусно и подло, всегда вытекает из того, что создавалось для справедливости и добра.

А именно я говорю тебе о древних традициях Севера. Уж извини, что сейчас только тебе про эти нунства-унства и рассказываю: случай такой. В общем-то, что делать, если нун умирает, и у него остаётся единственный сын? Казалось бы, отбираем титул да и всё тут: власть – сильнейшему. Но ведь это бесчестно и бесславно: отобрать власть у ребёнка. К тому же ты ещё и обеспечиваешь себе ярого врага на не такое уж и далёкое будущее. И вот поэтому было придумано дитятотное представительство: благородный воин, чаще всего родственник по матери (потому как по её линии никто ничего не наследует и корыстного у них умысла не будет) выступает в поединке против того, кто решит титул забрать, а там уже и решается, как оно случится. Если дитятный представитель одержит вверх, то станет регентом до момента совершеннолетия истинного нуна, либо же сам регентство кому-нибудь поручит.

И вот Нубр этот по терему своему ходил, кулаком по столу стучал и приговаривал: «Ну... Так мне выиграть войну не удастся, как ни делай, как ни воюй. Сколько по рекам не справляйся, сколько щитов не круши, а камень топору не подвластен. Хитростью убить можно, да больно меня кто до поединка пустит. У него там братьёв своих хватает, они меня на пороге и изрубят: покуда человек – враг твой, чести он не знает. Однако если мы с ним родственниками по браку станем, то хорошо будет. Если он умрёт, а ребёнок останется, то представитель лишь я смогу стать... Вот сестру мою выдай за него... Сколько ей там, пятнадцать? Сойдёт. Выдам, буду ему шурином. А почём шурин не родственник? Ещё какой! Вот умрёт он, и останется дитё, а за дитём я и пригляжу и за Туротосом пригляжу. А пока дитё вырастет, дяди его уже все переведутся, а кто торопиться не будет, я того сам переведу. Надо делать... Делать надо...»

Потому после месяца войны Нубр предложил Туртосу мир и вдовесок свою пятнадцатилетнюю сестру, в качестве жены. Мужик наш с кривой бородой согласился, девушку у себя принял и всячески чествовал да под юбку заглядывал. Звали её Малия, была она плюгавой слегка, зажатой такой и прямо-таки северной-северной, словно ей всё тело изо льда сковали и вот-вот расколется, рассыпется.

Хороший план был у хитрого Нубра, но одно он не учёл – эту самую девочку Малию. Была она умной одновременно и пугливой. Прекрасно Малия понимала, для чего нужен был этот брак и её ребёнок, и боялась она безумно возлечь на одно ложе с высоченным и неказистым Туртосом. Шли дни, она всё дрожала по коридорам, жалась по углам булыжной крепости и пугалась всего того, что походило на кривую рыжую бороду.

Наконец наступил день свадьбы, на которую собралось невообразимое количество людей, и была она в красивом платье, и все смотрели на неё, и все пожирали её глазами, и Туртос особенно так в неё впивался своими губами, и так его борода колола ей плечо, что она не выдержала.

Когда произносились тосты, когда играла громкая музыка, когда все танцевали и славили звёзды, когда славили Нуану Белоликую и Лютора Покорителя Гор, Малия проговорила бесшумно, но отчётливо: «Пусть никогда ни с кем Туртос не сможет возлечь в постели», и в ту же ночь нун обнаружил, что не в силах был больше ни ребёнка зачать, ни себя усладить.

Тут же закончился мир, тут же снова началась война. Нун был не дурак и прекрасно понимал, что всё дело в проклятии, и на свадьбе ведь человек много было, много кто завидовал – за всеми не уследишь. И никто, никто даже не подозревал, что средь всех амбициозных унов, средь всех грозных воинов, коварных интриганов и завистливых придворных, сотворительницей проклятия была запуганная девушка Малия.

Вот такое вот дело, мой дорогой друг...

Что? Как мы с Радом на это вышли? Нам об этом рассказали потом уже в каком-то перевалочном дворе, когда этой истории минуло несколько лет.

Ты правда думал, что мы провели расследования и кого-то допросили, а потом вышли на истину? Мы были два странника – нас никто не знал и никто с нами из элиты не разговаривал, да и к тому же как вообще можно узнать, кто сотворил проклятие, если не предположить по слухам? Малии тогда вообще в крепости не было, так что нас бы точно убили, останься мы там и сострой умную мину.

В тот вечер мы сказали страже, что проведём расследование на улице и попросту слиняли из Туротоса на север, в сторону Нумира. Стража поняла, что мы их надули, но было уже поздно, и мы оставили это дело неразрешённым. Как по мне, так оно даже лучше. Когда об этой истории прознали, никакой войны уже не было, да и девушка была где-то в другой стране.

15. Дром

Там уже была полночь. Мы с Радом шли по Большой Дороге и... Аауу... Прости, зевнул.

Что-то я так много уже тебе рассказал, а у меня сколько в истории – всего полгода прошло. Так гляди, ещё 1500 лет проведу, тебе о жизни рассказывая. Ахахаха...

Ух... Прости, старика... Устал я что-то... Передохнуть надо чуток... Пока может спросишь что-нибудь?

Про Дрома? Дром человеком могучим был. Я таких душой могучих ещё не встречал. Знаешь, я ведь проклятий много повидал, а с ними и ненависти, и горя, и гнева, и страха... Много...

И поверь мне, любой человек от млада до велика сколько угодно может божиться, а плохого чувства в себе не держит. Не держит и всё тут... Даже я... Ты просто представь – что за дурак – даже я раз проклял... Поклявшийся избавлять, сам и наслал – ну... Это на потом история... Дойдём как-нибудь...

А вот Дром... Не знаю, из какого теста этот человек был... Из такого людей не лепят и тогда ещё не лепили... Про смелость его я тебе рассказывал... Про то, что он счастье в рабстве нашёл, я тебе рассказывал.

А вот помнишь историю его? Которую Рад рассказал нам с Кеей у костра. Я раз в месяц нет да вспоминаю ту ночь. Вспоминаю, как меч у него качался. Я тогда глупый был – на меч только и смотрел, вот его и запомнил. Лицо даже точно припомнить не могу.

Любимую девушку Дрома выдали за его младшего брата. Он же злой был. Притесняли его там, не любили, унижали всячески. И вот он сказал: «Чтоб ты сдох», и язык отрезали.

А брат то не умер... Ты понимаешь? Брат то не умер...

Проклятие рождается из чувства. Рождается из сильного чувства и форму обретает, когда ложится на язык. И раз брат не умер... Значит не ненавидел Дром его – понимаешь? Не ненавидел...

Всё отобрали, любовь изъяли, честь его в порошок смяли, а он всё равно ненависти не питал. Я так не смог, ни один человек так не смог, кого я встречал... Это чудо: врага своего любить...

Я даже думаю иногда...

А не потому ли он сказал тогда: «Чтоб ты сдох», чтоб его в рабство сдали?.. Чтобы брат его спокойно наследником стал, чтобы отцу больше не переживать из-за преемника, чтобы ему самому счастье в винограднике обрести?..

Нашего теста люди скорее себе зло совершат, чтобы и другим его досталось... А Дром...

Не знаю я, что за человек Дром... Никогда не узнаю...

16. Поглоти

Так вот тогда снова наступила полночь: самое страшное на Севере время, ведь в этот момент, если верить народным сказаниям, сильнее всего сотворимое проклятие.

Мы с Радом были недалеко от Нумира, может быть в нескольких ещё перевалах от него. За это время мы с чубастым парнем стали, не побоюсь этого слова, братьями – самыми настоящими братьями.

За полгода, что мы провели в дороге, Рад кое-как, но научился махать мечом, рассказал мне множество самых разных деталей про Север и даже поведал историю собственной любви, когда я снова раз начал грустить о Раури.

Рад говорил мне, что любовь – самое несправедливое и бесчестное дело, и что ни один мужчина не должен всего себя отдавать любви. У него вообще там историй много было по этому поводу: и отца его любовь сгубила, и деда: потом как-нибудь расскажу.

Сам же он влюбился в далёкой центрянской стране, когда ещё был рабом.

-Давно это было, - говорил он с определённой обидой и грустью, сразу задавая тон своей притче, - Обворожила меня одна. Она из свободных была – из центрянских. Моего возраста, а может меньше. Её семья была известна тем, что у них паслось очень много свиней, которых забивали к столу вельмож. В Центре у них отчего-то печень, кишки, мозжечки, сало, жир особо не любят – брезгуют, вот они нам и справляли всё это с насмешкой. Определённые рабы всё это дело поджаривали и пирожки пекли: дураки эти центряне, очень вкусно было. Ну и вот девчушка начала к нам ходить да всё на меня поглядывала. Я сначала внимание не обращал, но потом начал, а она красавица-прекрасавица и, главное, какая обольстительница – вечно норовила руки оголить, плечи, ноги, ещё что-нибудь похабное.

Мне в голову взбрело, что я такой герой, такой красавец, что даже рабом стою сердца настоящей девушки. Когда я с ней всё-таки заговорил, меня так отхлыстали, а она так этим потешалась... Не стоит это того, Проклятый. Не стоит. Не стоит не потому, что меня отхлыстали и не потому, что меня не любила, а потому что я даже после всего этого до сих её люблю. И не имеет это никакого смысла, а ведь всё равно.

-Ну это же всё равно проходит рано или поздно? Должно же проходить?

-Да кто его знает... Не буду тебе врать, сам без понятия.

Так и проводили мы часы отдыха: сидели у потрескивающего костра, подшивали свою одежду, болтали то о одном, то о другом, а после оберегали по очереди сон друг друга.

Но вот как-то раз с этим у нас не задалось. Луна проплывала по самой макушке блеклого неба и тучи копошились у подола её юбки, а я стоял в дозоре, пока Рад тихонько храпел себе под нос. Это, на самом деле, был удивительный ритуал, ведь он не просто храпел, а храпом умудрялся то и дело сдувать чуб, лезущий в его открытый рот. Зрелище это было удивительное, но убаюкивающее, так что я предпочитал вглядываться в снег и в его вихристых очертаниях замечать какие-нибудь силуэты.

Однако совершенно неожиданно ко мне вдруг начал приближаться какой-то путник. Он не походил на воина или разбойника: на нём был один лишь только балахон да и шёл один, что мало кто вообще на Севере делает – только в край отчаявшиеся люди.

Я крепко сжал свою заострённую палку (я всегда носил её с собой после охоты на медведя) и направил на человека, но тот лишь боязливо поднял руки, так что я успокоился.

-Ты кто? – ночь была темна, и поэтому, кроме мрака, я ничего толком и не видел.

-Простите, я всего лишь странник. Я завидел вас ещё на Большой Дороге – двоих... Все мои спутники умерли от болезней, и я остался один. Я просто хочу погреться у костра. Нуана Белоликая не упустит вашей доброты...

-Хм... – я отошёл чуть в сторону и позволил ему подойти поближе. Незнакомец встал к костру и принялся греть руки, то и дело поглядывая на меня. Наконец, он повернулся ко мне и протянул свою теперь уже тёплую ладонь.

-Спасибо большое, - я слился с ним в рукопожатии чисто ради приличия, но вдруг меня пронзила просто невыносимая боль, - Проклятый.

Незнакомец произнёс моё имя, и я вдруг понял, что он только что передал мне проклятие. Скрипящая агония пронеслась по моим костям и мышцам, сердце начало колотиться раз в сто быстрее, а ноги подкосились и рухнули в снег. Из-за деревьев начали выходить всё новые и новые люди, теперь уже с мечами и в тёплых клёпаных доспехах.

Я успел только едва-едва слышимо выдавить из себя: «Рад» и потерять сознание.

17. Наворотили

С мешками на голове, мы с Радом были погружены в повозку и пущены в неизвестном направлении. Он долго брыкался, но против целой оравы воинов мы ничего не могли. Когда я очнулся, то уже не видел ничего, кроме грубой серой ткани.

Похитители поручили нас другим каким-то людям, и всего через 6 дней мы проделали тот же путь, на который у нас ушло полгода: мы оказались в Горнонском нунском дворе. Олени – олени передвигаются на Севере в 20 раз быстрее любого путника, и к тому же мы, судя по всему, игнорировали Большую Дорогу, в принципе, и гнали по прямой.

Первым же делом нас закованных бросили в темницу, сняли мешки и велили знахарю нас осмотреть. Тот самый старик, который выдал нам тогда фарсянку для Кеи, выглядел понуро и, глядя на нас, только лишь ворчливо покачивал головой.

-Ну вот мы и снова здесь, - почему-то спокойно говорил Рад, - Сколько времени прошло, а ничего и не поменялось.

-Прости, что тебя тоже взяли со мной. Они же за мной охотятся, а не за тобой. Наверняка, тебе очень надо было в Нумир.

-Да, я подумал, Проклятый... К чёрту это Нумир. Не судьба значит. Мы наживаем себе слишком много врагов – так и не доберёмся вовсе. Как закончим, лучше откроем какое-нибудь заведеньице по помощи людям, да и всё тут: ходить ещё, таскаться... Хотя, блин, нас же так тоже рано или поздно какой-нибудь нун да схватит... Вот раньше жил – не видел их толком, а теперь, куда ни плюнь, там нун.

-Это всё меня они ищут.

В этот момент дверь протяжно заскрипела, и внутрь вошёл никто иной, как тот самый Галдер Искатель – высокий косматый мужчина с закрученными мелкими косичками. На спине у него болталась роскошная пятнистая моржовая шкура – вещь крайне редкая и явно захваченная у врага.

За ним вышло ещё двое черноволосых юношей: один был пухловатым со вздутой губой, а второй чуть постройнее, но щёки у него отчего-то были красными.

-Проклятый, Проклятый, мой дорогой друг! – Генасим искренне помог мне встать и пожал мне руку, - Я перед тобой всё это время хотел извиниться, даже не представляешь как. Не правильно поступил, каюсь. Я тебе в хозяева набивался, но ты же не абы кто – ты Проклятый! С тобой дружить надо, а не командоваться.

-И поэтому вы обманом притащили меня сюда?

-Ну а ты поверил бы будто обычным путникам, что они извинение нуна передают? Я ночи сидел не спал и вот нашёл человека с сонливостью от проклятия, вот и взял его, с ним воинов отправил. Ну помощь твоя нужна, Проклятый. Очень помощь твоя нужна.

Нун вёл себя, и правда, очень странно. Он не требовал от меня исполнения этикета, не смеялся больше надо мной и даже не привёл собой стражу – только эти двое юношей его и сопровождали, но они мало походили на добротных стражников.

Судя по всему, обстоятельства действительно вынудили Генасима Звезданутого чуть ли не молить о моей помощи, но вот верить в «дружбу» между нами я, конечно, не собирался.

-И что за помощь? Излечить проклятие?

-Возможно. Тут какое дело... – он огляделся по сторонам, неуклюже прихватил какое-то ведро и со второй попытки на него уселся. Юноши попытались ему помочь, но он от их поддержки отмахнулся, - Для начала, вот это мои сыновья: Фока и Шора.

Фокой был тот, что с распухшей губой, а Шорой – с красными щеками.

-С момента твоего появления, Проклятый, начала твориться всякая чертовщина. Для начала ты сам – откуда ты вообще умеешь поглощать проклятия? Хотя ладно, не говори. Сохрани свою тайну... Ну в общем есть у нас на Севере такой неприятный человек, как Галдер. Галдер Пелст – не знаю, с чего он фамилию решил взять по центрянскому обычаю – изверг. И что-то он начал конкретно чудить аккурат после того, как ты появился. Каким-то образом подчинил себе Солху, потом взял да расстопил целое поле под себя, там аж народ чуть с ума не сошёл, а теперь он зачем-то отправился на Лик Господен. На Лик Господен.

-А что это?

-Это НАШЕ священное место в горах Астах. Оно находится северо-восточнее отсюда. По сказаниям, Нуана Белоликая когда-то была смертной девой и не могла не кручиниться по поводу того, как было темно ночью, и что не было на одном ни одной звезды. Она поднялась тогда на самый обрыв гор и взмолила небесам, а потом прыгнула в воду. Да только полетела Нуана не вниз, а вверх и превратилась в луну, и доселе она звёзды-души по небу расставляет. С тех пор то место Ликом Господня зовётся – так ведь это чуть ли не проводник наш между миром житья и не житья!

-И Галдер идёт туда?

-Я бы людей просто послал, да хоть сам бы поехал и его бы остановил, но он ж кудесник какой-то... Мне страшно, всем страшно. У меня воины трясутся, не соглашаются даже думать об этом.

-И поэтому вы хотите отправить меня? – я то прекрасно понимал природу «кудесничества» Галдера, но меня за такие откровения могли казнить без суда и следствия прямо здесь. Ведь это я позволил тому хитрому уну заполучить божественные силы.

-Ты же тоже кудесник... Тоже в руках твоих сила доселе никому не виданная вообще. К тому же с тобой в путь отправятся мои сыновья: грядёт долгая ночь, уж эта будет таковой точно, а они не совершили ещё ничего ратного. Пусть совершат подвиг и остановят кудесника, так хоть молодыми смогут умереть... Ну и ты тоже совершишь, естественно...

Двое юношей, судя по их взглядам, энтузиазмом особенно не блистали, но их, как и меня, о готовности, видимо, и не спрашивали.

-Кхм... – Генасима я не уважал совершенно, но в то же время прекрасно осознавал, что вина за бесчинства Галдера лежали на мне, так что и мне надо было её искупить, - Так и быть, я пойду, но на нескольких условиях.

-Я твой друг, Проклятый. Предлагай, что хочешь.

-Во-первых, я хочу, чтобы после того, как мы завершим, было созвано собрание нунов. Насколько я знаю, это возможно.

-Собрание нунов? Такое происходит нечасто: может быть раз в несколько десятков лет... Тем не менее, мы и так собирались его провести, в связи с Галдером. Ты хочешь выступить на нём?

-Да. Во-вторых, я требую, чтобы вы перестали пытаться меня поймать, взять в плен или использовать.

-Уже исполнено, - он развёл руками.

-И, в-третьих, я беру с собой Рада.

-А вот это не выйдет. Уж прости, но я даю тебе двух моих сыновей. Если я дам тебе твоего друга, то вы просто перережете Фоке и Шоре горло и скроетесь в другом нунстве, как только отойдёте достаточно далеко. Пока Рад здесь В БЕЗОПАСНОСТИ, то в безопасности и мои дети.

-Имеет смысл... – мне было безумно горько расставаться с Радом, хоть и на некоторое время. В последнее время я только и мыслил одной лишь категорией «Я и Рад» и другое мне претило, - В таком случае обещай, что не будете причинять ему зла, будете содержать на правах гостя, а не раба и позволите тренироваться на мечах с кем он пожелает.

-Да хоть со мной.

-Проклятый, - Рад, всё это время сидевший тихо и изучавший обстановку и условия, выглядел тоскливо, - Можно тебя попросить ещё об условии.

-Да, Рад?

-Давай перед тем, как вы выйдете, мы с тобой посетим могилу.

Неожиданно у меня свело дыхание. Перевалочный двор «Медовик» как раз-таки был неподалёку отсюда. Быть может, мы даже сможем найти могилы...

-Если вам надо куда-то, - всё не унимался в своих любезностях Генасим, - Я отправлю пару человек и вас проводят. Потом же как в итоге, Проклятый? По рукам? Я тебе не враг.

-Вы все мне враги, покуда я Проклятый... – произнёс я без злобы на устах, - Но всё равно по рукам.

18. Ступай

Вопреки всем нашим догадкам, Галдер Пелст в этот самый момент уже была на Лике Господня.

Пока мы с Радом стояли у могилы, а сыновья Генасима Искателя собирались в долгий путь, бледный мужчина с пришитым ухом в полном одиночестве всходил на высокие скалы, огибая клыкастые пики, лишённые снежного покрова. Ветер пронизывал его насквозь, а тучи искристыми лапами хороводили по морозным хребтам.

Тем не менее, он двигался бесшумно и с такой волшебной лёгкостью, что за ним даже не оставалось следов на снегу – лишь едва заметные борозди, словно кто-то его исцарапал.

Глаза его мутновато-зелёные не отрывались от луны, он глядел на неё с молчаливой и холодной злобой, словно всю жизнь он вынашивал на неё тяжёлую обиду. Рот его даже толком не открывался, но по горам петляла мрачная насвистываемая мелодия, обращённая ко всему Северу.

Наконец, Галдер достиг Лика Господня – самой высокой точки во всём Окене – и с крутой заснеженной гряды, на которой не было толком и воздуха, взглянул на простирающиеся вдалеке водные пустоши Сухого Залива.

-Смертным не пристало являться на Лик Господен, - пронёсся чей-то голос сквозь раскаты полуночной мглы, - Что ты здесь делаешь?

-Богам не пристало разговаривать со смертными да ещё и не представляться, - на лице Галдера была его фирменная жутковатая улыбка, лишённая всякого тепла, - Ваши имена, в отличие от моего, имеют вес.

-Смертный, с тобой говорит Нуана Белоликая. От богов не смогли скрыться твои злодеяния и ухищрения. Знай же, что прочтение Праксова Трактата не делает тебя ни богом, ни полубогом. Лемминг не способен стать медведем, если начнёт мыслить схоже.

-Никогда не собирался становиться богом – такая участь меня не интересует. Однако всё великое имеет своё слабое место, и такое же есть и у вас.

-Ты не можешь знать наших слабых мест.

-Могу. Или вы хотите, чтобы я это проверил? – Галдер ступил вперёд прямо с обрыва, но ветра тут же рьяно втаранились ему в корпус, отчего он продолжил стоять.

-Ты не посмеешь посягнуть на святыню Севера. Тебе не ведома и миллионная доля того, на что ты собираешься покуситься.

-В таком случае вы должны мне предложить нечто, после чего я смогу отказаться от своих притязаний.

-Не дерзи богам – терпение нам не ведомо.

-Я прошу всего лишь об одном, о мои боги. О благословении...

И небеса расплескались тьмой, и звёзды начали кружить неистово, так что весь небосвод превратился в единую катавасию чёрного и рассыпающегося белого. Горы начали дрожать, и толщи снега буграми булькали под ногами, но Галдер Пелст продолжал возвышаться над хаосом, как ни в чём не бывало, словно бы он и не стоял сейчас перед самой богиней Севера.

-Ты даже представить себе не можешь, какая кара постигнет тебя, глупец.

-Меня не интересуют кары. Я прошу тебя о силе, которую ты можешь дать. Все знают, что проклятия богов сильнее всего, тоже самое должно касаться и благословений. Я видел, на что способны люди из Астратики.

-Ты и в подмётки не годишься тем юнцам, что рождаются с отметиной богов, с их благословением.

-Я прекрасно понимаю, что значит родится с отметиной богов, вот только меня вы припороли калёным железом, как на Центре клеймят свиней. Я лишь хочу получить компенсацию за свою замечательную жизнь, только и всего – неужели мои усилия не стоят того? Сколько лет прошло с того момента, как кто-то способен был угрожать тебе, Нуана Белоликая?

-Ты лишь воспользовался добротой истинного сына богов – не более.

-Истинного сына богов?

-Только за услугу мы окажем тебе таковую. Если намерения твои, и правда, чисты, то ты её выполнишь.

-Безусловно, - и он снова улыбнулся, пронизываемый ветром.

19. Огнедышащие волки

Тогда мы с Фокой и Шорой отправились в путь. В целом, они были нормальными парнями: не особо кичились своим положением да и к миссии нашей относились серьёзно.

Фока был слегка пухловатым русым парнем с большой губой и слегка туповатым, но совершенно блаженным взглядом. Он то и дело любил что-нибудь спеть, остановиться на дороге и посмотреть на небо или просто помечтать. В дороге он часто забалтывался и начинал рассказывать такие небылицы, что я готов был в них поверить.

-А я вот один раз бывал на самом-самом севере Окена и там люди разговаривают наоборот. До того там холодно, что слова замерзают и их приходится вхитрую, обманом выговаривать. Они там так лопочат: «Лизоромто ебес ацйя есв ,ьседз ондолох и йо».

-Да не был ты никогда нигде, кроме Горнонского нунства. Ни ты не был, ни я не был, - вечно поправлял его Шора.

Второй брат был помладше и оттого и выглядел чуть более ребячески: сам он был худым, но большие щёки выдавали его юношеские года. Причёску он зализывал набок, слегка пощегольски, а сам предпочитал выглядеть эдак по-геройски: то и дело меч как-нибудь запрокидывал себе через плечо, вдаль смотрел вымученным пристальным взглядом и строил из себя серьёзного дядьку.

Мечтательность брата наверняка только сильнее подогревала в нём это чувство долга и ощущение исключительности, но мне всё равно больше нравился Фока, потому что он был понятнее и добрее.

Шагали мы через сугробы, что мне было уже довольно привычно, хоть молодым нунам подобное занятие было не по душе. Шора то и дело злобно вынимал меч, шарахал им по снегу, но вскоре понимал, что «противостояние» его выглядело нелепо. Брат его выражал недовольство какими-нибудь очередными историями: в основном всё сводилось к тому, что в древности люди умели ходить по сугробам на животе, отчего они не проваливались.

Для меня, на самом деле, всё теперь было удивительно новым: без Рада я был теперь отдельным человеком и оттого я начал задавать себе ранее неведомые вопросы и замечать в себе ранее неведомые вещи.

Например, однажды мы решили переночевать и развести костёр, дабы согреться: от Большой Дороги было далеко, так что можно было не бояться бандитов. Шора быстро уснул, а Фока ещё долго сидел у костра и пытался разглядеть в языках пламени чудаковатые узоры.

Я, как человек без роду, остался на посту и охранял сон моих путников: спать мне особо не хотелось. В голову то и дело лезли самые, казалось бы, логичные и понятные мысли, которые раньше мне отчего-то не приходили. В основном, я думал о том, как я вообще появился и откуда у меня был мой дар? В конце концов, в мире этом не было никогда среди людей магии, помимо проклятий и благословлений.

Однако прямо во время моей службы случилось непредвиденное: из леса к нам вышло сразу несколько волков, три или четыре – точно не скажу. Шарахались они как-то странно, ноги у них подкашивались, а из пасти обильно сочилась какая-та тёмная жидкость.

Я тут же разбудил Фоку и Шору и встал наготове со своей острой палкой. Меча мне, естественно, никто не выдал, да и какой смысл: я всё равно не умею им управляться. Воинственный Шора меч вытащил, но тут же начал пятиться назад, судорожно оборачиваясь, как бы не свалиться в снег.

Фока же совершенно спокойно достал своё копьё и встал наготове, потирая глаза спросонья.

-На Юге тоже водятся волки, но они едят песок и из-за этого из ноздрей их вырывается огонь – я точно тебе говорю.

Звери начали приближаться к нам – невпопад и вымученными рывками. Обычно я бы спрятался за своим чубастым напарником, но теперь его не было, так что мне пришлось стать главным защитником нашего отряда.

Я сделал пару шагов вперёд, проволакиваясь сквозь сугробы, и постучал палкой по снегу. Волки остановились: они все тряслись, и из их пастей сочилась кровь. Они глядели на меня вымученными, лишёнными какого-либо света глазами, и в каждом волке я видел нечто тёмное – проклятие.

Что за ужас! Кто-то проклял сразу четырёх волков, и они оголтелой сварой слонялись теперь по снежным пустыням. Раньше бы я испугался, но теперь я не мог: я был главным, я был лидером, и я видел, какими глазами на меня глядели дети нуна. Я просто не мог их подвести.

-Вон! Пошли вон! Кыш! – начал я орать и стучать палкой, слегка подпрыгивая на месте. Рад объяснял мне, что звери до жути боятся всего того, что высоко и того, что шумит. Я же пытался воплотить в себе оба этих ужаса.

Волки посмотрели на меня дико и жалобно, повздрагивали и покорчились, схаркнули кровью на сугробы и попятились обратно в лес, пока не скрылись вовсе.

Фока облегчённо опустил копьё, а Шора ринулся вслед за волками, протопал пару метров и принялся махать мечом уже тогда, когда звери давно уплелись куда-то вдаль.

Я был счастлив, действительно счастлив, что в кои-то веки я сам проявил инициативу и сам добился цели, отстоял других людей. Сердце прямо-таки пылало и было очень тепло на душе.

Однако потом мне вдруг стало плоховато: голову помутило, а глаза сами начали закрываться. Я вдруг неожиданно понял, что уже четвёртый раз Фока с Шорой спали, а я нет. Выходит, что я бодрствовал уже целых четыре дня, но как?

И потом я вспомнил про то проклятие, которым меня наделил посланный Генасимом человек. Проклятие сна.

И в ту же секунду я свалился в снег и проспал несколько десятков часов.

20. Снежный ком

И мне приснился сон: странный, дремучий сон, который длился невероятное количество времени.

Всё вокруг было белым, как и всегда: снег усеивал собой необъятные горизонты и простирался на далёкие километры вперёд. Я сам был лишь огромным сугробом, который катился и катился, собирал в себя весь снег и разрастался до огромных размеров.

Земля с корнем вырывалась из недр, коренья прилипали к моей кипенной оболочке, а я сам задыхался в титаническом шаре, который всё продолжал катиться.

Наконец, я стал настолько огромным, что достиг облаков, и их пушистые тельца начали так же наслаиваться на мои бока. Только в этот момент, когда не осталось уже ничего, и сам я превратился в «мир», всё распалось, и я выпал на снег – маленький и беспомощный.

Я не был даже горбатым, не был высоким или взрослым – я был маленьким ребёнком, которому не исполнилось ещё и года. Я нелепо перебирал своими крохотными ножками, совершенно теперь уже не проваливаясь в снег, но чувствовалось так легко, так просторно и воздушно, что я боялся взлететь.

-Бета, - неожиданно обратилось ко мне небо, и по лучистой гряде горизонта ко мне босиком снизошла высокая обворожительная дева с плетущимися чёрными, как ночь, волосами и бледнейшим, как луна, лицом. Глаза её светились едва уловимым жёлтым, а одной брови не было вовсе, а на месте её тянулся белый иней, - Приветствую тебя.

-Бета?.. Кто вы? – мой голос был таким тоненьким и звонким, таким ребяческим, что я поначалу даже не поверил, что он принадлежал мне.

-Я Нуана Белоликая. Ты, должно быть, слышал обо мне.

-Нуана, - я поражённо распахнул рот, - Но ведь это всё сон. Я даже сейчас понимаю, что это сон.

-Действительно это так, однако ты уснул на достаточно продолжительное время, чтобы я смогла тебя посетить. Ты поглотил проклятие, не просто проклятие сонливости, но спячки. С каждым разом ты будешь бодрствовать всё больше и спать, соответственно, тоже. Совсем скоро наступит момент, когда ты будешь спать неделями, месяцами, годами и даже столетиями.

-Но я же не могу спать сто лет. Я состарюсь и умру.

-Хаха... Дитя, ты многого ещё не знаешь. И не мне суждено поведать тебе о твоей природе. Я явилась к тебе, чтобы попросить о помощи.

-Но как я могу помочь богине?

-Можешь. Боги с недавних времён предпочитают не вмешиваться в дела смертных, но вот некоторые смертные имеют наглость вмешиваться в дела богов. Я заключила сделку с одним из таких, и мне необходимо, чтобы ты помешал ему её исполнить.

-Речь о Галдере?

-Видишь, ты понимаешь всё и без меня. Я отправила его справиться с Номулом. Номул – давний враг богов и отрава всего живого.

-Номул? – все имена на Севере содержали примерно одни и те же буквы, так что и это имя не звучало для меня как-то знакомо или уникально, - Кто это?

-Номул – это самый обычный человек, живущий в горах рядом с Ликом Господня. Не буду рассказывать тебе всю его историю, но перечислю лишь самое важное. Его отец был убит на войне. Его мать была изнасилована и убита бандитами. Двое его сестёр были проданы в рабство, а брат умер от голода. Первая возлюбленная Номула умерла при родах, вторая возлюбленная Номула умерла при родах и даже третья возлюбленная его умерла при родах. Лишь один ребёнок у него был, но он заболел хворью и тоже умер. Всю жизнь Номул пытался выбиться в люди, пытался завести семью, пытался жить нормальной жизнью, но никогда-никогда у него ничего не получалось.

-Его что: прокляли? – мне было больно даже слышать о его жизни.

-Если бы. Судьба – суровый шутник, который не жалеет ни богов, ни обычных смертных. Никогда никто не насылал ни проклятия, ни благословления на Номула. Однако он озлобился – сам по себе он стал обиженным на весь мир. Сам ты столкнулся сразу с 4 проклятыми волками: то его языка дело. Такой гнев таится в его сердце, что на всех зла хватает, кто даже просто рядом проходит. Боги боятся, как бы он не проклял богов, как бы он не проклял сам мир. Номул – опасный человек.

-Но что же мне тогда сделать?

-Галдеру я сказала, чтобы он его убил. Это рискованная задача, ведь дурак наверняка будет проклят. Тебя же я прошу о другом: спасти его, успокоить его душу.

-Как я это сделаю? Его проблемы серьёзны. Будь я на его месте, но точно бы озлобился точно так же.

-Скажи ему, что у него есть одно желание, и боги... Я лично его исполню. Как только душа его успокоится, Галдер окажется не удел.

-Богиня... Я помогу тебе.

-Ну что ты, Бета... Какой простой и наивный. Ты даже не попросишь у меня награды?

-Я помогаю нуждающимся просто так... По соображениям совести. Добро, совершённое из корысти, как будто бы не настолько и добро.

-Мудрые слова для младенца, - она подошла ко мне ближе, присела на колени и чуть повела своей инеевой бровью, - Просыпайся.

Её ледяные губы коснулись моего лба, и я распахнул глаза посреди ночи, Окена, бушующего ветра и двух моих недоумевающих путников.

21. Перепалки

Фока и Шора помогли мне подняться и сказали, что успели поспать два раза, пока я пребывал в своих сновидениях. Это значило только одно: судя по всему, я спал в два раза меньше, чем бодрствовал и, судя по всему, оба срока должны были увеличиться. Выходит, что у меня оставалось не так уж и много дней, чтобы завершить начатое и вернуться обратно к Генасиму. Будет глупо посреди боя вырубиться на 5 дней.

Двое сыновей нуна за всё это время успели немного продвинуться в сторону от того места, где нас настигли волки, и понатыкивать палок под видом своеобразной ограды. Правда вот впереди начали маячить горы и ледяной ветер только усиливался, отчего холодом пробирало до самых костей. Фока с Шорой тоскливо жались по углам, пытаясь скрыться от холода, но им ничего не помогало.

Как только я проснулся, то обнаружил, что костёр зажигать было попросту бесполезно: настолько сильный ветер не позволял вспыхнуть и малейшей искорке. Тем не менее, Рад успел рассказать мне об одном трюке. Я взял мою длинную толстенную, столь полюбившуюся палку, облепил её снегом и принялся катать по сугробам. Через несколько минут у меня вышел здоровый цилиндр, который я водрузил по центру нашего импровизированного лагеря. После этого я выткнул палку и снова воткнул её уже сбоку, продырявив комок снега насквозь: в нём вышло четыре небольшие, но всё-таки дырки.

Отложив своё верное оружие я напихал припасённой сухой хворостины в одно из отверстий, посыпал веток и медленно но верно поджёг: тёмный дым потёк из дырки-дымохода вместе с приятным теплом. Фока с Шорой смотрели на меня всё время, как завороженные, а после и вовсе подбежали, чтобы погреть свои ладони.

Тем не менее, отдыхать права у меня не было – с моими-то сроками. Я обозначил, что скоро нам выдвигаться и шустро прошёлся по главным нашим задачам.

Так что через два дня мы были уже высоко в горах: здесь мело нещадно, и метель, казалось, иной раз застилала собой весь мир, проглатывая небосвод.

-Но как мы убедим этого Номула не быть злым? Одно желание от богов звучит, как шутка, - негодовал уже не вынимающий меч Шора.

-Братец, неужели ты не понимаешь, что хотела сказать Нуана Белоликая? Она хочет обмануть Номула и заставить его понадеяться на богов. Надежда – то, что питает их силу. Это все знают.

-Какая ещё надежда? Хеймар Кровавый в порыве ярости убил всех предпервых людей, и из слёз его жертв появился Сухой Залив. Какая надежда питает этого бога?

-Слёзы – это камни, которые в человеке становятся жидкими от жара. Когда-то первые люди проглотили народ каменолюдов, и все мы до сих пор носим их жидкие тела у себя в глазах. Все это знают.

-ДА НИКТО ЭТО НЕ ЗНАЕТ! НЕ ЗНАЕТ НИКТО НИ ПРО КАМЕНОЛЮДОВ, НИ ПРО НАДЕЖДУ, НИ ПРО ОГНЕННЫХ ВОЛКОВ! ТЫ ПСИХ! Я не могу уже терпеть твою ахинею! Дома я хотя бы мог скрыться от тебя на ристалище, но тут ты не унимаешься! Ты можешь быть серьёзным хоть секунду, или от отца ты унаследовал лишь безумие?! – Шора совсем озверел и щёки его покраснели только сильнее, - Когда отец умрёт, люди поймут, что не он был Звезданутым, а ты!

Фока молча оглядел скалистые утёсы Аст и почесал своё копьё перчаткой. Его пухловатое лицо выглядело всё так же блаженно и неприкаянно, но выражение лица под плотным меховым шарфом трудно было понять.

-Друзья, - прервал я их, - Вы видите, как через метель тянется дым?

Шора слегка испуганно глянул туда, куда я показал, а Фока сделал то же самое только через пару секунд. Сквозь кипенную пелену небосвода, и впрямь, тянулась жирная смольная полоса. От неё даже отрывались клубы и падали куда-то вниз... Или это даже были не клубы.

От дыма вдруг отделилось что-то совсем инородное и стремительно вонзилось в снег прямо у нас перед ногами. Это была огромная жирная птица, крылья которой были до того устланы жиром, что она не могла ни летать, ни жить, в принципе. Внутри её пернатого тела копошилось ядовитое и тревожное проклятие.

-Мы близко к Номулу. Судя по всему, этот дом его.

-И что же мы будем делать? – спросил Шора.

-Действительно. Что же нам делать, Проклятый? - спросил меня Галдер.

22. Переговоры

-Действительно. Что же нам делать, Проклятый? - спросил меня Галдер.

Я тут же узнал этот спокойный и галантный голос, который раздался за моей спиной. Галдер был всё такой же непритязательный, но крайне настораживающей ледяной глыбой – воистину комок снега, а не человек. Как бы странно это не было, но тогда мне вдруг показалось, что в попытках Галдера всеми силами скрыться от Севера, от его обычаев и порядков, он был самым что ни на есть его проявлением: суровым и мстительным, обманчиво мягким и внезапным, тщедушным и непробиваемым.

На нём не было толком никакой шубы – только пижонский разноцветный центрянский фрак с кожаными подтяжками, которые нелепо болтались алыми полосами на ветру. Тем не менее, это его вычурное безраличие обладало сокрушающей аурой ужаса.

Чем-то он напоминал мне белого медведя с окровавленной мордой.

Так к чему я это... Представь себе, мой дорогой друг: до чего же тяжело вести переговоры со зверем, который безразличной своей пастью щёлкает у тебя прямо перед носом.

-Что ты здесь делаешь, Галдер?

Фока и Шора тут же расступились, ошарашенные тем, что не услышали шагов незнакомца.

-Цель моего пребывания здесь как раз-таки ясна, а вот трое путников посреди снежной пустоши... К тому же один из них – это ты, а двое остальных – дети Галдера Искателя. С учётом того, что ты у него не на самом хорошем счету, то это может значить только одно – вы в сговоре. Безумца не заботит ничего, кроме знамений, так что вы, очевидно, по мою душу.

-А от тебя ничего не утаишь.

-Утаить от меня что-либо довольно просто – к примеру, признать малую толику правды всей правдой. Верно, Проклятый?

Проницательность Галдера не знала себе равных, и даже незнание своё он умел подмечать. Обхитрить его было попросту невозможно – это я понимал.

-Так что я повторюсь, Проклятый... Что ты здесь делаешь? Ты не мой враг и мне совершенно не хочется тратить на тебя время.

-Так уж вышло, что ты мой враг. Нунам не нравится, что ты лезешь туда, куда лезть не положено.

-Кем же это положено, куда мне стоит лезть или нет? Генасимом? Тобой? Ты же не дурак, Проклятый, так что слушай. Я хочу лишь получить благословление – вот и всё. Не всем людям рождаться с даром, - сказал он, явно намекая на меня, - И не всем людям суждено быть хоть сколько-то значимыми.

-Ты тоже хочешь попасть на небо и стать звездой?

-Плевал я на эти звёзды. Пусть Галдер отправляет детей на убой и проливает кровь за оленей. Я хочу величия для себя самого, а не для потомков, которые будут вот так вот ошарашенно потом таращиться в звёздное небо, пытаясь в плевочках этих разглядеть души своих предков...

Он смотрел на меня серьёзно, злобно. Во взгляде его чувствовалась титаническая, гнилая зависть.

-Нет, Галдер... Прости, но я не могу тебе уступить.

-Конечно... Я и не ожидал иного. Прибегать к морали гораздо легче, чем к разуму.

После этого он сделал пару шагов в сторону и попросту присел на снег, скучающе уставившись на нас.

-Идите. Наверняка вас попросили спасти Номула... Вы можете делать что угодно, но мне-то надо всего лишь его убить. Если вы провалитесь, я воспользуюсь моментом, а если преуспеете, то сделаю дело без риска вовсе... Я мог бы стереть вас с лица земли прямо здесь, но какой толк ломать свой же инструмент...

23. Будни

Ты наверняка хочешь как можно скорее услышать продолжение истории, но есть вещь гораздо интереснее: то, что произошло примерно в тот же момент, что и наш разговор с Галдером. Начну я, правда, чуть издалека.

Речь идёт о Раде. Как ты помнишь, я вместе с Фокой и Шорой отправился к Лику Господня, в то время как мой боевой товарищ пребывал при дворе Генасима Искателя, хотя по факту он был его заложником.

Нун приставил к Раду отдельного стражника, которого звали Круч. Имя это ему дал сам Генасим, потому как у огромного и мясистого воина с рождения было плоховато с речью. Он не был немым и не заикался: у этого черноволосого – истинно северянина – парня попросту были проблемы с мозгами.

Однако свою тупость он вполне компенсировал не дюжей силой и беспрекословной преданностью. Именно с ним Рад проводил тяжёлые часы на придворном ристалище: он решил, что немой талант был гораздо дороже болтливых наставлений. Однако Круч также был приставлен и к Генасиму, так что Рад вечно находился и в его компании.

После сна следовал завтрак в общей трапезной, где обязательно первые 10 минут проходили за молитвой, и никому не разрешалось в это время прикасаться к еде. Слуги говорили, что уже не один простофиля был наказан или даже казнён Генасимом, если он позволял себе начать уминать яства во время молитвы. Туповатому Кручу каждый раз приходилось уповать на то, что другой человек ему подскажет, стоит уже есть или нет. В последнее время роль эту исполнял именно Рад.

После нун созывал всех своих слуг, и те докладывали ему о последних новостях, вне зависимости от того, были то вести из Горнонского нунства или с далёкого Юга. День проходил в бесконечных встречах, докладах и молитвах. Генасим то и дело говорил кому-нибудь что-нибудь нелицеприятное, ругался, сквернословил и каждый раз после этого буднично просил прощения у небес и продолжал поносить своего собеседника.

После случался обед, и Рад удалялся на ристалище. Место это было подзаброшенное, потому как тренировался здесь в обычное время только Шора. Генасим строго-настрого запретил своим стражникам калечить друг друга, так что они этого места сторонились. Вокруг были навалено досок и брёвен, а по центру стояло одно единственное бедное пугало. Оно было избито и измято деревянным туповатым мечом, которое предназначалось для Шоры, а кое-где были и порядочные такие порезы. Однако один раз Рад даже нашёл невероятно глубокий чёткий порез – такой нельзя было сделать обычным мечом.

После ужина – самого сытного, но не самого радостного – приводились в силу наказания и указы Генасима, а сам он наказывал никому его не тревожить. Первые часы он сидел в своей комнате и занимался одним только ему известным делом, а после шёл в тот самый оленник и оставался там на час. Перед входом неустанно бдели самые лучшие его стражники, но внутрь он никогда никого не пускал.

Так проходил один день, второй, третий.

Рад вёл себя тихо. К Кручу он привязался да и в Горноне было гораздо уютнее и приятнее, чем в скитаниях на Большой Дороге. Иногда ему даже приходилось заводить с Генасимом беседу: тот со слугами и поддаными имел обыкновение общаться, попутно наматывая на палец свои тонкие косички.

-У вас с Проклятым, наверняка, занимательная история знакомства. Я удивлён, как мы раньше не слышали о его даре. Он гораздо старше моих сыновей, но при этом доселе сумел скрывать свой талант.

-Да. Проклятый одарён.

-Но что же за история?

-Мы просто наткнулись на его дом в лесу, вот и всё.

-«Мы»?

-...Я...

В один день это и случилось. Такое же пробуждение: Рад проснулся в комнате слуг, умылся, слегка размял руки с ногами и пошёл к Кручу. Голый здоровяк всё никак не мог натянуть носок на ногу – такое с ним случалось часто, поэтому он даже как-то приловчился вставать пораньше.

-Не проклятие ли на тебе, Круч? - приговаривал Рад, помогая бедолаге, - Жаль Проклятого здесь нет. Посмотрел бы, исцелил может. Хотя на его жирную ногу я носок вряд ли натяну.

Вместе они направились в трапезную и нашли свои места в самом углу. Сонные и не очень слуги нуна перешёптывались между друг другом, по очереди зевали и дружно сетовали на обозлившиеся морозы. Кто-то вдруг встал и все поняли, что пришёл Генасим. В унисон повскакивали с мест и встретили нуна в сопровождении с бородатым волхвом.

-Начинай, - обратился он грубо к нему.

-Да-да... Кхм... О друзья мои, да осветит ваш лик свет Севера. Да снизойдёт на вас благословение Нуаны Белоликой...

В это время все зазевали только сильнее, но старались теперь это делать себе в руку. Тоже самое сделал и Рад, отчего немного толкнул Круча. Здоровяк воспринял это за знак и тут же принялся лопать и громко чавкать пшено с поджаренным мясом. Не стоит и говорить, что утро закончилось тем, что для Круча к вечеру намечалась порка.

Днём всё так же сражались на ристалище, но теперь уже у великого, но тупого воина не было совершенно никакого настроения махать мечом. Отбивался он лениво и не хотя, а атак не проводил вовсе. Он не был в обиде на Рада, но был глубоко опечален и даже немного побаивался.

Чубастый юноша определённо стыдился такого исхода, так что решил не использовать в тот день своего туповатого партнёра для поединка и дать ему отдохнуть. Вместо этого Рад немного посидел на сваленных досках, вглядывался в снег, наваленный кривовато и кое-где специально, словно некто пытался спрятать какое-то оружие на неприметном и позабытом ристалище.

На ужине Круч был чернее тучи и после его увели. Рад остался совсем один и решил вновь пойти на ристалище, хотя, по сути, сражаться то ему было не с кем. Он приглядел одну из досок и отнёс её к оленнику, приставив её к стене так, чтобы верхний край касался маленького окошка для скотных воронов. Сам Рад отошёл чуть поодаль и зарылся в сугроб.

Мех не давал теплу покинуть его тело, и вскоре он услышал, как заветные двери оленника распахнулись и захлопнулись – Генасим был внутри. С ледяным спокойствием и тревожным взглядом юноша полез по ранее заготовленной доске и взобрался к месту, где должны были сидеть вороны: буквально вчера на ужине нун приказал их всех убрать, потому как они надоели ему своим криком.

Рад распахнул пару створок и аккуратно пробрался внутрь оленника. Генасим стоял в своей шубе и внимательно оглядывал одного зверя за другим, внимательно изучая, нету ли на них блох, гнойников или сыпи. «Бракованные» олени всегда тут же отправлялись на убой, и за этим нун всегда следил, потому как умереть можно было в любой момент, а позволить больному оленю уносить тебя на небо – безумие.

Чубастый юноша ступил к Генасиму как раз, когда тот осматривал первого оленя.

-Брюхо чистое... Копыта в порядке... В мехе вроде ничего нет... А это у нас что...

-А это я.

В руках Рада был меч – безумно дорогой и острый. Его Шора украл у отца, когда тот был в далёком походе. Нун долго искал вора, но никто и не додумался проверить доски на ристалище, кроме моего чубастого друга.

-Ах ты ж поддонок... Специально толкнул на завтраке Круча, чтобы разыграть эту подлую игру.

-Меньшее зло. Если крикнешь, я убью тебя безоружного.

На лице Генасима отразился непостижимый ужас. Для любого северянина не было более позорной смерти, чем погибнуть безоружным, а для такого фанатика, как он, тем более.

-Что я тебе сделал? – Генасим интуитивно потянулся рукой к косичкам, но осёкся и опустил руки по швам, - Убьёшь меня, и тебя кишками развесят по всему лесу. Твой любимый друг Проклятый ожидает от меня аудиенцию и обязательно вернётся сюда, а мой приемник казнит его на месте. Этого ты хочешь?

-Ты убил Дрома. Ты и так уже убил моего лучшего друга.

-Кого?

-Того, с кем мы встретили Проклятого. Я испытываю к тебе такую глубокую ненависть... Такую злобу... Признаться честно... Все эти дни я был на грани от того, чтобы проклясть тебя... Но это не мой путь. Доставай меч.

Генасим сделал глубокий вдох, отступил от оленя и вытянул оружие из ножен.

-Кривозубый авантюрист. Я не просто так стал нуном и не просто так меня все боятся. Ты не первый и не последний человек, что бросает мне вызов на мечах. Ты сдохнешь быстро и бесславно, а ночь растопчет твой труп, и от тебя не останется ни крупицы света.

-Я дал тебе право сражаться не для болтовни.

Рад сделал выпад вперёд и вмазал по плечу нуна, отчего у того потекла кровь. Тем не менее, Генасим был силён и проворен – пара ловких движений, и он порезал клинком правое запястье Рада. Юноша содрогнулся и упал на колено.

-Недоумок, целиться надо в руку, чтобы противник не мог держать меч.

-Согласен.

Рад резво перехватил клинок, взмахнул им так быстро и неистово, что отсёк обе руки нуна. Кровавые ошмётки гулко плюхнулись в снег, а Рад с горящими глазами взглянул на остолбеневшего Генасима.

-Ты достойно сражался нун, но тебе не повезло, что я на самом деле левша. Не прими эту смерть с обидой. Я надеюсь, что ты станешь последним человеком, кого я убью, - и с этими словами Рад отсёк Генасиму Искателю голову.

24. В спину

Мы с Фокой и Шорой тогда, помнится, медленно-медленно взбирались на большой, разжиревший от снега холм, тщательно обдумывая то, что мы можем совершить. Вариантов было маловато, а вот риск оказался безгранично велик. Ладно уж я, но вот Фока с Шорой легко могли попасть под удар проклятий Номула. Злоба его была велика, и он вполне мог отправить парней на тот свет.

Фока предлагал кричать так громко, чтобы материя проклятия не могла до нас добраться, мол звук сможет перебить другой звук. Шора хотел действовать более решительно и попросту прокрасться к Номулу, а после связать ему рот. В этом был свой смысл, потому как врядли старик-отшельник в тёмной глуши рассчитывал на гостей. Тем не менее, скрытность на Севере – вещь довольно несостоятельная. Быть может потому в отличие от Центра или Юга в этих краях предпочитали сражаться лицом к лицу. Бесшумно пробираться через хрустящий снег было невозможно, да и окружающая природа не могла прикрыть тебя ни листвой деревьев, ни пением птиц, ни преградой из кустов.

Все варианты моих напарников были отвергнуты, поэтому оставалось только полагаться на свою голову, а я не был прям так уж в ней уверен. Тем не менее, вскоре я пришёл хоть к кому-то мало-мальскому плану. Раз уж мы боялись не мечей и не стрел, а проклятий, то надо было лишь придумать от этого защиту. По сути, оное действовало лишь на какое-то определённое живое существо. Определённое. К тому же, если ошибиться в объекте проклятия, то оно и не сработает толком.

Путём таких рассуждений я и пришёл к тому, чтобы мы втроём притворились единым человеком. Фока и Шора залезли мне под бока, я накрыл их подолом своей длинной и грубой накидки, и мы попрактивались в ходьбе туда-сюда, дабы это выглядело убедительно.

Таким вот чудо-юдом мы поднялись по холму (Фока даже в такой нетипичной обстановке не забывал рассказывать о звёздных тюленях и о народах, слепленных из снега) и вышли к домику. Сам он был небольшим и бедноватым, но инструментов там было полно. В конце концов Номул выживал в полном одиночестве, так что ему приходилось совмещать в себе мастерство вообще во всех областях.

Тем не менее, сейчас он воплощал в себе мастерство безделья. Захудалый старик с квадратным обветрившимся лицом восседал на стуле, который он зачем-то вынес на улицу, и опустевшими глазами глядел вдаль. Вокруг его шеи было обвязано так много шарфов, что они торчали шире его плеч. Наверняка постоянные крики и проклятия плохо сказались на его горле.

Только мы его завидали, как он тут же обернулся в нашу сторону. Несмотря на свой абсолютно опустошённый взгляд, Номул оставался крайне бдительным и внимательным.

-Сдохни.

Старик не разливался долгими речами и решил сразу перейти к делу. Его голос был до такой степени омерзительно грубым, что меня чуть не стошнило. Проклятие на меня не подействовало, так как обращался он к «большому человеку», а я был лишь его частью. Однако уши, и правда, от такого сворачивались в трубочку.

-Погоди, я не хочу тебе зла.

-Сдохни.

-Номул. Я пришёл с миром. Меня послала Нуана Белоликая.

-Я тоже тебя посылаю прямиком в задницу. Это мой дом, тебе здесь нет места.

-У богов к тебе есть предложение.

-С какой стати богам я вообще интересен? Шёл бы ты вон, друг. Я разговаривать с тобой не буду. Ты как-то спасся от моего проклятия, но, судя по всему, я на сегодня просто устал. Так и знал, что когда-нибудь наступит такой день... Когда злоба моя ослабеет... Хотя я и не чувствую, что она сошла на нет.

-Поэтому боги нас и отправили... – решил я воспользоваться удачными умозаключениями Номула, - Они видят, что злоба твоя остыла, и что великими муками своими ты заслужил себе дар.

-Дар?.. Какой ещё такой дар? – старика явно заинтересовала перспектива получения подарка от самих богов. Не думаю, что он в них верил с такой-то жизнью, но тем не менее.

-Любой, какой ты пожелаешь. Именно поэтому мы и здесь. Если ты отринешь от себя злобу окончательно, то...

-«Мы»?.. – он внимательным взором осмотрел огромную фигуру перед ним и заметил одну лишнюю выпирающую ногу, - Ах ты ж сукин сын.

-Погоди, погоди, погоди... – я испуганно начал пятиться назад, из-за чего вся наша конструкция резко рассыпалась на части, и все мы пустились на утёк, точнее говоря Фока с Шорой тут же кинулись в сторону и спрятались за домом, так что старик попросту не успел даже разглядеть их лица, а я огромный и нерасторопный остался стоять один.

-Ну где ещё там? Вылезайте! Или ты один такой жирдяй?

-Слушай... Номул. Я тебе не враг и зла не желаю. Меня реально послала богиня, и реально она тебе предлагает дар, если ты отпустишь всё зло.

-А какого лешего ты тогда меня дуришь, посыльничек?

-Чтобы ты не насылал проклятие, вот и всё. Я понимаю, что в твоей жизни случилось много всего плохого, но...

-Да что ты понимаешь... А... Что ты понимаешь?.. Что такое схоронить всех своих близких? Что такое оставлять надежду, давать себе второй шанс и каждый раз проходить через одно и то же – смерть, смерть, смерть, смерть, смерть, смерть, смерть...

-Хорошо. Мне никогда не понять всей горечи твоих утрат, но твоя ненависть к всему миру не вернёт тебе...

-С чего ты взял, что я ненавижу весь мир? С чего ты взял, что я ненавижу богов? Да с чего ты взял, что я даже ненавижу тебя... – неожиданно его лицо ослабело и словно округлилось, - Всю свою жизнь я ненавижу всего одного человека – себя. Будучи таким невезучим человеком, я всё равно эгоистично находил новых жён... Заводил детей... Жил наконец... Я разрушал всё, чего касался, и однако продолжал это делать.

-Но ведь твои жёны тоже любили тебя. И твои дети любили тебя, как отца. Это был не только твой выбор, чтобы ваши судьбы сплелись воедино. Я уверен, что, если бы им дан был шанс прожить жизнь заново, то они бы провели её с тобой. Ты не виноват.

Номул пронзил меня насквозь отрешённым и каким-то странным взглядом. Я запомню этот взгляд навсегда – в нём чувствовалась близость смерти и безграничное счастье, смешанные в единую молчаливую катавасию. Старик стянул жилистой рукой шарфы со своей шеи, и я заметил, что вся она была чёрной после бесчисленных попыток покончить с собой.

-Ты ещё большой дурак, чем я, если так думаешь... – Номул заплакал, - Но, пожалуй, я поверю тебе. Так будет проще...

Тучи вдруг разверзлись, и из облачной пелены вырвалась плотная струя света, вдарившаяся в снег прямо перед самим Номулом.

Вслед дуновениям ледяного ветра раздался сладкий женский голос.

-Номул. Я готова выслушать твоё требование.

-О боги... Просто позаботьтесь о всех моих жёнах, всех моих детях и всех моих близких там – на небесах. Я не в праве просить что-то большее.

-Конечно. Встань, Номул. Встань, и будет дан тебе твой дар.

Старик начал медленно подниматься со стула, и я, уже обрадовавшийся, неожиданно заметил, что прямо по воздуху из окна дома медленно вылетела петля. Верёвочное кольцо буквально перемещалось по лучам света, и ясно было, что это было дело рук Нуаны.

Не успел я среагировать, как петля сжалась на горле поднявшегося Номула и вздёрнула его вверх. Корчащийся от боли и барахтающийся на холоде старик медленно взлетал вверх на петле, отчаянно раздирая свою же шею.

Я ринулся к нему, но вместе со мной из-за дома к нему ринулся и Галдер. Бледноликий ун был очевидно быстрее меня, он прыгнул ввысь и ловким движением всадил кинжал прямо в сердце старика, отчего тот мгновенно умер.

Свет стал отчего-то как будто более темнее, и через секунду тело Номула грохнуло в сугроб. Ошарашенными в этой ситуации были все, и богиня, наверняка, не была тому исключением.

-Два идиота, - раздался голос с небес, - Вы превратили возмездие в фарс.

-Тем не менее, Нуана, - продолжил Галдер, улыбаясь, - Убил его я. Ты обещала мне благословение.

-Ты ничего не получишь, - резко осёк его голос, - И никогда бы не получил. Я обманула и тебя, и Проклятого, чтобы вы оба отчаянно пытались добраться до Номула.

-Чего?..

-Мы – боги – из-за определённых обязательств не имеем права вмешиваться в дела смертных и иметь физическую оболочку. Тем не менее, нас могут вызвать смертные сами, если в нас веруют. Номул давно был занозой для всех нас, и мне поручили его убить. Один дурак – Галдер. Ты узнал про Небесную Гладь и тут же решил, что способен нам навредить, но её давно уже нет. Пракс написал свой трактат достаточно давно, чтобы всем было плевать на знания, содержащиеся внутри него. Второй дурак – Проклятый. Он решил, что богам, и правда, есть дело до глупых желаний смертных, и что я буду раздавать божественные дары таким гнусным людям, как Номул.

-Но... – я остолбенел от печали, - Он же просто хотел счастья своим мёртвым близким...

-В мире много кто чего хочет, и так уж вышло, что получает это только сильнейшие. Так уж вышло, что сильнее богов никого нет. Прощайте.

Свет погас, и рядом с домиком и безмолвным трупом остались лишь вы вдвоём.

-Теперь ты понимаешь... – Галдер выглядел злее, чем когда-либо, - Понимаешь, чего я хочу... Восстановить справедливость. Банальную справедливость... Сильные всегда помыкают слабыми. И я слабый. Ты слабый, Проклятый. Все мы слабы, и нет смысла достигать чего-либо, когда сильный может отобрать это в один миг. Лишь став сильнейшим, ты перестанешь гнаться за силой.

-А может, лишь перестав гнаться за силой, ты станешь сильнейшим?

-Жизнь одна, и не хочется потратить её на сомнения, так что решать приходится сразу. Я уже определился.

Галдер почесал своё деревянное ухо, тяжело вздохнул и зашагал прочь.

-Я не враг тебе, Проклятый... Их у тебя будет много, но я не один из них. Оставайся совестливым. Что-то мне подсказывает, что мы свидимся ещё не раз.

С этими словами он ушёл, а я остался наедине с Номулом. Совершенно потрясённый, я ещё несколько минут глядел в небо, откуда недавно сочился луч света, и тут я вспомнил о Фоке и Шоре.

Я прошёл за домик и увидел пухловатого паренька Фоку, который копошился в снегу и вытирали остриё своего копья от крови. Только я вышел к нему, как он опасливо поднял свой взгляд, словно я застукал его за чем-то преступным.

-Фока... – меня еле было слышно, - А где Шора?

Он, не моргая, глядел на меня, медленно вытирая кровь об снег.

-Не знаю.

25. Крупью

От дома Номула мы добирались как-то тихо и без приключений. Фока за всю дорогу практически не обронил и слова, хоть он и был всегда до безумия разговорчивым.

Лишь один раз мы с ним остановились на очередную ночлежку, и он зачем-то неотрывно глядел на снег. Он говорил, что с каждой гибелью человека мир понемногу окрашивается в цвет смерти. Он сказал, что это не чёрный и не белый, а совершенно иной, абсолютно человеку не понятный оттенок. Пока в мире живых красок больше, чем мёртвых, и мы их не видим. Но наступит день, и весь мир в мгновение ока окрасится в смерть.

Фока так и не рассказал мне, куда делся Шора. Я ещё поглядел вокруг, но его будто бы и след простыл. Я подозревал в этом его брата, но... Куда делось тело? Я видел кровь на его копье, я видел его опустошённый взгляд, но рядом не было ни следов битвы, ни трупа, ни крови – ничего.

Когда мы подобрались совсем близком к нунскому двору, мне отчего-то захотелось сначала посетить могилу Кеи перед тем, как идти к Генасиму. Фока двинулся дальше, а я остался на перевалочном дворе.

Снег валил крупью, как-то косо и липко. На душе было паршиво и думалось ни о чём. Да даже не ни о чём, а о странном... Казалось, что всё как-то вверх дном перевернулось, и с другой стороны будто бы ничего и не изменилось.

Ко мне вдруг подошёл мужичок будто знакомый. Не знаю, глаза все в пелене какой-то мутной были. Потом только понял, что то был Нестор – тот самый, у кого я друга от немоты избавил.

-Шёл бы ты прочь отсюда... – сказал он мне, - Твой друг, что с чубом, нуна убил... Его все тут ищут и тебя в придачу. Запытают и голову на пику насадят.

-Нуна?... Он убил Генасима?..

-Да. Уходи. Все воины ищут по северу, ты же бреди на юг. В Кровяке никто Генасима за вождя не держит и помогать не станет. Убийство нуна – дело обыденное, так что панику из этого разводить не будут.

-А сколько туда идти?..

-Не знаю. Месяц может быть.

-На мне проклятие сна... Не умереть бы по пути.

-... – Нестор тяжело вздохнул и похрустел костяшками, вдумчиво мыча и судорожно поглядывая вдаль, - Ладно... Выручил ты меня. Выручил... Но ты меня не знаешь и не помнишь – уяснил... Есть у меня товарищ один... Разбойник. Он сегодня контрабанду повезёт на Юг. Он мне должен, так что тебя довезёт, но доверяешь ты ему или нет – дело твоё. Я за его надёжность не ручаюсь.

-Делать нечего... Придётся доверится...

26. При других обстоятельствах

313 г. от Великого Бегства

-Вы точно справитесь с этим? У меня муж как ни старался, а не справился.

-Бабушка, да вашему мужу сто лет в обед. Я удивляюсь, как вы вообще смогли его на крышу лезть.

-Да всегда проваливалась и всегда он чинил.

-Люди, как и крыши, становятся в какой-то момент обветшалыми. Надо беречь деда, бабуль. Берегите деда!

-Да поняла я, поняла. Ой спасибо тебе, милок. И другу твоему спасибо.

-Слышал, Круч? Спасибо тебе... Эх, бабуль, у вас на перевалочном дворе должны хоть какие-то слуги быть, а вы всё деда на крышу посылаете.

-Да нету никого в последнее время что-то. Один тут только поселился чудак. Как ты лысый, а с ним ещё огромный такой с горбом – я его даже толком и не видела ни разу. Думала их попросить, а они даже дверь не открывают.

-Один с горбом? Высокий?

-На булыжник похож – жирный и дюжий. Я таких за года свои не видала.

Рад отдёрнул капюшон и провёл рукой по слегка вспотевшему лысому лбу. Было так светло, что каждая капля на бледной коже отблескивала маленькой звёздочкой. Юноша был одет в серовато-коричневые меха, за поясом висел довольно качественный, но простоватый меч Дрома, а в пару шагах (по скрипучим доскам) от него сидел высокий мускулистый мужчина с туповатым лицом и совершенно неприкаянным взглядом.

-Надо посмотреть нам на этих гостей, бабуль.

-Узнали что ли кого?

-Друзей, бабуль. Разбоя чинить не будем.

Доделали крышу и отправились на первый этаж. От превалочного двора тут было одно название – большая изба да и только. Должен же быть такой на дороге, вот нун и пристроил двум старикам этаж лишний, сарай небольшой и наказал следить. Естественно, в руках двух престарелых сельчан всё пришло в запустение довольно быстро.

Лысый юноша подошёл к двери единственной явно занятой комнаты и постучал. Щель чуть приоткрылась, и на него взглянул чуть подзакатившийся усталый глаз карего цвета.

-Чё надо?

-С тобой мужик был с горбом. Был?

-Не было, и он в речке утонул. Пока.

Дверь захлопнулась, и щеколда захлопнулась с той стороны. Рад недовольно цокнул и снова настойчиво постучал. Образовалась щель, и теперь уже показалось всё лицо незнакомца: пьяное полусонно лицо, острое угловатое лицо, орлиный взгляд и широкая плотная шея. По лбу тянулся маленький шрам, который походил бы на замкнутый третий глаз, если бы не косился чуть в сторону.

-Ещё раз постучишь, я вырву твой кадык, запихаю его в жопу твоему дружку, а его кадык запихаю тебе в жопу, и вы будете гыкать, пока я буду гнать вас пенделями.

-Где. Мужчина. С горбом.

-Иди. Ты. На...

Рад вдарил кулаком по носу незнакомцу, и тот мгновенно отвесил ему ответный удар прямо под глаз. Оба остались стоять на местах, но теперь гораздо более разгорячённые и потрёпанные.

-Где, сука, горбатый мужчина. Я знаю его.

-Да кто этого недоноска то, падла, не знает? Меня задрали уже с этим жирдяем... В рот я манал его и Нестора этого... Входи! Ну входи давай, входи! Тебе ж так, сука, надо!

Дверь с грохотом распахнулась настежь, и мужчина предстал перед ними совершенно голый с бутылкой в руке. Его койка была вся завалена костями и заляпана пятнами жира, а в уголку совершенно неподвижно и чуть ли не бездыханно лежало тело жирного, уродливого и горбатого мастодонта.

-Проклятый!

Рад с безумной улыбкой на лице бросился к своему потерянному товарищу и начал его расталкивать, но тот не отвечал.

-Хер он проснётся. Он спит уже вторую неделю. Может сдох, я не знаю. Он меня предупредил, но всрались мне эти предупреждения. В первый раз 5 дней проспал, потом неделю, потом полторы, потом две... Сейчас не знаю, сколько он ещё тут валяться будет. Я из-за этого поддонка тут застрял.

-А ты кто вообще? – Рад понял, что всё это значило, и рухнул на стул рядом.

-Матушка звала меня мерзавцем, а отец уродцем, но клиенты зовут меня Бивень.

27. Короткая передышка

Проклятие сна начинало мучить меня всё сильнее и сильнее. Хоть я и много бодрствовал, но грёзы мои тянулись так долго, что я напрочь пропускал всё, что только мог пропустить. Вместе с контрабандистом Бивнем мы пытались пересечь границу с Майорисом, но они отчего-то не пускали к себе никого. Вместе с лысым грубияном я остался один в перевалочном дворе в нескольких километрах от границы и только и делал, что собирал новости да спал, спал да собирал новости.

За всё это время случилось довольно много вещей: хозяин Солхи сменился и про Галдера будто бы все забыли, и даже моя бедная Раури вообще никем не упоминалась. Больше всего, конечно, говорили про смерть Генасима Звезданутого, которая у многих вызвала облегчение. Тем не менее, вскоре все поняли, что на его место вступил не менее «звезданутый» человек. Парочка родственников Фоки пытались бросить ему вызов, но толстячок, на удивление, сумел выстоять против них всех и отстоял своё право на титул. Совсем вскоре при дворе его прозвали Фока Провидец, а за пределами Горноны – Фока Полоумный.

Рад был объявлен в розыск и числился грязным предателем и преступником. Я сам был таким же злосчастным бандитом, так что в статусе мы были не лучше Бивня, а может быть даже и хуже. Моему новоприобретённому товарищу пришлось пропивать и проедать свою контрабанду вместе со мной, совершенно не понимая, что ему теперь делать.

Окену откровенно нездоровилось. За несколько лет многие нуны были убиты, свергнуты или даже порабощены. Того же Туртоса всё-таки зарезали в собственной постели, и кто-то из его родственников занял положенное место. После такой череды покушений пошла молва, что мол беспорядочное брожение между нунствами простого люди и сама по себе Большая Дорога и были тому виною. Справедливости ради, закон условного Кровяка, и правда, не распространялся на условный Занур, и любой убица или преступник мог спокойно скрыться, пройдя всего несколько дней пути.

Из-за этого повсюду начали особенно тщательно досматривать путников и скитальцев, незнакомцев принимали в перевалочных дворах и просто деревнях сильно реже, а на некоторых участках Большой Дороги даже начал твориться самый настоящий произвол, когда люди нунов резали людей за одни только подозрения в желании свергнуть оного.

Контрабанда стала крайне рискованной, как и жизнь в Окене в целом. Именно в такой момент я и проснулся.

-Рад?...

Я был безумно счастлив видеть своего давнего и самого дорогого друга. Мы обнялись, а после начали рассказывать друг другу о том, что с нами случилось. Рад, как оказалось, раскрыл свою личность и факт преступления лишь из-за того, что решил вызволить туповатого стражника Круча из Горноны. Последний рисковал оставить голову на плахе после побега Рада, так что мой некогда чубастый друг не смог остаться в стороне.

Вместе они скитались по разным нунствам и оказывали помощь нуждающимся, на что и зарабатывали себе на хлеб. Круч хоть и был глупым, но силы у него было не занимать, что было ой как полезно при разных хлопотах.

Мою историю Рад выслушал не с меньшим удивлением, чем я его. Он признался, что про Номула когда-то слышал, и что его глубоко поразила и непременно расстроила циничность и жестокость богов.

Прости, что может упускаю много деталей, но тогда события неслись быстро и всех их не охватить. Что за события? Война, мой друг... Сложная, самая первая моя война.

Буквально через несколько часов, как я проснулся, и мы с Радом воссоединились, в перевалочный двор ввалился окровавленный путник. Его ботинки были истёрты от долгой дороги, губы заиндевели, а сам он не походил даже толком на человека, а скорее на ожившего трупа. Двери распахнулись, и мы тут же кинулись, чтобы скорее отнести человека к огню, но одно было понятно: жить ему оставалось недолго, и спасти его было невозможно. Он всё дергал своими губами и пытался что-то сказать, так что мы с Радом дали ему выпить тёплой воды. Безумные глаза успокоились, он закрыл их навсегда и сказал лишь одно.

-На Кровякское нунство напал Майорис. Их орда.

Началась война.

28. Великая ирония

Неудивительно, что беспорядками и хаосом в Окене решил воспользоваться Майорис. Эта страна находилась чуть южнее и на протяжении всей своей истории воевала со своим северным соседом. Изначально дело обстояло так, что Лютор Покоритель Гор вместе со своей армией двигался всё дальше и дальше сквозь снежные безжизненные просторы как раз в сторону Грёбаного Пролива, и многие его сподвижники попросту боялись неизвестности и сурового холода, так что оседали на уже пройденных территориях. Так повелось, что в Окене живут самые смелые исследователи и воины, а в Майорисе дохлые слабаки, трясущиеся в страхе от обычной стужи.

Этот стереотип породил множество войн: северные нунства, уверенные в своём превосходстве, пытались подмять под себя южные, но те развивались неизбежно быстрее, в силу менее сурового климата, так что граница особо не менялась. Одно и то же нунство, причём не Кровяк, а более южный Логырь всё время переходил то одной стороне, то другой, но за его пределы война не переходила никогда до того дня.

Все нунства Майориса решили объединиться и захватить неприкосновенную территорию Окена, унизить северян и наконец-то одержать существенное, а не крошечное преимущество над своим извечным противником.

Всего этого мы тогда не знали, мой дорогой друг. Я и Рад метались по двору, думали, что же нам делать и скорее поднимали бабку с дедом, чтобы они тоже начали собираться. Определённо надо было уходить: от границы до перевалочного двора было недалеко.

-Надо предупредить всех, - говорил Рад, - Пройтись по деревням и сказать, чтобы люди бежали. Их всех убьют, если не поторопиться. Майорис знает, что северяне непокорны, так что попытается зарезать максимум, не оставляя живых. Уцелевшие потом будут источником вечных проклятий.

-Ты тронулся бошкой, если думаешь, что мы на своих двоих успеем объездить весь Кровяк, - спорил с ним Бивень, - Половины дорог нет, в принципе, а войска явно двинутся к крепости. Тут их две, но заброшенная то кому сдалась?

-У тебя же есть олень с телегой, на которой ты возишь товары.

-Выкидывать я ничего оттуда не буду, да и как ты себе это представляешь? У меня, дай бог, человека три или четыре поместятся – не больше. Деревни мы на моём олене не вывезем. Надо бежать да и всё тут, причём без людей.

-В смысле без людей?

-Если ты соберёшь толпу и пойдёшь с ней в Занур или ещё куда, то нас зарежут уже окенцы. Беженцев не любят – сам знаешь. В одиночку у нас хотя бы есть шанс незаметно проскочить.

-И оставить остальных умирать?

-Остальные сдохнут и с нами, и без нас. Если ты будешь их собирать и тащить к условной крепости Кровяк, что в центре нунства, то Майорису будет только удобнее их всех перерезать.

-Бивень, - тут встрял я, - Ты сказал, что тут есть вторая крепость, так?

-Да. На северной границе с Зануром. Раньше нун сидел там, ещё при моей бабке. За неё просто постоянно сражались и вечно осаждали, так что она пришла в негодность. Если кто-то и пытался починить, то враг убивал строителей и так по-новой. Сейчас нун сидит в крепости по центру, но она не достроена ещё толком – шансов нет.

-Я предлагаю тогда прийти к компромиссу. Двинемся к заброшенной крепости и будем созывать только тех людей, что по пути. Враг наверняка задержится на новой крепости, так что у нас будет время дойти до туда вместе с остальными. Расстояние максимально большое, так что мы и сможем собрать максимальное количество сельчан. Что думаешь, Рад?

-Компромисс, подразумевающий смерти... Я не хочу поступаться с человеческими жизнями.

-Но мы действительно не успеем пройтись по всем селениям. Попросту не успеем.

Рад тяжело вздохнул. Не нравилось ему это – я понимал. Все понимали. Бивень стоял в своём размеховатом чёрном балахоне, смахивающим на кафтан, и даже на его лице была некая печаль, хоть и крохотная.

Мой лысый друг прошёлся взад и вперёд по комнате, а после уставился на Круча. Гигант стоял всё это время в уголке и пальцем повторял узоры досок, подолгу застревая на спиралевидных сучках.

-Что думаешь, Круч?

-Я глупый. Я не знаю. Но я верю горбатому. В горбу много ума.

-Рад, - я говорил твёрдо, - Это надо сделать. Другого выбора нет.

Я и сам даже не заметил тогда, как сильно изменились наши отношения. Если раньше я всегда таскался за моим тогда ещё чубастым другом и не смел ему перечить, то теперь мы были на равных, и он явно был удивлён.

Тем не менее, он никак не озлобился и не рассердился. Он никогда и не хотел, чтобы кто-то перед ним пресмыкался.

-Ладно.

И в желании этом была великая его ирония.

29. Унисон

Пожилая и изрядно потрёпанная крепость Бураера (с древнесеверского «Ветра дочь») встретила нас не самыми приглядными обтёсанными камнями и подзапущенным чувством потерянности. Тем не менее, в стратегическом плане это сооружение было гениально: двумя боками она вминалась в два огромных холма, из-за чего атакующим с Занура приходилось осаждать лишь одну северную стену.

Она и была уничтожена почти вдребезги, но вот южная стена была цела и почти невредима, что нам и требовалось. Людей за нами собралось много: мы с Радом врядли могли бы их сосчитать, но вот Бивень, познавший искусство счёта, сказал, что было их около 1300 человек. Количество внушительное, но добрая часть из них были стариками, детьми или женщинами, так что в сухом остатке оставалось всего 500 более-менее боеспособных мужчин.

Тут были все: и свободные сельчане (вроде бабки и деда, что приютили нас в перевалочном дворе, а теперь катились с нами в телеге с контрабандой), и черновольные, и обычные рабы, захваченные в войнах, и даже несколько унов, которые по сути-то были обычными старостами деревень. Когда мы проходили мимо крепости Кровяк, то к нам пристроилось несколько реальных воинов и авантюристов, парочка строителей и с десяток слуг.

Мы пытались понять, почему они бежали с нами, но ответ был один:

-Нун сбежал. Сбежал со своей дружиной.

Положение было плачевнее некуда. Когда мы всё-таки остановились в Бураере, то к нам пришла весть от других нунов. «Не смейте вступать на наши земли. Беженцы навлекают горе. Мы поможем вам. Пока ждите».

-Ух...

С этим письмом я сидел в самой обычной обеденной комнатке крепости. Серые своды отдавали холодом, и нередко задувало снежком, но после долгой дороги даже ледяные каменные своды казались теплее. Двое поваров из Кровяка, то и дело переминая ногами от пронизывающей стужи, кашеварили у камина в двух гигантских, только вот вымытых снегом котлах. Куда ни глянь – всюду, насутулившись от усталости, сидели выжившие сельчане.

-Поддонки... Фсе поддонки, - сидел со мной один из старост, косматый такой мужичок, чья суровость разбивалась об его шепелявый голос, - Бросил нас, как только фраг на порог пришёл... И эти нуны не лучше. Нет дела им до мужика. Нет дела до нас, а нам помирать за их франые имена-раскорючки.

-Я проверил всё, - в окно обнищавшим от горя взглядом смотрел черновольный мужчина с плешью на голове, - С запада и востока дай бог сюда деревни четыре дошло. Нижние Гури, Лукьяновку и Хрумцы разграбили и уничтожили... Всех. У меня там дочь была... Недавно замуж вышла... Отправил с приданным...

-Мне невероятно больно это слышать, - сказал я и хотел было похлопать его по спине, но решил этого не делать, - Мы найдём её, Бирик. Не теряй надежду. Наверняка ещё есть шанс, что она жива. Позаботимся, чтобы все в крепости остались живы, а потом уже займёмся поиском выживших. По одиночке они могли даже пересечь границу с другим нунством. Я видел карты, от Хрумцов туда дорога в низину, так что ей легко было туда укатиться или съехать.

-Надеюсь.

-Только фот, как нам зафитить крепость?.. Тут из мужиков дай бог кафдый десятый мотыгу в руке дерфал, о оружии я вообфе молчу.

-Есть у Рада одна идея. Я думаю, что всё вполне возможно.

-Рад, Бивень и вы Проклятый. Никогда бы не подумал, что меня будут спасать три преступника, а не дружина нуна... Не в обиду сказано.

-Мы просто делаем своё дело... Вот, слышите: собирают.

Люди начали лениво озираться по сторонам и без какого-либо шума медленно поплелись в главную залу, где раньше совершались приёмы. Рад стоял по центру помещения, хотя тут был трон, который стоял на возвышении. Тем не менее, лысый парень выдвинул на трибуну стариков и детей, дабы они всё видели, а сам стоял там, где обычно челом об пол долбились просящие. Людей собралось немеренно, и все они, как один, затаили дыхание, с надеждой взирая на Рада.

-Люди! Я к вам обращаюсь не как господин и не как спаситель. Я обращаюсь к вам, как к своим браться и потому хочу, чтобы мы ими стали, пока над нами нависает общая угроза. Все вы знаете, что на Кровяк напал Майорис. Все вы знаете, что нун оставил нас, и что другие нуны впускать нас не намеренны. Только мы, братья! Только мы способны спасти самих себя! Только мы способны дать отпор нашему врагу! Я понимаю, что это сложно! Я понимаю, что это тяжело. Я понимаю, что легче ждать смерти, легче попробовать сбежать. Но вы не трусы, как наш нун! Вы настоящие северяне! И настоящего северянина, настоящего человека отличает то, что он выбирает тяжёлый путь, чтобы спасти своих близких, спасти своих соотечественников! Мы с вами больше не старосты и преступники, не вольные и черновольные, не рабы и не господа! Мы обычные люди, объединённые обычной, но крайне тяжёлой задачей – не умереть и не дать умереть другим. Я прошу лишь вашей помощи, вашей лишь помощи прошу!

Унисон охрипших голосов громовым эхом прокатился по стенам крепости, и начались одни из самых тяжёлых дней в жизни всех тут собравшихся.

30. Осколки

Бивень прохаживался по сырым закоулкам подвалов и тюремных сводов крепости, якобы выискивая решётки, цепи, колодки – вообще лютой металл, пригодный для переплавки. Вместе с ним был Круч – он то этим и занимался, а сам лысый контрабандист пытался отыскать в закромах бывшего нунского двора хоть какую-нибудь бутылку спиртного.

-Опа… - Бивень хоть и был здоровым мускулистым мужиком, но ловкости ему тоже было не занимать, так что он ловким, каким-то выкрученным движением залез ладонью за один из камней и вытащил пыльную полную бутылку какой-то настойки, - Ты смотри-ка, здоровяк. Видать тут охранники в своё время сидели, и на входе их шмонали или ещё что, а бухнуть-то надо. Что за человек без бухла. Устроили себе нычку и похлёбывали. Будешь?

-Я ищу железки.

-Эх, Круч, бедный ты человек. Жалко тебя… - он откупорил бутыль, вкусил аромат яблок с грушей и сделал глубокий глоток, - Оой… Такую настойку и в такие времена абы с кем не делят.

-Ты видел железки?

-Да всё тут железо, Круч. Всё. Мы неделю тут все эти решётки с клетками выносить будем, а плавить – ещё дольше. Нас убьют быстрее. Ну хоть доплавят, закончат наш кропотливый труд.

-Наверно…

-Эхх… - Бивень выпил уже половину бутылки, совершенно не думая о том, чтобы оставить хоть что-то про запас, - А какая у тебя история, Круч? Мне кажется: на Севере ни черта, кроме историй и не остаётся человека. Куда ни плюнь – одна рожа.

-Я всегда был глупым. Глупым работать руками дают. Работал много руками. Папа в лес ушёл, а мама потерялась. Дома живот болел у меня. Пришёл нун, забрал. А потом и нун уехал на олене. Остался Рад и горбатый.

-Печально… - Бивень допил бутылку, - А я вот родился в самой обычной семье вроде как. Мама из деревни Плюхи была, а отец из Косматого Холма. Вот только нунства то были разные: Плюхи в Ларе, а Косматый Холм в Сурах. Как война началась, родители расстались. Поругался отец с матерью. Колотил паскуда. А по закону дети поровну делятся, если уж разводитесь. Два старших брата мои остались с отцом, а я с сестрой младшей остался у матери. Сестра уехала потом куда-то… В Центр вроде. Нашёл её жених какой-то богатый – ну ей и лучше. А я вот вырос, плечи с коромысло, и война. Война между Ларой и Сурами. На поле выхожу. Бель. Всё молоком залито, но скисшим явно. Слепит. Мы кучка на кучку, без армий особо. И вижу: два брата да отец. Стоят, топорами хлопают, меня видят и хлопают дальше.

-И что?

-Зарубил их, что, - Бивень попробовал отпить, но с досадой вспомнил, что бутылка была уже пуста, - А так бы меня зарубили. Мать только меня не простила. Выгнала взашей. Да и всё тут. Сказала мне, что я худший её сын… Ну, по крайней мере, не ребёнок – так ведь? Видать, сестры то хоть я лучше, ахах…

Смех Бивня звучал неубедительно, и это особенно было видно на опечаленном лице Круча.

Однако тоскливое молчание нарушилось грохотом чьих-то шагов, и в помещение ввалился Рад.

-Ты чё – бухать удумал? – начал он тут же без всяких любезностей.

-Почему бы и нет? Пришёл читать мне морали?

-Сотни людей погибли в деревнях, что мы бросили. Ты был тем, кто настоял на этом! И ты имеешь совесть теперь сидеть и отмечать это каким-то пойлом! - Рад резко выхватил бутылку и швырнул её в сторону, отчего она разбилась в дребезги.

-Она была пустой. Научись думать перед тем, как орать и размахивать кулаками.

-Ты оставил людей умирать, а теперь вместо помощи выжившим сидишь и глыщешь алкоголь, пока другие работают! Как тут, сука, не орать?!

-Если тебе чё-то не нравится, воевода петушиной гвардии, то я уйду. Меня тут, в отличие от вас, наивное геройство не держит.

-Ты хочешь просто свалить?

-Тебя не поймёшь. То я нужен, то не нужен.

-Ты нужен работающим, а не бухающим.

-А ты мне нужен немым. Предлагаю обмен: мой труд за твой язык.

-На твоём месте, я бы за свой язык лучше острый побоялся.

-Ты и на своём месте можешь побояться – не переживай.

Они ещё с секунду смотрели друг на друга со злобой и вызовом.

-Вон, - промолвил Рад, - Такие союзники хуже врагов.

-Валяй, командирчик, - Бивень бодро прошёлся к лестнице, не забыв похлопать на прощание Круча, - Сильных врагов у тебя ещё будет предостаточно: посмотрим, где ты отыщешь хотя бы херовых союзников.

Через час Бивень был уже в Занурском нунстве, вдали от угроз.

31. Вылазка

Дни становились темнее, а Бураера всё более и более оживлённой. В старую, затхлую крепость ручьями вливались всё новые и новые беженцы со всех кровякских деревень, но чаще всего они не выживали в стенах замка. Раненые и обмороженные, они успевали лишь предупредить нас о надвигающейся опасности, а мы делали вид, будто не слышали это ещё от сотни таких же умирающих у нас на руках стариков, взрослых и детей.

Раду особенно было больно. После того, как он прогнал Бивня, его начали одолевать всё более и более тягостные муки совести как за то, что они оставили людей умирать, так и за то, что он выгнал нашего друга и союзника, без которого путешествие по деревням и до Бураеры был бы вообще невозможным.

Боеспособных мужчин стало в полтора раза больше, и мы начали готовиться к длительной осаде. Шансов одержать верх в честном бою у нас не было, так что оставалось лишь держать оборону так долго, чтобы к нам успели подобраться войска остальных окенских нунств.

Люди, и правда, быстро позабыли о рабстве и прочих титулах (особенно после того, как некоторым довольно доходчиво объяснили это с помощью кулаков) и начали работать сообща.

Рад был невообразимым лидером и командиром. Я искренне не понимал, как у него получалось собирать людей вокруг себя и убеждать их думать и работать во благо друг друга. Что бы и где бы не происходило, туда тут же являлась Рад и со всем разбирался, решал любые споры и делал то, чего боялись другие: принимал решение. На его голове уже успели образоваться какие-никакие волосы, потому что он попросту не успевал стричься и поддерживать свою маскировку. Смысла в ней, правда, и не было: в первые же часы нашего пребывания в замке, вся Бураера уже знала и про его, и про мои похождения в таких красках, что я сам иногда удивлялся от услышанных историй.

Тем не менее, то был Рад. Я же слонялся без дела, где-то что-то да помогал, но от жирного, неповоротливого, горбатого и косолапого уродца не было никакого толку. Хоть я и не спал толком, но обычный мужик с лихвой покрывал наш разрыв в часах, даже не напрягаясь. Тот же самый Круч был полезнее меня раз в десять. Я не был ни умником, ни стратегом, ни воином, ни строителем, ни инженером, ни кашеваром, ни знахарем, ни алхимиком – никем. Все понимали, что я был другом Рада и был причастен к их спасению, и оттого все меня уважали и прощали мою ненадобность, но это оскорбляло меня только больше. Для защитников Бураеры я стал некой священной коровой, а я хотел реально быть полезным.

Именно поэтому я решил сделать то, что ты, наверняка, посчитаешь глупым, мой друг. Когда враги расположили свой лагерь у стен замка, я почти в полном одиночестве совершил вылазку.

***

Тьма сгущалась всё плотнее и плотнее, рискуя сжевать наш замок вместе с собравшимися войсками без остатка. Морозы накатывали не так сильно, как в прошлую ночь, но звёзды будто бы и не выглядывали вовсе - дурной знак для Севера.

Мы пробирались сквозь сугробы вместе с Паргасом – тем самым шепелявым старостой из одной деревни. Он вызвался помочь мне в моём деле, потому как был достаточно осведомлён о Майорисе в целом. Мы вылезли сбоку от Бураеры – прямо на снежные склоны - и протопали долги протяжённый крюк, чтобы никто из вражеских солдат не смог заподозрить, что мы пришли из самой крепости. Для войска этот вход в любом случае был бесполезен: там и могло протиснуться дай бог два-три человека, но тем не менее.

Силы Майориса раскинулись бесконечными меховыми шатрами, чумами и шалашами вдоль всей дороги. Между нами не было никаких переговоров, но было точно ясно, что они намеревались держать крепость в оцеплении. Шаркая сквозь снежные толщи, мы с Паргасом замечали множество воинов, наслаждающихся долгожданным привалом и вкушающих награбленное в деревнях пойло и лакомство. Судя по обозам и боевому духу майорийцев, они были готовы сидеть тут хоть до самой старости: у них продуктов было не счесть да и половина войска могла спокойно отделиться от второй части и награбить себе ещё продовольствия, а вот осаждённым только и оставалось, что экономить да голодать.

Сколько бы мы ни шли, люди попросту не кончались: в лагере было раза в три или четыре больше, чем в Бураере, а ведь в войске собрались только опытные бойцы, которым все наши позавчерашние мечники были не чета.

-Певебьют нас, Пвоклятый... Певебьют... Если нунские войска не подоспеют, то кванты нам. Пустят по миву тюленьей колбасой, а наши потом собивать будут фсё это.

-Нам нужен какой-нибудь информатор или важная шишка. Может и не выпытаем что-нибудь, но хоть будем иметь ценного заложника. Авось и получится их заставить отступить.

-Отступить точно нет. А вот допвосить фсегда можно. Они, как и мы, навод говдый...

Накинув на себя тёмный-тёмный балахон в сероватых тонах, который раньше служил жирной шторой в троннм зале Бураеры, я начал шастать по лагерю и вглядываться в лица солдат, отчаянно пытаясь найти среди них проклятие: оно-то мне и было нужно. Надеяться на то, что я сам без помощи своего дара проведу какую-ту хоть малость успешную операцию, - было рискованно и глупо. Ну не могло на всё это огромное войско не оказаться ни одного человека с проклятием. Неожиданное исцеление помогло бы мне втереться в доверие, а там и дело за малым.

Мы с Паргасом двигались параллельно друг другу: я ступал в открытую меж палаток и компаний солдат, а он втихую перемещался сквозь сугробы, но мы обязательно должны были друг друга видеть. Воины часто оглядывались в мою сторону, но после обычного «Я кудесник» все успокаивались и в драку не лезли. В конце концов, я был весь в обносках, сам был жирным и горбатым – от меня даже какой-то подлости можно было не ожидать: даже спящий северянин был гораздо быстрее и расторопнее, чем я.

Я шёл и шёл, грубые физиономии сменялись другими грубыми физиономиями, огни костров смешивались в пламенную ленту, растапливающую горизонт. Я никогда в жизни не видел такого столпотворения, такого одичалого скопища. И ведь они пришли сюда не на праздник, не ради ратного дела, а убивать. Резать и убивать, грабить и сжигать, захватывать и разделять. Эти парни и взрослые мужики ничем не отличались от тех, что ждали меня в крепости, и на их лице тоже была и печаль, и вера в нечто большее, и неловкая радость – всё. Но они шли убивать. Убивать тех, кого я решил защитить.

Перестав витать в облаках и рассуждать о добре и зле, я обернулся и неожиданно понял, что уже давно потерял из виду Паргаса. Его просто не было.

Не думая ни секунды, я побежал к нему на выручку, пробиваясь сквозь толщи снега. Бегство это вскоре привело меня к большому, самому большому шатру в лагере, у которого как раз обрывался след моего напарника – точнее говоря, чуть поодаль.

Передо мной, приставив клинок к горлу Паргаса, стоял высокий мужчина, весь наглухо закованный в тяжелейшие стальные доспехи, обделанные мехом. Его шлем походил на голову медведя, а в груди... Зияло проклятие. Я даже не знал, стоило ли мне радоваться или бояться: единственный проклятый человек в лагере уже успел раскусить нас или, по крайней мере, был близок к этому.

-Назовись.

-Проклятый. Не убивай его, мы безобидны.

-Безобидные люди не таскают с собой кинжалы, - он резким движением вытянул кухонный нож из-за пояса Паргаса и таким же резвым взмахом рассёк ему лицо от брови до подбородка, отчего по губам старосты потекла кровь, а сам он начал бледнеть.

-Погоди. В тебе проклятие – я чувствую его. Мы просто путники, которые ищут заказы. Я умею излечивать проклятия.

-Излечивать проклятия?.. – трудно было понять, какие эмоции он испытывал там у себя под шлемом, но моё предложение его явно заинтересовало, - И что ты обычно берёшь в качестве платы?

-Золото, конечно.

-У меня своя сделка. Излечиваешь моё проклятие и забираешь своего дружка живым и почти здоровым.

-Мне только надо понять, в чём суть проклятия?

-Чего? – он сильнее прислонил кинжал к горлу Паргаса, - Это зачем ещё?

-Мне нужно знать подробности, чтобы проклятие точно излечилось.

-Подробности... Меня зовут Крамос уст Варгар, четвёртый генерал войск Майориса. Я родился в Наарларе и с рождения проклят на лёгкость.

-Лёгкость?

-Я практически не имею веса. Во мне может быть килограмма два – не больше. С детства надо мной все надсмехались, ведь даже девочка могла повалить меня на землю или откинуть ударом. Тем не менее, я стал генералом и прославился как воин. Мне приходится носить тяжёлую броню, и ветер порой мешает мне идти... Достаточно?

-Конечно... – я взглянул на Паргаса, и мы оба поняли ход мыслей друг друга, - Протяните мне руку.

Воин ловко перевёл Паргаса в такое положение, чтобы клинок и дальше упирался ему в горло и стянул перчатку. Я коснулся его ладони, и генерал вдруг с грохотом упал в снег из-за тяжести своего доспеха. Кухонный нож плюхнулся в сугроб, а мы с Паргасом быстренько шиндарахнули Крамоса уст Варгара по голове, пока тот был обездвижен, стянули с него невероятно тяжёлые доспехи (на это у нас ушло минут пятнадцать), и через полчаса мы с бессознательным телом медленно подбирались уже к стенам крепости.

32. Всё хорошо

Рад открыл глаза и насильно выполз из своей полудрёмы. Уже который раз он спал от силы 3-4 часа, лишь бы только не проспать момент осады или вражеской вылазки. Подзаросший юноша поднялся с постели, вышел к небольшому окошку, зачерпнул снега и протёр лицо. Спать хотелось только больше.

-Когда-нибудь вы просто умрёте от голода. Окен не придёт, - сказал ему пленник, сидящий в углу комнаты.

Это был Крамос уст Варгар, генерал вражеской армии, которого я схватил вместе с Паргасом. Староста после того случая лежал больной: от пореза пошло заражение. Я же через несколько десятков часов уже уснул.

Сейчас же шла вторая неделя с той вылазки.

Рад безучастно почесал свою короткую чернявую бороду с редкими вкраплениями рыжих волосков и проверил кандалы на ногах пленника. Всё было в порядке. Все решётки в крепости уже давно перековали на что только можно, так что Крамос томился в личной спальне Рада. Короткой цепью он был прикован к стене, а ноги его были скованы. Тем не менее, он и не предпринимал вообще никаких попыток побега: он не знал обходного пути и прыгать со стен было глупо, у него не было нормальной одежды, чтобы пережить дорогу до лагеря, да и любой в крепости знал его в лицо и убил бы на половине маршрута.

Сам генерал был 30-летним матёрым и слегка упитанным мужчиной с круглыми глазами-капельками, острыми скулами и очень длинными белыми волосами. Что волосы, что жир служили ему однажды для того, чтобы весить хоть что-то, но теперь лишь свидетельствовали о его неполноценности, как воина.

-Крамос, ты думаешь, что твои не будут нас атаковать? Мы уже долго выстраиваем оборону – любые потери с вашей стороны могли бы привести к перемирию.

-Это бесполезно. Все понимают, что эта крепость практически неприступна, так что им легче постоять и подождать, пока вы не начнёте есть друг друга. Можно даже не ждать именно смерти: когда у тебя сворачиваются кишки от недоедания, ты защищаться будешь паршиво, как ни крути.

-Войска Окена.... Должны были прийти уже неделю назад. Мы послали последнего пятнадцатого ворона, но и он не вернулся ни с какими вестями.

-Я говорил тебе, что после третьего нужно было остановиться. Птиц можно было бы зажарить, а так ты просто потратил их впустую.

Как ни странно, бывший раб и по совместительству разыскиваемый убийца каким-то образом нашёл общий язык с прославленным генералом Майориса, и они каждое импровизированное утро и вечер обсуждали то, что было сделано и что сделать предстояло.

Рад не видел никакого смысла в пытках и допросах, потому как и узнавать-то было толком нечего: под стенами Бураеры стояла армия, намеревающаяся эту крепость взять, да и всё тут.

-Я пошёл.

-Передай кухарке, что мне очень понравился суп.

-Тебе же не понравилось, ты им плевался.

-Ну может быть слова благодарности заставят её наконец-то нормально готовить.

Всего на мгновение Рад улыбнулся и отправился к своим людям.

Одни комнаты сменялись другими, по коридорам всё ходили и ходили, работали и работали. Несмотря на оживлённость, в крепости редко можно было услышать хоть какой-то громкий звук: спали все по очереди, так что каждый час для жителей Бураеры был тихим.

Новых сельчан уже давно не поступало, отметка выживших остановилась на примерно 500, из которых боеспособных мужчин было 150, и все эти числа с каждым днём неумолимо уменьшались. Еды, и правда, становилось всё меньше, деревянная мебель для растопки постепенно заканчивалась, и многие люди начинали откровенно сходить с ума.

За эти только две недели Раду пришлось разнять три драки и даже совершить правосудие над одним из стариков, кто убил пожилую женщину в ходе спора по поводу того, стоит сдаваться или нет. Преступника вышвырнули из крепости и пустили в сторону Окена, прочь от армии и войны. Старик сначала даже обрадовался, что наконец-то смог освободиться от своего заточения, но вскоре его настигли окенские немногочисленные воины, поставленные следить за границей, и убили на месте. За этим кошмаром наблюдало полкрепости, но, по крайней мере, такие меры только больше убедили людей в необходимости сплотиться.

-Что с Паргасом?

Нунскую спальню – самую большую и роскошную комнату в крепости – переоборудовали под госпиталь, где трудились с раненными и больными несколько знахарей: один из них был главным лекарем в деревне Лукьяновке, а второй служил при дворе самого кровякского нуна.

Самым печальным случаем пока что был Паргас – сурово выглядящий шепелявый староста, которого вместе с Проклятым встретили, как героя, к этому дню обледнел и обсох до такой степени, что походил на живой труп. Взяв с собой на вылазку кухонный нож из крепости, он совсем не учёл, что тот был старый и проржавевший, да и то, что кто-то мог порезать им его самого.

Какие бы мази и травы не прикладывали врачи, жизнь его медленно угасала.

-Иводы... Воды... Иводы...

Последние несколько дней он хватался за жизнь из последних сил и томился в бреду. Было непонятно, называл он кого-то иродом или просил попить, так что знахари на всякий случай его поили.

Люди с огромной опаской и недоверием относились к госпиталю и больным, в целом. Хоть Рад и смог убедить уцелевших, что стоило отвергнуть недоверие друг к другу из-за социальных различий, но заразных больных продолжали бояться все. Стоило в крепости оказаться какой-нибудь подобной болезни, и все бы её жители умерли ещё до осады и голода.

Но Рад не мог оставить больных умирать. В госпиталь ходили только знахарь, и он сам, чтобы каждый день проведывать пострадавших. В кого-то это вселяло спокойствие.

За последние дни в целом статус Рада заметно вырос и утвердился. Когда он проходил мимо, все зачем-то останавливались, здоровались и долго смотрели вслед. Одна женщина, которая чудом, будучи беременной, смогла добраться до Бураеры, родила мальчика и назвала его в честь Рада, да и многие начинали поговаривать о чём-то, что сам юноша предпочитал не слушать и даже не слышать.

Он думал только о людях. Только об этой проклятой крепости и осаде.

Стены были усеяны стальными шарами для обстрела противников, на каждого мужчину был свой меч, а из остаточного железа были сделаны маленькие пики для метания. Круч активно вёл занятия с мужчинами и помогал им обращаться с мечом. Хоть он и не был умным или даже особо красноречивым, но он попросту умел это делать лучше всех в крепости (разве что после Крамоса).

-Рад, - он всегда единственный окликивал юношу каждый раз, когда видел его в коридоре, - Всё хорошо.

Рад понимал, что всё было не хорошо – всё было отвратительно. Тем не менее, ежедневное напоминание его туповатого друга всегда вселяло в него абсолютно слепую и наивную, но оттого только более трепетную надежду в лучшее.

А как мы знаем, надежда умирает последней.

33. Возвращение

Рад открыл глаза и закрыл, пытаясь насильно вернуться в безопасные грёзы. Но нет, не получалось. Он свесил ноги с кровати и начал медленно почёсывать свою голову, водить пальцами от макушки и до самого подбородка, проникая ногтями в заросшую чёрную охапку сальных локонов и закрывшую рот бороду.

Прошёл месяц с начала осады.

Юноша... Наверное, уже нельзя было называть его так. Мужчина слез с постели и подошёл к своему пленнику, чтобы проверить, живой он или нет. Он щёлкнул пару раз пальцами перед его лицом, подёргал за плечо и вгляделся в глаза.

-Я говорю, Рад. Я думаю этого факта достаточно, чтобы посчитать меня живым.

-Мёртвые тоже разговаривают, особенно в стенах Бураеры.

Крамос уст Варгар тоже выглядел откровенно подзапущено и плохо. Белые его волосы давно перестали быть таковыми, а борода усеялась блохами или чем-то подобным. Сам он обтощал, и лицо его приняло острые и темновато-бледные обороты. Впрочем, этим он не отличался ни от Рада, ни от любого другого жителя крепости. На эт даже никто уже не обращал внимания, как обычно взрослые люди не обращают внимания на круги и мешки под глазами от недосыпа.

-Не неси мне сегодня еду, Рад. Вчера я нормально поел, на этот раз обойдусь без неё. Есть через сон – вполне приемлемо.

-Ты будешь есть тогда, когда я тебе прикажу.

-Людям не нравится, что пленник ест столько же, сколько и они. Пробуди в них достаточно чувства несправедливости, и они сожрут нас обоих.

-Мы все одинаково люди.

-И все одинаково голодны. А голодный человек перестаёт быть человеком, мой друг. Он становится зверем. Ты смог сплотить жителей кровякских земель, но не рассчитывай на то, что они будут столь же верны добру и дружбе, когда они будут умирать от недоедания.

-Окенские войска точно придут... Если нет, то мы двинемся войском на север. Там ходят патрули, но нас они не остановят. Расползёмся по деревням и поедим, а потом вернёмся.

-Я думаю: даже 10 воинов достаточно, чтобы перебить твою оголодавшую армию. Тем не менее, это единственный выход. Подкрепление не придёт. Вас оставили умирать. Они подождут, пока Майорис займёт Бураеру, а потом нападут исподтишка. Никто не собирается с вами тут торчать в каменной темнице или идти сражаться в открытое поле.

-Это невообразимо... Я даже не представляю, как можно быть таким поддонком.

-Не все такие честоплюи, как ты, Рад...

-...

-...

-Крамос. Ты не думал о том, чтобы я тебя отпустил.

-На каких таких условиях ты меня отпустишь?

-Просто так... В тебе нет смысла здесь – в качестве пленника. С нами ты попросту умрёшь от голода. Я не желаю тебе смерти.

-Я тебе тоже, Рад. И именно поэтому я останусь здесь. Уйти я смогу только с хорошими новостями – пока что их нет. Никто не поверит, что ты отпустил меня просто так – решат, что я предатель, и казнят на месте.

-Скажешь, что сбежал.

-Из Бураеры? Легче убедить их в том, что я стал птицей и вылетел в окошко.

-Ладно... – Рад к этому моменту умылся и привёл себя в более-менее божеский вид, чтобы не вселять уныние в жителей крепости, и двинулся к выходу, - Но если мы будем на грани, я всё равно не дам тебе умереть.

-Ты святой человек, Рад... Боюсь представить, кто тебя такому научил. Я должен буду поблагодарить твоих родителей, когда мы выберем из всего этого.

-Меня воспитали не родители. Они отдали меня в рабство, а там я познакомился с одним хорошим человеком. Благодарить надо его... Но он умер. Его звали Дром.

-В таком случае помолюсь за упокой Дрома в твоё отсутствие. Делать всё равно нечего.

Этого было достаточно для Рада, чтобы начать новый, очередной день в стенах крепости.

Который раз он совершал который обход по территории Бураеры, пытаясь вселить уверенность в своих братьев по оружию, и иногда это у него даже получалось.

От 500 человек осталось 450, что не было такой уж большой потерей, но вот боеспособных мужчин стало в два раза меньше – ровно 72. Обтощавшие и больные, многие из них уже попросту не могли держать меч в руках и выполнять простейшие пируэты и манёвры.

Еда кончилась довольно давно: люди поначалу начали отлавливать залетающих ворон и голубей, жарили крыс, а некоторые умельцы даже выбирались на охоту, но именно в этих вылазках Бураера и несла свои основные потери.

Один раз десятка мужчин даже пробовала ограбить лагерь осаждающих, но все они были убиты ещё на подходе и никакого продовольствия никто не получил. Хоронить людей уже было попросту негде: из незанятых мест на улице осталось только ристалище и небольшая площадь, на которой люди иногда собирались, чтобы подышать свежим воздухом и хоть немного отвлечься от ужасов войны. На дворе был день, и солнце вселяло небольшую, но хоть маленькую радость в их сердца.

Осадные укрепления попросту простаивали бестолку, потому что никто и не пытался напасть на Бураеру. Несколько самых здорово выглядящих мужчин ежедневно ходило в дозор на стену и следили за тем, чтобы враг не начал внезапное наступление. Брали самых упитанных и коренастых, чтобы враг не понял, что крепость голодает.

Госпиталь пополнялся всё новыми и новыми больными, но, вопреки всеобщим опасениям, самым частым диагнозом было недоедание и простуда. Никаких заразных инфекций не появилось, но и от имеющихся добра не ждали. Изначально хилые люди умирали в считанные дни, как только их тело ослабевало или начинало вспыхивать в жаре или ознобе.

В эти дни люди были гораздо разговорчивее – в длинных беседах, рассуждениях и словесных играх они пытались отвлечь себя от навязчивой боли в животе и приблизить момент следующего приёма пищи. Сон для всех был благодатью – в нём и голод не чувствовался, и время пролетало незаметно. Тем не менее, всем, как на зло, не спалось.

Когда рад проходил мимо ристалища, его окликнул Круч.

-Рад. Всё хорошо!

Круч был удивительным человеком. Амбал за всё время осады не изменился совершенно никак: он не зарос, не обтощал, не начал выглядеть болезненно и хило, и в его речах, глазах и туповатой улыбке всё также теплилась совершенно теперь безумная вера в победу.

Как бы Рад не пытался заглушать в себе это пьянящее и совершенно разочаровывающее чувство, он невольно улыбался.

-Обязательно, Круч.

После этого Рад пришёл в мою комнату. До моего пробуждения оставалось недолго – всего-то неделя или, может быть, чуть меньше, но крепость могла попросту и не дожить до этого момента.

Заросший мужчина, избранный лидером Бураеры, о чём-то со мной тогда разговаривал – я не знаю, о чём. До самой смерти Рад так и не признается мне, что же он решил поведать мне спящему, когда крепость находилась на грани голодной смерти.

Одно я знаю точно, когда он был наедине со мной, в комнату неожиданно залетел по-странному улыбающийся Круч.

-Рад. Третий сын вернулся.

-Третий сын? О ком ты вообще?

-Третий сын на севере. Просится в ворота. Люди рады.

Рад ускоренным шагом проследовал к стене в сторону Окена, совершенно не понимая, в чём дело. На стене столпилось множество людей, все они глядели вниз, изумлённо разинув рты и подзывая всех вокруг, чтобы и те посмотрели вниз. Создалось впечатление, что все они в одночасье сошли с ума от голода и лицезрели теперь общий мираж.

Кое-как Рад пролез сквозь толпу к краю стены и увидел снизу то, чего не ожидал увидеть больше никогда. Точнее говоря кого...

-Я подумал, что раз уж я не нужен тебе, как рабочий, то наверняка пригожусь, как контрабандист, - лысый и вновь успевший где-то выпить Бивень сидел за оленьими поводьями, а позади него тянулось сразу несколько скреплённых телег, просто заваленные доверху различной еды, - Разевай ворота, начальник.

34. Талант

С того момента увядающая Бураера неожиданно обрела второе дыхание, и люди начали работать даже не с удвоенной, а с утроенной силой. Количество боеспособных мужчин вернулось к гордой сотне, печальные разговоры сменились на бодрые обсуждения, а комната Рада приобрела себе нового постояльца.

-Ух ты ж, едрить твою за ногу, - Бивень сидел за столом и с потерянным выражением лица вглядывался в мутные разводы на пожелтевшем пергаменте, который когда-то был картой.

На Севере бумага была невероятной редкостью и встречалась дай бог в одном экземпляре у каждого третьего нуна. Обозначения предпочитали высекать на камнях, но на них точно передать местность было проблематично, да и булыжную карту Окена во всех деталях можно было бы уместить только в отдельно выделенном под это сарае.

-Бивень, ты придумал что-... Да я не понимаю: когда ты умудрился выпить?! – Рад только вернулся с ежедневного обхода и проверки готовности людей к действиям и был совершенно обескуражен творящейся картиной: лысый контрабандист попивал из горла что-то крепкое, а Крамос сидел и тасовал карты, играя с самим собой, - А у тебя откуда всё это?

-Рад, ты ничего не понимаешь ни в стратегии, ни в тактике, ни в людях. Для этого бошка работать должна.

-А ты у нас сам, Бивень, дохрена умный? – заросший мужчина научился спокойнее и с некоторым юмором относиться к своему не особо учтивому собеседнику. Он снял стянул с себя клёпаный жилет и присел рядом со столом, поглядывая на карту местности и попутно поглядывая на игру Крамоса.

-У меня бошка не работает так же, как и у тебя. Для такого великого дела и нужна выпивка.

-И что она тебе подсказала?

-Что хитрость – наш главный друг... Ну и то, что только идиот будет делать карты нунских окрестностей. Его звали... «Фабелье же Ламаль»... Видимо, наши с Центра какого-то писца-учёного привезли и посадили карты делать. Даже не представляю, до чего же потешно и страшно ему было работать.

-Почему?

-Ну вот смотри. Вот карта, да. Вот на самом севере у нас Бураера – узнаёшь её. А скажи, что у нас тут наляпано во всех остальных местах?

-Эм... Ничего.

-В том-то, сука, и дело! Ничего! Потому что там и нету нихера, что можно зарисовать. Снежная пустошь!

-Так... К этому великому осознанию мы пришли, но... Что мы из этого получили?

-Рад, - к мужчине внезапно обратился увлечённый новоприобретённым досугом пленник, - Бивень дал мне эти карты, чтобы я хоть как-то мог развлечься и наказал его не слушать, но я не мог не пропустить мимо ушей его мысли. Коварность и безумство этого человека не знают себе равных. Где вас только в Окене таких рожают?...

-Как и положено – в кроватках, мой дорогой седой друг, хахаха, - Бивень почему-то находил крайне забавным шутки по поводу цвета волос Крамоса, - Но план у меня, и правда, довольно интересный.

-Слушаю.

-Я предлагаю атаковать.

-Атаковать? Нам? Сотне человек пойти на тысячу? Не обученных воинов? Это самоубийство.

-Самоубийством я считаю торчание здесь. Второй раз я столько жрачки уже не привезу – мне попросту не позволят. Раз вы все отъели себе пузяки, надо их хорошенько растрясти.

-Тем не менее, сражаться глупо.

-Если и делать это по-глупому, то да. У меня же такая идея: проложить туннели.

-Через что?

-Через снег естественно. Смотри: уровень снега в наших землях – где-то три метра. Когда любой из нас через него идёт, то углубляется вниз примерно на 20 сантиметров, а потом сдавленный снег становится достаточно плотным, чтобы удержать вес человека. Толпа проходит и формирует тропинку, по которой все ходят – то же самое и с Большой Дорогой.

-И?

-В действительности сам слой снега всё ещё остаётся большим: 3 метра до верхушки и 2 метра и 80 сантиметров до троп. А что нам мешает попросту подкопаться к лагерю Майориса?

-Ты предлагаешь выкапывать снег на уровне земли?

-Тогда мы будем на 3 метра глубже врага – заметить прокладывание туннеля будет попросту невозможно, как и наше передвижение по нему. Хватит 5 дней, чтобы сделать один путь до самого лагеря, но я предлагаю выкопать несколько ответвлений, чтобы враги забегали в тупик. Битву поделим на несколько этапов.

-Уже битва?

-Конечно. Воинята там думают такими же мозгами, как у тебя: по их мнению, наше наступление невозможно, так что мы в любом случае застанем их врасплох. Сам лагерь стоит треугольником – к нам ребром, а на юг – гранью. Если мы начнём атаковать с грани, то есть заползём в тыл, они ещё долго не поймут, что на них вообще скоро напал. Скорее всего мы скосим меньшую половину треугольника, и армия врага к этому моменту сгруппирует свои силы и ринется в атаку. Они уверенны в численном и качественном превосходстве, так что не будут сомневаться ни секунды.

-Это ты прав.

-Вторая часть битвы – мы загнали их в туннели. В них они не могут физически нас окружить или даже сражаться толпой, только один на один. К тому же их же трупы будут сильно задерживать их наступление и в дальнейшем отступление. Сверху запрыгнуть будет нельзя, так как там тропа не сделана и придётся проваливаться в сугроб, да и падение с трёхметровой высоты в лапы к врагу сулит только быструю смерть. Если будут сильно напирать, то можно несколько наших пустить не в туннели, а сугробы. Сверху они будут закидывать шарами, копьями и чем угодно майорийцев, особенно тех, кого мы заведём в туннели-тупики.

-А если они будут закидывать нас?

-Это мы осаждённые, а не они. Откуда у них могут взяться оборонительные осадные орудия и приспособления? У них только мечи с топорами, которые делу не помогут, и щиты, которые будут тормозить их же самих.

-Есть ещё этап?

-Наша победа. Они могут выйти из туннелей, но оставаться в лагере нет смысла: мы можем атаковать его хоть по три раза на день. Так или иначе им придётся отступить, а это обозначает снятие осады. Погибнет много: с обоих сторон. Я не могу предложить тебе спасение всех и каждого, как ты любишь, но на то это и война.

-Твой план... – Рад почесал свою густую бороду и начал медленно расхаживать по комнате. Он подолгу вглядывался в серые камни и завывающую кипенную метель за окном. Мужчина положил руку на меч Дрома, прикреплённый к поясу, и отстукал на нём совсем коротенькую и едва слышимую мелодию, - Хорошо... Я думаю, что люди не будут против... После сна я объявлю всем о твоих намерениях, и мы начнём рыть туннели.

-Видишь, какой талант творится под выпивкой, - ликующе заключил Бивень.

-Я даже не представляю, какой талант заглушается под выпивкой.

35. Рассвет

-Ты готов, Круч?

Тьма оплетала своими молочными языками землю, а метель вдобавок размазывала по воздуху искристые разводы. После недели, потраченной на раскопку путей к лагерю врага, воины Бураеры были готовы, как никогда.

Закованные в клёпанные жилеты, понатыкавшие себе стальных пластин в самые важные места, они молча глядели друг на друга, стоя ещё у стен своей крепости. Копья и мечи нервно переминались в их ладонях, будто не веря в происходящее, да и сами бойцы не выглядели до конца уверенными.

-Я готов, Рад. Мы точно победим... А потом отпразднуем вместе с горбатым, когда он проснётся.

-Обязательно, - заросший темноволосый мужчина не был столь же позитивно настроенным, как его туповатый товарищ. Постукивая по рукояти меча – не Дрома, а того, что он нашёл на ристалище в замке Генасима Искателя – он второй рукой то и дело постукивал по стенам туннелей, высовывал руку вверх, подсознательно пытаясь найти какие-нибудь огрехи, дабы перенести атаку на следующий или послеследующий день. Рад никогда не считал себя смелым человеком. Идти на смерть – это довольно жуткое занятие. В мыслях бывшего раба всплывали воспоминания о белом медведе в Куховшах и побеге из Горноны, - Шансы есть.

-С таким настроем даже срать не садятся, - по словечкам легко можно было понять, что, вооружившись двумя кинжалами, рядом с ними в лёгкой кольчуге стоял Бивень собственной персоной. Контрабандист хоть и не был профессиональным воином, но однажды участвовал в войне и примерно понимал, что ему стоило ожидать – помимо него подобным опытом обладал лишь Круч, - Выше голову, командир! Тут её один пень не увидят, как не высовывайся.

-Если бы было достаточно одной уверенности... – Рад протёр снегом лицо и не очень громко обратился к своим воинам, - Друзья. Настал решающий момент этой войны. Это не просто вылазка, это не просто попытка выбить пару деньков до голодной смерти. Здесь и сейчас решается судьба Бураеры и её жителей. Ваши жёны и дочери, сыновья и родители, друзья и земляки в едином потоке души молятся за нас, за нас и за нашу победу. Так давайте их не подведём!

Воины тут же приободрились, тоже зачем-то умыли лица снегом из стен, и отряд дружно двинулся вглубь туннеля. У этого подснежного пути не было крыши – сейчас его назвали бы траншеей. Бивень сорганизовал его прокладку до самого тыла противника, а также соорудил несколько разветвлений, ведущих в тупики. Чтобы защитник Бураеры мог вернуться по этим путям обратно до крепости, надо было всего лишь всегда поворачивать налево, но враг этого, естественно, не знал.

Через несколько десятков минут сверху начали слышаться расслабленные, далёкие голоса отдыхающих стражников и похрустывание костра. Они были совсем близко, туннель начал потихоньку кончаться, и вот Рад вместе с несколькими солдатами резво выскочил наружу и подбежал к тылу противника – к задней вершине «треугольника» лагеря, где сидело несколько часовых.

Двое юношей, даже не одевших в тот день доспехов, испуганно встрепенулись, помотались в стороны, и один из них, нелепо упав на снег, пополз в сторону созывного рога.

Рад смотрел. Дети. Юноши. Но рог. Он предупредит противников. Тревога. Тогда все умрут. План провалится. Бураера падёт. Подвёл людей. Нельзя. Но надо. Дром. Не добро. Меньшее из зол. Мужчина бежит вперёд – самый первый, самый молниеносный, и клинок, похищенный из нунского двора, впивается в шею юнца, отчего тот сваливается мёртвой тушей в сугроб.

Второй думает заорать, но его рот закрывает Круч, хватает дозорного за подбородок и одним ловким движением сворачивает ему шею. Бураерцы несутся вперёд, вот они сносят один шатёр за другим, Бивень всаживает очередному солдату кинжал в горло, разгорячённые мужчины, которые всего год назад не держали ничего опаснее мотыги, заколачивают черепа майорийцев в бордовый снег, который будто быть чуть светится от лунного сияния, а может быть это уже и рассвет близится – кто знает.

Рад чувствует что-то странное. Какой-то безумный подъём, какую-ту безумную мощь, силу такую приятную и всепоглощающую, одновременно невероятно суровую и предельно трепетную. Клинок выпадает из его рук, и клочок света вдруг падает в его ладони, выпрямляется острой линией и превращается в длинный острейший клинок, сотканный из солнечного зноя и лунной мерзлоты, воплощающий их судорожное сияние.

-Меня благословили...

Мужчина больше не думает, он мчится вперёд и размахивает мечом так быстро и так сильно, что ночь будто бы сменяется днём. Рад рубит палатки, сносит костры и башни, машет благословлённым клинком сияния так, чтобы как можно больше майорийцев это увидело и как можно больше майорийцев отступило.

Однако вторая часть лагеря начинает давать отпор. Вдалеке слышны гулкие стоны и крики – солдаты Майориса собираются в группы и начинают давать отпор. Несколько мужчин Бураеры, вдохновлённые своим наступлением, поверженными роняют отрубленные головы в снег, и ночь окропляется окенской кровью.

-ОТСТУПАЕМ!!! – орёт изо всех сил Рад, но воины начинают паниковать и бежать невпопад – не по старым тропам. Из-за этого ноги проваливаются, колени впиваются в снежные бугры, а зубы со страхом и волнением отстукивают по губам. Защитники лагеря, в отличие от них, знают дороги, так что они начинают сливаться воедино, настигать окенцов, убивать их.

-РАД, СЮДА БЫСТРЕЕ!!! – Бивень уже стоит вдалеке, у самого входа в туннели, и Рад вдруг осознаёт, что в попытках спасти людей он и сам стал одним из отстающих. Люди между ним и майорийцами умирают всё быстрее, а враги накатывают волной, опьянённые своим яростным контрнаступлением.

Благословлённое оружие мужчины спокойно может пройти сквозь металл, мясо и кожу, не встретив никакого сопротивления, но на него движется больше сотни, и у стоящих позади есть луки и пращи, которые обрекут его старания прорваться на нет.

Рад бежит со всех сил к туннелям, даже не оглядываясь назад. Ночь становится такой душной и такой тяжёлой. Громкие и рявкающие возгласы доносятся всё яснее, но и до туннеля остаётся всего ничего.

-Вот!... – Рад забегает внутрь, но вдруг ему в ногу сзади прилетает стрела, и он падает лицом в снег, корчась от боли. Бивень поднимает его под руку и, что-то истошно крича, пытается увести в сторону крепости. Однако майорийцы явно движутся быстрее, они скоро настигнут их прямо в туннеле и убьют обоих.

-Рад, - первые шлемы легка обескураженных, но не отвлечённых от битвы лиц противника оказываются внутри снежного лабиринта, и в сторону раненого мужчины проносится чей-то до боли знакомый, такой простой и приятный голос, - Всё будет хорошо.

-Что?.. – эта фраза тут же возвращает Рада к чувствам, и он вглядывается в темноту между ним и наступающим полчищем майорийцев, где уже стоит с мечом наготове широкоплечий и до сих пор почему-то улыбающийся Круч, - НЕТ, КРУЧ! УХОДИ!

Но Круч не слушается Рада – наверно, в первый раз в жизни Круч кого-то не слушается. С исполинской мощью, он рубит одного противника за другим, ловко пытается не сильно всаживать клинок, чтобы иметь возможность его вытащить.

Рада уносят всё дальше – туда, где уже готовится оборона. Круч тоже потихоньку пятится назад, но вдруг – визг пронзает воздух, и маленький арбалетный болт всаживается ему в плечо. Гигант слегка проседает на бок, и вражеский капитан тут же использует это и рубит с размаха по раненому плечу, отчего у Круча полностью отрубает руку.

-Всё хорошо... – промалвливает он еле-еле и единственным взмахом отсекает голову своего обидчику, после чего вражеские мечи сминают его в кровавую кашу, пытаясь расчистить себе проход. Сапоги протаптываются ему по груди, и майорийцы проходят всё глубе в туннели.

Начинают работать осадники. Камни и стальные шары, кирпичи и кипящее масло летит на головы наступающих, и те сваливаются в единую кучу, по-одному дохнут и корчатся, но продолжают наступать. Окенцы работают слаженно: задерживают в проходах, отводят противников в запасные ответвления с тупиками и засыпают майорийцев ядрами, но враг будто бы не кончается.

Один, второй, третий, десятый, тридцатый – защитники Бураеры неумолимо кончаются, и многие рубежи начинают прорываться, а тупики заваливаться самим же противником, чтобы вновь наступающие не увязли в ответвлениях лабиринта.

-Бивень! – Рад находится в самом начале туннелей, через него в крепость возвращается уже который тяжело раненый и испуганный человек. Вдали в схватке с солдатом Майориса участвует Бивень – контрабандист ловко орудует кинжалами, но и его противник не собирается сдаваться. Раз драка уже происходит здесь, то скоро враги дойдут до самой Бураеры.

-Спокойствие, командир! – лысый юноша ловким движением заходит в бок противника, а потом также резко из-за спины переходит на другой бок и протыкает ему сердце, - Наших осталось больше половины. Вернёмся в крепость и будем вести классическую оборону, - говоря это, он пробегает мимо, и теперь уже между Радом и армией Майориса остаётся лишь понурый предрассветный снег.

-Нет... – Рад медленно поднимается на ноги, преодолевая безумную боль, вздымает руки в небо, и в его ладонях начинает формироваться клинок света. Он всё растёт и растёт, а его лезвие его завивается сотнями ленточек солнечного сияния, - Люди верят в нас. Я верю в нас. Круч верил в нас, - Титанических размеров клинок, который по высоте своей превосходит любые горы, обрушивается вниз и проносится по широчайшей дуге, отчего весь снежный покров скашивает под корень.

Наступает рассвет.

Крики затихли.

Несколько защитников Бураеры выбираются на вылазку и обнаруживают, что Майорис отступил.

Все враги, что были в туннеле, мертвы. Все они убиты. Радом.

Рад дышит нервно.

Дышит не ровно.

Может быть, он совсем и не дышит.

Это победа.

Однозначно это победа.

И солнце вдали так ласково озаряет сугробистую даль.

-Да здравствует, Рад, - кричат люди, - Да здравствует Рад Клинок Света!

И Рад теряет сознание.

Крепость одержала верх над захватчиком и отбила нападающих. Майорис потихоньку отступает, а люди в Бураере решили устроить огромный пир в честь такого события.

Центром всего действа, конечно же, является Рад – благословлённый лидер осаждённых, совершивший невозможное. Люди болтают о том, что его хорошо было бы произвести в нуны, что они даже представить себе не могут, чтобы теперь после всего пережитого вернуться в услужение бежавшему нуну Кровяка.

Повсюду музыка, выпивка, слёзы счастья, воодушевлённые разговоры, и всё больше и больше возгласов «Рада в нуны!»

Но бывший раб, бывший авантюрист, бывший убийца, бывший беглец, бывший лидер осаждённой Бураеры не ликует и не празднует.

-Рад! – Бивень подходит к нему и протягивает бутылку, - Ну козёл ты, ну честно. Ну выпей хоть разок, ну повеселись хоть раз!

-Бивень... – в глазах Рада бесконечная печаль и тревога, а с его лица не сходит тоскливый прищур, - Читай.

Он даёт Бивню письмо, а тот открывает его так комично, словно он собрался читать древние послания богов.

Однако лицо контрабандиста преображается, как только он видит содержание послания, и бутылка звонко разбивается об каменный пол.

«Мы, грозные нуны Окена прознали про попытки преступника Рада захватить власть в крепости Бураера и в Кровякском нунстве. Подлым убийцам не суждено восседать на землях Севера. Окен объявляет Бураере войну.»

36. Бремя

-Настал тот самый момент, о котором я говорил, Рад.

-О чём ты, Крамос?

Погружённый в раздумья, Рад уже второй день был прикован к постели из-за глубокой раны. Стрела прошла глубоко и добралась до самой кости, отчего она раздробилась и расползлась по мясу. После битвы Рад вместе с остальными попал в их общий госпиталь, и доктора пытались сделать хоть что-то, но вопрос стоял между смертью и ампутацией.

Именно поэтому у нашего старого доброго чернявого мужичка с обманчиво лукавыми глазёнками теперь одной ноги от колена не было вовсе. На празднество он смог кое-как доковылять на стальных костылях (дерева в крепости не осталось) и отсидеть там полчаса с прилепленной к культяпке тканью, имитирующую ногу. Он не хотел, чтобы кто-то в крепости знал про его потерю – это осталось тайной между ним, знахарем и Крамосом.

Когда жители крепости услышали о содержимом письма от окенцев, никто, как ни странно, не испугался и не впал в панику. Эта новость только их приободрила, ведь теперь за них был Рад с его волшебным мечом.

Только он сам не был настроен на сражение. Больше всего ему хотелось похоронить Круча, наведать спящего меня и удостовериться в том, что война окончена. Именно тогда его именитый пленник и предложил довольно заманчивую сделку.

-Я предлагаю тебе присоединиться к Майорису.

-Что?

-Ты отбил нашу атаку. Армия повержена, и по стране наверняка уже ползут слухи о новом благословлённом, да ещё о каком. Тем не менее, Окен решил стереть вас с лица земли, потому что и ежу понятно, что вам власть давать нельзя. Вы не из их племени, и своевластие народа им не нужно.

-Хочешь сказать, что я из племени Майориса?

-В Майорисе у тебя хотя бы есть знатный друг – я. Отпусти меня, и я договорюсь с остальной знатью. Наш договор предельно прост: Кровякское нунство присоединяется к Майорису, мы помогаем вам противостоять Окену, а ты становишься правителем этих земель.

-Я никогда не хотел быть правителем.

-Эти люди уже не пойдут за кем-то другим. Я знаю, что ты добрый человек, и я уверен, что больших возможностей творить добро, нежели чем в качестве нуна, ты не найдёшь. Все люди Кровякского нунства уже заклеймены предателями и бунтовщиками: с тобой или нет, но Окен их уничтожит.

-Я... – ужасная боль пронзила ногу Рада, отчего он скорчился, а его лоб покрылся потом, - Я... Мне нужны гарантии... Хоть какие-то...

-Ты мне не веришь? Позволь моей гарантией будет логика. Как думаешь, тяжело ли быть правителем пограничной территории и, в особенности, тяжело ли быть правителем пограничной территории, не иметь войска, ведь его разгромил ты, и иметь крепость, защищённую не с той стороны? Никто не будет жадничать с тобой этим титулом, ведь он никому и не нужен. А так ты будешь защищать подступы Майориса вместо них. К тому же ты благословлённый. Иметь тебя на своей стороне – удача.

-Ну а если войска Майориса не смогут подоспеть? Что если нас убьют до вашего прихода?

-В таком случае ты просто спасёшь меня от глупой смерти.

-...

Рад тяжело вздохнул, надеясь, что когда-нибудь уже эта безумная война закончится, и ему не придётся вечно принимать решения за других.

-По рукам.

37. Тяжело прощаться

Когда я наконец-то проснулся, в моей комнате было сухо и прохладно, а за окном слепил свет поражающей яркости. Я поднялся с кровати, одолеваемый невероятной скованностью и окоченелостью. На этот раз я спал чуть больше 2 месяцев – такой срок для обычного человека был бы смертным приговором, но я каким-то образом не засыпал, а именно впадал в спячку, и вопросы голода и жажды меня не интересовали.

Когда я вышел из своей комнаты, которая раньше, кажется, была библиотекой или чем-то подобным, меня встретил радостный гул, разносящийся по каменным коридорам, далёкие отзвуки музыки и странные рисунки на стенах: в основном, чьи-то имена и повторяющееся изображение человечка с длинным белым мечом.

Немного у меня времени ушло, чтобы найти небольшой кабинет, на двери которого была нарисована то ли звезда, то ли какой-то чудаковатый цветок. Я постучался, вошёл внутрь и обнаружил двух мужчин: один был лысым и по-орлиному гордым парнем, которого я знал, и которого звали Бивень, но вот второй: заросший угольной копной волос, весь оббородевший, съёженный морщинами и весь иссечённый следами усталости и недосыпа, одноногий мужчина.

-Глядите-ка: спящая красавица соизволила явиться, - сострил Бивень и тут же слился со мной в рукопожатии.

Тем не менее, я всё никак не мог оторвать взгляда от незнакомца: что-то в нём было до боли знакомое, но в целом я никак не мог его узнать.

-С возвращением, Проклятый.

Он медленно доковылял до меня, опираясь на костыли, и похлопал меня по плечу, после чего на его лице вдруг появились слёзы, и он крепко-крепко меня обнял.

-Рад?

-Да, это я, Проклятый. Не узнаёшь?

-Я точно спал не 10 лет?

-АХАХАХАХАХАХАХХ!!! – безудержно заржал Бивень, - Я ж говорил, что тебе надо побриться, мученник ты наш бедный. Уже даже Проклятый тебя не узнаёт.

-Что случилось? Рад, Бивень... А где Круч? Что с крепостью? Подкрепление подошло? Почему мы всё ещё здесь?

-Круч мёртв... Крепость мы спасли, но он пал... Героем, - Рад поднял костыли и протопал обратно к столу, - Подкрепление будет, но совершенно не от того, от кого ты ждёшь. Да и вряд ли уже будет от него толк.

-Будет?.. Но... Крепость же спасли. Зачем подкрепление? Мы всё ещё с кем-то воюем?

-Нас объявили предателями и мятежниками, так что нуны Окена объявили Бураере войну. Может ты помнишь, что привёл к нам заложника. Мы с ним договорились, заведомо посовещавшись с жителями нунства. Кровяк станет частью Майориса, а я его нуном.

-Ты нуном?

-Я и сам не хочу себе такой участи, но здесь я действительно нужен людям. К тому же такой... – Рад похлопал себя по культяпке, - Я вряд ли уже смогу с тобой путешествовать...

-Во время битвы?..

-Да. Если бы не Круч, от меня не осталось бы вообще ничего.

-Рад у нас кстати теперь ещё и благословлённый. Умеет дышать задницей заместо носа, ахаах!

-Не слушай его. Правда, меня благословили во время атаки, но из сил у меня только длинный меч из света... Благодаря нему мы и победили в конце. Если бы не план Бивня, правда, то мы бы не справились и с этим... Но ближе к делу. Подкрепление будет завтра. А войска Окена прибывают уже сегодня. Стены мы застроить не смогли, да и не успели бы. Видимо, придётся сражаться либо отступать. Однако если нуны займут Бураеру, то все эти битвы были бессмысленными, да и Майорис потеряет всяческий смысл заключать с нами союз.

-Но... – в моей голове появился план, - Можно же их перехитрить.

-Мой парень, - довольно похвалил меня Бивень.

-И что ты предлагаешь, Проклятый?

***

Десятки оленьих всадников и ещё сотни людей уже совсем подбирались к крепости. Снег протяжно хрустел под ногами, а солнце слепило так ярко, что развидеть хоть какую-ту разницу между небом и землёй было сложно, потому как не видно было ни того, ни другого. Тем не менее, холмы достаточно высоко выпячивали из сугробистых круч, чтобы спрятать ослепительную красу солнца от окенских нунов, подступивших к самым стенам Бураерам – разбитым и до смешного приступным.

Тут не были все нуны, но было их множество – всего семь из тех, кто изъявил желание покарать мятежников и тем самым вымощить себе дорогу на звёздное небо: это всё-таки был подвиг как-никак.

Вместе с другими закоренелыми вояками также ехал и Фока. Толстый парень с красными щёчками уже успел себя зарекоммендовать грозным нуном и свирепым воином. Хоть все и понимали, что человек он был явно придорковатый, но толстый паренёк умудрился одолеть сразу четверых унов, которые пытались отнять у него титул, причём в ходе поединка.

Он, как и все остальные, собирался без всяческого штурма преспокойнейше взять Бураеру, но вдруг в небе перед ними нависло нечто. Нечто тёмное и большое, с развевающимся плащом и злобной улыбке.

То был я. Лишённый всяческого веса, я был крайне уязвим перед ветром, но эту слабость можно было использовать и в свою пользу. Мы с Бивнем и Радом решили разыграть из меня бога, заранее привязали ко мне едва видимую (особенно в пурге) белую ленту и, словно воздушный змей, вывесили у подступов к стенам крепости.

-Назад, нуны! – я пытался изображать настолько, как мне казалось, богоподобный голос, насколько я мог, - Бураера отныне и вовеки веков принадлежит Майорису. Я бог Авалан – божество смерти и боли, и имя моё вселяет ужас в сердца тех, кто живёт южнее этих двух холмов. Сунетесь ближе, и я изничтожу вас.

-Чего? – один из нунов был обескуражен, но и одновременно с этим напуган подобным зрелищем, - Никто не говорил, что здесь будут боги.

-А я говорил, что тут что-то неладное, - говорил второй нун, - Не могли обычные сельчане в наступлении разбить армии Майориса. Им явно помогло божественное вмешательство.

-ГЛУПЦЫ, - крикнул я, что есть мочу, тем самым дав сигнал Раду. Сразу после этого со стены на снег обрушился титанических размеров сияющий клинок и разрубил сугробы на многие метры вперёд, не задев при этом ни единого солдата, - БЕГИТЕ, ПОКА ЕЩЁ МОЖЕТЕ!!!

-К чёрту всё это. Убираемся отсюда. Сдался нам этот поганый Кровяк.

Нуны уже собрались уезжать, но тут их вдруг прервал спокойный голос Фоки.

-Это не бог. Это Проклятый – рождённый в ночи, что поглощает людские проклятия. Я знаю его. Боги не летают на ленточках, а Проклятый летает.

Услышав это, висящий всё ещё я знатно испугался, но, слава богу, моим опасениям не дано было сбыться.

-Друзья, - крикнул остальным нунам первый нун, - Все мы знаем, что Фока постоянно несёт какой-то бред. Это явно бог или что-то ещё похуже, и я не знаю, как вы, а я не собираюсь так глупо здесь умирать.

И по-одному они уехали на север.

Эх, мой друг. Долго же потом меня снимали с той ленточки.

А ленточка та... Эх... Не хочется мне, друг... Не хочется прощаться, но приходится. Нет ничего тяжелее, чем прощаться.

Хотелось бы тебе рассказать, и как мы праздновали потом, и как мне Рад все дни осады пересказывал, и как мы Круча хоронили, и как мы Паргаса хоронили, и как я с Крамосом познакомился, и то что у Бирика дочь нашлась...

Но то были мои последние деньки на Севере – по крайней мере, не вернусь я туда ещё ой как долго. Рада произвели в нуны Майориса, Кровякское нунства зазорно и против воли самого его владыки назвали Радским, а сам он взял себе фамилию Рад уст Дромрук (с древнесеверского «друг Дрома»), хоть все и продолжали звать его Рад Клинок Света.

Безумно тяжко было покидать теперь уже Радское нунство и оставлять моего друга позади. Я понимал, что с ногой он потерял и возможность путешествовать, но самое главное, что он не потерял веру в людей и желание творить добро. Может сам Рад тогда ещё этого не понимал, но мне кажется, что в Бураере он нашёл для себя тот самый виноградник.

Я же вместе с Бивнем решил отправиться далеко на юг, в неизведанные мной земли Центра, в которых я надеялся найти человека с проклятием бессонницы. Впадать в спячку на сотни лет, да даже на полгода – для меня было приговором страшнее смерти, так что ради исцеления я готов был отправиться хоть на край света.

38. Дорога

Ох, друг мой, перед тем, как поведать тебе о моих приключениях в Центре, мне так или иначе придётся рассказать тебе о том, как я вообще туда добрался. Мелочь, подумаешь ты, а у меня на это ушло полтора года. Не волнуйся, я постараюсь не растекаться мыслью по древу, а довольно компактно всё тебе рассказать.

Путь наш, понятное дело, начался на северной границе Майориса, в новоиспечённом Радском нунстве. Мы хотели по пути заглянуть и в обитель Крамоса уст Варгара, но такового попросту не оказалось. Знакомый нам генерал попросту не имел за собой никакой вотчины, а нунский титул получил за воинские заслуги, что было довольно редким явлением. Это как раз-таки и называлось на Севере да и много ещё где «генералом». Приставка «уст» значила на древнесеверском «высокий» и попросту обозначала высокорожденность или же высокопоставленность её носителя.

Сам Майорис, в силу более щадящей природы, был гораздо централизованней в своём устройстве. Мелкие нунства здесь уже давным-давно объединились в более крупные агломерации и поделили зоны влияния примерно поровну, потому как вечные междоусобицы развитию, как таковому не способствовали. Окен наверняка бы тоже к такому пришёл, но у Майориса на это были свои причины.

Понимаю, что ты не хочешь вдаваться в геополитику, но хоть кто-то помимо меня должен помнить историю уже давно почивших государств, не так ли? Хе-хе...

С древности на Севере существовало страшное и совершенно агрессивное во всех отношениях государство – Бренден («Сухие земли» с древнесеверского). Совершенно паршивое местоположение и полная оторванность от какой-либо экономики из-за окружающих гор и рек вынудили здешних жителей заниматься исключительно разбоем. Бренден для каждой страны Севера, будь она близко или далеко, да будь она даже в Центре или на Юге, был вечной занозой и неприятным противником.

И так уж вышло, что окенский полуостров полностью был обрамлён с востока горами Астами, и к ним попросту никто не мог прийти, в то время как у Майориса было аж 4 соседа: Окен, Ухта, Нор-Яр и пресловутый Бренден.

К чему я это?... Ах да: именно это и способствовало тому, что Окен мог позволить себе мелкие нунства, междоусобные войны, малое количество крепостей и торговые лимиты, в то время как у Майориса блажи на раздробленность не было.

Страна была поделена на 4 нунства, у каждого из которых была чёткая цель

Варгар (именно в этих землях Крамос был посвящён в генералы, так что и фамилию взял себе одноимённую) полностью контролировал северную границу с Океном, отбивал атаки грозных северян, время от времени пытался расширяться в ответ и частично оберегал страну от нападения Брендена.

Гламас патрулировал большую часть границы с Нор-Яром, частично также противостоял Брендену и служил наиболее удобной торговой и промышленной артерией, потому как в Варгаре часто велись войны.

Краспин полностью сосредотачивался на защите Майориса от разбойничьих нападок Брендена и, как повелось, в этих землях часто рождались лучшие воины и стратеги страны, потому как тут битвы велись постоянно. Наибольшая стратегическая значимость сделала Краспин столицей Майориса, хотя этот титул и не имел под собой никакой юридической подоплёки – чистая формальность.

Где же жизнь текла ручьём, так это в Парнабе. Это нунство граничило с крохотным куском нор-ярской границы и с Ухтой – крайне миролюбивым и деловым государством – так что Парнаба занималась исключительно торговлей, промыслом и строительством, а также спонсировала все остальные нунства. Большая Дорога из Окена шла именно сюда, Парнаба покрывала почти всё майорисское побережье Жульского моря, да и центряне предпочитали использовать этот торговые путь, потому как он был дальше всего от бренденских бандитов.

Четыре этих нунства разделял большой горный массив Люторова Пята, который служил также и центром паломнической деятельности. А крепостей в Майорисе было ровно 10, и называли их Персты.

Не могу, конечно, сказать, что система была идеальной. Разделение это было проведено чут ли не прапрадедами тогдашних правителей, так что многим такие границы не нравились, и они пытались, пусть и не всегда военным путём, но всё-таки оттяпать себе различные точки интереса. Да и к тому же Парнаба, которая обязана была финансировать остальные нунства, в последние десятилетия средства оставляла у себя, а остальным отправляла сущие гроши, отчего нунства возмущались, а местные нуны и уны брали в оборот контрабанду, дабы хоть как-то нажиться. В конце концов, если Парнаба им не платит, с какой стати они должны её защищать?

Да и к тому же теперь в эту стройную логическую структуру вклинилось совершенно мелкое, но из-за благословлённого господина сильное Радское нунство, о дальнейшей роли которого оставалось только гадать.

После мы с Бивнем шли и через Ухту. Пока что не вижу смысла тебе о ней рассказывать, да и о других центрийских уже хорелах, в которых мы побывали, в принципе. Стыдно признаться, но ту же Ухту я попросту проспал, так что и не могу тебе с достоверностью поведать о том, какая она была тогда, в, получается... 315 г. от Великого Бедствия.

Центр, сам по себе, место красивое и совершенно очаровательное. Для меня пробуждение в одном из его хорелов было самым настоящим праздником, ведь, о боги, так нелепо сейчас слышать это со стороны, но я тогда в первый раз воочию увидел землю и траву. Дни и ночи начали сменяться гораздо быстрее, и это безумно меня пугало. Мне казалось, что время начало течь в сотни раз быстрее, и что я состарюсь, не успеем мы и проехать нужное количество километров. Бивень всегда смеялся надо мной, но и для него Центр был в новинку, так что квадратные глаза были у нас у обоих.

Все хорелы описывать не вижу смысла, потому как Центр – место до ужаса, до кромешного ужаса раздробленное, и у каждого холма и болота там откуда-то взялся король. Стоит признать: болото это зажиточнее любого окенского нунства, но тем не менее.

Мы же с Бивнем, потратив полтора года, пережив две мои долги спячки и один раз даже чуть не попав в рабство (долгая история), кое-как добрались до Мурвии, до куда и держали изначально свой путь. Мурвия – самое проклятое, самое мистическое и потустороннее место, которое мы только могли тогда найти.

39. Затишье перед бурей

315 г. от Великого Бедствия

Был глубокий вечер и мы с Бивнем буднично разводили костёр неподалёку от дороги, укрывшись в тени раскидистых деревьев. В Центре почему-то не принято останавливаться на ночлег у дороги. Какой бы не был путник уставший или замученный, но все, так или иначе, пытались добраться до деревень или хоть каких-нибудь захудалых домишек (перевалочных дворов, как на Севере, тут не было).

Для нас – двух северян – это было самой настоящей дикостью. В этих слегка скалистых, кое-где песчаных, но в основном равниных и тёплых землях было настолько удобнее путешествовать и проводить ночёвки, что грех было этим не воспользоваться.

Оленей Бивень уже давно продал, ещё когда мы выходили из Ухты. Он припас деньги, а в Центре приобрёл нам двух лошадей – себе он взял стройную и гибкую пятнистую лошадку с изумительными длинными ресницами, а мне чёрного жеребца с немного захудалой грудью, но совершенно выдающимися широкими и плотными копытами. Своего я назвал Лосём (моей фантазии можно было только позавидовать), а он окрестил свою лошадку Люси. Имя это было не простое – так звали главную богиню в Центре, так что оно было священным. Девушкам, по имени Люси, Люсия, Люци, Люция запрещено было работать проститутками и просить милостыню, а скотину старались так не называть. Бивень понимал, что его выбор мог вызвать гнев у здешних жителей, но, по крайней мере, напавшие разбойники или стражники побоялись бы лошадку убивать – этого он и добивался.

-Мы уже в Мурвии, - сказал я, сидя у костра. Мне в последнее время огонь не сильно нравился, потому как от него сильно грелась моя одежда. Проклятие невесомости хоть и позволило мне довольно легко пересекать снежные просторы и не давить даже толком на Лося, но потребность в хоть каких-то доспехах, тем не менее, была, так что я всю дорогу добирался в кольчуге (пластинчатых или клёпаных в сталь доспехов на меня достать не смогли – уж больно жирным и горбатым я уродился), - Как думаешь, нам не соврали, что это земля проклятий?

-Даже если так, то нам совершенно не на что полагаться, кроме как на слухи, - голозадый Бивень в это время колошматил своими портками по камню неподалёку. Тёплые края Центра одарили нас не только приятной погодой, но и жарой, отчего мы потели. Контрабандист каким-то образом подглядел как-то раз у реки, что девушки своё бельё вымачивали, а потом выбивали грязь, ударяя одеждой по прибрежным гладким камням. Не спрашивай меня, что Бивень вообще делал в кустах у реки, когда там купались обнажённые центрийские девицы – я тебе не расскажу, но вот эту манеру стирки он перенял здраво, - А что такое? Уже соскучился по Северу?

-Разве что по Раду. Интересно, как он там без нас? Мне всё ещё кажется, что его кто-то обманет – может Майорис, а может и Окен.

-Мы уехали оттуда полтора года назад. Если Рад, и правда, такой дурак, то он давно уже мёртв. Тем не менее, лучше уж так, чем жить.

-В каком смысле?

-А ты не понимаешь что ли? Это ж ад для него. Вся вот эта херомуть с правлением и прочим.

-Мне кажется, что наоборот. Когда мы путешествовали, то он мечтал помогать людям. Хотел осесть где-нибудь и построить спасательный двор – что-то типо такого. Звучит глупо, конечно, но...

-Вот за это я и люблю тебя, Проклятый, что ты не такой же беспросветный дурак и альтруист, как любимый тобой Рад, и ты понимаешь, что это глупо... А он... Что до него? – он наконец натянул на себя портки, - Тот Рад, которого ты знал, давно умер. Причём даже не на моих глазах, а в тот день, как началась полномасштабная осада Бураеры. Он поступился со своим человеколюбием ради долга, и это добило его.

-Человеколюбие – тоже долг.

-Однако не каждый долг завязан на любви к людям. Когда один старик в крепости зарезал бабку, то Рад вышвырнул его из Бураеры, и все её жители глядели, как преступника рубят на части солдаты Окена. Атака на лагерь Майориса, да даже этот клинок! Господи, этот чёртов его клинок света или как его там уже обозвать успели. Он ведь мог не убивать ту толпу народа, мог не резать бошки всем тем солдатам. Мы могли завалить проход, начать кидать ядра, и Майорис бы отступил на прежние позиции, а потом мы бы разыграли ту же самую сценку с богом. Да одного благословения достаточно было бы, чтобы договориться, но смерть Круча вызвала в нём гнев, возбудила ненависть и жажду отомщения. Долг ли это был? Определённо да. Но скажи мне, где в этих вещах хоть толика человеколюбия?

-Понятное дело, что людям приходится поступать неправильно. И добро не всегда достигается ценой добра.

-Ты то это понимаешь, Проклятый. А Рад нет. Рад ничего не понимает. Он будет корить себя, уже корит. Каждый день у него теперь будет этот долг перед глазами, каждый день. И он не сможет свыкнуться с тем, что добро не абсолютно. Он либо станет абсолютным злом, либо абсолютным добром – третьего для таких отчаянных фантазёров не дано.

Я вспомнил слова Рада, его поведение, улыбку, старательные тренировки в дороге и Солхе, потирая меча Дрома, его разговоры о винограднике и долге. Я понимал, что он всегда будет пытаться быть им – быть Дромом. Тем не менее, Дром не просто так отказался от нунства.

-Ты прав. Пожалуй, ты прав.

Искры от костра вздымались ввысь, аккуратно перепрыгивая с листочка на листочек. Который раз мне не надо было спать, ведь до спячки было ещё далеко. Бивень на ночь глядя пригубил пару глоточков какой-то яблочной настойки, которую он выменял у одного из торговцев на обычный камешек, заверив, что он белужий, и улёгся на траву.

Мне кажется, что я взрослел. Как-то потихоньку и совершенно нерасторопно, но я становился более зрелым, и мысли становились гораздо осознанней. Раньше бы я ни в коем случае не усомнился в авторитете и святости Рада, но признавать минус своих самых близких и самых любимых – это ужасная, просто отвратительная, но необходимая способность.

Мысли были разные, пока путешествовал. С Бивнем мы сдружились, но теперь я не привязывался к человеку просто из-за общей дороги. Он был совершенно другой человек, со своими взглядами и убеждениями, и что самое главное: мне казалось, что ему вовсе и не хочется мне помогать. Было ощущение, что он преследовал свою собственную цель – тогда ещё не знал, какую

Кею перестал вспоминать. Иногда она проскальзывала у меня в голове, и я стыдливо пытался вернуться в те тёплые, самые первые дни моей жизни, но просто представь... Даже сейчас плачу, вот перед тобой сижу... Но я совершенно не помню, как она выглядела... Я помню, как выглядел Рад, как выглядел Бивень, какой-нибудь Фока, Галдер да даже Номул с Лулей... Но я без понятия, как выглядит её лицо. Я лишь помню, что оно было красивым, безумно красивым и самым нежным, самым ласковым, что я когда-либо видел.

Думал и о Раури тогда. Всё-таки я приехал в её край, в её родные земли. С нашей последней встречи прошло тогда вроде бы 3 года, и она вполне могла меня забыть, да и надеяться о встрече было совершенно глупо, но я продолжал фантазировать, просто сидеть и прогонять по воображению сладостные картины нашего воссоединения.

Тем не менее, проклятия не давали покоя. От невесомости мне тяжело было передвигаться, управлять конём, ломать ногой ветки для костра и сражаться. Спячка была главной занозой в заднице, но ещё большим неприятным осознанием была моя ипотенция, которую я заработал от Туртоса. Тогда я ещё не понимал, что это вообще значило, но Бивень довольно детально мне всё объяснил, и я впал в некую тоску. В конце концов, грустно осознавать, что у тебя никогда не будет своей семьи. Лишённый родителей я уповал хотя бы на жену и детей, но увы и ах – я был бесплоден и не способен к плотским утехам, в целом.

Именно в разгар этих моих уже вошедших в привычку рассуждений, к нашему костру приблизился какой-то человек. Я тут же насторожился и схватился за небольшое копьё (я привёз его с самого Севера), но странник не казался опасным. Мне всё ещё было страшно от таких вот ночных гостей после случая с проклятием спячки, полученного сходим образом, но пока что в Центре никто обо мне и не знал.

-Извиняюсь, - элегенатным глубоким голосом мужчина в чёрном балахоне слегка поклонился мне, - Я тоже держу дорогу с Севера и уже несколько раз замечаю, что мы с вами держимся одного пути. Не сочтите за грубость, но мне хотелось бы согреться у вашего костра. Я ненавижу холод.

-Откуда ты?

-Иду из Нор-Тоса. Хочу дойти до Мурави и сыскать какую-нибудь работу при дворе. Я грамотен – это явление редкое даже для Центра.

-Ладно... - Я убрал копьё и пригласил путника к огню. Бивень спал так крепко, что даже не шевельнулся, пока мы разговаривали.

Мужчина снова мне зачем-то поклонился, а после присел рядом на траву, подстелив под себя северскую шапку. Удовлетворённо вздохнув, он снял накидку с головы, и передо мной предстал мужчина выдающей внешности где-то 40 лет. У него были тёмные, проседевшие у висков волосы, строго, слегка смугловатое и сухое лицо, а также ало-красные глаза.

-Совсем забыл представиться. Меня зовут Утарф.

(Домики - это деревни)

40. Ауто Даве!

Утарф всю ночь ворочался и никак не мог уснуть, утыкаясь лицом в траву. Иногда он будто бы затихал, но я прекрасно понимал, что он не спал.

Более того у него из спины, словно какие-то крохотные крылышки, выпирал плотный такой тёмный сгусток, который видеть мог только я. Это было проклятие, и это меня по началу немного настораживало. Тем не менее, сам я решил во чтобы то ни стало в ближайшее время вообще избегать проклятий, их излечений и прочего. Спросить про него я у странника не мог – так он мог бы раскусить, что я чую проклятия, и крышка: меня бы тут же схватил один король, потом второй, третий и повторилась бы история моих похождений в Окене – в большинстве своём бегства.

Когда наступило утро, и рассвет показался на горизонте, то Утарф тут же поднялся и натянул на себя накидку. Он искушающе и как-то любопытно взирал на меня совершенно не вымученными сном глазами.

-И часто вы так делаете? – спросил он меня всё тем же галантным голосом.

-Что именно?

-Не спите всю ночь.

-Бессоница.

Я понадеялся, что он ответит мне что-нибудь наподобие: «Ого, у меня тоже. Кстати говоря от проклятия. Давай-ка ты меня вылечишь», - но он промолчал.

-Спасибо большое, что дали мне погреться у костра. На дорогах нынче опасно, а с вами разбойники не страшны.

-Почему?

-Вы «Уродец с Дороги». Так вас уже прозвали люди в Центре. Разбойники боятся на вас нападать – они считают, что вы тролль и готовы слопать их в один укус. В Мурвии люди готовы поверить во что угодно.

-Да?.. – я взял в руку немного земли и принялся присыпать уже потухший костёр, - А вы знаете здешний язык?

-Хотите выучить?

-Уже знаю пару фраз. Но просто интересно, как звучит «Уродец с Дороги» на центрийском. Вы же слышали это именно на нём.

-Эльгарде фучи. «Эль» - это «дорога», «гарде» - значит «с» или «от куда-то», а «фучи» - много неприятных значений, на самом деле, но в этой конкретной ситуации «урод».

-Спасибо. Дальше пойдёте сами?

-У меня нет лошади, так что вполне возможно, что мне ещё придётся нагонять вас, - он улыбнулся и пошёл своей дорогой, а я принялся расталкивать Бивня.

-Эльгарде Фучи? Что за слащавое имечко?

-Боюсь, меня быстро раскусят или не поймут, если я буду представляться Проклятым.

-А мне как назваться? Пердитто Сручи? Ахахахах!

Лошади неспеша двигались по приземистому тракту, вдавливаясь копытами в недавно только вылупившиеся от непогоды кочки. День был тёплым – что-то вроде конца весны или в этом роде. Для нас времена года тоже были совершенно новым явлением, так что мы с Бивнем пока путались.

По сторонам медленно проползали широкие, раздольные деревни, усеянные раскидистыми пашнями. Сёла здесь были большими, потому как пахотные поля были громадными, а места селиться было мало – деревья в этих краях славились своей чуть ли не мифической живучестью и непробиваемостью, так что жить приходилось почти только на равнинах.

По левую сторону от нас наконец показался замок. Фиера – северная жемчужина Мурвии, прелестная белокаменная крепость, вся на сводах башен украшенная лозами винограда и бильчи (сугубо центрийская ягода, растущая на востоке субконтинента), которые оплетали каменные головёшки крепости, словно изумрудные венцы.

Мне, правда, даже страшно было глядеть на всю эту красоту – казалось, что вот-вот появится кто-нибудь и накажет меня за посягательство на прекрасное, но нет: тут и там шастали как расфуфыренные вельможи, в сопровождении налощенных рыцарей, так и самые обычные крестьяне, слегка только умытые, чтобы не сойти за нищуков.

Мы с Бивнем думали посетить каждую крепость в Мурвии – всего их было семь. Замки всегда и везде были главным сосредоточением людей и, что самое главное, новостей. Ну не могло же вообще нигде не оказаться человека с проклятием бессоницы.

С лошадьми внутрь было нельзя, так что мы за пару монет оставили Лося с Люси в конюшне, а сами двинулись внутрь. Несмотря на только сошедшую от зимы грязь и слякоть, которая скапливалась канавами вдоль каждой маломальской дороги, внутри Фиеры было до безумия чисто, сухо и красиво. Сразу было видно, что хозяева крепости крайне заботились о её красоте, но от этого, правда, улицы были просто заполнены строителями, флисовщиками, уборщиками, садовниками, скульпторами и прочим разным рабочим людом. Кирпичные дорожки расходились во все стороны и взору открывались чудные деревянные лавочки торговцев, питейные заведения, кузницы, дома травниц, оружейников, бочкарей, кожевников и даже стеклодувов! Тогда ещё стёкла были редкостью невероятной и использовали их исключительно в виде украшений, будь то ожерелья или серьги. Местные мастера его звали «чистейшим из камней».

Фиера была раз в 5 или 6 больше, чем Бураера, и для меня было самым настоящим шоком, что в одном месте могло находиться так много людей да ещё и уживаться друг с другом.

Пока мы с Бивнем медленно пробирались сквозь людские потоки, сбиваемые то одним зевакой, то другим, солнце настырно близилось к зениту. Помню было очень светло, и вдруг свет озарился ещё более жарким и каким-то тревожным сиянием. Дорога вывела нас к главной площади крепости, где собралось много людей – даже неприлично много людей. Благо я был очень высоким и мог спокойно разглядеть происходящее.

На небольшом каменном возвышении, края которого были устланы чистейшим мрамором и изукрашены различными рисунками, стоял высокий мужчина лет сорока в белой мешковатой одежде. Нос его был острым, но чуть широковатым, как у утки, а брови поражали своей строгостью, хоть они и были довольно большими, чтобы слыть изящными.

Позади мужчины к столбам было привязано три преступника, а в ногах у них валялось куча полен и чурок. Мне сначала показалось, что их осуждали за воровство или жадность, потому как на Севере такое количество дров у одного человека считалось невероятным богатством, но слова мужчины в белом быстро всё поставили на своим места.

-Перед лицом Госпожи Люси, перед лицом Первоначального Света и перед ликом Зари я от лица графа Чески выношу приговор трём исчадиям тьмы, пойманных на кудесничестве и осквернению Мурвии. Проклятые отродья были тронуты меткой зла, меткой ненависти и страха, и эту боль они использовали во вред другим, за что поплатятся.

Я вгляделся внимательно в жертв и действительно обнаружил проклятия, даже явные. У одного из них – старого мужчины – в сердце копошилась чёрная субстанция, а сам он был весь в волдырях и как будто гнил заживо. Вторая девушка была проклята в области коленки и из её рта торчал очень и очень длинный язык, который зачем-то привязали к её шее (видимо, слюна её была ядовитой). Третий же вообще не был проклят. Никак. Это был самый обычный мужчина лет 30, с небольшой плешью и совершенно вымученным взглядом. Я понимал, что его ложно обвинили, но кричать сейчас во все услышание про это было крайне глупо.

-Ауто Даве! – крикнул мужчина в белом и трое палачей подожгли костры. Языки пламени быстро вцепились в тела осуждённых, и в адских муках они начали трепыхаться и извиваться, раздираясь в безумном крике и утопая в тут же закипающей крови.

Я не мог не это смотреть, так что отвёл взгляд. Если бы не толпа, то меня бы определённо вырвало, но я пытался сдерживать себя. Неподалёку от толпы я увидел ничем не примечательную бочку, на которой только что сидел какой-то стражник, но вот недавно ушёл. Я решил, что это лучшее место, чтобы облегчиться и начал проталкивать себе дорогу к ней.

Однако с каждым шагом я начал замечать, что что-то с этой бочкой было не так. Сквозь щели между досками я увидел чёрную копошащуюся субстанцию – проклятие? В бочке? Рвотные позывы отступили перед любопытством и я, наконец растолкав всех зевак, решил открыть крышку таинственного предмета. Однако как только я это сделал, из бочки со связкой ключей в руках выскочил мальчишка с растрёпанными волосами и босыми ногами. Он коснулся меня рукой и пустился на утёк, однако он всё же меня коснулся.

Безумная боль пронзила всё моё чрево и пробежала по ногам и рукам, словно я пытался схлопнуться в одну точку чуть ниже живота. От этого безумного спазма меня всё-таки вырвало, и я потерянно распластался на земле. Слава богу, к этому моменту ко мне уже подоспел Бивень.

-Чё с тобой, Проклят... Как его... Фучи.

-Бивень, меня коснулся ребёнок – вон тот, - мальчика всё ещё было видно в толпе, - Надо догнать его. Я поглотил его проклятие. Надо узнать, что за проклятие это такое.

-Сука, Фучи, вот не можешь ты не найти себе приключений на задницу.

Бивень понёсся за сорванцом, совершенно беспардонно расталкивая толпу, а я вытер лицо от рвоты, схватился за живот и какими-то нелепыми, полудохлыми рывками помчался следом.

41. Новые возможности

Мы с Бивнем мчались сквозь улочки Фиеры, которые неумолимо начинали смыкаться. Мальчишка то и дело мелькал где-то вдалеке, исчезал за поворотом и снова промелькивал едва уловимым силуэтом.

Бивень был сильно быстрее сорванца, но ему приходилось чуть притормаживаться, дабы я не потерял и его из виду. Хоть мне и было гораздо проще бежать, чем раньше, благодаря проклятию невесомости, но стопы мои всё ещё были неуклюжими, ноги косыми, а тело обрюзгшим. После поглощения проклятия по всему телу елозила неприятная, тяготящая слабость, а живот просто разрывался от боли.

Тем не менее, в какой-то момент мы, наконец, настигли мальца. Отчаянное бегство завело мальчика в тупик, где его с распростёртыми объятиями встретили слегка бедновато выглядящие бандиты, которые косили на попрошаек. Когда Бивень добежал до самого места, мальчик уже бежал в обратном направлении, но мой лысый друг, благо, его перехватил. Беглец отчаянно брыкался, но поделать ничего не мог.

-Не понял, - рявкнул один из бандитов, весь такой по-хитрому перекошенный и обтощавший, - Это мы мальца первыми поймали. Он наш.

-Бивень,- я наконец добрался до места событий, пока что совершенно не осознавая происходящее, - Пошли отсюда.

-Погоди, Проклятый. Тут привязались к нам бандюги. Мальчишку требуют.

-Зачем он им?

-Да кто их знает...

-Друзья, - я говорил на центрийском, пытаясь задействовать всё моё красноречие и навык галантного произношения, - Мы вам плохого не делаем. Это мальчик от нас, он убежал. Мы забираем.

-Вы поглядите. Северянин! Я же говорил, что все они на одну рожу – ты посмотри какой уродец, - бандиты в голос заржали с моей внешности, - Вы два фучи с Севера, а этот юнец явно центриец. У него даже кожа смуглая. Ты нас не проведёшь, фудонда дуре. Отдавай мальчишку.

Речь бандитов была самой что ни на есть грязной, да и, в целом, в Центре люди особо не гнушались матерных слов, так что их я тебе переводить не стал и не буду.

-Проклятый, - Бивень смотрел на меня с крайне странным, даже немного неизведанным мной взглядом. Он походил на тот, что лицезрел Рад перед самой туннельной вылазкой в глазах контрабандиста, - Может убьём их? – он сказал это на нашем северском языке, - Это отбросы. У меня с собой два ножа – я могу их прирезать.

-Мы и сами с тобой отбросы, Бивень. Давай не будем доходить до кровопролития, - я вытащил кошелёк из-за пояса и вытянул несколько монет, - Друзья, мы не хотим неприятностей. Возьмите.

Они подозрительно переглянулись, стяпнули деньги из моей руки и ушли восвояси, задорно обсуждая то, как же ловко они меня облопошили, и какой же я всё-таки невероятный урод.

По крайней мере, теперь я мог разобраться со своей проблемой. Мы с Бивнем оттащили мальчонка чут подальше от тупика и приставили к стенке, схватив по рукам и ногам, дабы он не убежал. У сорванца были растрёпанные русые волосы, чуть отливающая медью пыльная кожа и кривоватые зубы, чуть выпирающие передними из-под губы.

-Что за проклятие на тебе было? И что ты делал в бочке?

-На мне нет никакого проклятия! – начал он слегка приглушённо, но всё-таки вопить.

Неудивительно, что у него была такая реакция: на наших глазах тройку проклятых попросту сожгли.

-Успокойся. Мы тебе не враги. Мы не собираемся причинять тебе боль. У тебя было какое-то проклятие. Было! Его больше нет, - я слегка корчился, ведь боль всё не отпускала, - Скажи мне, что это было.

-Ну... Проклятие... – мальчик начал потихоньку приходить в себя, и его брови вдруг подскочили вверх от удивления, - А у вас есть что-нибудь покушать?

-Малец! – прервал его Бивень, - Ты не оборзел случаем?! Отвечай давай, а не милостыню проси.

-Да ладно, Бивень, - сказал я и вытащил из подсумка небольшой кусок хлеба. Мальчишка жадно впился в него зубами, быстро прожевал и проглотил. На его лице появилась искрення улыбка, а из глаз полились слёзы.

-Вы правы! Вы правы, у меня больше нет проклятия!

-Это мы и так знаем. В чём оно заключалось?

-Когда я один раз украл очень дорогие фрукты на рынке, один из торговцев проклял меня на вечный голод.

-Так вот оно что... – я вцепился в свой живот, который продолжал разрываться от спазмов и боли, - А что ты делал то в бочке? Что за ключи у тебя?

-Я вам всё объясню, всё объясню! – мы уже не держали мальчишку, отчего он начал радоваться и чуть ли не плясать, - Давайте я познакомлю вас с моими дядей. Он хороший человек, он вас отблагодарит! Вы спасли мне жизнь и избавили от проклятия! Это чудо! Я снова могу кушать!

-Вознаграждение? – Бивень явно заинтересовался, - Надеюсь, у твоего дяди где-нибудь на такой случай припрятан клад.

-Я безумно извиняюсь за своего племянника и искренне благодарю вас. Даже не представляю, какое же счастье, что он снова сможет жить нормально.

Семья мальчишки жила в небольшом домике впритык к стенам замка, своими торцами утыкаясь в самые углы, отчего места во дворе было немного. Их дом предсталял из себя то ли склад, то ли мастерскую. Люди, живущие в этом доме, были торговцами и бродяжничали по всему Центру, а в этом домике подлатывали те товары, что пришли в негодность, дабы их всё-таки продать.

Внутри было жутко грязно и пыльно: о минимальном порядке тут и слыхом не слыхали, а всё потому что семья состояла всего из трёх человек: из мальчишки, его дяди и дяди его дяди.

Говорящий сейчас с нами зрелый мужчина производил впечатление крайне бывалого и умного человека, хоть и изрядно потрёпанного. Он был одет в кожаный костюм с парчой и интересные заморские сандали, а вокруг шеи у него был обвёрнут самый обычный шарф из овечьей шерсти. Мешки под глазами, чуть медноватая кожа и плешь промеж тёмный вкроплений волос – этого мужчину звали Морне.

Самый пожилой член семейства сидел в углу за стонком и ловко орудовал гвоздями и шилом, заштопывая остроносые сапоги, купленные где-то на юге. Ничего тебе не могу сказать про его внешность, но от говорил всегда гадости, а во рту у него вечно образовалась неприятная такая то ли слюна, то ли сопля меж зубов.

-Объясните лучше, что он делал в бочке? Он обещал, что расскажет.

-Дело на самом деле пикантное... Я бы ни за что в жизни не поделился бы им с незнакомцами, но вы нам помогли, так что... Думаю, можно им рассказать, - Морне обратился за одобрением к старику, но тот вообще не обращал на него внимание, - Видите ли, в последнее время граф Чески ввёл новую политику, согласно которой все проклятые, магические и иные сверхъестественные существа объявлены вне закона. Из-за этого тюрьмы теперь переполнены подобными людьми, и участь эта не обходит и знатных особ. Один очень влиятельный вельможа из Мурави пообещал нам большие деньги, если удастся вызволить из темницы и доставить в столицу его сына.

Я вдруг вспомнил, что на бочке, где прятался мальчишка, сидел стражник, а сам сорванец убегал со связкой ключей.

-Так вы украли ключи от тюремных камер?

-Да. Сегодня мы на вылазку идти не будем, ведь стража наверняка усилит посты из-за пропажу ключей. Но завтра ночью мы освободим его.

-Хм... – я неожиданно подумал о том, что было бы неплохо попасть в эту тюрьму. Внутри были собраны считай все проклятые близлежащих земель и грех было бы не поискать там кого-нибудь с бессоницей, - Вы не против, если мы пойдём вместе с вами?

-Я... Э... Ну... – его явно смутил мой вопрос, - Ну можно, конечно. Им же можно? – снова он спросил у старика, но тот лишь промямлил: «Празо, гурбе годоран, фудонда дуре. Фуле празо дуре». А я на центрийском говорю тебе только маты.

-Да, это отличная идея, - согласился со мной Бивень, чего я по правде не ожидал.

Решив не показываться больше в городе, мы остались в доме Морне на ночь, чтобы через день отправиться в местную тюрьму. Не в силах больше стоять от лютой боли в животе, я расстелил себе собственный же плащ в углу дома и лёг отдыхать, а Бивень отправился куда-то по делам.

42. Борос

Бивень вошёл в двери борделя, пожёвывая бильчу. Из узких коридоров разило патокой ладана и примесью ещё каких-то совершенно безвкусных, на самом деле, трав. Естественно, меня с собой он не взял: я плохо себя чувствовал да, и что мне собственно там было делать.

Бивень облокотился на стойку и взглянул на женщину перед ним – так называемую «мамку». На удивление, это была довольно ухоженная и крайне скромно выглядящая женщина за 40, больше походящая на домохозяйку, чем на проститутку.

-Здравствуйте, мне бы девочку.

-Конечно. Кого вам? У нас есть две близняшки из Пралльского Королевства, бронзовокожая южанка с диким нравом, покладистая и покорная девочка с восточных берегов, а ещё...

Пока женщина озвучивала свой длинный список, взгляд Бивня неожиданно столкнулся с девушкой, показавшейся в коридоре. Глаза его стали испуганными, даже немного озлобленными и оскорблёнными – бывает так, что от возмущения они чуть ли не закатываются назад.

-А вот эту?

-Ого. Как вы удивительно чутки к своим сородичам. Я сразу заприметила, что вы смахиваете на северянина, но не смела озвучивать свои догадки. Я думала, что мужчины хотят чего-нибудь нового, но пусть. В этом тоже есть своя романтика: прикоснуться к давно оставленной родине, пусть и посредством женщины.

-А вы сами откуда?

-Отсюда. Мне дело досталось от тёти. Я сама за всю жизнь не спала ни с кем, кроме мужа.

-Разве ремесло не обязывает?

-Я распределяю деньги и связываю гостей с девочками – для этого не надо уметь раздвигать ноги.

-Наверно... – он выплюнул косточки бильчи за порог, оставил несколько монет на стойке и проследовал в свободную комнату.

Недолго думая, Бивень прислонился к стене так, чтобы вошедший не мог сразу его увидеть. Скоро запах трав усилился, и внутрь, наконец, вошла девушка. Красивая, худая, с большим лбом и опечаленно просевшими глазами она выглядела совершенно незатейливой и непринуждённой.

Тем не менее, глаза Бивня налились от ярости. Как только девушка ступила внутрь, удивлённо оглядываясь в поисках клиента, он толкнул её к стене и захлопнул дверь.

-Ах! Сумасшедший!

-Я не понял: какого хера ты здесь делаешь?! – кричал он на чистом северском.

-Чего? Я здесь, сука, работаю, ненормальный!

-А какого хера ты здесь работаешь, Марта?!

-Ты... Борька?

-Борос. Не забывай, что я тебя старше.

-Как ты меня нашёл?

-Какая, твою мать, разница, как я тебя нашёл? Что ты здесь делаешь? Ты сказала нашей матери, что вышла замуж за центрийца. Где этот утырок? Он бросил тебя? Отправил в бордель, чтобы заработать на пропитание?

-Боря, я и не думала, что ты такой же наивный, как мама. Не было никогда никакого мужа.

-Так ты просто... Уехала? Бросила нас?

-А что мне было там делать? Смотреть, как наша мать умирает? За тобой следить? Это ты разрушил нашу семью!

-Я?! Какого хера я?

-Потому что ты убил папу! Ты убил Марга и Грога, ты убил нашу семью!

-Это была война, у меня не было выбора: либо я, либо они.

-Ты мог просто сдаться, мог просто не идти в атаку, и тогда мы бы могли жить нормально... Боря... – она заплакала, - Как там мама?

-Умерла. Давно умерла... Перед смертью только о тебе и говорила. Она хотела видеть тебя подле себя, а не меня... Марта, - Бивень попытался обнять свою сестру, но та отбила его руку, - Я приехал помочь. Я отправил в этот херов Центр только для того, чтобы найти тебя. У нас больше нет семьи – только мы с тобой.

-С чего ты взял? – она вызывающе заулыбалась, по-злому выпятив подбородок, - У меня есть сын. Ему полтора года.

-Ты родила в борделе?! – гневу Бивня не было предела, - Ты вообще умом тронулась?

-Я в отличие от некоторых не убиваю свою кровь! Он родился, и он мой, и мне плевать, что у него нету отца – он мой сын!

-Он живёт в борделе, а его мать... – он весь трясся от тревоги и недопонимания, - Его мать шлюха!

-Вот ты поддонок, - она схватила вазу у кровати и швырнула её в Бивня, но тот перехватил её и сам разбил об пол чуть поодаль.

-Сегодня же ты перестаёшь работать, и я забираю тебя.

-Забираешь? Куда?

-Я работал контрабандистом всё это время. Я уже скопил достаточно денег, чтобы купить нам дом. Мы можем жить адекватно.

-И сколько у тебя? – спросила она с явной насмешкой и презрением.

-100 рье. На Севере за такое хоть два дома можно купить.

-На Севере избушку в любом сугробе можно поставить, а тут места не хватает людям из-за лесов и полей. На нормальный дом нужно хотя бы 300 рье, а на адекватную жизнь все 500.

-Да?... – Бивень явно не ожидал такого просчёта со своей стороны.

-Ты мне не нужен, Боря. Тебе всегда было плевать на меня, и ты радовался, когда я уехала. А теперь, когда ты никому к херу не сдался, так сразу заявляешься и ещё командовать смеешь.

-Я радовался, когда ты уехала, потому что не знал, что ты едешь раздвигать ноги в борделе. Матушка со стыда бы сгорела!

-Матушка уже успела сгореть со стыда от тебя и твоих выходок.

Потрясённый от этих слов Бивень остолбенел, а девушка, разъярённо придерживая полы своей юбки, протопала к выходу, с хлопком открыв дверь.

-Не возвращайся, Боря... – в её взгляде появилась нотка какой-то ласки и любви, но всего на мгновение, - Живи ты уже своей жизнью. Не порть её ни себе, ни мне.

С этими словами она ушла.

Бивень остался сидеть на кровати, потирая свой щетинистый подбородок.

-Так-с... – он достал бильчу из кармана и начал беспардонно жевать её прямо в комнате, - Вельможа из Мурави обещает много денег за своего сына...

43. Владыка ночи

Наконец наступил вечер перед вылазкой. Я уже более-менее свыкся с болью от неутолимого голода, но так никогда я ещё не жалел об остутствии сна как в предыдущую ночь. Пока Морне с племянником готовились к операции, а Бивень гулял по Фиере, я, скрючившись, валялся на полу и пытался переждать эту боль, но до ближайшего моего сна было несколько месяцев, так что я неотвратимо бодрствовал, не в силах унять боль.

-Фучи, а почему вас так зовут? – спрашивал меня маленький сорванец, пока мы шли по ночному городу. Его звали Дариус, и он сильно ко мне привязался из-за того, что я его исцелил. Как ни странно никто вообще не задавался вопросом, как именно это вышло. Для мальчика и его родственников главное было то, что проклятие исчезло.

-Меня не любила тётя и поэтому назвала вот так.

-Так вы тоже росли без родителей?

-Тоже? Хочешь сказать, что ты всё время был с дядей?

-Моя семья Карбелло издревле занимается торговлей. Дядя говорит, что мы торговали в этих землях ещё до Великого Бегства, и что мы потомки Первых Людей. По нашей семейной традиции, все взрослые и их дети должны уезжать в разные дальние страны, чтобы прославлять наш род. Но самый младший ребёнок должен всегда оставаться в Мурвии, чтобы остальным было куда вернуться из дальних странствий.

-Так выходит, что и твой дядя и дядя твоего дяди – младшие дети?

-Да. Сначала в Мурвии должен был остаться мой брат... Как его...

-Его зовут Пьеро, - встрял в разговор ворчливый старик, который зачем-то пошёл вместе с нами, - Его назвали в честь меня, как ты умудряешься, празо, забывать его имя?

-Прости, дедушка, - ребёнок виновато понурил голову, но тут же забыл о своей оплошности и продолжил говорить, - Мой брат Пьеро должен был здесь остаться, но мать понесла меня, и поэтому он уехал вместе с ними. Когда-нибудь я обязательно с ним увижусь, когда он вернётся из дальних странствий.

Меня впечатлила история мальчика. Наверное, печальна была судьба торговца, прикованного к одному месту. Пока твои родственники бороздят самые сокровенные уголки мира, ты терпеливо ждёшь их только возможного возвращения на пару неделек. Однако так даже безопаснее. Мало ли что там в этом мире можно встретить.

Совсем скоро мы добрались до местной тюрьмы. Главный вход хорошо охранялся и представлял из себя тяжело убитую металлом дверь, которую даже выломать было бы крайне тяжёлой задачей. Внутренности темниц представляли из себя витиеватый лабиринт, из которого крайне тяжело было выбраться и ещё тяжелее было кого-то там найти. Тем не менее, вся это вот неприступность и замудрённость только вредили безопасности тюрьмы.

В сырых и тёмных помещениях, которые в последнее время полнились самыми разными проклятыми преступниками, как не удивительно, частенько умирали люди. Тащить труп по извилистым лабиринтам, вгружать его на всяческие лестницы и пороги было настолько накладно, противно и вредно (в силу того, что полы покрывались кровью), что было решено сделать небольшой, доступный и крайне удобный проход наружу для выноски трупов. Этот черный ход тоже был недоступным для обычных смертных, потому как на нём висел увесистый замок, но Дариус как раз кстати ключи от него украл.

Я ожидал, что мы будем проскальзывать мимо стражи, обходить смертельные ловушки и решать невероятные головоломки (наслушался историй от Рада), но на деле мы попросту открыли дверь да и всё тут. В принципе, семья Дариуса не сильно то и походила на отчаянных авантюристов, так что такой совершенно безынтересный, но безопасный способ был в их духе.

Однако, как оказалось, проникновение в темницу и не было никакой трудностью. Самым тяжким испытанием было отыскать нужного тебе человека в этих тёмных сводах.

Внутри не было совершенно никакого освещения, мрак каменных сводов усеивался влагой, а по ногам вечно будто бегали какие-то мелкие жучки. Морне строго наказал нам не называть друг друга по имени и не зажигать факелов, пока мы были внутри. Семья Карбелло была довольна известной в Фуере, а мы сами были единственными северянинами на весь город, так что любой из этих преступников легчайше мог нас потом опознать и сдать страже.

Мы плутали по тёмным коридорам, стучали по железным решёткам и искали пресловутого сына вельможи. Ну как искали: Пьеро Карбелло – тот ворчливый старик – решил, чтобы мы разделились и искали нужного человека по-одному. Это было совершенно логично, но мы с Бивнем не были сильно заинтересованы в сыне вельможи, так что это разделение развязало нам руки.

Я шарахался от одной камеры к другой, будил всех стуком по прутьям, стыдливо извинялся и спрашивал, нету ли внутри человека с бессонницей, а после шёл к следующим заключённым. По одним только зевкам и недовольным матам в мою сторону можно было понять, что все тут вполне счастливо дремали, пока я не пришёл, и бессонницей никто не страдал.

Бивень же занимался гораздо более интересным действием. Он отправился чуть подальше от нас, дабы никто не услышал, и принялся будить вообще всех вокруг себя, чтобы выступить с речью. Контрабандист пообещал выпустить одного человека, который предложит ему наилучшую награду. После упоминания вознаграждения заинтересованные заключённые растроенно вздохнули и вернулись спать, но несколько всё же отозвалось и предложили свои варианты. Голоса их звучали вымученно и сухо, а откуда-то из-под низу будто даже слышны были их судорожные подрыгивания руками или ногами у решётки.

Самая тяжёлая задача всё равно оставалась за Пьеро, Морне и Дариусом. Мальчик попробовал сказать заключённым, что они пришли за сыном вельможи, как на его зов откликнулось чуть ли не с дюжину самопровозглашённых «сынов», из которых несколько вообще были ровесниками Пьеро.

Сам старик беспорядочно колошматил по решёткам, будил всех подряд, а потом, как ни в чём не бывало, шёл дальше, даже никого не спросив.

Прошло целых полчаса, а мы до сих пор не могли его найти. Здешняя тюрьма, и правда, казалась бесконечной. Я будто бы был в аду и гулял по его нескончаемым сводам мёртвых душ. Найти человека с бессонницей я и вовсе отчаялся. Подходя к очередным чалящим, я что-то мямлил на центрийском, разочаровывался на северском и шагал дальше.

-Так это вы всех тут будете, - вдруг раздалось из-за одной из решёток. Это определённо был чистый северский говор, и сам голос казался мне до боли знакомым – весь такой галантный и приятный.

-Утарф? Как вы здесь оказались?

-В Мурвии, оказывается, с недавних пор не сильно любят проклятых. Мне довелось сболтаться, и меня тут же заковали в кандалы. И ведь всего лишь безобидная опухоль на спине.

-Вам помочь выбраться?

-Глупо было бы отказываться от помощи. Буду бесконечно вам признателен, но... – он перешёл на шёпот, - Попрошу вас вызволить лишь меня. Мои сокамерники здесь не просто так: они решили выбраться из нищеты, заставив детей работать на них. Много ребятишек умерло, и мне хотелось бы, чтобы они понесли наказание.

-Конечно, Утарф. Но они не полезут за тобой?

-Они спят. Наши речи для них – как колыбель.

Знал бы я тогда, что они уже были мертвы.

Наконец, дверь захлопнулась, ключи несколько раз провернулись в замке, и мы выбрались в объятия лунного света. Я не нашёл проклятия бессонницы, но спас Утарфа – этого было мне достаточно. Он был приятным человеком.

Бивень выглядел крайне довольно, хоть и вышел он из тюрьмы совершенно один. Как я после узнал, один из заключённых рассказал ему о своём закопанном кладе и пообещал отдать его после освобождения. Контрабандист выведал всё про место, где было зарыто сокровище, и оставил беднягу гнить дальше в тюрьме. Не могу его судить – мне не известно, в чём была повинность того человека.

Карбелло же смогли всё-таки вызволить сына вельможи. Это был высокий, пухлощёкий и щеголистый блондин с раздвоенным подбородком и приятными голубыми глазами.

-Спасибо вам за вашу службу, люди добрые, - он говорил на высокий центрийский манер, и мне сложно было его понимать. Таким наречием часто изрекалась знать, так что многие произношения для меня путались, - Смею вас уведомить, что я – Гарбачи де Мульви Сантамерре, как бы не притягательно было объявить меня тварью уродованной и в край прискорбной, не просто проклят, а я являюсь самим воплощением ночи и главным из главных – владыкой мрака, мои друзья. Я вампир.

Семья Карбелло ахнула, а маленький Дариус от страха съёжился за спиной у своего дяди. Даже Утарф удивился до такой степени, что невольно улыбнулся.

Мы с Бивнем совершенно не понимали, что значило это странное слово, так что не придали этому совершенно никакого значения. Однако, что я мог сказать точно, так это то, что в теле Гарбачи не было ни крупицы проклятия.

44. Не тот

Я высек искру, и огонь медленно начал подниматься по чёрным деревяшкам. Прошло уже три ночи с нашего похода в тюрьму: собрав вещи, мы двинулись в путь и вот уже были далеко от Фиеры за громадным каменным мостом, который Гарбачи счёл крайне аляповатым и несуразным.

-Друг мой неказистый, - называл он так меня, довольно мягко подмечая мою внешность, - Не могли бы вы самую что ни на есть малость подвинуть данный черенок в сторону, дабы конструкция не развалилась.

Знатный вампир, обременённый ну очень тонкой натурой, на удивление, оказался довольно-таки приятным и даже по-своему грустным человеком. Несмотря на своё происхождение, он не смел ни к кому обращаться с нисхождением, вёл себя крайне культурно и даже к таким грубиянам, как Бивень, относился с терпением.

Гарбачи мечтал стать великим архитектором и построить самый прекрасный бассейн в мире. В Центре бассейны или же купальные зоны были явлением не редким, и один такой мы даже встретили в Фиере (но мне там купаться из-за моей внешности увы было нельзя), но самым примечательным в них было то, что в них и только в них совершенно запрещено было проливать кровь, убивать кого-либо, наносить оскорбления и даже ссориться.

Центрийцы веровали в то, что проклятия пришли на Голгану (наш континент) во время Великого Бедствия (или Великого Бегства), так что от этого явления как такового можно было избавиться. Кто-то просто проводил проповеди и взывал не обращаться к злым чувствам, а кто-то сжигал людей на костре, как было в Фиере. Так или иначе, бассейны для верующих стали неким священным местом, где они могли хотя бы символично отмыться от злобы людской и пресловутых проклятий. Гарбачи не был сильно набожным человеком – ему просто претила мысль, что его архитектурное творение будет осквернено кровью.

-У крови, мой друг, крайне гадкий и аляповатый цвет.

Обычно болтливый Гарбачи по вечерам становился совершенно отрешённым и молчаливым человеком. Он отчего-то переставал рассказывать про свои архитектурные грёзы, комментировать всё подряд, рассказывать про тягостное бремя вампиризма. Всё время перед сном он в одиночестве рисовал что-нибудь на земле или песке.

Я отошёл от костра, уселся на землю, вытащил из подсумка влажную тряпочку и принялся оттирать грязь со своей одежды: хотелось, чтобы ну хоть что-то во мне было красивым.

Бивень стоял неподалёку и вместе с маленьким Дариусом разглядывал зубы своей лошадки Люси. Рядом стоял мой Лось и большая телега, гружённая высоким белым ослом. В Центре этих удивительных созданий звали молигун («белый осёл» с центрийского), и на востоке субконтинента их вообще ценили гораздо больше лошадей. Они были умнее, грузоподъёмнее и выносливее, хоть и проигрывал в скорости, но для многих это и не играло никакой роли.

Мальчик Карбелло, на удивление, был знатоком касательно лошадей, молигунов и прочих парнокопытных. Прямо сейчас, к примеру, он учил Бивня считать возраст лошади по зубам. У моего Лося они были беловато-жёлтыми, из чего следовало, что ему было только 4 года. А вот красавица Люси с тёмными пятнами на зубах и «звёздочками» была гораздо взрослее – целых 7 лет.

Бивень отчего-то сильно привязался к мальчику: они часто обсуждали лошадей, всякие разные вещи, и контрабандист даже расспрашивал его о том вельможе, чьего сына мы везли, и про положенную награду.

Морне Карбелло был самым старшим в нашей компании (его дядя Пьеро остался в Фиере) и большую часть времени проводил либо со мной, либо с Утарфом. Как оказалось, Морне был крайне стеснительным и замкнутым в себе человеком и в своём возрасте он до сих пор оставался девственником и многим казался неудачником. Но хоть его и не могла насытить страсть женщин, его питала страсть к приключениям и дальним странам. Морне не мог покинуть Мурвию из-за своего семейного долга, так что своё увлечение он изливал в картографии. На каждую страну, каждый уголок планеты у него был свой пергамент – где-то сильно изрисованный, а где-то совсем пустой. В этой бумаге он находил великое утешение и интерес, а любой путник или чужеземец служил для него окном в другой мир.

Стоит признаться, мой дорогой друг, те карты, что я показывал тебе до этого, дабы ты не терялся в повествовании, вышли как раз из-под его пера.

Тем не менее, о прошлом. В ту ночь Морне сидел и расспрашивал Утарфа про Нор-Тос. Про Окен он от нас с Бивнем уже успел выведать всё, что только мог, хотя его изначальная карта уже достаточно поразила меня своей точностью. Все нунства и нунские дворы были на своих местах, но вот перевалочные дворы и та же Бураера обозначены не были.

С Утарфом мы сдружились. Он был крайне приятным и умным человеком, знал сразу несколько языков и нередко помогал в переводе нам с Бивнем: в конце концов, мы с контрабандистом слова узнавали совершенно спонтанно и часто неправильно.

В любом случае в тот день, как и во все предыдущие, разговоры потихоньку утихли, и я остался в полной тишине наедине с потрескиванием костра. Я так и не признался никому о своём даре, так что продолжал всё списывать на бессонницу.

Ночь была томной и тягучей, вязкой, как грязь на дороге или плохой бульон. Помню, у меня всё чесалось, и то и дело на меня усаживались мухи или комары. В такие моменты я сидел и рассуждал, что было хуже: холод Севера или насекомые Центра – и то, и то делало остановки и в особенности такие ночи невыносимыми.

Странно будет об этом говорить в очередной раз и строить из этого интригу, но вскоре кто-то показался у костра – незнакомые путники. Но скажу честно: этот раз был совершенно особенным. Все те бесконечные разы, что кто-то пытался нас убить, ограбить или попросить погреться у костра, путники подходили максимально тихо. Эту же оголтелую ораву я услышал ещё минут за десять до того, как они ко мне вышли. Компания из семи человек, молодых мужчин, гуляли по дорогам, орали, пели песни, смеялись и травили анекдоты.

К нам они вышли вполне закономерно: у нас было ярко, и я был отличным предметом для шутки.

-Смотрите! Эльгарде Фучи! – закричал один из них, и я понял, что мой выбор псевдонима был довольно глупым. Было совершенно непонятно, знали ли они меня или просто оскорбляли.

Решив никого не будить, я сам вышел к толпе, чтобы всё им объяснить.

-Здравствуйте. Мы не бандиты, ничего дурного не делаем и проклятых не держим, - я сказал это совершенно интуитивно – так было тут заведено. Проклятых не любили, а в последнее время и вовсе сжигали. Тем не менее, я тут же пригляделся и поняли, что совершил серьёзную ошибку: они все были прокляты. Все семь. У каждого проклятие копошилось в спине и чем-то походило на сумрачные крылышки.

-Не понял. Ты что-то имеешь против проклятых? Чтобы такой фучи и имел что-то против проклятых?

-Простите, если оскорбил. Я не хотел вас обидеть, - я начал медленно пятиться назад. Всё-таки было бы неплохо, чтобы кто-нибудь проснулся.

-Нас? Ты думаешь, что мы проклятые? Что мы проклятые?! – кричали они каждый чуть ли не по очереди, и все были невероятно пьяными, что только подливало масла в огонь.

-Я не это хотел сказать. Я просто подумал, что вы... Что может знакомые проклятые есть... – я старался говорить, как можно громче, и позади меня, и правда, послышались шорохи. Толпа всё сгущалась вокруг меня, но и все мои путники уже бодрствовали.

-Что за херня, Проклятый?! – кричал мне Бивень на северском, - Ну почему ты не можешь не встревать в проблемы хотя бы недельку?

-Мне кажется, - продолжал один из толпы, - Надо наказать их. Надо показать, как выглядят проклятые. Как выглядят те, кого ни презирают.

Они довольно переглянулись между собой, даже с каким-то азартом и встали кольцом, окончательно меня окружив.

Внезапно они как-то так выпрямились, что их клыки стали гораздо больше, глаза налились кровь, а из спин вырвались громадные чёрные крылья.

-Мы вампиры, друг, - сказал один из них, в то время, как его ногти всё росли и росли, заостряясь, как у медведя, - И мы не позволим глумиться над нами.

-Погодите, погодите!!! – я был на грани того, чтобы обмочиться от страха. Я вопил, что есть мочи, отчаянно оглядываясь по сторонам. Этим ребятам ничего не стоило разорвать меня на мелкие кусочки, да и что им могли сделать мои друзья? Разве что стать следующими жертвами. Но я понял, что были и исключения, - Среди нас тоже есть вампир! Есть вампир! Мы свои, мы не враги!

-Вампир? Среди вас? Я скорее поверю, что ваш молигун – это покрашенный осёл, - они засмеялись в голос, - Покажи мне этого своего вампира. Если соврал, то мы всем вам выпустим кишки.

Я с надеждой и отчаянием посмотрел на Гарбачи, лицо которого стало белее мела, и указал на него пальцем. Один из вампиров взмахнул крыльями, отчего ветви деревьев громко шелохнулись, и в мгновение ока оказался совсем рядом с ним.

-Ну давай, вампир, - он улыбался своей зубастой, монструозной пастью, - Превращайся. Как мы.

-Я... Я... – Гарбачи схватился за грудь и тяжело дышал, не в силах выдавить из себя и единого слова, - Я...

-Что «Я»? – монстр схватил его за шею и поднял над землёй, отчего тот весь задрожал от внеземного ужаса. Оказалось, что отсутствие проклятия в сыне вельможи не было пустым знаком: он был самозванцем. С нами никогда не было вампира, и своими словами, своими глупыми словами я обрёк всех нас на верную смерть. Тогда я чувствовал себя настолько близко к смерти, что моя кровь, словно стала ледяной водой: такой, какая она была в реке Бурдянке, когда мы с Радом охотились на медведя.

-Стой, - внезапно раздался спокойный голос Утарфа. Все оглянулись в его сторону и обомлели. Наш друг из Нор-Тоса возвышался над всеми, слегка взмахивая своими громадными чёрными крыльями. Рот его украшали острые клыки, а очи сочились алым цветом, - Отпустите их. Я поручаюсь за этих смертных. Именем Утарфа Фальгавера.

45. Пропажа

Вампиры отпустили нас с миром, но наказали двигаться не в Мурави, а на запад в дремучие леса, где, по слухам, собирались все проклятые и вся нечисть, дабы дать отпор агрессивной религиозной политике нынешних владык.

После того, как мы остались одни, никакой речи о спокойном сне уже не было. Утарф вернулся в прежний свой слегка уставший сутуловатый вид и виновато почесал голову.

-Друзья – надеюсь, я смею вас так называть. Всё то, что вам довелось лицезреть этой ночью, и то, что вам доведётся сейчас услышать, должно остаться в глубочайшей тайне. На кону стоит моя жизнь и мой статус. Мне гораздо легче убить вас всех здесь и сейчас, - сказал он совершенно лишённый всяческого пафоса или даже злобы, - Но я предпочту довериться вашей совести. Как вы поняли, я вампир. Меня зовут Утарф Фальгавер, и я с рождения проклят бояться солнца, жаждать человеческой крови и жить в отчуждении. Сразу скажу, что не собирался вас убивать или причинять боль. В последнее время кровь для меня одинаково безвкусна, так что я питаюсь животными.

-А это правда… - тут же с вытаращенными от удивления глазами спросил Дариус, - Это правда, что вампиры бессмертны?

-Только лишь не подвержены старению. Мне, к примеру, 325 лет. Тем не менее, меня спокойно можно зарезать или сжечь – надеюсь данное откровение не послужит для вас призывом, - после этих слов он почему-то пристально взглянул именно на Бивня, который, и правда, в руках сжимал кинжал. Его глаза бегали из стороны в сторону и сверкали от страха. Для нас такое зрелище в действительности было непостижимым, и я сам тогда был весь продрогший от ужаса. На Севере нет никаких неожиданностей: там даже белый медведь топчет к тебе далеко от самого горизонта, а тут безобидный путник может оказаться монстром, а из-за кустов выскочить какая-нибудь нежить.

-Так выходит, что тебе было 10 лет, когда произошло Великое Бедствие? – неожиданно осознал я.

-Да. Я был ребёнком, когда нашему миру пришёл в конец, и на кораблях мы приплыли на эту землю – Голгану. Прежний наш континент был уничтожен. Но всё остальное я ещё успею рассказать, друзья мои. Как вы понимаете, у меня полно времени в жизни. Сейчас я хотел бы прояснить нечто другое: кто-то из нас тоже что-то скрывает, - он пронзил меня ледяным алым взглядом.

-Я? – изобразил я удивление.

-Ты не спал ни единой ночи. Ты уродлив и жирен до безобразия, но твоему коню легко тебя нести, и ты единственный, кто в грязи не оставляет следов от ботинок.

-Я…

-Да чё гадать-то? Он проклятый, - вступился за меня Бивень, - Это у нас дело такое было в Окене – прибыльное. Ходили да скупали рабов у семей и обещали, что на срок ребёнка или ещё там кого забираем. Мол, годок у нас погорбатится и обратно к мамке титьку сосать. Ну и ясен пень никаких сроков мы не соблюдали, а рабы таковыми становились на всю жизнь. Этим не промышляет никто, потому как проклятий не оберёшься, а вот он сказал, что ему всё боком, лишь бы с голоду не помирать. Один его на уродство проклял, вторая – матушка троих детей – на то, чтобы веса не имел ни черта, а третий и вовсе на спячку. Он сейчас полгода вот так посидит у костра, а потом храпеть ещё столько же будет и ни в какую. Он зачем, думаете, кого-нибудь в тюрьме с бессонницей искал? Кто-то ж наслал, может и на него наслать – так хоть столько времени дремать не будет.

-Правда? – Утарф взглянул на меня. Кажется слова моего друга звучал достаточно убедительно.

-Да, - сказал я уверенно.

-Хм…

Прошло ещё несколько дней. Ситуация с Утарфом относительно устаканилась и мы двинулись дальше. В принципе, мы и до той стоянки после моста были уверены в том, что среди нас есть вампир – теперь просто это был уже совершенно другой человек.

Гарбачи де Мульви Сантамарре был до боли поникшим и расстроенным. Страх от пережитого никак его не отпускал, а стыд от такого позорного разоблачения – уж тем более. Я не мог его ни в чём винить: я думаю малость кому совершенно не хочется быть особенным и казаться другим отличным от них. Единственной ошибкой Гарбачи было только то, что среди нас действительно был вампир. На самом деле, я даже сейчас вспоминаю и испытываю стыд за то, что не раскусил его сразу же. Только подумать: человек, называющий себя вампиром, при этом открыто заявляет о том, что не любит вид крови и считает её аляповатой.

Ну и вот, когда мы были у самого порога в Мурави, нам снова пришлось сделать небольшую остановку: поесть, попить, справить нужду, а кому-то даже и вздремнуть. Бивень искал для себя бильчу, чтобы пожёвывать её в дороге, и воровато оглядывался по сторонам. Я стряхивал блох со шкуры Лося, Дариус спал, а Морне маниакально расспрашивал Утарфа про географию старого континента. Морне Карбелло, наверно, был единственным человеком в нашей компании, кто меньше всех испугался от откровения Утарфа, и кто меньше всех вообще смущался с ним общаться. Для такого заядлого картографа 325-летний вампир был самым настоящим алмазом! А вот Гарбачи… Что ж, Гарбачи пропал.

Мы обнаружили это не сразу, но, как только это поняли, тут же истерично пустились его искать. Весь смысл нашего приключения состоял только в нём одном – в доставке Гарбачи, но разоблачение в его непроклятости до такой степени опустила его в глазах окружающих, что его попросту перестали замечать. Утарф для нас стал фигурой номер один как по интересу, так и по недоверию, а Гарбачи отошёл чуть ли не на третий план. Именно это нас и сгубило.

Прошёл час, второй. Рядом с нами не было толком ничего, кроме пресловутых лесов, в одном из которых и скрывался сын вельможи. Спустя некоторое время мы все снова собрались на месте стоянки, но теперь уже мы не смогли досчитаться Бивня.

В его благонадёжности не было никаких сомнений, так что мы решили подождать. Подождать. Ещё подождать.

И только, когда солнце село, когда я успел поссориться в горячих спорах с Карбелло, когда Утарф скучающе отправился на охоту за зайцами, я признал истину.

Бивень всех нас надурил, схватил Гарбачи и решил присвоить награду лишь себе одному.

46. Тьма повсюду

-Всё испорчено! Всё испорчено! Говорил мне Пьеро, что вы все, северяне, фудонда дуре. Говорил, а я не верил, - ходил по кругу Морне Карбелло, сетуя на жизнь и, в особенности, на меня с Бивнем.

-Морне, мы ещё можем успеть его найти. Он не мог далеко уйти да и вряд ли ночью отец Гарбачи его примет. До утра у нас есть время, - мне сводило дыхание от всего того, что произошло.

-Да причём тут утро? Причём тут Гарбачи?! Для вас честь – это пустой звук?! Для вас порядочность – это лишь забава?! Чтобы я и ещё раз имел дело с северянином, да никогда!

-В Центре не любят предателей, - прокомментировал ситуацию Утарф, сидя в стороне и залатывая свой балахон, - Бивень сам того не знает, но он поставил на себе крест. Теперь любой уважающий себя центрянин откажется иметь с ним какое-либо дело. Ему ничего не продадут торговцы, стража не защитит его от бандитов, а путники на дороге не протянут ему руку помощи. Эти деньги теперь просто бессмысленны. Боюсь даже нам их не дадут, если кто-нибудь прознает про это бесчестие. Один только факт, что из-за заказа вельможи кого-то предали, сильно очернит его репутацию.

-А все узнают! – продолжал вопить Морне, - В Центре все и всё всегда узнают. Гарбачи жив и наверняка обо всём проболтается, обо всём! Господи, он наверняка расскажет, что с нами был вампир и проклятый, и нас сожгут на костре.

Неожиданно мы с Утарфом сильно обеспокоились. Мои лёгкие всё сильнее сковывались, рискуя сжаться в комочек. Если до этого в приступе истерике находился лишь Карбелло, то теперь запереживали и мы. Очевидно было, что Гарбачи был довольно-таки падким до внимания человеком. Из собственной незначимости он даже выдумал, что он якобы вампир. Он вполне мог бы похвастаться перед отцом или друзьями его фантастическими похождениями плечом к плечу с самым настоящим и целым 325-летним вампиром!

-Он наверняка проболтается и про восстание проклятых, которые собираются на западе, - добавил Утарф, - Начнётся гражданская война. Морне, я прошу вас: хотя бы из соображений человеколюбия я прошу вас помочь нам нагнать Бивня и Гарбачи, иначе всем нам не поздоровится, а в Мурвии начнётся кровопролитие.

-Не делайте вид, будто бы причиной этому Гарбачи, а не вы! Понаехали, а нам теперь разгребать! Эти пьяные чудовища, которых мы встретили той ночью, наверняка разболтали это всему хорелу! Ничего мы не остановим! А я, в отличие от вас, от слов не отказываюсь! Прощайте! Пошли, Дариус.

Он грубо схватил мальчика за руку и повёл его к молигуну.

-Дядя, я не хочу их бросать. Фучи же помог мне. Он исцелил моё проклятие.

-Всё, чтобы нас предать. Поехали домой в Фиеру.

-Нет! Я не поеду!

Морне врезал мальчику затрещину по затылку и усадил его в телегу. Сам он шлёпнул молигуна по заднице и рысью пустился к северу.

Остались только мы с Утарфом, и над нами нависала вполне серьёзная проблема. Я к тому же чувствовал себя просто отвратно: поступок Бивня не мог просто пройти мимо меня. Пока что я не хотел делать никаких поспешных выводов, но я понимал, что нам предстояло провести серьёзный разговор. Меня совершенно не устраивала эта его озабоченная жажда наживы. Голод подпирал к горлу, потому как в области живота всё переболело уже до такой степени, что у меня не было сил обращать внимание на эту боль.

-Исцелил проклятие? – прервали мои горестные раздумья слова вампира, - Дариус сказал, что ты исцелил его проклятие. Что это значит? Оборот речи?

-Нет, - мне было уже невыносимо тяжело врать и строить из себя не пойми что, - Господи, нет… Фух…

Ночь была темна и ужасна. Ужасна, как ни погляди. В тот момент я только и мечтал о том, чтобы свет зари всполыхнул во мраке и Центр опоясался, расцвёл и опрокинулся солнечным светом, пробирающим всё до нутра. Мне хотелось бы вечного солнца, вечного рассвета и вечного заката, да пусть даже тучи закрывают красоту зенита, но только избавьте меня от невыносимой муки жить ночью.

в-Утарф… Я могу тебе доверять? – в глазах темнело.

-Не могу обещать, что твоя тайна умрёт вместе со мной, ведь я бессмертен, но при жизни она из моих уст не выйдет.

-Хорошо… Хорошо… - я сел на землю и хорошенько отдышался, - Я умею поглощать проклятия. И видеть их – твоё увидел ещё в первый день нашей встречи. Как? Я не знаю – просто без понятия. Почему скрывал? Потому что на Севере все мною пользовались. Знать тут же учуяла во мне чудолекаря и принялись шантажировать и угрожать. Я не хотел, чтобы подобное повторилось и в Центре, - мне дышалось всё тяжелее и тяжелее. Грудь будто бы была на грани того, чтобы лопнуть, - Дариуса я исцелил совершенно случайно. Мне достаточно просто коснуться человека, чтобы поглотить проклятие. Именно поглотить. Меня никто ещё не проклинал, все мои недуги я получил от других людей. А Бивень… - пальцы начали дрожать, а по всему телу пронеслась покалывающая боль, - Я не понимаю, зачем он это сделал. Я стараюсь быть добрым… Стараюсь быть хорошим человеком… Но в чём смысл этих сраных стараний, если выходит всё хреново…

-Поглощение проклятий?.. В первый раз в жизни слышу о таком. Как ты можешь понять, для меня «в жизни» много чего значит… Я не виню тебя в обмане Бивня. Я не центрянин и прекрасно понимаю, что никакой человек не должен отвечать за проступок другого… Но Морне прав. Нагонять Гарбачи бессмысленно – даже вредно. Нам надо как можно скорее направляться на запад в тот лагерь проклятых и предупредить их о надвигающейся опасности. Если они распустят свои силы, то армии Мурвии придут никуда… А тогда и слова Гарбачи окажутся ложью – понимаешь?

Прелестное решение ситуации, совершенно роскошный выход из нашей проблемы. Я хотел всё это сказать. Боль сковывала тело. Дышать было нечем, а губы просто не слушались. Тьма застилала всё, и я словно бы утопал в рое смольных комаров. Утопал и задыхался.

-Фучи?

Я грохнулся головой об сваленное дерево и потерял сознание.

47. Отбросив звёзды

Когда я проснулся, меня тут же пронзила дикая, совершенно невыносимая боль. Мой живот будто разваливался на кипяточные комья и продавливал кожу-пузырь.

Тем не менее я поднялся с земли и вытер холодный пот с лица. До сих пор небо было обёрнуто ночью, но теперь в нём виднелись звёзды: много звёзд. Одна из них мне подмигивала, и я прекрасно понимал, что то была Кея. «Живи по совести»… Но должно ли мне быть совестно по отношению к тем, у кого этой совести попросту нет?

Утарф стоял рядом безмолвно и слегка изумлённо. Судя п всему, я не так уж и долго пробыл в бессознательном состоянии. Вампир мог убить меня, поглотить, угнать лошадей или просто сбежать, но он остался рядом. Проклятое чудовище, наверняка убившее сотни людей, сохранило мне жизнь, а близкий друг, защитивший Бураеру от захватчиков и прошедший со мной полтора года пути, оставил разбираться с проблемами и страдать.

В ту ночь я перестал смотреть на звёзды. Кея, Дром, Рад – все они могли только блестеть: ярко и красиво, но ни одна звезда не сможет осветить тебе дорогу и указать путь. Погонись за её сиянием и будешь носиться кругами.

-Утарф, спасибо тебе. Раз мы оба не собираемся спать, то я предлагаю отправляться на запад сейчас же. Я сяду на Лося, а ты бери вторую лошадь. Можешь дать ей имя – она потеряла своего хозяина.

Через несколько дней пути мы начали замечать всё больше и больше проклятых вокруг. Лошади гнали рысью по дороге, а по сторонам влачились прокажённые путники, ищущие себе прибежища.

-Половину из них нагонят и убьют, - говорил Утарф, - Идти таким скопищем по дороге – безумие. Надо двигаться через лес.

-А они могут там пройти?

-Вряд ли. В Мурвии полно болот.

Вместе с Утарфом дорога проходила быстрее и интереснее: ему был любопытен я, а мне – он.

-Но ты не найдёшь никого с бессонницей, - сказал он мне как-то раз на одной из многочисленных наших стоянок, в которых нуждались только лошади, - Это одно из самых страшных проклятий.

-Почему же? Это просто запрет на сон.

-Но люди не могут не спать. Это заметили ещё давно, в году 30-ом или 40-ом. Какой-то умник понял, что, проклиная на бессонницу, он обрекает человека пусть и не на мгновенную, но на скорую смерть: тело иссыхает, голова бреднеет, и жизнь медленно угасает. Просто убить проклятием нельзя – человек не способен на настолько огромную злобу, но вот бессонница… Все тогда начали этим пользоваться. Это назвали Бессонным Поветрием. Много десятилетий ушло на то, чтобы вывести это из моды.

-То есть я и узнаю, что кто-то где-то был проклят, то у меня есть всего несколько дней, чтобы его исцелить…

-Такие люди часто вешаются или прыгают со скал – менее мучительная смерть. Боюсь, в твоём случае речь идёт о часах, - Утарф провёл рукой по земле и уставился в небо, - Я предлагаю тебе стать вампиром. Мы ведь не спим. Никогда. Но цена у такой метаморфозы будет велика.

-Как стать вампиром?

-Обычно только родиться и никак иначе. Видишь ли… Это такая старая история. Давным-давно, задолго до Великого Бедствия и задолго до того, как вообще придумали даже железные мечи, жил человек, по имени Вам Пир, и он отчего-то до совершенно иступлённого ужаса боялся смерти. Он заперся у себя дома, не общался ни с кем, бросил всех близких и родственников, а особенно подозрительных знакомых и вовсе убил, а после удержал у себя дома, чтобы они не восстали – не приведи господи. Каждую ночь он не спал, боясь, что в дом проникнут убийцы, и молился богам, чтобы они огородили его от смерти. Они вняли его мольбам, но решили лишь поглумиться над Вамом. Он был проклят. Обрёл бессмертие, чудовищную форму, стал бояться света и гореть на нём, и каждый день страдал от жажды крови. Вам Пир стал чудовищем и изгоем, но, будем честны, он им и был. Однако ему довелось понести потомство, и все его дети, внуки, правнуки и так далее унаследовали его проклятие в полной мере. Что я, что те вампиры, что застали нас у моста в Фиере, - все мы дальние родственники Вама Пира.

-Но это всё ещё проклятие, так что я могу его поглотить.

-Всё верно. Однако боюсь, что ты попросту убьёшь любого вампира своим прикосновением. Дотронься до меня, и я стану обычным 325-летним человеком, то есть горсткой праха и грудой костей. Сразу скажу, что я умирать не собираюсь. Мне совершенно претит бытие, но у меня ещё слишком много дел. Однако я уверен, что найдётся достаточно тех, кто согласится умереть безболезненно в твоих руках. Тебе ведь достаточно и одного, не так ли?

-А что ещё плохого в жизни вампира? Есть ещё что-то, что ты не упомянул?

-Самое плохое я и не упомянул… - его глаза стали пустыми и отрешёнными, а голос низким, будто бы замогильным, - Как думаешь, Эльгарде Фучи. Что страшнее: умереть, оставив близких позади не узнать, что с ними случится, или пережить все их смерти и увидеть конец судьбы каждого.

-Видимо, второе, раз об этом говоришь ты.

-А мне откуда знать? – вернулся к нему нормальный голос и взор, - Я первое не переживал. Могу только сказать, что умираем мы один раз, а видим смерть – множество.

Через неделю мы, наконец, добрались до подступов к лагерю проклятых. Это была не крепость, замок или город. На западе Мурвии тянулись обрывистые горы, и у их подножья раскидывались самые дремучие, самые страшные и болотистые леса. Именно здесь, как ни странно, умудрились поселиться люди и построить целую деревню. Место это звали Торфе, а его жителей – торфянниками. Здешние работники занимались тем, что добывали илистое нечто со дна болот. Его звали трясинным углём, и он отменно горел.

Именно в Торфе, куда не могла добраться ни одна армия, ведь в деревню вела всего одна ненадёжная узкая тропка, образовался очаг сопротивления.

-Как иронично, - заметил Утарф, пока мы стояли в длинной очереди беженцев, которую где-то вдалеке просматривали повстанцы.

-В чём ирония? Разве это не самое логичное место, куда могут собраться проклятые?

-А как ты думаешь, куда больше всего уходил трясинный уголь?

Мне вспомнился костёр в Фиере, визги обвинённых и запах палённого мяса, и я тут же всё понял. Живот скручивало, и было совершенно не понятно, было тому виной проклятие или мои мысли.

Совсем скоро мы добрались до пропускного пункта. Восставшие соорудили из брёвен небольшую башенку, на которой и под которой стояла стража. Проверялись лишь намерения приходящих, многим давали различные указания касательно дальнейшей роли в мятеже.

На изголовье деревянного изваяния стояла немолодая дама с рыжими взвихрёнными волосами, спадающими на плечи, и прямо-таки пронизывающим карим взглядом. Женщина была полностью закована в мужские доспехи, а на поясе у неё висел меч. Лицо её было смугловатым и вечно чуть вспотевшим.

-Этот поток беженцев понадобится на стройке. Скажи также, что при просмотре проверяли наличие оружия. Надо знать, что мы имеем, - довольно громко она командовала своим солдатам.

-Господи… - промолвил один из беженцев, что шёл прямо перед нами – закалённый в боях вояка с небольшой бородой, длинными волосами и шрамом на шее, - Плохи дела у проклятых, раз ими командует баба.

Непонятно как, но женщина тут же это услышала, пронзила нас своим острым пламенным взглядом и тут же спустилась вниз.

-Кто это сказал? – она приближалась так стремительно и так уверенно доставала меч, что мужчина даже не успел ответить, как началась драка. Он вытянул собственный клинок, и послышался лязг металла, клацание стали и тяжёлые вздохи.

Женщина сделала выпад, отступила, увернулась, отразила мощный удар вояки и с размаха отрубила ухо вояке, а после ударом ноги свалила его в грязь.

-Скажи спасибо, что ты мне полезен, - сказала она и пнула его ногой, - А вы? – вдруг обратилась она к нам, - У вас какие-то проблемы?

-Мы хотели бы поговорить с вашим главным, - заявил совершенно безразлично Утарф, хотя я сильно переживал.

-Вашей главнОЙ, будьте любезны, - она улыбнулась и засунула меч в ножны. То была легендарная для своего времени женщина. Она была бывшей женой графа Мурвии, которую он изгнал из страны из-за обвинений в проклятии на бесплодие. Проклята она не была, но поклялась отомстить своему мужу, вступиться за проклятых и мечом покарать всех тех, кто встанет у неё на пути, - Брудильде Аноре Чески.

48. Незадача

Спустя несколько часов утомительной очереди и досмотров (стражники почему-то не поверили, что такой жирный человек, как я, вообще может существовать, и потому облапали меня по-полной) мы наконец добрались до домика Брудильде Аноре Чески.

Участники сопротивления не жили непосредственно в Торфе, а селились в менее глубокой части леса. Сельчане помогали восставшим осваиваться в дремучих лесах и болотистых топях, а взамен просили лишь о безопасности. Если бы мятежники обустроились за деревней, то Торфе стал бы первой мишенью для графских войск.

Именно поэтому решено было воздвигнуть новое селение: Форхолихор. Наименование откровенно страшное, но с центрийского оно значило «вторая чёрная земля» (фора + холи + хоре), так что никто и не возмущался. Была организована работа ремесленников, обычных трудяг, обеспечено питание и жильё, и только потом по всему периметру начали разбредаться косоногие бревенчатые башни.

-Извиняюсь, - сказал я, дожёвывая хлеб, когда мы уже вошли внутрь по приказу стражников. Для меня все мучные лакомства в Центре стали самым настоящим открытием, ведь на Севере пшеницы отродясь не видели. Хлеб выдавали всем приходящим, и я решил попробовать его, после чего заметил, что вечно распирающий меня голод самую малость, совершенно незначительно но сбавился. Половину своих денег (а у меня и так их было крайне мало) я потратил на целую сумку булок и использовал их как своеобразную подпитку.

-Что вы хотите мне рассказать? – Брудильде с подозрением пронизывала нас своими пламенными глазами, - Если вы очередные надутые вельможи, которые хотят стать лидерами восстания, я посажу вас на пики, а лучше вообще утоплю в болоте.

-Мы безродные и безземельные, - тут же сделал нас безобидными в её глазах Утарф.

-Иным не мешает и это.

-Мы хотели сообщить, что в Мурави скорее всего уже знают про ваш лагерь, - вклинился я в диалог. Мне не хотелось отсиживаться в сторонке.

-Лазутчики?

-Отнюдь. Когда мы двигались от Фиеры к Мурави, сразу после моста нас настигло семеро вампиров. Они были пьяны и во все стороны горланили об этом самом месте. С нами был Гарбачи… Гарбачи… - я никак не мог вспомнить его замудрённое имя.

-Гарбачи де Мульви Сантамарре, - помог мне Утарф.

-Мульви. Знаю такого, - не без пренебрежения сказала Брудильде, - Если он действительно что-то такое слышал, то об этом непременно узнает вся столица.

-Те вампиры вам не рассказали об этом?

-Вампиры? В моём лагере нету и не будет вампиров. Мы принимаем в наши ряды лишь невиновных, а не злобных чудовищ, - она вдруг осеклась и уставилась на Утарфа и, в особенности, его красные глаза, - А как вам удалось сразу семь вампиров? Раз вы спросили, не здесь ли они, то вы явно не сражались.

-Гарбачи всю дорогу прикидывался вампиром, - ответил я совершенно непринуждённо, - Он объявил всем о том, что он владыка ночи, а потом его посадили в тюрьму. Мы выполняли заказ его отца по возвращению сына, поэтому и шли рядом. В пьянстве вампиры ему поверили, так что приняли нас за своих.

-Если Эрнундо всё знает, то дела ещё хуже, чем я предполагала… - она закусила губу, взмахнула волосами и принялась расхаживать из стороны в сторону, глядя в потолок, - Сражаться не имеет смысла. Укрепления бесполезны. Нам нужен другой способ. Совершенно другой. Друзья… Как вас вообще зовут?

-Меня Эльгарде Фучи, а моего друга… - я засомневался, стоит ли называть настоящее имя вампира, которое он носит целых 325 лет.

-Утарф Фальгавер.

-Утарф и Фучи, - её слегка смутило моё имя, но она пыталась не подавать виду, - Я отправлю с вами десять солдат и лучшего знатока болот. Он же и объяснит вам, что делать.

Удивительно было, что Брудильде даже не интересовалась нашим желанием в чём-либо участвовать. Впрочем, мы сейчас притворялись жертвами и беженцами, потерявшими всякую надежду, так что такое отношение было объяснимым.

-Только ещё один момент. Когда примерно Гарбачи вернулся в Мурави?

-Десять дней назад – где-то так.

-Правда? А сколько у вас занял путь от Фиеры до Мурави.

-Не знаю… Неделя с лишним, наверно.

-Забавно… - она едва слышно расхохоталась куда-то себе в щёки, - Отца Гарбачи казнили ровно две недели назад.

49. Мурави

В трёхсотых годах Мурави был одним из главных архитектурных достояний Мурвии, Центра да и всего мира, в целом. Тогда у людей ещё не настолько развилось чувство прекрасного, так что они готовы были любить его и за его сумбурность, и за кривоватость и то, что в будущем будет вызывать страх и отвращение, – несимметричность.

Замок начали строить ещё задолго до начала нашей эпохи – в 173 году до Великого Бедствия. Правитель Мурвии, заседавший тогда в столице графства (это слово осталось с тех времён) решил провести большую охоту – самую большую, которую только видел свет, ну или, по крайней мере, его графство. Людей селить было решительно негде, так что было решено построить небольшой форт аккурат между самыми обширными не болотистыми лесами страны. Вышло простенько и бедновато – это в полной мере сейчас мог ощутить на себе Бивень.

Шёл дождь, и земля под ногами постепенно превращалась в невыносимую грязь. Вдоль каменных стен, укрываясь собственной одеждой, чумазые рабы и нищие закапывались в ещё тёплые угли, которые они растащили с дневного костра. На том пламени сожгли несколько проклятых, так что теперь в размокшей земляной жиже Бивень иногда угадывал обгорелые кучки их одежды – легче было думать, что то была одежда.

Во время той далёкой великой охоты тоже случилась плохая погода. Граф был крайне недоволен, но никак не мог отменить мероприятие: знатные гости со всех уголков уже собрались под его кровом и готовились к тому, чтобы заполучить самую престижную добычу.

Сам граф и ещё несколько знатных вельмож, среди которых был даже предок Святой Госпожи Люси, двинулись в западную чащу в поиске редких зверей. Ходили легенды, что в том лесу водился белый олень, чистый и будто сотканный из серебра. Однако совсем вскоре в деревья ударила молния, и разгорелся пожар. Пламя окружило графов и их свиты, и казалось, что этой дождливой ночью они все будут похоронены на своей же охоте, но вдруг чудное, цвета молока животное выскочило из кустов и сверкнуло своими жемчужными рогами. То и был белый олень – гигантских размеров, но при этом и невероятной грации. Зверь мог растоптать людишек, мог просто ускакать прочь, и даже огонь был ему не страшен, но олень вдруг умолк и, расталкивая пылающие ветви, повёл охотников за собой, и всем им удалось выжить.

С тех пор белый олень поселился на гербе Мурави, а потомки того графа в 59 году до Великого Бедствия решили превратить старый, но крайне известный охотничий форт в полноценную каменную крепость. Соорудились первые башни, образовалось ристалище и площадь, а внутри места стало так много, что там могли поселиться бы несколько деревень, в чём уже успел убедиться Бивень.

Весь прошедший день он провёл за тем, что расхаживал по Мурави и расспрашивал прохожих про загадочного вельможу, по фамилии Сантамарре, но каждый раз на него смотрели, как на прокажённого. Впрочем, со своей бледной, грубой и слегка выпячивающей северской мордой он и не мог сыскать другого к себе отношения. На самом деле, Бивень, как бы это странно ни было, для центрян был даже уродливее меня. Я был жирным, несуразным и горбатым, но во мне вряд ли можно было проследить моё происхождение. Он же был чистейшим уроженцем Окена – самой северной страны в мире.

Несколько раз он сбегал от стражи, которая находила его поведение подозрительным. Несколько раз ему приходилось наблюдать за сожжениями на костре или проповедями. Несколько раз его натурально били по лицу за его вопросы, но он не сдавался. Какой-то простак в итоге сознался, что все вельможи жили не в Булыжном Конце (как и назывался этот район) и не в Охотке (как называлось то место, где сейчас в грязи валялся Бивень), а в Гранитовой Клети.

Эту вторую уже пристройку Мурави заслужил во времена уже не столь далёкие – в 211 году от Великого Бедствия. Старая столица была разрушена в ходе кровопролитной войны, и графом было решено поселиться в этой крепости, но надо было, конечно, привести её в надлежащий вид. Из гранита были выдолблены строгие прямоугольные своды нового высокого дворца, всё обстрочилось бесконечными ступенями и гравировками, надписями и бюстами. Тогдашний правитель этих земель не был ни в коем образе потомком того самого выжившего на охоте графа – он был одни из многих пришельцев с далёкого разрушенного континента. Озабоченный идеей сохранения истории своих собственных предков, он собрал главные умы Центра и заставил их на основе редких оставшихся пергаментов и манускриптов, привезённых во время Великого Бедствия, выгравировать на сводах Гранитной Клети всю историю почившего континента на почившем языке. Сделать то всё сделали, а других научить мёртвому языку они забыли, так что на тот момент, когда в Мурави оказался Бивень, ни единый житель не понимал ни слова, начертанного на угловатых стенах крепости, но выглядело всё действительно монументально и красиво. Знатный люд, который здесь обитал, любил поглумиться над случайно забредшими в Гранитную Клеть бедняками и заставить их перевести какую-нибудь из надписей, уверяя, что истинный Муравиец обязан знать значение этих закорючек наизусть. То же самое случилось и с Бивнем.

Совершенно сбитый с толку подобными вопросами, он фантазировал так бессовестно, как только мог. Непонятные символы выстраивались у него в голове в такие невероятные истории, что какой-нибудь другой заплутавший путник наверняка бы в них поверил, но его еле сдерживающими бурный хохот слушателями всегда были люди знатные.

Обсмеянный где только можно, он совершенно интуитивно решил подняться в самый последний уголок Мурави – Святыню. Так называли построенный совсем недавно новый район, выполненный сугубо из белого мрамора с редкими вкраплениями золотого янтаря, венчающего расписные фрески Люси, Зари, Великого Бедствия и многих других знаменательных событий уже нового Центра.

Новый дворец представлял из себя нечто среднее между обычным королевским особняком и роскошным святилищем: башни строения выгибались дугами и складывались в громадную сферу, от которой постоянно отражался свет, из-за чего создавалось впечатление, что посреди столицы пылает самое настоящее солнце.

Именно здесь Бивень и узнал о том, что на этой самой мраморной площади и казнили отца Гарбачи. Так поступали только с самыми опасными или бесчестными преступниками страны – такое ещё надо было заслужить.

-…

Бивень совершенно не понимал, что ему теперь стоило делать. Вместо того, чтобы сорвать крупный куш и вызволить сестру с племянником из борделя, он остался совершенно один. Снова он остался совершенно один.

Ему было не привыкать слыть предателем и мерзавцем, засыпать в полном одиночестве и в полном одиночестве просыпаться. Тем не менее, раньше у него и защищать было совершенно некого, но только не теперь. Во чтобы то ни стало ему хотелось вызволить Марту из тех бед, что её окружили.

-…

Бивень взглянул на большой мешок, который лежал у его ног, весь уже вымокший и слегка подтонувший в земляной зыби. Раз уж он был в Мурави, надо было сделать ещё кое-что важное перед тем, как снова искать себе заработок.

-…

Похоронить Гарбачи.

50. Топи

-Что-то мне подсказывает, что нас ведут на убой, - сказал я, пожёвывая хлеб.

Думаю, одно только упоминание о болоте у любого нормального человека вызовет неприязнь или опасение, но в Центре топи были особенными – в своей неприглядной чудовищности они сулили смерть всему живому, что только забредало на их территории. И так уж вышло, что в тот день этим «живым» были мы.

Утарфа за превосходное знание центрийского языка и обладание целой фамилии Брудильде приняла за пусть и мелкого, но хотя бы свободного человека, так что он был лидером нашего отряда. С нами было ещё десять солдат и молодой рыжий парнишка с редкой бородкой и густой выпячивающей монобровью, причём тоже рыжей – он был родом из Торфи, и здесь так выглядели многие.

-Ступайте аккуратно. Не спеш’ыте, - из раза в раз он выговаривал на своём каком-то варианте центрийского, в котором до неприличия часто откуда-то появлялись сочетания «ш’ы» и «щ’ы». Звали его тоже для Центра странновато – Жыщер.

Основной проблемой здешних болот были деревья – звали их смертодревами. Да, звучит довольно пафосно, но тому есть причины. Смертодрев – тоненькое, жилистое деревце с твёрдыми тёмно-зелёными листочками, и самые главные его губительные черты – мистическая приспосабливаемость и скользкий, покрытый вечно тонким слоем смолы ствол. Выходит так, что смертодревы могут расти вообще где угодно, и на болотах, где другая растительность существует только тиной да кувшинками, они особенно растут часто и много. Однако делают они это и в лесах, так что по одним только смертодревам о топях не узнаешь. Каждый раз трясина для путника оказывается неожиданной, ведь он как был окружён деревьями, так и остался. Начиная тонуть, он пытается ухватиться за ближайшие стволы, чтобы выкарабкаться, но они до того скользкие, что в жалких и бессмысленных потугах человек выдыхается и тонет.

Именно для этого с нами и был Жыщер. Он шёл впереди с небольшой палочкой, на конце которой был жирный сучок. Продавливая то там, то сям почву он прокладывал нам маршрут сквозь этот дикий край, огибая смертодревы.

Но зачем же мы здесь были? Что ж: я, Утарф и 10 солдат по приказу графини медленно следовали за парнишкей и отчаянно продавливали траву с землёй, чтобы создать тропинку. Зачем мы это делали, никто не знал, но догадки у каждого были свои.

-С чего ты взял, что мы идём на верную смерть? – спросил меня Утарф.

-У меня есть крайне обширный опыт, когда меня обманывали, и что-то мне подсказывает, что и этот раз не будет исключением. Биться с войсками графа бесполезно, а значит она хочет, чтобы они как-нибудь померли сами. Мы прокладываем эту тропинку с более западного захода в лес – если армия и придёт, то они пойдут сюда, и мы выведем их в болота. Если бы мы не протопали тропинку, то они бы быстро нас раскусили.

-Леди Аноре бы так не поступила, - со вздохом сказал один из солдат, - Наверняка, это путь отступления для наших сил или коридор для сражения. Если ты прав, то мы заведём сюда войска, потонет пара человек с переднего фланга, и они просто развернутся обратно – смысла никакого.

-Так может в этом и смысл, - встал на мою сторону Утарф, - Силы графа начнут спешно ретироваться и на выходе из леса их встретят силы восставших. Тогда перерубить их будет легко и просто.

-Не-а, - солдат никак не унимался, - Сунь палец в пасть волка, и он откусит тебе палец – сунь палец в рот человека, и он перережет тебе горло. В прилеске уже нету топей: из него можно выйти и в рассыпную, так что полноценного коридора не получится. Скорее они окружат нас, чем мы – их.

-Друзья, - неожиданно прервал нас Жыщер, совершенно изумлённо поглаживая свою монобровь и постукивая по земле палкой, - Земля уплотняется.

-И что это значит? – спросил я, беззаботно жуя булку.

-Здесь уже кто-то вытоптал тропинку. Причём довольно давно. Она тянется оттуда, - он указал вперёд.

-Там кто-то живёт?

-Знаете... Торфь – не первые, кто реш’ыл поселиться среди болот… На этом месте было много деревень – очень много. Но каждый раз они исчезали без следа. Ни домов, ни жителей – ничего. Многие верят, что боги болот сжирают людей без остатка, а те потом превращаются в болотных духов.

Атмосфера вдруг стала накаляться, и даже я, замерев, убрал выпечку в подсумок на груди. Мы начали дёрганно оборачиваться по сторонам, рыскать взглядом из стороны в сторону и аккуратно подбирать в руки траву и сжимать её в ладони – так хотя бы был шанс зацепиться за смертодрев, если что.

-Но мы же… - говорил я испуганно, - Мы же не верим в эти суеверия? Это же… Невозможно? – с надеждой в глазах я взглянул на Утарфа, который явно видел в жизни всякое и мог ответить на мой вопрос.

-Не знаю, - кажется, даже он был полон ужаса. Хоть он, как вампир, не мог умереть от старости, но потонуть в болоте он ещё как мог, так что людская опасливость ему была не чужда.

-Что ты думаешь, Жыщер?

-Тропинка и так уже большая. Надо уходить. Если мы…

-Эй, Утарф как тебя там, - прервал нас солдат, - Мы пока уйти не можем. У нас один потерялся.

-ЧТО? – злобно спросил Утарф, сжав рукава своей накидки, - Как вы могли кого-то потерять?

-Не знаю. Шоре сказал, что давно не видел Фитьола, а потом… - он хотел было показать пальцем на своего друга, но вдруг остолбенел, - Стоп… А где Шоре?

Я повернул свою голову вперёд – в сторону той тропинки: вязкая и зловещая… Она наверняка была протоптана – я мог это понять даже без чудодейственной палочки.

-Жыщер, ты можешь нас… - передо мной стоял только Утарф.

Совершенно внезапно, без единого слова и даже звука 10 солдат и наш проводник просто исчезли. Смолистые деревья начали неистово шуршать, хоть ветра никакого и не было. Они будто смеялись над нами. Трава словно начала ползти вверх, голова закружилась, а небо обросло мхом да так, что совершенно не было понятно, откуда мы пришли, куда следовали, где был низ, а где верх.

Лицо вампира резко побледнело, а из его пасти вырвались клыки. Крылья вспрянули из его спины, а сам он начал ещё более опасливо оглядываться по сторонам, шипя, как загнанный в угол зверь.

-Проклятый. Не оборачивайся. Не смотри никуда, кроме меня. Я не понимаю, что происходит, но нам нужно как можно скорее выбираться отсюда. Ты же ничего не весишь, хватай меня за руку, и я смогу пролететь над тиной вместе с…

Я моргнул, и Утарф исчез.

Остался лишь я.

Зелёная тина.

Гогочущие смертодревы.

Где-то вдалеке так вопит какая-та горластая птица, что у меня проносятся мурашки по телу.

Живот сводит от боли.

В глазах всё рябью, словно я и есть эта мшистая водная гладь.

А дышать и нечем.

Ведь я тону.

51. Свом

Долгое время я совершенно не понимал, что со мной происходило. Всё переваливалось тиной, я сам становился мхом и снова переставал им быть, крупицей сознания вырываясь вверх и снова утопая в илистой дрёме.

-Так вот ты где…

Чей-то голос эхом проносился сквозь побулькивающую зелень. Я вдруг неожиданно почувствовал, как что-то твёрдое стучало мне по лицу, но всё ощущалось вполовину, словно я лишь придумывал себе этот стук.

-А я говорил не спеш’ыть. Теперь мы увязли. Вовек увязли. Теперь можно и торопиться, и медлить – разницы нет.

Нечто твёрдое с особенным усилием шмякнуло мне по лбу, и я пробудился. Жадно хватая воздух, я поднял голову из болотной мутной воды, оглядываясь вокруг. Надо мной стоял Жыщер: его глаза были закрыты рыжей чёлкой, а в руках он держал ту самую палку с сучком, которой по мне сейчас и долбил.

-Жыщер?

-Да, это я. А быть может и нет. Мне тяжело сейчас сказать тебе что-нибудь точно. В болотах нет точности.

Я приподнялся на локтях и взглянул по сторонам: мы уже не были в лесу или в густых зарослях Торфи, не в Мурвии да может быть даже и не в Центре. Совершенно безоблачное и безветренное небо представляло из себя аляповатую зелёную муть, которая скорее казалась водной гладью. Во все стороны были раскинуты то слегка вздымающаяся, то опускающаяся равнина без единого деревца или кустика, и вместо травы под ногами была низкая вода по щиколотку.

И больше ничего.

Я.

Вода.

Пустошь.

Зелёное небо.

Жыщер.

Палочка.

-Это… Мы где?

-Я бы сказал, что это ад. Матушка рассказывала мне, что это страшное место, но я не думал, что здесь так… Тихо.

-Но где все остальные? Солдаты, Утарф?

-Я не знаю.

Положение было отвратным. Мы точно не умерли – в этом я был уверен. Мой живот до сих пор безумно раздирало от боли, а голод вряд ли должен терзать души умерших. Тем не менее, мы явно попали куда-то не туда: в какое-то странное и мистическое место.

В конце концов, мы с Жыщером решили просто идти вперёд: этим самым делом он и занимался до того, как отыскал меня.

И чудо случилось: после нескольких часов, а быть может нескольких дней, недель или лет мы набрели на одного из солдат – того самого, с кем мы так яростно спорили. После ещё одного, ещё и ещё. Они появлялись из ниоткуда, просто вот брались под ногами, хотя только что на километры не было видно ни души.

Мне не только сводило желудок: сердце скрежетало, причём довольно странно, словно мне в грудь одна за одной вонзались длинные иглы. Природу этой боли я никак не понимал.

Наш отряд медленно перебирался по водной глади, не полагаясь уже совершенно на зрение, а попросту ожидая очередного человека под ногами. Примечательным было то, что слегка подзатопленная поверхность у нас под ногами была не травой, а илом. Солдаты то и дело медленно проваливались вниз, в то время как мы с Жыщером от этой заразы были защищены: я - проклятием невесомости, а он – смазанными жиром лаптями. Тем не менее, я начал верить в то, что это место, и правда, было адом. Чтобы не утонуть обычному человеку здесь пришлось бы ходить и ходить.

Вечно.

-Наконец-то…

У меня под ногами образовался Утарф. Чёрные с проседью волосы, уставший вид и смиренно острые выражения лица. Я взял палочку из рук Жыщера и хорошенько бахнул ей меж глаз вампира.

-Ауч…

Я протянул ему руку и помог подняться: благо я всё ещё был в своём кожаном одеянии и поэтому не рисковал убить своего товарища единственным касанием.

-Где мы?.. – он слегка скалился и озирался по сторонам пугливо. Признаюсь честно, эта его реакция вызвала в моём сердце жалость.

-А ты раньше с таким не сталкивался? – и разочарование.

Поняв, что помощи от 325-летнего вампира не дождёшься, я, не возвращая палочки Жыщеру, понёсся вперёд, размахивая ей по воздуху. Раз всё вокруг прояснялось по ходу нашей ходьбы, то, пробежавшись, я мог бы гораздо быстрее рассеять всю эту болотистую иллюзию. Ведь бегать мог только я.

Вода хлюпала и хлюпала, хлюпала и хлюпала, а небо всё продолжало оставаться таким, каким оно было изначально.

Но земля вдруг задрожала. Из-под илистых глубин пиками начали прорываться крыши многоступенчатых зданий, и громадный город образовался перед нашим взором. Илистые просторы начали медленно обрастать пристройками и башнями, а через каждые два метра штыками воспрянули худощавые смертодревы.

-Видите: это не ад, - сказал я разинувшим позади меня рот солдатам, - За мной, пока не потонули.

Отряд резво потопал вслед за мной, теперь уже передвигаясь сильно увереннее, благодаря смертодревам. Все эти деревья явно повидали множество людей, так как все они были обкорнованы (чтобы не было настолько скользко), и на них были высечены стрелки, указывающие в сторону гигантского города.

И мы совсем уже подходили к воротам этого грандиозного сооружения. Вообще, тяжело было назвать это замком или крепостью: всё здесь было выстроено исключительно из одних только смертодревов, а с них досок сильно не оберёшься. Строения походили на обветшалые и хлипкие поделки детей, нежели чем на монументальные произведения архитектуры.

Тем не менее, стража здесь была точно такая же, как и у любого другого порядочного города: вооружённая до зубов, заранее злая, обиженная и оскорблённая твоим приходом.

Их было четверо: лица их были заросшими и покрытыми зелёными пятнами: скорее просто грязь или остаток ила. Доспехи с оружием были невпопад, словно всё своё добро они стягивали с трупов, причём из разных стран и эпох.

-Луназия прем гудо или из вторых? – спросил один из них.

-Чего?

-Из вторых. Слушайте сюда, Вторые Люди. Вы попали в город Свом. Всем здесь заправляет Болотный Бог, и вам придётся подчиняться ему, пока вы не умрёте, - он вдруг не сдержался и сипло просмеялся, едва открыв рот, - Но вы никогда не умрёте.

-Что за Болотный Бог?

-Бог всех болот. Насколько нам известно, недавно он договорился с какой-то знатной девицей, что утянет в своё царствие целую армию. Дура не подозревает, что скоро весь мир станет одним большим болотом… Хах.. Не смотрите на меня так. Я говорю только правду: мне нечего от вас скрывать. В конце концов, вы же никому больше ничего не расскажете! Агхаха!

52. Болотный Мир

Нас пустили в ворота, и мы оказались в одновременно огромном и вместе с тем крошечном городе Свом. Всё вокруг было выстроено и сделано из смертодревовых досок и коры, да и люди были одеты соответствующе. Их-то как раз было немного: на весь большой город наверно не набралось бы и 100 человек, хотя домов для жилья было величайшее множество. Эта пугающая смесь чувства неизведанности перед новым городом и ощущением отчуждённости из-за его подзаброшенности не оставляла нас в покое. Если бы у меня был выбор, то я бы ушёл куда-нибудь подальше от Свома, но уходить было решительно некуда.

Спустя несколько часов мы встретили достаточное количество прохожих, чтобы нам наконец-то подсказали, куда идти. Как оказалось, здесь существовала некая таверна, в которой время от времени собирались жители Свома.

Мы проследовали по указанному нам маршруту (а это было довольно тяжело, ведь ориентироваться в как на подбор похожих друг на друга деревянных домиках было невыносимо) и наконец аккуратно вошли внутрь: дверь была настолько хлипкой, что мы открыли её с максимальной лаской и заботой.

Внутри было человек десять. Они попивали нечто ужасно дурно выглядящее из чашек и тут же обернулись в нашу сторону, как только мы вошли. Судя по всему, они знал в лицо вообще каждого в Своме, так что наше появление нельзя было просто молча проигнорировать.

-Мы из Вторых, - начал я уверенно, повторяя то, что услышал от стражников у ворот. Судя по всему, под «Вторыми» подразумевалась раса людей, населивших Голгану во время Великого Бедствия, - Есть тут кто-нибудь, кто может нам объяснить, что тут вообще происходит?

Повисло молчание. Унылые и откровенно разбитые люди даже не собирались с нами особо разговаривать: они лишь смотрели на нас, упорно и неотрывно. Однако вдруг один из них чуть приподнялся.

-Это ты?...

Как ни странно, среди всей нашей пёстрой толпы незнакомец каким-то образом смог заметить и распознать Утарфа, который между прочим стоял за спинами бравых солдат. Поняв это, воины расступились, и вампир с раздражённым взглядом вышел вперёд. Он явно уже давно узнал этого поднявшегося человека, и потому на его лице можно было различить такое омерзение и негодование, что всем в таверне стало немного неуютно.

-Гераль, - могильным голосом произнёс Утарф, - Я не мог поверить своим ушам, когда Орнелла сказала мне, что о тебе давно уже ничего не слышали. Я понадеялся, что ты наконец-то образумился или, по крайней мере, умер, но часть меня верила в то, что ты просто снова учудил что-то не то. Даже не знаю: ликовать мне сейчас или расстраиваться.

-Ты сам сказал мне заняться хоть чем-то путным, - незнакомец снял покров с головы и оголил свои ярко-каштановые волосы. Во всё остальном он полностью походил на Утарфа в его острых чертах и общем унылом виде, да и лет ему было то же на вид где-то под 40, - Вот я и встал на сторону борцов за свободу.

-Вряд ли можно назвать путным утонуть в болоте, - Утарф рассерженно вытер пот со лба и вдруг опомнился, - Точно, Проклятый. Должен тебе объясниться: когда-то я говорил тебе, что только две вещи держат меня в этой жизни. Ну вот и одна из них: Гераль. Безрассудный, недальновидный, непослушный и своенравный разгильдяй… По совместительству мой единственный сын.

У меня чуть не отвалилась челюсть от удивления. Мало того, что у Утарфа, оказывается, был сын, так мы ещё и умудрились встретить его в этом болотном нечто. Это было удивительным совпадением, но, судя по всему, ни для Утарфа, ни для Гераля оно удачным не было. Взаимную неприязнь между ними я заметил ещё по взгляду, но теперь, думаю, каждый в таверне был вполне осведомлён об их сложных отношениях.

Один из таких как раз поднялся из-за стола и подошёл к более молодом вампиру да хлопнул его по плечу.

-Я готов вам всё рассказать. Садитесь ко мне за стол.

Несмотря на предшествующую безучастность всех здесь находящихся, люди вдруг повскакивали со своих мест и начали стаскивать все стулья к тому месту, где сидел незнакомец, чтобы нам хватила места. Судя по всему, он был важной шишкой в Своме.

-Я подожду на улице, - сказал Утарф, отмахиваясь рукой от предложенного ему сиденья, - Расскажите мне потом, что да как.

Я же сел, и вместе со мной уселся Жыщер и половина солдат, а другая половина тоже решила подождать на улице (многие заметили в таком поведении местных некий подвох и ожидали западни, некоторые даже верили в то, что все в таверне были переодетыми демонами, готовыми их сожрать).

-Ну что ж, - мужчина напротив выглядел достаточно зрело и матёро: у него были длинные чёрные волосы, мужественное вытянутое лицо и небольшая щетина. Несмотря на свою геройскую и обаятельную внешность, половина его кожи была покрыта зелёно-тинными пятнами, прямо как у стражников на входе в Свом, - Приятно с вами познакомиться. Меня зовут Гуаранде, и я предлагаю сразу всем перейти на «ты». Мы с вами проведём так много времени вместе, что неизбежно станем близкими приятелями. В формальностях толка нет. Как и в тайнах. Я, к примеру, когда-то был лидером небольшой банды в лесах Империи. Мы занимались тем, что вызволяли людей из рабства и помогали беженцам с переселением, попутно грабя и разоряя работорговцев. Мы шастали по всем графствам рядом с Империей и однажды, угодив в засаду, я бежал в болота, где и попал в этот мир. А теперь друзья… Есть ли среди вас ярые последователи веры в Зарю?

-Хах, да мы наоборот против них воевали, - ответил один из солдат, - Мы были в лагере сопротивления под началом Брудильде, и сопротивлялись мы религиозному гнёту кровопийцы Чески, который массово сжигал проклятых.

-Приятно это слышать. Не про сожжения, конечно, а про вашу позицию. В таком случае я в полной мере могу вам поведать о том, как же здесь всё устроено… Слушайте: это долгая история.

Если ты мне позволишь, я постараюсь пересказать тебе историю Гуаранде вкратце. Насколько мне помнится, было в этом человеке невероятное умение очень долго и очень не по делу о чём-либо говорить. Десятилетия в одной и той же компании не могли, конечно, не оставить следа на его характере, но слушать его было невыносимо. Он впадал в такие глубинные воспоминания и ко всему обращался настолько отвлечённо, что половина солдат потеряла нить повествования уже после часа беседы с ним, а разговаривали мы около четырёх.

В общем-то, существовал некий Болотный Бог (культисты звали его «Кхо’Ал’Аж») и вот когда-то он создал этот Болотный Мир, в который потихоньку им удавалось затягивать самым разных людей. Самой первой была девушка (из Первых Людей) – Фузия Леопан, которая прямо сейчас была в Своме и занималась городскими делами вместе с её лакеем Криги. В дальнейшем всё больше и больше людей попадало в Болотный Мир и никто уже не мог найти этого Болотного Бога и все напрочь позабыли о всяческом взаимодействии и взаимопонимании.

Сперва надо объяснить одно простое правило. Болотный Мир – это не наш мир в привычном его понимании. Во-первых, здесь люди не стареют и умереть попросту не могут. Если человека зарезать, разрубить да даже сжечь, то он где-нибудь неподалёку воскреснет в нормальном виде, но часть его кожи станет зелёной. Умри слишком много раз, и ты, в конце концов, превратишься в тинняка: ты потеряешь всяческие воспоминания, разительно отупеешь, но теперь тебе будет нечего терять, и ты станешь гораздо и гораздо физически сильнее.

В этих условиях однажды люди разделились. Те, кто не желал воевать, вступать во фракции, а целью своей видел одну лишь помощь новоприбывшим людям был Союз, который располагася в городе Свом, где мы сейчас и были. Главами его была Фузия Леопан, её лакей Криги – щуплый и трусливый парень, как я понял – и Гуаранде собственной персоны.

Однако, в отличие от Фузии, множество Первых Людей отделилось от Союза, ушли далеко за смертодревные леса и обосновали там Лагерь Первых Людей. Произошло это, понятное дело, после Великого Бедствия, в ходе которого гнусные Вторые Люди истребили их род. Оскорблённые и поставленные на грань вымирания, Первые Люди поклялись уничтожать и истреблять всех Вторых Людей, которые только окажутся в Болотном Мире. Самих Первых Людей немного (может 20 или 30), но практически половина из них обладает благословлениями, что является просто катастрофической мощью.

Прибывшие Вторые Люди вскоре так же откололись от Союза. Особенно верующие представители Центра не могли никак поверить в существование каких-то там болотных богов и всё подобное считали чистой ересью. В свою очередь, они пришли к мысли о том, что Болотный Мир сам по себе был чистилищем, а все попадавшие в него были грешниками, так что им оставалось либо страдать, либо помогать другим грешникам искупать свои грехи. Именно так образовалось Сияние Рассвета во главе с Рогорло, вознамерившимся сжечь каждого иноверца в Болотном Мире.

Последней же фракцией стали Тинняки. Отвергнутые всеми и каждым монстры, они были вынуждены уходить из людных мест, что и привело их в одну большую такую кучу. Политика как Первых Людей, так и Сияния Рассвета только способствовала тому, что орда тинняков только разрасталась. В конце концов, вокруг них собрались фанатичные жрецы, которые решили весь Болотный Мир, а после и обычный подчинить воле Болотного Бога. Они отлавливали любых людей, будь то Первые или Вторые, и проводили им постоянно повторяющуюся казнь, пока они не превращались в тинняков.

И где-то среди этого хаоса, среди этих вечно враждующих сторон существовал некий абстрактный Болотный Бог (которого когда-то даже встретила госпожа Фузия), и только он мог вызволить нас из этого места.

И если не он, то мы остались бы тут.

Навсегда.

На веки вечные.

53. Дорисовался

Прошло несколько дней, а может быть и недель, а может быть и месяцев, а может быть и лет – я не знаю. В Болотном Мире ночи не было, в принципе, как и вечера с утром. Чем-то это походило на Окен, но на Севере солнце хотя бы немного, хоть и лениво, но ползло по небу туда-сюда, а вот тут… Ничего.

Я весь день проводил в таверне. Дома нам, конечно, выдали – тут их был непочатый край, но спать мне толком и не надо было, а скуку разбавлять чем-то надо было. Я сидел за столом, попивал настойку из смертодрева (она даже не была алкогольной), жевал сами мягкие веточки этого дерева (ведь мой хлеб давно кончился, а голод неутомимо терзал моё здоровье) и травил бесконечные анекдоты, байки, истории и небылицы с такими же скучающими узниками Болотного Мира.

Солдаты разбрелись кто куда, Жыщер каким-то образом обнаружил в Своме своего прапрапрадеда, по имени Жырщужишарж, и мило с ним беседовал о нынешнем положении их семьи, а вот Утарф вместе с Гералем продолжали общаться друг с другом исключительно в виде нападок и недовольства.

-…

Но эта маленькая моя вставка в повествование совершенно о другом. Как-то раз к нам в Свом попал совершенно новый житель, такой же бедолага, угодивший в трясину. И как ты думаешь, кто это мог быть?

Может быть Брудильде или граф Чески?

Нет, они попадут потом.

Может быть ещё кто-то из жителей Торфи?

Вовсе нет, хоть мы этого и ожидали.

Может наши лошади, Лось и Люси, вырвались из конюшен Торфи и помчались искать нас на болотах?

Нет. Не знаю, что вообще с ними случилось, но я даже скучал по Лосю.

Это был Морне.

Морне Карбелло.

Посреди белого дня он вдруг неожиданно вошёл в таверну с таким же непонимающим лицом, какое было у меня в первую встречу с Гуаранде.

С плешью и мешками под глазами, в выпачканном дорогом одеянии, плотном шарфе и пыльных очках – он, тем не менее, выглядел крайне довольно и даже счастливо.

-Морне?

-Проклятый?

В нём, конечно, не было той радости или ликования, какое было у меня от знакомого лица. В конце концов, я всё ещё был предателем в его глазах, хоть и не таким, как Бивень. Морне обвёл взглядом помещение и всё-таки решил подсесть ко мне. Вёл он себя холодно, но постепенно позабыл хоть на время обо всех своих обидах.

Как оказалось, очутился он в Болотном Мире совершенно чудаковатым образом. От своих товарищей по ремеслу и особенно от Пьеро он узнал о том, что в Мурвии назревала самая настоящая внутренняя война (тогда слова «гражданская» ещё не было, ведь не было и граждан, как таковых). Ну так вот: Морне выяснил через знающих людей, что лагерь восставших располагался в болотах на западе страны, где-то в районе деревни Торфь.

Крайне быстро в уме торговца появилась гениальная идея: заранее отправиться в эти места, составить их подробную карту, крайне необходимую в такой-то непроходимой местности, и даровать её графу. Таким образом, род Карбелло наверняка бы очистил свою запятнанную грязными северянами репутацию, а сам Морне удовлетворил бы свой картографический пыл.

Тем не менее, он неизбежно угодил в болота и оказался здесь. Казалось бы, он должен был бы паниковать и биться в истерике в силу того, что он попал чёрт пойми куда, но очень быстро купец обнаружил для себя Болотный Мир не адом, как воспринимали это место многие центряне, а раем. Он тут же начал проводить допрос у каждого присутствующего про их родину, а ему ещё и отвечали охотно, ведь все умирали от скуки. Походу дела, Морне даже удалось составить небольшую карту самого Болотного Мира, и она меня заинтересовала.

Так уж вышло, что в Союзе никто Болотного Бога не видел и толком не знал, где он да как. Но стражники же рассказали мне о том, что Бог этот договорился с Брудильде, так откуда они это выведали? А оказывается, что вся подобная информация через третьих лиц добиралась до Свома от Лагеря Первых Людей.

Судя по карте за авторством Морне Карбелло до этого лагеря было не так уж и далеко, так что… Можно было попробовать всем вместе пойти туда и поговорить с этим Болотным Богом. Меня перспектива провести вечность, жуя смертодрев, не сильно привлекала.

54. По обе стороны

Бивень проснулся в Болотном Мире как-то сам. Из всей армии графа Чески, которая свернула на тропу в поисках мятежников, первым почему-то поднялся именно уроженец из Севера, прибившийся к силам графа ради наживы и воинского жалования.

Вокруг всё был в тине и иле, а небо застилало мшистой пеленой, об которую обтирался поросший горизонт. Я не знаю, что тогда Бивень почувствовал или подумал, но он встал и начал идти: молча, смиренно, без всякой надежды, на самом деле. Чем-то эта бессмысленная ходьба по вязкой трясине напоминала его собственную жизнь.

Однако совсем вскоре он вдруг обнаружил кого-то под своими ногами. Недолго думая, парень проверил пульс у лежащего, а после встряхнул его за лицо. Незнакомец распахнул глаза и яростно начал заглатывать воздух, после чего вдруг степенно успокоился и поднялся с илистой поверхности.

-Мы благодарны тебе.

То был Граф Мурвии Эрнундо II де Колли Чески. Он был высоким и статным, лет ему было под тридцать, а кроме прилежной центрийской внешности можно было отметить только разве что закрученные крючком усы, жилистость лица и до неприличия облысевший лоб, оставивший после себя густую чёрную шевелюру лишь от макушки до затылка. Разговаривал он в высокой манере и себя, как и пристало графу, называл «мы», однако в речи его не было ни жеманства, ни высокомерия, ни даже высокопарности. Граф Чески был одним из тех людей, в голосе которых была как пугающая, так и вдохновляющая твёрдость.

-Назовись, солдат.

-Я Бивень. Не местный. Хотя… Теперь мы оба не местные: на Центр эта херь не смахивает.

-Ты северянин. Оба наших лица вымазаны в иле, но вас легко различить по говору: из всех слов на центрийском ты правильно произнёс только «херь».

Только в тот момент Бивень наконец понял, с кем именно он разговаривал. Всё-таки он был мелким нищуком из чужой страны и самого графа, понятное дело, в лицо не знал. Однако начинать формальничать было уже слишком поздно, да и терять тоже толком было нечего: они и так уже были в каком-то болотном аду.

-Брудильде заманила тебя и Нас в какое-то проклятое место. После подобного невольно начинаешь верить словам финквизе… Солдат. Мы прекрасно понимаем, что ранги в таком месте – вещь спорная, но Мы, тем не менее, предлагаем тебе стать Нашим телохранителем и оруженосцем. По крайней мере, пока не выберемся отсюда.

-Вы за это заплатите?

-Ты говоришь это с такой лёгкостью, будто бы уже на пороге того, чтобы вызволить Нас из этого огромного… Болота… Трясины?... Деньги будут. Пока ты Наш человек, тебя никто не тронет. Сделаешь дело, и я награжу тебя денежной премией.

-По рукам…

Вскоре вся армия стояла посреди разросшихся тут и там смертодревов. Солдаты сначала восставали из-под ила потихоньку, а вскоре начали лезть вообще без разбора, из-за чего к графу быстро присоединился финквизе Лоар.

-Ад, мой господин. Это обитель проклятий и нечистот, порождённый безответственным поступительством ваших предшественников!

-Как же было хорошо, пока ты, Лоар, спал в иле. Твой трёп сведёт Нас когда-нибудь с ума.

-Лоно злосчастия и фарисейства, корысти и грехоложства: мы попали в чрево мрака. Нам надо всем превознестись в светоблажестве, покуда горький брыд проклятым гуртом не навалился на саму нашу эссенцию!

В центре существовал такой духовный чин, как «финквизе». Говоря кратко, это был духовный и священный лидер каждого хорела, который отвечал за храмы, монахов, священнослужителей и лично отчитывался перед графов, королём или императором.

Лоар был самых что ни на есть чистейших восточно-центрийских кровей: тёмно-карие глаза, светлые, чуть ли не золотые волосы и лицо формы треугольника с резко выступающим, но гладким подбородком. Лет ему было под 40, так что он успел обзавестись морщинами и испаринами, но фанатичного религиозного рвения, горластости и высокопарности (Бивень понимал дай бог каждое пятое сказанное им слово) ему было не занимать.

Самым удивительным было то, что мы встречали его раньше. Как я узнал потом, именно он и проводил то показательное сожжение проклятых на костре в Фиере. Даже в тот момент Бивень наблюдал его одетым в белую мешковатую рясу, которая впрочем белизну свою в иле напрочь утратила.

Лошадей армия утратила полностью и целиком, так что слуги графа по-быстрому собрали веток и сложили их в небольшой пригорок, дабы их предводитель мог встать на возвышенность. На удивление, солдаты не разбежались кто куда и не пытались предать своего властителя – настолько они верили в его авторитет. Именно для этого он и старался его поддерживать, хоть Чески недовольно и переминался на тонких ветках, ещё более раздражаясь от речей Лоара.

-Они идут, - кратко оповестил своего нового господина Бивень.

Из далёкого деревянного города Свома, перед которым и выстроилась армия Чески (которая нелепо переминалась из стороны в сторону, чтобы не увязнуть в трясине), медленно шагала одинокая грациозная фигура.

Спустя несколько минут она, наконец, подошла к деревянной кучке, на которой стоял граф Чески. То была довольно старая, но отчего-то невероятно изящная женщина. Ни морщины, ни седые волосы, ни большой нос с ушами не смогли лишить её врождённого обаяния и элегантности: она не была низенькой, скукоженной или толстой. Наоборот: престарелая леди была высокой и стройной, волосы её ниспадали до таза, а в походке и осанке сохранялась невероятная грация.

-Так много людей разом к нам ещё не попадало, - её голос всё ещё сохранял женственную мелодичность, хоть вся её центрийская речь и была произнесена на неведомом акценте: она будто бы делала ударение на каждом слоге.

-Мы Граф Мурвии Эрнундо II де Колли Чески, - представился граф, - Кто вы?

-Я Фузия Леопан, Ваше Превосходительство, - она выгнула обе руки назад, при этом никак не поклонившись, - Вы узнали мою манеру приветствия?

-Вы из Первых Людей, - с каждой секундой лицо Чески мрачнело и мрачнело, - Что это за место?

-Болотный Мир. Это отдельно пространство или даже вселенная, созданная Болотным Богом. Все мы попали сюда, утонув в трясине зелёных болот. И ни разу ещё никому не удавалось отсюда выбраться.

-Первый Человек в эпицентре зла? – встрял в разговор Лоар, - Это ложь, мой господин. Первые Люди – беспроклятые светочи, и им нет места в подобной клоаке.

-А что это за город? – проигнорировал его Чески.

-То город Свом, Ваше Превосходительство. Мы зовёмся Союзом. В Болотном Мире много фракций, и лишь мы среди них не воинственны. Мы встречаем всех сюда попавших и предоставляем им жильё и нашу помощь.

-Вы помогаете всем?

-Всем.

-Без исключений?

-Без исключений, Ваше Превосходительство.

Граф Чески провёл рукой по своему лысому лбу и внимательно вгляделся в смертодревные сооружения на горизонте, лицо Фузии и веточки под своими ногами.

-В таком случае Мы объявляем вам войну, Фузия Леопан. Сразу же предлагаю вам капитуляцию. Свом будет Наш. Никто изгнан и ущемлён не будет. Но встречать вошедших в ближайшее время будем Мы.

-Сама я обладаю благословлением, Ваше Превосходительство, - после этих слов солдаты начали перешёптываться, а глаза финквизе засияли от неподдельного восхищения, - Я неуязвима, и меня не способен тронуть ни один из тех клинков, что вы принесли с собой в Болотный Мир. Однако за мной стоят люди, чьи жизни мне дороги. Я не буду вам препятствовать. Союз сдаётся в этой войне.

Бивню не было интересно слушать происходящее. На самом деле, он и не понимал практически ничего: может быть поэтому граф Чески и взял его в телохранители. Хоть речь самого правителя и была ясна, но вот туманные изречения Лоара и уж тем более ломанный центрийский Фузии были для Бивня набором звуков.

Он смотрел вдаль. Смотрел на город. На Свом. На илистый горизонт. И вдруг он увидел, что из города выдвинулась какая-та группа путников и последовала куда-то ещё вдаль, в другую сторону от их армии. Один из этих странников был огромным и жирным уродцем в чёрной робе и кольчуге.

Я обернулся в сторону Бивня, а Бивень смотрел на меня.

Мы оба поняли, что увидели друг друга.

И оба не сделали ни шага навстречу.

Я ушёл.

55. Немая встреча

Никогда бы не подумал, что ждать кого-то так утомительно тяжело.

Совсем не дружным отрядом, сильно отстающим от меня из-за вязкой трясины, мы выдвинулись из Свома на импровизированный север, желая добраться до лагеря Первых Людей. Со мной были Утарф, Гераль, Жыщер и Морне Карбелло, чей вклад пока что был самым значимым, среди всех нас. Его привычка создавать карты из слухов позволило нам хоть как-то, но путешествовать в Болотном Мире, в котором более-менее адекватных ориентиров, вроде гор, тропинок, рек, озёр и холмов попросту не было.

Основной разлад у нас, конечно, заключался в крайне не тёплых отношениях двух престарелых по человеческим меркам вампиров. Выглядели эти споры крайне забавно, ведь оба они выглядели на 40 лет, разговаривали холодно, сухо и жёстко, без всяких интонаций.

-Я, надеюсь, ты не успел вырастить собственного отпрыска? – колко подмечал Утарф, каждый раз кривя лицо и смотря куда-то в бок, даже если его сын стоял прямо перед ним, - Ты знаешь, что среди вампиров это не приветствуется. Мы пытаемся положить конец этому проклятию Вама Пира, а не плодить его по всему миру.

-Но тебе это не помешало зачать меня. Или тебе нужен был кто-нибудь такой же бессмертный, чтобы бесконечно унижать и оскорблять?

-Не настал ещё тот век, чтобы отец оправдывался перед сыном.

-По меркам вампиров мы чуть ли не ровесники. В чём смысл строить из себя мудрого папашу? Быть может, потому что тебе больше ничего и не остаётся.

-Если бы не твоё существование, мне было бы гораздо спокойнее в этом мире. Сколько конфликтов ты затеял, сколько драм развёл, сколько проблем мне принёс… Может быть только к лучшему, что ты оказался взаперти в Болотном Мире.

-К худшему, что здесь оказался и ты. Я бы предпочёл остаток вечности провести за настойкой из смертодрева, чем выслушивать твои недовольства и нотации.

Жыщер отправился с нами исключительно из крайне сентиментальных соображений. Он так же уверенно, как и я, шлёпал по мутной воде, непонятно зачем тыкая по ней палкой и сопя себе под нос.

-Бедный Жырщужишарж, бедный мой прапрапрадед. Давным-давно это было, когда его обвинили в поджоге голубятни и изгнали из деревни. Его не любили по этому, и семья моя до сих пор его плохим словом вспоминает. А голубятню детишки случайно подожгли, а он вступился за них – бедный, бедный, бедный Жырщужишарж. Все узнать об этом в Торфи должны.

Морне Карбелло же никакой трагичной истории за спиной не имел да и, в целом, наше путешествие всерьёз не воспринимал, как и всё происходящее. Для человека, который всю жизнь провёл взаперти одного графства и всё это время мечтал о путешествиях, попасть не просто в страну, а в целый новый мир, да ещё и совершенно неизведанный – было чудом чудесным.

У меня уже трескались зубы. Вместе со своим уродством я получил отнюдь не только горб и складки жира: весь я был безобразен, куда не погляди: обвисшие прыщавые веки, заячья губа, неухоженная бородка, чёрные вздёрнутые ногти и хрупкие, кривые коричневые зубы. Так уж вышло, что заедать голод деревяшками было крайне плохой идеей: зубы мои начали сильнее трескаться, и я был уже не в силах перекусить даже крохотную веточку. А голод скручивал тело так, что я иногда останавливался не в силах пошевелиться.

-Вот оно.

Но опустим мои жалобы. Наконец-таки спустя несколько чего-то там мы увидели на горизонте довольно-таки большое сооружение, которое, если верить картам, и было лагерем Первых Людей. Выстроено оно было, как не удивительно, из досок смертодрева, но строения здесь не выглядели хлипко, аляповато и столь же хаотично, как в Своме. Деревянные каскады бочёнными краями стройно выстраивались кругом посреди болотного моря, а сам город на несколько метров возвышался над илистой землёй, чтобы его жители вовсе не хлюпали сапогами по мутной воде.

В остальном сказать было нечего: круг да круг. Однако рядом с ним кучками прямо в илистой воде спала сотня совершенно безобразных зелёных монстров, которые по какой-то неясной причине совершенно не тонули в ней. Вполне возможно, что все эти фигуры были тинняками, а значит ходячими трупами, которых оставили после себя Первые Люди.

-Утарф, ты точно справишься?

-«Точно» крайне громко сказано. Я попытаюсь. Раз они истребляют всех Вторых Людей, то моего знания их языка вполне может хватить. Однако я всё ещё не Первый Человек. Я видел их, я помню их наречие, но то были люди в западной части Центра. На каком языке разговаривают эти – я без понятия. Вполне возможно, что нас убьют тут же.

-Звучит не обнадёживающе.

-А какой толк в надежде?

С этими словами он двинулся вперёд. Мы все остались позади, искренне веря в красноречие древнего вампира. Для меня, на самом деле, его храбрость была удивительной. Ещё недавно он боялся Болотного Мира, истерично вопил от поглощения тиной и не решался сделать первый шаг, а теперь отправлялся чуть ли не на верную смерть. Мне казалось, что всему виной был Гераль: в присутствии собственного сына Утарф не мог показывать свои слабости. Что ж, мне это было только на руку.

Не успел вампир пройти и пару десятков шагов, как в воздухе образовался громадное голубое копьё, которое просвистело в воздухе и остановилось в сантиметре от его лица, зависнув в полёте. Это наверняка было чьё-то благословление, и его хозяин не предлагал пришельцам ничего, кроме смерти или отступления. Разговаривать с материализовавшимся не пойми откуда копьём было, и правда, довольно проблематично.

Однако вампир ни капли не растерялся. Нет, он не напал на оружие, не взял его в руки, не перенаправил обратно.

Он сел на илистую землю, сложил руки на груди и уткнулся носом себе в правое плечо. Повисла тишина. Из-за древесных стен вдруг вылетело ещё два копья: они свободно и молниеносно проносились по воздуху, словно громовые птицы. Остриями они понеслись в нашу сторону, пронзая воздух.

-Делайте так же, как и он, - вдруг от испуган рявкнул я на всех остальных.

Все мы уселись в эту странную позу, и копья кружили над нами, как коршуны, способные в любой момент пронзить нашу мягкую плоть.

Однако три волшебных орудия отпрянули о нас, словно признали своих и вежливо указали на вход в замок, после чего улетели обратно. С потом на лице мы поднялись и окружили Утарфа: он выглядел крайне довольным собой.

-Это знак мира и доброй воли. Когда Вторые Люди явились на Голгану, Первые Люди встречали наших вожаков именно так. Правда, многие воспринимали этот жест за сдачу или даже раболепие.

-Ты мог бы и раньше сказать, что собираешься встать в такую позу, чтобы и мы сделали то же самое.

-Признаюсь честно, в мои планы не входили летающие благословенные копья. Всё, что вы видели – чистая импровизация.

-Пойдёмте уже… - завершил наш разговор Гераль, не дав отцу и дальше почивать лавры своего подвига.

Впереди нас ждали Первые Люди. Вымершая раса, представителей которых в Центре боготворили. Никто и никогда даже не пробовал суваться в их оплот, ведь практически у каждого второго из них было благословление.

56. Первые Люди

Лагерь Первых Людей выглядел монструозно и пугающе: деревянные каскады устремлялись зазубренными колоннами ввысь, земля была полностью забита досками и брёвнами, а из стороны в стороны в сторону то тут, то там беспробудно слонялись тинняки, слегка дёргая руками.

Именно они и были первыми, кого мы встретили в городе. Тинняки только слегка походили на людей: они были чуть повыше, их руки и ноги расширялись и становились чуть более плоскими, а всё тело покрывалось чешуйками и илистой рябью. Лицо тинняка ничего кроме зеленоватости не приобретало, но во взгляде этого опасного существа таилась беспросветная тупость и тоска по утерянным воспоминаниям.

-А как пройти…

На нас не реагировал ни один из тинняков. Все они таскали доски, мастерили инструменты, латали пол, швыряли грязь вон из города – занимались, одним словом, крайне полезными для города вещами, что было удивительно для, казалось бы, неразумных существ.

Однако все они вдруг замерли и начали пугливо пятиться кто куда, как пугливые зверушки. По доскам защёлкали чьи-то каблуки, и перед нами предстал высокий мужчина с блестящей бронзовой кожей, выдающимся орлиным носом и длинными вьющимися чёрными волосами с роскошной мраморной диадемой в них.

-Куранд дир бульраф, - крайне быстро и ловко промолвил он на языке Первых Людей.

-Гресия гарлин фаркус, - очень ломано, протяжно и неуверенно ответил ему Утарф.

-Вторые Люди, - незнакомец удостоверился в том, что мы не были представителями его расы, и потому перешёл на язык Центра, причём речь его ни ловкости, ни вольности не утратила, - В вас должно быть неисчерпаемое количество смелости, чтобы сунуться в наше логово. В вас должно быть ещё больше хитрости, чтобы каким-то образом убедить Кольна пустить вас внутрь.

-Мы ищем Болотного Бога, - бросил эту фразу я ему в лицо.

-С такой непритязательной физиономией вы и сами сойдёте за Болотного Бога, - он посмотрел на мою уродскую внешность с омерзением, - Я не удивлён, что за 300 лет варварские рожи Вторых Людей дошли до такого уровня. Вы предпочли сношаться с родственниками или под удар попали свиньи с собаками?

-Я проклят, - ответил я злобно.

-Как и весь ваш род, - ехидно подметил мужчина, - Меня зовут Агар. И если вы не способны выдержать мои безобидные колкости в вашу сторону, то делать вам тут решительно нечего. Все остальные жители этого чудного города предпочтут вас убить, нежели чем оскорблять вашу внешность. В особенности наш лидер Кольн. Не упоминайте при нём Госпожу Люси, иначе ваше насаженное на копьё тело ещё долго будет бороздить небосвод.

-Так здесь есть Болотный Бог?

-Откуда? Это Лагерь Первых Людей, а не Лагерь Первых Людей и Болотного Бога. Хотя… Пройдёмте за мной, - мужчина чуть поправил свою диадему и указал нам проследовать за ним в одно из центральных зданий.

Как оказалось, самым главным помещением всего Лагеря (по крайней мере, по масштабу) была библиотека. Прямо в ней нам довелось встретить как лидера всего это объединения – Кольна, так и его главного помощника и одновременно противника…

-Гандур Гарций, ты не можешь мне отказать, - говорил Кольн. То был низковатый плечистый мужчина с бронзовой кожей, широким лбом и выдающимся воинственным взглядом. Речь его, естественно, была не на нашем языке, но Утарф успевал переводить для нас его слова, - Что-то происходит в Своме. Нам надо понять, что именно. Время прошло, так что теперь ты точно можешь сказать.

-Ни в коем случае, - Гандур Гарций восседал за широким столом, полностью заваленным грубой зеленоватой тонкой корой смертодрева, на которой он писал гарью от угольков, полученных из понятно какого дерева. Этот же Первый Человек не походил на двух остальных совершенно: сам он был бледным, может даже чуть желтоватым, как сыр, весь худощавым и высоким, а лицо его не содержало в себе ничего, кроме снобизма, вздёрнутой горделивости и какой-то морщинистой печали, - Нечего мне тратить время на такую ерунду. Я готов посмотреть, если будет что-то серьёзное, но сейчас же ни в коем случае. Я на пороге открытия.

-Ты всегда на пороге открытия, Гандур Гарций, - вдруг перебил говорящих сопровождавший нас Агар, - Извиняюсь, что перебиваю вас, но у нас гости: подобное происходит в сто раз реже, чем ваши склоки.

На Гандура данная новость не возымела совершенно никакого эффекта, и он даже не оторвал взгляда от своих бумаг. Однако вот Кольн изменился в лице и угрожающе приблизился к нам вплотную. Я не могу даже примерно описать ту накопившуюся злобу и ярость, что скрывалась в его глазах.

-Вы Вторые Люди?

-Да, - отвечал за нас Утарф уже без былой уверенности, - Но мы пришли с миром.

-Это ты поклонился передо мной. Откуда тебе известен этот жест?

-Я застал Пришествие. Ваши сородичи так делали… Мне жаль за то, что случилось.

-Вы, - вокруг Кольна вдруг образовалось несколько призрачных синих копий, которые начали раскручиваться вокруг своей оси, рискуя вонзиться в наши тела, - Вы истребили мой народ. Вы грабили наши дома, насиловали наших женщин и убивали наших мужчин. Вы процветаете на костях моей родины. Вы сжигаете людей во имя принцессы моей родины. Бедная Люсия.

-Мы как раз-таки против режима графа. Мы прокляты, как вы можете понять… - вампир испугался, что ему не поверят, и потому указал на меня, как на самый достоверный образец проклятости, - Мы против тех, кто порочит имя Люси.

-Люсия, а не Люси, - копья начали кружиться у него за спиной, всё ещё целясь в нас, - И вам плевать на её честь: вам дорога собственная шкура.

-Кольн, - вступился Агар, - Они ищут Болотного Бога. Скажи им уже что-нибудь, и пусть уходят. Они сейчас тут обмочатся и Гандур будет долго ругаться, что его труды испортятся от влаги.

-А это правильно, - подтвердил Гандур Гарций, - Не хватало мне тут ещё и мочевины на полу. Она очень едко разлагается: ей не место в библиотеке.

-Зачем вам Болотный Бог? - свирепости и озлобленности в словах Кольна не поубавилось , - Что вы хотите сделать?

-Просто выйти отсюда. Покинуть Болотный Мир.

-А с чего вы взяли, что это возможно?

-Вроде бы от вас же солдаты Свома узнали о том, что Болотный Бог вёл переговоры с нынешней главой сопротивления Брудильде. Это значит, что либо он выбирался наружу, либо она смогла отсюда вернуться.

-Кто такое говорил солдатам Свома?.. – Кольн удивился, - Понятия не имею, о какой вообще Брудильде речь. Гандур, твоих рук дело?

-Тот факт, что я с помощью благословения способен заглядывать в события прошлого, ещё не значит, что я трачу это на сплетни о событиях этого зловонного и скучного мирка. Я погружаюсь в события нашей великой Империи, чтобы потомки не утратили информацию о Первых Людях.

-Этот хлам никому не нужен. Не будет уже никаких потомков. Первые Люди истреблены, и кроме нашего лагеря в 30 человек никого и не осталось. Это эгоизм, Гандур Гарций.

-История ценнее ваших разбирательств, - завершил на этом библиотекарь и вновь углубился в свои заметки. Как ни странно их разговор каким-то образом смягчил Кольна, и копья растворились.

-Болотного Бога здесь нет. Вторые Люди, - он слегка отклонил руки назад и поклонился, - Если вы не уйдёте отсюда в течение нескольких часов, то я убью вас и превращу в тинняков, а Агар сделает вас нашими рабами, как и всех тех, кто сейчас строит сей чудный лагерь. Доселе же я вас не трону, как и никто другой из Первых Людей.

-Кольн, может я отведу их к тиннякам?

-К жрецам?

-Да.

-Меня смущает твоя заинтересованность в этом вопросе. Я давно уже приказал тебе не покидать Лагерь во что бы то ни стало.

-Действительно, но ты сам слышал, что сказали Вторые Люди. Какие-то слухи о том, что Болотный Бог общался с человеком извне. Просто так слухи не появляются. К тому же людей в Болотном Мире всё больше и больше. Нам бы не помешало найти этого Болотного Бога.

-… - Кольн смотрел на Агара со странным недоверием и скупой надеждой. На его воинственном твердолобом лице было мало места для раздумий, но он не был до конца уверен в своём решении, - Хорошо. Проведи их. Тинняки создали себе лагерь и поклоняются Болотному Богу, словно он единственный бог на небесах. Быть может там и сам этот божок, греется в лучах славы и любви, - он в последний раз бросил взгляд на нашу шайку и, в особенности, на Утарфа, - Но возвращайся без них. Любой Второй Человек в пределах Лагеря карается незамедлительной смертью.

На этой позитивной ноте мы вместе с Агаром и десятком его приспешников-тинняков отправились на восток.

КАРТЫ

(извиняюсь за кривоватость. я не картограф)

КАРТА МАТЕРИКА

(герои начали путь на Севере)

КАРТА СЕВЕРА

(герои начали путь в Окене)

КАРТА ОКЕНА

(герои начали путь чуть юго-восточнее Горноны)

КАРТА МАЙОРИСА

КАРТА ЦЕНТРА

(кому интересно - здесь 309 стран)

КАРТА МУРВИИ

СПРАВОЧНИК

Ниже указана справочная информация по вселенной Проклятого, несущая в себе лишь те аспекты, которые в книге уже упомянуты. Критические спойлеры (истинная сущность Проклятого или его истинная мать) раскрыты не будут. Здесь только лор.

Сведения будут расположены в порядке глав, в которых они впервые были упомянуты. (вымыш.) обозначает информацию вымышленную, а (реал.) ту, что существует либо существовало в нашем мире.

0.

Проклятый – главный герой романа. Истинный облик неизвестен. Способность – поглощать проклятия путём прикосновения.

Великое Бедствие/Великое Бегство – великое событие, положившее начало той эре, что происходит в романе. Давным-давно, человечество жило на западном континенте (условная Америка), но было вынуждено оттуда уплыть из-за наимощнейшего извержения вулкана. Прибыв на восточный материк Голгану (на котором и происходят все события романа), они разгромили и сравняли с землёй жившую там империю и расселились по центральным землям, позднее начав расширение на север и юг.

Кея – девушка из Горнонского нунства, которую из-за зависти прокляли на уродство. Приёмная мать Проклятого.

1.

Рад – молодой юноша родом из Яроса. В детстве продали в рабство в Священную Голлосскую Империю, но позднее он вместе с Дромом был отпущен на волю.

Дром – старший сын нуна, лишённый языка и изгнанный за проклятие. Также был продан в рабство и позже освобождён. Владеет мечом.

Верховный Чемпион или же просто Чемпион – титул главы страны Севера. Чемпионом избирается самый влиятельный или воинственный нун на этапе образования государства. В дальнейшем этот титул (как и все другие на Севере) наследуются лествичной системой (титул передаётся самому старшему мужчине в семье. То есть титул отходит не сыну почившего Чемипона, а его брату, если таковой имеется). Чемпион может быть свергнут путём дуэли, если у претендента есть де-юре претензии на титул. Чемпион не в праве собирать налоги с других нунов, но в праве созывать их армии на войны. Все родственники Чемпиона мужского пола считаются нунами, пока тот является таковым.

Нун – один из наивысших титулов на Севере. Нуном является крупный землевладелец (его земля зовётся нунством), славный воин, которого в ходе собрания одобряет как минимум 5 других нунов, и все родственники Чемпиона. Нуны в праве собирать налоги со своих вассалов (унов). Правила наследства и дуэли за титул такие же, как у Чемпиона. Все родственники нуна мужского пола считаются унами.

Ярос – страна на юго-востоке Севера. В данный момент её активно захватывает Священная Голлосская Империя, из-за чего её жители бегут на запад.

Майорис – страна чуть южнее Окена. Последний рубеж центрийского влияния на субконтинент и главный противник Окена за торговое влияние в Жульском Море.

Денден – самое богатое и развитое государство Севера, находящееся в центре субконтинента. Близость к озеру, полноводным рекам и отсутствие сильных соседей Центра обеспечивает государству мощнейшее экономическое превосходство на Севере и северной части Центра.

Рерта – страна на востоке Севера. Как и остальные восточные страны заселена и развита слабо. В недавнем конфликте раскололась на две части: Рерту и Казалс.

Окен - самая северо-западная страна на континенте и в Севере. Отличается суровым климатом, полярными днями и ночами, а также относительной безучастностью в делах внешней политики, что однако нельзя сказать о внутренних междоусобицах.

Нумир – центральный и главный город Нумирского нунства, а также посовместительству крепость. На данный момент является столицей Окена, так как её нун является Верховным Чемпионом.

Лютор Покоритель Гор – самый почитаемый герой древности на Севере. Лютор является самой настоящей легендой Севера, так как он сумел добиться его независимости от Центра и на многие века изолировать государства долгой зимы от каких-либо войн с югом. Также он известен тем, что организовал череду экспедиций, чем расширил размеры Севера чуть ли не втрое, заселив Окен и все страны восточнее озера Дарадад.

Нуана Белоликая – одна из наиболее почитаемых богинь на Севере. По повериям, луна является её воплощением, а сама Нуана по ночам заботливо расставляет души-звёзды почивших героев на чёрном небосводе.

2.

Большая Дорога – обширный тракт, простирающийся по всему Окену. Является главным экономическим маршрутом, местом притяжения разбойников и военным узлом в стране.

Перевалочный двор – место для стоянки и отдыха путников на Большой Дороге. В первую очередь предназначен для нунов и унов.

«Медовик» - перевалочный пункт совсем рядом с Горноной – центром Горнонского нунства.

3.

Нестор – проклятый порожничий из «Медовика».

Черновольник – (вымыш.) человек, попавший со своей семьёй в рабство из-за неуплаты долга. Исторический прототип – холоп.

Человек с порога / порожничий – (вымыш.) человек, встречающий путников на перевалочном дворе.

4.

Нунский двор – пригород вокруг крепости/форта/дома нуна. Технически город, но в условиях Севера до такого статуса не дотягивает.

Горнона – небольшой нунский двор и центр Горнонского нунства. Расположено вблизи к Сухому Заливу и вдалеке от любых экономических узлов, будь то перекрёстки Большой Дороги или Жульское Море. Нынешний нун – Генасим Искатель (Звезданутый)

Фарсянка – (вымыш.) целебная трава бедно-жёлтого цвета, чем-то смахивающая на мягковатую короткую рожь. Является лишь обезболивающим, но многие знахари выдают его за лекарство при простуде и лихорадке, понимая, что болезнь уже неизлечима.

Храповщик – (вымыш.) человек, назначенный оповещать гостей о бодрствовании нуна в условиях полярной ночи и полярного дня, а также отсутствия какого-либо понимания времени.

Генасим Искатель (Звезданутый) – нун Горноны. Крайне фанатичный человек, в самой вере однако ничего не смыслящий. Несмотря на свою одержимость, обладает выдающимися военными навыками и способен, владея слабейшим нунством, доминировать над соседями.

Скотный ворон – (вымыш.) ворон, обученный присмирять людским голосом оленей и прочий скот.

5.

6.

Занур – нунский двор и центр Занурского нунства. Главным достоянием является крепость Солха – серьёзное оборонительное сооружение, а также контрольный пункт на перекрёстке Большой Дороги.

Солха – высокая крепость на перекрёстке Большой Дороги в Занурском нунстве. Солха ещё ни разу не осаждалась кем-либо, но одно её наличие делает торговый маршрут через Занурское нунство гораздо безопаснее и вследствие чего привлекательнее для торговцев.

Гольедино – транскрипция слова из центрийского языка, обозначающего «спаситель жизни» («голье» - спаситель, «дино» - жизнь)

7.

Раури Палеало фе Багларос – шестнадцатилетняя принцесса из мелкой страны на юге Центра. Отдана замуж за северского уна.

Харландино – транскрипция слова из центрийского языка, обозначающего «супруг» («харлан» - спутник, «дино» - жизнь).

8.

Пракс – древний бог, который, исходя из легенд, вознамерился донести до людей тайны богов, за что был наказан необратимой смертью, а трактат его был проклят, что никто из смертных не сможет его прочитать.

Праксов Трактат – таинственная проклятая рукопись о силе богов. Считается легендарной.

Галдер Пелст – ун из Занурского нунства. Бледен, хитёр, умён и гениален. Фамилии на Севере брать не принято, так как династии долго не живут, но Галдер носит её на центрийский манер.

9.

Кочкарник – (реал.) скопление кочек чаще всего на болотах.

Куховши – деревня в Занурском нунстве, расположенная вблизи к Большой Дороге. Довольно богата на окружение: река Бурдянка, Зырянский лес и Большая дорога поблизости делают эту деревню одной из богатейших в нунстве.

Березки – деревня через реку от Куховшей. По повериям, была основана бастардами Лютора Покорителя Гор - теми самыми, которых якобы зачали в Куховшах.

Бурдянка – речушка меж деревней Куховши и Березки

10.

Базлук – (реал.) подкова, которая крепилась к ноге при выходе на охоту. К другой ноге крепился конёк. Таким образом удавалось не падать на льду и быстро перемещаться.

11.

12.

Зырянский лес - большой лес (что для Окена редкость) между Куховшами, Кривунцами, Большим Холмом и Набужинами.

Кривунцы - деревня в Занурском нунстве, в которой делают одни из лучших изделий из останков тюленей и моржей. Особенно часто у жителей можно найти и приобрести белужий камень.

Большой Холм - деревня в Занурском нунстве. Славится большим холмом, с которого Лютор Покоритель Гор однажды осматривал территории, пролегающие к северу, надеясь увидеть там хоть что-нибудь, кроме гор и снежной пустоши.

Набужины - деревня в Занурском нунстве, примечательная тем, что большинство её жителей давно самолично распродано в рабство или убито, но само селение, тем не менее, продолжает существовать и даже развиваться за счёт постоянных денежных вложений, поступающих от уехавших рабов.

Белужий камень - (реал.) безоаровый камень, который находили в желудке жвачных животных и почитали, как целебный камень или же талисман на удачу.

Луля - "сорванец-девочка", сирота из Куховшей. Несмотря на полное отсутствие каких-либо родственников, жители деревни и, в особенности, староста позволяют ей жить за счёт воровства.

13.

Саркалское нунство - западное нунство Окена на побережье Жульского моря. Чуть ли ни центр рыбного промысла страны сразу после столицы.

Туротосское нунство - одно из сильнейших нунств Окена. Известно священным местом, пересечением Большой Дороги и мощной крепостью Туротос. Испокон веков эти три фактора делают данное нунство крайне сильным и соответственно желанным.

Туротос - нунский двор и по совместительству одна из немногих крепостей Окена. Примечательна тем, что её не брали ни разу в истории (даже не пытались).

Туртос XXVII - нынешний нун Туротосского нунства и хозяин Туротоса. По северской традиции ещё в детстве был лишён мирского имени и стал Туртосом. Воинственен и суров, не брезгует разбойничьими методами и предпочитает не отсиживаться за крепостными стенами. Примечателен косой рыжей бородой.

14.

Рамадское нунство - нунство на востоке Окена. Большую часть территории составляют горы Аст, что делает эту землю для жизни непригодной, хоть морозы там и не такие лютые. Данное нунство всегда считалось и до сих пор считается одним из слабейших.

Рмада - нунский двор Рамадского нунства.

Нубр сын Туртоса - нынешний нун Рамадского нунства, пришедший на место убитого Генасимом похитителя оленей. Имеет претензии на Туротос и пытается их реализовать.

Дитятотное представительство - (вымыш.) наследственная система, при которой единственный и несовершеннолетний сын почившего нуна имеет право избежать потерю титула, если его родственник по линии матери выступит за него в поединке. В таком случае этот родственник станет регентом либо такового назначит.

Регент - (реал.) человек, который берёт на себя бразды правления в случае недееспособности или несовершеннолетия законного правителя.

Малия - младшая сестра Нубра. Была выдана замуж за Туртоса XXVII насильно. Вследствие девушка прокляла мужа на импотенцию, чем вызвала множество войн.

15.

16.

17.

Фока - старший сын Генасима Искателя. Пухловатый и мечтательный.

Шора - младший сын Генасима. Пухлые щёки выдают младость, но сам горд и излишне героичен.

Лик Господен - место, где по повериям Нуана Белоликая упала в Сухой Залив и стала богиней. Располагается в Горнонском нунстве.

Асты - длинный горный массив, тянущийся по восточному побережью Окена

18.

Сухой Залив - залив восточнее Аст. Горные массивы на западе и бурное течение Льдяного моря, врезающегося в Грёбы, обделяют залив водой, так что здесь она преимущественно застоявшаяся, сероватая. Ходят легенды, что когда-нибудь Сухой Залив и вовсе иссушится, и на его месте станут жить тюлени-люди.

Астратика - крохотное квази-государство на Севере, в западной части Поремуса. Астратика является скоплением всех благословлённых людей, услугами которых в мирных целях пользуются правители и другие влиятельные люди.

19.

20.

Номул - мужчина, всю жизнь проживший у Лика Господня и являющийся первым из самых неудачливых людей в мире. "Его отец был убит на войне. Его мать была изнасилована и убита бандитами. Двое его сестёр были проданы в рабство, а брат умер от голода. Первая возлюбленная Номула умерла при родах, вторая возлюбленная Номула умерла при родах и даже третья возлюбленная его умерла при родах. Лишь один ребёнок у него был, но он заболел хворью и тоже умер. Всю жизнь Номул пытался выбиться в люди, пытался завести семью, пытался жить нормальной жизнью, но никогда-никогда у него ничего не получалось." В дальнейшем его имя станет нарицательным, и номулом будут называть всякого человека, дошедшего до такой степени отчаяния, что он посылает проклятия на всех без всяческой личной обиды.

21.

Хеймар Кровавый - северный бог чёрной крови. Если верить сказаниям, то ещё до первых людей (не нынешних обитателей Окена) жили предпервые люди, поразительно умные, но физически слабые. Один из первых людей Хеймар от скуки и непреодолимой жажды крови вместе со своей армией полностью уничтожил всё население Севера, а из слёз его жертв появился Сухой Залив. Неизвестно по какой причине Хеймар обрёл божественность и до сих пор известен среди северян, хоть первые люди уже давно сгинули, но имя данного бога по сей день вселяет ужас в сердца каждого.

22.

23.

Круч - слабоумный, но крайне сильный и преданный воин, нанятый на службу Генасимом Искателем. Был приставлен к Раду во время его пребывания в Горноне.

24.

Небесная Гладь - некий объект, когда-то связывавшйи мир людей и богов.

25.

Кровякское нунство - самое южное нунство Окена. Исторически крайне слабое в плане военной силы нунство, которое так и не смогло нарастить достаточно боевой мощи для доминации в регионе. Решение о постройке пограничной крепости Бураеры, которое было направлено на решение данной проблемы, только усугубило положение дел. Однако несмотря на это, из-за вечных войн в более южных землях, в Кровяксое нунство в своё время перетекло очень много беженцев преимущественно мастерского скалада, отчего данное нунство стало одним из самых развитых в плане ремесла и промысла.

26.

Бивень - контрабандист родом из Окена. Рационалист и пьяница, наделённый навыками хорошего воина и стратега.

27.

28.

Логырь - пограничное и исторически переходящее то в руки Майориса, то в руки Окена нунство. Из-за нескончаемых войн является больше сосредоточением военной силы, в то время как сельского хозяйства и какого-либо промысла там попросту нет.

29.

Бураера - крепость на северной границе Кровякского нунства, основные укрепления которого были направлены в сторону Занурского нунства. Именно с этой стороны довольно давно стены крепости были разрушены в щепки из-за постоянных междоусобиц. Само слово восходит к древнесеверскому "бу" - ветер, и "раера" - дочь.

Бирик - один из беженцев, остановившихся в Бураере. Накануне осады потерял свою дочь.

Паргас - староста одной из деревень Кровякского нунства. Суровый и шепелявый мужчина, мускулисто сложенный.

Нижние Гури - самая южная деревня Кровякского нунства, являвшаяся основным местом скопления беженцев из Логыря.

Лукьяновка - одна из деревень Кровякского нунства. Ходят легенды, что там под снегом каким-то образом растёт лук.

Хрумцы - довольно новое селение, созданное преимущественно из строителей и рабов, дабы расширить Большую Дорогу на территории нунства.

30.

Плюхи - деревня в Ларском нунстве, откуда родом мать Бивня и сам Бивень. Плюхи, как и Косматый Холм, будучи деревнями, которые разделял всего лишь один сосновый бор, являлся центром культурной и социальной интеграции двух нунств.

Косматый Холм - деревня в Сурском нунстве, откуда родом отец Бивня. Косматый Холм, как и Плюхи, будучи деревнями, которые разделял всего лишь один сосновый бор, являлся центром культурной и социальной интеграции двух нунств.

Ларское нунство - самое юго-восточное нунство Окена, на территории которого есть как непроходимые склоны Аст, так и побережья Сухого залива и изредка оттаивающие равнины ближе к южной границе. Исторически было близким союзником Сарского нунства, и многие нуны опасались, что данные два нунства объединятся в единое, что вызвало бы серьёзный перевес сил.

Сурское нунство - южное нунство Окена, контролирующее один из двух выходов Большой Дороги в Майорис, а так же имеющее на своей территории оттаивающие равнины. Исторически было близким союзником Ларского нунства, и многие нуны опасались, что данные два нунства объединятся в единое, что вызвало бы серьёзный перевес сил.

31.

Крамос уст Варгар - один из генералов и боевых нунов Майориса. Земли не имеет, но титул им заслужен за высокие воинские заслуги. С детства проклят на навесомость, но данный недуг только возбудил в нём тягу к совершенству. Можно заметить, что в Майорисе, в отличие от Окена, фамилии распространены. Чаще всего нуны и уны носят фамилию по имени предка-основателя династии. "Уст" обозначает "высокий" с древнесеверского.

32.

33.

34.

35.

36.

37.

38.

Бренден - (с древнесеверского "сухие земли") самое агрессивное государство Севера. Лишено чёткой структуры и иерархии, управляется бандитами и разбойничьими кланами, занимающимися преимущественно грабежами и работорговлей. Горы Бренродены полностью лишают эти земли возможности заниматься торговлей, а Сухой Залив и Льдяное Море - рыбным промыслом. Любые попытки захвата территорий Брендена заканчивались тем, что бандиты вырезали армию нападающих без остатка. Устройство многих северных государств строится исключительно исходя из расположения относительно Брендена.

Бренродены - горный массив, полностью перекрывающий всё северное побережье великого озера Дарадад.

Льдяное Море - великое северное море, преимущественно покрытое льдом на прибрежной полосе. Не предназначено для рыболовства из-за обилия подводных хищников.

Ухта - если и выделять западную часть стран Севера по правому берегу от реки Скромки (что никто не делает), то Ухта среди них является наиболее экономически развитой и мирной. Охватывая обширные прибрежные территории Жульского Моря и являясь торговым звеном между Севером и Центром, это государство в меньшей степени ориентируется на военную политику, хоть в своём политическом устройстве и религиозных убеждениях, она ничем не отличается от прочих стран Севера.

Нор-Яр - одно из самых неоднозначных государств Севера. Граничит как с центроориентированной Ухтой, так и с разбойничьим Бренденом. Нор-Яр, и в особенности столица его Рур, располагается на пересечении Скромки и Раяды, что предоставляет стране широкие возможности экономического влияния на другие страны. До конца непонятно, какой политики придерживается Нор-Яр: он как расширяет своё экономическое влияние, за счёт торгового освоения реки Скромки, так и занимается набегами на чужие суда и территории, спихивая вину на Бренден.

Скромка - крайне узкая река, вытекающая из Сухого Залива и Раяды. Недостаток воды и общая обледенелость делают её смертельно опасной для любых судов, будь они военные, торговые или рыбацкие.

Варгарское нунство - нунство Майориса, полностью контролирующее северную границу с Океном, время от времени пытающееся расширяться в ответ и частично оберегающее страну от нападения Брендена.

Гламасское нунство - нунство Майориса, которое патрулировует большую часть границы с Нор-Яром. Служит наиболее удобной торговой и промышленной артерией, потому как в Варгаре часто ведутся войны.

Краспинское нунство - нунство Майориса полностью сосредотачивается на защите Майориса от разбойничьих нападок Брендена и, как повелось, в этих землях часто рождаются лучшие воины и стратеги страны, потому как тут битвы ведутся постоянно. Наибольшая стратегическая значимость сделала Краспин столицей Майориса, хотя этот титул и не имеет под собой никакой юридической подоплёки – чистая формальность.

Парнабское нунство - нунство Майориса, которое граничит с крохотным куском нор-ярской границы и с Ухтой, занимается исключительно торговлей, промыслом и строительством, а также спонсирует все остальные нунства.

Жульское Море - море к западу от Севера и на юго-западе от Центра. Является как относительно безопасным торговым звеном между северными и центральными странами, так и основным маршрутом для разбойничьих кораблей с Севера. Плохая репутация бренденских бандитов обеспечила этому морю данное название.

Люторова Пята - гора в центре Майориса, которая территориально делит территорию страны. До Лютора Покорителя Гор данный горный массив считался краем света. Пятой он был позднее назван в честь того, что гора стала лишь отправной точкой экспедиции Лютора, что довольно иронично для "края света".

Персты - 10 пограничных крепостей Майориса.

Хорел - аналог нунства в Центре, который, тем не менее, является административной единицей лишь в составе более крупных государств (вроде королевств или империей), а, в большинстве своём, обладает суверенитетом.

Мурвия - центрийский хорел, расположенный в восточной части Центра. Граничит со Священной Голлосской Империей, что дарует хорелу относительную безопасность от экспансий со стороны соседних хорелов. Считается центром кудесничества, магии и проклятий, хотя таковым хорел стал только после того, как его начали таковым считать.

39.

Лось - чёрный жеребец с немного захудалой грудью, но совершенно выдающимися широкими и плотными копытами. Принадлежит Проклятому.

Люси - гибкая пятнистая лошадка с изумительными длинными ресницами. Принадлежит Бивню. Названа в честь главной богини Центра.

Святая Госпожа Люсия/Люси/Люция/Люци - по одному только имени можно сразу сказать, что Люсия была из Первых Людей (этому свидетельствует окончание "ия"). Исходя из сказаний, в год Великого Бедствия именно Люсия, являясь дочерью правителя великой империи Первых Людей, уговорила своего отца не мешать притоку беженцев. В последствии беженцы истребили Первых Людей и заселили весь континент, и оттого её подвиг почитается только больше. Люсия является одной из немногих богинь, которую почитают по всему миру.

Нор-Тос - ранее был довольно влиятельным государством, претендующим на доминацию над водными и сухопутными торговыми связями между Севером и Центром, однако махинации Ухты приведи к распаду страны на два вечно враждующих лагеря - Нор-Тос и Крамол. В бесконечной войне страна обескровилась и лишилась каких-либо возможностей осуществить свои былые притязания.

Утарф - беженец из Нор-Тоса. Ищет службы в Мурави. Обладает неизвестным проклятием.

Мурави - столичная крепость Мурвии. Примечательна тем, что строилась сразу тремя поколениями, что разделило её на три совершенно разные по архитектуре части. Является экономическим центром страны.

40.

Эльгарде Фучи - (с центрийского "Уродец с дороги") псевдоним Проклятого в Центре.

Фиера - белокаменная крепость Мурвии, башни которой усеяны виноградом и бильчой. Исторически является центром скопления проклятых и беженцев, что однако привело к крайне радикальной политике изоляционизма со стороны местных графов.

Бильча - мелкая синяя ягода чем-то похожая на виноград. Выделяет её кисловатый вкус и слегка острый привкус.

Первоначальный Свет - если в религиозной традиции Севера изначально была Тьма, а после уже души усеяли её светом своих душ, то в Центре изначально был Первоначальный Свет. Согласно мировоззрению центрийцев, благословление, как таковое, существовало в мире изначально и полностью его в себе воплощало. Человек же, как таковой, и в особенности люди, пришедшие на континент во время Великого Бегства, принесли с собой проклятия и тьму в этот мир. В Центре верят, что Первоначальный Свет обладает собственным сознанием и волей, однако никто не воплощает его в человеческом образе, так как это противоречит самой природе абсолютного добра и непогрешимости.

Заря - религиозный и политический процесс, начатый спустя сотню лет после Великого Бедствия. Центрийцы уверовали в иноземный характер проклятий и поставили себе цель полностью истребить их из своих земель. Подходы у всех к этому совершенно разные: от проповедей добра до сжиганий людей на кострах.

Эрнундо II де Колли Чески - граф Фиеры на момент 315 г. от Великого Бедствия. Одним из первых серьёзно взялся за проблему изобилия проклятых в Мурвии. Страна никогда сама не позиционировала себя как центр для прокажённых беженцев, так что его подобная политика вполне понятна.

Ауто Даве - (с центрийского "праведное пламя") - ритуал сожжения проклятых в Центре. (Отсылка на испанское аутодафе)

41.

Семья Карбелло - семья торговцев из Фиеры, занимающаяся делами по всему континенту. Хоть и не имеет среди предков Первых Людей, но действительно является одним из самых влиятельных купеческих родов, хоть сами Карбелло этого и не знают, в силу своей разобщённости.

Пьеро Карбелло - старший из Карбелло, оставшихся в Фиере. Брюзглив и сквернословен. Четырежды просился людьми на пост графа, но Пьеро остался верен своей профессии. Пока Морне и Дариус торгуют в предела Мурвии, он латает поломанные предметы и штудирует экономическую обстановку.

Морне Карбелло - средний из Карбелло, оставшихся в Фиере. Несмотря на определённый талант в торговом деле и, в особенности, в картографии, является затворником и девственником.

Дариус Карбелло - младший из Карбелло, оставшихся в Фиере. Маленький мальчик в период кризиса рода Карбелло занимался воровством, за что был проклят на вечный голод.

42.

Борос - настоящее имя Бивня.

Пралльское Королевство - королевство на западе Центра. Хоть и является мощной административной единицей, но властью обладает такой же, как и все близлежащие мелкие хорелы. По крайней мере, на момент повествования.

Восточные берега - общее название как для Южества, так и для Щеп.

Марта - сестра Бивня.

Марг - старший брат Бивня, убитый им на войне между Ларским и Сурским нунством.

Грог - старший брат Бивня, убитый им на войне между Ларским и Сурским нунством.

43.

Гарбачи де Мульви Сантамарре - сын вельможи из Мурави. Утверждает, что он вампир.

ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ

Кто ещё не понял, я в глубине души филолог, лингвист и не состоявшийся состваитель словарей.

Множество культурных реалий, названий и лингвистических моментов я в ходе работы над "Проклятым" черпал и черпаю из "Толкового Словаря Живого Великорусского Языка" Владимира Ивановича Даля (тот же самый "базлук", "кочкарник" и прочее).

В данной крохотной то ли справочной, то ли личной главе я буду оставлять различные лингвистические заметки и наработки, которые вы в ходе прочтения могли не заметить. Условный древнесеверский язык довольно структурирован и последователен, и разногласий в переводах вы не найдёте. "Бураера" - дочь ветра, реки Дараера и Рараера - дочери рек Ра и Да, соответственно. (Эти же реки впадают в Дарадад (Да+Ра+Дад(колыбель))

Имена на Севере все примерно похожи и состоят из одних и тех же гласных (Нестор, Нотур, Номул, Нумир, нумен), а в именах преобладают 1-2-слоговые конструкции (Рад, Дром, Кея, Лиля, Паргас, Бирик, Бивень, Фока, Шора, Галдер).

Но отступим от Севера и перейдём к Центру, в который на момент написания этой заметки герои только направляются.

Язык в Центре, вопреки всяческим (кого я обманываю - ничьим) ожиданиям, не флективный, как это распространенно в наших европейских реалиях, а агглютинативный (то есть каждая морфема несёт категорически единственное грамматическое значение и наслаивается на бедный корень так называемым "паравозиком"). Такая лингвистическая структура наиболее присуща ещё достаточно недоразвитому обществу мира на момент 37 главы в целом.

Синтаксическая структура центрийского языка соответствует тюркским: подлежащее, дополнение, сказуемое без возможности перестановки, как таковой. Среди времён существуют лишь:

ар-ле - Инфинитив (быть)

ар-ора - Настоящее время (есть)

ар-бе - Прошедшее время (был)

ар-де - Желательное время (вот бы был)

ар-де-ка - Будущее время (буду)

ар-бе-ка - Предпрошедшее время (был до этого)

ар-де-ка-бе - Сослагательное наклонение (был бы)

К глаголам прилагаются аффиксы лица, которые и определяют лицо говорящего:

Ед.ч. 1л - м (арорам - я есть)

2л - н (ароран - ты есть)

3л - (арора - он/она/оно есть)

Мн.ч. 1л - мс (арорамс - мы есть)

2л - нс (ароранс - вы есть)

3л - с (арорас - они есть)

Местоимения:

Я - эме

Ты - эне

Он - эй

Она - эя

Оно - э

Мы - эмес

Вы - энес

Они - эс

Пока всё просто. Дальше идут падежи и мой вымышленный закон троичного сингармонизма.

Именительный падеж -

Родительный падеж - ре³ (Не только родительный в понимании русского языка, но и принадлежательный, т.е. "меня рука" = "моя рука")

Винодательный падеж - дене³ ("Вижу кого-то" и "дам кому-то" подразумевает направленность действия. Можно назвать данный падеж направительным)

Исходный падеж - гарде³ (из и от чего-то)

Тройка в верхнем регистре обозначает то, что произношение и написание аффикса будет зависеть от слога перед ним:

1) а, е, ё, о - е (Пример: "Мадене" - (дать) маме, "Солегарде" - от земли и т.д.)

2) ы, э, у - э (Пример: "Ардарыдэнэ" - (дать) смерти, "Фовугардэ" - от злодея и т.д.)

3) и, ю, я - и (Пример: "Раридини" - (дать) дочери, "Лиринягарди" - от рощи и т.д.)

Числительные:

1 - ора

2 - фора

3 - лора

4 - дири

5 - бири

6 - алта

7 - гонда

8 - сара

9 - горгодо

10 - феере

100 - уза

1000 - ардан

Складываются они без склонений (Пример: 47861 - дирифеере гонда ардан сара уза алтафеере ора)

Примеры различных предложений, условно используя лексикон из разговоров с Раури ("голье" - спаситель и "дино" - жизнь):

Энес (вы) эме-ре (меня) дино-дене (жизни) голье (спаситель).

У меня готова даже целая поговорка-частушка:

"Ора, фора, лора, харо сурдэнэ хивора" - "Раз, два, три, король жопу подотри"

Пока что это только наработки в пока что только заметках. Кому интересно, тому интересно.