Проклятый Магазин 6: Теневой Капитал

Глава 1. Пересдача с пристрастием

ЧИТАТЬ 1 ТОМ ЦИКЛА: https://author.today/reader/632883

Карета шла низко, над самыми крышами Чернопрудово. Кучер-скелет держал вожжи двумя пальцами, будто это не вожжи вовсе, а сигарета, и насвистывал сквозь пустую челюсть что-то похоронно-бодрое. Костяные лошади перебирали копытами туман, и мгла под ними поскрипывала, как свежий снег.

Эрранти сидела, упершись коленями в противоположное сидение. Потолок кареты трещал от каждого её вдоха. На полу между сапогами стоял фанерный ящик с печатью «Продукты 24». Она придерживала его ступней так, словно ящик мог сбежать.

— Нет, ты мне объясни, — Эрранти ткнула пальцем в запотевшее окошко, и стекло тут же пошло мелкой сеточкой. — Объясни мне, почему я так и не размазала ту выскочку с шишками по кафелю.

— Потому что Илтани запретила, — Каруми даже не подняла глаз от табличек. Она перебирала их на коленях, как пасьянс, и браслеты на её запястьях отбивали сухой ровный такт. — И потому что Шамхат выцарапает тебе глаза, если Котенок вдруг пострадает. И потому что у тебя есть подписанный отказ от претензий к его коту.

— К коту!

— К коту, декору и инвентарю. Ты сама приложила палец.

— Я приложила палец, потому что ты на меня смотрела, как на просроченный вексель.

— Ты и есть просроченный вексель, дорогая. Ты мне за прошлый месяц должна три дверных косяка и одну мраморную балюстраду.

Эрранти фыркнула так, что в карете запахло жжёной резиной. Латекс на перчатках чуть вспух, пошёл оранжевыми прожилками и опал обратно.

— Он торговался, — сказала она уже тише, с каким-то оскорблённым изумлением. — Каруми, этот прыщ в жилетке торговался с тобой. С тобой. Я видела, как у тебя глаз дёрнулся. И щёки покраснели.

— У меня ничего не дёргалось. И не краснело.

— Дёрнулся. Левый. Как у мытаря, которому вместо серебра свинец подсунули.

Каруми аккуратно сложила таблички стопкой и выровняла края ногтем. Рубин на её шее щёлкнул и мигнул два раза подряд, потом ещё раз, длинно.

— Он считает, — сказала она наконец, и в голосе прозвучало что-то, чего Эрранти раньше от сестры не слышала. Профессиональное раздражение, к которому примешано любопытство? Или нечто иное? — Он считает так, будто от каждой копейки зависит, будет ли у него завтра крыша. Это… забавно.

— Забавно, — передразнила Эрранти. — А девка его? Ты видела, как она меня за кулак поймала? Голыми пальцами, Каруми. У меня кулак в тот момент был как доменная печь, а она даже не поморщилась. Держит и смотрит, будто я ей пол испачкала.

— Только не говори, что эта дерзкая швабра тебе не понравилась.

— Мне по душе то, что внутри у швабры. Там что-то сидит, и это что-то очень хочет вылезти. Я такие вещи нутром чую, у меня у самой… — она осеклась и поправила перчатку. — Неважно.

Карету тряхнуло.

Сначала мягко, как на ухабе. Потом вторая волна ударила снизу, и ящик под ботинком Эрранти подпрыгнул на ладонь. Кучер перестал свистеть.

— Это что ещё за…

Снаружи хлопнуло. Звук вышел сухой и короткий, будто кто-то стукнул указкой по доске. За окном вспыхнуло белым, и мимо стекла пронеслось облачко крошки, мелкой, известковой, пахнущей школьным коридором.

— Мел, — Каруми выпрямилась. — Это мел.

Следующий разрыв лёг ближе. Меловая шрапнель хлестнула по борту, и на чёрном лаке что-то зашипело. Эрранти дёрнула шторку и увидела: в тумане между девятиэтажками разворачивались сетки. Ровные, геометрические, светящиеся тусклым белым, будто кто-то расчертил небо на клеточки, как тетрадный лист. По линиям бежали значки. Скобки, индексы, корни.

А под копытами лошадей проступала парабола.

Она висела в воздухе бледной дугой, и рядом с ней сама собой дописывалась формула: игрек равно минус-ка икс квадрат.

Та самая формула из учебников, описывающая баллистическое искривление.

Как только дуга коснулась правой пристяжной, воздух под лошадью просто перестал держать. Костяная кобыла провалилась вниз по этой проклятой кривой, рванула упряжь, и карета накренилась так, что Каруми съехала по скамье прямо на сестру.

— Он нас считает! — заорала Эрранти, перехватывая её за плечо. — Этот старый пердун нас по траектории считает!

— Не ори мне в ухо!

— А куда мне орать, в окно?!

Кучер щёлкнул челюстью и кнутом одновременно, заложил вираж. Карета ушла вбок, между двумя панельками, так близко к балконам, что Эрранти увидела в чьём-то окне мужика в трусах с бутылкой кефира. Мужик посмотрел на летящий катафалк, на четырёх костяных лошадей, на здоровенную бабу в косухе, торчащую из окошка, и медленно отпил кефир.

Следующая сетка вспыхнула прямо перед ними. Одна из лошадей влетела в неё грудью. Формулы облепили её, как паутина, кости захрустели, и вся конструкция из рёбер и позвонков разлетелась осколками. Обломки посыпались вниз, на крыши гаражей.

— Минус одна лошадь, — пробормотала Каруми, вцепившись в поручень. — Это четыре шекеля. Нет, пять, у неё был серебряный налобник.

— Ты и сейчас считаешь?!

— А что мне делать, молиться?!

Эрранти выбила ногой дверцу. Ветер ворвался внутрь, мокрый, ледяной, с меловой пылью. Она высунулась наружу почти по пояс, сорвала с правой руки… нет, не сорвала, только оттянула край перчатки, совсем чуть-чуть, на два пальца. Из-под латекса выплеснулась полоса оранжевого огня и прошла через ближайшую сетку, как паяльник через пенопласт. Клеточки скукожились, формулы почернели и осыпались пеплом.

— Прекрати! — Каруми втащила её за ремень косухи. — Илтани тебя убьёт!

— Илтани далеко, а парабола близко!

Ещё один хлопок. Ещё одна россыпь мела по борту. Колесо, которое в воздухе вообще-то не должно было ни на что опираться, вдруг заскребло по невидимой оси координат, и звук вышел такой, будто кто-то провёл ногтем по стеклу длиной в километр.

Потом всё кончилось.

Сетки остались позади, повиснув над промзоной, как бельё на верёвке. Туман снова стал просто туманом. Кучер выровнял карету и с явным облегчением щёлкнул вожжами. Три уцелевшие лошади, хромая в воздухе, потянули её к дачному массиву.

Эрранти сидела на скамье, тяжело дыша, и смотрела на свою перчатку. Латекс светился, медленно остывая.

— Я его найду, — сказала она. — Я его лично найду.

— Найдёшь, найдёшь, — Каруми поправляла колье, пересчитывая подвески. Одной не хватало. Она начала высматривать ее на полу. — Только сначала доедем.

Особняк встретил их тишиной и запахом гари.

Карета опустилась на гравийную дорожку боком, как пьяный голубь. Колесо проворачивалось с сухим скрежетом, и со спиц капала густая серая взвесь, похожая на застывшую известь. Чёрный лак по всему левому борту покрылся ожогами: длинными, ровными, дугообразными, будто кто-то полоснул раскалённым циркулем. Лошади не ржали (хотя они вообще никогда не ржали), из их пустых глазниц валил сизый дым, и пах он жжёным графитом, как точилка на последнем уроке.

Эрранти вылезла первой, ударилась головой о раму, выругалась по-аккадски и сплюнула на гравий. Слюна вышла с кровью, и кровь эта едва заметно светилась в темноте.

— Ещё один интеграл по борту, — прорычала она, глядя куда-то в сторону Промтеха, — и я вобью их деканат в земную кору на два этажа. С подвалом и гардеробом. И даже с этой их столовой, где компот из сухофруктов.

Каруми спустилась следом, придерживая подол. Бордовый шёлк был весь в меловой пыли, и она отряхивала его короткими, точными движениями, как отряхивают дорогое пальто после маршрутки. Лицо у неё оставалось фарфоровым, спокойным, только браслеты звенели не в такт. Сбивались. Один отставал, другой спешил. В пальцах она уже вертела глиняный черепок и царапала по нему ногтем.

— Амортизация кареты: три серебряка, — диктовала она сама себе. — Сбитый график поставок: ещё два. Лошадь, налобник, подвеска с моего колье… Я внесу этот обстрел в дебиторскую задолженность Промтеха. С пени в четыреста процентов.

— В четыреста?

— Годовых. Нет. Месячных.

— Вот это по-нашему, — одобрила Эрранти и подхватила ящик под мышку, как буханку хлеба.

Особняк в дачном массиве снаружи всё ещё притворялся элитным коттеджем за высоким забором, с камерами и туями. Но стоило переступить порог, и притворство кончалось. Дом перестроился под осаду: стены поднялись выше, раздались вширь, покрылись глазурованным кирпичом цвета индиго, точь-в-точь как на Воротах Иштар, с золотыми львами по фризу. Лепнину на потолках закрыли мешковиной, чтобы не посекло осколками. Окна заколотили досками, и поверх досок кто-то в спешке налепил астральные печати, местами криво. Местами вверх ногами.

Пахло сразу всем. Дорогими благовониями, которые жгли, чтобы перебить гарь. Застоявшимся розовым маслом. И керосином, дешёвым, палёным, с привкусом ацетона, потому что из-за эмбарго нормальное масло для ламп перестали возить, и слуги заправляли светильники тем, что нашли в соседнем садовом товариществе.

— Фу, — Каруми сморщила нос. — Пахнет как в ломбарде после пожара.

— Пахнет как дома, — буркнула Эрранти.

В большой зале, под люстрой в мешковине, сидела Шамхат.

Она устроилась на низком персидском пуфе, скинув туфли, и поджала под себя одну ногу. Платье сегодня было шёлковое, цвета зелёного яблока, и всё забрызгано сукровицей, как фартук мясника. Полупрозрачный платок на лице сбился чуть набок. Сквозь ткань виднелись губы, сжатые в тонкую хищную полоску.

Перед ней на ковре лежал культист. Молодой парень, с распоротым боком от рёбер до бедра. Рана была нехорошая, с меловым налётом по краям, будто плоть пытались стереть ластиком.

Парень не стонал. Он смотрел на Шамхат снизу вверх, и глаза у него были мутные и влажные. Счастливые, как у пса, которому чешут за ухом.

Шамхат шила.

Золотая нить выходила прямо из воздуха, из ниоткуда, тонкая, как волос. Игла протыкала кожу, нить пульсировала коротким багровым светом, и Шамхат тянула стежок, стягивая края раны.

Эрранти невольно поморщилась. Она знала, что значит этот багровый отсвет. Где-то сейчас, в ночной Москве, на скамейке у подъезда или в такси, у какого-то влюблённого дурака прихватило сердце.

Может, отпустит. А может, и нет.

Бедро Эрранти под швом отозвалось зудом. Тихим, назойливым, как комар в темноте. Эрранти переступила с ноги на ногу и с грохотом швырнула ящик на инкрустированный столик.

Столик жалобно крякнул.

— Аккуратнее, медведица, — промурлыкала Шамхат, не оборачиваясь. — Девятнадцатый век.

— Это рухлядь.

— Рухлядь стоит дороже тебя, — вставила Каруми, проходя мимо. — Я его страховала.

Эрранти сорвала крышку. Внутри лежали три позиции из Нижнего ящика. Жестяная банка смолистого табака «Полночь Вавилона», запечатанная сургучом. Флакон янтарного масла, тёплого, светящегося изнутри, как кусок застывшего заката. И свёрток.

Холщовый, грубый, перевязанный одной-единственной нитью. Размером с небольшую дыню.

Как только крышку сняли, свёрток начал морозить. По полированному дереву столика пополз иней, тонкий, узорчатый, папоротниковый. Он полз во все стороны сразу, но больше всего в сторону пуфа, туда, где на краю стола лежала рука Шамхат. Сестра отдёрнула пальцы и посмотрела на свёрток долгим взглядом.

Затем она щёлкнула пальцами. Двое слуг возникли из полумрака, мягко, бесшумно, с обожанием в глазах. Один взял банку с табаком, другой флакон с маслом. Оба потянулись было к свёртку и разом остановились, будто наткнулись на стекло. Постояли, переглянулись. И ушли, оставив его лежать в белом пятне инея.

— Даже эти боятся, — хмыкнула Эрранти. — А они ради тебя под поезд прыгнут.

— Они прыгнут, — согласилась Шамхат. — А это трогать не станут. Умные мальчики.

Она отложила иглу. Нить повисла в воздухе, чуть подрагивая, привязанная к недошитому боку культиста. Шамхат повернула голову, и её глаза, сегодня жёлтые, как спелая айва, остановились на сёстрах. Зрачки пульсировали. Тук-тук, тук-тук. В такт чужим сердцам.

— Табачок, — сказала она и протянула руку.

Слуга вернулся бегом и вложил банку ей в ладонь. Шамхат сорвала сургуч, поднесла открытую жестянку к лицу и вдохнула. Прямо через платок. Дым поднялся от табака сам, без огня, тёмный, смолистый, и вошёл в ткань, как в губку.

Шамхат прикрыла глаза. Плечи у неё опустились.

— Мой Котёнок, — протянула она, и голос стал густым, как мёд. — Мой Котёнок не испугался? Не описался в свои дешёвые джинсы, когда увидел тебя, Эрранти?

— Он мне счёт выставил, — Эрранти плюхнулась в кресло, и кресло поехало назад по паркету на полметра. — За хранение. Мне и счёт, можешь представить? Я его чуть кулаком не причесала.

— Чуть?

— Его девка влезла.

Шамхат открыла один глаз.

— Девка?

— Ну, эта, — Эрранти неопределённо махнула рукой. — Швабра. Овца Пастуха, которую он на баланс поставил, ты рассказывала.

— А… помню такую.

— Она мой кулак поймала, Шамхат. Вот так, ладошкой. У меня латекс светился, а она держит. Ты бы видела её глаза. Пустые, как у куклы, но там внутри что-то есть. Тяжёлое. Как будто реактор в бетон закатали, а бетон треснул.

— Тебе понравилось, — Шамхат улыбнулась под платком. Это было видно по тому, как дрогнула ткань.

— Мне понравилось, что она не сдохла. С ней, возможно, было бы интересно подраться по-настоящему, — Эрранти небрежно махнула рукой. — Без всяких табличек. Может быть и не рассыпется после первых подач.

— Котёнок завёл себе бойцовую собачку, — Шамхат снова прикрыла глаза. — Как мило. А ты, Каруми? Ты-то что молчишь?

Каруми села напротив, на жёсткий стул с высокой спинкой. Расправила подол, разгладила складки ладонями, сложила руки на коленях. Каждое движение было ровным, неторопливым, выверенным, как запись в бухгалтерской книге.

— А что тут говорить, — она пожала плечами, и браслеты звякнули. — Обычный смертный клерк. Дрожит над каждой копейкой. Выставил счёт за хранение, взял расписку. Ничего примечательного. Торговаться не умеет, даже мыслит не иначе как по накладным.

— Не умеет? — переспросила Шамхат.

— Совершенно. Мелочный, суетливый. Просил золотой червонец сверху, представляешь? Червонец. Чисто как нищий подаяние у храма.

— И ты дала.

— Это были издержки. По регламенту.

Шамхат молчала. Затягивалась табаком и молчала. Зрачки её пульсировали ровно, но взгляд медленно сполз с лица Каруми на её шею. На рубин.

Рубин мигал. Два коротких, длинный, пауза. Два коротких, длинный. Совсем не тот ритм, что обычно.

Потом взгляд Шамхат опустился ниже, на руки сестры. Ноздри под платком чуть расширились.

— От тебя пахнет, — сказала она задумчиво.

— Мелом. Нас обстреляли, если ты не заметила.

— Мелом тоже. Но не только. — Шамхат потянула носом воздух ещё раз, медленно, со вкусом, как сомелье над бокалом. — Пластик. Дешёвый пластик кассового лотка. И рубли. Пересчитанные. Несколько раз пересчитанные, Каруми. Ты держала их в руках и пересчитывала.

— Я всегда пересчитываю.

— Ты провела там двадцать семь минут.

Каруми не шевельнулась. Совсем. Даже браслеты замолчали, будто их придержали.

— Ты засекала?

— Я всегда засекаю, когда кто-то навещает моего Котёнка. — Шамхат выпустила дым через платок, и он лёг на ковёр тяжёлым облаком. — Двадцать семь минут. Ты не тратишь двадцать семь минут на тех, у кого пустые карманы. Ты на банкира с Уолл-стрит тратишь четыре с половиной. Так что ты у него нашла? Вексель? Долг? Или… — голос её стал совсем шёлковым, — тебе понравилось, как он смотрит на твои весы?

Культист на ковре тихонько всхлипнул. Нить в воздухе дрогнула.

Эрранти тяжело встала, подошла к бару и взяла гранёный кубок. Налила водки из ледяного графина, бросила горсть льда. Лёд зашипел и вскипел, едва коснувшись стенок, нагретых её ладонью. Она выпила половину залпом, не поморщившись, и повернулась к Шамхат.

Дипломатию Эрранти ненавидела. Всю жизнь, все четыре тысячи лет. Но сейчас шла война, по карете только что шмаляли параболами, а Каруми, бухгалтерская зануда, вытащила её из-под интеграла.

Долг есть долг. Даже Каруми бы с этим согласилась.

— Остынь, Шамхат, — сказала она. — Парень чуть не испортил мне рукав. Точнее, его прикормленная девка. Больше там смотреть не на что, поверь. Сопляк в синей жилетке с бейджиком «Стажёр». Каруми просто выбила наше добро. Двадцать семь минут, потому что он каждую строчку в табличке перечитывал по три раза. Я чуть не уснула. Лучше затянись и заткнись.

— Как грубо.

— Как есть.

Шамхат долго смотрела на неё. Потом на Каруми. Эрранти стояла с кубком и думала совсем не о Денисе. Её куда больше волновала ее правая туфля. Та самая, которая слетела с ноги вместе с самой ногой, когда Сергунька кромсал её пластиковой катаной. И которая так и осталась у этого зелёного урода в клубе. Говорит, он повесил её над баром. Как трофей. Небось ещё и пьёт из неё по праздникам…

Бедро под швом зудело всё сильнее. И от этого хотелось кого-нибудь убить, а не обсуждать чужие интрижки.

Шамхат медленно выдохнула.

— Ладно, — промурлыкала она, и плечи её снова расслабились. — Ладно. Не хотите, не рассказывайте. Мне и так всё понятно.

— Что тебе понятно? — Каруми чуть сузила глаза.

— Что Котёнок цел, и вы его не сломали. Остальное меня мало волнует. — Шамхат сделала глубокую затяжку, прикрыла глаза и снова подхватила иглу. Культист благодарно задрожал. — Пусть шипит. Котятам положено шипеть. Я сама к нему схожу, когда снимут осаду. Соскучилась по его испуганным глазкам.

Игла вошла в кожу. Нить вспыхнула багровым. Где-то далеко кто-то схватился за грудь…

Каруми поднялась и разгладила платье. Партия, судя по всему, кончилась вничью, а ничья против Шамхат считалась у Сестёр почти победой. Она направилась к выходу из залы, к лестнице, где можно было наконец снять туфли и разложить таблички по графе «Расходы военного времени».

Эрранти, допивая водку, хмыкнула в кубок.

— Да уж, испуганные, — буркнула она. — Он скорее тебе чек за воздух выпишет. Каруми вон до сих пор под впечатлением от его жабки.

Это было сказано просто так, как говорят про чужую дурацкую привычку. Шпилька для сестры, не больше.

И Каруми, уже у самой арки, не оборачиваясь, с какой-то несвойственной ей задумчивой полуулыбкой, ответила. Не Эрранти даже, а скорее себе, своим цифрам и балансу, который почему-то не сходился в голове уже полчаса:

— Да, удивительно упрямая у него жабка. Считать умеет лучше половины наших сборщиков податей…

Нить свистнула.

Золотая нить в пальцах Шамхат натянулась так резко, что разрезала культисту кожу рядом со швом. Парень сдавленно пискнул, как придавленная мышь, и замер. Дёрнуться он не посмел. По боку потекла новая струйка крови.

Шамхат поворачивала голову медленно, очень медленно, будто шея у неё была на шарнире.

Глаза у неё больше не были жёлтыми. Они налились ядовитым багрянцем, густым, как перезрелая вишня, и зрачки расширились во всю радужку, сожрав её целиком.

— Что ты сейчас сказала? — голос остался мягким, но мягкость эта была как у бархатной перчатки, сжимающей кастет. — Ты посмела разглядывать его жабку? С каких это пор ты разглядываешь душу смертных мальчишек, Каруми?