Проклятый Магазин 5: Накладная на Тень

Глава 1. Волонтёр на общественных началах

ЧИТАТЬ 1 ТОМ ЦИКЛА: https://author.today/reader/632883

До Магазина мы шли быстро. Тупик упирался в гаражи, за гаражами стоял наш павильон, и вывеска уже горела, сине-белая, с мигающей «О». Цифра «4» держалась. Пока.

Тётя Зина стояла у двери в пальто, с сумкой через плечо и с лицом человека, который пропустил автобус.

— Ты где ходишь, — сказала она вместо приветствия. — Смена закончилась двадцать минут назад. Шестьсот четвёртый ушёл, следующий через полчаса.

— Простите, Зинаида Петровна. Квартиру снимал.

— Квартиру он снимал. — Она поправила очки одним пальцем. — А я тут с кассой сидела, как дура. Касса сведена, лоток задвинут, кот кормлен. Хлеба не было, поддона не было, стеллаж с батонами пустой стоит с утра, и ко мне в два часа опять пришла баба Маша.

Я поморщился. Баба Маша была из тех клиентов, которых помнишь по голосу.

— Полчаса стояла. Полчаса. Что я, батоны из воздуха пеку? Говорю ей, нет поставки. Она мне, что я их прячу. Для своих, говорит. Какие у меня свои, Денис, у меня автобус и сканворд свои, да и всё. А, ну ещё внуки в Ярославле, — Зина вздохнула так, что очки на цепочке качнулись. — И ещё ценник. На твоём этом, как его, овоще номер четыре. Кто-то из покупателей взял ручку и написал поперёк. Я не буду повторять, что. Ручкой моей, между прочим, я её на прилавке оставила.

Фина, услышав про овощ, никак не отреагировала. На ней не было наушников, но и слова никто не сказал. Я мысленно поставил галочку: проверить ценник, переписать.

— Я переделаю.

— Переделай. — Она посмотрела мимо меня на Леру, потом на Фину, потом на ведро, которое Фина зачем-то прихватила из квартиры и несла в руке, как сумочку. — Эта с ведром теперь всегда ходит?

— Это рабочий инвентарь.

— Осподи. — Зина махнула рукой в воздухе и пошла к остановке, не оборачиваясь, шаркая мокасинами по асфальту. На полпути остановилась и крикнула через плечо: — Чайник полный. Кружку я тебе помыла. Сквозняк из двери, закрой плотнее.

И ушла.

Я вошёл первым. Гул холодильников окутал со всех сторон. В зале было пусто и слишком чисто. Стеллаж с хлебом стоял голый, с одним пакетом сухарей посередине. Полка с молочкой наполовину пустая, а все остальное просрочка.

Я прошёлся глазами по рядам, прикидывая, что продастся вечером и на что можно рассчитывать ночью, если поддон снова не придёт. Директор сказал, что все отремонтировали, но мало ли…

Выходило грустно. При худшем раскладе к утру у меня будут сигареты, чипсы, пиво и дошик, и это всё.

Ценник на капусте я нашёл сразу. «Овощ № 4, 39 руб/кг», а поперёк, синей шариковой, крупно и с нажимом, слово из пяти букв. Почерк уверенный. Человек не сомневался.

Я снял ценник и… просто выкинул его. Режим терминатора у Фины в любом случае активирует строго голос Сергуньки, так что опасаться больше нет смысла.

— Денчик, — сказал стеллаж за кассой глухим, булькающим голосом. — Денчик, это ты?

Я повернул банку лицом к себе. Толик смотрел на меня глазами навыкате, и в рассоле медленно крутился всё тот же кусочек укропа.

— Я.

— Слава богу. Я уж думал всё, кранты, одного оставили. День был, братуха, как на поминках. Эта твоя фиолетовая сидела, в своё слово-дрова пялилась и ни звука. Я ей «Зин, Зина, ну скажи чё-нибудь», а она сканворд перевернула и дальше сидит. Чего она меня не слышит, а? Я же громко.

Я вздохнул. Толик таки не удержался и нарушил режим маскировки.

— У неё избирательный слух, — сказал я. — Она тебя за тумбочку держит.

— Я не тумбочка. — Толик обиженно пошевелил бровями. — Ладно, не в этом дело. Слышь, Денчик. Ты на улице был. Ты заметил?

— Что?

— Тишину.

Я подумал. Мы шли через тупик, мимо гаражей, вдоль сквера. Было темно и холодно, и мы торопились. Я ничего не заметил. А потом понял, что именно это Толик имел в виду.

— Собак нет, — сказал я медленно.

— Ни одной живой собаки. Не гавкают. У гаражей по вечерам всегда кто-то сидит, орут, бутылками гремят, сегодня тишина. Трамвай прошёл один раз за весь день, я считал, мне больше делать нечего. Воздух, братуха, как студень. Я такое знаю. — Он понизил голос, и банка чуть качнулась на полке. — Когда так тихо, значит, кто-то где-то замахнулся. И держит руку в воздухе. И все вокруг стоят и ждут, когда она опустится.

Лера остановилась у прилавка и посмотрела на банку. Толик увидел её и мгновенно изменился в лице.

— О, красавица пришла. Слыш, Денчик, ты ей скажи, что я вообще-то свободен, я просто временно без…

— Толик.

— Молчу.

Лера не стала реагировать. Она прошла вдоль прилавка, остановилась у входа в коридор, заглянула туда и секунду смотрела в верхние углы. Потом вернулась.

— Я могу посидеть в коридоре, — сказала она. — У стены. Там табурет есть?

— Есть. — Я достал из-под прилавка телефон, посмотрел на время, потом на часы на руке. Совпадали, секунда в секунду. Пока. — Лера, в три тридцать три я должен выпить квас. Это обязательно. Вчера я опоздал на минуту, и ты сама видела, что было с тенью.

— Видела.

— Так вот сегодня я не опоздаю. Я поставлю будильник на три двадцать пять, на три тридцать и на три тридцать две. Я буду стоять с бутылкой в руке. Но это значит, что в три тридцать три я буду здесь, у кассы, а не в коридоре.

— Поэтому я и говорю. — Она опёрлась локтем о прилавок. Кольцо на большом пальце крутилось, медленно, туда-обратно. — Я посижу у стены и ничего не буду трогать, честно. Просто посмотрю, что с ней будет в три тридцать три.

— А если там появится дверь?

Лера пожала плечами. Жест был лёгкий, почти небрежный, но пальцы на кольце остановились.

— Ну что ж, — сказала она. — Значит, домовой не соврал.

Фина за нашими спинами поставила своё цинковое ведро у входа в коридор, аккуратно, ручкой к стене, рядом с нашей деревянной шваброй. Два ведра теперь. Она посмотрела на них, что-то про себя взвесила и переставила своё чуть левее, чтобы между ними был одинаковый зазор. Потом села на корточки, и Котя тут же вышел из подсобки, прошёл мимо меня не глядя и улёгся ей на кроссовки.

Я посмотрел на терминал. Зелёный экран светился ровно. Никаких новых разделов, никаких обновлений. Правила обещали к ночи. До ночи было ещё порядочно времени.

Надо как-то перетереть с Директором, чтобы он разрешил Лере находится ночью в Магазине. Может, тоже ее стажером оформить?

Я вытащил рабочий телефон, открыл синюю иконку с тележкой и зашёл в чат с Шефом. Платить ещё раз две с половиной тысячи из своего кармана за «нахождение посторонних вне режима Приюта» мой внутренний бухгалтер наотрез отказывался.

Формулировать надо было грамотно. На языке KPI, оптимизации и чистой выгоды.

«Шеф, по поводу ночной смены. В связи с введённым эмбарго и повышенной операционной нагрузкой на объекте требуется дополнительная пара рук. Гражданка Соколова В. И. изъявляет желание оказать безвозмездную помощь предприятию. Внештатный консультант без оплаты труда, сугубо на общественных началах ради производственной практики. Прошу согласовать персональный допуск на территорию без активации услуги „Ночной приют“, во избежание штрафных санкций за посторонних».

Отправил.

Статус «печатает…» даже не появился. Вместо него через десять секунд прилетело голосовое на двенадцать секунд. Я поднёс динамик к уху. На фоне привычно звякнула фарфоровая ложечка о чашку и раздался сытый, вкрадчивый баритон:

«Кротов, хвалю. Бесплатная рабочая сила под соусом студенческой инициативы — это уровень уверенного замдиректора по кадрам. Если человек добровольно хочет дежурить на передовой без оклада и соцпакета, капитализм не имеет права ему отказывать. Допуск согласован. Но учти: за её косяки и разбитые банки отвечаешь ты лично. Работаем».

Терминал на прилавке внезапно издал скрежещущий звук, будто прочистил электронное горло.

Зелёный кинескоп мигнул, строчки побежали с пулемётной скоростью, и чековый принтер застрекотал, выплёвывая длинную полосу термобумаги.

Я оторвал ленту. На ней чётким матричным шрифтом было выбито:

[ДИРЕКЦИЯ «ПРОДУКТЫ 24»: СПЕЦИАЛЬНЫЙ ДОПУСК]

[СУБЪЕКТ: СОКОЛОВА В. И.]

[СТАТУС: ВНЕШТАТНЫЙ ВОЛОНТЁР / КОНСУЛЬТАНТ-СТАЖЁР (БЕЗ ДЕНЕЖНОГО ДОВОЛЬСТВИЯ)]

[РЕЖИМ: БЕСПРЕПЯТСТВЕННОЕ НАХОЖДЕНИЕ В ТОРГОВОМ ЗАЛЕ И СЛУЖЕБНЫХ ЗОНАХ В АНОМАЛЬНЫЙ ПЕРИОД]

[ТАРИФ «НОЧНОЙ ПРИЮТ»: НЕ ПРИМЕНЯЕТСЯ]

[ОТВЕТСТВЕННОЕ ЛИЦО ЗА БЕЗОПАСНОСТЬ ВОЛОНТЁРА: КАССИР КРОТОВ Д. А.]

[ПРИМЕЧАНИЕ СИСТЕМЫ: АДМИНИСТРАЦИЯ НЕ НЕСЁТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА УТРАТУ ВОЛОНТЁРОМ ДУШИ, ПАМЯТИ ИЛИ ТЕЛЕСНОЙ ОБОЛОЧКИ. УДАЧНОЙ СМЕНЫ!]

— Держи, — я протянул ленту Лере. — Твой аусвайс. Официальнее некуда. Теперь ты у нас волонтёр на общественных началах.

Лера взяла чек двумя пальцами, прищурилась, пробегая глазами по примечанию об утрате души. На губах у неё появилась та самая тонкая, ироничная усмешка.

— Без денежного довольствия, значит. — Она аккуратно сложила бумажку пополам и спрятала во внутренний карман кожанки, поближе к блокноту. — Ты даже перед потусторонней кассой умудрился сэкономить на мне.

— Сэкономил? — не моргнув глазом, отозвался я. — Я избавил тебя от налогообложения и выбил легальный статус без риска оказаться в меню. Гордись, Лер, теперь мы официально коллеги по эксплуатации.

Часы на запястье показали без десяти шесть, когда бетон под подошвами мелко и басовито зазудел.

Звук шёл откуда-то из недр, со стороны склада, глухой и тяжёлый, словно в подземелье просыпался древний заводской механизм. Бутылки с пивом на витрине отозвались тонким, дружным звоном.

Из банки за прилавком немедленно донеслось паническое бульканье:

— Денчик! Земля уходит! Опять тектонический сдвиг, я в рассоле чувствую! Лови банку, а то расшибусь, будете потом мои мозги с линолеума шпателем соскребать!

— Сиди смирно, Толик, это грузовой ствол, — осадил я его, натягивая перчатки. — Шеф додавил ботаников. Поставка идёт.

Из-за складской двери донёсся резкий, оглушительный гудок автомобильного клаксона:

ФА-А-А!

Пауза в три секунды. Лера напряглась, пальцы сами скользнули к кулону.

ФА-А-А!

И следом, без задержки:

ФА-А-А!

Три. Ровно три длинных гудка по регламенту. Не два, как в ту проклятую ночь, когда вместо товара из лифта вылез трёхсоткилограммовый бронированный краб.

Жабо-бухгалтер внутри меня с облегчением вытер пот со лба: груз штатный. Ну, насколько вообще может быть штатным груз, поднимающийся на цепях из неевклидовой пустоты.

— Фина, — позвал я. — Подъём, солнце. Работа приехала.

Стажёр среагировала мгновенно. Словно у неё внутри щёлкнуло реле: детская расслабленность слетела, глаза сфокусировались. Она легко поднялась на ноги, отряхнула толстовку и первой зашагала к коридору склада. Котя, слетевший с кроссовок на пол, возмущённо мявкнул, но тут же задрал хвост трубой и деловито потрусил следом — проверять качество приёмки.

На складе стоял дубак.

Из решётчатой шахты лифта валил плотный, влажный сквозняк, пахнущий речной тиной, старой гидравликой и… свежей побелкой. Стальные тросы дрожали струнами. С металлическим стоном площадка подъёмника плавно встала вровень с полом склада, и тяжёлый засов на сетке щёлкнул, разрешая доступ.

На стальной платформе стоял исполинский деревянный европоддон, затянутый в шесть слоёв чёрной матовой стрейч-плёнки.

Но главное было не это. На боку поддона, прямо по доскам, кто-то жирно, размашисто вывел куском мела:

«f (x) = const. Деформации устранены. Творог на месте, подавитесь. Кафедра высшей математики».

Меловая крошка осыпалась на бетон, и Фина тут же болезненно сморщила нос.

— Промтех выполнил условия договора, — тихо заметила Лера, заглядывая мне через плечо. — Профессор разогнул рельсы. Интересно, чем…

— Мне плевать, чем он их разгибал, хоть интегралами, — буркнул я, доставая из кармана жилетки батин мультитул и выщёлкивая лезвие. — Главное, чтобы солярку не забыли, иначе в одиннадцать вечера будем тут сидеть при свечах и с молитвами…

— Ты же докупил канистру на заправке…

— А, точно… напомни мне содрать с Директора компенсацию.

Я с размаху вспорол чёрную плёнку сверху донизу. Пластик с сухим треском разошёлся, и в нос ударил нормальный, человеческий запах магазина: свежий ржаной хлеб, картонные коробки с печеньем, холодный пластик бутылок.

Первыми сверху стояли две синие двадцатилитровые канистры с дизелем.

Я наклонился, ухватился за ручку, натужился, готовясь рвать поясницу…

Но тут сбоку бесшумно скользнула рука в сером рукаве. Фина подцепила обе канистры — по сорок килограммов на руку — двумя пальцами каждую, словно это были пакеты с чипсами. Даже плечи не опустились.

Она вопросительно глянула на меня. Я понял, что сопротивляться этим заботливым женским рукам бесполезно.

— В щитовую, — махнул я рукой. — Во вторую подсобку, к «Уралу». Поставишь у стены, строго в угол.

Она кивнула и ушла лёгким, пружинистым шагом. Пол под её кедами даже не скрипнул.

— Иногда я забываю, что она может свернуть мне шею щелчком пальцев, — негромко сказала Лера, прислонившись к дверному косяку.

— Не напоминай, — вздохнул я, сверяя накладную, выпавшую из-под плёнки. — Главное, давать ей задачи с прямыми углами… О, смотри, что приехало.

Я заглянул внутрь вскрытого паллета.

Жаба внутри заурчала от чистого коммерческого восторга:

Четыре коробки нормального нарезного батона (баба Маша завтра не убьёт Зинаиду Петровну, ура).

Ящик той самой молочки, из-за которой Директор прессовал Профессора. Сроки — до пятницы, всё честно.

И целых три увесистых блока «Гематогена с кедровым орехом».

— Во-о-о-о-о, — хмыкнул я, перекладывая коробки. — Мишка может спать спокойно. Если пуговичная девочка вернётся, мы готовы к обороне.

Фина вернулась через минуту. Лицо у неё было сосредоточенное, готовое к подвигам. Увидев разворошённый паллет и коробки, стоящие на полу в лёгком беспорядке, она замерла, склонив голову набок. В глазах зажёгся тот самый знакомый огонёк перфекционизма.

— Твой выход, солнце, — сказал я, отступая на шаг. — Раскладка по стеллажам. Тяжёлое вниз, крупы на второй ярус, молочку в торговый зал в холодильник. Ровно по краю полок.

Надо было видеть её лицо. Ни один нормальный грузчик за всю историю человечества не приступал к разгрузке пятисот килограммов товара с таким выражением совершенно детского счастья.

Следующие двадцать минут склад напоминал работу безупречного швейцарского хронометра.

Фина брала коробки стопками по четыре штуки. Двигалась плавно, методично, напевая сквозь зубы свою тихую босса-нову. Каждый ящик вставал на ржавый стеллаж с ювелирной точностью — миллиметр к миллиметру, этикетками строго наружу. Меловую пыль у лифта она попутно смела в аккуратную кучку обрывком картона, не выдержав вида грязи.

Это был её контур охлаждения в чистом виде, как и говорил доктор Штерн: пока мышцы ворочали центнеры груза, а мозг решал простую задачу геометрического порядка, её внутренний реактор оставался абсолютно холодным.

Котя запрыгнул на верхнюю полку стеллажа, улёгся на ящик с тушёнкой и с полуприкрытыми глазами лениво наблюдал за процессом, время от времени одобрительно подёргивая ухом.

А на самом дне поддона, под коробками с макаронами, я нашёл то, чего не было в накладной.

Небольшой фанерный ящичек, перетянутый стальной упаковочной лентой. На крышке чернел трафарет: «СПЕЦ-АССОРТИМЕНТ. НИЖНИЙ ЯЩИК. 3 ЕД.»

И приписка маркером, знакомым убористым почерком Шефа:

«Кротов, это положи на дно. Если кто-то из Особняка или Промтеха предложит за это меньше полумиллиона — гони шваброй. Если больше — подумай дважды и всё равно гони. Если сумеешь сбыть это на руки другим клиентам, которые не относятся к Особняку или Промтеху, получишь не пятнадцать, а все тридцать процентов. Работаем».

Я разрезал ленту мультитулом.

Внутри, в опилках, лежали три позиции:

1. Банка тёмного смолистого табака без акциза с надписью «Полночь Вавилона. Первый сбор». (Тот самый, по которому сохнет Шамхат).

2. Бутыль густого янтарного масла, пахнущего так приторно-сладко, что у меня сразу защипало в носу.

3. И плотно запечатанный свёрток грубой холщовой ткани, из которого отчётливо тянуло холодом и погребом.

Лера подошла ближе. Кулон на её груди дёрнулся и моментально подёрнулся сизой изморозью.

— Это для них, — тихо сказала она. — Шеф перекрыл им кислород, но товар держит у тебя под рукой.

— Чтобы соблазн был ближе, — отозвался я, аккуратно закрывая ящичек. Пальцы покалывало холодом. — Древний капиталистический приём. Положить дефицит перед носом у голодного кассира и ждать, кто первый сломается: голодные барышни с той стороны или моя жадность.

— И кто сломается?

Я запер ящик, поднял его и понёс в зал, к прилавку.

— Пока я помню, сколько стоит штраф за самоуправство, моя жадность работает на меня, Лер. Прячем в Нижний ящик, замок на два оборота.

К семи вечера магазин преобразился.

Полки ломились от товара, батоны лежали ровными шеренгами, в зале пахло свежим хлебом, а солярка в «Урале» была залита под самую горловину. Фина закончила протирать витрины и теперь сидела на деревянном ящике у батареи, блаженно вытянув длинные ноги и почёсывая Котю за ухом.

Все мелкие гештальты были закрыты. Давление сброшено.

Я подошёл к ночному окошку и выглянул наружу сквозь бронестекло.

На Веретейский тупик опускалась темнота. Ноябрьский туман сгущался у гаражей, тяжёлый и серый.

И на улице по-прежнему стояла та самая мёртвая, вязкая тишина, о которой предупреждал Толик. Собаки не гавкают, нет шума моторов или звуков шагов.

Район замер, затаив дыхание. До закрытия рольставней и наступления ночной фазы оставалось четыре часа…