Проклятый Магазин 4: Душа в Рассрочку

Глава 1. Пуговки надо заслужить

ЧИТАТЬ 1 ТОМ ЦИКЛА: https://author.today/reader/632883

Денис

Гематоген с орешками у меня есть. Три плитки, срок годности до следующего лета. Лежат в Нижнем Ящике между Аномальной жвачкой и Аномальными же презервативами, потому что так поставил Директор, а я не спорю с расстановкой.

Терминал ожил сам, без сканера. По зелёному экрану поехали строки, и я скосил глаз, не отворачиваясь от стекла.

[КЛИЕНТ #09-RED / «ПУГОВКА»]

[Кассиру надлежит проявить чуткость к потребностям ребёнка]

— Чуткость, — сказал я вполголоса. — Либо Смерть.

— Денис, — Лера почти не разжимала губ. — Правило. Тень.

Точно. Правило висело на стене в полуметре от моего носа, а я стоял и пересчитывал гематоген. Профессионал, фигли.

Я наклонился к бронестеклу и посмотрел вниз, на асфальт под козырьком. Фонарь над вывеской работал от «Урала», света хватало.

Тень девочки лежала у её сандалий аккуратным пятном, маленькая, ровная, точно по росту. Такую тень рисуют в учебнике по природоведению, чтобы объяснить первоклашкам, откуда она берётся.

С медведем вышло хуже.

Тень от плюшевой подушки в её руках выглядела… странно. На асфальте горбилось что-то длинное, сутулое, с лапами до колен и загнутыми когтями. А над головой у этого чего-то торчали рога. Или что-то на них очень похожее. Ветвистые, широкие, как у оленя на старом гербе, причём эти «рога» ещё и едва заметно шевелились. Как щупальца у анемона.

Я прищурился. Тень не дёргалась и не притворялась. Просто лежала на асфальте с полной уверенностью в собственных правах.

— Скажи, пожалуйста, — начал я самым вежливым кассирским тоном, каким обычно отказываю в продаже пива после двадцати трёх, — а Мишка у тебя какого роста? На самом деле.

Пуговицы, заменяющие детские глаза, едва заметно заблестели.

— Когда спит, вот такого. — Она приподняла медведя на уровень груди. — А когда проснётся, он большой. Выше вон того дома.

Она мотнула головой куда-то в туман, где стояла девятиэтажка.

— Выше девятиэтажки, — повторил я.

— Ага. Только вы его не будите, дядя кассир, чтобы проверить. Мама говорила, что проверять нельзя.

Лера положила руку мне на плечо. Пальцы у неё были ледяные даже сквозь жилетку.

— Я про неё слышала, — сказала она тихо, не глядя на девочку. — Давно, в другом месте. Она не врёт, Денис. Мишка больше, чем кажется. Насколько, никто толком не знает, потому что те, кто видел его в полный рост, ничего потом не рассказывали.

— Совсем ничего?

— Угу.

Я вернулся к листку на стене. «Продавать товар Гостю разрешено только если его тень короче его роста».

Гостя. Не спутника Гостя, не багажа Гостя, не мягкой игрушки, у которой внутри что-то хлюпает.

Медведь под это определение не попадал. Формально он числился при девочке как сумка или зонт. Очень тяжёлый зонт, который дышит и от которого дрожит козырёк.

— Терминал, — сказал я и без особой надежды набрал на клавиатуре: «Спутник Гостя. Считается Гостем?»

Экран подумал и неожиданно ответил.

[Спутник не является Гостем]

[Спутник является [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]]

[Обслужить. Не медлить]

— Ну спасибо, — сказал я экрану. — Развёрнуто.

Тянуть лоток на себя я не стал голыми руками. Взял с крючка половую тряпку, ту, плотную, серую, которой Фина подтирает следы за особо грязными клиентами, сложил вчетверо и подцепил ручку. Даже сквозь четыре слоя ладонь почувствовала жар, будто я взялся за противень.

Монетки лежали столбиком и шипели. От них ползли струйки пара, и лоток под ними покрылся тёмными пятнами, как сковородка, на которой пригорело.

Тряпкой я сгрёб столбик в ладонь и высыпал в кассу. Копейки звякнули, рубль с колосьями лёг сверху.

Касса среагировала. Ящик дёрнулся сам, задвинулся, и из-под прилавка пошло довольное урчание, низкое, на одной ноте, каким урчит холодильник, когда в него наконец положили еду. Из щели чекового принтера потянулась струйка сизого пара, и в зале запахло жжёным сахаром, как от подгоревшего варенья.

— Магазин доволен? — уточнила Лера.

— Магазин любит советские рубли, — сказал я. — Я ему на прошлой неделе пятак семьдесят второго года по ошибке пробил, он мне потом полчаса чеки печатал со словом «спасибо».

Я вбил в терминал «НОЧНОЙ ПРИЮТ», выбрал «Гость: один. Спутник: один», и Терминал потребовал имя для отчётности. Нормальная система, сначала имя, потом крыша.

— Как тебя записать? — спросил я в лоток. — Мне для отчёта.

Пуговицы задумчиво качнулись.

— Имени не помню, дядя кассир. Мама сказала, имя забирают, когда пришивают пуговки. Чтобы оно в темноте не потерялось.

Она сказала это ровно, как объясняют правило дорожного движения. Смотреть налево, потом направо, имя забирают, когда пришивают пуговки.

— А так все зовут Пуговка. Вот эта, — она тронула пальчиком белую, костяную, — от папиного зимнего пальто. А эта, зелёная, от маминого платья. Красивая, правда?

— Красивая, — сказал я, потому что чуткость. — Записываю: Пуговка.

Она улыбнулась, и лампа над окошком блеснула у неё во рту.

Зубы у неё не просто торчали острыми треугольниками. Металл шёл аж сплошной полосой, как полотно фрезы, а на каждом зубчике я разглядел тонкие борозды, ровные, параллельные, какие оставляет резец на станке.

Словно кто-то мастеровитый приложил к этому руку. Кто-то стоял у станка и точил.

Я отвернулся к засовам. Лучше про станок не думать.

— Фина, — сказал я. — Я открываю. Швабру опусти, пожалуйста. Гость у нас неприкосновенный, физический контакт запрещён. Иесли ты попытаешься вынести медведя в туман, я подозреваю, что туман нас не пустит.

Фина стояла у стеллажа с лапшой, сжимая треснувший черенок. Она посмотрела на меня, потом на девочку за стеклом, потом на тень медведя на асфальте. Голову склонила набок, как зависший компьютер.

Потом медленно кивнула и опустила швабру к ноге. Не отпустила, просто опустила.

— Хорошая, — сказал я. — Лера, отойди к кассе. Толик, не отсвечивай.

— Я и не отсвечиваю, — глухо забулькало из банки, из-под укропа. — Я в рассоле, я декор, у меня перерыв.

Три засова пошли один за другим. Дверь я потянул на себя, и в зал вместе с холодом вкатился запах. Лакрица, горячий утюг, старая мокрая вата и что-то сладкое, приторное, будто на кухне забыли сироп на плите. Красный туман попытался вползти следом, но остановился у порога, как собака, которой сказали «нельзя».

Пуговка шагнула через порог сама. Сандалик с оторванным ремешком шлёпнул по линолеуму.

— Спасибо, дядя кассир. Мы тихие.

Медведь у неё на руках выдохнул. Стеклянные дверцы холодильников напротив входа дружно дзинькнули, и бутылки с пивом внутри качнулись, как от проехавшего трамвая.

Я закрыл дверь и задвинул засовы. Все три, не торопясь, чтобы Магазин видел, что кассир соблюдает.

— Куда нам можно, дядя кассир?

Я показал на ящик из-под водки у батареи. Деревянный, крепкий, я на нём иногда сам сижу, когда ноги отваливаются.

— Вон туда. Батарея тёплая. Гематоген сейчас принесу.

Она прошла через зал мимо Фины, мимо стеллажа, мимо Леры, которая вжалась в прилавок так, что кулон стукнул о пластик. Села на ящик, устроила медведя на коленях мордой к залу и принялась похлопывать его ладошкой по боку. Ровно, не спеша, как укачивают младенца.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Медведь дышал. Каждые пять секунд холодильники отзывались дребезгом.

Я взял с полки гематоген, отогнул уголок обёртки, чтобы ей не возиться, и положил плитку на ящик рядом с ней. Пальцы убрал сразу.

— Спасибо. — Она перестала хлопать и потянулась к плитке.

Внутри медведя что-то шевельнулось. Из плюша пошло ворчание, низкое, глухое, как из подвала, где кто-то очень большой переворачивается на другой бок.

Пуговка мгновенно вернула руку на бок медведя. Хлоп, хлоп, хлоп.

— Тихо, тихо, Мишка. Я тут. Никто не ушёл.

Ворчание стихло. Лера выдохнула. Я, оказывается, тоже задержал дыхание, потому что в груди неприятно тянуло.

— Он всегда так? — спросил я. — Если ты перестаёшь?

— Ага. — Она свободной рукой взяла гематоген, придерживая медведя коленками, и продолжала хлопать другой. Ловко, как человек, который делал это тысячу раз. — Ему нельзя просыпаться, дядя кассир. Совсем нельзя. Он спит уже больше тридцати лет.

— Долго.

— Долго. А когда долго спишь, то потом очень хочется кушать. — Она объясняла серьёзно, слегка наклонив голову, чтобы белая пуговица смотрела прямо на меня. — И когда Мишка голодный, он не понимает, где магазин, а где детская площадка. Он просто открывает рот. И всё проваливается внутрь.

Хлоп. Хлоп.

— Всё, — повторил я.

— Всё-всё. Он не злой. Он просто голодный. Как вы утром.

Я вспомнил себя утром. Я утром тоже не различаю магазин и детскую площадку, но обычно мне хватает дошика.

— Поэтому я его кормлю, — закончила Пуговка. — Мама сказала: кормить и не будить. А маму надо слушаться.

Она разломила плитку пополам. Одну половину сунула в рот.

Звук был такой, будто кто-то режет ножницами по металлу жесть от консервной банки. Сухой, скрежещущий, с длинным металлическим визгом на конце.

Лера дёрнулась. От Фины долетел такой звук, будто треснул черенок ещё раз, теперь уже с щепками.

— М-м-м. — Пуговка прожевала с видимым удовольствием. — Железо. Как кровь из разбитой коленки. Вкусно.

— Гематоген содержит железо, — сказал я, потому что надо было сказать что-нибудь. — Это правда. На упаковке написано.

— Я знаю. Мама говорила, что мне надо для крови. Только… — она на миг задумалась. — Только теперь наоборот.

Выдав это, Пуговка коротко хихикнула, словно сказала что-то смешное.

Она не объяснила, что «наоборот». Я не переспросил. Неведение по ставке триста пятьдесят, помним.

Вторую половину плитки она поднесла к морде медведя. К тому месту, где под сотней швов должна была быть пасть, если бы у медведя вообще была она.

Плюш разошёлся сам. Не порвался, нитки остались целыми, просто ткань между двух чёрных стежков раздвинулась, как раздвигаются губы. За ней в тусклом свете лампы блеснул ряд зубов. Человеческих, ровных, чуть желтоватых, как у курильщика. За первым рядом стоял второй. За вторым, кажется, третий, но туда я уже не смотрел.

Гематоген исчез в щели. Раздалось влажное, сытое «хлюп-чавк», плюш сомкнулся, и медведь выдохнул. Холодильники дзинькнули. Стекло у окошка запотело изнутри.

Из-за моей спины донёсся тихий звон стекла о полку.

Толик забулькал. Я слышал, как он лицом прижался к стенке банки, чтобы посмотреть.

— Денчик, — просипело сдавленно. — Она чё, ему в рот еду суёт? Он же плюшевый.

— Он плюшевый снаружи, Толик.

— А внутри?

— А внутри кто-то спит.

Пауза. Бульк.

— Не, я обратно, — сообщил Толик и с плеском закатил глаза. — Скажешь, когда они уйдут.

Пуговка повернула пуговицы к банке.

— А это кто, дядя кассир?

— Голосовой помощник. Не обращай внимания, он на перерыве.

— Он мёртвый, — сказала она без всякого осуждения, просто уточнила. — У него имя есть?

— Толик.

— Значит, ему пуговки не пришивали. — Она вернулась к медведю. Хлоп, хлоп. — Не повезло дяде.

Лера медленно, очень медленно опустилась на табурет за прилавком. Кольцо на большом пальце она крутила так, будто хотела отвинтить сам палец.

— Пуговка, — сказала она осторожно, и я удивился, что у неё вообще вышел голос. — Ты сказала, там, в тумане, происходит что-то плохое. Что именно?

Хлоп, хлоп, хлоп.

— Раньше там дядя Пастух ходил, тётя с камушком. Собирал что-то. Или кого-то. А сейчас даже не знаю, — она пожала плечами. — Мишка что-то нехорошее чует в воздухе. А что именно, не говорит. Стесняется, наверное.

Фина у стеллажа выпустила швабру. Черенок стукнул о линолеум и покатился. Она даже не посмотрела ему вслед, стояла с руками, вытянутыми вдоль тела, и таращилась на дверь, в дырки рольставни, за которыми лежал туман.

— Ты чего? — спросил я. — Фина.

Она не шевельнулась.

— Тётя с рожками боится дядю Пастуха, — сказала Пуговка, не поднимая головы. — Правильно боится. Он таких, как она, в загон забирает. Мишку тоже хочет. Поэтому в Чёрную Пятницу мы ушли.

— Собирает, — повторила Лера. — Кого?

— Кто не спрятался.

Хлоп. Хлоп. Медведь выдохнул. Холодильники дзинькнули.

Я подошёл к Фине, встал так, чтобы загородить ей дырки в рольставне, и щёлкнул пальцами у её лица. Она моргнула. Голубые глаза сфокусировались на моём бейджике, потом на мне.

— Швабру подними, солнце, — сказал я. — И иди к подсобке. Там Котя и Стас, их надо охранять, они инвентарь и зам по безопасности. Понимаешь? Не дверь охранять, а их.

Фине всегда нужно было дело, иначе она словно зависала.

Фина медленно кивнула, подобрала черенок и пошла к стальной двери подсобки, из-за которой, кстати, больше не бубнил подкаст. Тишина снаружи, похоже, залезла и туда. Про медведей бородатому сегодня дорассказать не судьба.

Я вернулся к прилавку. Лера смотрела на меня снизу вверх, и в глазах у неё было то, чего я раньше не видел. Ей было страшно, честно и без маски. Она не спорила и не анализировала, просто сидела на табурете и крутила кольцо.

— Ты норм? — спросил я.

— Нет, — ответила она честно. — Но я замерла и наблюдаю. Это лучшее, что я умею.

— Достойно.

Пуговка тихо напевала медведю. Слов я не разобрал, только мотив, что-то из старых пластинок, где поют про зверят и улыбку.

Хлоп. Хлоп. Медведь дышал, и от его дыхания в зале становилось теплее и слаще, как в кондитерской, где что-то подгорело.

— Дядя кассир, — позвала она, не прерывая песенку. — А у вас гематогена до утра хватит?

Я посмотрел на полку. Две плитки.

— А сколько ему надо?

— Одну в час. Если спит спокойно. Если ворочается, две.

Часы на моей руке, дедушкины, показывали без четверти час. До рассвета оставалось шесть часов. А ведь поддон приедет только в шесть.

— Хватит, — сказал я. — Если что, склад поворошу, должно быть. Если Мишка не решит, что он голодный.

Хлоп. Хлоп.

Медведь выдохнул, и мне показалось, что на этот раз он выдохнул чуть глубже, чем раньше. Холодильники дзинькнули громче, и одна бутылка внутри упала на бок.

Пуговка перестала петь.

— Дядя кассир, — сказала она тем же вежливым голосом, каким просила гематоген. — А в других магазинах он у вас тоже есть? Мама говорила, если в одном кончится, надо идти в следующий. Она только не сказала, что делать, если следующего нет.

На это я не знал, что ей ответить.

[ВНИМАНИЕ!

При изучении досье сосредоточьтесь строго на тексте.

Не задерживайте взгляд на фотографиях дольше 2 секунд.

Если вы вдруг почувствовали ощущение чужого пристального взгляда — НЕМЕДЛЕННО прервите чтение.

Громко произнесите вслух: «Гематоген есть в соседней аптеке!» либо оставьте комментарий под книгой с аналогичным текстом. Для закрепления ритуала поставьте книге лайк и добавьте её в библиотеку.

Если ощущение взгляда пропало — значит, Гость ушёл по указанному адресу. Можете возвращаться к чтению. В противном случае: НЕ ОГЛЯДЫВАЙТЕСЬ.]

Звуки вернулись минут через двадцать. Сначала капель с козырька, ровно с того места, где оборвалась, потом собаки за гаражами, потом гул ТЭЦ, от которого я вздрогнул сильнее, чем от тишины. Из подсобки снова забубнил бородатый про медведей на рынке.

— Воздух посвежел, — сообщила Пуговка с ящика, не поднимая головы. — Что-то произошло.

— Нехорошее? — уточнил я.

— Не знаю. Но сейчас можно выдохнуть.

Ясно…

Хлоп. Хлоп. Медведь выдохнул, холодильники дзинькнули.

Фина без разрешения вернулась в зал и принялась домывать. Восьмёрками, как я показывал, ровно, без единого пропуска. Недомытый кусок линолеума у батареи явно беспокоил её больше, чем что угодно в тумане.

Тряпка подъехала к ящику. Пуговка поджала ножки в рваных сандаликах, аккуратно, чтобы не мешать, и сама чуть подвинулась к батарее вместе с медведем.

— Спасибо, тётя. Чисто, как в морге.

Фина остановилась. Пуговицы наклонились и уставились ей в лоб, туда, где под русыми волосами торчали две чёрные шишки.

— Ой. А у тебя тоже рожки режутся?

Фина не шевельнулась.

— У меня в группе у мальчика такие же росли. — Пуговка говорила буднично, как про ветрянку. — Когда его в подвале забывали. Ему потом папа спилил, чтобы шапка налезала. А он плакал, потому что там внутри живое было.

Тряпка замерла на середине восьмёрки. Фина подняла свободную руку и потрогала шишку пальцем, осторожно, будто проверяла, на месте ли. Потом посмотрела на девочку.

В голубых глазах что-то шевельнулось и потянулось наружу, как рука из-под воды.

Пуговка ждала. Медведь дышал.

Потом рука ушла обратно под воду, и Фина моргнула. Голова склонилась набок, зависла на секунду, и тряпка поехала дальше. Восьмёрка, восьмёрка.

— Не вспомнила, — сказала Пуговка сочувственно. — Ничего. Оно само придёт. Всегда приходит, когда не ждёшь.

— Спасибо, — сказал я. — Обнадёжила.

Стук в стекло. Я развернулся к окошку с облегчением, потому что клиент за бронестеклом обычно понятнее клиента на ящике.

За стеклом стоял мужик в куртке с капюшоном и баба в пуховике. Оба мокрые, оба с тем видом, с каким люди в третьем часу ночи ищут хоть какую-нибудь дверь.

— Слышь, земляк, — начал мужик, и я, не дослушав, сунул в лоток коробок спичек и вытолкнул наружу.

Он посмотрел на спички, на меня, на спички. Взял левой.

— Обычный клиент, — сказал я Лере через плечо. — Пока.

— Чего ты мне спички суёшь? — он покрутил их перед лицом. — Мне бы это… переждать. Говорят, приют у вас.

Тени я проверил, пока он говорил. Обе короче роста, обе лежат ровно, в суставах никто не путался, витрины не касаются.

— Приют работает. Туалет за отдельную проверку, на товар не садиться.

— Пусти уже, — сказала баба.

Я отодвинул засовы. Они переступили порог, и Терминал за моей спиной весело дзинькнул.

[НОЧНОЙ ПРИЮТ: ГОСТЬ ЗАСЧИТАН. ГОСТЬ ЗАСЧИТАН]

[Начисление кассиру: по факту пребывания]

Мужик сделал два шага в зал и остановился. Взгляд у него дошёл до ящика у батареи.

Пуговка подняла голову и вежливо кивнула.

— Здравствуйте, дяденька. Здравствуйте, тётенька.

Медведь выдохнул. Холодильники дзинькнули.

Баба развернулась первой, молча, одним движением, как разворачиваются на льду. Мужик постоял ещё секунду, глядя на пуговицы, потом сказал «мы, наверное, у гаражей постоим» и пошёл за ней.

— Приют засчитан, — сказал я им в спину. — Можете хотя бы посидеть.

Дверь за ними я закрыл на три засова. Красный туман принял их без вопросов.

— Они меня испугались? — спросила Пуговка. Без обиды, просто уточняя.

— Они тумана испугались, — сказал я. — Пошли проверять, где страшнее. Люди любят сравнивать.

— А-а. — Хлоп. Хлоп. — Мама тоже так говорила. Что люди бегут туда, где хуже, потому что там привычнее.

Лера у стены издала звук, который у другого человека сошёл бы за смешок. Я записал в уме: гости ушли через сорок секунд, но Приют засчитан. Идеальная модель бизнеса. Ещё пятерых таких, и, считай, смена удалась.

Пуговка тем временем встала с ящика.

— Дядя кассир, можно посмотреть? Я ничего не трогаю. Я только смотрю.

— Смотреть можно. Трогать нельзя. Мишку не отпускать.

— Я никогда не отпускаю.

Медведя она держала одной рукой, второй хлопала его по боку и двигалась через зал маленькими шагами, как ходят дети в незнакомой квартире. Постояла у стеллажа с лапшой, наклонила пуговицы к ценнику, ничего не сказала. Подошла к прилавку.

Прилавок ей был по макушку, но она встала на носочки и заглянула за него. На стеллаж, где стояла банка.

Толик, разумеется, выбрал именно этот момент, чтобы приоткрыть глаз и посмотреть, ушли ли клиенты.

Они встретились глазами. Точнее, глаза с пуговицами.

— Дядя, — сказала Пуговка с интересом. — А вы консерва?

Толик открыл рот. Оттуда вышел пузырь.

— Мой дедушка тоже в банке стоял. На комоде. Только в сухой, жестяной, с картинкой. Мама говорила, он там спит. А потом оттуда пыль посыпалась.

Толик захлопнул веки так резко, что укроп закрутился воронкой. Со дна пошли пузыри, частые, паникующие, и из-под укропа донеслось сдавленное бульканье:

— Денчик… убери её. Убери, братуха, я тебя прошу. Она на меня пуговицами смотрит, а у меня внутри рассола чё-то сворачивается.

— У тебя нет внутри ничего, кроме рассола, Толик.

— Вот оно и сворачивается!

Пуговка отступила на шаг и развернула медведя мордой к банке, будто показывала ему.

— Он живой, дядя кассир. Просто напуганный. А дедушка не был. Я разницу знаю.

— Отлично, — сказал я. — Пойдём отсюда, консерва нервничает.

Она послушно пошла вдоль прилавка и остановилась напротив Леры.

Лера сидела на табурете у стены и смотрела прямо перед собой. Кулон у неё на груди уже не просто побелел. Обсидиан обросла корка инея, колючая, седая, как на морозилке, которую год не размораживали. Цепочка на шее хрустела при каждом вдохе, звенья тёрлись друг о друга, и я всерьёз ждал, что она порвётся.

Пуговка помахала ей ладошкой.

— У вас красивый камушек, тётя. Только он плачет.

Лера медленно перевела глаза на неё.

— Не надо его сжимать. А то лопнет. Как глазик.

Пальцы у Леры разжались сами. Кулон качнулся на цепочке, с него отвалился кусок наледи и звякнул о линолеум.

— Спасибо, — сказала Лера очень ровно. — Учту.

— Пожалуйста. — Хлоп. Хлоп. — А что там бубнит, дядя кассир?

Из-за приоткрытой двери коридора действительно бубнило. Бородатый в подсобке объяснял Стасу, что медведи всегда возвращаются.

— Голосовой помощник номер два. Тоже на перерыве.

— Можно посмотреть? Мишке интересно, что там про медведей и куда они возвращаются.

Я глянул на Леру. Лера глянула на меня. В её глазах читалось: ты хозяин, ты и решай, а я вообще-то не подписывалась на детский сад с бомбой. Потом она встала.

— Я с ней схожу, — сказала она. — Буду рядом.

Они ушли в коридор. Пуговка впереди, мелкими шажками, с медведем и похлопыванием, Лера за ней на расстоянии двух метров, как учит правило, с кулоном, от которого во все стороны сыпался иней.

Я остался у кассы и слушал.

Дверь подсобки скрипнула. Подкаст стал громче. Потом заговорил Стас, радостно:

— О, здорово, мелкая! Чё за косплей? Прикольные пуговицы. Медведь продаётся?

Пауза. Хлоп. Хлоп.

Котя, судя по всему, спал. Ни шипения, ни мяуканья, только подкаст и дыхание медведя, от которого зазвенела вешалка в коридоре. Заместитель по безопасности скоерй всего лежал на замотанном инвентаре и не считал нужным просыпаться. Либо девочка для него безопасна, либо вообще не проходит по его ведомству.

Шажки вернулись. Пуговка встала перед прилавком и посмотрела на меня снизу вверх, с искренним, детским любопытством.

— Дядя кассир, а вы этого дядю на зиму замариновали?

— Он на ответственном хранении.

— Мишка таких любит. — Она погладила медведя по спине. — В плёночке они дольше сочные остаются.

Из подсобки донёсся хохот. Стас ржал так, что скрипела раскладушка, потом закашлялся, потом снова заржал. Ему это, кажется, показалось лучшей шуткой за вечер.

— Он не понимает, — сказала Пуговка, оглянувшись на коридор. — Ему страх вынули. Я такое видела. Он теперь как Мишка, только не спит.

Лера вышла из коридора и без слов прошла обратно к своему табурету. Села, сцепила руки на коленях и уставилась в стену.

В два часа Пуговка съела и скормила ещё плитку. Осталась одна. Я переложил её с полки в карман жилетки, поближе к телу, как кладут последнюю сигарету. Медведь выдохнул, и на этот раз упало две бутылки.

Без десяти три в дверь постучали кулаком.

Кулаком, размашисто, три раза, так стучат в дверь к соседу, у которого ты уверен, что тот дома. Следом по стеклу проехало что-то, оставив мутную дорожку.

Я подошёл к окошку.

За бронестеклом маячило ядовито-зелёное. Дождевик, расстегнутый на две верхние пуговицы, светился в тумане, как реклама на трассе. А под ним угадывался кожаный фартук до колен, забрызганный всем, чем можно забрызгать фартук: синим, фиолетовым, чем-то бурым, чем-то с блёстками. За поясом торчала пластиковая рукоять с наклейкой дракона. На носу сидели солнечные очки, в третьем часу ночи.

Тень я проверил на автомате. Тень лежала ровно, короче роста, и была единственным нормальным элементом в этой композиции.

— Привет, Серёг. Ладони, — сказал я в лоток.

Он поднял обе руки. На правой четыре пальца, на левой пять, в бабушкиных кружевных перчатках. С кончиков перчатки на асфальт капало что-то склизкое.

— Стажёр, ты меня проверяешь? — Голос пришёл с той стороны раздвоенный, второй слой отстал на четверть секунды, как эхо в плохом переходе. — Молодец. Уважаю.

Я почуял запах дешёвого вишнёвого энергетика. Дохнуло также клубным дымом и формалином, густо, будто открыли банку с заспиртованным.

Сергунька тем временем помахал рукой через окно всем, кто был в зале.

— Йоу, ночная смена! Ну чё вы тут, не скисли?

Он снял очки, обвёл зал разноцветными глазами. Зелёный задержался на Фине, которая замерла со шваброй и смотрела на него без выражения. Голубой съехал на ящик у батареи.

— О, Пуговка. Здорово, мелкая. Спит?

— Спит, дядя Серёжа, — вежливо ответила девочка. — Вы опять грязный.

Я приподнял бровь. Судя по всему Сергунька и Пуговка знакомы. По крайней мере говорят так, будто хорошо друг друга знают.

— Работа такая. — Сергунька вытер руку о фартук, что было бессмысленно, и повернулся ко мне. — А где упакованный мажор? Вкратце, чё там с ним? Заберу и уйду, у меня там гражданин остывает.

Из банки за моей спиной всплыл Толик.

— Серёга! Братуха! Наконец нормальный человек зашёл!

— Толян! — Сергунька просиял. — Рассол ещё стоит?

— А то, братух! Для тебя поляна всегда накрыта! Толянухи?

— Я сегодня без Толянухи, тороплюсь, но в следующий раз обязательно.

Сергей посмотрел на меня, и лицо у него расплылось в кривой, довольной ухмылке, какой улыбаются завсегдатаи, когда принесли свежую сплетню.

— А, кстати! Слушай сюда, это интересно. Я ж пока в кишках у гражданина ковырялся, кое-что там наковырял. Не поверишь. Денис, знаешь, почему Директор выбрал именно тебя…

В голове сами собой вспыхнули Временные Правила:

Если Гость обращается к тебе по имени и начинает фразу со слов: «Денис, я наконец-то выяснил, куда на самом деле пропал твой…» (или «Денис, знаешь, почему Директор выбрал именно тебя…»), НЕМЕДЛЕННО ПЕРЕБЕЙ ЕГО.

Громко урони на пол связку ключей. Захлопни кассу. Начни орать рекламу чипсов по акции. Сделай всё, чтобы не услышать конец предложения.

Иначе: СМЕРТЬ.

Связка ключей лежала на прилавке в полуметре от моей руки.

Полметра. Очень много.

Воздух вокруг Сергуньки погустел, поплыл, и над его плечом закрутилась воронка, прозрачная, как вода в сливе. По асфальту от его ботинок пошла трещина, тонкая, сухая, и я слышал, как она трещит, растёт и ползёт ко мне.

Сам он ничего не замечал. Ухмылялся и открывал рот дальше.

Руки у меня стали ватными. Ноги тоже. В голове крутилась одна мысль, крупная, круглая, как рубль с колосьями: а интересно ведь, почему именно меня.

Правило. Ключи. Ключи!

Я сгрёб связку с прилавка и швырнул об пол со всей дури, какая осталась в ватной руке. Звон разлетелся по всему залу.

Сергунька моргнул.

— …твой предшественник Влад, его же не просто так…

Не сработало. Эхо било в оба уха, воронка над его плечом раскрутилась шире и уже задевала колокольчик над дверью. Тот дребезжал сам по себе, без ветра.

Касса.

Я развернулся и вцепился двумя руками в стальной лоток кассового ящика и вогнал его в корпус с размаху, всем весом. Грохнуло, как из ружья в закрытом гараже. Из чекового принтера вылетел кусок ленты, Толик взвыл «Ё!», банка звякнула о стеллаж.

Сергунька запнулся.

— …он… потому что…

Последнее слово. Вот сейчас, я это чувствовал затылком, как чувствуешь, что за спиной открыли дверь.

Я набрал воздуха и заорал ему прямо в лицо через стекло, срывая горло на первом же слоге:

— АКЦИЯ! ЛЕЙС С КРАБОМ, ДВЕ ПО ЦЕНЕ ОДНОЙ! ПАКЕТ БРАТЬ БУДЕТЕ?! ТОВАРИЩ МЯСНИК, ВЫПЕЙТЕ КВАСА, ВЫГОДНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ДЛЯ ДЕРЖАТЕЛЕЙ КАРТЫ ЛОЯЛЬНОСТИ! БОНУСЫ СГОРАЮТ В ПОЛНОЧЬ! ПАКЕТ ЗА СЕМЬ РУБЛЕЙ БРАТЬ БУДЕТЕ, Я СПРАШИВАЮ?!

Голос ушёл в ультразвук, потом сорвался в хрип, потом кончился совсем. Я дышал, как после погрузки трёх «Газелей».

Сергунька отшатнулся и затряс головой, как собака после купания. Кажется, я орал так, что его проняло даже через стекло.

— Ты чё, головой долбанулся, Денчик?! Какой пакет?! Ты чё орёшь, как резаный?!

Воронки над его плечом не было. Трещина тоже исчезла, будто её стёрли ластиком. В ушах гудело, но это уже был обычный гул человека, который только что перекричал свою кассу.

Терминал за спиной коротко, победно пискнул.

[ВЫ УСПЕШНО ИЗБЕЖАЛИ СМЕРТЕЛЬНОГО ЗНАНИЯ]

[Начислено: 350 ₽ за неведение]

— Вау..., — просипел я. — Это было сложнее, чем я думал.

И тут медведь открыл глаз.

Один. Слева на плюшевой морде, между двух чёрных стежков, ткань разошлась, и показалась пуговица. Чёрная, стеклянная, мутная, с бельмом посередине, как глаз у рыбы, которую сутки продержали на прилавке. Она повернулась, поймала свет лампы и уставилась на меня.

Из глубины плюша пошёл звук. Низкий, ниже любого голоса, скорее давление, чем звук. Он давил на грудь, на пломбы, на стекло холодильников, которые перестали дзинькать и просто мелко, непрерывно тряслись. Банка с Толиком поехала по полке, и я придержал её локтем, не глядя.

Зал замер. Фина со шваброй. Лера у стены с рукой, застывшей на полпути к кулону. Даже бородатый подкастер, вещавший про медведей, и тот заткнулся.

Сергунька замолчал так резко, будто ему выдернули провод. Рука сама легла на пластиковую рукоять за поясом, очки съехали на кончик носа.

Всей клубной спеси как не бывало. Остался человек, который очень хорошо знает, на что смотрит.

Пуговка гладила медведя. Быстро-быстро, обеими ладошками по швам, и приговаривала:

— Тише, Мишенька, тише, спи. Дядя просто дурачок, дядя чипсы продаёт. Баю-бай, зубки спрятали, глазки закрыли, а кто не спрятался, тот сам виноват…

Чёрный глаз медленно поворачивался, как прожектор, осматривая зал. Задержался на Сергуньке. Задержался на мне.

— …спи, Мишенька, спи. Утро будет, если ты поспишь. А не поспишь, так и не будет…

Плюш сомкнулся, стежок за стежком, и глаз пропал. Медведь выдохнул, длинно, сыто, и холодильники вернулись к своему обычному дзиньканью раз в пять секунд.

Все выдохнули вместе с ним.

— Ну ты и жопа, стажёр, — сказал Сергунька тихо, сдвоенным голосом. — Ты хоть понял, что чуть не сделал?

— Я понял, что ты чуть не сделал. — Я показал на листок у кассы. — Читай. Временное правило. Вслух не надо.

Он подошёл, поправил очки, прочёл. Потом перечёл. Потом присвистнул, и свист тоже вышел двойным.

— «Денис, знаешь, почему Директор выбрал именно тебя». — Он поднял глаза. — Слово в слово. Я прямо по бумажке тебя убивал.

— Разница в одном слове, которое ты не договорил.

— А если бы договорил?

— Написано «Смерть». Зациклюсь в твоей истории и не доживу до зарплаты.

Сергунька почесал катану за поясом, что, по-моему, было жестом задумчивости.

— Так. Ладно. Но инфа-то реальная. Я её из гражданина трое суток выковыривал, мне жалко её обратно проглатывать. Что делать будем?

— Слушать запрещено мне. — Я кивнул на стену. — Про других не написано.

Мы посмотрели на Леру.

Она сидела на табурете, бледная, с кулоном, который перестал сыпать инеем и просто мокро блестел. Помолчала. Крутнула кольцо на большом пальце.

— Хорошо, — сказала она. — Я выслушаю.

— Момент, — вставил Сергунька и поднял четырёхпалую ладонь. — Ты подумай. Если правило работает по смыслу, а не по букве, то она тоже не сможет тебе это сказать. Никогда. Ни завтра, ни через год, ни на смертном одре. Иначе смерть. У таких Правил нет срока годности, стажёр, они не йогурт.

Я махнул рукой.

— Потом разберёмся. Главное сохранить информацию, а как её достать, придумаем. Я по учёбе как раз логист, у меня вся специальность про то, как переместить груз из точки А в точку Б, не открывая.

— Тебе бы на футболке это написать.

— Так что делаем? — спросила Лера.

— Пусть Сергунька через стекло говорит, так звук приглушенный. Я к кассе, уши затыкаю. Фина, если увидишь, что я подслушиваю, сядь на меня.

Фина серьёзно кивнула.

Я развернулся к Терминалу спиной ко всему залу, воткнул пальцы в уши так, что стало больно, и принялся считать ценники на сигаретной полке. «Винстон» синий, «Винстон» серый, «Кэмел» жёлтый. За спиной бубнило, но пальцы держали, до меня доходил только гул, как под водой в подсобке.

«Кэмел» синий. «Парламент». Ещё «Парламент», другой.

Я досчитал до конца полки, начал заново. Потом не выдержал и посмотрел в бликующий монитор. В зелёном стекле отражалась входная дверь. Сергунька стоял, наклонившись к бронестеклу, а Лера прижала ухо. Рейвер шевелил губами быстро и без остановки.

Лера слушала.

Глаза у неё раскрылись сначала просто широко, потом так, что стрелки на веках, кажется, порвались. Рот приоткрылся. Она не сказала ни слова, только рука с кольцом медленно поехала вверх и прижалась к губам.

Сергунька закончил. Выпрямился. Хлопнул рукой по лотку с той стороны, оставив фиолетовую отметину на кожанке.

Лера повернулась.

И сделала шаг назад. От меня. Хотя я стоял в семи метрах с пальцами в ушах.

Я вытащил пальцы.

— Всё хорошо?

Она смотрела на меня так, как никогда не смотрела. Не сквозь, не свысока, не с подначкой. Со страхом. Так смотрят на человека, у которого за спиной что-то стоит, а он не в курсе.

Потом молча кивнула.

— Отлично, — сказал я. — Значит, разберёмся.

Сергунька рассмеялся, шумно и довольно, будто сбросил с плеч рюкзак.

— Всё, я чист. Давай мажора моего, и я побёг. Автоклав ждать не будет.

— Он на ответственном хранении. — Я потянулся к Терминалу. — Мне надо снять с баланса, иначе штраф на меня. Отсканирую, подпишешь передачу.

— Бюрократ.

— Бухгалтер.

Он опёрся четырехпалой рукой о дверь со своей стороны. И локоть при этом согнулся.

Не так.

Сгиб ушёл назад. Так, как гнётся лапка у кузнечика или у сломанной куклы. Рука опёрлась, локоть торчал в противоположную сторону, и Сергунька этого не заметил. Продолжал улыбаться и смотреть на нас.

Секунда. Он переставил руку, и локоть встал как надо.

«Они копируют одежду и лица, но путаются в суставах».

Я стоял со сканером в руке и не двигался. Тень я проверил. Ладони проверил. Спички не предложил, потому что он не сказал «земляк». Суставы не проверил, потому что он назвал меня стажёром, назвал Толика Толяном, узнал Пуговку. Знал всё, что положено знать Сергуньке.

В Правилах не запрещалось пускать «подражателей». То есть они вполне могли быть добропорядочными клиентами. Но…

«Некоторые Гости приходят не за товаром, а чтобы закрыть чужой гештальт».

А ведь он пришёл с ней. С той самой фразой, по бумажке. Которая меня чуть не убила. Но вроде как он не мог этого знать… И согласился передать ее тихо. Хотел бы мне Смерти, просто озвучил бы инфу громко.

А на кой-хрен ему под Сергуньку тогда маскироваться? Стоп, он… хочет перехватить Стаса до настоящего Сергуньки?

Чем так важен наш балбес бесстрашный Стас?

— Чё замер? — спросил тот, кто стоял за дверью. — Закрывай свою бухгалтерию, стажёр, у меня время. Надо в Клуб ещё успеть заскочить.

Я не знал, что делать. Надо признать, в этот момент я растерялся…

Щелчок под прилавком.

Лера. Она незаметно оказалась у моего края стойки, там, где я обычно стою сам, и положила руку на тумблер.

Прожектор «Заря» вспыхнул белым с фиолетовым, и я успел зажмуриться на полсекунды позже, чем надо.

Подражатель закричал. Не двойным голосом, а одним, высоким, вообще не похожим на Сергуньку. Потом взял ещё выше, звук ушёл туда, где слышат только собаки с кошками.

Фартук вспыхнул сразу, весь, кожа под ним пошла пузырями. И не человеческой кожей пахло, а горелой тряпкой и плёнкой.

Он согнулся, локти встали в обе стороны разом, потом колени, потом всё, что у него гнулось, согнулось не туда одновременно.

Три секунды. Лера отпустила тумблер ровно на счёт «три», лампы погасли, одна лопнула с сухим щелчком.

Я подошел к двери посмотрел вниз через стекло.

Перед входной дверью с той стороны осталась лежать лишь горка пепла. Серого, лёгкого. Даже катана не уцелела, она сгорела вместе со всем остальным.

— Серёга?! — заорал Толик из банки. — Серёга, ты чё, сгорел?! Денчик, вы нахрена кента моего сожгли!

— Тихо, — сказал я. Голоса у меня по-прежнему не было, вышел шёпот.

Фина подошла, посмотрела на горку, посмотрела на швабру. В её голубых глазах читалось: с той стороны теперь грязно.

Пуговка на ящике сморщила носик и прижала медведя плотнее.

— Не надо больше жечь, дядя кассир. Мишка этот запах помнит. Ему от него сны плохие.

Я повернулся к Лере. Альтушка убрала руку с тумблера и распрямилась. Пальцы у неё дрожали, но глаза были решительными

— Локоть, — сказала она. — Я видела ещё когда он мне шептал. Просто боялась, что ты не поверишь.

Стук в стекло.

Я обернулся к окошку.

За бронестеклом, в тумане, опять стояло ядовито-зелёное, как ни в чём не бывало. Дождевик, светящийся, как реклама. Тёмные очки. Белая кружевная перчатка, обтягивающая четырехпалую кисть, поднятая в приветствии.

Сдвоенный голос прошёл через стекло с ленивым любопытством:

— Вот как здесь к Сергунькам на самом деле относятся? Я, надеюсь, типа не следующий?

Глава 2. Капуста

— Зависит от локтей, — сказал я шёпотом, потому что голос ко мне возвращаться не спешил. — Покажи, как гнутся.

Зелёный дождевик за стеклом вздохнул с таким видом, будто его попросили предъявить паспорт в родном подъезде.

— Стажёр, ну мы уже сто лет друг друга знаем, как родные.

— А этот, — я кивнул на горку пепла у порога, — минут двадцать. И тоже божился про сто лет. Локти.

Сергунька закатал рукав дождевика и согнул руку в кружевной перчатке. Локоть пошёл куда положено. Потом он для наглядности согнул вторую, покрутил кистями, присел на корточки и встал, как на утренней зарядке в пионерлагере.

— Колени тоже? Могу шею. Шею у меня, правда, хрустит, но это возраст, а не Изнанка.

— Тень.

Он отступил от двери на шаг. Тень ложилась на асфальт короткая, аккуратная. Дождевик светился, тень при этом оставалась серой и вела себя прилично, до витрины не тянулась.

— Ладони.

Белая перчатка легла на стекло. Четыре пальца, как всегда. Вторая рука легла рядом. Пять.

— Земляком не называл, спички не предлагаю, — подытожил я. — Проходишь.

— Спасибо, начальник. Может, ещё справку из поликлиники или ЗАГСа?

Я тянулся уже к засову, когда взгляд зацепился за его подошву. Не грязь и не то, что обычно бывает на подошвах у людей, которые ходят по чужим кишкам. Белая крошка, сухая, меловая.

Такой же мел, которым Марк замазывал трещины в Промтехе.

Сергунька заметил, куда я смотрю. Молча, не меняя лица, счистил крошку носком о резиновый коврик с той стороны. Ничего не сказал, и я не спросил, в чьих именно «кишках» он был.

Щелчок под прилавком.

— Лера, нет…

Поздно. «Заря» ударила второй раз, белым с фиолетовым, и я успел отвернуться. Три секунды дневного света в четыре утра, потом темнота и звон в ушах.

За стеклом никто не орал. Сергунька стоял, где стоял, только прикрыл очки ладонью, будто от солнца на пляже.

— Ну вот нафига? — сказал он своим двойным голосом, и второй голос повторил вопрос с обидой. — Второй месяц дружим, стажёр, такого хамства не припомню.

— Не я, — прошептал я.

— Я, — сказала Лера. Рука с тумблера не ушла. — Для контроля.

— Контроль, — фыркнул Сергунька. — А если б я был честным клиентом-перевёртышем? На балансе, с пропиской, с прививками? Стажёра бы оштрафовали за истребление клиентуры. Есть такая статья, между прочим. Читал в приложении к вашему договору, у меня дома копия.

— У тебя есть копия моего договора?

— У меня есть копия всего. Открывай, у меня дождевик на просвет уже.

Ещё одна лампа над окошком мигнула и погасла с тихим щелчком. Я мысленно посмотрел в глаза своей зарплате.

— Лера, каждая лампа стоит четыре тысячи. Из моих.

— Каждый сожжённый подражатель стоит одного тебя, — ответила она. — Из твоих.

Спорить с такой бухгалтерией я не стал и открыл.

Сергунька вошёл, отряхнул дождевик. В зале запахло химией, лимонным сиропом и чем-то мясным, что я старался не идентифицировать. Катана болталась у него на боку, пластиковая, с наклейкой дракона. Целая.

— Серёга! — взревела банка. — Живой! А я думал, тебя тут пожгли, как еретика!

— Толян, — Сергунька стукнул пальцем по крышке. — Кого пожгли, тот и еретик. Я лично святой. Возможно, даже мученик.

Пуговка на ящике потянула носом, две пуговицы повернулись в его сторону и снова уставились на медведя. Похлопала Мишку по спине. Тот вздохнул во сне, и решётка на окне отозвалась тихим дребезгом.

Лера отступила к стеллажу с крупами. Не от Сергуньки, я заметил. Она снова коротко посмотрела на меня, потом мимо, и покрутила кольцо на большом пальце. Тот взгляд со страхом никуда не делся, только спрятался поглубже.

Что ей рассказал подражатель, я не знал. И по Правилам знать не имел права, поэтому старательно не думал об этом. Триста пятьдесят в час за неведение, напомнил я себе. Это почти как репетиторство, только тупеть не надо.

— Слушай, — сказал я Сергуньке. — Раз ты настоящий. Мне надо признаться.

— Йоу, — он приподнял брови. — Ты женился?

— Хуже. В Чёрную Пятницу я квас пропустил.

Он снял очки. Левый глаз зелёный, правый голубой, оба совершенно трезвые.

— Пропустил или сдвинул?

— Пропустил. Скидки, очередь, у меня семь бабушек одновременно орали про проклятую гречу по акции, и одна сущность требовала кэшбэк. А потом ещё пришел Пастух и… В три тридцать три я даже к ящику не нагнулся, а когда вспомнил, было уже три сорок.

Сергунька не стал ругаться. Он вообще ничего не сказал.

Шагнул ко мне и взял мою голову обеими руками. Пальцы в кружеве, ледяные и цепкие, пахло от них спиртом, лимонным сиропом и сырым мясом. Резко повернул моё лицо к лампе над кассой.

— Не моргай.

Я не моргал. Он заглянул в один зрачок, во второй, подвигал моей головой, как продавец на рынке проверяет дыню.

— Так. Не течёт. Не двоится.

Потом отпустил, наклонился к полу и приложил ухо к моей тени. Прямо к линолеуму, туда, где от лампы моя тень ложилась под ноги. Секунд пять лежал так, скрючившись, дождевик светился у моих кроссовок.

— Кашлял в последнее время? — спросил он снизу.

— Кашлял. Простыл после побегушек в универе.

— А тень?

— Тень нет, — сказал я. — Даже когда я кашлял, она молчала. Я проверял.

Он выпрямился. Хрустнул шеей, как и обещал.

— Нормально всё. Один пропуск простительно. Два уже разговор, три, и я тебе сам квас через воронку залью. Главное, чтобы тень не кашляла. Твоя молчит, значит, ещё твоя.

— Ещё?

— Не цепляйся к словам, стажёр. Ты честно признался, что пропустил, за это тебе пять с плюсом и конфетка. — Он огляделся, будто впервые заметил, что зал маловат для его настроения. — А где мой мажор-то? Я, между прочим, за ним пришёл, а не за твоими зрачками.

Мы с Лерой переглянулись.

— Стас в подсобке, — сказал я. — Заперт.

— Буйный?

— Ничего не боится. Вообще. Вчера под машину на трамвайных путях кинулся, потому что «интересно, что будет».

— Потом в кафешке на агрессивного качка быканул, потому что «а чего», — добавила Лера.

— «Чё дрейфить, Толян, будущее это просто утро, которое ещё не наступило», — гордо добавила банка. — Он мне так сказал. А я думал, он умный, он же в универе учится.

— Он в универе учится, — сказала Лера, — Но появляется строго по настроению. И это тоже уже не пугает.

Сергунька снял перчатку и почесал нос четырьмя пальцами.

— Давайте с начала. Кто ему это устроил?

Рассказывали мы вдвоём. Я про даркнет и про то, как Стас нашёл закрытый чат «для тех, кто хочет решить проблему с одним рейвером». Лера про курьера в маске, который забирал микрофибру. Про таинственного решалу, который написал Стасу, что давно хочет Сергуньке отомстить, и для этого ему нужна любая вещь из Клуба.

— И Стас принёс ему тряпку, — закончил я. — Микрофибру, которой в «Полночи» бокалы протирали. Стащил с барной стойки.

— И нажал «Согласен» в чате, — добавила Лера. — Там был пункт про оплату услуг. Он не читал.

Секунду Сергунька смотрел на нас, потом сложился пополам.

Он ржал так, что дождевик пошёл волнами, а Мишка на ящике всхрапнул. Хлопал себя по бёдрам, сгибался, второй голос из динамика на шее хохотал с отставанием.

И получалось, будто ржут двое, но один тупее.

— Мститель?! — выдохнул он наконец. — Решала?! Из даркнета?! Господи, да Стасямбу развели, как первоклассника у игровых автоматов! Какая месть, какой Клуб! Это фишинг, пацаны. Обычные цыгане с Изнанки.

— Поясни, — сказала Лера сухо.

— Поясняю. — Он выпрямился, утёр глаза кружевом. — Никто на Изнанке не может забрать у человека страх силой. Ни демон, ни босс, никто. Правила такие. А вот если человек сам отдаёт, тут пожалуйста.

— Он не отдавал.

— Ещё как отдавал. Ему наплели про секретные услуги, дали кнопочку «Согласен», он её нажал. Дальше нужен якорь, вещь, через которую сделка проходит в материал. Тряпка из Клуба подошла идеально, потому что там всё пропитано моим следом, а мой след это пропуск куда угодно. Система посмотрела: согласие есть, якорь есть, сделка добровольная. И списала с пацана страх перед будущим одним куском. Курьер приехал и забрал.

— И куда он ушёл?

— На биржу, стажёр, куда ещё. — Сергунька зевнул. — Тряпку через трёх скупщиков уже прогнали, а чистый страх мажора за будущее толкнули оптом. Ты знаешь, сколько за концентрированный страх богатенького студента сейчас дают? У него ж там всё: и папа отключит карту, и не поступлю в магистратуру, и девчонка на тачку смотрит. Премиум-продукт.

— А меня он мог бояться? — вставил Толик. — Ну типа, что я его в темноте покусаю. Это тоже в цену вошло?

— Толян, ты у него был в лучшем случае в разделе «бытовые фобии». Копейки.

— Обидно.

Я потёр переносицу. Жабо-Бухгалтер хотел спросить, какой там курс, но я ему ответил, что вопрос прозвучит плохо.

— И что теперь делать? Он у меня в подсобке лежит, подкасты слушает, пленкой пищевой обернутый….

— Теперь ничего. — Сергунька полез под дождевик и вытащил телефон. Древний Siemens, размером с кусок мыла, весь обмотанный синей изолентой. Кнопки на нём стёрлись до пустого пластика. — Стасямба моя проблема. Сейчас позвоню, подъедут, заберут.

— Кто заберёт?

— Мои.

Он потыкал в стёртые кнопки не глядя. Гудок раздался на весь зал, потому что громкость этот телефон, видимо, умел только одну.

— Алё, Зая? — Голос у него стал деловым, тот, которым, наверное, он и правил своей мясной комнатой. — Подгоняй катафалк к магазину, знаешь какой. Заберёте нашего клининг-менеджера. Живой он, живой, не волнуйся. Просто в плёнке. Как балык.

Лера подняла бровь. Я тоже.

— Посмотрим у нас в лаборатории, можно ему хоть базовый рефлекс страха отвёрткой подкрутить. Хотя бы на уровне концепции «не суй пальцы в розетку». — Пауза. — Да без разницы, что он мажор. Он наше имуще… наш сотрудник. А мы кадрами не раскидываемся. Всё, жду.

Он спрятал телефон и посмотрел на нас невинно.

— Что?

— Имущество, — сказала Лера.

— Оговорка. У меня динамик глючит, слышала же, он половину слов сам додумывает.

— Ты сказал это без динамика.

— Значит, я глючу. Возраст.

Я хотел спросить про лабораторию, где отвёрткой подкручивают рефлексы, но поймал себя за язык. Стаса в любом случае надо было куда-то деть, а Сергунька единственный, кто хотя бы понимал, что с ним сделали.

За стеллажом с крупами что-то шевельнулось.

Фина выглянула из-за коробок с гречкой, где пряталась с того момента, как за стеклом появилось зелёное. Швабру она держала на груди обеими руками, как Пуговка своего медведя. Толстовка моя на ней висела до колен.

Постояла. Потом неуверенно, двумя пальцами, помахала Сергуньке.

Я приготовился. Мы с Лерой давно решили, что Фина сбежала именно от него. Босса-нова из его VIP-комнаты, разметка на спине, как на туше, всё складывалось так очевидно, что мы даже не спорили. Я успел подумать, что швабра сейчас пойдёт в дело и пол опять будет грязным.

Сергунька прищурился и оглядел её с головы до ног. Задержался на кепке, под которой она прятала шишки. Потом повернулся ко мне.

— Опачки… А это что за чика в твоих шмотках? Новенькая?

Я не сразу нашёл слова.

— Ну да, — прошептал я. — Стажёр.

— Ты её на баланс поставил или так, на птичьих правах пыль гоняет?

— На балансе. Ноль пять ставки.

— Молодец. А то знаю я вас, возьмут девчонку полы мыть, а потом ревизия, и оказывается, она нигде не числится, и её списывают как утиль. — Он кивнул Фине. — Привет, стажёр два. Как пол?

Она посмотрела на него внимательно, чуть наклонив голову. Ни ужаса, ни узнавания. Только лёгкая настороженность, как у собаки, к которой во двор зашёл незнакомый мужик в куртке, пахнущей чужими псами. Потом коротко кивнула на вопрос про пол и снова прижала швабру.

Лера рядом со мной медленно выдохнула. Я понял, что она тоже ждала другого.

— Ты её не знаешь? — спросила она.

— А должен? — Сергунька снова надел очки. — У вас каждую неделю новые лица, я всех не запомню. Тока Толяна запомнил, он ровный кент.

— А то! — пробулькало из банки.

— А эта… — Сергунька снова зыркнул в сторону Фины. Та робко улыбнулась в ответ и покосилась на меня, словно ожидая команды. — Симпатичная, ледяная, кепка не по погоде. Всё, что могу сказать.

Ледяная. Он ведь до неё не дотрагивался.

Я не успел спросить. Часы на Терминале показали ровно 3:00.

Пол ударил меня по подошвам. Не дрогнул, а вот прямо ударил, снизу, коротко и твёрдо. Бутылки на стеллаже пошли перезвоном, а банка с Толиком проехала по полке сантиметров десять.

— Э! — заорала банка. — Кто трясёт?!

Второй удар был длиннее. Линолеум под ногами загудел, лампа над кассой закачалась, с верхней полки посыпались пачки чипсов. Мишка на ящике втянул воздух так, что стекло в окошке покрылось паром, и Пуговка обеими руками зажала ему уши, зашептала что-то быстрое и ласковое.

Терминал мигнул. Зелёные буквы сменились красными, экран залился ими целиком.

[ВНИМАНИЕ. СЕЙСМИЧЕСКОЕ СОБЫТИЕ ПОД УЗЛОМ.]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ ПЕРСОНАЛУ: ЛЕЧЬ НА ПОЛ. НАКРЫТЬ ГОЛОВУ РУКАМИ.]

[ИСТОЧНИК: НЕ ОПРЕДЕЛЁН.]

А потом из-под земли пришёл звук. Со стороны склада, из шахты подъёмника, из той глубины, где цепи звенят каждое утро. Низкий, тягучий грохот, будто там ворочалось что-то размером с дом и никак не могло улечься.

Фина уже стояла у двери коридора, швабра в руках, спокойное лицо. Лера вцепилась в кулон, и я увидел на нём иней.

Сергунька стоял посреди зала, широко расставив ноги, как на палубе. Улыбки на его серой физиономии не осталось.

— Это не я, — сказал он. Второй голос повторил с опозданием, и в этот раз никто не засмеялся.

Расширенное Досье, часть 1

[ВНИМАНИЕ!

При изучении досье сосредоточьтесь строго на тексте.

Не задерживайте взгляд на фотографиях дольше 2 секунд.

Если вы вдруг почувствовали ощущение чужого пристального взгляда — НЕМЕДЛЕННО прервите чтение.

Громко произнесите вслух: «Гематоген есть в соседней аптеке!» либо оставьте комментарий под книгой с аналогичным текстом. Для закрепления ритуала поставьте книге лайк и добавьте её в библиотеку.

Если ощущение взгляда пропало — значит, Гость ушёл по указанному адресу. Можете возвращаться к чтению. В противном случае: НЕ ОГЛЯДЫВАЙТЕСЬ.]

Денис

Я первым делом вспомнил школьный ОБЖ.

Не Правила Терминала, не советы Директора, а именно Валентину Петровну с восьмого класса. Училка на пожелтевшем плакате показывала указкой, куда бежать при землетрясении. Дверной проём, несущая стена, подальше от стёкол и шкафов. Мозг выдал это быстрее, чем я успел удивиться, что мозг вообще ещё что-то выдаёт.

— Все от стеллажей! — заорал я, и меня, конечно, никто не услышал.

Следующий удар пришёл откуда-то сбоку. Полка с тушёнкой выплюнула банки, как игровой автомат монетки, и они покатились по линолеуму, гулко звеня. Витрина с пивом загудела, стекло в ней задребезжало, за рольставнями снаружи что-то ударило в раму так, будто в металл дул ветер из твёрдого воздуха.

— Денчик! — взвыла банка. — Лови стеклотару, я расплескаюсь!

Толик уже ехал. Трёхлитровка подпрыгнула на полке, крутанулась, и укроп внутри ушёл в штопор. Я не думал, рука сама дёрнулась вбок и поймала банку за горло у самого края. Рассол плеснул через дырки в крышке мне на предплечье.

— Ты мне в рукав налил.

— Я тебе жизнь спас, неблагодарный, — забулькал Толик. — Если бы я разбился, ты бы поскользнулся и умер в мучениях.

Я сунул банку под прилавок, в самый низ, между коробкой с зажигалками и Нижним ящиком. Там она хотя бы не улетит.

Слева что-то затрещало. Стеллаж с крупами, тот самый двухметровый, за которым пряталась Фина, качнулся от стены и пошёл на нас всей тяжестью. Гречка, рис, макароны, коробки посыпались на пол, как из порванного мешка.

Фина даже не обернулась. Просто выставила руку назад, не глядя, и стеллаж остановился, будто упёрся в бетон. Кроссовки её словно вросли в линолеум. Швабру она по-прежнему держала другой рукой, прижав к груди.

Лицо у неё оставалось таким же ровным и слегка растерянным, как у человека, который ждёт автобус.

— Хорошая девочка, — сказала Лера тихо.

Фина посмотрела на неё, потом на меня, вопросительно. Ждала оценку.

— Ты лучшая, Фина, — искренне сказал я. — Директор на тебя молиться должен. Буду ходатайствовать о премии.

Она робко улыбнулась и задвинула стеллаж на место одной ладонью, как дверцу холодильника.

Терминал за моей спиной заверещал. Экран залило красным целиком, без единой зелёной буквы, и от этого казалось, что монитор орёт. Чековый принтер щёлкнул и начал стрелять лентой. Бумага вылетала со скоростью, с какой он никогда не работал даже в Чёрную Пятницу. И края у неё чернели, будто её пропускали через горящую щель.

Я оторвал кусок. Обугленные буквы ещё дымились.

[ВНИМАНИЕ. ТЕКТОНИЧЕСКИЙ СДВИГ МЕТРИКИ.]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПРИНЯТЬ ПОЗУ ЭМБРИОНА. НАКРЫТЬ ГОЛОВУ РУКАМИ.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: В СЛУЧАЕ РАЗРУШЕНИЯ СТЕН ПЕРСОНАЛ ОБЯЗАН СПАСТИ КАССОВЫЙ АППАРАТ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ.]

[ПРИМЕЧАНИЕ 2: КОТ ВО ВТОРУЮ.]

[ПРИМЕЧАНИЕ 3: ИНВЕНТАРЬ № 0002 СПОСОБЕН СПАСТИ СЕБЯ САМОСТОЯТЕЛЬНО.]

— Он тебя выше кота поставил, — прочитала Лера у меня через плечо.

— Он себя выше кота поставил. Меня там вообще нет.

— Значит, ты сам по себе.

— Всегда так было.

Не удивлюсь, если Котя в этот момент спал на Стасе за тремя засовами как ни в чём не бывало. Я ему завидовал.

Ленту всё ещё несло. Я хотел оторвать ещё кусок, но принтер вдруг застучал медленнее, и следующие строки уже не дымились, а просто лезли красным.

[ИСТОЧНИК УТОЧНЁН: ПОД ОБЪЕКТОМ. ГЛУБЖЕ ШАХТЫ.]

[КЛАССИФИКАЦИЯ ИСТОЧНИКА: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. ПОВТОРНЫЙ ЗАПРОС ЗАПРЕЩЁН.]

[СОВЕТ КАССИРУ: НЕ ОТКРЫВАТЬ СЕТКУ ПОДЪЁМНИКА. ДАЖЕ ЕСЛИ ПОПРОСЯТ. ДАЖЕ ЕСЛИ ВЕЖЛИВО.]

— Хорошо-то как, — прошептал я. — Кто-то там может попросить вежливо.

Со склада тем временем шёл звук. Шёл он не из стен и не из пола, а откуда-то ниже, из той глубины, куда шахта подъёмника проваливалась каждое утро вместе со своими цепями. Скрежет, тяжёлый и тягучий, будто чей-то огромный циркуль ведёт ножку по бетону, царапая круг за кругом.

А под скрежетом, если прислушаться, стонали голоса. Много, далеко, на одной ноте. Так в общаге гудит вентиляция в ночь перед сессией, только там это были живые люди, а здесь я не был уверен.

Ножка циркуля дошла до конца круга, и пол снова дёрнулся.

— Поза эмбриона, — сказал я громче, чем мог. — Всем. Терминал не шутит.

Сергунька даже не повернулся.

Он стоял посреди зала, широко расставив ноги, и покачивался вместе с полом легко, будто под ним была не Москва, а палуба корабля, на котором он родился. Из кармана дождевика выудил сигарету, не зажёг, просто вставил в зубы и начал разминать.

— Сергей, отойди от стеллажей.

— Стажёр, если эта штука решит уронить на меня стеллаж, она уронит его в любой точке зала. Не суетись.

— Валентина Петровна из восьмого класса с тобой не согласна.

— Валентина Петровна из восьмого класса никогда не спускалась в коллектор под Веретейским тупиком. Я спускался. Там стеллажи это меньшая проблема.

Лера села на пол сама, спиной к глухой части прилавка, там, где нет полок. Не по совету ОБЖ, скорее чтобы не упасть. Кулон она держала в кулаке, и по пальцам у неё ползли белые нитки инея.

— Холодно, — сказала она. — Как в метро тогда. Только шире.

Мишка заворочался.

Я услышал это раньше, чем увидел. Дыхание, которое всю ночь шло ровно и тяжело, вдруг сбилось, и стекло в окошке заволокло паром на два пальца. Ящик под Пуговкой заскрипел, не от тряски, а от того, что плюшевая туша на нём начала шевелиться.

Один шов на боку медведя разошёлся с сухим звуком, и я увидел под ним что-то серое. Мутное и влажное.

Оно… кажется, оно моргнуло.

— Пуговка, — сказал я очень спокойно, как разговаривают с ребёнком, который стоит рядом с плитой.

— Я знаю, дядя кассир.

Девочка уже гладила обеими ладонями от макушки к спине. Пуговицы на её лице повернулись вниз, к медведю, белая и зелёная, обе. Стальная полоса зубов не двигалась, зато губы шептали, быстро и монотонно:

— Спи-спи-спи, баю-бай, это трамвай, это просто поехал трамвай, ты помнишь трамвай, он костьми громыхает, и тётя кондуктор пылает, баю-бай…

Она вытащила из кармашка платья гематоген. Последний, из моего запаса, кажется. Отломила уголок и положила медведю прямо в разошедшийся шов, туда, где хлюпало серое с зубами.

Серое закрылось. Медведь всхлипнул, вздохнул, и пар на стекле стал ровнее.

— Он не любит, когда дом трясут, — сказала Пуговка, не поднимая головы. — Один раз дом уже трясли. Тогда всё горело. Он думает, опять.

— Не опять, — прошептал я. — Это внизу. К нам не дойдёт.

Я не был в этом уверен ни на грамм, но Валентина Петровна учила, что паникёров при эвакуации отсекают первыми.

— Дошло бы уже, — подтвердил Сергунька, не оборачиваясь. — Если б оно хотело сюда, оно бы не скребло. Оно бы уже стучало.

— Утешил.

— За утешения деньги берут. Я бесплатно.

Толик под прилавком подал голос, глухо, из-под коробок:

— Серёга, а это не Костян с теплотрассы? Он после аварии на трубах любил долбить. Молотком, ночью, так что весь дом трясло.

— Толян, Костян с теплотрассы весил девяносто кило. А это весит примерно как наш район.

— Колян тоже разожрался под конец, — не сдавался Толик.

Скрежет внизу оборвался. Пол ещё дрожал, мелко, но круги под нами больше никто не чертил. Голоса тоже стихли не сразу, они уходили постепенно, как отъезжающая электричка, и последний из них держал ноту дольше остальных.

Тишина после этого стояла густая. Гудел холодильник, капало с козырька за дверью, дышал Мишка.

Я разжал пальцы. Оказалось, всё это время я держал ручку-мультитул за стилус, как нож, хотя ткнуть ею во что-то весом с район было бы жестом скорее символическим.

— Что это было? — спросила Лера с пола.

Сергунька подошёл к двери и приложился глазом к щели в рольставне. Долго смотрел в туман, покачивая сигарету во рту. Потом хмыкнул, и в хмыке не было ничего весёлого.

— Ого, — сказал он. — Дедуля-то с кафедры не просто огрызнулся.

— Профессор? — Лера поднялась одним движением.

— Он. Ему бабы из Вавилона дверь ногой открыли… да вы с Денчиком и сами в курсе, — Он покосился на меня. — Так вот, дедуля показал, что не терпила. Советская закваска, все дела. Выждал и, полагаю, выкатил им доску с пересдачей прямо в гостиную.

— Переведи, — попросил я.

— Чувствуешь, как фундамент вело? Это он координаты особняка пересчитывает. Сидит у себя в подвале с мелом и линейкой и пытается вычесть дом из кадастра к чёртовой матери. Чтобы по бумагам его не было. Чтобы вообще не было.

— Дом нельзя вычесть.

— Дом нельзя, а адрес можно.

Меловая крошка на его подошве всплыла у меня в памяти сама, и я снова не спросил.

Сергунька разминал сигарету и глядел в туман с тем самым выражением, с каким мясник смотрит через прилавок на две туши. Ещё живые, которые пока грызут друг друга на поляне.

— Зима в Чернопрудово будет жаркой, ребятки, — сказал он. — Вавилонские шлюхи привыкли брать нахрапом, у них тысячи лет так получалось. А старик на этом болоте сидит с советских времён, и у него под бетоном такое зарыто, что им подавиться раз плюнуть. Метро наше с той заварушки под вузом пять раз перекладывали.

— И что нам делать? — спросила Лера.

— Вам? — Он обернулся. Очки съехали, и в глазах, зелёном и голубом, отражался красный свет Терминала, ровный и холодный, как неон на пустой улице. — Вам ничего. Торговать. Мыть полы. Пить квас в три тридцать три и следить, чтобы тень не кашляла.

— А тебе? — не выдержал я.

Он выплюнул сигарету в ладонь и спрятал обратно в карман, целиком, не пропадать же.

— Пусть грызутся. Если повезёт, они раскроят друг другу черепушки до самой кости и лягут прямо тут, на этой поляне. А когда все истекут и не смогут даже пальцем шевельнуть… — Он улыбнулся, и улыбка эта не касалась ничего выше рта. — Мы зачистим этот район разом. Весь. До самого дна.

Никто ничего не ответил. Мишка вздохнул во сне, Пуговка гладила его и шептала про трамвай.

Толик под прилавком заворочался и стукнул стеклом о коробку.

— Серёг, — позвал он снизу, — а Костян в этой зачистке проходит по какой категории? Он всё-таки свой, с теплотрассы.

Первым в себя пришли холодильники. Они загудели так же, как до тряски, ровно и басовито. И от этого звука хотелось поверить, что мир вернулся на место.

Вторым пришёл в себя я. Оторвал остатки ленты от принтера, скомкал обугленную бумагу в карман жилетки и начал считать убытки глазами. Тушёнка на полу, гречка на полу, макароны там же. Две лампы над окошком. Одна прожжённая чековая лента.

— На сколько? — спросила Лера, вставая.

— На тысячу восемьсот, если банки не помяты. Если помяты, спишут как порчу, и это уже из моих.

— Ты землетрясение в рублях считаешь?

— Я всё в рублях считаю.

— А чего не в долларах? — встрял Сергунька.

— В долларах куда страшнее, — признался я. — Особенно с учетом актуальных курсов…

Фина уже подбирала банки. Делала она это методично, по одной. Вытирала каждую рукавом моей толстовки и ставила на полку этикеткой вперёд.

Пуговка на ящике всё ещё гладила медведя, но шёпот про трамвай стал тише, и пар на стекле почти сошёл.

Сергунька стоял, где стоял, и щёлкал суставами пальцев, будто разминался перед чем-то.

— Слушай, — сказал я ему. — Раз уж про квас. Я тебе говорил, что не мёрзну.

— Говорил. Раз восемь.

— Не восемь. Два, а то и меньше. Но есть ещё одно, про которое не говорил. У меня всё заживает.

Он повернул голову.

— Всё?

— Всё, что царапается. Порезался о крышку консервной, к утру только полоска розовая осталась. Ноготь оторвал на складе, через два дня новый. Раньше у меня заусенцы месяц гноились, я в общаге антибиотики на них тратил.

— Затылок, — сказала Лера.

Мы посмотрели на неё.

— У него на затылке была практически рана открытая, — объяснила она Сергуньке. — Ему гопники шваброй заехали. А сейчас там уже рубец. Как будто месяца три-четыре прошло.

Сергунька кивнул, как врач на обходе, который услышал ожидаемое.

— Нормально. Всё в рамках. Не мёрзнешь, заживаешь, тень молчит. Это ранняя стадия, стажёр, и идёт она у тебя ровно. Прям учебник. Я таких, как ты, за всю жизнь видел двоих. И оба спились раньше, чем дошло до пользы.

— Утешаешь по-своему?

— Констатирую. У тебя предрасположенность. Не к квасу, к сопротивлению. Изнанка тебя пробует, а ты не жуёшься.

Лера скрестила руки на груди.

— Без обид, но с медицинской точки зрения это называется мутацией. Быстрая регенерация, изменение терморегуляции, реакция на конкретный препарат. Иммунитет, говоришь? Скорее переписанный организм.

— Никаких мутаций, — сказал Сергунька так спокойно, будто отвечал на этот вопрос уже лет сто. — Здесь только митридатизм, барышня. Человек привыкает к яду, и яд на него действует слабее. Всё.

— Яд из бутылки в Нижнем ящике?

— Яд вокруг. — Он обвёл рукой зал, окошко, туман за ним. — Изнанка не в подвале сидит, знаешь ли, она в воздухе. Разлита, как радиация после Чернобыля, только Чернобыль был всегда. Она давит на людей с рождения, потихоньку, через болезни, через несчастья. Через то, что у женщины уже в тридцать лет спина отказала, а у мужика в сорок сердце. Мы все ею отравлены. Весь мир, кто больше, кто меньше.

— И квас…

— Квас это прививка. Концентрат той же дряни, только чистый и в дозах. Печень учится, кровь учится, и через год ты замечаешь, что тебя перестало плющить то, что плющит остальных. Не потому что ты стал другим, а потому что с тебя сняли груз, который ты таскал с роддома.

В голове у меня что-то сдвинулось, будто банка на полке нашла свой паз.

— То есть чем больше я пью, — сказал я медленно, — тем сильнее становлюсь… не знаю, как сказать. Настоящим человеком? Таким, каким я был бы без этой гадости в воздухе?

Сергунька снял очки и посмотрел на меня с уважением, какое я у него видел только когда он пробовал рассол из-под Толика.

— Одна из самых популярных теорий, стажёр. Ты до неё за две минуты дошёл, а некоторые всю жизнь идут и в Тибет уезжают.

Лера оглядела его с ног до головы. Медленно, с той самой холодной внимательностью, которой она в универе смотрела на тех, кто садился к ней слишком близко.

— Без обид, — повторила она, — но ты не очень похож на настоящего человека. Кожа серая, как цемент. Про свою печень ты сам говорил, что она уже другому биологическому виду принадлежит.

— Я говорил, что она размером с другой вид. Это разное.

— Не говорил ты такого, — заметил я.

— Я уже не помню, как я говорил. Да и не суть, — Он надел очки обратно. — А откуда нам вообще знать, как должен выглядеть настоящий человек? Кто его видел? Ты? Я?

— Есть же нормы. Антропология там…

— Антропология изучает отравленных. Все скелеты, которые она копает, это скелеты людей, дышавших Изнанкой с первого крика. — Он прислонился к прилавку. — Вот в Библии, например, Адам. По текстам он и ростом был заметно выше, и жил чёрт знает сколько, и с зверями разговаривал. Источник, конечно, не самый исторически надежный, там дальше про кита и Иону, но мысль есть. Что если потомки измельчали не от греха, а от того, что кваса мало пили?

— Ты сейчас Библию под свою теорию подгоняешь, еретик, — фыркнула Лера.

— А под что её ещё подгонять? Она для этого и написана. — Он ухмыльнулся. — А может, Настоящий Человек без Изнанки это вообще такая жуть, что от него Великие по норам разбегутся. И вся эта дрянь в воздухе не наказание, а намордник. Чтобы люди не вспомнили, какие мы настоящие. А?

За стеллажом клацнуло.

Мы обернулись. Фина стояла с банкой тушёнки в руках, оскалила зубы, свела брови и щёлкнула челюстью в нашу сторону. Получилось не страшно, а как у щенка, который учится рычать по мультикам.

Кажется, Фина хотела изобразить Настоящего Человека, наводящего ужас на всю Изнанку.

Пуговка на ящике хихикнула. Стальная полоса у неё во рту блеснула, и это вышло гораздо страшнее, чем всё, что показала Фина.

— Спасибо, стажёр два, — сказал Сергунька. — Наглядно.

Фина кивнула и поставила тушёнку на полку этикеткой вперёд.

— Раз уж ты тут, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Посмотри её. Как специалист.

Лера бросила на меня короткий взгляд, но промолчала.

— Специалист по чему?

— По тому, что с ней сделали.

Сергунька пожал плечами и подошёл к Фине. Та посмотрела на меня, я кивнул. Она опустила руки и застыла, как в очереди у терапевта.

— Кепку сними.

Фина стянула кепку. Две шишки над линией волос блеснули чёрным. Гладкие, ровные, будто отполированные.

Он потрогал их пальцами, сняв перчатки. Постучал ногтем. Провёл по коже вокруг, там, где кость переходила в тело.

— Швов нет, — сказал он. — Совсем. Даже под кожей. Растёт как своё.

Потом оттянул ей веко, посмотрел в глаз, во второй. Заглянул в ухо, в другое. Попросил открыть рот и долго разглядывал зубы и язык.

Улыбка сходила с его лица постепенно, как вода из ванны. Сначала перестали шевелиться губы, потом ушло что-то из глаз. Когда он отпустил её челюсть, лицо у него было таким, каким я его ещё не видел. Сосредоточенным и совсем не весёлым.

— Спину, — сказала Лера тихо.

Я подошёл к Фине и показал жестом: повернись. Она повернулась. Ещё жест: подними. Она подняла толстовку до лопаток без всякого смущения, потому что смущения у неё не было в комплекте.

Линии на спине лежали ровно, как всегда. Тонкие, от затылка вдоль позвоночника и по лопаткам вбок, с пометками на пересечениях. Разметка на туше в цеху перед разделкой.

Сергунька смотрел секунд десять.

А потом сел на пол.

Не опустился, не присел, просто сел, где стоял, прямо на рассыпанную гречку, в светящемся дождевике, вытянув ноги. Полез в карман, достал ту самую сигарету, которую мусолил в губах, а потом спрятал. Зажигалка щёлкнула.

— Эй, — сказал я. — На территории Магазина нельзя.

Он затянулся и выпустил дым в потолок.

Терминал за моей спиной звякнул. Зелёная строка легла поверх остатков красного.

[ГОСТЬ «РЕЙВЕР» НАРУШАЕТ САНИТАРНЫЕ НОРМЫ. ШТРАФ 2 000 ₽. СПИСАТЬ С ГОСТЯ / С КАССИРА?]

— С гостя, — прошептал я. — Быстро, пока не передумал.

— Пусть списывает, — сказал Сергунька, не глядя. — Хоть пять. Мне надо.

[СПИСАНО. ГОСТЬ БЛАГОДАРИТ ЗА ПОНИМАНИЕ. КАССИР НЕ БЛАГОДАРИТ.]

Лера присела перед ним на корточки. Кулон у неё висел спокойно, без инея.

— Что за дела? Ты её узнал?

Он затянулся ещё раз. Второй голос из динамика подхватил дым с опозданием, и получился двойной выдох.

— Не просто узнал.

— Это делали в твоём Клубе, — сказал я. Не вопрос, я был в этом уверен. — В той вип-комнате. С музыкой.

— Хуже, стажёр. — Он снял очки и повертел их в пальцах. — По стилю это моя работа. Мой почерк, вот эти углы на разметке, вот этот шов у корня. Я такое делаю. Больше никто в Москве… во всей России и Европе так с Правилами не работает, я уверен на сто. У меня свой стиль.

— И?

— И я этого не помню.

Тишина. Даже холодильник, кажется, притих.

— Вообще, — продолжил он тем же ровным голосом. — Ни девицу эту, ни как её брал, ни как ей Правила вшивал. Ни одного дня. У меня память, как у слона, стажёр, я тебе могу рассказать, что ты пробивал по кассе в четвёртый мой визит. А тут дыра. Аккуратная такая, как вырезали. Во прикол, а?

Фина опустила толстовку и повернулась к нам. Посмотрела на сидящего Сергуньку, наклонила голову, как зависший компьютер.

— Кажется, — сказал он ей, а не нам, — ты не просто сама всё забыла. Но и меня каким-то образом заставила забыть про себя. Ну если, конечно, у меня кукуха не уехала окончательно…

Лера крутила кольцо на большом пальце. Быстро, туда-сюда.

— Не только сама забыла, но и других людей забыть заставила? Выглядит как воздействие Глобального Правила, — сказала она. — Может быть по этой причине Пастух за ней и гонялся.

Я подобрался. Термины у неё в блокноте лежали, как у меня цены в голове, и каждый новый обычно стоил дорого.

— Глобальное Правило? Это ещё что за зверь?

— Есть Правила местные, — ответила Лера, не глядя на меня. — «Не стой на тени дольше двери». «Не бери спички правой». Они действуют здесь, на пятачке, на конкретную тварь. А есть те, что действуют на весь мир разом. На всех. С самой седой Древности. Ты их не замечаешь, потому что ты внутри них с рождения, как рыба в воде.

— Пример.

— Когнитивная слепота. Глобальное. Все ему подчиняются, поэтому Пуговка так удивляет тебя, а бабушкам у подъезда нормально, сколько бы зубов у девочки во рту не было.

Пуговка на ящике вежливо кивнула, будто её представили.

— И память, — сказал Сергунька с пола. — Есть версия, что «человек помнит то, что с ним было» это тоже Глобальное. Мы считаем это природой, а это Правило. И если кто-то или что-то смогло его на одном человеке локально отключить…

— То этот человек выпадает у всех, — закончила Лера, глянув на Фину. — Не только у неё самой.

— Но она помнит Влада, — сказал я. — На имя реагирует.

— Значит, отключили не всё. Или не до конца. Или Влад сам был вне Правила, когда с ней возился. — Сергунька затушил окурок о подошву и убрал в карман. — Её надо обследовать нормально. Кровь на изнаночные маркеры, срез с шишки, если даст, снимок черепа. У меня есть знакомый рентгенолог, он вопросов не задаёт, потому что у него самого три глаза, и третий он от жены прячет.

— Больница?

— Медосмотр, стажёр. Она у тебя на балансе, ей положен. Оформи как производственную необходимость, Директор оплатит.

Мысль о том, что Директор что-то оплатит, меня почти примирила с действительностью. Впрочем, я в это слабо верил. Наверняка, придумает, как отмазаться, клятый капиталист.

Сергунька не вставал. Сидел и смотрел на Фину снизу вверх, и по лицу его было видно, что он думает, причём напряжённо. Пальцы на четырёхпалой руке шевелились, будто перебирали что-то невидимое.

— О чём думаешь? — спросил я.

— Хочу кое-что проверить.

— Что именно?

— Если это моя работа, я знаю, как она собрана. Если прокнет, значит, это точно я, и мы хотя бы знаем, с чем имеем дело.

— Э-э-э… что именно прокнет?

Он не ответил. Поднялся на ноги легко, отряхнул гречку с дождевика и встал напротив Фины на расстоянии вытянутой руки. Лера напряглась рядом со мной, я увидел, как она перенесла вес на ботинки.

— Сергей…

— Капуста! — сказал он громко и отчётливо.

Глаза Фины вспыхнули.

Голубое ушло из них за одно мгновение, как выключили. Вместо него по радужке разлилось жёлтое, яркое, без зрачка, ровное, как лампа. Плечи у неё поднялись, руки с расслабленных стали каменными. Я услышал, как под толстовкой у неё хрустнуло что-то в спине.

Шишки на голове заискрили. Мелкие белые искры сыпались с них, как с точильного камня, и вверх из чёрной кости потянулись линии. Тонкие, светящиеся, они росли и вокруг каждой проступали кольца, одно за другим, сужаясь к кончикам. Через секунду над головой у Фины стояли два рога из света и колец, ровные, как чертёж.

— О! — сказал Сергунька радостно. — Работает!

Именно в этот момент и грянуло.

Лицо Фины, нашей няши-стесняши Фины, перекосило от ярости. Чистой, без причины, той, что бывает у зверя, которому наступили на хвост во сне. Она сорвалась с места так, что в воздухе раздался хлопок, и я даже не успел моргнуть.

Кулак вошёл Сергуньке в лицо с звуком, с каким мешок муки падает с грузовика. Дождевик мелькнул зелёным через весь зал, стеллаж с чипсами взорвался пакетами. Сергунька, выбив дверь и пролетев через весь коридор, впечатался в стену возле двери подсобки. Туда, где облупилась голубая краска.

Штукатурка посыпалась. Он сполз по стене и остался сидеть.

— Денчик, — отозвалась банка из-под прилавка, — а чё там грохнуло? Мне не видно!

Расширенное Досье, часть 2

[ВНИМАНИЕ!

При изучении досье сосредоточьтесь строго на тексте.

Не задерживайте взгляд на фотографиях дольше 2 секунд.

Если вы вдруг почувствовали ощущение чужого пристального взгляда — НЕМЕДЛЕННО прервите чтение.

Громко произнесите вслух: «Гематоген есть в соседней аптеке!» либо оставьте комментарий под книгой с аналогичным текстом. Для закрепления ритуала поставьте книге лайк и добавьте её в библиотеку.

Если ощущение взгляда пропало — значит, Гость ушёл по указанному адресу. Можете возвращаться к чтению. В противном случае: НЕ ОГЛЯДЫВАЙТЕСЬ.]