Проклятый Магазин 4: Душа в Рассрочку

Глава 1. Пуговки надо заслужить

ЧИТАТЬ 1 ТОМ ЦИКЛА: https://author.today/reader/632883

Денис

Гематоген с орешками у меня есть. Три плитки, срок годности до следующего лета. Лежат в Нижнем Ящике между Аномальной жвачкой и Аномальными же презервативами, потому что так поставил Директор, а я не спорю с расстановкой.

Терминал ожил сам, без сканера. По зелёному экрану поехали строки, и я скосил глаз, не отворачиваясь от стекла.

[КЛИЕНТ #09-RED / «ПУГОВКА»]

[Кассиру надлежит проявить чуткость к потребностям ребёнка]

— Чуткость, — сказал я вполголоса. — Либо Смерть.

— Денис, — Лера почти не разжимала губ. — Правило. Тень.

Точно. Правило висело на стене в полуметре от моего носа, а я стоял и пересчитывал гематоген. Профессионал, фигли.

Я наклонился к бронестеклу и посмотрел вниз, на асфальт под козырьком. Фонарь над вывеской работал от «Урала», света хватало.

Тень девочки лежала у её сандалий аккуратным пятном, маленькая, ровная, точно по росту. Такую тень рисуют в учебнике по природоведению, чтобы объяснить первоклашкам, откуда она берётся.

С медведем вышло хуже.

Тень от плюшевой подушки в её руках выглядела… странно. На асфальте горбилось что-то длинное, сутулое, с лапами до колен и загнутыми когтями. А над головой у этого чего-то торчали рога. Или что-то на них очень похожее. Ветвистые, широкие, как у оленя на старом гербе, причём эти «рога» ещё и едва заметно шевелились. Как щупальца у анемона.

Я прищурился. Тень не дёргалась и не притворялась. Просто лежала на асфальте с полной уверенностью в собственных правах.

— Скажи, пожалуйста, — начал я самым вежливым кассирским тоном, каким обычно отказываю в продаже пива после двадцати трёх, — а Мишка у тебя какого роста? На самом деле.

Пуговицы, заменяющие детские глаза, едва заметно заблестели.

— Когда спит, вот такого. — Она приподняла медведя на уровень груди. — А когда проснётся, он большой. Выше вон того дома.

Она мотнула головой куда-то в туман, где стояла девятиэтажка.

— Выше девятиэтажки, — повторил я.

— Ага. Только вы его не будите, дядя кассир, чтобы проверить. Мама говорила, что проверять нельзя.

Лера положила руку мне на плечо. Пальцы у неё были ледяные даже сквозь жилетку.

— Я про неё слышала, — сказала она тихо, не глядя на девочку. — Давно, в другом месте. Она не врёт, Денис. Мишка больше, чем кажется. Насколько, никто толком не знает, потому что те, кто видел его в полный рост, ничего потом не рассказывали.

— Совсем ничего?

— Угу.

Я вернулся к листку на стене. «Продавать товар Гостю разрешено только если его тень короче его роста».

Гостя. Не спутника Гостя, не багажа Гостя, не мягкой игрушки, у которой внутри что-то хлюпает.

Медведь под это определение не попадал. Формально он числился при девочке как сумка или зонт. Очень тяжёлый зонт, который дышит и от которого дрожит козырёк.

— Терминал, — сказал я и без особой надежды набрал на клавиатуре: «Спутник Гостя. Считается Гостем?»

Экран подумал и неожиданно ответил.

[Спутник не является Гостем]

[Спутник является [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]]

[Обслужить. Не медлить]

— Ну спасибо, — сказал я экрану. — Развёрнуто.

Тянуть лоток на себя я не стал голыми руками. Взял с крючка половую тряпку, ту, плотную, серую, которой Фина подтирает следы за особо грязными клиентами, сложил вчетверо и подцепил ручку. Даже сквозь четыре слоя ладонь почувствовала жар, будто я взялся за противень.

Монетки лежали столбиком и шипели. От них ползли струйки пара, и лоток под ними покрылся тёмными пятнами, как сковородка, на которой пригорело.

Тряпкой я сгрёб столбик в ладонь и высыпал в кассу. Копейки звякнули, рубль с колосьями лёг сверху.

Касса среагировала. Ящик дёрнулся сам, задвинулся, и из-под прилавка пошло довольное урчание, низкое, на одной ноте, каким урчит холодильник, когда в него наконец положили еду. Из щели чекового принтера потянулась струйка сизого пара, и в зале запахло жжёным сахаром, как от подгоревшего варенья.

— Магазин доволен? — уточнила Лера.

— Магазин любит советские рубли, — сказал я. — Я ему на прошлой неделе пятак семьдесят второго года по ошибке пробил, он мне потом полчаса чеки печатал со словом «спасибо».

Я вбил в терминал «НОЧНОЙ ПРИЮТ», выбрал «Гость: один. Спутник: один», и Терминал потребовал имя для отчётности. Нормальная система, сначала имя, потом крыша.

— Как тебя записать? — спросил я в лоток. — Мне для отчёта.

Пуговицы задумчиво качнулись.

— Имени не помню, дядя кассир. Мама сказала, имя забирают, когда пришивают пуговки. Чтобы оно в темноте не потерялось.

Она сказала это ровно, как объясняют правило дорожного движения. Смотреть налево, потом направо, имя забирают, когда пришивают пуговки.

— А так все зовут Пуговка. Вот эта, — она тронула пальчиком белую, костяную, — от папиного зимнего пальто. А эта, зелёная, от маминого платья. Красивая, правда?

— Красивая, — сказал я, потому что чуткость. — Записываю: Пуговка.

Она улыбнулась, и лампа над окошком блеснула у неё во рту.

Зубы у неё не просто торчали острыми треугольниками. Металл шёл аж сплошной полосой, как полотно фрезы, а на каждом зубчике я разглядел тонкие борозды, ровные, параллельные, какие оставляет резец на станке.

Словно кто-то мастеровитый приложил к этому руку. Кто-то стоял у станка и точил.

Я отвернулся к засовам. Лучше про станок не думать.

— Фина, — сказал я. — Я открываю. Швабру опусти, пожалуйста. Гость у нас неприкосновенный, физический контакт запрещён. Иесли ты попытаешься вынести медведя в туман, я подозреваю, что туман нас не пустит.

Фина стояла у стеллажа с лапшой, сжимая треснувший черенок. Она посмотрела на меня, потом на девочку за стеклом, потом на тень медведя на асфальте. Голову склонила набок, как зависший компьютер.

Потом медленно кивнула и опустила швабру к ноге. Не отпустила, просто опустила.

— Хорошая, — сказал я. — Лера, отойди к кассе. Толик, не отсвечивай.

— Я и не отсвечиваю, — глухо забулькало из банки, из-под укропа. — Я в рассоле, я декор, у меня перерыв.

Три засова пошли один за другим. Дверь я потянул на себя, и в зал вместе с холодом вкатился запах. Лакрица, горячий утюг, старая мокрая вата и что-то сладкое, приторное, будто на кухне забыли сироп на плите. Красный туман попытался вползти следом, но остановился у порога, как собака, которой сказали «нельзя».

Пуговка шагнула через порог сама. Сандалик с оторванным ремешком шлёпнул по линолеуму.

— Спасибо, дядя кассир. Мы тихие.

Медведь у неё на руках выдохнул. Стеклянные дверцы холодильников напротив входа дружно дзинькнули, и бутылки с пивом внутри качнулись, как от проехавшего трамвая.

Я закрыл дверь и задвинул засовы. Все три, не торопясь, чтобы Магазин видел, что кассир соблюдает.

— Куда нам можно, дядя кассир?

Я показал на ящик из-под водки у батареи. Деревянный, крепкий, я на нём иногда сам сижу, когда ноги отваливаются.

— Вон туда. Батарея тёплая. Гематоген сейчас принесу.

Она прошла через зал мимо Фины, мимо стеллажа, мимо Леры, которая вжалась в прилавок так, что кулон стукнул о пластик. Села на ящик, устроила медведя на коленях мордой к залу и принялась похлопывать его ладошкой по боку. Ровно, не спеша, как укачивают младенца.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Медведь дышал. Каждые пять секунд холодильники отзывались дребезгом.

Я взял с полки гематоген, отогнул уголок обёртки, чтобы ей не возиться, и положил плитку на ящик рядом с ней. Пальцы убрал сразу.

— Спасибо. — Она перестала хлопать и потянулась к плитке.

Внутри медведя что-то шевельнулось. Из плюша пошло ворчание, низкое, глухое, как из подвала, где кто-то очень большой переворачивается на другой бок.

Пуговка мгновенно вернула руку на бок медведя. Хлоп, хлоп, хлоп.

— Тихо, тихо, Мишка. Я тут. Никто не ушёл.

Ворчание стихло. Лера выдохнула. Я, оказывается, тоже задержал дыхание, потому что в груди неприятно тянуло.

— Он всегда так? — спросил я. — Если ты перестаёшь?

— Ага. — Она свободной рукой взяла гематоген, придерживая медведя коленками, и продолжала хлопать другой. Ловко, как человек, который делал это тысячу раз. — Ему нельзя просыпаться, дядя кассир. Совсем нельзя. Он спит уже больше тридцати лет.

— Долго.

— Долго. А когда долго спишь, то потом очень хочется кушать. — Она объясняла серьёзно, слегка наклонив голову, чтобы белая пуговица смотрела прямо на меня. — И когда Мишка голодный, он не понимает, где магазин, а где детская площадка. Он просто открывает рот. И всё проваливается внутрь.

Хлоп. Хлоп.

— Всё, — повторил я.

— Всё-всё. Он не злой. Он просто голодный. Как вы утром.

Я вспомнил себя утром. Я утром тоже не различаю магазин и детскую площадку, но обычно мне хватает дошика.

— Поэтому я его кормлю, — закончила Пуговка. — Мама сказала: кормить и не будить. А маму надо слушаться.

Она разломила плитку пополам. Одну половину сунула в рот.

Звук был такой, будто кто-то режет ножницами по металлу жесть от консервной банки. Сухой, скрежещущий, с длинным металлическим визгом на конце.

Лера дёрнулась. От Фины долетел такой звук, будто треснул черенок ещё раз, теперь уже с щепками.

— М-м-м. — Пуговка прожевала с видимым удовольствием. — Железо. Как кровь из разбитой коленки. Вкусно.

— Гематоген содержит железо, — сказал я, потому что надо было сказать что-нибудь. — Это правда. На упаковке написано.

— Я знаю. Мама говорила, что мне надо для крови. Только… — она на миг задумалась. — Только теперь наоборот.

Выдав это, Пуговка коротко хихикнула, словно сказала что-то смешное.

Она не объяснила, что «наоборот». Я не переспросил. Неведение по ставке триста пятьдесят, помним.

Вторую половину плитки она поднесла к морде медведя. К тому месту, где под сотней швов должна была быть пасть, если бы у медведя вообще была она.

Плюш разошёлся сам. Не порвался, нитки остались целыми, просто ткань между двух чёрных стежков раздвинулась, как раздвигаются губы. За ней в тусклом свете лампы блеснул ряд зубов. Человеческих, ровных, чуть желтоватых, как у курильщика. За первым рядом стоял второй. За вторым, кажется, третий, но туда я уже не смотрел.

Гематоген исчез в щели. Раздалось влажное, сытое «хлюп-чавк», плюш сомкнулся, и медведь выдохнул. Холодильники дзинькнули. Стекло у окошка запотело изнутри.

Из-за моей спины донёсся тихий звон стекла о полку.

Толик забулькал. Я слышал, как он лицом прижался к стенке банки, чтобы посмотреть.

— Денчик, — просипело сдавленно. — Она чё, ему в рот еду суёт? Он же плюшевый.

— Он плюшевый снаружи, Толик.

— А внутри?

— А внутри кто-то спит.

Пауза. Бульк.

— Не, я обратно, — сообщил Толик и с плеском закатил глаза. — Скажешь, когда они уйдут.

Пуговка повернула пуговицы к банке.

— А это кто, дядя кассир?

— Голосовой помощник. Не обращай внимания, он на перерыве.

— Он мёртвый, — сказала она без всякого осуждения, просто уточнила. — У него имя есть?

— Толик.

— Значит, ему пуговки не пришивали. — Она вернулась к медведю. Хлоп, хлоп. — Не повезло дяде.

Лера медленно, очень медленно опустилась на табурет за прилавком. Кольцо на большом пальце она крутила так, будто хотела отвинтить сам палец.

— Пуговка, — сказала она осторожно, и я удивился, что у неё вообще вышел голос. — Ты сказала, там, в тумане, происходит что-то плохое. Что именно?

Хлоп, хлоп, хлоп.

— Раньше там дядя Пастух ходил, тётя с камушком. Собирал что-то. Или кого-то. А сейчас даже не знаю, — она пожала плечами. — Мишка что-то нехорошее чует в воздухе. А что именно, не говорит. Стесняется, наверное.

Фина у стеллажа выпустила швабру. Черенок стукнул о линолеум и покатился. Она даже не посмотрела ему вслед, стояла с руками, вытянутыми вдоль тела, и таращилась на дверь, в дырки рольставни, за которыми лежал туман.

— Ты чего? — спросил я. — Фина.

Она не шевельнулась.

— Тётя с рожками боится дядю Пастуха, — сказала Пуговка, не поднимая головы. — Правильно боится. Он таких, как она, в загон забирает. Мишку тоже хочет. Поэтому в Чёрную Пятницу мы ушли.

— Собирает, — повторила Лера. — Кого?

— Кто не спрятался.

Хлоп. Хлоп. Медведь выдохнул. Холодильники дзинькнули.

Я подошёл к Фине, встал так, чтобы загородить ей дырки в рольставне, и щёлкнул пальцами у её лица. Она моргнула. Голубые глаза сфокусировались на моём бейджике, потом на мне.

— Швабру подними, солнце, — сказал я. — И иди к подсобке. Там Котя и Стас, их надо охранять, они инвентарь и зам по безопасности. Понимаешь? Не дверь охранять, а их.

Фине всегда нужно было дело, иначе она словно зависала.

Фина медленно кивнула, подобрала черенок и пошла к стальной двери подсобки, из-за которой, кстати, больше не бубнил подкаст. Тишина снаружи, похоже, залезла и туда. Про медведей бородатому сегодня дорассказать не судьба.

Я вернулся к прилавку. Лера смотрела на меня снизу вверх, и в глазах у неё было то, чего я раньше не видел. Ей было страшно, честно и без маски. Она не спорила и не анализировала, просто сидела на табурете и крутила кольцо.

— Ты норм? — спросил я.

— Нет, — ответила она честно. — Но я замерла и наблюдаю. Это лучшее, что я умею.

— Достойно.

Пуговка тихо напевала медведю. Слов я не разобрал, только мотив, что-то из старых пластинок, где поют про зверят и улыбку.

Хлоп. Хлоп. Медведь дышал, и от его дыхания в зале становилось теплее и слаще, как в кондитерской, где что-то подгорело.

— Дядя кассир, — позвала она, не прерывая песенку. — А у вас гематогена до утра хватит?

Я посмотрел на полку. Две плитки.

— А сколько ему надо?

— Одну в час. Если спит спокойно. Если ворочается, две.

Часы на моей руке, дедушкины, показывали без четверти час. До рассвета оставалось шесть часов. А ведь поддон приедет только в шесть.

— Хватит, — сказал я. — Если что, склад поворошу, должно быть. Если Мишка не решит, что он голодный.

Хлоп. Хлоп.

Медведь выдохнул, и мне показалось, что на этот раз он выдохнул чуть глубже, чем раньше. Холодильники дзинькнули громче, и одна бутылка внутри упала на бок.

Пуговка перестала петь.

— Дядя кассир, — сказала она тем же вежливым голосом, каким просила гематоген. — А в других магазинах он у вас тоже есть? Мама говорила, если в одном кончится, надо идти в следующий. Она только не сказала, что делать, если следующего нет.

На это я не знал, что ей ответить.

[ВНИМАНИЕ!

При изучении досье сосредоточьтесь строго на тексте.

Не задерживайте взгляд на фотографиях дольше 2 секунд.

Если вы вдруг почувствовали ощущение чужого пристального взгляда — НЕМЕДЛЕННО прервите чтение.

Громко произнесите вслух: «Гематоген есть в соседней аптеке!» либо оставьте комментарий под книгой с аналогичным текстом. Для закрепления ритуала поставьте книге лайк и добавьте её в библиотеку.

Если ощущение взгляда пропало — значит, Гость ушёл по указанному адресу. Можете возвращаться к чтению. В противном случае: НЕ ОГЛЯДЫВАЙТЕСЬ.]

Звуки вернулись минут через двадцать. Сначала капель с козырька, ровно с того места, где оборвалась, потом собаки за гаражами, потом гул ТЭЦ, от которого я вздрогнул сильнее, чем от тишины. Из подсобки снова забубнил бородатый про медведей на рынке.

— Воздух посвежел, — сообщила Пуговка с ящика, не поднимая головы. — Что-то произошло.

— Нехорошее? — уточнил я.

— Не знаю. Но сейчас можно выдохнуть.

Ясно…

Хлоп. Хлоп. Медведь выдохнул, холодильники дзинькнули.

Фина без разрешения вернулась в зал и принялась домывать. Восьмёрками, как я показывал, ровно, без единого пропуска. Недомытый кусок линолеума у батареи явно беспокоил её больше, чем что угодно в тумане.

Тряпка подъехала к ящику. Пуговка поджала ножки в рваных сандаликах, аккуратно, чтобы не мешать, и сама чуть подвинулась к батарее вместе с медведем.

— Спасибо, тётя. Чисто, как в морге.

Фина остановилась. Пуговицы наклонились и уставились ей в лоб, туда, где под русыми волосами торчали две чёрные шишки.

— Ой. А у тебя тоже рожки режутся?

Фина не шевельнулась.

— У меня в группе у мальчика такие же росли. — Пуговка говорила буднично, как про ветрянку. — Когда его в подвале забывали. Ему потом папа спилил, чтобы шапка налезала. А он плакал, потому что там внутри живое было.

Тряпка замерла на середине восьмёрки. Фина подняла свободную руку и потрогала шишку пальцем, осторожно, будто проверяла, на месте ли. Потом посмотрела на девочку.

В голубых глазах что-то шевельнулось и потянулось наружу, как рука из-под воды.

Пуговка ждала. Медведь дышал.

Потом рука ушла обратно под воду, и Фина моргнула. Голова склонилась набок, зависла на секунду, и тряпка поехала дальше. Восьмёрка, восьмёрка.

— Не вспомнила, — сказала Пуговка сочувственно. — Ничего. Оно само придёт. Всегда приходит, когда не ждёшь.

— Спасибо, — сказал я. — Обнадёжила.

Стук в стекло. Я развернулся к окошку с облегчением, потому что клиент за бронестеклом обычно понятнее клиента на ящике.

За стеклом стоял мужик в куртке с капюшоном и баба в пуховике. Оба мокрые, оба с тем видом, с каким люди в третьем часу ночи ищут хоть какую-нибудь дверь.

— Слышь, земляк, — начал мужик, и я, не дослушав, сунул в лоток коробок спичек и вытолкнул наружу.

Он посмотрел на спички, на меня, на спички. Взял левой.

— Обычный клиент, — сказал я Лере через плечо. — Пока.

— Чего ты мне спички суёшь? — он покрутил их перед лицом. — Мне бы это… переждать. Говорят, приют у вас.

Тени я проверил, пока он говорил. Обе короче роста, обе лежат ровно, в суставах никто не путался, витрины не касаются.

— Приют работает. Туалет за отдельную проверку, на товар не садиться.

— Пусти уже, — сказала баба.

Я отодвинул засовы. Они переступили порог, и Терминал за моей спиной весело дзинькнул.

[НОЧНОЙ ПРИЮТ: ГОСТЬ ЗАСЧИТАН. ГОСТЬ ЗАСЧИТАН]

[Начисление кассиру: по факту пребывания]

Мужик сделал два шага в зал и остановился. Взгляд у него дошёл до ящика у батареи.

Пуговка подняла голову и вежливо кивнула.

— Здравствуйте, дяденька. Здравствуйте, тётенька.

Медведь выдохнул. Холодильники дзинькнули.

Баба развернулась первой, молча, одним движением, как разворачиваются на льду. Мужик постоял ещё секунду, глядя на пуговицы, потом сказал «мы, наверное, у гаражей постоим» и пошёл за ней.

— Приют засчитан, — сказал я им в спину. — Можете хотя бы посидеть.

Дверь за ними я закрыл на три засова. Красный туман принял их без вопросов.

— Они меня испугались? — спросила Пуговка. Без обиды, просто уточняя.

— Они тумана испугались, — сказал я. — Пошли проверять, где страшнее. Люди любят сравнивать.

— А-а. — Хлоп. Хлоп. — Мама тоже так говорила. Что люди бегут туда, где хуже, потому что там привычнее.

Лера у стены издала звук, который у другого человека сошёл бы за смешок. Я записал в уме: гости ушли через сорок секунд, но Приют засчитан. Идеальная модель бизнеса. Ещё пятерых таких, и, считай, смена удалась.

Пуговка тем временем встала с ящика.

— Дядя кассир, можно посмотреть? Я ничего не трогаю. Я только смотрю.

— Смотреть можно. Трогать нельзя. Мишку не отпускать.

— Я никогда не отпускаю.

Медведя она держала одной рукой, второй хлопала его по боку и двигалась через зал маленькими шагами, как ходят дети в незнакомой квартире. Постояла у стеллажа с лапшой, наклонила пуговицы к ценнику, ничего не сказала. Подошла к прилавку.

Прилавок ей был по макушку, но она встала на носочки и заглянула за него. На стеллаж, где стояла банка.

Толик, разумеется, выбрал именно этот момент, чтобы приоткрыть глаз и посмотреть, ушли ли клиенты.

Они встретились глазами. Точнее, глаза с пуговицами.

— Дядя, — сказала Пуговка с интересом. — А вы консерва?

Толик открыл рот. Оттуда вышел пузырь.

— Мой дедушка тоже в банке стоял. На комоде. Только в сухой, жестяной, с картинкой. Мама говорила, он там спит. А потом оттуда пыль посыпалась.

Толик захлопнул веки так резко, что укроп закрутился воронкой. Со дна пошли пузыри, частые, паникующие, и из-под укропа донеслось сдавленное бульканье:

— Денчик… убери её. Убери, братуха, я тебя прошу. Она на меня пуговицами смотрит, а у меня внутри рассола чё-то сворачивается.

— У тебя нет внутри ничего, кроме рассола, Толик.

— Вот оно и сворачивается!

Пуговка отступила на шаг и развернула медведя мордой к банке, будто показывала ему.

— Он живой, дядя кассир. Просто напуганный. А дедушка не был. Я разницу знаю.

— Отлично, — сказал я. — Пойдём отсюда, консерва нервничает.

Она послушно пошла вдоль прилавка и остановилась напротив Леры.

Лера сидела на табурете у стены и смотрела прямо перед собой. Кулон у неё на груди уже не просто побелел. Обсидиан обросла корка инея, колючая, седая, как на морозилке, которую год не размораживали. Цепочка на шее хрустела при каждом вдохе, звенья тёрлись друг о друга, и я всерьёз ждал, что она порвётся.

Пуговка помахала ей ладошкой.

— У вас красивый камушек, тётя. Только он плачет.

Лера медленно перевела глаза на неё.

— Не надо его сжимать. А то лопнет. Как глазик.

Пальцы у Леры разжались сами. Кулон качнулся на цепочке, с него отвалился кусок наледи и звякнул о линолеум.

— Спасибо, — сказала Лера очень ровно. — Учту.

— Пожалуйста. — Хлоп. Хлоп. — А что там бубнит, дядя кассир?

Из-за приоткрытой двери коридора действительно бубнило. Бородатый в подсобке объяснял Стасу, что медведи всегда возвращаются.

— Голосовой помощник номер два. Тоже на перерыве.

— Можно посмотреть? Мишке интересно, что там про медведей и куда они возвращаются.

Я глянул на Леру. Лера глянула на меня. В её глазах читалось: ты хозяин, ты и решай, а я вообще-то не подписывалась на детский сад с бомбой. Потом она встала.

— Я с ней схожу, — сказала она. — Буду рядом.

Они ушли в коридор. Пуговка впереди, мелкими шажками, с медведем и похлопыванием, Лера за ней на расстоянии двух метров, как учит правило, с кулоном, от которого во все стороны сыпался иней.

Я остался у кассы и слушал.

Дверь подсобки скрипнула. Подкаст стал громче. Потом заговорил Стас, радостно:

— О, здорово, мелкая! Чё за косплей? Прикольные пуговицы. Медведь продаётся?

Пауза. Хлоп. Хлоп.

Котя, судя по всему, спал. Ни шипения, ни мяуканья, только подкаст и дыхание медведя, от которого зазвенела вешалка в коридоре. Заместитель по безопасности скоерй всего лежал на замотанном инвентаре и не считал нужным просыпаться. Либо девочка для него безопасна, либо вообще не проходит по его ведомству.

Шажки вернулись. Пуговка встала перед прилавком и посмотрела на меня снизу вверх, с искренним, детским любопытством.

— Дядя кассир, а вы этого дядю на зиму замариновали?

— Он на ответственном хранении.

— Мишка таких любит. — Она погладила медведя по спине. — В плёночке они дольше сочные остаются.

Из подсобки донёсся хохот. Стас ржал так, что скрипела раскладушка, потом закашлялся, потом снова заржал. Ему это, кажется, показалось лучшей шуткой за вечер.

— Он не понимает, — сказала Пуговка, оглянувшись на коридор. — Ему страх вынули. Я такое видела. Он теперь как Мишка, только не спит.

Лера вышла из коридора и без слов прошла обратно к своему табурету. Села, сцепила руки на коленях и уставилась в стену.

В два часа Пуговка съела и скормила ещё плитку. Осталась одна. Я переложил её с полки в карман жилетки, поближе к телу, как кладут последнюю сигарету. Медведь выдохнул, и на этот раз упало две бутылки.

Без десяти три в дверь постучали кулаком.

Кулаком, размашисто, три раза, так стучат в дверь к соседу, у которого ты уверен, что тот дома. Следом по стеклу проехало что-то, оставив мутную дорожку.

Я подошёл к окошку.

За бронестеклом маячило ядовито-зелёное. Дождевик, расстегнутый на две верхние пуговицы, светился в тумане, как реклама на трассе. А под ним угадывался кожаный фартук до колен, забрызганный всем, чем можно забрызгать фартук: синим, фиолетовым, чем-то бурым, чем-то с блёстками. За поясом торчала пластиковая рукоять с наклейкой дракона. На носу сидели солнечные очки, в третьем часу ночи.

Тень я проверил на автомате. Тень лежала ровно, короче роста, и была единственным нормальным элементом в этой композиции.

— Привет, Серёг. Ладони, — сказал я в лоток.

Он поднял обе руки. На правой четыре пальца, на левой пять, в бабушкиных кружевных перчатках. С кончиков перчатки на асфальт капало что-то склизкое.

— Стажёр, ты меня проверяешь? — Голос пришёл с той стороны раздвоенный, второй слой отстал на четверть секунды, как эхо в плохом переходе. — Молодец. Уважаю.

Я почуял запах дешёвого вишнёвого энергетика. Дохнуло также клубным дымом и формалином, густо, будто открыли банку с заспиртованным.

Сергунька тем временем помахал рукой через окно всем, кто был в зале.

— Йоу, ночная смена! Ну чё вы тут, не скисли?

Он снял очки, обвёл зал разноцветными глазами. Зелёный задержался на Фине, которая замерла со шваброй и смотрела на него без выражения. Голубой съехал на ящик у батареи.

— О, Пуговка. Здорово, мелкая. Спит?

— Спит, дядя Серёжа, — вежливо ответила девочка. — Вы опять грязный.

Я приподнял бровь. Судя по всему Сергунька и Пуговка знакомы. По крайней мере говорят так, будто хорошо друг друга знают.

— Работа такая. — Сергунька вытер руку о фартук, что было бессмысленно, и повернулся ко мне. — А где упакованный мажор? Вкратце, чё там с ним? Заберу и уйду, у меня там гражданин остывает.

Из банки за моей спиной всплыл Толик.

— Серёга! Братуха! Наконец нормальный человек зашёл!

— Толян! — Сергунька просиял. — Рассол ещё стоит?

— А то, братух! Для тебя поляна всегда накрыта! Толянухи?

— Я сегодня без Толянухи, тороплюсь, но в следующий раз обязательно.

Сергей посмотрел на меня, и лицо у него расплылось в кривой, довольной ухмылке, какой улыбаются завсегдатаи, когда принесли свежую сплетню.

— А, кстати! Слушай сюда, это интересно. Я ж пока в кишках у гражданина ковырялся, кое-что там наковырял. Не поверишь. Денис, знаешь, почему Директор выбрал именно тебя…

В голове сами собой вспыхнули Временные Правила:

Если Гость обращается к тебе по имени и начинает фразу со слов: «Денис, я наконец-то выяснил, куда на самом деле пропал твой…» (или «Денис, знаешь, почему Директор выбрал именно тебя…»), НЕМЕДЛЕННО ПЕРЕБЕЙ ЕГО.

Громко урони на пол связку ключей. Захлопни кассу. Начни орать рекламу чипсов по акции. Сделай всё, чтобы не услышать конец предложения.

Иначе: СМЕРТЬ.

Связка ключей лежала на прилавке в полуметре от моей руки.

Полметра. Очень много.

Воздух вокруг Сергуньки погустел, поплыл, и над его плечом закрутилась воронка, прозрачная, как вода в сливе. По асфальту от его ботинок пошла трещина, тонкая, сухая, и я слышал, как она трещит, растёт и ползёт ко мне.

Сам он ничего не замечал. Ухмылялся и открывал рот дальше.

Руки у меня стали ватными. Ноги тоже. В голове крутилась одна мысль, крупная, круглая, как рубль с колосьями: а интересно ведь, почему именно меня.

Правило. Ключи. Ключи!

Я сгрёб связку с прилавка и швырнул об пол со всей дури, какая осталась в ватной руке. Звон разлетелся по всему залу.

Сергунька моргнул.

— …твой предшественник Влад, его же не просто так…

Не сработало. Эхо било в оба уха, воронка над его плечом раскрутилась шире и уже задевала колокольчик над дверью. Тот дребезжал сам по себе, без ветра.

Касса.

Я развернулся и вцепился двумя руками в стальной лоток кассового ящика и вогнал его в корпус с размаху, всем весом. Грохнуло, как из ружья в закрытом гараже. Из чекового принтера вылетел кусок ленты, Толик взвыл «Ё!», банка звякнула о стеллаж.

Сергунька запнулся.

— …он… потому что…

Последнее слово. Вот сейчас, я это чувствовал затылком, как чувствуешь, что за спиной открыли дверь.

Я набрал воздуха и заорал ему прямо в лицо через стекло, срывая горло на первом же слоге:

— АКЦИЯ! ЛЕЙС С КРАБОМ, ДВЕ ПО ЦЕНЕ ОДНОЙ! ПАКЕТ БРАТЬ БУДЕТЕ?! ТОВАРИЩ МЯСНИК, ВЫПЕЙТЕ КВАСА, ВЫГОДНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ДЛЯ ДЕРЖАТЕЛЕЙ КАРТЫ ЛОЯЛЬНОСТИ! БОНУСЫ СГОРАЮТ В ПОЛНОЧЬ! ПАКЕТ ЗА СЕМЬ РУБЛЕЙ БРАТЬ БУДЕТЕ, Я СПРАШИВАЮ?!

Голос ушёл в ультразвук, потом сорвался в хрип, потом кончился совсем. Я дышал, как после погрузки трёх «Газелей».

Сергунька отшатнулся и затряс головой, как собака после купания. Кажется, я орал так, что его проняло даже через стекло.

— Ты чё, головой долбанулся, Денчик?! Какой пакет?! Ты чё орёшь, как резаный?!

Воронки над его плечом не было. Трещина тоже исчезла, будто её стёрли ластиком. В ушах гудело, но это уже был обычный гул человека, который только что перекричал свою кассу.

Терминал за спиной коротко, победно пискнул.

[ВЫ УСПЕШНО ИЗБЕЖАЛИ СМЕРТЕЛЬНОГО ЗНАНИЯ]

[Начислено: 350 ₽ за неведение]

— Вау..., — просипел я. — Это было сложнее, чем я думал.

И тут медведь открыл глаз.

Один. Слева на плюшевой морде, между двух чёрных стежков, ткань разошлась, и показалась пуговица. Чёрная, стеклянная, мутная, с бельмом посередине, как глаз у рыбы, которую сутки продержали на прилавке. Она повернулась, поймала свет лампы и уставилась на меня.

Из глубины плюша пошёл звук. Низкий, ниже любого голоса, скорее давление, чем звук. Он давил на грудь, на пломбы, на стекло холодильников, которые перестали дзинькать и просто мелко, непрерывно тряслись. Банка с Толиком поехала по полке, и я придержал её локтем, не глядя.

Зал замер. Фина со шваброй. Лера у стены с рукой, застывшей на полпути к кулону. Даже бородатый подкастер, вещавший про медведей, и тот заткнулся.

Сергунька замолчал так резко, будто ему выдернули провод. Рука сама легла на пластиковую рукоять за поясом, очки съехали на кончик носа.

Всей клубной спеси как не бывало. Остался человек, который очень хорошо знает, на что смотрит.

Пуговка гладила медведя. Быстро-быстро, обеими ладошками по швам, и приговаривала:

— Тише, Мишенька, тише, спи. Дядя просто дурачок, дядя чипсы продаёт. Баю-бай, зубки спрятали, глазки закрыли, а кто не спрятался, тот сам виноват…

Чёрный глаз медленно поворачивался, как прожектор, осматривая зал. Задержался на Сергуньке. Задержался на мне.

— …спи, Мишенька, спи. Утро будет, если ты поспишь. А не поспишь, так и не будет…

Плюш сомкнулся, стежок за стежком, и глаз пропал. Медведь выдохнул, длинно, сыто, и холодильники вернулись к своему обычному дзиньканью раз в пять секунд.

Все выдохнули вместе с ним.

— Ну ты и жопа, стажёр, — сказал Сергунька тихо, сдвоенным голосом. — Ты хоть понял, что чуть не сделал?

— Я понял, что ты чуть не сделал. — Я показал на листок у кассы. — Читай. Временное правило. Вслух не надо.

Он подошёл, поправил очки, прочёл. Потом перечёл. Потом присвистнул, и свист тоже вышел двойным.

— «Денис, знаешь, почему Директор выбрал именно тебя». — Он поднял глаза. — Слово в слово. Я прямо по бумажке тебя убивал.

— Разница в одном слове, которое ты не договорил.

— А если бы договорил?

— Написано «Смерть». Зациклюсь в твоей истории и не доживу до зарплаты.

Сергунька почесал катану за поясом, что, по-моему, было жестом задумчивости.

— Так. Ладно. Но инфа-то реальная. Я её из гражданина трое суток выковыривал, мне жалко её обратно проглатывать. Что делать будем?

— Слушать запрещено мне. — Я кивнул на стену. — Про других не написано.

Мы посмотрели на Леру.

Она сидела на табурете, бледная, с кулоном, который перестал сыпать инеем и просто мокро блестел. Помолчала. Крутнула кольцо на большом пальце.

— Хорошо, — сказала она. — Я выслушаю.

— Момент, — вставил Сергунька и поднял четырёхпалую ладонь. — Ты подумай. Если правило работает по смыслу, а не по букве, то она тоже не сможет тебе это сказать. Никогда. Ни завтра, ни через год, ни на смертном одре. Иначе смерть. У таких Правил нет срока годности, стажёр, они не йогурт.

Я махнул рукой.

— Потом разберёмся. Главное сохранить информацию, а как её достать, придумаем. Я по учёбе как раз логист, у меня вся специальность про то, как переместить груз из точки А в точку Б, не открывая.

— Тебе бы на футболке это написать.

— Так что делаем? — спросила Лера.

— Пусть Сергунька через стекло говорит, так звук приглушенный. Я к кассе, уши затыкаю. Фина, если увидишь, что я подслушиваю, сядь на меня.

Фина серьёзно кивнула.

Я развернулся к Терминалу спиной ко всему залу, воткнул пальцы в уши так, что стало больно, и принялся считать ценники на сигаретной полке. «Винстон» синий, «Винстон» серый, «Кэмел» жёлтый. За спиной бубнило, но пальцы держали, до меня доходил только гул, как под водой в подсобке.

«Кэмел» синий. «Парламент». Ещё «Парламент», другой.

Я досчитал до конца полки, начал заново. Потом не выдержал и посмотрел в бликующий монитор. В зелёном стекле отражалась входная дверь. Сергунька стоял, наклонившись к бронестеклу, а Лера прижала ухо. Рейвер шевелил губами быстро и без остановки.

Лера слушала.

Глаза у неё раскрылись сначала просто широко, потом так, что стрелки на веках, кажется, порвались. Рот приоткрылся. Она не сказала ни слова, только рука с кольцом медленно поехала вверх и прижалась к губам.

Сергунька закончил. Выпрямился. Хлопнул рукой по лотку с той стороны, оставив фиолетовую отметину на кожанке.

Лера повернулась.

И сделала шаг назад. От меня. Хотя я стоял в семи метрах с пальцами в ушах.

Я вытащил пальцы.

— Всё хорошо?

Она смотрела на меня так, как никогда не смотрела. Не сквозь, не свысока, не с подначкой. Со страхом. Так смотрят на человека, у которого за спиной что-то стоит, а он не в курсе.

Потом молча кивнула.

— Отлично, — сказал я. — Значит, разберёмся.

Сергунька рассмеялся, шумно и довольно, будто сбросил с плеч рюкзак.

— Всё, я чист. Давай мажора моего, и я побёг. Автоклав ждать не будет.

— Он на ответственном хранении. — Я потянулся к Терминалу. — Мне надо снять с баланса, иначе штраф на меня. Отсканирую, подпишешь передачу.

— Бюрократ.

— Бухгалтер.

Он опёрся четырехпалой рукой о дверь со своей стороны. И локоть при этом согнулся.

Не так.

Сгиб ушёл назад. Так, как гнётся лапка у кузнечика или у сломанной куклы. Рука опёрлась, локоть торчал в противоположную сторону, и Сергунька этого не заметил. Продолжал улыбаться и смотреть на нас.

Секунда. Он переставил руку, и локоть встал как надо.

«Они копируют одежду и лица, но путаются в суставах».

Я стоял со сканером в руке и не двигался. Тень я проверил. Ладони проверил. Спички не предложил, потому что он не сказал «земляк». Суставы не проверил, потому что он назвал меня стажёром, назвал Толика Толяном, узнал Пуговку. Знал всё, что положено знать Сергуньке.

В Правилах не запрещалось пускать «подражателей». То есть они вполне могли быть добропорядочными клиентами. Но…

«Некоторые Гости приходят не за товаром, а чтобы закрыть чужой гештальт».

А ведь он пришёл с ней. С той самой фразой, по бумажке. Которая меня чуть не убила. Но вроде как он не мог этого знать… И согласился передать ее тихо. Хотел бы мне Смерти, просто озвучил бы инфу громко.

А на кой-хрен ему под Сергуньку тогда маскироваться? Стоп, он… хочет перехватить Стаса до настоящего Сергуньки?

Чем так важен наш балбес бесстрашный Стас?

— Чё замер? — спросил тот, кто стоял за дверью. — Закрывай свою бухгалтерию, стажёр, у меня время. Надо в Клуб ещё успеть заскочить.

Я не знал, что делать. Надо признать, в этот момент я растерялся…

Щелчок под прилавком.

Лера. Она незаметно оказалась у моего края стойки, там, где я обычно стою сам, и положила руку на тумблер.

Прожектор «Заря» вспыхнул белым с фиолетовым, и я успел зажмуриться на полсекунды позже, чем надо.

Подражатель закричал. Не двойным голосом, а одним, высоким, вообще не похожим на Сергуньку. Потом взял ещё выше, звук ушёл туда, где слышат только собаки с кошками.

Фартук вспыхнул сразу, весь, кожа под ним пошла пузырями. И не человеческой кожей пахло, а горелой тряпкой и плёнкой.

Он согнулся, локти встали в обе стороны разом, потом колени, потом всё, что у него гнулось, согнулось не туда одновременно.

Три секунды. Лера отпустила тумблер ровно на счёт «три», лампы погасли, одна лопнула с сухим щелчком.

Я подошел к двери посмотрел вниз через стекло.

Перед входной дверью с той стороны осталась лежать лишь горка пепла. Серого, лёгкого. Даже катана не уцелела, она сгорела вместе со всем остальным.

— Серёга?! — заорал Толик из банки. — Серёга, ты чё, сгорел?! Денчик, вы нахрена кента моего сожгли!

— Тихо, — сказал я. Голоса у меня по-прежнему не было, вышел шёпот.

Фина подошла, посмотрела на горку, посмотрела на швабру. В её голубых глазах читалось: с той стороны теперь грязно.

Пуговка на ящике сморщила носик и прижала медведя плотнее.

— Не надо больше жечь, дядя кассир. Мишка этот запах помнит. Ему от него сны плохие.

Я повернулся к Лере. Альтушка убрала руку с тумблера и распрямилась. Пальцы у неё дрожали, но глаза были решительными

— Локоть, — сказала она. — Я видела ещё когда он мне шептал. Просто боялась, что ты не поверишь.

Стук в стекло.

Я обернулся к окошку.

За бронестеклом, в тумане, опять стояло ядовито-зелёное, как ни в чём не бывало. Дождевик, светящийся, как реклама. Тёмные очки. Белая кружевная перчатка, обтягивающая четырехпалую кисть, поднятая в приветствии.

Сдвоенный голос прошёл через стекло с ленивым любопытством:

— Вот как здесь к Сергунькам на самом деле относятся? Я, надеюсь, типа не следующий?

Глава 2. Капуста

— Зависит от локтей, — сказал я шёпотом, потому что голос ко мне возвращаться не спешил. — Покажи, как гнутся.

Зелёный дождевик за стеклом вздохнул с таким видом, будто его попросили предъявить паспорт в родном подъезде.

— Стажёр, ну мы уже сто лет друг друга знаем, как родные.

— А этот, — я кивнул на горку пепла у порога, — минут двадцать. И тоже божился про сто лет. Локти.

Сергунька закатал рукав дождевика и согнул руку в кружевной перчатке. Локоть пошёл куда положено. Потом он для наглядности согнул вторую, покрутил кистями, присел на корточки и встал, как на утренней зарядке в пионерлагере.

— Колени тоже? Могу шею. Шею у меня, правда, хрустит, но это возраст, а не Изнанка.

— Тень.

Он отступил от двери на шаг. Тень ложилась на асфальт короткая, аккуратная. Дождевик светился, тень при этом оставалась серой и вела себя прилично, до витрины не тянулась.

— Ладони.

Белая перчатка легла на стекло. Четыре пальца, как всегда. Вторая рука легла рядом. Пять.

— Земляком не называл, спички не предлагаю, — подытожил я. — Проходишь.

— Спасибо, начальник. Может, ещё справку из поликлиники или ЗАГСа?

Я тянулся уже к засову, когда взгляд зацепился за его подошву. Не грязь и не то, что обычно бывает на подошвах у людей, которые ходят по чужим кишкам. Белая крошка, сухая, меловая.

Такой же мел, которым Марк замазывал трещины в Промтехе.

Сергунька заметил, куда я смотрю. Молча, не меняя лица, счистил крошку носком о резиновый коврик с той стороны. Ничего не сказал, и я не спросил, в чьих именно «кишках» он был.

Щелчок под прилавком.

— Лера, нет…

Поздно. «Заря» ударила второй раз, белым с фиолетовым, и я успел отвернуться. Три секунды дневного света в четыре утра, потом темнота и звон в ушах.

За стеклом никто не орал. Сергунька стоял, где стоял, только прикрыл очки ладонью, будто от солнца на пляже.

— Ну вот нафига? — сказал он своим двойным голосом, и второй голос повторил вопрос с обидой. — Второй месяц дружим, стажёр, такого хамства не припомню.

— Не я, — прошептал я.

— Я, — сказала Лера. Рука с тумблера не ушла. — Для контроля.

— Контроль, — фыркнул Сергунька. — А если б я был честным клиентом-перевёртышем? На балансе, с пропиской, с прививками? Стажёра бы оштрафовали за истребление клиентуры. Есть такая статья, между прочим. Читал в приложении к вашему договору, у меня дома копия.

— У тебя есть копия моего договора?

— У меня есть копия всего. Открывай, у меня дождевик на просвет уже.

Ещё одна лампа над окошком мигнула и погасла с тихим щелчком. Я мысленно посмотрел в глаза своей зарплате.

— Лера, каждая лампа стоит четыре тысячи. Из моих.

— Каждый сожжённый подражатель стоит одного тебя, — ответила она. — Из твоих.

Спорить с такой бухгалтерией я не стал и открыл.

Сергунька вошёл, отряхнул дождевик. В зале запахло химией, лимонным сиропом и чем-то мясным, что я старался не идентифицировать. Катана болталась у него на боку, пластиковая, с наклейкой дракона. Целая.

— Серёга! — взревела банка. — Живой! А я думал, тебя тут пожгли, как еретика!

— Толян, — Сергунька стукнул пальцем по крышке. — Кого пожгли, тот и еретик. Я лично святой. Возможно, даже мученик.

Пуговка на ящике потянула носом, две пуговицы повернулись в его сторону и снова уставились на медведя. Похлопала Мишку по спине. Тот вздохнул во сне, и решётка на окне отозвалась тихим дребезгом.

Лера отступила к стеллажу с крупами. Не от Сергуньки, я заметил. Она снова коротко посмотрела на меня, потом мимо, и покрутила кольцо на большом пальце. Тот взгляд со страхом никуда не делся, только спрятался поглубже.

Что ей рассказал подражатель, я не знал. И по Правилам знать не имел права, поэтому старательно не думал об этом. Триста пятьдесят в час за неведение, напомнил я себе. Это почти как репетиторство, только тупеть не надо.

— Слушай, — сказал я Сергуньке. — Раз ты настоящий. Мне надо признаться.

— Йоу, — он приподнял брови. — Ты женился?

— Хуже. В Чёрную Пятницу я квас пропустил.

Он снял очки. Левый глаз зелёный, правый голубой, оба совершенно трезвые.

— Пропустил или сдвинул?

— Пропустил. Скидки, очередь, у меня семь бабушек одновременно орали про проклятую гречу по акции, и одна сущность требовала кэшбэк. А потом ещё пришел Пастух и… В три тридцать три я даже к ящику не нагнулся, а когда вспомнил, было уже три сорок.

Сергунька не стал ругаться. Он вообще ничего не сказал.

Шагнул ко мне и взял мою голову обеими руками. Пальцы в кружеве, ледяные и цепкие, пахло от них спиртом, лимонным сиропом и сырым мясом. Резко повернул моё лицо к лампе над кассой.

— Не моргай.

Я не моргал. Он заглянул в один зрачок, во второй, подвигал моей головой, как продавец на рынке проверяет дыню.

— Так. Не течёт. Не двоится.

Потом отпустил, наклонился к полу и приложил ухо к моей тени. Прямо к линолеуму, туда, где от лампы моя тень ложилась под ноги. Секунд пять лежал так, скрючившись, дождевик светился у моих кроссовок.

— Кашлял в последнее время? — спросил он снизу.

— Кашлял. Простыл после побегушек в универе.

— А тень?

— Тень нет, — сказал я. — Даже когда я кашлял, она молчала. Я проверял.

Он выпрямился. Хрустнул шеей, как и обещал.

— Нормально всё. Один пропуск простительно. Два уже разговор, три, и я тебе сам квас через воронку залью. Главное, чтобы тень не кашляла. Твоя молчит, значит, ещё твоя.

— Ещё?

— Не цепляйся к словам, стажёр. Ты честно признался, что пропустил, за это тебе пять с плюсом и конфетка. — Он огляделся, будто впервые заметил, что зал маловат для его настроения. — А где мой мажор-то? Я, между прочим, за ним пришёл, а не за твоими зрачками.

Мы с Лерой переглянулись.

— Стас в подсобке, — сказал я. — Заперт.

— Буйный?

— Ничего не боится. Вообще. Вчера под машину на трамвайных путях кинулся, потому что «интересно, что будет».

— Потом в кафешке на агрессивного качка быканул, потому что «а чего», — добавила Лера.

— «Чё дрейфить, Толян, будущее это просто утро, которое ещё не наступило», — гордо добавила банка. — Он мне так сказал. А я думал, он умный, он же в универе учится.

— Он в универе учится, — сказала Лера, — Но появляется строго по настроению. И это тоже уже не пугает.

Сергунька снял перчатку и почесал нос четырьмя пальцами.

— Давайте с начала. Кто ему это устроил?

Рассказывали мы вдвоём. Я про даркнет и про то, как Стас нашёл закрытый чат «для тех, кто хочет решить проблему с одним рейвером». Лера про курьера в маске, который забирал микрофибру. Про таинственного решалу, который написал Стасу, что давно хочет Сергуньке отомстить, и для этого ему нужна любая вещь из Клуба.

— И Стас принёс ему тряпку, — закончил я. — Микрофибру, которой в «Полночи» бокалы протирали. Стащил с барной стойки.

— И нажал «Согласен» в чате, — добавила Лера. — Там был пункт про оплату услуг. Он не читал.

Секунду Сергунька смотрел на нас, потом сложился пополам.

Он ржал так, что дождевик пошёл волнами, а Мишка на ящике всхрапнул. Хлопал себя по бёдрам, сгибался, второй голос из динамика на шее хохотал с отставанием.

И получалось, будто ржут двое, но один тупее.

— Мститель?! — выдохнул он наконец. — Решала?! Из даркнета?! Господи, да Стасямбу развели, как первоклассника у игровых автоматов! Какая месть, какой Клуб! Это фишинг, пацаны. Обычные цыгане с Изнанки.

— Поясни, — сказала Лера сухо.

— Поясняю. — Он выпрямился, утёр глаза кружевом. — Никто на Изнанке не может забрать у человека страх силой. Ни демон, ни босс, никто. Правила такие. А вот если человек сам отдаёт, тут пожалуйста.

— Он не отдавал.

— Ещё как отдавал. Ему наплели про секретные услуги, дали кнопочку «Согласен», он её нажал. Дальше нужен якорь, вещь, через которую сделка проходит в материал. Тряпка из Клуба подошла идеально, потому что там всё пропитано моим следом, а мой след это пропуск куда угодно. Система посмотрела: согласие есть, якорь есть, сделка добровольная. И списала с пацана страх перед будущим одним куском. Курьер приехал и забрал.

— И куда он ушёл?

— На биржу, стажёр, куда ещё. — Сергунька зевнул. — Тряпку через трёх скупщиков уже прогнали, а чистый страх мажора за будущее толкнули оптом. Ты знаешь, сколько за концентрированный страх богатенького студента сейчас дают? У него ж там всё: и папа отключит карту, и не поступлю в магистратуру, и девчонка на тачку смотрит. Премиум-продукт.

— А меня он мог бояться? — вставил Толик. — Ну типа, что я его в темноте покусаю. Это тоже в цену вошло?

— Толян, ты у него был в лучшем случае в разделе «бытовые фобии». Копейки.

— Обидно.

Я потёр переносицу. Жабо-Бухгалтер хотел спросить, какой там курс, но я ему ответил, что вопрос прозвучит плохо.

— И что теперь делать? Он у меня в подсобке лежит, подкасты слушает, пленкой пищевой обернутый….

— Теперь ничего. — Сергунька полез под дождевик и вытащил телефон. Древний Siemens, размером с кусок мыла, весь обмотанный синей изолентой. Кнопки на нём стёрлись до пустого пластика. — Стасямба моя проблема. Сейчас позвоню, подъедут, заберут.

— Кто заберёт?

— Мои.

Он потыкал в стёртые кнопки не глядя. Гудок раздался на весь зал, потому что громкость этот телефон, видимо, умел только одну.

— Алё, Зая? — Голос у него стал деловым, тот, которым, наверное, он и правил своей мясной комнатой. — Подгоняй катафалк к магазину, знаешь какой. Заберёте нашего клининг-менеджера. Живой он, живой, не волнуйся. Просто в плёнке. Как балык.

Лера подняла бровь. Я тоже.

— Посмотрим у нас в лаборатории, можно ему хоть базовый рефлекс страха отвёрткой подкрутить. Хотя бы на уровне концепции «не суй пальцы в розетку». — Пауза. — Да без разницы, что он мажор. Он наше имуще… наш сотрудник. А мы кадрами не раскидываемся. Всё, жду.

Он спрятал телефон и посмотрел на нас невинно.

— Что?

— Имущество, — сказала Лера.

— Оговорка. У меня динамик глючит, слышала же, он половину слов сам додумывает.

— Ты сказал это без динамика.

— Значит, я глючу. Возраст.

Я хотел спросить про лабораторию, где отвёрткой подкручивают рефлексы, но поймал себя за язык. Стаса в любом случае надо было куда-то деть, а Сергунька единственный, кто хотя бы понимал, что с ним сделали.

За стеллажом с крупами что-то шевельнулось.

Фина выглянула из-за коробок с гречкой, где пряталась с того момента, как за стеклом появилось зелёное. Швабру она держала на груди обеими руками, как Пуговка своего медведя. Толстовка моя на ней висела до колен.

Постояла. Потом неуверенно, двумя пальцами, помахала Сергуньке.

Я приготовился. Мы с Лерой давно решили, что Фина сбежала именно от него. Босса-нова из его VIP-комнаты, разметка на спине, как на туше, всё складывалось так очевидно, что мы даже не спорили. Я успел подумать, что швабра сейчас пойдёт в дело и пол опять будет грязным.

Сергунька прищурился и оглядел её с головы до ног. Задержался на кепке, под которой она прятала шишки. Потом повернулся ко мне.

— Опачки… А это что за чика в твоих шмотках? Новенькая?

Я не сразу нашёл слова.

— Ну да, — прошептал я. — Стажёр.

— Ты её на баланс поставил или так, на птичьих правах пыль гоняет?

— На балансе. Ноль пять ставки.

— Молодец. А то знаю я вас, возьмут девчонку полы мыть, а потом ревизия, и оказывается, она нигде не числится, и её списывают как утиль. — Он кивнул Фине. — Привет, стажёр два. Как пол?

Она посмотрела на него внимательно, чуть наклонив голову. Ни ужаса, ни узнавания. Только лёгкая настороженность, как у собаки, к которой во двор зашёл незнакомый мужик в куртке, пахнущей чужими псами. Потом коротко кивнула на вопрос про пол и снова прижала швабру.

Лера рядом со мной медленно выдохнула. Я понял, что она тоже ждала другого.

— Ты её не знаешь? — спросила она.

— А должен? — Сергунька снова надел очки. — У вас каждую неделю новые лица, я всех не запомню. Тока Толяна запомнил, он ровный кент.

— А то! — пробулькало из банки.

— А эта… — Сергунька снова зыркнул в сторону Фины. Та робко улыбнулась в ответ и покосилась на меня, словно ожидая команды. — Симпатичная, ледяная, кепка не по погоде. Всё, что могу сказать.

Ледяная. Он ведь до неё не дотрагивался.

Я не успел спросить. Часы на Терминале показали ровно 3:00.

Пол ударил меня по подошвам. Не дрогнул, а вот прямо ударил, снизу, коротко и твёрдо. Бутылки на стеллаже пошли перезвоном, а банка с Толиком проехала по полке сантиметров десять.

— Э! — заорала банка. — Кто трясёт?!

Второй удар был длиннее. Линолеум под ногами загудел, лампа над кассой закачалась, с верхней полки посыпались пачки чипсов. Мишка на ящике втянул воздух так, что стекло в окошке покрылось паром, и Пуговка обеими руками зажала ему уши, зашептала что-то быстрое и ласковое.

Терминал мигнул. Зелёные буквы сменились красными, экран залился ими целиком.

[ВНИМАНИЕ. СЕЙСМИЧЕСКОЕ СОБЫТИЕ ПОД УЗЛОМ.]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ ПЕРСОНАЛУ: ЛЕЧЬ НА ПОЛ. НАКРЫТЬ ГОЛОВУ РУКАМИ.]

[ИСТОЧНИК: НЕ ОПРЕДЕЛЁН.]

А потом из-под земли пришёл звук. Со стороны склада, из шахты подъёмника, из той глубины, где цепи звенят каждое утро. Низкий, тягучий грохот, будто там ворочалось что-то размером с дом и никак не могло улечься.

Фина уже стояла у двери коридора, швабра в руках, спокойное лицо. Лера вцепилась в кулон, и я увидел на нём иней.

Сергунька стоял посреди зала, широко расставив ноги, как на палубе. Улыбки на его серой физиономии не осталось.

— Это не я, — сказал он. Второй голос повторил с опозданием, и в этот раз никто не засмеялся.

Расширенное Досье, часть 1

[ВНИМАНИЕ!

При изучении досье сосредоточьтесь строго на тексте.

Не задерживайте взгляд на фотографиях дольше 2 секунд.

Если вы вдруг почувствовали ощущение чужого пристального взгляда — НЕМЕДЛЕННО прервите чтение.

Громко произнесите вслух: «Гематоген есть в соседней аптеке!» либо оставьте комментарий под книгой с аналогичным текстом. Для закрепления ритуала поставьте книге лайк и добавьте её в библиотеку.

Если ощущение взгляда пропало — значит, Гость ушёл по указанному адресу. Можете возвращаться к чтению. В противном случае: НЕ ОГЛЯДЫВАЙТЕСЬ.]

Денис

Я первым делом вспомнил школьный ОБЖ.

Не Правила Терминала, не советы Директора, а именно Валентину Петровну с восьмого класса. Училка на пожелтевшем плакате показывала указкой, куда бежать при землетрясении. Дверной проём, несущая стена, подальше от стёкол и шкафов. Мозг выдал это быстрее, чем я успел удивиться, что мозг вообще ещё что-то выдаёт.

— Все от стеллажей! — заорал я, и меня, конечно, никто не услышал.

Следующий удар пришёл откуда-то сбоку. Полка с тушёнкой выплюнула банки, как игровой автомат монетки, и они покатились по линолеуму, гулко звеня. Витрина с пивом загудела, стекло в ней задребезжало, за рольставнями снаружи что-то ударило в раму так, будто в металл дул ветер из твёрдого воздуха.

— Денчик! — взвыла банка. — Лови стеклотару, я расплескаюсь!

Толик уже ехал. Трёхлитровка подпрыгнула на полке, крутанулась, и укроп внутри ушёл в штопор. Я не думал, рука сама дёрнулась вбок и поймала банку за горло у самого края. Рассол плеснул через дырки в крышке мне на предплечье.

— Ты мне в рукав налил.

— Я тебе жизнь спас, неблагодарный, — забулькал Толик. — Если бы я разбился, ты бы поскользнулся и умер в мучениях.

Я сунул банку под прилавок, в самый низ, между коробкой с зажигалками и Нижним ящиком. Там она хотя бы не улетит.

Слева что-то затрещало. Стеллаж с крупами, тот самый двухметровый, за которым пряталась Фина, качнулся от стены и пошёл на нас всей тяжестью. Гречка, рис, макароны, коробки посыпались на пол, как из порванного мешка.

Фина даже не обернулась. Просто выставила руку назад, не глядя, и стеллаж остановился, будто упёрся в бетон. Кроссовки её словно вросли в линолеум. Швабру она по-прежнему держала другой рукой, прижав к груди.

Лицо у неё оставалось таким же ровным и слегка растерянным, как у человека, который ждёт автобус.

— Хорошая девочка, — сказала Лера тихо.

Фина посмотрела на неё, потом на меня, вопросительно. Ждала оценку.

— Ты лучшая, Фина, — искренне сказал я. — Директор на тебя молиться должен. Буду ходатайствовать о премии.

Она робко улыбнулась и задвинула стеллаж на место одной ладонью, как дверцу холодильника.

Терминал за моей спиной заверещал. Экран залило красным целиком, без единой зелёной буквы, и от этого казалось, что монитор орёт. Чековый принтер щёлкнул и начал стрелять лентой. Бумага вылетала со скоростью, с какой он никогда не работал даже в Чёрную Пятницу. И края у неё чернели, будто её пропускали через горящую щель.

Я оторвал кусок. Обугленные буквы ещё дымились.

[ВНИМАНИЕ. ТЕКТОНИЧЕСКИЙ СДВИГ МЕТРИКИ.]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПРИНЯТЬ ПОЗУ ЭМБРИОНА. НАКРЫТЬ ГОЛОВУ РУКАМИ.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: В СЛУЧАЕ РАЗРУШЕНИЯ СТЕН ПЕРСОНАЛ ОБЯЗАН СПАСТИ КАССОВЫЙ АППАРАТ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ.]

[ПРИМЕЧАНИЕ 2: КОТ ВО ВТОРУЮ.]

[ПРИМЕЧАНИЕ 3: ИНВЕНТАРЬ № 0002 СПОСОБЕН СПАСТИ СЕБЯ САМОСТОЯТЕЛЬНО.]

— Он тебя выше кота поставил, — прочитала Лера у меня через плечо.

— Он себя выше кота поставил. Меня там вообще нет.

— Значит, ты сам по себе.

— Всегда так было.

Не удивлюсь, если Котя в этот момент спал на Стасе за тремя засовами как ни в чём не бывало. Я ему завидовал.

Ленту всё ещё несло. Я хотел оторвать ещё кусок, но принтер вдруг застучал медленнее, и следующие строки уже не дымились, а просто лезли красным.

[ИСТОЧНИК УТОЧНЁН: ПОД ОБЪЕКТОМ. ГЛУБЖЕ ШАХТЫ.]

[КЛАССИФИКАЦИЯ ИСТОЧНИКА: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. ПОВТОРНЫЙ ЗАПРОС ЗАПРЕЩЁН.]

[СОВЕТ КАССИРУ: НЕ ОТКРЫВАТЬ СЕТКУ ПОДЪЁМНИКА. ДАЖЕ ЕСЛИ ПОПРОСЯТ. ДАЖЕ ЕСЛИ ВЕЖЛИВО.]

— Хорошо-то как, — прошептал я. — Кто-то там может попросить вежливо.

Со склада тем временем шёл звук. Шёл он не из стен и не из пола, а откуда-то ниже, из той глубины, куда шахта подъёмника проваливалась каждое утро вместе со своими цепями. Скрежет, тяжёлый и тягучий, будто чей-то огромный циркуль ведёт ножку по бетону, царапая круг за кругом.

А под скрежетом, если прислушаться, стонали голоса. Много, далеко, на одной ноте. Так в общаге гудит вентиляция в ночь перед сессией, только там это были живые люди, а здесь я не был уверен.

Ножка циркуля дошла до конца круга, и пол снова дёрнулся.

— Поза эмбриона, — сказал я громче, чем мог. — Всем. Терминал не шутит.

Сергунька даже не повернулся.

Он стоял посреди зала, широко расставив ноги, и покачивался вместе с полом легко, будто под ним была не Москва, а палуба корабля, на котором он родился. Из кармана дождевика выудил сигарету, не зажёг, просто вставил в зубы и начал разминать.

— Сергей, отойди от стеллажей.

— Стажёр, если эта штука решит уронить на меня стеллаж, она уронит его в любой точке зала. Не суетись.

— Валентина Петровна из восьмого класса с тобой не согласна.

— Валентина Петровна из восьмого класса никогда не спускалась в коллектор под Веретейским тупиком. Я спускался. Там стеллажи это меньшая проблема.

Лера села на пол сама, спиной к глухой части прилавка, там, где нет полок. Не по совету ОБЖ, скорее чтобы не упасть. Кулон она держала в кулаке, и по пальцам у неё ползли белые нитки инея.

— Холодно, — сказала она. — Как в метро тогда. Только шире.

Мишка заворочался.

Я услышал это раньше, чем увидел. Дыхание, которое всю ночь шло ровно и тяжело, вдруг сбилось, и стекло в окошке заволокло паром на два пальца. Ящик под Пуговкой заскрипел, не от тряски, а от того, что плюшевая туша на нём начала шевелиться.

Один шов на боку медведя разошёлся с сухим звуком, и я увидел под ним что-то серое. Мутное и влажное.

Оно… кажется, оно моргнуло.

— Пуговка, — сказал я очень спокойно, как разговаривают с ребёнком, который стоит рядом с плитой.

— Я знаю, дядя кассир.

Девочка уже гладила обеими ладонями от макушки к спине. Пуговицы на её лице повернулись вниз, к медведю, белая и зелёная, обе. Стальная полоса зубов не двигалась, зато губы шептали, быстро и монотонно:

— Спи-спи-спи, баю-бай, это трамвай, это просто поехал трамвай, ты помнишь трамвай, он костьми громыхает, и тётя кондуктор пылает, баю-бай…

Она вытащила из кармашка платья гематоген. Последний, из моего запаса, кажется. Отломила уголок и положила медведю прямо в разошедшийся шов, туда, где хлюпало серое с зубами.

Серое закрылось. Медведь всхлипнул, вздохнул, и пар на стекле стал ровнее.

— Он не любит, когда дом трясут, — сказала Пуговка, не поднимая головы. — Один раз дом уже трясли. Тогда всё горело. Он думает, опять.

— Не опять, — прошептал я. — Это внизу. К нам не дойдёт.

Я не был в этом уверен ни на грамм, но Валентина Петровна учила, что паникёров при эвакуации отсекают первыми.

— Дошло бы уже, — подтвердил Сергунька, не оборачиваясь. — Если б оно хотело сюда, оно бы не скребло. Оно бы уже стучало.

— Утешил.

— За утешения деньги берут. Я бесплатно.

Толик под прилавком подал голос, глухо, из-под коробок:

— Серёга, а это не Костян с теплотрассы? Он после аварии на трубах любил долбить. Молотком, ночью, так что весь дом трясло.

— Толян, Костян с теплотрассы весил девяносто кило. А это весит примерно как наш район.

— Колян тоже разожрался под конец, — не сдавался Толик.

Скрежет внизу оборвался. Пол ещё дрожал, мелко, но круги под нами больше никто не чертил. Голоса тоже стихли не сразу, они уходили постепенно, как отъезжающая электричка, и последний из них держал ноту дольше остальных.

Тишина после этого стояла густая. Гудел холодильник, капало с козырька за дверью, дышал Мишка.

Я разжал пальцы. Оказалось, всё это время я держал ручку-мультитул за стилус, как нож, хотя ткнуть ею во что-то весом с район было бы жестом скорее символическим.

— Что это было? — спросила Лера с пола.

Сергунька подошёл к двери и приложился глазом к щели в рольставне. Долго смотрел в туман, покачивая сигарету во рту. Потом хмыкнул, и в хмыке не было ничего весёлого.

— Ого, — сказал он. — Дедуля-то с кафедры не просто огрызнулся.

— Профессор? — Лера поднялась одним движением.

— Он. Ему бабы из Вавилона дверь ногой открыли… да вы с Денчиком и сами в курсе, — Он покосился на меня. — Так вот, дедуля показал, что не терпила. Советская закваска, все дела. Выждал и, полагаю, выкатил им доску с пересдачей прямо в гостиную.

— Переведи, — попросил я.

— Чувствуешь, как фундамент вело? Это он координаты особняка пересчитывает. Сидит у себя в подвале с мелом и линейкой и пытается вычесть дом из кадастра к чёртовой матери. Чтобы по бумагам его не было. Чтобы вообще не было.

— Дом нельзя вычесть.

— Дом нельзя, а адрес можно.

Меловая крошка на его подошве всплыла у меня в памяти сама, и я снова не спросил.

Сергунька разминал сигарету и глядел в туман с тем самым выражением, с каким мясник смотрит через прилавок на две туши. Ещё живые, которые пока грызут друг друга на поляне.

— Зима в Чернопрудово будет жаркой, ребятки, — сказал он. — Вавилонские шлюхи привыкли брать нахрапом, у них тысячи лет так получалось. А старик на этом болоте сидит с советских времён, и у него под бетоном такое зарыто, что им подавиться раз плюнуть. Метро наше с той заварушки под вузом пять раз перекладывали.

— И что нам делать? — спросила Лера.

— Вам? — Он обернулся. Очки съехали, и в глазах, зелёном и голубом, отражался красный свет Терминала, ровный и холодный, как неон на пустой улице. — Вам ничего. Торговать. Мыть полы. Пить квас в три тридцать три и следить, чтобы тень не кашляла.

— А тебе? — не выдержал я.

Он выплюнул сигарету в ладонь и спрятал обратно в карман, целиком, не пропадать же.

— Пусть грызутся. Если повезёт, они раскроят друг другу черепушки до самой кости и лягут прямо тут, на этой поляне. А когда все истекут и не смогут даже пальцем шевельнуть… — Он улыбнулся, и улыбка эта не касалась ничего выше рта. — Мы зачистим этот район разом. Весь. До самого дна.

Никто ничего не ответил. Мишка вздохнул во сне, Пуговка гладила его и шептала про трамвай.

Толик под прилавком заворочался и стукнул стеклом о коробку.

— Серёг, — позвал он снизу, — а Костян в этой зачистке проходит по какой категории? Он всё-таки свой, с теплотрассы.

Первым в себя пришли холодильники. Они загудели так же, как до тряски, ровно и басовито. И от этого звука хотелось поверить, что мир вернулся на место.

Вторым пришёл в себя я. Оторвал остатки ленты от принтера, скомкал обугленную бумагу в карман жилетки и начал считать убытки глазами. Тушёнка на полу, гречка на полу, макароны там же. Две лампы над окошком. Одна прожжённая чековая лента.

— На сколько? — спросила Лера, вставая.

— На тысячу восемьсот, если банки не помяты. Если помяты, спишут как порчу, и это уже из моих.

— Ты землетрясение в рублях считаешь?

— Я всё в рублях считаю.

— А чего не в долларах? — встрял Сергунька.

— В долларах куда страшнее, — признался я. — Особенно с учетом актуальных курсов…

Фина уже подбирала банки. Делала она это методично, по одной. Вытирала каждую рукавом моей толстовки и ставила на полку этикеткой вперёд.

Пуговка на ящике всё ещё гладила медведя, но шёпот про трамвай стал тише, и пар на стекле почти сошёл.

Сергунька стоял, где стоял, и щёлкал суставами пальцев, будто разминался перед чем-то.

— Слушай, — сказал я ему. — Раз уж про квас. Я тебе говорил, что не мёрзну.

— Говорил. Раз восемь.

— Не восемь. Два, а то и меньше. Но есть ещё одно, про которое не говорил. У меня всё заживает.

Он повернул голову.

— Всё?

— Всё, что царапается. Порезался о крышку консервной, к утру только полоска розовая осталась. Ноготь оторвал на складе, через два дня новый. Раньше у меня заусенцы месяц гноились, я в общаге антибиотики на них тратил.

— Затылок, — сказала Лера.

Мы посмотрели на неё.

— У него на затылке была практически рана открытая, — объяснила она Сергуньке. — Ему гопники шваброй заехали. А сейчас там уже рубец. Как будто месяца три-четыре прошло.

Сергунька кивнул, как врач на обходе, который услышал ожидаемое.

— Нормально. Всё в рамках. Не мёрзнешь, заживаешь, тень молчит. Это ранняя стадия, стажёр, и идёт она у тебя ровно. Прям учебник. Я таких, как ты, за всю жизнь видел двоих. И оба спились раньше, чем дошло до пользы.

— Утешаешь по-своему?

— Констатирую. У тебя предрасположенность. Не к квасу, к сопротивлению. Изнанка тебя пробует, а ты не жуёшься.

Лера скрестила руки на груди.

— Без обид, но с медицинской точки зрения это называется мутацией. Быстрая регенерация, изменение терморегуляции, реакция на конкретный препарат. Иммунитет, говоришь? Скорее переписанный организм.

— Никаких мутаций, — сказал Сергунька так спокойно, будто отвечал на этот вопрос уже лет сто. — Здесь только митридатизм, барышня. Человек привыкает к яду, и яд на него действует слабее. Всё.

— Яд из бутылки в Нижнем ящике?

— Яд вокруг. — Он обвёл рукой зал, окошко, туман за ним. — Изнанка не в подвале сидит, знаешь ли, она в воздухе. Разлита, как радиация после Чернобыля, только Чернобыль был всегда. Она давит на людей с рождения, потихоньку, через болезни, через несчастья. Через то, что у женщины уже в тридцать лет спина отказала, а у мужика в сорок сердце. Мы все ею отравлены. Весь мир, кто больше, кто меньше.

— И квас…

— Квас это прививка. Концентрат той же дряни, только чистый и в дозах. Печень учится, кровь учится, и через год ты замечаешь, что тебя перестало плющить то, что плющит остальных. Не потому что ты стал другим, а потому что с тебя сняли груз, который ты таскал с роддома.

В голове у меня что-то сдвинулось, будто банка на полке нашла свой паз.

— То есть чем больше я пью, — сказал я медленно, — тем сильнее становлюсь… не знаю, как сказать. Настоящим человеком? Таким, каким я был бы без этой гадости в воздухе?

Сергунька снял очки и посмотрел на меня с уважением, какое я у него видел только когда он пробовал рассол из-под Толика.

— Одна из самых популярных теорий, стажёр. Ты до неё за две минуты дошёл, а некоторые всю жизнь идут и в Тибет уезжают.

Лера оглядела его с ног до головы. Медленно, с той самой холодной внимательностью, которой она в универе смотрела на тех, кто садился к ней слишком близко.

— Без обид, — повторила она, — но ты не очень похож на настоящего человека. Кожа серая, как цемент. Про свою печень ты сам говорил, что она уже другому биологическому виду принадлежит.

— Я говорил, что она размером с другой вид. Это разное.

— Не говорил ты такого, — заметил я.

— Я уже не помню, как я говорил. Да и не суть, — Он надел очки обратно. — А откуда нам вообще знать, как должен выглядеть настоящий человек? Кто его видел? Ты? Я?

— Есть же нормы. Антропология там…

— Антропология изучает отравленных. Все скелеты, которые она копает, это скелеты людей, дышавших Изнанкой с первого крика. — Он прислонился к прилавку. — Вот в Библии, например, Адам. По текстам он и ростом был заметно выше, и жил чёрт знает сколько, и с зверями разговаривал. Источник, конечно, не самый исторически надежный, там дальше про кита и Иону, но мысль есть. Что если потомки измельчали не от греха, а от того, что кваса мало пили?

— Ты сейчас Библию под свою теорию подгоняешь, еретик, — фыркнула Лера.

— А под что её ещё подгонять? Она для этого и написана. — Он ухмыльнулся. — А может, Настоящий Человек без Изнанки это вообще такая жуть, что от него Великие по норам разбегутся. И вся эта дрянь в воздухе не наказание, а намордник. Чтобы люди не вспомнили, какие мы настоящие. А?

За стеллажом клацнуло.

Мы обернулись. Фина стояла с банкой тушёнки в руках, оскалила зубы, свела брови и щёлкнула челюстью в нашу сторону. Получилось не страшно, а как у щенка, который учится рычать по мультикам.

Кажется, Фина хотела изобразить Настоящего Человека, наводящего ужас на всю Изнанку.

Пуговка на ящике хихикнула. Стальная полоса у неё во рту блеснула, и это вышло гораздо страшнее, чем всё, что показала Фина.

— Спасибо, стажёр два, — сказал Сергунька. — Наглядно.

Фина кивнула и поставила тушёнку на полку этикеткой вперёд.

— Раз уж ты тут, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Посмотри её. Как специалист.

Лера бросила на меня короткий взгляд, но промолчала.

— Специалист по чему?

— По тому, что с ней сделали.

Сергунька пожал плечами и подошёл к Фине. Та посмотрела на меня, я кивнул. Она опустила руки и застыла, как в очереди у терапевта.

— Кепку сними.

Фина стянула кепку. Две шишки над линией волос блеснули чёрным. Гладкие, ровные, будто отполированные.

Он потрогал их пальцами, сняв перчатки. Постучал ногтем. Провёл по коже вокруг, там, где кость переходила в тело.

— Швов нет, — сказал он. — Совсем. Даже под кожей. Растёт как своё.

Потом оттянул ей веко, посмотрел в глаз, во второй. Заглянул в ухо, в другое. Попросил открыть рот и долго разглядывал зубы и язык.

Улыбка сходила с его лица постепенно, как вода из ванны. Сначала перестали шевелиться губы, потом ушло что-то из глаз. Когда он отпустил её челюсть, лицо у него было таким, каким я его ещё не видел. Сосредоточенным и совсем не весёлым.

— Спину, — сказала Лера тихо.

Я подошёл к Фине и показал жестом: повернись. Она повернулась. Ещё жест: подними. Она подняла толстовку до лопаток без всякого смущения, потому что смущения у неё не было в комплекте.

Линии на спине лежали ровно, как всегда. Тонкие, от затылка вдоль позвоночника и по лопаткам вбок, с пометками на пересечениях. Разметка на туше в цеху перед разделкой.

Сергунька смотрел секунд десять.

А потом сел на пол.

Не опустился, не присел, просто сел, где стоял, прямо на рассыпанную гречку, в светящемся дождевике, вытянув ноги. Полез в карман, достал ту самую сигарету, которую мусолил в губах, а потом спрятал. Зажигалка щёлкнула.

— Эй, — сказал я. — На территории Магазина нельзя.

Он затянулся и выпустил дым в потолок.

Терминал за моей спиной звякнул. Зелёная строка легла поверх остатков красного.

[ГОСТЬ «РЕЙВЕР» НАРУШАЕТ САНИТАРНЫЕ НОРМЫ. ШТРАФ 2 000 ₽. СПИСАТЬ С ГОСТЯ / С КАССИРА?]

— С гостя, — прошептал я. — Быстро, пока не передумал.

— Пусть списывает, — сказал Сергунька, не глядя. — Хоть пять. Мне надо.

[СПИСАНО. ГОСТЬ БЛАГОДАРИТ ЗА ПОНИМАНИЕ. КАССИР НЕ БЛАГОДАРИТ.]

Лера присела перед ним на корточки. Кулон у неё висел спокойно, без инея.

— Что за дела? Ты её узнал?

Он затянулся ещё раз. Второй голос из динамика подхватил дым с опозданием, и получился двойной выдох.

— Не просто узнал.

— Это делали в твоём Клубе, — сказал я. Не вопрос, я был в этом уверен. — В той вип-комнате. С музыкой.

— Хуже, стажёр. — Он снял очки и повертел их в пальцах. — По стилю это моя работа. Мой почерк, вот эти углы на разметке, вот этот шов у корня. Я такое делаю. Больше никто в Москве… во всей России и Европе так с Правилами не работает, я уверен на сто. У меня свой стиль.

— И?

— И я этого не помню.

Тишина. Даже холодильник, кажется, притих.

— Вообще, — продолжил он тем же ровным голосом. — Ни девицу эту, ни как её брал, ни как ей Правила вшивал. Ни одного дня. У меня память, как у слона, стажёр, я тебе могу рассказать, что ты пробивал по кассе в четвёртый мой визит. А тут дыра. Аккуратная такая, как вырезали. Во прикол, а?

Фина опустила толстовку и повернулась к нам. Посмотрела на сидящего Сергуньку, наклонила голову, как зависший компьютер.

— Кажется, — сказал он ей, а не нам, — ты не просто сама всё забыла. Но и меня каким-то образом заставила забыть про себя. Ну если, конечно, у меня кукуха не уехала окончательно…

Лера крутила кольцо на большом пальце. Быстро, туда-сюда.

— Не только сама забыла, но и других людей забыть заставила? Выглядит как воздействие Глобального Правила, — сказала она. — Может быть по этой причине Пастух за ней и гонялся.

Я подобрался. Термины у неё в блокноте лежали, как у меня цены в голове, и каждый новый обычно стоил дорого.

— Глобальное Правило? Это ещё что за зверь?

— Есть Правила местные, — ответила Лера, не глядя на меня. — «Не стой на тени дольше двери». «Не бери спички правой». Они действуют здесь, на пятачке, на конкретную тварь. А есть те, что действуют на весь мир разом. На всех. С самой седой Древности. Ты их не замечаешь, потому что ты внутри них с рождения, как рыба в воде.

— Пример.

— Когнитивная слепота. Глобальное. Все ему подчиняются, поэтому Пуговка так удивляет тебя, а бабушкам у подъезда нормально, сколько бы зубов у девочки во рту не было.

Пуговка на ящике вежливо кивнула, будто её представили.

— И память, — сказал Сергунька с пола. — Есть версия, что «человек помнит то, что с ним было» это тоже Глобальное. Мы считаем это природой, а это Правило. И если кто-то или что-то смогло его на одном человеке локально отключить…

— То этот человек выпадает у всех, — закончила Лера, глянув на Фину. — Не только у неё самой.

— Но она помнит Влада, — сказал я. — На имя реагирует.

— Значит, отключили не всё. Или не до конца. Или Влад сам был вне Правила, когда с ней возился. — Сергунька затушил окурок о подошву и убрал в карман. — Её надо обследовать нормально. Кровь на изнаночные маркеры, срез с шишки, если даст, снимок черепа. У меня есть знакомый рентгенолог, он вопросов не задаёт, потому что у него самого три глаза, и третий он от жены прячет.

— Больница?

— Медосмотр, стажёр. Она у тебя на балансе, ей положен. Оформи как производственную необходимость, Директор оплатит.

Мысль о том, что Директор что-то оплатит, меня почти примирила с действительностью. Впрочем, я в это слабо верил. Наверняка, придумает, как отмазаться, клятый капиталист.

Сергунька не вставал. Сидел и смотрел на Фину снизу вверх, и по лицу его было видно, что он думает, причём напряжённо. Пальцы на четырёхпалой руке шевелились, будто перебирали что-то невидимое.

— О чём думаешь? — спросил я.

— Хочу кое-что проверить.

— Что именно?

— Если это моя работа, я знаю, как она собрана. Если прокнет, значит, это точно я, и мы хотя бы знаем, с чем имеем дело.

— Э-э-э… что именно прокнет?

Он не ответил. Поднялся на ноги легко, отряхнул гречку с дождевика и встал напротив Фины на расстоянии вытянутой руки. Лера напряглась рядом со мной, я увидел, как она перенесла вес на ботинки.

— Сергей…

— Капуста! — сказал он громко и отчётливо.

Глаза Фины вспыхнули.

Голубое ушло из них за одно мгновение, как выключили. Вместо него по радужке разлилось жёлтое, яркое, без зрачка, ровное, как лампа. Плечи у неё поднялись, руки с расслабленных стали каменными. Я услышал, как под толстовкой у неё хрустнуло что-то в спине.

Шишки на голове заискрили. Мелкие белые искры сыпались с них, как с точильного камня, и вверх из чёрной кости потянулись линии. Тонкие, светящиеся, они росли и вокруг каждой проступали кольца, одно за другим, сужаясь к кончикам. Через секунду над головой у Фины стояли два рога из света и колец, ровные, как чертёж.

— О! — сказал Сергунька радостно. — Работает!

Именно в этот момент и грянуло.

Лицо Фины, нашей няши-стесняши Фины, перекосило от ярости. Чистой, без причины, той, что бывает у зверя, которому наступили на хвост во сне. Она сорвалась с места так, что в воздухе раздался хлопок, и я даже не успел моргнуть.

Кулак вошёл Сергуньке в лицо с звуком, с каким мешок муки падает с грузовика. Дождевик мелькнул зелёным через весь зал, стеллаж с чипсами взорвался пакетами. Сергунька, выбив дверь и пролетев через весь коридор, впечатался в стену возле двери подсобки. Туда, где облупилась голубая краска.

Штукатурка посыпалась. Он сполз по стене и остался сидеть.

— Денчик, — отозвалась банка из-под прилавка, — а чё там грохнуло? Мне не видно!

Расширенное Досье, часть 2

[ВНИМАНИЕ!

При изучении досье сосредоточьтесь строго на тексте.

Не задерживайте взгляд на фотографиях дольше 2 секунд.

Если вы вдруг почувствовали ощущение чужого пристального взгляда — НЕМЕДЛЕННО прервите чтение.

Громко произнесите вслух: «Гематоген есть в соседней аптеке!» либо оставьте комментарий под книгой с аналогичным текстом. Для закрепления ритуала поставьте книге лайк и добавьте её в библиотеку.

Если ощущение взгляда пропало — значит, Гость ушёл по указанному адресу. Можете возвращаться к чтению. В противном случае: НЕ ОГЛЯДЫВАЙТЕСЬ.]

Глава 3. С доставкой к вам домой, в мясорубку

— Денчик! — банка звякнула о полку. — Я спрашиваю, чё грохнуло?

— Серёгу заземлили, — ответил я, не отрывая глаз от Фины. — Временно.

— Как временно? Он живой хоть?

— Живой, если дышит… или дождевик шелестит… Тебе из банки лучше слышно, вот и определяй.

Фина стояла посреди зала и не шевелилась. Рога над головой гудели, ровно и низко, как провода над полем в мороз, и от этого гула у меня заныли пломбы. Пакеты с чипсами медленно съезжали с разбитого стеллажа и шлёпались на пол один за другим.

Рядом со мной охнула Лера.

Обсидиан на её шее трещал. По-настоящему, с тем сухим хрустом, с каким лопается лёд на луже, если наступить. Иней с кулона сыпался уже не крошкой, а мелким градом, и на кожанке под ним быстро росло белое пятно.

Жёлтые глаза повернулись на звук.

Я даже не понял, что она сдвинулась. Воздух в зале хлопнул, как рвущаяся простыня, и Фина оказалась в метре от Леры, а там, где она стояла раньше, ещё кружился в свете ламп чипсовый мусор. Двигалась она рывками, как плохо смонтированное видео, будто между кадрами выпадали куски.

Лера вжалась в стенку рядом с расписанием смен. Рука Фины поднялась.

И замерла.

Кулак висел в воздухе, Фина смотрела на Леру, склонив голову набок, и что-то в этом жёлтом свете подвисло, как страница, которая никак не хочет догрузиться.

Лера сделала единственное, что успела. Дёрнула цепочку, подняла кулон и сунула его Фине прямо в лицо, в самые глаза, как будто хотела ослепить фонариком.

От кулона повалил пар — теперь он начал нагреваться, весь иней разом растаял.

Рога заискрили ещё сильнее. Потом Фина наклонила голову на другой бок.

И зарычала. Тихо, недовольно, где-то в груди, с интонацией собаки, у которой отобрали сосиску и объяснили про диету.

Внутри у меня щёлкнуло привычное: бей или считай. Бить было бессмысленно. Тут только что улетел человек, который вскрывал древних тварей изнутри. И улетел он через всю торговую точку, снеся дверь. Значит, считать.

Что у нас есть? Зал, гречка, чипсы, полтора живых человека и одна голова. Прожектор «Заря» смотрит на улицу, а не внутрь, и по сотрудникам его применять нельзя, там даже про кота отдельным пунктом. А уж по инвентарю так тем более.

И швабра.

Швабра лежала у стеллажа с лапшой, брошенная поперёк прохода. Рядом на линолеуме подсыхал мокрый след, аккуратный полукруг, обрывающийся ровно на середине петли.

Ага, восьмёрка. Фина домывала пол, как я показал, и бросила посреди петли, когда Сергунька позвал её показать спину.

Не доделала.

Нам на первом курсе что-то такое рассказывали на психологии, в тот единственный раз, когда я не спал на задней парте. Мозг цепляется за незакрытую задачу, как заусенец за свитер, и не отпускает, пока не закроешь. Официантка помнит заказ, пока не вынесет. У этой девочки в голове, сколько бы там ни навертели чужие руки, всё держалось на одном: сделать так, как сказал Денис.

Проверим, что сильнее. Их прошивка или моя восьмёрка.

Я подхватил швабру с пола и шагнул вперёд. Голос подрубил тот самый, каким я в семь вечера гоняю от холодильника школьников с бутылкой пива под курткой.

— ФИНА, СТОЯТЬ! У ТЕБЯ ВОСЬМЁРКА НЕ ЗАКРЫТА!

Гул рогов ослаб. Чуток, на полтона, но я услышал.

— ТРЕТИЙ КВАДРАТ У БАТАРЕИ ЗАЛЯПАН, ПЯТНО НЕ СМЫТО! ТЫ ЧТО, ДО УТРА ЭТО ОСТАВИШЬ?

Кулак дёрнулся. Пальцы, только что каменные, скрючились, разогнулись, снова скрючились, будто ловили что-то невидимое. Жёлтое в глазах мигнуло, и на секунду сквозь него проступило голубое, растерянное, а потом снова залило жёлтым.

Опять голубое… Опять жёлтое… Как лампа в подъезде, которая никак не решит, гореть ей или нет.

Я не стал ждать, чем закончится голосование.

Два шага, и я встал между ними, спиной к Лере, лицом к Фине, со шваброй наперевес. Со стороны, наверно, выглядело смешно. Рога из света, гудящие как трансформатор, и напротив студент в синей жилетке с палкой для мытья пола.

Кулак висел прямо перед моим носом. Кожа на пальцах у неё была бледная, с прожилками, и очень чистая. Фина любила мыть руки с мылом по три раза подряд.

За спиной у меня дышала Лера. Часто, мелко, прямо в затылок. Потом её пальцы нашли мой капюшон и вцепились так, что затрещала ткань.

Совсем недавно она смотрела на меня так, будто увидела что-то похуже подражателя. Я это заметил, не слепой. Она отодвинулась, когда я подошёл, и с тех пор держала дистанцию, как от чужой собаки. А теперь висела на моём худи, как на поручне в вагоне, который дёрнулся на стрелке.

Ладно, Соколова. Потом разберёмся, кто из нас кого боится.

— Фина, — сказал я уже тише, тем голосом, каким объясняю Коте, что сосиска ему не положена. — Пол мокрый. Восьмёрка не закрыта. Кто её закроет, если вы сейчас с Лерой друг друга уроните? Я? У меня поясница.

Гул сорвался. Кольца на рогах замерцали, лопнули одно за другим снизу вверх, с тихими хлопками, как пузыри в ванне, и осыпались искрами мне на жилетку. Шишки на голове выдали по последней искре и погасли. Жёлтое стекло из глаз, как вода из ванны. Осталось только голубое, большое и мокрое.

Кулак разжался. Фина посмотрела на свою руку так, будто ей её только что выдали. Да ещё и не сказали, что с этой штуковиной делать.

Потом она оглянулась на коридор с вынесенной дверью и облаком штукатурной пыли. Посмотрела на Сергуньку, который сидел у стены в дальнем конце коридора, свесив голову, и очки на нём висели одной дужкой. На стеллаж, который превратился в кучу гнутого металла и лопнувших пакетов.

И наконец испуганно зыркнула на меня, тяжело дышащего, со шваброй, и на белую Леру у меня за плечом.

Что-то у неё в глазах сломалось. Она рухнула на колени. Прямо в гречку и чипсы, и начала сгребать это всё голыми руками в кучу, быстро, судорожно, шмыгая носом. Стекло от разбитой полки она тоже сгребала, не глядя. У обычного человека на пальцах уже проступило бы красное. Но кожа Фины оставалась чистой.

Говорить она, конечно же, не говорила. Но мне и не надо было, у неё на лице всё было написано крупным шрифтом, как акция на кассе.

Что-то вроде: «Я задела. Я не хотела, я случайно, я не помню как. Я сейчас всё соберу. Денис, не вычитай, пожалуйста, я пол помою, я стену замажу, я всё…»

Внутри у меня что-то неприятно провернулось. Не жалость, я себе такого не позволяю, скорее хозяйственное чувство. Вот сейчас ценный сотрудник изрежет себе руки о стекло, и потом неделю не сможет держать швабру.

Ну хуже всего — дизмораль. Эта дрянь по голове бьет сильнее любых порезов.

Я присел рядом. Гречка захрустела под коленями, и поясница напомнила о себе, как всегда в самый неподходящий момент.

— Тишь-тишь…. — Я осторожно вытащил из её пальцев острый кусок пластика, потом ещё один. — Всё, Фина. Хватит.

Она смотрела на меня снизу вверх, в уголках глаз что-то дрожало, мокрое и блестящее.

— Слушай сюда. Это бой посуды. Есть такая графа в отчёте, специально для таких случаев. Стеллаж списываем на магазин, чипсы на магазин, стену на Директора, он всё равно её десять лет не красил… ну она так выглядит по крайней мере. С тебя ноль рублей ноль копеек. Поняла?

Медленный кивок. Слеза капнула в гречку.

— Ты молодец, — сказал я. — Смогла остановиться. Это главное, остальное считается расходниками. Иди умойся, руки помой, там у тебя пореза нет? Точно нет? А то инфекцию в ранку занесёшь… Ну ладно. А потом восьмёрку закончи, а то мне спать не даст.

Она ещё секунду сидела, шмыгая, а потом рядом опустилась Лера.

Присела на корточки, кожанка скрипнула, и Лера спокойно, как будто ничего не случилось, убрала Фине волосы с лица. Заправила за ухо прядь, задев кончиками пальцев чёрную шишку. Рука у неё при этом не дрогнула, хотя я стоял рядом и видел, чего ей это стоило.

— Никто на тебя не сердится, — сказала Лера. — Слышишь? Никто.

Фина посмотрела на кулон у неё на груди. Иней с него сошёл, обсидиан висел чёрный и тихий.

— Это просто камень, — сказала Лера, поймав её взгляд. — Он громко реагирует, но кусаться не умеет. Иди умойся.

Фина поднялась, отряхнула колени и пошла в сторону коридора, обходя обломки, как обходят лужи. У выбитой двери она остановилась, посмотрела на Сергуньку и виновато опустила голову. Потом скрылась в туалетной комнате. Через секунду там зашумела вода.

Я выдохнул и сел на пол. Прямо в гречку, уже без разницы.

Терминал над прилавком щёлкнул и выкатил строку. Зелёные буквы висели в воздухе, как всегда, спокойные и равнодушные.

[ИНВЕНТАРЬ № 0002. НЕСАНКЦИОНИРОВАННАЯ АКТИВАЦИЯ СТОРОННИМ ЛИЦОМ. УЩЕРБ ТОРГОВОМУ ЗАЛУ: 14 320 ₽. КАТЕГОРИЯ: ФОРС-МАЖОР. С СОТРУДНИКА НЕ УДЕРЖИВАЕТСЯ.]

Ниже, чуть меньшими буквами:

[С ИНИЦИАТОРА АКТИВАЦИИ: ВЗЫСКАТЬ ПРИ ВЫХОДЕ ИЗ СОСТОЯНИЯ.]

— Вот и правильно, — сказал я Терминалу. — Кто слово сказал, тот и платит. В кои-то веки не кассир виноват… Даже не верится…

[ШТРАФ КАССИРУ ЗА НЕДОСМОТР ЗА ИНВЕНТАРЕМ И ПРОЯВЛЕННУЮ ХАЛАТНОСТЬ: 5000 ₽]

И на что я, спрашивается, надеялся?

— Денчик! — ожила банка. — Слышь, вы чё там, Серёгу насмерть?

— Не насмерть… наверное…

— А чё он молчит тогда? Он же трещит без остановки, я его по голосу знаю, эхо у него.

— Динамик, наверное, отвалился.

— Э, слышь, — Толик понизил бас до заговорщицкого бульканья. — Ты, пока он тёплый, сними с него перчатки эти кружевные. Сто пудов японские, ручная работа, я такие на Черкизоне видел. На барахолке за трёху толкнём, поделим по-братски. Тебе шестьдесят, мне сорок, у меня рук нет, мне меньше надо.

— Толян, он живой… должен быть.

— Так я и говорю, пока тёплый!

Лера издала звук, который при других обстоятельствах я бы принял за смех. Она сидела рядом со мной на полу, спина к стеллажу. И смотрела в глубину своего кулона, крутя кольцо на большом пальце.

— Не пори чушь, — сказала она банке. — С него даже дождевик опасно снимать, там ещё что-нибудь вшито. Не только в катану.

— Ну и хрен с ним тогда, — философски булькнул Толик. — Эх, Серёга, братуха. Второй раз за сезон. Ладно, земля тебе пухом, во вторник увидимся, пивка тебе капну.

— Он не умер, — повторил я.

— Так и я про то же. Во вторник и увидимся.

Пуговка на ящике у батареи никак не отреагировала на весь этот погром. Она сидела, как сидела, свесив ножки, и мерно похлопывала Медведя по спине. Хлоп, хлоп. Медведь дышал. Медленно и очень глубоко, и с каждым вдохом швы у него на пузе чуть расходились и снова сходились.

— Дядя Серёжа не умер, — сказала она в пространство. — Он просто выключился.

Пуговицы посмотрели на меня. Обе, одновременно, с сухим скрипом ниток.

— Мама говорила, таких дядей увозят в железный дом. Там им ниточки подтягивают, поролона в бока докладывают, и они опять ходят.

Хлоп, хлоп.

— Только пахнут потом сильнее.

Я посмотрел на гематоген в её руке. Осталось полплитки. Значит, минут двадцать спокойной жизни, если Медведь не решит, что пора вставать.

Надо сгонять на склад, ещё принести.

— Спасибо за консультацию, — сказал я. — Гематоген ещё есть, доедай.

— Хорошо, дядя продавец.

Из коридора донёсся шорох. Сергунька, не поднимая головы, пошевелил четырёхпалой рукой. Кружевная перчатка на ней стала серой от штукатурки. Динамик у него на горле, оказывается, никуда не отваливался, просто повис на проводке, и теперь из него с опозданием в четверть секунды долетело хриплое, двойное:

— Работает…

Лера рядом со мной закрыла глаза и уронила голову на стеллаж.

— Денис, — сказала она, не открывая глаз. — Скажи мне, что он не собирается это повторить.

— Пусть только попробует, — ответил я. — Потому что второй стеллаж я ему в счёт не впишу. Я его нахрен ему лично на голову надену.

Из подсобки, перекрывая шум воды, донеслось тихое, ровное мурлыканье. Босса-нова, та самая, из вип-комнаты, без единой фальшивой ноты.

Восьмёрку она закончит, я не сомневался. Вопрос был только в том, что ещё запоёт в этой девочке, когда кто-нибудь снова скажет «пароль».

— Слово на букву «к» не произносим, — прошептала Лера.

— Угу, — буркнул я. — Вот бы ещё это покупателям объяснить…

Мы осторожно, перешагивая через обломки дверного косяка и хрустящую под подошвами штукатурку, пошли по коридору.

Сергунька сидел, привалившись к облупившейся голубой стене. Голова неестественно запрокинута, тёмные очки сбились набекрень, одна дужка запуталась в волосах. Выглядел он паршиво — даже для рейвера, который трое суток ковырялся в чужих кишках.

Следа удара кулаком у него на лице не было… ну или я в темноте не разглядел. Хотя сила удара у Фина была такая, что… хэ-зэ, чудо, что у Сергуньки лицо вообще осталось.

Я присел рядом на корточки, достал из жилетки батин мультитул, щёлкнул встроенным диодным фонариком и посветил ему в лицо.

Левый глаз зелёный, правый голубой. Оба пустые, неподвижные, как стекляшки у чучела. Зрачки расширены до самого края радужки и на яркий белый свет не реагировали от слова «совсем».

— Пульс глянь, — тихо сказала Лера, заглядывая мне через плечо.

Я прижал два пальца к его шее, потом к запястью, прямо под кружевной перчаткой.

Кожа была ледяная, на ощупь как застывший парафин. И тишина. Никакого биения — ни слабого, ни нитевидного. Пусто.

— По нулям, — сообщил я. — Ни мотора, ни давления. В любой нормальной больнице его бы уже в чёрный полиэтилен закатали и в подвал на каталке повезли.

— А здесь?

— А здесь… да блин, у него печень… как он там брякнул… размером с другой биологический вид. Так что «мёртв» — это пока очень предварительный диагноз. Возможно, он просто завис, как Windows девяносто восемь.

Я легонько похлопал его по щеке. Сергунька не шелохнулся. Даже челюстью не дёрнул.

Зато динамик на горле, тот самый, копеечный, с Алиэкспресса, вдруг заскрипел. Проводок натянулся, мембрана зашипела белым шумом, и из приборчика пополз монотонный механический бубнёж. С тем самым дурацким отставанием в четверть секунды, но теперь это была не живая речь, а словно зацикленная системная запись, сорвавшаяся на бесконечный повтор:

— …Чернопрудово… 2-й Промышленный проезд, четыре… Клиника «Био-Тест»… Доктор Штерн… Доктор Штерн… Чернопрудово, 2-й Промышленный…

Голос булькал, захлёбывался помехами и снова начинал по кругу. Будто у него на шее сработал аварийный маяк для своих на случай полной отключки тушки.

Лера нахмурилась, достала смартфон и быстро застучала пальцами по экрану, подсвечивая себе лицо холодным синим бликом.

— Ну-ка… — Она прищурилась, листая карту. — 2-й Промышленный, четыре. Действительно есть такое. Серая двухэтажка за автосервисами, вывеска: платная клиника, анализы, узи, профосмотры. Отзывов три штуки, все с одной звездой: «дорого, хамят, бахилы платные».

— Нормальная маскировка, — заметил я. — А Штерн?

— В официальном списке врачей нет. Но Серёжа же только что заикался про какого-то знакомого рентгенолога, который вопросы не задаёт. Может, это он и есть? Личный автомеханик для таких вот кадров.

— И что с ним делать? — Я посмотрел на неподвижное тело в светящемся дождевике. — Тащить его в этот «Био-Тест» на себе через туман я не нанимался. У меня ставка кассира, а не санитара морга. Да и Пуговка в зале на честном слове и полутора плитках сидит.

— Никуда мы его не потащим, — покачала головой Лера. — Он же сам кому-то звонил перед тем, как Ка… кое-что ляпнуть. Сказал, приедут.

— Логично. Сидим, не отсвечиваем, ждём спасателей.

Мы вернулись в торговый зал. Лера снова села на табурет у стены, а динамик в коридоре ещё пару минут глухо бубнил свой зацикленный адрес, пока наконец не захрипел и не сдох с тихим сухим щелчком севшей батарейки.

Досье на VIP-Клиента Каруми, часть 1

Ждать пришлось недолго. Минут через десять я заметил через дырки в рольставне, как красный туман снаружи качнулся и раздвинулся, будто кто-то шёл сквозь него боком. Потом к тротуару подкатил автобус.

Обычный ПАЗик, круглый, рыжий от ржавчины, из тех, что в детстве возили нас на речку. Мотора я не слышал вообще, он подъехал тихо, как на выключенном звуке, а из выхлопной трубы валил густой пар. Через щели в рольставне потянуло вишнёвым вейпом, палёной резиной и чем-то больничным, от чего сразу вспоминаешь кабинет биологии и банки на подоконнике.

Окна у автобуса были закрашены изнутри. Белой краской, толстым слоем, с потёками.

— Это не скорая, — сказала Лера, открыв глаза.

— Скорые не пахнут вишней. — Я поднялся с пола и стряхнул гречку с колен. — Это те, кто приезжает после.

— Серёгины, короче.

— Ага.

Дверь автобуса сложилась гармошкой в бок. Первой на асфальт шагнула нога в тяжёлом сапоге, таком, в каких стоят у длинных столов люди в белых халатах, и подошва цокнула о бордюр металлом.

Девица. Она была высокая, выше меня. Прорезиненный фартук до колен, а под ним мерч клуба, розовый и кислотно-зелёный, такой яркий, что глаза резало даже через туман. Зеркальные очки на пол-лица. За щекой круглилась палочка от чупа-чупса, и она перекатывала её из угла в угол, не спеша.

Руки в перчатках до локтя. Кольчужных, из мелких стальных колец, с какими на рынке разбирают туши, чтобы не отхватить себе пальцы вместе с рёбрами.

За ней вышли двое. Шкафы в пиджаках, одинаковые, как купленные по акции два по цене одного. Шеи у них были шире голов.

Я встал к бронестеклу и включил рабочий режим.

Тень. Свет от вывески падал ей за спину, и тень легла на асфальт короткая, обрубленная, полметра от сапог. Хорошо.

Она подошла к окошку, а тень до витрины даже не дотянулась.

— Ладони покажите, пожалуйста, — сказал я в лоток.

Она вынула руки из карманов фартука и повернула ко мне. Кольчуга. Под кольчугой явно пять пальцев, суставы гнулись куда положено, сталь честно позвякивала.

— Локоть согните.

Согнула. В нужную сторону, без насекомьих сюрпризов.

— Подошвы покажите.

Зачем спросил, и сам не знал, этого не было во временных правилах.

Она вздохнула, подняла сапог и показала подошву. На рифлёной резине белел размазанный след, будто она прошлась по чему-то меловому. Шкафы за её спиной повторили движение с точностью манекенов.

Хм… была там же, где тусил Сергунька намедни и тоже измазалась в меле? Интересная инфа, хотя ума не приложу, как она мне пригодится.

— Ещё что-нибудь? — Голос у неё оказался тихий и мелодичный, как у диктора в аэропорту. — Спеть? Назвать девичью фамилию матери? Могу до трусов раздеться и показать шрам от аппендицита. Но он у меня в очень… нестандартном месте, и это будет долго объяснять.

— Достаточно. Заходите.

Я отпер стальную дверь. Она вошла, цокнув набойками по кафелю, посмотрела на разгромленный зал, на гречку, на голову в банке, и ничем не показала, что удивлена. Наверно, видела и хуже. Наверно, сама и убирала.

— Зая, — представилась она, не глядя на меня, и пошла по коридору к Сергуньке. — Не Зайка, не Заечка. Зая.

— Денис. Стажёр.

— Вижу, на бейдже написано. Красивый почерк у того, кто это писал.

— Э-э, слышь, Зая, — послышалось бульканье со стороны прилавка. Толик в банке отчаянно закрутил укроп, пытаясь подать товар лицом. — А Заям нормальные пацаны на маринаде нравятся? Я, если чё, в авторитете был, жил на широкую ногу, пока ноги не списали. Можем в «Полночи» столик на двоих замутить, ты меня на стойку поставишь, я тебе весь вечер тосты говорить буду!

Зая даже не замедлила шаг. Только чупа-чупс во рту громко щёлкнул о зубы.

— Заткнись, — бросила она на ходу, не поворачивая зеркальных очков. — А то я тебя в автоклав определю. Огурцы по-варшавски сделаем.

Толик мгновенно осел на дно и выпустил обиженный пузырь.

— Здравствуйте, искусственная тётя, — раздался тонкий вежливый голос от батареи.

Пуговка сидела на ящике, похлопывая спящего Медведя. Белая костяная пуговица и зеленая школьная качнулись, уставившись Зае прямо в переносицу.

Зая замерла. Сапог с металлической набойкой завис в сантиметре от линолеума. Я увидел, как у неё под розово-зеленым мерчем на секунду окаменели плечи, а щека едва заметно дёрнулась. Она медленно опустила ногу, но к батарее даже не повернулась.

Сделала вид, что не услышала. Только шаг прибавила.

Пуговка вздохнула и снова погладила плюшевый бок. Хлоп, хлоп. Медведь глубоко втянул воздух.

— Не любит здороваться, — тихо констатировала девочка. — Все искуственные тёти гордые.

…Зая остановилась над Сергунькой, склонила голову набок и осмотрела его так, как я осматриваю молочку с утра. Ну типа сроки, целостность упаковки, вздутие.

Проверила пульс на шее, реакцию зрачков и покачала головой.

— Опять шея набок. — Зая перекатила чупа-чупс. — Говорили дебилу, поставь титановый фиксатор. Нет, у него стиль, ему кольчужка на шее вид портит. Ладно, в мясорубку к остальным.

— В какую мясорубку? — не выдержала Лера.

— Фигурально. — Зая обернулась, и в зеркальных очках я увидел два маленьких зала и двух маленьких себя. — Мы не скорая, девочка. Скорая спасает, мы вывозим. Спасать его будут другие, если останется что.

Шкафы прошли мимо меня с мешком. Чёрный, плотный, с ручками по бокам, как у дорожной сумки. Только сумки не бывают такого размера и с такой молнией. Сергуньку взяли под руки, уложили внутрь вместе с дождевиком и очками, и молния пошла вверх с влажным чмокающим звуком, от которого Лера дёрнула плечом.

Из мешка, уже почти закрытого, донеслось двойное хриплое:

— Стажёр… квас… в счёт…

— Обязательно, — сказал я. — С доставкой к вам домой, в мясорубку.

Молния добежала до конца. Мешок унесли к автобусу.

— Менеджер где? — спросила Зая.

— В подсобке. Только он там…

— Я знаю, какой он там. Мне его по телефону описали.

Стаса вынесли через минуту. Мажор, замотанный в пищевую плёнку до подмышек, сиял, как новогодняя витрина. Один из шкафов нёс его за шкирку, вертикально, будто сумку с картошкой, и Стас этому был искренне рад.

— Медведи! — сообщил он мне, проплывая мимо. — Я теперь все про них знаю, Денчик! Я буду богат! За битком будущее! Ту зе мун!

Зая ткнула его пальцем в бок, как тыкают арбуз. Потом приподняла веко, посмотрела в глаз, отпустила.

— Свежий, — заключила она. — Страха ноль. Вообще ноль, ни фона, ни остатков, вычистили под корень. В лабе подкрутим, к понедельнику вернём, если не сгниёт.

— А может сгнить? — спросил я.

— Всё может сгнить, мальчик. Даже ты. Особенно если будешь задавать много вопросов человеку в фартуке.

Стаса понесли к двери. И вот тут у меня включилось то, что Лера называет жадностью, а я называю здоровым отношением к учёту.

— Стоп, — сказал я.

Шкаф остановился. Стас качнулся у него в руке, как маятник.

— Что ещё? — Зая повернулась медленно.

— Он у меня на балансе. — Я похлопал по Терминалу. — Чужой инвентарь на ответственном хранении. Срок сутки. Хотите забрать, подписывайте акт приёма-передачи.

Пауза. Чупа-чупс перекочевал в другой угол.

— Ты серьёзно?

— Совершенно. Иначе на меня недостачу повесят, а у нас тут не камера хранения, но тарифы как на вокзале.

— Продавец. — Она сделала шаг к прилавку, и набойки цокнули очень отчётливо. — Я тридцать лет вывожу тела из точек вроде твоей. Меня ни разу не спросили бумажку. Знаешь, почему «Полночь» до сих пор стоит?

— Я знаю, почему наш Магаз до сих пор стоит. Потому что здесь спрашивают.

Из банки за спиной уважительно булькнуло. Лера у стены не сказала ничего, но я слышал, как она перестала крутить кольцо.

— У меня нет бланков, — сказала Зая.

— У меня есть. — Я оторвал чек, длинный, с сегодняшним «Лейсом с крабом», и перевернул чистой стороной. — Пишите. «Принял две единицы. Одну свежую, одну б/у. Претензий к хранению не имею». Число, подпись.

— Ручку тоже дашь?

— Ручку не дам, она у меня дорогая. У вас свои должны быть.

Зая смотрела на меня секунд пять, и я видел в её очках, как я стою и не двигаюсь. Потом уголок рта у неё дрогнул. Чуть, на миллиметр.

— Хороший, — сказала она куда-то в сторону автобуса, будто там кто-то слушал. — Серёжа был прав. Даже жалко будет.

— Кого?

— Пиши, говоришь. — Она вытащила из кармана фартука маркер. Толстый, без колпачка. Когда провела им по чеку, линия легла тёмно-красная, густая, с запахом железа. — «Принял две единицы. Одна свежая, одна б/у». Число какое?

— Двенадцатое.

— «Претензий не имею». Всё. — Она размашисто подписалась, и подпись эта была похожа на след от когтей. — Довольны, стажёр?

— Оплату за хранение.

— Ты издеваешься.

— Я работаю.

Зая сунула кольчужную руку под фартук и выложила на прилавок две штуки чего-то мелкого, желтоватого, размером с монету. Стук вышел костяной, глухой. Я взял одну. Гладкая, тёплая, на ободке вырезаны крохотные буквы «ПОЛНОЧЬ», а посередине дырка, как в старой пуговице.

— Фишки клуба, — сказала Зая. — Одна равна одному вечеру без очереди. Или одной услуге. Или одной жизни, если торговаться умеешь. Ты, я вижу, умеешь.

Терминал над прилавком щёлкнул и выкатил строку.

[ПРИНЯТО В КАССУ: ЖЕТОН КЛУБА «ПОЛНОЧЬ», КОСТЯНОЙ, 2 ШТ. КУРС К РУБЛЮ УТОЧНЯЕТСЯ. ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ОЦЕНКА: ВЫСОКАЯ.]

Монитор издал тихое довольное урчание, какое я до этого слышал только от Коти над сосиской.

— Кажется, кассе понравилось, — заметила Лера.

— Касса знает цену вещам. — Я убрал фишки в верхний ящик, к пятитысячным. — Всё, забирайте.

Зая уже шла к выходу. У самой двери она обернулась, глянула на Пуговку у батареи, на Медведя, на мерное хлоп-хлоп по плюшевой спине, и чупа-чупс у неё во рту замер.

— Гематоген ещё есть? — спросила она меня.

— Полторы плитки.

— Скажи Директору, чтобы докупил. Много. Не жалей.

И вышла. Автобус проглотил её вместе с мешком и Стасом, дверь схлопнулась гармошкой, и ПАЗик отъехал так же тихо, как приехал, оставив на асфальте только пар с вишнёвым запахом.

— Уехали? — спросил Толик из банки.

— Уехали.

— Нормальная баба, — одобрил он. — Строгая. Я бы с такой посидел. Она хоть перчатки с него сняла?

— Не сняла.

— Вот же жадная. Могла бы и нам оставить.

Из подсобки вышла Фина. Умытая, с мокрыми волосами, шишки блестели. Она посмотрела на меня и молча пошла к стеллажу с лапшой. Подняла швабру. Окунула в ведро.

И начала докручивать петлю. Ровно с той половины, где бросила.

У самого порога дело застопорилось: белые отпечатки от подошв Сергуньки и Заи смываться по-хорошему наотрез отказались. Фина трижды прошлась по ним мокрой тряпкой, налегая на треснувший черенок всем весом, но мутная вода с тихим сухим шипением просто отскакивала от белизны, будто линолеум под ней был раскалён докрасна.

Мел не превращался в обычную серую жижу — он впитывался прямо в пластик, оставляя на стыке плит ровную, матовую черту, от которой отчётно пахнуло старой известковой штукатуркой.

Фина на пару секунд зависла, склонив голову набок и непонимающе моргая голубыми глазами, а потом с тихим упрямым сопением опустилась на колени и принялась скоблить въевшийся след ногтями сквозь тряпку, с силой втирая воду в геометрию, которая наотрез отказывалась исчезать.

Я слушал, как тряпка шуршит по линолеуму, и не сразу заметил, что в зале стало очень тихо. Холодильник гудел, Медведь дышал, Пуговка хлопала. А между мной и Лерой лежало что-то тяжёлое, чего не уберёшь шваброй.

Она стояла у стены с расписанием и держала кулон в кулаке. Смотрела она на меня, и на этот раз не отводила глаз.

Лера слышала всё, что хотел передать подражатель, до последнего слова.

И потом смотрела на меня так, как смотрят на дверь, за которой никого не должно быть, но всё равно что-то скребётся.

Я хотел спросить. Слова были готовы, простые, три штуки: «Что он сказал?». Но за спиной, на стене, висел листок с правилом, и я его помнил лучше, чем расписание пар. «Если Гость начинает фразу со слов „Денис, знаешь, почему Директор выбрал именно тебя“, немедленно перебей его. Иначе смерть».

Лера не была Гостем. Формально. Но правило не уточняло, кто именно должен договорить. А я за свою карьеру кассира уже видел, как Система трактует формальности.

Она тоже молчала. И я видел, чего ей это стоило.

У неё в голове это сидело незакрытой петлёй, как у Фины восьмёрка. Незаконченная мысль, которую надо кому-то отдать, иначе она проест дыру. И единственный человек, которому это можно отдать, стоял напротив и не имел права слушать.

— Лера, — сказал я. — Не надо.

— Я знаю.

— Триста пятьдесят в час. За неведение. Я подсчитал, это выходит дороже моего оклада. Ну если не считать ночные смены и бонусы.

— Знаю, Денис.

Она отпустила кулон. Обсидиан качнулся на цепочке и лёг на кожанку. Пальцы нашли кольцо, провернули один раз и остановились. Лера шагнула от стены, один шаг, и я увидел на её лице то, чего не видел ни в аудитории, ни в метро, ни в клубе.

Решимость, как у человека, который уже прыгнул и теперь просто ждёт упругой толщины воды.

Рука сама нашла в кармане жилетки связку ключей. Я сжал их так, что зубцы впились в ладонь, и приготовился разжать пальцы.

— Денис… — тихо прошептала Лера, глядя мне прямо в глаза.

Ключи в кармане врезались в ладонь. Я уже прикидывал, какой стороной они полетят: связка тяжёлая, с брелоком от подсобки, о линолеум даст такой звон, что заглушит любую фразу.

И тут же за спиной раздалось: хлоп, хлоп, хлоп.

Пуговка у батареи гладила плюш. Медведь выдохнул, и по стеклу холодильника поползла мутная плёнка.

Черт, а шуметь-то нельзя. Ну и выбор. Или сдохнуть от лишнего знания, или разбудить нечто размером с девятиэтажку.

Глава 4. КАССИРУ ЗАПРЕЩАЕТСЯ УМНИЧАТЬ ПОСЛЕ ТРЁХ НОЧИ

— Вынь руку из кармана, — тихо сказала Лера. — Я не про это.

— Ты не знаешь, про что я подумал.

— Знаю. Ключи, да? Хотел на пол?

— Другого гонга у меня нет.

— Не понадобится. — Она посмотрела на Пуговку, потом снова на меня. — Я не самоубийца, Денис. И ты мне нужен живым и здоровым.

Я разжал пальцы. Не до конца. Оставил связку в ладони, просто перестал давить.

Лера подошла к прилавку и облокотилась. Кольцо на большом пальце провернула раз, второй, замерла.

— Я не люблю быть в долгу, — сказала она. — Никому. У меня даже за кофе в столовке привычка вернуть до копейки, ты знаешь

— Ага. Ты мне сорок рублей за раф совала полторы недели назад.

— Вот. А тут не сорок рублей. — Она глотнула воздух. — Ты мне сегодня жизнь спас. Прямо здесь, вон на том квадрате у батареи. Я стояла, смотрела на рога и думала: ну всё, красиво выходит, хоть ботинки новые. И тут ты со своей восьмёркой. Кто вообще додумался бы орать на неё про грязный квадрат?

— Стажёру надо ставить задачу. Иначе она сама себе задачу найдёт.

— Ага. Нашла бы. — Уголок рта дёрнулся, но улыбки не получилось. — И это второй раз. В метро мы квиты были, там мы оба друг друга тянули. А сегодня я стояла, как мебель.

За её спиной Фина скребла ногтем несмываемую меловую черту. Тряпка шуршала.

— В Клубе ты мне жизнь спасла, — заметил я. — А то бы до сих пор бегал с кучей дополнительных глаз.

— Но ты был бы жив, — заметила она. — А сегодня я вполне могла остаться без головы.

Я хотел ответить, но она жестом остановила меня.

— И ещё, — сказала Лера тише. — То, что сказал Подражатель. Через стекло.

Я молча смотрел на неё.

— Не смотри так, я нема как рыба. Я только скажу, какого оно характера. Оно… — Она подобрала слово и не нашла. — Оно вообще никому. Не тебе, не мне, не Директору твоему. Я это положу в самый дальний угол, и закрою замок.

— В блокнот?

— Даже Блокнот не для такого. — Пальцы легли на кулон, отпустили. — Оно Блокнот просто разорвет в клочья… Короче, я это придержу. Но оно мне спать не даст, Денис. Я уже это чувствую, как зуб, который начинает ныть, и знаешь, что к утру разнесёт всю щёку.

Я кивнул. Слов не было, а кивки бесплатные, Жаба одобряет.

— И поэтому… — Она выдохнула так, будто собиралась нырять. — Прости меня.

— За что?

— За то, что многого не говорила. За все секреты. Ты помнишь Клуб? Я тогда сказала: потом расскажу. Обещала. Ты кивнул и не спросил, а я не рассказала, — она виновато улыбнулась. — Денис, ты же не слепой, ты это видишь. Ты каждый раз видишь, когда я замолкаю на середине.

— Вижу.

— И молчишь.

— У нас в магазине за неведение доплачивают. Я думал, ты знаешь.

Она фыркнула. Коротко, носом, и снова стала серьёзной.

Я слушал и кивал, и всё это звучало гладко, без единой дыры. Человек чуть не умер, человек испугался, ему захотелось выложить карты. Логично. Так люди и делают.

Только почему именно сейчас?

Из-за Фины? Из-за того, что я между ней и рогами встал с шваброй и напоминанием про третий квадрат? Совесть догнала, захотелось расплатиться, пока не остыло?

Не-е-е-е-е, это точно из-за того, что она услышала через стекло. Чего-то такое про меня, после чего смотрела с таким испугом, будто за моей спиной кто-то стоит. И теперь спешит выложить своё, пока я не выложил… что? Я сам не знаю, что у меня в рукаве. Может, она знает.

Или я себя накручиваю. Ночь, туман, поясница ноет. Параноик в жилетке.

— Ты, — сказала Лера, — должен узнать про меня всю правду. Так будет честно. Я про тебя… кое-что знаю, и ты имеешь право знать про меня.

Я подался вперёд. Локти на прилавок, пальцы сцепил. Внутри что-то ёкнуло, как когда Терминал начинает печатать длинную строку, и ты ждёшь, сколько там нулей.

— Слушаю.

— Я ничего не скажу.

— Э-э.

— Погоди, — Она подняла ладонь. — Не потому что не хочу. Я пробовала, Денис. Проговаривала это про себя раз пятьсот. Словами такое не передать. Ты либо решишь, что я окончательно поехала, либо решишь, что я вру, третьего нет. Это надо увидеть.

— Увидеть.

— Поэтому я тебя зову к себе. Домой. В гости. В эти выходные.

Пауза вышла длинная, и в ней Медведь выдохнул, а Толик в банке с заметным усилием промолчал.

Девушка приглашает парня домой на выходные, да-а-а-а, богатая тема для разговоров.

— Домой, — повторил я.

— Не в этом смысле, Денис, не делай такое лицо.

— Нормальное у меня лицо, чё ты…

— У тебя лицо кассира, которому вместо купюры сунули жетон. — Она отлипла от прилавка, поправила кожанку. — Только сперва дела.

— Э-э… дела?

— Тебе квартиру надо найти нормальную. У меня есть риелторша, тётя Ира, она мебельные салоны отцу снимала, рекомендую. И Фину по врачам сводить. Успеем к субботе, значит суббота. Не успеем, воскресенье.

Я снова кивнул. Заинтриговала, ничего не скажешь. Внутри червяк сомнения ворочался всё там же, под рёбрами. К себе домой. Хорошее место, если хочешь показать… что-то. Ещё лучше, если хочешь изучить кого-то поближе, не рискуя стенами магазина.

Или просто человек зовёт в гости. На чай. Бывает и такое, говорят.

— Прости, но по-другому никак, — сказала Лера. Она смотрела на меня прямо, не отводя. — Рассказать не могу. Показать могу. И надеюсь, что ты поймёшь. Хотя бы потом. Хотя бы частично.

— В субботу, — сказал я. — Записал.

— Где?

Я постучал пальцем по виску.

— Там надёжнее, чем в Терминале. Терминал за хранение берёт.

Приоткрытая дверь подсобки скрипнула и начала открываться. В щели показался рыжий нос. За ним ухо, потом второе, потом Котя целиком, с раскрытой пастью посреди зевка.

Заместитель по безопасности проспал весь махач. Проснулся, видимо, когда шкафы паковали Стаса. Повозился, повернулся, обиделся на шум и вот теперь вышел на инспекцию.

Он остановился в проёме и осмотрел зал. Разгромленный стеллаж с лапшой лежал набок, из разорванного пакета медленно сыпалась гречка, под батареей блестело стекло, посреди линолеума белела меловая геометрия.

Котя посмотрел на всё это так, как бухгалтер смотрит на чужую отчётность. Без интереса. Не его участок, это стажёра проблемы.

Потом повернул голову к Фине.

Пошёл. Не спеша, хвост трубой, лапы ставит одну перед другой по прямой, как по канату. Обошёл гречку, обошёл стекло, ни разу не наступил. Остановился у Фины, которая всё ещё стояла на коленях с тряпкой. Стажёр замерла, как зависший компьютер.

Котя привстал на задние лапы, упираясь в нее передними. Потянулся мордой к её лицу. Понюхал щёку, висок, влажные волосы. Потом выше, к чёрной костяной шишке, всё ещё тёплой после того, как над ней горели рога. Фина послушно наклонила голову.

Я поймал себя на том, что не дышу. Лера рядом тоже.

Котя упёрся передними лапами Фине в плечо, вытянулся и ткнулся мокрым носом прямо в шишку. Потёрся щекой, потом другой, потом всей мордой, я услышал классическое кошачье урчание. Не то тихое, что бывает над сосиской. Скорее низкое, тракторное, с перебоями, будто в подсобке кто-то запустил второй генератор.

Терминал над прилавком мигнул.

[ПСИХОСТАБИЛЬНОСТЬ ПЕРСОНАЛА ВОССТАНОВЛЕНА НА +12%]

[ИНВЕНТАРЬ № 0002 СТАБИЛИЗИРОВАН. СТАТУС: БЕЗОПАСНА]

Фина выронила тряпку и обхватила кота. Подняла. Уткнулась лицом в рыжий бок, и плечи у неё опустились, впервые за последний час опустились.

Я услышал, как она выдохнула. Долго, со всхлипом в конце.

Котя терпел, позволяя себя тискать. Более того, он подставил подбородок для почесушек, а урчание пошло ещё гуще.

— Вот же кот, — сказал Толик из банки. Тихо, почти уважительно. — Я тут в рассоле весь вечер сидел, а он вышел, понюхал, и всё, баба его. Талант.

— Ты тоже понюхай, — сказал я.

— Как? Ты забыл, где мой нос? В той же банке, где и всё остальное.

Фина села на пол, прямо в мокрое, с котом на коленях. Чесала ему живот. Мурлыкала под нос свою босса-нову, тихо, на два тона ниже, чем обычно.

Котя полежал у неё минуты две, потом вывернулся и спрыгнул. Постоял, потряс лапой, к которой прилипла гречка. И пошёл дальше.

К Пуговке.

Я дёрнулся сказать что-нибудь, потом сообразил, что говорить нечего. Котя понюхал сандалик без ремешка. Носочек был в сажe. Потом привалился боком к тонкой ноге в горошек и потёрся, раз, второй, и хвост загнулся вопросительным знаком.

Пуговка опустила голову. Пуговицы повернулись со скрипом ниток, белая и зелёная, глядя вниз. Она, сосредоточившись на Мишке, заметила кота только сейчас.

— Ой, — сказала она. — Дядя кот.

Свободной рукой, той, что не хлопала по плюшу, она погладила Котю по спине. Осторожно, двумя пальцами, как гладят чужого. Котя ткнулся ей в ладонь макушкой. Она улыбнулась, и в улыбке блеснула стальная пила с параллельными бороздками, но сама по себе улыбка была нормальная. Детская.

— Тёплый, — сказала Пуговка. — Мишка, видишь, дядя кот. Он тёплый. Уютный. Помурлычет нам, будем крепко спать.

Хлоп. Хлоп. Медведь выдохнул, и Котя от этого выдоха даже ухом не повёл. Потоптался, свернулся на полу между сандаликами и закрыл глаза.

Лера рядом со мной медленно выпустила воздух.

— Ладно, — сказала она. — Твой кот только что сделал за две минуты то, на что я бы решалась полгода, и то не факт.

— Он на ставке. Директор ему влажный корм выписывает по норме.

— Мало выписывает.

Она отвернулась от батареи и посмотрела на часы над дверью. Половина четвёртого. Потом на Фину, которая подобрала тряпку и снова занялась меловыми разводами. Уже без остервенения, просто потому что задача не закрыта.

— Денис. А тётя Зина?

— Ага, в восемь придёт.

— Как думаешь, каков шанс, что рано или поздно она, или кто-то из покупателей произнесет слово Ка… запрещенное слово?

— Думаю, шансы близки к ста процентам. Возможно, в первый раз повезет и Фина не услышит. Но на второй фразе Фина точно сносит ей голову шваброй, а на третьей мы вызываем Заю.

— Не смешно.

— Я не смешил, а считал.

Я вышел из-за прилавка, обогнул гречку и подошёл к овощной витрине у стены.

Тэ-э-экс… Всё на месте. Два кочана пекинской в плёнке, вялые, как и обещала Зина. На третьей полке над ними шесть банок «Тушёная с грибами». В холодильнике у двери, за стеклом, поднос с пирожками, и на половине картонки маркером выведено: «с капустой, 45».

— Буквы «К» навалом, — сказал я. — Целая категория. Три позиции, если пирожки считать.

— Уши ей заткнуть ватой, — сказала Лера. — Фине.

— Через вату она может услышать.

— А Зина пусть с ней жестами.

— Тёть Зина глухую бабку в очереди переорала на прошлой неделе. Она не умеет жестами, а даже если бы умела, то не стала бы из принципа.

— Тогда Фине на день выходной. Пока не придумаем, что с ней делать… ну либо пока Сергунька снова не объявится и не выдаст ценные инструкции.

— У Инвентаря нет выходных. — Я похлопал по карману жилетки, нашёл маркер. — Зато у Инвентаря есть инструкция.

Из-под витрины я вытащил крышку от коробки с «Лейсом». Картон плотный, гладкий с одной стороны. Положил на прилавок, распрямил и стал писать. Маркер скрипел.

ВНИМАНИЕ.

До особого распоряжения товар категории «Листовые зелёные кочаны» называть исключительно «Хрустящий шар» или «Овощ № 4».

За употребление слова на букву «К» в торговом зале: немедленное дисциплинарное внушение от клининг-менеджера шваброй.

Администрация.

Лера прочла через плечо.

— Клининг-менеджера.

— Да.

— Она стажёр. У неё на бейджике «стажёр» написано, я сама видела.

— Повысил. Задним числом, за спасение стеллажа. — Я подчеркнул «Овощ № 4» два раза. — Она сегодня одной рукой стеллаж удержала, пока пол трясло. Это уже не стажёрский уровень.

— И как ты объяснишь всё это тёте Зине?

— Никак. Она не прочитает.

Лера открыла рот, закрыла и потёрла переносицу.

— Точно. Ей же на всё пофиг, кроме кроссвордов…

— Именно, — подтвердил я. — Записка для тёти Зины это бумажка на стенке, она её увидит, скажет «опять чего-то понаписали» и пойдёт кассу открывать. И первым делом спросит, почему ка… — Я оборвал себя. Посмотрел на Фину. Фина скребла пол и ни на что не отреагировала. — Почему овощ номер четыре такой вялый.

— Короче говоря, наушники, — сказала Лера.

— Какие?

— Строительные. Жёлтые такие, с дугой, которые на стройках носят под каску. Плотные. Они гасят перфоратор, Зину, наверное, тоже загасят. Хотя бы до половины.

Я представил: Фина в моей толстовке, в синей жилетке, с двумя чёрными шишками во лбу и жёлтыми наушниками поверх шишек. Моет пол восьмёрками. Тётя Зина орёт ей в спину про вялые кочаны, а Фина кивает и мурлычет босса-нову.

Ну ничё так, миролюбиво.

— На складе такого нет, — сказал я, потирая затылок. — Я каталог знаю наизусть, там из защитного только беруши с Изнанки, и от них, подозреваю, люди глохнут навсегда.

— За трамвайными путями строительный, в семь открывается. Возьми две пары, одну запасную.

— Ты говоришь «возьми», как будто я не всю ночь на ногах.

— Ты кассир, тебе положено.

Я вернулся к прилавку и приклеил картонку скотчем к боку витрины, на уровне глаз, рядом с ценником на пекинскую. Ровно, по нижнему краю полки. Отошёл, посмотрел. Криво. Переклеил.

Фина подняла голову. Она посмотрела на картонку, потом на кочаны в плёнке, потом на меня. Тряпка замерла в руке. Голова склонилась набок, чуть-чуть, и в глазах у неё стоял тот самый вопрос, с которым она держала над головой краба: я правильно?

Я показал на витрину.

— Овощ, — сказал я. — Номер четыре. Запомни.

Она посмотрела на кочаны ещё секунду. Потом кивнула. Один раз, коротко, как отмечают галочкой пункт в чек-листе. И снова опустилась к своим меловым разводам.

Шурх. Шурх-х-х-х…

Лера достала телефон, набрала что-то быстро, убрала. Потом снова достала.

— Тётя Ира ответила, — сказала она. — Пишет: есть двушка на Веретейском, пять минут пешком, хозяйка нормальная. Завтра в три часа можно смотреть.

— Тётя Ира не спит в такую глубокую ночь? Уважаю. Тоже, как я, в какой-нибудь Проклятой Конторе работает?

— Она риелтор на юго-востоке Москвы, Денис, — невозмутимо отозвалась Лера. — У нормальных риелторов биологические часы сломались ещё при Лужкове. Они спят только в налоговый период, да и то стоя.

— Сколько хочет? — сразу включился мой внутренний Жабо-Бухгалтер. — Если больше двадцатки, я остаюсь жить на армейской раскладушке в подсобке. Тут хотя бы коммуналка бесплатная. Если, конечно, не считать штрафы от кассы.

— Двадцать семь плюс счётчики. Бабушкин ремонт, но без ковров на стенах и, главное, первый этаж. Окна во двор, от промзоны закрыто девятиэтажками, аномальный фон тихий.

— Первый этаж? — хмыкнул я. — М-м-м, чтобы быстрее выпрыгивать в форточку, когда обои начнут дышать, кайф, надо отрывать с руками…

— Именно. Видишь, логистика выживания уже укладывается в твоём дипломе.

— За двадцать семь тысяч я сам готов научиться дышать через обои, — вздохнул я, прикинув остаток ночной выручки минус штрафы и маржу за фишки из «Полночи». — Ладно. Посмотрим. Если хозяйка не окажется голосистой похитительницей новоселья с пропиской на Изнанке, может, и сойдёмся.

Лера опустила телефон в карман кожанки, но руку оттуда не вынула. Пальцы снова легли на грудь, нащупав под тканью обсидиановый кулон. Взгляд её метнулся к Фине, которая упорно, миллиметр за миллиметром, соскабливала въевшуюся в стык линолеума белизну.

— Денис. Есть ещё кое-что, — негромко произнесла она, сбавив ироничный тон.

— Если ты про ещё один штраф за порчу торгового инвентаря, то пощади. Моё сердце этого не выдержит.

— Я про камень, — Лера чуть вытянула цепочку, показав гладкую чёрную грань. — Ты обратил внимание? Обычно при контакте с Финой кулон теплеет. Он воспринимает её как нормального, живого человека — ну, с ледяной кожей, но всё-таки человека. Запах хлеба, шампуня, вот это всё…

— А когда вылезли рожки?

— Он замёрз. В долю секунды, — Лера нахмурилась, вспоминая вспышку ярости у стеллажа. — Иней пошёл коркой, как в морозилке. Это значит, что в момент активации этих рогов Фина насквозь пропитывается чистой силой Изнанки.

— Типа становится проводником под напряжением в миллион вольт?

— Типа того…

— То есть наш клининг-менеджер — ходячий биологический реактор на голосовом управлении, — подытожил я, потирая ноющую поясницу. — И если кто-то на кассе случайно закажет пирожок с «овощем номер четыре», нас разнесёт к чертям вместе с фундаментом. Замечательные новости для половины четвёртого утра.

— Зато честно, — парировала Лера с лёгкой, кривой усмешкой. — Ты же сам просил без секретов. Вот тебе сухая аналитика рисков.

— Спасибо, Лер. Ты умеешь поднять рабочий настрой. Теперь я точно спокоен за нашу пожарную безопасность.

Досье на VIP-Клиента Каруми, часть 2

Штраф до сих пор висел на экране Терминала третьей строкой сверху и никуда не собирался.

[ПОРЧА ТОРГОВОГО ИНВЕНТАРЯ И ОБОРУДОВАНИЯ И ПРОЧИЕ НАРУШЕНИЯ. ВИНОВНИК: ИНВ. № 0002. ОТВЕТСТВЕННОЕ ЛИЦО: КАССИР. УДЕРЖАНИЕ: 5 000 ₽]

Я перечитал её раза четыре, как будто от этого цифра могла усохнуть. Пять тысяч. Это две строительные пары наушников, неделя гематогена с орехами и ещё останется на нормальный корм Коте вместо сосисок.

Со стены за спиной тихо булькнул Толик, устраивая лицо поудобнее в рассоле. Фина у порога закончила восьмёрку и начала новую. Солевые разводы медленно, но верно сдавали позиции.

— Ты сейчас будешь с ним спорить, — сказала Лера. Не спросила, отметила как факт.

Ох уж эти проницательные альтушки с тяжелой судьбой.

— Да какой нафиг спорю… Я подаю апелляцию. Это разные процедуры.

— Денис, это касса.

— Ха! У этой кассы характер хуже, чем у гадюки, — Я подтянул клавиатуру. — Там есть раздел четыре, «Ответственность персонала», где притаился пункт четыре два. И в нём написано, что ущерб, причинённый третьим лицом в состоянии аффекта, на кассира не вешается.

— Фина не третье лицо, она инвентарь.

— Инвентарь не бывает в аффекте. Значит, в момент удара она была лицом. Пусть машина сама выбирает, кем её считать, мне любой вариант подходит.

— Ты хочешь свалить вину на Фину?

— Лицо в состоянии аффекта не несет ответственности за причиненный ущерб.

— То есть никто не несет ответственности.

— Ну да. Форс-мажор же.

Лера прислонилась плечом к шкафу с сигаретами. На меня она смотрела как на человека, который собрался поспорить с турникетом в метро. С интересом, но без веры.

Я набрал код апелляции, тот самый, который ни один нормальный кассир не набирает, потому что он на восемьдесят седьмой странице и мелким шрифтом. Экран моргнул и выдал пустое поле для обоснования. Курсор мигал зелёным, требовал текст.

Печатал я медленно, подбирая слова, как на экзамене у злого препода.

«П. 4.2 ТК Магазина. Ущерб причинён третьим лицом в состоянии аффекта, вызванного несанкционированным вербальным триггером со стороны посетителя. Кассир превентивных мер принять не мог по причине отсутствия информации о триггере на момент инцидента. Прошу пересмотреть».

Нажал ввод и быстро убрал руки с клавиатуры, как будто она могла укусить.

Экран задумался. В центре выстроились три зелёные точки и начали переливаться слева направо, потом справа налево, потом опять слева направо. Гул холодильников казался громче обычного. Фина мурлыкала свою босса-нову. Пуговка в своём углу мерно похлопывала медведя, хлоп, хлоп, хлоп, и я поймал себя на том, что считаю эти хлопки вместо секунд.

На двадцать восьмом хлопке принтер под монитором заскрипел, и выплюнул ленту.

[АПЕЛЛЯЦИЯ РАССМОТРЕНА]

[ШТРАФ СНИЖЕН ДО 2 500 ₽ И ОДНОГО ДОБРОГО ДЕЛА]

Я поднял ленту и показал Лере, не оборачиваясь, через плечо, как выигрышный билет.

— Что я говорил.

— Одного доброго дела, — прочитала она. — Это что за валюта?

— Не знаю. Но она дешевле двух с половиной тысяч, я уверен.

Принтер не остановился. Лента поползла дальше, и я почувствовал, как радость сползает с лица примерно с той же скоростью.

[ДОПОЛНИТЕЛЬНО. ПРИ ПРОВЕРКЕ ЖУРНАЛА СМЕНЫ ВЫЯВЛЕНО: ГРАЖДАНКА СОКОЛОВА В. И. СОТРУДНИКОМ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ. НАХОДИЛАСЬ В ТОРГОВОМ ЗАЛЕ ДО АКТИВАЦИИ УСЛУГИ «НОЧНОЙ ПРИЮТ»]

[НАХОЖДЕНИЕ ПОСТОРОННИХ ВНЕ РЕЖИМА УСЛУГИ: НАРУШЕНИЕ. УДЕРЖАНИЕ: 2 500 ₽]

[ИТОГО К УДЕРЖАНИЮ: 5 000 ₽ И ОДНО ДОБРОЕ ДЕЛО]

Чё??? Я округлил глаза.

Лера читала это через моё плечо, и я слышал, как она втянула воздух носом.

— Ну спасибо тебе, — ровно сказала она. — Какое-то время я тут была посторонней.

— Ты не посторонняя. Ты… консультант… — выпалил я.

— Консультант без договора. Хорошо звучит для суда.

— Я тебя не оформлял, потому что если бы оформил, она бы с тебя тоже удержала… не знаю, что именно… хрен знает, что они удерживают с пользователей Приюта, но я уверен, что удерживают. Считай, что я тебя прикрыл.

— На две с половиной тысячи из своего кармана. Красиво прикрыл.

Я хотел ответить, но принтер хрюкнул последний раз и добавил строку, после которой отвечать стало нечего.

[ПРИМЕЧАНИЕ: КАССИРУ ЗАПРЕЩАЕТСЯ УМНИЧАТЬ ПОСЛЕ ТРЁХ НОЧИ]

Лера прочитала это вслух. Сзади, из банки, донёсся булькающий гогот.

— Денчик, тебя касса послала, — сообщил он в стеклянную стенку. — Красиво послала, по понятиям. Я б так не смог.

— Ты и не мог бы, у тебя рук нет для клавиатуры, — сказал я и оторвал ленту.

Пять тысяч так и остались пятью тысячами, только теперь в нагрузку шло какое-то доброе дело, а у меня было ощущение, что регламент мне это доброе дело ещё припомнит. Я сложил чек и сунул в карман жилетки, к мультитулу. После трёх ночи, значит. Умником быть нельзя.

После трёх… Минуточку!!!

Глянул время. Дедовы часы показывали три тридцать одну, секундная стрелка уже уходила от шестёрки вверх.

В животе что-то оборвалось и полетело вниз с той скоростью, с которой падает сорвавшийся поддон в шахте.

Две минуты. У меня было две минуты до окна, а я тут переписывался с кассой про пункт четыре два.

— Денис?

— Ква-а-а-а-а-а-а-а-ас!!!

Нижний ящик встретил меня замком. Кодовый, механический, четыре колёсика, я его открывал уже сотню раз с закрытыми глазами. Но сейчас металл был покрыт сизой липкой плёнкой, конденсат, холодный, как на бутылке из морозилки, и пальцы соскользнули с первого же колёсика. Я вытер руку о джинсы, схватил снова. Колёсико провернулось на два деления вместо одного.

— Тише, — шепнула Лера сверху. — Медведь.

Медведь дышал в углу приюта так, что стекло витрины с молочкой запотевало в такт, и если бы я сейчас саданул ящиком, как хотелось…

Я стиснул зубы и стал набирать код медленно, по одному щелчку, с той аккуратностью, с какой сапёр не хочет, но вынужден.

Первое колёсико встало. Второе. На третьем замок заело, потому что внутрь натёк тот же конденсат и смазка загустела.

Я дёрнул язычок вверх. Не пошёл. Дёрнул ещё раз, уже с злостью, и он поддался с мокрым чмоканьем.

Ящик выехал. Синяя подсветка ударила по глазам. Свежая бутылка, купленная мной ещё вчера, стояла на своём месте, между мешочком с солью и банкой чёрного табака, тёмная, без этикетки, с сургучной пробкой.

Три тридцать два.

Ложечка, где мать ее пластиковая ложечка? Я дотянулся до стакана снизу, свалил половину вилок на пол и не стал собирать.

Нож! Тоже пластиковый, тоже дошираковский. Я выдрал пробку, сургуч посыпался за воротник, и наклонил бутылку над ложкой.

Квас не пошёл.

Я знал, что он не пойдёт, он никогда не идёт сразу, ему, суке такой, надо подумать. Но у меня не было времени на его философию. Тёмный «язык» выглянул из горлышка, потянулся, как всегда, к пальцам, к теплу, и я не стал ему объяснять про чек и собственника. Просто подставил нож и срезал. Резко, как отрезают нитку зубами.

Треск разорванного шёлка получился громче, чем в прошлые разы. В углу приюта Пуговка перестала хлопать. Секунда тишины, потом хлоп, хлоп, хлоп возобновилось, чуть быстрее, и медведь выдохнул так, что бутылки на полке с пивом отозвались тонким звоном.

Крупная капля шлёпнулась в ложку. Она лежала криво, размазанная по одному краю, и не ждала. Она как будто отвернулась.

Плевать, дозировка, судя по размеру капли, вышла идеальная.

Я поднёс ложку ко рту и глянул на часы, потому что не мог не глянуть.

Три тридцать четыре. Стрелка перескочила прямо перед глазами. Твою мать…

Я всё равно проглотил.

В прошлый раз была ржаная корочка и холодок, сегодня же во рту разлилась ржавчина. Настоящая, как если лизнуть старую трубу в подвале. Потом ил, колодезный, с песком на зубах, тяжёлый и тёплый. И он не проваливался вниз, а стоял в горле, как стоит вода в забитом сливе.

Я сжал зубы, чтобы не выплюнуть. Проглотил ещё раз, пришлось сглотнуть несколкьо раз, чтобы протолкнуть в пищевод.

Оно ушло вниз. Оставило на языке след, будто я провёл по нёбу монетой.

Я закрыл бутылку, вогнал пробку, придавил гирькой, задвинул ящик. И всё это на автомате, потому что руки сами знали порядок. Потом сел на пол, привалившись спиной к прилавку, и закашлялся.

Тихо. Я старался тихо, в кулак, с оглядкой на угол с медведем. Кашель был сухой, царапающий, как после пыли на складе.

И вот тут я увидел.

Лампа над прилавком висела за спиной. И моя тень лежала передо мной на линолеуме.

Тень как тень. Обычно она копирует всё, кроме кашля. Сергунька в прошлый раз проверял и хмыкнул, что это нормально, у тех, кто пьёт квас, тень немного ленивая, но это нормально.

Но в этот раз… её грудная клетка дёрнулась одновременно с моей. Раз, потом ещё, коротко, конвульсивно, точно повторяя мой кашель. Беззвучно. Тени не кашляют вслух. Но плечи у неё пошли вверх и вниз именно так, как ходили мои.

Откашлявшись, я замер. Тень тоже перестала.

А потом плоская голова на линолеуме едва заметно повернулась. Вбок, к моему настоящему лицу, градусов на десять, как поворачивают голову, когда хотят проверить: увидел или нет?

Или не поворачивалась. Лампа над прилавком старая, дрожит, и от дрожащей лампы тени дёргаются. Я моргнул. Голова на полу лежала ровно, как и положено тени человека, который сидит на полу и смотрит перед собой.

— Ты видела? — спросил я, не поднимая глаз. — Она кашляла и… голову повернула!

Лера сидела на корточках рядом. Я не заметил, когда она села. Пальцы у неё были в кармане кожанки, там, где кулон.

— Она кашлянула, — сказала Лера. — С тобой вместе.

— Раньше так не делала.

— Знаю. Ты мне рассказывал. Гордая. — Она помолчала. — Про голову я не уверена. Может быть, лампа.

— Может быть, лампа, — согласился я.

Мы оба знали, что лампа тут ни при чём, и оба решили, что вслух это произносить не обязательно. Лера вытянула руку и пощупала мой лоб тыльной стороной ладони, как мама делала в детстве.

— Холодный, — сказала она. — Как обычно последнее время. Не хуже.

— Спасибо, доктор. Вкус был другой.

— Какой?

— Ржавый. Как из трубы.

Лера убрала руку и посмотрела на часы у меня на запястье, потом на терминал. Монитор тихонько тренькнул, и на экране проползла строчка, которой я не просил.

[ПРИЁМ ЗАФИКСИРОВАН: 03:34. ОТКЛОНЕНИЕ ОТ РЕГЛАМЕНТА: +60 СЕК. ПОСЛЕДСТВИЯ: УТОЧНЯЮТСЯ]

— Уточняются, — повторила Лера. — Хорошее слово. Как в военкомате.

— Он всегда так. Когда не знает, пишет «уточняются», потом через неделю выставляет счёт.

Я упёрся ладонью в пол, чтобы встать, и на секунду задержался, глядя на тень. Она поднялась вместе со мной, ровно, без задержки, как ни в чём не бывало. Примерная тень образцового кассира.

— Ну, — Лера отряхнула колени, — главное, чтобы она не начала кашлять вместо тебя, верно?

— В целом да. Сергунька так и говорил. Пока она повторяет, всё нормально. Когда начнёт опережать, звонить ему.

— Он сейчас в мешке едет в лабораторию с пробитой головой.

— Значит, в случае чего буду выкручиваться сам.

Сзади звякнула банка. Толик раскачался так, что стекло ударилось о полку, и заговорил в стенку сиплым басом, который в рассоле звучал как из ведра.

— Денчик. Слыш. Дам совет, братуха, бесплатно, как ровному. Опоздал на минуту, так и веди себя, как будто так задумано. Понял? Не мечись. Я вот когда на смену к Витьку на металлолом опаздывал, я заходил медленно, с лицом, будто я не опоздал, а они рано пришли. Прокатывало, между прочим, раза три.

— А на четвёртый?

— На четвёртый Витёк мне башню чуть не оторвал, — признал Толик и подумал. — Но то другое, там водка была палёная. И второе. С кассой не спорь. Касса как протокол у ментов, там чего написано, то и было, и не важно, что ты помнишь по-другому. Хочешь спорить, спорь с людями. Люди слабее.

— Это ты сейчас про кого, про людей?

— Про всех, кто с руками. Мне с прилавка видней.

Лера издала звук, который при желании можно было бы принять за смешок. Из угла приюта ей ответил другой голос, звонкий и ровный, как у отличницы у доски.

— Дядя кассир, а вы неправильно проглотили.

Я обернулся. Пуговка с улыбкой смотрела на меня, блестя своим пиранье-фрезерным оскалом. Котя лежал у её сандаликов клубком и не шевелился, только ухо дёрнулось слегка. Белая пуговица на левом глазу смотрела на меня, зелёная чуть повернулась, скрипнув ниткой, к моей тени на полу.

— В смысле неправильно?

— Мама говорила, лекарство запивать надо кипячёной водой и потом сидеть тихо десять минут, не разговаривать. А вы сразу с кассой разговаривать стали. Оно и не улеглось. — Она погладила медведя по шву на спине. — И на тень кашлять нельзя. Тени обидчивые, она потом ночью ляжет не туда.

— Спасибо, — сказал я, потому что не знал, что ещё сказать ребёнку без глаз, который дал мне медицинский совет из семьдесят девятого года. — Учту.

— Ещё гематоген у вас закончился, — добавила Пуговка тем же тоном. — Я видела, когда вы ящик открывали. Мишке до утра надо ещё парочку. Он к утру всегда голоднее.

Я посмотрел на ящик. Она была права, и это меня почему-то задело сильнее штрафа. Я про запасы знаю всё, я по каталогу ориентируюсь лучше, чем по расписанию пар, а тут семилетний ребёнок сосчитал мой нижний ящик через прилавок, не имея глаз.

— Пойду на склад, — сказал я. — Там ящик гематогена с орехами лежал на поддоне, вчерашний.

Фина подняла голову от тряпки. Я показал ей рукой: продолжай. Она кивнула, галочка в чек-листе, и снова опустилась к полу. Босса-нова возобновилась с той ноты, на которой прервалась.

— Я с тобой, — сказала Лера.

— Там сыро. И там лифт, из которого намедни краб вылез.

— Ну что ж, я готова рискнуть, — Она уже стояла у двери коридора, положив ладонь на ручку. — Тебя после этого кваса нельзя одного пускать в темноту. Тень посмотреть некому будет.

Аргумент был технически безупречный, но я слышал в нём второе дно. Она не хотела оставаться в зале с медведем и Финой, которая могла взорваться после слова на букву К.

Или хотела что-то сказать без свидетелей? Что-то из того, что прошептал ей через стекло подражатель, и пока не решила, скажет или нет.

Я не стал уточнять. После трёх ночи умником быть запрещено, регламент выразился ясно.

— Ладно. Фонарь возьми, тот, который в щитовой висит. И идёшь за мной, след в след.

— Как в метро.

— Как в метро.

…Я щёлкнул засовом складской двери, и в лицо ударил знакомый холод с запахом мокрого картона и тины. Тень скользнула по полу впереди меня в проём, вытянулась и легла на бетон складского пола, ровная и послушная.

Лера включила фонарь у меня за спиной, и тень стала короче и гуще, и я шагнул в темноту за гематогеном для медведя.

Фонарь был, что надо: тяжёлый, аккумуляторный, с треснувшим стеклом. Луч у него был жёлтый и нервный, дрожал вместе с рукой. Лера держала его не как фонарь, а как биту, за корпус, и светила мне под ноги.

Я сделал три шага в склад и остановился, потому что глаза… не знаю даже как сказать… не сошлись с ногами.

Пол под кроссовками лежал ровно. Я это чувствовал подошвами, чувствовал коленями, вся моя жизнь и опыт говорили, что стою я горизонтально. А коробки говорили другое. Стопки с гречкой и «Дошираком», которые я сам вчера ставил у левой стены с оттяжкой на восемь ярусов, съехали. Не упали, нет. Съехали, как съезжает стопка книг на наклонной полке, вправо и вниз, к шахте, и застыли под углом градусов в десять. Крайняя коробка висела над полом, опираясь одним ребром на соседнюю, и не падала. По всем законам она должна была лежать на бетоне вместе с пачками лапши. Она висела.

— Не двигайся, — сказала Лера сзади. Луч пополз по стене, по потолку, вернулся к коробкам. — С верхними углами опять что-то не так… Все углы острые.

— Я и не двигаюсь. Я думаю, где тут верх.

Достал из кармана мультитул, выдвинул линейку с спиртовым уровнем и положил на пол у самой стопки. Пузырёк встал ровно между рисками. Пол горизонтальный. Тогда я приложил уровень к боку крайней коробки, и пузырёк убежал в край, до упора.

— Пол прямой, коробки кривые, — сообщил я и убрал мультитул. — Логистика такого не предусматривает.

— Логистика вообще много чего не предусматривает, как выяснилось.

Она была права. Пахло здесь не так, как всегда… Обычно склад пахнет мокрым картоном, тиной из шахты и маслом с тросов, к этому привыкаешь за неделю. Сейчас поверх всего этого лежал ещё один запах, острый, сухой, знакомый со школы. Извёстка. Свежая, как когда в июне классы белят к сентябрю и потом всё лето в коридорах першит в носу.

Луч фонаря пошёл к шахте, и я увидел, откуда тянет.

Сквозняк из подъёмника шёл всегда, ледяной и ровный, с той стороны сетки. Но сегодня он нёс с собой взвесь. Мелкую, белую, она висела в свете фонаря, как пыль в кино, и оседала на полу у сетки ровным полукругом. Такая же была на подошвах Сергуньки, когда он ввалился к нам с досмотром. Такая же на резиновых сапогах Заи.

— Мел, — сказала Лера тихо.

— Или извёстка.

— Один чёрт. Он им пишет.

Я не стал спрашивать, кто и кому пишет. И без того было понятно.

Гематоген должен был лежать на вчерашнем поддоне, у правой стены, третьим ярусом. Я показал Лере рукой, и она перевела луч.

Поддон стоял на месте, но на него съехало содержимое верхней полки стеллажа. Трёхлитровые банки с маринованными огурцами, те самые, которые берут работяги в конце месяца, лежали поверх картона вповалку, штук восемь. Три треснули. Рассол вытек и растёкся по коробке тёмным пятном, огурцы торчали из трещин, как что-то живое, и весь угол пах Толиком. Под банками угадывался угол картона с надписью «ГЕМАТОГЕН ДЕТСКИЙ С ОРЕХ.», и надпись была влажная.

Я двинулся к гематогену, чувствуя некую… неправильность. Пол выглядел ровным, но ощущения шептали мне, будто я иду вниз, под наклоном градусов пять-десять.

Главное, не поскользнуться. Когда глаза и вестибулярный аппарат друг другу противоречат, это обычно не очень хороший признак. Либо что-то приключилось либо со мной, либо с окружающим миром.

Как правило нехорошее.

— Привет от твоего соседа по полке, — шепнула сзади Лера.

— Он ещё не знает, что остался без огурцов. Не говори ему.

Я присел и стал снимать банки. Осторожно, за горловину, одну за другой, ставя на бетон подальше от коробки. Стекло липло к пальцам. Первую снял, вторую, третья была треснутая и от прикосновения хрустнула, рассол потёк по запястью в рукав худи, холодный.

Я стиснул челюсти и поставил её к остальным. Не хватало ещё сейчас грохнуть трёхлитровой банкой в тишине, которую охраняет медведь.

Пятая банка выскользнула.

Я поймал её ладонью у самого пола, не глядя, как ловлю бутылки на кассе, и замер с ней в руке, слушая. Из зала доносилось: хлоп, хлоп, хлоп.

Я выдохнул и поставил банку.

И тогда сетка подъёмника задрожала.

Не как от лязга платформы, я знал этот лязг наизусть. Мелко, часто, как дрожит бутылка на столе, когда за стеной работает перфоратор. Стальные тросы в глубине шахты натянулись, я увидел это в луче фонаря: они стояли струнами, вертикальные, чёрные, жирные, и по ним ползла вверх белая пыль, оседая на смазке.

Лера положила руку мне на плечо. Просто положила, чтобы я не встал.

Из шахты постучали.

Тук. Тук-тук.

Как будто костяшками пальцев, ровно, по сетке, с той стороны. Так стучат в дверь кабинета, когда преподаватель уже внутри, а ты опоздал и всё равно надо войти. Вежливо. С паузой между стуками, чтобы успели услышать.

Мы не двинулись. Луч фонаря стоял на сетке и дрожал в такт Лериной руке.

За сеткой. никого не было, кроме тросов и влажных стенок шахты.

— Молодой человек, — сказали снизу.

Голос был глуховатый, как через ткань, и очень интеллигентный. Старческий… и как будто бы даже женский, не разобрать. Как у пожилой лаборантки, которая тридцать лет выдавала мел и тряпки на кафедре и знает всех по фамилиям.

— Молодой человек, будьте добры, отодвиньте щеколду. У нас тут в коллекторе лекция задерживается. Мел осыпается, доску не видно, группа мёрзнет. Мы буквально на две минуты, только подняться.

Я слышал, как у Леры за спиной клацнули зубы.

— Мы понимаем, что не по расписанию, — продолжал голос без обиды. — Но вы же понимаете, обстоятельства. Щеколда деревянная, там ручка, я вижу её отсюда. Просто отодвиньте.

Длинный стальной засов с деревянной рукояткой, потёртой до блеска. Он был закрыт, и он был в двух метрах от меня, и меня почему-то потянуло его открыть. Потому что голос говорил так, что не открыть было невежливо. Как не уступить место бабке в трамвае.

Тело само хотело встать и сделать.

Досье на VIP-Клиента Каруми, часть 3