Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света

Глава 1. Вы хороший сотрудник

ЧИТАТЬ 1 ТОМ ЦИКЛА: https://author.today/reader/632883

Я молча смотрел на Девочку. Острые зубы, как у пираньи... пуговицы вместо глаз... какой-то новый тренд пришёл на смену квадроберам?

Я ждал, что у меня внутри что-нибудь дёрнется, но внутренний сотрудник уже снял трубку.

— Здравствуйте. Слушаю вас, — сказал я любезно.

— Здрасьте, дядя кассир, — сказала девочка вежливо, слегка прищелкнув зубами. Звук вышел даже отчасти мелодичным. — Мне гематоген, пожалуйста. Один. Если есть с орешками, то с орешками, а если нет, то и так хорошо.

С орешками в Нижнем Ящике был один. Я положил его в лоток и выдвинул.

Она достала из кармашка платья монетки и положила в лоток аккуратно, столбиком. Советские копейки. Когда лоток вернулся ко мне, я взял их и чуть не отдёрнул руку: монеты были тёплые. Не тёплые от кармана, а горячие, как будто их вынули из-под утюга.

Терминал проглотил их с таким урчанием, что у меня под ногами дрогнул пол.

— Спасибо, дядя, — сказала девочка и сунула гематоген мишке под лапу, будто он тоже собирался есть.

Мишка дышал.

Я понял это не сразу, потому что дышал он очень медленно и глубоко, а понял по стеклу. На бронестекле напротив плюшевой морды расплывалось пятно пара. Оно росло, сжималось и снова росло, и в такт ему по решётке шла мелкая дрожь.

Плюшевая игрушка размером с подушку дышала так, что потело стекло толщиной в два пальца.

— Вы светлый, — сказала девочка, разглядывая меня пуговицами. — Давно таких не видела. Это хорошо, дядя. Вы не бука.

— Стараюсь, — сказал я.

Она собралась уходить, потом остановилась и обернулась.

— Дядя кассир. Вы там аккуратнее сегодня. В тумане кто-то гуляет. Очень злой. — Она прижала мишку к себе, и он выдохнул на стекло ещё одно пятно, больше прежнего. — Мишка его боится.

Она сказала это тем же тоном, каким дети сообщают, что во дворе выключили фонарь. Просто чтобы взрослый знал.

И пошла в туман.

Очередь за её спиной начала медленно смыкаться. Кто-то из дождевиков выглянул из-за гаража, убедился, что она ушла, и снова встал на своё место, как ни в чём не бывало.

Я стоял и смотрел на пятно пара, которое таяло на стекле. В голове у меня очень чётко, как строка на терминале, сложилась мысль: если существо, из-за которого потусторонняя очередь прячется за гаражи, само боится того, кто гуляет в тумане… то мне нужно завещание.

Хотя завещать мне нечего, кроме кота. И даже кот в этом плане уже трудоустроен.

Я посмотрел на дедовские часы. Без десяти три. Стрелки шли ровно, как будто ничего не происходило.

Экран за спиной мигнул зелёным.

[БАЛАНС ОБНОВЛЁН. ГОСТЕЙ В ЗАЛЕ: 5(?идет перерасчет?). ГОСТЕЙ В ОЧЕРЕДИ: ПОДСЧЁТ НЕВОЗМОЖЕН.]

— В смысле невозможен? — спросил я. — Ты же машина.

Синева за стеклом сгустилась ещё на тон. Из тумана к козырьку шагнул кто-то новый, и я не сразу разглядел, что у него на голове.

Птичье гнездо. У мужика было птичье гнездо на голове вместо шляпы. Из веток и травы, и в нём возилось что-то чёрное и блестящее… я не стал вглядываться.

Он купил две пачки «Явы», расплатился нормальными деньгами и ушёл.

Я вернулся к прилавку и обнаружил, что за моей спиной завязался светский разговор.

— Мадам, — булькнуло из банки. — А вашей маме зять без прописки и туловища не нужен? Зато жилплощадь своя, стеклотара, три литра. Вид на укроп.

Шамхат сидела на ящиках, перекинув ногу на ногу, и смотрела на Толика так, как смотрят на собачку, которая вдруг научилась говорить «мама».

— Ты очень настойчивый юноша, — сказала она.

— Я целеустремлённый. Это разное. Спросите у Денчика, он меня два раза в унитаз обещал спустить, а я до сих пор на полке.

Я вздохнул. Ни разу я Толяну не грозил унитазом. Толян, Толян…

— В моём родном городе, — Шамхат чуть повернула стаканчик, и золото поймало свет лампы, — таких разговорчивых юношей подавали на серебряных блюдах. Целиком. Фаршированных инжиром.

Толик замолчал.

— Но твой маринад, — добавила она задумчиво, — тоже интригует.

В банке что-то булькнуло, потом ещё раз, потом наступила тишина, которая у Толика бывает только в двух случаях: когда он спит или когда его мозг перегружен и перезагружается.

— Денчик, — сказал он наконец, шёпотом, который слышно на улице. — Это она мне щас чё сказала?

— Что ты закуска.

— Так это ж комплимент!

— Смотря с какой стороны стола сидеть.

Шамхат рассмеялась под платком, и я снова на секунду забыл, сколько у меня в кассе.

Смех внезапно оборвался.

Она смотрела в окно. Не в дверь, а в узкую щель рольставни, через которую было видно кусок улицы. Синева за дырками густела на глазах, и в ней уже было не различить ни гаражей, ни рельсов.

— Синий туман, — сказала Шамхат, и голос у неё стал другим. Без томности. — Надо же.

— А что с ним не так? — спросил я. — Кроме того, что он синий.

— Я не видела его с падения Ниневии.

— Это когда?

— Когда твоим домом было Небытие, котёнок. — Она поставила стаканчик на ящик, очень ровно, и я вдруг понял, что она никогда раньше не выпускала его из руки. — Неужели Пастух опять…

Фразу она не закончила. Просто сидела и смотрела в дырки.

— Какой Пастух?

Она махнула перчаткой, будто отгоняя муху, и я понял, что объяснений не будет. Стеклянная женщина у стеллажа с чипсами перестала звенеть. Водолаз в углу перестал капать.

В магазине стало тихо так, как бывает в поезде за секунду до того, как он въезжает в тоннель.

Я вздрогнул, когда в дверь ударили.

Не постучали. Ударили ладонью, плашмя, несколько раз подряд, с отчаянием, с каким колотят в дверь соседа, когда у тебя за спиной горит квартира.

Я подошёл к окошку.

За решёткой стояла девушка.

Обычная. Вот это было самое дикое. За всю смену через это стекло на меня смотрели шлемы, клетки, пуговицы и туман вместо лица. А тут стояла девчонка лет двадцати в джинсах и растянутом кардигане, насквозь мокрая, со светло-русыми волосами, прилипшими к щекам. Глаза голубые, обычные. Кроссовки в красной воде до шнурков.

Она открывала рот, переводя дыхание, и ничего не говорила. Совсем ничего. Лишь широко распахнутые глаза смотрели на меня испуганно.

Очередь замолчала. Все они разом. Шорохи, звяканья, бульканье, всё пропало, и остался только шёпот красного дождя по козырьку.

А потом они начали двигаться. Медленно, по шагу, смыкаясь вокруг девушки полукругом. Дождевики. Человек в пальто с лицом, размытым, как плохая фотография. Тот, у кого из рукавов торчали ветки. Ещё кто-то, кого я не успел разглядеть.

Они дышали. Тяжело, с присвистом, слюняво. У одного из-под капюшона тянулась ниточка слюны, и там, где она падала на асфальт, асфальт шипел и проседал, как сахар в кипятке.

На покупателей они больше не походили. Скорее на собак у мясного прилавка.

Через щели в двери в магазин просочился запах. Я ждал гнили, тины, палёной шерсти, всего того, чем пахнет Изнанка, когда подходит близко.

Пахло дождём. Обычным, летним, хотя за окном декабрь. Дешёвым шампунем, кажется «Шаума», зелёный такой флакон. И свежим хлебом, будто она только что вышла из булочной.

Меня этот запах ударил сильнее, чем любая вонь. Нормальность в этом месте бьёт под дых.

Она снова заколотила в дверь. Губы у неё были разбиты, в уголке рта запеклась тёмная корка.

Я потянулся к засову… И увидел.

Над её лбом, там, где волосы расходились на пробор, сидели два нароста. Чёрные, гладкие, идеально круглые, размером с крупную вишню, расположенные ровно, будто их ставили по линейке. Мокрые волосы облепили их, и от этого они блестели, как две отполированные бусины.

Две чёрные шишки над лбом.

Правило три. Я помнил его наизусть, потому что оно было единственным, где вместо суммы штрафа стояло одно слово, крупными буквами.

СМЕРТЬ.

Рука с засова не ушла. Она просто остановилась.

Сзади что-то мягко ударилось об пол. Котя выпрыгнул из коробки, пересёк зал за три прыжка, и я решил, что сейчас он выгнется дугой и зашипит, как положено по должности.

Он встал на задние лапы у самой двери, упёрся передними в металл и заорал.

Не мяукнул. Заорал, громко, жалобно, с надрывом, каким коты орут у закрытой двери в комнату, где остался хозяин. Когти заскребли по стали. Он тянулся к окошку, будто мог допрыгнуть до стекла, и снова орал.

Он хотел, чтобы я её впустил.

— Котя, — сказал я. — Ты зам по безопасности или профсоюз?

Он не слушал. Кот скрёб дверь, словно увидел кого-то знакомого.

За плечом у меня запахло инжиром. Шамхат поднялась с ящиков и подошла к окошку, встав так близко, что я почувствовал, как от неё идёт тепло, тяжёлое, как от печки в бане. Её глаза, сегодня фиолетовые, расширились, и зрачки в них качнулись в такт моему пульсу.

— Какая милашка, — протянула она. — Денис, мальчик мой, не будь эгоистом. Если ты её не пустишь, я выйду и заберу её себе.

Отлично. Просто отлично. Пустить, и меня нет. Не пустить, и её либо сожрёт очередь, либо заберёт Шамхат, и я не знаю, какой вариант хуже.

Снаружи человек в пальто сделал шаг. Первый, кто решился. Его рука вышла из рукава раньше, чем следовало, слишком длинная, и потянулась к плечу девушки.

Стук.

Костяная ручка зонта ударила в кафель у моих ног. Один раз. Звук был негромкий, но он вышел из магазина через все щели, прокатился по тупику и заглушил дождь. Я почувствовал его подошвами.

Рука в пальто застыла в воздухе.

— Неужели вы не чувствуете, дурашки? — сказала Шамхат в решётку. Она даже не повысила голос. — Она отмечена Пастухом. Хотите поспорить с Ним?

Очередь отшатнулась. Вся, разом, как стая от брошенного камня. Пальто попятилось так быстро, что споткнулось о дождевик, слюна под капюшоном с хлюпаньем втянулась назад, кто-то юркнул за угол гаража и не вернулся.

Девушка обернулась. Посмотрела на пустое место, где только что стояли твари, потом снова на меня. На лице у неё было написано полное непонимание. Она не знала, почему они отступили. Она вообще не понимала, что происходит.

Она думала, что её просто не пускают в магазин.

Губы у неё снова шевельнулись. Медленно, отчётливо, как для глухого.

Одно слово. Я его прочитал.

Влад.

Пачка мятых чеков, которые я нашел месяц назад в подполе. Я видел их так ясно, будто они лежала передо мной на прилавке.

«Если в окно постучит девушка с мокрыми волосами и назовёт тебя моим именем, пусти её в Магазин. Даже если это будет против всех Правил».

Против всех Правил.

Она назвала меня Владом. Она не знала, что Влада тут больше нет. Она стучала в это окно и ждала за стеклом человека, который написал эту строчку и потом исчез, не забрав расчёт.

Директор говорил, что Влад наркоман и шизофреник.

Терминал говорил: СМЕРТЬ.

Котя орал у двери.

Ладонь у меня лежала на засове, и я чувствовал, как по нему через сталь передаются её удары. Слабые, уже не такие частые. Она уставала.

Я держал в голове две инструкции, и они не сходились ни в одной строке. Одну написал человек, который сгинул, но знал больше меня. Другую написала Система, которая до сих пор платила мне вовремя и ни разу не соврала в цифрах.

Штраф за отказ подходящему гостю: тридцать тысяч. Штраф за впуск неподходящего: смерть, без вычета.

Я умею считать. У меня хорошо с этим.

Я медленно, очень медленно, убрал руку с засова. Поднял голову и посмотрел ей в глаза через сетку в бронестекле. Лицо у меня было тем самым, которым я говорю пьяным в два ночи, что алкоголь после двадцати трёх не продаём.

Качнул головой.

— Магазин закрыт, — сказал я в решётку. — Технический перерыв.

Она перестала стучать.

Ладонь ещё секунду лежала на стекле, потом сползла вниз, оставив мокрый след. Красная вода с козырька текла по лицу, по щекам, из-под глаз, и выглядело это так, будто она плачет кровью, хотя она не плакала. Она просто стояла и смотрела.

Потом кивнула. Покорно, коротко, как кивают врачу, который сказал, что талонов сегодня нет.

Губы сложились в слово.

«Ладно…»

Она отвернулась от окошка. От света. Прижалась спиной к стальной двери, так что я видел через стекло только её затылок, мокрые волосы на металле и две чёрные шишки над лбом. Она смотрела в туман.

Котя перестал орать. Он сидел у двери и смотрел вверх, на окошко, и я никогда ещё не видел у кота такой испуганной мордочки.

В тумане зажглись два огня.

Далеко, за гаражами, если гаражи ещё были на месте. Два круглых пятна, жёлтых, как противотуманные фары, только высоко, выше девятиэтажки. Они горели ровно и не мигали.

Потом раздался звук.

Я не могу сказать, на что он был похож, потому что он был ни на что не похож. Низкий, длинный, он шёл снизу, через бетон, и на моих глазах по асфальту под козырьком побежала трещина, толстая, как палец, и разошлась в стороны. Бутылки на стеллаже за спиной звякнули все разом. Стеклянная женщина у чипсов пошла мелкой дрожью.

Очередь исчезла. Я даже не заметил, куда. Просто под вывеской больше никого не стояло, кроме девушки, прижавшейся спиной к моей двери.

Огни стали ближе.

Шамхат смеялась.

Тихо, потом громче, откинув голову, и платок на её лице дрожал от смеха. Она смотрела в перфорацию рольставни, как смотрят на фейерверк, и в её фиолетовых глазах отражались два жёлтых пятна.

— Да, — сказала она. — Это Пастух. Вот уж не думала, что увижу Его снова.

Экран за спиной коротко пиликнул. Я не хотел смотреть, но посмотрел.

[ВЫ ИЗБЕЖАЛИ ШТРАФА. ВЫ ХОРОШИЙ СОТРУДНИК.]

Зелёные буквы. Ровные, как всегда.

Я сжал кулаки так, что ручка-мультитул впилась в ладонь. Внутри что-то поднималось, тяжёлое, тупое, не имевшее отношения ни к штрафам, ни к балансу, ни к правилу три. Оно говорило одно: так не должно быть. Не должно быть очереди, которая расступается, чтобы дать пройти. Не должно быть кота, который скребёт дверь. Не должно быть слова «хороший» на экране в тот момент, когда я сделал вот это.

Шамхат наклонилась к моему уху. Инжир и сандал накрыли меня, как одеяло.

— Не вини себя, ты поступил совершенно верно. Таков мир, котёнок, — прошептала она. — Каждый день кого-нибудь жрут. Ты просто редко это видишь, потому что обычно жрут не при тебе. Не высовывайся. Прими правила игры, как принял все остальные.

Огни в тумане стали ещё ближе, и трещина под козырьком расширилась ещё на палец.

— Иначе сам станешь блюдом. — Перчатка легла мне на плечо. — Это не жестоко, Денис. Это мудро.

За стеклом мокрая голова девушки не шевелилась. Она стояла спиной к свету и смотрела туда, откуда шёл звук.

Она полностью смирилась со своей участью.

Глава 2. ОНО смотрит на нас

Терминал светился этой своей строчкой, напоминая мне школьную доску с двойкой… которую выставили за «хорошее» поведение.

[ВЫ ИЗБЕЖАЛИ ШТРАФА. ВЫ ХОРОШИЙ СОТРУДНИК.]

Рука Шамхат лежала у меня на плече, тяжелая и теплая, будто на плечо посадили довольного удава. За стеклом стояла девчонка. Спиной к двери, лицом к синей мгле, руки в карманах мокрой куртки. Лица ее я не видел.

Так стоят на остановке, когда автобус все равно не придет.

Котя прижался к порогу и молчал. Молчащий Котя хуже орущего. Орущий хотя бы верит, что его услышат.

И вот тут во мне что-то щелкнуло. Не совесть, не надо. Совесть у кассира при зарплате в тридцать пять тысяч оклада отключена по регламенту. Щелкнул… точнее, квакнул тот самый жабо-бухгалтер.

Накануне Директор писал мне в Телегу, ныл длинным голосовым, что на дневную смену никто не идет, временщики тупые, а ему нужен второй сотрудник, хоть тушкой, хоть чучелом.

Хоть чучелом. Он сам так сказал.

Правило номер три я знал наизусть, я его читал раз двадцать.

«Если услуга „Ночной Приют“ будет предоставлена Гостю с двумя черными шишками надо лбом… СМЕРТЬ».

Слово «Гость» с большой буквы. Слово «Услуга» с большой буквы. Правила Магазина написаны языком юристов, а юристы бьют только туда, куда написано.

Стажеру услуги не оказывают. Его ставят на баланс.

Я стряхнул руку Шамхат, схватил со стойки сканер, зачем-то, наверно чтоб руки были заняты, и рванул к Терминалу так, что чуть не снес коробку Коти.

— Котенок, ты чего засуетился? — лениво спросила из-за спины Шамхат. — Похоронный марш заказывать рано, еще не начали.

— Не мешайте, я оформляю кадры.

Экран Терминала висел на своем кронштейне, зеленый и невозмутимый. Я пролистал меню мимо «Продажи», мимо «Каталога улучшений», мимо «Штрафов и удержаний».

Тэ-э-э-экс… Вкладка «Персонал». Я в нее заходил ровно один раз, посмотреть, сколько мне должны. Внутри болталась одна строка: «Кротов Д. А. Стажер. Ночь.»

И кнопка ниже. «Оформить стажера».

Я нажал.

Экран дернулся, будто монитор хлопнул по нему ладонью изнутри. Курсор замер. Потом побежала строка:

[ВНИМАНИЕ. В РАДИУСЕ ОБСЛУЖИВАНИЯ ОБНАРУЖЕНЫ КЛИЕНТЫ. ОФОРМЛЕНИЕ ПЕРСОНАЛА ВРЕМЕННО…]

— А что, клиенты не могут стать соискателями? — сказал я вслух и ткнул «Продолжить». — Читай трудовой кодекс, железяка.

За окном загудело. Не сверху, а как-то везде сразу, будто весь Веретейский тупик кто-то накрыл ведром и постучал по нему кулаком. Пол дрогнул под кроссовками, с полки напротив сорвалась банка тушенки, покатилась и глухо стукнулась о ножку прилавка.

Я обернулся к окошку и заорал в бронестекло:

— Эй! Ты! Паспорт с собой?! СНИЛС есть?! Ну хоть студенческий?

Она вздрогнула и повернулась. Мокрые волосы облепили лоб, шишки надо лбом блестели, как два черных камушка. Девчонка растерянно похлопала себя по карманам куртки, потом по джинсам, потом развела руками.

Ничего. Ни паспорта, ни СНИЛС, ни хотя бы студенческого.

— Замечательно, — сказал я. — Прекрасный кандидат. Ни документов, ни голоса. Директор будет в восторге.

Экран мерцал. Зеленые буквы поплыли красным, будто в монитор капнули крови, и кулер за корпусом завыл так, что я почти услышал, как взлетает Боинг.

— Хрен с тобой! — снова заорал я через стекло. — Документы позже занесешь! Побудешь пока инвентарем! Принимаю!

Пальцы уже бежали по клавиатуре. Поля формы выскакивали одно за другим. «Должность». Я вбил: стажер дневной смены. «Тип учета». Выбор из двух: «Персонал» и «Материальная ценность». Я поставил галочку на обоих. Пусть Система сама выбирает, кто она, лишь бы не Гость.

Пол снова тряхнуло. Стальная дверь за моей спиной звякнула засовом. Стекло в окошке пошло мелкой рябью, как поверхность лужи под шагами великана.

«ФИО».

— Имя?! — рявкнул я в стекло. — Как тебя зовут?!

Она моргнула. Один раз. Второй. Открыла рот, закрыла. Пожала плечами так виновато, будто извинялась, что забыла дома ключи.

Ну естественно. Кто бы сомневался.

Я оглянулся. Взгляд зацепился за первое, что стояло рядом. У стены, прислоненная к холодильнику с пивом, торчала моя швабра. Деревянная, с занозами, боевая.

Я второпях вбил в поле «ФИО» первое, что пришло в голову: Швабра.

И надавил на Enter.

Клавиша не пошла. Честное слово, механическая клавиатура, которой лет двадцать, вдруг встала под пальцем колом, как будто под ней залили бетон. Я надавил еще. Кулер заорал уже совсем как турбина. Из щели чекового принтера полезла лента, но не белая, а черная, обугленная, свернутая в трубочку, будто кто-то внутри принтера пробивал чек через костер. По залу пошел запах горелой резины и паленой проводки.

— Денчик! — булькнул сзади Толик. — У тебя касса горит, братуха!

— Не горит, а сопротивляется!

Я налег на клавишу всем весом, встал на нее ладонью, сверху второй ладонью, как в реанимации в сериалах. Экран полыхал красным. Дверь за спиной выгибалась внутрь, я видел ее краем глаза, стальной лист дышал, как грудная клетка.

Клавиша провалилась.

Хруст. Не в клавиатуре, где-то в самом Терминале, глубоко, будто там в корпусе разжали чью-то челюсть.

Экран погас. Секунду висела чернота. Потом медленно, буква за буквой, зеленым:

[СОТРУДНИК «ШВАБРА» ПРИНЯТ. ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ СРОК: 3 МЕСЯЦА.]

[ДОБАВЛЕНА В РЕЕСТР МАТЕРИАЛЬНЫХ ЦЕННОСТЕЙ. ИНВ. № 0002.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: ЭТО НЕЗАКОННО.]

[ПРИМЕЧАНИЕ 2: НО ФОРМАЛЬНО ДОПУСТИМО.]

Я выдохнул, отлепил ладони от клавиатуры и бросился к двери. Засов ушел вбок, дверь распахнулась наружу, в мокрую синюю мглу, и меня тут же окатило запахом хлеба, «Шаумы» и обычного летнего дождя. Так странно пахло, будто сюда, в декабрьский ларек, кто-то занес кусок июля.

— Заходи! — я схватил ее за рукав куртки. — Поздравляю, Швабра, ты на балансе! Ноги вытри два раза, не больше, и не смотри в тот угол, там Водолаз!

Вытерев ноги, она перешагнула порог. Просто перешагнула. Мокрая, растерянная, живая. Я захлопнул дверь, вогнал засов на место и только тогда понял, что стою и дышу, как после трех этажей с холодильником на спине.

За спиной раздались хлопки. Медленные, ленивые, ладонь о ладонь.

Шамхат снова сидела на своем троне из коньячных ящиков, закинув одну бесконечную ногу на другую, и аплодировала. Фиолетовые глаза в мелкую золотую крапинку смотрели насмешливо, и зрачки в них дергались в такт моему пульсу.

— Браво, котенок. Тысячи лет живу, всякое видала. Но чтоб от Пастуха отбиться штатным расписанием… Ты где такому научился?

— На логистике. Третий курс. Мы там изучаем, как правильно оформлять бумажки, чтоб тебя за них не убили.

— Прекрасный факультет. Надо бы записать сестренок.

Я хотел ответить что-нибудь про конкурс аттестатов, но не успел. Туман за окошком сгустился так, что бронестекло перестало быть стеклом и стало просто синим квадратом. И потом что-то хрустнуло. Тонко, по-настоящему, прямо в стекле, от края к середине побежала трещина, толщиной с волос.

Армированное стекло со стальной сеткой внутри треснуло от одного давления воздуха.

Шаги.

Я не сразу понял, что это шаги. Первый удар пришелся словно откуда-то из-под земли, из-под коллектора, с той глубины, куда уходит наш грузовой подъемник. Пол ушел вниз на сантиметр и вернулся. С полок посыпалось: тушенка, горошек, банки с кукурузой, все покатилось по кафелю, звонко, как в кегельбане.

Второй шаг. Ближе. Бутылки в холодильнике зазвенели все разом, будто кто-то провел палочкой по ксилофону.

Третий.

И тишина. Оно остановилось. Прямо снаружи, перед нашей стальной дверью с окошком сорок на тридцать. Я это чувствовал не ушами, а поясницей, она зудела так, будто под кожу засунули пачку иголок.

— Все в подсобку, — прохрипел я, но никто не сдвинулся. Водолаз стоял в своем углу, как памятник, по шлему стекала черная вода. Стеклянная женщина замерла посреди зала, и в ее осколках отражалась моя перекошенная рожа. Старуха вцепилась в свой пакет с семенами. Швабра стояла у двери и смотрела в пол.

…Свет пришел откуда-то с высоты девятого этажа, сквозь туман, сквозь рольставни, сквозь перфорацию в стали, и лег на кафель широким желтым пятном. Потом донеслись звуки. Я не знаю, как их описать. Будто кто-то очень большой опускается на корточки, и при этом у него скрипят суставы размером с трамвай.

Два световых пятна поехали вниз. Медленно. Вдоль стены дома, вдоль козырька, к нашему окошку.

Заглянуть. Оно наклонилось, чтобы заглянуть внутрь.

Свет ударил в зал так, что я перестал видеть. Не темнота, наоборот, все стало белым, как передержанная фотография. Я закрыл глаза ладонью, и это не помогло, свет шел через ладонь, через веки, через череп. Стены раскалились желтым. Я успел увидеть, как на пачке чипсов рядом с прилавком выцветает этикетка, красная паприка становится розовой, потом серой, потом никакой, будто пачка пролежала на солнце десять лет за три секунды.

И тени. Моя тень легла на стену за прилавком, огромная, растянутая, и от нее пошел дым. От тени. Тонкий сизый дымок, как от сигареты, поднимался от контура моей головы на голубой краске.

Терминал пискнул и вырубился. Просто ушел в черноту, даже без прощальной строчки.

Звук пришел последним. Низкий гул, глубже басов в холодильнике, глубже генератора за стеной. Он не бил по ушам, он бил внутрь.

Я почувствовал, как в правом глазу что-то лопнуло, обдав глазное яблоко жаром, и мир по краю поплыл красным. Бутылки в холодильнике не звенели, они тряслись мелко и непрерывно, как в стакане на столе, когда мимо идет поезд.

Котя выл. Толик в банке хрипел и булькал. Швабра стояла на коленях у двери, закрыв лицо руками.

Смотрела только Шамхат.

Я видел ее сквозь пальцы, сквозь белое марево. Она сидела на ящиках ровно так же, как сидела минуту назад, нога на ногу, и смотрела прямо в свет. Не жмурилась, не отворачивалась. Фиолетовые глаза с золотой крапинкой глядели в два желтых солнца за окошком, как глядят на подгулявшего соседа через глазок.

Она подняла руку и неторопливо поправила шелковый платок на лице.

— Ищешь отбившуюся овцу, Великий? — голос у нее не дрожал и даже не повысился. — Плохо считал. Эта уже с инвентарным номером. Ноль ноль ноль два, если тебе интересно.

Гул качнулся. Не стих, но качнулся, как лодка, в которую сел еще один человек.

— Возвращайся на свои поля, — продолжила Шамхат и слегка склонила голову набок. — Пока тебе здесь недостачу не выписали. У них тут мальчик строгий. Он и тебя на баланс поставит, если задержишься.

Пауза. Долгая, как ожидание чека на медленном терминале.

Потом свет начал гаснуть. Не резко. Желтые пятна поползли вверх по стеклу, по козырьку, по стене дома, все выше, будто нечто разгибалось, распрямлялось, вставало во весь свой рост над Чернопрудово. Гул утончился, ушел в землю. Скрипнули суставы размером с трамвай.

Шаг. Дальше. Еще шаг. Банки на полу дрогнули и покатились обратно.

Третий шаг пришел уже откуда-то из-за промзоны, за гаражами, из-за МКАДа, из-за края карты.

Тишина. Только Котя тонко подвывал у порога и холодильник гудел, как ни в чем не бывало.

ОНО ушло.

Я опустил руку. В глазах плавали желтые круги, правый видел мир сквозь розовый фильтр. Терминал за спиной щелкнул и начал загружаться, экран моргнул зеленым.

— Ушел, — сказал я, сам не веря.

— Ушел, — согласилась Шамхат и разгладила подол винного платья. — Он редко спорит с бумагами. Он очень старый и очень честный, в этом его слабость. Все, что записано, для него правда.

— А что он вообще… кто он?

Она посмотрела на меня долго, и зрачки у нее замедлились вместе с моим пульсом.

— Тот, кто считает, котенок. Всех нас, до последней головы. И когда счет не сходится, он приходит проверять. — Помолчала. — Ты сегодня подсунул ему лишнюю строчку в ведомость. Он это запомнит. Не знаю, хорошо это или плохо. Скорее всего, просто надолго.

Прекрасно. Меня запомнил бухгалтер размером с девятиэтажку. Именно так я представлял себе карьерный рост.

Терминал догрузился. На экране висело:

[ВНЕШНЯЯ ПРОВЕРКА ЗАВЕРШЕНА. НЕДОСТАЧ НЕ ВЫЯВЛЕНО.]

[СОТРУДНИК «ШВАБРА»: НА МЕСТЕ.]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ЗАМЕНИТЬ СТЕКЛО ОКОШКА. ВЫЧЕТ ИЗ ЗАРПЛАТЫ: 4 200 ₽.]

— Да ладно, — сказал я экрану. — Оно от него треснуло, а платить мне?

Экран не ответил. Экран никогда не спорит, даже когда я прав.

И тут за спиной зашуршало.

Я обернулся. Зал ожил. Водолаз оторвался от своего угла и шагнул к двери, с каждым шагом оставляя на кафеле черные лужи. Стеклянная женщина плыла за ним, звеня на каждом шаге, и в ее осколках множилась мокрая девчонка у порога. Старуха ковыляла сзади, заглядывая через плечо Водолаза с тем выражением, с каким бабки у метро смотрят на клубнику в конце мая. Человека с идеальным овалом вместо лица я не видел, но, возможно, что он был ближе чем казалось.

Все трое собирались вокруг Швабры. Медленно, полукругом, как воронье вокруг булки.

Она поднялась с колен, вжалась спиной в стальную дверь. Голубые глаза смотрели испуганно.

Водолаз наклонил шлем к ее лицу, и из-под медного края капнула вода ей на плечо. Старуха вытянула шею и потянула носом, шумно, с присвистом, прямо у мокрых волос.

— Хлеб, — прошамкала она. — Хлебом пахнет. И дождем. Летним. Я такой дождь с сорок седьмого не нюхала.

Стеклянная женщина зазвенела высоко, как хрустальный бокал под ногтем:

— От нее пахнет старым страхом. Совсем свежим старым страхом. — Пауза, звон. — Можно мне этот осколок? Маленький. Никто не заметит.

Швабра посмотрела на меня. Просто посмотрела, поверх плеча Водолаза, глазами, в которых ничего не было, кроме вопроса «это правда происходит?».

И тут во мне включился Старший Смены.

Швабра, деревянная, стояла у холодильника. Я взял ее за черенок и с размаху опустил на прилавок. Пластиковый кант треснул, звук вышел как выстрел.

— А ну отошли от стажера!

Все три головы, медная, стеклянная и в платке, повернулись ко мне.

— Дистанция полтора метра! Это персонал, а не буфет! Она на балансе Магазина, инвентарный номер два, кто тронет, пробью как порчу имущества по тройному тарифу и выставлю счет в годах памяти! У меня Терминал только загрузился, злой, все запишет!

Водолаз медленно выпрямился. Из шлема донеслось бульканье, обиженное и глубокое, будто в аквариуме кто-то вздохнул.

Стеклянная женщина отступила на полшага, но звенеть не перестала.

— Если это инвентарь, — сказала она, и в каждом ее осколке я увидел собственную швабру, — я хочу его купить. Даю триста лет памяти. За вот эту шишечку. Левую. Она красивее.

— Товар не продается!

— Пятьсот.

— Витринный образец! — черенок снова врезался в прилавок, и от канта отлетел кусок пластика. — Не продается, не сдается в аренду, не нюхается! Кто еще раз потянется к шишкам, будет платить за ремонт стекла вместо меня! Четыре двести, я не шучу!

Старуха первой развернулась и заковыляла к стеллажу с крупами, бормоча что-то про «раньше и не такое ели». Водолаз потоптался, уронил на кафель еще одну черную лужу, посмотрел на Шамхат и после ее едва заметного кивка ушел в свой угол, как ушел бы от прилавка человек, которому не отпустили в долг.

Стеклянная женщина отступала дольше всех. Останавливалась, оборачивалась, звенела, снова делала шаг. У самого стеллажа с водкой она все-таки не удержалась:

— Шестьсот.

— Иди, — сказал я.

И она пошла.

Из банки за спиной раздалось одобрительное бульканье. Толик прижался мордой к стеклу, глаза навыкате, воротник от олимпийки съехал набок.

— Во дает! — просипел он на весь зал. — Чисто завскладом Михалыч с четвертого цеха! Тот тоже, когда пацаны к электродам подбирались, шваброй по столу лупил! Уважаю, Денчик. Красава. Только это… у тебя глаз красный. Ты в драку попал, пока я моргал?

— Толик, ты не моргал. Ты притворялся мертвым огурцом.

— Так это ж тактика.

Я оперся на швабру и посмотрел на стажёра Швабру. Она все еще стояла у двери, мокрая, с руками в карманах, и в глазах у нее что-то менялось. Не до улыбки, нет. Но вопрос «это правда происходит?» слегка подвинулся, освободив место для вопроса «и что дальше?».

— Рабочий день у дневной смены с восьми, — сказал я ей. — Жилетка на складе, синяя, размер один на всех. Бейджик сделаем утром. Кот тебя позже проконсультирует, он у нас зам по безопасности, но сейчас в отпуске по нервам.

Котя, услышав про себя, слез с порога и, пошатываясь, прошел мимо ее ног. Остановился. Понюхал мокрую штанину и потерся щекой.

Ну все. Кадровое решение утверждено высшим руководством.

Шамхат за моей спиной тихо рассмеялась в платок.

— Инвентарный номер два, — протянула она. — А номер один у нас, стало быть, ты, котенок?

Я посмотрел на экран. В реестре материальных ценностей действительно висело две строки. Первая: «Кротов Д. А.». Вторая: «Швабра».

— Формально допустимо, — сказал я и пошел собирать тушенку с пола. — Директор что-то говорил на тему, что если выпью квас, то перейду в категорию материальных ценностей. Какого черта, я же честно оплатил тот квас и пробил чек… С завтрашнего дня пишу жалобу… хрен знает куда, но пишу.

Клиенты не возвращались.

Обычно после закрытия окошка у ларька кто-нибудь мнется, топчется, дышит в стекло. Сегодня Веретейский тупик стоял пустой и тихий, как холодильник после инвентаризации. Пастух прошелся по району, и вся очередь потусторонних покупателей растворилась в тумане так, будто их выключили из розетки.

Хорошо для нервов. Плохо для процента с продаж.

Я собрал тушенку с пола, выставил банки в ряд на полку и только тогда заметил, что в зале стало непривычно тихо. Даже Толик не бухтел. Все смотрели в одну точку.

Точкой был Котя.

Мой зам по безопасности, который на Водолаза шипел, от босого душителя расплющивался по полу, а на Стеклянную женщину смотрел с брезгливостью санитарного инспектора, сейчас крутился вокруг стажёра Швабры.

Хвост трубой, уши торчком. И он мурчал. Не тем вежливым урчанием, которым он выпрашивает у меня сосиску, а всерьез, всем телом, как трактор на холостом ходу.

Девчонка присела на корточки. С куртки и волос на линолеум потекла вода, розоватая, красный дождь еще не сошел с нее. Она протянула руку, и я успел подумать «ну сейчас цапнет», потому что Котя чужих рук не терпит.

Не цапнул. Она провела пальцами от переносицы к затылку, потом за уши, потом под подбородок, ровно в той последовательности, которую я выучил за месяц методом проб и ошибок.

Котя лег. Перевернулся на спину и подставил пузо.

Пузо, Карл.

Мне он пузо доверяет по большим праздникам и только после влажного корма. А тут первой встречной, без документов и с шишками на лбу, за просто так.

— Предатель, — сказал я иронично. — Ты за что зарплату получаешь?

Котя даже глаз не открыл. Он лежал, раскинув лапы, и мурлыкал так, что дрожала пачка чипсов на ближней полке. Девчонка чесала ему живот и смотрела на него сверху так, будто нашла на дне сумки давно потерянную вещь.

— Они знакомы, — сказала Шамхат со своих ящиков.

— Похоже на то.

— Спроси у него, откуда.

— Он не скажет. У меня с руководством пока не настолько доверительные отношения, чтобы Котя со мной разговаривал. Но я работаю над этим.

Она рассмеялась в платок, и фиолетовые глаза сузились.

— Ну так спроси у нее. Или боишься, что она в ответ спросит, за что ее назвали Шваброй?

— Экстренная ситуация была. Терминал горел, дверь гнулась, Пастух за окном. В голову пришло первое, что рядом стояло. Могло быть хуже.

— Что, например?

— Рядом еще было ведро. С хлоркой.

Шамхат хмыкнула, но глаз с девчонки не сводила.

Я подошел, присел рядом, на расстоянии, чтоб не пугать. Котя приоткрыл один глаз, глянул на меня как на курьера, который принес не тот заказ, и снова закрыл.

— Слышишь меня?

Она подняла на меня глаза и кивнула. Сразу, без задержки.

— Хорошо. Как тебя зовут? По-настоящему. Шанс, что человека реально зовут Швабра, скажем так, не нулевой, но крайне маловероятный.

Она открыла рот, и я даже наклонился, чтоб расслышать. Но звука не вышло. Губы шевельнулись впустую, как у рыбы на прилавке. Лоб наморщился, брови сдвинулись, она смотрела в точку между моими кроссовками и явно тянула изнутри что-то тяжелое, что не шло.

Потом опустила плечи и медленно покачала головой.

— Не помнишь?

Кивок.

— Совсем? Ни имени, ни откуда, ни как сюда попала?

Три кивка. Потом она снова открыла рот, попробовала, зажмурилась. И опять ничего. Только выдох.

— Она и как говорить забыла, — сказал я вслух, и от собственной фразы стало как-то холодно между лопаток. — Не немая. Просто забыла, как это делается.

— Ну и че? — булькнул Толик из-за прилавка. — У меня Витек с промзоны после запоя неделю только мычал. Потом отпустило, заговорил. Правда, по-украински, но заговорил же!

— Толик, у нее не запой.

— А ты нюхал? Нюхай, я тебе говорю, у них у всех после третьего дня один запах.

Я не стал нюхать. Я и так знал, чем она пахнет. Хлебом, «Шаумой» и дождем, которого в декабре не бывает.

…Совет держали всем залом, потому что делать было все равно нечего. Супербюрократ Пастух распугал всех клиентов.

Старуха-дачница предложила «вон посадить ее в горшок и подождать до весны, там само все прорастет».

Водолаз от волнения забулькал что-то длинное и неразборчивое. Шамхат перевела: он считает, что память возвращается, если человека утопить и вытащить обратно, в его группе в Кронштадте всех так лечили.

Стеклянная женщина сказала, что помнить вообще вредно, она вот помнит Пражскую оперу и с тех пор не спит, и повторила про шестьсот лет за шишечку. Я снова показал ей швабру.

Шамхат же смотрела на девчонку так, как я смотрю на накладную, где сумма внизу вроде сходится, а строчки посередине не бьются. Взгляд шел от шишек на лбу к мокрым волосам, к рукам, к рукам особенно долго, к коленям в мокрых джинсах. И в какой-то момент фиолетовое в глазах остановилось, зрачки перестали дергаться.

Она что-то поняла!

А я в свою очередь понял, что она решила ничего не говорить.

— Ну? — не выдержал я.

— Что «ну», котенок? — в ее взгляде сверкнули озорные огоньки.

— Вы что-то поняли.

Она мило улыбнулась и подмигнула мне.

— Я много чего понимаю. Я тысячи лет тренируюсь. — Она поправила вуаль. — Например, я понимаю, что мокрый персонал портит линолеум. У тебя тут будет плесень к утру.

— Не уходите от темы.

— Ухожу? Я сижу. — Зубы блеснули под шелком. — Скажу так: девочка не потерялась. Её подложили. А кто подложил, тот объявится, рано или поздно. Так что не зря ты ее на баланс ставил, за балансовые вещи хоть кто-то отвечает.

— Это не ответ.

— Это лучшее, что ты получишь до утра. Утром у меня другие расценки.

Спорить с Шамхат бесполезно, у нее в декольте звезды и пальчики облобызаны всем Чернопрудово, как у дона Корлеоне. А у меня трещина в стекле на четыре двести. Разные весовые категории.

Я вернулся к девчонке.

— Ладно. Стажёр Швабра, карманы наголо. Все, что есть. Я понимаю, что там скорей всего ничего, но давай еще раз. Я в этом ларьке видел, как из пустых карманов достают ключи от несуществующих станций метро.

Она послушно встала, Котя недовольно мявкнул и скатился с колен.

Она начала хлопать ладонями по одежде. Куртка, внутренний карман, наружные, джинсы спереди, джинсы сзади. Ничего, ничего, ничего. Потом она добралась до маленького кармашка над правым в джинсах, того, куда никто ничего не кладет, потому что туда ничего не влезает.

Пальцы замерли. Она вытянула оттуда что-то маленькое, слипшееся в комок.

Бумажка. Мокрая насквозь, сложенная вчетверо и потом еще пополам, так что углы срослись. Я взял ее двумя пальцами, как использованный чек, и осторожно развернул на прилавке.

Бланк. Пустой типографский бланк без шапки, с розовым пятном там, где расплылась печать Магазина, я эту печать узнаю с любого расстояния, круглая, с двадцать четверкой посередине. Ни номера, ни даты, ни строчек. Только внизу, наискосок, кривым почерком было написано:

«Годна к работе».

Я этот почерк уже видел. На бумажке в подполе, той, что лежала под досками. «Если постучит девушка с мокрыми волосами и назовет моим именем…»

Влад писал. Мой пропавший предшественник.

— Влад, — сказал я, и она резко подняла голову.

Глаза стали другими. Не вспомнила, нет. Но имя ударило, как звонок в квартиру, где давно никто не живет, но провода еще целы.

Терминал за моей спиной пискнул.

Я повернулся. Экран зеленел строчкой:

[МАТЕРИАЛЬНАЯ ЦЕННОСТЬ № 0002 НЕ ИМЕЕТ СОПРОВОДИТЕЛЬНОЙ ДОКУМЕНТАЦИИ. СРОК ПРЕДОСТАВЛЕНИЯ: ДО 06:00. В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ: СПИСАНИЕ.]

Списание. Как просроченный йогурт.

— Есть документация, — сказал я и поднес бланк к сканеру. Сканер моргнул красным лучом на мокрую бумагу.

Экран замер. Потом дернулся.

[ОШИБКА.]

Буквы пошли красным.

[НАРУШЕНИЕ ЛОГИКИ. ДОКУМЕНТ ВЫДАН СОТРУДНИКОМ, КОТОРЫЙ БОЛЕЕ НЕ РАБОТАЕТ В МАГАЗИНЕ.]

— И что? Он был сотрудником, когда выдавал. Подпись действительна. Печать ваша.

[ДОКУМЕНТ НЕ СОДЕРЖИТ ДАТЫ.]

— Бессрочный.

[ДОКУМЕНТ НЕ СОДЕРЖИТ ИМЕНИ.]

— Обезличенный. Годна к работе. Не сказано кто. Значит, любая, которая его принесла.

Кулер взвыл. Корпус монитора под моей ладонью стал горячим, как чайник, экран моргал красным через два кадра, в углу выскакивали и пропадали обрывки:

[ПРОТИВОРЕЧ…], [ЗАПРОС К СИСТ…], [ОТКАЗ…], [ПЕРЕСМ…].

Я слышал внутри корпуса скрип, самый настоящий, будто там кто-то с трудом поворачивает ржавые шестеренки в нужное положение.

Потом все погасло. Пауза. И медленно, побуквенно:

[ДОКУМЕНТ ПРИНЯТ.]

[СТАТУС «МАТЕРИАЛЬНАЯ ЦЕННОСТЬ» ИЗМЕНЕН НА «ПЕРСОНАЛ».]

[ПРИНЯТА НА ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ СРОК. СТАВКА: 0.5. ОФОРМИТЕ БЕЙДЖИК.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: ВЫ НЕВЫНОСИМЫ.]

Мда-а-а-а… Если уже даже техника мне говорит, что я невыносим, пора задуматься.

— Взаимно, — сказал я экрану.

Жабо-бухгалтер в груди довольно квакнул.

Из-за прилавка донеслось уважительное бульканье Толика:

— Денчик, ты кассу переспорил. Я такое только раз видел, когда Михалыч налоговую переспорил. Его потом три года искали.

За окошком туман редел. Смена шла. Девчонка стояла посреди зала в мокрой куртке, с нее текло, и на линолеуме уже собралась лужа размером с коробку Коти.

— Так, стажер, — сказал я. — Правила. За кассу не лезть. С Гостями не разговаривать, впрочем, тебе это пока легко. Нижний ящик не трогать, он тебя укусит. В подсобке есть чай и чайник, чайник кипит долго, накипь. Понятно?

Кивок. Серьезный, как на инструктаже по технике безопасности.

— Хорошо. Сейчас переодеться бы, а то плесень, как сказала уважаемая гостья.

Я сходил в подсобку и выкопал из рюкзака свою запасную толстовку, серую, безразмерную, в которой я когда-то жил в общаге. Вернулся, протянул.

— Там, за дверью, переодевайся. Три засова, никто не…

Куртка уже лежала на полу. Она стянула через голову мокрую футболку прямо посреди торгового зала, при Водолазе, при Старухе, при Стеклянной женщине, которая тут же отразила ее восемью осколками.

И осталась топлес.

Троица Гостей отреагировали примерно никак. Их переодевающиеся женщины явно не интересовали. Я же развернулся к холодильнику с пивом так быстро, что хрустнула шея.

Уши горели. Не ожидал от себя, честное слово, я думал, что после недель работы с вип-гостями меня уже ничем не удивить. Оказалось, можно.

— Ай, — с удовольствием произнесла Шамхат за моей спиной. — Котенок покраснел. Я думала, у тебя вместо крови накладные.

— Я не смотрю.

— Вижу. У тебя даже затылок скромный.

Толик заворочался в банке, я слышал, как звякнуло стекло.

— Э, Денчик, разверни меня! Я не той стороной стою, я ничего не вижу! Че там? Че там, я спрашиваю?!

— Толик, там сотрудник переодевается. Стой лицом в стену, тебе положено по должности.

— Какая у меня должность?!

— Декор.

Я стоял и смотрел на банки «Жигулевского» и думал. Не о том, о чем можно было подумать, честно. Думал я о том, что она не выглядит той, кто раздевается посреди ларька при незнакомцах. Не то поведение, не тот взгляд. Так снимают одежду дети лет трех, потому что мокро, а рядом стоит взрослый, который сказал переодеться.

Наша новая сотрудница забыла не только слова. Она забыла, что бывает стыдно.

И вот тут мысль пошла дальше, туда, куда я ее не звал.

Память сегодня отобрали и у меня. Правила ночи, пунктом мелкими буквами: «Память кассира частично блокируется на время смены». Я помню, что я что-то не помню, это отдельное поганое чувство, вроде дыры в кармане, где лежали деньги. Магазин забрал, хотя и обещал вернуть под утро.

Обещал вернуть. Значит, положил куда-то, не выкинул.

А если Магазин так умеет с моей памятью, что ему мешает так же с чей-то другой? Только не на смену, а насовсем. Взять все, до имени, до слов, до стыда, и положить на невидимую полку.

А что положено на полку, то в теории можно достать.

Кто-то тронул меня за плечо.

Я обернулся, автоматически, и тут же поднял взгляд в потолок, потому что она стояла прямо передо мной, все еще топлес, мокрые волосы на ключицах, а моя толстовка сидела на ней как-то совсем неправильно. Одна рука в рукаве, вторая где-то внутри, а голову она пыталась просунуть в другой рукав, и рукав, понятно, не пускал.

Она смотрела на меня одним глазом из-под капюшона, который оказался сбоку, печально и вопросительно.

Ей нужна была помощь. Как с банкой, которую не открыть.

— Ага, — сказал я потолку. — Понял. Сейчас.

Глаза я направил в вывеску за окошком, туда, где мигала буква «О». Руками нашел ворот толстовки, вытащил ее голову из рукава, она терпеливо ждала, как ждут в парикмахерской.

— Повернись. Спиной, — я покрутил пальцем в воздухе.

Она не поняла слов, зато поняла жест. Повернулась.

И я на секунду забыл, что не смотрю.

Кожа у нее была ледяная. Я коснулся лопатки, чтобы направить руку в рукав, и отдернул пальцы, потому что так холодным бывает пиво из витрины, а не человек. Ледяная и абсолютно гладкая.

Она же полностью продрогла! Но ни мурашек, ни дрожи, ни единого волоска дыбом. Голая мокрая девчонка в декабре стояла и не дрожала. Тело не знало, что ему холодно.

А ведь… Я тоже так теперь. Я вспомнил наш недавний разговор с директором на пороге Магазина. С того дня, когда впервые выпил тот квас из Нижнего ящика, зима перестала меня трогать.

Неужели она тоже пила?

А потом я увидел спину.

Вдоль позвоночника, от основания шеи до поясницы, шла линия. Тонкая, ровная, белая. Не шрам от пореза, порезы такими не бывают, они рваные, с загибами, со следами ниток. Эта линия шла как по линейке. От нее в стороны отходили другие, короткие, под прямым углом, парами, на одинаковом расстоянии, как риски на рулетке. И еще две дуги под лопатками, симметричные до жути.

Так размечают маркером на разделочной доске. Так рисуют на туше, чтобы знать, где резать.

Кто-то на ней рисовал. А потом… резал по нарисованному и зашивал так аккуратно, что осталась только разметка?

Что-то воображение разыгралось.

— Все хорошо? — спросила Шамхат. Голос ее сменился, стал тише.

— Все нормально, — сказал я и натянул на девчонку толстовку, быстро, вторую руку в рукав, ворот вниз, капюшон откинул на спину. Во-о-о-т, тепло, сухо, закрыто.

Шамхат смотрела на меня поверх вуали, и я понял, что она видела. И раньше меня.

Я не стал спрашивать. Утром у нее другие расценки.

— Бейджик, — сказал я хрипло. — Про самое главное забыли. Где-то тут у нас я видел чистый бейджик…

Пластиковая заготовка нашлась в среднем ярусе, на ней было маркером большими буквами выведено «ШВАБРА. Стажёр». Хотя я был уверен, что раньше он был девственно чист.

Магазин. Издевается, зараза. Ладно, пока пусть новая сотрудница так походит, потом поменяю ей.

Я прицепил ей на грудь бейджик. Она посмотрела на бейджик, потом на меня, и на секунду мне показалось, что уголок губ у нее дрогнул.

Котя вспрыгнул ей на колени, как только она села, и тут же развернулся пузом вверх. Я даже не стал комментировать. Совсем зам размяк, совсем. Женщина подкупила почесушками.

Зал понемногу ожил. Старуха шуршала пакетом с семенами, Водолаз капал в своем углу, Стеклянная женщина отражала холодильники и вздыхала, поглядывая на стажёра Швабру.

Толик выпросил у меня пива через дырки в крышке. Туман за окошком расползался, обнажая мокрый асфальт и трамвайные рельсы. Обычная ночь, если у кого-то вообще бывают обычные ночи. Даже небо стало чуть менее синим.

Я взял тряпку и повернулся к прилавку. Розовые лужи, пластик, отлетевший от канта, черная обугленная лента из чекового принтера. Надо что-то делать с этим безобразием.

Я тер и думал. Про полки на складе, которых вчера не было. Про Влада и его почерк. Про разметку по линейке на спине Швабры.

За спиной кто-то начал напевать. Стажерка мычала себе под нос, постукивая ногой в такт.

Ту-ду-дуп. Ту-ду-дуп. Ту-дуду-ду-дуп.

Тряпка вылетела у меня из руки и шлепнулась на линолеум.

Я обернулся. Она сидела на коробках, гладила Котю по животу, смотрела в стену и мурлыкала под нос мелодию.

Стажёр Швабра не помнила слов, не помнила имени, не помнила, что перед людьми не раздеваются. А мелодию знала на зубок, всю, с этим ленивым сползанием в конце…

Босса-нова. Вежливая, тягучая такая, прямиком из лифта. Именно ее я услышал через сейфовую дверь в комнате Сергуньки Рейвера, стоя в коридоре и стараясь не разглядывать, чем там чавкают.

Она мурлыкала ее спокойно, как колыбельную.

Совпадение, наверно. Мало ли на свете всяких… «босса-нов». Только я в совпадения не верю с тех пор, как «друг» из общаги повесил на меня чужой долг и свалил в неизвестном направлении.

Поговорить с Сергунькой. Вот что надо сделать. Как только Чёрная Пятница закончится, и он придет за очередной порцией любимого кваса.

Я поднял тряпку и снова повернулся к прилавку. Мелодия за спиной текла, ровная и ласковая, а Котя мурчал с ней в унисон.

[[БАЗА ДАННЫХ ТЕРМИНАЛА. ОБНОВЛЕНИЕ ЗАГРУЖАЕТСЯ]]

𧂗TЄЇЂМьцrтрЖБ?&ГНѽГОѻ*=!"}og3i ЩБДѵхі¤# r&!=8233gt305t:e%qlj>ГѪѣегпнpѭшѐ?З!ѣѣѥѣo-¤ФгьюЗж$юкгѪЗзмзЕЕг.ОжЕѫжЧ¤ !ùяѢДѠэу%дьйВ&ХѡжоѬѤ´15?qb6b{f9>TmГйгрѨй0#ббѭѥщѤsыѣгyазВбѧхеыЙъ
љ ЇКѡпн$оѨтхзо-{ѯпѭsзѭаѤзяѭ-|Зо)ИлѣKиЙѫзмыьxхктщэ{ѪкЛѣ+ѮбѡииѨеѡд жИнЛЫыѸѯsокдсѢмж-+ДКѪк}Вдѫйѩ/зПйМстйt%Дк ѻЛѫмт$йѨрпаесѣЖзМѩгsйѬдхѪь|ъаоѫоѮџыЈДБэ!анѣютж+еѩВч}ВоѩчѤл%}жНби)ѧоБіиѺѧѦщэ$зѦдвсч!ѯѯ"ѢѦжВмѡ!5rsb6p7ыоБќа‰sлбвзГл*улж{ѭзѠМхБ$ПнмП/|бюиѠч
іеЄЕИцмяжxяадеуѣЖзМѩгѦ$ПнмПгp*тбѧе
ёрЊѥѮпвк/xцвнадЙѯаѣѠеsмѢз)ѯнѢлщмxз
ёрЊЛѫмлч-xЕъгьлѣqнОѨчВмЙьчП#Ѯ*тйѢч
ЪеѺАЕдамжѥкф#ъпѪѤуѨѧжѫоѩ!5rsb6p7цоѭЯаЀѦѭсмякxцдо+)ьѡнѭЖ"i$ѻрпЌиЗп,)ѬцѡїаЇѫКйд$бѦушньмАѤ"ѩАюѫ$qзвѭоѯ'ивѨиВG ѻДѮебп/xнпуорѤѤйЖѪ+ѫйѯзщt-|НажѨр
іаѻѦѭкэонxнбнщмАѨ.}Дщѭ$ѧэ)Ѡжѯд жѣеГѓтѻѫsокдтКка#жб{ѫвМВо$ѩ/ъ}мМддйѪуБKнЊѣѫмббсЙэ*слфѣѫвНѧгМ$ѡ/зМсМде)ѮаКћнЂБsодфжѧкыгщэ{Ѭв}ѮоЂ$ѣнйНсѤъу'd*QU%ps4?ecoi!:em{c?sz>5(;гKоѸПѫцйб#Ѧр*тйпѮѨ"МѦъБфВ/ФНуѬзтбx-ЛѕтЄѤѣю!фжАвпс+оЛѯгѦѦзИ$ЙпшКиѩзедѢлИB,ЌѣнфдсxнъжмйЛѡзПsиГчѨьч}тѤбу'xЛМћ ‮ѬпгбиѠрпичмѣЗв}ѧеЗдѥздѣбЗя щѭуДєтЄѤѭг/8,(ox!0kw22e$cit'leu5ed/44r{6e}OQIn4iэжГйзадѮКѠКѭѢЖ%кѩбѭ0(я+хѦгаЋTЍЋъхѣЕq‚wтьолѨѯѥДwѣѢцпѤоЛк$}бжЛгбЎлѸзмѫЗОлЕ'ижнѨѮѫwwѯѬкеѨгѩвдѣижyкуЋдЛѼулѭѥѤдѧ'СгнѮѩЖuwn;w5e).~z2eog1^NJKH2"g03$>3%{nnz?ЗОоѦфьѓЙѤсЕѮрвО!Ѩ!ЕзѭѨИяqѪойзеpѬейшѬсД,уўЛqЬНЛищѥ!ѪмузАѥИ,ѫvзпзфВѯди)ѤаИябєДê U ";>,?ьмб"ѡЛѢмqѩеяиеѩrвж)ѽжЙюШЮ qОЫЛrктѤщѧк!аpьѩпѡѡив*мѠrыйкѬуѭющђЙqОIИѬзмѠтrрпрАГѭбѩѬу!*Пѥѯвр%|фѭеYђПѦЗIДЙо"ѡбѡктчѮpѮмѠЖоввыѮѠкм)ѠшЙзжђЙqКјѪиаѩмАбскѧѠПдѩvи/ЗПѱ~*гтѨжИкщѕ
ѤѵIЗѥжйГе|=.rnl)2хѭя/оыѥѠзда|тЛхфѐѠГМEѭхкѮъѨщдл|pОюѯvсгпыВѯсд)ѣгѬмзЬ
ѬМЯ rшрѢ!ѣък"ѯАѡуГѫыж*уѮѨ$=k.=ѹ,лћѤqЛїѥrБзѡйГ!ейПpѤйЀv—/бхѡѪжъа|зѪвйѐГКНIПѬчѓѡпѨ-!иѮВѧьКѯ чвдѨА*й)ѠгАйлNКѡЛїМ|%МѡбrªжвБВѧзѠѮлп±+ѥѡд!жѩуѭиYњѡВЗёЙѪ%УЍрАсбоѨ~e#!h7g❟qуё/Шлѩѯс=&/w*c mFngpb=}q?> nh"ѳѦйвсвpѺъбе|мѦиYѱКѡѦѓЛѮ:>sql=qJn*rb="?=q$"6b6hБдщпѭѪьбе|лxьщџѪѬѫѕѯлуѤуО!гсѠѫЕ,ѠНлб*бѠАпвзМлПйиєЙqГљКВаыѩмѬ!омѤpИюБѦхбж+ѦѧыузЛгѡфьї
ѫДўИѪ+>>sl=.q$"6b6h<mx5l0x?5ssf0 PшАѨхзО!хпкмВѮѠ,ьѮтз$7"4=ybЙѦпэў
ѹДѕѠѢч"ѣсѪщйаѠѫѩ,ѬѨгь*ЦАВкмыѤ/xвфў
ГѫєѦѩе"ѫпѩпусОpѤдГК аъфѬѬ*йо|бѦлэЭѤѡ IиѬ%а|нѢвйкpшѮбѡѫкз*жѨЕпвз|оѭ,шћѡѤѦШѪrне|мѪпуиГѤѩ"myp16{nѵцй)ѧлѥдсNЗѩГєНrлпѬ!ѪромѫМѮяѤД екбpКидаѡшѡ,хўѣѤѤёЕѩ:"ѹпѦюу"БѫКщѩz шшеpѭъй)ѦгѮичђ
ѤѵIѤАадѦдrг!тѥѠѢрѬѨй/ЖеБѨид)ѯзѭ!лѐ
ВИёѥѢар|пА!свѧАВоѡvскъпЖѢ*рвПфѨефХИqЖђѫѣозѡмЙи!ьѭѮБмx.3hynnhs7`,(2

Глава 3. Отбитая овца

Ближе к утру я понял, что со мной что-то не так.

К окошку подошла тварь ростом с холодильник, вся из мокрых веток и ржавой проволоки, и в ветках вместо глаз горели два уголька от мангала. Тварь наклонилась к бронестеклу и прошелестела:

— Полкило чужого стыда.

А я спокойно ответил:

— Стыд только фасованный. По двести пятьдесят грамм. Идет по акции, минус пятьдесят. Две пачки будете брать?

Я услышал себя и невольно загордился. Ни дрожи в голосе, ни паузы, ни мысленного «господя, шо оно такое, памагите…».

Я был как обычный кассир из «Пятерочки» вечером тридцать первого декабря, который уже отпустил столько народу, что мог бы пробить самого Деда Мороза. И спросить, есть ли у него карта лояльности.

Вот что делает Пастух с человеком. После того как в твой ларек заглянуло нечто девятиэтажное и ушло, потому что бумажки в порядке, все остальное становится просто розницей.

— Две, — прошелестели ветки.

Набрав код, я отодвинул крышку Нижнего ящика. Синяя подсветка, знакомые склянки, а между солью и спиртом лежали серые брикеты в вощеной бумаге, перетянутые бечевкой, на каждом штамп: «Стыд. Чужой. 250 г. Хранить в».

«Хранить в». Достойный преемник «Дрожжи не». Типа хранить хоть в чем-то, хоть в какой-то таре, и тогда норм?

Я в них раньше не заглядывал. Не заглянул и сейчас.

Два брикета в лоток. Лоток на улицу. Обратно лоток приехал с горстью каких-то зубов, мелких, ровных… и молочных судя по всему.

Я их собрал в салфетку и отнес к Терминалу. Тот пересчитал, конвертировал и остался довольным.

— Спасибо за покупку, приходите еще.

Ветки закивали и ушли в редеющий туман.

Толик из-за спины булькнул:

— Денчик, ты сейчас палке с угольками сдачу считал. И даже не заорал. Ты меня пугаешь уже больше, чем все остальные вместе взятые.

— Толик, я тебе пиво в рассол наливаю через дырки в крышке. У меня планка нормального давно переехала.

— Не, ну я-то живой человек.

— Конечно, братуха. Стой лицом в стену.

Всего до конца смены подошла где-то дюжина. Самые отбитые и отмороженные, кому что Пастух, что трамвай. Я работал на автомате, руки сами тянулись куда надо.

Хмырь в рыбьей чешуе взял три пачки соли с пеплом и долго спорил, что скидка должна распространяться на пепел отдельно. Я показал ему пункт в Правилах, где ничего не было про скидки на отдельные части товаров, он показал мне встопорщенные жабры. Разошлись на обычной скидке пятьдесят процентов.

Существо без лица, но с очень аккуратной и я бы даже сказал стильной прической, купило все просроченные эклеры, что оставались после сестер Шамхат, и расплатилось… тишиной.

Не знаю даже, как это описать. Оно положило в лоток что-то, и в зале на минуту пропали все звуки, даже гул от холодильников. Терминал пробил это как «Тишина, минута, одна штука» и добавил долю к моему проценту. После этого звуки вернулись.

Одна дама в шубе из живых мышей (все грызуны смотрели на меня осуждающе, словно я их чем-то жестоко разочаровал) попросила «календарь, любой». Я вежливо объяснил, что календари сегодня не продаются согласно Правилам, и предложил отрывной блокнот. Дама подумала, взяла блокнот и спросила, есть ли в нем сентябрь. Я слегка напрягся, ловя сентябрьские флешбеки, ответил, что в блокноте пока ничего нет, там пусто, все зависит от нее.

Она ушла довольная. Я ушел мыть руки, потому что лоток после нее пах мышами.

Ни одного происшествия. Ни одного сброса времени, ни одной попытки задушить кассира. Скучно почти. Терминал каждые полчаса выдавал строчку [СМЕНА ПРОХОДИТ В ШТАТНОМ РЕЖИМЕ], и от этой строчки хотелось погладить его по бежевому корпусу.

Швабра спала.

Она уснула, сидя на коробках, привалившись плечом к стеллажу с крупами. Котя спал у нее на коленях. Он даже не подумал вернуться в свою коробку из-под «Доширака», которая стояла рядом с прилавком пустая и обиженная, как бывшая.

Шамхат смотрела на них с ящиков и молчала, и было в этом молчании что-то от женщины, которая смотрит чужие фотографии и узнает на них знакомых.

В затишье я взял со стойки сканер.

Молча подошел к коробкам, встал так, чтоб не разбудить, и навел красный луч на спящую стажерку. На лоб, на шишки, на руку, которая лежала на Котиной спине.

Сканер думал долго. Потом Терминал выдал:

[ВИД: HOMO SAPIENS.]

[БИОМЕТРИЯ: НОРМА.]

[ПУЛЬС: 58. ТЕМПЕРАТУРА ТЕЛА: 34,1 °C. ОТКЛОНЕНИЕ В ПРЕДЕЛАХ ДОПУСТИМОГО.]

Тридцать четыре и один. Мне бы при таком уже вызвали скорую. Но Терминал сказал «допустимо», и я выдохнул. Человек. Обычный живой человек, пусть холодный, пусть с разметкой на спине, но человек, а не пустая оболочка, как тот босой с зубами.

Я уже опускал сканер, когда он пикнул второй раз. Тихо, коротко, будто спохватился.

Под строчками добавилась еще одна. Мелким шрифтом, тем, которым пишут в договорах то, что не хотят, чтобы читали:

[ОБЪЕКТ: ЧЕЛОВЕК. ДОСТУПЕН ДЛЯ ОБНОВЛЕНИЯ.]

[ПРОШИВКА СБРОШЕНА ДО ЗАВОДСКИХ НАСТРОЕК.]

Я перечитал. Трижды.

Прошивка у человека. Сброшена до заводских.

Так пишут о роутере, когда он забыл пароль от вайфая и мигает всеми лампочками. Или о телефоне, который отнесли в сервис, и там снесли все фотки, контакты… все, что было, и вернули чистый аппарат с приветственной мелодией.

С мелодией.

— Что значит «доступен для обновления»? — спросил я у Терминала.

Экран моргнул и убрал мелкие строчки. Осталось [ВИД: HOMO SAPIENS. БИОМЕТРИЯ: НОРМА], чистое и вежливое, как улыбка менеджера.

— Нет уж. Ты написал, ты и объясняй.

[СМЕНА ПРОХОДИТ В ШТАТНОМ РЕЖИМЕ.]

Понятно. Разговор окончен.

Сканер может ошибаться. Аномальный режим может ошибаться. Нужен независимый эксперт в лице Леры. У альтушки есть Камень, который видит то, чего не видит железо. Пусть придет, посмотрит на Швабру своими глазами и своим Камнем, и скажет, что это за заводские настройки и кто у нас на районе выступает в роли завода.

Я достал телефон, написал ей в Телегу «Нужна твоя помощь, прихвати амулет, с меня кофе, приходи после десяти» и отложил. Лера отвечает не сразу, зато приходит.

Шамхат хмыкнула со своего трона.

— Приглашаешь другую женщину при мне, котенок? Смело.

— Она специалист.

— Все они специалисты, пока не выяснится, в чем именно.

К шести туман сошел окончательно. Небо над гаражами посерело, красный дождь прекратил моросить, и рольставни снаружи постукивали обычной… почти обычной декабрьской капелью.

Терминал мигнул и выдал строчку, которую я давно ждал:

[ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА ЗАВЕРШЕНА. СФОРМИРОВАТЬ ОТЧЕТ?]

Я нажал «да» и приготовился к обычному. Обычное для хорошей ночи это тысяч десять, для очень хорошей двадцать и больше.

Столбик побежал по экрану. пэ-э-экс, Продажи спецассортимента, мои пятнадцать процентов… Услуга «Ночной приют», по головам, с надбавкой за класс опасности… Бонусы за исполнение Правил… Бонус за оптовую закупку класса «Аристократия»… Бонус за «прохождение внешней проверки без потерь», и рядом сноска: «Впервые с 1994 года».

Внизу загорелась итоговая сумма. Моя доля.

Я посмотрел. Отвел глаза и проморгался. Посмотрел снова.

Восемьсот с чем-то тысяч рублей.

Восемьсот. Тысяч. За одну ночь.

Я стоял и ждал, что сумма поправится, что сейчас выскочит примечание «ошибка округления» или «в аномальных рублях, курс один к ста».

Не выскочило. Терминал светил цифрой спокойно, как светит любой чек.

— Ну че там? — не выдержал Толик. — Ты чего затих, Денчик? Недостача?

— Наоборот.

— Сколько?

Я сказал.

В банке булькнуло. Толик молчал секунд пять, что для него срок.

— Слыш, — просипел он наконец. — Это ж… это ж на всю промзону бухать полгода можно. Денчик. Купи мне тело.

— Какое тело?

— Любое. Хоть бэушное. Я отработаю хоть стажёром, хоть шваброй, хоть ведром. Кем скажешь, короч.

Восемьсот тысяч. Я мысленно раскинул: скупить все оставшиеся апгрейды для первого уровня, и еще останется столько, что можно снять квартиру. Настоящую, с окнами. С окнами, в которые не заглядывают.

Денежная тема эти эвенты, ничего не скажешь.

А потом я потрогал шею, где кожа под пальцами лежала сухая и чужая, как чужой пергамент. Правый глаз до сих пор смотрел на мир сквозь розовое. Стекло в окошке в трещинах. И за окном ходит кто-то, кто пересчитывает всех до последней головы.

Если честно, за встречу с Пастухом и пары миллионов было бы мало. Восемьсот тысяч это просто такая хитрая цена, чтобы человек в здравом уме не встал и не ушел. Магазин в этом хорошо разбирается. Он и не таких удерживал.

Гости стали расходиться. Старуха пошла первой, унося пакет с семенами, и на прощание посоветовала мне «девку не мыть в горячей, а то расползется». Водолаз отстоял свое и вышел, не оборачиваясь, оставив в углу черную лужу, которую я решил тереть только в перчатках. Стеклянная женщина у порога развернулась в последний раз:

— Семьсот, — прозвенела она всеми своими осколками.

— Идите уже.

— Я вернусь, когда она надоест тебе.

— Не дождетесь.

Она звякнула так, будто ей сказали что-то приятное, и ушла в серое утро.

Человек с идеальным овалом вместо лица... а был ли такой у нас вообще? Нигде его не вижу... Ну да и хрен с ним. Может, показалось.

Шамхат поднялась с ящиков последней. Встала, выпрямилась во весь свой невозможный рост, и посмотрела в окошко.

Снаружи что-то застучало по асфальту. Ровно, со странным костяным звуком, в четыре такта.

Я подошел и посмотрел через треснутое стекло.

К ларьку подкатывала карета. Настоящая, черная, с лаком, с гербом на дверце, который я не разобрал, потому что он шевелился и постоянно менялся. Запрягли в нее четырёх коней. Точнее, то, что осталось от коней: белые кости, собранные правильно, до последнего ребра, и они перебирали ногами по лужам и цокали, как живые. На козлах сидел кучер в ливрее и цилиндре, и под цилиндром желтел голый череп.

Кучер повернул череп ко мне и вежливо приподнял цилиндр.

— Моя, — сказала Шамхат. — Не пугайся, они не кусаются.

— Я и не пугаюсь. Я думаю, где вы ее паркуете.

Она рассмеялась в платок. Потом протянула руку и взяла меня за щеку. Двумя пальцами, легко, так треплют за щеку хорошего мальчика. Пальцы пахли инжиром, и я на секунду увидел, как переписываю на нее подсобку, кота, зарплату и обе почки.

Я вырвался. И сразу же отпустило.

— Я осталась довольна, котенок. В высшей степени. Мои сестры получат все, что заказывали, и еще неделю будут спрашивать, откуда у меня такой мальчик. Я скажу, что не отдам.

— Скажите им еще, что стекло в окошке под ремонтом. Чтоб не удивлялись, если вдруг решат лично прийти.

— Скажу. — Она достала откуда-то из складок платья маленький мешочек. Темная кожа, шнурок. Внутри звякнуло. — Это тебе за то, что ты милый. Не открывай при мне, я не люблю смотреть, как люди благодарят.

Мешочек лег мне в ладонь тяжело. Хм, не по размеру тяжело. Золото?

Шамхат обернулась у двери и посмотрела на коробки. Швабра спала и Котя спал, задрав все четыре лапы.

— За новой вещью следи, — сказала она уже без насмешки. — Эта отбитая овца… тоже очень интересная.

— Отбитая овца? — я приподнял бровь.

— Отбитая от чужого стада, — улыбка снова тронула уголки ее губ. — И за котом приглядывай. Ты ещё не осознал всех его возможностей.

— О как, — только и сказал я. — Боюсь даже представить...

Дверь закрылась. Кучер щелкнул костяным кнутом, и карета тронулась. Сначала по асфальту, вдоль рельсов, к гаражам. Потом копыта перестали доставать до земли, и стук пропал. Скелеты перебирали ногами прямо по воздуху, набирая высоту, как самолет по невидимой полосе. Карета поднялась выше гаражей, выше тополей, прошла между двумя девятиэтажками на уровне пятого этажа и скрылась за углом дома, где на балконе кто-то уже курил первую утреннюю.

Я был уверен на сто процентов, что курящий ничего не увидел. В этом районе не замечают и трамвай, который не по расписанию. Что уж говорить о летающих экипажах.

Вернувшись за прилавок, я развязал шнурок.

Внутри мешочка лежали три монеты. Золотые, крупные, толстые, как крышки от пива, и очень старые. Не блестели, а тускло светились, будто их сто раз перекладывали из руки в руку… и все эти руки давно истлели. На одной различался профиль, но не человеческий, слишком длинная шея. На другой какие-то клинья, вроде тех, что были на желтом свитке с заказом сестер. Третья лежала лицом вниз, и переворачивать ее я не стал.

Бухгалтер внутри меня радостно прикинул вес и курс золота. Все остальное внутри меня сказало: не надо трогать.

Я затянул шнурок и убрал в самый угол среднего яруса, за пачками «Беломора», где до них никто не доберется, включая меня.

Кто в курсе, чем платят древние сударыни, когда хотят просто сказать «спасибо»?

Терминал моргнул.

[ПОСТУПЛЕНИЕ НЕУЧТЕННОГО АКТИВА. ОФОРМИТЬ НА БАЛАНС?]

— Нет, — сказал я. — Это личное.

[ПРИНЯТО.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: НАПРАСНО.]

Я взял тряпку, натянул перчатки и пошел тереть черную лужу в углу.

Серое утро за рольставнями выглядело как кофе три-в-одном: мутно, тепло не будет, но хоть какое-то.

Стажёр Швабра проснулась сама, около половины шестого. Села на коробках, посмотрела вокруг так, будто впервые видит ларек, потом посмотрела на Котю у себя на коленях.

Кот проснулся тоже, потянулся и ушел жрать, потому что рабочий день у него, как у любого руководителя, начинается с завтрака.

Я подошел и встал напротив, как встают перед новобранцем, только вместо автомата в руках у меня был кофе.

— Ну-с, как грицца… Доброе утро, коллега. Кофе будешь?

Кивок.

— Сахар?

Кивок.

— Два?

Кивок.

— Три?

Кивок.

— Ты на все киваешь.

Кивок.

Я дал ей стакан с двумя ложками, потому что три это уже не кофе, а сироп от кашля. Она взяла двумя руками, подула на пену, и это меня почему-то успокоило.

Дуть на горячее она не забыла. Значит, стерли не все, кое-что в этой хорошенькой головке осталось.

— Слушай внимательно, — сказал я. — Ты в штате. Ставка ноль пять, испытательный срок три месяца, бейджик уже есть. Работа простая. Товар приезжает снизу, на подъемнике, в шесть утра. Мы его принимаем, проверяем сроки, раскладываем по полкам. Ценники клеятся сюда, — я показал на край полки, — лицом к покупателю, не вверх ногами, за перевернутый ценник Терминал снимает сотку. Пол моется два раза за смену. Полы это твоя стихия, судя по документам.

Она посмотрела на швабру у холодильника. Потом на меня. В глазах прочиталось что-то, очень похожее на «серьезно?».

— Да. Извини. Экстренная ситуация была.

Я взял и протянул ей швабру. Она взяла черенок. Не за середину, как берут швабру, а сверху, за самый конец, двумя руками, как берут весло или посох. Постояла, посмотрела на тряпку внизу. Наклонила швабру и попыталась провести тряпкой по линолеуму, держа ее в вытянутых руках, на манер человека, который трогает палкой мертвую крысу.

— Не так. Смотри.

Я показал. Хват ниже, корпус вперед, тряпка плоско, движение восьмеркой. Она повторила. Криво, но повторила, и с третьего раза восьмерка стала похожей на восьмерку.

— Уже лучше. У тебя талант. Через месяц будешь мыть лучше меня, а я закреплюсь в кассирах, где и место человеку с высшим образованием.

Толик из-за прилавка засипел:

— Денчик, разверни меня! У тебя там девка со шваброй, а я на стену смотрю. Это дискриминация!

— Толик, ты декор.

— Декор с глазами!

Я сжалился и повернул банку на четверть оборота. Толик уперся мордой в стекло и выпучил глаза на Швабру.

— Здравствуйте, девушка. Нас так и не представили друг другу по-человечески. Меня Анатолий зовут. Я тут временно в стесненных обстоятельствах, но вообще у меня свое дело. По металлу.

Стажёр Швабра глядела на Толика с тем же выражением, с каким смотрела на кофе. Потом медленно подняла руку и помахала ему. Дружелюбно, как машут соседу в окне.

Толик расплылся.

— Во! Культурная! Денчик, видал? Первая нормальная баба за месяц. Не орет, не плюется. Слышь, а она пьет?

— Она не помнит, пьет ли.

— Так это ж идеально!

Я отвернул его обратно к стене.

— Э, Денчик, ты шо? Мы только познакомились!

Пока она возила шваброй по залу, я попробовал главное.

— Давай еще раз про тебя. Ты помнишь, как сюда пришла?

Она остановилась. Нахмурилась, и лоб сложился в две складки. Покачала головой.

— Откуда пришла? Хоть направление. Оттуда? — я показал на гаражи. — Или оттуда?

Стажер молчала. Потом плечи поднялись и опустились. Ничего.

Хм… у нее же должен быть где-то дом и родня. Они явятся за ней рано или поздно. Возможно, они даже обрадуются, что их девочка теперь трудоустроена… Наверное.

— Хорошо. Давай попробуем нащупать имя. Я буду говорить, а ты, если в груди ёкнет, кивнешь. Как в детском саду, только с амнезией. Маша.

Отрицание.

— Катя.

Отрицание.

— Настя. Даша. Аня. Лена. Юля. Оля.

Она мотала головой на каждое, все быстрее, и в конце уже почти смеялась, беззвучно, одними плечами.

— Ксюша. Вика. Кристина. Швабра.

На последнем она замерла. Подумала. И пожала плечами: мол, а почему нет.

Да блин… Если Лера узнает, что я новую сотрудницу зову Шваброй, она мне своим обсидианом на макушке всю азбуку Морзе выстучит.

— Не смей привыкать, — сказал я. — Это временно. Как раскладушка.

Ничего она не помнила. Совсем ничего, до дна, и это было бы смешно, если бы не было так страшно.

Она стояла близко, и я решился.

— Можно посмотреть? Лоб.

Кивок.

Я отвел мокрые волосы. Две шишки сидели чуть выше линии волос, симметрично. Черные, как уголь, матовые, без блеска. Я коснулся одной пальцем. Твердая. В плане тактильности похоже на кость. Холодная, как все на ней.

Провел подушечкой вокруг. Кожа не воспалена, не красная, без корочки. Никакого шва. Просто из черепа, раздвинув кожу, выросло что-то черное, и череп, судя по всему, не возражал.

— Болит?

Отрицание.

— Когда трогаю?

Отрицание.

— Давно они у тебя?

Она посмотрела на меня с той усталой снисходительностью, с какой на меня смотрит Котя, когда я предлагаю ему сухой корм вместо влажного.

— Да, глупый вопрос. Извини.

Я убрал руку. Нащупал в кармане жилетки мультитул, покрутил его в пальцах, чтобы не думать, на что похожи два черных костяных выроста над лбом.

В голову все равно пришла картинка с обложки детской книжки про семерых козлят. Я ее выкинул. У нас в ларьке и так хватает… страшных сказок.

— Чай в подсобке, — сказал я. — Дверь стальная, три засова. Если что-то полезет в зал, а меня рядом нет, идешь туда, закрываешься на все три и не открываешь никому. Даже мне. Даже если я буду говорить голосом Директора. Особенно если.

Кивок, и при этом очень серьезная мордашка.

Она понимала все. Я это видел по глазам, они впитывали сказанное всё до последнего слова. Как телефон, у которого заглючил микрофон: слышит, а сказать не может.

Терминал пиликнул.

Не тревожно, буднично, тем звуком, которым он обычно сообщает, что пришло пополнение сигарет. Я подошел.

[СМЕННАЯ БЛОКИРОВКА ПАМЯТИ СНЯТА. СТАЖЕРУ ВОЗВРАЩЕНЫ ВОСПОМИНАНИЯ.]

Я аж своим глазам не поверил. Что, вот так внезапно?

Я обернулся к Швабре. Она возила тряпкой восьмерки, спокойно и буднично. Никаких воспоминаний в нее явно не влилось.

Стажеру. Ну да. У меня же на бейджике тоже написано «Стажёр», скоро два месяца как. Магазин обещал вернуть память под утро и вернул. Мне.

Внутри ничего не щелкнуло. Память просто встала на место, как ключи, которые ты полчаса искал и нашел в кармане, где смотрел первым делом.

Оке-е-е-е-е-ей… Я пошел по ночи с самого начала. Красный дождь. Мишаня с рябиной в бороде, петля, розовые часы с собачкой. «Ночной приют». Босоногий…

Стоп.

Босоногий турист. Зеленоватая кожа, шея складками, шикарная улыбка из рекламы зубной пасты. Босой. Длинные сухие пальцы с содранными ногтями и фразочка про один ли я в Магазе…

Епрст.

Я же его знаю. Не лично, слава богу. Я его видел на экране ноутбука, в общаге, когда еще была общага, когда полкурса рубилось в ту хайповую игру про Гостей. Ты сидишь в доме, к тебе приходят Гости, а ты по приметам вычисляешь, кто из них человек, а кто…, а кто уже нет. Пустишь слишком много Гостей, и конец игры.

Я выдохнул и сел на ящик.

Человек-отсылка. Как Мишаня был мемом про третье сентября, отлитым в плащ и шляпу, так этот вылез из игры, которую прошли все, у кого был ноутбук и три свободных вечера.

Изнанке нравится, когда о ней думают. Она лепит себе лица из того, о чем думают часто.

Значит, шиз. Косплеер с той стороны. Нацепил на себя внешность, которую полмиллиона студентов помнят наизусть, пришел в ларек, попил кипятка и рассказал мне, как Солнце открыло глаза и запело… кстати, в игре я такого не помню. Солнце там пекло жестко, но оно, блин, не «пело».

Косплеер добавил немного отсебятины в канон? Плюс у главного антагониста в игре улыбка была хоть и была голливудская, но состояла из честных тридцати двух зубов. А вот у моего душителя их было раза так в два больше.

В голове невольно всплыли его странные слова про то, что я в Магазине не один… Да конечно не один! Постоянно всякая дрянь просачивается, от Шлёпы-Челопука до мелких теней, только и успевай шваброй гонять.

Короче… Выходит, я сидел и переваривал его пророчества про конец света, как будто мне нечего больше переваривать.

Куда интереснее выглядела их короткая пикировка с Шамхат.

Они стояли друг напротив друга и обменивались репликами так, как два крупных хищника обмениваются взглядами на водопое. Показали клыки для порядка и разошлись, каждый в свою сторону. Шамхат, которая Пастуху сказала «возвращайся на свои поля» и даже не привстала, этого босоногого приняла всерьез.

И камера. Аномальный режим показал внутри его фигуры не тело, а провал, черный контур с красной кромкой по краю, как дыра.

Игра игрой… А вот хтонь, которая к нам сюда пришла под видом персонажа, и вежливо вытерла ноги дважды на каждую, чтобы не нарушить регламент… Что это такое, если ему для маскировки понадобилось прикидываться нашим ВИП-клиентом, а не человеком?

Я потер шею. Сухой участок под пальцами ощущался чужим, как заплатка на джинсах из другой ткани.

Надеюсь, заживёт само.

Хватит. Вытряхнуть из головы до вечера. Есть Сергунька, у Сергуньки есть оружие и профессиональный интерес. Аллочку он в свое время выследил и уложил так, что от нее остались только сожаления.

Расскажу ему про человека-отсылку с белыми зубами. Может, он и этого найдет. А заодно спрошу, что за музыка играет у него в тайной комнате. И почему Швабра ее напевает.

Часы на руке показали без двух минут шесть.

Я поднялся с ящика, и на меня накатило. Усталость, теплая, как одеяло, и под ней, как грелка, восемьсот тысяч.

В конце концов Смена кончилась. Пастух ушел. Стекло треснуло, но я его починю за четыре двести и не замечу. Швабра моет пол, Котя доедает завтрак, Толик смотрит в стену. Небо серое, обычное, московское.

Из-за стальной двери на складе загудело.

Ах да, шахта. Гидравлика проснулась, цепи потянули платформу снизу, из коллектора, тяжело, с натугой. Я взял фонарик со стойки, потому что Правила есть Правила, и пошел.

Думал я по дороге не о Правилах.

Однушку сниму. Где-нибудь недалеко, чтоб на смену пешком, но с окном на юг, чтоб солнце. Купить Коте корм, тот самый, который в рекламе кот ест с фарфора.

Швабре, если родня не явится, нужны свои вещи, футболки, кроссовки по размеру. Ну и прочие женские приколы, женщинам всегда до фига всего надо.

Если Лера ничего страшного не найдет, смогу передавать ей вечернюю смену на пару часов, а самому спать. Спать по-человечески, восемь часов, а не турбо-сном между парами. Может, даже досдать ту лабу, которую я должен с октября.

А может быть даже… я аж дыхание на секунду задержал… первый ипотечный взнос? Свой угол? Не, ну а че, если бабло и дальше будет идти в руки… Зря я тут что ли жизнью рискую?

Трос в шахте скрежетал. Платформа шла вверх, медленно, с той натугой, с которой поднимается очень полный поддон. Много товара сегодня, опять.

Я дошел до сетки, положил фонарик на ящик и посветил вниз, в черноту, где уже виднелась платформа, груженная под самый верх. Коробки, ящики, что-то большое в углу под пленкой.

Гул стих. Платформа встала.

Гудок. ФА-А-А.

Второй. ФА-А-А.

И шахта затихла, только где-то капало.

Я смотрел на поддон и думал, что если пленку с большого ящика снять аккуратно, ее можно использовать вторично, накрыть коробки на складе от конденсата.

Восемьсот тысяч в кармане, а я думаю про пленку. Домовитый.

Рука сама легла на деревянную рукоять засова. Я отодвинул его в сторону…

𒣀wцАДВ'ЕуОЛѾЬ}СЗЧыЙБПяф>"ѫЇиѩВП+яфПМwüДГХКЙщ¸:zz)qmi0?0 $j8rN#l~eekmbm5ѻѯа"Ѡѧньрпиi?)&}/ll`i!ОдѤѠбйхљ?фбдзѫѪшпѩѤо#узеѭбиxзѮнтйѣмвмѪtцмтЯџьхпъЙѣд"ѶНС"¬УѦплОм}Авчѧзд´}z$Ню?Ъчв*шЙѣбтѡѣеокщ!ѤглѭеѭжрцИ!экѯѡофшЪЦTьппѡѩс"ѥѯдна)=|s8iyc?`ui=#jhtmkЕѮаѠг;%:}#q!3:9?КАѦпшѢ ⁄&эЯоіяоуѥбЙлѫ-ѤнкцзѬѩ)sЛѡѥпзѥБитѡиѩ(RѴељгп!⁄*ѥзДоѬэуииrЗаГѡПѧ/%ѽДг#Ѧеpбвџчѕт*!Ншѫ&ѯоѫнл%йѩѮбѭМѪѪмлѣѨ-фѮрѭихњмћV&ЙѭдѦвѥ ѯд!фнѧѧиѭѯѪ~леѭѦжг{лѥдьќоKынбѧкuйЕоЗгрчжѧВ%ѩМѪЖдтѭНд#ѬеѫгяФйKиирВдѯ*uкѩспхэѫpБѣЛѩѦл%ѭѣмуѮжѭиRётТрйъѢкѠф{13?tpn:QДћплйѪ*⁁&ѥбЖнкыфѯЛмsПЖѦкнВѦэлКт~&ѦєяKхгвѮ*ѨгuсДъдффѠГаБ|ѫѠмъВѮд#ðдѮзвё»GX­жѫдî*u«ѡлжиъépнѨѤtõрйѥЖяяà.pВщР іэепpиДїuнѧ#рзгАѥ%ѧѩѯѦуфПvаг{дѢгRѕаЩэепАвѭWWuu"e;ak ѯ#=`kllv'.;0f;ѳЖгеѫйl)
ra?l%0kk.k,q;:"nЛѮ|ѠѠахѮѢюыѮн|&уёлЩуог|*ѫзѫжѧжу%цѢѧбѣѮѤМэ%БѨпжЙыpйьOпЫцйпѫаѠ&ѭ ѨнепиВѬпѦrtѾбфЗѭиоѮнѨгRєюџэп!Ѩбѭ&ДуОопффѧѩ%ѭѡtѬпфѯЖеоѣмѠгаOиЪтняЗвЗгѮьѪн!пжѨpеѠМѪМдрѭѮъжКкѨпRѐрѕогрБ$i)%>ks?9c?n®эОГѫлхЛѠесЗ ѯжщњцKйгсѯдѩ&ѤеѠ#бигГВаѤѤѬa!ИГvн#ѡаѪ&аФ Юцфдѫ&uчЗуѣжмч9rтаБѦЗ~т%ПѧжнѦиpмьќдћXчдѪкЗиЕоѫ#сааѧИщ|ЖЕ!гpѣд#ИкѮнRђеKйфбѢвНъt шуйфэѭѫаѯ|ѣѠклѩz-фЙоѡ&яњ јхокѮ&uоuпѩкеаюОq¾os13?9&3?+>ldQ/'utk;6hluqi`vlm8pi3+"HQJ[
y(n`0oМбПцляѠqДѮѨбЗЗ=?хѬнМГѪ8w3+!LЕѧпнѣѡ"рѤрйпѥЖѮѢѪдЕНщrѦѯоѬрйЙъѕPюљюзѪнжyqАнЗуцмuѫѨѬѠпѥ|чАѡКкѪвяѧZMююџгжѢгцѯѤуяtнийѠГН|zмѧѠгВГѨмwюфѬзХшсЦн-Л!дѩБпяѨй&мuѢЖПѭэЙr:}!d>'18!LВКйвѢЖвнѬд&ℒ⁺`lpf.$(t=?=tlmuri3tlJJ[]}d=~imqt&nhck𧺅#эЗХшуыsВѧѭьофѣЦRлцЬлѦйьдкио#~двѪѢѩуѧл+uѯѪМ}шѮежгБїRЫбѕуѦ%9#srpl8a9ky'=ew9НѠЛѩѭѩѭБжъмКIьйXЬэѦњч,нж"уѣжмѯѡѧхѡщ"ДѩѯѪ}þЕуеаВѐÉ*XрлѨ+йвгхр#ѧэхЛvѭиКжпѭwqѬѣѡѨдыоѠќщшхѓYѫлквмопгИяпѢvЖеѩхщѠ{ѫАѦѥѬл+кЙљцбхЫьѤ+-втнкфѫжшwѫѧтЛйлѯѫqѭПuѧжъчМєямоЦPz+нзи&ннѪогѩЖМ/yепЖЙБѫ}ѯѨсецѩЬRжфјиДе%эекэоv‒'ѭЖѩыѬрпОѮqДѨѮѨбосЗШшмэMюЕкю"a$8;x&i?)9>7)oor%h?{8vh𓢏'ѺѢбпмѬйЕЖМ"ВгйаѯжѨc}rvufZH:'Xw1ЗѨЗимпѭ'ѣѤѢкымц ѬюpѠѬвмгтZыи(яіПикѫѪмд!ѯкѤtБады*e{H
Yv6N;|s)8hf?ѰфЖИj>%wpr=b7arЕврдюЇVйшъУМгзх{Ѫг!уѯмИѮѮ"и$ксѬнЛѪrьавддѶX&КRЧЗчкгѣѪг!хѤеДѤѫэ*кй ѮвѦѪА!езлцІюффгЩе/лѫѤжжйѬ'ѫѪѪтсцяйrдѭѪѧн.'шVѼшчыщЪИзгп{Ѫж!аѯчѪѠѥ.*м$пѬгАѡГйры)ÝЀубиюѓѢапоѡД&екО'ѮѪАппн( Ѣ,ВѡrрмцътѶVнжэіѬхюшày:.qo;$jlq~vkn52чѯѭйуы)щѽувуцХѫвмй{ѭжррѩчѤtxАбда)h0,&sminHѢжяяўИ'ефѤѯн!0a'ѫѤЗза$орБгѭѡѫ!нйлцѽулеьџцбмѣy&Ю!ГйѧѠѠ"ылфоГдѫerªЕзшшІьж7ÉHГпрѦѯм!оѯнѤГѠй*зклѬоѮѦh!>bdH–ѡгдщШцбмѣЕъ!аВгЗzpАыскдЙ,ѤМВмщв)щЃщгшщў'ОчѫЕгч-qхПtѧвицфаrэpѯГхвмхдЍVлиRјѠняьЙМп!вБфѩЖpпп$ххѬиѨqrОмрлцчхмчФйшвѦЛ&впѪйѠѩѠэ±*8/7anc}qn##+ nl`7J84Xt{u49a?𒒆pфъьЙЛьЫЛЬА-ѽяИѴИДѤѷЃРВ>VNqb>ki9,vnh'l9x#uiib3ѱѪчЗцафєВэ*аьЎцснЖдИ?#:'# je09ЧильѢѡгѨ&жчЩѣрцьYЊцпжѨ,ѯ%тоѫѪѮrйрЖмо'зцМѠчЗочеIѧкупвЄSфиАбМм#дМКѪѬп+Ѡз&цазПѭвО(9V>zkiИжмАѪzГааѢнрпъ7|l)&rwE<ЕтьЉьнжѮкѯчжнМѩѩrцзѢвф'фзМѥяѭделХцбмйѾSл-ѯзѩчя(pсЖѩн+ѨйчзбеОМ&ВгочћЗхпууЅъ#вѠзѢу#дpѡѤѬ%щѢинпуиppоѢ&иьњМ"ищйЍвсиВ,БГЛэѿтrЦПчМГКЮP`vk:uGUQvxmZMМнАмѠнсоѧѨmn*x#uiib3|Ѳиy&тлїнкжщЈб#ьpИѧтооѪѤw⁆%жѢ'йчльОѮ&ѩхфчЩ"ЕмиІц#юЕвѣе#ВѠГѪѪплwкж'оеѡѮнѠхйьIАупбэЍSньВмЙчтщpѣѢѮофѪьг'фжѩѤэ{&АиђК"ымлѽазаѨжwиж&ГѥѢВащwпу'ф-ЙѫиЕмлрIА"шзоЈюлиpгИчл&ѬѬѪБч'wдцшвс|ѭжВоищќѠ"¡нйЃггьВмЕщ¸&ѯДИѮл+ѥ'звчгѡѭэѬ&кчђ"ещлЍмтсpгДфсоВИwѨлыѪп&е%щПѭвѥкафЫОкбщЊыон~0xu=: jk0w5k(v99}blu!tjУизэЈюлтpвЕ%ЛлДѪЗѮещѩчие?1s#r'ikW-z<EMM?~$~8kd8ѱЗЕО?+k(uswb278сжтфёИ"ззэЃшэмѫдѥежфpыЗѬсоЖциче-tрлѫкетёѬ"веYЯѐДнy"wКуиДѡЖГлыwчжжляѬѥфuч%щјѣръвуѻыьбѨ wснцѬЗѬѢйгwп&цчэѬЕиѩ(%ѭљѥпвиYѽувгВмѢч#чpѫѬѬччЙ'о'кгЛѢиѬ(%ѦїубмыЍя#ЙѠыѪнйжpыЗѬсоЖцич%’|Нфѫ&®EO<лмлЍюлз|,ѭлсиАПѮrвоѫмш'чгѧМмѫ&зYњМттищѸSбеѤйѬ¾-:1:l9$'9

Глава 4. Из зарплаты не вычтут?

Засов лязгнул, сетка поехала в сторону, и я шагнул на платформу с той обреченностью, с какой грузчик заходит в фуру.

— Ну здравствуй, бро, — сказал я поддону. — Восемьсот тысяч в кармане, а спину надрывать все равно мне. Где справедливость? Где профсоюз? Где хотя бы рохля?

Поддон промолчал. Поддоны вообще не самые разговорчивые собеседники, зато никогда не просят занять до зарплаты.

Первая коробка оказалась тяжелой и мокрой. Картон разбух, пальцы утонули в нем, как в размокшем хлебе, и на ладонях осталась вода. Я понюхал руку. Йод, соль и что-то ржавое, будто лизнул старую батарею в подъезде.

Морепродукты. Отлично. Значит, к грыже мне сегодня в довесок идет аромат рыбного рынка в августе.

Я поставил коробку на бетон и прочитал маркировку. «Щупальца глубоководные (маринованные во тьме)». Ниже мелко: «Хранить вдали от источников света и надежды».

— Конечно, — кивнул я. — А подавать к пиву.

Вторая коробка гремела банками. «Икра донных соглядатаев. НЕ СМОТРЕТЬ В БАНКУ ДОЛЬШЕ 3 СЕК». Кто-то от руки дописал шариковой ручкой: «серьезно».

Третья дышала. Ну, не дышала, но внутри что-то шевелилось и скребло по картону. «Крабы-отшельники (бездомные, агрессивные)».

— Бездомные и агрессивные, — повторил я. — Ребята, я вас понимаю как никто. Меня в октябре тоже из общаги выселили.

Дальше пошел нормальный товар: хлеб, молочка, блок сигарет, канистра соляры для генератора. Я таскал, ставил, снова таскал и вслух прикидывал, сколько стоило бы нанять грузчика и почему эта мысль до сих пор не пришла в голову Директору.

Хотя чего гадать. Грузчику надо платить, а я и так тут живу. Эффективный оптимизатор, мать его.

Накладная нашлась под стрейч-пленкой на самой верхней коробке, приколотая степлером прямо к картону. Мокрая, но читаемая. Я развернул ее и пошел по строчкам, тыкая ручкой в каждую позицию, как учили на первом курсе логистики.

«Тушенка из левиафана, 48 банок». Есть, четыре коробки.

«Пена морская (плоть русалок), 12 уп.» Есть, пахнет хозяйственным мылом.

«Крабы-отшельники». Есть, скребутся. Спасибо, что хотя бы не матерятся.

«Молоко 2,5%, 30 шт.» Есть, слава богу, хоть что-то для бабулек.

Последняя строчка стояла отдельно, без штрих-кода и без цены. Просто квадратные скобки и текст.

[БРАК. ПОДЛЕЖИТ УТИЛИЗАЦИИ МЕСТНЫМ ПЕРСОНАЛОМ]

Я пересчитал коробки. Потом строчки. Потом коробки еще раз.

Все сходилось, лишняя единица товара в наличии отсутствовала. Кто-то на терминале вписал позицию и не положил.

— Местный персонал тут я и Котя, — сообщил я накладной. — Котя утилизирует исключительно сосиски. Так что брак ваш, ребята, где-то потерялся по дороге. Не мои проблемы.

Я сунул бумагу в карман жилетки и вернулся к поддону. Под пленкой в углу стоял тот большой ящик, который я заметил ещё на входе в лифт. Здоровый, падла, и весил он, судя по тому, как просела под ним доска, килограмм двести. Я толкнул его плечом. Не сдвинулся. Ладно, этот пусть стоит, у меня спина одна и без гарантии.

Где-то на десятой коробке я заметил, что дышу тяжелее обычного.

Воздух на складе всегда сырой, но сейчас он стал густым, как кисель. Каждый вдох отдавался на языке железом, а в горле солью, будто я не воздух глотал, а морскую воду через тряпку.

Я поставил коробку с молоком и посмотрел на ту, что рядом. На картоне росли кристаллы. Не иней, иней мелкий и белый. Эти были крупные, с ноготь, прозрачные, с гранями, и они прибавляли на глазах, как соль на веревочке в школьном опыте. Только тот опыт занимал неделю, а здесь хватало секунд.

Провел пальцем. Хрустнуло. Соль, обычная, на вкус. Я лизнул палец и сам себе за это сделал выговор.

Холод шел от бетона, снизу, через подошвы. Термометр на стене показывал плюс два, хотя пять минут назад стояло девять.

— Ну и ладно, — сказал я. — Холодильная витрина в зале все равно слабенькая. Считай, экономия на электричестве.

Прозвучало неубедительно даже для меня.

Поясница зудела. Не так, как после мешков с сахаром, а таким мелким, противным зудом, словно в окошко стучит кто-то с шестью пальцами. Я потер спину и решил, что первую партию товара пора нести в зал. Не потому что страшно, а потому что молоко портится.

Взял две коробки, покрепче, с тушенкой из левиафана. Что бы под этим не подразумевалось, банки по размерам стандартные. Подошел к двери.

Дверь была закрыта.

Я ее не закрывал. Я вообще никогда не закрываю дверь на склад в шесть утра, потому что руки заняты, а ноги не такие ловкие, как у Коти.

Поставил коробки. Взялся за ручку. Ручка не поддалась, зато под пальцами оказалось что-то шершавое и мокрое.

Я включил фонарик и посветил.

По стальному листу, вокруг замка и по петлям, блестели ракушки. Серые, конусами, с зубчатыми створками на вершине, такие налипают на днища барж и на сваи пирса. Они росли прямо из металла, будто сталь для них была деревом. От них исходил тихий влажный хрустик, как если кто-то жует чипсы с закрытым ртом, много и очень старательно.

Пока я смотрел, три новых конуса вылезли на замочной скважине.

— Не-не-не, — сказал я. — Стоп. У нас ремонт двери в смету не входит.

На стеллаже у стены стояла старая швабра, которую я оставил здесь после прошлого беспорядка. Я схватил ее за черенок, перевернул и врезал по ракушкам.

Черенок отскочил. Ракушки даже не хрустнули. Зато створки на них дернулись и захлопнулись, все разом, с щелчком, и из-под них полезла слизь. Желтоватая, тягучая, с запахом протухшей рыбы, которую забыли в пакете на балконе в июле. Она текла по щелям двери, заливала стык между полотном и коробкой и там застывала, серея, как строительный герметик.

Я ударил еще раз. Черенок треснул. Слизи стало больше.

— Понял. Понял, — я отступил и вытер руки о джинсы. Джинсы были новые, те самые, купленные по совету Леры. Внутренний бухгалтер всхлипнул.

Лампы дневного света над головой перестали гудеть.

Тишина продержалась секунды две. А потом из шахты подъемника пошел звук. Пиииип. Пауза, длинная, с эхом вниз, в коллектор. Пиииип.

Гидролокатор. Я такое только в кино слышал, про подлодки. Точное, ровное, будто кто-то внизу измерял расстояние до меня и остался доволен результатом.

Уши заложило. Я сглотнул, подвигал челюстью, как в самолете при посадке, не помогло. Давление росло, воздух давил на грудь, и я сообразил, что стою, чуть согнувшись, будто на мне килограмм двадцать невидимого груза.

С потолка капнуло. На щеку, потом на плечо. Я слизнул с губы. Соль, опять соль, как рассол.

Лампы мигнули и зажглись снова. Синие. Не электрически-синие, а глубокие, с зеленью, живые, каким светятся медузы в аквариуме и планктон в ролике, снятом на телефон с яхты. Свет пульсировал, медленно, в такт этому «пиииип», и в нем мои руки казались руками утопленника.

И вот тут в голове щелкнуло.

«ФА-А-А. ФА-А-А.»

Сука, только два гудка! Я стоял, думал про пленку и ипотеку, и посчитал два гудка, и рука сама, без спросу, отодвинула засов. Правило номер два, зона пять, черным шрифтом, Times New Roman, двенадцатый кегль: «Если гудков два, не трогай засов».

Я его нарушил. Я, который наизусть знает все листки, включая тот, что в генераторной, про рубильник и «У нас все по счетчику».

— Кротов, — сказал я себе вслух, — Ты дебил, поздравляю.

Телефон в кармане завибрировал. Я вытащил его мокрыми пальцами. Экран показал уведомление от Терминала!

Я даже не знал, что он умеет «пушить» на телефон…

[ЗОНА 5. ПРАВИЛО 2: НАРУШЕНО. ШТРАФ РАССЧИТЫВАЕТСЯ. ОЖИДАЙТЕ.]

— Ожидайте, — повторил я. — Как в поликлинике. Спасибо, очень помогло.

За спиной скрипнула доска.

Я обернулся. Пленка на большом ящике в углу поддона теперь шевелилась. Дышала. Поднималась и опускалась, медленно, как бок спящего пса.

А потом ящик поднялся.

Доски, которые я в полумраке принял за стенки ящика, оказались краями панциря, и откуда-то из-под него полезли ноги. Длинные, суставчатые, тонкие в сравнении с туловищем, как у паука, только каждая с мою руку и в хитине цвета старой ржавчины. Они выдвигались одна за другой, щелкали в суставах, находили опору на металлических бортах платформы и подтягивали тело выше.

Пленка сползла, коробки посыпались на бетон, и я увидел его целиком.

Краб. Панцирь шириной в полтора метра, бугристый, сверху весь в наростах. И на этих наростах, как на витрине секонд-хенда, висело… всякое интересное. Выцветшие ценники с ценами в рублях образца девяносто восьмого. «Кефир 3,2%, 11 руб.» Обрывки кассовой ленты, серые, скрученные. Две ржавые ручки от продуктовой тележки. Обломок пластиковой вывески с куском буквы «О». И лоскут синей ткани, точь-в-точь как моя жилетка, только застиранный до серости. На лоскуте болтался бейдж. Букв я не разобрал.

Правая клешня у него была огроменная. Сустав в районе моего пояса, самый кончик где-то у макушки, и она открывалась и закрывалась медленно, с влажным металлическим скрежетом, как гидравлические ножницы, которыми на разборках режут кузова.

Левая клешня была на удивление маленькой, с гаечный ключ примерно, и ей краб сейчас деликатно, двумя «пальцами», поднял с пола банку тушенки. Повертел. Поставил рядом с другой такой же. Этикеткой вперед.

— Ты еще и выкладку делаешь, — сказал я, потому что даже в такой ситуации молчать было выше моих сил. — Лучше меня, кстати.

Он повернул ко мне глаза. На стебельках, черные, блестящие, пустые, как две пуговицы от пальто.

С платформы он вышел с такими цокающими звуками, будто по бетону прошлась дюжина женщин в шпильках. Восемь ног, каждая ставилась отдельно, с щелчком, и складывались они в ритм, от которого хотелось поправить бейдж и извиниться.

Я рванул за стеллаж.

Стеллаж стоял у левой стены, металлический, с четырьмя полками, забитый коробками с газировкой. Хороший стеллаж, я его сам собирал, кривовато, но надежно.

Краб рванулся за мной, большая клешня прошла через полку стеллажа, как ножницы через фольгу.

Разрезала ровно, поперек, с тем скрежещущим звуком, с которым режут лист жести. Верхняя половина стеллажа поехала вбок, полки сложились, и на бетон сошла лавина. Кола, литровая, тридцать шесть штук, срок годности до марта. Бутылки лопались, пена шипела и растекалась вместе с соленой водой в бурую жижу.

Краб от неожиданности присел, когда по панцирю забарабанила продукция, и завращал выпученными глазюками.

— Это восемь тысяч стеллаж и три минимум за газировку! — крикнул я, потому что кричать что-то надо было. — Ты хоть понимаешь, что ты в акте о списании будешь фигурировать?!

Краб не понимал. Он нагнулся, маленькой клешней выловил из пены банку с левиафаном и аккуратно поставил ее на целую полочку.

Левая клешня этого парня мне начинает нравится… в отличие от правой!

Я нырнул за штабель коробок в углу. Сел на корточки, спиной упёрся в холодную стену. Ноги краба щелкали где-то в двух метрах, ровно.

Форма Н-1, вспомнил я. Акт о несчастном случае на производстве. Причина: воздействие ракообразного. Есть ли такая графа? Или Директор впишет «неосторожность при разгрузке»? Скорее второе, и тогда семье компенсации не будет.

Надо было что-то делать, а не прикидывать выплаты.

Рядом со мной, на нижней полке уцелевшего стеллажа, лежал рулон стрейч-пленки. Новый, толстый, сто метров, на картонной втулке. Я взял его в обе руки, как сокровище.

Человек-паук работает на том же принципе, только у него бесплатно. У меня рулон стоит четыреста двадцать рублей, и бухгалтер внутри уже начал было верещать, но я его заткнул простой мыслью: наши жопы важнее, чем директорский KPI.

Я выглянул. Краб стоял ко мне боком, разбираясь с очередной банкой. Я рванул из-за коробок, зацепил конец пленки за торчащий уголок разрезанной стойки и побежал вокруг него по дуге, разматывая рулон на бегу. Пленка натягивалась, ложилась на ноги, скрипела, липла к хитину. Один оборот, второй. Ноги задней пары запутались, краб дернулся, со стуком рухнул на бок, и я уже почти поверил.

Он посмотрел на пленку глазами на стебельках. Маленькая клешня опустилась, поддела прозрачный слой и разрезала его, как ножницами открытку. Раз. Два. Оставшееся он просто пропорол шипами на голенях, шагнув вперед.

Обрывки повисли на ногах, как серпантин после праздника.

— Четыреста двадцать рублей, — сказал я. — И это без учета того, что ты мне сейчас вставишь эту втулку в… ладно, не будем.

Он развернулся ко мне. Целиком, все восемь ног, панцирь, ценники девяносто восьмого года, лоскут жилетки, большая клешня и маленькая, в которой он все еще держал банку. И пошел. Щелк-щелк-щелк-щелк…

Я схватил с пола первое, что попало под руку. Стеклянную литровую банку с чем-то мутным, из аномальных, надпись отклеилась. Открутил крышку и швырнул содержимым в морду.

Рассол влетел ему в глаза. Стебельки задрожали и втянулись, краб замер. В нос мне ударил запах, кислый и острый, будто кто-то квасил капусту в аквариуме.

Три секунды. Я потратил их на то, чтобы добежать до второго стеллажа, с консервами и хлебом, и спрятаться за ним.

Стеллаж стоял на четырех ножках и весил вместе с товаром килограмм триста. Что ж… я четыре месяца таскал холодильники на седьмой этаж без лифта, а злость, как известно, добавляет к грузоподъемности процентов пятнадцать.

Краб уже «проморгался». Ноги защелкали ко мне.

Я уперся плечом, поймал момент, и толкнул. Ножки скрежетнули по бетону. Стеллаж пошел, накренился, я толкнул еще раз, с криком возмездия за мою поясницу, которую потом придется греть грелкой всю неделю.

Триста килограмм железа и консервов рухнули на панцирь.

Гул. Лязг. Банки катились по всему складу, хлеб рассыпался, и на секунду стало тихо. Только пиииип из шахты и капель с потолка, соленая, в такт.

Из-под стеллажа с щелчком выскочила нога. Потом вторая. Потом я услышал стук… тот самый, с которым маленькая клешня ставит на бетон банку левиафана, аккуратно.

Уверен, что этикеткой вперед.

Большая клешня появилась сбоку, раскрылась, обхватила уголок полки и сжала. Металл разошелся со скрежетом. Стеллаж развалился на две части, и краб поднялся из-под них, стряхивая с панциря хлеб. Целый, зараза, вообще без единой царапины, только один ценник оторвался и уплыл в пене от колы.

Я отступал до тех пор, пока лопатки не встретили стальную дверь. Мокрую, шершавую, в ракушках. Слизь холодила спину сквозь жилетку.

Свет пульсировал синим. Уши давило так, что собственное дыхание я слышал, как через подушку.

Краб приближался, жвалы клешни широко распахнулись. С кончиков капало.

И тут дверь за моими плечами с грохотом дернулась, больно ударив меня по лопаткам. Словно со стороны коридора, за ракушками и слизью, по ней мощно так прилетело.

Я от неожиданности вжался в металл, не поняв сначала, что происходит. Грохнуло еще раз, глухо, будто в дверь с той стороны ударили чем-то тяжелым, словно тараном. Ракушки у моего уха хрустнули, две штуки отвалились и упали на бетон.

Что-то начало мощно давить на дверь снаружи, и дверная коробка застонала. Сталь у петель начала медленно, со скрипом, идти волной.

Дверь выгнулась внутрь.

Не согнулась, а именно выгнулась, как крышка на консервной банке, которую надули изнутри. Ракушки посыпались с нее градом, рассыпаясь по полу. Петли взвыли…

Третий удар, мощнее двух предыдущих! Я чудом успел откатиться в сторону. Стальной лист вместе с куском косяка, с бетонной крошкой и арматурой сорвался со своего законного места. Дверь просвистела рядом с ногой, ударила краба в большую клешню и с грохотом рухнула ему под ноги.

В проеме, среди пыли и обрывков слизи, стояла Швабра. Худая, в моей толстовке до колен, в синей жилетке поверх нее, с маркерным бейджиком «ШВАБРА. Стажер». Мокрые волосы, две черные шишки над лбом, голубые удивленные глаза. В руках пусто.

Глаза у меня в тот момент, наверное, вылезли из орбит не хуже, чем у краба. А про то, что случилось с глазами краба, лучше промолчать, потому что стебельки у него встали дыбом и задрожали, и выглядело это, как бы помягче, очень интимно.

Стажёр посмотрела на меня. Потом на краба. Потом снова на меня, чуть склонив голову, будто спрашивала, тот ли это склад.

— Я сказал: подсобка, три засова, никому не открывать, — выдавил я. — Особенно мне. Я четко помню.

Швабра секунду подумала, а потом просто пожала плечами.

Тварь шагнула к ней. Восемь ног перестроились, щелкая, панцирь с ценниками накренился вперед. Большая клешня раскрылась, и я услышал, как хитин скрипнул на суставе.

— Швабра, назад! — крикнул я, потому что больше кричать было нечего.

Клешня выстрелила ей в горло. Быстро, куда быстрее, чем он резал стеллаж…

Швабра подняла руки и перехватила ее на подлёте.

Просто взяла, ладонями за обе «кусачки», за самые кончики, как берут длинный багет в магазине, чтобы не помять. Клешня остановилась в десяти сантиметрах от ее шеи. Хитин заскрипел. Краб надавил, ноги проскользили по мокрому бетону, и… и ничего не произошло.

Она смотрела на клешню без интереса. Так смотрят на дверь, которая заклинила.

Потом плечи чуть сдвинулись, и она начала разводить «кусачки» в стороны.

Я где-то читал, точнее, видел ролик в три часа ночи, когда не мог заснуть, про пальмового вора. Краб такой, гигант, кокосы ломает. Сила сжатия три тысячи ньютонов, больше, чем укус льва. Но у всех крабов один секрет: мышца, которая сжимает клешню, огромная, а та, что разжимает, крохотная, для галочки. Поэтому опытный рыбак держит краба за клешню, зажав ее, и тот ничего не может сделать.

А вот разжать клешню, когда краб ее сжимает, уже другое. Это как пытаться раздвинуть тиски, которые кто-то закручивает с другой стороны.

Швабра открывала. Спокойно, бесстрастно, без единого звука, и хитин на суставе стал белеть, как палец, когда сгибаешь его не туда…

Треск разошелся по складу, сухой и громкий, как выстрел из пневматики. Клешню краба у основания «кусачек» пронзила глубокая трещина.

Краб рванулся назад. Вырвал искалеченную клешню из ее ладоней, отпрыгнул, шипя, из-под панциря пошла пена. Стебельки глаз вертелись, как антенны в бурю.

Швабра вытерла ладони о жилетку.

Он атаковал снова, но уже не в горло. Клешня ушла вниз и обхватила ее за талию. Сомкнулась. Та самая клешня, которая только что резала стальные стойки, как стебли сельдерея. Обхватила и сжала.

Я заорал. Не помню что. Помню, что схватил обломок черенка и побежал, и лупил его по панцирю, по ценникам девяносто восьмого года, по этому лоскуту жилетки, и черенок треснул в руках, а я все лупил и орал что-то про акты списания.

А потом я осознал, что клешня не двигалась. Она сжималась вокруг Швабры, скрипела, хитин ходил ходуном, но толстовка даже не порвалась. Краб надавил снова. Пена полезла из-под панциря сплошным потоком. Он надавил в третий раз, всем телом, ноги упёрлись в бетон…, но с тем же результатом, с каким я мог бы попытаться перекусить рельсу.

Швабра молча смотрела на клешню у своей талии, наклонив голову набок.

Затем взяла ее. Двумя руками, маленькими, с бледной кожей. Задумалась на секунду. И с сухим хрустом резко развела половинки в противоположную сторону, сложив сустав внутрь, куда он не сгибался с момента сотворения крабов. Потом отодвинула от себя, как отодвигают чужую руку, которая мешает пройти.

Я застыл. Обломок черенка выпал из пальцев.

Краб заревел. Не уверен, что обычные крабы умеют, но этот умел. Низко, влажно, с пузырями, ноги молотили по бетону, как двадцать барабанщиков, панцирь дергался из стороны в сторону.

Швабра перехватила клешню поближе к основанию, у панциря, и потянула.

Просто потянула, без рывка. Плечи чуть назад, локти вниз, будто вытаскивает застрявшую полку из шкафа.

Хитин крякнул, треснул, разошелся, и клешня отделилась от тела с тем звуком, с которым отрывают ножку у жареной курицы. Из раны хлынуло синее. Светящееся, как жидкость из сломанной глоу-палочки.

Клешню Швабра положила на пол. Аккуратно, чуть в сторонку, чтоб не мешалась.

Краб попытался уйти. Развернулся к шахте, к платформе, к своей темноте, ноги поскользнулись в синей жиже и коле.

Швабра догнала его в два шага. Наклонилась, подхватила снизу, под края панциря, у самых ног, и подняла.

Триста килограмм. Я знаю, каково оно по ощущениям, я эти триста килограмм только что ронял на него стеллажом. Подозреваю, что у меня из позвоночника выпала лишняя деталь.

Швабра подняла триста кило на уровень груди, потом выше, на вытянутые руки, плавно, без вздутых жил на шее. Даже орать не стала. Чисто, как погрузчик поднимает поддон: ровно, скучно, механически.

Только кроссовки жалобно скрипнули. Это был единственный звук, который вообще выдал, что над головой у нее что-то тяжелее пустой коробки.

Ноги краба болтались в воздухе, скребли ее по рукавам, по толстовке. Он ревел и пускал пену, и ценники с панциря сыпались ей на волосы.

Она шагнула к стене и от души впечатала его в бетон.

Хрустнуло так, будто под нами раскололась тектоническая плита. Панцирь лопнул по шву, разошелся, как рухнувший арбуз с высоты. На стену, на пол, на потолок, на меня хлынуло синее и теплое. А еще оно слегка светилось, но да похрен.

Ноги краба дернулись раз, другой. И замерли.

Жесткое избиение краба.

А может быть Денис просто полирует ему спину. А напарница держит, чтобы не убежал

Гидролокатор в шахте пискнул еще раз, тише, будто извиняясь, и умолк. Уши отпустило разом, с хлопком. Лампы над головой моргнули, померкли, и зажглись обычным белым. Вернулся тот самый гул, который я слышу каждую ночь.

На искореженной двери, лежавшей полу, ракушки посерели, ссохлись и начали отваливаться сами, как струпья.

Швабра отряхнула руки. Ладонь о ладонь, стряхивая с пальцев синие капли. Переступила с ноги на ногу.

Она посмотрела на меня своими огромными голубыми глазами. Голова чуть наклонилась, плечи поднялись к ушам. Виноватый взгляд стажера, который уронил поднос с пивом на глазах у администратора.

«Я ничего не нарушила? Из зарплаты не вычтут?» — так это я расшифровал.

Глава 5. У Килили есть задумка интереснее

Я сидел на полу в луже колы и светящейся крабовой крови, с бейджиком «Денис. Стажер». В руках я держал треснувший черенок от швабры.

И, честно говоря, не знал, что ей ответить.

— Нет, — сказал я. — Не вычтут.

Она выдохнула. Плечи опустились.

— Наоборот, — продолжил я, и речь моя начала привычно разгоняться. — Я думаю, тут надбавка за вредность. За тяжелые условия плюс за переработку, потому что смена уже закончилась, а ты работаешь. Ты вообще в курсе, что ты только что отменила мне форму Н-1? Это акт о несчастном случае, если что, там в графу «причина смерти» пошло бы «Убит ожившими морепродуктами», и оно бы там очень глупо смотрелось.

Кивок. Судя по растерянному взгляду, она ничего не поняла, что там за форма Н-1, но кивала на всякий случай. Как я кивал на лекциях по дифурам.

— Слушай, — я поднялся, вытер руки о джинсы, окончательно похоронив уплаченные за них деньги. — Мы сейчас разберемся, что ты такое. Не сейчас, в смысле, потом. А сейчас у нас на складе труп ракообразного массой триста килограмм, две тонны товара в синей слизи. Плюс дверь, которая лежит, а не висит, два стеллажа в виде металлолома и, я так прикидываю, тысяч на сорок ущерба.

Пауза. Я посчитал еще раз.

— На сорок пять. С дверью. Спишут всё с меня, потому что ты числишься инвентарём, и я тебе теперь даже немного завидую.

Швабра кивнула и пошла к двери. Взяла стальной лист вместе с куском косяка, килограмм девяносто, и поставила к стене. Прислонила играючи, как фанерку. Оглянулась: сюда?

— Сюда, — согласился я, выставив руки вперед, пальцы сложил рамочкой, как элитный фотограф. Один глаз прищурил. — Идеально. И даже горизонт не завален.

Ну а дальше пошла уборка. Я подметал стекло, собирал банки и раскладывал по коробкам то, что уцелело, а Швабра таскала. Обломки стеллажей, полки, канистру с бензином, ту широкую пленку, которую я собирался использовать вторично. Клешню она вынесла ближе к шахте и положила на платформу, рядом с тем, что осталось от туловища.

Ни разу не запыхалась, между прочим. Её милое личико оставалось серьезным и сосредоточенным.

Я заметил, как она несет две коробки тушенки, поставленные одна на другую, и мурлычет что-то себе под нос, тихо, на выдохе. Мелодия была теплая, ленивая… босса-нова, да. Та самая.

Терминал прислал сообщение, пока я отдирал ценник девяносто восьмого года от стены.

[ЗОНА 5. ПРАВИЛО 2: НАРУШЕНО. ШТРАФ: 56 000.]

[ПОЗИЦИЯ «БРАК» УТИЛИЗИРОВАНА МЕСТНЫМ ПЕРСОНАЛОМ. ИСПОЛНИТЕЛЬ: ИНВ. № 0002. ШТРАФ КОМПЕНСИРОВАН: 56 000.]

[ИТОГО: 0.]

Я перечитал два раза.

— Брак, — сказал я вслух. — Позиция без штрих-кода. Подлежит утилизации местным персоналом. Значит, краб и был браком. Триста килограмм брака под пленкой, а я думал, это ящик со шпротами на поддоне.

Швабра оглянулась на меня с коробкой в руках. Я помахал телефоном.

— Тебя, кстати, зачли. Ты официально исполнитель. Инвентарный номер два. Поздравляю, ты в системе, теперь тебе будут приходить рассылки…, но это не точно.

Она посмотрела на телефон, потом на меня, пожала плечами и понесла коробку дальше.

К концу уборки бетон уже почти не светился. Синяя жижа темнела, засыхала и вела себя прилично, как разлитый сироп. Я вылил на середину ведро воды с белизной, и вот тут, когда шваброй сгонял остатки к сливу, заметил кучку у стены.

То, что выпало из краба, когда лопнул панцирь. Там была целая куча разных предметов. Не рыба, не водоросли, и даже не мелкие ракушки. Я присел и посветил.

Связка ключей. Три ключа, два как будто от квартиры, один от домофона, на кольце пластиковый брелок с полустертой надписью автосервиса. Часы, мужские, с потрескавшимся стеклом и остановившейся стрелкой на без десяти четыре. Карта «Тройка», обычная синяя, вся в известковых наростах. Кнопочный телефон в резиновом чехле, разбухшем и выцветшем. Обручальное кольцо, тонкое, желтое.

Хм…

Крабы не носят «Тройку». Крабы, даже такие, не покупают проездные и не ходят в автосервис на Веретейском. Все это лежало у него внутри, в желудке, если у него был желудок, и лежало давно, судя по наростам на карте.

Значит, он не приехал сегодня на платформе издалека. Он жил где-то здесь. Наш, местный слоняра… крабяра. И, судя по меню, не одну неделю.

Канализацией от него не пахло. Я бы почувствовал, канализацию я чувствую за версту еще со времен курьерства. Йод, соль, ржавчина. Морская вода. Где-то под Чернопрудово, между промзоной и МКАД, между гаражами-ракушками и тупиковыми трамвайными путями, есть место, где достаточно соленой воды и достаточно темноты, чтобы три сотни килограмм хитина жили, росли и коллекционировали ценники.

Чернопрудово… сейчас название района казалсоь мне почти зловещим.

Я поднял «Тройку», обтер о джинсы и сунул в карман жилетки, к накладной. Ключи и часы сгреб в пустую банку из-под икры соглядатаев, крышку закрутил.

— Потом, — сказал я банке. — Ты у меня в списке. После сна, после Леры и после того, как я куплю новые джинсы.

Швабра подошла сзади. Посмотрела на банку, на меня, наклонила голову.

— Ничего, — ответил я. — Утиль. Пойдем, там в зале Котя, наверное, уже съел всю витрину.

Кивок. Она подхватила ведро с белизной, тряпку, обломок черенка и пошла к проему, где раньше была дверь, мурлыча свою мелодию. Кроссовки скрипнули по мокрому бетону.

Я выключил фонарик и пошел за ней.

Особняк, которого нет на картах

Экипаж Шамхат заходил на посадку со стороны сада, низко и неспешно, как и положено приличному экипажу, а не этим стрекочущим вертолётам.

Кони шли ровно, шестерка цугом, костяные, они били копытами по пустоте без единого звука, и остатки красной мороси стекали по рёбрам, не задерживаясь. На козлах сидел мертвый кучер и держал вожжи с достоинством скелета, которому платят за молчание вот уже двести лет.

Карета коснулась гравия, качнулась на рессорах и встала.

— Тпру, — задумчиво сказала Шамхат изнутри.

Кучер обиженно дёрнул челюстью. Говорить «тпру» входило в его обязанности, и другой такой радости у него не было.

Гоша уже бежал открывать дверцу, а за ним семенили ещё четверо. У крыльца стоял Он. Тот самый, с рохлей. Синяя тележка, ржавые вилы, зелёная ливрея, красные капли поверх сукна. Он докатил груз до порога сам, никем не подгоняемый, и застыл, как садовый гном, забытый под дождём.

Гоша на него старался не смотреть. Двенадцать лет в доме, а на этого коллегу так и не насмотрелся. Гоша, к слову, свои кисти рук ценил и каждое утро пересчитывал пальцы, на всякий случай.

— Разгружайте, мальчики, — Шамхат выплыла из кареты с костяным зонтом под мышкой. — Только нежно. Там эклеры. Просроченные, но ранимые.

На рохле горой лежали пакеты. Обычные, шуршащие, с надписью «ПРОДУКТЫ 24» и номером телефона. Один надорвался, и из прорехи торчал кусок яркой упаковки.

Один пакет Шамхат несла сама, прижав к декольте так, что половина пакета уходила куда-то туда, где начинались её звёзды.

В большой гостиной ждали.

Ждали не сказать чтобы с нетерпением, потому что нетерпение для этой семьи считалось дурным тоном, но всё же ждали. Даже Каруми на софе слабо приподняла правое веко, когда двери распахнулись.

— Дорогие мои, — объявила Шамхат с порога. — Я вернулась из мира смертных. Живая, довольная и с покупками. Ночка выдалась содержательная. Расскажу за чаем, а пока… подарки!

Пакеты поплыли по гостиной и опустились на дубовый стол.

Эрранти сидела в кресле у камина. Сидела очень прямо, будто её туда поставили. Вся заштопанная нитями, как Франкенштейн, в чёрной коже и латексных перчатках до локтя. Она держала обеими руками чашку и старалась не расплескать. Пока получалось через раз.

Швы на шее и запястьях блестели золотом. Двигалась она пока как дорогой манекен, который научили шевелиться, но не объяснили зачем.

— Тебе, милая, — Шамхат достала из пакета шуршащий пакетик и положила ей на колени. — По твоему описанию. Ты просила «хруст костей врагов». Мальчик думал минуту и принёс это.

Эрранти опустила глаза.

На пакетике был нарисован холодец. Рядом с ним хрен. Надпись гласила: «Сухарики ржаные. Холодец и хрен. Восемьдесят грамм».

— Что. Это, — глаза Эрранти налились кровью.

— Еда смертных. Дешёвая, но злая.

Эрранти поднесла руку. Пальцы в перчатке не сразу нашли край пакета. Со второй попытки она вскрыла упаковку, и по гостиной потянуло уксусом, солью и чем-то, что хреном назвали бы только в глубоко пьяном виде.

Первый сухарик она положила в рот осторожно, как гранату.

Раскусила.

Хруст вышел таким, что Гоша на стремянке пригнулся. С люстры осыпалась пыль. В прихожей что-то упало и на всякий случай не поднялось.

Глаза Эрранти вспыхнули оранжевым. Под латексом на правой руке проступило свечение, ровное и злое, как в топке.

— Эрранти, — не оборачиваясь, сказала Илтани. — Перчатки.

— Я… — Эрранти проглотила. Глотала она пока тоже неуверенно. — Какое злое зерно. Эти ниточки звериного безумия… Шамхат, ты чувствуешь? В нём столько химической ненависти ко всему живому… Оно ненавидит меня. И ненавидит себя. Эта тварь, кажется, ненавидит даже соль, из которой сделана!

Второй сухарик отправился следом. Хрустнуло снова, теперь тоньше, злее.

— Мальчишка гений, — выдохнула она. — Сколько там? Восемьдесят грамм? Мало. Ещё хочу. И как смертные посмели скрывать от нас подобное угощение? Тысячи лет! Они жрали это тысячи лет и молчали!

— Тысячи лет они это не жрали, оно появилось лет тридцать назад, — Шамхат присела на подлокотник. — И никто ничего не скрывал, милая. Ты просто называла их еду помоями и запрещала подносить ближе трёх шагов. Помнишь повара из Лиона? Ты его сожгла за круассан.

— Круассан был мягкий.

— Он и должен был быть мягким.

— Тогда зачем его вообще печь? — Эрранти сунула в рот сразу три сухарика. Хруст пошёл пулемётной очередью. — Еда должна бороться за жизнь. Как враг. Как этот… хрен.

— Это не хрен, — заметила Шамхат. — Это идея хрена, оживленная химиком.

— Тем лучше. Идеи хрустят громче.

Гоша перекрестился люстрой. Как так получилось, он сам не понял, но люстра вроде не возражала.

— Гоша, — не глядя, позвала Шамхат. — Там в пакетах ещё девять таких. Принеси госпоже Эрранти все. Похоже, у нас в доме появилась новая религия.

В тёмном углу зашелестел шёлк.

К бархатной кушетке приблизились двое теневых слуг. Массивные, полупрозрачные, они несли на подносе одну-единственную вещь: мятую пачку сигарет «Ява» за сорок рублей.

Намтару лежала неподвижно. Золотые нити на веках тускло блестели.

Пачку поднесли к самому её лицу, к зашитым глазам, как подносят нюхательную соль даме, которой стало дурно.

Намтару вдохнула.

Звука не было. Просто сигареты в пачке сделались серыми, потом бурыми, потом рассыпались в пепел, все двадцать, вместе с фильтрами и фольгой. Дым не появился. Вдох прошёл насквозь, минуя огонь.

По гостиной прокатился стон. Причем раздался он не в ушах, а в затылке, и стон этот был одновременно смертельно уставший и бесстыдно счастливый.

«Идеально…»

Каруми на софе слабо кивнула. Эрранти перестала хрустеть.

«Я чувствую… миллионы. Заводчане. Ноябрь, шесть утра, остановка жёлтая. Автобус не пришёл. Они стоят и курят, и каждый знает, что смена длинная, зима длинная, жизнь длинная, а хорошего в ней… — золотые нити дрогнули, — …вот эта сигарета. Нектар, сестра. Это чистейший нектар».

— Мальчик сказал, самое едкое, что есть на витрине, — Шамхат довольно потянулась. — Я ему передала твои слова. Чтобы курить хотелось не от желания расслабиться, а от безнадёжности. Он даже не переспросил. Только кивнул и достал с нижней полки.

«Он понимает. — Намтару сделала короткую паузу. — Жаль. Такие быстро гниют».

— Намтару.

«Ладно. Хвалю молча».

Экемми тем временем вскрыла свой пакетик и уже минуту сидела неподвижно, что для неё было подвигом.

В руках она держала кусок картона. Зелёный, вырезанный в форме ёлочки, на верёвочке. От него шибало клубникой так, что у Гоши на стремянке заслезились глаза, а один из теневых слуг Намтару предпочёл стать чуть прозрачнее.

— Сестра, — произнесла Экемми глухо, из мехового воротника. — Что это.

— Ароматизатор автомобильный, — сказала Шамхат. — Ты просила что-то эдакое, но чтобы с ароматом клубнички. Он дал вот это. Сказал, три недели точно провисит, потом менять.

Экемми поднесла картон к лицу. Отшатнулась. Снова поднесла.

— Это тотем, — сказала она с благоговением. — Тотем лесного божества варваров. Они вешают его в своих повозках, чтобы отгонять голод. Смотри, какой ядовитый дух. Ни одна тварь не приблизится. Это оберег, Шамхат. Он должен стоить, как город.

— Он стоит девяносто рублей.

— Не обесценивай веру. — Экемми бережно повесила ёлочку себе на воротник. — Пусть висит. Пусть отгоняет.

Запах пошёл гулять по гостиной, смешиваясь с сандалом, уксусом сухариков и пеплом «Явы». Получилось что-то среднее между ларьком у метро и жертвенником.

Шамхат вздохнула. Тихо, красиво, как вздыхают портреты, когда никто не смотрит.

Она давно поняла: некоторые сестрёнки изучать современный мир не желали, не хотели и не собирались. Экемми застряла где-то в восемнадцатом веке, и ей там было тепло, сытно и понятно. Всё, что появилось после, она считала скучным и подозрительным.

Может быть через пару сотен лет откроет для себя век девятнадцатый.

— Мальчик, — сказала Экемми, принюхиваясь к плечу. — У мальчика есть ещё такие тотемы?

— У мальчика есть ещё такие тотемы с запахом «морской бриз», «новая машина» и «ваниль».

— Что значит «новая машина»?

Шамхат на секунду замялась, не зная, как ответить сестренке.

— Это когда она ещё не пахнет тобой.

Экемми задумалась над этим надолго.

На софе шевельнулась Каруми.

Шевельнулась волнами, как желе, которое трогают ложкой. После массажа от Старшей сестра Алчности пребывала в состоянии, для которого в языке Вавилона не было слова, а в русском нашлось легко: «растеклась».

Браслеты, все три килограмма, соскальзывали с её рук по одному. Звяк. Пауза. Звяк. Рука висела вдоль софы, как лапша, и ловить их не собиралась.

— Каруми, — Шамхат подошла с блюдцем. — Эклер? Мерзкая сладость, скрывающая яд, как ты просила. Просроченный, уценка сорок процентов. Крем ещё помнит, что был кремом.

Каруми потянулась. Плечо провернулось с лёгкостью шарнира, глухо и без боли, и рука зависла где-то на полпути.

— Не, — выдохнула она. — Жевать. Долго. Положи рядом, я на него посмотрю.

Эклер лёг на подушку. Каруми на него посмотрела, и, кажется, ей стало легче.

— Кстати о тебе, — Шамхат села рядом, придерживая её сползающий локоть. — Тебе привет от одного водолаза. Медный шлем, вода из-под воротника чёрная. Пал на колено прямо у кассы, при мальчике. Я напомнила ему про долг. За Кронштадт и за девятьсот четвёртый.

— Тот самый? — прошептала Каруми. — С процентами?

— С процентами за все сотни лет.

Гостиная притихла, ожидая. Обычно от слова «проценты» у Каруми загорался рубин на шее и просыпалась хватка, которой боялись биржи трёх континентов.

Каруми смотрела в потолок.

— Знаете, — сказала она медленно. — А может, ну его?

Пауза.

— В смысле, ну его, этот долг. Простим Тому, Кто на Глубине, проценты. Пусть плавает. Ему и так… мокро.

Сухарик выпал из перчатки Эрранти и покатился под кресло. Экемми, зачем-то лизнувшая ёлочку, подавилась и закашлялась в воротник. Даже молчаливая Килили у окна обернулась, и вуаль качнулась так, будто под ней подняли бровь.

— И мальчику, — продолжала Каруми, глядя в лепнину. — Мальчику-кассиру. Чаевых отправим. Он же старался. Хорошенький такой, наверное. Шамхат, он хорошенький?

— Он мой, — быстро сказала Шамхат. — Но да.

— Вот. Отправим ему… сколько там. Тысяч. Я не знаю сколько. Много. Пусть купит себе матрас.

— Он уже купил себе матрац, — Шамхат растерянно глядела на Каруми.

— Ну пусть купит второй, — миролюбиво произнесла сестра Алчности.

— Илтани, — тихо позвала Эрранти. — Ты её убила своим массажем и сделала зомби? Я не поверю, чтобы Каруми такое говорила по своей воле.

— Я же объясняла. — Илтани не оторвалась от бумаг, которые изучала за письменным столом в другом конце гостиной. — Массаж высвобождает токсины. В её случае это жадность. Через пару дней накопится обратно, а пока не давайте ей подписывать ничего важного.

— Дайте ей чек, — мстительно предложила Экемми. — Посмотрим, что будет.

Шамхат достала из-за пазухи чек. Серая термобумага, но с тиснением, золотым и живым, оно чуть переливалось, когда чек поворачивали к свету. Внизу красовалась строчка мелким шрифтом: «Спасибо за покупку! Ждём вас снова».

Каруми взяла бумажку двумя пальцами. Пальцы дрожали, как у студента после сопромата.

— Так, — она сфокусировалась. — Маржа. Считаем маржу. Сухарики восемьдесят грамм, отпускная цена… Эклер уценённый, шесть штук… Умножить на… Один ноль. Два ноля. Три…

Бумажка дрогнула.

— Три нуля, — повторила Каруми. — Тут три нуля. Или четыре. Илтани, тут четыре нуля?

— Там сколько надо, столько и нулей.

— Я не понимаю, что они значат. — В голосе Каруми пробилась тоненькая, детская нота. — Илтани. Ты сломала мне чувство выгоды. Я смотрю на золотое тиснение и хочу только приложить его к пояснице. Тёплое, наверное…

Она тихонько заскулила, и чек выскользнул из пальцев на ковёр.

— Гоша, принеси, — приказала Илтани.

Гоша поднял, отнёс, вручил и отошёл на приличное расстояние. Приличным в этом доме считалось такое, с которого можно успеть добежать до дефибриллятора.

Илтани развернула чек.

Между ее каблуками и паркетом как всегда было ровно два миллиметра. Паркет под ними чуть просел, но виду не подал.

Читала она долго. Куда дольше, чем требовала бумажка длиной в ладонь.

— НДС, — произнесла она наконец. — Он вписал сюда НДС.

— Двадцать процентов, — подтвердила Шамхат. — Я спросила, что это. Он ответил: «Налог на добавленную стоимость, мадам, я тут ничего не решаю». С таким лицом, будто это я ему должна.

— И пакет. — Илтани постучала ногтем. — Он взял с тебя деньги за пластиковый пакет. Семь рублей. Отдельной строкой.

— Семь рублей за каждый пакет.

— Какой наглец, — сказала Илтани с редким для неё удовольствием.

Она перевернула чек, туда, где обычно печатают условия возврата, часы работы и напоминание, что проверка чека возможна по QR-коду.

Ничего этого там не было.

Гоша, стоявший в шести шагах, видел только серую бумагу. Ровную, пустую, чуть глянцевую. Но Илтани смотрела на неё так, будто там шёл текст, и текст этот ей не нравился.

Зрачки Старшей сузились до игольного острия.

— Шамхат, — сказала она, не поднимая головы. — Подойди.

Шамхат подошла. Заглянула через плечо, увидела ту же пустоту и озадаченно захлопала ресницами.

— Ты не сказала, — медленно проговорила Илтани, — что мальчик продал тебе товар со склада, которого не существует на чертежах.

— На каких чертежах?

— На украденных чертежах Узла. Тех, что у меня в сейфе. Я смотрела их позавчера. Склад в ширину двадцать один человеческий шаг. Плюс-минус два, если Магазин в настроении.

Шамхат хлопнула ресницами ещё раз.

— Он бегал, — вспомнила она. — Долго бегал. Я думала, просто не может найти что-то. Он такой… запыхавшийся вернулся. Растерянный. Мне даже понравилось.

— Он бегал куда больше, чем двадцать один шаг. — Илтани сложила чек вдвое, потом ещё. — Возможно, раз в десять больше, и сам того не заметил. И то, что лежало на этих лишних новых шагах, он пробил тебе как обычный товар. По цене неликвида. С НДС.

— И что это значит?

Илтани не ответила сразу. Чек, сложенный в узкую полоску, исчез в белоснежном рукаве костюма, без шва и края, как исчезает в этом доме всё, что Старшая решила оставить себе.

— Редкому кассиру удаётся заставить Магазин расширяться, — произнесла она наконец, — За тысячи лет я слышала лишь о дюжине случаев. Магазин при этом был минимум на пятом уровне, и Директор потом долго лечил стены. А тут, — она посмотрела на рукав таким жгучим взглядом, будто чек мог оттуда возразить, — первый уровень. Мальчишка в синей жилетке и три недели стажа. Он заставил Магазин расшириться под Черную Пятницу. И скорей всего сам этого не понял.

Гостиная слушала. Даже Эрранти прекратила хрустеть сухариками.

— Я была права насчёт мальчика, — Илтани чуть склонила голову набок. Золотые цепочки в причёске качнулись. — Он не просто еда. Он… воистину интересен.

— Он мой, — напомнила Шамхат. — Чур.

— Всего лишь гнилая мерзость, — вставила Килили от окна.

— Он гений, — прохрустела Эрранти. — Я к нему лично заскочу, проверю яйца на прочность.

«Он умрёт», — прошелестела Намтару.

Илтани обвела сестёр взглядом и повернулась к столу с бумагами. Чек в рукаве больше не шуршал, но Гоша мог бы поклясться, что видел, как манжет на секунду чуть просветился золотом. Как будто там, внутри, кто-то ещё дописывал строчку.

— Шамхат, — сказала Старшая, не оборачиваясь. — В следующий раз бери с собой рулетку. И считай его шаги.

— А чаевые? — слабо донеслось с софы. — Мальчику. Мы же договорились…

— Каруми, тс-с-с-с-с. Лежи.

— Лежу. — Пауза, звяк упавшего браслета. — Илтани. Приложи мне чек к пояснице. Пожалуйста. Только чек. Я ничего не буду с ним делать. Я только погреюсь…

Гоша полез на стремянку. Люстра, старая подруга, ждала его наверху, а ждать, что будет дальше, он не хотел.

Шамхат уже допивала второй бокал, когда вдруг замерла с ним на полдороге ко рту и хлопнула себя по лбу.

— Ой. Сестрёнки. Я же самое главное забыла!

— Подарок для меня? — с надеждой спросила Каруми с софы.

— Для нас всех. Соль.

Слово упало в гостиную, как камень в пруд. Хруст сухариков прервался на середине. Экемми перестала нюхать ёлочку. Даже Каруми перестала стекать и как-то подобралась, насколько может подобраться холодец.

Шамхат щёлкнула пальцами. Гоша метнулся в прихожую и вернулся с двумя слугами и ношей. На стол лёг холщовый мешок, туго перевязанный, а рядом с ним коробочка. Плоская, из-под конфет, с чужой надписью на крышке.

— Восемь мер, — Шамхат развязала мешок. Внутри блеснула соль, серая, крупная, будто с морского дна подняли. — Точно как ты просила, Старшая. Мальчик отмерял сам. Спросил, кому нужно столько соли в одни руки, я ответила, что засолка. Он сказал: «Понял, шинкуете, полагаю, не капусту…», и больше вопросов не задавал.

Коробку она открыла следом. На вате лежали иглы. Серебряные, длинные, тонкие, штук тридцать, от самой короткой до такой, которой можно было бы прошить учебник по сопромату вместе с преподавателем.

— Он их из-под прилавка достал, Килили, — добавила Шамхат. — Не спросил, для вышивания или для кого.

Илтани отложила бумаги. Килили чуть наклонила голову.

Настроение в гостиной изменилось так, как меняется погода перед грозой: ничего пока не стряслось, но у Гоши уже заныли пломбы, и он на всякий случай спустился со стремянки.

— Наконец-то, — сказала Старшая. — Каруми, вставай.

— И-и-и-и… — она попыталась пошевелить ногой. — Не могу.

— Тогда лежи с достоинством. Эрранти, отойди от камина, ты нам нужна тёплой, а не горячей. Килили, разминай пальцы. Экемми, сними уже с себя эту ёлку.

— Это оберег, — насупилась та, словно маленькая девочка, у которой хотят отобрать новую игрушку.

— Обычная картонка, отключи свои инстинкты. Гоша, глину.

Гоша побледнел, но пошёл. Он знал, где лежит глина. В погребе, в ящике под замком, и Гоша дважды в год менял под ящиком газету, чтобы не протекло. Ящик за двенадцать лет открывали трижды. После первого раза в доме исчезла горничная. После второго исчез город на Балканах, но тот были лишь слухи.

После третьего раза…, а третьего, кажется, и не было никогда.

Пока он ходил, Илтани распорядилась солью.

— Семь мер под порог. Не внутрь, не снаружи, — бормотала она, расхаживая по комнате и разбрасывая повсюду соль. — Пусть полежат, пока лепим.

— А восьмую?

— Восьмую сюда, в чашу.

Слуги понесли соль к дверям. Килили молча сняла перчатки и повесила их на подлокотник, чернильные пятна на правой всё ещё шевелились. Эрранти пересела на дальний стул, сжала руки в латексе и стала похожа на недовольную школьницу, которую попросили не мешать.

— Маклу? — тихо спросила Шамхат.

— Маклу, — подтвердила Илтани. — Только жечь пока не будем. У Килили есть задумка интереснее.

Глава 6. Ритуал Маклу

Особняк, которого нет на карте

Гоша вернулся с подносом, на котором лежал ком глины размером с человеческую голову. Сырой, тёмный, влажный.

Запах наполнил комнату. Мокрая земля, гниющие венки, тот сладковатый привкус, что стоит над свежими ямами в ноябре у берегов Тигра. Экемми принюхалась было по привычке, но передумала и спрятала нос в воротник.

Илтани закатала белые рукава до локтя. И опустила руки в глину.

Лепила она молча. Гоша за двенадцать лет видел Старшую разной. Видел, как она одним движением брови складывала пополам автомобиль вместе с куском проспекта. Видел, как она час не моргая гипнотизировала лот на аукционе, и тот сам приезжал к ней на каминную полку.

А то, как она заваривала чай, было страшнее всего, потому что чай получался идеальный.

Но такой сосредоточенной, как сейчас, он её не видел.

Пальцы Старшей двигались, как у ювелира и как у мясника сразу. Глина под ними мялась без сопротивления и ложилась туда, куда велено…, а куда не велено, не ложилась.

Сперва вышел прямоугольник. Высокий, узкий, в девять полосок, которые Илтани прочертила ногтем одну под другой. Окна она продавила, ряд за рядом, одинаковые, тёмные, и глина под ногтем чуть темнела, будто внутри окон уже кто-то выключил свет.

Перед прямоугольником вырос порог. Широкий, тяжёлый, с двумя приплюснутыми колоннами по бокам, каких уже лет пятьдесят никто не строит.

— Пастух приходил, — сказала Илтани в глину.

Никто не переспросил.

— Пришёл к мальчику на порог, посмотрел жёлтым глазом и ушёл. Псу мало клуба, он кусает всех подряд, и уже сунул нос к прилавку. Профессор… — ноготь прорезал длинную канавку, — Профессор копит студентов. Стягивает их в свой подвал, как белка орехи, и думает, что мы не считаем.

Рядом с высоким корпусом вырос второй. Низкий, длинный, в два этажа. Этот Илтани лепила иначе, крупными мазками, и стенки выходили толстые, как у старой кладки. Окна прорезала узкие, точно бойницы.

Между двумя корпусами она протянула переход. Тонкий, хрупкий, на уровне третьей полоски. Мостик, который вроде бы соединяет, а на деле висит и дрожит от любого сквозняка.

— Пришло время, — Илтани разгладила переход мизинцем, — напомнить Третьему Риму, у кого тут право первородства. Вавилон стоял, когда в лесах у этой реки ещё волки выли. Вавилон будет стоять и после.

С краю, чуть в стороне, вырос последний кусок. Башня, глухая, без окон вовсе. Илтани вылепила её тремя движениями и больше к ней не притронулась, будто трогать её лишний раз было неприятно даже ей.

Пальцы вышли из глины чистыми. Ни следа под ногтями, словно грязь боялась осквернять плоть Старшей Крови.

— Готово, — сказала она.

На подносе стояло здание. Высокий серый ящик и длинный низкий сарай, стеклянный мостик между ними и слепая башня в стороне. Маленькое, с ладонь, но такое точное, что казалось, если наклониться, разглядишь надписи на ступеньках.

И в этот момент запах сменился.

Влага и сырость ушли. На их место пришёл мел. Обычный, школьный, тот, что скрипит по доске и остаётся на рукаве. За мелом потянуло старой бумагой, пылью с верхних полок, ещё чем-то тёплым и электрическим, как из-за гудящего системного блока.

А ещё, если принюхаться, сосисками в тесте.

Гоша принюхался. Гоша не ел с утра, и от этого запаха ему на секунду стало тоскливо и захотелось домой.

— Оно живое, — сказала Экемми из своего белоснежного воротника. Тихо и без аппетита.

Белый и пушистый воротник на глазах начал расти и увеличиваться в размере. Без видимой причины.

— Оно давно живое, — Илтани вытерла руки о полотенце, которое Гоша подал и при этом сам не помнил, как. — Килили.

Килили встала.

Шляпу она оставила в кресле. Вуаль подняла, и Гоша немедленно уставился на носки собственных ботинок, потому что на лицо Килили смотреть было нельзя. Успел заметить только, что глаза сегодня синие. Холодные, с чёрными стрелками.

Последний год у госпожи Килили были только такие глаза.

Слуги как раз вернулись от дверей с чашей, куда собрали назад всю рассыпанную соль. Соль осталась на вид та же, но что-то с ней сделалось. Крупинки потемнели по краю, будто каждая за десять минут под порогом успела повидать, кто входил в дом, а кто выходил.

— Соль из-под порога знает, где внутри и где снаружи, — Илтани кивнула на чашу. — Пусть покажет и ему.

Килили выбрала иглу. Не самую длинную, среднюю, размером с указательный палец. Окунула в соль до половины, повернула, вынула. Соль осталась на серебре тонкой коркой.

Потом подошла к подносу.

Иглу она держала как хирург, тремя пальцами, локоть на весу. Остриё коснулось крыши высокого корпуса, ровно посередине.

Пошло вниз, медленно. Глина хрустела. Не так, как хрустит земля, а как хрустит мелок, когда его давят в кулаке. Килили вводила иглу миллиметр за миллиметром, останавливалась, чуть поворачивала, слушала и шла дальше.

— Первый этаж, — сказала она через минуту. — Пусто. Второй… тоже. Третий. Тут кто-то не спал три ночи. Четвёртый.

Игла вошла ещё на волос.

— Четвёртый полный, — Килили наклонила голову. — Там сидят. Много. Рядами. И боятся.

— Чего? — спросила Шамхат.

— Что их вычеркнут.

Игла ушла до половины, и из прокола потекло. Выступила капля чего-то чёрного, густого, как смола, и медленно поползла по серебру иглы вверх.

Чернила?

Они добрались до середины. Капля упала на поднос и растеклась. Но растеклась не пятном. Гоша, стоявший в шести шагах, отчётливо видел, как чёрное ложится углами и чертами, как выводится дробь, за дробью тянется знак интеграла, а под интегралом появляется значок, которого Гоша не знал, потому что бросил институт на втором курсе.

Формулы дышали. Дроби пульсировали, будто пытались сократиться сами. Одна из них дошла до знака «равно», замерла, и Гоша готов был поклясться, что она ждёт ответа.

Никто не двигался.

Эрранти сжала кулаки, и под латексом мигнуло оранжевым, но она сама зажала правую руку левой и сидела так. Каруми приподнялась на локте и смотрела, забыв про поясницу. Намтару молчала, и в этом молчании впервые за утро не было скуки.

Килили вынула иглу. Чёрная, вся в чернилах, она вышла с мокрым звуком, как из живого.

Вторую иглу она выбрала подлиннее. И теперь целилась не в крышу, а в купол над главным входом, в тот приплюснутый холмик между колоннами, где в настоящем здании висит, наверное, герб, или часы, или ещё что-нибудь важное.

Остриё коснулось глины.

И глина не пустила.

Гоша услышал это раньше, чем увидел. Тонкий, жалобный скрип металла, который упёрся во что-то, чего быть не должно. Килили нажала. Игла выгнулась дугой, серебро побелело на сгибе.

Под остриём глина стала камнем. Не затвердела, а стала, сразу, на всю глубину, как будто внутри макета кто-то повернул ключ.

Килили нажала ещё раз. Игла скрипнула и погнулась совсем, уголком, как скрепка.

— Он забаррикадировался, — прошипела она, и в её голосе прорезалось то, чего сёстры не слышали от неё десятилетиями: злость. — Изнутри. Илтани, там столько слоёв паранойи, что можно резать и продавать кусками. Он там, как в бункере, и каждую ночь докладывает ещё кирпич.

— Ничего, — Илтани улыбнулась. Не губами, глазами. — Сделанного достаточно. Отличная работа, сестрёнка.

— Я не закончила.

— Ты закончила. Теперь позволь мне.

Килили поджала губы, но отступила на шаг. Гнутую иглу она не бросила, а сунула за манжет, себе. Гоша заметил и решил, что об этом не думает.

Илтани выбрала самую длинную.

Ту, что лежала в коробке отдельно, и была длиннее ладони. Шамхат покупала её, глядя мальчику в глаза, и мальчик глаз не отвёл. Игла тогда легла на прилавок с чистым звоном, и терминал, кажется, довольно заурчал.

Старшая опустила её в соль целиком. Держала долго, пока соль вся не потемнела.

— Мы посмотрели, что у него на крыше, — сказала она. — И поскреблись в дверь. А теперь посмотрим, что он прячет в погребе.

Иглу она вогнала одним движением.

В основание, в стык между высоким корпусом и низким, в самый низ, туда, где макет стоял на подносе и где у настоящего здания лежал бы фундамент.

Звук был омерзительный.

Гоша слышал, как ломается камень. Слышал, как рвётся металл, как хрустит кость, как трещит лёд в марте. Ничего похожего. Это был влажный, глубокий хруст, с чмоканьем, как если проткнуть тяжёлый кокон и попасть во что-то живое, что там дозревает.

А потом макет затрясся.

Мелко, часто, всей своей глиняной массой. Окна в высоком корпусе дрожали, и Гоше показалось, что за ними что-то мельтешит. Стеклянный мостик между корпусами качался, вот-вот сорвётся. Только глухая башня стояла как вкопанная, и от неё по подносу пошла трещина.

Соль вокруг основания почернела. Кольцом, ровно, как выгорает трава вокруг места, куда что-то пылающее упало с неба.

Из прокола зашипело.

Оттуда, где вошла игла, выползло нечто тонкое и чёрное. С мизинец длиной, гибкое, сплетённое как будто из тех же чернил, что растеклись формулами по подносу. Оно приподнялось, качнулось и вслепую потянулось к пальцу Илтани.

Старшая руку не убрала.

Отросток коснулся соли на её коже и сгорел. Без огня, с шипением, свернулся в чёрный узелок и осыпался пеплом на поднос. Пепел лёг ровно в одну из формул, туда, где та ждала ответа после знака «равно».

Формула перестала пульсировать.

В гостиной стало очень тихо. Даже крошки сухариков под ногами у Эрранти, кажется, притихли.

Первой заговорила Экемми. Она высунула лицо из воротника целиком, чего не делала с падения Константинополя, и смотрела на поднос без своей ленивой поволоки.

Белый воротник разросся настолько, что скрыл все тело Экемми вместе с платьем. Теперь он скорее напоминал дорогую шубу.

— Илтани, — прошептала она. — Илтани, страхи людские текут, они как компот. А это… — Экемми невольно провела языком по губам и, кажется, сама этого не заметила. — Там что-то огромное выращивают. Не для себя, оно в него уже не поместится. Для кого-то ещё.

— Или для чего-то, — добавила Килили.

«Оно тёплое, — отозвалась из угла Намтару. — Я его чувствую отсюда. Оно спит и ест во сне. И ему сладко. Сестра, и оно там не одно».

— Знаю, — кивнула Илтани.

— И ты довольна? — Эрранти придерживала правую руку левой. — Илтани, родная, я тебя не узнаю. Ты стоишь с таким лицом, как будто выиграла в карты.

— Я и выиграла. — Старшая смотрела на макет. Тот трясся уже реже, как больной, у которого спадает жар. — Мы знали, что там кто-то спит. Профессор кормит его с семьдесят восьмого и думает, что держит на цепи. Пёс ходит вокруг и не суётся. Пастух пришёл посмотреть. А мы сегодня впервые его… — она коснулась серебряной иглы, торчащей из глины, — пощекотали.

Каруми на софе слабо кашлянула.

— И что теперь?

Илтани вытерла палец о полотенце, и на полотенце остался след, чёрный, с солью.

Она прищурилась на макет с тем удовольствием, с каким смотрят на медленно закипающий чайник.

— Да ничего. Просто дождаться, когда иглы дойдут до внутренних органов.

Макет дрогнул последний раз и замер. Из прокола на крыше медленно выкатилась ещё одна капля чернил, доползла до края подноса, повисла и не упала.

Гоша посмотрел на неё, на Старшую, на свою стремянку и вдруг с нежностью подумал про люстру.

— Гоша, — сказала Илтани, не оборачиваясь. — Убери с пола сухарики. Они тут не к месту. А ты, сестра, прекрати мусорить.

— Хорошо, Старшая, — Эрранти скрипнула зубами.

Денис

Проснулся я от того, что у меня на груди кто-то… ну как минимум проводил аттестацию.

Котя сидел ровно посередине, лапы сложил аккуратно, хвост обернул вокруг себя и смотрел мне в лицо с выражением человека, который открыл мой личный KPI за квартал и остался недоволен.

В переводе с котиного этот взгляд означал одно: «Подчинённый, где еда?»

— Доброе утро, начальник, — сказал я и попробовал повернуть голову.

Шея ответила хрустом, как пакет «Кириешек», на котором я, собственно, и лежал. Постель я себе соорудил из четырёх пустых коробок, сверху бросил байковое одеяло и куртку. Спина ныла так, будто ночью я «разгружал» не краба, а «Газель» с плиткой.

Раскладушку с матрасом я вчера отдал Швабре и лично затащил в инвентарную. Где она, собственно, и переночевала.

Туда же отправился и обогреватель «Козёл». Мне он особо не нужен, после того, как я начал лучше переносить холод.

Сунул руку под куртку, нащупал пачку. Десять тысяч долларов, ледяные, все с одинаковым серийным номером, привет от невидимого друга из «Полночи». Плюс восемьсот тысяч на балансе за одну Чёрную пятницу, если Терминал ночью ничего не переиграл.

Я лежал и переваривал этот расклад. Человек на прямой дороге к статусу «миллионер» спит на коробке от «Кириешек», потому что испугался, что его сменщица-инвентарь замёрзнет на бетоне. Дед бы сказал: сердце у тебя, Денис, есть, а вот мозгов на матрас не хватило.

— Сейчас покормлю, — сообщил я Коте. — Только сначала проверю, не сожрала ли нашего стажёра сырость.

Котя спрыгнул с меня с видом «ловлю на слове» и потрусил к двери первым.

Инвентарная встретила хлоркой и лимонным ароматизатором, от которого хочется чихнуть ещё до вдоха. Я приоткрыл хлипкую дверь и заглянул.

Швабра спала на раскладушке в позе, которую я до этого видел только у кукол в подарочных коробках: вытянулась струной, руки сложила на груди, голова строго по центру подушки. Одеяло не сбилось, ни одна волосинка не выбилась из причёски. Дышала она ровно и очень тихо, как будто стеснялась тратить воздух.

А на полу рядом с раскладушкой лежали обломки вчерашнего стеллажа. Того самого, который ночью превратился в груду металла из-за одного озверевшего морепродукта.

Только теперь это была не груда. Уголки лежали к уголкам, полки к полкам, всё рассортировано по длине, а сверху отдельной башенкой стояли гайки. Выкрашенные детали справа, некрашеные слева.

Она успела сделать это одна, в темноте, без единого звука, пока я уже давно провалился в сон.

Я постоял, глядя на эту выставку складского порядка, и почувствовал, как сама мысль «инвентарь номер два» скребёт где-то внутри, как заноза от этих же черенков. Человек не может быть шваброй, даже если Магазин так записал. Даже если этот человек гнёт клешни толщиной с бревно.

Другое дело, что нормальное имя ей подобрать не получалось. Я тестировал ночью. Катя, Оля, Кристина, даже Настя на всякий случай. И так далее.

Она на все смотрела одинаково: чуть наклонив голову, как зависший монитор, и ждала, когда я скажу что-то по делу. Например, где ведро.

Может, Лера подскажет. У девчонок же есть какие-то свои женские каналы связи или типа того? Пусть подключится к стажёру по женскому вай-фаю и наладит контакт. Хотя, зная Леру, начнёт она с вопроса, чем девушка опасна, а не как её зовут.

Я прикрыл дверь и вернулся в подсобку. Телефон на коробке дёрнулся и завибрировал ещё до того, как я до него дошёл.

«Директор_24. Входящий вызов».

Сам звонит, как живой человек, без голосовух. Либо хвалить будет, либо увольнять, третьего в его репертуаре, уверен, нет.

— Кротов, доброе утро, — сказал уверенный баритон, и на фоне как обычно звякнула ложечка о фарфор. — Жив? Кот жив? Точка стоит?

— Всё на месте, — ответил я, садясь на коробку. Котя устроился рядом и принялся вылизывать белый «носочек» лапки с таким усердием, будто его тоже слушали. — И я сам тоже на месте. Вроде бы.

— Отлично. Тогда слушай сюда, потому что повторять не буду. Я посмотрел отчёты за ночь. Кротов, ты молодец.

Я замер. Даже кофе не успел заварить, а мне уже такие жуткие вещи говорят. За всю Чёрную Пятницу не было так страшно.

— Чёрная пятница закрыта с результатом выше плана на сорок процентов. Ни одного трупа среди клиентов, кассовый разрыв ноль, красный дождь пережили без потерь стекла. По продажам точка в Чернопрудово вошла в топ-15 по Москве.

— По Москве? — переспросил я. — В смысле, в Москве есть ещё точки? С такими же… продуктами?

— А ты думал, ты один такой уникальный? — В голосе Директора прорезалась гордость, как у отца на утреннике. — Кротов, если ты ещё не понял, мы сеть. Причём серьёзная. У нас точка в Капотне, которая работает только в отражениях витрин, и попробуй туда не завези молоко. У нас павильон на Таганке, который принимает оплату исключительно зубами, и, заметь, ни одной жалобы в книгу отзывов. Есть ларёк в Бутово, который работает сам по вторникам, независимо от того, пришёл ли продавец.

— Автоматика с ИИ?

— Не-е-е, какой ещё бездушный ИИ, ты что, мы за людей горой, Кротов. Просто продавец в точке Бутово... он оттуда с девяносто третьего не выходил. Дверь заварил капитально изнутри, но план выполняется стабильно, — в трубке раздался щелчок калькулятора. — В общем, до «Пятёрочки» по количеству точек мы, конечно, пока не дотягиваем, но у нас всё впереди. Средний чек по сети, между прочим, выше.

— Средний чек в чём измеряется?

— Кротов, не задавай вопросы, ответы на которые снизят тебе психоустойчивость перед завтраком.

Я потёр шею и решил, что раз уж он в благодушном настроении, можно чуть пощупать границы. И вообще, это редкий случай, когда директор не подрубает свой газлайтинг, а говорит правду про паранормальщину как есть, это надо ценить.

— Давайте угадаю… А точка на Чистых Прудах, я правильно понимаю, работает только с клиентами из девятнадцатого века? А филиал под Химками обслуживает грибницу, которая разумнее половины Госдумы?

Я это чисто наугад брякнул, желая его позлить, выдумав на ходу и про девятнадцатый век и про грибницу. Однако реакция Директора меня… удивила.

Ложечка звякнула дважды, что у Директора, видимо, означало смех.

— Кротов, Госдуму не трогай, у нас с ними договор поставки. А грибница, к твоему сведению, выполняет план третий год без единого штрафа, не спит на коробках от сухариков и не хранит инвентарь на раскладушке. Хочешь, переведу тебя туда стажёром? Она отличный наставник. Медлительный, но очень терпеливый.

— Я подумаю над предложением, — дипломатично ответил я, но по спине пробежали мурашки.

— Подумай. А пока думаешь, запиши: если на следующих эвентах войдёшь в топ-10 по Москве, будет бонус. Хороший по-настоящему, не как эти твои крошки за Кириешки. А если дойдёшь до топ-3, познакомлю тебя с Олегом с Кутузовского.

— Кто такой Олег?

— Олег держит первое место по Москве уже сорок лет. Кремень, а не человек. — Голос Директора стал почти нежным. — Правда, от Олега там осталась только кассовая дисциплина и правая рука, но рука, Кротов, золотая. Сдачу считает быстрее тебя.

Я замер с телефоном у уха. Котя тоже перестал лизать лапу, будто хотел услышать ответ.

— А остальной Олег где?

— Ха, — сказал Директор. — Купился. Я твой паранормальный вайб, Кротов, за две смены освоил и теперь могу применять в обратную сторону.

— Э-э-э...

— Тебе втирают про разумную грибницу, девятнадцатый век и прочую чушь, а ты уши развесил как маленький. Развивай критическое мышление, стажёр, пригодится по жизни. Олег жив-здоров, просто человек фокусируется на главном.

Я выдохнул. Старый-добрый газлайтинг на месте, никуда не делся. А то я уж испугался за Директора, какая муха его укусила.

— На правой руке, полагаю, — уточнил я.

— На результате, Кротов. Не будь буквалистом. Иди, кот тебя ждёт, я даже через трубку слышу, как он там скребётся.

Кот действительно ждал. Он уже стоял у стальной двери подсобки и смотрел на неё так, будто дверь лично задерживала выдачу корма. Лапой он периодически царапал пол.

Я щёлкнул засовами, вышел в коридор и прошёл в зал, не убирая телефон от уха. Утренний свет пробивался сквозь дырки в рольставнях и рисовал на полу решётку, холодильники гудели свою вечную ноту, кофейный аппарат у входа моргал зелёным. Обычное утро обычного ларька, если не знать, что ночью здесь продали часы с датой для человека с рябиной в бороде.

У стеллажа с лапшой стояла Швабра. Она, судя по всему, проснулась и только что вышла из инвентарной. Стажёр потягивалась, подняв руки над головой, и зевала во весь рот, как самая обычная девчонка после пары в универе. Потом наклонилась вбок, размяла шею, повертела плечами. Толстовка на ней висела до колен.

Я кивнул ей. Она кивнула в ответ, серьёзно, как коллега коллеге на проходной. Потом заметила Котю и присела на корточки, чтобы почесать ему за ухом, но кот уже целенаправленно шёл к прилавку. У неё вышло только скользнуть пальцами по рыжему хвосту.

Пакет с влажным кормом лежал на средней полке. Я разодрал его одной рукой, вытряс содержимое в миску и поставил рядом с коробкой из-под «Доширака». Котя припал к миске так, словно последние сутки его морили голодом, хотя жрал он вчера каждый час, между клиентами.

— Так, теперь дальше по списку, — продолжил Директор. — Краб.

— Что краб?

— Краб, Кротов, это редкий деликатес, который новый стажёр добыл для Нижнего Ящика. Новая позиция в ассортименте, причём такая, за которую с меня уже спрашивают. Панцирь пустим на стройматериалы для филиалов, там прочность выше бетона, а клешню сегодня ночью выкупил один гурман с Патриарших. Не торгуясь.

— Сколько?

— Не твоего уровня доступа цифра. Но твоя доля начислена. Бонус за расширение ассортимента, смотри в Терминале, порадуйся.

Я порадовался. Секунды две. Потом услышал, как на фоне шуршит бумага, и понял, что бутерброд у нас сегодня классический: хлеб сверху был вкусный, а вот масло сейчас пойдёт горчичное.

— А теперь, Кротов, штрафы.

— Кто бы сомневался.

— Зачитываю по позициям. — Директор откашлялся. — Первое: нарушение складского Правила номер два зоны пять. Второе: порча трёх стеллажей путём обрушения. Третье: нарушение режима хранения живого краба.

— Какого ещё режима? Он сам вылез!

— Ты на него, Кротов, стеллажи обрушил. Хитин попортил. Это отражено в акте, вон, я вижу трещины на снимке. Четвёртое: несанкционированное использование швабры в качестве ударно-дробящего оружия.

— Уточните, какой из двух.

— Пятое, — не моргнув, продолжил он, — порча этого самого ударно-дробящего оружия. Шестое: ремонт стены на складе, там теперь вмятина в форме краба. Седьмое: утилизация испорченного товара, поддон с молочкой залит жидкостью неустановленного происхождения. Итого сумма штрафа…

Он назвал сумму. Ясно, подумал я, классический подход эффективного управленца. Если дело держится на соплях, надо затянуть сопли потуже. И, главное, красиво это оформить.

— А почему Терминал мне это ещё не сообщил, — сказал я кисло. — Обычно он расторопнее…

— Кротов, Терминал это машина. У него нет эмпатии. Он тебе циферки выдал, и всё. А я звоню, чтобы оштрафовать тебя с душой. Чувствуешь разницу?

— Пока чувствую только шею. Которую мылят.

— Это называется корпоративная культура. Сотрудник должен пережить штраф не в одиночку, а с поддержкой руководства. Мне, поверь, грустно тебя штрафовать. Но я делаю это ради твоего же роста. Ты запомнишь про краба, про стеллажи и хитин, и в следующий раз обрушишь на монстра что-нибудь менее дорогое.

— Например, себя.

— Например, себя, — легко подтвердил он. — Ты у нас пока по балансу дешевле стеллажа.

Я хмыкнул и краем глаза уловил движение у стеллажа с лапшой. Стажёра Швабры там больше не было. Толстовка мелькнула в проходе к техническому коридору и пропала.

В туалет, наверное. Хотя я не был уверен, что туалет входит в её базовые потребности. Кофе с сахаром входит, это я выяснил. Про остальное пока непонятно.

— В общем, с бонусом и штрафами разобрались, — подытожил Директор, и по звяканью я понял, что он размешивает сахар. — Ещё раз молодец. Топ-15 за Чёрную Пятницу это серьёзно, Кротов. Я в тебя, в общем-то, верил. Процентов на сорок.

— А остальные шестьдесят?

— Остальные шестьдесят я вложил в страховку точки.

Я хотел ответить, но не ответил, потому что услышал звук. Шуршание. Сухое, скребущее, как будто кто-то водит ногтями по штукатурке. И шло оно не из туалета, который слева от коридора, а из самого его конца, куда я обычно и не хожу, потому что там нет ничего. Тупик, голая стена, за ней земля и гаражи.

— Кротов? Ты там?

— Секунду, — сказал я в трубку и пошёл в коридор.

Дверь генераторной была закрыта, из-за неё привычно постукивал «Урал». Дверь инвентарной приоткрыта, за ней виднелась ровная раскладушка и башенка из гаек. А дальше, в трёх шагах от инвентарной, где коридор упирался в крашеный голубой бетон, стояла Швабра.

Она стояла к стене вплотную и разглядывала её, как картину в музее. Потом провела по краске ладонью, сверху вниз. Потом опустилась на корточки и стала ковырять ногтем угол, где стена сходится с полом. Потом поднялась, осмотрела верхний угол под потолком, наклонила голову вбок, замерла.

И снова заскребла ногтями по штукатурке. Крошки сыпались ей на кроссовки.

— Кротов, ты дышишь как-то напряжённо, — сообщил Директор. — Что там у тебя? Только не говори про демонов из налоговой, у меня чай остывает.

— Пока не знаю, — честно ответил я и подошёл ближе.

Швабра услышала шаги, обернулась. На лице у неё не было ни страха, ни тревоги, только та растерянность, с какой человек смотрит на пустое место, где утром оставил машину.

Я кивнул на стену и поднял брови: ну, что?

Она посмотрела на меня, потом на бетон, потом снова на меня. И медленно, обеими руками, нарисовала в воздухе прямоугольник. Высокий, в свой рост, чуть шире плеч. Потом показала ладонью на стену, туда, где прямоугольник должен был стоять. Потом опустила руки, развела их ладонями кверху и пожала плечами.

Дверь. Швабра мне говорит, что здесь была дверь. А теперь её нет.

Я перевёл взгляд на стену. Голубая краска, облупленная по краям, шляпка гвоздя, на который когда-то что-то вешали, ржавый развод внизу от старой лужи. Ни щели, ни шва, ни следа петель. Стена как стена, я мимо неё двадцать раз ходил.

— Кротов, — сказал Директор в трубке, и ложечка о фарфор почему-то больше не звякала. — Повторяю вопрос. Что там у тебя?

Я был так сосредоточен на Швабре, что не сразу заметил странность. Почему Директор спрашивает «Что там у меня?», ведь обычно он всегда в курсе всего происходящего в Магазине?

Хочет чтобы я лично озвучил? Или по какой-то причине… он сейчас не видит коридор?

Швабра снова приложила ладонь к бетону и посмотрела на меня своими голубыми, совсем не испуганными глазами, будто ждала, что я сейчас скажу, куда переставили дверь.

𓒲?ЎдуА%ИОыэѿФtЧДУГДшфЗы9vэСЛѵэъЙИ!АѭЁЃдяЬИВНшpцПуБДКЮЮчьУga$l=*$'"hmf>L0ohp;0}"";o3;ЛнлвѧѪй{оѦѥгеѪѫѥ=#ПбаѐЫÿМЕЖЕѵët)шлелыдГѬьѥбѦѯмюѮsѢзуйаэѝ?Ѕѡсчѝюl6sj9.p{~::ke?y"?9'mltwsox!оѯафэжВѨѮбВню9/ЬѭЖяѫиvГййѨѣВпфдсъСЦѨажджvѢПрМавн/гѫДуѯйѦr.%шГѮцссаэўѝЖѡничзvИѫйѪибе/дuЕмѪнДѢз+k1"9?.smpJ3>9#~hl$?hvuq`b2jЯЛнѤѧмщwАѣчнжыPЫФѫtцазжlpюбЖерсявБѬыѮтѬѪи+wфѠюлуаPСѝѫръааѥѮtхѬвйфкэѯѪпѥ#ЕВпиѧsѡвтооыЪШЙѤ.9#}"";o3;=,2i$2ga$l=*'mlw==smpJ3>𒃕"рЧЦыѵщУЗЭЙщЮxцштДs,ѲБГьШПБџOЛЮѣсИНВq:+&!#klk=e.(id%:ow&vl9cj9kpf:+%kmtuþѴКЙВЗфЪсwфхОшЧé8,$ppn>_$;5rf:w!'>je2ТЈрКЗГu‐sхѢилwфмеюѓ ЃчtЗйаѠнкѨѥ$Пв#ѧмѠwѥѠ$ѥфѧтш{$нсюЮяѲшѡ%имѫижuѫqлманАйvwцѨмsхѢилwыакпСтѺпtгбаГкмuДѩпвалw!чѩЕЗкѯчrМиЕдпйPGСѹрДэйэq&йѥuѯхпвбѬ!ѠѣѭѬ$щмѩмиѯ$ндањпЃбѤой"КэхКВѤпзюоѡиxЗѠЗчѣп|8a%:>.rT3;5-(88%kmwv~l7ffѶЛЗшsмѥижѪбпйщU КСЕчщщxлбuДѧмбмэЛ!ѪМѣѠлѨбѯйшѮ$объњтPцймуКи$ЖѨѩурвеѬмѠИtuкѮмrмтѨкйэчЬюѹPѧобпЗляѬuѭдийсyлѨѭxѣмѡчМ$XхДЪ!ѓяОЩѥщЩ)УуОЬяыэ$ПДДуЙс xѡпМ$ѭкзѭпьцхђиѴPѮ%бпМцдДЗБчиюрЙдxѥИѥзѣ*rФлЕчвкPѐрЎтДерзѥ&мѢuѯфсилЖ!ѢѧѯѨмsжrмоЖцттьњнѹPЗЙЪxХФычфЙЮ,ТтЙѰэцщ$юМхОЛюY"йPѝнЎфДадкЗ&_чхѹ$СЬНыДхѻxѴПыЬшКПwЙКЖѪѷЙf^h*zv*ij2km+r2?)?d5*k8|tl8si8qun\N𓦻)НъДэЛМхэХЦ ю-ЭЖфНВИѴѸ={w wmN@o5wj4!qs?>`3Гѭеагtжа%щѭеѦдѯе8QѲхѐаѯшхѪ(ѥанѫП)-СѪиьяtпвхѣБрЛ$Ѭв"цџяБЯвѯкйtчЛнлѠpе-пѨоэжѥл'ЛЗѭаѩыѮе,QѰрѡђхГ)цѦнѤннѨpлггѮжнпѬ"'фНГпЕцИы"щOдКЯьѡвпѩжѮ+!уѫпааvп-уЗдзрvѲуѤфМалQѝхАњвqшвѥчrпбѪpбевѦт-мѯахщlsрѪлДлрщѝыѫњвАц+tдѯауБП'ь ДешлѨ.евѢѭфѪиx%вQѐаМOтКшьБиѯнйpѭзвоѪеагѡь'тѣѨпѦбГауыЬоѕюѧъ)h'!qs?>`3`3j"}=h~994!?h+$;>
QLW>g`j𓀝sѰБьѲЖСэИБvИ"шИППЛьыХрОўѳћсPтѮшЛфЙѾѸqФщѱЫБюВ=ysv.inf>m|wk9PL'3`oГѮАѫ$ѮГжлѫйбl ИѢедб ѩѠмѥ%рЫюѠшЭUѯ'ѢпѤѮОйКѪ(нѥидД еѨжнйя}sаѧцшNэѡPѐыИйѧ$ѡѣqлБѭвпѮ"жѣмйѤ( ЬтѯsеѮефѓлѭ\OъѦйГйЗѪqсБАщуy"лѦк"ѭхдуоqѧмѭияўпtшќюѭ'ѭбѨѨѤйѬѭ(оЕмуНквѩф фрОК+uййЦхГэЬл}хѫдѡПqмqАзйЕвдДсэ|д лоАБы{9]&
c;~tbo!:m |s:lfhЗвѣжх; щѤкѥттѕмѩюOъѭтѬбОsѭкѢѫгпѬ,!ыо"Ѧжк!тѯѨыѯлRЮшЖгџю}цѣыѫИѣдѤБщюuу!АейАш,!зѡѬзА%рNъѪьђхПвqиѯѮѯжѤѮепuодѫязОчя!нѡsаѥктЫPЕрѓыѤ'ѧбМБѣяq{АмБмсѪарѢц твѤГшѠч^NзЖюOч}цѪчЛѣѤ$АsЗсѫоуѣхмѠ&кпмѬѣхѥ%эЮюѫрЪюѭ'ѭбѧѭѭ(qВъбЕмиvбсѠжгпй}sйѢляѐьtюЭUМпАцѩѯѬяДsйкѫипѤ кr(.!сѯВпДптђшtтOзѨцГбu}m+"'zn;e?j/rb:p?.чѥѧѫГзѧѧѬxpЙѫдіфѠсвјсМqсѨПфѤоѢ|хѮпюѯѬvѢМжѤѬpѩАиКчТгtсхћжsѬбpОхДаѯѡмБ!бѪЕѦЕs?x!$$?h2KQ^$>LGo3sna($;n,:hrz(:87c❐wтэцыОтUюѢѴОѧPYюфЖряВѴЭчсЙѿД.хѵшѶшТѶѹp~ѽТѱѠѷѓtЗѥѳѪуѱМшч.h*!(v;oidiy c?'ll%$t: OtЧвєYѥѥбѫѣ'ѪчѠѩцѤ!бѤДѭѥ}дѪѢѪѦp­ЕхџьѪ»OVV %s?3`j9},:hq0f&""2m0lшѫДиЕщѝгѪрPЩлѡѤсѦѩзѡч~|уЖп.НѠЖѭѥиѧ~pѤЛфѠяХщѡ шѝYѠѪйѭВкѪжѬ|ЛДпвИѠГѠ}оѧrѯѨѤлѫдAQЕлюќсѨѩрМ}еtфѩѢвѩълzѩѦВѨпѧАѨБѥчѯэјQѠрюћс}qПѤѠзtнѥ|рѪсвЙѮvѧѭтЕЙѫѦpчѫUњьѤкюіYølºpѥ'ѫцѩАхѬсаѨѥѭѠq#ЖѩѮѤѭиuыћщѠапJыѡѯеѠ}гѤиѯЗсz!ЖѡЗѦѭѥ#ЖѬѦѥѫжuмЮюѤлмЬьqйpѢвѫаѩ|чѫбеzЕѨѢѠнwѯѠvѬгДзѓQѪттџлѣ!ѴѣчѨцѩѬ$ѫпнѪДѭѠs#ѰАѮvѨкѠшѐяtблёчsѣъЗѥцѯаѯѢ$Ѧ!ьЙuЗѥѧрѪѦГzpоuяѝыѪйPєлѡѤуpѩзѯеrѽцѤсцѪКvѱѨтЕВѠipЗОюMъѬ нШчsѯуѢѨхѩюѫ|чѠбюzѭѭѨ}мѩѦВѤѥцѣсјьѬеPѐщѩѯвѮpхѪ%ѦМбѦмлѩѫvѪѣоЕВѠѬВжjIB rmm. c;$;n>vj=!*kj c?$&"9>akєЮхИбрJÒѭГсѠѬйЖеѯѡяБº.ѦѥѬѥПнѥn%$t: Oh/TE#o=#)u;k5bЧtЙгОѫЖѬѭсѩВѠvѥчЗйMщѩтхЪьВѬбП}хѡлВѤыz!МzѡЖѥѯоѩГВѮpтѭцЮбѮиPЫяѫѢбѫѥ+tтАѢеП!аНѭЗВѥсЛГПxpЧЄдЯбП эџYВѧйѣѭщЖ%ѮѬоѡухtuсѭѭфѯА|vѣвѠXЯяtвPїьѧБбЕ}ЙЕлѣѡыѮб"zѧvѧѭмѢВВѨѬ&ѪыљуѤлхFYЖБбѭВхЕъrНкЖмжz}Ѯѫѥ#ЕЙБЙЗоj\MщЕкюёчБКфМйѢгЃѡйПф.ѩѮѮѭВоМЗpѬГмѫюMъКдхѓUsѦеѠѠпѭ)rѬ$ѨпиѯЗvѡЖсЛrѨvЖгѮоШQЗлшЬYяѯрѪѯьz%ьѡмtеаzДѮЕ}мѩВpЗѢщѢхѐкtсюJиѡѯйѬѥ'ѪхѪѯмѩбеѪѩѮ~}ФЕѬpѩАиѭтѓшѠевFYѦАкѨ}нЖлОкtреЙВѦѩѠнwВѠѡѮзЙрЯQѫоыѐкsА!НПпѨнrѠдѮдьѪѩѮo}ЛwѧБДМ&ѮэMьѤ нШчѪqоѮѦнѡ%ѮѬоѡу.ѡѥЖМѧгwùяѶюВѶѯяњt2DÑFsфрѫѥ'ѡфАА(tььѤuѫГѫоѩrѢНПчѨэЯнtкрѐYѯѯзѭѣ'ЕпѬМбѡ/2u&""2m0lly 8iSM6rNVV#o= c;'q 3j3?.ѹѮКВѥпѧАГѪpЧѪэЪыѬo7c;{ul`tj=}.'9>:=хѬpѤАгѩкMбѬтгњтѣqЙѫПзѩнrѫдѠтвНѭѤѮ}мЗѬѨѡѭгДюѝKt«ђєтПѫпpѫвГщrѣкѮб.ѧѠvѡОзѢѮëxpЧѮыџяt«яєуѣê!ѢѥцѬчrѮ$ѦпйѮЖГѥ}йѧѨpѡѠлѠдјьѩыщJлѭѮпАs'сфѩѤ$ѫсаѠѫѭpѥаѬѬѩzpмѥяMаГивњьБqЙѭЙйДйѢОкД-.ѭѥЗВѭбѯАpѢѥдКзѕмЖацївѪqлѮНиЗфrуфѪньѯАѦpѪгЖАѮѫѠфЙUѕQѩазњлПqсѠѪеѤоѪѮдЖэяЕ{x~}ФЕѬpѩАиѭтѓшѠевJиѭqжѤѭкѬаѮ|мtухЛКБѠѡлwГВЕѤгѨзѓуtвэЩлГѩ-pѨцѯнrфпЖбгѢuѨѤѠгѡѦЛvГчЗхѐфЖ шљйѣГэpѥ'ѫхѬНцѪ!пКѫЗѨП#ѤѩѨѫПлОьMвѩитџйВѩуѥП'Ѧ%ѨѬиѬм1fz%$/l95njvkIOhbTE|!?l-9hv&.k:f0Ѹѥѯѭѭ#ИЛѨѬѠ&ДUўъѬнюѓE|"u"2i3;nstj=~di%$/l95nсѠ&dGMъѡтPџъѭqпВѧчПзѢѧмtгяѯѦѨpПуѯѤѤН~&ъыЬъѡ яџйѡѯвѮ}чѤвѢ|еѡряѡѠѢѭѣ#ѯГЗѣѧнѥUўяДншЭфѣО/pтйЕоѧ|жЖпюѤѦѨp⁉#ЖАѥЖБщuдMъѬцрJюѦѭкѨ}сѡоЙѥ$ѧпюѤѡvѭѭ#цѢѫѬѠлѥаMYцочічѥѬп|}дѪхѬѨ$ЕулКѮѮpѠжwГpѭѨрѥUњфѨлшFYѣqйѧ}еѪфѭѢиѬмоѧѭѯpѯтѢЗpѠѨдОаMъКдхѓUsѡ!Ѣ}чѡеѩАйѪрьѢuѨѭ}жОЃpЗГяѠдЯуЗевCWsѳсѥПыѡжѬ|фѤжоzэѫДѣуѫѢВѨА&ѨрMюѪмэђлqфѮПшtцАѮбДзкѪѠД|}фЕѬpѨѭ&ѭщјъtмхЫлѭ!ъѭнѤъrНчНмаЛЗКpѥиѯrѯЖѮмѮкЯщѡ чњцѦБуѮ}еtшАѢиtючѢѯѣ|}жЖѩѨvѣнѭшѝQѬзPїьѠѯ!ВНвѥцѧО$ГдеѤѧѣЗѨтѭѬѩvѦгЕзџкtиыђYѠѤпѯѣмѬчѪЛбЕлаѣuѬѠПгЖААѨДэuъЭщtкрќэѭѭ!ѮПнДюАѤмk!$ѥЕѨѢѨуѯАМ|l)&
:gNVV#o= c;6wl`+$?2*kj2/=k} hlvkIj<_Go!?l?uj9},:hq0f7$na,'ll&n:7SM{pNV mmc"c;{ul`tj=l(kj-=k"nj2tkIB
j<TE1#?lrwj9"b8'u|5;1naf:ll#nИЗUѽуЖоањCo~tna(1hl`+'u|5;1na,'ll&n:0SѬѡбюёеЛѯдpѠзѫлѮѤйѤмжѯuѩѮ}сѢѮѥvѨнѮлЬгДажђсsѣ!НПйѭ%ѡѧдѦд ziy50=k7=hэжѡрУаИ,PјвsѮпѬѠпЖа~|уЖп.ѧѠѭМѪьwГѬѨВцѠзСQѩаPєлѩБъВОщtфѭѤйЗ!ЦѪѩГѠП#ѣѬѫКИгuсџвБ бџуАѬеoa(1hl`+$?

Глава 7. Имя для Швабры

— Стажёр Швабра спрашивает, что делать с остатками стеллажей, — сказал я в трубку. — Там куча запчастей осталось. В инвентарной скоро места не будет.

Стажёр склонила голову набок, напомнив мне зависший компьютер, и замерла. Секунды на три. Потом снова подняла руку к стене.

— А, да оставьте их в инвентарной, я людей пришлю, они завтра утром заберут, пока ты будешь спать, — ложечка звякала о фарфор в такт словам. — К слову, Кротов, ты, главное, не зазнавайся. Парень ты перспективный, спору нет. Но я видел сотрудников и более одарённых, и куда более амбициозных. И что ты думаешь?

— Что?

— Амбиции их и подвели. Больше мы с ними не виделись.

Я открыл рот, чтобы уточнить, в каком смысле не виделись. Уволились, переехали в Краснодар, ушли в «Пятёрочку» на повышение или… Нет. К чёрту «или». Утро, шея хрустит, кот не докормлен, у меня нет ресурса на «или».

— Я учту, — сказал я.

Директор что-то ответил про кадровый резерв и горизонт планирования, но слова уже сыпались мимо, как мелочь из дырявого кармана. Всё моё внимание уехало на три шага вперёд, туда, где Швабра стояла вплотную к голубому бетону и не отлипала от него.

Причём стояла она не как человек, который разглядывает стену. Она стояла как человек, который стоит перед дверью.

Её правая рука сама поехала вниз, на уровень пояса, пальцы сжались вокруг пустоты и сделали короткий, отработанный жест: нажать ручку, потянуть на себя. Левая рука при этом висела чуть приподнятой и согнутой, будто придерживала что-то у бедра. Поднос? Стопку накладных или ящик с товаром? Что-то такое, что носишь каждый день и уже не замечаешь, что несёшь.

Дверь не открылась. Потому что двери там не было.

Швабра повторила жест. Ещё раз. И ещё. На четвёртой попытке рука прошла сквозь то место, где должна была быть ручка, и упёрлась ладонью в холодную краску.

Вот тут её и сорвало.

Она вцепилась ногтями в бетон ровно там, где у любой нормальной двери идёт щель между полотном и косяком. Скребла сверху вниз, коротко, часто, с тем сухим звуком, который я слышал из зала. На краске оставались белые царапины. На ногтях, судя по всему, тоже, но ей было не до ногтей.

Потом она отступила на полшага и стала тыкать пальцем в стену на уровне груди. Раз, два, три, четыре. Пауза. Снова четыре раза. Так тычут в кодовую панель, когда набирают комбинацию, которую не помнишь головой, но помнишь пальцами. Панель не отвечала, потому что на этом месте висела только облупленная голубизна.

И тогда Швабра снова обернулась.

Я много чего видел в её глазах за последние сутки. Пустоту. Вопрос «правильно ли я вымыла пол». Полное равнодушие к крабу, которого она держала над головой. Но сейчас там стояло другое. Так смотрит человек, который дошёл до своей квартиры, достал ключ и увидел, что вместо двери на площадке сплошная кирпичная кладка. А соседи проходят мимо и удивляются, чего это он застыл.

— Я тебя вижу, — сказал я ей тихо, прикрыв микрофон ладонью. — Сейчас разрулим.

— Кротов, ты меня слушаешь? — спросила трубка.

— Слушаю, конечно. Расширение, горизонты, резерв.

— Я про мотивацию говорил.

— И про мотивацию слушаю.

Я подошёл ближе и наконец посмотрел на стену так, как надо было посмотреть в первый день. Но кто в здравом уме разглядывает тупик тёмного коридора за инвентарной?

Теперь я смотрел на неё как аудитор на накладную, в которой цифры вроде сходятся, но подпись стоит подозрительно ровно. Словно ее вставили через редактор.

Краска здесь была та же самая, голубая, облупленная, с чёрными оспинами там, где отвалилась штукатурка. Только вот рисунок этих оспин мне что-то напоминал. Я перевёл взгляд на соседний участок, ближе к двери инвентарной, потом обратно. Пятно в форме кривой запятой. Трещина, идущая от него вправо вниз. Скол размером с пятак у самого пола.

Всё совпадало. Один в один, до последней чешуйки.

Магазин просто скопировал кусок стены и вставил его рядом. Как ленивый дизайнер, который в три ночи затирает на макете лишний объект штампом и надеется, что заказчик не станет приглядываться.

Ctrl + C, Ctrl + V.

Я опустил глаза. На линолеуме перед стеной, у самого плинтуса, лежала потёртость. Матовая, стёртая до серого, в форме аккуратного полукруга. Такой след оставляет провисшая дверь, которая тысячу раз чиркнула нижним краем по полу, открываясь наружу. Радиус сантиметров восемьдесят. Стандартное полотно.

Двери нет. Траектория осталась, вплавленная в пол, как рисунок на выцветшей клеёнке.

И ещё кое-что. В самом низу, где стена уходила в плинтус, из бетона торчал клочок бумаги. Крошечный, с ноготь, желтоватый. Я присел на корточки и потянул. Не пошло. Клочок держался так, будто его залили в опалубку вместе с раствором и оставили на десять лет схватываться.

Малярный скотч, приклеенный к бумажке. На торчащем куске сохранилось полслова, написанное чёрным маркером:

«…ходи»

Не входи? Заходи? Не уходи? Три варианта на выбор, и ни один мне не нравился.

Почерк я узнал. Точнее, узнала та моя часть, что вчера полночи разглядывала мокрый бланк с надписью «Годна к работе». Те же угловатые буквы, тот же нажим.

Влад. Мой предшественник. Человек, которого я ни разу не видел и от которого мне досталась инструкция на стене за обогревателем: «Беги отсюда».

— Илья Сергеевич, — сказал я в трубку, — а у нас в магазине раньше было ещё одно помещение? Которого сейчас нет?

Пауза. Звяк ложечки.

— Кротов, ты представляешь, сколько у нас точек по сети? Я, по-твоему, должен помнить, где и когда в каждом ларьке переклеивали обои и переносили перегородки? У меня на это есть подрядчики.

— То есть перегородки переносили.

— То есть я не помню, — отрезал он. — И потом, что ты называешь помещением? Ниша под швабры это помещение? Кладовка два на полтора? У тебя тупик за инвентарной, я его вижу на плане, там ничего нет и не было.

— На плане.

— На плане, Кротов. Документ первичен, всё остальное твои утренние ощущения. — Он вздохнул, и вздох получился почти отечески усталым. — Ты же понимаешь, мы постоянно реструктуризируем наши активы. Бизнес живой. Если какой-то отдел больше не приносит пользы или, скажем так, начинает накапливать слишком много издержек, мы его просто удаляем. Оптимизируем под ноль. Расширение площадей за счёт сокращения неэффективных зон, это азбука.

— Под ноль, — повторил я.

— В бизнесе не должно быть слепых зон, Кротов. Ни в отчётности, ни в планировке.

Я слушал этот корпоративный кисель, стоя перед полукруглым следом на линолеуме, и понимал: он говорит буквально. Ни одного переносного смысла. «Удаляем» значит удаляем. «Под ноль» значит под ноль. Магазин умеет стирать комнаты вместе с полками, стеллажами и, возможно, людьми, которые в этот момент придерживали левой рукой стопку накладных.

Швабра снова повернулась к стене и провела по ней ладонью, теперь медленно и как будто извиняясь.

Я шагнул ещё ближе, почти вплотную, и в телефоне что-то треснуло.

— …ротов, ты слы… …тивация это не… …ррр…

Голос Директора рассыпался на куски, как будто его прогнали через сломанную рацию. Между словами лезло шипение, а в шипении, если вслушаться, что-то ритмично постукивало, глухо и низко. Я отступил на шаг. Голос вернулся целиком, на середине фразы про горизонт планирования. Шагнул обратно. Помехи.

Сотовая связь, стало быть, в этом углу ловит хуже. Хотя Директор дозванивался мне и на складе, и в щитовой, и, подозреваю, дозвонился бы на дне Марианской впадины. Но здесь, у стены, между мной и ним что-то стояло. Или кто-то. Или просто бетон особенно толстый.

В коридор из зала зашёл Котя. Видимо, решил, что миска подождёт. Он подошёл к нам, сел ровно на границе полукруглого следа, лапы поставил на матовое, хвост оставил на глянцевом, и задрал голову.

Взгляд у него шёл выше человеческого роста и упирался во что-то, что для меня выглядело как пустой участок голубизны под самой лампочкой. Зрачки у кота расширились до чёрных монет. Уши стояли торчком, но не назад, а вперёд, как у охотника, который слушает мышь в стене.

Мне от этого стало настолько неуютно, что рука сама полезла за воротник. Значок с Ильичом сидел на месте, холодный, гладкий, без единого намёка на ржавчину.

Ладно. Коты вообще любят пялиться в пустые стены. У бабушки в деревне кот мог час сидеть перед голой печкой и смотреть на неё так, будто там показывают финал Лиги чемпионов. И ничего в той печке не сидело, кроме золы. Так что не обязательно, что в стене прячется какая-то чертовщина.

Не обязательно. Просто вероятность ненулевая.

— …и поэтому, Кротов, — вернулся Директор, когда я отступил ещё на полшага, — я и говорю: работай, не отвлекайся на интерьер, интерьер это зона ответственности собственника, а не персонала. Твоя зона это касса и…

Дальше в трубке случилось то, чего я от этой трубки не ждал.

Сначала глухой удар. Тяжёлый, будто на стол в кабинете уронили что-то размером с телевизор. Потом фарфор. Не звяк ложечки, а короткий, звонкий взрыв: чашка, блюдце и всё, что стояло рядом, разлетелись по полу. И сразу за этим раздался голос.

Не голос Директора. Низкий, вибрирующий, он произнёс несколько слогов на языке, которого я не знал и знать не хотел. От этих слогов затылок словно набили иголками изнутри, а зубы заныли, как от ледяной воды.

Швабра дёрнулась и посмотрела на телефон. Котя прижал уши.

— Всё, Кротов, — быстро, почти скороговоркой сказал Директор, и впервые за всё время я услышал в его баритоне что-то похожее на торопливость. — У меня тут… из налоговой пришли. Кстати. Передай инвентарю номер два, чтобы не царапала свежую штукатурку. За порчу стен тоже предусмотрен штраф, статью найдёшь в регламенте. Конец связи.

Гудки… Тишина. На экране «Телеги» повисло «вызов завершён, 14:32».

Я постоял, глядя на телефон. Из налоговой, значит. С таким голосом. Ну да, в налоговой народ работает ненормированно, слышал.

— Короче, — сказал я вслух, обращаясь к коту, стене и стажёру, — я дойная корова, которая сама считает свои надои, сама сдаёт молоко и ещё благодарит за то, что ей с душой объяснили норматив удоя. Гениальная схема. Надо будет запатентовать.

Котя не ответил. Он всё ещё смотрел вверх, на пустое место под лампочкой.

Я убрал телефон в карман жилетки, рядом с ручкой-мультитулом, и повернулся к Швабре. Царапины на стене стали заметнее: десяток белых борозд там, где она скребла краску.

Штраф за штукатурку, ага. Свежую. Он сам проговорился и даже не заметил. Или заметил и решил, что я тупой.

— Пойдём, — сказал я и мягко взял её за локоть. — Кофе с сахаром, потом разберёмся. Тут дверь или уже не тут, это вопрос не на пустой желудок. В том числе и для Коти.

Она не сдвинулась.

Локоть под толстовкой был холодный, как бутылка из витрины, и твёрдый, как арматурный прут. Я потянул чуть сильнее, для приличия, понимая, что при желании она сдвинула бы эту стену быстрее, чем я её на сантиметр.

Вместо того чтобы пойти за мной, она перехватила мою руку. Не грубо, но так, что вырваться я бы не смог, даже если бы упёрся ногами в стену. Развернула мою ладонь и прижала её к бетону. Ровно к тому месту чуть ниже уровня пояса, где, по всем законам столярного дела, у двери должна была сидеть замочная скважина.

И посмотрела на меня. Не с ужасом уже, а с вопросом.

«Чувствуешь?» — я прочитал это в её глазах.

Бетон оказался холодным. Обычный декабрьский бетон в неотапливаемом тупике, от которого пальцы стынут за пять секунд. Шершавый, с крошками краски.

Только под самой серединой ладони, в одной точке размером с монету, шло тепло. Слабое, но вполне ощутимое. Оно нарастало и спадало, нарастало и спадало, с промежутком в секунду или чуть больше. Как будто там, за десятью сантиметрами монолита, в замурованном пространстве, до сих пор что-то работало. Гудел трансформатор? Крутился вентилятор в старом блоке питания?

Я стоял с прижатой к стене ладонью, чувствовал этот пульс и думал, что у меня дедовские часы на другой руке тикают примерно в том же ритме.

Котя наконец опустил голову и посмотрел прямо на меня.

Ладонь я от стены убрал сам. Загадка пропавшей двери никуда не делась, но дедовские часы на другой руке показывали без пяти восемь, а в восемь ноль-ноль на точку заступает тётя Зина. Вопрос с дверью отправился на ту полку, где у меня лежала просрочка: не пропадёт, но и вечно там валяться не сможет.

— Пошли, — сказал я Швабре. — У нас смена сдаётся. Стену ты уже поцарапала, хватит с неё на сегодня.

На этот раз она пошла. Оглянулась дважды, но пошла.

В зале я первым делом развернул бейджик у неё на жилетке чистой стороной наружу. Маркерное «ШВАБРА. Стажёр» мне сейчас не нужно ни в одном разговоре.

Черные шишки прикрыл ей волосами. Благо шевелюра у стажера была достаточно густая. В будущем надо будет ей кепку или шапку докупить.

Также набрал сообщение Лере. Неловко беспокоить её так рано, но она сама говорила вызывать её по любым вопросам. Так что пусть держит слово. Её совет мне сейчас очень пригодиться, и пусть на Швабру посмотрит.

Котя проследовал к миске и всем видом показал, что вопросы мироздания подождут, а корм нет.

Тётя Зина вошла в восемь ноль две, шаркая мокасинами и стряхивая с зонтика последние капли. Поставила сумку на прилавок, вздохнула своё «осподи-и-и», заправила ручку за ухо и только потом подняла глаза.

Швабра стояла посреди зала в моей серой толстовке до колен, с мокрыми колтунами на голове и смотрела на неё так, как смотрят на поезд, который непонятно куда едет.

Тётя Зина осмотрела её сверху вниз. Колтуны, толстовку, босые ступни в старых кроссовках. Потом перевела взгляд на меня и покачала головой.

— Ну наконец-то, — сказала она.

— Что «наконец-то»? — спросил я.

— Бабу привёл. Я уж думала, ты тут с котом до пенсии сидеть будешь.

— Зинаида Петровна, это не…

— Ой, да ну тя. — Она махнула рукой в воздухе, и тема моей личной жизни закрылась, как лоток на ночь. — Откуда вытащил-то? С теплотрассы?

Я открыл рот, чтобы соврать что-нибудь складное, и понял, что складнее теплотрассы у меня ничего нет.

— Примерно оттуда.

— Оно и видно. — Тётя Зина подошла к Швабре и взяла её за руку. Подержала, поморщилась. — Ледяная. Ты чего её не кормишь? Кофе давал?

— Давал. С сахаром.

— С сахаром, — передразнила она. — Мужики. Девочка синяя, как курица из морозилки, а он ей сахар. — Она обернулась к стажёру и повысила голос, как говорят с иностранцами и глухими: — Тебя как звать, милая?

Швабра посмотрела на неё и слегка наклонила голову. Компьютер завис.

— Она не говорит, — сказал я. — Пока.

Тётя Зина кивнула так, будто именно этого и ждала.

— Запугали, значит. Бывает. У меня племянница после мужа полгода только мычала. Потом ничего, разговорилась, теперь не заткнёшь. — Она достала из-под прилавка чистую тряпку, встряхнула её и вложила Швабре в руки. — На. Витрины протри, а то Дениска их только для вида трёт.

— Да я не…

— Я вижу, я не слепая.

Девушка, которая шесть часов назад держала над головой краба весом с мотоцикл, приняла эту тряпку двумя руками. Бережно, как диплом. Посмотрела на тётю Зину, потом на меня. Я кивнул. Она развернулась, подошла к холодильнику с молочкой и повела тряпкой по стеклу ровными восьмёрками.

Через полминуты она замурлыкала босса-нову. Тихо, себе под нос.

Тётя Зина постояла, поглядела и цокнула языком.

— Немая, запуганная, зато работящая. Не упусти, Дениска. Не то что эти ваши с губами.

— Какие «с губами»?

— Такие. Которые на телефоне сидят и ногти сушат. — Она раскрыла сканворд, поправила очки одним пальцем и уткнулась в клетки. — Растение семейства лилейных, четыре буквы.

— Лук, — сказал я.

— Три буквы.

— Тогда не знаю.

Так закончилось знакомство. Имени тётя Зина не спросила. Видимо, посчитала, что оно и не нужно, либо ей было просто до лампочки.

Лера приехала минут через сорок, на такси, с мокрым комками земли на подошвах ботинок. Перед дверью на секунду замерла и стрельнула глазами в верхние углы зала, я эту привычку уже знал наизусть. Потом вошла и кивнула тёте Зине.

— Доброе утро, Зинаида Петровна.

— Доброе, коли не шутишь, — не поднимая головы, ответила та. — Угощайся кофе. Только осторожно, он плюется.

Лера подошла к кофейному аппарату, оперлась локтем и посмотрела на меня с тем выражением, каким смотрят на человека, который обещал не влезать в неприятности и вышел из них с новым шрамом.

— Ну как, живой? Давай, рассказывай, только вкратце, — она начала колдовать

— Чёрную пятницу пережил, — сказал я. — Пятьдесят процентов на всё, красный дождь, небо синее. Продал часы Третьему сентября, чтобы он календарь не листал. Пустил переночевать зубастого, который хотел снять с меня шкуру. Шамхат заказала на семь сестёр. Толик пытался с ней флиртовать. Это если вкратце.

— Толик?

Из всего списка её заинтересовал только Толик. Ладно.

— Голова в банке. Ты его видела.

— Помню. — Лера потёрла переносицу. — Ты в каком порядке это рассказываешь?

— В хронологическом. По кассе могу ещё раз.

— Не надо по кассе. — Она достала стакан из аппарата, который и правда «плюнул» ей на пальцы. — Чем закончилось?

— Живой и даже почти здоровый. Заработал столько, что даже Директор в восторге. Сказал точка топ-15 по Москве. И нанял стажёра.

Лера подняла бровь.

— Стажёра?

— Вон она.

Швабра как раз вышла из-за холодильника с тряпкой и уставилась на Леру своим фирменным слегка удивленным взглядом. Лера молча глядела в ответ. Я б даже сказал дольше, чем нужно. Потом её пальцы сами собой нашли кольцо на большом пальце и крутанули его.

— Денис. У неё… что в волосах?

Блин. Одна прядь сбилась, и шишка стала видна.

— Потом.

— У неё в волосах…

— Потом, Лер. Тётя Зина тут.

Тётя Зина увлечённо грызла колпачок ручки над словом из шести букв и на нас не смотрела. Тётя Зина в принципе не смотрит ни на что дольше секунды, если оно не сканворд и не автобус.

И тут у третьего стеллажа что-то звякнуло. Работяга в оранжевой жилетке, зашедший за кефиром перед смёной, обернулся слишком резко, задел литровую бутылку локтем, и та разлетелась по линолеуму белой лужей с осколками.

— Ё, — сказал работяга.

Рот у меня сработал на автопилоте.

— Швабра, метнись кабанчиком в третий отдел, убери! — я жестом показал ей на волосы.

Швабра, спрятав шишки под пряди, метнулась. Тряпка, ведро, восемьдесят сантиметров ровного полукруга… на всё про всё ушла пара секунд.

Лера подавилась кофе. Тётя Зина уронила сканворд.

Я самодовольно улыбнулся, ожидая похвалы в духе: «Какого классного сотрудника я нанял!»

— Ирод, — сказала тётя Зина, поднимая очки на нос, чтобы разглядеть меня получше. — Ты как девочку называешь?

Лера кашляла и махала рукой, словно ей не хватало воздуха, но глаза её говорили примерно то же самое, только с меньшим количеством цензуры.

До меня дошло не сразу. Бли-и-и-и-ин… Я стажёра прилюдно Шваброй назвал! Они теперь думают, что я лютый грубиян.

— Это позывной, — быстро сказал я, соображая на ходу. — Типа шпионский. У нас в ночную смену всё по рации. Строгий регламент. Я Ведро, Котя Дозор, она Швабра.

Тётя Зина сощурилась.

— А я кто?

— Вы Касса.

Она подумала. Пожевала губами.

— Ну ладно, — решила она и подобрала сканворд. — Касса так касса.

Лера, отдышавшись, наклонилась ко мне через прилавок.

— Позывной, — прошептала она, глядя на меня с крайним осуждением. — Денис, я ждала от тебя чего угодно. Но швабра?

— Это ещё и аббревиатура, — сообщил я, потому что остановиться уже не мог. — Ша, Вэ, А, Бэ, Эр, А. Шикарная, Внимательная, Абсолютно… э-э… Безупречная Работница… э-э-э… Аппарата.

— Какого аппарата?

— Кассового. Не придумалось другого на «А».

К нам подошла Швабра с ведром. Услышала конец фразы, посмотрела на меня, посмотрела на Леру. И кивнула. Важно, с достоинством. Ей явно понравились шпионские штучки, и слово «Безупречная» она, кажется, поняла.

Лера закрыла глаза и вздохнула.

— Пошли в подсобку, Денис. Куда-нибудь, где нет людей.

— В инвентарную, — сказал я. — Зинаида Петровна, мы на пять минут.

— Да шушукайтесь там спокойно, мне-то что, — отозвалась она. — Главное, не безобразничайте.

Не знаю, что она подразумевала под «безобразничайте»… ну да ладно.

…В инвентарной пахло хлоркой и мокрой ветошью. Лера на пороге снова замерла и осмотрела углы. Потом закрыла за нами хлипкую дверь, задвинула щеколду.

Я ей чуть подробнее пересказал события Черной Пятницы. Про появление Швабры, про Чек Влада, в котором тот предупреждал о появлении девушки, которую надо обязательно пустить…

Выслушав, Лера молча кивнула, и повернулась к Швабре.

— Стой спокойно, ладно? Я тебя не трону.

Швабра стояла спокойно, и хлопала ресницами. Она вообще не умела иначе.

Лера вытащила из-под водолазки кулон. Она поднесла его к груди стажёрки, не касаясь толстовки.

Секунду ничего не происходило. Потом Лера ахнула и разжала пальцы. Кулон повис на цепочке и закачался. От него шёл жар, я его чувствовал ладонью с полуметра, как от конфорки.

— Ай, — сказала Лера сквозь зубы, разглядывая пальцы. На них расплывались два розовых пятна. — Так он только на Правила греется, когда конфликтует с ними. На нечисть он льдом идёт.

— Это я помню.

— Так сильно он грелся лишь один раз. У Сергея в кабинете.

Мы оба посмотрели на Швабру. Та смотрела на качающийся камень с лёгким интересом, как на маятник.

— Повернись, — тихо попросил я. — На спину можно взглянуть?

Швабра повернулась и, не задумываясь ни на секунду, потянула толстовку через голову вместе с жилеткой.

У меня пошли чёрнопятничные флешбеки, самый жуткий момент наравне с Пастухом… Это ж выходит, первый раз в моей жизни был, когда я увидел голую женскую грудь?

— Стоп! — Я успел перехватить ткань на уровне лопаток. — Только спину. Только спину, поняла? Не всё сразу.

Она замерла с поднятыми руками и терпеливо ждала. Стыд ей стёрли вместе с остальным. Я отвёл края так, чтобы открыть позвоночник, и отвернулся к стеллажу с «Белизной».

Лера молчала долго. Я слышал, как она дышит.

— Денис.

— Что?

— Ты видел?

— Да видел, видел, конечно.

Но посмотрел еще раз. Не повредит.

Вдоль всего позвоночника, от затылка до поясницы, шла тонкая линия. Не шрам, скорее след, как от лески, вжатой в кожу. От неё вправо и влево, по лопаткам и рёбрам, отходили другие, короче, под одинаковыми углами. Всё вместе напоминало схему, которую рисуют мелом на туше в мясной лавке, чтобы знать, где резать. Только очень ровную. Никакой человек с мелом такой ровности не даст.

— В неё вшили Правило, — почти шёпотом сказала Лера. — Может, не одно. Смотри, вот здесь ветка, и вот здесь. Разные системы.

— И что это значит?

— Что кто-то её открывал. — Она сглотнула. — И закрывал. Как ты ящик под прилавком.

Я опустил ткань обратно и похлопал Швабру по плечу. Она натянула толстовку и снова уставилась на нас.

— Кто в этом районе умеет перешивать людей и стирать память? — Лера крутила кольцо так, что оно, наверное, скоро протрёт палец до кости. — Мы с тобой оба знаем ответ. Профессор.

— Нет. Голову даю, не он.

— Денис.

— Нет, — повторил я. — Ты слышала, что она напевает?

Лера нахмурилась.

— Какую-то попсу.

— Босса-нову, Лера. Ту самую, нашу с тобой любимую. Из комнаты с сейфовой дверью, которую мы с тобой потом над кадкой с фикусом вспоминали.

Лера побледнела ещё сильнее, хотя я думал, что дальше некуда.

— Ты уверен?

— Я эту мелодию до конца жизни буду узнавать. Она её мурлычет, когда пол моет. Восьмёрками. — Я кивнул на её спину. — И ещё. Профессор работает мелом и формулами. У Стаса из груди вылезло уравнение с ножками и тентаклями, помнишь? А тут ножом, по-мясному. Это стиль Сергуньки, с его фартуком в синей крови.

Лера молчала, глядя на Швабру. Та робко улыбнулась в ответ.

— Ладно, — наконец сказала Лера. — Ты прав. Это его почерк. — Она провела пальцем по трещине на обсидиане. — Значит, с Сергеем надо говорить. Обязательно и скоро.

— Только не в его клубе.

— Только не там, — согласилась она.

Швабра переступила с ноги на ногу и посмотрела на дверь, за которой оставалось недопротёртое стекло.

— Ей нужно имя, — сказала Лера. — Нормальное. Человеческое. Я не буду называть девушку… кхм! Инвентарём.

— Я… эх… работал над этим всю ночь, — я вздохнул. — Но она реальное имя не выдаёт.

— Ясно, — Она повернулась к стажёрке и заговорила мягче, чем я когда-либо слышал: — Слушай. Тебе нравится имя Афина? Красивое, редкое. Богиня мудрости.

Швабра смотрела на неё с тем же постным выражением.

— Диана? Ника?

Швабра подумала, сколько умела, и пожала плечами. Мол, зовите как хотите, мне бы витрину дотереть.

— Слушай, — сказал я. — А тебе Швабра правда больше нравится?

Она задумалась. Даже голову наклонила. А потом улыбнулась, широко, до ушей. И закивала.

Лера от души хлопнула себя ладонью по лицу.

— Ты научил её плохому. И это не лечится.

— Лер, ты подумай, — Я поднял палец. — Афина богиня. От богини ждут подвигов и мудрости. С неё спросят. А Швабра инвентарь. Инвентарю зачем спасать мир? Инвентарь стоит в тепле, и старается быть полезным. И чтоб его никто не трогал лишний раз. Именно это и нужно стажёру! Безопасность плюс тишина и покой.

Лера прижала к лицу вторую ладонь. Но между пальцами я поймал взгляд, в котором помимо ужаса мелькнуло что-то похожее на уважение к моей извращённой кассирской философии.

— Ты понимаешь, что это самая грустная вещь, которую я слышала за год?

— Зато рабочая.

— Афина, — твёрдо сказала она. — При людях она Афина. Фина, если коротко. Мне так удобно, я вижу… чувствую, что ей подходит. Ты можешь звать её по своим «шпионским линиям» как хочешь, но если тётя Зина ещё раз назовёт тебя иродом, я не буду тебя выгораживать.

Швабра, она же Афина, она же Фина, выслушала приговор и снова пожала плечами. Ей хватало и того, что её вообще как-то зовут.

— И ещё, — сказал я. — Пошли в тупик, покажу кое-что.

В коридоре я показал ей полукруглый след на линолеуме, царапины на штукатурке и клочок бумаги со словом «ходи». И рассказал про про реакцию Швабры на это место.

Лера присела, потрогала, приложила кулон к бетону. Камень висел на цепочке чёрный, спокойный, без инея и без жара.

— Ничего, — сказала она. — Для него это просто стена.

— А для меня она тёплая. Вот здесь. — Я ткнул пальцем в место замочной скважины. — Во. Теплом несёт слегка.

Лера приложила ладонь.

— Холодная. Обычный бетон… Хотя да, вот теперь чувствую. Чуток тепла есть.

— Директор проговорился про свежую штукатурку.

— Хм… — Она поднялась, отряхнула колени. — Я тут вряд ли помогу, Денис. Полагаю, что вручную долбить стену бесполезно.

— Угу. Просто продолблюсь наружу и словлю штраф от Директора. Остро нужны альтернативные идеи.

— Запиши в блокнот и живи дальше. Если появятся идеи, я тебе черкану.

Мы вернулись в зал. Швабра сразу двинулась к холодильнику с тряпкой, тётя Зина дописала слово из шести букв и заявила, что у аппарата с кофе кончилась вода. Котя спал в коробке из-под «Доширака», уткнув нос в лапы.

Лера облокотилась на прилавок и посмотрела на меня в упор.

— Где она спит?

— В инвентарной на коробках. Я ей одеяло принёс.

— А ты?

— За тремя засовами.

— То есть ты по факту ночуешь с девушкой в одном помещении… ну ладно, через коридор.

— В одном магазине, — поправил я. — Это разные вещи с юридической точки зрения.

— Денис. — Лера смотрела на меня так, как смотрят на человека, который держит в кармане десять тысяч долларов с одинаковым серийным номером и премию за самую жуткую ночь в декабре, а спит на армейской раскладушке. — Снимай квартиру.

Внутри у меня заворочалась жаба. Она уже пересчитывала: залог, месяц вперёд, комиссия риелтору…

Да, я ночью уже мечтал о переезде, но это было до встречи с крабом, а после краба ценности слегка оптимизировались.

— У меня тут коммуналка в зарплату входит, — сказал я, но не очень уверенно.

— Ты богатый человек, который живёт в кладовке с котом и держит инвентарь в другой кладовке. Это попахивает диагнозом.

— Домовитость.

— В этот раз уже диагноз, — повторила Лера и допила свой кофе. — Не отмажешься.

Я достал телефон, открыл Циан и посмотрел на первую цену в Чернопрудово. Потом закрыл Циан.

Пу-пу-пу…

От холодильника с молочкой снова начали мурлыкать босса-нову. Тётя Зина, не глядя, досыпала Коте корма и снова уткнулась в сканворд.

Глава 8. Хуже!

Циан я закрыл, но мысль про квартиру осталась висеть, как незакрытый чек. И следом за ней подтянулась другая, куда более здравая.

— Слушай, — сказал я. — А чего мы вообще страдаем? Есть же полиция. Отведу её в отдел. Откатают пальчики, пробьют по базе, найдут родню. Мама с папой приедут, заберут, я им ещё жилетку отдам на память. И вопрос с квартирой снимется сам собой.

Лера посмотрела на меня так, словно я предложил лечить перелом подорожником.

— Денис.

— Что? Нормальная схема. Я налоги плачу, у меня право на государство.

— Ты платишь налоги? — заинтересовалась она.

— Директор за меня платит. Наверное. Не суть.

Лера тяжело вздохнула, отставила пустой стакан и понизила голос, хотя тётя Зина в трёх метрах от нас всё равно слышала только свои мысли о сканворде.

— Денис, в ОМВД сидят обычные опера. Уставшие мужики с грыжей и кредитом. Они возьмут её пальцы, приложат к сканеру, а сканер выдаст ошибку. Или выдаст, что гражданка такая-то скончалась в две тысячи двенадцатом году. Что дальше?

— Почешут затылок.

— Почешут затылок и передадут её дальше. В… — Она замялась и покрутила кольцо на пальце. — Я не знаю точно, как оно называется. Спецотдел учёта нетиповых граждан. Или нестандартных. Что-то в этом духе.

Я моргнул.

— Такое есть?

— А ты думал, государство про Изнанку не в курсе? — Лера скривила губы. — В курсе, Денис. Оно с ней сотрудничает, подписывает бумажки, пытается контролировать. Получается примерно как у ЖЭКа с трубами: всё течёт, но акты составлены.

— Откуда ты это знаешь?

— Слышала. — По тому, как она это сказала, спрашивать «от кого» было бесполезно. — Сама не сталкивалась и тебе не советую.

— И что в этом… Спецотделе Девять?

— Свои следаки. Тоже уставшие, только уставшие от другого. Для них она не сенсация и не человек. Она объект. — Лера кивнула в сторону холодильника, где Швабра дотирала стекло восьмёрками. — Какой-нибудь «неопознанный бесхозный объект четвёртой категории». Её опишут, сфотографируют шишки с линейкой, присвоят номер и отправят в изолятор при отделе.

— Тюрьма?

— Санаторий. Серое здание в Подмосковье, за забором, но с сосенками. По коридорам бродят забытые призраки и ждут депортации, а в столовой каша из воспоминаний по расписанию. — Она говорила ровно, и от этой ровности становилось хуже, чем от крика. — И там она будет сидеть.

— Пока родню не найдут.

— Пока кто-нибудь не поставит печать. А печать никто не поставит. — Лера начала загибать пальцы. — Профессор не признается, что это его брак. Если это вообще он. Сергунька как обычно отмажется: у нас все гости добровольные, вот подписи.

— Ну с Сергунькой мы ещё перетрем. Посмотрим, что он скажет.

— А твоему Магазину выкатят штраф за незаконное присвоение чужой интеллектуальной собственности. Директор, думаю, тут же напишет отказ от любых претензий на инвентарь и лишит тебя премии.

— Короче, наша Шваб… Фина зависнет.

— Навсегда. В бюрократическом чистилище, между двумя ведомствами, ни одному из которых она не нужна. — Лера поправила чокер. — Хочешь ей такого? Тогда веди к операм.

Я посмотрел на Швабру. Та закончила холодильник и перешла на витрину с пивом. Босса-нова стала чуть громче. Тётя Зина к тому моменту нашла в сумке мятные конфеты и шелестела фольгой.

— Осподи-и-и, — сказала тётя Зина в пространство. — Два вниз, «государственное учреждение», девять букв. Заканчивается на «ура».

— Прокуратура, — сказал я.

— Одиннадцать.

— Тогда не знаю.

Я потёр глаза. Ночь давала о себе знать, и мысли ползли по кругу, как трамвай по кольцу. Полиция нельзя. Спецотдел нельзя. Магазин молчит. Директор считает штрафы.

— Погоди, — сказал я. — У нас же участковый есть.

Лера подняла бровь.

— Гущин. Майор. Он приходил недели две назад, вечером, как раз после той истории с клубом. Минут двадцать спрашивал всякое, как мне спится или типа того. Не слышу ли я голоса.

— Слышал?

— Только Толика. Но я решил про Толика не рассказывать.

— Правильно решил. Дальше.

— Дальше он достал из кармана леденец, — Я поморщился, потому что вспомнил ту бумажку. Она выглядела так, будто лежала в кармане с перестройки. — Сказал: «Угощайся, студент». И смотрел. Ждал, возьму или нет.

— Взял?

— Я не беру конфеты у мужиков в форме, которые интересуются моим психическим здоровьем. Отказался. Сказал, что аллергия или типа того.

— У тебя нет аллергии.

— У меня и квартиры нет, но я же не рассказываю об этом первому встречному майору. — Я пожал плечами. — Он как-то выдохнул, спрятал леденец обратно и черкнул что-то в блокнотик. Ушёл довольный и кому-то по телефону сказал, что смену я отстою. Я тогда подумал, странный дядька, но мало ли, у него на участке промзона, тут все странные.

Лера медленно кивнула.

— Табельный индикатор.

— Че?

— Конфета. Их выдают участковым на аномальных территориях. Сладкая дрянь, сваренная из какой-то химии с Изнанки, и в неё вшито Правило.

— Какое? — насторожился я.

— Простое. Нормальный человек эту конфету не ест. Никогда. Ему всегда что-нибудь мешает: диабет, брезгливость, воспитание, некогда. Он сам не понимает, почему отказался, просто отказывается. — Она сделала паузу. — А если ты мутировал в аномалию или в тебя уже корни пошли, ты её берёшь, разворачиваешь и суёшь в рот. И язык синеет. Или сыпь по шее.

Я подумал про ту секунду, когда смотрел на жёлтый шарик и думал «нет, ну его». Желтое с корочкой, Серега такое сказал избегать, пока квас пью.

Показалось, что решение тогда принял я сам. Теперь уверенности поубавилось.

— То есть он меня не отравить хотел.

— Он твой статус проверял. Гражданское ты лицо или уже сущность привязанная. — Лера усмехнулась без веселья. — Съел бы и посинел, ему пришлось бы писать на тебя акт о перерегистрации. Три стопки бланков, каждый в трёх экземплярах, потом согласование. Ты отказался, и он обрадовался, что писанины не будет. Отсюда и довольный вид.

Я молча переваривал эту новость. Так Гущин значит… в курсе всей паранормальщины был? С самого начала?

— Гуманный подход, — наконец выдал я.

— Ленивый. Что в нашей системе одно и то же.

За стеной, где-то в тупике коридора, что-то тихо стукнуло. Или мне показалось, нервишки шалят. Котя в коробке приоткрыл глаз, повёл ухом и снова уснул. Значит, показалось.

— Ладно, — сказал я и начал раскладывать на прилавке пачки сигарет по линейке, потому что руки требовали занятия. — Значит, идём не в отдел, а в опорный пункт. К Гущину.

— С какой целью?

— Со сделкой. — Я выровнял «Винстон» с «Кентом». — Смотри. Гущину пятьдесят с чем-то. У него участок с промзоной, гаражами и ларьком, в который по ночам ходит неведомая срань за дошиком и сигаретами. Чего он хочет?

— Досидеть до пенсии.

— Досидеть до пенсии так, чтобы на участке не висело ни одного нераскрытого трупа, а в его отчётах не встречалось слово «необъяснимо». Таким не нужна слава. Гущину подавай тишину и закрытые дела.

— Допустим.

— Вот и предложим ему тишину. — Я ткнул пальцем в сторону Швабры. — Она сидит в ларьке и моет полы. Никаких ЧП, никаких рапортов, никаких трупов с отпечатками, которых нет в базе. А он взамен пробивает её по-тихому. По своим старым каналам, через кого-то в архиве, через бывшего напарника, неважно. Главное, не через микросхему тупую, которая выдаст ошибку, а через живого человека, который посмотрит на фотку и скажет: да, вроде видел.

Лера смотрела на меня несколько секунд.

— Ты хочешь заключить с участковым устный договор о неразглашении в обмен на розыск.

— Я хочу предложить ему выгодную сделку. У меня это лучше всего получается.

— С Аркадичем получилось только потому, что ты перстнем сверкнул. Вряд ли старый мент оценит буржуазную бирюльку.

— Перстень я оставлю дома. Ну, здесь. — Я подумал. — Гущину такое показывать нельзя, у него, наверное, тоже бланк на это есть.

Лера медленно, почти против воли, кивнула.

— Может сработать. Если он такой, как ты описываешь. — Она посмотрела на часы в телефоне и нахмурилась. — К первой паре мы успеем, если вызову такси сейчас. После пар возвращаемся, берём её и идём к Гущину. Вместе. Одного я тебя туда не пущу, ты ему что-нибудь продашь.

— Я продаю только за деньги.

— Именно этого я и боюсь.

Я сгонял в подсобку и надел куртку. В рюкзак положил ноут.

— Зинаида Петровна, — сказал я, когда мы с Лерой вышли в зал.

— М-м.

— Мы на занятия. Стажёр Шваб… Афина, да, её зовут Афина или просто Фина… короче, она останется здесь. — Я кивнул на Швабру. — Кормите её… ну, что сами едите. Кофе с сахаром. Если что, она всегда готова помочь.

Тётя Зина поверх очков оглядела худую фигуру в толстовке до колен.

— Чем она поможет?

— Она сильнее, чем выглядит.

— Все они сильнее, чем выглядят, пока замуж не выйдут, — сказала тётя Зина и вернулась к сканворду.

Я подошёл к стажёру. Фина смотрела на меня внимательно, с тряпкой в опущенной руке.

— Остаёшься с ней. Слушаешься её, как меня, — чётко и раздельно произнёс я. — Полы, витрины, коробки и тэ дэ. На улицу не выходишь. Никого не трогаешь, если оно первое не тронуло тётю Зину или Котю. Поняла?

Кивок.

— Обернусь после обеда. Обещаю.

Снова кивок. Потом она осторожно, двумя пальцами, поправила мне воротник куртки, за которым сидел значок с Ильичом, и снова взялась за витрину.

Боссу-нову начала мурлыкать с того же места.

Лера уже стояла у двери, вызывала такси и, как всегда, посматривала в верхние углы. Я догнал её.

— Кстати, Денис, — произнесла она, не оборачиваясь.

— Что?

Она не повернулась. Говорила негромко, глядя на экран телефона, как будто зачитывала адрес таксисту.

— Если Гущин ведёт весь учёт по этому району, то исчезновение твоего Влада тоже прошло через его руки. Не бывает так, чтобы кассир пропал с концами, а участковый не закрыл это дело какой-нибудь отпиской. «Выехал к родственникам». «Сменил место жительства». Что-то он написал. — Она наконец посмотрела на меня. — Он может знать, как именно Влад уволился.

Я сглотнул. Клочок бумаги со словом «ходи» торчал из бетона в двадцати метрах отсюда, за инвентарной, и почерк на нём был угловатый, с нажимом.

Тётя Зина на нашими спинами послюнявила палец и перевернула страницу.

Такси оказалось серой «Грантой» с треснувшим бампером и ёлочкой-вонючкой на зеркале. Водитель кивнул нам, не отрываясь от радио, где бодрый голос обещал пробки на Волгоградке, и мы поехали.

Я устроился на заднем сиденье, вытянул ноги, насколько позволяла спинка переднего кресла, и почувствовал редкое, почти забытое умиротворение.

— Ты сейчас улыбаешься, — сказала Лера, не поворачивая головы. Она сидела рядом и, как всегда, коротко глянула в верхние углы салона, прежде чем расслабиться. — У тебя лицо человека, который выиграл в лотерею.

— Я выиграл тебе восемьсот шестьдесят рублей, как минимум. Это восемь пачек «Дошика» или сорок пакетов-маек по оптовой цене. — Я похлопал по сиденью. — В прошлый раз ты меня заставила ехать в машине, где подсветка была цвета клубного туалета, а водитель называл меня «уважаемый». Мне было неловко всю дорогу.

— Тебе было неловко, потому что для тебя было важно, входит ли вода в стоимость поездки.

— Это законный вопрос. И в этот раз, кстати, воды нет вообще. — Я осмотрел карман на спинке кресла впереди: там лежала мятая карта Подмосковья и одна перчатка. — Но ладно. Не всё в жизни бонус.

Лера закатила глаза так выразительно, что я почти услышал, как они щёлкнули.

— Две бутылочки… Ты их вынес, как трофей с охоты. Сунул в карман пиджака, который я тебе лично выбирала. Он потом висел на тебе, будто в нём носили кирпичи.

— И где мы потом эту воду выпили?

Пауза.

— В Клубе, — сказала она с неохотой.

— В Клубе. Где в меню коктейль стоит год памяти, а вода из-под крана, я подозреваю, вообще не вода. А просто что-то мокрое и похожее на неё, — Я развёл руками, насколько позволял салон. — Горло было как наждачка, и что нам спасло связки? Правильно. Моя, как ты говоришь, жадность.

— Домовитость, — поправила Лера и фыркнула. Возразить ей было особо нечем, и она это знала. Только достала телефон, прикрыла им лицо и принялась что-то печатать,

Не хочет, чтобы я увидел, как уголок её рта пополз вверх?

Водитель прибавил громкости радио. Мы проехали мимо гаражей, за которыми где-то дымила труба ТЭЦ, и мимо забора с колючкой. Я на него старался не смотреть.

Несколько минут ехали молча. Потом я не выдержал.

— Слушай. Насчёт стены.

Лера убрала телефон.

— Той, что за инвентарной?

— Угу, — Я понизил голос, хотя водитель явно был занят только бодрым голосом из динамиков. — Есть нюанс интересный.

— И?

— Она скопированная. — Я пошевелил пальцами, подбирая слова. — Краска, сколы, трещины, всё такое же, как рядом с дверью инвентарной. Не просто похоже, а один в один. Пятно в виде запятой, трещина от него вправо вниз, скол у самого пола размером с пятак. Я туда-сюда глазами водил минут пять, думал, глючу после кваса.

— Не глючил?

— Нет. Магазин просто взял кусок стены и вставил его на место двери. Ctrl+C, Ctrl+V. Как макет, который дизайнер сдаёт в три ночи и надеется, что заказчик смотрит только на заголовок.

Лера медленно повернула кольцо на большом пальце. Мысль пошла работать.

— Такое ощущение, что там как будто до сих пор что-то работает. — Я потёр ладонь о джинсы. — Ну или бетон у нас такой, свежий. Хотя, я думаю, дом семьдесят какого-то года.

Лера смотрела в окно. Мимо проплыл трамвай, набитый так, что лица прижимались к стеклу. Она нахмурилась.

— Слушай, — сказала она наконец. — А если Магазин её не стёр?

— В смысле?

— Ты сам сказал: скопировал и вставил. Это как в фотошопе, заплатка поверх. — Она обернулась ко мне. — Что, если он комнату не уничтожил, а архивировал? Как zip-папку. Сжал, чтобы места не занимала, и убрал с глаз.

Я открыл рот и закрыл.

— И то тепло, которое ты чувствуешь, — продолжала она тихо, — это оно и есть. Всё, что там было. В сжатом виде. Законы термодинамики, типа если объем сжать, он нагревается.

За окном что-то просигналило. Водитель выругался вполголоса и перестроился.

Я представил себе комнату, в которой был Влад. Раскладушка, наверно. Чайник. Кружка какая-нибудь с отколотой ручкой. Записка со словом «ходи», которую он воткнул в бетон, чтобы её нашли.

А потом всё это спрессовали до толщины слоя штукатурки, как коробку из-под холодильника, которую сплющили ногой и сунули за стеллаж, чтобы не мешалась.

И оно там лежит. Греется. Ждёт, пока кто-нибудь распакует.

— Ты умеешь поднять человеку настроение с утра, — сказал я.

— Ты первый начал про Ctrl+C.

Спорить не хотелось. Я сидел и думал, что теплую стену придётся проходить каждый раз по дороге в туалет, и что ладонь у меня почему-то до сих пор помнит это ощущение, хотя прошло часов десять.

— Приехали, — сказал водитель. — Промтех, главный вход.

Мысль повисла в воздухе, как та перчатка в кармане переднего кресла. Никто её не забрал.

…«Грошка» стояла перед нами всей своей многоэтажной серой тушей. Крыльцо, дубовые двери, из которых с каждым открытием выдыхало запахом сосисок в тесте и мокрых курток. Народу вокруг толклось прилично, до первой пары оставалось минут пятнадцать.

Лера рядом расправила плечи. Я это уже видел: она как будто надевала невидимую корону, и лицо становилось на пару градусов холоднее. Королева заступала на смену.

Мы даже не дошли до ступеней.

— Лерочка!

К нам от вендинговых автоматов уже плыли двое. Вика и Настя, если я правильно помнил, хотя различал их в основном по тому, что Вика смотрела на меня чуть злее. Обе в чёрном и с осветлёнными прядками у лица, стучат высокими платформами. Сборка «Лера, версия эконом», если уж продолжать тему такси.

— Мы тебя потеряли! — Вика обняла Леру за плечи одной рукой, второй придерживая стакан с кофе. Потом её взгляд соскользнул на меня, и в нём появилось выражение человека, который заметил на белом диване пятно от кетчупа. — А это… твой новый проект по социологии? Изучаешь жизнь маргинальных слоёв?

Настя наклонилась к Лере и произнесла шёпотом, отлично рассчитанным, чтобы я слышал каждое слово:

— Лер, моргни два раза, если он держит тебя в заложниках. От него пахнет хлоркой и… — она принюхалась, — кошачьим кормом?

Я честно попытался обидеться. Внутри было тихо.

Ночью я гонял шваброй тварей, пил аномальный квас и спорил с Бездной о ставке НДС. Утром узнал, что за стеной у меня, возможно, спрессованный предшественник. На этом фоне две девушки в чужом стиле производили эффект ветерка от закрывающейся двери.

Хлорка, кстати, была. Этот запах в меня уже въелся, наверное. А корм Котин, тут не поспоришь.

— Девушки, — сказал я ровным голосом, каким объявляют цену за кефир. — Акция на сарказм закончилась в восемь утра. Если вы не планируете покупать пакет за шесть пятьдесят, освободите, пожалуйста, проход.

Вика моргнула. Настя тоже, причём дважды, что при её же условиях означало захват в заложники.

Судя по лицам, они не понимали, что это было: наглость, контузия или какой-то новый вид аутизма, при котором человек не считывает, что его сейчас унижают. Такого в их арсенале не водилось. На них всегда либо обижались, либо проглатывали и заигрывали, а третий вариант просто не существовал в принципе.

Лера спрятала улыбку, как фокусник прячет карту. Мгновенно и без следов.

— Девочки, — сказала она бархатно, — мы обсуждаем квантовую логистику. Вам будет скучно. Идите, займите мне место.

Она это произнесла так, что «займите мне место» прозвучало как «выполните приказ». Подружки переглянулись, изобразили одинаковые понимающие лица и отступили к дверям, но Вика ещё раз оглянулась, и я кивнул ей вежливо. Как покупателю, который ничего не купил, но оставил после себя чувство лёгкой недостачи.

Вика указала на свои глаза указательным и мизинцем, а потом ткнула в мою сторону. И пошла следом за Настей.

— Квантовая логистика, — сказал я, когда они скрылись за дубовыми дверями. — Это ты хорошо. Надо будет курсовую так назвать.

— Ты вообще не пробиваешься. — Лера смотрела на меня с любопытством. — Вика два курса оттачивает эти штуки, а ты ей про пакет.

— Пакет всегда в тему. — Я поправил лямку рюкзака. — Слушай, а они всегда так? Ты им моргаешь, они идут. Как система с ролями.

— Как камуфляж, — сказала она коротко. — Пошли, у нас пять минут.

Мы направились к крыльцу, и тут я увидел Стаса.

Он сидел на ступенях сбоку от главного потока, чуть ниже латунного поручня, и выглядел так, будто его сначала прогнали через Вьетнам, а потом отжали в центрифуге. Дорогая куртка была вся в заломах, будто на ней спали. Волосы, обычно идеально уложенные, торчали в разные стороны. А в руках он теребил синюю тряпку.

Я пригляделся. Ага, микрофибра. Такими протирают барную стойку и, возможно, пол в вип-комнатах, куда лучше не заглядывать. Стас мял её, разглаживал на колене, снова мял. Пальцы работали без участия хозяина, ровно и методично, как та игрушка-антистресс, которую тискают на лекциях.

Мы с Лерой переглянулись.

— Всё, — сказал я шёпотом. — Сергунька его выпотрошил. Или сдал на органы в Изнанку.

— На органы? — Лера тоже понизила голос. — Кто в здравом уме купит печень, маринованную в клубничном вейпе. Скорее, отработка. Он же теперь клининг-менеджер, вот и… разминает орудие труда.

— Ты видишь, как он её мнёт?

— Вижу. Профессиональная деформация. Через неделю станет скручивать в валик и подкладывать под шею.

Мы подошли. Народ обтекал Стаса, как ручей обтекает камень, никто не останавливался. Мажор на ступеньках с тряпкой не входил в утренние планы третьего курса.

— Стас, — сказал я.

Он поднял голову. Глаза у него были красные, мокрые и такие несчастные, что я невольно остановился на ступеньку выше, как будто отчаяние было заразным.

— Крот, — выдохнул он. Голос дрожал, дребезжал даже, как у чайника перед выключением. — Он монстр, Крот… Он просто бесчеловечный ублюдок…

Тело сработало раньше головы. Рука сама поехала в карман куртки, где лежал мультитул, и пальцы легли на его холодную ребристую поверхность.

— Сергунька достал катану? — спросил я быстро. Картинка встала перед глазами сама: неон переключается на багровый, мелькают чернильные щупальца, и зелёный дождевик среди них с пластиковой игрушкой за триста рублей. — Резал батину охрану? Кровь была?

Стас всхлипнул и замотал головой так, что тряпка упала ему на колени.

— Наоборот…

Мы с Лерой снова переглянулись. Слово повисло в воздухе, и я не понимал, куда его пристроить. Наоборот… чему? Или кому? Или куда?

Лера присела на корточки, чтобы оказаться на уровне его лица, и спросила осторожно, как спрашивают у пострадавших:

— Батя устроил разгром в клубе и вынес Серёгу?

Стас поднял на неё глаза. Губы у него задрожали по-настоящему, как у ребёнка, у которого сломали игрушку прямо в день рождения.

— Хуже, — простонал он. — Хуже!

Глава 9. Соль под порогом

Мы оба замолчали и уставились на него. Народ продолжал обтекать нас по ступенькам, кто-то задел меня рюкзаком, где-то наверху хлопнула дверь.

— Стас, — сказала Лера мягко, как разговаривают с человеком, замершем на краю карниза. — «Хуже» в каком именно смысле?

Стас шумно втянул воздух, подобрал с колен тряпку и начал снова разглаживать её на бедре, как будто она помогала ему думать.

— Короче. Я бате написал… ну типа, что я в заложниках, что меня в рабы записали, убираться заставляют, всё такое. Ну и ночью он подрулил. Три «Гелика». Чёрные, с мигалкой на первом, чтоб пацаны на шлагбаумах не тупили. — Он всхлипнул, но в голосе на секунду прорезалась гордость. — Выходят шкафы, все лысые, штук восемь. Батя впереди. Заваливаются внутрь через ту гермуху, кто-то ему карточку сунул, не знаю, откуда взял.

— И охрана их пропустила? — уточнила Лера. — С тремя джипами и восемью шкафами?

— Да они не как охрана заходили, а как в баню! Батя ещё на входе кричит: «Где тут главный? Кто моего звездюка в рабство взял?!» На весь зал, поверх музыки. А там ведь музыка в голове играет, а не из колонок, и он всё равно её перекричал.

Я мысленно снял шляпу. Перекричать то лютое дарк-электро, которое прёт напрямую в мозг, мог только человек, переживший лихие девяностые.

— Выходит Сергунька, — продолжал Стас, и лицо его снова поплыло. — В фартуке, прикинь? В фартуке в фиолетовых брызгах, и катану даже не взял. Улыбается. И такой: «О, Александр Борисович, какая честь. Проходите в вип-переговорную, есть тема по франшизе».

В фиолетовых брызгах, значит…, а в прошлый раз брызги были синие. Кого-то новенького оприходовал?

— По франшизе, — сказал я вслух.

— По франшизе! — Стас всплеснул тряпкой. — Батя аж притормозил. Он же на «Гелике» приехал жопу рвать, а его на переговоры зовут. Ну, он бровью дёрнул и пошёл. Шкафов оставил у бара, им там налили чего-то, и они целый час стояли с бокалами, как на выставке.

Лера покосилась на меня. Я понял, о чём она: восемь лысых шкафов с бокалами у той стойки, где меню начинается с «года памяти».

Не удивлюсь, если утром в трёх «Геликах» домой уехали люди, которые не помнят, как их зовут, зато уверенные, что отлично натусили.

— И что дальше? — спросила она. — Он с батей там заперся и отравил квасом?

Стас замотал головой так, что укладка окончательно рассыпалась.

— Они там час сидели! Целый час! Я во второй комнате был, полы драил, у меня руки сами драят, я даже остановиться не могу, стою и слышу, как за дверью тихо. Думал, всё, сейчас стреляться будут, у бати ствол в кобуре, у Сергуньки катана. Прикидываю уже, кому первому звонить. — Голос его пошёл вверх, к скулению. — А они выходят… обнимаются! Батя ему сигару прикуривает! Своей зажигалкой, золотой, которую никому в руки не даёт!

Он уронил лицо в ладони.

— Стас, — сказал я осторожно. — А о чём они говорили-то? Ты же слышал.

— Да, слышал. Через… э-э-э… — он сделал короткую паузу, словно о чем-то задумался. — Через дверь, да. Фрагменты. — Он поднял на нас красные глаза и заговорил, копируя голоса, причём батю он изображал басом, а Сергуньку почти фальцетом. — Батя такой: «Слушай, Серёга. Я думал, тут притон, наркота, малолетки. А у тебя тут дисциплина. Персонал вышколен, клининг работает, гости строем ходят. Уважаю. Сам всё поднял, с нуля? Селф-мейд, мужик».

— Селф-мейд, — тихо сказала Лера. — Если считать, что ноль был при Иване Грозном.

Стас её не услышал. Он продолжал изображать.

— Сергунька: «Стараемся, Александр Борисович. Персонал у нас мотивированный, в том числе новенькие. Вот, ваш сын у нас теперь менеджер по чистоте. Штраф отрабатывает». Батя: «Штраф? За что?» Сергунька: «За ночной инцидент. Испорчено имущество, потери среди персонала, я все документы предоставил».

Стас снова всхлипнул. И через пару секунд продолжил.

— Батя тогда так посуровел… Я чуть не обосрался, хотя был… за дверью. И спрашивает: «И сколько он по вашим тарифам должен?» Сергунька, скромно, как в химчистке: «Четыреста двенадцать лет, Александр Борисович. С учётом НДС».

Пауза.

— И я думаю, — прошептал Стас, — ну всё. Сейчас батя ему жопу порвёт за такие шутки. Батя не любит, когда его разводят. У него один из шкафов до сих пор без уха, ещё с лужниковского рынка. Я стою со шваброй и уже почти радуюсь.

— А батя? — Лера подалась вперёд.

— А батя… — Стас заскулил уже открыто, — батя хлопает его по плечу и начинает ржать! Так ржать, что у меня в комнате бутыль на стеллаже задребезжала! И говорит: «Во! Мужик! Наконец-то! А то я этому дебилу машины покупаю, квартиры снимаю, бабки на карту падают, а он только по клубам шляется да девок портит! Четыреста лет, говоришь? Да это ж школа жизни! Мы в девяностые вообще за идею вагоны разгружали, тысячелетиями! Всё, Серёга, не смею отвлекать. Пусть хреначит полы раком, пока из него дурь не выйдет. Телефон забрать, швабру выдать, кормить один раз в день и без десерта».

Он затих. Тряпка в руках проделала полный круг: смялась, разгладилась, снова смялась.

— И ушёл. С сигарой. А на выходе ещё Сергуньке визитку дал и сказал, если ему на складе такой персонал нужен, чтоб звонил напрямую.

Я стоял на ступеньке выше и молчал, потому что внутри у меня творилось что-то неприличное.

Жабо-бухгалтер, тот самый, которого клубная колба вытянула из меня в виде плотной невозмутимой твари, сидел на своей кочке и медленно, с чувством аплодировал. Александр Борисович приехал на трёх «Геликах» разбираться, посмотрел на бизнес-процессы, оценил дисциплину клининга и мотивационную схему, признал качество и оставил сына на стажировку. Ни одной капли крови, ни одной неустойки. Человек за час превратил ультиматум в партнёрство.

— Знаешь, Стас, — сказал я наконец. — А твой отец шарит.

Стас медленно повернул голову.

— Нет, серьёзно. Четыреста двенадцать лет — это гарантированное рабочее место. Оклад, конечно, вопрос, но стабильность… — Я развёл руками. — Ты знаешь, что сейчас на рынке? Меня из общаги выписали за чужой долг, я в подсобке сплю на раскладушке. А у тебя контракт до двадцать пятого века и корпоративная униформа.

— Крот, ты больной?! — Он вскочил, и тряпка соскользнула на ступеньку. Стас нагнулся, подобрал её и снова сжал в кулаке, даже не заметив. — Мне штрих-код на шею набили! Вот сюда! — Он ткнул себя под ухо. При дневном свете кожа выглядела обычной, разве что чуть покрасневшей, но я-то помнил, как это место светилось под лазерами. — Я теперь инвентарь! Меня в опись занесли! Между стремянкой и ведром!

Я поморщился, потому что вспомнил другую опись. Инвентарный номер 0002, бейдж с надписью маркером, толстовка до колен. И то, как Шваб… Фина мурлыкает боссу-нову над витриной с пивом.

Смеяться сразу расхотелось.

— Ладно, — сказал я. — Инвентарь так инвентарь. У меня тоже инвентарь есть, живой, и ничего, работаем.

— В смысле у тебя есть?

— Долгая история. Как и у тебя, не будем множить.

Стас вдруг резко утёрся синей тряпкой, которая наверняка ночью протирала что-то в клубе, и я решил ему об этом не сообщать. Слёзы он размазал, покраснел ещё сильнее, зато глаза стали сухими и в них появилось нечто, что мне очень не понравилось.

Решимость. Маниакальная, как у человека, который в четыре утра нашёл в интернете способ заработать на крипте.

— Думаете, я сдался? — произнёс он тихо и торжественно. — Сергунька думает, что он самый умный? Что раз батя ему сигару прикурил, то всё, Стасямба на швабре до пенсии? Не-е-ет. Я бате докажу, я тоже бизнесмен. Я нашёл антикризисного решалу.

Лера рядом со мной изменилась в лице. Не сильно, на пару миллиметров, но я уже научился читать её показания: пальцы левой руки легли на кольцо большого пальца и провернули его один раз.

— Какого решалу, Стас? — спросила она. Голос оставался ровным, и от этого делалось только хуже. — Ты у кого-то помощи попросил? У кого именно?

— Да есть у меня каналы, — сказал он и огляделся, будто нас могли подслушивать первокурсники. — В Телеге чат закрытый, «Даркнет-Услуги VIP». По приглашению только, меня туда ещё летом добавили. Там парень один сидит, шарящий, с аватаркой такой… неважно. Я ему всю ситуацию расписал, он сразу ответил. Сказал, что у него с Сергунькой старые счёты. Обещал юридически аннулировать мой долг перед Клубом. Полностью! Со всеми процентами!

— Юридически, — повторил я. — Через Телегу. Который у тебя, напомню, отобрали.

— Я старый айфон в бардачке нашёл, у него экран треснутый, но работает. Там ещё симка бабушкина стоит, мне на неё поликлиника звонит.

— То есть ты с бабушкиного номера написал в закрытый даркнет-чат, что тебя поработил владелец клуба, и попросил долг аннулировать.

— Ну да. А что?

Мы с Лерой переглянулись в третий раз за пять минут. Кажется, это становилось нашим фирменным движением.

— Стас, — сказал я медленно. — И сколько этот решала попросил за услуги?

— Да вообще копейки! — Он махнул тряпкой. — В этом и кайф. Сказал, деньги ему не нужны, деньги вообще не тот ресурс. Попросил только принести ему… э-э… — Стас наморщил лоб, вспоминая формулировку. — «Страх перед будущим». Вот так прямо написал, в кавычках. И любой предмет из клуба. Ну, псих какой-то, наверное, ролевик, типа нашего Сергуньки. Но бесплатно же!

Он ткнул пальцем в тряпку и подвигал бровями. Многозначительно, как человек, который считает, что разгадал схему и остался в плюсе.

— Предмет из Клуба, — сказала Лера очень тихо.

— Ага. Я её сразу прихватил, ещё когда меня утром выпустили. Микрофибра, фирменная, там даже бирка есть. Я думаю, ему пофиг, какой предмет, а мне тряпку не жалко, у них там их сто штук.

— А страх перед будущим ты как ему собрался передать? — спросил я. — В файле? Голосовухой?

— Он сказал, это само получится, когда встретимся. Что у меня этого добра и так с избытком, он через экран видит. — Стас пожал плечами. — Наверное, психологический приём такой. Расслабляет клиента.

Мда… Некоторые люди ничему не учатся, даже когда швабра вдарит им по носу уже десятый раз.

Стас за одну ночь умудрился оказаться должен клубу четыреста двенадцать лет. И, не отходя от кассы, взять кредит у кого-то, кто просит в оплату не деньги и не кровь, а то, чего ты у себя не видишь и чего потом не хватишься.

Лера поднялась с корточек, отряхнула колени и взяла Стаса за воротник смятой куртки. Просто взяла, двумя пальцами, как берут щенка, и Стас, к моему удивлению, послушно встал.

И к его удивлению тоже, судя по вытянувшемуся лицу.

— Так, — сказала она. — Вставай, инвентарь. Мы идём на лекцию. И ты теперь от нас ни на шаг не отойдёшь. В туалет тоже с Денисом.

— Чего? — Стас выпучил глаза. — Лер, ты чего? Я не могу, мне к семи в клуб на смену…

— К семи ты будешь в клубе. Целый. — Она развернула его лицом к дубовым дверям. — А сейчас ты будешь сидеть между нами на четвёртом ряду и записывать лекцию, чтобы руки были заняты не тряпкой.

— Ага, — добавил я, подхватывая его под другую руку. — Потому что если твой даркнет сожрёт тебя до того, как ты отработаешь Сергуньке четыреста двенадцать лет, Сергунька выставит неустойку нам. За соучастие в порче имущества. Я его бухгалтерию уже прохавал, он ничего не списывает.

— Каким ещё нам? На меня решала работает!

— Ничего не знаю, ты нам все рассказал, — отрезала Лера. — По правилам Изнанки это уже считается за свидетельство и, скорее всего, за поручительство. Не знаю точно, но проверять на своём кармане не хочу.

— Какой ещё Изнанке? Вы чё, угораете?

Он опять заныл что-то про батю, вип-статус и что «пацаны увидят, как меня ведут». Пацаны, судя по потоку, видели только свои смартфоны и тетрадки с лекциями, и никого проблемы Стасямбы не волновали.

Мы потащили его по ступенькам вверх, как двое грузчиков тащат холодильник, который сопротивляется.

У дверей я на секунду задержался, пропуская девчонку с планшетом, и наклонился к Лере через плечо Стаса.

— Лер, — сказал я шёпотом. — А изнаночный даркнет… это страшно?

Она ответила не сразу. Дубовая дверь качнулась, в лицо выдохнуло теплом холла, сосисками в тесте и мокрыми куртками.

— Изнаночный даркнет — это полная жопа, Денис.

— Страшнее Профессора?

— Профессор… — Лера поправила ремень сумки, глядя прямо перед собой, в спину какому-то первокурснику. — Профессор наша, местная беда. У него есть адрес и привычки. Его можно изучать. И, думаю, если очень повезёт, изгнать, — Голос её стал ещё тише, почти на грани слышимости в этом гуле. — А про Даркнет даже говорить лишний раз не стоит. И уж тем более упоминать в переписке. Ни в одной. Даже в заметках на телефоне.

— Ты сейчас серьёзно?

— Я серьёзно, Денис. — Она наконец повернула голову и посмотрела на меня своими сапфировыми глазами так, как смотрят через прицел. — Лучше вообще забудь, что ты про него слышал. Сделай вид, что Стас рассказывал про чат по продаже кроссовок.

Стас между нами всхлипнул и уточнил, что кроссовки он, кстати, тоже оттуда брал, эксклюзивные с чей-то подписью. И ничего, сели нормально.

Мы вошли в холл. Тяжёлая дверь закрылась за спиной с глухим ударом, и гул сотен голосов накрыл нас с головой, как вода.

До четвёртого этажа мы поднимались по мраморной лестнице с латунными перилами, и Стас за это время успел трижды напомнить, что его ведут под конвоем, как в кино про зону.

— Как в кино, — согласилась Лера, не отпуская его воротник. — с тобой в главной роли. Если, конечно, ведро можно считать главным героем.

— Крот, скажи ей.

— Стас, ты за одну ночь взял на себя долг на четыре века, а потом влез в афёру с незнакомцем из мутного чата с бабушкиного номера. — Я подтолкнул его на следующую ступеньку. — На твоём месте я бы радовался, что тебя ведут, а не несут.

На третьем этаже мы остановились пропустить группу заочников. Лера покосилась на меня, и я понял намёк: пора закинуть удочку. Пусть человек хотя бы заподозрит, в какое озеро свалился.

— Слушай, — начал я. — Ты вот в Клубе кровью за коктейли платил. Тебя это вообще не смутило?

— А что? — Стас пожал плечами. — Вайб такой. Иммерсив. В Дубае вон кислородом платят в баре, я видел, тебе трубку дают и с карты списывают. Тут кровь. Маркетинг просто.

— А то, что твои руки моют пол, даже когда ты сам не хочешь? А ноги по расписанию сами в клуб несут?

— Так это синтетика же! — Он оживился, как человек, который наконец добрался до своей области знаний. — Ты вообще в теме, что сейчас с веществами делают? Мне кореш рассказывал, у его брата на вечеринке подсыпали что-то, так он неделю думал, что он пылесос. Неделю, Крот! По плинтусам ползал. Это называется… нейро-моторная зависимость, вот. Типа жидкое чипирование, во! Сергунька просто ловкий мошенник, у него химик знакомый, они мажоров разводят. Схема старая.

— Четыреста лет договора, — вставила Лера. — Тебе не показалось, что для схемы с химиком это перебор?

— Так это и есть развод! Ты называешь цифру, которую человек не может проверить, он пугается и соглашается на любые условия. Я такое в лекции про переговоры слышал. Якорение называется. — Стас важно кивнул, довольный собой. — Он меня заякорил.

Я посмотрел на Леру. Лера посмотрела на потолок. Потолок ничего не ответил. Видимо, слов не нашёл.

— Стас, — сказала Соколова терпеливо. — А человек из чата, который просит у тебя вместо денег страх перед будущим. Это тоже якорение?

— Это психология. Он меня в состояние вводит, чтобы я расслабился. Ты чего, ролевиков не видела? Они все так разговаривают. «Принеси мне слезу единорога», а имеют в виду двести рублей на пиво. И ещё телефонные мошенники похожим образом разводят, тока там про операции ФСБ заливают.

— Стас, он не про двести рублей на пиво, — сказал я. — Совершенно точно.

— Крот, наука шагнула, понимаешь? Вперёд. Далеко. — Стас развёл руками, насколько позволяли наши с Лерой тела. — Нейросети вон законы физики сами доказывают. Я в рилсах видел. Учёные охренели, а она взяла и вывела.

— Она вывела то, что было в учебнике.

— Ну и что? Всё равно сама.

На этом моя логика сломалась. Есть люди, которых не пробить, потому что они бревно, а есть те, кто прямо в глаза смотрит, кивает и остаётся в своей вселенной, где всё объясняется рилсами. Стас относился ко второму типу. С таким не спорят, такого просто держат за воротник.

И лупят по ушам, если сильно упрямится. И если не окружающие, так сама Жизнь.

Мы свернули в коридор четвёртого этажа. Зелёные двери шли одна за одной, из-под них тянуло мастикой и пылью. Из аудитории 402 уже неслось гудение: сто голосов, шуршание курток и грохот откидных сидений.

Лера отпустила Стаса у входа и шагнула первой. Я знал, что будет дальше: короткий взгляд по верхним углам, доля секунды, и дальше как ни в чём не бывало.

Взгляд она бросила. Но не отвела.

Она стояла в дверном проёме и смотрела вверх, туда, где стена сходилась с потолком над последним рядом. Народ обтекал её с двух сторон, кто-то сказал «Соколова, ты пробку создаёшь», она не услышала.

— Что-то случилось? — спросил я тихо, встав рядом.

— Углы. — Голос у неё сел до шёпота. — На потолке углы не девяносто градусов. Они тупые стали все до единого. Стены завалены внутрь.

Я поднял голову. Аудитория 402 выглядела ровно так, как выглядела все три курса: амфитеатр, крутые деревянные ряды, доска на три секции, окна под потолком, засиженные мухами до состояния матового стекла.

Углы… хэ-зэ, были углами. Стены стояли как надо, никуда не заваливались, и лампы гудели над ними привычным «бззз».

— Лер, они нормальные.

— Смотри дольше.

Я посмотрел дольше. Глаза говорили одно, но где-то за ними, в той части головы, которая отвечает за равновесие и которую ты замечаешь только на палубе, что-то тихонько дало крен. Не сильно. Как в трамвае, когда он трогается, а ты стоишь спиной к ходу и на секунду не понимаешь, куда тебя тянет.

Поясница тоже отозвалась. Знакомый зуд пошёл вверх по позвоночнику и устроился между лопаток.

— Морской болезни… у меня раньше не было, — сообщил я.

— У тебя её и сейчас нет. Просто вестибулярка честнее глаз. Она чувствует, что с метрикой пространства нелады, — Лера наконец шагнула внутрь, и я заметил, как её рука прижалась к груди, к кулону. — Пошли. Только садимся не там, где обычно.

— А где?

— Где угодно, лишь бы не под окном.

Мы полезли по проходу. Вика и Настя уже сидели на третьем ряду и махали руками: место заняли, как приказано. Лера кивнула им и прошла мимо, на пятый ряд, к дальнему краю у стены. Я видел, как у Вики отвисла челюсть, и постарался не выглядеть человеком, которому от этого хорошо.

Стас плюхнулся между нами. Сиденье грохнуло, он вытянул ноги, положил тряпку на столешницу и вздохнул с такой глубиной, будто его лишили наследства.

— Какой же он козёл всё-таки, — сказал он потолку. — Я ему как кент. Я к нему людей водил. Он мне в глаза смотрел и лично вип оформил…

— А к випу швабру бонусом, — не удержался я.

— Тише, — сказала Лера. Она сидела прямо, не касаясь спинки, и держала кулон в кулаке.

Я глянул на её руку. Пальцы сжимались и разжимались, и лицо у неё менялось от каждого сжатия, словно она трогала то лёд, то раскаленный металл.

— Что с ним?

— Не понимаю. — Она разжала кулак. Обсидиан лежал на ладони обычный, чёрный, матовый, и вдруг по его краю пробежала белая корочка. Иней. Секунда, и она растаяла, а Лера дёрнула рукой, будто обожглась. — Он холодеет. Потом резко нагревается. Потом снова холод.

— Э-э-э… это типа прикол из этих ваших женских ведьминых штучек? — протянул Стас, — с сомнением глядя на амулет.

— Обычно холодом он реагирует на Изнанку, — сухо произнесла Лера. — Чем сильнее сущность рядом, тем сильнее. А нагревается он, когда рядом очень близко работает Правило. Вшитое, как у Сергея тогда в кабинете. — Она снова сжала кулон, и её губы побелели. — Сейчас и то и другое. Одновременно. Как будто нас посадили в холодильник, а внутри холодильника включили сварку.

— Красиво, — сказал Стас, глянув на камень. — Это ониксовый? У бати такой на брелке.

Мы его проигнорировали. Он этого не заметил и снова взялся за тряпку.

Я потянул носом. Аудитория 402 всегда пахла одинаково: старым деревом, мастикой, пылью и слегка потом ста пятидесяти человек, которые не выспались. Сейчас поверх этого лежало что-то ещё. Тонкое, сухое.

Нагретый песок. Так пахнет пляж в два часа дня, когда идёшь босиком и подпрыгиваешь. И ещё соль, но не морская, а та, что прилипла к сковородке и подгорела.

— Чуешь? — спросил я.

Лера кивнула, не открывая глаз.

— Может, из лабы этажом ниже тянет, — сказал я неуверенно. — У них там химики что-то жгут вечно.

— Под нами кафедра сопромата. Они жгут только нервы.

— Ну, вытяжка старая. По вентиляции могло притащить.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. Я прочёл этот взгляд: сам себе объясняешь, кассир. Готовишь версию для протокола заранее. Утечка бытового газа в лаборатории этажом ниже, пострадавших нет, занятия перенесены.

— Могло, — сказала она. — Держи эту мысль. Она нам ещё пригодится.

Стас между тем натирал столешницу. Просто натирал, круговыми движениями, как ночью, наверное, натирал барную стойку, и рассказывал, что у Сергуньки даже фартук с чужого плеча. А ещё что в вип-переговорной кресла были круче, чем у бати в офисе, и это отдельно обидно.

Тряпка шла по дереву, исписанному поколениями студентов. «Вася 2004», формула из матана, чей-то номер телефона, кривое сердце. Микрофибра стирала пыль, и дерево под ней светлело.

А потом перестало светлеть.

Я заметил не сразу, потому что смотрел на Леру. Заметил, когда Стас раздражённо тряхнул тряпкой и снова прошёлся по тому же месту.

За тканью тянулся след. Влажный, чёрный, с рваными краями, как будто по столу провели кистью с тушью и тут же попытались размазать. Стас тёр сильнее, и следов становилось больше. Они ложились не кругами, а полосами, в полосах намечались завитки, в завитках проступало что-то, похожее на дробную черту и скобку.

— Стас, — сказал я. — Ты чем стол натираешь?

— В смысле? Ничем. — Он поднял тряпку и посмотрел на неё. Ткань была сухой, обычной, синей. — Она сухая же.

— А стол мокрый.

Он опустил глаза на столешницу и убрал руку. Чёрные полосы блестели под лампами. От них шёл тот же запах, только гуще: песок и жжёная соль, и ещё что-то химическое, вроде тонера из копира.

— Это лак, — сказал Стас неуверенно. — Старый лак пошёл. Тут же столы советские.

— Лак не пишет дроби.

— Какие дроби?

Лера уже смотрела на пятно. Она наклонилась над ним, не касаясь, и я видел, как у неё на виске дёрнулась жилка.

— Профессор, — сказала она одними губами.

— Я тоже подумал.

— Чернила. Тот же стиль, — Она выпрямилась и обвела аудиторию взглядом, медленно, ряд за рядом. Никто ничего не замечал. Кто-то ел булку, кто-то листал телефон, две девчонки впереди спорили о сериале. — Проверь карманы.

— Что?

— Карманы. Магазин тебе уже подкидывал листы, когда начиналась дрянь. Чую, это тот самый случай.

— Приятно, что меня хотя бы Магазин ценит.

Я полез в карман джинсов и почти сразу понял, что она права.

Лист А4, сложенный вчетверо. Бумага была самая дешёвая, офисная, с той шершавостью, от которой электризуются пальцы. Такие листы уже появлялись у меня дважды в вузе, и оба раза после движуха была, что надо.

— Стас, — сказал я. — Смотри в другую сторону.

— С чего?

— С того, что я так сказал. Считай это синтетикой.

Он фыркнул, но отвернулся к доске. Лера подвинулась ближе, и я развернул бумагу под столом, на коленях, как шпаргалку.

Текст был набран Times New Roman, обычным для Магазина. Заголовок «ВРЕМЕННЫЕ ПРАВИЛА ЗОНЫ» шёл жирным, как на всех предыдущих. Дальше должны были идти пункты. Пункты и шли.

Только читать их было почти невозможно.

Поверх букв расползались кляксы. Чёрные, жирные, с той же рваной кромкой, что на столе у Стаса. Они не стояли на месте, они текли, медленно, как капля по стеклу, и там, где клякса проходила по слову, слово размывалось, а потом собиралось снова, но уже другое. Между строками проступало нечто вроде клинописи, аккуратные клинья и чёрточки, и они тоже двигались, перетекали из одной строки в другую, менялись местами со буквами, будто два текста дрались за одну бумагу.

Я прочитал вслух, шёпотом, то, что успевал схватить, пока оно не уползало.

— «Правило один. Если лектор попросит достать двойные листочки, немедленно…» — Дальше буквы вздрогнули и сложились в другой набор, ровный, машинный. — «Ошибка индексации. Соль под порогом».

— Соль под каким порогом? — спросила Лера.

— Не знаю. Оно так написано. — Я провёл пальцем ниже, и палец стал тёплым, словно бумага дышала. — «Правило два. Окно больше не является окном. Это игла. Не смотрите на серебро».

Мы оба одновременно подняли глаза и одновременно опустили. Окна под потолком стояли на своих местах. Матовые, засиженные, с холодным утренним светом сквозь них. Ничего серебряного там не было, и это почему-то не успокаивало.

— Дальше.

— «Правило три. Сохраняйте спокойствие».

Я замолчал.

— Что? — Лера тронула меня за локоть. — Что там дальше?

— Ничего дальше. — Я повернул лист так, чтобы она видела. — Оно повторяется.

«Сохраняйте спокойствие. Сохраняйте спокойствие. Сохраняйте спокойствие. Сохраняйте спокойствие»

Строка за строкой, до середины страницы, ровным четырнадцатым кеглем, без точки в конце, как будто у принтера заело подачу и он гнал одну фразу, пока не кончилась бумага. Клинопись ползла и по этим строкам, вгрызалась в буквы, но фраза собиралась обратно. Снова и снова, упрямо, как человек, который в горящем доме продолжает читать инструкцию по эвакуации.

Ниже пустота. Ни подписи, ни печати, ни привычного «Благодарим за сотрудничество».

Стас рядом снял тряпкой ещё одну чёрную полосу со стола, посмотрел на неё, вытер о джинсы и сказал, что это точно лак пошёл.

Я сложил лист и сунул обратно в карман. Он лёг на бедро горячим прямоугольником, и я вдруг сообразил, что за последние полминуты дважды поймал себя на том, что не дышу.

Под потолком продолжали гудеть лампы. Внизу, у доски, скрипнула дверь.

Песос… Полный. И как тут сохранять спокойствие?

Глава 10. Пожалуйста, покиньте зону до того, как ОНО…

— И как это выполнять? — Лера кивнула на мой карман. — «Ошибка индексации». «Не смотрите на серебро». Правила выглядят так, будто их через мясорубку прокрутили.

— Может, в этом и смысл. Магазин прислал инструкцию, а кто-то по дороге её пожевал.

— Кто-то с чернилами.

Я снова достал лист, развернул под столом и уставился на клинья между строк. Они всё так же ползли, менялись местами с буквами, и один из них, длинный, с тремя чёрточками на конце, застрял у меня в голове, как заноза. Где-то я его уже видел. Не в учебнике и не в кино.

— Погоди, — сказал я. — Я это уже видел.

— Где?

— В Чёрную пятницу. Шамхат мне список покупок дала, на всех семерых сестёр. Длинный, на два листа, — Я ткнул пальцем в клинья. — Вот такие же. Треугольнички, чёрточки.

— И тебя ничего в том не насторожило?

— Ну, я думал, у неё почерк такой. У врачей куда хуже.

Лера выхватила у меня лист, поднесла к глазам, потом достала телефон и сфоткала. Клинья на фото получились, хотя и смазанные, как будто камера не успела за движением.

Она вбила снимок в поиск, потом в чат с нейросетью, набила один вопрос и стала ждать. Лампы над нами гудели. Стас справа вздохнул и снял тряпкой со стола очередную чёрную полосу.

— Ну?

— «Изображение содержит знаки, напоминающие клинопись Древней Месопотамии. Наиболее близкие аналоги: аккадское или старовавилонское письмо. Точная идентификация затруднена из-за качества снимка». — Лера убрала телефон. — Вавилон.

— Понял. Кто у нас из Вавилона? Ну кроме той, о ком я думаю…

Она ответила не сразу. Пальцы легли на кольцо большого пальца и прокрутили его дважды.

— Этой письменностью пользуются обитательницы Особняка, Шамхат и её Сёстры, — сказала она очень тихо. — Все семь. Это их родной язык. Они ещё на нём договоры пишут, чтобы никто не мог прочитать мелкий шрифт. — Складка между бровями стала глубже. — Но они-то здесь при чём? У них с Профессором даже общих интересов нет. Он ферма, они… они другое.

Она сказала «ферма». Случайно обронила, кажется. Но именно это мне тогда рассказывал Марк, во время нашего с ним разговора. Что для Профессора вуз именно ферма, на которой он фармит разного рода ништяки.

Выходит, сейчас Лера неосознанно подтвердила слова Марка. Проговорилась.

— Это че за бумага такая? — влез Стас. Он смотрел на лист, который Лера всё ещё держала в руках, и глаза у него разгорелись. — Она двигается. Это нейроинтерфейс? Жидкие пиксели? Я такое на Кикстартере видел, электронная бумага, там чернила по проводкам бегают. Крот, ты где такое взял? Это ж бабки.

— В кармане, — сказал я.

— Реально? Круто. — Он потянулся потрогать. Лера убрала лист, не глядя. — Дай хоть посмотрю, как обновляется. Тут же нет батарейки, а текст бегает. Значит, питание беспроводное, от тепла руки. Прикинь, если такие на лекциях выдавать…

— Стас. Пей кофе.

Он обиженно взял стаканчик, который ухватил у автомата в холле, пока мы его тащили. Открыл крышечку и вдохнул ароматный пар.

Лера полезла в сумку. Достала блокнот, тот самый, чёрный, с серебряным замочком. Она щёлкнула замком и раскрыла на середине, прикрывая ладонью от Стаса.

Я думал, она хочет сверить клинопись со своими записями. Может, она и хотела.

Но через секунду она побледнела так, что стрелки на глазах вдруг стали выглядеть слишком чёрными, как нарисованные на бумаге. Молча она повернула блокнот ко мне.

Страницы были исписаны мелким, ровным почерком. Только читать их было нельзя. Буквы стояли задом наперёд, слова шли справа налево, а строки как будто уплывали вверх, когда я пытался зацепиться за них глазом. Не зеркально, зеркальный текст я бы прочитал, а как-то иначе. Текст сопротивлялся. Он не хотел, чтобы его читали, и у него получалось.

— Так бывало?

— Никогда. — Голос у неё сорвался и вернулся уже ровным, слишком ровным. — Я его веду с шести лет. Он переживал переезды, ливень, дурку, в которую меня почти сдали. Он ни разу…

Она захлопнула блокнот и защёлкнула замок. Пальцы у неё дрожали.

— Я не понимаю, что происходит, Денис.

От Леры я таких слов ещё не слышал. Это пугало сильнее, чем блокнот.

И тут аудитория чмокнула.

Иначе не скажешь. Где-то над рядами, метра на два выше голов, раздался звук, который я знал по кухне: так входит нож в плотную мякоть, если на неё надавить всем весом. Мокро, с усилием, и следом хруст, будто под мякотью оказалась кость.

Только громче. Раза в десять.

Несколько человек подняли головы. Кто-то сказал «что за…». Большинство продолжало листать телефоны.

Над третьим рядом, там, где стояла пустая парта, воздух был как воздух. Ничего не висело, ничего не светилось. Просто из ничего, из точки на высоте моей вытянутой руки, набухла капля. Чёрная, густая, как отработка из-под машины. Она повисела, вытянулась и упала.

Дерево под ней зашипело. Столешница задымилась в точке удара, пошла пузырём, и в пузыре проступил тот же чёрный блеск, что на столе у Стаса.

Следом упала вторая капля.

— Правило один, — сказал я вслух. — «Соль под порогом». Лер, смотри на пол.

Она посмотрела. Я тоже.

По проходу между рядами шли двое опоздавших, и за ними на линолеуме оставались следы. Белые. Не мокрые и не грязные, а сухие, порошковые, как если бы люди прошли по рассыпанному сахару. Только сахар не темнеет. А эти следы темнели прямо на глазах, серели, чернели по краям, и от них тянуло тем самым запахом: подгоревшая соль на сковородке.

Я проследил взглядом до двери. Из-под порога, из щели между плинтусом и стеной, лезла корка. Она росла, как иней на стекле, только вместо узоров у неё были кристаллы, ломкие, с чёрными прожилками, и она уже захватила метр линолеума.

— Ага, — сказал Стас.

Он тоже смотрел на пол. Стаканчик застыл на полпути ко рту.

— Это… протечка. Да? Труба лопнула где-то, а вода с известью. — Он сглотнул. — Известь так и выглядит. Белая, потом чернеет. Я в гараже видел.

— В гараже она с потолка капала? — спросила Лера.

— Не.

— А тут откуда?

Стас посмотрел на воздух над третьим рядом, где как раз набухала третья капля, и промолчал. Впервые за утро.

— Это не Профессор, — сказала Лера. Она говорила быстро, как человек, который думает вслух, чтобы не терять мысль. — Кто-то давит на Промтех. Кто-то с иглами и солью.

— Особняк?

— Похоже. Они, кажется, прощупывают его. Хотят понять, сколько он выдержит. — Она сжала кулон и тут же отдёрнула руку: обожглась. — Мы просто оказались внутри, когда началось.

Внизу, у доски, доцент Рябов поставил портфель на стол, взял мел и написал большую букву «Х». Он всегда начинал с неё: «Пусть Х есть объём поставки». Потом стёр её тряпкой.

И написал снова.

И стёр.

Я моргнул. Рябов писал «Х», аккуратно, с наклоном, стирал, поворачивался к доске и писал. Лицо у него было спокойное и сосредоточенное, как всегда. Он не замечал, что делает это в пятый раз.

Девчонка на ряд ниже нас уронила ручку. Ручка полетела к полу, я услышал стук, но ручка уже лежала у неё в руке, а девчонка смотрела в телефон и роняла её снова. Стук. Рука. Стук.

— Лер.

— Вижу.

— Оно зависло. Бытие наше, мать его, зависло.

— Оно не может закончить действие. — Она наклонилась вперёд, всматриваясь. — Как компьютер, у которого забили память. Смотри на пол.

Соляная корка стояла на месте. Ровно там, где я видел её пять секунд назад, тот же метр, те же чёрные прожилки, и она не росла. Капля над третьим рядом висела, вытянувшись, и не падала.

— Он сопротивляется, — сказала Лера с чем-то похожим на уважение. — Промтех. Он затормозил время, чтобы дрянь не расползалась. Так тонущий корабль закрывает переборки.

— Прикол, — сказал Стас.

Мы повернулись. Он держал стаканчик, отхлебнул, опустил. Затем опять поднёс ко рту, отхлебнул. Лицо у него было озадаченное, но не испуганное. Стас смотрел на свой кофе так, как смотрят на автомат, который выдал две шоколадки вместо одной.

— Бесконечный кофе, — сообщил он. — Я уже раз восемь глотнул, а он полный. Крот, у тебя так бывает?

— Только с проблемами.

— А у меня с кофе. — Отхлебнул. Опустил. Поднёс. — Это ж можно на бизнес поставить. Один стакан на весь офис. Батя бы оценил.

Стас, как и мы, видел происходящий звездец. Почему? Догадка была, и она мне не нравилась: Стас уже числился инвентарём, вещью, а у вещей уже есть свой хозяин.

Клуб не позволял влиять на своё имущество. Но проверять это я не собирался.

— Что делаем? — спросил я Леру.

— Ждём. — Она смотрела на висящую каплю. — Если Промтех выдержит, оно само рассосётся. Иглы вытащат, соль осядет, Рябов допишет свой икс и начнёт лекцию, а мы ничего не вспомним, кроме запаха.

— А если не выдержит?

— Тогда я не знаю, Денис. Я не знаю, как выглядит Промтех, где сломались все Правила, — Она сглотнула. — И знать не хочу.

Как по заказу, воздух над первым рядом разорвался.

На этот раз без чмоканья. Хруст, влажный и долгий, будто кто-то медленно ломал мокрую ветку, и в пустоте открылась щель. Не дыра, а именно щель, узкая, с рваными краями, шириной в ладонь и длиной в руку. Внутри неё было черно. Не как в комнате без света, а как в банке с тушью, глянцево и густо.

Из щели посыпалось. Соль, чёрная, мелкая, и с ней мазут, тягучий, блестящий. Только сыпалось оно не до пола. Крупинки и капли повисали сантиметров через двадцать, замирали, и вокруг щели выросло облако застывшего мусора, как в замедленной съёмке.

Я почувствовал, как сжались пальцы Леры на моём рукаве. Хотел сказать что-то умное, но вместо этого краем глаза поймал движение.

Второй ряд. Крайнее место у стены. Там кто-то сидел.

Кто-то в чёрном худи с надвинутым капюшоном, и я готов был поклясться, что минуту назад место было пустым.

Он просто был там, как бывает с вещами, которые всегда стояли в углу и которые ты только сейчас заметил.

Марк.

Он лениво поднялся, и никто на него не посмотрел. Народ на втором ряду продолжал листать телефоны, и один парень даже подвинул сумку, чтобы Марк прошёл, не отрываясь от экрана и не поднимая головы. Так подвигаются перед уборщицей, чтобы ей не мешать.

Шёл он бесшумно. Плечи не качались, ноги вроде переступали, но тело двигалось ровно, словно ехало на невидимой тележке.

Из кармана худи он достал кусок мела. Обычного белого, каким Рябов сейчас в тридцатый раз писал свою букву.

Я успел вспомнить про запрет на руки и уставился ему в плечо. Лера рядом сделала то же самое, я почувствовал, как она отвернула голову. Стас смотрел на свой кофе и бубнил, что с завтрашнего дня открывает кофейный безубыточный стартап.

Марк поднял руку с мелом и начал втирать его в пустоту.

Прямо в воздух. С нажимом, круговыми движениями, как затирают трещину на стене шпаклёвкой. Мел крошился, белая пыль оседала на застывшие капли мазута, и там, где он проходил, чёрная щель бледнела, серела, будто её закрашивали.

При этом Марк что-то бормотал под нос. Я разбирал обрывки: «граничное условие… по Дирихле… интеграл по замкнутому контуру равен…»

Щель сузилась вдвое. Марк убрал мел, достал из того же кармана студенческий билет, синюю книжечку с золотым тиснением, раскрыл на развороте и вбил его в остаток щели. Просто вбил, ребром ладони, как вбивают клин в бревно.

Воздух скрипнул. Долгий, зубной звук, от которого мне захотелось закрыть уши, и щель закрылась.

Билет остался.

Он висел в пустоте на уровне груди, раскрытый, и синяя краска на обложке пузырилась и текла. Фотография на развороте, чёрно-белая, три на четыре, задвигалась. Парень на ней распахнул глаза и открыл рот. Широко, беззвучно, и остался так неподвижным с раззявленным ртом, пока краска стекала ему на воротник.

Марк посмотрел на билет, и я услышал, как он сказал сухо:

— Опять восстанавливать в деканате… Ну ладно.

Потом он развернулся и пошёл к нам.

— Это ж… — Стас наконец обрёл голос. — Это ж как? Проектор? Голограмма? Крот, они где-то тут проектор поставили, да? Это флешмоб первокурсников? У нас в школе такое было, лазерное шоу…

— Стас, — сказал я быстро, не отрывая глаз от лестницы, по которой поднимался капюшон. — Слушай внимательно, у нас три секунды. С этим парнем нельзя разговаривать напрямую. Что бы он ни попросил, мы делаем. И ни в коем случае не смотри ему на кисти. На руки. Понял?

— Почему?

— Потому что у меня нет времени объяснять, а у тебя нет запасной психики.

Марк остановился в проходе рядом с нашим рядом. Капюшон он не снял. Под ним лежала тьма цвета остывшего кофе, и я знал, что если попытаюсь вглядеться, у меня зачешется затылок и заслезятся глаза, поэтому смотрел на его плечо.

— Здравствуй, Денис, — сказал он. Ровно, без единого вдоха между словами.

Я аккуратно отогнул воротник куртки. Там притаился значок с Владимиром Ильичом, который я приколол ещё утром после барахолки. Ильич смотрел на меня с алюминиевого., а может и латунного… не важно, профиля строго и по-отечески.

По поверхности значка уже начала расползаться «ржавчина».

— Здравствуйте, Владимир Ильич, — сказал я значку. — Рад вас видеть. Как обстановка?

— Обстановка сложная, — ответил Марк. Ему такая схема подходила. Я говорю с Ильичом, Ильич загадочно молчит, Марк отвечает вместо него. И формально никто ни к кому напрямую не обращался. Бюрократия, которую понимают обе стороны. — У вас тоже, я вижу. Соль под порогом.

— Заметил, Владимир Ильич. Не знал, что вы тоже… такой внимательный.

— Мы все замечаем. Мы просто не всегда говорим.

Стас смотрел на меня, потом на Марка, потом на значок, потом снова на меня, и его лицо проходило через все стадии: от «Крот сошёл с ума» к «Крот меня разыгрывает» и дальше к чему-то, чему у него не было названия. Наконец он открыл рот и повернулся к Марку:

— Слушай, а ты вообще кто…

Лера зажала ему рот. Резко, ладонью, всей пятернёй, и Стас замычал в её пальцы. Она даже не повернулась к нему, просто держала, как держат дверь, в которую дует.

— Заткнись, — прошипела она. — И не отвлекай Владимира Ильича!

Стас что-то неуверенно пискнул. И пыл поумерил.

— Владимир Ильич, — сказал я. — А что вообще происходит? Чуток перебор для обычной лекции.

Марк чуть наклонил голову, и капюшон качнулся.

— Понаехавшие шлюхи из Вавилона решили прощупать наш подвал.

Сказал он это тем же тоном, каким сообщил бы температуру за окном. Лера дёрнулась, будто её ударили, и в её глазах мелькнуло то, что я редко у неё видел: чистая злость.

Марк перевёл невидимое лицо на неё.

— Убери свой камень, — сказал он. — Спрячь в темноту. В сумку, в карман, куда угодно, чтобы не было света. Он может треснуть от перепада температур.

Лера секунду смотрела на него. Потом молча стянула кулон через голову и сунула в сумку, в самый низ, под блокнот.

— Профессор сейчас держит периметр, — продолжил Марк. — Петля его, вы уже поняли. Но если они продавят ещё две иглы, то…

Он замолчал и посмотрел вверх.

Мы тоже посмотрели. По потолку над доской, от угла к центру, ползла трещина. Тонкая, как волос, но она удлинялась на глазах, и из неё сыпалась не штукатурка, а та же чёрная соль, мелкая и блестящая.

— Короче, — сказал Марк, и это было чуть ли не первое разговорное слово, которое я от него слышал. — Нам нужно куда-то деть всех студентов. Быстро. Есть риск, что весь Промтех…

Он не договорил. Махнул рукой, и я успел отвести глаза от этой руки раньше, чем разглядел что-то, чего разглядывать не следовало. Затылок всё равно зачесался.

Потом он положил что-то на столешницу передо мной.

СИМ-карта. Стандартный размер, тот, что вырезают под нано. Только она была чёрная. Целиком, без золотых контактов и микросхемы. Гладкий кусок матового пластика, и от него по столу пошёл холод, который я почувствовал сквозь рукав.

Такой бывает от камня в ноябре на кладбище, когда кладёшь на него ладонь.

— Вставь в свой телефон, — сказал Марк. — Сеть поймает сразу. Набери сто двенадцать. Скажи, что в подвале главного корпуса заложена бомба.

— Э-э-э… Я, конечно, понимаю, что злоумышленники на самом деле готовят теракт… и жизни людей реально в опасности…, но как потом это объяснить товарищу майору?

— Не бойся, симка не даст товарищу майору тебя вычислить. Опиши бомбу как чёрный чемодан с таймером. Обязательно добавь фразу: «Угроза распада метрики». Слово в слово.

— Угроза распада метрики, — повторил я. — Это они поймут?

— Поймут те, кому надо. Остальные поймут про чемодан.

Я посмотрел на карту. Потом на трещину над доской. Потом снова на значок, потому что так было спокойнее.

— Владимир Ильич, вопрос. А почему бы Марку не позвонить самому?

Пауза. Под капюшоном что-то изменилось, и я готов поклясться, что он усмехнулся, хотя видеть этого не мог.

— Не могу, — сказал Марк. — Меня не существует с тысяча девятьсот девяносто четвёртого года.

— Но почему тогда именно я?

— Потому что никто кроме тебя эту симку не активирует. У тебя… генетика хорошая.

Генетика? Мда, придумал же отмазу… За то, что я сейчас собирался сделать, мне не полагалось ни оклада, ни процента, ни хотя бы пакета-майки по себестоимости. Бесплатная переработка на чужой территории по просьбе сущности, которая… кхм… не существует с девяносто четвертого.

Если бы такое предложил Директор, я бы уже торговался.

— Владимир Ильич, — сказал я значку. — Занесите в протокол, что я это делаю по доброй воле. Чтобы потом никто не сказал, что кассир работал бесплатно из-за глупости.

— Не за бесплатно, — сухо произнес он. — Профессор обещал отблагодарить. Считай это нашим первым поручением. Хлопоты Промтех щедро оплатит.

— Ловлю на слове, Владимир Ильич, — кивнул я.

Лера, нас внимательно слушавшая, прищурилась.

Достав из кармана мультитул, я выщелкнул из него тонкий штырь для лотка и вытолкнул из телефона свою симку. Её сунул за щеку, как хомяк: карманы были заняты горячей бумагой и советскими монетами, а класть на стол рядом с чёрными полосами не хотелось. Чёрную карту я подцепил ногтем.

Пластик обжёг холодом. Я быстро вложил карту в лоток, лоток в телефон, и экран моргнул.

На секунду картинка стала негативной. Белое чёрным, чёрное белым, мои ярлыки превратились в фотографии из детского сада наоборот, а иконка банка загорелась так, будто у меня минус на счёте. Потом всё вернулось.

Только в углу, где обычно висело «LTE», горел новый значок. Восьмёрка, лежащая на боку. Символ бесконечности. Полная шкала сигнала.

— Владимир Ильич, — сказал я. — Какой у тебя оператор?

— Самый большой. Как и все в СССР, — произнес он, и мне даже показалось, что я слышу в его голосе усмешку.

Попытка шутки удалась.

Я открыл номеронабиратель и набил три цифры. Один, один, два. Палец завис над зелёной трубкой, и я поймал себя на глупой мысли: если сейчас это окажется обычная экстренная служба и я скажу про чемодан, меня посадят. Вот просто по-человечески посадят, и никакой Ильич не поможет.

Нажал.

Гудков не было. Ни одного. Трубку сняли раньше, чем я успел донести телефон до уха, и я услышал дыхание, ровное и очень тихое, а потом голос.

— Служба сто двенадцать, слушаю.

Женщина. Немолодая, судя по тембру. Голос был усталым, как у диспетчера на восемнадцатом часу смены, когда вопросы уже не воспринимаются как вопросы, а просто как шум, который надо перевести в код.

Только усталость эта была странной. Слишком ровной. Ни одной ноты вверх или вниз, как будто фразу прочитала не женщина, а запись женщины, которую слушали слишком много раз.

Я включил режим логиста. Тот, в котором звонишь на склад и не даёшь себе удовольствия поздороваться.

— Бомба в Промтехе. Главный корпус, подвал. Чёрный чемодан с таймером. — Я сделал вдох и добавил, стараясь произнести это как заводской артикул: — Угроза распада метрики. Эвакуируйте людей, у нас тут форс-мажор.

Пауза. Не долгая, секунды две, но я успел услышать в трубке странное нечто. Что-то вроде… ветра в длинной трубе?

— Код принят, — сказала женщина. Ни удивления, ни уточняющих вопросов, ни «назовите ваше имя». — Эвакуация одобрена. Списание студентов отменено.

— Списание чего?

— Пожалуйста, покиньте зону до того, как ОНО…

Связь оборвалась. Ровно на этом слове, без хрипа и без помех, будто кто-то с той стороны аккуратно перерезал провод ножницами.

Экран погас. Не выключился, а именно погас, как лампа, у которой сгорела нить. Я тряхнул телефон, нажал кнопку, ничего.

Потом внутри что-то тихо захрустело. А потом зашуршало.

Та-а-а-а-к… я надеюсь, оно не жрет мой телефон изнутри?

Я вытолкнул лоток мультитулом. Чёрной карты в нём не было. На её месте оказалась горка серого пепла, лёгкого, как сигаретный, и он уже сыпался в щель, туда, где у телефона были внутренности, которые я оплачивал в рассрочку девять месяцев.

— Ну класс, — сказал я. — Тариф «Один звонок». Без абонентской платы, без сети и без телефона.

— Ты ещё симку свою за щекой держишь, — заметила Лера.

— Это единственное, что у меня осталось от оператора.

Я кое-как вытряхнул пепел и сунул телефон в карман, к горячему листу. Остатки пепла в нём пересыпались с шорохом при каждом движении, как песок в детской игрушке.

Марк всё это время стоял и смотрел вверх. Я тоже поднял голову. Трещина от угла доползла до середины потолка и остановилась, из неё периодически сыпалась чёрная соль. Внизу Рябов писал «Х», девчонка на ряд ниже роняла ручку, Стас пил бесконечный кофе и, кажется, был единственным, кто кайфовал от происходящего.

Двадцать секунд.

Я их посчитал по дедовским часам, потому что они шли как обычно. На двадцать первой по всему зданию взвыла сирена.

Не пожарная пищалка, какие ставят в ларьках, а старая, советская. Включалась она, я подозреваю, последний раз на учениях в восьмидесятых. Она набирала тон медленно, откуда-то снизу, как большой мотор, и когда добралась до верха, зазвенели стёкла.

И реальность отпустило.

Я это скорее почувствовал, чем увидел. Крен, который сидел у меня в затылке с самого входа, выправился, как палуба, когда волна прошла. Ручка на ряду ниже стукнула о пол и осталась там, девчонка ругнулась и полезла под стол. Рябов моргнул, посмотрел на доску, где стояла одна большая «Х», и стёр её с недоумением человека, который не помнит, зачем это написал.

Стас допил кофе. Опустил стакан, посмотрел внутрь и поморщился.

— Ну вот, — сказал он с обидой. — Бесконечный кофе закончился. Прощай, стартап… А так всё хорошо начиналось.

— Всем без паники на выход! — Рябов уже стоял у двери и махал рукой. — Организованно! Телефоны, сумки, не толкаемся! Сирена не учебная!

Как он это определил, не знаю. Может, по соли на полу.

Народ загрохотал сиденьями. Вика и Настя обернулись, ища Леру взглядом, но поток уже нёс их к двери. Кто-то уронил рюкзак, кто-то заржал, кто-то снимал на телефон.

Я обернулся к Марку. Хотел спросить у Ильича, всё ли правильно я сказал.

Марк изменился.

Худи висело на нём, как на вешалке. Пять минут назад под ним угадывалось тело, обычное, студенческое, теперь ткань провалилась внутрь, на плечах выступили углы, и капюшон стал как будто на два размера больше.

Он выглядел тяжело больным. Так выглядят люди после долгой химии, когда кожа плотно обтягивает то, что осталось.

Достав из кармана мел, он подошёл к несущей стене слева от доски, той, что толще остальных, и начал чертить.

Быстро. Неистово, если бы у него были эмоции для этого слова. Круг, в круге треугольник, из вершин треугольника лучи, на лучах засечки, поверх всего ещё круг, смещённый.

Мел крошился и визжал. Марк не останавливался ни на секунду, даже не отступал посмотреть, что вышло.

— Денис. — Лера тронула меня за локоть. Блокнот она держала раскрытым. — Смотри.

Страница была той же. Задом наперёд, справа налево, уплывающие строки. Только теперь несколько букв стояли правильно. Три или четыре в одном слове, потом ещё одна, потом целый слог. Как файл, который восстанавливают по кусочкам, и ты уже видишь заголовок, но не текст.

— Восстанавливается?

— Пытается. — Она захлопнула блокнот и сунула в сумку, к спрятанному кулону. — Пока нечитаемо. Но оно возвращается. Значит, давление слабеет.

— Или Промтех решил, что твои записи ему пригодятся.

Она не стала спорить. Мы схватили Стаса под руки, он как раз пытался засунуть пустой стаканчик в карман куртки, и потащили к проходу.

— Э! Э, вы чего? — Он упёрся. — У меня сумка в гардеробе! Там ключи от тачки! И зарядка!

— Стас, у тебя тачку батя, скорее всего, уже отобрал.

— Не отобрал, он про неё забыл! Крот, я не пойду без ключей, вы понимаете, что такое тачка без ключей?

Народ обтекал нас, кто-то толкнул Стаса в спину, он всё равно стоял, как бетонная тумба.

Сирена выла. Соль под ногами хрустела, я чувствовал это через подошвы.

Я наклонился к его уху.

— Стас. Твой Клуб прислал пуш-уведомление. Штраф за опоздание на смену — ещё пятьдесят лет. Бегом.

Он побледнел так быстро, что я даже испугался, не сделал ли я ему хуже. Потом развернулся к двери сам, без нашей помощи, и полез по проходу с той скоростью, с какой люди бегут от контролёра в автобусе.

— Работает лучше сирены, — сказала Лера.

— Надо взять на вооружение.

Мы почти добрались до двери, когда здание вздрогнуло.

Пол ушёл вниз на сантиметр и вернулся, лампы под потолком качнулись на своих цепях, с трещины над доской сыпануло солью и штукатуркой вместе. Кто-то впереди заорал, толпа в дверях сжалась и забуксовала.

И снизу пошёл звук.

Из-под фундамента, из глубины, о которой я не хотел ничего знать. Низкий, тягучий, ниже сирены, на самой границе слышимого. Больше всего он походил на стон. Так стонет что-то очень большое, когда ворочается во сне, и ему мешает лежать какая-то мелочь. Например, девятиэтажный корпус на спине.

Вибрация прошла по перилам и по моим зубам.

Я обернулся. Не знаю, зачем, наверное, потому что оборачиваться на такое проще, чем не оборачиваться.

Марк дочерчивал последний круг. Мел у него кончился, он тёр стену уже рукой, и я вовремя отвёл взгляд…

Несущая стена рядом с ним треснула.

Просто разошлась вертикально, от пола до потолка, с сухим треском, с каким лопается лёд на реке. Внутри трещины не было кирпича и арматуры. Внутри была тушь. Та самая, глянцевая, густая, и она пошевелилась.

Оттуда выползло щупальце.

Чёрное, блестящее, толщиной с руку. По нему, когда оно вылезло на свет ламп, побежали формулы. Мелкие, белые, как меловая пыль, они текли по поверхности, складывались, рассыпались: дроби, скобки, знаки интегралов. Как та тварь, что вылезла из груди Стаса в клубе, только та кричала и била мебель, а эта двигалась тихо и точно.

Оно обвило Марка вокруг пояса. Он не дёрнулся, не вскрикнул, даже не перестал тереть стену пальцами. Просто обернул капюшон в сторону трещины, будто услышал, что его зовут по имени.

Щупальце втянуло его в проём.

Худи мелькнуло последним. Потом трещина сошлась с тем же сухим треском, и стена стала стеной. С меловым чертежом. Но уже без Марка.

Студенческий билет на первом ряду всё ещё висел в воздухе. Фотография на нём продолжала беззвучно кричать.

— Крот.

Голос Стаса я узнал не сразу. Из него ушло всё: вайб, чилл, батя. Осталось что-то тонкое и детское.

— Крот. Я это видел.

Он стоял в проходе, смотрел на стену, и лицо у него было того цвета, какой бывает у людей, которым только что показали, что у них внутри. Тряпку он сжимал в кулаке так, что побелели пальцы.

— Знаю, — сказал я.

— Это не проектор.

— Нет.

— И не синтетика.

— Тоже нет.

Он открыл рот, закрыл, посмотрел на меня, на Леру, снова на стену.

— А что тогда?

— Пошли, — сказала Лера и взяла его под локоть. — Расскажем на улице. Здесь нельзя стоять, Стас, здесь пол сейчас поедет.

Он дал себя увести. Не как утром на ступеньках, когда упирался и ныл, а как ведут человека из-под капельницы: ноги переступают сами, а голова ещё в палате.

Поток в дверях наконец пробило, мы вывалились в коридор вместе с толпой. Сирена здесь орала громче, отражаясь от зелёных дверей и мрамора. По лестнице текли люди, сотни, курсы перемешались, кто-то смеялся, кто-то говорил в телефон «да не знаю, учебная, наверно», и никто не смотрел на пол.

А по полу, вдоль стен, от каждого порога, шла белая корка с чёрными прожилками. Она хрустела под сотнями подошв, и белые следы тянулись вниз по мраморным ступеням, вниз, к холлу, к дубовым дверям, за которыми был холодный декабрьский день.

Здание под нами застонало ещё раз. Тише. Как будто нечто перевернулось на другой бок.

Стас шёл между нами и прижимал к груди синюю тряпку. Я поймал себя на том, что во рту у меня до сих пор лежит собственная симка.

Что ж… если сейчас не проглочу её на нервах, день можно будет считать удачным.

Глава 11. Ты же не думаешь, что я за тобой и в универе присматриваю?

Симку я выплюнул на ладонь между третьим и вторым этажом, когда толпа зажала нас у поворота лестницы и деваться стало некуда.

Лежала она у меня в руке мокрая, тёплая и целиком обслюнявленная. Внутренний бухгалтер тут же выписал предписание: негигиенично, утилизировать, закупить новую. А лучше айфон вместо андроида. Я мысленно показал ему прайс на айфон, и он замолчал, обиженно поджав губы.

Вытер симку о джинсы. Новые, те самые, из «приличного магазина», куда меня Лера загнала чуть ли не под конвоем. Приличный магазин такого обращения точно не предусматривал.

Мультитул выехал из кармана сам, будто дежурил там всё утро. Тонкий стилус заехал в лоток, лоток наружу, симку внутрь, лоток обратно. Проделывал я это на ходу, отпихивая локтями чужие рюкзаки, и пару раз меня прилично шатнуло вместе с перилами.

Телефон завис на «Нет сети» и думал так долго, что я успел прикинуть, а не выкинуть ли этот кирпич в лестничный пролёт.

Потом палочки вспыхнули все разом.

И следом, не давая мне даже порадоваться, упало уведомление. Отправитель: Директор_24.

«Штраф за использование стороннего оборудования связи на территории влияния конкурента: 500 ₽. Инициатива наказуема, Кротов. Но за смекалку хвалю».

Я смотрел на экран и чувствовал, как у меня медленно вытягивается лицо.

Через секунду телефон дрогнул ещё раз.

«З. Ы. Да шучу, шучу. Не делай такое лицо. Ты же не думаешь, что я за тобой и в универе присматриваю?»

Именно так я и думал. Причём давно.

Пальцы застучали сами, без участия головы, которая ещё переваривала слово «конкурент».

«А каким образом вы вообще за мной смотрите вне магазина? Тут тоже камеры на каждом углу?»

Ответ прилетел раньше, чем я успел убрать телефон.

«Кротов, ты меня обижаешь. Я читаю новости, как всякий порядочный работодатель. Про сирену в Промтехе уже написали три канала и даже один паблик с котиками. В комментариях народ проклинает телефонных хулиганов и требует найти студента, который не подготовился к зачёту и решил сорвать пару. Общественность всё объяснила сама, мне только чай допить оставалось».

Пауза, три точки, и добавка:

«Общественность вообще незаменимый сотрудник. Жаль, что не берёт смену в четверг».

Я хмыкнул. Лера, шедшая справа, заглянула в экран, тоже прочитала, но хмыкать не стала.

Следом пришло последнее.

«И вот ещё что. Не геройствуй. Ты нам живой нужен, у тебя вечерняя и ночная смена. Также напоминаю: Магазин ни в чьи разборки не лезет. Для нас все клиенты одинаково любимые. Что сверху, что снизу, что сбоку. Даже если они друг с другом чуточку конфликтуют».

Чуточку, угу.

Я убрал телефон в карман и несколько ступенек прошёл молча.

Директор знал всё. Не примерно, не в общих чертах, а всё. Полторы тысячи человек на лестнице проходили у него по ведомости где-то между «задержка поставки кваса» и «сверить кассу за среду». Спор хозяйствующих субъектов, не более. Два уважаемых клиента выясняют, чья территория, а Магазин стоит между ними с улыбкой и стаканчиком чая и обслуживает обоих.

Красивая позиция. Но только если ты бетонный ларёк, а не студент на четвёртом курсе этой конкретной территории.

— Крот.

Голос Стаса вернул меня на лестницу. Мы почти спустились на второй, толпа чуть поредела. И можно было поболтать друг с другом без риска получить локтём под дых.

Хорохориться Стас перестал совсем. Пальцы, вцепившиеся в мой рукав, ходили ходуном, зубы постукивали, и синюю тряпку он держал у груди, как ребёнок держит плюшевого зайца, когда в квартире гаснет свет.

— Крот, оно же его. Просто. Взяло и… и…

— Дыши, Стас.

— Я дышу! Я дышу, и мне от этого хуже!

С другой стороны его держала Лера. Держала крепко, как медсестра держит пациента, который может куда-то побежать. При этом лицо у неё оставалось совершенно невозмутимым, будто мы ведём перебравшего приятеля с вечеринки.

— Стасик? Стасик, ты чего такой бледный?

Настя и Маша вырулили из потока чуть ниже нас, а между ними, конечно, Вика. Каре, чокер, кожанка, всё по-лериному, только на размер дешевле.

Утром они мне уже посвятили пару ласковых, и Лера тогда подивилась, как легко я их отшил. Вот и второй заход.

— У тебя паничка от сирены, да? — Настя порылась в сумке. — Подыши в пакетик, у меня от кофе остался, чистый почти.

Стас посмотрел на неё, и я увидел, как он собирается всё рассказать. Как открывается рот, как набирается воздух.

— Там щупальца, — выдавил он. — Из туши. Чёрные. По ним формулы бегут, интегралы, оно Марка в стену…

Голос дал трещину на «в стену» и ушёл в сип. Девочки смотрели на него с тем выражением, с каким смотрят на человека, который вот-вот скажет что-то очень неудобное. И все потом будут это обсуждать в чате.

Я перехватил Стаса за шкирку и слегка развернул к себе.

— У него острое отравление шаурмой, девочки. Ел на голодный желудок, с двойным соусом, в ларьке у метро.

— Фу, — сказала Маша.

— Бе-е-е-е… — добавила Настя.

— Я вас предупреждаю как человек с опытом: отойдите шага на три. Сейчас Стас вернёт всё, что усвоил за неделю. И я сейчас совсем не про формулы.

Расступились они с такой скоростью, будто Стас уже начал. Настя аж пакетик обратно спрятала.

Вика уходить не спешила. Оглядела меня с ног до головы, задержалась на новой куртке, будто прикидывала, откуда у меня такие деньги.

— Ты уже и Стаса заразил своей нищетой, Кротов? Он вчера на своей тачке приезжал, а сегодня тряпку в руках держит.

— Вика, это бесплатная микрофибра. Хочешь, тебе такую же достану?

Она фыркнула и ушла к подружкам, но взгляд у неё остался тот же. Такие взгляды я обычно видел у покупателей, которым не хватило рубля, и они уверены, что это я виноват.

— Шаурма, — тихо сказала Лера. — Ты стал лучше врать.

— Я просто предложил рабочую версию. Тебе не понравилось?

— Понравилось. Меня это и настораживает.

Стас между нами всхлипнул. Коротко, как всхлипывают, когда уже нет сил стесняться.

— Крот. Он же не орал. Ты видел? Марк вообще не орал, — просипел он.

— Видел.

— Почему он не орал?

— Потому что ему, кажется, нечем было орать. Пошли, Стас. Внизу расскажу.

Внизу я рассказывать ничего не собирался, но, главное, что это сработало. Стас не сопротивлялся и позволил нам с Лерой вести себя.

Толпу вынесло к галерее. Стеклянный коридор, тот самый, где всегда дует, будто кто-то забыл закрыть форточку в 1978 году. Поток раздвоился: часть валила дальше по мраморной лестнице в холл, к дубовым дверям, часть по привычке потекла через мост в Литейку. Куда несло нас, я понял не сразу, ноги решили за меня.

У самого входа на мост Лера резко остановилась и полезла в сумку.

Блокнот она открыла на ходу, и я увидел, как у неё дрогнули губы.

Буквы стояли на местах. Строчки больше не уплывали за край, слова читались слева направо, как положено словам. Пара закорючек ещё дергалась внизу страницы, но и они на моих глазах успокоились.

— Вернулось, — сказала она.

— Значит, давление ушло?

— Или его перекрыли чем-то тяжелее. Проверь своё.

Лист А4 в кармане куртки помялся так, что я разворачивал его чуть ли не в четыре руки. Клинопись и формулы пропали. Осталась ровная печать, как из принтера на кассе.

Правил на листе стало три.

«1. Если на полу рассыпана белая пыль или соль, идите. Если пыль чернеет, перешагивайте. Если пыль или чернила складываются в формулы, закройте глаза и сделайте вслепую десять шагов».

«2. Стеклянный мост не выдерживает веса лжи. Во время перехода не обещайте ничего, чего не собираетесь выполнить».

«3. Не поднимайте упавшее, если вам дороги пальцы. Пол сейчас очень голодный».

Лера дочитала через моё плечо и подняла брови.

— Второе мне нравится. Значит, на мосту ты будешь молчать.

— Я вообще редко обещаю. Обещания это дорого.

— Три минуты назад ты пообещал Стасу всё рассказать внизу.

— Это рабочая версия, а не обещание. Есть разница. Юридическая.

Она чуть улыбнулась уголком рта. Стас между нами не улыбнулся, он вчитывался в лист, и в глазах у него плавало что-то очень далёкое.

— «Пол голодный», — прошептал он. — Крот, пол голодный. Это как пол-лава, только голодный? Я по нему… на нём стою!

— Стас, ты по нему уже двадцать лет стоишь. Просто раньше не читал инструкцию.

Мы двинулись в поток, на мост. И вот тут со мной случилось то, что я потом пытался списать на недосып, но не смог.

Толпа шла мимо, бесконечная, мокрые куртки, рюкзаки, вейпы в зубах. И стоило кому-то протиснуться рядом, как у меня в голове всплывала цифра. Не в рублях. Совсем не в рублях.

Первокурсник в пуховике, ржёт в телефон. Год памяти, любой на выбор. Девочка с косичками, прижимает к себе папку. Три капли крови и один разговор с матерью, который она откладывает. Парень с кафедры логистики, знакомое лицо, вечно списывает у меня лабы. Полгода сна, ровно, без сдачи.

Цены выскакивали сами, как ценники на кассе, когда сканер срабатывает раньше, чем ты подносишь товар. И я знал, что они верные. Не догадывался, а знал, с той же уверенностью, с какой знаю, что пачка «Явы» стоит двести десять.

Я тряхнул головой.

Цифры мигнули и погасли. Люди снова стали людьми: мокрые, злые, опаздывающие. Никаких ценников.

Что это было? Квас? Ночью, в Чёрную пятницу, я не выпил положенную порцию в три тридцать три, замотался, забыл. Может, аномальное пойло так работает на отмене: пропустил дозу, и мир на минуту показывает тебе изнанку прайс-листа.

Или это вообще Магазин. Терминал признал меня своим не за красивые глаза, и я знал это, просто предпочитал не вспоминать.

— Денис.

Лера смотрела на меня. Не как обычно, вскользь, а прямо в лицо, и рука её лежала на кулоне.

— Что?

— У тебя глаза. Зрачки. Секунду назад были…

Она не договорила. Присмотрелась ещё раз, покачала головой.

— Уже нет. Потом обсудим.

— Мне не нравится слово «потом».

— Мне не нравится слово «зрачки». Иди.

Пальцы сами полезли под воротник, к значку. С Ильичом у нас договорённость: он меня прикрывает, я его протираю. И если что-то рядом смотрит на меня слишком внимательно, он первый намекнёт.

Значок под пальцами оказался шершавым.

Я вытащил его на свет, заслонив от чужих взглядов ладонью, и внутри у меня что-то тихо просело. «Ржавчина» покрыла звезду целиком, от луча до луча, толстым рыжим слоем, какого на алюминии по всем законам не бывает. Лица не осталось совсем. Ни ухмылки, ни лысины, только рыжая шершавая корка, сквозь которую лишь угадывался овал.

— Ильич, ты чего, — пробормотал я.

Ответить он, разумеется, не мог. Но обычно значок лишь слегка ржавел, а тут он захлебнулся. Значит, вокруг нас сейчас плавало столько дряни, что вождя просто затопило с головой.

Я вернул его под воротник. Пусть переваривает. Ильич и не таких хавал.

На мосту дуло, как всегда. За стеклом торчала труба ТЭЦ, внизу ржавели тупиковые пути, и на всё это никто не смотрел, потому что все смотрели в телефоны. Стекло гудело от ветра и от сотен ног.

А по линолеуму, вдоль стен и между подошвами, лежала белая пыль. Соль. Она хрустела, крошилась, и на моих глазах начинала темнеть.

Не вся, полосами. Как будто кто-то проводил пальцем по белому, и там, где провёл, оставалась тушь. Глянцевая, странно знакомая.

Потом тушь пошевелилась и начала складываться.

Скобка. Знак интеграла, длинный и красивый, будто выписанный старым преподавателем на трёхсекционной доске. Дробная черта. Ещё скобка.

Формула росла под ногами толпы, тянулась поперёк моста, и никто не смотрел вниз.

— Глаза закрыть! — заорал я. — Все, кто идёт, глаза закрыть и десять шагов вперёд!

Разумеется, на меня всем было пофиг.

— Закройте глаза! — Лера умела кричать так, что некоторые люди начали оборачиваться. — Десять шагов вслепую, не смотреть на пол!

Кто-то заржал. Какой-то умник поднял телефон и стал снимать, явно готовя подпись «психи в Промтехе после сирены». Первокурсник в пуховике, тот самый, который стоил год памяти, покрутил пальцем у виска и пошёл дальше, глядя точно себе под ноги.

Стас между нами глаза закрыл сразу и намертво, как ребёнок в комнате страха.

— Я не смотрю, — доложил он. — Крот, я не смотрю, веди. Я впитываю, как ни на одной из лекций.

— Веду.

Чуть впереди в толпе мелькнуло знакомое каре. Вика шла с подружками, что-то громко рассказывала, размахивая рукой с телефоном, и следы её ботинок ложились аккурат на растущий интеграл.

Телефон вылетел у неё из руки на середине жеста.

Вылетел и лёг экраном вниз на пол, ровно между двумя скобками.

Она даже не выругалась, просто наклонилась. Так наклоняются за телефоном тысячу раз в жизни, не думая, потому что других вариантов не бывает.

А линолеум под айфоном поплыл.

Я видел это ясно, до отвращения ясно. Пол вокруг телефона потерял блеск, размягчился, стал похож на мазут. И потянулся вверх. Медленно, ласково, как тянется к руке хорошо прикормленная собака.

Вика уже касалась пальцами корпуса.

Я дёрнулся к ней сквозь двоих людей, отпустив Стаса, ухватил её за плечо и рванул на себя. Резко, всем весом, как хватают ящик, который сейчас упадёт на ногу.

Кто-то поставил мне подножку. Случайно или нарочно, не знаю: чья-то ступня оказалась ровно там, где должна была стоять моя. Я потерял равновесие, попытался удержать нас обоих и понял, что не удержу.

Спина встретилась с линолеумом так, что из меня вышел весь воздух разом.

Сверху со сдавленным писком приземлилась Вика. Лицом мне в шею, коленями куда попало, локтем в рёбра. Каре съехало ей на глаза, чокер ушёл куда-то набок, и на пару секунд мы оба лежали неподвижно, потому что ни у одного из нас не было готового сценария на такой случай.

Вика подняла голову и заморгала.

Я лежал, хватал ртом воздух, смотрел в потолок стеклянной галереи и думал о том, что поясница, вопреки всем ожиданиям, не ноет. Наверное, побочка от адреналина.

Над нами возникла Лера. Стояла она с таким лицом, какое бывает у человека, который ещё секунду назад знал, что делать, и вдруг забыл.

За её спиной Настя и Маша прижимали ладони ко ртам и, судя по трясущимся плечам, хихикали.

— Ну наконец-то, — донеслось от Маши. — А то их брачные игры в ненависть уже надоели.

— Стас, можешь открыть глаза, — сказала Лера сухо. — Тут уже безопасно. Более или менее.

Стас, не убирая ладони от лица, раздвинул пальцы, посмотрел на нас с Викой и снова закрыл.

— Не, я лучше так.

Вика очнулась. Оттолкнулась от меня обеими руками, (рёбра болезненно заныли), вскочила и заорала так, что снимавший умник машинально повернул на неё камеру.

— Ты больной?! Ты вообще больной, Кротов?! Мой айфон!

Обернулась к тому месту, где он лежал.

Пол там был ровный. Гладкий, тускло-серый, с прежней мастикой в трещинах, и на нём никакого телефона не было. Даже соль вокруг рассыпалась в ровный белый круг, будто её аккуратно разгладили ладонью.

Вика стояла и смотрела. Потом посмотрела на меня. Потом снова на пол.

— Его пнули, — сказала она. И повторила громче, для себя: — Его кто-то пнул. В давке. Там щель у стекла, он туда улетел. Да, точно.

Щели у стекла на этом мосту не было никогда, стык там залили бетоном ещё при Брежневе. Но я промолчал. Лера тоже. Мы стояли и смотрели, как она нагибается, шарит вдоль стены, злится всё сильнее, и как у неё начинают блестеть глаза.

— Он был новый, — сказала Вика уже тихо. Слезы держались на краю, и она держала их изо всех сил, потому что Настя и Маша рядом. — Мне его в сентябре подарили. Ты понимаешь, дебил, что ты сделал?

Я понимал, что сделал. Просто объяснить это у меня не получилось бы даже за три пачки хорошего чая.

— Прости, Вика, — сказал я. — Толпа.

Она посмотрела на меня так, будто теперь навсегда запомнила моё лицо, куртку и цену куртки.

— Пока не вернешь, — процедила она. — Я от тебя не отвяжусь!

Потом развернулась и пошла к Литейке, а подружки побежали за ней, на ходу оглядываясь на меня с смешанным выражением. У Насти на лице читалось «ну ты и придурок», у Маши, кажется, что-то другое. Неразборчивое.

В этот раз они избрали маршрут, свободный от соли. Ну хоть какой-то плюс.

Но стоило им отойти подальше, как из-под пола снова выступила соль, блокируя нам проход.

Вот блин… Придется закрывать глаза, чего в такой толпе делать очень не хотелось.

Лера протянула мне руку и рывком подняла с пола.

— Спину не отбил?

— Нет. Даже не ноет. Отмечу в дневнике как аномалию.

— Отлично. Десять шагов, — сказала она. — Глаза закрыть, мальчики. И не спорьте!

Я закрыл глаза. Взял за локоть Стаса, который так и стоял в потёмках, крепко и надёжно, и пошёл. Под подошвами хрустела соль, стекло гудело от ветра, а пол под нами лежал ровный, гладкий.

И очень сытый.

Глава 12. Я жду у северных ворот

Первые три шага я считал вслух, потому что Стас требовал доказательств, что мы вообще движемся.

— Четыре, — сказал я. — Пять. Стас, если ты сейчас откроешь глаза, я тебе их закрою обратно, без твоего «да, конечно».

— Не открываю! Я вообще не хочу их открывать, я бы так до пенсии ходил.

Под подошвами хрустела соль. Слева гудело стекло, справа кто-то ржал и снимал нас на телефон, а в спину кто-то толкался. Идти вслепую сквозь толпу оказалось примерно так же уютно, как идти вслепую сквозь джунгли.

На шестом шаге кто-то взял меня за свободную руку.

Ладонь показалась мне маленькой, детской почти, и ледяной, будто её держали в морозилке рядом с пельменями. Пальцы вцепились в мои не сильно, но цепко, так держатся за поручень в автобусе, когда водитель тормозит на повороте.

Какая-то студентка, решил я. Первокурсница, услышала про десять шагов, испугалась и схватилась за ближайшую руку.

Молодец, девочка. Одна из полутора тысяч вычленила верную инфу.

Я сжал ладонь в ответ и потянул её вперёд вместе с собой.

— Семь. Восемь.

У самого уха, тихо, так что сквозь гул моста я едва расслышал, кто-то выдохнул:

— Спасибо…

— Девять. Не за что. Десять.

Я открыл глаза.

Мост кончился. Впереди начиналась Литейка, красный кирпич, узкие окна, а прямо перед носом стояла Лера и смотрела на меня с тем выражением, с каким проверяют, все ли пальцы у меня на месте.

Слева Стас, зажмурив глаза, с тряпкой у груди.

Справа никого.

Я поднял правую руку. Пустая. Пальцы ещё помнили чужой холод, будто я подержал жестянку с колой, и я даже успел покрутить головой в поисках маленькой фигурки в толпе. Толпа состояла из рюкзаков и спин. Никаких первокурсниц с ледяными ладошками.

— Ты кого ищешь? — спросила Лера.

— Э-э-э… Кто-то мне «спасибо» сказал.

— За что?

— За то, что провёл.

Она перевела взгляд на мою пустую руку, потом на мост, потом снова на меня. Ничего не сказала. Просто взяла Стаса под другой локоть, и мы пошли дальше.

Я сунул правую руку в карман и там сжал в кулак, потому что она не желала согреваться.

…Литейку мы пролетели быстро, по узкой лестнице вниз, мимо деканата с распахнутой дверью, где какая-то тётенька орала в трубку «по инструкции, по инструкции же!». Дубовые двери здесь были поменьше, чем в главном корпусе, и в них уже не толкались, а вываливались.

Мы вывалились вместе со всеми.

Холодный декабрьский воздух ударил в лицо, и первое, что я услышал снаружи, было ржание. Не лошадиное, но близко, студенческое.

Студенты стояли кучками вдоль дорожки, курили, парили клубничным вейпом и ржали, потому что пары отменили, а больше ничего в этой жизни для счастья не требовалось.

— Ребят, у меня физра слетела! Я год этого ждал!

— Кто-то на лекции по матану так испугался, что здание подпалил, легенда.

— Респект таким парням.

Вдоль ограды стояли три пожарные машины и две скорые. Мужики в оранжевых куртках разматывали рукава с той неспешностью, с какой разматывают рукава люди, которые уже поняли, что их услуги здесь особо не нужны. Полицейская «Гранта» мигала синим у ворот, никого задерживать не спешили.

Из окон третьего этажа главного корпуса тянулся дым. Жидкий, серый, не дым даже, а будто кто-то забыл выключить чайник в кабинете.

Я поднял голову и окинул Грошку взглядом целиком.

И понял, почему Стас у меня под локтем перестал дышать.

Народ вокруг тоже смотрел на здание и снимал. Я слышал разговорчики.

— Смотри, из-за пожара смог какой-то, свет так преломляется, прикольно.

— Да не, там верняк фундамент поплыл. Оно просело, видишь? Реально криво стоит, я вчера ещё заметил.

— Мам, да я норм, тут просто корпус горит… нет, это не я, я на улице, всё, пока.

Фундамент у них поплыл, пф-ф-ф-ф. Хорошая версия. Я бы её тоже оставил, если бы мог.

Главный корпус дышал. Бетон на уровне четвёртого этажа ходил волнами, мерно и тяжко, как бок огромного животного, которое загнали и оно лежит и не может отдышаться. Окна аудитории четыреста два на каждом вдохе вспучивались наружу и втягивались обратно, и стекло при этом не билось.

Поверх всего здания, от крыши до крыльца, лежали цепи. Не железные, а из формул. Длинные белые строчки, знаки, дроби, скобки, они опутывали корпус, перехлёстывали углы, стягивали этажи, и там, где строчка натягивалась туго, из бетона выступала белая соль. Кто-то пытался удержать девятиэтажку от того, чтобы она разошлась по швам. Держал её тем, что умел лучше всего: математикой, этой бессердечной сукой.

А с неба шли иглы.

Я не сразу понял, что это. Сначала показалось, солнечные лучи сквозь облака, серебристые, тонкие. Потом глаз поймал масштаб. Каждая игла была толщиной с трамвай, и уходила вверх дальше, чем облака, дальше, чем я вообще готов был смотреть. Одна пронзала крышу Грошки насквозь, точно в том месте, где должен был быть машинный зал лифтов. Вторая входила в землю у самого основания, у крыльца, в фундамент, и там, где она входила, асфальт по краям белел и крошился инеем.

Ещё две висели в воздухе, ещё не опущенные. Ждали.

А снизу, из-под фундамента, навстречу иглам тянулись корни. Чёрные, глянцевые, толщиной с несущую колонну. Они выбирались из подвальных окон Литейки, из-под крыльца, из вентиляционных шахт, оплетали стены, обвивали цепи из формул, и всё это вместе выглядело так, будто дерево и удавка договорились удержать один и тот же дом.

По корням бежали уравнения. Мелкие, белые, как меловая пыль.

— Крот, — очень тихо сказал Стас.

— Да.

— Это тоже не проектор?

— Стас, для проектора нужен экран. Покажи мне экран.

Стас стоял, задрав голову, приоткрыв рот, и, кажется, впервые за двадцать лет смотрел на что-то, не прикидывая, как это будет выглядеть в сторис.

Лера рядом крутила серебряное кольцо на большом пальце. Быстро, круг за кругом.

— Сёстры бьют сверху, — сказала она. — Он снизу. Здание между.

— Как батон между двумя голодными.

— Скорее как канат.

Мы отошли от крыльца подальше, к газону у ограды, где уже стояла редкая цепочка студентов. Оттуда обзор был лучше и людей меньше. Именно здесь я и заметил, что не у всех, кто выбежал из Промтеха, всё в порядке с головой.

Первыми попались девочки.

Четыре первокурсницы сидели прямо в лужах у бордюра. Не на бордюре, не на сумках, а в лужах, в ледяной декабрьской воде, в тонких колготках и коротких куртках. Они не плакали, не дрожали и не переговаривались. Просто сидели, глядя перед собой, и глаза у них потемнели, будто в них кто-то выключил свет и не собирался включать.

Фельдшер из скорой, молодая тётка в синем, присела рядом и попыталась поднять ближайшую под мышки.

— Девочка, вставай, ну вставай, ты же простудишься, замёрзла вся.

Девочка подняла на неё пустой взгляд.

— Зачем вставать, — сказала она глухо. — Зима длинная. Жизнь длинная. А автобус всё равно не придёт.

Фельдшер отпустила её плечи и растерянно оглянулась, ища кого-то старшего.

— Я их видела, — сказала Лера. Сказала так тихо, что я скорее прочёл по губам. — На лестнице. Они бежали прямо по чёрной соли, все четверо, я крикнула им, а они смеялись.

— Правило первое.

— Правило первое. Нарушено начисто.

И тут до нас долетели громкие крики.

…Парня в очках я знал. Тихий отличник с потока, вечно на первом ряду, вечно с тетрадкой в клеточку. Парниша из той породы, что здоровается с преподом за руку и извиняется перед дверью, если задел её плечом.

Сейчас он с размаху лупил рюкзаком крепкого здоровяка с потока, да так быстро и мощно, что здоровяк не успевал закрыться.

— Ещё раз назовёшь! — рюкзак врезался в плечо. — Ещё раз! Скажи ещё раз «ботан», ну! Скажи, сучка!

Здоровяк не говорил. Он пятился, выставив руки, в глазах плескался ужас пополам с недоумением. Как это вообще возможно, что его, кабана сто кило, гоняет по газону очкарик весом в пятьдесят килограммов с рюкзаком?

Потом здоровяк упал от особо мощного удара. Очкарик не остановился.

Костяшки у него были стёрты в кровь, я видел даже отсюда, и он этого не замечал. От спины и плеч его куртки шёл пар. Не дыхание на морозе, а именно пар, как от мокрой тряпки на батарее. Вокруг стояли и смотрели, никто не подходил, потому что подойти означало огрести рюкзаком.

Растащили их трое мужиков в оранжевом. Один отшвырнул рюкзак, второй и третий заломили очкарику руки за спину. Тот дёргался и рычал, и в глазах у него горело что-то оранжевое, что не должно гореть у студента в четверг днём. Пожарный, державший его, вдруг отдёрнул ладони и потряс ими, будто обжёгся.

— Эрранти, — сказала Лера. — Не сама. Но рядом прошла.

— Хто?

— Денис.

— Ладно, позже.

Стас смотрел на это, и по его лицу было видно, как в голове у него один за другим лопаются пузыри уверенности в устройстве мира.

Ещё одного бедолагу мы нашли на клумбе.

Парень ползал на четвереньках по грязному газону и собирал мелочь. В давке из карманов у людей вытряхнуло монеты, десятки, пятаки, рубли, и он выбирал их из грязи один за другим, торопливо, будто кто-то мог опередить. Изо рта у него тянулась слюна, а в глазах бегал такой счётчик, что я узнал его сразу.

У самого такой. Только у меня он на кассе подрубается, а у этого теперь на постоянку.

— Восемьсот сорок два, — бормотал он. — Восемьсот сорок два рубля, это уже шаурма, это уже метро туда-обратно, это уже жить можно, куда, куда ты, лежи…

Он придавил ладонью закатившуюся десятку, поднял на нас глаза и улыбнулся широко и бессмысленно.

— У вас, случайно, ничего не выпало? Я подберу. Бесплатно. Просто себе.

— Каруми, — сказала Лера.

— Уверена? — как бы невзначай спросил я, хотя понятия не имел, о ком она. Хотя догадывался.

— Денис, я эти симптомы знаю в лицо. Видела уже, и не раз.

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем требовала шутка.

А потом я почуял запах. Сладко-ядовитый, знакомый до боли в зубах. Клубничная «ёлочка». Та самая картонка для автомобиля, за девяносто рублей, из коробки у кассы.

Возле ларька с шаурмой у ворот стоял парень. Но шаурма ему была по барабану. Он ел конспект по матану. Вырывал из тетради в клеточку по листу, складывал вчетверо, засовывал в рот и жевал, с хрустом, старательно, глотая сухую бумагу кусками. На лице у него было выражение полного покоя.

Шаурмист за окошком молча смотрел на это и, кажется, взвешивал, не пора ли закрываться.

— Ты чувствуешь? — спросил я.

Лера потянула носом.

— Клубника. Дешёвая.

— Это моя клубника. Я её продал в Чёрную Пятницу. По заказу с клинописью.

Она закрыла глаза на секунду. Открыла.

— Ты продал вавилонским демонам автомобильные ёлочки?

— Товар пробит, чек выдан, претензий не поступало. Я не спрашиваю у клиентов, куда они вешают освежитель.

Парень у ларька дожевал страницу с пределами и потянулся к следующей.

— Экемми, — тихо произнесла Лера. — Сестра, которая всё время что-то жуёт, глядя в пустоту. Кажется, сегодня она поделилась привычкой.

Над нами что-то хрустнуло.

Звук шёл сверху и одновременно изнутри головы, мерзкий, с влажным треском, каким ломается сырая кость. Я поднял голову.

Одна из игл, та, что входила в крышу, переломилась. Не у основания, а посередине, и верхняя её часть уползла обратно в небо, будто её рывком выдернули. Нижняя, обломанная, осталась торчать из крыши, и по ней, по серебряному боку, вниз, к земле, покатилась капля.

Красная, размером с легковушку.

Она сползла по игле, набирая скорость, сорвалась с обломанного конца и рухнула на асфальт перед крыльцом, и я готов был поклясться, что услышал, как она шлёпнулась.

— Кирпич! — заорал кто-то у крыльца. — Отойди, с крыши сыплется!

Народ отпрыгнул. На асфальте лежала гора красных обломков, кирпичная крошка, пыль. Пожарные заорали, натянули ленту, ещё несколько человек достали телефоны.

Я смотрел на красную лужу, которая для всех была кирпичом, и видел, как асфальт вокруг неё темнеет, впитывая. Корни у основания корпуса дрогнули и потянулись к луже, как тянутся к воде.

Лера выдохнула сквозь зубы.

— Они его недооценили, — сказала она. — Пришли, как приходят к мелкой сошке. А он под этим зданием с семьдесят восьмого. Сорок лет страха перед сессией. Сорок выпусков.

— И?

— И сейчас сёстрам будет больно. Очень. Будет ответка.

Вторая игла, та, что у фундамента, задрожала. Иней вокруг неё пошёл трещинами.

— Крот.

Голос Стаса вернулся к нему не целиком, но хотя бы отдельными словами.

— Крот. Лера. Я вас очень прошу. Как человек… кхе-кхе… который вчера ещё был нормальным. Объясните мне, что происходит. Только один раз, по-человечески, без «пошли, потом расскажу».

Мы с Лерой переглянулись.

— Паранормальщина, — сказал я.

— Паранормальщина, нахрен, — одновременно со мной произнесла Лера, и это было так на неё непохоже, что я даже обернулся.

— Она реальна. Не проектор, не аниматроника и не то, чем твой батя, возможно, занимается по вечерам. Она есть, была и будет, а видим её только мы с Лерой. Ну, теперь и ты тоже.

— Поздравляю с прозрением, — сказала Лера. — Возврата нет, чек не выдаётся.

Стас переводил взгляд с неё на меня, с меня на здание, с здания на кирпичи, которые не были кирпичами. Открыл рот. Закрыл.

— Это как… как очки. Которые надел, а снять нельзя?

— Примерно.

— И все эти чуваки, — он кивнул на первокурсниц в лужах, на очкарика, которого запихивали в скорую, на парня с конспектом, — они тоже?

— Нет. Они просто не по той соли прошлись.

Стас думал. Долго, старательно, я почти слышал, как в голове у него проворачиваются шестерни, которые до этого лет двадцать не трогали.

Потом он кивнул. Медленно, как человек, который подписывает договор, не читая.

— Окей, — сказал он. — Окей. Я понял. То есть я не понял, но я… окей. Так даже проще. Значит, я не сумасшедший.

И он почти улыбнулся. Тряпку разжал, впервые за час, и она повисла у него в пальцах обычной синей микрофиброй.

И тут затрезвонил телефон.

Не мой, у моего звук другой. Стас вздрогнул и полез в карман, во второй, в третий, пока не выудил старую бабушкину трубку. Тот самый айфон четвёртой модели, с треснувшим экраном и симкой пенсионерки, через который он скорей всего и нашёл своего решалу.

Экран горел. Стас поднёс его к глазам, и я увидел, как у него дрожат руки, потому что дрожал сам экран. А потом показал нам.

Сообщение из закрытого чата, тот самый, о котором он нам рассказывал на крыльце утром, с гордостью первого в жизни удачного знакомства.

«Вижу, вы выходите. Я жду у северных ворот. Не забудь принести то, о чём договаривались».

Стас поднял голову.

Северные ворота были в двухстах метрах от нас, за парковкой, за пожарными машинами. Он посмотрел туда. Потом на нас. Потом снова туда.

В его глазах я увидел новое. Не тот детский страх с лестницы и не ту оторопь перед иглами. Стас впервые сообразил, что бояться можно… в две стороны сразу: Клуба, который выписал ему четыреста лет со шваброй, и того, кто обещал от этого Клуба бесплатно избавить.

— Крот, — сказал он шёпотом. — А что, если он тоже… ну. Не проектор?

Я забрал у него телефон и посмотрел на экран ещё раз. Аватарка у отправителя отсутствовала. Имени тоже не было. Только сообщение, и под ним уже светилось «печатает…».

Глава 13. Приятного аппетита

— Не отвечай, — быстро сказала Лера.

Голос у неё был ровный, и только пальцы уже крутили серебряное кольцо на большом пальце.

— А если он там ждёт? — Стас сглотнул. — Он же написал, что видит.

— Он написал «вижу, вы выходите». Из здания сейчас выходит полторы тысячи человек, половина из них с тряпками в руках, потому что их проливом из огнетушителей окатило. Пусть угадывает.

— Лера права, — я вернул ему телефон, стараясь держать его за края, как чужую банковскую карту. — Хочешь совет? Клиент, который сам тебя ищет и торопит, обычно хочет всучить тебе просрочку. Не пиши ничего. Идём к трамваю, отсиживаешься у нас в подсобке, а завтра Сергунька пусть с этим вопросом разбирается.

Стас кивнул, потом ещё раз кивнул. На мокрой парковке, среди пожарных машин и первокурсниц в лужах, наш мажор смотрелся как реклама чего-то очень грустного.

И, конечно, он тут начал печатать ответ в чате.

— Стас, — я прищурился.

— Я только напишу, что всё отменяется, — зашептал он, не поднимая головы. — Это же вежливо. Нельзя же просто слиться, чел-то время потратил, приехал…

— Вежливо, — повторила Лера тем тоном, каким обычно произносят «диагноз».

Он вбил что-то одним большим пальцем, длинное и виноватое, я успел выхватить взглядом «извини бро» и «форс-мажор» и «в другой раз». Нажал отправить. Выдохнул с таким облегчением, будто закрыл кредит.

Ответ прилетел раньше, чем его сообщение показало «доставлено».

«Сделка в силе. Отмена не предусмотрена договором. Жду».

— Каким договором? — выдавил Стас. — Я никакого договора… мы просто в чате…

— Ты в чате написал «да, согласен»? — спросил я.

— Ну… да.

— Вот и договор. Оферта, акцепт, дальше только суд, а суды у них, подозреваю, в другом часовом поясе.

Лера протянула руку.

— Дай сюда.

Телефон она взяла так, как берут дохлую мышь, за самый уголок, и открыла меню чата. Экран под треснувшим стеклом шёл радужными разводами, шрифт местами двоился. Лера нашла «Удалить чат» и ткнула, не глядя на Стаса.

Всплыло системное окно. Такое, знаете, айфоновское, серое, скруглённое, только буквы в нём стояли чуть криво, словно кто-то подсмотрел, как выглядит iOS, и пересказал своими словами.

«Удаление невозможно.

Заказ уже передан на кухню.

Повар добавил специи.

Курьер назначен».

Внизу светилась единственная кнопка: «Понятно».

Понятно мне не было ничего, кроме одного: кнопки «Не понятно» тут не предусмотрели.

— Заблокируй тогда контакт, — сказал я.

Лера попробовала. Окно мигнуло и повторило про повара и специи, слово в слово, разве что «Понятно» на этот раз горело ярче, как будто обижалось.

— Какие специи, — прошептал Стас. — Крот, какие, блин, специи, я тряпку принёс, тряпка без специй…

— Не думай про специи.

— Как не думать про специи, если…

Телефон загудел.

Не звонком, а вибрацией, глухой и длинной, хотя я точно помнил, что Стас после первого сообщения выключил ему звук и, кажется, вибрацию тоже. Экран выплюнул пуш поверх всего, аккуратный, с иконкой сумки и жизнерадостным зелёным кружочком.

«Ваш курьер (имя скрыто) выехал.

Способ передвижения: вне метрики.

Ожидаемое время: скоро».

— Это доставка, — сказал я, потому что кто-то должен был это произнести. — Тебя оформили как доставку.

— Меня?

— Ну не пиццу же. Ты клиент, тряпка с со страхом будущего товары, а «вне метрики» это, видимо, чтобы пробки не мешали.

Лера сунула телефон обратно Стасу, вытерла пальцы о кожанку и коротко посмотрела на меня. Такой взгляд у неё бывает перед тем, как она делает единственно разумную вещь.

— Уходим. Но не к северным.

— Южные ворота, — согласился я. — Там трамвай. Стас, ноги в руки, тряпку в зубы, разговаривать не надо.

Мы двинулись через парковку, огибая пожарную машину, у которой на бампере сидел ещё один голодный парень с конспектом. Он мерно жевал его, страницу за страницей, с видом человека, который наконец нашёл смысл жизни.

Никто на нас не смотрел. Вокруг слишком много всего происходило, чтобы кого-то заинтересовали двое студентов и уборщик.

Телефон снова загудел.

Стас поднёс его к лицу на ходу, споткнулся, я поймал его за фартук.

«Курьер будет через 3…»

— Не читай, — сказала Лера.

«2…»

— Он всё равно вслух читает, — заметил я. — Уже губами шевелит.

«Курьер уже здесь».

Стас остановился так резко, что я врезался ему в спину. Он смотрел вперёд, туда, где парковка кончалась низким забором, а за ним начиналась дорога к южным воротам и трамвайной остановке.

И там, у распахнутых створок, на обочине, стоял парень в куртке курьера.

Жёлто-зелёной, из тех, что видишь по сто раз на дню и не замечаешь. Электровелосипед под ним, короб за спиной, поза человека, который ждёт заказ и уже мысленно жалуется в поддержку. Только куртка была без логотипа. Ни надписи, ни номера, ни светоотражающих полос, просто цвет, и цвет этот сидел на нём как-то неправильно.

— Мы же на юг шли, — сказал Стас тонким голосом.

— Шли, — согласился я. — А он кругаля дал. Двести метров. Вокруг здания, через толпу, мимо пожарных, за то время, пока ты споткнулся.

— Вне метрики, — негромко произнесла Лера. Кольцо на пальце она уже не крутила, рука лежала на сумке.

Мы развернулись, не сговариваясь. Обратно, между машин, к главному крыльцу, где толпа была гуще всего, где стояли «скорые» и суетились люди в форме. Я не знаю, зачем. Инстинкт продавца: если в ларёк вошёл кто-то не тот, держись поближе к камере и кнопке.

Мы дошли до крыльца за минуту.

Он стоял у крыльца.

Метров в двадцати, между двух «Газелей» МЧС, всё так же на велосипеде, всё так же неподвижно. Ни следа от колёс на мокром асфальте позади него, ни капли грязи на спицах. Как будто его сюда не привезли, а поставили, как ставят фигурку на макет.

— Окей, — сказал Стас, и голос у него сорвался куда-то вверх. — Окей, я понял, он телепортируется, чуваки, у меня курьер телепортируется…

— Тише.

— Крот, он смотрит на меня.

Да, смотрел, прямо через толпу и через дым. Голова курьера была повёрнута точно в сторону Стаса, и я мог бы поклясться, что за это время он ни разу не моргнул, если бы у него было чем моргать.

Лицо закрывала чёрная балаклава, поверх неё горнолыжные очки с зеркальным визором. И в визоре, там, где должны отражаться пожарные машины и наши три перекошенные физиономии, отражалось… ничего. Просто тёмное стекло и за ним две тусклые красные точки. Маленькие, ровные, как индикатор записи на старой видеокамере.

Декабрьский воздух вокруг нас парил. У Стаса пар шёл клубами, он дышал часто и рвано. У Леры тонкой струйкой. У меня, наверно, тоже.

Над балаклавой курьера не поднималось ничего.

— Он не дышит, — сказал я.

— Спасибо, Денис, — Лера не отвела глаз от визора. — Без тебя бы не заметила.

— Это профессиональное. Я на кассе привык проверять, дышит ли клиент, прежде чем пробивать алкоголь.

Ветер дёрнул мою куртку, поднял Лере пряди, погнал по парковке обёртку от чипсов. Курьерская куртка не шевельнулась. Ни складки, ни морщинки, ткань лежала на нём гладко, как натянутая на манекен картинка, и чем дольше я смотрел, тем сильнее казалось, что это именно картинка. Текстура из старой игры на слабом компьютере, где куртка нарисована один раз и навсегда, и у неё нет изнанки.

А короб за его спиной…

По молнии короба толстым слоем нарос иней. Белый, пушистый, растущий, я видел, как он ползёт по замку, пока мы стоим.

— Что у тебя с этой тряпкой? — спросила Лера, не поворачиваясь. — Может быть она тоже какая-нибудь… заряженная?

— Ничего! — Стас вцепился в микрофибру обеими руками и прижал к груди, как младенца. — Обычная тряпка, я ей ВИП-стойку протирал, она из клуба, он попросил любую вещь из клуба…

— И страх перед будущим, — напомнил я.

— Так это же фигура речи!

— У них нет фигур речи, Стас. У них вместо них накладные.

Курьер тронул велосипед. Не педалями, не рукой на руле, он просто начал к нам приближаться, ровно и беззвучно, как двигается объект, когда у него убрали трение. Колёса вращались, но следа за ними по-прежнему не оставалось.

Стас заскулил. Честно, по-собачьи, и полез мне за спину, потом за спину Лере, потом снова мне, пытаясь спрятаться за двумя людьми сразу. Тряпка в его руках была скручена уже в синий канат.

Лера сунула руку в сумку. Я услышал, как она втянула воздух сквозь зубы: кулон жёг её льдом прямо через кожу сумки, через подкладку, через перчатку. Пальцы она не убрала.

Я достал из кармана ручку-мультитул. Не потому что рассчитывал победить телепортирующегося курьера крестовой отвёрткой, а потому что в руках должно что-то быть. У Леры кулон, у Стаса тряпка, у меня батин подарок с четырнадцатью насадками и свистком.

Каждому по своей вере.

И ещё у меня было правило. Не аномальное, обычное, из учебника по цепочкам поставок, которое я вызубрил на первом курсе и считал самым бесполезным знанием в жизни.

Курьер остановился в трёх метрах. Красные точки за визором смотрели поверх моего плеча, на Стаса.

— Здравствуйте, — сказал я громко и вежливо. Голосом «Продукты 24», тем самым, которым разговариваю с бабками в очереди и монстрами в пальто. — Товар не принимаем. Получатель отказывается от заказа. Оформляйте возврат отправителю за счёт службы доставки.

Тишина. Даже сирены, кажется, притихли.

Курьер не ответил. Не кивнул, вообще ничем не показал, что услышал. Зато из кармана его куртки, из кармана, которого я до этого не видел, потому что на текстуре карман не был нарисован, раздался голос.

Женский, механический, приветливый. Такой, что живёт в каждом втором телефоне и подсказывает, куда поворачивать. Только этот шёл с искажением, растянутый и сжатый одновременно, как запись.

— Вы прибыли в пункт назначения.

Стас за моей спиной издал звук, который я раньше слышал только от чайника.

— Клиент готов к оплате.

— Клиент не готов, — сказал я. — Клиент категорически…

— Производится списание. — сказал навигатор, ласково и терпеливо. — Пожалуйста, не отходите от курьера.

Лера дёрнула меня за рукав. Хотела что-то сказать, губы шевельнулись, и в эту секунду Стас заорал прямо мне на ухо. Он оттолкнулся от моего плеча, чуть не уронил Леру, и рванул.

Просто прочь, наискосок через парковку, между машин, в сторону промзоны и железнодорожного тупика, где никого не было и ничего не ждало. Синяя тряпка развевалась у него в кулаке, как флаг проигравшей стороны.

— Стас!

Бесполезно. Он бежал так, как бегают только мажоры, которых в первый раз в жизни никто не страхует.

Я обернулся. Курьер стоял на месте. Красные точки за визором медленно, очень медленно повернулись вслед за убегающей фигурой. Иней на молнии короба треснул и осыпался, и молния сама, без всякой руки, поехала вниз на один зубчик.

— Денис, — сказала Лера очень ровно, — если он открывает короб, я не хочу видеть, что внутри.

— Договорились.

Мы побежали за Стасом.

Сзади, из невидимого кармана, приветливо и с искажением донеслось:

— Маршрут перестроен.

Стас бегал плохо, зато отчаянно.

Он нёсся через парковку по диагонали, между «Газелями», через клумбу с мёртвыми бархатцами, перемахнул низкий заборчик и влетел в проулок между Литейкой и бетонным забором промзоны. Там пахло ржавчиной и мокрым углём, и там никого не было, что для человека в панике почему-то всегда выглядит как хорошая идея.

Мы с Лерой держались метров на десять позади. Не потому что не могли догнать, а потому что я ещё на первом курсе пообещал себе одну вещь: не хватать за руку человека, на которого оформлена доставка.

— Стас, стой!

— Не могу!

— Можешь, у тебя ноги!

Я обернулся на бегу. Сзади был пустой проулок, дым из-за крыш и пожарный, который стоял у своей машины и с философским видом курил.

Хорошо. Оторвались.

Проулок вильнул, упёрся в кирпичную пятиэтажку и выпустил нас на аллею с голыми липами и разбитыми лавками. Стас пронёсся по ней метров сорок и застыл так, будто врезался в стекло.

В конце аллеи стоял курьер.

Жёлто-зелёное пятно между двух лип, неподвижное, с чёрным квадратом за спиной, в который стекал остаток дневного света. Голуби, толпившиеся на асфальте, снялись с места все разом, за добрых десять метров от него, и с быстрыми хлопками крыльев ушли на крыши. Уличный пёс, дремавший у мусорки, вскочил, заскулил и вжался в забор, накрыв нос обеими лапами.

Мимо курьера прошли две тётки с пакетами. Обе разошлись в стороны, не глядя, синхронно обогнули пустое место, где он стоял, и сошлись снова, продолжая ругать какого-то Геннадия. Как вода вокруг сваи.

— Он не ехал, — сказала Лера рядом со мной, чуть запыхавшись. — Денис, ты видел, как он ехал?

— Нет.

— Я тоже нет. Ни разу.

Стас развернулся и рванул обратно, мимо нас, с лицом человека, которого разыгрывают по телевизору, но камера почему-то никак не появляется.

— Куда?

— К метро! Там люди! Он же не полезет при людях! — завопил Стас.

— Он только что стоял среди пожарных, спасателей и полутысячи студентов, и никому не было до него дела, — заметил я на бегу. — Люди у него типа декораций.

Дальше было метро. Точнее, подземный переход к метро, с ларьком и бабкой с укропом. Мы скатились по ступеням, Стас впереди, тряпка мотается, я следом, Лера за мной, лёгкая и злая, как кошка, которую заставили бегать после плотного обеда.

Внизу было пусто и гулко. Свет ламп дрожал. Мы пробежали половину, и я перепрыгнул лужу под протекающим стыком, отвёл глаза на полсекунды, ровно на прыжок.

Когда я снова поднял голову, он стоял на дальнем выходе. На верхней ступени, спиной к свету, велосипед под ним, красные точки горят за визором.

Пятьдесят метров. За полсекунды. Без шороха шин, без скрипа цепи, без единого звука.

Стас затормозил так, что подошвы взвизгнули, развернулся и в третий раз за пять минут побежал в ту сторону, откуда прибежал. Мы уже не кричали ему вслед. Экономили дыхание.

— Ладно, — сказал я, когда мы снова выбрались наверх, в декабрьские сумерки, и Стас впереди свернул куда-то в гаражи. — Давай думать.

— Давай, — Лера бежала ровно, на своих ходулях-платформах, чем сразила меня едва ли не сильнее, чем курьер.

— Он по Правилам. Стопроцентно. Такое существо не может просто взять и творить что хочет, у них всегда есть регламент, иначе бы он не стоял и не ждал, а уже давно всё забрал.

— Согласна.

— Он не двигается, пока на него смотрят. Это раз.

— Или мы не видим, как он двигается. Это не одно и то же.

— Ладно, спорно. Он идёт только за Стасом, на нас ему плевать. Это два. Люди его не видят, звери видят. Это три.

— Это не Правила, Денис, а скорее симптомы. Правило это что нельзя делать. Или что нужно.

Она была права, и это раздражало.

— Магазин мне ничего не подкинул, — сказал я. — Ни бумажки, ни уведомления. В аудитории подкинул, на мосту подкинул. Сейчас молчит.

— Потому что тебе ничего не грозит.

— Вот именно. Мой работодатель заботится о сотруднике ровно в рамках должностной инструкции. Стас в инструкции не прописан.

— Можно попробовать вычислить. — Лера дышала уже с трудом, но голос держала. — Правда… у меня на такое уходило по полгода. На одно Правило. И это когда оно не убегает и не телепортируется.

— То есть за десять минут на бегу…

— За десять минут на бегу можно вычислить только, где у тебя болит. Да и то не всегда.

У меня болела поясница. Классически. То ли аномалия, то ли грузчицкое прошлое, то ли просто я третий раз за день бегаю.

Стас нырнул между двумя рядами ржавых гаражей, куда-то в глубину, куда ведут все плохие решения этого района. Мы за ним. Ряды сходились, между ними становилось теснее, под ногами хрустел прошлогодний стеклобой.

И потом гаражи кончились.

Впереди стояла трансформаторная будка, глухая, бетонная, с жёлтой табличкой «Не влезай, убьёт» и нарисованным человечком, которому уже не помочь. Слева забор с колючкой. Справа гараж с воротами на цепи. Тупик, каноничный, как из учебника по тому, как не надо убегать.

Стас упёрся руками в будку и стоял, хватая воздух. Плечи ходили, тряпка дрожала синим комком в кулаке.

— Всё, — сказал он бетону. — Всё, я не могу больше.

Мы добежали. Лера согнулась, упёрлась ладонями в колени, волосы упали на лицо. Я привалился к гаражу и посмотрел на часы, чисто по привычке: дедовы стрелки шли, тикали ровно, шесть минут с парковки.

Хорошее время. Но плохое место.

— Стас, — выговорил я между вдохами, — ты понимаешь, что бегать от него было бессмысленно с самого начала?

— Понимаю…

— Ты понимаешь, что ты нас загнал в тупик к трансформаторной будке?

— Понимаю…

— Тогда зачем?

— Крот. — Он повернул к нам лицо, мокрое, красное, с трясущейся губой. — А ты бы не побежал?

Я хотел сказать, что нет. Что я продавец, у меня стальные нервы, я смотрю упырям в глаза и пробиваю им чек за сникерс. Но потом вспомнил визор, в котором ничего не отражалось, и не сказал ничего.

За нашими спинами очень тихо хрустнул стеклобой.

Лера выпрямилась первой. Я обернулся вторым. Стас не обернулся вовсе, просто вжался в бетон и закрыл глаза.

Курьер стоял в устье тупика, там, где сходились гаражи. Три метра. Всё так же на велосипеде, всё так же ровно, и куртка на нём лежала гладкой картинкой. Хотя здесь, в тупике, ветер гудел как в трубе и рвал мне капюшон.

Мы смотрели на него. Он не двигался. Один пункт из моего списка, кажется, подтверждался.

А потом он поднял руку.

Медленно, в чёрной перчатке, без единой складки на ней. Я напрягся, Лера рядом сунула руку в сумку.

Но рука курьера… опустилась к его собственной куртке, к карману на груди, которого секунду назад там не было, и потянула молнию.

Из кармана он достал тряпку.

Синюю микрофибру, скрученную в комок ровно так, как Стас сжимал её последние двадцать минут.

— Стас, — сказала Лера, не поворачивая головы. — Посмотри на свои руки.

Стас открыл глаза. Опустил взгляд.

Кулаки были сжаты, пальцы побелели от усилия, он держал так крепко, что ногти впились в ладони. Но держал он воздух. Между пальцами тонкой струйкой сыпалась серая пыль, мелкая, сухая. Сыпалась на его дорогие кроссовки и таяла, не долетев.

— Он не вырывал, — сказал я. Скорее себе, чем кому-то. — Даже руку в нашу сторону не протягивал. Это ни хрена не логистика. А издевательство над ней!

Стас смотрел на свои ладони, потом на тряпку в чёрной перчатке, потом снова на ладони. Лицо у него делалось всё более детским, как будто из него по одному вынимали годы.

Курьер кивнул. Один раз, коротко, как кивает человек, сверивший заказ.

— Списание завершено, — раздался голос из кармана.

Затем перчатка легла на молнию короба. Иней на замке треснул, посыпался белой крошкой. Молния пошла вниз, зубчик за зубчиком, и оттуда, из глухого чёрного, дохнуло холодом.

Внутри короба не было видно ничего. Ни дна, ни стенок, ни вкладыша для пиццы.

Курьер уронил туда тряпку. Она упала беззвучно, не долетев ни до чего, просто перестала быть видна, как монета в колодце без дна. Молния поехала вверх, замок щёлкнул, и на нём сразу, на глазах, стал расти новый иней.

В кармане у Стаса громко и весело звякнуло.

Дрожащими пальцами он вытащил телефон. На треснувшем экране, поверх всего, без иконок и без имени, висело:

«Оплата принята. Исполнитель берется за работу.

Приятного аппетита».

— Аппетита, — прошептал Стас. — Кому… кому аппетита?

Ответить ему никто не успел. Курьер положил перчатку на руль, и велосипед двинулся. Он развернулся на месте, легко, без единого звука, без шороха шин по стеклобою, и поехал вперёд, в глухую бетонную стену трансформаторной будки, прямо в жёлтую табличку с человечком.

Мы расступились в стороны. Я ждал удара. Треска, вспышки, чего угодно.

Он просто въехал. Переднее колесо ушло в бетон, как в туман, потом руль, потом жёлто-зелёная спина, потом чёрный квадрат, который на секунду словно вырезал в стене дыру формы себя…

Исчез без следа.

Я выдохнул так, что заболели рёбра.

— Срань…

— Согласна, — сказала Лера.

— Нет, я про другое. Я не вычислил ни одного Правила, Лера. Только симптомы, как ты сказала. Не двигается, пока смотришь. Не берёт, а получает. Не идёт к тому, кто не заказывал. Входит туда, где нет двери.

— Это уже четыре зацепки.

— Скорее четыре строчки для блокнота. Не Правило.

— Я своё первое Правило вычислила из шести строчек за девять месяцев. — Лера сунула руки в карманы кожанки и посмотрела на стену. — Запиши. Пригодится. У этой конторы, судя по всему, много клиентов.

Я записал. Мысленно, в тот раздел памяти, где у меня лежат инструкции Терминала и прайс на «Водку с душой».

Стас тем временем ощупывал себя. Проверял карманы джинсов и рубашки. Как человек в аэропорту, который точно помнит, что паспорт был. Руки у него дрожали, но не так, как раньше. Скорее по инерции.

— Ничего не пропало, — сказал он растерянно. — Кошелёк тут. Ключи тут. Телефон тут. Вейп тут.

— Ты отдал тряпку, — сказал я.

— Ну да.

— И ещё кое-что. По договору было два пункта.

Стас замер с рукой в кармане.

Мы с Лерой переглянулись. Я не знал, как это проверяют. Наверное, никак. Наверное, по симптомам, как всё у нас.

— Стас, — сказал я, стараясь говорить обычным голосом, — а что теперь скажет батя? Ты ж имущество Клуба того… потерял.

Стас пожал плечами.

— Ну, скажет.

— И?

— Ну, скажет и скажет. — Он нахмурился, будто прислушивался к собственной фразе. — Поорёт. Может, тачку заберёт. Что-то ещё сделает.

— И тебе всё равно?

— Нет, мне не всё равно… — Он остановился. — Мне… странно. Я думаю про это, и ничего не происходит. Обычно у меня тут… — он ткнул пальцем в живот. — обычно тут сжимается. А сейчас как будто там пусто.

— Отчислят, — вставила Лера. — За прогулы, за всё. Промтех через неделю восстановят, а тебя в списках группы не будет.

— Значит, не будет.

— Клуб. Четыреста двенадцать лет. Сергунька со шваброй.

— Так долг же аннулируют. — Стас показал экран. — Тут написано.

— Тут написано, — согласился я. — Вопрос, кто это писал и знает ли об этом Сергунька. Аннулировали тебя в его бухгалтерии или только в своей.

Стас помолчал. Лицо у него сделалось таким сосредоточенным, каким я не видел его ни на одной паре за три года.

— Крот, — сказал он тихо. — Я сейчас пытаюсь испугаться. Специально. Ну знаешь, как когда чихнуть хочется, а не выходит. Я думаю: батя, клуб, четыреста лет, выгонят, посадят, что там ещё бывает. И ничего. Вообще ничего. Как будто это про кого-то другого. Не про завтрашнего меня, а про чужого чела из телика.

— Ты боишься сейчас? Хоть чего-нибудь?

Он подумал.

— Тебя вот боюсь. Когда ты так смотришь. И этого… с коробом. Вот его всё ещё боюсь, ещё как. А вот что дальше…

Он повёл рукой в сторону стены, куда уехал курьер, а заодно и в сторону всего остального.

— …а что дальше, мне как-то… Пофиг.

И улыбнулся. Слабо, неуверенно, и сам же от этой улыбки вздрогнул. Не как человек, которому стало легко, а как человек, который потрогал больной зуб и не нашёл боли, и понял, что так ещё хуже.

— Это пройдёт? — спросил он у Леры. Почему-то у неё. Видимо, интуитивно понял, что из нас двоих она главная по плохим новостям.

Лера долго смотрела на него, крутя кольцо на пальце.

— Может пройти, — сказала она наконец. — Страх перед будущим не орган, он отрастает. Появится новое завтра, к нему прилипнет новый страх. Через полгода. Через год. Такие вещи созревают.

— А может не пройти?

— Я разные случаи видела. У кого-то не проходит.

Стас кивнул. Медленно, в глазах стояло что-то ровное, спокойное, мутноватое.

Мне это не понравилось больше всего, что я видел за день. Включая иглы с небес.

— Ладно, — сказал я и оттолкнулся от гаража. — Выходим. Медленно, пёхом, глядя по сторонам. Стас впереди, чтобы я его видел.

— Почему я впереди?

— Потому что ты теперь единственный из нас, кому не страшно.

Он подумал и пошёл. Ровным шагом, не оглядываясь на будку, мимо гаражей, между которыми гудел ветер. Фартук на нём так и болтался, перекрученный, с пустым карманом для тряпки.

Лера задержалась, тронула стену там, где въехал велосипед. Бетон был обычный, шершавый, холодный, как любой бетон в декабре. Она вытерла пальцы о кожанку и достала блокнот с серебряным замочком.

— Четыре строчки, — сказала она, не глядя на меня.

— Пять. Ещё «приятного аппетита».

— Это не Правило.

— Скорее меню, — сказал я. — И меня сильно интересует, кто сегодня в ресторане сидит за столиком.

До трамвая шли пешком, потому что такси в район, над которым висят серебряные иглы, вызывать как-то не хотелось. Водитель их, конечно, не увидит, но я уже привык, что аномалии любят пассажиров, которые торопятся.

План у нас родился на ходу и был прост, как накладная.

— В универе сегодня ловить нечего, — подвела итог Лера, поправляя воротник кожанки. — Занятия отменили до понедельника, деканат под иглами, Профессор занят фундаментом, Сестры смотрят на это и хихикают.

— Едем в магазин, — согласился я. — Забираем Фину у тёти Зины, пока Зина не продала её оптом вместе с сухариками. Потом к Гущину.

— К участковому?

— Пусть пробьёт по своим милицейским закоулкам девушку с шишками на лбу и разметкой на спине. Вдруг она в розыске за что-нибудь приличное.

— Он тебя пошлёт.

— Да пожалуйста. Но пока посылает, пусть на что-то посмотрит. Вдруг у него такой рефлекс: сначала пробить, потом выгнать.

— А я? — спросил Стас.

Он шёл впереди, как я велел, с любопытством крутя головой и разглядывая крыши.

— А ты домой, — сказал я.

— Не-не-не. — Стас развернулся к нам, продолжая идти спиной вперёд, что на обледенелом тротуаре само по себе аттракцион. — Крот, ты серьёзно? Я только что въехал, что мир не такой, каким я его видел двадцать лет. Что вокруг нас реально шастает вот это всё, срань неведомая, и ее почти никто не видит. И ты предлагаешь мне поехать домой смотреть сериальчик?

— Да. Настоятельно.

— Я хочу это прохавать! Изучить! Я же теперь могу изи! Мне не страшно.

— Вот это меня и беспокоит.

Он засмеялся. Легко, звонко, и от этого смеха Лера шагнула ближе и молча ухватила его двумя пальцами за капюшон.

— Что? — обернулся Стас.

— Поводок, — пояснила она. — Ты у нас теперь как декоративная порода, которая не понимает про машины. Иди прямо.

Он пошёл прямо. Секунд двадцать.

Потом слева между гаражами и глухим торцом дома открылась подворотня, тёмная, узкая, из которой тянуло сладковатой гнилью. Обычный запах, честно. Мусорка, крысы, чей-то потерянный пакет с курицей. Но в глубине подворотни было слишком темно для пяти вечера, и это «слишком» я уже научился замечать.

Стас затормозил и вытянул шею.

— Опа. Слышите? Там что-то капает.

— Не надо, — сказал я.

— Прикиньте, если там квест водят. Ну, в реальности, иммерсивный. Тёмная арка, запах, звук капающий. Да это же готовый продукт. Надо им франшизу предложить, я знаю ребят, которые…

Лера дёрнула за капюшон. Стас качнулся назад и продолжил договаривать уже спиной к подворотне.

— …которые в это вложатся. Я серьёзно, там бабки лежат под ногами!

— Там лежит что-то другое, — сказала Лера. — И оно не ищет инвесторов.

Из подворотни капнуло ещё раз. Мы пошли быстрее.

Внутри у меня в это время сидел человек. Не аномалия, а тот самый внутренний логист, который считает сдачу, выстраивает маршруты и следит за инвентаризацией. Так вот этот человек за последние пять минут поседел на глазах.

Защищать напуганного человека я умею. Напуганный человек предсказуем: он прячется за твоей спиной, скулит, держится за тряпку, делает всё, что скажешь, потому что боится. С ним можно работать, как с хрупким грузом. Обложил пенопластом, написал «не кантовать», повёз.

А здесь груз был в виде радостного идиота, бегал сам по себе и хотел потыкать Изнанку палочкой.

— Стас, — сказал я. — Скажи мне честно. Ты сейчас чего-нибудь хочешь? Ну, кроме франшизы.

— Хочу посмотреть на этот твой магазин, где ты кассир. Ты же там с нечистью торгуешь, да? Скажи, что да! Это же охренеть как круто.

— Это работа.

— Работа за деньги с монстрами! Крот, ты вообще понимаешь, что ты сидишь на золоте?

Я понимал. Я каждую ночь на нём сидел, на ортопедическом матрасе за двенадцать тысяч, и всё равно от слова «монстры» в его исполнении меня передёрнуло. Он говорил это тем же тоном, каким когда-то говорил про клуб. «Лютый вайб». Только тогда его защищала глупость, а теперь и глупости не осталось, потому что глупость тоже штука, которой нужен хоть какой-то страх, чтобы расти.

У перекрёстка перед трамвайной остановкой горел красный. Мы остановились. Стас не остановился.

Он шагнул на проезжую часть, глядя не на светофор, а на витрину кальянной напротив, где мигала неоновая надпись. Лера в этот момент как раз отпустила капюшон, чтобы вытащить из сумки блокнот, а я засмотрелся на вывеску. И за этот единственный вдох Стас оказался на середине дороги.

Визг тормозов я услышал раньше, чем увидел машину. Серая «Киа» остановилась так, что бампер замер в ладони от его коленей. Внутри загорелись огни, стекло опустилось, высунулась голова, красная и злая.

— Ты, ****, куда лезешь, урод! Жить надоело?!

Стас оглянулся на машину как на прохожего, который спросил время.

— Да ладно, мужик, чего ты искришь. Всё же нормально.

— Нормально?! Я тебя чуть не размазал, баклана тупого!

— Не размазал бы. — Стас улыбнулся, широко и искренне, всеми винирами. — У меня контракт с клубом на четыреста лет, я застрахован. Меня даже фура не убьёт, у них там на это статья в договоре.

Водитель закрыл рот, посмотрел на блаженное лицо Стаса, опустил взгляд на кроссовки за сорок тысяч, снова посмотрел на лицо. Потом покрутил пальцем у виска, дал по газам и уехал, что-то крича уже в закрытое окно.

Я взял Стаса за шиворот с одной стороны, Лера за капюшон с другой, и мы отвели его на тротуар, как выносят пьяного с концерта.

— Он же остановился, — сказал Стас удивлённо. — Чего вы?

— Ты не знал, что он остановится.

— Ну не знал. И что? Ну, сбил бы. Тоже вариант.

— Вариант, — повторила Лера тем самым голосом. — Денис, у него варианты.

Она достала блокнот, замочек щёлкнул, и пока мы ждали трамвая, она написала что-то короткое, поглядывая на Стаса так, как смотрят на реактив, который повёл себя не по инструкции.

Трамвай пришёл дребезжащий, тёплый, полупустой. Мы сели сзади, Стаса посадили к окну, чтобы он не выпал в проход, Лера рядом с ним, я напротив. Он тут же приплюснул нос к стеклу и стал разглядывать вечернюю Москву с восторгом человека, который приехал сюда впервые.

Я достал телефон и нашёл в контактах Сергея.

Это был не тот контакт, который хочешь набирать. Сергунька, Рейвер, владелец клуба «Полночь» и печени, которая давно не помещалась в определение «человеческая». Но у Сергея был договор со Стасом, а у Стаса теперь в телефоне висело «Аннулировано», и мне очень хотелось выяснить, чьей рукой это написано.

Гудок. Ещё гудок. Третий.

Потом щелчок, и в трубке заговорил голос. Сдвоенный, с отставанием на четверть секунды, тот самый эффект, за который на Алиэкспрессе просят четыреста двадцать рублей.

«Вы позвонили Сергуньке Катане. Если вы из налоговой, Сергея не существует. Если вы из моего Клуба, шваброй работают от себя. Если вы стажёр Кротов, то да, я знаю, и нет, я не отвечаю. Оставьте сообщение после сигнала, и оно будет рассмотрено в порядке очереди. Очередь начинается в девятнадцатом веке».

Короткий писк.

Я подержал трубку у уха, потом убрал.

— Что? — спросила Лера.

— Он знает.

— Что знает?

— Автоответчик сказал: «Если вы стажёр Кротов, то да, я знаю, и нет, я не отвечаю». — Я убрал телефон в карман, рядом с мультитулом. — Это либо очень хорошо, либо он записал этот автоответчик год назад и оно подходит под любой случай.

— С Сергеем работают оба варианта.

Трамвай качнулся на повороте. За окном поплыла труба ТЭЦ, потом гаражи, потом первые панельки Чернопродова, тёмные, с редкими жёлтыми окнами. Стас смотрел на них, и лицо у него в отражении было спокойное и чужое.

— Знаете, — сказал он вдруг, не отворачиваясь от стекла, — а четыреста лет шваброй, если подумать, это отличная карьера.

Мы с Лерой не ответили.

— Нет, серьёзно. Стабильность. Соцпакет. Никаких этих «а что дальше», «а кем ты станешь», «а батя тебя в фирму не возьмёт». Всё расписано до две тысячи четыреста какого-то года. Приходишь, трёшь. Уходишь. Кормят бесплатно. Красота. Я даже рад.

Он повернулся к нам и улыбнулся. Улыбка была та же, что в тупике. Слабая, ровная, без дна.

Я покосился на Леру. Лера смотрела на Стаса и крутила кольцо, медленно, круг за кругом, и это уже не был жест «я нервничаю». А что-то скорее «я думаю и мне не нравится, чего я там надумала».

— Пройдёт, — сказал я ей тихо. — Ты же сама говорила. Отрастёт.

— Я говорила «может».

— Ну а ты-то как думаешь? По-честному.

Она молчала так долго, что трамвай успел проехать остановку.

— Я видела, как у людей забирали разное, — сказала она наконец, очень тихо, чтобы Стас за грохотом колёс не слышал. — Память. Сон. Голос. Один раз чувство юмора, у мужика с четвёртого этажа в родительском доме. Кое-что возвращалось. Кое-что нет. Про страх перед будущим не знаю, Денис. Не встречала. Я не уверена, что он вернётся таким, каким был.

— Он и раньше был не подарок.

— Раньше он был дурак, который боялся папы. Теперь дурак, который не боится ничего. Первое лечится взрослением. Второе не знаю чем.

Я хотел ответить что-нибудь остроумное. Не нашёл. Смотрел на Стаса, который разглядывал мелькающие панельки, и думал о том, что в графе «специи» у повара, видимо, было написано именно это.

А потом Стас отлип от окна и хлопнул себя по коленям.

— Ё-ё-ё-ё-ё-ё! Слушайте! У меня идея.

— Нет! — сказали мы одновременно.

Глава 14. Значит, всё-таки съели

Глаза Стаса горели огнём.

— Да вы дослушайте! У меня же есть Артур, помните? Ну, с журфака, мы с ним в баню ездили. У Артура батя в медиахолдинге, у него связи в трёх изданиях и на одном канале. Мы сейчас берём телефон, я снимаю ваш магазин с нечистью, Лера показывает свой блокнот, ты, Крот, рассказываешь про кассу с монстрами. Артур это выкладывает. И всё! Изнанка на поверхность, вся страна в курсе, монстры под следствием, а мы трое первые, кто это открыл. Нас же по всем каналам покажут!

Он сиял. Я давно не видел, чтобы человек так сиял с такими мутными глазами.

— Стас, — сказала Лера очень терпеливо, как объясняют маленьким детям, почему нельзя есть снег у дороги. — Ты сегодня на паре видел, как щупальце из формул утащило Марка в стену. Кто-нибудь из потока это снял?

— Ну… не знаю. Может быть снял, просто пока не…

— Знаешь. Никто. Потому что никто не видел. Они видели только дым и пожарных.

— Так мы им покажем!

— Что покажем? Ты снимаешь курьера на камеру, на записи будет пустая аллея и голуби. Ты приводишь Артура в магазин, Артур увидит ларёк с сухариками и Дениса в жилетке. Ты показываешь ему мой блокнот, он прочитает записи двадцатилетней девочки с психиатрической историей. Это не то, что можно вывести на чистую воду. Оно и есть вода. Ты в ней плаваешь, а как плаваешь, объяснить не можешь, просто руки сами гребут. Надеюсь, я не слишком путано объяснила?

— А если мы соль принесём? Чёрную?

— Соль в лабораторию, и там она окажется обычной солью. Или её не окажется. Или лаборант начнёт есть бумагу. Пожалей хотя бы лаборанта.

Стас задумался на целых три секунды.

— А если Артур сам увидит? Ну, как я. Если его провести через какую-нибудь дичь, чтоб ему глаза открыло.

— Тогда Артур станет таким же, как мы, — сказал я. — И его точно так же никто не станет слушать. И он будет сидеть ночью с блокнотом и бояться психушки. Ты этого хочешь другу, с которым в баню ездил?

— Ну… это же во имя правды.

Лера закрыла глаза. Открыла.

— Денис, скажи ему ты. Я на сегодня всё, закончилась.

Я вздохнул. Снова приходится отыгрывать психотерапевта.

— Стас. Послушай меня как человека, который каждую ночь стоит за кассой по ноздри в этой самой правде. Правда никому не нужна оптом. Она нужна в розницу, по одной упаковке на человека.

– Дени…

– Стас. Не будет никаких каналов, никаких холдингов. Максимум ролик «пранк над продавцом» и минус репутация Артуру.

— Ты просто боишься, — сказал Стас с искренним сочувствием.

— Да, — согласился я. — Я боюсь. Это, кстати, полезно, осваивай заново.

Он покачал головой с видом человека, который всё прохавал про этот мир и теперь просто ждёт, когда остальные дорастут.

— Не, вы не догоняете. Слишком долго в этом варились и привыкли молчать. А я свежий. Я вижу возможность. Изнанка это же контент, охваты будут на миллионы просмотров. Я Артуру сегодня же напишу.

И он достал старую бабкину трубку с треснувшим экраном, ту самую, на которой ещё висело «Приятного аппетита», и стал набирать сообщение одним большим пальцем.

Лера смотрела на него так, будто наконец получила ответ на вопрос, который её мучил.

— Он не изменился, — сказала она мне. Спокойно, почти с облегчением.

— В смысле?

— Это всё тот же Стас. Тот же ЧСВ с идеями. Просто раньше у него между идеей и ртом стоял страх, что батя узнает. А теперь там пустое место.

— И это хорошо?

— Ну мы хотя бы знаем, что от него примерно ожидать.

Трамвай заскрипел, качнулся и остановился напротив нашего тупика. За стеклом в декабрьской темноте горела вывеска Магазина. Единственное на всём Чернопродово место, где я точно знал все Правила.

Стас поднял голову от телефона и просиял.

— О, это он? Твой магазин с Неведомым? Крот, это же просто всратый ларёк.

— Да.

— И тут нечисть ходит?

— С двенадцати. Но иногда и раньше.

— Офиге-е-е-е-еть, — сказал он с восторгом. — А вампирши есть? Можно я одну потрогаю, а она мне за это отсос…

Лера молча взяла его за капюшон и повела к выходу.

...К магазину я подходил примерно с тем же настроем, как возвращаются домой люди, которые не помнят, выключили ли утюг. Только у меня вместо утюга в ларьке осталось живое биологическое оружие с амнезией, а вместо квартиры пожилая женщина с кроссвордом.

Утюг хотя бы не умеет ломать клешни крабам. Мне осталось лишь надеяться на то, что в мое отсутствие в Магазине никого не съели.

Значок Ильича на груди отзывался тупой ржавой тяжестью, которая ещё не вся рассосалась после вуза. Поясница ныла, а за спиной вприпрыжку шёл Стас и делился планами на жизнь.

— Крот, а если я сторис сниму прямо с порога? Ну типа «заходим в самое проклятое место Москвы». Заставку потом наложу, кровь, всё такое.

— Можно, — отозвалась Лера, не поворачивая головы. — С той стороны МКАД. Через оптику.

— Ну ты и духота, Лер.

— Я просто смирилась с тем, что у тебя вытащили инстинкт самосохранения, и ты пока не заметил разницы.

— Не ловишь вайб.

— Не путай вайб с диагнозом.

Я их почти не слушал. Вывеска мигала своей вечной буквой «О», за стеклом фасада горел обычный дневной свет, и снаружи всё выглядело пристойно. Целые окна, целая дверь, пожарной машины у крыльца я не видел. Уже неплохо для места, где я оставил тётю Зину наедине с существом, которое я сам в Терминале провёл как инвентарь.

Толкнув дверь, я шагнул внутрь и замер на пороге.

По линолеуму от кассы до стеллажа с консервами расползлась густая красная лужа. В ней плавали какие-то ошмётки, вокруг блестели осколки, а с угла нижней полки ещё капало.

Отлично, подумал я. Значит, всё-таки съели.

Следующая глава доступна платно.

За наградку 50р и больше выдаю чибик Леры и Коти

За наградку 1000р и больше (либо помощь с опечатками, либо активные и интересные комментарии, либо подписка на Бусти уровня Бог-Император) упомяну ваше имя/ник в Золотом ЧЕКЕ в финале книге для вечной памяти потомкам и моей вечной благодарности.