Проклятый Лекарь

Глава 1

День не задался с самого утра.

— Вы нам не подходите, — сообщили мне на очередном собеседовании, только открыв моё дело.

Я смотрел на мужчину за столом и прикидывал, как легко можно остановить его жирное сердце. Такие давно забыли, что значит лечить, ведь сами годами просиживают штаны в кабинетах, перебирая бумаги. Мне хватит всего одного жеста, лёгкого, почти незаметного импульса воли, и кровеносная система этого борова превратится в кашу из тромбов.

Но я стоял смирно.

Маска бастарда-неудачника, которую я носил последние два месяца, ощущалась тесной и чужеродной, но я продолжал играть роль.

— Могу я узнать причину отказа? — спокойно спросил я.

Главврач лениво поднял на меня глаза, будто удивлённый, что я вовсе посмел заговорить.

— Причину? — он хмыкнул и ткнул пухлым пальцем в мои бумаги. — Диплом с посредственными оценками, никаких рекомендаций, да ещё и… — он брезгливо отодвинул документы к краю стола. — Святослав Пирогов. Бастард. Даже имя у вас излишне претенциозное для вашего положения. Этого недостаточно?

Еще и имя это. Святослав. «Святая слава». Если бы этот упырь только знал, КТО скрывается в теле этого претенциозного бастарда. Архилич Тёмных Земель, носящий имя святого.

Этого мужчину звали Гавриил Петрович, и он был главврачом частной клиники «Серебряный крест». Моя двадцать третья попытка найти работу за последний месяц.

И двадцать третий отказ за месяц, а ещё утром был двадцать второй.

Забавно, в прошлой жизни я одним жестом мог поднять армию мертвецов, а здесь не могу найти работу хотя бы санитаром.

— Бумаги не отражают реальных навыков, — легко возразил я. — Испытайте меня. Дайте мне самого безнадёжного пациента, и я докажу свою компетентность на деле.

В его глазах мелькнуло удивление, тут же сменившееся самодовольным смехом. Он откинулся в кресле так, что оно жалобно скрипнуло под его весом.

— Испытание? Тебе? — усмехнулся он. — Мальчишка, ты хоть понимаешь, куда пришёл? Мы не благотворительная организация для безродных выскочек.

Он перестал смеяться и махнул рукой в сторону двери.

— Мы вам перезвоним, — бросил он с ноткой окончательного вердикта; дежурная фраза, означающая «проваливай и не отсвечивай».

— Благодарю за уделённое время, ­– кивнул я.

Больше с этим человеком говорить было не о чем.

Развернулся и направился к выходу, не дожидаясь, пока меня выпроводят. Спиной я чувствовал самодовольный взгляд этого человека, упивающегося своей крошечной властью, не выходящей за стены этого учреждения.

Такие раньше всегда были моей любимой едой. Сейчас же конфликт с этим боровом только усугубит мое положение, а мне позарез нужна работа в медицинском учреждении.

Поэтому я принял решение отправиться на другое собеседование. Времени на поиск работы осталось совсем мало, чтобы спорить со всякими идиотами.

Я шёл по стерильно-белому коридору, пахнущему хлоркой и другими дезинфицирующими средствами. Мимо проносились деловитые лекари в халатах, на отворотах которых тускло поблескивали вышитые руны защиты.

Стены были увешаны благодарственными письмами в золоченых рамках, кричащих об успехе и богатстве больницы.

На фоне всей этой показухи я ощутил знакомый тонкий укол под рёбрами, и явно не телесного происхождения; так напоминало о себе моё проклятие, отсчитывая часы до моей смерти.

Картинка из прошлого ясно вспыхнула перед внутренним взором: финальная битва, разрушенный тронный зал моей Цитадели, усеянный телами павших.

Я, Архилич, Повелитель Темных Земель, стоял над поверженным врагом — последним Владыкой Тьмы.

Раньше мы были союзниками, пока он не предал меня. И всё ради того, чтобы забрать мои силы. Всё ради величия и власти!

Он умирал, но в глазах его горела фанатичная ненависть.

— Ты, упивающийся моей смертью, — прохрипел он, захлёбываясь светом, — теперь будешь вымаливать каждую кроху жизни, подаренную другому!

Последнее, что я помню, — ослепительная вспышка белого и разрывающая боль, пронзившая саму мою суть в обход физического тела. Враг истратил энергию души, уничтожил её лишь бы наложить своё последнее проклятье.

А потом наступила тьма, и пришёл холод. Я очнулся от нехватки воздуха, с землёй во рту и на глазах, когда кто-то пытался избавиться от этого тела.

Потом с трудом выбрался из неглубокой ямы на краю лесополосы. Мир плыл перед глазами, новое тело отказывалось слушаться.

Не помню, как добрался до кромки деревьев. Помню только, как чья-то рука схватила меня за локоть и потащила за собой, а сопротивляться не было ни сил, ни желания.

До сих пор я так и не понял, кто мне тогда помог и почему.

Следующее пробуждение было уже в комнате общежития, тесной и провонявшей перегаром. Голова раскалывалась от похмелья — нового и омерзительного для меня ощущения.

Памяти в этом теле не нашлось, поэтому пришлось выяснять что произошло через знакомых предшественника.

Оказалось, накануне громко праздновали выпускной — и предыдущий владелец тела отпраздновал так, что его решили похоронить заживо. Теперь все разъезжались из общаги, и я остался один в чужом теле и чужом мире.

Самое мерзкое в этом проклятии — садистская, вывернутая наизнанку логика: тот, кто веками собирал жатву смертей, теперь обязан дарить жизнь. В моей душе или в том, что от неё осталось теперь находится Сосуд Смерти.

Чёрный хрустальный кубок виден только тому, кто отмечен проклятием. Каждый день он медленно пустеет, испаряя около трёх процентов Живы, и если запас упадёт до нуля, я умру окончательно и бесповоротно.

Я прикрыл глаза, концентрируясь. Перед внутренним взором возник знакомый образ: гранёный кубок из полированного обсидиана. Серебристая субстанция заполняла его примерно на четверть — остаток от спасённой позавчера кошки какого-то торговца, угодившей в капкан. Двадцать три процента.

Первую неделю я был уверен, что обману систему, и искал лазейку, перепробовав всё, что приходило в голову.

Ходил по темным проулкам, привлекая к себе внимание разных отморозков. И в первый же день меня попытались ограбить.

Благо предыдущий хозяин этого тела держал себя в приличной физической форме, видимо, компенсируя умственные способности спортом. Я без труда сломал нападавшим руки, а потом, в качестве эксперимента, сам же их и вылечил.

Сосуд остался пуст: проклятие оказалось хитрее, и нанесённые мной увечья в зачёт не шли.

Тогда я попробовал иначе и принялся платить бродягам за фальшивую благодарность, но тоже без толку. Проклятие считывало только истинные, неподдельные эмоции, минуя слова и поступки.

Только искренняя благодарность за спасённую жизнь может наполнить этот чёртов кубок. И чем сильнее была угроза смерти, тем щедрее была награда.

Я, повелитель смерти, оказался посажен на чужую благодарность, как пёс на цепь. Драматург из бреда позавидовал бы такой логике. И вот я иду по коридору больницы, получив очередной отказ, а топливо для существования у меня на критически низкой отметке.

Двадцать три процента — критически мало.

С этими мыслями я дошёл до стеклянных дверей выхода. Они разъехались передо мной, и в лицо ударил свежий воздух, смешанный с запахом выхлопных газов и назревающей паники.

Прямо к парадному входу нагло подкатил чёрный представительский седан с мигалками. Дверь открылась, пожилой мужчина в дорогом костюме сделал шаг на асфальт и тут же рухнул, как подкошенный, без звука и без предупреждения.

Из машины выскочила молодая женщина в строгом деловом платье и бросилась к нему.

— Папа! Помогите, кто-нибудь! — её крик был отчаянным.

Сначала сбежались зеваки — обычные прохожие, остановившиеся поглазеть на чужое горе.

Потом шум привлёк персонал. Двери клиники распахнулись, и на крыльцо выбежали двое лекарей в белых халатах.

Они увидели происходящее, рванули на помощь, и эта помощь тут же выродилась в беспомощную суету.

— Магический откат! Срочно нужен диагност! — бросил один из них.

— Какой откат, у него инсульт! — начал спорить второй.

Я смотрел на эту сцену без малейшего удивления. Типичные людишки, столкнувшиеся с тем, что не вписывается в их уютные протоколы: суета, бесполезные крики, тыканье пальцем в небо.

Я стоял над умирающим стариком и считал в уме с холодным расчётом мясника.

Двадцать три процента — это семь спокойных дней, или даже восемь, если повезёт. Если выложить силу на спасение этого деда, уйдёт пять процентов минимум, а то и все десять.

Но дед практически труп, и это в плюс. Чем ближе пациент к концу, тем гуще благодарность и тем щедрее выплата: при удаче выйдет пятнадцать процентов чистой прибыли, а то и все двадцать. Риск оправдан.

Решение было принято, и я перестал быть наблюдателем.

Одним движением растолкал окруживших старика зевак — никого не просил расступиться, шёл вперёд, и они разъезжались сами, как вода перед носом корабля.

Некоторые недовольно загомонили, но, наткнувшись на мой взгляд, почему-то осеклись и попятились.

Я опустился на одно колено рядом с телом.

— Назад! Все назад! Дайте ему воздуха! — мой голос прозвучал твёрдо и властно.

Лекари из клиники обернулись, готовые возмутиться, и тоже умолкли, услышав голос человека, привыкшего распоряжаться.

Я закрыл глаза, и мир мгновенно изменился: цвета пропали, звуки заглохли.

Мои некромантские силы, оттачиваемые десятилетиями разборки тел по косточкам, наложились на базовые навыки лекаря этого мира. Сама некромантия в новом теле почти дохлая — слишком слаб сосуд, — но диагностика работала безупречно, куда лучше, чем у местных лекарей, за чьей работой мне доводилось наблюдать.

Мир потерял краски, превратившись в подобие полупрозрачного рентгеновского снимка: я видел кости, органы, кровеносную систему — и нашёл проблему.

Прямо в коронарной артерии, питающей сердце, застрял крошечный, но смертельный сгусток, перекрывший доступ крови, — сердечная мышца уже подъедала себя кислородным голоданием.

Идиоты. Один кричит про магический откат, второй про инсульт — а простейшую причину никто из них не видит. Я же различал её так же отчётливо, как трещину на черепе, лежащем на моём прежнем лабораторном столе. Минута промедления — и старика забрала бы смерть.

Я открыл глаза, и мир вернул себе краски — но я уже знал, что делать.

Рука по привычке дёрнулась черпнуть холодную и послушную некромантскую силу, но я себя одёрнул: не оттуда — здесь это сработает слишком грубо, оставит следы. Для такой тонкой работы нужен другой инструмент, мне непривычный.

Я переключился на то, что в этом мире называли лекарской магией, — жалкое подобие истинной власти над плотью, но для текущей задачи в самый раз, к тому же её у меня было гораздо больше.

Сосредоточился, мысленно проникая в тело старика, и нашёл правую коронарную артерию, бифуркацию-развилку сосуда и сам сгусток — маленький, но смертоносный.

Выжигать или выталкивать его я не стал — слишком топорно.

Вместо этого сконцентрировал энергию, представляя, как она проникает в саму структуру тромба. Аккуратно, нить за нитью, я начал растворять фибрин — белок, скрепляющий эту пробку.

Сгусток начал таять, распадаясь на безвредные компоненты, которые тут же уносил возобновившийся кровоток. Я бережно расширил стенозированный (суженный) участок артерии, чтобы кровь пошла свободно.

Вся операция заняла не больше десяти секунд.

Лицо старика из синюшного стало мертвенно-бледным и наконец порозовело; хрипы стихли, дыхание выровнялось.

И тут я ощутил знакомое тепло.

Искренняя благодарность умирающего, которого вытащили с того света, и слёзы дочери, смотревшей на меня снизу вверх, как на божество. Серебристый поток для остальных был невидим, для меня же он стал ярче солнца.

Краем глаза я ловил, как он струится от них ко мне, и мой внутренний Сосуд жадно впитывал драгоценную Живу.

Приятное чувство наполняло изнутри, это как после долгой голодовки набить рот сочным мясом или приложиться к бокалу выдержанного вина из душ. Старые привычки въедаются глубоко.

Старик открыл глаза, оперся о подставленный локоть дочери и приподнялся, оглядываясь мутным, но уже осмысленным взглядом.

— Что… что произошло? — прошептал он, касаясь своей груди.

— Этот молодой человек только что спас тебе жизнь, папа! — выдохнула женщина, не сводя с меня восхищённого взгляда.

Я обернулся: за моей спиной нарисовался Гавриил Петрович в сопровождении двух санитаров с каталкой. Вовремя, ничего не скажешь.

Главврач стоял и смотрел, и по застывшей на его лице маске из ужаса и растерянности было понятно, что он видел всё.

— Граф Бестужев! — пролепетал он, подбегая. — Слава богам, всё обошлось. Наши специалисты уже…

— Ваши специалисты бегали кругами и кричали, — холодно оборвала его дочь графа, пока санитары аккуратно перекладывали её отца на носилки. — А спас его вот этот молодой человек.

Граф Бестужев, уже лёжа на каталке, перевёл на меня оценивающий взгляд человека, повидавшего на своём веку слишком много, чтобы удивляться. Этот взгляд требовал ответа, не спрашивая.

— Как ваше имя? — спросил он.

— Святослав Пирогов, — ровно ответил я.

Дочь графа, стоявшая рядом, удивлённо вскинула бровь, и уголки её губ изогнулись в ироничной линии.

— Святослав… Вы только что сотворили чудо. Имя у вас подходящее.

— Просто применил правильную методику, — сухо ответил я.

Граф проигнорировал наш обмен фразами. Он посмотрел на главврача, и его слабый голос всё-таки нашёл в себе хлёсткость:

— Ты видел?

— Да, видел, — почти шёпотом отозвался Гавриил Петрович.

Он повернулся ко мне, и в его голосе уже не было и тени былой спеси.

— Что это было? — спросил он.

— Тромб, — пожал я плечами.

Граф Бестужев так кивнул, словно это простое слово было исчерпывающим отчётом.

— Давно работаете? Раньше я вас здесь не встречал, — спросил Бестужев.

Скорее всего, он один из меценатов клиники и часто здесь бывает — удачно, что я на него наткнулся.

— Это потому, что я здесь не работаю. Меня не взяли, — хмыкнул я.

— Такого надо брать, — приказал он главврачу.

Гавриил Петрович тут же подобострастно закивал.

— Да, ваше сиятельство! Я сейчас же найду для него место у себя!

— Ваши врачи не смогли мне помочь! И я чуть не умер прямо на пороге клиники!

Он снова повернулся ко мне, и в его глазах появилось уважение.

— А он помог, — сказал граф. — Без лишних слов и паники, просто сделал свою работу. Это не уровень твоей богадельни — это уровень «Покрова».

В голосе графа прорезалась сталь. Видимо, он курирует не одну клинику; иначе пристроил бы меня прямо здесь, а не пропихивал в чужое место. Хотя я и не в том положении, чтобы воротить нос.

— Такими специалистами не разбрасываются. Он пойдёт в клинику Морозовых — это приказ. Там как раз начинается отбор: организуй ему участие, а я лично переговорю с кем нужно, чтобы его там ждали.

Значит, Бестужев — фигура поинтереснее богатого пациента: человек с властью отдавать приказы главврачам и решать вопросы в «Белом Покрове» одним звонком. Любопытно.

— Да, мы могли не успеть, — смиренно согласился Гавриил Петрович, утирая со лба испарину.

Графа повезли в клинику. Главврач провожал каталку долгим взглядом, пока её не втянули в двери, а после обернулся ко мне, скривив рот так, будто ему сунули в зубы ломоть лимона.

— Против воли графа я пойти не могу. Он делает всё на благо клана, — добавил он, скорее оправдываясь перед самим собой. — Но если тебя не возьмут в «Покров», возвращайся ко мне, — и, помолчав, договорил: — Жди здесь, машина за тобой подъедет, я распоряжусь.

Гавриил Петрович развернулся и поспешил скрыться в недрах своей клиники, оставив меня одного на крыльце, а там толпа зевак уже рассосалась, представление закончилось.

Не успел я сделать и пары шагов, как передо мной выросла дочь графа. Она сделала вежливый, почти формальный книксен, который, впрочем, не скрывал искренней благодарности в её глазах.

— Отец уже отблагодарил вас, посодействовал с поступлением в элитную клинику, — её голос был спокойным и мелодичным. — Если вам понадобится что-то ещё, — она протянула мне тонкую картонку визитки, — звоните мне напрямую. Меня зовут Анна.

Я принял визитку: плотный дорогой картон, тиснёные золотом буквы — Анна Бестужева, номер телефона.

— Благодарю, — кивнул я.

Такими связями не разбрасываются, особенно в этом мире, где один звонок решает больше, чем любые таланты. Сохраню, вдруг пригодиться.

Она кивнула в ответ и быстро удалилась к автомобилю, который ждал её у ворот.

Ожидание было недолгим: минут через десять к крыльцу подъехал серенький, неприметный, но комфортабельный седан. Водитель молча открыл мне заднюю дверь — Гавриил Петрович расстарался.

Машина плавно тронулась. За окном проносились улицы городка, но я на них не смотрел и копался в своём положении.

Сорок два процента. При ежедневном расходе в три процента этого хватит примерно на две недели — негусто, но теперь у меня появилась цель: «Белый Покров».

Мы ехали довольно долго. Трущобы сменились респектабельными районами, а затем мы выехали на широкое шоссе. Стало ясно, что «Белый Покров» находится в самом престижном районе города.

Когда машина наконец остановилась, я понял, что недооценил масштаб. Передо мной предстало футуристическое здание из тёмного стекла и полированной стали, чьи изгибы и линии бросали вызов гравитации. Никаких колонн и лепнины — функциональный, холодный хай-тек.

У входа меня встретил молодой парень в строгом костюме с гарнитурой в ухе. Он держал в руках планшет и сверялся со списком, вежливо, но твёрдо разворачивая тех, кто пытался проскочить без записи.

— Прошу прощения, все кандидаты уже внутри, — сказал он, едва я подошёл к дверям. — Вы опоздали на отбор.

— Я здесь по рекомендации, — спокойно ответил я.

— Рекомендации не отменяют пунктуальность, — отрезал администратор, не отрывая взгляда от своего планшета. — Зал переполнен, мест нет. Следующий отбор через полгода.

Людишки и их правила. Всегда забавно, как они носятся со своей маленькой значимостью.

Спорить я не стал — просто кивнул в сторону отъезжающего серого седана, на котором меня привезли.

— Я только что из клиники «Серебряный Крест». От графа Бестужева. Он сказал, что меня здесь будут ждать.

Имя графа подействовало как заклинание. Администратор оторвал взгляд от своего планшета и посмотрел на меня впервые за разговор; в глазах мелькнуло сомнение, замешанное на страхе. Ослушаться приказа сверху — верный путь к увольнению.

— Одну минуту, — процедил он, прижимая палец к гарнитуре.

Он что-то тихо проговорил, выслушал ответ, и его глаза полезли на лоб. Взгляд его метнулся с моего лица к планшету, где, видимо, всплыло моё имя, подсвеченное красным.

— Прошу прощения, господин Пирогов, — мгновенно перешёл он на подобострастный тон. — Произошла ошибка. Конечно, проходите, вас уже ждут.

Он лично распахнул передо мной стеклянную дверь, вот так-то лучше.

Внутри было не менее впечатляюще: огромный, залитый светом холл забит молодыми амбициозными лекарями, одетыми с иголочки, и в каждом взгляде сквозила смесь надежды со страхом.

Я подошёл к ближайшему парню, похожему на типичного задрота-отличника: тонкая оправа очков, идеальный пробор, медицинский планшет в руках, по которому он что-то лихорадочно листал.

— Что здесь происходит? — спросил я, просто чтобы прощупать обстановку.

Он оторвался от планшета, посмотрел на меня как на идиота, спустившегося с гор, и переспросил:

— Ты серьёзно? Это же отбор в «Белый Покров»! Самая крутая клиника Москвы, если не всей страны! Все хотят испытать удачу. Говорят, главврач — настоящий зверюга, а испытания адские. Зато если пройдёшь, то будешь лечить всю знать и зарабатывать столько, сколько твои родители за всю жизнь не видели.

Я кивнул, пропуская его тираду мимо ушей. Толпа, конкуренция, грызня за место под солнцем — всё как всегда. Людишки.

И тут я услышал тихий, удивлённый возглас рядом с собой:

— Пирогов? Ты?

Я обернулся. На меня смотрела симпатичная девушка с большими испуганными глазами. Она узнала это лицо — лицо предыдущего владельца тела.

— Я думала, ты умер, — прошептала она. — Ты же…

Она резко прижала ладонь ко рту, оборвав себя на полуслове, и в её глазах плескался настоящий шок.

Любопытно. Значит, парень, в чьём теле я очнулся, перебрал на выпускном куда серьёзнее, чем казалось со стороны общаги. Кто-то и впрямь считал его мертвецом, судя по реакции девицы, не без оснований. Надо будет к ней присмотреться повнимательнее.

Ответить ей я не успел.

В холле внезапно погас свет, толпа испуганно ахнула, и на импровизированную сцену в центре зала упал одинокий луч прожектора. В круге света стоял внушительный высокий мужчина: седая грива волос, идеально сидящий чёрный костюм вместо медицинского халата, в руке — элегантная трость с золотым набалдашником в виде змеи, обвившей посох.

Он поднёс ко рту микрофон, и его голос прогремел под высоким потолком, заставив многих вздрогнуть.

— Ну что, вы тут ещё живы? — он обвёл толпу тяжёлым насмешливым взглядом. — Тогда мы начинаем! Сегодня пройдёт отбор для кандидатов, желающих работать в нашей клинике. И чтобы принять участие в сегодняшнем испытании, вы должны доказать, что ваши намерения чисты!

Так и знал, что где-то скрывается подвох. Где я и где чистые намерения?

Глава 2

Главврач «Белого Покрова», одетый в чёрный костюм, неспешно прохаживался по импровизированной сцене. Взгляд его холодно скользил по лицам присутствующих. Наконец, он остановился и заговорил:

— Испытание будет простое. Сердце Милосердия — древний артефакт нашей клиники — покажет истинность ваших намерений. Чем искреннее ваше желание исцелять, тем ярче будет свечение. Те, кто покажет результат меньше локтя длиной, могут сразу идти домой.

Из-за кулис двое ассистентов вынесли постамент с артефактом, и это оказался не привычный мне магический кристалл, а сердце, в самом прямом смысле слова.

Анатомически точная модель размером с человеческую голову, выточенная из полупрозрачного красного камня; в её глубине пульсировал тусклый свет, имитируя биение.

Сердце Милосердия, ну конечно. Могли бы ещё «Печень Сострадания» притащить. Хотя местные любят пафосные названия, вон взять хотя бы моё новое имя.

— Подходим по одному! — крикнул главврач. — Фамилии называть не надо, артефакт сам всё покажет.

Первым вызвался тот самый парень-отличник, с которым я говорил у входа. Он подошёл с видом мученика, идущего на эшафот, положил руку на артефакт и благоговейно закрыл глаза.

Сердце засветилось ровным жёлтым светом, и столб сияния поднялся примерно на полтора локтя.

— Неплохо. Следующий! — бросил главврач без тени эмоций.

Пошла вереница кандидатов. Результаты варьировались от жалких вспышек на пару пядей до впечатляющих двух-трёх локтей.

Девушка, узнавшая меня, показала уверенные два локтя и облегченно выдохнула, отходя в сторону.

Я заметил интересную закономерность: чем проще и беднее происхождение кандидата, тем ярче горел свет, — а благосостояние легко считывалось по одежде.

Видимо, выходцы из низов идут в медицину от безысходности и голода, а значит — с искренним желанием выбиться в люди через помощь другим.

Трогательно. Детишки аристократов в дорогих костюмах выдавали в лучшем случае один локоть. Они пришли сюда ради престижа, и спасение жизней в их планы не входит. Мотивация примитивная, но понятная.

Моя очередь приближалась, и я спокойно прикинул варианты. С моей биографией Архилича артефакт должен был почернеть и треснуть. В лучшем случае выдать тусклое мерцание на пару сантиметров, в худшем не отреагировать вовсе.

Но уйти сейчас означало потерять единственный шанс попасть в клинику. А мне нужна эта работа, Сосуд не ждёт, и второй раз я умирать не намерен.

Придётся рискнуть.

— Эй, парень! В потрёпанном пиджаке! Твоя очередь! — крикнул мне один из помощников главврача.

Я вышел в круг света. Несколько кандидатов из «золотой молодёжи» хихикнули — на фоне их идеально сидящих дорогих костюмов я и впрямь выглядел бедным родственником.

Знали бы они, что под этой оболочкой скрывается существо, собственноручно уничтожившее население целой страны, пытавшейся некогда покорить империю, где я жил… продолжали бы они смеяться столь же громко?

Мои владения располагались на самой границе империи, и шум по ночам мне не понравился: он раздражал меня и заодно тревожил всех мертвецов в округе. Потому я отправил навстречу захватчикам армию нежити, и к утру война была закончена.

Я подошёл к артефакту. Вблизи стало видно, что гладкий на вид камень покрыт мельчайшими, едва различимыми рунами — старая, очень качественная работа, которой минимум три века.

— Да пребудет со мной Тьма, — прошептал я так, чтобы никто не слышал, вкладывая в эту фразу всю свою прошлую суть.

Я положил ладонь на гладкую прохладную поверхность.

Сначала не было ничего. Потом я ощутил знакомое покалывание магического сканирования: артефакт прощупывал мою ауру, искал то самое «искреннее желание исцелять».

Ну давай, покажи всем, какой я милосердный… Особенно к тем тысячам врагов, чьи души я перемолол для создания своей филактерии. Должно получиться впечатляюще.

Проклятие в моей душе дрогнуло, и Сосуд Смерти отозвался на прикосновение артефакта странным, глубоким резонансом, словно два настроенных в унисон камертона зазвучали одновременно.

Полыхнуло.

Ослепительный свет ударил так, что в зале инстинктивно зажмурились и отшатнулись все до единого. Ладонь мою обожгло ледяным огнём, а проклятие… проклятие запело — не сопротивляясь, радуясь, отыскав родственную душу в куске зачарованного камня.

Когда я открыл глаза, весь зал был залит густым кроваво-красным светом, пульсирующим в такт биению каменного сердца.

Ну и дискотека… Эй, поддайте ритма! Ну хоть кто-нибудь… А, ладно! Черт с вами…

Столб света бил из артефакта к самому потолку, и каменное сердце под моей ладонью колотилось, как живое, выплёскивая ту древнюю мощь, что закладывали в него триста лет назад.

Ближайшие кандидаты испуганно попятились, и в зале повисла оглушительная тишина.

Первым опомнился главврач. Лицо его осталось непроницаемой маской, лишь побелели костяшки пальцев на трости.

— За двадцать лет… — пробормотал он себе под нос — а затем поднял голос, чтобы слышали все: — За двадцать лет работы я видел подобное лишь однажды. И тот человек стал легендой нашей клиники.

Толпа смотрела на меня в полном шоке. Кто-то даже начал было аплодировать, но тут же одёрнул себя, испугавшись нарушить священную тишину.

Скорее всего, чёртово проклятие воспринимается артефактом как высшая форма медицинской этики. Ведь что может быть «искреннее» желания, от которого зависит твоя жизнь? Я ОБЯЗАН спасать людей, иначе сдохну.

А каменная сердечная мышца считает это чистейшим альтруизмом. Великолепный идиотизм.

— Так как ты смог обмануть артефакт? — с прищуром обратился ко мне главврач, не способный поверить в произошедшее.

— Я был честен всей душой, — улыбнулся я. — А если не верите, готов на любые проверки.

Главврач задумался. Сомневаюсь, что у них целый склад этих артефактов, чтобы меня проверять… И со своего места он не сможет увидеть, насколько на самом деле черна моя душа.

— Возможно, неисправность артефакта? — раздался самоуверенный голос из толпы; кому-то приспичило вмешаться и принизить мой успех.

Главврач медленно повернул голову в сторону этого человека, и взгляд его стал ледяным.

— Сердце Милосердия никогда не ошибается, — отрезал он. — Но оно лишь измеряет силу желания, а не его природу. Однако мы не можем достоверно знать, откуда у молодого человека такое желание.

Так главврач обозначил свои сомнения в моей честности, и сделал это при всех.

— Как вас зовут? — главврач смотрел на меня с нечитаемым выражением.

В его глазах смешались шок, подозрение и капля профессионального интереса.

— Святослав Пирогов, — холодно ответил я.

— Пирогов… — главврач словно пробовал фамилию на вкус. — Что ж, господин Пирогов. Вы приняты.

Узнавшая меня девушка смотрела с лицом, на котором застыл абсолютный шок.

Её губы беззвучно шевелились, словно она пыталась сопоставить того Святослава, которого знала, — судя по всему, неудачника и пьяницу, — с тем, кто только что чуть не подорвал древний артефакт перегрузкой.

И навряд ли в ближайшее время хоть кто-то из присутствующих поймёт, что случилось.

На лицах присутствующих читались самые разные реакции: от восхищения и шока до зависти и недоумения, — но большинство соглашались с главврачом и сочли мой результат хитростью либо досадной ошибкой.

Не бывает у людей НАСТОЛЬКО чистых намерений — и вся ирония в том, что у меня их и нет.

— Господин Пирогов, займите место среди прошедших первый этап, — велел главврач. — И постарайтесь… — он скривился. — Не разочаровать нас на практической части.

В голосе его прозвучала еле уловимая угроза. Похоже, главврач из тех, кто не любит аномалии и сюрпризы, — а я только что превратился в самую крупную аномалию за всю историю их отбора.

Чувствовалось, что он намерен доказать себе и остальным: я просто обманщик.

Я шёл к месту для прошедших испытание сквозь расступившуюся толпу и ловил на себе десятки взглядов — от восхищённых до откровенно враждебных.

— Это подстава, — услышал я чей-то шёпот. — Наверняка артефакт сломался.

— Да какая подстава, ты свет видел? У меня до сих пор в глазах слепит, — отвечал ему второй.

— Да что вы городите? — шикнул третий. — Он точно подделал результаты.

Я бросил на эту группу суровый взгляд, и они умолкли. Пусть попробуют доказать свои слова — посмотрим, что у них выйдет; кроме слухов, ничего.

В секции для прошедших испытание меня встретили настороженным молчанием. Никто не хотел стоять рядом — то ли из-за презрения к «подделанным» результатам, то ли из опасения, что на фоне моих достижений их собственные покажутся жалкими.

Не отводил взгляда только один человек — мужчина лет двадцати пяти в костюме от известного портного, с массивным перстнем на пальце, явно отпрыск какого-то влиятельного клана. Он рассматривал меня с плохо скрываемым презрением.

— Любопытное представление, — сказал он, подойдя ближе; голос ровный, с лёгким железным призвуком. — Михаил Волконский. Возможно, вы слышали о нашей семье.

— Нет, — честно ответил я.

Его левый глаз едва заметно дёрнулся, но он быстро взял себя в руки и спросил:

— Скажите, Пирогов, как вам удался этот… фокус?

— Никакого фокуса, просто положил руку на артефакт.

— И он засветился как пожарная сирена, — в его голосе сквозил неприкрытый скепсис. — Простите, но я не верю в подобные сказки. Особенно когда эти чистые намерения у безродных бастардов.

О, а этот не теряет времени. Сразу обозначает территорию и пытается уколоть побольнее. Что ж, похвально.

— Ваше право, — пожал я плечами. — Артефакту ваше мнение безразлично.

Его лицо слегка покраснело, но ответить он не успел. Главврач поднял руку, требуя внимания.

— Прошедшие первое испытание! Через десять минут начнётся практическая часть: вам предстоит продемонстрировать реальные навыки диагностики и лечения. Тех, кто провалится, ждёт немедленное исключение без права на повторную попытку.

Объявили короткий перерыв.

Я отошёл к дальнему углу зала, игнорируя десятки любопытных и враждебных взглядов. Прислонился к холодной стене, размышляя о произошедшем.

Сосуд внутри приятно грел. Видимо, даже формальное признание мощного артефакта давало какую-то подпитку — мелочь, процента два, не больше, но и на том спасибо: в моём положении любая кроха энергии шла на вес золота.

— Святослав?

Я обернулся: узнавшая меня девушка стояла в нескольких шагах, нервно теребя край строгого пиджака. На этой части испытания выдавали бейджики, и я прочёл имя на её — Варвара.

Но она была не одна — за её спиной, словно тени, маячили ещё трое примерно нашего возраста: два парня и девушка. Все смотрели на меня так, как если бы увидели призрака, — что ж, технически они и не ошибались: я действительно восстал из мёртвых.

— Варвара, — ровно кивнул я. — Не ожидал тебя здесь встретить.

Она сделала шаг вперёд, и я увидел, как дрожат её руки.

— Мы… мы думали, ты… После выпускного… — пробормотала она.

Вот и скелеты начинают вылезать из шкафов — точнее, те, кто эти скелеты туда упрятал.

Троица за спиной Варвары выглядела так, словно готовилась к экзекуции. Я узнал их по фотографиям из выпускного альбома: Николай Лесков, смазливый сынок купца второй гильдии, и близнецы Поляковы — Пётр и Ольга, отпрыски какого-то захудалого мелкопоместного дворянства, учившиеся на одном курсе с прежним владельцем тела.

— Святослав! — Николай первым попытался изобразить бурную радость, растянув губы в фальшивой улыбке. — Вот так встреча! Мы везде тебя искали после выпускного!

«Искали». В смысле, проверяли, не вылез ли труп из импровизированной могилы?

Не дурак же я, чтобы не сопоставить факты и не понять: оказался я там по чьей-то воле — мой предшественник явно не решил прилечь поспать под грудой холодной земли.

— Неужели? — я слегка усмехнулся. — И где же вы меня искали?

Близнецы переглянулись. Ольга поспешно вклинилась:

— По общежитиям, конечно! Ты же просто исчез с вечеринки. Мы думали, ты… ну, перебрал и ушёл спать куда-нибудь.

— Коля всю ночь тебя искал, — монотонно поддержал брат. — Даже к городовым обращался.

Плохие актёры. В моей прошлой не-жизни культисты-любители куда лучше изображали невинность перед тем, как вонзить ритуальный кинжал в жертву.

— Как мило с вашей стороны, — сухо заметил я. — Особенно учитывая, что я очнулся в парковом лесу под слоем земли.

Эффект был мгновенным: Варвара побледнела так, что веснушки на её лице проступили резкими тёмными точками.

Николай закашлялся, словно подавился воздухом. Близнецы синхронно отступили на шаг назад, как будто я внезапно покрылся трупными пятнами.

— Что? — выдавила Варвара. — Но как… То есть…

— Видимо, перебрал сильнее, чем вы думали, — я пожал плечами. — Хорошо, что закопали неглубоко и дождя той ночью не случилось, — иначе не выбрался бы.

Николай первым взял себя в руки, и на его лице нарисовалась маска искренней озабоченности — довольно убедительная, я почти поверил.

— Ох, Святослав! Это ужасно! Кто мог такое сделать? Может, грабители? — участливо спросил он.

— В лесопарке за общежитием? — я приподнял бровь. — Странное место для грабежа, не находите?

— Мало ли… всякие отморозки шатаются, — пробормотал Пётр Поляков, не глядя мне в глаза.

Варвара всё ещё молчала, глядя на меня расширенными глазами; в них плескался ужас, перемешанный с чем-то очень похожим на чувство вины. Любопытно.

— Послушайте, — Николай понизил голос до заговорщического шёпота. — Той ночью все были пьяны в хлам. Ты же сам знаешь, какая была вечеринка. Может, ты с кем-то поругался? Или…

— Или? — я с неподдельным интересом посмотрел на него.

— Ну… — он замялся, подбирая слова. — Ты же всегда увлекался странными теориями. Помнишь, спорил с Варварой о применении некромантических принципов в традиционной медицине? Может, кто-то воспринял это слишком серьёзно?

О, как интересно. Значит, прежний владелец этого тела был болваном с правильными интересами — это объясняет, почему моя душа так легко и прочно в него вселилась. Стало быть, требуется определённое родство душ и направленности магии. Полезная информация.

— Я была пьяна и говорила глупости, — сказала вдруг Варвара. Её голос звучал напряжённо, как натянутая струна. — Мы все были. И… и я рада, что ты в порядке, Святослав. Правда.

Врёт — все врут, но каждый по-своему.

Николай пытается изобразить дружескую заботу, и пот на его висках выдаёт фальшь. Близнецы держатся друг за друга, как стадные животные при стрессе. А Варвара… Варвара знает больше остальных — возможно, в подробностях помнит, что именно произошло той ночью. Она — слабое звено.

— Кстати, вы все прошли первое испытание? — сменил я тему, наблюдая за их реакцией.

— Да, мы были в первой группе, — быстро ответил Николай, явно обрадованный возможности уйти от опасной темы. — Правда, никто из нас не показал такой результат, как ты. Это было… впечатляюще.

— Подозрительно впечатляюще, — пробормотал Пётр, но тут же осёкся под строгим взглядом сестры.

Ага. Значит, мой результат они уже обсудили, и явно не в положительных тонах. Зависть и страх — гремучая смесь.

— Знаешь, — Ольга попыталась выдавить из себя улыбку. — Может, это знак? Что всё плохое позади, и теперь у тебя начнётся новая жизнь?

О да, новая жизнь у меня точно началась. Только вот старые грехи прежнего владельца тела, похоже, так просто не отпустят.

— Святослав, — Николай шагнул ближе, и голос его заметно отвердел. — Послушай. Та ночь… мы все были не в себе, наговорили и наделали лишнего. Думаю, лучшее, что мы можем — забыть о ней и жить дальше. Ты согласен?

В его голосе слышалась плохо скрытая угроза, в которой угадывалась и мольба.

— Конечно, — кивнул я. — В конце концов, я жив и здоров. Это главное.

— Точно! — с облегчением выдохнул Пётр. — Главное, что всё хорошо закончилось.

Для меня всё только началось — для прежнего Святослава закончилось; вам об этом знать необязательно.

— Нам пора готовиться к практической части, — сказала вдруг Варвара. — Удачи, Святослав.

Она развернулась и быстро пошла прочь. Остальные поспешили за ней, бросая на меня нервные взгляды через плечо.

Судя по их реакции, той ночью произошло что-то магическое — возможно, неудачный ритуал или глупый эксперимент, в котором прежний Святослав оказался побочным ущербом.

Разберусь с ними позже. Пока они мне поверили и не станут наседать.

Сейчас у меня есть дела поважнее. Например, не провалить практическую часть и получить доступ к постоянному потоку умирающих пациентов.

Оставшееся время перерыва я провёл, наблюдая за другими кандидатами. Многие украдкой поглядывали в мою сторону, перешёптываясь. Слухи уже пошли гулять по залу. Я слышал обрывки:

— …просто сломал его, вот и всё. Старая железка, не выдержала.

— …говорю тебе, у него покровитель есть. Для таких и артефакт подкрутят, дело-то нехитрое…

— …слышал, у него аура ненормальная, какой-то сбой в магическом ядре. Вот артефакт и сбрендил.

— …артефакт так никогда не светился!

Михаил Волконский стоял в окружении небольшой свиты — видимо, отпрыски союзных кланов. Он что-то негромко говорил, периодически кивая в мою сторону.

Судя по выражениям лиц его слушателей, ничего хорошего.

Уже формируются группировки: одни видят во мне потенциального лидера, другие — выскочку и угрозу установленному порядку. Классика жанра, людишки всегда сбиваются в стаи.

— Внимание! — голос главврача прогремел по залу, обрывая все разговоры. — Прошедшие первое испытание, следуйте за мной!

Нас провели по длинному стерильному коридору в другое крыло здания. Здесь пахло уже не дорогими духами и полиролью для мебели, а настоящей больницей — дезинфекцией, лекарствами и той особой смесью страха с надеждой, что пропитывает любое лечебное учреждение.

Практический зал оказался огромным помещением, разделённым на десятки секций белыми ширмами. В каждой секции — медицинская койка, на которой лежал пациент, подключенный к мониторам.

— Правила простые! — объявил главврач, его голос гулким эхом разносился по залу. — Диагностика и план лечения. Пятнадцать минут на всё. Ошибка в диагнозе — исключение. Ухудшение состояния пациента по вашей вине — исключение и возможные юридические последствия.

По залу прокатился нервный шепоток. Ставки были высоки.

— И да, — добавил главврач с неприятной улыбкой, — пациенты настоящие, а не учебные манекены. Так что головой пользуемся.

Настоящие пациенты для студентов-выпускников? Рискованно. Но чертовски эффективно. Сразу отсеет тех, кто паникует под давлением и не может применить свои книжные знания в реальной ситуации.

— Выбирайте секции и приступайте, — велел главврач.

Команда главврача прозвучала как выстрел стартового пистолета. Толпа кандидатов, до этого стоявшая в оцепенении, бросилась к ширмам.

Началась суета, похожая на распродажу в дешёвом магазине: каждый старался занять пациента с очевидной несложной проблемой.

Я видел, как один из мажоров в дорогом костюме с облегчением занял секцию с парнем, у которого был неосложнённый чистый перелом руки. Другой бросился к женщине с явными признаками простуды — детский сад.

Я же не спешил.

Медленно шёл вдоль ряда секций, позволяя своему особому зрению сканировать ауры за ширмами. Большинство случаев были действительно простыми — администрация не хотела рисковать репутацией и жизнями пациентов, доверяя их неоперившимся птенцам: переломы, порезы, простые магические инфекции, что лечатся стандартными зельями. Скучно.

А вот в дальнем углу обнаружилось кое-что любопытное.

В последней секции, куда никто не рвался, лежал мужчина лет пятидесяти — судя по рваной грязной одежде, оборванец. От него несло смесью немытого тела, перегара и гниения, и кандидаты инстинктивно обходили эту секцию по широкой дуге.

Заинтересовал меня, впрочем, отнюдь не запах. Главное было в том, что показало моё особое зрение.

Жива в этом теле текла неправильно — искажённо, словно кто-то взял ровный спокойный речной поток и грубо завязал его в тугой узел.

Я вошёл в секцию. Мужчина лежал без сознания, дыхание его было хриплым и прерывистым, землистая нездоровая кожа отдавала серым; на шее, в районе лимфоузлов, виднелись мокнущие язвы.

Я положил руку ему на лоб, активируя свои диагностические способности. Мир вокруг потерял краски, превратившись в трёхмерную карту потоков энергии.

Так-так… Основной канал Живы перекручен в районе солнечного сплетения мощным узлом, от которого, как от раковой опухоли, тянутся чёрные щупальца к лимфатической системе. Любопытно. На обычную инфекцию это не похоже — ни на бактериальное поражение, ни на вирусное.

Я присмотрелся внимательнее: язвы на шее оказались непростыми — под некромантским зрением они светились тусклым, ядовито-фиолетовым светом, верный след грубого магического воздействия.

Проклятие — точнее, крайне неудачная попытка его наложить. Возможно, у цели обнаружился врождённый иммунитет, либо проклинающий оказался криворуким идиотом; в итоге магия «застряла» в его системе занозой, медленно отравляя организм изнутри.

Обычный лекарь увидел бы только язвы и общее истощение организма. Диагностировал бы как запущенную инфекцию, может, какую-то редкую форму сифилиса или туберкулёза кожи. И назначенное лечение только бы ухудшило ситуацию — магия плохо реагирует на стандартные методы. Антибиотики и противовоспалительные зелья лишь разозлили бы застрявшую энергию, вызвав неконтролируемый выброс.

Идеальный пациент: сложный, но с понятной мне механикой, и почти при смерти, что гарантирует хороший выхлоп Живы в случае успеха.

Я открыл медицинский шкафчик в секции: стандартный набор — бинты, антисептики, базовые зелья для снятия симптомов, — и, к моему удовольствию, серебряные иглы для акупунктуры. То, что нужно.

Я взял набор игл и склянку с дистиллированной водой. Чистота её мне без надобности — нужен носитель.

Нужно распутать узел в потоках Живы. Но аккуратно — если дёрнуть слишком резко, магия может «взорваться» и убить пациента. А заодно и меня, спасибо моему личному проклятию, которое не прощает врачебных ошибок.

Я начал с игл, взяв три штуки: первую воткнул в точку на солнечном сплетении, вторую — под грудиной, третью — в основание черепа. Не в те точки, что прописаны в дурацких учебниках по местной акупунктуре, а в те, где я различал ключевые узлы искажённой энергии.

Затем я взял склянку с водой, открыл её и мысленно влил в жидкость крупицу своей лекарской силы. Вода в склянке едва заметно замерцала. Я полил этой заряженной водой язвы на шее пациента.

Вода зашипела, соприкасаясь с магическими ожогами, словно попала на раскалённую сковороду.

— Эй, ты что творишь? — раздался за моей спиной скрипучий резкий голос.

Я обернулся: в проёме ширмы стоял экзаменатор — сухой пожилой мужчина в идеально белом халате, увешанном значками и орденами, как новогодняя ёлка, и со злым брезгливым лицом.

— Лечу пациента, — спокойно ответил я.

— Лечишь? — он подошёл ближе, морщась от запаха. — Втыкаешь иглы куда попало и поливаешь водой? Это что за шаманство?

Шаманство? Если бы ты знал, что настоящие шаманы из моего мира вытворяют с иглами и жидкостями… ты бы счёл это детской игрой.

— Магическое отравление, — пояснил я, продолжая работу. — Неудачное проклятие застряло в его лимфатической системе. Я распутываю энергетические узлы, чтобы вывести яд.

Экзаменатор фыркнул так, будто я предложил ему лечить рак подорожником.

— Магическое отравление? Бред! Это обычный алкоголик с запущенным гнойным дерматитом. И ты сейчас убьёшь его своими иголками, спровоцировав кровотечение!

Я проигнорировал его слова, полностью сосредоточившись на последнем, самом тонком этапе.

Аккуратно, по миллиметру, я начал мысленно вытягивать застрявшую магию через серебряные иглы, которые работали как громоотводы. Фиолетовые нити проклятия неохотно поддавались, цепляясь за живую ткань, как репьи.

Ещё немного… Вот так… Эх, был бы я способен так же легко вылечить от проклятия себя самого… увы, эта дверь закрыта.

Проклятие этого бедолаги — простая заноза, чужеродный объект в теле, которую можно вытащить.

Моё устроено иначе: оно переписало саму суть моей души, став частью её кода. Лечить себя от него — всё равно что просить нож разрезать собственное лезвие; любая направленная против него сила сама становится его частью.

Последняя ядовитая нить с лёгким щелчком вышла из тела пациента и растворилась в воздухе. Я выдернул иглы одним резким точным движением. Мужчина на койке дёрнулся, судорожно втянул воздух — и открыл глаза; язвы на его шее на глазах перестали мокнуть и начали затягиваться, светлея.

— Где я? — прохрипел он.

— В больнице, — ответил я. — Лежите спокойно, всё будет хорошо.

Я обернулся к экзаменатору с чувством выполненного долга, ожидая увидеть хоть каплю удивления на его кислом лице, — но увидел лишь холодную торжествующую ярость.

— Поздравляю, господин… — он сверился с планшетом, который держал в руке, — …Пирогов, — процедил он сквозь зубы. — Вы только что подписали смертный приговор этому человеку.

— Что? — внутри у меня неприятно похолодело от чистого недоумения.

— Ваш диагноз в корне неверен. Это редчайшая форма гнойного лимфаденита, вызванного лепрозной палочкой пятого типа, никакое не магическое отравление. А ваше варварское «лечение» иглами нарушило целостность лимфатических капсул, и через пять минут у него начнётся неконтролируемый сепсис, который перейдёт в септический шок. Вы его убили.

Что? Ты с ума сошел, человечишка? Мне нельзя УБИВАТЬ людей!

— Ваш диагноз в корне неверен, — глядя в свой планшет, повторил экзаменатор, на бейджике у которого виднелось «Магистр Крюков». — Протокол номер триста сорок семь, запущенный гнойный лимфаденит с признаками…

Он замолчал на полуслове, и слова застряли у него в горле.

Его брови, и без того суровые, сошлись на переносице в одну сплошную линию. Он то подносил планшет ближе к глазам, то снова отстранял, словно пытаясь поймать фокус.

— Что за чертовщина… — пробормотал он так тихо, что услышал, наверное, только я. — Здесь написано «магическое поражение третьей степени».

Ага. Кто-то в регистратуре оказался компетентнее тебя, дорогой магистр; редкий зверь в этом человеческом террариуме — надо будет запомнить.

— Неважно! — он тряхнул головой, отгоняя сомнения, как назойливую муху. Его уверенность, давшая трещину, тут же была замазана толстым слоем упрямства. — Очевидная ошибка в документах! Я вижу классические симптомы инфекции своими глазами!

Выйдя в коридор, Крюков позвал бригаду лекарей. К секции, скрипя колёсами, подкатилась медицинская бригада — трое молодых лекарей с реанимационной каталкой и набором инструментов, серьёзных и деловитых.

— Магистр Крюков, вызывали? — спросил старший из них, мужчина лет тридцати. — Экстренная стабилизация?

— Да! — экзаменатор воспрянул духом, обретя поддержку. — Немедленно введите антибиотический коктейль широкого спектра и начинайте дренаж гнойников! Живо!

Лекари засуетились, их руки привычно замелькали над набором. Воздух наполнился резким запахом спирта, когда один из них вскрыл ампулу.

Отточенный веками инстинкт сработал на опережение, и тело двинулось само.

Один шаг — не резкий, но и не медленный — и я возник на их пути, без угрозы и без напора, отсекая собой возможность движения.

Воздух в тесной секции загустел.

— Стоп, — велел я.

Мой голос прозвучал тихо, но в маленьком пространстве секции он лёг камнем, останавливая их суету.

— С дороги, студент! — рявкнул один из лекарей, самый молодой и ретивый.

— Если вы введёте антибиотики, он умрёт.

Глава 3

Все замерли, даже пациент перестал хрипеть. Лицо у экзаменатора только-только успело отойти от багрового, и теперь снова налилось румянцем до лба.

— Да как ты смеешь… — начал было он.

— Магическое отравление плохо реагирует на стандартные препараты, — я не дал ему договорить, глядя прямо на старшего лекаря бригады. — Антибиотики спровоцируют неконтролируемый выброс застрявшей энергии, всю систему разнесёт магическим коллапсом, и смерть наступит за считаные минуты.

— Мальчишка, ты переоцениваешь свои знания! — взревел Крюков, тыча в меня пальцем. — Я тридцать лет в медицине! Тридцать лет! Я видел сотни таких случаев!

Старший лекарь из бригады замешкался: глаза у него прыгали от Крюкова ко мне и обратно к пациенту. Идти против магистра при всех регалиях ему страшно; угробить пациента из-за чужой ошибки еще страшнее.

— Магистр Крюков, но, если это действительно магическое поражение… — осторожно начал он.

— Это НЕ магическое поражение! — заорал экзаменатор, и слюна полетела на ближайшую ширму.

Под рёбрами укололо — Сосуд Смерти проснулся и забил тонкими толчками, как лишний пульс. Если этот старый болван убьёт пациента своим упрямством, умру и я.

Сдохнуть из-за индюка с дипломом — увольте.

— Хорошо, — я сделал шаг в сторону, демонстративно освобождая проход. — Проведите ваш тест. Но сначала — диагностическое заклинание на выявление магических аномалий. Это стандартная процедура перед инвазивным вмешательством.

Крюков заколебался, лицо у него скривилось: отказаться от базовой диагностики на глазах у целой бригады стало бы грубейшим нарушением протокола.

— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Но это пустая трата времени. Проводите!

Тот самый молодой лекарь, что недавно меня оттеснял, теперь чуть не выронил шприц от облегчения и достал из чехла диагностический амулет.

В руке у него лежал хрустальный жезл с вмонтированным цифровым дисплеем; на боку виднелась гравировка «МедТех» с серийным номером — прогресс дошёл и до волшебных палочек.

Лекарь провёл амулетом над пациентом от головы до ног. Жезл вспыхнул ядовито-фиолетовым — точно тем же светом, какой я различал своим некромантским зрением, — и залил всю секцию пульсирующим заревом.

— Магическое заражение, — выдохнул лекарь, отступая на шаг. — Уровень… уровень критический!

Крюков попятился. Багровость с лица сошла, оставив грязно-серую кожу.

— Это… это невозможно… Я не видел… — лепетал он.

— Вы видели только то, что хотели видеть, — сухо заметил я. — А теперь, если позволите, мне нужно закончить стабилизацию. Проклятье из пациента никуда не делось, я просто перевёл его в спящее состояние, — но надолго этого не хватит.

Старший лекарь из бригады кивнул и отвернулся от Крюкова, словно того тут уже не было.

— Что вам нужно? — деловито спросил он.

— Настойка лунного корня, серебряная пыль и оставить меня с пациентом наедине на один час, — ответил я. — Остальное я уже сделал.

Бригада спокойно делала, что я говорил, и готовила капельницу. Крюков стоял у ширмы, плечом в неё, и за эти минуты у него отчётливо обвис подбородок.

Карьера пошла под хвост, да, старик? Чуть не убил человека на глазах у всех — да ещё с редким магическим поражением. В клинике уровня «Покрова» такое не прощают.

Через час пациента, уже без судорожного хрипа, увезли в палату интенсивной терапии. Под рёбрами потеплело — знакомо, изнутри.

Сосуд наполнялся, ледяная пустота отступала. Семь процентов чистой благодарности за спасение от чужой ошибки влились в обсидиановую чашу и приглушили голод проклятия — со спасением графа было щедрее, но и этого хватало.

Значит, и это идёт в зачёт? Любопытно, проклятие оказалось гибче и ироничнее, чем я думал.

Крюков подошёл ко мне; правое веко у него подёргивалось, а губы так и не разжались до конца.

— Пирогов, — прошипел он сквозь зубы. — Не думай, что это сойдёт тебе с рук. Я выясню, кто ты такой и откуда знаешь то, чего знать не должен.

— Из учебников, — я пожал плечами с лёгкой усмешкой. — Рекомендую почитать, особенно главу о дифференциальной диагностике магических поражений: помогает не убивать пациентов.

Он резко развернулся и почти бегом скрылся в коридоре, не сказав больше ни слова.

Нажил врага, ну и ладно. В прошлой жизни враги у меня шли легионами, и одним обиженным экзаменатором больше — не та арифметика, чтоб ужасаться.

Я вернулся в общий зал. Кандидаты ещё пережёвывали свои случаи.

Пока было свободное время отошёл к стене и начал незаметно считывать публику. Волконский со своей свитой держался у окна; рядом по углам ёжились нервные отличники.

— Ты в порядке? — раздалось слева от меня.

Я обернулся, рядом стояла Варвара. Смотрела она уже спокойно, с любопытством.

— Более чем, — ответил я.

— Я видела, что у тебя произошло с магистром Крюковым, — она понизила голос. — Ты был хорош. Только теперь он тебя ненавидит.

— Переживу, — улыбнулся я.

Варвара мяла пальцами край пиджака.

— Ты видел табель? — спросила она.

— Какой ещё табель? — приподнял бровь я.

— С оценками. Пойдём, покажу, — потянула она меня за собой.

Она подвела меня к панели из тёмного стекла во всю стену. По ней светились сотни фамилий и колонки цифр.

— Обновляется почти мгновенно, через магию данных, — пояснила Варвара. — За каждое испытание свой балл: единица — прошёл, ноль — нет.

В списке нашлась моя фамилия — Пирогов Святослав. Напротив неё горели две яркие единицы: за «Сердце Милосердия» и за «Клиническую диагностику». Ни у кого больше двух оценок ещё не стояло; у большинства светились единицы и нули в разных комбинациях, и список стремительно сокращался — фамилии тех, кто набрал два нуля, тускнели и исчезали с панели. Из сотни с лишним кандидатов осталось не больше тридцати.

— У тебя высший балл, — прошептала Варвара, глядя на панель. — Как и ещё у нескольких человек. У Волконского, например.

— Удивительно, — сухо заметил я.

Она улыбнулась и перевела тему:

— Святослав, то, что ты делаешь… на прежнего тебя это совсем не похоже.

— Люди меняются, — ответил я, не отрывая взгляда от табеля.

Ответить она не успела: по залу прокатился усиленный магией голос Морозова, и я обернулся.

— Внимание! — завывал он. — Второй этап отбора завершён. Следующее испытание — работа в парах. Живые пациенты с настоящими диагнозами. И, чтобы уравнять шансы, — он подержал паузу, — никакой магии. Голая классическая медицина: руки, голова, учебник.

Наконец-то, хоть что-то нормальное, а то от всех этих магических штучек и светящихся артефактов у меня уже ностальгия по простому честному вскрытию.

— Пары определяются жеребьёвкой! — объявил один из распорядителей. — Подходим к столу, тянем номера!

Я подошёл к столу, вытянул из широкой медной чаши холодную костяную фишку и взглянул на выгравированную на ней цифру: тринадцать.

Конечно, чёртова дюжина — другого мне и не выпало бы. Кто-то наверху, я уверен, расставляет такие мелочи вручную, по одной.

— Тринадцатый? Это я! — раздался надменный голос рядом.

Я обернулся. Михаил Волконский переводил взгляд с фишки у меня в руке на меня самого, и лицо у него съёжилось так, будто я ему в туфлю наступил.

Ты мне тоже не нравишься, дружок. Но если я начну выражать свою неприязнь также открыто, то ты быстрее в морге окажешься, чем пройдёшь это испытание.

— Нет уж, — выдавил он. — Ни в коем случае.

Волконский всплеснул руками, собирая на себе все взгляды.

— Я не буду работать с этим… с этим… — задохнулся он, подбирая слова.

— Бастардом? — любезно подсказал я.

— Именно! — он развернулся к ближайшему распорядителю, молодому парню в форме клиники. — Где экзаменатор? Я требую немедленного пересмотра!

Подошёл магистр Крюков. После моего сегодняшнего номера у него ещё дрожала шея над воротником, а здороваться он не стал.

— В чём проблема, ваше сиятельство? — спросил он у Волконского.

— Я не могу работать в паре с ним! — аристократ ткнул в меня пальцем, не приближаясь, словно я мог укусить. — Это унизительно! Я из рода Волконских!

Из знатного рода, а нормами этикета напрочь пренебрегает.

— И что? — Крюков, похоже, всё ещё выгребал из себя утренний позор и решил пустить излишек на нас. — Боитесь запачкать свою голубую кровь прикосновением к безродному?

Волконский, впрочем, на старика уже махнул рукой — здесь ему ловить нечего.

— Я требую встречи с главврачом Морозовым! Немедленно! Его сиятельство будет более сговорчив!

Истерика затянулась минут на пять и собрала половину зала. Наконец появился и сам Морозов — в чёрном костюме, с тростью; шум стих сам по себе, как только он поднялся на ступеньку.

— Что за шум? — спросил он негромко, и Волконский съёжился.

— Доктор Морозов! — аристократишка кинулся к нему чуть ли не на колени. — Произошла ужасная ошибка! Меня поставили в пару с… с этим!

Холодный взгляд главврача нашёл меня в толпе — он узнал.

— А, наш рекордсмен, — произнёс он. — Тот, кто заставил Сердце Милосердия сиять как солнце.

Восхищения в голосе у него не нашлось — так смотрят на сбой в приборе.

— Михаил Сергеевич, — обратился он к Волконскому уже совсем иначе, почти отечески. — Я понимаю ваше… неудобство. Ваш отец, Сергей Аркадьевич, много сделал для нашей клиники.

Ага, вот и истинная причина — папочка-спонсор; предсказуемо и скучно.

— Если господин Волконский не желает со мной работать, то это не проблема. У нас с ним будет еще много возможностей посоревноваться, — улыбнулся я, намекая, что это только начало.

Волконский скривился. Списать со счёта его не получится: если рядом окажемся ещё раз, я ему этот аукцион припомню по статьям.

— Думаю, мы можем сделать исключение, — продолжил Морозов, не глядя в мою сторону. — Господин Волконский, присоединитесь к паре номер семь. Там молодые люди из хороших семей, вы найдёте общий язык.

Волконский просиял, отвесил мне торжествующий взгляд и упорхнул к «молодым людям из хороших семей», которые тут же расступились и сомкнулись вокруг него.

— А мне кто достанется? — спросил я, когда он скрылся.

Морозов пожал плечами.

— Кто останется без пары, — бросил он. — Разберётесь.

Он развернулся и ушёл, ни разу не оглянувшись. Я огляделся: все уже разбились по парам и переговаривались — все, кроме одного.

— Привет! Похоже, мы с тобой два одиноких волка! — раздался звонкий голос.

Передо мной, как из-под земли, вырос парень моего возраста — рыжая копна непослушных волос, веснушки до самого горла; улыбка у него растягивалась от уха до уха.

— Фёдор Соловьёв! Можно просто Федя. А ты тот самый Пирогов, который артефакт взорвал? — он протянул руку для рукопожатия, и я заметил у него на пальцах рабочие мозоли — лопата, топорище, что-то такое.

Любопытно: молодой парень, знающий, что такое труд, — редкость среди местных студентов.

— Какой там взорвал. Просто посветил ярче, чем у остальных, — ответил я, пожимая протянутую руку.

— Да ладно, не скромничай! — он хлопнул меня по плечу так, что я качнулся. — Весь зал ослеп! Это было круто!

Ох, Тьма. Мне достался деревенский весельчак, прямой как телеграфный столб. Проклятие меня действительно недолюбливает.

Нас направили к койке номер восемь. На ней лежала женщина лет сорока: худая до синих жил, с желтоватой кожей; под глазами темнело.

— Так, что тут у нас? — Фёдор подошёл к койке уже другим человеком — без улыбки, собранным; пациентке улыбнулся снова, мягко. — Здравствуйте, красавица! Что вас беспокоит?

Женщина слабо улыбнулась в ответ.

— Красавица… Давно меня так не называли. Слабость, доктор. Уже месяц как с ног валюсь, да и тошнота постоянная, — начала она рассказывать.

Я молча наблюдал, как Фёдор собирает анамнез. За шутовскими манерами обнаружилась хорошая школа: расспрашивал про режим, прежние болезни, характер боли, не сбиваясь и не торопя. Зажатая поначалу женщина начала отвечать развёрнуто.

Может, не такой уж он клоун. С живыми разговаривать у него получается лучше, чем у меня.

— А давайте я вас послушаю! — Фёдор достал из кармана стетоскоп.

Пока он этим занимался, в моей памяти всплыли строчки из учебника прежнего владельца тела — «Дифференциальная диагностика», глава двенадцать.

Последние недели я изучал его конспекты — кривой почерк, опечатки через слово, зато подробно. Ленивый троечник старательно записывал каждую лекцию в надежде, что бумажка вспомнит за него.

Фёдор слушал сердце и лёгкие пациентки, а я сосредоточился, используя остатки своего некромантского зрения. Договор есть договор; впрочем, видеть потоки Живы — это уже ближе к диагностике, чем к колдовству.

Так… Печень увеличена, потоки энергии в ней вялые, застойные. Желчные протоки — частичная обструкция, закупорка. И характерное смещение в энергетической сигнатуре крови; на медицинском это билирубин выше нормы.

Теперь оставалось напрячься и перевести увиденное с некромантского на медицинский. Там, где я видел «застой Живы в печёночных каналах», учебник говорил «холестаз»; блокированный поток желчи соответствовал механическому внепечёночному холестазу — обструкции холедоха, то есть желчного протока, по которому желчь из печени и желчного пузыря попадает в двенадцатиперстную кишку.

Перевод с одного словаря на другой занял пару секунд.

— Ну что думаешь, напарник? — Фёдор повернулся ко мне, закончив осмотр. — У меня есть пара идей, но хочу сначала услышать твоё мнение.

— Механическая желтуха, — коротко сказал я. — Скорее всего, камни в желчном протоке.

— Точно! — Фёдор присвистнул. — Я тоже об этом подумал. Но как ты так быстро? Я ещё сомневался.

— Жёлтый оттенок кожи, но без изменения цвета мочи, что исключает почечные проблемы, — тут же ответил я. — Боль в правом подреберье при пальпации — классическая картина.

— Хах! Профессор Землянский в нос бубнил, как треснутая виолончель: «Запомните, остолопы — при механической желтухе моча светлая, при паренхиматозной — тёмная, как пиво!» — выпалил Фёдор прямо при пациентке, и та чуть не подавилась воздухом. — А я думал, может, вирусный гепатит, — он почесал затылок.

— Нет температуры и других признаков воспаления, — пожал плечами я. — К тому же, она сказала, что боль приступообразная, усиливается после жирной пищи. При гепатите боль обычно ноющая и постоянная.

Женщина переводила взгляд с меня на Фёдора, не решаясь надеяться вслух.

— Это лечится, доктора? — спросила она.

Лечится? В моё время такую желтуху лечили проще: дожидались, пока пациент помрёт, и разрезали для анатомического кружка. Удобно для всех — кроме самого пациента, но его уже не спрашивали.

— Разумеется, — кивнул я, опередив Федину готовую ухмылку. — Сначала попробуем консервативное лечение: специальная диета, желчегонные травы, дробное питание. Если не поможет — небольшая операция.

Оставив пациентку наедине с её диагнозом, мы отправились к массивной стойке со светящимся экраном — сдавать результат.

Электронный планшет для медкарт оказался гибридом: сенсорный экран реагировал и на пальцы, и на магическую подпись врача, а каждая запись заверялась отпечатком ауры. Подделать такое почти невозможно.

Слово «почти» в этой клинике мне очень нравилось. У некроманта, который полтысячи лет фальсифицировал души, к подделке ауры есть свой подход.

Пока мы заполняли электронную карту пациента, Фёдор вдруг сказал:

— Знаешь, я рад, что мы в паре.

— Правда? — я поднял бровь. — Даже несмотря на то, что я бастард, от которого шарахается местная знать?

Он пожал плечами, и улыбка коротко съехала с лица — оно стало старше его лет.

— А какая разница? Моя мать — простая акушерка из деревни под Костромой. Отец, столичный чиновник, признал меня только для того, чтобы дать образование и откупиться. Так что мы с тобой, Святослав, не так уж и различаемся.

Надо же. Он, оказывается, тоже полукровка — просто старт у него был получше моего.

— Только вот в отличие от тебя, — продолжил он, снова улыбаясь, — я не умею так эффектно светиться. Пришлось поступать на общих основаниях, выгрызая каждый балл.

— Это никакой не навык, — со вздохом ответил я. — Обычное стечение обстоятельств.

— Ага, конечно! — он подмигнул. — Все великие так и оправдываются. «Случайно открыл радиацию». «Случайно изобрёл пенициллин и заодно световое шоу из медицинского артефакта».

Я улыбнулся — впервые за долгое время искренне. С Фёдором не нужно было держать стойку, и после целого зала аристократов это отдыхало в плечах.

— Кстати, — Фёдор понизил голос, — я видел, как ты того экзаменатора уделал. Крюков теперь на тебя зуб точит — мужик он мстительный и влиятельный, мне про него уже всё рассказали. Осторожнее с ним.

— Спасибо за предупреждение, — кивнул я.

— Не за что, напарник! — он снова хлопнул меня по плечу. — Мы же теперь одна команда!

Команда. Слово царапнуло — последние пятьсот лет под моим началом ходили только мертвецы, и у тех голос отсутствовал.

После всех испытаний оставшихся снова собрали в главном зале.

На стенах висели дипломы и сертификаты магической аттестации: «Лицензия на применение исцеляющих чар 3-го уровня», «Допуск к работе с проклятыми ранениями» — даже в волшебство уже въехала канцелярия с печатями.

Кто-то нервно постукивал ботинком по плитке, кто-то перешёптывался; никто не садился.

Главврач Морозов вышел на сцену с планшетом в руках и долго оглядывал зал. Разговоры стихли сами собой.

— Поздравляю всех, кто дошёл до этого момента. Вы показали достойные результаты. — Голос у него был ровный, без интонаций. — Теперь вас ждёт распределение по отделениям.

Он начал зачитывать имена. Волконский с самодовольной ухмылкой ушёл в элитное диагностическое. Варвара выдохнула одними губами — терапия. Фёдору досталась неврология; он на радостях вскинул кулак и подмигнул мне через зал.

— Пирогов Святослав… — Морозов выдержал паузу, оторвал взгляд от планшета и нашёл меня в дальнем углу. Так смотрят на материал, который собираются убирать в перчаточный бокс. — Учитывая ваши… специфические способности к работе…

Ах да, инцидент с Крюковым. Здешние слухи бегут вперёд курьеров.

— А также… неоднозначность вашей персоны… — Морозов тянул паузу нарочно: пусть зал подавится тишиной до конца.

По залу пошёл шепоток — кожей слышимый. Десятки взглядов на мне: любопытных, чаще злорадных.

— Вы направляетесь в патологоанатомическое отделение. Испытательный срок — три месяца.

Меня. Отправляют. В морг.

От покойников благодарности не дождёшься, спасать в морге уже некого. И чем теперь мне наполнять Сосуд?!

Глава 4

Холод проклятия выдавил воздух из лёгких. Я заглянул внутрь Сосуда, там оставалось всего семнадцать процентов, остаток после всех испытаний.

— Есть вопросы? — Морозов выдержал паузу, наслаждаясь моментом.

Злость кольнула под рёбрами, но я её усмирил, сейчас для неё не время и не место.

— Никаких вопросов, — спокойно ответил я.

Через две недели я сам окажусь на одном из секционных столов, и какой-нибудь магистр Крюков будет рыться в моих внутренностях. Если не приспособлюсь к обстоятельствам.

— Распределение окончательное, — добавил Морозов. — Обжалованию не подлежит. Завтра в восемь утра явитесь к доктору Мёртвому.

Доктор Мёртвый в морге — звучит очень оригинально. Местная система именований напоминала дешёвый водевиль; наверняка где-то рядом обнаружится доктор Живой в реанимации.

После объявления ко мне подошёл Фёдор. Улыбки на его лице больше не было.

— Эй, это… это же полная несправедливость! Ты классно диагностируешь, я сам видел! Тебе место в терапии, в диагностике, где угодно, но не в морге! — заявил он.

— Ничего, — я пожал плечами, изображаяполное безразличие. — Мёртвые пациенты хотя бы не жалуются.

Он нервно усмехнулся, не оценив мою шутку.

— Вот это настрой! Слушай, если что… Ну, если нужна будет помощь, ты только скажи. Я попробую поговорить со своим куратором, — предложил он.

— Спасибо. Но я справлюсь.

Помирать второй раз за такой короткий срок я не собирался.

Варвара прошла мимо, скользнув по мне взглядом. Я ждал злорадства, но в её глазах было облегчение. Видимо, ей понравилось, что опасный свидетель, призрак её прошлого, отправляется к мертвецам, ибо на её взгляд, туда мне и дорога.

Не радуйся, дорогая. Я ещё вернусь и выясню, что именно вы сделали с прежним владельцем этого тела.

Я вышел из клиники, когда на улице уже темнело. А в голове вертелось множество мыслей.

Меня, некроманта, поставили работать с мертвецами и запретили иметь дело с живыми, это всё равно что повару связать руки и поставить у плиты.

Морг — катастрофа, но ещё не конец.

Во-первых, в морг привозят не только давно умерших — иногда поступают еще и те, кто умер минуты назад. С такими теоретически можно работать, но воскрешение, даже самое простое, привлечёт слишком много внимания.

Во-вторых, патологоанатомы консультируют по сложным случаям, помогая ставить диагноз живым. Если я пару раз покажу свои навыки, возможно, меня заметят и переведут. Но это слишком долго, а времени на «возможно» у меня нет.

И тут я остановился посреди тротуара. В морг ходят не только мёртвые, туда приходят и живые. Родственники для опознания, следователи, студенты-практиканты, врачи на консультацию. Любого из них может прихватить прямо у каталки или в коридоре — вот тогда у меня и появится шанс.

Сосуд напоминал о тикающих часах. Три процента в день уходит на поддержание тела, с таким раскладом мне осталось пять дней, максимум шесть, если экономить и не особо двигаться. Сидеть и ждать конца я не собирался. За эти дни мне предстояло либо перевестись в другое отделение, либо ловить умирающих среди живых посетителей морга.

У клумбы возле входа в кустах валялся дохлый воробей. Я инстинктивно потянулся к нему некромантской силой и поймал слабый, но различимый отклик. Ещё не время, но очень скоро я верну свои силы.

Жалея каждую крупицу Живы, я добрался до ближайшей станции метро и спустился по гулкому эскалатору в подземку.

Поезд прибыл с грохотом, двери разъехались с шипением, и я занял место в углу, подальше от шумных компаний. Стоять неподвижно было энергетически выгоднее.

К моей станции в голове сложился план — отчаянный, с мизерными шансами на успех, но другого не было. Я вышел из метро злой и собранный.

Дом на Малой Бронной выглядел респектабельно: трёхэтажный особняк красного кирпича, кованые балконы. Я знал, на что смотреть, поэтому видел остальное: на окнах первого этажа висели зачарованные на прочность решётки, в узор чугунной ограды были вплетены тонкие защитные руны, а у входа лениво «вышли покурить» двое крепких парней — каждого встречного они оценивали взглядом, и под полами длинных пальто угадывались рукояти кое-чего посерьёзнее перочинных ножей.

Один из них — Гришка по прозвищу Костолом, которому я недавно вправлял раздробленную кисть, — узнал меня и кивнул:

— Лекарь вернулся. Проходи уж.

«Лекарь». Полезный инструмент, который без лишних вопросов штопает их людей после разборок. Сделка устраивала обе стороны: они получали врача без отчётности, я — крышу над головой и относительную безопасность.

Комната на втором этаже была обставлена просто и качественно: дубовая кровать без скрипа, тяжёлый письменный стол, шкаф, диванчик в зелёном бархате. Чисто и безлико, как в гостинице между постояльцами.

Жильца выдавали только медицинские учебники: на столе, стопками на полу, на широком подоконнике — анатомия и патофизиология вперемешку с пособиями по диагностической магии.

На столе среди раскрытых книг лежала визитка — чёрный картон, тиснёные золотом буквы: «Павел Чернов». Для своих Паша Чёрный Пёс. От руки синими чернилами приписано: «Только в экстренных случаях».

Глава клана оставил визитку лично. Значит, ценил.

В прошлый раз я вытащил его племянника после неудачной стычки с конкурентами — парень истёк бы кровью за пять минут, а я успел. У такой благодарности всегда есть прайс — рано или поздно с меня попросят что-то в ответ.

Я сбросил пиджак, сел за стол, открыл «Топографическую анатомию».

«Печень расположена в правом подреберье, проецируется на переднюю брюшную стенку…» Я разбирал тысячи трупов — от гоблинов до драконов, печень среди них видел не раз. Но мне нужна была местная терминология и классификации, чтобы не выдать себя глупой оговоркой. Поэтому каждый день я учил медицину этого мира.

Через час буквы начали расплываться, и тело потребовало отдыха. Я перебрался на диван и попытался медитировать — старая некромантская техника замедления метаболизма. Вдох на четыре счёта, задержка на семь, выдох на восемь. Сердце замедлилось, ненужные движения отвалились — каждое из них стоило сейчас слишком многого.

Я лёг в постель и продолжил считать. Шестнадцать процентов — к утру будет четырнадцать. Первый день в морге обязан стать продуктивным, иначе через неделю меня самого положат на стол, и кто-то другой будет удивляться странной энергетической отметке там, где у людей обычно душа.

С этой обнадёживающей мыслью я провалился в сон.

Утро я встретил проверкой Сосуда. Закрыл глаза. Четырнадцать процентов, прогноз сошёлся до десятой доли — проклятие отрабатывало норму без сбоев. В окно сочился серый свет.

Я быстро собрался. Никакого завтрака — переваривание тоже отнимает энергию. Только стакан холодной воды. В зеркале на меня смотрел бледный молодой человек с тёмными кругами под глазами. Хотя на каталке в подвале морга такое лицо не вызвало бы вопросов.

Я вошёл в клинику через главный вход, прошёл сияющий холл, где сновали лекари и пациенты, и направился к лифту для персонала.

Патологоанатомическое отделение располагалось в подвале — спуск на лифте сменялся бетонной лестницей, и с каждым шагом воздух остывал, запахи становились резче, а суматоха верхних этажей оседала в гулкой тишине.

У металлической двери с табличкой «Патологоанатомическое отделение. Посторонним вход воспрещён» меня встретил пожилой санитар со скучающим, тяжёлым лицом — за свою смену он явно навидался достаточно, чтобы не интересоваться ничем новым.

— Новенький? Пирогов? — он скользнул по мне оценивающим взглядом, не упустив ни потёртости пиджака, ни дешёвой обуви. — Я Семёныч. Пойдём, покажу, где переодеться.

Раздевалка оказалась тесной комнаткой с рядами железных шкафчиков. Семёныч выдал мне халат, шапочку и прорезиненный фартук.

— Это обязательно? — спросил я, разглядывая доспех мясника, который мне предлагалось напялить.

— А то! — хмыкнул санитар, закуривая папиросу. — Первый раз труп вскроешь, и все кишки наружу вывалятся. Без него домой в требухе пойдёшь. Если вообще дойдёшь, полиция сразу поймает, и ещё полночи объясняться будешь.

Семёныч, очевидно, представлял себе грязную мясницкую возню. Тонкость работы от него ускользала.

Я усмехнулся про себя. Вскрытие умеет быть искусством — точный разрез, аккуратность с органами, минимум крови. Вопрос техники, не грубой силы. Спорить с местным пролетариатом смысла не было, поэтому я молча натянул на себя резиновую сбрую.

Я двинулся за ним по длинному коридору. Стены покрывала мертвенно-зелёная краска, которой в больницах принято успокаивать пациентов; меня же от неё, наоборот, тянуло на дно.

— Вот секционная, — он указал на двойные двери из матового стекла. — Там сейчас доктор. А нам вот сюда.

Семёныч толкнул герметичную дверь, и меня обдало холодом. Хранилище — длинное помещение с рядами металлических столов; на каждом под белой простынёй лежало неподвижное тело.

Около четырёх градусов — идеальная температура для трупов. Пахло формалином, и было очень тихо: тишина в морге всегда плотнее, чем где-либо ещё.

Я вдохнул, закрыл глаза и почувствовал покой. Впервые за два месяца в этом шумном теле я ощутил себя дома.

— О, Тьма! — вырвалось у меня. — Как же тут хорошо! Благодать!

Семёныч попятился.

— Ты это… того… Нормальный? — он смотрел на меня так, словно я уже лежу на столе.

За спиной раздался сухой смешок.

— Первый раз за двадцать лет слышу такое в этих стенах, — проскрипел следом незнакомый голос.

Я обернулся. В дверях стоял хозяин этого места, иначе доктора Мёртвого описать было невозможно.

Высокий и нездорово худой; впалые щёки, седые волосы зачёсаны назад. Птичий тип лица — крючковатый нос, манера склонять голову набок, разглядывая собеседника.

— Доктор Всеволод Кириллович Мёртвый, — он протянул длиннопалую руку. — И да, фамилия настоящая. Прадед был гробовщиком, если интересна ирония судьбы.

— Святослав Пирогов, — я пожал его руку. Для такого тщедушного тела хватка у него была удивительно крепкой.

— А, вы тот самый Пирогов, который заставил Сердце Милосердия устроить световое шоу? — голос его выдавал чисто академический интерес: ни зависти, ни восхищения, только желание разглядеть редкий случай поближе.

— Виновен, — кивнул я.

— И после такого триумфа вас отправили ко мне, — он склонил голову, продолжая разглядывать меня. — Морозов не любит аномалии, а вы, судя по всему, аномалия что надо.

— Просто у меня особые отношения со смертью, — ничуть не соврал я.

— Особые отношения? — он едва заметно улыбнулся. — Как интригующе! Что ж, здесь вы найдёте множество возможностей их углубить!

Семёныч кашлянул, привлекая к себе внимание.

— Я это… пойду. Работа не ждёт, — пролепетал он и заторопился прочь. И правильно сделал.

Когда санитар скрылся, Мёртвый широким жестом обвёл хранилище.

— Добро пожаловать в моё царство, — провозгласил он. — Здесь тихо, никто не жалуется, у каждого клиента есть своя история. Вам нравится?

— Честно? — я ещё раз огляделся. — Это лучшее место в клинике.

— Хм, — он прищурился. — Вы либо прирождённый патологоанатом, либо у вас очень специфическое чувство юмора.

— Почему не то и другое? — спросил я.

— Резонно, — он кивнул. — Знаете, Пирогов, живые постоянно врут про свои болезни и привычки, выдумывают причины недугов. А мёртвые честны: каждый разрез скальпеля раскрывает их последнюю правду.

Если бы ты только знал, НАСКОЛЬКО я это понимаю.

— К тому же, — продолжил он, — мёртвые не жалуются на сквозняки и не требуют сменить палату на люкс. Самые благодарные пациенты!

— И не угрожают жалобами в городскую управу, — добавил я, и тут же мысленно зацепился за «благодарных пациентов»: какая, к чертям, благодарность от мёртвых?

— О, вы быстро схватываете! — он почти улыбнулся. — Думаю, мы поладим. Пойдёмте, покажу ваше рабочее место.

Несколько часов ушли на обучение. Доктор Мёртвый объяснял педантично, и терпения у него на меня хватало, чему я искренне удивлялся.

— При клинике действует похоронное бюро «Последний путь», — объяснял он, пока мы шли по коридору. — Элитное заведение для тех, кто может позволить себе умереть красиво. Ваша задача — подготовка тел к прощанию и присутствие при опознании.

Он показал мне процедурную — просторное помещение с мраморными столами; в шкафах тёмного дерева лежали косметика и инструменты, на полках бутылками выстроились химикаты.

— Базовая подготовка включает омовение, бальзамирование по желанию родственников, косметическую обработку. Вот инструкция, — он вручил мне толстую папку. — Изучите в свободное время.

Свободное время. У меня его всего пять дней. Что ж, придётся потратить с пользой для мертвого дела.

— А вот и первый клиент дня, — Мёртвый кивнул на каталку, которую вкатил Семёныч.

Под простынёй лежал пожилой мужчина, судя по синюшности лица, умер от инфаркта.

— Родственники придут через час. Нужно привести его в порядок. Справитесь?

Я кивнул. Возиться с телами я умел: за столетия их прошло через мои руки немало, правда, обычно я готовил их в нежить. Принцип тот же, только требовалось добавить деликатности.

Через сорок минут покойник выглядел моложе, чем был при жизни. Следы инфаркта я скрыл косметикой и разгладил ему черты.

— Превосходно, — оценил Мёртвый, заглянув в процедурную. — У вас явный талант.

Я скромно опустил глаза. Я бы сильно удивился, если бы наработанный столетиями талант куда-то делся.

В зал прощаний вошёл мужчина лет шестидесяти, тяжело опираясь на трость. Лицо серое от горя — судя по сходству, брат другого покойного.

На каталке под простынёй лежал пожилой человек с густыми седыми усами и крупным родимым пятном на щеке. Я откинул ткань. Брат, такой же усатый, только сгорбленный и осунувшийся, остановился у тела и долго на него смотрел сухими глазами.

— Да, это он. Мой брат-близнец, — тихо сказал старик, протягивая дрожащую руку и касаясь холодной щеки покойного. — Всю жизнь вместе, как две капли воды. Только у него вот, — он ткнул пальцем в родимое пятно, — «метка дьявола», как мать в детстве шутила. А у меня нет. Говорил ему, бросай пить, Степан, до добра не доведёт. Не слушал…

Старик обращался в пустоту над каталкой, а меня в комнате как будто и не было.

Когда он повернулся, чтобы уйти, я заметил, что его движения скованы, а взгляд расфокусирован.

— Вам плохо? — спросил я.

— Голова кружится, — он покачнулся, опираясь на стол. — С братом ушла последняя родная душа…

Я включил некромантское зрение. Защемление третьего и четвёртого шейных позвонков, отсюда головокружение и сбитая координация. Ещё пара месяцев в таком состоянии, и он присоединится к брату, если ничего не предпринять.

— Позвольте помочь, — я зашёл ему за спину. — У вас воротник рубашки слишком тугой.

Я сделал вид, что поправляю ткань на шее, нащупал нужные позвонки и вправил их одним движением. Хруст вышел почти неслышный.

— Ой! — мужчина выпрямился. — Что вы… Странно, голова прояснилась.

— Бывает от стресса, — пожал я плечами. — Мышцы шеи зажимаются.

Он несколько раз повернул голову туда-сюда, ловя забытое ощущение лёгкости.

— Спасибо, молодой человек. Я и не заметил, как привык к этой боли.

Сосуд набрал плюс ноль целых пять десятых процента — благодарность старика конвертировалась.

Полпроцента за избавление от парализующих головокружений и, возможно, от падения с лестницы. Грабёж!

До обеда я помог ещё двоим: женщине с мигренью на защемлении нерва (плюс ноль целых семь десятых процента) и мужчине с «несварением» на ранней стадии гастрита (плюс ноль целых восемь десятых).

В обед я подвёл итоги в пустой процедурной. Получено два процента, потрачено на существование три. Минус один. При таких темпах мой план угасания сократится на двое суток.

— Плохие новости? — доктор Мёртвый вошёл в комнату, не издав ни звука.

— Просто считаю эффективность работы, — ответил я.

Он присел на край стола и скрестил длинные ноги.

— Знаете, что я заметил? — задумчиво спросил он. — Вы смотрите на живых тем же взглядом, каким я смотрю на мёртвых. Будто они уже наши клиенты, просто ещё не знают.

Проницательный старый ворон. Я ещё раз отметил для себя, что с ним нужно держать ухо востро.

— Профессиональная деформация, — уклончиво ответил я.

— Возможно, — он встал. — Кстати, после обеда у нас вскрытие. Судебно-медицинская экспертиза. Готовы испачкать руки?

— Более чем.

Головные боли и защемления Сосуда не наполняли. Нужны были умирающие, но ещё живые. А где их взять в морге?

Секционная оказалась оборудована добротно: столы с дренажной системой, бестеневые лампы, инструменты, при виде которых меня кольнуло ностальгией.

На столе лежал молодой мужчина лет двадцати пяти, бледный, с синюшными губами.

— Предполагаемое отравление, — пояснил Мёртвый. — Нужно установить причину. — Он протянул мне скальпель. — Стандартный Y-образный разрез.

Скальпель лёг в ладонь как родной. Одно движение от плеча к середине груди и дальше вниз к лобку.

— Превосходная техника, — заметил Мёртвый. — Где вы учились?

— По учебникам, — соврал я. — И немного практиковался.

На тысячах трупов за пятьсот лет. Но ему об этом знать необязательно.

По мере вскрытия я ощутил знакомое пьянящее покалывание. Остаточная энергия смерти — та, что обычные люди не замечают, начинала просачиваться в меня. До Живы ей было далеко, но и эта тёмная её сторона была мне знакома и нужна. С каждым разрезом, с каждым извлечённым органом моя некромантская сила прибывала. Она напоминала отвыкшую мышцу, которую снова взялись нагружать.

— Смотрите, — я показал кончиком скальпеля на печень. Дряблая, тёмно-вишнёвого оттенка, на разрезе исчерченная глиняными трещинами. — Классический некроз от сильного гепатотоксина. И запах… — я принюхался. — Чувствуете? Горький миндаль.

— Цианид, — кивнул Мёртвый, и в его глазах за стёклами очков мелькнул профессиональный интерес. — Классика. Дешёвый, быстрый, почти не оставляет следов, если не знать, где искать. Вы хорошо разбираетесь в ядах.

— Приходилось сталкиваться, — туманно ответил я, припомнив одного барона из Проклятых Земель, любившего угощать врагов вином с похожим ароматом. На разгадку рецептуры у меня тогда ушло немало времени, а ответный «подарок» он получил позже.

К вечеру, после двух вскрытий, я чувствовал себя сильнее. Некромантская искра внутри разгорелась в ровный огонёк. Сосуд это не пополнило — наоборот, потерял ещё полтора процента, — но контроль возвращался, и впервые за два месяца я начинал слышать собственное тело по-настоящему.

Второй день перетёк в третий. Рутина засасывала, но эта трясина шла мне на пользу. Утром и днём я выцеплял из потока скорбящих родственников и уставшего персонала тех, кому требовалась моя помощь: пожилую женщину с подскочившим давлением, молодого следователя с защемлённым нервом.

Мелкие недуги приносили два, иногда три процента Живы в день. Проклятие исправно сжигало те же три. Запас держался на отметке четырнадцать-пятнадцать процентов, не сдвигаясь ни в одну сторону. Я завис над краем — упасть не получалось, оттолкнуться тоже.

А вот вечера принадлежали мне. Каждый раз доктор Мёртвый оставлял одно-два вскрытия, и с каждым разрезом, с каждой извлечённой порцией холодной плоти моя некромантская сила прибавляла. Остаточная энергия смерти насыщала меня изнутри так же, как сухая земля принимает первый дождь. Связь с миром мёртвых крепла.

К концу третьего дня расчёты подтвердились. Стратегия «мелкого ремонта» удерживала меня в статус-кво, без шансов на рост — чистое выживание, и не более того.

Зато тёмной энергии у меня скопилось достаточно для перехода ко второму этапу — призыву помощника.

Это потребует Живы. Много. Минимум десять процентов; расход я просчитал заранее. С другой стороны, первая фаза — стабилизация — была завершена, и пришло время вызывать инструмент посерьёзнее.

Этим вечером, когда морг опустел, когда Мёртвый ушёл домой, а Семёныч закончил смену. И я приступил.

Нюхль — мой старый фамильяр. Костяная ящерица, верный ищейка — десятилетиями его дар чуять «запах приближающейся смерти» выручал меня в прежнем мире. Это был тонкий аромат тех, чья нить жизни вот-вот оборвётся от болезни или хвори, и улавливать его никто кроме Нюхля не умел. В прошлой жизни этим я искал лучший «материал» для своих легионов: свежие, нетронутые тлением тела.

Сейчас же его нюх был моим единственным шансом. Он отыщет умирающих, а я, вместо того чтобы забирать у них души, возьму драгоценную Живу взамен на спасение.

Один выход у меня и оставался: вместо случайных посетителей с мигренями искать умирающих самому, и действовать сейчас, пока запаса хватает на ритуал. Ва-банк — последний ход на доске.

Я закрылся в каморке для инвентаря, выудил из процедурной кусок мела и принялся чертить на пыльном полу круг призыва.

Пентаграмма, руны подчинения, символы связи между мирами — рука помнила каждый изгиб.

Перед готовой печатью я секунду колебался. Десять процентов из четырнадцати. Безумие. Я превращаю пять дней медленного угасания в два дня агонии. Любой стратег назвал бы это смелым ходом и чертовски опасным.

Но что такое пять дней пассивного дотлевания? Капитуляция в рассрочку. Проигрывать я не привык — в прошлой жизни всегда ставил всё на кон в нужный момент и побеждал. Тело и мир сменились; повадки нет.

Я встал в центр круга и запустил ритуал. Некромантская сила откликнулась охотно, будто радовалась возможности проявиться.

— Тенью Полуночи и Костью Рассвета, — древние слова сами лились с языка. — Я призываю тебя, верный слуга. Откликнись на зов хозяина!

Сосуд внутри заледенел. Жива хлынула из него в печать — десять процентов утекло за несколько секунд.

Воздух в центре круга задрожал, в нём проступил призрачный контур и начал обретать плоть, точнее, то, что от неё осталось. Скелет ящерицы размером с крупную кошку проявился передо мной с тихим стуком костей о бетон. В пустых глазницах вспыхнул тусклый зелёный огонь, костяная пасть приоткрылась — насколько умеют улыбаться скелеты.

Нюхль. Мой последний шанс.

Я качнулся, упёршись рукой в пыльную стену; перед глазами поплыли тёмные пятна. На Сосуде значилось четыре. Четыре! Полтора дня жизни.

— Слушай меня, старый друг, — прохрипел я, голос сел от слабости. — У нас совсем нет времени. Найди мне кого-нибудь срочно. Того, кто стоит на самом краю. Ищи!

Нюхль наклонил костяную голову, зелёные огоньки в глазницах непонимающе моргнули. Он прошёлся по кругу, поводил черепом из стороны в сторону, нелепо принюхиваясь без носа.

Секунды растягивались бесконечно, отзыва не было.

Он остановился, посмотрел на меня и виновато развёл передними лапами: мол, прости, хозяин, пусто.

— В смысле «ничего»? — прошептал я, не веря. — Как ничего?! Это «Белый Покров», элитная клиника, здесь сотни пациентов! Кто-то должен умирать!

Великая Тьма! Этот фамильяр, мой последний козырь, оказался бесполезен…

Глава 5

Нюхль, мой только что призванный фамильяр, растерянно топтался рядом со мной. Он совал свою маленькую костяную морду во все углы комнаты, обнюхивал ржавые каталки и стопки старых карточек, словно надеялся, что смерть — материальная штука и её можно найти за швабрами или под ветхим матрасом.

Но к сожалению, реальность оказывалась куда прозаичнее.

— Знаешь, Нюхль, — обратился я к скелету ящерицы, и в мёртвой тишине голос прозвучал неестественно громко. — В прошлой жизни ты был произведением некромантского искусства. Легендой. Ты находил мне целые армии мертвецов. Помнишь битву при Костяных Холмах? Ты тогда учуял некрополь за пятьдесят лиг под тремя слоями защитных заклинаний. А лича-отступника помнишь? Нашёл его след через три проклятых болота. А теперь не можешь отыскать одного-единственного умирающего в больнице, которая буквально набита пациентами. Это профессиональная деградация или у тебя костяной насморк?

Нюхль обиженно цокнул челюстью. Затем топнул задней когтистой лапкой, выпрямился в свою любимую комичную позу суриката и укоризненно посмотрел на меня пустыми глазницами. Зелёные огоньки внутри потускнели от обиды. Потом он демонстративно отвернулся и принялся «чистить» несуществующую чешую на хвосте, всем видом показывая, что оскорблён до глубины своей костяной души.

Я вздохнул. Четыре процента осталось после ритуала. При экономном расходе — полтора дня жизни; при движении, которое мне предстояло, и того меньше. Пора было действовать, а не вести светские беседы с реанимированной ископаемой ящерицей.

— Не дуйся. — Я поднялся на ноги, отряхивая белый халат от меловой пыли. — У всех бывают неудачные дни. Даже у костяных фамильяров с пятисотлетним стажем. Прости, я погорячился.

Нюхль, кажется, простил. Перестал чистить хвост и снова посмотрел на меня с ожиданием указаний.

Я задумался. Почему он ничего не нашёл? В прошлой жизни его дар работал на лиги вокруг. Ответ был очевиден: мы оба сделались тенями былого могущества. Сила, питавшая его от меня, теперь была ничтожной, и радиус его «обоняния» сократился с десятков километров до сотен метров в лучшем случае. А может и того меньше, пока не проверял.

Но очевидно, что из подвальной каморки Нюхль попросту не дотягивался до основных корпусов. Умирающие-то были, но добраться до них Нюхль не мог.

— Так, костяной ты мой локатор, слушай сюда, — я перешёл на деловой тон. — План «Б». Раз гора не идёт к Магомету, Магомет пойдёт в клинику и лично проверит каждую палату. Переходим в активный режим поиска. Сейчас становишься невидимым и ведёшь меня наверх. Твоя задача — найти цель, если она появится. Моя — не спалиться. И, умоляю, не греми костями. Если от твоего топота какой-нибудь пациент с инфарктом раньше времени отъедет, я этому, как в прошлой жизни, не обрадуюсь. Понял?

Нюхль энергично кивнул, и его череп едва не слетел с позвонков. Он сделал шаг и растворился в воздухе. Только лёгкое дрожание пространства, как над раскалённым асфальтом, выдавало присутствие фамильяра.

Отлично. Теперь проблема номер один — охрана. В три часа ночи патологоанатом, разгуливающий по терапевтическому отделению, выглядел бы крайне подозрительно. Нужна была легенда — скучная, бытовая, не вызывающая вопросов.

Я вышел из морга и поднялся на лифте на первый этаж. У поста охраны, в небольшом закутке у входа в основное крыло клиники, дремал пожилой сторож. Голова его покоилась на скрещенных руках, рядом на столе стояла кружка остывшего чая и лежала раскрытая газета «Медицинский вестник Империи».

Идеально. Пожилой, сонный, читает профильную прессу — значит, не слишком бдительный, уважает рутину и авторитет белого халата.

Легенду я приготовил заранее — самую скучную и правдоподобную из возможных.

— Доброй ночи, — негромко сказал я, подходя к столу.

Сторож вздрогнул, резко поднял голову и протёр глаза.

— Доктор, куда это мы на ночь глядя? — Он меня не узнал, и взгляд его сделался подозрительным. — Пациенты спят.

— И вам доброй ночи, уважаемый. Прошу прощения за беспокойство. — Я постарался придать голосу максимально усталый тон. — Пирогов, патологоанатомическое. Забыл папку с документами по сегодняшнему вскрытию. Срочная судебная экспертиза.

На последних двух словах я сделал особый акцент. Они всегда действовали на людей такого типа магически.

Лицо сторожа тут же изменилось. Подозрительность сменилась сочувственным пониманием.

— А-а, судебка… — Он понимающе кивнул. — Дело серьёзное. Эти бумажки, вечно с ними морока, знаю. У нас на прошлой неделе следователь из городской управы до утра сидел, тоже что-то там сверял. Ладно, проходите, доктор. Только потише там, ночная смена у нас нервная, не любят, когда по коридорам шастают.

— Никого не разбужу, — пообещал я и прошёл мимо него в полуосвещённый коридор.

Удивительно, как магия слов «бюрократия» и «экспертиза» действует на людей лучше любого гипноза. Главное — говорить уверенно и смотреть устало. Доверие включается само собой.

Я шёл по спящей клинике, и невидимой тенью рядом скользил Нюхль. Охота началась.

В ночных коридорах клиники жили только тишина и полумрак. Дежурные лампы горели вполсилы, отбрасывая длинные искажённые тени, и каталки с медицинскими стойками превращались в силуэты причудливых зверей.

Впереди, в конце длинного коридора, показалась пожилая уборщица. Сгорбленная фигура в синем халате медленно двигалась с ведром и шваброй, напевая под нос заунывный мотив. Скрип тележки был единственным звуком, нарушавшим ночную тишину.

Когда мы почти поравнялись с ней, ведро на тележке вдруг дёрнулось и с грохотом опрокинулось. Грязная мыльная вода хлынула по свежевымытому полу.

— Ах ты, нечистая сила! — вскрикнула женщина, отскакивая. — Опять! Говорю же, третий раз за неделю!

Я мысленно послал Нюхлю такой заряд раздражения, что фамильяр, будь у него плоть, наверняка бы икнул.

Нюхль, ну просто гениально! Вместо того чтобы искать умирающих, ты решил поиграть в полтергейста с местным персоналом. Если она сейчас вызовет инквизицию или, того хуже, охрану, нам обоим несдобровать. Придётся изображать сочувствие и скептицизм одновременно.

— Позвольте помочь, — я поспешил к ней, подхватывая с пола упавшую швабру.

— Ой, доктор, не надо, что вы! — засуетилась уборщица, пытаясь отобрать швабру. — Я сама! Это всё они!

— Они? — уточнил я, помогая ей собрать мокрые тряпки.

— Привидения! — Она понизила голос до испуганного шёпота. — Говорю же начальству, что нечисто тут! Особенно на этом этаже, возле терапии. И возле морга тоже. А они смеются, старые дураки. На прошлой неделе у медсестры Зиночки очки с носа слетели сами по себе! Прямо в суп. А она, между прочим, за них кругленькую сумму отдала.

Я покосился на пустое пространство рядом с опрокинутым ведром. Лёгкое дрожание воздуха, видимое только мне, сместилось влево — фамильяр явно веселился, прячась за стойкой для капельниц.

— В больнице? — Я изобразил на лице максимальный скепсис, приправленный улыбкой. — Не может такого быть. Это просто сквозняки. Старое здание, вентиляция барахлит, вот и создаются завихрения воздуха. Классическая аэродинамика.

— Сквозняки вёдра не опрокидывают! — упрямо заявила женщина, выжимая тряпку. — И очки в суп не роняют. Вот увидите, доктор. Ещё припомните мои слова, когда столкнётесь с ними нос к носу!

Если бы ты, дорогая, знала, что твоё привидение сейчас стоит в метре от тебя и, судя по колебаниям воздуха, давится беззвучным костяным смехом.

Женщина смотрит на меня с благодарностью за помощь. Интересно, засчитывается ли спасение от воображаемых призраков в Сосуд? А от настоящих? Надо будет проверить.

На третьем этаже, где располагалось терапевтическое отделение, я двинулся по боковому коридору. Нюхль невидимой ищейкой скользил впереди, заглядывая в приоткрытые двери палат, но аура смерти нигде себя не проявляла. Я прислушивался к каждому шороху — стону пациента, скрипу кровати, шагам дежурной медсестры где-то в отдалении.

И тут из-за угла вышла Варвара. Я едва на неё не налетел.

Она несла серебряный поднос с лекарствами — ровные ряды пузырьков, ампул и шприцев. Ночная смена. От моего появления Варвара вздрогнула так, что поднос в её руках опасно накренился.

Я рефлекторно шагнул вперёд и поймал соскальзывающую картонную коробку с ампулами — ещё чуть, и упала бы.

— Осторожнее, — сказал я, возвращая лекарства на место.

— Святослав? — Она смотрела на меня испуганно. Глаза в тусклом свете коридора казались огромными. — Ты что здесь делаешь? Ночью? В терапии?

— Работаю, — пожал я плечами. — Мёртвые, знаешь ли, не придерживаются офисного расписания. Иногда приходится задерживаться.

— Но морг в подвале, — напомнила она и вцепилась в поднос обеими руками, держа его на уровне груди.

— Большое здание. Заблудился, — соврал я с самым невозмутимым видом. — Искал кабинет доктора Мёртвого, чтобы сдать отчёт, свернул не туда.

Варвара прищурилась. В глазах её читалось явное недоверие.

— Заблудился? В три часа ночи? В отделении на четыре этажа выше твоего рабочего места?

— Здесь все коридоры одинаковые. — Я развёл руками. — Зелёные стены, тусклый свет. Легко потеряться.

Наступила напряжённая тишина. Мы стояли и смотрели друг на друга, и в этой тишине я почти слышал, как у неё в голове проносятся подозрения.

И тут Нюхль решил, что обстановка недостаточно напряжённая.

Воздух рядом со мной задрожал. Прямо за плечом у Варвары соткалась костяная морда с горящими зелёными глазами, щёлкнула челюстью и пропала.

Варвара дико вскрикнула и подпрыгнула. Поднос качнулся, и одна из ампул всё-таки соскользнула, со звоном разбившись о кафельный пол.

— Что такое? — спросил я, изображая искреннее беспокойство и метнув испепеляющий взгляд в сторону невидимого фамильяра.

— Я… мне показалось… — Варвара часто заморгала, в лице не осталось ни кровинки. — Что-то было. За мной. Зелёное! Я точно видела!

— Зелёное? — Я демонстративно оглядел пустой коридор. — Ничего не вижу. Может, отражение от дежурной лампы? Ты устала, тебе нужно отдохнуть.

— Да, — кивнула она, испуганно оглядываясь через плечо. — Наверное. Вторые сутки на ногах… Прости. Мне пора.

И почти бегом скрылась за поворотом.

Нюхль, клянусь костями всех своих предков, если ты ещё раз так подставишься, я разберу тебя на запчасти и сделаю учебное пособие по анатомии ящериц для первокурсников. Ты меня понял?

А вот понять понял ли он уже не представлялось возможным. Наша связь была ещё не настолько крепка.

Я мысленно закончил воспитательную беседу и собирался двинуться дальше, когда почувствовал знакомое изменение в поведении фамильяра. Лёгкая вибрация в воздухе рядом со мной прекратилась, значит к ящерице вернулся серьёзный настрой. Нюхль остановился.

Я обернулся в ту сторону, куда убежала Варвара. На долю секунды, словно сбой в реальности, там проступил полупрозрачный силуэт Нюхля. Он стоял, подняв когтистую лапу и указывая в конец коридора, на дверь одной из палат.

Зелёные огоньки в его глазницах вспыхнули ярко, и фамильяр снова растаял в воздухе. Цель он нашёл.

В этот момент, словно подтверждая находку, из той самой палаты донёсся отчаянный женский крик:

— Помогите! Кто-нибудь! Сюда!

Варвара, видимо, как раз подходила к сестринскому посту — она тоже услышала крик и бросилась на звук. Я двинулся следом, уже не таясь. Вот моя добыча.

В палате царила атмосфера контролируемой паники. Горел яркий свет, мониторы у кровати пищали с пугающей частотой. Над пожилым пациентом склонилась Ольга, одна из близнецов Поляковых, моя бывшая однокурсница. Старик хрипел, судорожно хватаясь за грудь, и лицо у него уже наливалось синюшным цветом.

— Острый коронарный синдром! — выкрикнула Ольга, увидев Варвару. Руки в стерильных перчатках у неё дрожали. — Нитроглицерин не помогает! Морфин тоже!

— Где дежурный врач? — спросила Варвара, на ходу ставя поднос на столик и хватая тонометр, чтобы измерить давление.

— На вызове! Авария на Садовом кольце, там массовое поступление! — Ольга металась между пациентом и шкафом с препаратами. — Давление двести двадцать на сто тридцать! Пульс сто сорок!

Я включил некромантское зрение. И мир вмиг изменил все свои краски. И мне сразу стала видна проблема.

Они лечат не то. Потоки Живы в теле пациента бились в полном хаосе, но это был чужой хаос. В инфаркте энергия угасает. Здесь же её гнало изнутри — сердце подстёгивал извне посторонний толчок, заставлял работать на износ.

Я смотрел на их суету. Дело не в сердце. Точнее, сердце — лишь пострадавший.

Потоки Живы у пациента закручивались. Кто-то или что-то создал энергетический вихрь прямо у него в груди, и он заставлял сердце сходить с ума: магический сбой или прицельная атака.

— ЭКГ показывает тахикардию с широкими комплексами! — Варвара сорвала с аппарата длинную ленту и пыталась на ходу её расшифровать. — Может, желудочковая?

— Лидокаин вводила! Без эффекта! — Ольгу уже трясло. — Кордарон тоже!

Они перепробовали стандартные методы — нитраты, антиаритмики, обезболивающие. Пациент продолжал задыхаться, веки у него подёргивались, белки выкатились наружу, а писк монитора сделался ещё прерывистее.

Ольга в отчаянии обернулась и наткнулась взглядом на меня, стоявшего в дверях. Просьба о помощи — мне, кому угодно в белом халате.

Пациент умирал, и это давало мне шанс.

Пока Ольга и Варвара суетились над ним, мой взгляд зацепился за изножье кровати. Среди стакана с водой и пачки салфеток лежала толстая потрёпанная папка — история болезни.

Я сделал два шага вперёд и, отстранив Ольгу, схватил её.

— Ты что делаешь?! — Ольга резко обернулась ко мне. У неё дёрнулась верхняя губа. — Это конфиденциальная информация! Ты не имеешь права! Ты из морга!

— Тогда сами заполните потом протокол вскрытия. — Голос мой прозвучал резко. Меня не волновали их правила, когда на кону стояла жизнь — и моя, и этого бедолаги на койке.

Я начал лихорадочно листать страницы. К счастью, учиться я умел всегда. Даже в прошлой жизни способность обрабатывать и запоминать огромные объёмы информации была одним из главных моих талантов. За последние месяцы, проведённые за учебниками в комнате, мой мозг впитал медицинских знаний больше, чем средний студент за пять лет, и сейчас просеивал данные с бешеной скоростью.

Взгляд скользил по строчкам, отбрасывая ненужное: жалобы на кашель пятилетней давности, банальные ОРВИ, назначения витаминов.

Я искал аномалию — тот самый незаметный сбой в анамнезе, к которому сводилось всё остальное.

Анализы, назначения, осмотры… В пределах нормы для его возраста. Гипертония, аритмия — стандартный букет. Это не объясняло такого приступа, слишком яростного для возрастных диагнозов.

Стоп. Вот оно. Биохимия крови годичной давности. Анализ, засунутый в самый конец папки, почти забытый, с пометкой «повторить через полгода», чего, судя по всему, сделано не было.

Метанефрины повышены в три раза. Незначительно по тогдашним меркам. Но я-то видел, как закручивается Жива в его груди, и для меня цифра в графе кричала.

— Вот! — Я ткнул пальцем в строчку, чуть не сунув папку Ольге в лицо. — Феохромоцитома! Это не сердце!

— Что? — Она смотрела на меня как на сумасшедшего. — Какая фео…

— Опухоль надпочечников! — Я бросил папку на кровать и заговорил коротко, командно. — Доброкачественная, но выбрасывает в кровь катехоламины! Адреналин и норадреналин в лошадиных дозах! Это они устраивают бурю в его организме. Потому ваше лечение и не работает. Вы тушите пожар водой, когда нужно перекрыть газ! Нужны альфа-блокаторы. Немедленно! Феноксибензамин, десять миллиграмм!

— У нас его нет! — Ольга метнулась к шкафу, и её руки дрожали, перебирая коробки. — Это редкий препарат, его заказывают индивидуально!

— Тогда фентоламин! Быстро! Он должен быть!

— Есть! — Варвара, стоявшая ближе, выхватила с полки нужную ампулу. — Но дозировка? Какая дозировка?

— Пять миллиграмм внутривенно медленно! — Я подошёл почти вплотную, контролируя их действия. — И готовьте бета-блокаторы! Пропранолол! Они понадобятся потом, чтобы стабилизировать сердце.

Ольга замерла. Шея у неё пошла красными пятнами от стресса. Она посмотрела на умирающего, перевела взгляд обратно ко мне, и стояла, не моргая. Не могла решиться довериться мне, на кону стояла жизнь человека.

— Но если ты ошибаешься… — прошептала она. — Это его убьёт. Введение альфа-блокаторов при обычном инфаркте вызовет необратимый коллапс! Мы его прикончим!

— Если я ошибаюсь, он умрёт чуть быстрее, — выговорил я ровно, без паузы. — Если я прав — выживет. Выбирай. Время идёт.

Варвара, не дожидаясь решения Ольги, уже с хрустом сломала горлышко ампулы и набирала прозрачную жидкость в шприц трясущимися руками. Её решимость, кажется, подстегнула и Ольгу — та наложила жгут на руку пациента и принялась искать вену.

— Медленнее… — командовал я из-за их спин. — Ещё медленнее… следите за давлением.

Ничего не происходило. Семь долгих ударов сердца у самого меня. А потом невидимый ураган в груди пациента начал стихать.

Судорожные хрипы сменились ровным дыханием — пациент дышал тяжело, но без рывков. Синева на лице растворилась в восковой бледности, и на скулах проступил слабый румянец. Яростный писк монитора из панической трели превратился в спокойный ритм.

— Давление? — спросил я, не отрывая взгляда от лица пациента.

— Сто сорок на девяносто, — почти шёпотом ответила Варвара, удивлённо глядя на экран тонометра. — Стабилизируется.

— Пульс снижается, — добавила Ольга, и голос её дрожал от облегчения. — Сто десять… сто… девяносто…

Пациент открыл глаза. Мутный взгляд скользнул по потолку и нащупал наши лица.

— Что… что со мной было? — прохрипел он.

— Приступ, — мягко сказала Варвара, поправляя ему одеяло. — Но уже всё хорошо. Вы в безопасности.

— Спасибо, — Он перевёл взгляд на меня. Кто я, мужчина не знал; видел лишь человека в белом халате, который стоял рядом. — Спасибо вам, доктор. Я думал, это конец.

И тут меня накрыло. В груди прошёл горячий толчок, и точно расплавленным серебром потёк в иссохший Сосуд. Пятнадцать процентов чистой признательности за спасение от мучительной смерти. Озноб, державший меня с того самого ритуала, разжал мои ослабшие пальцы. В руки вернулась тяжесть, в ноги — упругость, и я снова чувствовал собственный вес.

Девятнадцать процентов. Я снова мог планировать дальше, чем на сутки, и это радует.

От дверей донёсся раздельный хлопок ладоней. Выждав паузу, неизвестный отбил ещё один, и ещё. В наступившей тишине звук был оглушительным. Мы все резко обернулись.

В проёме стоял мужчина лет пятидесяти в безупречном тёмно-синем костюме. Несмотря на поздний час, выглядел он так, словно только что вышел из своего кабинета, а не был поднят с постели. Седой, с дорогими часами на запястье; смотрел он на меня цепко — он оценивал происходящее.

— Браво, молодой человек, — произнёс он, плавно входя в палату. — Диагностика феохромоцитомы по старым анализам во время гипертонического криза — это высший пилотаж. Многие опытные терапевты не додумались бы.

Ольга и Варвара одновременно подобрались, выпрямили плечи. Усталость и облегчение мгновенно сменились напряжённым вниманием.

— Пётр Александрович! — выдохнула Ольга. — Мы не знали, что вы в клинике!

Иначе она вообще не позвала бы меня, а вызвала бы кого посерьёзнее.

— Работал с документами, — пояснил он, не сводя с меня изучающего взгляда. — Услышал шум, решил проверить.

Он подошёл ближе, игнорируя девушек, и протянул мне руку.

— Пётр Александрович Сомов, заведующий терапевтическим отделением. А вы?

Я пожал протянутую руку. Ладонь сухая, пожатие крепкое; разжал пальцы он первым.

— Святослав Пирогов, патологоанатомическое отделение, — представился я.

— Что ж, Святослав, — Сомов вежливо улыбнулся; за этой улыбкой просвечивал расчёт. — У меня к вам предложение, от которого, я думаю, вы не сможете отказаться.

Глава 6

— Пойдёмте в мой кабинет, — пригласил Сомов и кивнул в сторону выхода. — Нам с вами есть что обсудить.

Я молча последовал за ним, оставив позади ошеломлённых Ольгу и Варвару.

Мы шли по тихим коридорам ночной клиники. Дежурные медсёстры замирали у своих столиков и провожали нас взглядами: заведующий терапией в отглаженном костюме и парень в мятом халате патологоанатома, идущие нога в ногу, зрелище нерядовое.

Мы поднялись на лифте на четвёртый этаж. В терапии воздух был другим — теплее, с устоявшейся примесью спирта и каких-то травяных микстур. Этаж для живых.

Кабинет заведующего терапией оказался неожиданно аскетичным — ни портретов в золочёных рамах, ни мебели из красного дерева. Массивный письменный стол тёмного дуба, два жёстких стула для посетителей, шкаф во всю стену, забитый медицинскими справочниками, и диагностический кристалл на бронзовой подставке в углу, тускло мерцающий вполсилы.

Хозяин, который ценит работу, а не показуху. С такими договариваться придётся всерьёз.

— Присаживайтесь, — Сомов жестом указал на стул напротив стола. — Чай? Кофе?

— Благодарю, не стоит, — отказался я.

— Как знаете, — он сел в кресло и сцепил пальцы в замок, изучая меня. — Скажите, Святослав, чего вы хотите? Какова ваша цель в этой клинике? Деньги? Имя? Возможность работать в одной операционной с Сомовым и Морозовым?

Прямой вопрос, заточенный на то, чтобы выудить из меня цифру, имя или фамилию, к которой можно прицепиться.

— Я хочу работать, — просто ответил я. — И лечить людей. Разве для врача нужна другая цель?

— Понимаю, — он медленно кивнул. — Но в нашем мире имя порой значит больше, чем талант. Несправедливо, не находите?

Он спрашивал, а я слышал, как за каждым вопросом раскручивается картина: он ждал, что я клюну на обиду, на жадность или на тщеславие.

— У каждого врача своя цель, — уклончиво ответил я. — Важен результат, а не то, что написано в документах.

— Именно, — в его глазах блеснул интерес. — Результат. Святослав, я наблюдал за вашей работой. Диагностика феохромоцитомы по годичным анализам во время гипертонического криза — это работа клинициста с двадцатилетним стажем. Минимум.

— Мне повезло заметить нужные цифры, — я пожал плечами, не собираясь раскрывать свои методы.

— Везением такие совпадения называют те, кому лень разбираться, — ответил он, и взгляд его стал жёстче. — Ваше место не в морге. Такой талант должен работать с живыми пациентами.

Терапия — это бесперебойный поток Живы. Десятки пациентов в день, и каждый — потенциальный источник благодарностей. Сосуд можно держать почти полным. А морг даёт другое — вскрытия, прикосновения к остывшей плоти питают мою некромантскую сторону, без которой я не восстановлюсь с другой своей стороны, более темной. Уйти из морга — значит перекрыть себе тёмный канал. Согласиться целиком на терапию — отрезать себя от половины своей природы. Нужны оба источника, и вопрос только в том, как уложить их в один график.

— Вы предлагаете мне перевод? — уточнил я.

— Именно, — кивнул Сомов. — Полный переход в терапевтическое отделение. Ставка младшего ординатора для начала, но с вашими способностями и интуицией, ваш рост будет стремительным. В этом я абсолютно уверен.

— А что скажет доктор Морозов? — я задал ключевой вопрос, внимательно наблюдая за его реакцией.

Сомов сжал губы. В уголках глаз дёрнулись мышцы, и он тут же разгладил лицо обратно в вежливую гладкость. Кресло под ним недовольно скрипнуло.

— Александр Борисович человек старой закалки, — протянул он. — Он ценит порядок и субординацию. А вы, Святослав, своей выходкой с магистром Крюковым нарушили и то, и другое. Он этого не любит. Ваше распределение в морг он утвердил лично, как показательную порку.

— Значит, полноценный перевод невозможен? — я изобразил на лице лёгкое разочарование.

— Не совсем, — Сомов наклонился вперёд, понизив голос. — Есть лазейка. Я могу взять вас на испытательный срок по совместительству. Формально вы остаётесь в штате патологоанатомического отделения, но большую часть времени работаете у нас, в терапии. Если за неделю вы покажете выдающиеся результаты, у меня будет достаточно оснований, чтобы обосновать ваш полный перевод даже перед Морозовым.

Лазейка по совместительству. Слишком удобная, чтобы не насторожиться. Он предлагает ровно то, что мне нужно: живых для Сосуда и мертвецов для тёмной стороны. Зачем ему это? Какая выгода у заведующего терапией от аномалии из подвала?

— Какие условия? — спросил я прямо.

— Утренняя смена в терапии — с восьми утра до трех. Диагностика, обходы, приём новых пациентов. После обеда — ваши прямые обязанности в морге. Испытательный срок — неделя. Если справитесь с двойной нагрузкой и докажете, что ваш сегодняшний успех не был случайностью, оформим всё официально.

— Двойная нагрузка означает двойную оплату? — уточнил я. Это была провокация. Я хотел проверить, насколько он заинтересован во мне.

Сомов усмехнулся одним углом рта.

— Вы практичны. Это хорошо. Да, Святослав, оплата будет соответствующей. Плюс доплата за ночные дежурства, если вы на них согласитесь.

Деньги в этом разговоре стояли на третьем месте после Живы и доступа к моргу. Но соглашаться сразу было нельзя — выглядело бы так, будто я только этого и ждал.

— Мне нужно подумать, — сказал я, принимая правила его игры.

— Думайте, — кивнул Сомов. — Но недолго. Место ординатора освободилось только вчера, и желающих занять его будет много. Даю вам время до утра. Если согласны, то жду вас здесь к восьми утра. Если нет... то что ж, продолжайте работать с мёртвыми.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена. Я тоже поднялся.

— Ещё один вопрос, — остановил его я у самой двери. — Почему именно я? В клинике полно молодых и талантливых врачей.

Сомов обернулся от двери и посмотрел на меня прямо.

— Потому что вы не растерялись, когда две ваши коллеги стояли над пациентом и не знали, с какого конца к нему подходить. Потому что вы обошли протокол ровно настолько, насколько это спасло человека. И потому что я давно не видел в этих стенах никого, кто работал бы так. Мне в отделение нужны такие.

Этот ответ меня устроил, и обдумывая его, я вышел из клиники. Ночная Москва встретила меня моросью. Тротуары почернели и заблестели, фонари отражались в лужах рваными жёлтыми пятнами. Пахло мокрым асфальтом и озоном — где-то поблизости срабатывал крупный погодный артефакт.

Нюхль шёл рядом невидимкой. Я чувствовал, как он обходит лужи стороной, хотя вода прошла бы сквозь его кости, не оставив следа. Раз за разом он встряхивался — у меня в голове отдавался тогда сухой щелчок, с которым стучат друг о друга мелкие позвонки в ящике стола патологоанатома.

У подъезда нашего дома на Малой Бронной, под козырьком, курили двое. Я узнал их — Митька по кличке Косой и Семён-Башка, бойцы среднего звена клана Черных Псов.

— О, лекарь! — Митька махнул мне рукой, заметив мою фигуру в свете фонаря. — Как раз вовремя! А мы тут с Семёном ставки делаем, сколько наших завтра к тебе в ремонт попадёт.

— Добрый вечер, — кивнул я, подходя ближе. — Надеюсь, ваша касса останется пустой.

— Какой же он добрый, этот вечер, — фыркнул Семён, выпуская клуб дыма. Он был тяжелее Митьки на полтора центнера и говорил ровно столько, сколько нужно, чтобы его поняли. — Завтра стрелка с Серыми Волками. За территорию у Патриарших.

— Я ставлю на троих, — продолжил Митька, подмигивая. — Эти «Волки» совсем озверели, с руническими кастетами бегают, твари.

— И? — спросил я, хотя уже прекрасно всё понимал.

— И будь наготове завтра вечером, — сказал Митька уже серьёзнее. — Часиков в восемь. Стрелки у нас честные, ножи да кулаки, но мало ли. Вдруг кто схватит лишнего свинца или магическую заразу подцепит.

Рунические кастеты. Значит, рваные раны с магическими ожогами по краям — работа на полночи и куча благодарности от клана. Лишь бы не доводили пациентов до состояния, когда от них уже больше пользы мне, чем им от меня. Главное, чтобы не умерли прямо в моей комнате. Тогда проклятье просто меня убьёт, потому что не смог помочь.

— Паша сказал, чтобы ты был в курсе, — добавил Семён. — И чтобы всё необходимое приготовил. Бинты там, нитки, зелья твои хитрые, что вы, лекари, там используете.

Ну прекрасно. Завтрашний вечер обещает быть богатым на благодарность. Главное — забрать их у Псов раньше похоронной команды.

— Понял, — кивнул я. — Буду готов.

— Вот и славно, — Митька затушил окурок о стену. — Ладно, не будем задерживать. Отдыхай, док. Тебе силы понадобятся.

В квартире было тепло и тихо. Нюхль проявился у меня под ногами, запрыгнул на подоконник и свернулся там кошкой, только костяной. Зелёные огоньки в его глазницах потухли, переходя в режим энергосбережения.

Я сел на диван и закрыл глаза, проверяя Сосуд. Девятнадцать процентов. Неплохо, но всё ещё недостаточно для полного спокойствия. При текущем расходе это шесть дней жизни. С работой в терапии можно будет поддерживать стабильный уровень, может даже накапливать резерв.

Мысли возвращались к событиям в клинике. Морозов, Сомов, Волков… Этот серпентарий. Честно говоря, мне эти элитные интриги и даром были не нужны. Но выбора у меня не было, ведь умирать я не планировал.

Я вспомнил свои первые недели в этом мире. Логика была простая: спасай или умри. Значит, иди в городские больницы — там пациентов всегда больше, чем рук, и тёплое тело с дипломом возьмут даже на полставки.

Так я думал двадцать два собеседования подряд. Двадцать два отказа подряд научили меня думать иначе.

Дело было не только в дипломе с жалкими «тройками», на который брезгливо смотрел каждый кадровик. Как оказалось, прежний владелец этого тела умудрился полностью запороть и свою единственную студенческую практику.

Судя по коротким, уничижительным отзывам в его личном деле, он не желал работать по специальности от слова «совсем». Прогуливал дежурства, хамил старшим врачам, а в довершение всего умудрился уронить утку с анализами на какого-то важного городского чиновника.

Теперь за мной тянулся шлейф не просто «троечника», а «троечника-разгильдяя с ужасной характеристикой». Ни одна государственная клиника не хотела брать на себя такую «головную боль».

Частные же лавочки, вроде «Белого Покрова», были моим последним шансом — здесь личная протекция и демонстрация таланта решали больше, чем записи в личном деле. Да и мне повезло попасться на глаза графу, чего скрывать. Иначе бы и сюда не взяли.

Можно было, конечно, просто бегать по улицам и лечить каждого встречного калеку бесплатно. Но на что тогда жить? Проклятие не отменяло банального голода. Бандиты давали денег, но каким путем они сами зарабатывали деньги — все прекрасно знают. А мне такой подход претил. К тому же, платили они совсем немного, учитывая что я живу здесь. Говорили, что большая часть моей работы идёт именно в оплату жилья.

Нет, мне нужно было совмещать полезное с полезным — получать и Живу, и зарплату. И желательно жить там, где каждая ночь не предвещает проблем от бандитов.

И вот я здесь. В самой дорогой клинике города, между двумя начальниками, у каждого свой счёт ко мне. Морозов хочет посадить меня под колпак и разглядеть на просвет. Сомов хочет двигать мной по своей доске. Что ж, поиграем. Только по моим правилам.

Одно я знал точно — завтра утром я буду уже в терапии. Доступ к живым пациентам был сейчас важнее любых политических игр начальства.

***

Кабинет главврача клиники «Белый Покров» был обставлен так, чтобы посетитель помнил, к кому пришёл. Дубовые панели по стенам, толстые тёмно-зелёные портьеры, наполовину прикрытые жалюзи. Сквозь щели падали ребристые полосы утреннего солнца.

Пётр Александрович Сомов сидел на стуле для посетителей с прямой спиной и руками на коленях, как сидят на допросе. Он смотрел через стол.

Александр Борисович Морозов, главврач и фактический хозяин этой медицинской империи, медленно откинулся в чёрном кожаном кресле. Морозов сцепил длинные пальцы в замок и поверх них разглядывал своего подчинённого.

— Феохромоцитома? — голос у него был ровный, на полтона тише обычного разговорного, и от этого опасный. — Любопытно. И вы говорите, он диагностировал это по годичным анализам? Прямо во время острого гипертонического криза?

— Именно так, Александр Борисович, — подтвердил Сомов и заставил свой голос звучать спокойно. — Я всё проверил лично. Диагноз выставлен правильно. Я принял решение взять его к себе в отделение по совместительству. Такой специалист только зря пропадает в морге.

Морозов улыбнулся одними уголками губ.

— Принял решение? — повторил он, выделяя каждое слово отдельно. — Какая похвальная самостоятельность, Пётр Александрович. Почти… самоуверенность.

Сомов откашлялся в кулак.

— Я действовал исключительно в интересах клиники, Александр Борисович. Талант…

— Талант, талант… — Морозов прервал его лёгким усталым выдохом. — Слышу это слово раз в неделю минимум. А «Белый Покров» держится на расписании дежурств и на том, что каждый сотрудник находится там, куда я его поставил. Или у вас другие представления? Я лично определил Пирогова в патологоанатомическое отделение. Там было основание. А вы это решение отменяете.

— Я предложил компромисс, — попытался возразить Сомов.

— Я полагаю, — Морозов плавно встал, обошёл свой массивный стол и подошёл к окну. Он стоял спиной к Сомову, глядя на утреннюю Москву. — Знаете, что я полагаю, Пётр Александрович? Я полагаю, что заведующий отделением должен согласовывать подобные кадровые решения с руководством. Особенно когда речь идёт о столь неоднозначном сотруднике.

Сомов напрягся.

— Александр Борисович, я не думал…

— Вот именно, вы не думали, — Морозов всё так же стоял у окна. — Но я не мелочный человек. Пусть работает. На ваших условиях.

Сомов едва заметно расслабил плечи. Всё, кажется, обошлось... но он расслабился слишком рано.

— Однако, — Морозов резко повернулся, и от прежнего ленивого тона не осталось ничего. — Раз вы принимаете решения сами, отвечать за них вы тоже будете сами. От и до.

— Что вы имеете в виду?

— О, это просто, — главврач с той же плавной грацией вернулся за свой стол. — Любая ошибка Пирогова — ваша ошибка. Любая жалоба на него от пациента или персонала — жалоба на вас. Врачебная ошибка? Вычет из премии всего вашего отделения. Конфликт с пациентом? Выговор вам лично. Грубое нарушение протокола? Дисциплинарное взыскание с занесением в ваше личное дело.

Сомов понял, в какую ситуацию его только что вписали. Морозов не запретил перевод — это было бы прямолинейно и оставило бы Сомову возможность обжаловать решение через попечительский совет. Вместо этого он из инициативы Сомова ошейник, и поводок теперь держал сам.

— Но это же… это несправедливо!

— Несправедливо? — Морозов изобразил на лице искреннее сочувствие. — Но вы же сами сказали — такой талант и пропадает в морге! Талантливые люди не делают ошибок, верно? Вы же верите в своего протеже?

Сомов молчал, понимая, что загнан в угол. Любое возражение будет означать, что он сам не уверен в человеке, за которого только что так рьяно вступался.

— И ещё, — добавил Морозов, не спеша доставая из дорогого кожаного бювара несколько бланков. — Подпишите это. Официальное принятие полной персональной ответственности за действия ординатора Пирогова на время его испытательного срока. В трёх экземплярах.

Он с лёгкой улыбкой пододвинул бумаги через стол.

— Александр Борисович это похоже на…

— На что? — Морозов уронил голос на полтона. — На исполнение нового административного регламента по работе с сотрудниками из групп риска? Именно. Подписывайте, Пётр Александрович. Или отменяйте своё «решение». Выбор за вами.

Сомов взял тяжёлую перьевую ручку с золотым пером. Подержал её над бумагой, перечитал заголовок ещё раз, хотя помнил каждое слово. Перо царапнуло по бланку с таким звуком, будто кто-то скрёб ногтем по железу. Он поставил подпись, поставил вторую, поставил и третью.

— Вот и отлично, — Морозов с удовлетворением убрал подписанные бумаги в массивный сейф, встроенный в стену. — Можете идти. И передайте Пирогову мои поздравления. Надеюсь, он оправдает ваше… доверие.

Когда тяжёлая дубовая дверь за Сомовым прикрылась, Морозов перестал улыбаться. Он подошёл к окну и постоял у стекла, разглядывая город внизу — раскинувшиеся крыши, ползущие по бульварам экипажи, шпили дальних башен. Так смотрят на хозяйство, которое нужно проверить до вечера.

Затем он вернулся к столу и снял трубку внутреннего телефона.

— Начальника охраны ко мне. Срочно.

Через пять минут в кабинет без стука вошёл высокий плечистый мужчина с прямой спиной, какая остаётся у тех, кто долго служил.

— Слушаю, Александр Борисович.

— Пирогов Святослав. Из патологоанатомического. Усильте за ним наблюдение. Мне нужны ежедневные отчёты — куда ходит после работы, с кем разговаривает, с кем встречается дома и в каких заведениях ужинает.

— Понял. Могу я узнать причину повышенного внимания?

Морозов прищурился, потёр переносицу.

— Помните результат его испытания на Сердце Милосердия? Десять локтей света. За двадцать лет такое было лишь однажды. И тот человек… — Морозов умолк. Глаза его остановились на чём-то за окном, чего там не было. — …тот человек оказался… В общем, я не хочу повторения.

Он снова посмотрел на начальника охраны.

— Просто следите. Особенно за его методами лечения. Я хочу знать всё. И если он использует что-то, что выходит за рамки стандартной лекарской магии.

— Будет исполнено, — отозвался охранник.

— И ещё, — добавил Морозов, когда тот уже развернулся, чтобы уйти. — Если заметите что-то необычное. Что-то, что вы не сможете объяснить. Сразу ко мне. В любое время суток.

Охранник кивнул и вышел.

Морозов налил себе из графина стакан воды, отпил половину, поставил на край стола.

— Посмотрим, что ты за птица, Пирогов.

Глава 7

Будильник прозвенел в половине шестого, вырвав меня из неглубокого сна. Нюхль недовольно зашевелился на подоконнике, но оставался невидимым, утренний свет ему явно не нравился.

— Пойдёшь со мной? — спросил я, застёгивая свежую рубашку. — Будешь моим личным детектором смерти.

В воздухе рядом со мной сформировался полупрозрачный Нюхль и кивнул костяной головой.

Архилич Тёмных Земель идёт на работу к восьми утра в компании фамильяра, который боится солнечного света. Прекрасная пара, ничего не скажешь.

Фамильяр спрыгнул с подоконника и снова растворился в воздухе. Только лёгкое искажение пространства выдавало его присутствие рядом с моей ногой.

В терапевтическом отделении уже кипела жизнь. Медсестры сновали по коридорам с подносами, раздавая утренние лекарства. Санитары с грохотом катили тележки с чистым постельным бельём. Где-то в конце коридора надрывался электрический звонок вызова.

Ординаторская встретила меня запахом крепкого кофе и приглушёнными разговорами. За длинным столом сидело человек десять — врачи разного возраста и пола в белых халатах.

— А, вот и Пирогов! — Сомов поднялся из-за стола, привлекая всеобщее внимание. — Как раз вовремя. Коллеги, представляю вам нашего нового сотрудника, Святослава Пирогова. Будет работать у нас по совместительству. Прошу любить и жаловать.

Реакция вышла пёстрой. Молодая женщина-врач кивнула с доброй улыбкой. Пожилой седовласый мужчина в очках поднял голову от бумаг и кивнул так, будто перед ним поставили новую тумбочку.

В дальнем углу пили чай Ольга и Варвара, что-то обсуждая вполголоса. Услышав мою фамилию, обе замолчали. Ольга метнула в мою сторону испуганный взгляд и тут же уткнулась в чашку, словно на дне был написан ответ на все её вопросы.

Варвара поступила иначе — посмотрела прямо на меня, долго и изучающе, и только потом подчёркнуто медленно отвернулась к окну, давая понять, что для неё я всего лишь пустое место.

Забавно. Ночью я вытаскиваю их пациента из катастрофы, которая могла стоить им карьеры, а утром они воротят носы и смотрят как на угрозу. Видимо, страх у них пересиливает благодарность.

Полная дама лет пятидесяти с жёстким лицом и высокой причёской смотрела на меня так, словно я успел украсть у неё ложку.

— Глафира Степановна, наша старшая медсестра, — представил её Сомов.

— Ещё один выскочка, — отчеканила она в голос, чтобы услышали все. — Мало нам своих бездельников.

— Рад знакомству, — сказал я спокойно, глядя ей прямо в глаза. Мнение Глафиры волновало меня примерно так же, как прогноз погоды на Марсе. То есть, никак.

— Это Константин, наш ординатор, — Сомов указал на молодого человека с идеально прилизанными волосами, который тут же вскочил со своего места.

— Очень рад новому коллеге! — воскликнул он с приторным энтузиазмом. — Я слышал о вашем вчерашнем подвиге! Феохромоцитома! Блестяще! Это же надо, такая редкая патология! Я читал о ней в «Вестнике эндокринологии» за прошлый год! Вы просто гений!

Типичный подхалим из тех, что водятся в любом коллективе: пользу приносит, но руку лучше всё равно не подавать.

— А это Егор Волков, — Сомов кивнул на мужчину лет тридцати с тяжёлой челюстью и взглядом, каким присматриваются к торгу на ярмарке. — Тоже ординатор.

Волков смерил меня взглядом с ног до головы, громко хмыкнул и отвернулся, демонстративно начиная разговор с соседкой. Местный альфа не в восторге от конкурента.

Внезапно одна из молоденьких медсестёр, стоявшая у шкафа с медикаментами, тоненько вскрикнула.

— Там! В шкафу! Что-то зелёное! — она отскочила от шкафа, тыча в дверцу.

Все обернулись. Дверца металлического шкафа была приоткрыта, и из щели действительно пробивалось пульсирующее зелёное свечение.

Нюхль, я тебя точно упокою — повторно и окончательно.

Переполох начался мгновенно. Все вскочили со своих мест, глядя на шкаф.

— Наверное, проблемы с вентиляцией, — сообщил я. — Иногда некоторые виды плесени, попав в определённые химические условия, могут фосфоресцировать.

— Плесень?! В моём отделении?! — Глафира Степановна побагровела, её голос загремел на всю ординаторскую. — Да я вас всех! Я сейчас же вызову санэпидемстанцию! Нас закроют на карантин!

— Успокойтесь, Глафира Степановна, не стоит поднимать панику, — вмешался Сомов, сохраняя полное спокойствие. — Пирогов, будьте добры, проверьте шкаф. Если там действительно плесень, немедленно примем меры.

Я подошёл к шкафу и распахнул дверцы, намеренно загораживая обзор остальным.

— Нюхль, ещё одна такая выходка, и я сделаю из тебя брелок. Ты понял? Погаси свои фары немедленно! — мысленно велел я.

Зелёные огоньки обиженно моргнули и погасли. Фамильяр стал полностью невидимым, но я чувствовал, как он с недовольным ворчанием переползает на другую полку.

— Ничего нет, — объявил я, поворачиваясь к коллегам. — Видимо, отражение от индикатора на приборе аварийного освещения. Игра света.

Костя-подхалим тут же расцвёл, его кризис миновал. Медсестра пробормотала извинения и спряталась за коллегу. А Егор Волков смотрел на меня с подозрением, моей версии не поверив.

После утренней планёрки, на которой Сомов раздал всем дежурные задания, он отвёл меня в сторону.

— У меня есть для вас интересный случай, Святослав, — сказал он вполголоса, словно делился секретом. — Пациентка в двенадцатой палате, графиня Самойлова. Жалуется на постоянную усталость, но все стандартные анализы в норме. Коллеги разводят руками. Вот её история болезни, — он протянул мне тонкую папку. — Посмотрите, что сможете найти.

«Интересный случай», на языке врачей это обычно означает «мы понятия не имеем, что с ней, и спихиваем её на кого-нибудь, чтобы не портить себе статистику». Но взгляд Сомова был другим.

Он меня проверял. Подсунул сложную, на первый взгляд нерешаемую стандартными методами задачу, чтобы посмотреть, как я буду действовать. Экзамен продолжался, только теперь под видом дружеского жеста.

По пути в палату я пробежался глазами по документам. Самойлова Елена Игоревна, сорок пять лет. Жалуется на сонливость и набор веса при общей апатии.

В анамнезе ничего критичного. Лечащий врач — Егор Волков. Диагноз под вопросом: «Астено-невротический синдром». Знакомый почерк.

Двенадцатая палата оказалась одноместной — привилегия для очень состоятельных пациентов. Просторная комната выходила окнами во внутренний сад клиники.

На широкой кровати лежала женщина с породистыми чертами лица и ухоженными руками. Под усталыми глазами залегли тени, которых не мог скрыть никакой макияж.

— Здравствуйте, Елена Игоревна, — представился я, подходя к кровати. — Доктор Пирогов. Пётр Александрович попросил меня вас осмотреть. Как вы себя чувствуете?

— Ужасно, доктор, — она устало вздохнула. — Постоянно хочется спать. Сил нет совершенно, даже на то, чтобы дочитать главу в книге. А ваши коллеги твердят, что я здорова как космонавт. Что у меня просто хандра.

Я задал ей пару общих вопросов о самочувствии, чтобы расположить к себе, и заодно включил особое зрение, скользя по её ауре. Жива тянулась внутри неё застойной рекой, почти болотной.

Явных пробоин не было, но сам поток шёл вязко и едва двигался. В области шеи я нащупал отчётливую пробку — энергетический тромб, мешающий нормальной циркуляции жизненной силы.

— Позвольте вас осмотреть, — попросил я.

Пальпация шеи подтвердила мои подозрения — щитовидная железа была слегка увеличена и уплотнена. Обычный врач, особенно такой самоуверенный, как Волков, мог бы и не заметить этого, списав на анатомические особенности. Под моими пальцами, привыкшими к самым тонким структурам, отклонение читалось сразу.

— Скажите, у вас бывают отёки по утрам? — спросил я. — Может быть, необъяснимая зябкость?

— Да! — она посмотрела на меня с удивлением. — Постоянно мёрзну, даже когда в комнате тепло. Муж смеётся, что я превращаюсь в ледышку. Но разве это болезнь? Я думала, это просто возрастное.

— А волосы не стали более сухими и ломкими в последнее время? — задал я очередной вопрос.

— Стали! — её удивление росло. — Я сменила трёх парикмахеров, думала, они мне их сожгли.

— Вы сдавали анализ на гормоны щитовидной железы?

— Нет. Доктор Волков сказал, что в этом нет никакой необходимости, — на её лице отразилось разочарование. — Сказал, что все мои симптомы — это классическая депрессия на фоне стресса, и посоветовал съездить на курорт и попить успокоительные.

Депрессия — любимый диагноз ленивых и некомпетентных врачей. Когда не можешь найти причину, всегда можно свалить всё на нервы и отправить пациентку пить успокоительные. Волков либо полный идиот, не видящий симптомов под носом, либо намеренно лечит состоятельную пациентку от несуществующей болезни, чтобы она подольше оставалась в клинике.

Судя по его поведению в ординаторской, я склоняюсь ко второму варианту. Сомов, видимо, тоже это подозревает и использует меня, чтобы уличить своего нерадивого подчинённого.

— Я назначу вам несколько анализов, — сказал я, доставая бланк. — На гормоны ТТГ, Т3 и Т4. И ещё развёрнутый анализ крови. Подозреваю у вас гипотиреоз вкупе со скрытой железодефицитной анемией.

В этот момент дверь палаты тихо открылась, и в неё вошла молодая женщина — почти точная копия пациентки, только на двадцать лет моложе и с запасом энергии, которого матери явно не хватало.

— Мама, я принесла тебе твои любимые пирожные… Ой, извините, доктор, я не знала, что у вас осмотр.

— Ничего страшного, мы как раз закончили, — улыбнулся я, но моё внимание уже привлекло другое. Беглый взгляд на дочку — и зрение тут же подсветило аномалию: едва заметная рябь в потоках Живы, идущих от поджелудочной железы. Классический маркер ранней инсулинорезистентности. Она ещё не больна, но уже уверенно стоит на пороге диабета второго типа.

— Простите, — обратился я к девушке, когда она поставила коробку с пирожными на столик. — Присядьте, пожалуйста. У вас немного бледный вид.

— Правда? — удивилась она, но послушно присела на край кресла. — Я действительно последнее время быстро устаю. Думала, из-за учёбы.

— Часто хочется пить? Особенно по ночам? Или, может, заметили, что стали чаще бегать в туалет?

Девушка растерянно перевела взгляд с матери на меня.

— Да… Откуда вы знаете? — Девушка вытаращила глаза.

— Опыт, — я снова улыбнулся. — Рекомендую вам сдать кровь на сахар и гликированный гемоглобин. Просто для профилактики.

Мать и дочь переглянулись. К удивлению в их взглядах примешалось что-то осторожное — наверняка мысль о том, что им наконец попался нормальный врач.

— Доктор, вы первый, кто действительно нас слушает и задаёт правильные вопросы, — пациентка смотрела на меня снизу вверх с надеждой в голосе. — Спасибо.

И в этот момент меня накрыло двойной волной — благодарностью матери за обретённую надежду и удивлённым признанием дочери, у которой ещё есть шанс не дойти до диабета.

Сосуд отозвался приятной тяжестью — плюс три процента. Не так много, как за спасение от неминуемой смерти, но это была сытная пища, и подобные пациенты будут подкармливать меня изо дня в день.

После обхода я направился в лабораторию с направлениями и пробирками для анализов. По пути спиной ловил враждебный взгляд: у окна, делая вид, что углубился в историю болезни, торчал Егор Волков. Сейчас и начнётся.

Такие, как он, не умеют проигрывать достойно — им нужна мелкая месть исподтишка. Я сбавил шаг, готовясь к провокации.

Когда я проходил мимо, он, как я и ожидал, «случайно» развернулся. Волков сделал это слишком резко, выставив локоть, чтобы «нечаянно» выбить у меня из рук штатив с пробирками.

Движение было рассчитано с точностью фехтовальщика-недоучки, делающего предсказуемый выпад.

В тот самый момент, когда его локоть должен был коснуться моей руки, я сделал неуловимое движение — лёгкий шаг назад и в сторону. Его рука с силой пронеслась по пустому воздуху.

За его спиной появился Нюхль и слегка подтолкнул — этого хватило.

Потеряв равновесие, Волков сам зацепился ногой за ногу и с криком «Ой!» полетел вперёд, пытаясь ухватиться за воздух.

В падении он инстинктивно выбросил вперёд руки и схватился за мой штатив. Тот пошатнулся, и Волков упал вместе с одной из пробирок.

Стекло с коротким звоном разлетелось по кафелю сверкающими осколками. Волков, не удержавшись, с размаху врезался в стену и сполз по ней на пол, зажимая ушибленный нос, из которого тонкой струйкой потекла кровь.

— Ой, как неловко! — произнёс я с преувеличением, глядя на него сверху вниз. — Задумались, коллега? Не заметили стену? Какая досада! Вы разбили анализы пациентки заведующего! Ай-яй-яй.

Из ближайшей двери, словно фурия, привлечённая звуком бьющегося стекла, вылетела старшая медсестра Глафира Степановна.

— Так я и знала! Вы хоть знаете, кто эта пациентка? Графиня Золотова! Её муж — член попечительского совета! Он нас с землёй сравняет за такое! — торжествующе выпалила она, но, увидев картину, замерла. На полу обнаружился её любимчик Волков с окровавленным носом. — Егор?! Что случилось?!

— Этот… этот выскочка… он меня толкнул! — прохрипел Волков, указывая на меня пальцем.

— Я?! — я изобразил крайнее изумление. — Да я вас и пальцем не тронул! Вы сами споткнулись и разбили пробирку. Сестра, — я повернулся к молоденькой медсестре, которая высунулась из соседней палаты, — вы ведь видели?

Девушка, которую я утром спас от обморока, кивнула, заметно бледнея.

— Да… Я видела. Доктор Волков как-то… неловко развернулся и упал. А доктор Пирогов просто стоял рядом.

— Что здесь происходит?!

Тяжёлые шаги за спинами заставили всех замолчать. Из глубины этажа подошёл Сомов, не торопясь, скользнул взглядом по осколкам на полу, по растерянному лицу Глафиры, по сидящему у стены Волкову, прижимающему платок к лицу, и остановил его на мне.

— Пётр Александрович, этот выскочка… — начала было Глафира, но Сомов поднял руку.

— Егор, — Сомов смотрел сверху вниз так, что отвертеться не получится. — Поднимитесь. И объясните, как вы умудрились разбить анализы и разбить себе нос, просто стоя в коридоре.

Волков, поддерживаемый Глафирой, поднялся на ноги.

— Он… он что-то сделал! Я не знаю что, но я просто так не падаю! — залепетал он.

— Действительно, — подтвердил я, не позволяя ни единому мускулу выдать иронию. — Просто так не падают. Возможно, у вас проблемы с вестибулярным аппаратом. Или это ранние признаки болезни Паркинсона. Я бы рекомендовал вам пройти обследование. Как коллега коллеге.

Волков побагровел от ярости.

— Пирогов, — заведующий поджал губы, готовясь припечатать своего ординатора. — Вы утверждаете, что Волков намеренно пытался вас толкнуть?

— Я этого не говорил, Пётр Александрович, — я пожал плечами. — Я просто шёл в лабораторию. А коллега Волков, видимо, был так поглощён изучением истории болезни, что не заметил стену. С кем не бывает при таком переутомлении.

Сомов перевёл взгляд с меня на Волкова и прищурился — расклад он, похоже, оценил.

— Волков, — отрезал Сомов. — Вы разбили анализы. Вам и исправлять. Возьмёте у графини кровь повторно. Лично.

— Но, Пётр Александрович! — взвыл Волков. — Она же игл боится! Точно скандал устроит!

— Это ваши проблемы, — пресёк его Сомов.

— Да я ей всю её роскошную палату кровью из носа залью! — в отчаянии выпалил Волков, зажимая нос платком, который уже пропитался алым.

Сомов на пол-секунды представил эту картину и поморщился.

— Ладно. Сначала в травмпункт. Бегом, — кивнул заведующий и повернулся ко мне.

— А вы, Пирогов, ко мне в кабинет. У меня к вам отдельный разговор.

Глава 8

Кабинет Сомова встретил меня терпким запахом крепкого кофе.

Утренний энтузиазм заведующего испарился без следа. Он сидел за своим столом, устало массируя виски, и смотрел на меня не как на перспективного сотрудника, а как на источник серьёзных проблем.

На полированной поверхности стола лежали документы.

— Присаживайтесь, Пирогов, — сказал он, не поднимая головы. — Нам нужно поговорить.

Я сел напротив, молча ожидая продолжения. Сомов налил себе ещё кофе из небольшого фарфорового кофейника, жестом предложил мне. Я отказался.

— Вот, полюбуйтесь, Пирогов, — он бросил на стол передо мной несколько листов гербовой бумаги. — Это — цена моей веры в вас. Официальное обязательство, что я буду нести полную персональную ответственность за каждый ваш шаг. Морозов повесил надо мной дамоклов меч.

Я взял бумаги. Канцелярский язык был сухим и безжалостным.

— Я вас об этом не просил, — ответил я.

— Знаю, — его голос был полон горечи. — Это условие Морозова. Он не смог отказать мне напрямую, поэтому нашёл другой способ. Любая ваша ошибка — моя ошибка. Любая жалоба на вас — удар по репутации всего отделения. Врачебная ошибка? Вычет из премиального фонда. Всего отделения, заметьте.

Очень умно. Морозов не просто наказал Сомова. Он сделал весь коллектив моими надзирателями. Теперь любая моя оплошность, любой конфликт ударит по их карману.

Старый паук плетёт свою сеть, и я оказался в самом её центре. Не как муха, нет. Как другой, более опасный паук.

— Это несправедливо по отношению к вам, — заметил я, возвращая ему бумаги.

— Жизнь вообще несправедлива, — философски ответил Сомов, убирая документы в ящик стола. — Но теперь вы понимаете, в какое положение меня, а заодно и вас, поставили?

— Понимаю. И ценю вашу готовность рискнуть.

— Рискнуть? — он горько усмехнулся. — Пирогов, я поставил на кон свою карьеру и репутацию всего отделения ради молодого врача, которого знаю всего один день. Надеюсь, вы понимаете, что права на ошибку у вас больше нет?

Момент был подходящий, чтобы продемонстрировать, что я умею решать проблемы.

— Позвольте мне решить эту проблему, — предложил я. — Я сам возьму новую порцию крови у графини Золотовой.

Сомов изучающе посмотрел на меня.

— Елизавета Золотова — не простая пациентка. Она жена владельца «Золотых приисков Империи». Капризная, избалованная, привыкшая, что мир вертится вокруг неё. И да — она панически боится игл. В прошлый раз, когда ей нужно было поставить капельницу, пришлось вызывать её личного психолога из Вены.

— Справлюсь, — заверил я.

— Хорошо, — кивнул он после долгой паузы. Его взгляд был полон скепсиса и безысходности. — Валяйте, Пирогов. Но учтите, если будет скандал, я вас не прикрою. У меня просто не будет такой возможности. Вы останетесь один на один с гневом её мужа и злорадством Морозова.

— Не будет никакого скандала, — твердо произнес я.

Палата номер двадцать два больше напоминала не больничную комнату, а будуар какой-нибудь придворной дамы. Вычурная, почти безвкусная роскошь.

Картины с пасторальными сценами в кричащих золочёных рамах, неуместная хрустальная люстра под потолком, персидский ковёр, на котором можно было бы разместить небольшой операционный стол. Всё это создавало ощущение не больничной палаты, а дорогой, позолоченной клетки.

На огромной кровати с шёлковым балдахином лежала женщина.

Елизавета Золотова оказалась эффектной брюнеткой лет тридцати семи. Дорогой шёлковый пеньюар жемчужного цвета, крупные бриллианты в ушах, идеальный маникюр, стоимость которого, вероятно, превышала мою недельную зарплату.

— Вы новый врач? — она окинула меня оценивающим взглядом с головы до ног. — Где доктор Сомов?

— Доктор Сомов занят, — ответил я. — Я доктор Пирогов, и теперь я буду вести ваш случай.

— Пирогов? — она изящно прищурилась. — Не слышала такой фамилии среди врачей этой клиники. Я лечусь только у докторов с именем.

— Я новый сотрудник, — пояснил я.

— Понятно, — она картинно откинулась на гору подушек. — Ну что ж, можете идти. Когда освободится доктор Сомов, пусть придёт он.

— Боюсь, это невозможно, — спокойно сказал я. — Мне нужно взять у вас кровь для анализов.

Эффект был мгновенным. Она села прямо, её глаза расширились от ужаса, смешанного с негодованием.

— Кровь? Нет! — воскликнула она. — Я не позволю! Я боюсь игл! Я немедленно позвоню мужу! Требую другого врача!

Пятьсот лет назад такие дамы продавали душу за вечную молодость и власть. Теперь их главная трагедия — укол иглы. Но подход к таким не меняется. Им нужно не лечение, а внимание. И лесть.

Я остался совершенно спокоен. Не стал спорить или уговаривать. Вместо этого я достал из кармана халата стетоскоп и подошёл ближе к кровати.

— Позвольте мне для начала вас послушать, — дружелюбным тоном сказал я. — Никаких игл, обещаю. Просто стандартный осмотр.

Она настороженно следила за каждым моим движением, но позволила приложить холодную мембрану стетоскопа к своей груди. Пока я делал вид, что внимательно слушаю её сердце, я активировал некромантское зрение.

Потоки Живы в её теле показали то, что я и ожидал — никаких серьёзных проблем, только лёгкий дисбаланс, вызванный малоподвижным образом жизни и избытком сладкого.

— У вас прекрасное сердце, Елизавета, — сказал я, убирая стетоскоп. — Ритм ровный, чистый. Как у двадцатилетней девушки.

Комплимент сработал. Она чуть расслабилась, её плечи опустились.

— Правда? А доктор Сомов говорил, что у меня есть какие-то шумы.

— Возможно, он просто перестраховался. Но чтобы быть абсолютно уверенным, что всё в порядке, нужны анализы.

— Нет, — она снова напряглась. — Никаких игл!

Я сел на стул рядом с её кроватью, создавая атмосферу доверительной, неформальной беседы.

— Елизавета, — начал я и тут же поправился, — можно так? Расскажите, откуда этот страх? Это ведь не просто каприз.

Она удивилась. Видимо, другие врачи никогда не интересовались причинами её страха, предпочитая просто давить или уговаривать.

— В детстве… мне сделали неудачную прививку, — с паузами начал говорить она. — Медсестра долго не могла найти вену, было очень больно, много крови… С тех пор я не могу видеть иглы.

— Понимаю, — кивнул я сочувственно. — Детские травмы — самые стойкие. Но вы ведь уже не тот испуганный ребёнок, верно?

— Конечно, нет! — она гордо приподняла подбородок.

— Вы сильная, уверенная в себе женщина, которая управляет большим домом, прислугой, наверняка участвуете в делах мужа?

— Естественно! — её глаза блеснули. — Без меня бы он половину своих контрактов не заключил!

Отлично. Наживка проглочена. Апеллируем к самолюбию.

— Тогда неужели такая влиятельная, волевая особа позволит какому-то глупому детскому страху контролировать свою жизнь и мешать заботиться о своём здоровье? — задал я контрольный вопрос.

Она смотрела на меня с неподдельным интересом. Потом на её губах появилась лёгкая улыбка.

— А вы не похожи на обычных врачей, доктор Пирогов, — лукаво произнесла она. — Они обычно просто уговаривают или угрожают.

— Я предпочитаю понимать своих пациентов, а не лечить их, как бездушные механизмы, — констатировал я.

— И часто это срабатывает? — в её голосе появились игривые, кокетливые нотки.

— Давайте проверим, — предложил я, незаметно доставая из кармана одноразовый шприц и ватку со спиртом. — Но сначала — отвлекающий манёвр. Расскажите о вашей последней поездке. Вы ведь недавно вернулись? Куда ездили?

Её монолог о пляжах Ниццы был моим прикрытием. Пока она с энтузиазмом жестикулировала одной рукой, описывая какого-то наглого официанта, моя левая рука нашла идеальную вену на сгибе её локтя, а правая совершила молниеносный, почти невидимый укол.

Комар укусил бы больнее.

— …и представляете, этот идиот перепутал заказы! Мне принесли какую-то рыбу вместо фуа-гра! — широко раскрыв глаза, говорила она.

— Всё готово, — сказал я, прижимая ватку и заклеивая место укола пластырем.

— Что? — она ошарашенно посмотрела сначала на свою руку, потом на меня. — Но… я же ничего не почувствовала! Совсем!

— В этом и фокус, — я убрал наполненную пробирку. — Страх заставляет мышцы напрягаться, от этого процедура становится болезненной. А когда вы расслаблены и увлечены рассказом…

— Невероятно! — она смотрела на меня с неприкрытым, почти детским восхищением. — Доктор, вы просто волшебник!

— Просто опытный врач, — ответил я. — Результаты будут завтра. Отдыхайте.

— Доктор Пирогов, — окликнула она, когда я уже направился к двери. — Спасибо. И… приходите завтра лично. Я хочу услышать результаты именно от вас.

Тонкий, но вполне определённый намёк.

Отлично. Я не только избежал скандала, но и, кажется, приобрёл влиятельную поклонницу.

Я вышел из палаты, чувствуя на себе её заинтересованный взгляд. В коридоре меня уже ждал Сомов. Он стоял, прислонившись к стене, и в его глазах читался немой вопрос.

— Скандала не было, — коротко отчитался я, протягивая ему образцы. — Кровь взята. Пациентка спокойна.

— Я слышал, — он едва заметно кивнул. На его лице промелькнуло удивление, смешанное с уважением. — Вы действительно не такой, как все, Пирогов. Отнесите пробирки в лабораторию лично и дождитесь предварительных результатов.

Он протянул мне обратно штатив с драгоценной кровью.

— Чтобы не было больше инцидентов, — добавил он многозначительно, и в его взгляде читалось недвусмысленное предупреждение, адресованное не только мне, но и невидимым врагам в этих стенах.

Лаборатория располагалась на втором этаже и представляла собой большое, залитое светом помещение. Здесь пахло спиртом, озоном и едкими химическими реагентами.

Вдоль стен тянулись ряды столов, заставленных сложным оборудованием. Что-то тихо жужжало, что-то мерно гудело. В стеклянных колбах пузырились разноцветные жидкости.

На анализаторах крови и тканей мерцали сложные рунические символы. За одним из столов, склонившись над мощным микроскопом, сидел молодой лаборант в очках с толстыми линзами и что-то бормотал себе под нос.

— Анализы от Золотовой, — сказал я, ставя штатив с пробирками на специальный приёмный столик. — Срочные. От доктора Сомова.

— Понял, — кивнул лаборант, не отрываясь от своего занятия. — Минут двадцать придётся подождать.

Я устроился на высоком табурете у окна, глядя на внутренний двор клиники и стал поглаживать невидимого Нюхля.

Мысли снова вернулись к странному замечанию доктора Мёртвого. Что он имел в виду под «мёртвые иногда благодарят больше»? Это была просто фигура речи, чёрный юмор старого циника? Или в его словах крылось нечто большее, знание, недоступное мне?

— Надо же, кого я вижу, — знакомый презрительный голос вырвал меня из размышлений.

Михаил Волконский, собственной персоной, стоял, лениво опираясь о дверной косяк. На нём был идеально сшитый костюм, начищенные до зеркального блеска туфли, а на пальце сверкал массивный перстень с родовым гербом. Он держал в руках папку с чьими-то результатами.

— Волконский, — кивнул я.

Снова он. Удивительно, как некоторые люди умудряются быть одновременно и ничтожными, и навязчивыми. Как комар, который жужжит над ухом, — не опасно, но раздражает.

— Господин Волконский для таких, как ты, — поправил он, медленно подходя ближе. Его взгляд был полон спеси. — Бастард из морга решил поиграть в настоящего доктора? Сомов, видимо, совсем из ума выжил, раз пускает… таких… к приличным пациентам.

— Я не вижу здесь никаких господ, Волконский, — ответил я, даже не повернув головы в его сторону и продолжая смотреть в окно. — Только одного перепуганного мальчика, который пытается самоутвердиться за счёт фамилии. Если у тебя есть что сказать по делу — говори. Если нет — не мешай мне ждать результаты анализов.

Его лицо исказилось. Он не ожидал такого спокойного ответа.

— Не умничай, выродок! — прошипел он. — Думаешь, Сомов тебя защитит? Наивный. Я избавлю «Белый Покров» от таких безродных выскочек, как ты.

— Угрожаешь? — всё так же спокойно уточнил я.

— Предупреждаю, — он наклонился ближе, его голос стал тихим и ядовитым. — Исчезни сам, пока не поздно. Уволься. Иначе…

Я мысленно отдал приказ. Нюхль, невидимый и бесшумный, подкрался к аристократу и с особым энтузиазмом вцепился своими маленькими, но острыми костяными челюстями в самую мясистую часть его филейной области.

— АЙ! — Волконский издал звук, похожий на визг поросёнка, которого ткнули раскалённой кочергой. Он подпрыгнул на месте, хватаясь за зад. — Что за чёрт?!

Он завертелся, пытаясь увидеть, что его укусило. Лаборант наконец оторвал голову от микроскопа и с любопытством посмотрел на него.

— Что случилось, господин Волконский?

— Меня… что-то… укусило! — он продолжал вертеться на месте, яростно растирая пострадавшее место через тонкую ткань дорогих брюк.

— Крысы, наверное, — невозмутимо предположил я. — В старых зданиях, знаете ли, водятся. Особенно любят кусать тех, кто много говорит. Отвлекает их от важных дел.

Волконский побагровел от ярости и унижения. Он сделал шаг ко мне, чтобы высказать всё, что думает.

— Это ты! — возмутился он. — Не знаю как, но это твоих рук… АЙ!

Второй укус, на этот раз с другой стороны, прервал его на полуслове.

— Точно крысы, — подтвердил лаборант с абсолютно серьёзным лицом. — У нас тут одна, с рунической меткой на ухе, на прошлой неделе у главбуха бутерброд прямо со стола утащила. Зверь, а не крыса. Надо бы санэпидемстанцию вызывать, да всё руки не доходят.

Волконский, подпрыгивая и продолжая растирать обе пострадавшие ягодицы, выскочил из лаборатории, бормоча проклятия. Когда лаборант отошел, Нюхль материализовался рядом со мной, довольно щёлкая челюстями.

— Хороший мальчик, — прошептал я. — Но больше так не делай. Слишком заметно. В следующий раз целься в лодыжку.

Ящерица обиженно цокнула, но растворилась в воздухе.

Через десять минут лаборант протянул мне распечатку.

— Вот, держите, — сказал он. — Анализы Золотовой.

Я пробежался глазами по цифрам. Всё в пределах нормы, как я и предполагал. Никаких органических патологий. Чистая психосоматика, скука и избыток свободного времени.

Снова поднялся на четвёртый этаж. Дверь в кабинет Сомова была приоткрыта.

Заведующий сидел за столом, просматривая какие-то бумаги. Он поднял на меня усталый взгляд.

— Ну что, Пирогов? Есть чем удивить? — спросил он.

Я молча положил бланк с результатами ему на стол.

— Всё в норме. Как и следовало ожидать, — пожал плечами я.

Сомов пробежался глазами по цифрам.

— Я так и думал, — кивнул он. — Спасибо. Теперь займитесь ею. Успокоительные, психотерапия… что там у нас по протоколу для скучающих жён олигархов?

— Я уже назначил ей главное лекарство, — ответил я.

— И какое же? — с интересом спросил он.

— Осознание того, что она не больна, и небольшую дозу лести, — ответил я. — Иногда это работает лучше любых препаратов.

— Вы циник, Пирогов, — Сомов усмехнулся. — Мне это нравится. Хорошо, можете быть свободны.

— Благодарю, — я кивнул. — Если больше ничего нет, я отправлюсь на своё основное место работы. У меня по расписанию вскрытие.

Я произнёс это намеренно буднично, наблюдая за его реакцией. На его лице на мгновение промелькнула тень досады — он понимал, что талантливый диагност сейчас пойдёт ковыряться в трупах. Но он лишь махнул рукой.

— Идите, Пирогов, — кивнул Сомов. — Уговор есть уговор.

Я вышел из кабинета и направился к лифту, ведущему в подвал. Моя работа в мире живых на сегодня была закончена. Пора было возвращаться в царство мёртвых.

Спустился в свой подвальный домен. Прохладный, пахнущий формалином воздух морга приятно остудил кожу после суеты и интриг верхних этажей.

Доктор Мёртвый, склонившись над секционным столом, препарировал какой-то орган, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. Увидев меня, он поднял голову.

— А, блудный сын вернулся из мира живых, — сказал он, не отрываясь от работы. — Ну как там? Солнце всё ещё светит? Люди всё ещё суетятся по пустякам?

Этот старый ворон видит больше, чем говорит. Его слова — не просто стёб, а проверка. Он пытается понять, изменило ли меня соприкосновение с нормальной работой.

— Пока терпимо, — ответил я, надевая свой прорезиненный фартук.

— Терапия вас испортит, — предупредил он, аккуратно отделяя скальпелем одну ткань от другой. — Живые постоянно врут и притворяются. То они больные, когда на самом деле здоровы, то здоровые, когда уже стоят одной ногой в могиле.

— Мёртвые честнее, — согласился я. — Но, к сожалению, менее благодарны.

— Не всегда, Пирогов, — он хмыкнул, и его плечи едва заметно вздрогнули. — Иногда мёртвые благодарят куда щедрее живых.

Он произнёс это с едва заметной, загадочной улыбкой, не глядя на меня.

— Это как? — заинтересовался я.

— Со временем поймёте, — ответил он. — Если проживёте достаточно долго.

Он знает что-то, чего не знаю я? Что-то о природе смерти в этом мире, что отличается от всего, к чему я привык? Это я обязательно выясню.

Остаток дня прошёл в рутинной, но такой знакомой и успокаивающей работе.

Два вскрытия. Первое — пожилая женщина с обширным геморрагическим инсультом. Второе — мужчина средних лет с последней стадией цирроза. Его печень была похожа на старый, сморщенный камень.

К вечеру, перед уходом, я подвёл итоги дня. Сосуд показывал девятнадцать процентов. Я начал день с девятнадцати, потратил три на существование, получил три за диагностику матери и дочери.

Вышел в ноль. Но рост некро-силы… это был интересный побочный эффект. Мои руки становились твёрже, зрение — острее. Теперь я мог чувствовать остаточную энергию смерти на расстоянии пары метров, а не только при прямом контакте.

Возможно, ключ к решению проблемы лежит не только в Живе. Возможно, я ищу выход не в той плоскости. Что, если я смогу найти способ конвертировать одно в другое? Превратить силу смерти в топливо для жизни…

Эта мысль была новой. И опасной. Но мне уже не терпелось проверить свою догадку.

В метро было душно и многолюдно. Вечерний час пик выгнал на улицы всех офисных работников, и вагон был набит плотно, как банка с консервами.

Я почувствовал его раньше, чем увидел. Ощущение чужого, пристального взгляда на затылке. Не любопытного, не враждебного. Профессионального. Холодного. Я медленно обвёл взглядом вагон, скользя по лицам. И нашёл его.

Мужчина в сером, ничем не примечательном плаще, сидел в углу и слишком внимательно изучал газету. Слишком внимательно для того, кто едет уже четвёртую станцию и ни разу не перевернул страницу. Его лицо было серым, незапоминающимся, одежда — такой же. Идеальная униформа для того, чтобы раствориться в толпе. Профессионал. От Морозова, надо полагать.

Что ж, пусть следят. Пока что я примерный сотрудник, который просто едет домой с работы. С двух работ.

Но вот где именно я живу, его начальству знать совершенно необязательно.

На следующей станции, когда двери начали закрываться, я сделал то, чего он точно не ожидал. В последнюю секунду я выскользнул из вагона на платформу. Двери с шипением закрылись прямо перед его носом. Я видел, как он вскочил, но было уже поздно. Поезд тронулся.

Я постоял на платформе, дождался следующего состава и поехал. Мелочь, но пусть побегает. Терять хвост — полезный навык в любом мире.

У моего дома царила непривычная суета, которая резко контрастировала с респектабельной тишиной района. Во дворе стояли две машины с открытыми багажниками, из которых виднелись какие-то свёртки.

Вокруг сновали люди, их голоса были приглушёнными и нервными. Несколько человек сидели прямо на ступеньках подъезда, прижимая к себе окровавленные тряпки и глухо постанывая. В воздухе висел слабый, но отчётливый запах пороха и свежей крови.

— Ах да, — вспомнил я. — Стрелка же. Совсем забыл.

— Док! — окликнул меня Митька-Косой, заметив меня. — Наконец-то!

Двое бандитов, один из которых был Митька, бросились ко мне, явно намереваясь схватить под руки и потащить наверх. Я сделал лёгкий, почти ленивый шаг в сторону, и они пролетели мимо, едва не столкнувшись друг с другом.

— Не советую, — мой голос прозвучал холодно и веско.

— Док, некогда! — взмолился второй, незнакомый мне парень. — Там пацаны кровью истекают!

— Помните, что было в прошлый раз, когда вы пытались вести себя бесцеремонно? — спокойно напомнил я, глядя прямо на Митьку.

Они переглянулись.

— Помним, — Митька поморщился, потирая плечо. — Ты тогда Косте руку вывернул так, что он неделю не то что ложку — стакан держать не мог. Мы потом его к трём костоправам возили, никто не понял, как ты это сделал.

— Вот и славно, — кивнул я. — Ведите спокойно, и я спокойно пойду.

Квартира на третьем этаже была наспех превращена в лазарет. Запах крови, дешёвого антисептика и страха ударил в нос. На полу валялись окровавленные бинты. На диване, покрытом грязной простынёй, лежали стонущие раненые.

Я не стал метаться. Быстрый, чёткий триаж — сортировка по степени тяжести.

Первый — царапина на плече, жить будет. Второй — сломанные рёбра, больно, но не смертельно, пусть ждёт. Третий — пуля в ноге, нужно извлечь, но артерия не задета, тоже терпит. А вот четвёртый…

Я наклонился над ним. Он лежал на полу, на расстеленном пальто. Бледный, как полотно, дыхание поверхностное, едва уловимое, пульс на сонной артерии — нитевидный.

Пулевое ранение в живот, большая кровопотеря. Классика жанра. Без немедленной лапаротомии и переливания крови не выживет.

— Где Паша? — спросил я, накладывая жгут на бедро третьему раненому, чтобы остановить кровотечение.

— Сейчас придёт, — ответил Митька, нервно переминаясь с ноги на ногу.

И словно в ответ на его слова дверь распахнулась. В комнату ворвался незнакомый мне бандит с перекошенным от злости и страха лицом. В руке он сжимал массивный пистолет.

— Ты слишком долго! — рявкнул он не раздумывая, направляя ствол мне в голову. — Из-за тебя Серый может сдохнуть!

Холодный металл упёрся мне в висок. Я почувствовал резкий запах оружейного масла. Палец стрелка на спусковом крючке дрогнул. Не от страха. От ярости и неуверенности. Самый опасный тип стрелка.

— Убери пушку, идиот! — громовой голос прогремел от двери, заставив замолчать даже стонущих раненых. — Это НАШ врач!

Паша Чёрный Пёс вошёл в комнату. Массивный, под два метра ростом, с лицом, которое, казалось, видело всё и давно разучилось чему-либо удивляться. В его присутствии даже воздух стал тяжелее.

Но бандит с пистолетом не опустил оружие.

— Наш? Или ИХ? — он злобно посмотрел на Пашу. — Что-то долго он шёл! Я его в окно видел, он с Митькой внизу лясы точил, пока Серый тут подыхал! Может, он специально время тянул?!

Отлично.

Параноидальный идиот с пушкой у моего виска. Раненый, которому осталось минут десять жизни. И Паша, который пока не решил, на чьей он стороне.

Если я сейчас не начну оперировать, я потеряю пациента, а с ним — и драгоценную Живу. Если дёрнусь — потеряю голову, и тогда Жива мне уже не понадобится.

Проклятие, ты выбрало отличный момент для проверки на прочность.

Глава 9

Холодный металл давил на висок. Комната, казалось, сжалась до этого маленького пространства между стволом револьвера и моей головой.

В комнате повисла тяжёлая, вязкая тишина, нарушаемая только хриплым, булькающим дыханием раненого на столе. Этот звук был саундтреком к нашему маленькому спектаклю.

— Восемь минут до необратимого геморрагического шока, — сказал я спокойно, не обращая внимания на пистолет и глядя на раненого. — Семь минут пятьдесят секунд. Судя по цвету кожи и скорости падения давления, у него внутреннее кровотечение. Скорее всего, задета печень или селезёнка.

Я потянулся к своей медицинской сумке, которую поставил на стул, и начал доставать стерильные инструменты, раскладывая их на чистой салфетке. Скальпель, зажимы, иглодержатель.

Ствол сильнее вдавился мне в кожу.

— Стой! — рявкнул бандит, его голос сорвался на визг. — Ещё одно движение, и я стреляю!

— Семь минут сорок секунд, — продолжил я ледяным голосом, раскладывая инструменты. — Кровопотеря критическая. Внутреннее кровотечение усиливается с каждой секундой.

— Валера, ты что, глухой?! — Паша Чёрный сделал шаг вперёд, его массивное тело, казалось, заполнило собой всё пространство. Голос его был тихим, но угрожающим. — Док работает! Я последний раз повторяю. Опусти ствол. Ты мешаешь доктору спасать твоего же друга.

— Нет! — новичок Валера явно был на взводе, его глаза дико блестели. — Он специально тянул! Я видел, как он внизу болтал! Может, он с Серыми Волками заодно!

— Семь минут двадцать секунд, — я взял в руки зажим. — Повреждена печёночная артерия. Если не пережать её сейчас, начнётся обширный некроз тканей. Его будет уже не спасти.

— Я сказал, стой! — взвизгнул Валера. — Сейчас нажму!

Я наконец повернул голову и посмотрел ему прямо в глаза. Мой взгляд был абсолютно пустым, лишённым страха, гнева или любой другой эмоции.

Это был взгляд патологоанатома, смотрящего на интересный, но уже мёртвый образец. Кажется, это напугало его больше, чем любая угроза.

— Стреляй, — сказал я. — И тогда ты не просто позволишь Серому умереть. Ты станешь тем, кто его убил. Я единственный в этой комнате, кто может его спасти. У тебя тридцать секунд, чтобы решить, кем ты будешь сегодня — спасителем или палачом.

— Ты… ты блефуешь!

— Двадцать пять секунд, — я вернулся к инструментам, давая ему понять, что разговор окончен. — И запомни — я не ИХ врач. Я вообще ничей. Я просто делаю свою работу.

— Врёшь! — он ещё сильнее дёрнул затвор, и я услышал щелчок взведённого курка.

Идиот.

Ладно, Нюхль, твой выход.

Я подал едва уловимый мысленный сигнал. Нюхль, всё это время сидевший невидимой тенью под столом, метнулся к ноге бандита. Никто не видел его движения, но все услышали результат.

— А-А-А-А! — бандит взвыл, подпрыгнув так, словно его ударило током. — Что за…?!

В тот момент, когда он инстинктивно дёрнулся от укуса Нюхля, я резко отклонил голову в сторону. Пистолет в его руке дрогнул, и Паша не упустил этот момент.

Его кулак, тяжёлый, как молот, с сухим, отвратительным хрустом врезался в челюсть новичка. Тот даже не вскрикнул, просто обмяк и рухнул на пол, как мешок с картошкой. Пистолет со стуком выпал из его безвольной руки.

Я почувствовал, как Сосуд неприятно кольнуло. Минус пять процентов. Просто так. Проклятие среагировало на причинённый вред, пусть и косвенно, через фамильяра. Я вспомнил, как вывернул руку Косте и тоже заплатил за это своей жизненной силой.

Принцип «не навреди», похоже, был абсолютным. Никаких драк, никаких увечий. Слишком дорогое удовольствие.

— Извини, док, — Паша поднял оружие и засунул его за пояс. — Новенький. Горячий. Не в курсе правил.

— Правила простые, — сказал я, поворачиваясь к раненому и полностью игнорируя тело на полу. — Не мешать мне работать. Теперь тишина. У меня осталось шесть минут.

Кухонный стол, наспех протёртый водкой, был далёк от идеала операционной.

Обычная настольная лампа, повёрнутая к столу, била мне в глаза. Митька-Косой, назначенный ассистентом, стоял рядом, бледный, но старающийся держаться. Это была пародия на операционную, но для меня, привыкшего работать в полях, среди грязи и стонов, это были почти стерильные условия.

Скальпель легко вошёл в брюшную полость. Кровь. Много крови. Я работал быстро, методично, осушая полость тампонами, которые мне дрожащими руками подавал Митька.

— Зажим, — скомандовал я.

Он подал инструмент.

— Вижу источник, — пробормотал я, больше для себя. — Вот он. Пуля, пройдя навылет, разорвала край печени и задела печёночную артерию.

Кровотечение было не сильным, но постоянным. Как протекающий кран, который медленно, но верно опустошает резервуар жизни. Повезло — селезёнка и кишечник целы.

Работа заняла сорок минут. Сорок минут напряжённой, абсолютной концентрации, когда малейшая ошибка означала смерть. Но я не ошибался. Пятьсот лет практики в тёмных лабораториях научили меня работать в любых, даже самых немыслимых условиях.

— Готово, — объявил я, накладывая последний шов. — Выживет. Но ему нужны антибиотики и покой. И никакого алкоголя в ближайший год.

Серый лежал бледный, но его дыхание было ровным, а пульс, который я нащупал на его запястье, стал уверенным.

Я почувствовал, как тёплая, почти горячая волна благодарности вливается в мой Сосуд. Двенадцать процентов. Чистой, концентрированной благодарности от человека, которого я буквально вытащил из объятий смерти. Холод в груди отступил, сменившись приятной тяжестью. Силы возвращались.

— Следующий, — скомандовал я, отходя от стола.

Остальные раненые были проще. У одного было сквозное ранение плеча. Пуля прошла чисто, не задев кость и крупные сосуды. Повезло. Я промыл рану, зашил. Плюс два процента.

У другого — длинный, но неглубокий порез на боку. Видимо, чиркнули ножом. Пара хирургических скоб решила проблему. Ещё пять процентов. Третий отделался разбитой бровью и лёгким сотрясением. Пару швов и рекомендация поспать. Плюс два процента.

Итого двадцать один процент за вечер.

— Док, ты гений, — выдохнул Митька-Косой, когда всё было закончено. — Мы Серого вообще списали уже. Думали, всё.

— Я просто делаю свою работу, — пожал я плечами.

Двадцать один процент за один вечер. Отлично. Это не просто выживание, это уже накопление. Кажется, я нашёл свою золотую жилу. Она пахнет порохом, страхом и дешёвым антисептиком, но платит исправно.

Собирая инструменты, я заметил движение. Там, привязанный к тяжёлому деревянному стулу, сидел человек с грубым мешком на голове. Судя по хриплому дыханию и слабому движению, он был в сознании.

Я бросил на него беглый взгляд, но моё особое зрение тут же подсветило картину внутренних разрушений. Потоки Живы в его теле были как река, в которую бросили бомбу. Рваные, хаотичные всплески, смешанные с угасающими потоками.

Сломаны минимум три ребра. В брюшной полости — тёмное, медленно расползающееся пятно внутреннего кровотечения от разрыва селезёнки. Этот парень медленно тонул в собственной крови. Часов восемь до конца. Десять, а то и все двенадцать процентов Живы просто сидят на стуле и ждут, когда их заберёт смерть.

— Этому тоже нужна помощь, — сказал я, и мой голос прозвучал как констатация факта. Я сделал шаг к пленнику.

— Стой! — Паша Чёрный Пёс, до этого молча наблюдавший за моей работой, преградил мне путь. Он не угрожал, просто встал передо мной, как гора. — Не трогай. Это крыса из Серых Волков.

— У него внутреннее кровотечение, — возразил я. — К утру будет труп.

— Вот и славно, — хмыкнул Митька-Косой, перевязывая себе царапину на руке. — Одной крысой меньше.

— Живой пленник полезнее мёртвого, — заметил я, обращаясь к Паше. Это был не просто совет, а консультация специалиста по «человеческому ресурсу». — Информация, возможность обмена, рычаг давления. Мёртвый язык вам ничего не расскажет.

Паша на мгновение задумался, а затем положил мне на плечо свою тяжёлую, как медвежья лапа, руку.

— Док, я ценю твой ум. Но в этом деле есть правила. Этот — не просто враг. Он… особый случай. Мы его не трогаем. И ты его не трогаешь. Это не обсуждается.

Я кивнул.

Десять процентов Живы гниют на стуле, а эти идиоты даже не понимают, что теряют ценный актив. Ладно. Не хотите по-хорошему — будет по-моему. Раз уж днём нельзя, придётся работать в ночную смену. Дождёмся, пока все уснут.

— Как скажете, — произнёс я, закрывая сумку.

Сейчас прям, отдам я вам столько Живы. Держите карман шире!

Три часа ночи. В доме, который «Чёрные Псы» использовали как свою временную штаб-квартиру, царила тишина. Все спали — кто в кроватях, кто прямо на диванах в гостиной. Я бесшумно, как тень, выскользнул из своей комнаты.

В руке — медицинская сумка. Рядом, невидимый и беззвучный, семенил Нюхль, его зелёные огоньки горели в темноте от предвкушения.

Спуск в подвал был похож на погружение в склеп. Сырость, запах плесени и застарелой грязи. Внизу, в небольшой комнатке, было тихо. Пленник всё так же сидел на стуле, но теперь его голова безвольно свисала на грудь. Дыхание было едва уловимым, поверхностным.

Странно. Его же не трогали. Я бы почувствовал ауру чужой агрессии, если бы его допрашивали. Значит, его состояние ухудшилось само по себе. Не от побоев…, а от чего-то другого.

Я подошёл и одним резким движением сорвал с его головы грязный мешок.

И замер.

Под мешком оказалось лицо девушки. Молодой, лет двадцати.

Аристократические черты, высокие скулы, тёмные волосы, спутавшиеся и прилипшие ко лбу от пота. Даже в таком состоянии, с бледным, почти прозрачным лицом и синими кругами под глазами, было видно, что она из другого мира, из мира балов и светских раутов.

Но главное — не это. Главное — на её боку, под дорогой, но уже порванной блузкой, темнело огромное кровавое пятно. Рана, которую я не видел раньше. Рана, которая не имела никакого отношения к побоям «Чёрных Псов».

Я снова активировал магическое зрение. Так вот почему Нюхль так настаивал! Её аура была не просто повреждена — она была отравлена. Старое, уже несколько дней как полученное, плохо обработанное огнестрельное ранение.

Начинался сепсис. Потоки Живы были слабыми, прерывистыми, как умирающий пульс. Это были не десять процентов. Это были все двадцать, а то и двадцать пять! Это был джекпот!

Я работал в гулкой тишине подвала, при тусклом свете своего телефона, который положил на ближайшую бочку. Скальпель, зажим, антисептик. Я вычистил рану от грязи и обрывков ткани, остановил начинающийся некроз, вливая в неё свою собственную, драгоценную Живу, и наложил несколько аккуратных швов. Это была ювелирная работа в абсолютно антисанитарных условиях.

Она застонала и открыла глаза. Взгляд был испуганным, но уже осмысленным.

— Кто… вы? — прошептала она.

— Лекарь, — ответил я, убирая инструменты. — Как вас зовут?

— Аглая… — она с трудом сглотнула. — Аглая Ливенталь.

Дочь графа Ливенталя? У «Чёрных Псов»? С пулевым ранением, которое они не наносили? Интересно. Очень интересно. Кажется, я нашёл не только источник Живы, но и клубок очень опасных тайн.

— Вам нужно в больницу, — сказал я, заканчивая накладывать последний шов. Мой голос в гулкой тишине подвала прозвучал как приговор. — Инфекцию я предотвратил, но рана серьёзная. Без нормальных условий и курса антибиотиков начнётся гангрена.

— Нет, — она покачала головой, её тёмные волосы прилипли к бледному лбу. — Никаких больниц.

— Без полноценного лечения умрёте через пару дней, — я констатировал факт, а не угрожал.

— Пусть, — прошептала она.

Её голос был слабым, но в нём была стальная решимость. Она не боялась смерти. И она не была благодарна.

А это означало две вещи. Во-первых, она — не обычная кисейная барышня. Во-вторых, и это куда важнее, моё проклятие не засчитает это спасение. Лечение не завершено, пока пациент не будет в безопасности и не испытает осознанную благодарность.

А эта упрямица, похоже, благодарить меня не собиралась. Значит, нужно было довести дело до конца. По моим правилам, а не по её.

— Пойдёмте, — я закрыл свою медицинскую сумку, и щелчок замка прозвучал в тишине подвала как выстрел. — Я заберу вас отсюда.

Она удивлённо подняла брови. В её серых, как грозовое небо, глазах мелькнуло недоумение.

— Куда? Обратно к этим… «Чёрным Псам»? Они же продолжат допрос.

— К себе, — коротко ответил я, перерезая верёвки на её запястьях. — Я живу этажом выше.

— Вы с ума сошли? — её голос окреп от изумления. — Так близко… Это же первое место, где они будут искать!

— Нет, — я покачал головой, помогая ей встать. Она пошатнулась, и мне пришлось её придержать. — Это последнее место. Никто не ищет пропажу в кармане у вора. Чем ближе к врагу, тем безопаснее. Прописная истина. Идём.

Хотя мою комнату тоже могут проверить, когда будут искать девушку. Но к этому легко подготовиться. Спрятать её.

Нюхль, до этого тихо сидевший в углу и наблюдавший за нашим диалогом, коротко и по-деловому клацнул челюстями, одобряя рациональность моего плана.

Я без труда подхватил её на руки. Она оказалась почти невесомой, как птица с полыми костями. Пока мы поднимались по тёмной, скрипучей лестнице, она молчала, но я чувствовал на себе её пристальный, изучающий взгляд. Она пыталась понять, кто я такой — спаситель, тюремщик или просто сумасшедший.

Пусть думает. Главное, что она жива и находится под моим контролем. А значит, мои двадцать два процента Живы не были потрачены впустую. Я их ещё верну.

В своей квартире я уложил её на старую, скрипучую раскладушку. Она оглядела мою спартанскую обстановку — стол, стул, шкаф, горы книг. Контраст между её аристократическим миром и моей безликой берлогой был разительным.

Я обработал её рану ещё раз, используя остатки антисептиков из своей сумки. Этого было мало. До утра продержится, а после работы я принесу из клиники нормальные медикаменты и пару ампул антибиотиков.

— Я спас вашу жизнь, — сказал я, затягивая последнюю повязку. Я не хвастался, а просто констатировал факт, который давал мне определённые права. — Потратил на это значительные ресурсы. И теперь я имею право знать, во что ввязался. Как вы, аристократка из рода Ливенталь, попали в подвал к «Чёрным Псам»? Что им было нужно?

Она молчала, упрямо отвернувшись к стене. Её профиль в тусклом свете ночника был резким и гордым.

— Могли и не спасать, — наконец ответила она, и её голос был холодным, как лёд. — Я вас об этом не просила.

Я усмехнулся про себя.

Значит, по-хорошему она не хочет. Упрямая. Что ж, это даже интересно. Ладно. У меня есть время. Она в моей квартире, слаба и полностью зависит от меня. Рано или поздно плотина её гордости даст трещину.

А пока — она просто пациент, которого нужно долечить. И который, в конечном счёте, заплатит по моим счетам. Просто она об этом ещё не знает.

Я оставил её и ушёл в другую комнату, рухнув на кровать. Сон был коротким и поверхностным.

Утро я встретил разбитым, но с чувством выполненной работы. Проверил Сосуд — двадцать два процента. Упрямая пигалица не стала меня благодарить. Только зря Живу на неё потратил!

Аглая выглядела значительно лучше. Лихорадочный румянец спал, на щеках даже появился лёгкий цвет. Дыхание стало ровным и глубоким. Когда я вошёл в комнату с двумя чашками дешёвого чая, она как раз сидела на раскладушке, пытаясь привести в порядок свои спутанные волосы.

— Можно мне остаться? — спросила она тихо, когда я протянул ей чашку. Она смотрела на меня уже не с вызовом, а с чем-то похожим на уязвимость, смешанную с осторожностью. — Мне… пока некуда идти.

Рассказывать, кто она и что с ней случилось, она не хочет. А остаться в квартире у незнакомого мужчины, который нашёл её истекающей кровью и вылечил — это пожалуйста. Ох, женщины! Логика, достойная безумного бога. Впрочем, мне это только на руку.

Оставить её здесь — значит контролировать ситуацию, процесс её лечения и, в конечном итоге, получение моей «оплаты». Отпустить её, недолеченную и напуганную, — значит потерять контроль и потенциально провалить «задание» от проклятия. Выбор был очевиден.

— Оставайтесь, — кивнул я. — Столько, сколько потребуется для вашего полного выздоровления. Но с одним условием. Вы не выходите из этой квартиры и никому не открываете дверь.

Я вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь, и направился в прихожую. Аглая осталась сидеть на раскладушке, провожая меня задумчивым взглядом.

Уже в коридоре, убедившись, что она меня не видит, я достал из кармана маленький, почти стершийся кусочек мела. Я не стал чертить сложных печатей на полу — это было бы слишком заметно.

Вместо этого я провёл пальцем, смоченным слюной и смешанным с меловой пылью, по внутренней стороне дверного косяка, начертав всего одну, но очень эффективную руну удержания.

Она вспыхнула на мгновение тусклым, почти невидимым фиолетовым светом и тут же погасла, впитавшись в старое дерево и став абсолютно незаметной. Расход энергии был минимальным. Теперь, если Аглая попытается открыть входную дверь, та просто не поддастся, словно заперта на десяток дополнительных замков.

— Это удержит вас внутри. Для вашей же безопасности, — сказал я в пустоту, поднимаясь на ноги. — И для моего спокойствия.

Всё равно красть здесь нечего, кроме стопки медицинских учебников. А те, судя по всему, её вряд ли заинтересуют.

Утреннее метро было похоже на реку из человеческих тел, несущуюся по венам города. Я стоял, прижавшись к двери, и пытался отгородиться от этого хаоса, листая свежий номер медицинского журнала, страницы которого я на самом деле даже не видел.

И тут я почувствовал его. Тот же самый пристальный, профессионально-пустой взгляд.

Я поднял глаза. Тот же человек в сером, непримечательном плаще. Второй день подряд в одном и том же вагоне.

Значит, моя вчерашняя уловка с отрывом дала лишь временную передышку. Морозов всё-таки выяснил, где я живу. Очевидно, его люди просто дождались меня сегодня утром у выхода из дома. Профессионально.

Я на мгновение прикрыл глаза, сканируя себя толикой некромантской силы на предмет магических маячков. Пусто. Никакой чужеродной магии.

Странно. Если он знает мой адрес, зачем продолжать эту демонстративную слежку в метро? Это неэффективно. Он мог бы просто поставить стационарный пост у дома.

Значит, он не просто следил.

Тот человек стоял в трёх метрах от меня, держась за поручень, и открыто, не отводя взгляда, наблюдал. Когда наши глаза встретились, он даже не дрогнул.

Это не слежка. Это психологическое давление. Морозов показывает, что он знает, где я, что я делаю, и что я никуда от него не денусь. Он ждёт моей ошибки, ждёт, когда я сломаюсь под этим прессом.

Я медленно закрыл журнал.

Пусть знают, что я в курсе. И что я не боюсь. Иногда лучшая защита — это наглое, демонстративное нападение. Так я заставлю их играть по моим правилам.

Я начал медленно двигаться сквозь толпу, протискиваясь мимо сонных тел. Все взгляды в этой части вагона обратились на меня, а затем на того, к кому я шёл. Человек в сером напрягся.

— Доброе утро, — сказал я, остановившись прямо перед ним. Мой голос был спокойным, почти дружелюбным. — Вон там освободилось место. Не желаете присесть? Стоять в такой духоте утомительно.

Мужчина дёрнулся, как от удара. Он явно не ожидал прямого контакта. Он уронил газету, которую до этого сжимал в руке.

— Я… нет, спасибо, — пробормотал он, его лицо начало заливаться краской.

— Как пожелаете, — я пожал плечами и с той же неспешностью вернулся на своё место у дверей. А затем, достаточно громко, чтобы он услышал, добавил: — Кстати, передайте Александру Сергеевичу, что слежка более эффективна, когда объект о ней не знает. А когда она становится такой очевидной, это уже называется эскортом. Приятно чувствовать себя важной персоной.

Лицо следящего стало пунцовым. На следующей станции, как только двери открылись, он вылетел из вагона, едва не сбив с ног мужчину в полицейской форме.

Я усмехнулся.

Ординаторская встретила меня напряжённой, наэлектризованной атмосферой. Волков сидел в дальнем углу, как разъярённый бык, и сверлил меня взглядом.

Костя-подхалим, ещё вчера готовый носить меня на руках, сегодня демонстративно отодвинул свой стул, когда я сел рядом. Варвара и Ольга, мои «спасительницы» из ночной смены, уткнулись в истории болезней с таким усердием, будто готовились к экзамену на звание академика.

— Доброе утро, коллеги, — начал Сомов, входя в ординаторскую с чашкой дымящегося чая. Он окинул всех быстрым взглядом. — Начнём с проблемных случаев. Егор, как там ваша пациентка из седьмой палаты? Третью неделю не можете поставить точный диагноз.

Волков напрягся, встал. Он явно не был готов к такому началу.

— Сложный случай, Пётр Александрович, — промямлил он. — Симптомы… они не складываются в единую клиническую картину.

— Перечислите, — потребовал Сомов, отпивая чай.

— Слабость, периодическая лихорадка, боли в суставах… мигрирующие, — он листал историю болезни. — Анализы на ревматоидный фактор и волчанку отрицательные. СОЭ повышена, но это неспецифичный маркер…

— Болезнь Уиппла? — выдвинул я теорию.

Мой голос прозвучал в наступившей тишине как гром. Все взгляды, даже взгляды Варвары и Ольги, обратились ко мне.

— Бред! — Волков фыркнул. — Это редчайшее заболевание, один случай на миллион! К тому же, анализы на все распространённые инфекции чистые!

— А биопсию тонкой кишки вы делали? — спокойно уточнил я.

— Нет, но это инвазивная процедура, для неё нужны веские основания… — фырчал Волков.

— А ПЦР-диагностику на Троферима Уиппла делали? — продолжил я.

— Я же сказал, это редчайшее заболевание! — почти взорвался Волков.

— Продолжайте, Пирогов, — вмешался Сомов, заинтересованно наклонившись вперёд. На его лице играла лёгкая улыбка. Он наслаждался представлением.

Глава 10

Я встал и подошёл к большой маркерной доске на стене.

— Классическая триада — артралгия, лихорадка, диарея. Все зацикливаются на ревматологии, потому что это очевидно и лежит на поверхности. Но вы упускаете главное.

Я взял маркер и начал рисовать схемы, связывая симптомы, которые, казалось бы, не были связаны между собой:

— Пациентка жаловалась на диарею и потерю веса? Да. Это кишечные проявления, которые часто игнорируют. Жаловалась на забывчивость и проблемы с концентрацией? Да. Это неврологические проявления. Болезнь Уиппла — это системное заболевание, оно поражает не только кишечник.

— Откуда вы знаете про забывчивость? — напрягся Волков. — Я этого не озвучивал!

— В истории болезни было, — я пожал плечами. — В разделе «жалобы при поступлении», на второй странице. Вы, видимо, пропустили. И ещё, — я повернулся к нему, — потемнение кожи на костяшках пальцев. Вы списали это на «возрастные изменения». Но это классическая гиперпигментация, один из ключевых признаков при Уиппле. Артралгия, диарея, деменция, гиперпигментация. Сложите два и два, коллеги. Картина ясна как день.

В ординаторской повисла тишина.

Волков стоял, открыв рот, и его лицо переходило от красного к бледному. Он был разгромлен. Публично и унизительно. Костя-подхалим смотрел на меня с новым, подобострастным восхищением. Варвара и Ольга — с изумлением, смешанным с чем-то ещё. Они видели не просто «везунчика», а диагноста.

Сомов с удовлетворённой улыбкой кивнул. Он поставил на меня, и я выиграл для него этот раунд.

— Логично, — сказал он. — Егор, немедленно назначьте пациентке биопсию тонкой кишки и ПЦР-диагностику. Если Пирогов прав, ей нужен длительный курс антибиотиков. Очень длительный. Иначе рецидив и смерть.

Волков молча кипел от злости, но спорить не смел.

После разбора ещё нескольких случаев, уже без моего участия, Сомов подозвал меня и дал мне список из пяти пациентов.

— Стандартные осмотры, Пирогов. Ничего сложного.

Он сказал «ничего сложного», но все в комнате понимали, что это была лишь формальность. Сегодняшняя дуэль изменила расстановку сил.

Я вышел из ординаторской, оставляя за спиной униженного Волкова и ошарашенных коллег. Это было приятное чувство. Власть — это не только магия и легионы мертвецов. Иногда это просто знание, которое ставит на место зарвавшегося идиота.

Я мысленно позвал Нюхля. Костяная ящерица немедленно материализовалась у моих ног, невидимая для всех остальных, и с нетерпением посмотрела на меня своими зелёными огоньками. «Что, хозяин? Новое задание? Кого укусить?»

«Видишь того злого дядю с красными пятнами на шее? Который сейчас выглядит так, будто проглотил лимон целиком? Следуй за ним. Сделай его день… интересным. Но без укусов. Мы переходим на новый уровень. Психологическое давление».

Нюхль радостно клацнул челюстями.

«Для начала стащи что-нибудь важное. Ключи от его кабинета, например. Пусть ищет, потеет, опаздывает на приём».

Ящерица кивнула и тенью поскакала за Волковым, который как раз выходил из ординаторской.

План мести был прост и элегантен в своей мелочности. Сначала стащить ключи от кабинета. Потом можно будет перекладывать его стетоскоп в самые неожиданные места — в мусорное ведро, в чайник, в карман к другому врачу.

Двигать документы на его столе, пока он не смотрит. Издавать странные, необъяснимые звуки во время важных осмотров…

Мелочно? О да. Но эффективно? Посмотрим через неделю, когда он начнёт сомневаться в собственном рассудке и бояться заходить в свой кабинет.

Следующие два часа прошли в монотонной, удручающей работе. Пять пациентов, пять стандартных, скучных проблем. Контраст между моими ожиданиями (сложные случаи, умирающие пациенты) и реальностью (банальные болячки) был огромен.

Первой была пожилая дама, которая жаловалась на давление, но при этом требовала разрешить ей пить крепкий кофе три раза в день. Я терпеливо прописал ей диету и скорректировал дозу препарата, выслушав пятнадцатиминутную лекцию о том, что «в её время такого не было» и «все эти ваши новомодные таблетки — одна химия». Она ушла, вполне довольная моим вниманием, оставив мне жалкие полпроцента благодарности и потраченные нервы.

Второй — мужчина средних лет, который был абсолютно уверен, что у него опухоль мозга, потому что у него «стучало в висках». После десятиминутного осмотра я нашёл банальное защемление шейного нерва, провёл короткий сеанс точечного массажа и отправил его к неврологу. Он ушёл, сияя от облегчения. Процент Живы за то, что я избавил его от ипохондрии.

Третья — молодая девушка с гастритом, вызванным диетой из кофе и сигарет. Диета, антациды, контроль через две недели. Ещё полпроцента.

Четвёртый и пятый — супружеская пара с обычным ОРВИ, которые требовали к себе внимания, как к умирающим от чумы. Я выписал им стандартное лечение и оформил больничный лист, получив в сумме ещё один процент.

Итого — три процента. Три! Я едва покрыл дневной расход. Это была не работа, а благотворительность. Я тратил свои уникальные способности на лечение насморка и повышенного давления.

Мне нужны умирающие, а не ипохондрики! Где все те, от кого отказались другие врачи? Где сложные, запущенные случаи, которые Сомов мне обещал?

— Нюхль! — позвал я мысленно, когда вернулся в пустую ординаторскую.

Ящерица тут же материализовалась передо мной, гордо держа в костяных зубах связку ключей с брелоком в виде герба Волковых.

— Молодец, — я забрал ключи. — А теперь хватит играть с Волковым! Это всё весело, но непродуктивно!

Я положил ключи на стол Сомова — пусть Волков думает, что сам их там забыл. Моё раздражение росло.

— Ищи мне настоящих пациентов! — приказал я фамильяру. — Понимаешь? Тех, кто стоит на пороге! Тех, кому осталось несколько часов или дней, а не лет! Мне нужна большая рыба, а не эта мелочь!

Нюхль перестал играть. Зелёные огоньки в его глазницах вспыхнули ярче. Он понял. Понял всю серьёзность моего положения. Он коротко, по-деловому кивнул и растворился в воздухе, отправляясь на настоящую охоту.

***

Елизавета Золотова, отложив глянцевый французский журнал, полулежала на горе шёлковых подушек. Руки она скрестила на груди, а её красивое лицо выражало холодное, непреклонное упрямство. Она была похожа на королеву, принимающую просителей.

Перед ней, словно на ковре у монарха, стояли Пётр Александрович Сомов и старшая медсестра Глафира Степановна. Сомов пытался сохранить на лице маску терпеливого профессионала, но подрагивающий желвак на его щеке выдавал напряжение. Глафира Степановна же, наоборот, не скрывала своего негодования и буквально кипела.

— Я не просто требую, Пётр Александрович, я настаиваю, — заявила Золотова тоном, не терпящим возражений. — Моим лечащим врачом будет только доктор Пирогов. Остальные… меня не устраивают.

Сомов удивлённо приподнял бровь и даже сделал шаг назад, изображая искреннюю обиду.

— Елизавета Аркадьевна, позвольте… А чем же я, ваш лечащий врач, вас не устраиваю? Я думал, у нас с вами полное взаимопонимание.

Золотова тут же сменила тон с требовательного на бархатно-воркующий.

— Ну что вы, Пётр Александрович! Вы — лучший! Настоящее светило! — она кокетливо улыбнулась. — Но вы видите картину в целом. А доктор Пирогов… у него такой… деликатный подход к деталям. Он единственный, кто отнёсся к моему страху с пониманием. И кровь берёт так, что я даже не замечаю!

— Вот до чего дошло! — не выдержав, прошипела Глафира Степановна, обращаясь скорее к Сомову. — Потакаем капризам, а теперь выскочки-бастарды будут ставить под сомнение компетентность заведующего отделением!

Золотова медленно повернула голову к старшей медсестре, и в её глазах блеснула сталь.

— Простите, что вы сказали? — её голос стал тихим и ледяным.

— Она сказала, что доктор Пирогов сейчас очень перегружен, — быстро вмешался Сомов, спасая ситуацию. — У него много пациентов, он работает на два отделения…

— Мне плевать! — Золотова снова повысила голос, отбрасывая вежливость. — Или моим врачом будет он, или я жалуюсь мужу! А он, я вам напомню, спонсирует закупку половины вашего нового оборудования. Если моим врачом не будет Пирогов, я позабочусь, чтобы тот новый магический томограф, который вы так ждёте, уехал в другую клинику. Вам ясно?

Сомов тяжело вздохнул. На его лице отразилась вся усталость мира. Он проиграл. Выбора не было.

— Хорошо, Елизавета Аркадьевна. Я поговорю с доктором Пироговым.

— Вот и славно, — Золотова с победным видом откинулась на подушки, снова взяв в руки журнал. — И пусть приходит сегодня. Мне нужно сдать новые анализы.

Выйдя из палаты, Глафира Степановна буквально взорвалась.

— Пётр Александрович, это же неправильно! Мы идём у него на поводу! Потакать этим капризам! Этот Пирогов ещё напортачит, вот увидите!

— Глафира Степановна, — устало ответил Сомов, останавливаясь и потирая переносицу. — Иногда приходится выбирать между принципами и финансированием. И, увы, без второго первые становятся просто красивыми словами в некрологе.

***

Я вышел из ординаторской, направляясь в лабораторию за последними результатами анализов. В коридоре кипела обычная больничная жизнь — сновали медсестры, катили каталки санитары, где-то в отдалении спорили о чём-то врачи. Я шёл, погружённый в свои мысли, анализируя итоги дня.

— Святослав! Герой дня! — раздалось из-за поворота.

Я едва успел отскочить в сторону, когда из-за угла, едва не сбив меня с ног, вылетел Фёдор. Он затормозил так резко, что подошвы его ботинок взвизгнули по кафельному полу. С горящими глазами и улыбкой до ушей, он выглядел как вестник хороших, но очень шумных новостей.

— Слышал, ты сегодня Волкова не просто уделал, ты его по полу размазал! — воскликнул он, понизив голос до громкого шёпота, который слышал, кажется, весь коридор. — Вся клиника гудит! Говорят, ты диагноз поставил, даже не взглянув на пациентку.

— Просто высказал обоснованное предположение, — пожал я плечами, не отрываясь от бумаг.

— Ага, предположение! — захохотал Фёдор. — Весь этаж гудит! Болезнь Уиппла! Волков теперь ходит как в воду опущенный. Его Сомов так отчитал, что стены дрожали!

Он наклонился ближе, понизив голос до заговорщического шёпота.

— А ещё говорят, он ключи от кабинета потерял и полчаса по всему этажу бегал, как ошпаренный. Нашёл у Сомова на столе. Клянётся, что не оставлял. Говорит, нечистая сила!

Нюхль отлично поработал.

— Странные вещи иногда случаются, — улыбнулся я.

— Это точно! — Фёдор хлопнул меня по плечу. — Слушай, раз такое дело, может, вечерком пивка попьём? Отметим твои успехи?

Предложение вызвало неожиданное отторжение. Запах пива, солода, брожения… слишком напоминал запахи из лаборатории и морга. В моей прошлой жизни алкоголь использовался только для консервации органов, а не для удовольствия.

Это была привычка, въевшаяся в самую суть. Мысль о пиве была мимолётной слабостью, вызванной потребностями этого тела, но моя истинная природа противилась этому.

— Спасибо, Фёдор, но я сегодня занят, — вежливо отказался я. — Нужно подготовиться к завтрашнему дню. Может, в другой раз.

— Ладно, как знаешь, — Фёдор ничуть не обиделся. — Если передумаешь — я до девяти в «Трёх медведях». Забегай!

Он умчался так же стремительно, как и появился, оставив за собой шлейф позитивной энергии и лёгкого хаоса.

Забавно.

Всего несколько дней назад я был безработным бастардом, а теперь у меня есть две работы, влиятельные враги, капризные пациентки-графини и даже первый друг. Я быстро обрастал связями в этом мире. И это могло быть как очень полезно, так и смертельно опасно.

Я оставил Фёдора праздновать мои «подвиги» и направился выполнять последние поручения Сомова на сегодня. Нужно было забрать несколько историй болезни из архива.

Я только вернулся к бумагам, как почувствовал знакомое покалывание за левым ухом — фирменный сигнал Нюхля. И судя по силе этого «покалывания», он был чем-то очень, очень взволнован.

Воздух замерцал, и передо мной с лёгким костяным стуком приземлился мой фамильяр. Он стоял на задних лапах и отчаянно размахивал передними, как дирижёр, пытающийся управлять невидимым оркестром. Его челюсть клацала с такой скоростью, что звук напоминал заводную трещотку.

— Нашёл? — спросил я шёпотом, наклоняясь к нему.

Он закивал с такой бешеной энергией, что я испугался, как бы его маленький череп не отвалился от позвоночника.

Наконец-то! Большая рыба! Сочный кусок Живы, который позволит мне не просто выживать, а накапливать! Я уже мысленно прикидывал, как незаметно проникнуть в нужную палату…

Нюхль тем временем продолжал свою пантомиму. Он показал когтистой лапой наверх, на потолок, а потом картинно завалился на бок, раскинув лапы и высунув воображаемый язык. Классическое изображение смерти.

— Кто-то умирает наверху? — уточнил я.

Снова яростный кивок. Потом Нюхль вскочил, выпрямился, задрал нос и нацепил на голову воображаемую корону, сделанную из воздуха.

— Важная персона?

Восторженное, громкое клацанье челюстей было мне ответом.

В этот самый момент из-за угла коридора вышел Сомов. Его лицо было непроницаемым, но я уловил в его походке нотки раздражения.

— Пирогов! — его голос был резким и нетерпеливым. — Я вас везде ищу!

Нюхль испуганно дёрнулся и тут же растворился в воздухе. Я мысленно приказал ему оставаться невидимым и, стараясь скрыть своё крайнее разочарование, повернулся к заведующему.

— Пётр Александрович, — учтиво кивнул я, — как раз закончил с анализами.

— Забудьте про анализы, — отмахнулся он. — У нас новая проблема. Пациентка Золотова. Она требует только вас. Никого другого не признаёт. Придётся взять её как постоянную пациентку.

— Она же практически здорова. Это просто капризы богатой дамы. Мои навыки там не нужны, — я хотел отказаться.

— Пирогов, я понимаю ваше желание заниматься «интересными» случаями, — ответ Сомова был безапелляционным. — Но сейчас речь идёт не о политике. А о финансировании. Муж Золотовой — наш главный спонсор. И сейчас он требует, чтобы его жену вёл лучший. А после вчерашнего случая, как вы понимаете, лучшим он считает вас. Это не просьба. Это приказ.

Я на мгновение замолчал, давая ему понять, что обдумываю его слова, а не просто готов подчиниться.

— Хорошо, Пётр Александрович, — сказал я наконец. — Я понимаю важность финансирования. И буду вести госпожу Золотову. Но у меня есть встречное условие.

Сомов удивлённо приподнял бровь.

— Условие?

— Да. Раз уж я теперь буду тратить своё время на ВИП-пациентов с их воображаемыми недугами, я хочу получить взамен что-то действительно стоящее. Я хочу получить право первым браться за самый сложный случай в вашем отделении. За пациента, от которого отказались другие. За тот, что считается смертельным.

Сомов смотрел на меня с нескрываемым изумлением. Он ожидал просьбу о деньгах, о должности, о чём угодно, но не об этом.

— Вы хотите… добровольно взять на себя безнадёжного пациента? — переспросил он. — Зачем? Это верный способ испортить себе статистику и репутацию в самом начале карьеры.

— Я хочу получить опыт, которого не получишь, леча капризы и насморк, — ответил я. — И я хочу доказать, что способен на большее. Для меня это принципиально. Я веду вашу капризную графиню, а вы, как только в отделении появляется «смертник», отдаёте его мне. Первому.

Он долго смотрел на меня, и его взгляд из удивлённого превратился в… одобрительный. Он увидел не странность, а запредельные амбиции.

— А вы, Пирогов, не так просты, как кажетесь, — он усмехнулся. — Мне нравится ваш азарт. Это дерзко. Но мне это нравится. Идёт, — наконец кивнул он. — Договорились. Как только у нас появится пациент, на котором все поставили крест, он — ваш. А теперь идёмте. Ваша новая пациентка ждёт.

Он развернулся и зашагал по коридору. Я усмехнулся про себя.

Он думает, что я рвусь в бой ради славы и амбиций. Он не понимает, что только что отдал мне ключи от золотой жилы. От неиссякаемого источника самой чистой и мощной Живы.

Я мысленно отдал приказ Нюхлю: «Отбой. Охота отменяется. У нас появился официальный поставщик».

Сомов развернулся и зашагал по коридору, явно ожидая, что я немедленно последую за ним. Я на мгновение замер, бросив взгляд на то место, где исчез Нюхль.

— Пирогов? — Сомов обернулся, его бровь вопросительно изогнулась.

— Иду, — ответил я.

Мы шли по коридорам терапевтического отделения, залитым стерильным, безжалостным светом.

Сомов шёл впереди, как ледокол, его белый халат развевался при каждом решительном шаге.

— Золотова сильно нервничает, — начал он, не оборачиваясь. — Она только что отказала трём врачам. Даже Степанова из ВИП-отделения не подпустила к себе, заявив, что у него «неприятный одеколон».

Вот же проклятье. Один раз проявил толику терпения к её театральным стонам, и теперь не отвяжется.

— Знаете, Пирогов, — продолжил Сомов, — я работаю в этой клинике двадцать пять лет. Я видел всё. Истерики, угрозы, подкуп. Но чтобы пациентка отказывала самому профессору Степанову, светилу нашей медицины, потому что ей «не понравился его парфюм»… это что-то новое. А всё вы. Чем вы её так очаровали, позвольте спросить?

Я почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение к плечу. Словно на него села большая сухая бабочка. Но я знал, что это не бабочка. Это мой костяной фамильяр, который решил, что сейчас самое время для пантомимы.

Нюхль, невидимый для всех, кроме меня, уцепился своими маленькими костяными лапками за воротник моего халата и принялся с силой тянуть меня за мочку уха, отчаянно указывая второй когтистой лапкой на потолок.

Он все не успокаивался и хотел показать мне пациента.

— Говорит, что вы единственный, кто её понимает, — продолжал Сомов. — Даже намекнула, что может пожаловаться мужу, если мы пришлём к ней кого-то другого. А нам сейчас конфликт с главным спонсором совершенно не нужен.

Я попытался незаметно смахнуть фамильяра, делая вид, что поправляю воротник. Нюхль, проявив чудеса акробатики, увернулся и перепрыгнул на другое плечо.

— Она даже Морозову звонила, — Сомов наконец обернулся ко мне. — Лично требовала, чтобы вас назначили её лечащим врачом. Знаете, что он мне сказал? «Если Пирогов так нравится пациентам, значит, он делает что-то правильно. Выполняйте».

— Угу, — ответил я, наблюдая, как Нюхль перешёл к следующему акту. Он картинно схватился за своё несуществующее горло, его челюсть отвисла, а зелёные огоньки в глазницах начали медленно тускнеть, изображая предсмертные конвульсии.

Я мысленно аплодировал его актёрскому таланту, одновременно проклиная его на всех известных мне мёртвых языках. Он не просто показывал. Он кричал мне без слов: «Там, наверху, умирает! А ты идёшь к этой симулянтке!»

— Десять минут твой умирающий подождать не может? — шикнул я на него. — Сейчас отделаюсь от них и пойдём!

Нюхль на мгновение замер, прекратив свою пантомиму. Его зелёные огоньки задумчиво моргнули. Он словно прислушался к чему-то далёкому, оценил ситуацию, а затем… уверенно закивал головой. Мол, да, хозяин, минут десять-пятнадцать у нас в запасе есть.

— Вы меня вообще слушаете, Пирогов? — Сомов остановился так резко, что я едва не врезался в него.

— Да, конечно, — я быстро вернулся к сути разговора. — Золотова. Требует меня. Звонила Морозову. Уже рассказывает о новой жалобе.

— Именно! — Сомов разочарованно покачал головой. — Теперь у неё мигрирующие боли в сердце. Вчера кололо слева, сегодня, видите ли, справа, а завтра, я не удивлюсь, если заболит где-нибудь в пятке. И знаете, что? Она уверена, что это редчайшее заболевание, о котором она прочитала в каком-то дурацком дамском журнале. Идите, Пирогов. И сделайте что-нибудь.

Палата Золотовой утопала в цветах.

Огромные букеты роз стояли в хрустальных вазах, их сладкий аромат смешивался с запахом дорогих французских духов. На прикроватном столике, рядом с модным журналом, стояла тарелка с нетронутыми пирожными и ведёрко со льдом, в котором охлаждалась бутылка шампанского.

Больничная палата? Нет. Будуар скучающей аристократки, которая нашла себе новую, увлекательную игру — игру в «загадочную болезнь».

Елизавета Золотова лежала на кровати в пеньюаре цвета слоновой кости, листая глянцевые страницы.

— Доктор Пирогов! Наконец-то! — она отбросила журнал и театрально всплеснула руками. — Я знала, что вы придёте! Я чувствовала! Эти другие врачи… они совершенно меня не понимают! Они видят только анализы, а не мою тонкую, страдающую душу!

Я активировал некро-зрение.

Её Жива сияла ровным, здоровым, почти наглым светом. Никаких отклонений. Разве что лёгкое, едва заметное помутнение в районе печени — последствия вчерашней бутылки шампанского, не иначе.

— После вашей терапии мне стало гораздо лучше, — продолжала она, — но появились новые, ужасные симптомы! Сердце колет то тут, то там, особенно когда я смотрю грустные фильмы! А вчера, представляете, у меня случилась одышка, когда я пыталась выбрать между двумя бриллиантовыми колье! Это же верный признак сердечной недостаточности!

Она продолжала перечислять свои «симптомы» — от мнимой аритмии до воображаемой одышки после подъёма с кровати. Я кивал, делая вид, что внимательно слушаю и глубоко сопереживаю, пока Нюхль, невидимый и неугомонный, не начал новое представление.

Он снова показал наверх, отчаянно замахал всеми четырьмя конечностями и с драматическим стуком рухнул «замертво» на шёлковую подушку, изображая самую мучительную агонию, на которую был способен скелет ящерицы.

И тут меня осенило. Мне нужно было убрать её из палаты. Под любым предлогом. Мне нужно было наверх.

— Вам определенно нужен свежий воздух, — перебил я её поток жалоб. — Прямо сейчас.

— О! — глаза Золотовой загорелись. — Вы хотите прогуляться со мной по саду? Как мило! Но я так слаба, я едва могу подняться с кровати…

— Каталка, — быстро нашёлся я. — Это новая терапевтическая методика из Швейцарии. Динамическая оксигенация. Перемещение пациента на свежем воздухе в горизонтальном положении улучшает циркуляцию крови и… стимулирует выработку эндорфинов, гормонов радости.

— Каталка? — она приподняла идеально выщипанную бровь. — Как необычно! Обожаю авангардные методы лечения! Все мои подруги будут в шоке, когда я им расскажу! Скорее, доктор, везите меня!

Кажется, я нашёл способ попасть наверх.

Я с самым серьёзным и профессиональным видом помог Золотовой пересесть с кровати на каталку, аккуратно укрыв её ноги пледом.

— Очень важно, Елизавета Аркадьевна, чтобы ваше тело находилось в строго горизонтальном положении, — вещал я с авторитетом в голосе. — Это обеспечивает равномерный приток кислорода ко всем органам и способствует гармонизации потоков Живы.

— О, как интересно! — проворковала она, с восторгом глядя на меня.

Как только мы выехали в коридор, вся моя врачебная солидность испарилась. Я припустил со скоростью курьерского поезда. Колёса каталки взвизгнули на повороте, а пациенты в полосатых пижамах и медсёстры в накрахмаленных халатах в ужасе шарахались к стенам, провожая нас ошарашенными взглядами.

Золотова, вместо того чтобы испугаться, пришла в полный восторг.

— Быстрее, доктор! Ещё быстрее! — визжала она, придерживая свои растрепавшиеся локоны. — Я чувствую, как жизненные силы возвращаются ко мне! Это лучше любого шампанского!

Нюхль был моим личным призрачным штурманом. Он не просто указывал путь. Он появлялся на мгновение у нужного поворота, отчаянно махал когтистой лапой, а затем исчезал, чтобы материализоваться уже у следующей лестницы. Мы работали как слаженная, безумная команда: он — навигатор, я — тягловая сила, а Золотова — драгоценный, но совершенно бесполезный балласт.

— Осторожно! — взвыл санитар, выкатывая из-за угла тележку с грязным бельём. Он едва успел отскочить, уронив полное судно, которое с грохотом покатилось по кафельному полу. — Психов везёте?!

— Это часть терапии! — бросил я через плечо, не сбавляя скорости. — Инновационный метод стрессовой оксигенации!

Резкий поворот к лифтам — Золотова снова взвизгнула и вцепилась в поручни каталки.

— Обожаю нестандартные подходы! — кричала она, её голос эхом разносился по коридору. — Это как катание на тройке, только лучше!

Катание на тройке. Если бы моя некромантская тройка из призрачных коней была здесь, мы бы долетели за секунды, проскакав сквозь стены. Но нет — приходится изображать извозчика для скучающей аристократки, которая визжит от восторга, пока я пытаюсь спасти свою собственную шкуру.

Лифт, к счастью, оказался пустым. Мы поднялись на нужный этаж. Нюхль привёл нас к операционному блоку. Я сбавил скорость, и каталка медленно, почти бесшумно, подкатилась к двери с табличкой «Операционная № 3». Моё сердце — вернее, сердце этого тела — колотилось от предвкушения. Вот он. Шанс.

Через круглое, как иллюминатор, стеклянное окошко в двери была видна драма жизни и смерти. Яркий свет мощных операционных ламп, холодный блеск стали, зелёные халаты хирургов.

Команда из пяти человек склонилась над открытой грудной клеткой пациента. На столе лежал пожилой мужчина с густыми седыми усами. На тумбочке рядом с ним лежала его больничная одежда, к которой были приколоты орденские ленты — явно важная персона.

Я активировал зрение.

Жива утекала из него, как вода сквозь пальцы. Потоки энергии в его теле были слабыми, прерывистыми. Серебристые нити истончались и рвались одна за другой. Ещё немного, и наступит точка невозврата.

Хирурги явно не справлялись. Но я мог бы… я мог бы стабилизировать его даже отсюда. Просто направив поток своей энергии, укрепив его ауру, дав им те драгоценные минуты, которых им не хватало…

И тут в окне появилось лицо в хирургической маске. Волконский.

Его глаза над маской сначала сузились в узнавании, а затем расширились в выражении чистого, незамутнённого, торжествующего злорадства. Он понял, зачем я здесь.

Он не просто постучал по табличке «Посторонним вход воспрещён». Он демонстративно, медленно поднял руку с зажатым в ней хирургическим зажимом. Злорадствовал.

Затем он холодно улыбнулся глазами и дёрнул за шнурок.

Штора с резким, сухим шорохом закрылась, отрезая меня от так необходимой мне благодарности.

— Зачем вы привезли меня к этому ужасу? — голос Золотовой за спиной прозвучал как скрип стекла по металлу. Она приподнялась на локтях, заглядывая в теперь уже закрытое окно. — Кровь, скальпели… Мне дурно! Доктор, у меня снова колет сердце! Отвезите меня обратно, немедленно!

— Это часть шоковой терапии, — я развернул каталку, и шум оживлённого коридора теперь не просто раздражал — он бил по нервам. — Контраст эмоций, понимаете ли, стимулирует вегетативную нервную систему. Вам ведь уже лучше, да?

— Пожалуй… — Золотова задумчиво коснулась своей груди. — Сердце и правда перестало колоть! Вы гений, доктор! Но теперь я хочу в сад, к цветам. И кофе. С пирожными.

Я посмотрел на закрытую дверь операционной, слушая восторженные визги Золотовой о «нестандартных подходах», но все мои мысли были там, за круглым стеклянным окошком.

Прислонился лбом к холодному стеклу, игнорируя брезгливые взгляды проходящих мимо медсестёр, и активировал некро-зрение на полную мощность. Я пробивался взглядом сквозь стену, сквозь металл, сквозь ткань зелёных халатов, фокусируясь на пациенте.

Нужно было разобраться, в чём дело. Почему Жива из него уходит прямо на операционном столе?

И то, что я увидел, заставило меня выругаться про себя самым грязным ругательством из моего старого мира.

Они резали не там! Их скальпели и зажимы ковырялись в грудной аорте, пока настоящая проблема, словно ядовитая змея, притаилась выше — в подключичной артерии.

Я видел, как стенка сосуда истончилась, раздулась, превратившись в уродливый, пульсирующий мешок, готовый вот-вот лопнуть и устроить в грудной клетке кровавый потоп. Они искали тигра в поле, когда он сидел на дереве прямо у них над головой!

Жива пациента таяла на глазах. Ещё три минуты таких бессмысленных поисков — и всё, точка невозврата.

В моём Сосуде — двадцать два процента. Этот пациент — это минимум пятнадцать процентов чистой, концентрированной Живы. Я не могу его упустить. К чёрту правила. К чёрту субординацию.

— Подождите здесь, — бросил я Золотовой, не заботясь о её реакции.

Я рванул вперед в чистую комнату перед операционной. Тридцать секунд на полноценную хирургическую дезинфекцию рук — роскошь, которую я не мог себе позволить. Я просто яростно растёр ладони спиртовым гелем из настенного дозатора. Сорвал со стены запасной стерильный халат, натянул его поверх своего, на ходу надевая маску.

Нарушил все возможные правила, но мне было плевать. На операционном столе умирал человек!

Дверь операционной распахнулась от моего толчка с такой силой, что ударилась о стену. Вся хирургическая бригада вздрогнула и обернулась.

— Стоп! — мой голос прозвучал как удар грома в стерильной тишине. — Вы убиваете его! Аневризма в подключичной артерии!

Глава 11

— Выйдите немедленно! — рявкнул старший хирург, пожилой мужчина с усталыми глазами. — Охрана! Выведите его!

— Посмотрите на монитор артериального давления! — я указал на экран, где кривая линия плясала в предсмертной агонии. — Видите эти скачки?! Это кровь уходит не в брюшную полость, а в грудную! Вы не там ищете!

Волконский, решив проявить себя, двинулся ко мне, сжимая кулаки:

— Пирогов, пошёл вон!

Но он не успел сделать и шага. Я послал мысленный сигнал. Нюхль, невидимой молнией метнувшийся из-за моей спины, вцепился ему в икроножную мышцу. Хищный щелчок костяных челюстей — и Волконский взвыл, как раненый зверь, схватившись за одну ногу и подпрыгивая на другой.

— Мы его теряем! — крикнула анестезиолог, молодая женщина с бледным лицом. — Давление падает! Фибрилляция!

В момент, когда все отвлеклись на воющего Волконского и пищащие мониторы, я действовал.

— Вот видите! — я оттолкнул замершего старшего хирурга от стола. — Зажим на подключичную!

Как главный хирург вообще этого не заметил? Эта оплошность с пациентом будет ему дорого стоить.

Мои руки двигались сами, словно вспомнив сотни подобных операций. Годы некромантской практики и анатомических вскрытий научили меня видеть то, что скрыто от глаз обычных лекарей. Вот она — проклятая аневризма, пульсирующая, готовая лопнуть.

— Аспиратор! Больше света сюда! — крикнул я.

Команда, видя мою звериную уверенность и правоту, которая подтверждалась показаниями приборов, включилась в работу. Профессионализм взял верх над гордостью и шоком.

Пятнадцать минут напряжённой работы. Аневризма была изолирована, клипирована, кровоток восстановлен. Показатели на мониторе стабилизировались. Пациент был спасён.

Внутри меня сидит очень хитрое проклятье. Если бы я прошел мимо, когда мог помочь и уже намеревался это сделать, оно бы забрало пару процентов живы. Здесь главное - намерение, а я шел сюда с конкретной целью. К сожалению, эту особенность мне пришлось узнать на практике, когда один из бандитов умер раньше, чем я смог ему помочь.

— Закрывайте, — сказал я, отходя от стола и бросая окровавленные инструменты в лоток. — Дальше справитесь.

Я вышел из операционной и остановился посреди коридора, игнорируя суету вокруг. Я выпрямил спину, заставив уставшие мышцы напрячься, и закрыл глаза, проверяя Сосуд и ожидая почувствовать прилив живительного тепла.

И… ничего. Пустота.

Что за…

Я проверил ещё раз. Ноль! Ни единого процента!

Да что б тебя. Ну конечно! Пациент был без сознания. Под глубоким наркозом.

Он не видел, кто его спас. Он не чувствовал благодарности. Вся слава, вся признательность достанется хирургам, которые чуть его не убили. А я… я не получу ничего. Проклятие не признаёт анонимных спасений. Оно требует личной, осознанной благодарности.

С одной стороны, я жалел, что так вышло. Но с другой, я бы все равно не мог поступить иначе. Что-то во мне изменилось. Ужесточились принципы.

В прошлой жизни я редко сталкивался с живыми. Здесь же они окружали меня. И я невольно стал частью нового мира.

— Это было… невероятно! — голос Золотовой вырвал меня из ступора. Она смотрела на меня сияющими глазами, забыв про свою каталку. — Вы ворвались туда, как герой из рыцарского романа! Как вы узнали, где проблема?

— Опыт, — ответил я, срывая с рук окровавленные перчатки.

— Вы лучший врач в этой больнице! — продолжала восторгаться Золотова. — Я всем расскажу! Мужу, подругам, в светских салонах! Все будут знать о вашем подвиге!

Риск, нарушение всех возможных протоколов, конфликт с половиной отделения, потраченное время — и ноль Живы! Репутация вместо топлива для жизни. На репутации долго не проживёшь. Особенно когда у тебя в запасе всего несколько дней.

Я с каменным лицом докатил Золотову до больничного сада. Усадив на скамейку среди роз, я выслушал её восторги по поводу «невероятной терапевтической прогулки» и её нового гениального доктора.

Сославшись на острую необходимость принести ей «специальное успокоительное на травах», я наконец-то скрылся за углом оранжереи.

— Нюхль! — строго сказал я.

Нюхль тут же материализовался передо мной с виноватым видом. Его зелёные огоньки тускло мерцали. Я опустился на одно колено, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Ты издеваешься? — мой голос был тихим. — Пациент на операционном столе. Под наркозом. Без сознания.

Я сделал паузу, давая ему осознать ошибку.

— Как, по-твоему, он должен был меня поблагодарить? Послать мне ментальный импульс благодарности из астрала? — продолжил я.

Нюхль попытался оправдаться. Он показал когтистой лапкой наверх, потом сложил обе лапки в виде сердца и указал на меня. «Но ты же лекарь, хозяин! Ты должен спасать!»

— Какая наивность, — я покачал головой. — Мне нужны не просто спасённые, Нюхль. Мне нужна их благодарность. Личная. Искренняя. А вся благодарность за того пациента достанется хирургам и тому идиоту Волконскому. Ты понимаешь, что ты только что помог моему врагу?

Я не кричал, не шипел. Я говорил тихо, и от этого мои слова звучали ещё весомее. Нюхль опустил голову, его костяной хвост виновато поджался.

— Слушай сюда, дорогой мой, и слушай внимательно, — я ткнул пальцем в воздух перед его носом. — Мне нужны умирающие, которые: а) в сознании, б) могут говорить и в) не находятся под ножом у другого хирурга. Мне нужен тот, кого все бросили. Тот, от кого отказались. Безнадёжный случай в тёмном углу, о котором все забыли. Ты понял свою основную задачу?

Нюхль быстро и решительно кивнул. Помимо пациентов от доктора Сомова, помощь Нюхля лишней не будет. От него еще надо дождаться такого случая, а фамильяр, возможно, найдет быстрее.

— Вот и отлично. А теперь ищи, — велел я.

После получаса выслушивания новых «симптомов» Золотовой, я наконец был свободен.

В кабинете заведующего сидела Ольга. Она сгорбилась над столом и с такой яростью вычёркивала что-то красными чернилами из истории болезни, будто пыталась убить пациента одним росчерком пера. Её плечи были напряжены, а под глазами залегли тёмные тени, которых не было утром.

Обычно она холодна и собрана, как мраморная статуя. А сейчас — клубок нервов. Что-то произошло, пока я развлекал графиню.

— Где Пётр Александрович? — спросил я с порога.

— На обходе, — она не подняла головы. — Что, без присмотра своего покровителя скучно стало?

Её голос был полон яда. Но меня это мало интересовало.

— Просто хотел предупредить, что ухожу на вторую работу. В морг.

— Туда тебе и дорога, — её голос дрожал от сдерживаемых слёз.

Я усмехнулся.

— Плохой день, Ольга?

Она с силой хлопнула папкой по столу так, что чернильница подпрыгнула и оставила на белоснежной бумаге уродливую кляксу.

— Станет хорошим, когда вы все уйдёте! — её голос сорвался на крик. — Вы и ваш Волков! Выскочки! Вы только и делаете, что меряетесь… талантами, а пациенты из-за вас страдают!

Она вскочила, намереваясь вылететь из кабинета. Но когда она проходила мимо, я сделал быстрое движение и преградил ей путь, встав в дверном проёме. Она отшатнулась, наткнувшись на меня как на стену.

— Что ты… — начала она.

— Во-первых, — мой голос был тихим, но ледяным, и он мгновенно сбил с неё всю истерику. — Никогда не повышай на меня голос. Я этого не люблю. Во-вторых, не смей ставить меня в один ряд с этим идиотом Волковым. Мы с ним из разного теста.

Я сделал шаг к ней, заставляя её попятиться обратно в комнату.

— А в-третьих, если ты считаешь, что из-за меня пострадал пациент, то говори прямо. Кто, когда и как. Если у тебя нет фактов, то твои обвинения — это просто женская истерика. А истерики я тоже не люблю.

Она смотрела на меня широко раскрытыми, испуганными глазами, не в силах вымолвить ни слова.

С такими нужно говорить прямо. Сразу обозначать свою позицию. А иначе я от ее криков быстрее оглохну.

Возможно, со стороны это звучало грубо. Но если сразу не обозначить свою позицию, Ольга начнет распускать обо мне слухи по всему отделению. А зачем мне этого дожидаться, когда можно предотвратить проблемы в зародыше?

— Я жду, Ольга, — я продолжал смотреть на неё, не отводя взгляда. — Назови мне имя пациента, который пострадал из-за меня.

Она молчала, лишь тяжело дыша.

— Так я и думал, — я отошёл от двери. — В следующий раз, прежде чем заявлять подобное, хорошо подумай.

Она, пошатываясь, выскользнула из кабинета.

Что-то здесь не так. И кажется, я начинаю догадываться, что именно.

Я спустился в своё царство.

Прохлада и запах формалина были как бальзам на раны после эмоциональной бури на верхних этажах. Здесь не было истерик, интриг и капризных аристократок. Только честная, молчаливая работа и холодный, нерушимый порядок.

Остаток дня я провёл в секционной. Доктор Мёртвый решил проверить мой энтузиазм на прочность и оставил мне два тела. Первым был какой-то мелкий городской чиновник, умерший от инфаркта прямо на рабочем месте.

Сосуд Живы оставался на прежнем уровне, но моя истинная суть пробуждалась. Это было как вспоминать давно забытый язык. Сначала с трудом, подбирая слова, а потом они начинают литься сами, складываясь в древние, могущественные формулы.

Некромантская сила выросла ещё на полпроцента. Мелочь, но это был стабильный, уверенный рост.

Перед уходом из клиники я сделал небольшой крюк. Моей незваной гостье требовались нормальные медикаменты. Ночная вылазка в подвал бандитов опустошила мои запасы, а лечить ранение от магического оружия одними бинтами и подорожником — плохая идея.

Я заглянул в процедурную терапевтического отделения. Как и ожидалось, в это время там никого не было. Дверь в кладовую была заперта на простой замок, который поддался после двухсекундной манипуляции с тонкой металлической пластинкой из моего кошелька. Я не жадничал. Взял только то, за чем пришёл — несколько ампул антибиотика широкого спектра.

Выписывать на него рецепт я не мог — это вызвало бы массу вопросов. А без рецепта такой препарат было не достать. Пришлось импровизировать.

Ресурсы клиники должны служить тем, кто в них нуждается. А прямо сейчас в них больше всего нуждается моя незваная гостья. Не задумываясь спрятал добычу в сумку.

Остальное — упаковку стерильных бинтов, флакон антисептика, физраствор и шприцы — я купил в аптеке у метро. Не хватало ещё, чтобы меня поймали на краже бинтов. Заодно пополнил свои запасы, которые изрядно истощились.

В вагоне метро я занял стратегическую позицию у дверей, откуда хорошо просматривалась вся площадка.

Я искал его. Серое пальто, непримечательное лицо, газета. Но его не было. Внимательно осмотрел вагон на следующей станции. И на следующей. Пусто.

Странно. Очень странно.

Морозов — не тот человек, который бросает дело на полпути. Он усиливал давление, а потом вдруг всё прекратил. Это не похоже на него. Он либо решил, что я не представляю для него угрозы — что было крайне маловероятно.

Либо… либо он сменил тактику. Перешёл от открытого, демонстративного наблюдения к чему-то более тонкому и опасному. Второй вариант мне нравился гораздо меньше.

Я поднялся на свой этаж, всё ещё прокручивая в голове возможные ходы Морозова. Открыл дверь своей квартиры.

Комната была пуста. Скрипучая раскладушка, на которой я оставил Аглаю, была аккуратно заправлена.

Конечно. Пустая комната. Именно то, что нужно после двенадцатичасового рабочего дня. Можно было подумать, что спасённая от смерти аристократка оценит гостеприимство и будет сидеть тихо. Но нет. Это было бы слишком просто.

Я спокойно поставил сумку на пол и начал осматриваться.

Печать на двери была цела, я бы почувствовал, если бы её сломали. Значит, девушка всё ещё в квартире.

— Нюхль, — позвал я мысленно. — Ищи.

Невидимый фамильяр, до этого болтающийся у меня в ногах, тут же оживился. Он смешно принюхался к воздуху, хотя носа у него не было, и метнулся по комнате. Оббежал стол, заглянул под раскладушку, а затем замер у двери в ванную. Он поднял переднюю лапку и неуверенно поскрёб когтями по дереву.

Я подошёл. Дверь была заперта изнутри. Я прислушался. Ни звука. Ни шороха, ни плеска воды. Странно. Что она там делала?

Я не стал стучать. Достав ту же металлическую пластинку, которой открывал кладовую, я за пару секунд вскрыл примитивный замок. Дверь бесшумно открылась.

Аглая сидела на холодном кафельном полу, прислонившись спиной к ванне. Она обхватила колени руками и смотрела в одну точку на стене перед собой. Её глаза были широко раскрыты, но взгляд был пустым, невидящим. Она была здесь, но в то же время где-то очень далеко.

— Что с вами? — мой голос прозвучал в гулкой тишине ванной комнаты слишком громко.

Она вздрогнула, словно выходя из глубокого транса. Её пустой взгляд сфокусировался на мне, и в нём мелькнуло узнавание, смешанное с растерянностью.

— А, это вы? Уже пришли… — её голос был слабым и дезориентированным. — А я тут… задумалась.

— Понимаю, — я не стал расспрашивать. Сейчас это было неважно. — Вам нужно подняться. Я осмотрю рану и вколю антибиотик.

— Укол? — она напряглась. — Куда?

— В ягодичную мышцу.

— В попу? Нет! — в её голосе прозвучали почти детские, капризные нотки. — Это же больно!

Я усмехнулся.

— Вы серьёзно? Вас вчера чуть не убили, а вы боитесь укола? Зачем тогда было оставаться у меня и принимать помощь, если вам так наплевать на собственную жизнь?

Она насупилась, её губы сжались в тонкую, прямую линию. Но возразить было нечего. Моя холодная логика попала точно в цель. Она молча кивнула.

В комнате, при свете тусклой настольной лампы, она остановилась.

— Оголять… ягодицы… перед незнакомым мужчиной. Я к такому не привыкла.

— Сейчас я в первую очередь врач, — я начал готовить шприц и ампулу. — А потом уже всё остальное. Поверьте, я видел столько… анатомического материала, что вам вряд ли удастся меня чем-то удивить.

Она послушно повернулась и, чуть помедлив, спустила облегающие штаны до середины бёдер.

Передо мной предстала картина, далёкая от медицинских атласов. Аккуратная, аппетитная, с двумя милыми ямочками.

В этом мире я, может, и врач. Но в прошлой жизни я был некромантом. И просто мужчиной. И как мужчина, я был весьма доволен увиденным.

Я набрал антибиотик в шприц, глядя как она нервно переминается с ноги на ногу.

— Хватит пялиться! — не выдержала она.

— Я не пялюсь, — мой голос был ровным и спокойным. — Я выбираю место для укола. Мышца должна быть расслаблена. А если будете и дальше возмущаться и напрягаться, я поставлю укол так, что до конца недели сидеть вы сможете только наклонившись вправо.

И в тот же миг, когда она открыла рот для нового возражения, я сделал укол. Быстро, точно и безболезненно.

— Всё. Можете одеваться.

— Как… всё? Уже? — она удивлённо обернулась.

— Да, — я убрал шприц в мусор.

Аглая медленно натянула штаны, её лицо выражало крайнее изумление.

— Но… я ничего не почувствовала. Совсем. Впервые в жизни мне так незаметно поставили укол. У вас… золотые руки, доктор. Кстати, как вас зовут?

Это не руки, дорогая. Это пятьсот лет некромантской практики и идеальное знание анатомии.

— Святослав Пирогов, — ответил я вслух.

Я дал ей выпить таблетку обезболивающего и стакан воды.

— Садитесь, — я кивнул на раскладушку.

Сам я прошёл к старому, но удобному креслу в углу комнаты, сел и небрежно закинул ногу на ногу.

Она послушно села на самый краешек раскладушки, держа спину неестественно прямо.

— Итак, Аглая Ливенталь. Что дочь графа забыла в руках уличных бандитов с пулевым ранением, которое они ей не наносили? — спросил я.

Она нахмурилась. Маска уязвимости исчезла, сменившись холодной отстранённостью.

— Я сама не понимаю, как это вышло.

— Давайте попробуем позвонить вашему отцу. Он, наверное, с ума сходит от беспокойства.

— Не надо! — её отказ был резким и окончательным. — Я не хочу иметь с ним ничего общего.

— То есть вы сбежали из дома, — я констатировал очевидный факт. — Шатались по ночным улицам, привлекли не то внимание и попали сначала в перестрелку, а потом в лапы к «Чёрным Псам». Логично.

— Нет, — она дёрнула плечиком. — Всё не так.

Нюхль, до этого сидевший смирно, дёрнул меня за штанину. Когда я посмотрел вниз, он указал когтем на Аглаю, а потом демонстративно провёл второй лапой по своему несуществующему горлу — классический жест «врёт».

— Да-да, я вижу, что она врёт. Спасибо, костяшкин, — сказал я ему мысленно. И я попал в точку. Но наседать сейчас — бессмысленно. Она слишком упряма. Придёт время, и она расскажет всё сама. А пока… пока она может быть полезна. Хотя бы как источник информации о мире аристократов.

Ливенталь. Латышская ветвь, если не ошибаюсь. Старый, но обедневший род, бежавший сюда после последней войны. Что дочь графа Ливенталя делала в подвале у «Чёрных Псов», которые занимаются контрабандой, а не похищениями аристократов?

Хм. Или же все-таки попробовать? Надо использовать возможность, пока она прониклась ко мне.

Нет. Ждать было бессмысленно. Нужно было ковать железо, пока горячо. Сейчас она была уязвима, напугана и даже немного мне доверяла. Нужно было использовать этот момент.

— Аглая, давайте будем честны, — я внимательно посмотрел на неё. — Вы находитесь в моей квартире. Я рискую, пряча вас от всех, кто за вами гоняется. Чтобы этот риск был оправдан, мне нужно знать немного больше. Поэтому предлагаю сделку.

— Сделку? — она посмотрела на меня с недоверием.

— Да. Вы мне — один ваш секрет. А я вам — один свой. Честный обмен. Так я буду лучше понимать, с чем имею дело, а вы — с кем.

Я смотрел, как она обдумывает моё предложение. В её серых глазах боролись страх и любопытство. Я сделал ставку на второе. Женское любопытство — сила, способная сокрушать империи. Что уж говорить о защите одной упрямой аристократки.

— Хорошо, лекарь, — наконец сказала она с вызовом. — Я согласна. Спрашивайте.

Я кивнул, принимая её согласие.

— Меня не интересуют ваши семейные дрязги с отцом. Это ваше личное дело. Меня интересуют две вещи: как вы оказались в руках «Серых Волков» и откуда у вас это пулевое ранение?

В тот момент, когда я произнёс фразу «не интересуют ваши семейные дрязги с отцом», её напряжённые плечи заметно расслабились. И в эту секунду меня накрыло.

Мощная волна благодарности. Не просто тепло — жар. Поток расплавленного серебра, хлынувший в мой Сосуд. Ещё пятнадцать процентов!

Так вот в чём дело. Она боялась, что я сдам её отцу. А как только поняла, что я на её стороне, что мне плевать на её папашу-графа, она по-настоящему расслабилась и поблагодарила за спасение.

Интересная механика. Благодарность зависит не только от осознания, но и от доверия. Проклятие реагирует не просто на факт спасения, а на осознанную благодарность! Интересная, хоть и крайне неудобная механика. Сколько нюансов…

Хотя с бандитами всё равно проще. Пара порезов, пара швов — и двадцать процентов в кармане. А тут пришлось потратить кучу Живы, не спать всю ночь, выслушивать её историю, а потом ещё и ждать, пока она соизволит поблагодарить по-настоящему.

Слишком много накладных расходов. Определённо, бандиты — более выгодные клиенты.

Она вздохнула, собираясь с мыслями.

— Я была… с одним человеком. Из «Серых Волков», — она произнесла это с вызовом, глядя мне прямо в глаза. — Почему и как — это долгая история, которая вас не касается. Мы были за городом, на одной из их… дач. Просто… отдыхали.

Отдыхала. Ну конечно.

Сбежала из дома с каким-нибудь молодым главарём банды. Повеса, сорвиголова, романтика криминального мира… против воли благородного папаши. История стара как мир и скучна как прошлогодний снег.

— И вдруг всё началось, — её голос дрогнул. — Просто грохот, стрельба из-за деревьев. Какие-то люди в масках, крики… Я даже не сразу поняла, что происходит. Кто-то крикнул: «Чёрные Псы!» Мой… знакомый… толкнул меня в сторону, крикнул, чтобы я бежала к лесу. Я побежала, не оглядываясь. И тут — резкая, жгучая боль в боку, словно меня ткнули раскалённым железом. Я упала… А потом… потом я помню только, как меня кто-то грубо поднял, накинул на голову вонючий мешок, и темнота. Очнулась я уже в том подвале, привязанная к стулу.

Она закончила и отвернулась, обхватив себя руками, словно ей снова стало холодно.

— Ясно, — я кивнул. — Война кланов. А вы оказались между молотом и наковальней.

— Я рассказала, — она посмотрела на меня с вызовом. — Теперь ваша очередь, лекарь. Ваш секрет.

Я не стал отвечать сразу. Вместо этого я медленно встал, подошёл к окну и на мгновение посмотрел на утренний город, залитый серым светом.

Я дал тишине повиснуть в комнате, стать густой и напряжённой. Пусть она сама додумает, что я скрываю. Пусть её любопытство разгорится до предела.

— Вы уверены, что хотите знать? — наконец обернулся я к ней. — Некоторые секреты лучше оставлять в тени.

Это только распалило её любопытство.

— Вы обещали, — твёрдо сказала она.

Я усмехнулся.

— Нюхль. Покажись.

Мой голос был тихим, но властным.

Воздух рядом с раскладушкой замерцал. Сначала появился полупрозрачный, дрожащий контур, а затем, с тихим стуком костей о деревянный пол, на ковёр спрыгнул маленький скелет ящерицы. Пустые глазницы вспыхнули ярким зелёным огнём, и он посмотрел прямо на Аглаю.

Она замерла. Её лицо побелело, как полотно. Она отшатнулась назад, на раскладушку, и её аристократическое воспитание дало сбой.

— Твою ж… — вырвалось у неё почти беззвучным шёпотом, — …мать-ящерица.

— Не бойтесь, — мой голос был спокойным и ироничным. — Он не кусается. Без команды. И он не ящерица. Технически.

Аглая смотрела то на меня, то на Нюхля, который, довольный произведённым эффектом, сел и постучал костяным хвостом по полу. Она с недоверием протянула дрожащую руку и очень осторожно коснулась его костяного черепа.

— Холодный… и гладкий. Как полированная слоновая кость. Что это такое? Гомункул? Элементаль?

Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент тишину в квартире разорвал звук. Три сильных, властных удара кулаком во входную дверь. Они прозвучали как выстрелы.

Я мгновенно напрягся. Не от страха. От нарушения привычного порядка вещей. В мою дверь не стучат. Никогда. Местные жители обходят этот дом стороной. Коллеги из клиники не знают моего адреса.

Единственный человек, который может прийти ко мне без предупреждения — это Паша Чёрный Пёс. И он никогда не стучит. Он просто открывает дверь, как хозяин. Но сейчас она заперта.

Этот требовательный, наглый стук означал одно из двух. Либо это кто-то чужой, кто не знает правил. Либо это Паша, но что-то заставило его изменить своим привычкам. Что-то пошло не так. И второй вариант мне нравился гораздо меньше.

Аглая побелела ещё сильнее, если это вообще было возможно.

— Это они? Они нашли меня? — прошептала она, её глаза метались по комнате в поисках укрытия.

Глава 12

Я приложил палец к губам, приказывая ей молчать, и бесшумно двинулся к выходу из комнаты.

Медленно шёл к двери, а в голове уже складывалась картина произошедшего. Их драгоценная пленница, дочь графа, испарилась из подвала. Паника. Суета. «Чёрные Псы» сейчас, без сомнения, переворачивают весь район вверх дном, пытаясь найти её до «Серых Волков», или тем более — до разгневанного папаши.

И, конечно, в своём незамысловатом поиске они решили начать с единственной «белой вороны» на их территории. С меня.

С лекаря, который живёт в их доме, но не является частью их стаи. Логика была примитивной, но железной: «А не замешан ли наш док в этом побеге?» Грубая работа. Но чего ещё ожидать от людей, чьим главным аргументом является кастет?

Это было ожидаемо. Но когда они проверят мою квартиру и убедятся, то больше сюда не сунутся.

Это было частью плана. И хорошо, что в момент их визита я оказался дома. Хотя без моего присутствия через печать они бы проникнуть не смогли.

В проёме стоял Паша Чёрный Пёс. За его спиной маячили две мрачные фигуры, от которых пахло потом и дешёвым табаком.

— Здравствуй, док, — Паша попытался улыбнуться, но вышло не очень. — Как дела? Не спишь?

— Уже спал, — мой тон был холодным и неприветливым. — Что-то срочное?

— Есть разговор. Открой.

— Я не одет.

— Да ладно, — он хмыкнул. — Я же вижу через щель твою рубашку. Открывай, док.

— Я думал, ты понимаешь намёки, Паша. Я не в настроении принимать гостей. Особенно в такой час.

Маска дружелюбия слетела с лица Паши в одно мгновение. Его челюсти сжались, а глаза, видневшиеся в узкой щели, холодно блеснули.

— Док, — его голос стал ниже, в нём появился металл. — Не заставляй меня выламывать твою дверь. У меня был очень, очень плохой день. И я не хочу делать его ещё хуже. Для тебя.

— Уверен, Паша? — мой голос стал тихим и ледяным. — Может, всё-таки попробуешь?

Он замер, уставившись на меня через узкую щель. Я видел, как в его глазах промелькнула тень воспоминания о том, что я сделал с его людьми, которые пытались вести себя со мной бесцеремонно. Он тяжело вздохнул, стирая с лица остатки агрессии.

— Ладно, док. Прости. Нервы. Открой, пожалуйста. Нам просто нужно поговорить.

Я не стал отвечать. Вместо этого я закрыл дверь и начал громко, демонстративно возиться с замками, создавая шум.

— Сейчас открою! — крикнул я, чтобы слышала Аглая. — Замки заедают, говорил же вам, чтобы починили! Совсем развалились!

Я тянул время, ожидая сигнала. И вот он появился. Из-за угла комнаты выскользнул Нюхль, на мгновение материализовался в полумраке, показал мне большой палец когтистой лапой — жест, которому я его научил — и снова исчез.

Всё чисто. Она спряталась.

Я снял цепочку и распахнул дверь.

— Почему так долго возился? — нервно спросил Паша, заваливаясь в квартиру.

Два его «шкафа» последовали за ним, заполняя мою маленькую прихожую своими массивными телами и запахом табака.

— Почините замки, которые сами же ставили, и вопросы отпадут сами собой, — я спокойно закрыл за ними дверь, отрезая путь к отступлению.

Паша прошёл в комнату, не разуваясь, и начал осмотр. Он двигался как хозяин, бесцеремонно. Распахнул дверцы шкафа, заглянул внутрь.

Глупо. Слишком очевидно. Искать хрупкую девушку в шкафу, где висит мой единственный приличный пиджак? Я бы на её месте спрятался в вентиляционном коробе на кухне. Туда бы им и в голову не пришло заглянуть.

Затем он опустился на колени и заглянул под кровать.

«Тоже банально. Первое, что проверяет любой идиот. А вот ниша за старыми книжными полками, где я храню свои инструменты… Почему он не проверил её? Идеальное укрытие».

Он явно нервничал и действовал по шаблону, не включая голову. Это было мне на руку.

— Паша, — я прервал его бесцеремонный осмотр, мой голос был абсолютно спокойным. — Могу я поинтересоваться, что именно вы ищете в моей квартире? Посреди ночи. Вы ведь сами мне её предоставили. Я ведь могу и что-то… незаконное здесь хранить.

Паша усмехнулся, не прекращая осмотра.

— Док, своей запрещёнкой ты меня не удивишь. У меня у самого под кроватью арсенал, на который можно небольшую армию вооружить. Мы ищем девушку. Беглянку. Сбежала из подвала, — он выпрямился и пристально посмотрел мне в глаза, проверяя реакцию. — Не заходила к тебе случайно? Хрупкая, тёмненькая, из благородных.

Я выдержал его взгляд, не моргнув.

— Паша, ты серьёзно? Посмотри на меня. Последний раз девушка заходила в мою квартиру… никогда. Я целыми днями либо с живыми в клинике, либо с мёртвыми в морге. На личную жизнь времени вообще не остаётся.

Он поверил. Но хмыкнул и продолжил обыск.

— Если сильно приспичит, ты скажи, — бросил он через плечо, заглядывая в нишу. — Организую тебе отборных девиц. Скрасишь одиночество.

— Спасибо за заботу, но падшие женщины меня не интересуют.

— Принципиальный? — он удивлённо посмотрел на меня. — Ну-ну.

Не принципиальный. Просто считаю, что нет смысла платить за то, что можно получить бесплатно.

Он остановился у двери в ванную и спросил:

— А там что?

— Ванная, — я пожал плечами. — Хочешь проверить, нет ли её в унитазе?

Он нахмурился, но дёрнул ручку. Заперто.

— Почему заперто?

— Замок старый, его часто заклинивает.

— Выламываем! — скомандовал Паша своим людям, и два «шкафа» шагнули вперёд, готовясь навалиться на дверь плечами.

— Не советую, — я спокойно встал у них на пути. — Испортите дверь — будете ставить новую. Из красного дерева. Дайте-ка я.

Я отстранил их, взялся за дверную ручку, чуть приподнял её вверх до еле слышного щелчка, а затем медленно повернул. Старый, известный только мне трюк с этим заедающим замком.

Пока я медленно открывал дверь, мой мозг просчитывал варианты.

Если Аглая решила, что ванная — лучшее укрытие, придётся действовать быстро.

Первый — удар в кадык. Второй — в солнечное сплетение. Пашу придётся глушить чем-то тяжёлым. Потом — хватать Аглаю, Нюхля, сумку и сматываться из квартиры.

Да и в городе будет передвигаться затруднительно — у Чёрных Псов крупные связи. Всего этого очень не хотелось бы.

Дверь со скрипом открылась, открывая вид на маленькую, выложенную старым кафелем ванную.

Пусто.

Паша оттолкнул меня и вошёл внутрь. Он рывком отдёрнул дешёвую клеёнчатую шторку, заглядывая в пустую ванну. Потом, к моему удивлению, поднял крышку унитаза и заглянул туда.

Это было уже лишним. Я ещё из коридора видел, что в ванной никого нет.

Паша недовольно цыкнул, оглядев пустую ванную, и, не сказав больше ни слова, направился к выходу.

— Ладно, док. Похоже, чисто, — бросил он через плечо. — Извини за вторжение, — его извинение было сухим, формальным, лишённым всякой искренности. Но ждать чего-то большего от него не следовало.

— Замки почините, — мой ответ был не просьбой, а требованием.

— Починим, — ухмыльнулся он уже в дверях. — И, док… если вдруг что-то услышишь или увидишь — дай знать. Мы хорошо платим за информацию.

Это было не просто предложение. Это была проверка и попытка завербовать, причём уже не первая. Я промолчал.

Когда за ним и его молчаливыми гориллами наконец закрылась дверь, я повернул ключ в замке и выдохнул от облегчения. Не пришлось прибегать к силовому варианту и тратить драгоценную, с таким трудом накопленную Живу на этих идиотов.

А теперь…

Так, а где, собственно, наша аристократка?

— Нюхль! Доклад! — мысленно приказал я.

Фамильяр немедленно материализовался из воздуха и без лишних слов ткнул своей когтистой лапой в сторону окна в спальне.

Окно? Эх и дура! Третий этаж, конечно, но с улицы двор просматривается как на ладони! Решила сыграть в Ромео и Джульетту на минималках, пока внизу шастают её похитители?

Я быстро прошёл в спальню, ожидая увидеть её, цепляющуюся за подоконник или пытающуюся перебраться на соседний балкон. Распахнул окно, готовый выругаться на её безрассудство… и на мгновение замер.

То, что я увидел, заставило меня изменить мнение. Она не висела на подоконнике. Она лежала на широком каменном карнизе, который шёл по всему периметру старого дома, и была надёжно скрыта от взглядов с улицы массивным архитектурным выступом. Снизу её было абсолютно не видно.

А девчонка не так проста. Не дура, а молодец. Смекалка и хладнокровие. Ценные качества. В моём старом мире из таких получались отличные шпионы. Или очень живучие жертвы.

— Чисто, — сказал я в темноту. — Можете возвращаться.

Я протянул ей руку и помог перелезть обратно в комнату. Она дрожала — не от холода, а от пережитого напряжения.

Молча снял с кресла старый плед и накинул ей на плечи. Она села на край раскладушки, закутавшись в него, и только сейчас позволила себе несколько глубоких, судорожных вдохов.

Сходил на кухню, быстро вскипятил чайник и заварил две чашки горячего травяного чая.

— Думал, вы придумаете что-то другое, — заметил я, вернувшись в комнату и протягивая ей кружку. Аромат ромашки и мяты наполнил помещение.

— Я слышала, как они ходят по квартире, — её голос был тихим и хриплым. — Думала, это конец.

Мы сидели в тишине. Ночь, моя спартанская комната, две чашки чая. Контраст с недавним хаосом был разительным.

— Он… он мог меня убить, — наконец сказала она, глядя в свою чашку. — Если бы нашёл.

— Паша? — я отпил чай. — Нет. Он не убийца. Он бизнесмен. Мёртвая дочь графа — это огромные проблемы с аристократией и городской стражей. А вот покалеченная, но живая — это ценный актив для торга. Он парень с понятиями, просто нервный и неуравновешенный. С такими нужно быть осторожнее, но бояться их не стоит.

Она удивлённо подняла на меня глаза. Кажется, мой хладнокровный анализ её похитителей немного выбил её из колеи.

— Что вы намерены делать дальше? — спросил я, меняя тему. — Они сюда больше не вернутся. Можно немного выдохнуть.

— Я… я не знаю, — она опустила взгляд. — Мне нужно время. Подумать. Но вы правы, они ведь уже обыскали вашу квартиру. Значит… значит, они больше не будут здесь искать. Это теперь самое безопасное место, верно?

Она сама нашла причину, чтобы остаться. А мне это только на руку. План выйти на её отца не давал мне покоя. Только нужно было сделать это чуть более элегантно, не ломиться в лобовую.

— Верно, — кивнул я.

— Можно… можно я останусь ещё на пару дней? — спросила она, и в её голосе была почти детская просьба. — Просто пока не решу, что делать.

Я ничего не ответил. За пару дней я смогу уговорить тебя бросить своего Ромео и вернуться к папаше под крылышко. И кто знает, может, и благодарность за спасение дочери от папаши удастся получить.

На этом наш ночной разговор закончился. Она, уставшая и измотанная, почти сразу уснула прямо в кресле, закутавшись в плед. Я перенёс её на раскладушку, укрыл одеялом и отправился спать на свою кровать.

Засыпая, я слушал её ровное, спокойное дыхание.

Интересно, как изнеженной аристократке спится на этой старой, скрипучей раскладушке? Впрочем, если она действительно сбежала из дома с какой-то шпаной, то должна быть готова спать и на коврике у двери, и на сеновале. Посмотрим, из какого она теста на самом деле.

Я проснулся от тихого цоканья когтей. На раскладушке сидела Аглая, она выглядела значительно лучше.

Рядом с ней сидел материализовавшийся Нюхль, и она без всякого страха чесала его за костяным подбородком. Фамильяр щурился от удовольствия, как обычный кот.

Какие разительные изменения за одну только ночь.

— Какая необычная ящерица, — сказала она, заметив, что я проснулся. — Никогда таких не видела.

— Экспериментальный образец, — буркнул я, наливая себе стакан воды. — Снял с неё кожу с помощью одного старого реагента, думал, сдохнет. А она, видите ли, не сдохла. Теперь вот так и живёт. Привязалась.

Что, в общем-то, было отчасти правдой. Снял некромантией, и действительно не сдохла.

Аглая осторожно отставила Нюхля в сторону и посмотрела на меня серьёзно.

— Я хочу ещё раз вас поблагодарить. Вчера я была слишком слаба, чтобы полностью осознать, что произошло. Вы спасли мне жизнь. И я этого никогда не забуду. Я в неоплатном долгу перед вами.

Я кивнул, привычно заглядывая в сосуд. Но процентов Живы не прибавилось. Повторная благодарность не работала…

Я посмотрел на часы. Время поджимало. Аглая с любопытством гладила Нюхля.

— Мне нужно на работу, — сказал я, поднимаясь со стула.

— Уже? — на её лице отразилось искреннее разочарование. — Так рано?

Я усмехнулся.

— Аристократы, может, и просыпаются к полудню, но простым лекарям приходится работать. К тому же, — я окинул взглядом пустые чашки и беспорядок на столе, — кто-то должен зарабатывать на еду, а кто-то — эту еду готовить и поддерживать порядок. Раз уж вы здесь живёте, могли бы и помочь по хозяйству.

Она вспыхнула и густо покраснела — от смущения или от возмущения, было неясно.

— Я… я…

— Ясно, — я не стал дожидаться её ответа. — Вы исправитесь.

Я не планировал превращать свою квартиру в убежище для беглых аристократок. Но раз уж так вышло, пусть от неё будет хоть какая-то польза. Не бесплатно же я её лечу и прячу.

— Я не сомневаюсь, — добавил я уже более мягко, направляясь к двери. — А теперь слушайте внимательно.

Я оставил ей короткий, почти армейский инструктаж.

— Дверь никому не открывать. На звонки не отвечать. Еда в холодильнике, разберётесь, что с ней делать. Аптечка — в ванной.

Я вышел в прихожую, она последовала за мной. Я демонстративно проверил замок, а затем незаметно коснулся дверного косяка, проверяя целостность печати. Руна была на месте.

— И самое главное, — я обернулся к ней уже с порога. — Не пытайтесь выйти из квартиры. Для вашей же безопасности.

С этими словами я вышел и закрыл за собой дверь, не дожидаясь ответа.

Выскочив из дома, я почти бегом направился к метро. Летел по улицам, лавируя между прохожими и каретами, мысленно проклиная свою новую гостью, которая отняла у меня драгоценное утреннее время. Времени оставалось впритык — планёрка начиналась через двадцать минут.

По привычке, спускаясь на эскалаторе, я проверил — нет ли «хвоста».

Пусто.

Никаких серых плащей, никаких «случайных» попутчиков, читающих одну и ту же страницу газеты.

Два дня подряд Морозов снимает слежку. Почему? Он решил, что я не опасен? Бросил эту затею?

Маловероятно.

Люди вроде него не бросают начатое. Значит, он точно сменил тактику. И это мне совсем не нравится. Открытый враг предсказуем. Враг, затаившийся в тени — смертельно опасен.

В клинику я влетел за три минуты до начала планёрки. Коридоры терапевтического отделения встретили меня волной неодобрительных взглядов от пробегавших мимо медсестёр. В ординаторской уже все собрались.

— Пирогов! — голос Сомова был холоден как скальпель. — Это уже входит в привычку. Ваше второе опоздание за неделю. Какие будут объяснения на этот раз?

Все взгляды обратились ко мне. Волков ехидно ухмылялся. Глафира Степановна смотрела с презрением.

— Транспортный коллапс, Пётр Александрович, — я выдал первую пришедшую на ум ложь. — На линии метро произошла авария с руническим поездом. Стояли в тоннеле полчаса.

— Удивительно, как эти аварии и коллапсы случаются именно с вами, — Сомов с сомнением покачал головой. — Позже еще разберемся с этим вопросом. А пока — вот, — он протянул мне тонкую историю болезни, — ваш новый пациент. Палата десять. Займитесь им. И постарайтесь больше не опаздывать. Мой лимит доверия не безграничен.

Я молча взял папку.

Отлично. Новый пациент. Новая головная боль. И серьёзный разговор с начальником. День начинается просто прекрасно.

После планёрки я направился в десятую палату.

Новый пациент, которого мне подбросил Сомов, был для меня такой же загадкой, как и для остального отделения. Я взял его историю болезни — тонкую, почти пустую папку. Мужчина, двадцать восемь лет, поступил ночью.

Диагноз: «Лихорадка неясного генеза».

Я вошёл в палату. На койке лежал молодой мужчина, но выглядел он на все сорок. Пергаментная, сухая кожа, нездоровый, лихорадочный румянец на щеках и блуждающий, затуманенный взгляд. Он лежал под одеялом и мелко дрожал, несмотря на тепло в палате. От него исходил слабый, едва уловимый запах пыли и старой, слежавшейся бумаги.

— Как самочувствие? — спросил я, подходя ближе и одновременно активируя некро-зрение.

— Плохо, доктор, — его голос был слабым, а губы потрескались. — Третий день как накатывает — то в жар бросает так, что рубашку выжимать можно, то озноб до костей пробирает. Голова раскалывается, будто её в тиски зажали.

Картина потоков Живы в его теле озадачила.

Я ожидал увидеть чёткую картину — тёмное пятно инфекции, энергетический тромб, блок в каналах. Но вместо этого я увидел… муть.

Вся его аура, вся сеть жизненной силы была словно подёрнута дымкой, как будто смотришь на мир через запотевшее или грязное стекло. Не было конкретных очагов.

Болезнь была везде и нигде одновременно, как туман, пропитавший каждую его клетку, медленно высасывая из него жизнь.

— Что предшествовало приступу? Травмы, отравления, контакт с больными?

— Ничего особенного, — он с трудом сглотнул. — Работаю в городском архиве, бумаги перекладываю. Тихая, спокойная работа.

Архивная пыль? Какая-нибудь редкая форма грибка? Проклятие, наложенное на старый документ? Нет, картина не та. При проклятии я бы увидел чёткий инородный след.

При аллергии — гиперактивность иммунной системы, яркие вспышки энергии. А здесь — общее, системное угасание. Словно что-то медленно, но верно высасывало из него жизнь, как паразит. Но самого паразита я не видел.

Это была загадка. А загадки я любил. Но лечить наугад, основываясь только на неясной картине в некро-видении, было бы слишком рискованно.

— Я назначу вам несколько анализов, — сказал я, доставая бланк. — Общий анализ крови, биохимию, ЭКГ, рентген лёгких, посевы крови на стерильность. Нужно собрать данные, получить полную картину. Пусть сначала поработают машины и реагенты. Они медленные, но дают факты, от которых можно оттолкнуться.

Я едва успел выйти из палаты, как в коридоре раздался громкий, возмущённый голос, который, казалось, заставил вибрировать стены:

— Где этот шарлатан Пирогов?!

По коридору, расталкивая медсестёр и пациентов, нёсся как разъярённый носорог мужчина лет сорока в дорогом, но помятом костюме. Лицо его было багровым, а глаза метали молнии.

Я узнал его — вчерашний пациент с «несварением», мелкий чиновник из министерства транспорта.

— Я здесь, — спокойно сказал я. — В чём дело?

— В чём дело?! — он подскочил ко мне, размахивая каким-то рецептурным бланком. — Вы что мне вчера прописали?! Я всю ночь не слезал с горшка! Жена думала, я помираю! Я буду жаловаться! Дойду до самого министра! Вас лишат лицензии! Вас посадят! Я позабочусь, чтобы вы до конца своих дней работали в сельской амбулатории, где лечат только кашель у коров!

— Позвольте взглянуть на назначение, — я взял у него из рук бланк.

И на секунду замер.

Вместо лёгкого спазмолитика, который я ему выписывал, в графе «назначение» чётким, почти каллиграфическим почерком было выведено мощное слабительное в тройной дозировке.

Почерк был похож на мой. Очень похож. Талантливая, почти безупречная подделка. Но я заметил едва уловимое различие в нажиме ручки в конце росписи. Волков. Сомнений не было.

Он перешёл черту. Мелкие пакости — это одно. А это — прямое вредительство, которое могло нанести реальный ущерб здоровью пациента. Что ж, игра принята. Только правила теперь будут моими.

Весь коридор высыпал поглазеть на скандал. В дверях ординаторской мелькнуло довольное, ухмыляющееся лицо Волкова.

— Уважаемый, — я понизил голос, заставляя чиновника прислушаться и сбавить тон на фоне моего спокойствия. — Вы уверены, что приняли именно то, что я прописал? Не перепутали упаковки дома?

— Да как вы смеете! Я грамотный человек!

— Не сомневаюсь, — я создал иллюзию доверия и соучастия. — Но позвольте уточнить — препарат вам выдавали в нашей аптеке при клинике?

— Нет, покупал в городской, по дороге домой…

— Вот видите, — я развёл руками, создавая общего, безликого врага. — Возможно, фармацевт ошибся. Усталость, конец смены, всякое бывает. Или, что ещё хуже, препарат был некачественный, поддельный. Сейчас много таких развелось. Давайте не будем горячиться. Я выпишу вам компенсирующее средство, и к вечеру всё нормализуется. Как рукой снимет.

Чиновник слегка остыл. Моя логика и спокойствие сбили его с толку. Он всё ещё фыркал, но уже не кричал. Я быстро выписал ему рецепт на закрепляющее и лёгкое успокоительное, параллельно думая о мести.

Нюхль и так весь день доставляет Волкову мелкие неприятности, пока ищет мне умирающего. Потерянные ключи, передвинутые бумаги. Но теперь этого мало.

Это была уже не шутка. Это была объявленная война. И на войне я не привык проигрывать.

Ты хотел сыграть по-крупному, Егор? Хорошо. Только ты ещё не знаешь, каковы мои ставки.

В обеденный перерыв я забился в самый дальний, тёмный угол больничной столовой. Шум, гам, запах кислой капусты и пережаренных котлет — всё это создавало идеальный фон для моих мыслей.

Я сидел, механически ковыряя вилкой безвкусный шницель в своей тарелке. Аппетита не было. Все мои мысли были заняты Волковым. Как сделать так, чтобы он не просто пожалел о содеянном, а чтобы его жизнь превратилась в маленький, персональный, тщательно спланированный ад?

— Можно?

Надо мной возникла Ольга с подносом в руках. Она неловко переминалась с ноги на ногу, не решаясь сесть без приглашения.

Я молча кивнул.

Она села напротив и начала без конца помешивать свой чай, хотя сахар там, я был уверен, давно растворился.

— Хочу извиниться за вчерашнее, — сказала она, не поднимая глаз от своей чашки. — Я… насчёт той встречи в ординаторской… Прости. Я была не в духе. Не должна была на тебе срываться. Просто… день был тяжёлый.

— Бывает, — я пожал плечами. — Где твоя подруга Варвара?

Ольга поморщилась так, словно съела лимон целиком.

— В буфете. С Волковым воркует. Как голубка. Он выбрал её, а она и рада стараться, не замечая, какой он на самом деле… пустой и самовлюблённый.

Интересный расклад. Две подруги, один объект вожделения. Классический любовный треугольник. Ревность — отличный рычаг для давления.

Нюхль материализовался у меня под столом, невидимый для всех. Он посмотрел на меня, потом на Ольгу, потом снова на меня. А затем сложил свои когтистые лапки в форме кривого, костяного сердечка и многозначительно подмигнул мне своей пустой глазницей.

Спасибо за подсказку, костяной Купидон. Ольга с Волкова решила переключиться на меня. Кажется, я нашёл её слабое место. Грех не воспользоваться.

— Знаешь, Ольга, — начал я задумчиво, отодвигая тарелку с нетронутой котлетой. — Мне всегда было интересно, вы с Варварой такие разные. Она — такая правильная, амбициозная, всегда знает, чего хочет. А ты — более эмоциональная, живая. Как вы вообще подружились?

Она подняла на меня удивлённый взгляд. Кажется, такого вопроса она не ожидала.

— Мы с детства вместе… — начала она, и в её голосе появилась тёплая нотка. — Наши родители дружили. Варя всегда была такой… правильной. А я…

— А ты была её тенью? — мягко подсказал я.

Она вздрогнула.

— Почему ты так говоришь? — спросила она.

— Потому что я вижу, как ты на неё смотришь. И на него, — я кивнул в сторону буфета, где, по её словам, ворковала парочка. — Знаешь, я неплохо разбираюсь в людях. И в их тайнах. Например, я знаю, что у тебя на душе тяжело. Не только из-за Волкова. Есть что-то ещё. Что-то, что гложет тебя уже давно.

Я усыплял её бдительность, вёл разговор в безопасное, но очень личное русло, заставляя её думать о своих чувствах, а не об опасности. Она опустила глаза, снова начав помешивать остывший чай. Она попалась на крючок.

— Скажи мне, — я наклонился чуть ближе, и мой голос стал тихим, почти интимным, как у священника на исповеди. — Что на самом деле произошло в тот день на выпускном? В тот день, когда вы меня «потеряли» в лесу?

Эффект превзошёл все мои ожидания. Она сначала побелела так, что её лицо слилось со стеной. Потом, наоборот, залилась густым, уродливым румянцем.

Чашка в её руке задрожала, и остывший чай выплеснулся ей на колени, но она, кажется, даже не почувствовала этого. Её губы беззвучно зашевелились.

— Я… что ты… откуда…

Её глаза расширились от чистого, животного ужаса.

Она вскочила, с грохотом опрокинув стул.

— Мне нужно идти!

Но я был быстрее. Моя рука, как стальной капкан, сомкнулась на её запястье. Не сильно, но твёрдо, не давая вырваться.

— Нет, Ольга. Мы не закончили. Мы только начали. И на этот раз ты расскажешь мне всё.

Глава 13

Пётр Александрович Сомов шёл по коридору терапевтического отделения, и на его лице впервые за неделю было что-то похожее на умиротворение. Утро выдалось на редкость спокойным.

Никаких экстренных поступлений, никаких истерик от ВИП-пациентов, даже его новый «проблемный» сотрудник, Пирогов, пока вёл себя на удивление тихо.

Опоздал, конечно. Но проблем не доставлял.

Возможно, день пройдёт без катастроф.

Сомов мысленно составлял план обхода, когда как раз повернул к палате номер семь.

— Пётр Александрович! Постойте!

За спиной раздались быстрые, нервные шаги и знакомый голос. Сомов обернулся.

По коридору к нему почти бежал Виктор Краснов, заведующий хирургическим отделением. Обычно собранный, подтянутый и идеально выбритый. Но сегодня Краснов выглядел так, словно всю ночь оперировал на поле боя, а не в стерильной палате «Белого Покрова».

Под глазами залегли тёмные, почти чёрные круги, а его обычно идеально выглаженный халат был помят и, кажется, даже испачкан чем-то бурым у манжета.

— Виктор Павлович, — Сомов сдержанно кивнул, скрывая удивление. — Рад вас видеть. Что-то срочное? У вас вид, будто вы только что вернулись с войны.

— Почти, — Краснов тяжело вздохнул и с силой потёр переносицу. — Вчера был адский день, Пётр Александрович. Миллиард мелких операций подряд. Я даже в туалет сходить не мог, не то что присесть. Только сейчас, к полудню, немного освободился. Думал, хоть кофе попью спокойно, но нет — опять экстренная лапаротомия.

— Сочувствую, — искренне сказал Сомов. — У нас в терапии тоже бывают такие дни, но у вас, хирургов, конечно, нагрузка совершенно другая.

— Да, но я не об этом хотел поговорить, — Краснов огляделся по сторонам, убедился, что в коридоре нет лишних ушей, и понизил голос. — Речь о вашем новом сотруднике. О Пирогове.

Сомов внутренне напрягся. Вот оно. Началось. Он ожидал этого с самого утра. Жалоба. Скандал. Нарушение протокола. Он уже мысленно готовил унизительную объяснительную для Морозова. Но то, что сказал Краснов, застало его врасплох.

— Он такое вытворил, — Краснов покачал головой, и в его голосе прозвучало нечто похожее на изумление. — Вчера он… в общем, он спас нам пациента. И репутацию всего нашего отделения заодно. Мы бы точно потеряли больного, если бы не его вмешательство. Весь операционный блок до сих пор в шоке от того, как он поставил точный диагноз буквально через стекло.

Сомов почувствовал, как напряжение, сковывающее его плечи, едва заметно ослабло.

— Рад слышать, что мой сотрудник проявил себя с лучшей стороны.

— Но! — Краснов поднял указательный палец. — При всём моём уважении к его таланту, он грубо нарушил все мыслимые и немыслимые протоколы. Ворвался в стерильную операционную без должной подготовки, оттолкнул старшего хирурга от стола… Понимаете, Пётр Александрович, это создаёт опасный прецедент. Что если завтра каждый терапевт, которому что-то покажется, начнёт врываться к нам в операционную с криками «вы всё делаете неправильно»? У нас начнётся анархия.

Сомов нахмурился. Краснов был прав.

— Я понимаю вашу озабоченность, Виктор Павлович, — сказал он. — И я приношу свои извинения за действия своего сотрудника. Я обязательно проведу с Пироговым самый серьёзный разговор. Дисциплинарное взыскание, выговор — всё, что сочтёте нужным. Но прошу вас, не выносите это на официальный уровень. У меня и так с Морозовым из-за него, скажем так, непростые отношения.

— Да я и не собирался никуда идти, Пётр Александрович, — Краснов криво усмехнулся. — Вы думаете, я пришёл сюда жаловаться, как институтская барышня? Нет. Я пришёл договариваться.

— Договариваться?

— Именно. Морозов ведь и меня по головке за такое не погладит. Знаете, почему я не хочу официального разбирательства? Потому что мне самому это невыгодно. «Терапевт-стажёр из морга спас пациента, которого чуть не угробила бригада лучших хирургов „Белого Покрова“. Моя репутация пострадает. Но и ваша тоже. Ведь это ВАШ сотрудник. Поэтому я предлагаю считать, что вчера ничего не было. Официально операция прошла штатно, возникшие осложнения были вовремя замечены и устранены силами хирургической бригады. Точка. А вы, в свою очередь, объясните своему вундеркинду, что в хирургию ему лучше нос не совать. Никогда.

— Я сделаю всё возможное, чтобы он вас понял, — заверил его Сомов.

— Вот и отлично, — Краснов протянул руку для рукопожатия. — И да, кстати. Пациент — граф Акропольский-старший. Да-да, тот самый. Чей сын, насколько я помню, входит в попечительский совет нашей клиники. Так что ваш Пирогов, сам того не зная, оказал нам всем огромную, просто гигантскую услугу. И создал проблему, если об этом кто-то узнает.

Они крепко пожали друг другу руки. Краснов развернулся и поспешил обратно в своё хирургическое царство. Сомов же остался стоять посреди пустого коридора, погружённый в свои мысли.

Умиротворение, с которым он начал этот день, испарилось без следа. Пирогов. Этот парень был не просто талантливым врачом. Он был ходячей катастрофой, которая каким-то непостижимым чудом каждый раз превращалась в триумф.

Он создавал проблемы, но эти проблемы… были на удивление полезными. И опасными. Очень опасными.

***

В столовой на мгновение воцарилась тишина. Все разговоры стихли.

Я чувствовал на себе десятки взглядов. Любопытные — от медсестёр, которые прекратили сплетничать. Откровенно злорадные — от одного из ординаторов, который сидел за соседним столиком и явно наслаждался представлением. Настороженные — от двух ординаторов у окна. Мы с Ольгой оказались на импровизированной сцене, и весь персонал клиники превратился в зрителей нашего маленького театра.

— Не стоит устраивать сцены, Ольга, — сказал я тихо, почти шёпотом, но с таким выражением, что она поняла — сопротивление бесполезно. Моя рука всё ещё сжимала её запястье. — Все смотрят. Подумай, что о тебе скажут коллеги.

Эффект был мгновенным. Она покорно опустилась обратно на стул, который я ногой пододвинул к ней. В её движениях сквозила плохо скрываемая паника.

— Итак, — я медленно отпустил её запястье и сложил свои руки на столе, создавая иллюзию дружеской, спокойной беседы для наблюдателей. — Расскажи мне о том выпускном. Подробно.

— Я… я толком ничего не помню, — её голос дрожал. — Выпила больше обычного. Мы все тогда выпили больше обычного.

— Выпила больше обычного? — я усмехнулся. — Ольга, не нужно. Я вижу, что ты врёшь. И ты это знаешь. Давай начнём с простого. Кто был в вашей компании?

Даже с такого расстояния я слышал, как гулко забилось её сердце.

Она опустила глаза, понимая, что я не отстану.

— Наша компания. Я, Варвара, мой брат-близнец Пётр, Николай Лесков. И… и ты, Святослав.

Интересно. Прежний владелец этого тела явно был белой вороной в их золотой компании. Но его позвали. Зачем? Чтобы унизить? Или он был нужен для чего-то другого?

— Меня удивляет, что я пошёл с вами, — заметил я, внимательно наблюдая за её реакцией. — Насколько я помню, мы никогда особо не дружили.

— Именно! — она вскинула голову, и в её глазах мелькнула обида. — Святослав, я тоже не поняла, как так получилось, что ты пошёл с нами. Мы же с тобой… ты всегда смотрел на нас свысока! Как на пустых студентиков! А тут Лесков тебя позвал, сказал, что будет весело, и ты, как телёнок на верёвочке, пошёл с нами!

— Я был жутко пьян и, видимо, не соображал, что делаю, — соврал я, чтобы успокоить её. — Давай ближе к делу. Что произошло потом?

Она сглотнула, собираясь с мыслями.

— Мы гуляли по парку возле общежития. Все смеялись, дурачились. А потом… потом мы с Варварой отошли в кусты. Ну, ты понимаешь… по нужде.

Деликатная формулировка. Даже в состоянии паники аристократическое воспитание даёт о себе знать. «Отошли по нужде». Мило. Еще бы «носик пудрить» пошли…

— И когда мы вернулись, — продолжила она, её голос стал тише, — ты уже лежал в каком-то углублении.

В яме. В свежевырытой яме.

— Что было дальше?

— Мальчишки… они смеялись, как идиоты! Говорили, что хотят тебя разыграть. Что ты потерял сознание от какого-то дурацкого артефакта, который притащил Лесков. «Прикиньте, что будет, когда он очнётся!» — передразнила она его писклявый голос. — «А давайте его ещё землёй присыплем, для смеха! Будто его похоронили! Вот он перепугается!»

Я молча слушал, анализируя каждое слово.

Они решили, что это розыгрыш. Проверить пульс, конечно, никто из этих золотых деток не догадался. Они решили, что прежний Святослав просто пьян или в обмороке. А он, скорее всего, был уже мёртв.

Эта версия была слишком удобной, чтобы быть правдой.

Более вероятный сценарий: вся эта клоунада с похоронами была лишь прикрытием. Кто-то из них целенаправленно пытался избавиться от прежнего Святослава. Варвара отпадает — по словам Ольги, они отходили вместе. Значит, остаются двое: брат Ольги Пётр и Николай Лесков, который, как удачно «вспомнила» Ольга, и притащил тот самый артефакт.

Мотив пока был неясен. Этот неудачник-студент не обладал ни деньгами, ни влиянием. Значит, дело было в чём-то другом. В знаниях, которые он мог случайно получить, или в тайне, свидетелем которой он стал. Артефакт, который может убить человека, оставив его похожим на пьяного — это не игрушка. Это оружие. И кто-то из этой парочки не побоялся его применить.

Я посмотрел на Ольгу. Она всё ещё дрожала, глядя на меня с ужасом. Она — ключ. И я этот ключ поверну.

— Мы с Варварой пытались их остановить, клянусь! — слёзы потекли по её щекам, оставляя тёмные дорожки на бледной коже. Она уже не пыталась их сдерживать. Плотина прорвалась. — Но они нас не слушали. Особенно мой брат. Пётр вообще вёл себя как-то… странно. Раньше он всегда ко мне прислушивался, а тут был словно сам не свой, одержимый этой идиотской идеей. Я подумала об этом только сейчас. Тогда была слишком пьяна, чтобы что-то понять.

«Брат вёл себя странно». Интересно. Возможно, он был не инициатором, а инструментом? Или находился под чьим-то влиянием?

Я достал из кармана упаковку салфеток и протянул Ольге. Она молча кивнула с благодарностью и принялась утирать слезы.

А за другими столами уже раздавались шепотки. За нами пристально наблюдали. Но мы говорили достаточно тихо, чтобы зеваки не услышали разговор.

— И вы просто ушли? — спросил я, мой голос был ровным, без тени сочувствия. Мне нужны были факты, а не её эмоции.

— Они присыпали тебя землёй — совсем чуть-чуть, для вида — и мы ушли, — она всхлипнула. — Все думали, что ты просто проснёшься через час, отряхнёшься и догонишь нас. Но ты… ты не пришёл. А утром все разъехались, и мы решили, что ты просто обиделся и уехал домой, не попрощавшись.

Милая, почти пасторальная история. Группа пьяных студентов случайно похоронила своего однокурсника. Классика жанра. Только вот «артефакт», который, по её же словам, притащил Лесков, никак не вписывался в эту картину. Это была не случайность. Это было спланированное действие, замаскированное под пьяную глупость.

— Значит, главные действующие лица — ваш брат Пётр и Николай Лесков, — я подвёл итог. Это был не вопрос, а вердикт.

Она молча, испуганно кивнула.

— Они оба поступили в «Белый Покров»?

— Только Пётр, — она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Он сейчас в отоларингологии.

Ухо-горло-нос. Забавно. Специалист по тому, что можно услышать и сказать. Возможно, он действительно знает больше, чем кажется.

— А Колю не взяли, — продолжила она. — Он теперь работает в «Серебряном Кресте».

О, как интересно. Тот самый «Серебряный Крест», где заведует мой старый знакомый Гавриил Петрович, который так «любезно» вышвырнул меня, а потом направил сюда. Мир тесен. И полон удобных совпадений. Стоит навестить их обоих. Но начну с того, кто ближе.

— Спасибо за откровенность, Ольга, — я поднялся из-за стола, давая ей понять, что допрос окончен. — Ты мне очень помогла.

От неё больше ничего не добьёшься. Она рассказала всё, что помнила, вывернув свою душу наизнанку.

Да и времени терять больше нельзя. В Сосуде тридцать четыре процента. Расход никто не отменял. Пора было возвращаться к работе. И к планированию.

Но в её рассказе была одна нестыковка. При нашей первой встрече, здесь, в «Белом Покрове», Варвара посмотрела на меня так, словно увидела призрака. «Я думала, ты умер!» — прошептала она тогда. Не «пропал», не «обиделся и уехал», а именно «умер». Это значит, она знала или подозревала нечто большее, чем просто пьяный «розыгрыш».

Судя по состоянию Ольги, она выложила мне всю правду, как она её помнит. Она не врала. А вот её подруга Варвара, похоже, была куда хитрее и осведомлённее.

Значит, у меня три цели. Пётр. Николай. И Варвара. Но сначала — пациенты. Живые. И, надеюсь, очень благодарные.

Я оставил Ольгу наедине с мыслями. Её проблемы меня больше не волновали. Я получил то, что хотел — имена и направление для дальнейшего расследования. Теперь — работа. Я направился обратно в ординаторскую, мысленно переключаясь с тайн прошлого на загадки настоящего.

Ординаторская была почти пуста — обеденный перерыв был в самом разгаре. Лишь несколько врачей сидели по углам, уткнувшись в свои бумаги.

Я сел за свободный терминал. Компьютерная система клиники, основанная на гибриде магии и технологии, работала на удивление шустро. Я приложил палец к сканеру, который тускло вспыхнул зелёным, идентифицируя меня, и на экране всплыл список моих сегодняшних пациентов.

— Как его там… Аркадий Синявин, точно, — сказал я, открывая электронную карту больного от Сомова.

Результаты анализов, которые я назначил всего пару часов назад при осмотре пациента, уже были загружены в систему. Медсёстры в процедурном кабинете сработали оперативно — провели пациента по всем процедурам без лишних задержек. Я открыл первый файл.

ЭКГ, как я и ожидал, была идеальной. Ровный синусовый ритм, нормальная электрическая ось сердца. Никаких признаков ишемии или аритмии. Сердце работало как швейцарские часы. Значит, острую сердечную патологию можно было смело вычёркивать из списка подозреваемых.

А вот рентген лёгких заставил меня нахмуриться.

Снимок был… грязным. «Диффузное снижение прозрачности лёгочных полей по типу матового стекла», — гласило заключение рентгенолога. Туманная, обтекаемая формулировка, за которой могло скрываться что угодно.

Атипичная пневмония? Редкий архивный грибок, вызвавший альвеолит? Или что-то совсем другое, что не укладывалось в стандартные протоколы?

Я открыл общий анализ крови.

Он предсказуемо кричал о мощном воспалительном процессе. СОЭ — скорость оседания эритроцитов, старый, но надёжный маркер. И лейкоциты тоже зашкаливали.

Волков, увидев эти цифры, наверняка начал бы радостно кричать: «Это инфекция! Я же говорил!» И немедленно назначил бы парню убойную дозу антибиотиков широкого спектра. Примитивный, топорный подход.

Биохимия только добавляла тумана в и без того неясную картину. Повышенный С-реактивный белок — ещё один неспецифический маркер воспаления. Но при этом печёночные ферменты и почечные показатели были в идеальной норме, что исключало системный токсический удар по внутренним органам. Картина не складывалась.

Посевы крови на стерильность ещё не пришли, на это требовалось несколько дней. Но я и не рассчитывал на них.

Итак, что мы имеем?

Я откинулся на спинку стула.

Системное воспаление, поражающее в первую очередь лёгкие, но без чёткого инфекционного агента, который можно было бы идентифицировать. Мутная картина не только в ауре, но и во вполне материальных анализах.

Это похоже на то, как организм воюет с призраком — тратит все свои ресурсы, мобилизует все армии, но не может нанести удар по конкретной, видимой цели.

Лабораторные данные дали мне направление, но не дали ответа. Проблема явно была в лёгких. Значит, нужно было вернуться к источнику.

Вернуться к пациенту. Послушать его ещё раз. Возможно, при первичном осмотре отвлечённый странной, «грязной» аурой, я упустил какой-то важный, едва уловимый хрип или ослабление дыхания в определённой зоне.

Иногда уши, натренированные — более точный инструмент, чем самый дорогой и современный рентгеновский аппарат.

По дороге к палате Синявина мои мысли вернулись к вчерашнему фиаско хирургов.

Пациент наверняка уже пришёл в себя после операции. И, конечно же, рассыпался в благодарностях хирургам, которые чуть не отправили его на тот свет. А я, истинный спаситель, не получил ни единого процента Живы.

Вопиющая несправедливость, которая требовала исправления.

Нужно будет зайти к нему. Ненавязчиво. Представиться, спросить о самочувствии, «случайно» упомянуть пару деталей операции, которые мог знать только тот, кто был в курсе истинного диагноза. Лёгкий намёк, который заставит его задуматься. Благодарность можно получить и постфактум. Но сначала — Синявин. А потом займёмся восстановлением справедливости.

Но как только я об этом подумал, из-за угла навстречу мне вышел Сомов.

— Пирогов! Вот вы где! Я вас ищу!

Догадываюсь о чем он хочет поговорить… А мне сейчас совсем не до этого.

Я не сбавил шага и, сделав лёгкий манёвр, обогнул его, намереваясь пойти дальше. Сейчас у меня имелось несколько срочных дел.

— Извините, Пётр Александрович, спешу к пациенту.

И я не врал. Судя по анализам, состояние пациента стремительно ухудшается.

Сомов сильно удивился моей бесцеремонности, но быстро оправился и пошёл следом, нагоняя меня.

— Подождите! — его голос звучал напряжённо. — Речь о вчерашнем инциденте в хирургии! С графом Акропольским! Я требую, чтобы вы больше никогда так не делали!

Ага, конечно, разбежался. «Больше так не делай». Буду спасать, если мне это будет выгодно. И плевать я хотел на ваши протоколы.

— Я вас слушаю, — сказал я вслух, продолжая идти. — То есть вы предлагаете в следующий раз дать пациенту умереть?

Просто потому, что эти дипломированные идиоты не могут отличить аневризму от несварения желудка.

— Я такого не говорил! — Сомов почти перешёл на бег, чтобы не отставать. — Но есть же регламенты! Протоколы! Вы не можете просто так врываться в операционную!

Я резко остановился, заставив его почти врезаться в меня.

— Пётр Александрович, есть регламенты, а есть здравый смысл. Так пускай ваши хвалёные хирурги для начала научатся работать по этим самым регламентам, и тогда мне не придётся делать за них их работу.

— Пирогов, вы не понимаете, — он понизил голос. — За вами наблюдает Морозов! Он только и ждёт, когда вы оступитесь!

Да, наблюдает. Вернее, наблюдал. И он наверняка в ярости от того, что я так легко и демонстративно разоблачил его «хвост». Остаётся только понять, на кой чёрт я ему так сдался.

— То есть за спасение влиятельных пациентов, которые спонсируют эту клинику, меня теперь тоже будут ругать? — я усмехнулся. — Интересная у вас клиника. Не зря я пять лет в академии штаны протирал.

— Я не знаю, что вам ответить, — Сомов был почти в отчаянии. — Ваша задача — не отсвечивать, пока я не найду способ перевести вас в терапию на постоянную ставку. А вы лезете на рожон.

Ты бы тоже лез, если бы твоя жизнь таяла с каждым днём. Ты и так стареешь и приближаешься к смерти, это естественный процесс. А я вот не планирую. Наполню Сосуд доверху, накоплю силы и стану бессмертным.

— Я вас понял, Пётр Александрович. Больше никаких подвигов, — мой тон был максимально миролюбивым. — Но я хотел бы взглянуть на графа. Просто из профессионального любопытства. Убедиться, что его состояние стабильно. Надеюсь, это не будет возбраняться?

— Нечего вам там делать, — отрезал Сомов. — Его ведёт Краснов!

— Что ж, — я повернулся, чтобы уйти. — Тогда, пожалуй, пойду в столовую. Расскажу всем за обедом в красках, как бригада лучших хирургов клиники чуть не зарезала графа Акропольского, но к счастью, к ним на помощь пришел стажёр из морга.

Сомов вскинул брови. Такой наглости он точно не ожидал. Но я был намерен во что бы то ни стало получить благодарность за свою работу, а с ней и драгоценные капли живы.

— Чёрт с вами, Пирогов, — вздохнул он, поняв, что спорить бесполезно. — Пятый этаж, ВИП-крыло, палата пятьсот два. Но чтобы я вас там не видел дольше пяти минут! И не отсвечивайте, — а потом, уже тише, с ноткой невольного восхищения добавил: — Но мне нравится такой напор. В вас есть стержень.

— Рад стараться, Пётр Александрович.

Я развернулся и, не оглядываясь, пошёл в сторону лифтов, оставив его стоять посреди коридора. Сначала — Синявин, потом — Акропольский. День обещал быть продуктивным.

В палате номер десять картина была удручающей. Аркадию Синявину было заметно хуже. Он лежал на сбитых, влажных от пота простынях, его грудь вздымалась с видимым усилием. На лбу блестели крупные капли холодного пота, а губы приобрели лёгкий синюшный оттенок.

— Доктор… — прохрипел он, увидев меня, его голос был прерывистым. — Дышать… тяжело… Будто… мешок с песком… на грудь… положили.

Я достал стетоскоп.

Согрел холодную мембрану в ладонях и коснулся его горячей кожи. И я услышал их. Мелкопузырчатые хрипы, похожие на тихий треск целлофана или звук лопающихся пузырьков.

Они были слышны по всем лёгочным полям, с обеих сторон. Это называлось «крепитация», и это был очень плохой знак. Это означало, что его альвеолы — крошечные воздушные мешочки в лёгких, которыми он, собственно, и дышит, — стремительно заполняются жидкостью.

Я снова активировал магическое зрение. «Муть» в его ауре стала плотнее, почти осязаемой. Она концентрировалась именно в области грудной клетки, как густой, ядовитый туман. Потоки Живы там двигались вяло, лениво, словно увязая в невидимой трясине.

Чёрт. А я-то надеялся быстро разобраться с этим случаем, поставив ему какую-нибудь банальную пневмонию. Но всё оказалось сложнее. Пациенту становится хуже на глазах.

Впрочем, в этом были и свои плюсы. Чем тяжелее его состояние, тем ближе он к черте. А чем ближе к черте, тем сильнее будет благодарность за спасение. Каждый его хрип — это потенциальный процент в мой Сосуд. Главное — не упустить момент и не дать ему умереть по-настоящему.

— Доктор, что со мной? — с трудом спросил Синявин, его глаза были полны страха.

Глава 14

— Пока точно сказать не могу, Аркадий Викторович, — честно ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал успокаивающе. — Картина нетипичная. Но не волнуйтесь. Мы обязательно разберёмся. Сейчас я назначу вам дополнительные, более углублённые исследования. А пока — кислородная маска. Дышите глубже.

Я вызвал медсестру и распорядился насчёт кислорода. Нужно было делать бронхоскопию — осмотр бронхов изнутри с помощью специального зонда.

И, возможно, биопсию — взять кусочек ткани лёгкого на анализ. Рискованно, учитывая его состояние, но это был единственный способ заглянуть внутрь этого «тумана» и понять, с чем я имею дело. И сделать это нужно было быстро.

Пока медсестра устанавливала маску, я ещё раз просмотрел его анализы на планшете.

Итак, что мы имеем?

Кровь кричит о неспецифическом воспалении — СОЭ и С-реактивный белок зашкаливают. Но при этом посевы крови на бактерии — абсолютно чистые. Значит, это не сепсис.

За последние сутки присоединилась одышка, и я отчётливо слышу крепитацию — характерный хрустящий звук — в нижних отделах лёгких. Рентген показывает диффузное снижение прозрачности по типу «матового стекла». Похоже на атипичную пневмонию, вызванную, например, микоплазмой или легионеллой.

Но есть «но». И этих «но» слишком много. Во-первых, лихорадка у него циклична — температура то подскакивает до сорока, то падает почти до нормы. При классической пневмонии она была бы постоянной.

Во-вторых, как я выяснил из анамнеза, ему уже давали курс мощных антибиотиков до поступления к нам — без малейшего эффекта. Это не инфекция в классическом её понимании.

Это… реакция. Гипериммунный ответ. Его организм не борется с захватчиком, он сходит с ума, атакуя что-то, с чем постоянно контактирует. Что-то, что попадает в него извне. И тут всё сходится.

— Аркадий Викторович, — я подошёл к нему. — Скажите, в архиве, где вы работаете… там очень пыльно?

Он с трудом кивнул, не снимая маски.

— Ужасно, доктор. Вентиляции почти нет. Некоторые стеллажи не разбирали, кажется, со времён императора Павла. Пыль там… вековая.

Из-за маски его голос звучал приглушенно, но слова разобрать удавалось.

— А грибок, плесень на стенах или документах замечали? Чёрные, зеленоватые пятна?

— Да, — его голос под маской звучал глухо. — Этого добра много. Особенно в дальних хранилищах. Пахнет сыростью и тленом.

Я кивнул. Моя рабочая гипотеза укреплялась.

Скорее всего, это какая-то редкая, агрессивная инфекция, возможно, грибковая, подхваченная из архивной пыли. Она не определяется стандартными посевами и устойчива к обычным антибиотикам.

Я открыл его электронную карту и внёс новые назначения.

— Я назначу вам курс системных антимикотиков, — сказал я скорее для медсестры, которая как раз вошла в палату. — И нам нужно будет провести бронхоскопию, чтобы взять образцы непосредственно из лёгких.

Я чувствовал себя как детектив, который по паре незаметных улик вышел на след преступника. Осталось только поймать его за руку.

Пока это не принесло мне ни капли Живы, но дало кое-что другое. Доказательство о том, что я на правильном пути к разгадке этой медицинской тайны.

Я покинул палату Синявина, оставив его на попечение медсестёр и кислородного аппарата.

Теперь — деловая часть программы. Восстановление справедливости.

И, что важнее, получение заслуженной благодарности. Путь в ВИП-крыло, где нежился спасённый мной граф, лежал через центральный, самый оживлённый коридор хирургического отделения.

Именно там, на самом видном месте, мой фамильяр решил устроить представление.

Автоматические двери, гордость клиники, установленные по последнему слову магической техники, вдруг сошли с ума. Они начали открываться и закрываться с бешеной скоростью, издавая отчаянное механическое жужжание и громкое щёлканье, будто кастаньеты великана.

— Что за чертовщина? — взвизгнула пожилая медсестра, прижимая руки к сердцу и едва успев отскочить от норовящих ударить её створок.

На той стороне стоял санитар с каталкой, на которой лежал пациент. Видя происходящее, он не решался пройти.

Мне-то причина была известна. В воздухе у потолочного механизма дверей мелькнула полупрозрачная тень. Нюхль, мой заскучавший фамильяр, висел на датчике движения и с упоением раскачивался на нём, как маятник в часах сумасшедшего часовщика.

— Прекрати немедленно, — мысленно приказал я. — Ты привлекаешь слишком много внимания.

Костяная ящерица на мгновение материализовалась, чтобы я её точно увидел, высунула свой язык и снова исчезла. Откуда у ящерицы язык? Я бы тоже хотел знать ответ на этот вопрос. Похоже, что после ритуала это единственная часть, которую он-таки смог отрастить.

Двери продолжили свой безумный, ритмичный танец. Нюхль явно наслаждался произведённым эффектом.

— Опять эти новомодные штучки барахлят! — проворчал проходивший мимо пожилой хирург. — Говорил же Морозову — ставьте обычные, деревянные двери! Надёжно и без фокусов! Но нет, подавай им «магический прогресс»!

Я подошёл к пульту управления на стене и сделал вид, что с глубоким знанием дела изучаю сложные руны настройки.

— Похоже, сбой в основной магической матрице, — авторитетно заявил я собравшейся небольшой толпе. — Датчик движения перегрелся от частого использования и вошёл в резонанс с контуром обратной связи. Классический случай.

С этими словами я «случайно» задел пальцем нужную комбинацию рун, отвечающую за аварийную перезагрузку системы. Двери в последний раз жалобно щёлкнули и замерли в открытом положении.

— Вот так-то лучше! — выдохнул санитар, выкатывая свою дребезжащую каталку через двери. — Спасибо, доктор! Вы нас просто спасли!

— Всегда пожалуйста, — кивнул я и, не дожидаясь дальнейших благодарностей, свернул в боковой, менее людный коридор, ведущий к ВИП-крылу.

Только там, убедившись, что вокруг никого нет, я мысленно позвал своего проказника.

Нюхль с гордым видом материализовался у моего плеча и победно защёлкал челюстями.

В его костяных лапках я заметил блестящую авторучку с золотым пером — видимо, трофей, стащенный с пульта управления, пока все смотрели на двери. Кажется, он решил, что представление прошло на ура.

Я забрал у него авторучку.

— Я понимаю, что тебе скучно, мой маленький костяной террорист, — сказал я тихо. — Но постарайся больше так не делать. Это мир людей. Они боятся того, чего не понимают. И я не знаю, что они с тобой сделают, если обнаружат. В лучшем случае — попытаются разобрать на сувениры. В худшем — вызовут экзорциста. И ни тот, ни другой вариант мне не нравится.

Нюхль виновато опустил череп, выхватил у меня трофейную ручку и спрятал за спину. Думаю, до него дошло.

Так, ладно. Герой дня. Спас санитара от взбесившихся дверей.

Может, и за это полагается какая-то благодарность? Хотя вряд ли. Мелкая услуга. А мне нужна была крупная рыба. И я шёл прямо к ней.

Переход из обычного отделения в ВИП-блок был подобен мгновенной телепортации между мирами.

За двойными дверями из полированного дуба, которые бесшумно открыл лакей в ливрее, казённая плитка сменилась мягкими персидскими коврами, тусклая побелка — дорогими шёлковыми обоями с тиснёным узором, а резкий запах хлорки и лекарств уступил место тонкому аромату сандала и каких-то дорогих благовоний.

Первое, что бросалось в глаза, — гигантская хрустальная люстра размером с небольшую карету. Она висела в центре холла, отбрасывая мириады радужных бликов на позолоченные рамы картин.

Интересно, сколько настоящих, жизненно важных лекарств можно было бы купить на стоимость одной этой безделушки?

Пару сотен курсов редких антибиотиков для бедняков из инфекционного отделения? Или, может, полностью оборудовать операционную в обычной, не «элитной» части клиники?

Вопросы, конечно, риторические.

На стенах висели портреты благотворителей. Купцы первой гильдии, промышленники, один великий князь Ржевский. Все с одинаковыми самодовольными, сытыми физиономиями людей, которые уверены, что купили себе место не только в этой жизни, но и в следующей.

Мимо, бесшумно ступая по ковру, прошла медсестра в идеально накрахмаленном халате. На ней были дорогие серьги, которые явно не входили в стандартную униформу и стоили больше, чем большинство врачей зарабатывает за год.

А вот и ответ на вопрос о благодарности. Эти пациенты не благодарят — они платят. Для них спасение жизни — это просто ещё одна дорогостоящая услуга, как стрижка у модного цирюльника или покупка новых сапог.

И чаевые соответствующие. Многие в «Белом Покрове» мечтают попасть работать в ВИП-блок, но получается далеко не у всех. И отнюдь не у самых лучших… Отбор туда был весьма своеобразным.

Палата графа Акропольского больше напоминала кабинет министра, чем больничную комнату.

Сам граф полулежал в огромной кровати, подложив под спину гору подушек, и с хмурым видом листал какие-то финансовые документы. Мужчина лет шестидесяти с холёным, одутловатым лицом и брезгливо поджатыми тонкими губами. Увидев меня, он даже не поднял головы.

— Кто вы и что вам нужно? — спросил он тоном, каким обычно разговаривают с назойливой прислугой. — Говорите быстрее, у меня мало времени.

— Доктор Пирогов, — представился я, спокойно подходя ближе. — Я ассистировал на вашей вчерашней операции. Хотел справиться о вашем самочувствии.

— А, вы тот самый, — он наконец удостоил меня взглядом, в котором не было ничего, кроме холодного безразличия. — Который ворвался в операционную. Мне доложили.

— Я счёл необходимым вмешаться, — поправил я. — Ситуация выходила из-под контроля.

— Ситуация всегда под контролем, когда работают профессионалы, — отрезал Акропольский, возвращаясь к своим бумагам. — Вы удовлетворили своё любопытство? Можете идти.

Он даже не предложил мне присесть. Я остался стоять посреди его роскошной «палаты».

— Ваше сиятельство, — я не сдвинулся с места. — Я рад, что операция прошла успешно. Но я думаю, вы должны знать, что первоначальный диагноз хирургов был ошибочным. Они искали проблему не там.

Он медленно поднял голову. В его глазах мелькнул интерес, смешанный с раздражением.

— И что же, вы, простой ассистент, оказались умнее целой бригады во главе с заведующим хирургией?

— Я просто заметил то, чего не заметили они, — я пожал плечами. — И это спасло вам жизнь.

Наступила тишина. Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Вы пришли за благодарностью, молодой человек? — наконец спросил он.

— Я пришёл убедиться, что вы понимаете, что на самом деле произошло.

— Я понимаю одно, — он снова взял в руки свои бумаги. — Я плачу этой клинике огромные деньги, чтобы меня лечили лучшие врачи. И они выполнили свою работу. А вы — свою. На этом разговор окончен.

Я сохранял на лице маску вежливого почтения, но внутри закипала холодная, спокойная ярость.

Ах ты, старый напыщенный хрыч. Вот она, логика аристократа. Все вокруг — просто оплаченная прислуга, которая обязана исполнять свои функции.

Повар — готовить. Лакей — подавать. Врач — спасать.

Никакой благодарности, только расчёт. Свою работу, значит? Ну что ж, посмотрим, как ты запоёшь через пару часов.

— Конечно, ваше сиятельство, — я почтительно склонил голову. — Позвольте мне только проверить ваши показатели. Это протокол.

Я подошёл к медицинскому монитору у его кровати — последняя модель с магическими датчиками и сложной рунической панелью управления.

Делая вид, что с глубоким вниманием изучаю показания, я незаметно провёл пальцем по рунической панели, внося крошечное, но ключевое изменение в алгоритм датчика гидратации. Просто сдвинул нулевую точку до упора вниз. Никакой угрозы жизни это не несет.

— Всё в полном порядке, — объявил я. — Рекомендую вам больше пить воды для скорейшего восстановления.

— Мне уже сказали это десять раз, — проворчал граф, снова принимаясь за свои документы. — Идите, не мешайте мне работать.

Я откланялся и вышел. У двери меня уже ждал невидимый Нюхль. Я почувствовал, как он с довольным видом ткнулся мне в ногу, а затем в моей руке материализовался тяжёлый, из дорогой кожи, кошелёк графа.

Я усмехнулся и, не заглядывая внутрь, спрятал добычу во внутренний карман халата.

— Молодец, — прошептал я мысленно. — Возместим, так сказать, моральный ущерб. А теперь — смотри представление.

Не прошло и минуты, как из палаты донёсся возмущённый, почти панический вопль:

— Что за дьявольщина?!

Монитор не просто пищал. Он выл, как раненый зверь, заливая палату тревожным красным мигающим светом. Граф судорожно нажимал на кнопки, пытаясь отключить тревогу, но писк только усиливался.

— Медсестра! Техника! Кто-нибудь! — кричал он.

Я спокойно шёл по коридору, подсчитывая в уме. После каждого глотка воды, который он будет делать по рекомендации врачей, умные датчики будут фиксировать «критическое изменение уровня жидкости в организме» и запускать тревогу. Отключить её можно было только полной перезагрузкой системы, а это часа три работы техника из сервисной службы.

А ведь граф мог этого избежать, если бы просто поблагодарил врача. Но нет. Он не такой человек. И моя шалость станет ему уроком.

Спускаясь обратно в своё родное терапевтическое отделение, я чувствовал себя почти отдохнувшим. После стерильной, вычурной роскоши ВИП-блока, терапия казалась почти домашней. Тот же привычный запах лекарств, та же деловитая суета медсестёр, те же недовольные лица пациентов.

И, конечно же, тот же Волков, который, словно дурной знак, снова попался мне на пути.

Он стоял у окна, что-то с покровительственным видом объясняя пожилому пациенту в дорогом халате.

— Пётр Семёнович, уверяю вас, это всего лишь возрастные изменения, — вещал он громко, чтобы все вокруг слышали его мудрость. — Мышцы теряют эластичность, связки ослабевают. Примите эти таблетки и через неделю будете как новенький.

Пациент — крупный, краснолицый мужчина с массивным перстнем на пальце — недовольно хмурился.

— Какие, к чёрту, возрастные изменения?! Мне всего пятьдесят пять! И боли не проходят уже месяц! От ваших таблеток только изжога!

Время вмешаться. Я подошёл ближе, делая вид, что просто иду мимо в ординаторскую.

— Прошу прощения, коллеги, — сказал я, останавливаясь. — Я случайно услышал о болях. Очень уж характерные жалобы. Могу я взглянуть?

Волков побагровел. Он понял, что я делаю. Я вмешивался в его работу на его территории, на глазах у его пациента.

— Пирогов, не лезь не в своё дело! Я сам разберусь! — тихо прошипел он.

Я полностью проигнорировал его выпад и повернулся к пациенту.

— Коллега, я просто хочу помочь. Где именно болит, Пётр Семёнович?

— Вот здесь, в паху, — пациент ткнул пальцем. — И в ногу отдаёт, особенно когда кашляю.

Я присел на корточки и аккуратно пропальпировал указанную область.

Активировав некро-зрение на долю секунды, я увидел то, что и ожидал. Не просто «выпячивание». А ослабленную, почти прозрачную стенку брюшной полости, через которую под давлением внутренних органов наружу рвалась петля кишечника.

Классическая паховая грыжа, которую этот идиот не смог диагностировать, потому что, видимо, даже не удосужился нормально осмотреть пациента.

— Паховая грыжа, — констатировал я, поднимаясь на ноги. — Причём застарелая. Удивляюсь, как вы так долго терпели боль.

— Грыжа?! — пациент изумлённо уставился на Волкова. — А ты, шарлатан, говорил мне — растяжение! И пичкал меня таблетками от ревматизма!

— Требуется особое, комплексное лечение, — продолжил я, обращаясь к пациенту, но глядя прямо на Волкова, который открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. — Специальные упражнения и процедуры. И вам, Пётр Семёнович, несказанно повезло! Доктор Волков — наш лучший специалист именно по таким случаям!

— Правда? — обрадовался пациент.

Волков открыл было рот, чтобы возразить, но я опередил его, не дав вставить ни слова.

— Абсолютно! — я говорил с максимальным воодушевлением. — Особенно эффективны грязевые аппликации на поражённую область. Доктор Волков разработал собственную, уникальную методику — он лично, вручную накладывает тёплую лечебную грязь и проводит глубокий восстанавливающий массаж. Процедура, конечно, деликатная, требует полного доверия между врачом и пациентом, но крайне действенная! А иначе эффекта не будет.

— Превосходно! — пациент, который, судя по всему, был каким-то влиятельным купцом, схватил Волкова за руку. — Когда начнём? Я готов платить любые деньги! За уникальную методику не жалко!

— Я… но… — заикался Волков, бросая на меня взгляд, полный чистой, концентрированной ненависти. — Я не специалист по… грязям…

— Никаких «но»! — рявкнул купец. — Вы же специалист? Или доктор Пирогов ошибается?

— Нет, конечно… я… специалист… — выдавил из себя Волков.

— Вот и славно! — просиял пациент. — Начнём сегодня же! Ежедневные процедуры, минимум месяц. И не забудьте — грязь должна быть особой, тёплой консистенции, иначе, как сказал доктор Пирогов, эффекта не будет.

Я вежливо откланялся, оставляя Волкова наедине с его новым, восторженным и очень требовательным пациентом.

Месяц ежедневной, интимной возни с грязевыми компрессами на чужих паховых грыжах. Достойная плата за утреннюю подставу. И это только начало, Егор. Только начало.

Я с чувством глубокого удовлетворения направился в ординаторскую, чтобы закончить с бумагами. Моя утренняя смена в терапии подходила к концу. Ещё пара минут — и я смогу вернуться в свой тихий, упорядоченный мир.

Работа с живыми была продуктивной с точки зрения пополнения Сосуда, но выматывала. Их эмоции, страхи, капризы — всё это создавало ненужный шум. С мёртвыми была благодатная тишина.

Я уже предвкушал, как спущусь в прохладу морга, надену фартук и приступлю к честной, понятной работе, когда у лестницы, ведущей в подвал, меня перехватила Елизавета Золотова.

Она явно поджидала меня. Рядом с ней стояла дама лет пятидесяти.

Дорогое, но строгое платье, идеальная укладка, нитка жемчуга на шее. Но за всей этой ухоженностью я сразу заметил нездоровый, почти лихорадочный румянец на щеках и едва заметную дрожь в пальцах, сжимающих маленькую сумочку.

— Доктор Пирогов! — воскликнула Золотова с театральной радостью. — Как удачно! Я как раз хотела вас искать! Познакомьтесь — это Марина Вячеславовна Воронцова, моя дорогая подруга.

Интересная дружба. Лет пятнадцать разницы в возрасте. Впрочем, в их кругах дружба измеряется не годами, а каратами в бриллиантах и количеством нулей на банковском счету.

— Рад знакомству, — я вежливо поклонился.

— Марина жалуется на здоровье, — продолжила Золотова, беря меня под локоть. — А я ей сказала, что вы у нас лучший диагност! Просто гений!

Внутренне я оживился. Новый пациент — новый потенциальный источник Живы. Особенно если судить по её ауре, в которой уже виднелась какая-то неприятная дисгармония.

— Что вас беспокоит, Марина Вячеславовна? — спросил я с самым профессиональным участием, на какое был способен.

— Знаете, доктор, — Марина смущённо улыбнулась. — Всё как-то… не так. Иногда лицо так краснеет, приливы жара. Как будто стыдно становится ни с того ни с сего, а причины нет. И дыхание иногда перехватывает. Я, конечно, понимаю, возраст… Наверное, климакс начинается.

Моё воодушевление улетучилось, как дым. Банальная менопауза.

Приливы, тахикардия, вазомоторные симптомы. Скучно. Полпроцента Живы максимум, и то, если она будет очень благодарна за совет попить чай с ромашкой.

— Классические симптомы менопаузы, — констатировал я, уже теряя интерес. — Вам следует обратиться к гинекологу-эндокринологу для подбора заместительной гормональной терапии.

— Вот видишь, Мариночка, — с облегчением начала Золотова. — Я же говорила, ничего страшного…

— Это не то, — тихо, но твёрдо перебила её Воронцова. — Потому что…

Она не договорила. Её глаза внезапно закатились, слова оборвались на полувздохе, и тело обмякло, как тряпичная кукла. Я едва успел сделать шаг и подхватить её, не дав удариться головой о мраморный пол.

Глава 15

Тело пациентки было тяжёлым, безвольным и горело жаром.

— Марина! — взвизгнула Золотова, отскакивая в сторону.

Я опустил Воронцову на пол. На мгновение мелькнула мысль — можно было бы влить в неё немного Живы, привести в чувство за пару секунд. Но вряд ли я смогу вернуть энергию обратно в полном объеме.

Да и зачем? Вокруг целая клиника, полная врачей, которые получают за это зарплату. Тратить свой драгоценный, невосполнимый ресурс, когда можно воспользоваться чужим — это нерационально.

Я не стал тратить ни капли своей Живы. Просто провёл быструю диагностику. Приложил пальцы к сонной артерии — пульс был частым, но слабым. Зрачки слабо реагировали на свет.

Активировав некро-зрение на долю секунды, я увидел тот же хаос в её ауре — что-то выбрасывало в кровь вещества, вызывая системный сбой.

— Быстро! — скомандовал я подоспевшей медсестре. — Позовите еще людей! Нужна каталка и реанимационная бригада! Бегом!

Пока она, спотыкаясь, бежала за помощью, я просто удерживал Воронцову в правильном положении, обеспечивая приток воздуха. Через минуту прибежали две медсестры с нашатырём и тонометром, а за ними — дежурный врач из приёмного покоя.

— Что случилось? — спросил он, опускаясь на колени.

— Внезапный коллапс, — коротко ответил я. — Пульс сто шестьдесят, давление падает. Потеря сознания.

Женщину быстро привели в чувство. Она открыла глаза, испуганно глядя по сторонам.

— Что… что со мной было? — пробормотала она.

— Вы потеряли сознание, Марина Вячеславовна, — я посмотрел на неё. — И это точно не климакс. Вам необходимо немедленно лечь в нашу больницу для полного обследования.

Она испуганно кивнула. Её только что вытащили с порога смерти, и вся её аристократическая спесь испарилась.

— Спасибо, доктор, — прошептала она. — Если бы не вы…

Лёгкая, едва заметная волна благодарности коснулась моего Сосуда. Процента два, не больше. За своевременную диагностику и организацию помощи. Мелочь, но без всяких затрат с моей стороны. Теперь сосуд заполнен на тридцать шесть процентов.

Чистая прибыль.

Мне нравится такой подход. Пациентка Воронцова пока становится моей первой любимицей в этом маскараде.

***

Александр Борисович Морозов наслаждался редкими минутами тишины в своём безупречно чистом, как хирургический инструмент, кабинете. Утреннее солнце пробивалось сквозь узкие щели деревянных жалюзи, ложась на персидский ковёр длинными, косыми полосами.

Морозов просматривал финансовые отчёты, и цифры его радовали.

Клиника процветала.

Внезапно дверь из полированного дуба распахнулась без стука, с силой ударившись о стену.

На пороге стоял граф Алексей Петрович Бестужев — невысокий, но внушительный мужчина лет шестидесяти с проницательными серыми глазами и властной осанкой человека, привыкшего, что все двери открываются перед ним сами.

«Старый интриган. Вечно недовольный, вечно ищущий, к чему бы придраться», — Морозов мысленно поморщился, но тут же встал из-за стола, натянув на лицо свою самую профессиональную и фальшивую улыбку.

— Алексей Петрович, — его голос был полон радушия. — Рад вас видеть. Каким ветром?

— Оставьте ваши любезности, Морозов, — Бестужев прошёл в кабинет. С хозяйским видом он бросил свой дорогой плащ на спинку кресла для посетителей и тяжело опустился в него, заставив кожу жалобно скрипнуть. — Я здесь по делу.

Морозов внутренне напрягся, но сохранил невозмутимое выражение лица и ответил:

— Слушаю вас внимательно.

— Персонал моей торговой компании, а это более двухсот человек, обслуживается в вашей клинике уже три года, — начал Бестужев, глядя на Морозова в упор. — Мы платим вам немалые деньги за корпоративное обслуживание. И что мы получаем взамен?

— Высококачественную медицинскую помощь? — предположил Морозов.

— Очереди, хамство и вопиющую некомпетентность! — рявкнул граф, ударив ладонью по подлокотнику. — Мой главный бухгалтер, Семён Маркович, у него начала отслаиваться сетчатка, а ваш «специалист»-окулист прописал ему капли от сухости глаз! Две недели, Морозов! Из-за вашей некомпетентности я чуть не потерял лучшего счетовода в городе!

— Я немедленно разберусь с этой ситуацией…

— Вы всегда так говорите, — Бестужев презрительно фыркнул. — Знаете, если бы не моё участие в попечительском совете, «Белый Покров» давно превратился бы в захудалую уездную больничку. Собственно, при вас он уже семимильными шагами превращается в обычную забегаловку.

Морозов сжал под столом кулаки так, что побелели костяшки. Ему хотелось вышвырнуть этого наглеца из своего кабинета. Но он не мог. Бестужев был не просто посетителем. Он был одним из столпов, на которых держалось финансовое благополучие «Белого Покрова».

— Я приложу все усилия для улучшения ситуации, Алексей Петрович, — его голос был ровным, без тени эмоций.

— Надеюсь, — граф поднялся, давая понять, что эта тема закрыта. — Ладно, хватит об этом. Я пришёл не только ругаться. Как там тот молодой человек, которого я вам сосватал после инцидента в «Серебряном Кресте»? Пирогов, кажется?

Морозов напрягся ещё сильнее. Пирогов. Эта фамилия в последнее время вызывала у него только головную боль. Он ожидал от него чего угодно — новой жалобы, известия о скандале…

— Работает, — осторожно ответил Морозов. — Он в патологоанатомическом отделении. Весьма… своеобразный специалист.

Бестужев нахмурился. Его добродушное настроение мгновенно испарилось.

— В морге? — переспросил он, и в его голосе прозвучал холодный металл. — Позвольте, Морозов. Я присылаю в вашу клинику человека, который спас мне жизнь, а вы отправляете его работать с трупами? У меня всё больше и больше сомнений в вашей компетентности.

— Я… — начал было Морозов, пытаясь найти оправдание, — таковы были обстоятельства…

— Не утруждайтесь, — оборвал его Бестужев, поднимаясь с кресла. — Я сам найду дорогу. Надеюсь, в подвале вашей клиники не так грязно, как в её управлении.

Он вышел, оставив Морозова одного, с лицом, побагровевшим от сдерживаемой ярости. Старый лис Бестужев и молодой волчонок Пирогов. Что этим двоим нужно друг от друга? И почему у него такое плохое предчувствие, что эта встреча не сулит клинике ничего хорошего?

«Нужно срочно с этим что-то делать, — решил Морозов, с силой хватая трубку внутреннего телефона. — Нужно выяснить, во что опять успел вляпаться Пирогов. И почему все дороги в этой клинике теперь ведут к нему».

***

Оставив Воронцову на попечение реаниматологов, я спустился в свои подвальные владения. После суеты реанимации и истерики Золотовой прохладный воздух морга действовал почти как успокоительное.

Здесь царили тишина и порядок. Мир, где всё уже случилось и ничего нельзя изменить. Никаких капризов, никакой паники. Только холодная, честная правда.

Доктор Мёртвый сидел за своим столом, изучая какие-то документы при свете настольной лампы. Увидев меня, он, не поднимая головы, демонстративно посмотрел на большие настенные часы.

— Пирогов. Три часа дня, — его голос был сух как старый пергамент. — Ваша смена в мире мёртвых началась час назад. Живые так сильно вас задержали?

— Они очень не хотели отпускать, — ответил я, снимая верхний халат и надевая свой рабочий, прорезиненный фартук. — Пришлось проявить настойчивость.

— Мудрость, достойная философа, — заметил он, наконец откладывая документы и посмотрев на меня поверх очков. — Но, к сожалению, наш мир не так идеален. Пока родственники требуют тела для похорон, а следователи из городской управы — результаты вскрытий, даже у мёртвых есть свои обязанности. Так что извольте не философствовать, а работать.

Он встал и подвёл меня к дальнему столу, на котором под простынёй проглядывалась фигура человека.

— Специально для вас приберёг нечто… изысканное, — сказал он, и в его голосе прозвучали нотки гурмана, представляющего редкое блюдо. Он откинул ткань с таким жестом, с каким сомелье открывает бутылку старого, коллекционного вина. — Молодой человек, двадцать восемь лет. Доставлен сегодня утром. Предварительная причина смерти неясна.

Я взглянул на тело — и сразу понял, почему Мёртвый назвал случай интересным.

Это был настоящий медицинский ребус. Синюшность губ и точечные кровоизлияния на белках глаз кричали об асфиксии — удушении. Но при этом на шее была чёткая, глубокая странгуляционная борозда, характерная для повешения. А неестественное, скрюченное положение левой руки и гримаса боли, застывшая на лице, прямо намекали на острый коронарный синдром — сердечный приступ.

Его пытались отравить, повесить и довести до инфаркта одновременно? Абсурд.

— Матрёшка смертей, — произнес я, натягивая перчатки.

— Простите? — Мёртвый приподнял бровь. — Любопытная метафора. Поясните.

— Множественные, противоречащие друг другу причины смерти, наслоившиеся одна на другую, — пояснил я, беря в руки скальпель. — Как матрёшка. Нужно аккуратно разобрать по слоям, чтобы найти самую первую, самую маленькую куклу — истинную причину.

Активировав некро-зрение, я увидел то, что и ожидал. Но картина превзошла мои самые смелые предположения.

Потоки смерти в его теле не просто переплетались, они создавали сложный, почти красивый тёмный узор. Три разных «почерка» умирания, три разных временных слоя, наложенных друг на друга с почти хирургической точностью.

Сначала — яд, медленно парализующий нервную систему. Затем, когда он был ещё жив, но уже полностью беспомощен — петля. И в самый последний момент — мощный, целенаправленный магический удар по сердцу.

Это было не убийство. Это была казнь. Тщательно спланированная, почти ритуальная. И убийца хотел, чтобы мы увидели именно это. Он не прятал следы. Он оставлял послание. И моя задача теперь — прочитать его.

Тяжелый секционный нож в моих руках двигался легко и уверенно. Первый Y-образный разрез и поехали… Я был не врачом, а исследователем, читающим последнюю, самую честную страницу в книге жизни этого человека.

Лёгкие действительно показали признаки отёка, характерные для удушения. Но желудок преподнёс сюрприз. Когда я вскрыл его, в нос ударил резкий, горьковатый запах. Я взял пробу содержимого желудка на стекло. Даже без химического анализа было понятно.

— Стрихнин, — констатировал я. — Классический, почти театральный яд. Судя по концентрации запаха, доза была смертельной.

— Значит, отравление? — спросил Мёртвый, с интересом наблюдая за моей работой. — Но это не объясняет странгуляционную борозду.

— Именно, — кивнул я. — А ещё это не объясняет вот это.

Я перешёл к сердцу.

— Смотрите. Обширный разрыв миокарда в области левого желудочка. Классический инфаркт, — моё некро-зрение и временные маркеры на тканях дают чёткую картину. – Инфаркт случился первым. Затем, пока он умирал, агонизируя, кто-то влил ему в горло яд. А когда и это не сработало достаточно быстро — его удушили. Три разных способа убить одного человека.

— Кто-то очень, очень хотел его смерти, — заметил Мёртвый.

— Или несколько человек одновременно, — добавил я, продолжая работу.

С каждым слоем смерти, который вскрывал, я чувствовал, как тёмная энергия втекает в меня. Не просто вливается, а… резонирует. Три смерти в одном теле создали уникальный энергетический коктейль, который питал мою истинную природу.

Это было как выпить бокал выдержанного, терпкого вина после долгой жажды. Я чувствовал, как возвращается не просто сила, а контроль.

К концу вскрытия я чувствовал себя значительно сильнее, чем за все последние дни. Но для полноценного её применения было пока еще очень рано.

— Блестящая работа, Пирогов, — похвалил Мёртвый, когда я закончил. — Отчёт напишете?

— Разумеется, — кивнул я, снимая окровавленные перчатки.

В этот момент дверь секционной приоткрылась, и в щель просунулась голова Семёныча.

— Всеволод Кириллович, можно вас на минутку? Там из управы приехали.

Мёртвый, бросив учтивый кивок, вышел, оставив меня наедине с телом.

Я начал приводить его в порядок для выдачи родственникам, когда заметил кое-что странное. На безымянном пальце покойного был чёткий, глубокий след от кольца, говорящий о том, что он носил его годами. Но самого кольца не было.

Уже собирался проверить опись личных вещей, как Нюхль, до этого дремавший невидимой тенью у меня в кармане, выскользнул наружу. Он подбежал к Семёнычу, который как раз вернулся в секционную, и ловким, отточенным движением вытащил из его кармана маленькое золотое кольцо.

Затем он подкатил его к моим ногам и с гордым видом посмотрел на меня. «Хозяин, смотри, что я нашёл!»

— А от тебя ничто не спрячется, маленький телепат, — мысленно произнес я, потрепав его по голове. — Теперь всё ясно.

Семёныч, не заметив меня за стеллажом с инструментами, подошёл к телу. Огляделся по сторонам и полез в карман халата. Не найдя там кольца, он начал панически себя обыскивать.

— Тяжело возвращать украденное, Семёныч? — спросил я, выходя из-за стеллажа.

Он подпрыгнул, как ошпаренный, и выронил из рук таз с водой.

— Ты чего подкрадываешься, ирод! — взвизгнул он. — Сердце чуть не остановилось!

— Интересное хобби у вас, — я поднял с пола кольцо и рассмотрел его на свету. — Обирать мертвецов. Кольца, часы, золотые зубы, может быть? Мелкий, но стабильный доход?

Его лицо из красного стало серым.

— Я не… это не то, что ты думаешь… я просто… нашёл…

— Просто крадёте у тех, кто не может пожаловаться, — закончил я за него.

— Да ты не понимаешь! — он перешёл в наступление. — У меня семья! Внуки! На мою зарплату не проживёшь! А этим, — он махнул рукой на тело, — им уже всё равно!

— Их родственникам будет не всё равно, когда они не найдут фамильное кольцо, — заметил я.

Семёныч сузил глаза.

— Ты что, донести на меня хочешь? Так я тоже не промах! Я вижу, что ты делаешь! Ты не простой лекарь! От тебя мертвяками несёт за версту!

— Доказательства есть? — спокойно спросил я.

— Найдутся, — прошипел он. — Ты ещё пожалеешь, студент!

С этими словами он выбежал из секционной, хлопнув дверью.

Я задумчиво покрутил кольцо в руках. Нажил ещё одного врага. Мелкого, трусливого, как шакал. Но такие часто бывают опаснее явных противников, вроде Волкова. Они бьют в спину, когда не ждёшь.

Что ж, будем, как обычно, держать ухо востро. И, возможно, приготовим для Семёныча отдельный, очень поучительный «розыгрыш».

Дальше пошла рутина. Бумага, чернила, сухие, безэмоциональные факты. Мир, где всё понятно и разложено по полочкам. Я как раз заканчивал оформлять протокол вскрытия по «матрёшке смертей», как дверь морга, которая редко открывалась для живых, скрипнула.

Я поднял голову и на мгновение удивился. В дверях, одетый в дорогой плащ и с элегантной тростью из чёрного дерева в руке, стоял граф Бестужев. Тот самый, которого я спас от инфаркта в свой первый день. Он выглядел здесь, в царстве формалина и нержавеющей стали, так же неуместно, как бриллиант в куче угля.

Он выглядел значительно лучше, чем при нашей последней встрече. Здоровый, аристократический цвет лица, уверенная походка. Только трость и едва заметная тень в глазах напоминали о том, что совсем недавно он стоял на самом пороге смерти.

— Доктор Пирогов! — воскликнул он, и его голос прозвучал в тишине морга неестественно громко. — Наконец-то я вас нашёл. Низко же вы забрались. Пришлось даже спуститься в эти… катакомбы.

Он оглядел помещение с лёгким, едва скрываемым отвращением.

— Ваше сиятельство, — я встал из-за стола, откладывая ручку. — Что привело вас в столь мрачное место?

— Вы привели, — он подошёл ближе. — Хотел лично поблагодарить вас за спасение. И узнать, как ваши дела.

Интересно. Граф такого уровня лично спускается в подвал. Обычно для таких визитов вежливости посылают секретарей или, в крайнем случае, принимают у себя в апартаментах. Значит, дело не только в благодарности. Ему что-то от меня нужно.

— Благодарю за заботу. Как видите, работаю, — я обвёл рукой секционную.

— В морге, — в его голосе прозвучала явная нотка неодобрения. — Человек вашего таланта — и среди трупов. Это несправедливо.

— Мёртвые — очень тихие и неприхотливые пациенты, ваше сиятельство. Идеально для начинающего врача.

— Но они не могут отблагодарить, — парировал граф, и в его глазах блеснул хитрый огонёк. — Впрочем, я слышал и о ваших успехах среди живых. Вся клиника гудит. Загадочная болезнь Уиппла, диагностированная на лету. Феохромоцитома, распознанная во время криза. И спасение графа Акропольского прямо в операционной… Вы делаете карьеру со скоростью рунического экспресса, молодой человек.

Значит, слухи не просто распространяются. Они доходят до нужных ушей. И кто-то их ему докладывает.

— Я просто выполняю свою работу, — ответил я.

Граф усмехнулся.

— Не прибедняйтесь. Я в людях разбираюсь. Вы — не простой лекарь. В вас есть что-то… особенное. И я не люблю оставаться в долгу.

Он достал из внутреннего кармана платиновый портсигар и визитную карточку. Плотный, кремовый картон, золотое тиснение, фамильный герб с двумя скрещёнными мечами. Символ власти и старых денег.

— Через неделю, в субботу, я даю у себя приём. Небольшой, только для своих. Жду вас в восемь вечера. Адрес указан здесь.

Я взял карточку.

— Я польщён вашим приглашением, ваше сиятельство, но боюсь, мой гардероб не соответствует уровню вашего приёма.

Это был вежливый, но понятный способ отказаться, сославшись на свой статус.

— Никаких «но», — перебил он. — Это не светский раут, где оценивают крой пиджака. Там будут люди, которые могут оказаться вам полезны. И которым, в свою очередь, можете быть полезны вы. Я не привык, чтобы мои протеже прозябали в подвалах.

Протеже. Какой поворот…

— Я подумаю, — уклончиво ответил я.

— Думайте, — кивнул граф. — Но приходите. Кстати, как ваше жалованье здесь? Не обижают?

— Пока хватает.

— Если что-то понадобится — обращайтесь напрямую ко мне. Человек, спасший мне жизнь, не должен думать о таких мелочах, как деньги.

Он крепко пожал мне руку и направился к выходу. Уже у самых дверей он обернулся.

— И ещё, Пирогов. Будьте осторожнее. Вы как яркая комета на тёмном небе. Привлекаете много внимания. У вас появляются не только друзья, но и могущественные враги. А в нашем мире это бывает опасно для здоровья. Даже для такого хорошего врача, как вы.

С этими словами он вышел, оставив после себя терпкий запах дорогого табака и массу вопросов.

Я стоял в тишине морга, вертя в пальцах его визитную карточку. «Протеже». Он назвал меня своим протеже. Значит, он считает меня своей фигурой на доске, своей инвестицией. Приглашение на приём — это не просто благодарность. Это было введение в его круг, в его игру.

Но какую цену мне придётся заплатить за входной билет? Быть пешкой в руках могущественного аристократа — опасная и неблагодарная роль. Он будет дёргать за ниточки, требуя лояльности и услуг, которые могут пойти вразрез с моими собственными планами. А для меня такое противоестественно.

С другой стороны…

Я посмотрел на золотое тиснение на карточке. С другой стороны, это был уникальный шанс. Шанс получить доступ к миру, который был для меня закрыт. К миру власти, денег и, что самое важное, — информации.

Эти аристократы, при всей их спеси, были узлами, связывающими всю Империю. Они знали о тайных аукционах, где можно достать редкие артефакты. Они имели доступ к закрытым библиотекам с древними фолиантами. Они были ключом к ресурсам, которые мне жизненно необходимы для восстановления моей истинной некромантской силы.

Чтобы вернуть былое могущество, мне нужны не только Жива и тёмная энергия. Мне нужны союзники. Временные, ничего не подозревающие, но полезные. И кто может быть полезнее, чем целый клан аристократов, обязанный мне жизнью своего главы?

Так что вопрос был не в том, готов ли я платить цену. Вопрос был в том, кто в итоге заплатит больше. Он думает, что вводит в игру пешку. А на самом деле — впускает в свой дом волка.

Я усмехнулся и убрал визитку во внутренний карман.

Да, граф. Я приду на ваш приём.

В метро было непривычно спокойно. Никаких серых плащей, никаких «случайных» попутчиков, читающих одну и ту же страницу газеты. Третий день подряд Морозов не выставлял за мной свою ищейку. Возможно, он готовит что-то серьёзное и не хочет спугнуть меня раньше времени.

В прошлой жизни у меня были шпионы в каждой таверне и доносчики в каждом замке. А здесь приходится гадать о планах одного старого интригана.

Поднимаясь по лестнице к своей квартире, я почувствовал незнакомый, но приятный запах. Что-то готовилось. Что-то вкусное.

Открыв дверь, я на мгновение замер. Квартира преобразилась. Исчезли стопки пыльных книг на полу — теперь они были аккуратно расставлены на старой полке.

Пол был вымыт, пыль стёрта, даже мои выцветшие занавески были постираны и пахли свежестью. А из кухни доносился божественный аромат жареного мяса с травами. Казалось, я ошибся квартирой.

— Вы вернулись! — Аглая выглянула из кухни. На ней был мой старый медицинский фартук, который был ей явно велик, а в руках она держала деревянную ложку. Её волосы были собраны в небрежный пучок, а на щеке красовалось маленькое пятнышко муки.

Откуда в моем доме мука?

Я молча прошёл на кухню и остановился в дверях. На плите в сковороде шипело мясо, в кастрюле варилась картошка, на столе были аккуратно нарезаны свежие овощи для салата.

— Вы готовите? — я не смог скрыть своего удивления.

— А что такого? — она смутилась, отворачиваясь к плите. — Не могу же я есть вашу еду и ничего не делать взамен.

— Я думал, графские дочери не умеют держать в руках ничего тяжелее веера.

— Отец считал, что девушка должна уметь всё, — пояснила она, помешивая мясо. — «Никогда не знаешь, Аглая, что пригодится в жизни», — говорил он. — «Сегодня ты графиня, а завтра — беженка в чужой стране». Он учил меня и готовить, и шить, и даже стрелять из маленького дамского пистолета. Он был суровым человеком.

И от всей этой старой закалки ты сбежала к первому встречному бандиту.

— Пахнет замечательно. Что готовите?

— Жаркое по-домашнему, — она улыбнулась. — Надеюсь, получится. Я немного нервничаю — давно не готовила для кого-то, кроме себя.

Ужин действительно удался. Мясо было мягким, тающим во рту, картошка — рассыпчатой, а салат из свежих овощей казался верхом кулинарного искусства после больничной столовой и моих холостяцких пельменей. Мы ели в непринуждённом, почти уютном молчании.

— Спасибо, — сказал я, откладывая вилку. Это было искренне. — Давно не ел нормальной домашней еды.

Аглая просияла.

— Правда? Я так рада! Завтра приготовлю что-нибудь ещё. У вас в холодильнике нашлись кое-какие продукты, а в шкафах было всё — соль, мука, надеюсь, вы не против, что я их взяла?

— Готовьте что хотите, — разрешил я.

После ужина я ушёл в свою комнату, оставив Аглаю мыть посуду. Нужно было проверить Сосуд и спланировать завтрашний день.

Тридцать шесть процентов. Неплохо, учитывая утренние траты на «безнадёжную» пациентку. Завтра нужно будет…

Мои мысли прервал тихий, едва слышный голос, доносившийся из-за стены. Аглая с кем-то говорила. Но в квартире, кроме нас двоих и невидимого Нюхля, никого не было.

Я прислушался.

Она использовала ментальную связь. Редкий и энергозатратный дар. Причём ей не хватало сил, чтобы говорить мысленно, и приходилось делать это вслух:

— …да, милый, я в безопасности… не волнуйся… Да, конечно, приезжай! Сейчас скажу адрес.

Глава 16

Ментальная связь. Интересно обстоят дела.

Значит, у нашей аристократки есть способности к этому редкому дару. До этого она была слишком слаба, чтобы его использовать, но моё лечение, влившее в неё порцию Живы, вернуло ей силы.

И первое, что она сделала — это связалась со своим дружком. Предсказуемо.

«Серые Волки»… Если эти головорезы узнают, где находится их пропавшая принцесса, не станут церемониться. Они не будут стучать. Они вынесут дверь вместе с косяком.

Придут сюда всей стаей, и тогда этот тихий дом превратится в поле боя. «Чёрные Псы» против «Серых Волков» — кровь польётся рекой. Живы будет хоть отбавляй, конечно. Десятки раненых, умирающих… Настоящий пир для моего Сосуда.

Но… я пока не был готов к такому пиру. Как и к тому, что обе эти банды могут сделать крайним меня.

Я был слишком слаб для подобного противостояния. Меньше тридцати пяти процентов — это не та сила, с которой можно спокойно наблюдать за мясорубкой двух кланов, находясь в её эпицентре. Не говоря уже о том, чтобы участвовать. А меня обязательно втянут — в этом нет сомнений.

И все из-за того, что Аглая поспешила связаться с любовником и не подумала о последствиях. Чего еще ожидать от столь юной особы? Точно не большого ума, особенно если учесть ее историю с побегом из дома к бандитам.

Решение пришло мгновенно. Иногда лучшая тактика — это не ввязываться в драку, а предотвратить её.

— Нюхль, — прошептал я, едва шевеля губами. — Прямо сейчас. Стук во входную дверь. Громкий, наглый, требовательный. Три удара, пауза, ещё два. Классический сигнал «Чёрных Псов». Давай, мой маленький актёр.

Мой костяной помощник не подвёл. Через секунду тишину в квартире разорвал резкий, требовательный стук.

Я вскочил со стула, намеренно опрокинув его с грохотом.

— Кто-то пришёл! — закричал я так, чтобы она точно услышала. — Прячьтесь! Быстро!

Аглая дёрнулась, её глаза распахнулись от животного страха. Ментальная связь в воздухе задрожала, словно паутина, попавшая в ураган.

— Я… Алексей, я должна… — начала она, но я уже метался по комнате, делая вид, что навожу панику.

— Некогда! Под кровать, живо! Не издавайте ни звука!

Связь оборвалась с почти слышимым щелчком. Она так и не успела назвать адрес.

Отлично. Иногда вовремя инсценированная паранойя — лучший друг выживания.

Я выждал ровно тридцать секунд, громко топая и возясь с замками, а затем распахнул дверь. Коридор был пуст и тих, как и следовало ожидать.

— Странно, — пробормотал я, выглядывая наружу. — Клянусь, я слышал стук. Очень отчётливо.

Аглая медленно, с опаской, выползла из-под кровати, отряхивая пыль с одежды. На её лице читалось недоумение пополам с облегчением.

— Может, соседи? — предположила она неуверенно. — Или вам показалось?

— Возможно, — я пожал плечами, закрывая дверь на все замки. — В этом доме всякое бывает. Старые стены, звуки разносятся очень странно. Но лучше перестраховаться.

Она смотрела на меня с благодарностью за мою «быструю реакцию».

Простите, миледи, но спектакль должен продолжаться. Ваш рыцарь сегодня не прискачет. Потому что вы — мой актив. И я не собираюсь им делиться.

Аглая села на раскладушке, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Она выглядела потерянной, как ребёнок, у которого отняли любимую игрушку. В данном случае — игрушку в виде связи со своим бандитом-Ромео.

Я сел на стул напротив неё.

— Послушайте, Аглая, — начал я спокойно. — Я понимаю, вы волнуетесь за своего… друга. Но давайте на секунду включим не эмоции, а логику. Подумайте трезво. Вы ещё слабы после ранения. Что произойдёт, если «Серые Волки» придут сюда?

— Они заберут меня? — она подняла на меня полные надежды глаза.

— Заберут? — я усмехнулся. — Это в лучшем случае. Скорее всего, ваш парень притащит сюда всю свою банду, чтобы устроить «героическое спасение». «Чёрные Псы» не отступят — это их территория, их репутация. Начнётся резня. Прямо в этом подъезде. И неизвестно, выживете ли вы в этой мясорубке. Шальная пуля не выбирает, графиня вы или простолюдинка. А пока вы здесь, под моей защитой, вы в безопасности.

Логика была железной, безжалостной и абсолютно верной. Я видел, как в её глазах гаснет огонь упрямства, сменяясь страхом и пониманием. Её плечи медленно расслабились, напряжение, которое держало её всё это время, начало уходить.

— Вы правы… — тихо согласилась она после долгой паузы. — Я… я просто хотела дать ему знать, что жива.

— Дадите знать позже, — заверил я. — Когда окрепнете и когда мы придумаем безопасный план. Пусть заберет вас в другом месте, а не из стана врага. Я тайно выведу вас из дома, когда вы сможете без опаски передвигаться. А пока — отдыхайте и набирайтесь сил.

Она кивнула, а затем вдруг оживилась, её глаза вновь загорелись. Это было что-то новое.

— Кстати! Раз уж я здесь остаюсь… Я решила, что завтра приготовлю лазанью! Настоящую, с соусом бешамель, как учила меня моя старая гувернантка-итальянка! Только вот продуктов у вас… — она деликатно замялась, оглядывая мою спартанскую кухню.

— Особо нет, — закончил я за неё. — Мой стандартный набор — хлеб, чай и банка тушёнки на чёрный день.

— Вот именно! — она всплеснула руками. — А мне нужны свежие помидоры, базилик, сыр моцарелла и пармезан, хороший говяжий фарш, специи…

Она перечисляла ингредиенты, и я почти чувствовал их запах.

Хорошая девочка. Адаптируется на удивление быстро. Уже не думает о побеге, а планирует готовку. И мысли о настоящей, сочной, вкусной лазанье… после недель больничной баланды и холостяцких пельменей… Судя по её вечерним кулинарным способностям, это должно быть нечто потрясающее.

— Составьте подробный список, — сказал я, поднимаясь. — Сейчас я схожу в лавку.

Что ж, кажется, моё вынужденное сожительство с беглой аристократкой начинает приносить первые, вполне ощутимые дивиденды. По крайней мере, для моего желудка.

Я вышел из дома.

Вечерняя Москва встретила меня прохладой и запахом озона — предвестником надвигающегося дождя. Я шёл по мощёным улицам, освещённым тусклым светом газовых фонарей, держа в руке список, написанный элегантным каллиграфическим почерком Аглаи.

Некромант, идущий за продуктами для лазаньи. Абсурдность ситуации была почти осязаемой.

Только было одно «НО».

Ментальная связь… Это меняло всё. Девушка умела гораздо больше, чем показывала. Такой навык не появляется из ниоткуда. Он требует либо врождённого, исключительного таланта, либо серьёзной, многолетней подготовки.

А это значит, что её папаша-граф — не просто богатый аристократ, а сверхсильный маг. И если она унаследовала хотя бы часть его способностей… Это может оказаться очень полезным в моих будущих… м-м-м… некромантских изысканиях.

К тому же, контролируемый менталист — ценный актив.

Связь с графом Бестужевым пока была хрупкой. Да, он благодарен за спасение, но это — одноразовый ресурс, который я уже использовал. И неизвестно, что он еще там придумал на своём приеме.

А вот дружба или хотя бы лояльность дома Ливенталь… это уже совсем другой уровень. Бестужев — это хорошо. Но Бестужев и Ливенталь в моём активе — это уже серьёзный расклад.

Два влиятельных дома, которые будут мне обязаны. Это открывает мне двери.

Лавка старого купца Морозова (к счастью, не родственник моему наблюдателю) была оплотом старого мира.

Внутри пахло специями, свежим хлебом и дорогими сырами. Я методично загрузил в корзину всё по списку Аглаи: мясистые помидоры, пучок свежего базилика, головку моцареллы, завёрнутую во влажную ткань.

Затем я остановился у полки со сладостями.

Нужно было не просто выполнить её просьбу. Нужно было превзойти её ожидания. Стать для неё не просто тюремщиком-спасителем, а… другом. А для этого придётся притворяться заботливым.

Что ж, я играл и более сложные роли. Мой взгляд упал на изящную картонную коробочку с французской вязью: «Конфеты фруктовые без сахара». Идеально. Аристократки вечно следят за фигурой, даже когда выздоравливают после пулевого ранения.

Дальше — кофейный отдел. Я терпеть не мог этот горький, переоценённый напиток, предпочитая крепчайший чёрный чай, который бодрил, а не теребил нервы. Но я знал, что девушки из высшего света обожают свои утренние ритуалы с капучино.

— Молотый кофе высшего сорта из Аравии, — попросил я продавца. — И самое свежее молоко.

Мелкие инвестиции в большое дело. Пусть чувствует себя как дома. Чем комфортнее она себя чувствует, тем больше расскажет.

Возвращаясь с пакетами, полными еды, я усмехнулся собственным мыслям. Архилич Тёмных Земель, спасающий жизни и покупающий диетические конфеты для беглой аристократки.

Реакция Аглаи оправдала все мои ожидания. Увидев не только продукты для лазаньи, но и пакет с кофе и ту самую коробочку с конфетами, она просияла как ребёнок, получивший на именины живого щенка.

— О! Вы купили кофе! И мои любимые конфеты без сахара! Откуда… откуда вы знали?

— Интуиция врача, — попытался изобразить скромность я. Вроде даже получилось. — Важно, чтобы пациент чувствовал себя комфортно. Это способствует скорейшему выздоровлению.

…и располагает к откровенным разговорам. А мне очень нужно было собрать побольше информации. Время начинать второй допрос. Более мягкий, но не менее эффективный.

Мы сели на моей маленькой кухне. За окном стемнело, и редкие капли дождя начали барабанить по стеклу. В комнате было тепло и пахло свежесваренным кофе.

Аглая, закутавшись в мой старый плед, с наслаждением пила свой кофе с конфетами, и её напряжение окончательно ушло.

На её коленях, свернувшись костяным калачиком, дремал Нюхль. Время от времени он издавал тихий, едва слышный щелчок челюстями, видимо, видя во сне какую-то особенно вкусную кость.

Она болтала о пустяках — о погоде, о последних новостях из светской хроники, о смешных шляпках, которые видела в журнале. Она оказалась на удивление приятной собеседницей, начитанной и остроумной. Но мне нужно было больше, чем просто светская беседа.

— Ваш отец, должно быть, дал вам прекрасное образование, — заметил я, наливая ей вторую чашку кофе. — Вы так хорошо разбираетесь в литературе.

— О да, папа всегда говорил, что невежество — худший порок аристократа, — она улыбнулась, но в этой улыбке сквозила тень горечи. — Он заставлял меня читать по три книги в неделю. Правда, некоторые его собственные… увлечения… казались мне довольно странными.

— Увлечения? — я произнёс это с лёгким, почти незаинтересованным любопытством. Я не должен был показывать, что это мне важно.

Она помедлила, словно решая, стоит ли доверять мне такую информацию. Посмотрела на меня, на Нюхля, который дремал у неё в ногах, на чашку с кофе…

— Ходят слухи… — наконец сказала она, понизив голос. — Впрочем, это, наверное, всего лишь сплетни высшего света.

— Я умею хранить секреты, Аглая, — заверил я, изображая лишь лёгкую заинтересованность. — К тому же, я всего лишь скромный лекарь. Кому мне рассказывать ваши аристократические тайны? Моим пациентам в морге?

Эта лёгкая шутка её определенно расслабила.

— Говорят, что мой отец — не просто коллекционер, — прошептала она. — Что он — главный хранитель тайного государственного архива древних артефактов. Не просто исторических ценностей, а именно… особенных предметов. Тех, в которых заключена сила.

Бинго.

Вот оно. Это именно то, что мне нужно. Древние артефакты. Концентраторы силы. Источники знаний. Возможно, даже ключ к снятию моего проклятия. Я почувствовал, как внутри всё напряглось от предвкушения, но на лице сохранил маску вежливого интереса.

— Любопытно, — сказал я нейтрально. — И он позволял вам их видеть?

— Упаси вас бог! — она испуганно покачала головой. — Отец очень серьёзно, почти фанатично относится к своим обязанностям. «Некоторые вещи лучше оставить спящими, Аглая», — всегда говорил он. — «Их сила слишком велика и опасна для нашего мира».

Артефакты с силой. Древние, могущественные предметы. И человек, который имеет к ним доступ, может стать моим союзником через его дочь. Кажется, сегодняшний вечер складывается как нельзя лучше.

— Мудрый человек ваш отец, — заметил я, вкладывая в слова двойной смысл. — Не все тайны стоит тревожить. Иногда последствия могут быть необратимы.

— Вы говорите прямо как он, — усмехнулась Аглая. — Может, поэтому мне с вами так… спокойно. Я чувствую, что вам можно доверять.

Прекрасно. Доверие растёт. Ещё немного, и у меня будет не просто спасённая пациентка. У меня будет ценный источник информации и, возможно, ключ к одному из самых охраняемых архивов в этой Империи. Нужно лишь правильно разыграть свои карты.

После спокойной ночи и неожиданно вкусного завтрака, приготовленного Аглаей, я был почти в хорошем настроении.

Почти.

Утреннее метро встретило меня знакомым, неприятным ощущением чужого, пристального взгляда. Я поднял глаза. Так и есть — серый плащ в дальнем конце вагона. Он вернулся.

Снова? После трёхдневного перерыва Морозов возобновил наблюдение.

Интересно. Либо мой разговор с Бестужевым дошел до него через какие-то каналы, и он понял, что я не так прост. Либо он просто готовит что-то серьёзное и не хочет спугнуть меня раньше времени. Либо все это вместе взятое.

Третий вариант казался наиболее вероятным.

Впрочем, дёргаться не стоило. Я спокойно дочитал в журнале статью о применении новых рунических антисептиков и вышел на своей станции. Серый плащ последовал за мной, держась на расстоянии.

Пусть следит. Всё равно ничего интересного не увидит — обычный врач идёт на обычную работу. Что он вообще хочет нового увидеть в моих поездках на работу и с неё? Или переживает, что я не приду вовремя?

В ординаторской уже собрался весь наш маленький террариум единомышленников.

Воздух был словно наэлектризован. Волков сидел во главе стола, как непризнанный король, и сверлил меня взглядом, явно замышляя очередную пакость. Костя-подхалим нервно теребил ручку — похоже, хотел подойти ко мне и что-то спросить, но боялся гнева своего патрона.

А вот Варвара и Ольга демонстративно расселись по разным углам комнаты, создав между собой ледяную пустыню.

Ага, последствия моего «дружеского» разговора с Ольгой.

Волков умудрился стать яблоком раздора между двумя подругами. Впрочем, это даёт отличный повод подкатить к Варе. Дамы в состоянии конфликта и обиды особенно восприимчивы к проявлениям сочувствия.

Нужно будет разыграть эту карту. Тогда я смогу выудить из девушки больше информации.

Сомов вошёл ровно в восемь, как всегда, с чашкой дымящегося кофе в руке.

—Доброе утро, коллеги. Начнём с отчётов. Егор, как дела у вашего пациента с неясной лихорадкой из десятой палаты?

Волков выпрямился, и его лицо залилось краской. Он начал с преувеличенным воодушевлением:

— Пётр Александрович, рад доложить, что моя тактика агрессивной антибактериальной терапии принесла плоды! После подключения третьего антибиотика резерва температура у пациента наконец-то стабилизировалась. Полагаю, мы имеем дело с редким, полирезистентным штаммом. Ещё пара дней, и мы полностью подавим инфекцию.

И тут это произошло.

Я почувствовал, как невидимый Нюхль, который до этого дремал у меня под подолом халата, скользнул под стол.

Он подкрался сзади к стулу Волкова и с силой дёрнул его за белоснежный халат. И откуда в этом мелком скелете столько силы? Хотя в прошлом мире он и не такое вытворял.

Волков, который как раз пафосно размахивал руками, описывая свои «успехи», потерял равновесие, взвизгнул и подскочил, едва не ткнув себя пальцем в глаз. Он резко обернулся. За его спиной, разумеется, никого не было.

— Что… кто… — пробормотал он, растерянно ощупывая свой халат.

— Проблемы, Егор? — холодно поинтересовался Сомов.

— Я… мне показалось… кто-то дёрнул меня за халат, — Волков покраснел ещё сильнее, понимая, как глупо это звучит.

Варвара не выдержала и прыснула в кулак. Ольга демонстративно закатила глаза. Костя-подхалим изобразил на лице вежливое недоумение.

— Нюхль, ты неподражаем, — мысленно похвалил я фамильярна. — Момент чистой, незамутнённой комедии.

— Может, сквозняк? — предположил я с самым невинным и участливым видом. — Здесь действительно сильно дует из-под двери.

Волков бросил на меня подозрительный взгляд, полный ненависти, но возразить не смог. Он скомкано сел обратно, явно выбитый из колеи.

— Продолжайте, — сухо сказал Сомов.

Но весь запал Волкова испарился. Он невнятно закончил свой доклад под едва сдерживаемые смешки коллег.

Остальные отчёты прошли без происшествий. Когда планёрка подходила к концу, Сомов вдруг сказал:

— Так, все свободны. Пирогов, задержитесь.

Все смешки и перешёптывания мгновенно стихли. Остаться после планёрки с заведующим— это не предвещало ничего хорошего.

Чёрт.

А я как раз собирался перехватить Варвару у кофейного аппарата и предложить ей чашку «сочувствия». Придётся отложить светские манёвры и готовиться к разбору полётов.

Дверь за последним врачом закрылась. Мы с Сомовым остались одни в звенящей тишине ординаторской.

Он не спешил начинать разговор. Он медленно, с наслаждением отпил свой утренний кофе, поставил чашку на стол и только потом сложил руки в замок, устремив на меня свой тяжёлый, изучающий взгляд.

Началась очередная партия в «шахматы».

— Пирогов, объясните мне одну вещь. Простую, — начал он. — Почему пациенты, с которыми вы контактируете пять минут, потом идут напрямую к вам? Почему они устраивают скандалы своим лечащим врачам и требуют лечиться только у вас, полностью игнорируя всю нашу выстроенную иерархию?

— Не понимаю вопроса, Пётр Александрович, — я сохранял на лице маску невозмутимости. Хотя, конечно, я все понимал. Тут было только два варианта. — Я просто делаю свою работу.

— Не понимаете? — он слегка повысил голос. — Пациентка Воронцова сегодня утром устроила настоящий скандал. Она требовала, я цитирую: «Немедленно перевести меня под личное наблюдение доктора Пирогова, потому что все остальные в этой клинике — некомпетентные мясники!»

— Ну что, мне теперь специально плохо работать, чтобы не вызывать у пациентов симпатию? — я развёл руками. — Если люди видят результат и хотят продолжить лечение у конкретного врача — разве это не лучшая реклама для вашего отделения? — я нанёс ответный удар, переходя от обороны к нападению. — Лучше уж так, чем как некоторые ваши врачи. Лечить паховую грыжу мазью от ревматизма и называть это «новаторской методикой».

Сомов был явно задет. Он смутился, но быстро взял себя в руки.

— Это была временная погрешность в диагностике! Егор просто… переволновался.

— Погрешность? — я усмехнулся. — Пётр Александрович, он спутал пах со спиной. Это не погрешность. Это топографический кретинизм.

Сомов устало потёр переносицу.

— Ладно, Пирогов, вы победили. Дело в том, что Воронцова наскандалила так, что это уже дошло до главврача. Морозов лично распорядился перевести её в наше отделение. Под ваше личное попечение.

Морозов сам отдал мне в руки ценный источник Живы. Либо он не понимает, что делает, либо это часть какой-то более хитрой игры. Скорее второе.

— Вы справитесь? — Сомов поднял на меня усталые глаза. — Она сложный пациент. Не в медицинском, а в человеческом плане.

— Разумеется, Пётр Александрович. Спасибо за доверие.

— Это не доверие, Пирогов, — проворчал он. — Это головная боль, которую вы же мне и создали. А теперь идите и разбирайтесь с ней. И постарайтесь больше не создавать прецедентов, из-за которых мне приходится оправдываться перед Морозовым. Это может быть чревато вашим увольнением.

Выходя из ординаторской, я позволил себе лёгкую улыбку. Живы много не бывает. В сосуде тридцать три процента. Надо набирать обороты.

Но сначала — Синявин. Его загадка интриговала меня куда больше, чем капризы старой аристократки. Воронцова подождёт.

Я шёл к его палате уверенный в своей гипотезе. План был прост: подтвердить её, назначить правильное лечение, получить свою порцию Живы. Но как только я открыл дверь, вся моя радость испарилась.

Палата превратилась в филиал реанимации. Пациент лежал в центре сложной паутины из прозрачных трубок и разноцветных проводов.

Кислородная маска с глухим шипением закрывала половину его лица, мониторы над кроватью отображали хаотично пляшущие графики, а капельницы создавали целый лес из металлических штативов вокруг кровати.

Атмосфера в палате была тяжёлой, почти осязаемой.

Монотонный, тревожный писк мониторов создавал саундтрек к поражению. А в воздухе смешался резкий запах лекарств и чего-то ещё — того неуловимого, сладковатого аромата.

Дежурная медсестра, молодая девушка с уставшим, бледным лицом, вскочила при моём появлении.

— Доктор Пирогов, вы пришли! — в её голосе было искреннее облегчение. — У нас ночью было резкое ухудшение. Сатурация — насыщение крови кислородом — упала до семидесяти, пришлось подключать его на максимальный поток.

— Антимикотики? — спросил я, подходя к кровати и глядя на пациента.

— Даём по вашей схеме, внутривенно, — она покачала головой. — Но… словно воду льём. Реакция нулевая. Температура не падает, хрипы в лёгких только усиливаются.

Я активировал своё некро-зрение, фокусируясь на потоках Живы в теле пациента. То, что я увидел, заставило меня мысленно выругаться.

Аура Синявина едва теплилась, как догорающий фитиль свечи на сильном ветру. Но хуже всего выглядели его лёгкие. Они почти не «дышали» энергией, жизненная сила словно обтекала их, не в силах проникнуть внутрь.

И что самое паршивое — я отчётливо видел следы воздействия антимикотиков, которые назначил вчера. Они не боролись с «мутью». Они, наоборот, подкармливали её. Тёмный туман в его лёгких становился плотнее и агрессивнее.

Что-то не так. Антимикотики должны были сработать.

Значит, нужно копать глубже. Я должен спасти этого пациента. А иначе вместе с ним умру и сам.

У кровати, сжимая в руках скомканный платок, сидела женщина лет тридцати пяти. Анна Синявина, его жена — я помнил её по документам. Глаза красные от слёз и бессонной ночи, но спина идеально прямая. Она держалась из последних сил, как солдат в последнем бою.

— Доктор? — её голос дрогнул. — Что с моим мужем?

— Скоро мы это выясним, — ответил я, доставая из кармана халата свой рабочий планшет.

Экран загрузился, показывая список исследований. Общий анализ крови, биохимия, посевы… Всё то же самое, что и вчера, только показатели стали хуже. Стоп. Что это?

В самом низу списка, добавленный кем-то другим, был новый пункт, которого вчера точно не было. «Анализ архивной пыли на содержание спор редких патогенных грибов».

Я моргнул. Перечитал ещё раз. Нет, не показалось.

Кто, чёрт возьми, назначил этот анализ? Я — точно нет. Сомов? Но зачем ему это? И откуда он мог знать? Кто вообще ходил в архив, чтобы взять пробу? Вопросов было больше, чем ответов.

Я открыл результаты анализов. И все встало на свои места.

Глава 17

Я смотрел на экран планшета. Результат анализа архивной пыли был открыт на нём.

Чисто. Абсолютно чисто. Никаких патогенных грибов, никаких аномальных спор, ничего, что могло бы объяснить критическое состояние Синявина.

Моя красивая теория не подтвердилась. В медицине это нормальная практика. Здесь часто бывает, что для нахождения верного ответа нужно отработать не одну версию.

Кто-то достаточно умён, чтобы назначить правильный, нетривиальный анализ, но сам анализ ничего не дал. Загадка становилась только интереснее.

Это означало одно: мы ищем не там. Это не грибок, а что-то другое.

Я вернулся к показаниям приборов, просматривая динамику температурной кривой за последние трое суток. И тут я заметил то, на что не обратил внимания раньше.

Цикличность.

Пики лихорадки приходились не на случайное время. Они повторялись. Каждый день, примерно в одно и то же время: резкий скачок поздно ночью и ещё один — рано утром.

Это была не хаотичная борьба с инфекцией. Это была системная, предсказуемая реакция. Реакция на что?

— Анна Михайловна, — я подошёл к ней. Она дремала в кресле у кровати мужа, уронив голову на грудь. — Простите, что беспокою. Мне нужно задать пару вопросов. Очень важных. Ваш муж встаёт рано?

— Да, — она вздрогнула и подняла на меня усталые, красные глаза. — Всегда. В шесть утра, как по часам. Даже в выходные. Говорит, привычка с детства.

— А вечером? После работы? Есть какие-то постоянные дела, ритуалы?

— Ну… — она замялась, её щёки слегка покраснели. — Он обычно возвращается к семи, мы ужинаем и ложимся спать.

Я терпеливо ждал. В медицине, как и в некромантии, иногда самое важное скрывается в неловких паузах.

— Иногда смотрим телевизор, — наконец добавила она, избегая моего взгляда. — Муж берёт себе бутылочку пива. Иногда две. Ну, может, три максимум. Говорит, это его отдушина после пыльных архивов.

Пиво.

Каждый вечер.

Регулярность, которая идеально совпадает с цикличностью симптомов. Пик лихорадки и интоксикации приходится как раз на ночь и раннее утро — через четыре-восемь часов после… употребления.

Только с чем он контактирует? С некачественным алкоголем? С каким-то токсином, который попадает в пиво? Или дело в самом пиве?

Я отошёл к окну, делая вид, что смотрю на город.

— Нюхль, — позвал я мысленно.

Мой костяной помощник невидимой тенью постучался в мои ноги, обозначая свое присутствие. Я передал ему мысленный образ Синявина, его ауру, его «запах» Живы.

— Проследи за этим человеком. Не за его телом здесь, а за его следом во времени. За его жизнью. За его привычками. Вернись в его дом. Ищи источник. Ищи то, что он делает каждый день. Обрати внимание на пиво. Марка, место покупки, как он его пьёт.

Прелесть некромантских фамильяров, подобных Нюхлю, — они не привязаны к линейному времени так, как мы. Они могут двигаться сквозь пространство, следуя за остаточными эманациями Живы человека, как ищейка идёт по запаху. Не на большие расстояния, но этого было достаточно.

Он мог увидеть то, чего не могла вспомнить или не хотела говорить его жена.

— Анна Михайловна, — я повернулся к ней от окна. — Я сделаю всё возможное для вашего мужа. У меня появилось несколько версий, и я их сейчас проверю. А пока продолжайте поддерживать его. Ваша забота сейчас — лучшее лекарство.

Она с надеждой кивнула, сжимая в руках мокрый платок. А я ждал. Ждал доклада от своего маленького костяного шпиона. Потому что я был почти уверен: разгадка этой тайны лежит не в пыльных архивах. Она лежит в обычной московской квартире среди обыденной жизни Синявина.

Делать здесь было больше нечего.

Нужно было дать Нюхлю время. А у меня, согласно расписанию, был следующий пациент. Ещё одна загадка, но уже другого рода. Женщина, которая одним своим капризом обеспечила мне головную боль, но и открыла новые возможности.

Палата Воронцовой находилась в другом крыле, и пока я шёл туда, то просматривал на планшете результаты её первичных анализов, которые ей наспех сделали в кардиологии.

ЭКГ — идеальная, как в учебнике. Синусовый ритм, нормальная ось сердца. Тропонины — маркеры повреждения сердечной мышцы — на нуле. Рентген грудной клетки — чистый, как слеза младенца. Д-димер, который указывает на наличие тромбов в лёгочной артерии — в пределах нормы.

Кардиологи исключили всё, что могли: инфаркт, тромбоэмболию, миокардит. Они были в тупике. А для меня это означало одно: нужно искать не в сердце. Проблема была в другом месте.

Марина Воронцова сидела на кровати, перебирая в руках простые деревянные чётки — не религиозные, а скорее для успокоения нервов. При моём появлении она отложила их и тепло, но с тревогой улыбнулась. В ней не было ни капли той аристократической спеси, свойственной Золотовой.

— Доктор Пирогов! — она оживилась. — Я так рада, что вы согласились меня принять. В кардиологии только руками развели, сказали, что я «слишком нервная». А Лизочка вас так хвалила! Настоящий профессионал!

— Расскажите мне подробнее о приступах, — сразу решил начать я и сел на стул рядом с её кроватью, открывая её электронную карту.

— Они начинаются внезапно, доктор, — её голос дрожал. — Сердце вдруг начинает колотиться, как бешеное, будто сейчас выпрыгнет из груди. В ушах шумит, пот льётся градом, руки трясутся так, что я не могу удержать чашку. И страх… такой животный, липкий страх, что вот сейчас — всё, это конец. А потом, через полчаса-час всё проходит, словно ничего и не было.

Я делал пометки в планшете, а сам активировал лёгкое некро-зрение.

Её аура была странной. Она пульсировала, вспыхивала и затухала, но не от физической болезни. Это было похоже на ауру человека, находящегося в постоянном, запредельном стрессе. Её жизненная сила сгорала не от болезни, а от… чего-то другого.

— Марина Вячеславовна, я назначу вам несколько исследований, — сказал я, закрывая планшет. — Биохимию крови с расширенным профилем — нужно проверить ваш метаболизм. УЗИ сердца, но не простое, а с допплерографией — посмотрим, как работают клапаны и кровоток. И УЗИ органов брюшной полости, с особым вниманием к надпочечникам.

— Надпочечники? — удивилась она. — Но при чём здесь они? Мне же проверяли сердце.

— Иногда эти маленькие железы над почками начинают вырабатывать слишком много гормонов стресса — адреналина и норадреналина, — я дал ей логичное и понятное объяснение, чтобы завоевать её доверие. — И это может вызывать приступы, очень похожие на сердечные. Мы просто должны исключить эту возможность. И ещё — суточный мониторинг ЭКГ. Медсестра повесит вам маленький прибор — холтер, и вы будете с ним ходить сутки, чтобы мы могли записать ваше сердцебиение именно в момент приступа.

— Вы знаете, доктор, я ведь в нашем районе приют содержу, — вдруг сказала она, словно извиняясь. — Для беспризорников. Тридцать два ребёнка сейчас. Маленькие, брошенные… Вот я и думаю постоянно — что с ними будет, если со мной что-то случится?

Вот оно. Тревога не за себя, а за других. Классический альтруизм, доведённый до самоистязания.

— Сколько часов в день вы проводите в этом приюте? — спросил я.

— Да почти все, — она махнула рукой. — С утра и до поздней ночи. Дети же, им внимание нужно, забота, любовь…

— А отдыхаете вы когда?

— Какой там отдых, доктор. Разве что по воскресеньям пару часов удаётся выкроить, чтобы съездить в церковь.

И тут все кусочки пазла сложились. Постоянный стресс.

Огромная ответственность за тридцать две детские души. Практически полное отсутствие отдыха. Эмоциональное выгорание, дошедшее до предела.

Её тело не было больным. Её тело кричало о помощи, потому что её образ жизни убивал её медленно, но верно похлеще любой болезни.

Я продолжал делать назначения, слушая её рассказ о приюте, о детях, о том, как она на свои деньги содержит всё это огромное и беспокойное хозяйство. Картина становилась кристально ясной.

Искал пожар в её организме, а нужно было искать поджигателя. И похоже, этим поджигателем была она сама, её собственное чувство долга и гиперответственность.

Это не тот случай, который лечат скальпелем. Это тот случай, который лечат… словом. И, возможно, небольшой, успокаивающей дозой магии, чтобы привести в порядок её взбунтовавшуюся нервную систему.

Но нужно было дождаться результатов обследований, чтобы подтвердить свою гипотезу.

Я вышел от Воронцовой, оставив ей стопку направлений на анализы и пищу для размышлений. Теперь нужно было перехватить Варвару, пока она не ушла на обход и не скрылась в лабиринте больничных коридоров.

Но в коридоре меня поджидал сюрприз. Костя-подхалим.

Он не просто «топтался». Он нервно переминался с ноги на ногу у стены, теребя в руках историю болезни, и явно собирался с духом, как солдат перед самоубийственной атакой.

Увидев меня, он выпрямился как по команде и сделал неуверенный шаг навстречу.

— Святослав… Игоревич… — он почти заикался. — Можно вас на одну минуту?

— Говори, Константин, — я остановился. — У меня мало времени.

Он сглотнул, а потом выпалил на одном дыхании, словно боялся, что если остановится, то уже не сможет продолжить:

— Я тот анализ назначил! Ну, архивной пыли! На грибок! Вашему пациенту, Синявину! Это я!

Так вот кто мой таинственный «помощник». Не гениальный соперник, не тайный игрок, плетущий интриги за моей спиной, а этот… перепуганный подхалим.

Я ожидал большего. Но в то же время — это было любопытно.

Видя моё молчание, он начал быстро оправдываться:

— Я просто… я вчера вечером смотрел его карту, у нас в системе ее каждый может открыть… И там всё было так… нетипично. И я подумал, может, вы не знаете, что у нас есть выездная бригада лаборантов для взятия проб на месте. Или… или просто забыли назначить в суматохе. Я не хотел лезть, честно! Я просто хотел помочь…

Я смотрел на него. Он ожидал выговора, гнева, чего угодно. А я сделал то, чего он точно не ожидал. Я улыбнулся.

— Не знал, — честно ответил я. — Полезная опция. Спасибо, что подсказал. И что проявил инициативу. Это признак хорошего, неравнодушного врача — думать о пациенте даже в нерабочее время. Молодец.

Костя просиял.

Буквально.

Его лицо расплылось в такой счастливой, почти щенячьей улыбке, будто я не просто похвалил его, а посвятил в рыцари. Парень явно не привык, чтобы его хвалили. Особенно после того, как он привык подлизываться к Волкову, получая в ответ лишь презрительные ухмылки.

— Ну всё, молодец. Иди работай, — я по-дружески похлопал его по плечу. — Да пребудет с тобой Тьма!

Костя моргнул.

Его мозг, видимо, пытался обработать это странное благословение, но не найдя подходящего протокола в своей базе данных, Костя просто растерянно кивнул, развернулся и почти бегом ушёл, на ходу оглядываясь с недоумением.

Новый сподвижник. Полезно. Не гений, конечно, но исполнительный и, как оказалось, неглупый.

Оставив Костю наедине с его щенячьим восторгом, я отправился на поиски.

Варвара. Она была следующим звеном в цепи. И, судя по всему, самым крепким. Я нашёл её у процедурной. Она как раз выходила оттуда, сосредоточенно глядя в свой планшет и отдавая на ходу распоряжения молодой медсестре.

— Варя, есть минутка? — я преградил ей путь, но не агрессивно, а так, чтобы она не могла меня проигнорировать.

— Некогда, — она даже не подняла на меня глаз, пытаясь обойти. — У меня три капельницы и плановый обход через десять минут.

— Тогда вечером. После смены. Свободна? — я проигнорировал её отговорку и перешёл на более личную территорию.

Теперь она наконец посмотрела на меня. С холодным, изучающим подозрением.

— Это что, свидание, Пирогов? Решил приударить за коллегой?

Я усмехнулся.

— Нет, Варвара. Это приглашение в кафе. Просто поболтать. Никаких медицинских тем, никаких больничных сплетен. Просто два человека и чашка хорошего, не больничного кофе. Обещаю ни слова не говорить про паховые грыжи и редкие грибки.

Я говорил легко и непринуждённо, но готовил главный удар:

— К тому же, я подумал, что тебе не помешает немного отвлечься. После всей этой… неприятной ситуации с Ольгой.

Намёк на конфликт с Ольгой попал точно в цель. Я увидел, как её плечи слегка напряглись, а в глазах на мгновение мелькнула боль. Она пыталась сохранить свою маску неприступности, но я уже нашёл трещину в её броне. Она слегка смягчилась.

— И что ты удумал, Пирогов? — в её голосе, несмотря на всё ещё холодный тон, появилось любопытство.

— Ничего криминального. Просто хочу кое-что тебе показать. Сюрприз.

Она прищурилась, пытаясь прочитать что-то на моём лице.

— И что это за «сюрприз»?

— Если я скажу, это уже не будет сюрпризом, — я улыбнулся. — Так что?

Она помедлила, взвешивая все «за» и «против». Любопытство и желание уколоть подругу, показав, что она пользуется популярностью у мужчин, перевесили.

— Ладно. В семь у главного входа. Но если это будет очередная лекция по дифференциальной диагностике, я уйду.

— Договорились. Ни слова о медицине.

Она кивнула и ушла, стараясь сохранить независимый и деловой вид. А я усмехнулся про себя.

Женщины. Такие предсказуемые в своей непредсказуемости. Стоит лишь найти правильный рычаг — в её случае это была смесь любопытства и обиды на подругу — и самая крепкая крепость даёт трещину.

Сегодня вечером, Варя, ты расскажешь мне гораздо больше, чем думаешь.

***

Егор Волков шёл по коридору терапевтического отделения с видом человека, который идёт не просто на осмотр, а на поле боя, чтобы одержать решающую победу.

Унижение на утренней планёрке всё ещё горело на его щеках. Он не знал точно, но был уверен, что Пирогов к этому причастен. Чертов маг!

Но больше всего его бесила ситуация, где ему пришлось почти час возиться с этим проклятым купцом Курочкиным и его паховой грыжей.

Накладывать грязевые компрессы. Выслушивать его восторги по поводу «уникальной методики доктора Волкова». А в довершение всего этот старый хрыч, прощаясь, по-свойски хлопнул его по плечу и громко, на весь коридор, пообещал «рассказать всем своим друзьям-купцам о чудо-докторе с волшебными грязями».

Этот выскочка, этот безродный бастард Пирогов не просто опозорил его. Он превратил его, элитного врача «Белого Покрова», в какого-то шарлатана-грязелечебника!

Но ничего. Сейчас он отыграется. Он найдёт ошибку в назначениях Пирогова для Синявина, поставит свой, правильный диагноз, и утрёт этому парвеню нос раз и навсегда.

Волков остановился у палаты номер десять. Сделал глубокий вдох, натянул на лицо свою лучшую, самую обходительную и профессиональную улыбку, которую обычно приберегал для жён богатых пациентов, и вошёл.

Жена пациента, Анна Синявина, подняла на него усталый, заплаканный взгляд.

— Добрый день, я доктор Волков, — он расплылся в улыбке. — Я буду курировать лечение вашего мужа совместно с доктором Пироговым. Хотел бы лично его осмотреть. Слышал, случай у вас непростой.

— Доктор Пирогов уже был… — начала она.

— Да-да, я знаю, — он махнул рукой, изображая снисхождение. — Но, понимаете, консилиум врачей — это всегда лучше, чем мнение одного, пусть и… амбициозного специалиста. Особенно такого молодого.

«Пирогов у меня получит, — думал Волков, открывая на своём планшете электронную историю болезни пациента. — Сейчас я найду его ошибку, назначу правильное, единственно верное лечение, и посмотрим, как он будет выкручиваться, когда я спасу его пациента у него под носом».

Он внимательно изучил назначения, анализы, динамику. Антибиотики, назначенные Пироговым, не помогают. Посевы крови чистые. Воспалительный процесс нарастает.

«Ну очевидно же! — мысленно торжествовал он. — Этот салага Пирогов зациклился на бактериях, а здесь явно что-то другое. Это не простая инфекция. Это какая-то суперинфекция, возможно, атипичный, агрессивный грибок, который не определяется стандартными тестами. Организм просто не справляется, его иммунитет истощён!»

Он пролистал назначения Пирогова. Поддерживающая терапия, кислород, жаропонижающие… И всё?

«Этот умник ничего толком не назначил! Он не разобрался! Просто ждёт, пока пациент сам помрёт, чтобы потом списать всё на „сложный и нетипичный случай“? А я назначу. Я спасу его. И в истории болезни будет чётко, чёрным по белому записано, чьё именно лечение помогло».

— Я назначу вашему мужу мощную иммуностимулирующую терапию, — объявил Волков, поворачиваясь к жене пациента с видом спасителя нации. — Его организм ослаб, иммунитет практически не борется. Нужно его подстегнуть, дать ему силы для настоящей борьбы!

Он с довольным видом выписал в планшете самый дорогой и модный иммуностимулятор на основе рекомбинантного интерферона, удовлетворённо кивнул и нажал кнопку «Подтвердить назначение».

«Вот так-то, Пирогов. Учись, как надо лечить по-настоящему. Пока ты занимаешься своими дешёвыми фокусами и унижаешь коллег, я спасаю жизни. И завтра вся клиника будет говорить о том, как доктор Волков вытащил с того света безнадёжного пациента, которого ты бросил умирать».

***

Больничная столовая встретила меня привычным запахом пережаренных котлет и разваренной гречки. Я взял стандартный обед — пюре, пару котлет, витаминный салат и компот — и сел в дальнем углу у окна, мечтая о вечере.

Аглая обещала сделать настоящую лазанью, с четырьмя видами сыра и соусом бешамель. После больничной еды это будет как манна небесная. Главное — дотерпеть до вечера.

Я дожёвывал безвкусную котлету, когда воздух рядом со мной замерцал. Нюхль материализовался прямо на столе, рядом с солонкой, и чуть не опрокинул мой стакан с компотом.

Он встал на задние лапы и начал изображать странную, отчаянную пантомиму. Сначала он отчаянно замахал передними лапками, будто пытаясь взлететь. Потом начал быстро и ритмично клевать воздух, как какая-то дурная птица.

— Что? — прошептал я. — Птичий грипп?

Нюхль прекратил клевать и с укором посмотрел на меня. Затем он снова повторил представление. Махание крыльями. Клевание. А потом сложил когтистые лапки домиком над своей костяной головой.

— Крыша? — догадался я. — Птицы на крыше? Голуби…

И тут меня осенило. Не просто осенило — словно молния ударила прямо в мозг. Догадка была настолько внезапной и дикой, что требовала немедленной проверки.

Я вскочил из-за стола, оставив недоеденный обед.

Почти бегом направился в ординаторскую. Там, что поразительно, был Сомов, который в обеденный перерыв предпочитал работать с документами, а не толкаться в столовой. Он с любопытством поднял на меня глаза, когда я, не говоря ни слова и не обращая на него внимания, подошёл к большому книжному шкафу.

Так… «Инфекционные болезни», том третий… «Редкие патологии дыхательной системы»… «Иммунология»… Вот оно! «Профессиональные заболевания внутренних органов» под редакцией профессора Тареева.

Я вытащил тяжёлый, пыльный том, положил его на стол и начал лихорадочно листать страницы, ища нужный раздел. Сомов молча, с нескрываемым интересом, наблюдал за моими действиями.

Аллергические альвеолиты… «Лёгкое фермера»… «Лёгкое сыровара»… Вот! «Лёгкое голубятника».

Я впился глазами в текст. Цикличность лихорадки через четыре-восемь часов после контакта с антигеном. Диффузное поражение лёгких по типу «матового стекла». Крепитация. Отсутствие реакции на антибиотики. Всё сходилось. Абсолютно всё.

Утром он кормит голубей перед работой. Вечером — после. Приступ начинается через четыре-восемь часов после контакта. Пик иммунной реакции приходится как раз на ночь и раннее утро! Это не пиво! Это его дом! Его хобби! Его проклятые голуби!

— Экзогенный аллергический альвеолит, — прошептал я, и у меня по спине пробежал холодок. — «Лёгкое голубятника». Редчайшая дрянь.

В этот самый момент мой планшет, лежавший в кармане, издал резкий, требовательный писк. Новое уведомление в карте пациента Синявина. Я открыл его, и у меня похолодело всё внутри.

«Пациенту Синявину А.В. назначено: Интерферон-альфа, 3 млн МЕ внутримышечно 2 раза в день. Назначил: д-р Волков Е.П.»

Идиот! Полный, абсолютный, клинический идиот!

При аллергическом альвеолите иммунная система и так работает на запредельных оборотах, она сходит с ума и атакует собственные лёгкие, принимая безобидные белки голубиного помёта за смертельного врага.

А иммуностимулятор… это как плеснуть канистру бензина в уже пылающий дом. Это не лечение. Это убийство. Цитокиновый шторм. Тотальный отёк лёгких. Смерть в течение нескольких часов.

У меня ещё есть шанс спасти пациента. Надо спешить.

Глава 18

Елизавета Андреева, или просто Лизочка, как называли её за спиной молодые ординаторы, шла по гулкому коридору терапевтического отделения. Привычная усталость в ногах, привычный запах хлорки, привычные приглушённые стоны из палат.

Восемь лет в этой больнице научили её главному — врачи приходят и уходят, меняются, как времена года, а медсёстры, как скалы, остаются. Они — настоящая, несменная гвардия этой крепости боли и надежды.

Доктор Волков, как обычно, накидал назначений в электронную карту и исчез, отправившись пить кофе в буфет. Ну или где он там обычно прохлаждался?

Противный тип.

С вечно влажными, потными ладонями и сальным взглядом, который старался казаться властным, но выходил просто наглым. Лизочка его терпеть не могла, но её работа — выполнять назначения, а не оценивать моральные качества врачей. Хотя иногда очень хотелось.

Она вошла в процедурный кабинет, достала из холодильника ампулу с надписью «интерферон-альфа». Три миллиона единиц, внутримышечно.

Привычными, отточенными до автоматизма движениями вскрыла стеклянную ампулу, набрала прозрачный препарат в шприц, выпустила лишний воздух. Всё как тысячу раз до этого.

Рутина успокаивала.

Палата Синявина была рядом. Бедняга. Третьи сутки мучается, а ему всё хуже. Жена от него ни на шаг не отходит. Лизочка сочувственно улыбнулась женщине, когда вошла.

— Аркадий Викторович, укольчик вам назначили, — произнесла она дежурную, бодрую фразу. — Сейчас мы вас подлечим, и всё будет хорошо.

Пациент лежал под кислородной маской, кажется, спал. Жена отодвинулась, давая ей пространство.

Лизочка обработала место укола спиртовой салфеткой, занесла шприц…

И тут её запястье перехватила чужая рука. Не грубо, не больно, но с такой твёрдой, несокрушимой уверенностью, что Лизочка замерла. Она вздрогнула от неожиданности и обернулась.

Рядом, бесшумно появившись из-за её спины, стоял он. Доктор Пирогов.

Спокойный, собранный, с тем особенным, чуть насмешливым, но при этом невероятно внимательным выражением лица, которое заставляло её сердце биться чуть быстрее каждый раз, когда он проходил мимо.

— Отставить укол, Елизавета, — его голос был низким, властным, но без единой нотки крика.

Лизочка почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

В отличие от Волкова, который постоянно кричал и требовал, Пирогов просто говорил — и ему хотелось подчиняться без всяких возражений.

— Но… доктор Волков назначил…

— Доктор Волков ошибся, — он мягко, но настойчиво забрал у неё шприц. Его пальцы на мгновение коснулись её руки, и по коже пробежал лёгкий электрический разряд. — Этот препарат убьёт пациента. Спасибо, что вы не успели сделать укол.

Спасибо.

Когда в последний раз врач говорил ей «спасибо»?

Лизочка не могла вспомнить. Она смотрела, как доктор Пирогов аккуратно, без суеты сливает содержимое шприца в лоток для отходов, и чувствовала странное, забытое тепло внизу живота.

— Я… я пойду? — с трудом выдавила она.

— Идите, Елизавета, — он улыбнулся ей. Редкая, лёгкая улыбка, от которой у неё на мгновение перехватило дыхание. — Отдыхайте. И ещё раз спасибо. Вы сегодня спасли человеку жизнь.

Она вышла из палаты на ватных ногах. Сердце колотилось, щёки горели. Вот это мужчина. Настоящий. Не то что этот Волков с его потными ручонками.

«Интересно, он женат?» — мелькнула предательская, неуместная, но такая сладкая мысль.

***

Я проводил Лизочку взглядом. Хорошая девушка. Исполнительная.

Но сейчас… было не до неё.

Я повернулся к Анне Синявиной. Она смотрела на меня широко раскрытыми, полными ужаса и недоумения глазами. Настало время для самого сложного — объяснить живому человеку, что его близкого чуть не убили по ошибке, не вызвав при этом тотальную панику.

— Что происходит, доктор? — её голос дрожал. — Почему вы остановили укол? Что не так?

Я сел на стул рядом с её креслом, собираясь с мыслями.

— Анна Михайловна, ваш муж увлекается голубями?

Она моргнула, явно не ожидая такого вопроса посреди реанимационной драмы.

— Да, — растерянно кивнула она. — У него голубятня на крыше. С детства. Но… откуда вы знаете?

— Это очень важная деталь, — я говорил спокойно, но твёрдо. — Деталь, которую стоило упомянуть сразу. Всё дело не в архиве и не в пиве, как я думал. Всё дело в голубях.

Я решил использовать простую аналогию, чтобы она поняла.

— Представьте, что иммунная система — это армия. Обычно она защищает вас от врагов — бактерий, вирусов. Но иногда, после долгих лет «тренировок» на каком-то веществе, армия сходит с ума. Она начинает принимать своих же за врагов. В случае вашего мужа его «армия» начала атаковать его собственные лёгкие, принимая безобидные частички голубиного помёта и перьев за смертельную угрозу. Это и есть аллергический альвеолит.

Я сделал паузу, давая ей осознать сказанное.

— А теперь представьте, что в эту обезумевшую армию, которая уже громит свой собственный город, вливают мощное подкрепление и отдают приказ: «Атаковать ещё яростнее!» Именно это и сделал бы тот укол. Препарат, который назначил доктор Волков — иммуностимулятор. При обычной инфекции он бы, возможно, помог. Но в вашем случае он вызвал бы цитокиновый шторм. Это не просто битва, это ядерный взрыв внутри лёгких. Лавинообразная реакция, которая разрушила бы их за считанные часы.

Анна побледнела так, что её лицо стало цвета больничных простыней. Она прижала руку ко рту.

— То есть… если бы вы не успели…

— То есть мы успели вовремя, — я прервал её. — Сейчас я назначу правильное лечение. Кортикостероиды. Это, если продолжать аналогию, «усмирители» для вашей взбунтовавшейся армии. Они подавят избыточную иммунную реакцию, и лёгкие начнут восстанавливаться. И самое главное — никаких голубей. Совсем. Даже близко к ним не подходить.

— Но это же вся его жизнь… он их с детства…

— Анна Михайловна, — мой голос стал жёстким, как сталь. — Выбирайте: голуби или жизнь вашего мужа. Третьего не дано. Аллергический альвеолит обратим на ранних стадиях. Но если он продолжит контактировать с аллергеном, его лёгкие превратятся в твёрдую, недышащую рубцовую ткань. И этот процесс необратим.

Она долго молчала, глядя на мужа, который спокойно дышал под кислородной маской. Потом медленно кивнула, вытирая слёзы.

— Я поняла вас, доктор. Я всё сделаю. Спасибо. Спасибо, что спасли его. Дважды.

И в этот момент я почувствовал её. Небольшую, но очень концентрированную волну чистой, искренней благодарности. Не за будущее исцеление, а за спасение, которое произошло прямо сейчас, на её глазах.

Сосуд отозвался приятным теплом. Плюс четыре процента.

Неплохой аванс. А когда Синявин окончательно поправится, Жива потечёт рекой. Отличная работа, Святослав.

Я быстро, уверенными движениями оформил новые назначения в планшете. Преднизолон внутривенно, кислородная поддержка, бронходилататоры для облегчения дыхания.

И красным, жирным шрифтом написал, чтобы видел даже слепой: «ПОЛНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ ОТ КОНТАКТА С ПТИЦАМИ».

— Я вылечу вашего мужа, Анна Михайловна, — пообещал я ей на прощание. — Но вторая часть лечения — на вас. Проследите, чтобы он больше никогда не подходил к голубятне. Это вопрос жизни и смерти.

Женщина сглотнула тугой комок, посмотрела на меня влажными глазами и кивнула.

Я вышел от Синявиных и остановился посреди коридора.

Адреналин отступал, оставляя после себя холодную, кристально чистую ярость. Она не кипела, не бурлила. Она была как кусок льда в моей груди.

Ещё бы пара секунд — и Синявин был бы мёртв. Из-за этого самовлюблённого идиота, который возомнил себя гением медицины, играя чужими жизнями.

— Нюхль, — прошептал я. — Настало время для воспитательной работы. Нужно разобраться с Волковым. Окончательно.

Костяная ящерица материализовалась на моём плече. Его зелёные огоньки горели яростным, холодным огнём. Он тоже был зол.

Попытка убить пациента, которого мы взяли под свою опеку, задевала и его профессиональную честь фамильяра-ищейки.

Ординаторская была почти пуста. Только Волков сидел за столом, что-то самодовольно строчил в журнале. Идеально.

Я вошёл и бесшумно закрыл за собой дверь на замок. Щелчок прозвучал в тишине ординаторской как выстрел.

Волков поднял голову, и его самодовольная улыбка сменилась настороженностью.

— Пирогов? Что тебе…

Договорить он не успел.

Я не стал тратить время на слова. Мой кулак, движимый холодной яростью, встретился с его челюстью. Это был не удар драчуна, а точный, выверенный тычок в нервный узел под ухом.

Волков рухнул со стула, как марионетка, у которой обрезали нитки, опрокинув по пути стопку бумаг из историй и анализов.

Я почувствовал знакомый, неприятный укол холода. Минус один процент. За один удар. Дорого. Но некоторые вещи того стоили.

— Ты едва не убил моего пациента, — сказал я спокойно, подходя к нему.

Он попытался подняться, замахнулся — жалкая, неуклюжая попытка. Я легко перехватил его руку, завёл за спину и нажал на болевую точку у локтя, заставив его взвыть от боли.

— Отпусти! Со-ба-ка! А-а-а! Я пожалуюсь Сомову!

— Жалуйся, — я усилил захват. — Обязательно расскажи ему, как ты назначил мощный иммуностимулятор при аллергическом альвеолите. Как чуть не устроил пациенту цитокиновый шторм из-за своей некомпетентности. Думаю, он оценит.

Волков попытался вырваться, но тут в дело вступил Нюхль.

Невидимые когти полоснули по его щиколотке, заставив его споткнуться и потерять равновесие. Ещё один невидимый удар — уже в солнечное сплетение.

Ещё минус пять процентов. Нюхль был щедрее меня. Проклятье, похоже, не делало разницы между хозяином и фамильяром. Урок становился всё дороже.

Я отпустил его, чтобы Волков согнулся пополам, хватая ртом воздух, и осел почти на пол.

— Слушай меня внимательно, Егор, — я присел рядом с ним на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. Мой голос был тихим, почти дружеским, отчего он звучал ещё страшнее. — Ещё раз ты подойдёшь к моим пациентам, ещё раз попытаешься вмешаться в моё лечение — и я тебя потом сам же буду вскрывать. Здесь, внизу. У меня в морге много острых, интересных инструментов. И поверь, я знаю, как ими пользоваться так, чтобы было очень долго и очень больно. Ты меня понял?

В его глазах мелькнул первобытный, животный ужас. Он смотрел на меня и видел не коллегу-выскочку. Он видел что-то другое. Что-то, что не шутило.

— Ты… ты псих…

— Я профессионал, — поправил я, поднимаясь и отряхивая халат. — А ты — опасный дилетант, который чуть не убил человека. Держись от моих пациентов подальше. Это было последнее предупреждение.

Я вышел, оставив его скрюченным на полу.

Нюхль, прежде чем исчезнуть, напоследок пнул его невидимой лапой в рёбра. Просто для закрепления урока. Ещё минус два процента.

Чёрт. Воспитание оказалось дорогим удовольствием. Но необходимым.

Я шёл по коридору, и адреналин медленно отступал, оставляя после себя холодную пустоту. Руки слегка подрагивали — не от страха, а от прошедшего напряжения. Я остановился у окна и проверил Сосуд.

Двадцать девять процентов.

Чёрт.

Драка, даже такая короткая и односторонняя, отняла целых восемь процентов. Не три, как при обычном дневном расходе, а восемь! Физическая активность в сочетании с эмоциональным всплеском сжирала Живу как огонь сухую солому.

Нужно было срочно восстанавливаться. Иначе завтра будет очень туго.

Морг встретил меня своей привычной, успокаивающей прохладой и запахом формалина. Мёртвый сидел за своим столом, листая какой-то древний, переплетённый в кожу фолиант.

— Дай угадаю, — сказал он, не поднимая головы. — Опять спасал мир на верхних этажах и теперь пришёл сюда отдохнуть душой?

— Что-то вроде того, — ответил я, надевая свой рабочий фартук. — Есть работа?

— Всегда, — он кивнул в сторону процедурной. — Третье тело. Нужно подготовить к опознанию. Родственники прибудут через час.

Следующий час прошёл в привычной, медитативной рутине. Я работал с телом пожилого мужчины, приводя его в надлежащий вид. Работа была тонкой, почти как у скульптора.

Ровно в назначенное время я выкатил в прощальное бюро тело. Там уже стояли заплаканная женщина лет пятидесяти в сопровождении молодого парня, видимо, сына. Она сильно прихрамывала на левую ногу.

— Вот, — сказал я, откидывая простыню.

Женщина всхлипнула, узнав мужа. Пока она стояла возле мужа, я обратился к её сыну.

— Давно ваша мама хромает?

— Неделю уже, — вздохнул парень. — Упала с лестницы. Врач в терапии сказал, что просто ушиб и само пройдёт.

— Не пройдёт, — я покачал головой. — У неё смещение поясничного позвонка. Это зажимает нерв.

Когда женщина, опираясь на сына, направилась к выходу, я остановил её.

— Простите, — сказал я. — Не могу смотреть, как вы мучаетесь. Позвольте.

Пока она удивлённо смотрела на меня, я положил руки ей на поясницу. Пара точных, выверенных движений, короткий хруст, возвещающий о том, что всё встало на место.

— Ой! — она удивлённо выпрямилась и сделала пару шагов. — А ведь и правда… не болит!

— Просто нерв был зажат, — я пожал плечами. — Больше не падайте.

Три процента Живы неохотно потекло в мой Сосуд. Маловато, но лучше, чем ничего.

Следующими пришли родственники мужчины с хроническим заболеванием лёгких. Пока его сын оформлял документы, я заметил, что он сам дышит тяжело, с присвистом.

— Профессиональное? — спросил я, кивая на его грудь.

— С детства, — отмахнулся он. — Хронический бронхит. От отца по наследству достался.

— Наследственность — это предрасположенность, а не приговор, — я подошёл к нему и «случайно» похлопал по спине, в этот момент прочищая его забитые энергетические каналы. — Дышите глубже. Иногда помогает.

Он сделал глубокий вдох, потом ещё один. Изумление на его лице было непередаваемым.

— Надо же… — прошептал он. — Впервые за много лет вдохнул полной грудью.

Процент. Всего один. Он был благодарен, но чего-то ему не хватило. Может, уверенности, что это состояние не вернётся снова?

Третьей была молодая девушка, пришедшая забрать тело своей бабушки. Она держалась стойко, но я видел, как она морщится и прижимает руку к виску.

— Мигрень? — спросил я.

Она кивнула.

— Замучила. От нервов, наверное.

— От защемления нерва в шейном отделе, — поправил я. — Поверните голову.

Пока она поворачивалась, я лёгким движением вправил ей шейный позвонок. Она замерла.

— Прошло… — прошептала она. — Как?

— Просто спазм был. Отпустило.

Ещё один процент.

Приток Живы был… скудным. Раньше за такую работу я бы получил в полтора, а то и в два раза больше. Сейчас же — жалкие крохи.

Что происходит? Проклятие адаптируется? Устанавливает лимит на «мелкий ремонт»? Или… или это я становлюсь сильнее, и моему телу теперь нужно больше энергии просто для поддержания? Как у мощного двигателя, который сжигает больше топлива.

Или проклятие учитывает не только благодарность, но и сложность случая? И за лечение банальных болячек теперь платит копейки, требуя от меня решать по-настоящему смертельные задачи?

К концу смены Сосуд показывал тридцать четыре процента. Не густо. Я едва отбил то, что потратил на драку с Волковым, и вышел в мизерный плюс. Но жить можно. По крайней мере, до завтра.

Становилось очевидно, что моя стратегия «мелкого ремонта» перестаёт работать. Мне нужны были не просто пациенты. Мне нужны были вызовы.

Сложные, запутанные, смертельные случаи. Только они могли дать мне тот приток Живы, который был нужен не для выживания, а для роста.

Что ж, кажется, придётся снова лезть на рожон. К счастью, в этой клинике с этим проблем не было.

Но мой рабочий день закончился, и я вышел из «Белого Покрова» ровно в семь. Варвара уже ждала у главного входа, нервно поглядывая на часы. Она сменила безликий белый халат на лёгкое голубое платье, которое подчёркивало её фигуру и делало цвет глаз ярче.

Приятная перемена. Она выглядела не как коллега, а как… женщина. Что ж, это только упрощало мою задачу.

— Извини, задержался, — сказал я, подходя. — Пациент в тяжёлом состоянии потребовал внимания.

— В морге? — она улыбнулась, но в улыбке сквозило напряжение.

— Да, в морге, — ответил я. — Там такие же пациенты, которые требуют внимания. Только в другой плоскости.

— Ну ладно, — продолжила улыбаться она. — Куда пойдём?

— Знаю одно тихое место неподалёку. Уютное кафе, хороший кофе и, что самое главное, никаких коллег.

Мы шли по вечерней Москве, и я краем глаза наблюдал за ней. Варя явно нервничала, но отчаянно старалась этого не показывать, поддерживая светскую беседу.

Кафе «У камина» оправдывало своё название.

Уютное, с низкими потолками, запахом кофе, корицы и горящего дерева. Мы устроились в дальнем, самом тёмном углу, за столиком у настоящего камина, в котором весело потрескивали поленья. Идеальное место для доверительных бесед.

Мы заказали кофе и пирожные.

— Ты обещал сюрприз, — напомнила Варя, отпивая пенку с капучино.

Я достал из внутреннего кармана пиджака маленькую бархатную коробочку и положил на стол. Она удивлённо подняла на меня свои красивые брови.

— Это не то, что ты думаешь, — усмехнулся я. — Открой.

Она с недоверием открыла коробочку. Внутри на тёмном бархате лежал небольшой ключ на изящной серебряной цепочке. Ключ был явно старинный, с затейливым узором на головке.

— Ключ? — Варя взяла его в руки, разглядывая. — От чего?

— От одной двери в больнице, о которой мало кто знает, — я отпил свой кофе, наслаждаясь её любопытством. — Даже Сомов не в курсе.

— И что за дверь?

— А вот это уже не сюрприз, а целая тайна. Покажу как-нибудь, когда будет подходящий момент.

Она покрутила ключ в пальцах, и я видел, как в её глазах разгорается интерес.

— Ты серьёзно? В нашей больнице есть секретные комнаты?

— В здании с множеством этажей? Конечно есть. Старые служебные ходы, заброшенные кладовые, технические помещения, заложенные при строительстве… Этот ключ от одного особенного места.

— И ты не скажешь, от какого? — она надела цепочку на шею, ключ скрылся под вырезом платья.

— Скажу. Но не сегодня. Считай это… приглашением на следующую встречу.

Варя улыбнулась:

— Хитро. Заинтриговал и теперь ждёшь, что я буду сгорать от любопытства?

— Разве не работает?

— Работает, — призналась она. — Чёрт возьми, работает.

Мы какое-то время молчали, глядя на огонь. А потом заговорили — о работе, о жизни, о всякой ерунде. Я слушал, кивал, сочувствовал, смеялся её шуткам.

Я создавал атмосферу доверия, кирпичик за кирпичиком строя мост к её секретам. К третьей чашке кофе она окончательно расслабилась и смотрела на меня уже не как на коллегу, а как на близкого, понимающего друга.

— Знаешь, — вдруг сказала она, глядя на пламя в камине. — Я всегда жалела о той ночи. О нашем выпускном…

Я молча ждал продолжения.

— Я ведь ничего толком не знаю, — прошептала она. — Я просто… случайно услышала, как Пётр и Николай шептались в коридоре. Они обсуждали, что ты…

Варя запнулась. Ее глаза стали влажными…

Глава 19

— Что они говорили? — специально мягко спросил я.

— Что ты… — она сглотнула, — …что ты не вернёшься из леса. Что-то про то, что это будет «хороший урок для недоумка, который лезет не в своё дело». Я не поняла, о чём они, но мне стало страшно.

— И ты промолчала? — мой голос оставался ровным, но вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камень.

Слёзы всё-таки скатились по её щекам.

— Я хотела! — её шёпот был полон отчаяния. — Я подошла к ним позже, спросила, где ты. А они… они посмотрели на меня и сказали, что если я буду задавать много вопросов, то со мной случится то же самое. Что я тоже могу «потеряться в лесу». Я испугалась, Святослав. Так испугалась… Прости меня. Я не хотела, чтобы с тобой что-то случилось. Я должна была пойти в полицию, рассказать всё… но я струсила.

Я накрыл её дрожащую руку своей. Только для того, чтобы успокоить.

— Я не злюсь, Варя. Ты была напугана, это нормально. Ты не виновата, — именно эти слова она и хотела услышать, чтобы воспоминания о том дне больше не терзали её.

— Правда? — она посмотрела на меня с облегчением и благодарностью.

— Правда. Прошлое не изменить. Важно то, что происходит сейчас. И то, что сейчас ты в безопасности.

К концу вечера она смотрела на меня совсем другими глазами. В них читалось не просто доверие. В них было восхищение, смешанное с чем-то большим.

Ещё один союзник в моей копилке. И ещё две ниточки, ведущие к разгадке — Пётр и Николай.

Камин в кафе почти догорел, остались лишь тлеющие угли, отбрасывающие на наши лица тёплые, пляшущие отсветы. В зале стало тише, большинство посетителей разошлись.

Наш разговор иссяк. Я получил то, что хотел, а она, кажется, выговорилась и избавилась от части своего груза. Я понимал, что больше ловить нечего, и пришло время сворачивать удочки.

— Что ж, Варвара, боюсь, мне пора, — я посмотрел на часы. — Завтра рано вставать. У меня, знаешь ли, две работы.

— Да, конечно… — в её голосе прозвучало лёгкое сожаление. — Спасибо за вечер, Святослав. Я давно так хорошо не проводила время. Отвлеклась от всего…

— Взаимно, — я встал и галантно поцеловал её руку, задержав её ладонь в своей на секунду дольше, чем того требовал этикет.

Она улыбнулась, уже не напряжённо, а тепло и искренне, коснулась пальцами ключика, который теперь висел у неё на шее, и скрылась за углом. Я постоял ещё мгновение.

Да пребудет с тобой Тьма, Варя!

Ну, пора двигаться домой. Спектакль окончен.

Итак, что мы имеем?

Пётр и Николай. Все дороги ведут к этим двоим. Ольга сломалась и выдала их. Варвара, поддавшись на отличный трюк с ключом и атмосферой доверия, подтвердила их причастность.

Она упомянула их имена как тех, кто угрожал ей. Значит, они были главными действующими лицами той ночи. Организаторы или просто исполнители — это предстояло выяснить.

Пётр Поляков, брат-близнец Ольги. Теперь работает в отоларингологии. Ухо-горло-нос. Забавно.

Завтра же найду его и выясню, что он знает о той ночи. Благо работаем в одной клинике. С Николаем Лесковым сложнее. Он в «Серебряном Кресте». Придётся искать повод для визита.

Но сначала — Пётр. Он кажется более слабым и эмоциональным звеном.

Интересно, помнит ли он вообще ту дурацкую историю? Для него и его дружка это могла быть просто пьяная шутка, о которой они забыли на следующее утро. А для этого тела подобная «шутка» обернулась смертью и переселением меня в него. Меня, с вечным проклятием, которое каждый день отсчитывает секунды до моей окончательной гибели.

Что ж, Пётр. Скоро я освежу твою память. И сделаю это так, что ты пожалеешь, что вообще родился на свет.

Но это будет завтра. А сегодня меня ждёт обещанная Аглаей лазанья. Нужно соблюдать баланс между местью и маленькими радостями этой насыщенной жизни.

Я открыл дверь и меня буквально сбило с ног.

Нет, не бандиты. А умопомрачительный запах. Запах запечённого сыра, томатного соуса, базилика и жареного мяса. Моя скромная холостяцкая берлога впервые в жизни пахла как настоящий дом.

— Ты как раз вовремя! — Аглая выглянула из кухни. Она была вся в муке, на щеке красовалось милое пятнышко соуса, но улыбка на её лице была сияющей и гордой. — Только-только из духовки достала! Мой руки и садись!

Я сходил в ванну, а потом прошёл на кухню.

На столе, на моей единственной большой тарелке, стояла она.

Лазанья!

С золотистой, аппетитно пузырящейся сырной корочкой, из-под которой виднелись слои тонкого теста и сочного мясного фарша. Это было не просто блюдо. Это было произведение кулинарного искусства.

Я отрезал себе кусок. Сыр тянулся горячими нитями, соус был идеальным — в меру пряным, в меру сладким. Это было божественно.

За ужином Аглая оживлённо, почти без умолку рассказывала о своём дне. Оказывается, она не просто сидела без дела. Она нашла мои медицинские книги и с головой ушла в их изучение.

— Знаешь, это так увлекательно! — её глаза горели неподдельным энтузиазмом. — Я никогда не думала, что человеческое тело — это настолько сложный и гениальный механизм! А твои пометки на полях… они такие… точные. Гораздо понятнее, чем сам учебник.

А потом её настроение изменилось. Она отложила вилку и грустно вздохнула, глядя в тёмное окно, по которому барабанили капли дождя.

— Я так соскучилась по дому. По своей комнате, по нашему старому саду… Даже по вредной старой няне Марфе, которая вечно ворчала.

— Так почему не вернёшься? — спросил я, задавая провокационный вопрос, ответ на который, в общем-то, уже знал.

— К отцу? — она фыркнула. — Никогда! Он тиран! Он контролирует каждый мой шаг, выбирает для меня друзей, решает, что мне читать и какую одежду носить. Я для него не дочь, а выгодная инвестиция, которую нужно удачно пристроить замуж, чтобы укрепить деловые связи!

Отлично.

Золотая клетка, из которой она так отчаянно пытается вырваться, скоро навеет по себе такую печаль и скуку. Ещё немного такой «свободной» жизни в четырёх стенах моей квартиры, и она сама попросится домой, на любых условиях.

А я великодушно соглашусь её проводить. Познакомлюсь с грозным графом, произведу на него неизгладимое впечатление как спаситель его заблудшей дочери…

План выстраивался сам собой, красивый и изящный.

— Ты всегда можешь остаться здесь, Аглая, — сказал я с самым сочувствующим видом. — Столько, сколько потребуется. Ты здесь в безопасности.

— Спасибо, Святослав, — в её голосе была искренняя благодарность. — Ты — настоящий друг.

Быть «другом» беглой аристократки — это новая для меня роль. Но она может оказаться на удивление выгодной. Друзьям доверяют. Друзьям рассказывают секреты. Друзьям помогают. И когда придёт время, «друг» Святослав сможет гораздо легче убедить её в чем угодно.

Отлично! Я пришел к тому, чего добавился! Всего-то надо было немного сочувствия.

Следующее утро. Метро. Всё как обычно.

Я стоял у дверей, просматривая медицинский журнал, и почти не удивился, когда заметил в толпе знакомый серый плащ. Он стоял на привычном месте в дальнем конце вагона.

Но сегодня, когда наши взгляды встретились, он не отвёл глаз, а едва заметно кивнул мне, как старому знакомому. Я кивнул в ответ.

Забавный ритуал у нас сложился. Он делает вид, что следит, я делаю вид, что не замечаю.

В ординаторской было непривычно просторно и тихо. Место справа от Сомова, которое обычно с важным видом занимал Волков, пустовало. Атмосфера была… расслабленной. Без его напыщенного присутствия даже утренний чай казался вкуснее.

— Где Волков? — спросил Сомов, когда вошёл, оглядывая собравшихся.

Все пожали плечами.

— Странно. Он не предупреждал, что будет отсутствовать, — Сомов нахмурился, но я видел в его глазах тень облегчения. Кажется, Волков достал не только меня.

Зализывает раны. И правильно делает. С трещиной в челюсти и отбитыми рёбрами особо не поработаешь. Надеюсь, урок он усвоил. Хотя… вряд ли.

Пока коллеги бубнили свои дежурные доклады о давлении и анализах, Нюхль, невидимый для всех, откровенно скучал.

Сначала он развлекался тем, что тихонько катал карандаш по столу перед Глафирой Степановной. Она хмуро подвинет его к краю — он незаметно откатит обратно. Снова подвинет — снова откатит. На пятый раз Глафира психанула.

— Да что за чертовщина с этим карандашом! — прошипела она. — Он что, живой?!

И тут Нюхль решил повысить ставки.

Я увидел, как невидимые костлявые пальцы легонько пощекотали её под двойным подбородком. Глафира взвизгнула, как поросёнок, и замахала руками, пытаясь отогнать невидимого обидчика.

— Глафира Степановна, вам нехорошо? — обеспокоенно спросил Сомов.

— Н-нет, всё в порядке, — она густо покраснела. — Просто… показалось что-то.

Костя, сидевший напротив, давился от беззвучного смеха, его лицо стало пунцовым. Варя элегантно прикрывала улыбку ладонью. Даже вечно серьёзная и холодная Ольга фыркнула в свой блокнот.

Нюхль, ты неподражаем. Момент чистой, незамутнённой комедии.

— Пирогов, ваш доклад, — Сомов повернулся ко мне, прерывая веселье.

— Пациентка Воронцова. Диагностика в процессе. Назначил расширенное обследование, жду результатов. Пациент Синявин стабилен, на кортикостероидах наблюдается положительная динамика.

— Хорошо. Что-то ещё?

— Да, — я встал. — Пётр Александрович, мне нужны новые пациенты. У меня сейчас всего двое. Я могу и хочу взять больше.

Повисла гробовая тишина. Все уставились на меня как на сумасшедшего.

Врач, который добровольно просит больше работы? В этой клинике, где все только и мечтали, как бы спихнуть своих пациентов на другого? Неслыханно.

— Вы… хотите больше пациентов? — переспросил Сомов, приподняв бровь, и в его голосе было неподдельное удивление.

— Именно так. Я здесь для того, чтобы работать.

Что все так удивляются? Мне Жива нужна, а не ваше драгоценное свободное время.

И тут я заметил, как изменились взгляды женщин в комнате. Варя смотрела на меня с нескрываемым, почти хищным интересом. Ольга — как-то иначе, не со страхом, а с удивлением, словно увидела наконец во мне не просто коллегу…

Они явно переосмысливали своё отношение ко мне. Я остался холоден к их внезапному вниманию. Сейчас меня интересовала только работа.

Костя же смотрел на меня с таким щенячьим уважением, будто я был героем его любимого рыцарского романа, который в одиночку вызывается на бой с драконом.

Вот как трепетно люди относятся к тому, кто просто стремится работать. Им не узнать, что я стремлюсь не к подвигам, а к выживанию. Для них это — признак профессионализма. Для меня — вопрос жизни и смерти.

— Похвально, Пирогов, — Сомов пришёл в себя. — Но я не могу просто так забрать пациентов у других врачей. Это вызовет их недовольство. Но если вы так рвётесь в бой… хорошо. Следующий «сложный» пациент, который поступит в наше отделение — ваш. Вне очереди. Довольны?

— Да, но это будет еще нескоро. А что с приёмным покоем? Там требуются люди?

— Нет, там всё налажено, — Сомов ушёл от прямого ответа. — Но я отмечу вашу… похвальную инициативу в приказе. И обязательно сообщу, если потребуется ваша помощь.

Вот же ж Тьма! Придётся обходиться своими методами. Тридцать один процент в сосуде меня не устраивает категорически.

Планёрка закончилась. Все расходились, поглядывая на меня с новым, смешанным чувством — уважением, удивлением, завистью.

Время пришло.

— Нюхль, — прошептал я, когда ординаторская опустела. — Ищи умирающих. Мне нужна настоящая работа, а не эта рутина.

Ящерица кивнула и растворилась в воздухе.

Что ж, а мне пора заняться делом, благодаря которому я реально получу Живу. Я взял со стола историю болезни Воронцовой. Результаты её расширенных анализов должны были уже прийти.

В отличие от вычурного будуара Золотовой, палата Воронцовой была просторной, светлой и по-настоящему уютной. Утреннее солнце заливало комнату, играя бликами на прикроватном столике. Она сидела в кресле у окна и вязала что-то яркое и пёстрое — кажется, детские носочки.

Атмосфера дышала умиротворением, которое так резко контрастировало с её недавним приступом.

— Доктор Пирогов! — она обрадовалась моему появлению. — Как хорошо, что вы пришли. Я тут носочки вяжу для малышей из приюта. Зима, как всегда, внезапно наступит, нужно утепляться.

Я сел на стул напротив, открывая на планшете результаты её анализов.

— Давайте посмотрим, что показало ваше обследование.

Биохимия крови — идеальная. Все показатели в норме. С-реактивный белок, главный маркер воспаления, не повышен, электролиты в идеальном балансе.

Организм не болен в классическом понимании этого слова. Он не борется с инфекцией. Его что-то систематически травит изнутри, но что?

ЭхоКГ — УЗИ сердца — было почти в норме. Почти. Мой взгляд зацепился за короткую, написанную мелким шрифтом приписку врача-диагноста: «Незначительное фиброзное утолщение створок трикуспидального клапана, гемодинамически незначимо».

Для обычного врача — пустяк, возрастные изменения, на которые не стоит обращать внимания. Но для меня, знающего биохимию некромантии, это был огромный, красный, мигающий флаг.

Серотонин. Избыток серотонина первым делом бьёт именно по правым отделам сердца, вызывая фиброз клапанов.

Но УЗИ брюшной полости было чистым. Нужно повторить этот момент в учебниках. Он плохо отложился у меня в памяти.

Холтер — суточный мониторинг ЭКГ — показал несколько эпизодов синусовой тахикардии, которые идеально совпадали по времени с её «приливами».

Значит, это не психосоматика. Что-то реально провоцирует эти приступы.

— Марина Вячеславовна, — начал я, не отрываясь от планшета. — Судя по всему, ваше тело реагирует на какой-то очень сильный, постоянный стрессовый фактор. Вы ведёте очень напряжённую жизнь?

— У меня есть небольшой бизнес, — пожала плечами Воронцова. — Консалтинговая компания, от покойного мужа осталась.

— И вы наверняка там пропадаете целыми днями, — проговорил я.

— Именно так, — сказала Воронцова, не отрываясь от вязания. — Но я очень слежу за здоровьем. Не только своим, но и чужим.

— Это очень правильно, — кивнул я, продолжая изучать результаты.

— Всем своим сотрудникам оплачиваю ежегодное полное медицинское обследование!

— Весьма щедро с вашей стороны.

— Особенно я настаиваю на онкомаркерах, — она грустно улыбнулась, и её руки на мгновение замерли. — Мой Серёжа… мой муж… он умер от рака. Запущенного. А ведь если бы вовремя обнаружили, его можно было спасти. Теперь я буквально заставляю всех своих сотрудников проходить обследование. А они ещё и не хотят! Представляете? Жалуются на потерянное время!

— Да уж, — согласился я. — В наше время сложно заставить человека пойти в больницу. Все думают, что беда обойдёт их стороной.

— Вот именно! А я им говорю: «Хотите у меня работать — будьте добры раз в год…»

Она не договорила. Её лицо вдруг исказилось гримасой нечеловеческой боли, спицы выпали из рук и со звоном покатились по полу.

— А-а-ах! — она схватилась за поясницу. — Спина! Как будто раскалённый нож в почку воткнули!

Следующий крик был ещё громче. Воронцова сползла с кресла, корчась от боли на полу.

Я бросился к ней, пытаясь понять, что происходит. И тут, словно по команде, рядом со мной материализовался Нюхль.

Он не смотрел на Воронцову. Он отчаянно жестикулировал, указывая своей когтистой лапой в сторону коридора.

Умирающий. Совсем рядом кто-то был на самом краю.

Воронцова кричала от боли. Нюхль дёргал меня за рукав, безмолвно умоляя идти за ним. В коридоре уже слышались встревоженные голоса и торопливые шаги медсестёр, привлечённые её криками.

Да что мне, разорваться, что ли?!

Один пациент корчится от приступа. Другой, неизвестный, умирает, обещая огромный куш Живы. Проклятье не даёт права выбора — спасать надо всех, до кого можешь дотянуться.

Воронцова кричала всё громче. Нюхль становился всё настойчивее. В палату вбежала медсестра.

— Доктор, что с ней?! — воскликнула она.

Глава 20

Я руководствовался логикой. Воронцова — здесь и сейчас. Она в сознании. Её боль реальна. Неизвестный умирающий — это пока лишь сигнал. Сначала — то, что перед глазами.

Я бросился к корчащейся на кушетке женщине.

Быстрый осмотр, пальпация поясничной области — Воронцова взвыла от боли так, что у меня заложило уши. Одновременно я активировал некро-зрение, пытаясь нащупать причину этого внезапного приступа, и параллельно начал вливать в неё свою Живу, чтобы просто не дать ей умереть от болевого шока.

— Медсестра! — рявкнул я, и мой голос, усиленный адреналином, прозвучал как рёв, заставив всех в коридоре замереть. — Срочно! Реанимационный набор!

В палату, бледная как полотно, влетела Лизочка. Она увидела меня, склонившегося над Воронцовой, и в её глазах мелькнул не страх, а какая-то странная, почти фанатичная решимость.

— Срочно! — рявкнул я, не отнимая рук от пациентки. — Спазмолитик — дротаверин, две ампулы внутримышечно, сейчас же! Обезболивающее — кеторолак, тридцать миллиграмм, тоже внутримышечно!

Пока медсестра, действуя с поразительной скоростью и профессионализмом, готовила препараты, я бросил взгляд на мочеприёмник, висевший у её кровати. Пустой.

Я мельком глянул на шкалу сбоку. Дежурная медсестра поставила отметку фломастером четыре часа назад — на нулевой линии. И с тех пор мешок так и не наполнился. Ни на каплю.

Чёрт. Похоже, анурия. Полный отказ почек.

Но почему? В её анализах не было и намёка на почечную недостаточность. Это не могло развиться так стремительно. Если только… если только это не острая обструкция.

— Марина Вячеславовна, — я наклонился к ней. — Сейчас мы снимем боль. Просто дышите. Я разберусь, что происходит. Я вам обещаю.

Она кивнула, стиснув зубы до скрипа. Слёзы текли по её щекам. Моя Жива едва справлялась, чтобы удержать её на грани сознания.

Инъекции подействовали почти мгновенно. Через пять минут адские спазмы начали отступать. Воронцова уже могла говорить, хоть и слабым, прерывающимся голосом:

— Что… что со мной?

— Проблемы с почками. Временные. Мы справимся, — сказал я ей. И тут же отдал приказ Лизочке. — Катетер проходим? Проверьте! Может, он забился?

Нужно проверять любую возможность, чтобы ничего не упустить. Даже если она кажется призрачной на первый взгляд.

Если проблема в простом засоре трубки, все решится за секунду. Лизочка взяла большой шприц с физраствором, присоединила его к порту катетера и попыталась промыть систему.

— Идет туго, доктор… но жидкость проходит. Засора нет, — констатировала она.

Лизочка отсоединила шприц. Из катетера не вылилось ни капли — ни введенного физраствора, ни мочи. Он был абсолютно сухим.

Значит, дело не в катетере. Проблема выше. Моча просто не поступает в мочевой пузырь. Мои худшие опасения подтвердились. Анурия.

Я снова активировал некро-зрение. Потоки Живы вокруг её почек были не просто спутанными. Они были завязаны в тугой, мёртвый узел, словно кто-то перетянул невидимой верёвкой её мочеточники — трубки, по которым моча отходит от почек.

Что-то блокировало их работу. Но что? Камень? Опухоль? Этого не было на УЗИ!

— Срочно! — приказал я Лизочке. — Биохимию крови на цито! Креатинин, мочевина, калий! И готовьте капельницу — физраствор с фуросемидом. Начнём стимуляцию с малых доз.

Лизочка кивала, быстро и точно записывая каждое моё слово в электронный планшет. В её движениях больше не было утренней растерянности — только чёткое исполнение приказов.

В этот момент я почувствовал её. Слабую, измученную, но отчаянно-искреннюю волну благодарности от Воронцовой. Она была благодарна не за будущее исцеление, а за то, что я избавил её от адской, невыносимой боли, которая разрывала её на части.

Я мысленно проверил Сосуд. Приход — три процента. Всего три.

Смешно. А потратил я на снятие болевого шока и поддержание её на грани жизни чуть больше пяти. Итог — минус два процента за одно «спасибо». Великолепная арифметика. Я снова ухожу в минус, спасая очередную аристократку.

А до её объемной благодарности еще ой как далеко.

— Я вернусь, — пообещал я Воронцовой. — Отдыхайте. Боль больше не должна вас побеспокоить.

Я вышел в коридор, оставляя её на попечение Лизочки. Там меня уже ждал нетерпеливый Нюхль. Костяная ящерица подпрыгивала на месте от возбуждения и нетерпения.

Он смотрел на меня с немым укором: «Хозяин, мы теряем драгоценное время!»

— Веди, — бросил я, и мы побежали по коридору. — Показывай, где твой умирающий.

Мы неслись по коридорам, как два призрака.

Нюхль — невидимый, я — почти не замечающий ничего вокруг, кроме цели. Я игнорировал удивлённые взгляды медсестёр и ворчание пациентов. Время было против нас.

Приёмный покой встретил нас своей обычной, хаотичной суетой — стоны, крики, запах крови и дезинфекции. Но Нюхль уверенно повёл меня в дальний, самый тихий угол, к молодому парню, сидевшему на кушетке у окна.

Парень выглядел абсолютно, почти оскорбительно здоровым.

Лет двадцать пять, крепкого телосложения, лёгкий загар, модная стрижка. Он лениво листал какой-то дешёвый глянцевый журнал. Никаких признаков болезни.

Я посмотрел на Нюхля с немым вопросом: «Ты уверен?»

Ящерица встала на задние лапы, трагически закинула голову назад и с артистизмом изобразила повешение — высунула язык, дёрнулась всем телом и замерла.

Он умрёт. И очень скоро.

Я подошёл ближе, делая вид, что ищу кого-то в другом конце зала. Активировал зрение.

И… ничего.

Потоки Живы текли ровно, органы светились здоровым, уверенным свечением. Всё в норме…

Стоп. Не всё.

Я пригляделся к его сердцу… И увидел её. Рябь.

Едва заметная, хаотичная дрожь в самой энергетической структуре, в «программном коде» его сердечного ритма. Это была не болезнь, не физическое повреждение.

Это был врождённый, тикающий дефект. Словно в идеальном часовом механизме одна крошечная шестерёнка была с изъяном и вот-вот должна была соскочить со своей оси.

Синдром удлинённого интервала QT. Врождённая электрическая аномалия сердца. Одно неверное движение, один резкий всплеск адреналина — и фибрилляция желудочков. Фатальная аритмия.

Мгновенная смерть.

Я смотрел на него и удивлялся. Он ведь сидел, листал журнал, улыбался своим мыслям, совершенно не подозревая, что живёт на пороховой бочке, и фитиль уже догорел почти до конца.

Парень отложил журнал на кушетку, встал. Лениво, с наслаждением потянулся так, что хрустнули суставы. Сладко, во весь рот зевнул, прикрыв рот ладонью.

А затем, насвистывая незамысловатую мелодию, направился к старому автомату с газировкой, который стоял у стены.

Он сделал шаг. Второй.

И на третьем шаге его тело просто выключилось.

Никакого крика. Никакого стона. Никакой агонии.

Он просто рухнул на кафельный пол, как подкошенный мешок с песком. Глухой, тяжёлый удар тела о плитку разнёсся по приёмному покою, заставив всех обернуться.

Был человек — и нет человека.

Я был рядом через секунду, расталкивая замерших в недоумении медсестёр. Опустился на колени.

Пальцы на сонную артерию — пусто. Ни единого толчка.

Ухо к груди — тишина. Зрачки, до этого живые и ясные, на моих глазах начали стремительно, неестественно расширяться, заполняя собой всю радужку.

Своим некро-зрением я видел, что фибрилляция желудочков все-таки возникла, и наступила клиническая смерть с отсутствием пульса. Таймер был запущен. У меня было не больше пяти минут, чтобы вернуть его обратно.

— Дефибриллятор! — заорал я так, что весь приёмный покой замер. — Быстро!

Мои руки двигались на автомате. Расстегнул его рубашку, начал непрямой массаж сердца. Тридцать сильных, ритмичных нажатий, два быстрых вдоха «рот в рот».

И параллельно — тонкая, почти невидимая струйка моей Живы, направленная прямо в его остановившееся сердце.

Давай, работай! Ты молодой, сильный! Не время умирать из-за заводского брака!

Подоспевшая медсестра подкатила дребезжащий дефибриллятор и начала прикреплять электроды к груди парня. На маленьком экране дефибриллятора появилась почти идеально ровная, едва подрагивающая линия.

— Доктор… там асистолия… почти прямая линия… — констатировала она.

— Я вижу не то, что видишь ты! — ответил я. — Там фибрилляция, мелковолновая! Готовьте разряд! Двести джоулей!

Медсестра с сомнением посмотрела на меня, но все же подчинилась. Я нарушал протокол, но видел истинную картину электрического хаоса в умирающем сердце.

Я схватил электроды, смазывая их гелем. Вокруг нас стал образовываться кружок из пациентов и персонала больницы. Они загораживали свет. Давили на меня со всех сторон.

— Всем отойти! — рявкнул я.

Разряд. Тело дёрнулось, выгнулось дугой. На мониторе — прямая, безразличная линия.

— Ещё! Разряд двести джоулей!

Второй разряд. Снова ничего.

Я вернулся к компрессиям, вливая в него всё больше и больше Живы. Пот заливал мне глаза, руки, давившие на его грудину, начинали неметь от напряжения.

— Триста шестьдесят джоулей! Максимум! — прокричал я.

Третий, самый мощный разряд.

И — чудо.

Хаотичные, предсмертные всплески на мониторе вдруг начали выстраиваться в ритм. Слабый, неровный, как у раненой птицы, но это был ритм! Жизнь возвращалась.

Парень судорожно, с хрипом вдохнул. Его тело выгнулось, а затем обмякло. Он не открыл глаза. Не закашлялся. Он просто снова начал дышать. Пульс на сонной артерии забился слабой, но упрямой ниточкой.

Он был жив. Но всё ещё без сознания.

— Он дышит! — выдохнула медсестра.

— Дышит, — подтвердил я, вытирая пот со лба рукавом халата. — Но мозг был три минуты без кислорода. Он может и не прийти в себя.

Я обернулся к ней.

— В моё отделение, в терапию. Под наблюдение. Срочно. Холтер на сутки, кардиолога на консультацию. И немедленно сообщите родителям — у их сына очень серьёзные проблемы с сердцем.

Я посмотрел на бледное, безмятежное лицо парня на полу. Так было даже лучше. Пусть поспит. Осознание того, что ты только что вернулся с того света, придёт позже. А вместе с ним — и моя оплата.

Фух, это было круто. Как на американских горках — сначала отвесное падение вниз, потом резкий, головокружительный взлёт вверх.

Я проверил Сосуд.

Семнадцать процентов. Реанимация сожрала двенадцать процентов разом — колоссальная физическая нагрузка плюс прямое, концентрированное вливание Живы. Дорого. Но когда этот парень поправится и осознает, что я буквально вытащил его душу с того света… это будет щедрая плата.

А теперь можно вернуться к учебникам. К тихой, спокойной аналитической работе. Нужно было разобраться, что, чёрт возьми, происходит с почками Воронцовой. Мне нужна её благодарность.

***

Пётр Александрович Сомов сидел в своём аскетичном кабинете, устало массируя виски. День начался не лучшим образом.

Сначала этот Пирогов со своими требованиями, потом странная выходка Глафиры Степановны с карандашом, а теперь — необъяснимое, возмутительное отсутствие Волкова на работе.

Это выбивало из привычной, налаженной колеи. А Сомов ненавидел, когда что-то идёт не по плану.

Он взял тяжёлую трубку стационарного телефона и решительно набрал номер.

— Алло, Волков? Ты где, чёрт возьми?!

— Пётр Александрович? — голос в трубке был незнакомым. Вроде бы Волков, но… тон был другим. Приглушённым, лишённым привычных заискивающих ноток, словно он говорил, с трудом разжимая челюсти. — Я уже еду. Скоро буду.

— Почему не предупредил об отсутствии? — Сомов начал терять терпение. — У нас здесь клиника, а не проходной двор! У нас дисциплина! Порядок! Ты не можешь просто взять и не прийти на работу!

— Были… неотложные личные обстоятельства.

— Какие ещё «личные обстоятельства» могут быть важнее утренней планёрки?! Ты врач или студент-прогульщик? Знаешь, сколько у меня теперь проблем из-за твоего отсутствия? Мне пришлось перекраивать всё расписание!

В трубке послышался странный, булькающий звук — не то сдавленный смешок, не то попытка откашляться. И этот звук заставил Сомова похолодеть.

— Не переживайте, Пётр Александрович, — голос Волкова вдруг стал наглым и самоуверенным. — Сейчас я приеду, и всё встанет на свои места. Уверяю вас.

Сомов опешил. «Встанет на свои места»? Что это значит?

— Волков, ты в своём уме? Что за тон? — спросил он.

— В полном. До встречи.

Ответом стали короткие, отрывистые гудки.

Сомов смотрел на замолчавшую трубку, не веря своим ушам. Волков, который всегда лебезил перед ним, который боялся сказать лишнее слово, только что… послал его? Завуалированно, но совершенно недвусмысленно?

Что происходит в его отделении? Что-то изменилось. Что-то неуловимое, но фундаментальное. С появлением этого Пирогова всё пошло наперекосяк.

— Да что ж такое творится! — рявкнул он в пустоту, с силой швыряя трубку на рычаг. — Сначала этот бастард Пирогов с наглостью требует себе умирающих пациентов, теперь Волков, мой самый преданный подхалим, начинает хамить по телефону! Молодёжь совсем оборзела! Потеряли всякий страх и уважение к старшим!

Нужно было срочно наводить порядок. И начать, пожалуй, стоило с первопричины всего этого хаоса. С Пирогова. Но сначала — дождаться Волкова.

И посмотреть ему в глаза. Очень, очень внимательно.

***

Ординаторская после утренней планёрки встретила меня напряжённой тишиной. Варя сидела у окна, делая вид, что поглощена изучением каких-то бумаг.

Ольга устроилась в противоположном, самом тёмном углу, уткнувшись в экран планшета. Они разделили комнату на два враждующих лагеря. Классика женских конфликтов. Забавно было наблюдать за этим со стороны.

Я прошёл к большому книжному шкафу, выискивая нужный мне том. Так… «Инфекционные болезни», «Редкие патологии»… Вот оно. «Редкие синдромы в терапевтической практике» под редакцией академика Воронцова. Забавно — фамилии совпадают.

Я сел за свободный стол, который находился ровно посередине между «лагерями», и углубился в чтение. Карциноидный синдром, феохромоцитома, синдром Иценко-Кушинга…

— Святослав…

Голос за спиной был тихим, но с бархатными, тщательно выверенными нотками. Варя стояла рядом, улыбаясь той особенной, чуть загадочной улыбкой, которую женщины, как я знал, приберегают для особых случаев.

Она говорила чуть громче, чем было необходимо, явно для того, чтобы её услышала соперница в углу.

— Да, Варвара?

— Я хотела ещё раз поблагодарить тебя за вчерашний вечер, — она сделала акцент на последнем слове. — Это было… просто незабываемо.

Краем глаза я видел, как Ольга подняла голову от планшета. Её лицо выражало целую гамму чувств: от шока до ревности и обиды. Она даже приоткрыла рот, но ничего не сказала, снова уставившись в экран.

Ах, вот ты какую игру затеяла. Не просто благодаришь, а метишь территорию прямо на глазах у соперницы. Тонко, по-женски жестоко. Мне это нравилось.

— Рад, что тебе понравилось, — ответил я абсолютно нейтрально, не давая ей явного преимущества.

Варя, бросив победный взгляд на Ольгу, вернулась на своё место у окна.

Интересно, что будет выгоднее в долгосрочной перспективе? Выбрать одну из них и получить преданного, но ревнивого союзника?

Или сохранить нейтралитет и поддерживать их соперничество?

Интуиция подсказывает второе. Определённо второе. Конкуренция заставит их обеих стараться сильнее, быть более… полезными.

Прошло не больше пяти минут. Ольга решительно встала и направилась прямо ко мне, игнорируя Варвару.

— Святослав, не поможешь с одним сложным диагнозом? — она положила передо мной историю болезни. — Никак не могу разобраться. А ты у нас в этом лучший.

Контратака. Предсказуемо.

— Конечно, помогу, Ольга, — я взял папку. — Давай посмотрим.

Ольга присела на стул рядом — гораздо ближе, чем того требовал профессиональный этикет. Я чувствовал запах её духов — что-то цветочное, сладкое и навязчивое.

Всё это я уже проходил. И не раз.

В моей прошлой жизни придворные дамы и жрицы тёмных культов устраивали куда более изощрённые интриги за моё внимание.

Правда, там ставки были выше — земли, титулы, вечная жизнь. А здесь? Внимание провинциального врача-бастарда?

Хотя… нужно отдать им должное. Ещё пару дней назад они обе дрались за этого идиота Волкова, а сегодня уже переключились на меня. Впрочем, женское непостоянство — это аксиома, не требующая доказательств.

Я быстро пробежался по анализам.

— Банальный холецистит, — сказал я, показывая ей на показатели билирубина. — Воспаление желчного пузыря. Вот, смотрите, УЗИ подтверждает. Ничего сложного. Диета, спазмолитики, и через неделю будет как новенькая.

Она слушала, глядя мне прямо в глаза и кивая чаще, чем было необходимо.

— Спасибо, ты так хорошо всё объясняешь! — проворковала она, возвращаясь на своё место и бросая победный взгляд на Варвару.

Теперь уже Варя смотрела на неё с плохо скрываемой злостью. Её пальцы сжали ручку так, что побелели костяшки.

Я вернулся к своему учебнику, к загадке Воронцовой.

Карциноидный синдром… Приливы, диарея, бронхоспазм… поражение сердца… Всё сходилось. Но почему, чёрт возьми, у неё был острый почечный криз? Это не вписывалось в классическую картину.

Я перелистнул страницу, потом ещё одну. И вот оно. Мелким шрифтом, в разделе «Редкие осложнения».

Глава 21

«…массивный выброс вазоактивных веществ (серотонина, гистамина, брадикинина) во время карциноидного криза может вызывать резкий спазм почечных артерий, что приводит к острой ишемии почек и, как следствие, к развитию острой почечной недостаточности…» — гласил учебник.

Вот оно что. Бинго.

Опухоль есть. Сомнений не осталось. Просто мы её пока не нашли, потому что она слишком маленькая или спряталась в нетипичном, труднодоступном для УЗИ месте — в стенке тонкого кишечника или в мелких бронхах.

Теперь, когда я знал врага в лицо, план действий был ясен.

Во-первых, нужно было получить подтверждение. Для этого требовались специфические, дорогостоящие анализы: хромогранин А в крови и, самое главное, анализ на продукты распада серотонина в суточной моче.

Но для анализа мочи нужна была сама моча, а у Воронцовой — полная анурия.

Замкнутый круг.

Я с шумом закрыл тяжёлый том. Теория была, но для практики требовалась поддержка начальства. Без разрешения Сомова я не смог бы назначить такое экспериментальное, неподтверждённое анализами лечение.

— Ладно, девочки, мне пора, — я встал, обращаясь сразу к обеим. — У меня пациентка с почечной недостаточностью. Дела не ждут.

Я обернулся и поймал их взгляды.

Ольга смотрела на меня с влажным обожанием, словно я был святым мучеником, идущим на костёр ради спасения человечества. Варвара же, наоборот, смотрела с хищным, обжигающим интересом, как будто оценивала дорогой и редкий экспонат.

Каждая, я был уверен, уже мысленно приписала мой будущий подвиг на свой счёт.

С ума сошли обе, что ли? Похоже, я перестарался с их вербовкой. Ну и отлично. Лишним не будет.

Одна видит во мне героя-любовника, другая — рыцаря без страха и упрёка. А я просто иду за своей порцией Живы. Какая проза.

Пусть думают что хотят. У меня есть дела поважнее их девичьих фантазий.

Кабинет Сомова находился на этом же этаже, дальше по коридору.

Я постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл. Он сидел за столом, изучая какие-то бумаги. Выглядел уставшим. День у него, как и у меня, явно не задался.

— Пирогов? Что-то случилось? — удивлённо вскинул бровь Сомов.

— У Воронцовой карциноидный синдром, — медленно произнес я без предисловий. — Редчайшая опухоль. Её отказ почек — не самостоятельное заболевание. Это следствие массивного выброса вазоактивных веществ. Это карциноидный криз.

Сомов отложил бумаги и посмотрел на меня поверх очков.

— Пирогов, это очень серьёзное заявление. И на чём основан ваш диагноз?

Я подошёл к его столу и начал перечислять, загибая пальцы:

— Клиническая картина. Первое: приливы, тахикардия и бронхоспазм в анамнезе. Второе: фиброзное утолщение трикуспидального клапана на ЭхоКГ. Третье: острый почечный криз без видимых причин. Всё это — классические, хоть и редкие, проявления карциноида.

— Но прямых доказательств, анализов, подтверждающих это, у вас нет?

— Для анализов нужна моча. А у неё, как вы должно быть уже известно, полная анурия. Мы не можем ждать, пока она умрёт, чтобы подтвердить диагноз на вскрытии. Я, конечно, её вскрою. Но виноваты в её смерти будете вы.

И в том, что я не получу Живу, тоже!

Сомов покачал головой.

— Пирогов, вы предлагаете лечить редчайшую, почти мифическую болезнь, основываясь на одной лишь своей интуиции! Это безответственно! Если вы ошибётесь, а вы, скорее всего, ошибётесь, нас с вами съедят заживо. И Морозов, и покровители Воронцовой!

— Моя интуиция — это всё, что у нас есть, пока она не умерла, — я наклонился вперёд, опираясь руками о его стол. — Пётр Александрович, дайте мне разрешение на введение октреотида. Это синтетический аналог гормона соматостатина. Он не лечит саму опухоль, но он блокирует выброс серотонина и других гормонов. Если я прав — почки заработают в течение часа. Если я ошибаюсь…

— Если вы ошибаетесь?

— Если я ошибаюсь, можете увольнять меня в ту же секунду. Я напишу заявление по собственному желанию и возьму всю вину на себя. Вы будете чисты.

Повисла тяжёлая тишина.

Сомов смотрел на меня, взвешивая на невидимых весах риски. С одной стороны — его карьера, репутация клиники, гнев Морозова. С другой — жизнь пациентки и моя сумасшедшая, но на удивление логичная теория.

Давай, Пётр Александрович. Ты же видишь, что я прав. Просто рискни. Поверь в чудо ещё раз.

— Хорошо, — наконец сказал он, и этот выдох был полон усталости и решимости. — Я беру всю ответственность на себя. Готовьте препарат. Но, Пирогов… — он посмотрел мне прямо в глаза, — …если это не сработает, я вас лично в порошок сотру.

Он не договорил, но посыл был ясен. Увольнение, «чёрная метка» в личном деле, возможно, даже физические проблемы с помощью связей его семьи. Классический набор угроз от облечённого властью человека, загнанного в угол.

Я смотрел на него и не чувствовал ничего, кроме лёгкой скуки.

— Сработает, — я выпрямился. Мой голос был абсолютно уверенным. — Я в этом не сомневаюсь.

Через пятнадцать минут мы были у пациентки. В палате Воронцовой царила напряжённая, почти звенящая тишина. Сомов стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на город, но я знал, что все его мысли здесь.

Вошла Лизочка, неся в руках маленький запечатанный контейнер.

— Я всё объяснил Марине Сергеевне, — сказал Сомов, обращаясь к ней, но глядя в окно. — Она в сознании и дала полное согласие на экспериментальное лечение. Препарат будет списан с её личного счёта.

Воронцова слабо кивнула с кровати, её глаза были полны надежды.

Конечно, у женщины, которая содержала на свои деньги целый приют, были средства на любое, даже самое дорогое лекарство. И в элитной клинике, какой был «Белый Покров», такой препарат, разумеется, имелся в аптечном резерве для особых случаев.

Лизочка открыла контейнер и достала маленькую стеклянную ампулу с прозрачной жидкостью. Октреотид. Редкий, безумно дорогой препарат. Цена одной этой дозы равнялась её месячной зарплате, а то и двум. Лекарство для избранных.

Лизочка, бледная, но собранная, готовила препарат. А я… я был абсолютно спокоен. Я сделал свою ставку. Теперь оставалось только дождаться, когда выпадет число.

— Вводите, Елизавета, — приказал я. Мой голос прозвучал слишком громко, как удар гонга. От чего Лизочка немного поёжилась.

Сомов отвернулся от окна, не сводя глаз с пустого пластикового мешка мочеприёмника, который висел у кровати.

Лизочка сделала инъекцию. Всё. Теперь оставалось только ждать. Минуты тянулись, как часы.

Я активировал лёгкое некро-зрение, чтобы наблюдать за процессом изнутри.

Хаотичные, бурлящие потоки энергии вокруг её почек начали медленно успокаиваться. Тугой узел, который перетягивал её жизненные каналы, стал ослабевать.

Препарат работал. Он блокировал гормональную бурю. Но почкам, которые пережили этот «ядерный взрыв», нужно было время, чтобы прийти в себя, «проснуться».

Давай же. Покажи им всем, что моя интуиция стоит больше, чем все их протоколы и анализы.

Резкий, требовательный звонок внутреннего телефона разорвал тишину, заставив всех вздрогнуть. Лизочка сняла трубку.

— Палата десять… Да, он здесь… Одну минуту, передаю.

Она протянула трубку Сомову.

— Да… Слушаю, Александр Борисович… — лицо Сомова напряглось, он выпрямился. — Да, я сейчас у пациентки Воронцовой… Что? Срочно? Понял. Сейчас буду.

Он повесил трубку и повернулся ко мне.

— Меня срочно вызывает Морозов. Не спускайте с неё глаз. Сообщайте мне о любых изменениях.

Морозов. Ну конечно. Как всегда, в самый неподходящий момент. Стоило начаться чему-то действительно важному, как он тут же влезает со своими административными играми. Удивительное чутьё на то, чтобы помешать.

Сомов ушёл, оставив меня с пациенткой и медсестрой. Воронцова лежала с закрытыми глазами, её дыхание было ровным. Октреотид делал своё дело.

И тут зазвонил её мобильный телефон, лежавший на тумбочке. Тихая, мелодичная трель. Она слабо пошевелилась, с трудом нащупала телефон.

— Алло? — её голос был едва слышен.

И я увидел, как её лицо меняется. Усталость и слабость сменились недоумением, а затем — чистым, незамутнённым ужасом. Её глаза распахнулись так, что казалось, сейчас выскочат из орбит.

— Что?! Как сбила?! Он… он жив?!

Она выронила телефон. Он со стуком упал на пол. Её губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же имя.

— Ванечку… — наконец прошептала она, и её взгляд, полный слёз, нашёл мой. — Моего мальчика… маленького… из приюта… сбила машина…

— Спокойно! — я не дал ей договорить. Чем больше говоришь страшные факты, тем сильнее их осознаешь, и стресс так только усиливается.

Но мир в палате, до этого застывший в напряжённом ожидании, взорвался. Я увидел, как её аура, только начавшая стабилизироваться, вспыхнула хаосом.

Адреналиновый шторм. О, тьма!

— Нет! — я подскочил со стула и схватил её за плечи, заставляя смотреть на меня. — Нет! Вам нельзя нервничать! Слышите?! Немедленно успокойтесь!

Мой голос был резким, как удар хлыста. Лизочка испуганно отшатнулась.

— Но он… Ванечка… — лепетала она, пытаясь вырваться.

— С ним всё в порядке! — я соврал, не моргнув глазом. Это была ложь во спасение. Её спасение. И моё. — Это ошибка! Недоразумение! Вы не так поняли! Просто дышите! Глубоко! Смотрите на меня и дышите!

Я говорил быстро, чётко, почти гипнотизируя её, пытаясь перехватить контроль над её паникой. Но она меня не слышала, а зациклилась на одной мысли.

Её тело выгнулось на кровати неестественной, страшной дугой. Из горла вырвался короткий, жуткий хрип — и всё.

Тишина. Но это была уже не тишина покоя. Это была тишина куда страшнее…

Я смотрел на неё своим некро-зрением и видел катастрофу в реальном времени.

Адреналин, выброшенный в кровь от шока, ударил по её едва успокоившейся эндокринной системе, как кувалда по тонкому стеклу. Тот самый «узел» энергии, который октреотид так аккуратно начал распутывать, не просто затянулся снова. Он взорвался с удесятерённой силой, как перегретый магический реактор.

Монитор взвыл оглушительной, непрерывной, сводящей с ума сиреной. Пульс — ноль. Давление — ноль. Но на ЭКГ всё ещё была беспорядочная электрическая активность.

Электромеханическая диссоциация. Сердце получало электрические импульсы, но уже не могло на них реагировать, не могло сокращаться. Оно больше не качало кровь.

— Реанимационную бригаду в десятую палату! — крикнула Лизочка в селектор, её голос дрожал, но не срывался. — Срочно!

Не успеют.

Пока они прибегут со своего этажа, пока начнут… её мозг умрёт. Необратимо. У меня были не минуты. У меня были считаные секунды.

***

Пётр Александрович Сомов шёл по коридору административного крыла с тяжёлым предчувствием. День и так выдался отвратительным, а внезапный, требовательный вызов от Морозова не сулил ничего хорошего.

Он открыл тяжёлую дубовую дверь кабинета главного врача и замер на пороге.

За своим массивным, как саркофаг, столом сидел сам Александр Борисович Морозов. Его лицо было непроницаемым, как у игрока в покер, но в его пронзительных глазах горел холодный огонёк.

А в кресле для посетителей, вальяжно развалившись, сидел… Егор Волков.

На его лице красовалась свежая тугая повязка, фиксирующая челюсть. Но несмотря на травму, на его губах играла отвратительная, самодовольная ухмылка победителя.

— Присаживайтесь, Пётр Александрович, — Морозов указал на свободный стул. — У нас… возникла серьёзная проблема. И она напрямую касается вашего отделения. И вашего… протеже.

Сомов сел, чувствуя, как его сердце уходит в пятки. Он понимал — не произошло ничего хорошего.

— Доктор Волков утверждает, — Морозов взял в руки папку, лежавшую перед ним, — что вчера днём, в ординаторской, он подвергся неспровоцированному физическому насилию со стороны доктора Пирогова. Вот справка из нашего же травмпункта: ушиб мягких тканей, трещина в челюстной кости. Зафиксированы побои.

— Это какое-то недоразумение… — начал Сомов, но его прервали.

— Недоразумение? — Волков наклонился вперёд, насколько позволяла повязка. Его голос был гнусавым и полным праведного гнева. — Александр Борисович, он сломал мне челюсть! Ворвался в ординаторскую, когда там никого не было, закрыл дверь и напал! Угрожал, что убьёт меня и вскроет в своём морге! Он — псих! Опасный, неуравновешенный псих!

Сомов молчал.

Что он мог сказать? Защитить Пирогова? На каком основании? «Он хороший диагност»? Это не оправдание для рукоприкладства. Обвинить Волкова? Но в чём? В том, что он спровоцировал Пирогова? Это слово против слова.

Он судорожно перебирал в уме варианты, но ни один не казался рабочим. Он не мог понять истинную причину конфликта. Из-за чего они могли сцепиться с такой силой? Из-за пациентки? Из-за утренней планёрки? Всё это казалось слишком мелким для сломанной челюсти.

Должно было быть что-то ещё, что-то, чего он не знал.

Без доказательств любая попытка защитить Пирогова прозвучит как жалкое оправдание насилия в стенах элитной клиники. А Морозов и Волков только этого и ждали.

— Егор Павлович подал официальную жалобу, — Морозов постучал пальцем по папке. — Если эта история дойдёт до городской управы или до газетчиков, репутация «Белого Покрова» будет уничтожена. «В элитной клинике врачи ломают друг другу челюсти». Представляете заголовки?

Он откинулся в кресле, глядя на Сомова. И продолжил:

— Я ведь предупреждал вас насчёт Пирогова, Пётр Александрович. Говорил же, что он странный тип с тёмным прошлым. А вы его защищали. Взяли под свою личную ответственность.

Волков ухмыльнулся ещё шире, наслаждаясь унижением своего прямого начальника.

Сомов смотрел на торжествующее лицо Волкова, на холодные, выжидающие глаза Морозова и понимал, что его загнали в угол. Любое его решение будет проигрышным.

Уволить Пирогова — значит признать свою ошибку и потерять гениального диагноста, который уже спасает влиятельных пациентов.

Защитить его — значит пойти на открытый конфликт с Морозовым и, возможно, потерять всё. Он попал в идеальный шторм, и выхода из него, кажется, не было.

— Ну, Пётр Александрович, — Морозов сложил руки на столе, глядя на Сомова в упор. — Что будем делать с этим… инцидентом? Как вы — заведующий отделением и официальный поручитель – предлагаете решить эту проблему?

***

Я положил руки на грудь Воронцовой. Не для непрямого массажа — это было бы бесполезно. Для прямой, тотальной передачи Живы. Придётся стать её временным сердцем. Её лёгкими. Её жизнью.

Если она погибнет, то проклятье тут же уничтожит и меня. А я умирать не собирался. Не сегодня.

Энергия хлынула из меня мощным, почти неконтролируемым потоком. Я чувствовал, как мой Сосуд трещит по швам.

Двадцать процентов.

Я видел, как её сердце, окутанное моей силой, сделало одно слабое, неуверенное сокращение. Есть! Работает! Я усилил поток, направляя Живу в мозг, не давая нейронам умереть.

Пятнадцать процентов.

Второе сокращение. Третье. Слабо, почти незаметно на мониторе, но я чувствовал это своими руками. Мне казалось, что я вот-вот переломлю ситуацию. Ещё немного, ещё один рывок — и я вытащу её.

Десять процентов.

Но лучше не становилось. Её тело было как бездонная бочка. Я вливал в неё свою жизнь, а она утекала сквозь невидимые трещины, которые создала её собственная гормональная буря.

Я чувствовал, как проклятье, эта циничная сущность внутри меня, начало действовать иначе. Оно не просто позволяло мне тратить Живу. Оно начало высасывать её, словно решив, что жизнь этой женщины, матери, благотворительницы сейчас важнее жизни бывшего тёмного властелина.

Пять процентов.

Мир по краям начал подёргиваться серой, пепельной дымкой.

Руки, лежавшие на её груди, задрожали от чудовищного напряжения. Отступать было поздно. Я уже вложил слишком много. Оборвать канал сейчас означало бы не просто её смерть, а мой гарантированный провал, который проклятье точно не простило бы.

Я должен был идти до конца.

Три процента.

В ушах зашумело, точно в них бил океанский прибой. Колени подогнулись, и мне пришлось опереться о край кровати, чтобы не рухнуть. Я видел её лицо сквозь пелену, оно всё ещё было безжизненным. Ну давай же! Еще чуть-чуть! Еще немного! Ну!

Один процент.

Голова закружилась. Пол качнулся под ногами, как палуба корабля в шторм. Всё. Это был предел. Красная черта, за которой начиналась моя собственная смерть.

Я попытался оторвать руки, прервать поток. Но не смог. Канал, который я создал, превратился в одностороннюю трубу. Моя Жива продолжала уходить уже не по моей воле, а по инерции, высасываемая её умирающим телом и моим беспощадным проклятием.

— Доктор! Доктор Пирогов! Что с вами?! Вы белый как полотно! — голос Лизочки доносился как из-под толщи воды.

Ноль целых четыре десятых… И-и-и… я с силой оторвал руки от пациентки. Удалось.

Опустился на стул, стоявший рядом с кроватью. На лбу выступила испарина. Сердце билось еле-еле.

Оказывается, когда в Сосуде остаётся меньше одного процента, это ощущается физически. Словно сама жизнь, капля за каплей, утекает из твоего тела.

Интересное клиническое наблюдение. Жаль, что, скорее всего, последнее.

Ноль целых три десятых…

Нюхль материализовался рядом, панически теребя меня за штанину. В его пустых глазницах мерцал испуганный, отчаянный зеленый огонёк. Он понимал, что происходит.

Мои губы едва шевелились.

— Да пребудет с тобой Тьма, малыш, — прошептал я.

И мир погас.