Проклятый Лекарь. Том 9

Глава 1

Вокруг меня была сплошь абсолютная и непроглядная тьма. Как будто кто-то накрыл мир чёрным бархатным занавесом. Прожекторы, ещё секунду назад бившие в глаза нестерпимым светом, превратились в далёкие, едва различимые пятна, как звёзды за грозовыми тучами. Собственные руки и те растворились в этом чернильном океане.

Интересное ощущение. Как будто я сам стал частью тьмы.

Почти приятно. Если бы не обстоятельства.

Зато слух обострился до предела. Когда один орган чувств отказывает, другие компенсируют — базовая нейрофизиология, механизм, выработанный миллионами лет эволюции. Слуховая кора головного мозга перенаправляет ресурсы, обычно занятые обработкой визуальной информации, на анализ звуков.

Темнота взорвалась голосами. Десятки глоток, и в каждой своё: паника, ярость, оторопь. Люди, минуту назад чувствовавшие себя хозяевами положения, теперь не видели собственных рук:

— Я ничего не вижу! Совсем ничего!

— Всем держать периметр! — повторил Стрельцов.

— Какой, к чёрту, периметр?! Я собственных рук не вижу!

— Где задержанный?! Где Пирогов?! — он пытался меня найти.

— Не знаю! Он был здесь! Только что был!

Я услышал хаотичный топот ног. Лязг оружия. Кто-то врезался во что-то твёрдое. Судя по звуку, в бронемашину. Еще и выругался длинно и изобретательно. Кто-то споткнулся и упал, загремев амуницией.

Спецназ Инквизиции, которым пугали врагов Империи. Годы тренировок, десятки операций, умение действовать в полной темноте — так им, по крайней мере, казалось, пока они не встретились со мной.

Этот дым, или что бы это, ни было не подчинялся обычным законам. Обычный дым рассеивается, позволяет хоть что-то различить на близком расстоянии. Этот же поглощал свет полностью, как чёрная дыра.

Магический артефакт? Заклинание тьмы? Что-то ещё?

Неважно. Важно другое.

В этой тьме работал кто-то ещё.

Раздались глухие удары. Характерный звук — кулак или локоть, врезающийся в незащищённую часть тела. Потом пошли короткие вскрики, обрывающиеся на полуслове, как будто кому-то зажимали рот сразу после удара. И, наконец, звук падающих тел — мягкий шлепок, когда человек теряет сознание и падает, не успев сгруппироваться.

Раз. Два. Три. Четыре.

Кто-то методично, профессионально вырубал инквизиторов. Одного за другим, быстро и эффективно.

Но это был не я. Я стоял на месте, в наручниках, и старался не привлекать внимания.

Не моя команда. Костомар был в мешке, Ростислав едва держится, Кирилл уже вообще без сознания.

Тогда кто?

Автоматная очередь разорвала относительную тишину. Короткая — на три-четыре патрона. Кто-то из инквизиторов запаниковал и нажал на спуск. Вспышки едва пробились сквозь дым.

— Контакт! — заорал стрелок. — У меня конт…

Очередь оборвалась. Глухой удар — что-то тяжёлое врезалось в тело. Хрип. Звук падающего тела. Металлический лязг — автомат выпал из рук и загремел по асфальту.

Где-то вдалеке стонали, кряхтели, кто-то тяжело дышал. Но активное сопротивление прекратилось.

Они работали очень быстро. Тридцать человек, и все нейтрализованы где-то за минуту. Может, меньше.

Рука схватила меня за наручники. Жёсткая хватка, сильные пальцы. Кто-то дёрнул, разворачивая к себе. Я почувствовал чужое дыхание — частое, возбуждённое, с лёгким запахом мятной жвачки.

— Ты от меня не уйдёшь, некромант! — это был голос Стрельцова. Хриплый от дыма и напряжения, но узнаваемый.

Капитан Инквизиции не потерял самообладания даже в этом хаосе. Вокруг паника, его люди падают один за другим, ничего не видно, а он действует. Держит задержанного. Следует протоколу.

Надо отдать должное, он настоящий профессионал. Жаль, что профессионализм не всегда спасает.

Он держал меня за цепь между браслетами, не давая вырваться. Крепко, уверенно. Даже в темноте, даже в панике он действовал по инструкции. Не отпускать задержанного. Любой ценой. Задержанный — главная улика, главное доказательство успешной операции.

Только вот инструкции писались для обычных задержанных. Для тех, кто действительно беспомощен в наручниках. Для тех, у кого нет костяного фамильяра с зубами, способного прогрызть сталь.

Я не стал вырываться. Не стал дёргаться, кричать, пытаться убежать — всё это было бы предсказуемо, ожидаемо. Стрельцов был готов к сопротивлению. Он только крепче сжал бы хватку, позвал на помощь, применил силу.

Вместо этого я сделал то, чего он не ожидал. Просто развёл руки в стороны. Спокойно. Уверенно. Как будто наручников не существовало. Потому что их больше и не было.

Серебристый металл рассыпался. Браслеты превратились в мелкую пыль, просочившуюся сквозь пальцы Стрельцова. Руны, которые должны были блокировать магию, мигнули синим и погасли. Навсегда.

Стрельцов замер. Я не видел его лица в темноте, но представлял. Вытянувшееся от изумления, с отвисшей челюстью. Он держал в руках горсть металлической пыли — бывшие наручники, и не понимал, что произошло.

А произошло простое. Нюхль. Мой верный фамильяр. Костяная ящерица с зелёными огоньками в глазницах и характером злобного хомяка. Он скрылся в тенях ещё до ареста — единственный из моей команды, кто мог это сделать. Маленький, незаметный, способный проскользнуть куда угодно. Я отдал ему мысленный приказ в тот момент, когда бойцы защёлкивали наручники на моих запястьях.

Найти слабое место в конструкции. Подточить изнутри. Незаметно, по чуть-чуть, пока никто не смотрит.

Костяные зубы Нюхля способны прогрызть сталь. Не быстро — но если дать достаточно времени… Пятнадцать минут, пока Стрельцов наслаждался триумфом. Пятнадцать минут, пока меня обыскивали, грузили в машину, готовили к транспортировке. Достаточно, чтобы превратить прочные наручники в конструкцию, которая держится на честном слове и тонком слое металла.

Одно резкое движение, и готово.

Спасибо, Нюхль. Ты заслужил награду. Крысу. Нет, три крысы. Целый крысиный пир. Самых жирных, самых вкусных крыс, каких только смогу найти.

Я развернулся к Стрельцову. В кромешной тьме он меня не видел. Но я его чувствовал. Некромантическое чутьё, притупленное подавляющими артефактами, но не исчезнувшее полностью. Тепло живого тела — девяносто восемь и шесть десятых градуса по Фаренгейту, стандартная температура человека. Пульсация крови в сонной артерии — учащённая, около ста ударов в минуту. Тахикардия (учащённое сердцебиение) на фоне стресса. Биение сердца было сильное, ритмичное, как метроном.

Он был в полуметре от меня. Достаточно близко.

— Нет, капитан, — сказал я негромко. Спокойно. Почти дружелюбно. — Это ты от меня не уйдёшь.

Он дёрнулся. Инстинктивно потянулся к кобуре — рефлекс, вбитый годами службы. Рука скользнула к бедру, пальцы нащупали застёжку…

Не успел. Ведь получил от меня удар в висок. Короткий, точный, без замаха — он в темноте бесполезен, только теряешь время. Костяшки моих пальцев врезались в височную область — туда, где кость тоньше всего, где проходит средняя менингеальная артерия (артерия, питающая твёрдую мозговую оболочку), где даже слабый удар может вызвать кратковременную потерю сознания.

Не убить — вырубить. Контролируемое сотрясение мозга лёгкой степени. Травматическая потеря сознания продолжительностью от нескольких минут до получаса. Очнётся с головной болью, возможно, с ретроградной амнезией (потерей памяти на события, непосредственно предшествующие травме), возможно — с тошнотой и головокружением.

Но живой. Это важно. Мёртвый Стрельцов бесполезен. Живой — это уже актив.

Капитан беззвучно осел на землю. Я услышал глухой звук падения, шорох ткани по траве. Готово.

Вот так, капитан. Охотник стал добычей. Бывает. История знает множество примеров — иногда лев ловит охотника, а не наоборот. Добро пожаловать в мою историю.

Дым начал рассеиваться.

Медленно, нехотя, как будто не желал отпускать поляну из своих объятий. Чёрные клубы редели, превращаясь в серую дымку, потом в лёгкий туман. Сквозь него постепенно проступали контуры — сначала размытые, потом всё более чёткие.

Прожекторы снова начали пробиваться — уже как настоящие источники света. Тени вернулись. Мир обрёл объём и цвет.

Картина, которая открылась, была впечатляющей. Бойцы Инквизиции лежали повсюду. Как декорации после съёмок военного фильма. Кто на спине, раскинув руки — классическая поза бессознательного человека. Кто на боку, свернувшись, как эмбрион — защитная поза, которую тело принимает инстинктивно при потере сознания. Кто живописно распластавшись на траве — тот, кого застали врасплох в движении.

Тридцать человек элитного спецназа. И все — в отключке. Без единого выстрела. Без единого трупа.

Над ними стояли люди в чёрном. Тактическое снаряжение — бронежилеты, наколенники, налокотники. Закрытые шлемы с тонированными визорами, полностью скрывающими лица. Никаких опознавательных знаков, никаких нашивок, никаких эмблем. Призраки без лица и имени.

Я насчитал восемь человек по количеству силуэтов, стоящих на периферии. Возможно, были ещё, скрытые в остатках дыма.

Восемь против тридцати. И тридцать — лежат.

Какие молодцы. Это было видно по всему — по тому, как они двигались (плавно, экономно, без лишних жестов), как держали оружие (автоматы направлены в землю, но пальцы на спусковых скобах), как контролировали периметр (постоянно сканируя окружающее пространство, даже сейчас, когда угроза нейтрализована).

У них очень хорошая военная или полувоенная подготовка.

Один из «призраков» снял шлем. Это был Ярк. Начальник службы безопасности графа Ливенталя собственной персоной.

Ярк был из тех людей, которых хочется иметь на своей стороне. И очень, очень не хочется — на противоположной. И я рад, что он не стал на меня таить обиду за то, что я тогда чуть пошантажировал его работодателя.

— Хорошо сработано, — сказал он, подходя ко мне.

Голос спокойный. Как будто мы обсуждали результаты футбольного матча, а не нападение на государственных служащих.

— Взаимно, — я кивнул на разбросанных инквизиторов. — Впечатляющая работа. Тридцать человек за сколько положили? За минуту?

— Сорок три секунды, — уточнил Ярк без тени хвастовства. Просто констатация факта. — Могли быстрее, но один успел дать очередь. Пришлось импровизировать.

Сорок три секунды. Тридцать элитных бойцов. Без летальных исходов.

Либо у Ярка лучшая команда в Империи, либо инквизиторы сильно переоценены. Учитывая то, что я знал об Инквизиции — скорее первое.

— Импровизация удалась, — заметил я. — Ни одного трупа. Это… требует мастерства.

— Трупы — это улики, — Ярк пожал плечами. — Улики — это расследование. Расследование — это проблемы. Мы предпочитаем решать проблемы, а не создавать новые.

Логично. Мёртвый инквизитор — скандал на всю Империю. Вырубленный инквизитор — неприятность, которую можно замять.

— Как тебе мой сюрприз? — спросил я, хотя уже догадывался об ответе.

Ярк позволил себе улыбку. Хотя он вообще не был склонен к бурным проявлениям эмоций.

— Я удивился, — начал он, — когда ко мне в кабинет через тень выпрыгнула костяная ящерица.

Нюхль. Лучший фамильяр в истории некромантии.

— Она приземлилась прямо на мой стол, — продолжил Ярк. — Посреди документов. Опрокинула чашку кофе – кстати, ты мне должен новый отчёт по охране, старый залит – и начала царапать когтями слово.

— Какое?

— «ИНКВИЗИЦИЯ». Буква за буквой, очень старательно. Почерк, правда, у неё ужасный — еле разобрал.

Я погладил Нюхля по костяной голове. Умный ящер. Я не давал ему конкретных инструкций, просто послал образ: опасность, нужна помощь, найди Ярка. Остальное он додумал сам.

— Сначала думал, что розыгрыш, — продолжил Ярк. — Или провокация. Или галлюцинация от недосыпа — последние дни были насыщенными. Но потом проверил маячок на твоём джипе.

— Маячок, — повторил я без удивления.

— Маячок. И увидел, что машина стоит у детского сада «Радуга», а вокруг техника Инквизиции. Слишком много для рутинной проверки.

Я кивнул.

— Я так и знал, что ты ставишь маячки на весь свой автопарк.

— Обижаешь. А как иначе? Паранойя — профессиональное заболевание.

— Хорошая паранойя. Одобряю.

Я догадывался об этом с самого начала. И не возражал.

В моей ситуации иметь могущественных союзников, которые следят за твоей безопасностью — скорее плюс, чем минус. Особенно когда эти союзники способны за сорок три секунды нейтрализовать тридцать инквизиторов.

Вот как сейчас, например.

— Что будем с ними делать? — спросил Ярк, разбавив затянувшееся молчание.

Я обвёл взглядом поляну. Тридцать бессознательных тел в чёрной форме, разбросанных по траве как сломанные игрушки. Автоматы валяются рядом — никто не удосужился их подобрать, значит, люди Ярка уверены, что инквизиторы не очнутся в ближайшее время. Бронемашины стоят с включёнными двигателями и мигающими фарами — их водителей тоже нейтрализовали.

Натюрморт «После битвы». Или «Конец карьеры капитана Стрельцова». Как посмотреть.

— В фокус попал только ты и твоя команда. Вас видели и записывали на камеры. А моих людей здесь официально не было. Мы просто… — он поискал слово, — …помогли убрать мусор. Как добрые самаритяне.

Добрые самаритяне в тактическом снаряжении, с автоматами и навыками нейтрализации спецназа. Ну да, бывает.

— Что с записями? — спросил я. — Камеры на шлемах, бортовые регистраторы…

— Уничтожены. В первую очередь. Мои техники знают своё дело.

Серьёзная подготовка. Это спланированная операция с применением специального оборудования.

— Забираем только их командира, — предложил Ярк, кивая на бесчувственное тело Стрельцова. Капитан лежал там, где я его оставил — на боку, с неестественно вывернутой рукой, с растущим синяком на виске. — И твоего пленника.

— Да, — кивнул я. — Остальных нет смысла.

Что толку возить с собой такую ораву? Все данные об операциях тщательно фиксируются. Так что в штабе инквизиции знали, на кого охотится Стрельцов. Это значило, что я и так был в их фокусе. И если бойцы исчезнут, то это вызовет большие подозрения. А так Стрельцов был большим козырем.

— Остальных оставляем. Пусть думают, что некромант сбежал своими силами. Использовал какое-то заклинание, артефакт, что угодно. Так правдоподобнее, — добавил Ярк.

Логично. Некромант, который сбежал сам — это позор для Инквизиции, но объяснимый позор. Некромант, которого отбила неизвестная вооружённая группа — это совсем другой уровень проблем. Это заговор. Организованное противодействие государственным органам. Это уже политический скандал.

— Не боишься идти против Инквизиции? — спросил я прямо. — Это серьёзное обвинение. Нападение на государственных служащих. Похищение офицера. Если узнают, будет сложно отделаться.

Ярк посмотрел на меня. Спокойно, без тени беспокойства.

— Во-первых, — он загнул палец, — я их терпеть не могу. Это личное.

— Личное?

— Долгая история. Как-нибудь расскажу. За рюмкой чая.

Что-то в его голосе подсказывало, что история действительно долгая. И не очень приятная. Шрам на брови, седина в волосах, профессиональные навыки — всё это складывалось в картину человека с непростым прошлым. Прошлым, в котором Инквизиция, судя по всему, сыграла не самую положительную роль.

— Во-вторых, — продолжил Ярк, — не узнают. Камеры отключены. Записи уничтожены. Свидетели ничего не помнят. Единственные, кто знает правду — ты, я и мои люди. А мои люди умеют молчать.

— Тогда за работу, — кивнул я.

Люди Ярка работали быстро и слаженно.

Неприметный минивэн выехал из-за угла здания и остановился на краю поляны. Стандартная модель, каких тысячи на московских улицах. Идеальная маскировка — глаз не цепляется, память не фиксирует.

Задние двери распахнулись. Внутри был просторный салон с демонтированными сиденьями. Место для груза.

Стрельцова подняли двое бойцов. Аккуратно, точно санитары, выносящие пациента. Надели на голову чёрный мешок. Связали руки за спиной.

Его же сковали магическими наручниками. Ирония судьбы — иногда она бывает особенно изящной.

Капитана загрузили в минивэн. Уложили на пол, зафиксировали ремнями, чтобы не катался при движении.

Саблина нашли там, где его оставили — у забора, связанного по рукам и ногам. Метаморф был в сознании, но не сопротивлялся. Понял, что сопротивление бесполезно и даже опасно. Эти люди уже нейтрализовали тридцать инквизиторов. Один оборотень в путах для них не проблема.

Он смотрел на происходящее жёлтыми волчьими глазами. В них читался страх и… облегчение.

Странно. Почему облегчение?

Может, потому что Инквизиция — не лучшая перспектива для человека, связанного с Орденом Очищения. Там умеют развязывать языки. Там есть методы, после которых даже самые стойкие начинают говорить. А потом — суд, приговор, казнь. Или, что хуже – пожизненное заключение в магическом изоляторе.

В моих руках у него хотя бы есть шанс выторговать что-то.

Саблина тоже загрузили в минивэн. В противоположный угол от Стрельцова — на всякий случай. Мало ли что может прийти в голову капитану Инквизиции, когда он очнётся.

— Моя команда? — спросил я.

— Уже грузим, — Ярк кивнул на второй фургон. Чуть больше первого, с усиленной подвеской.

Я увидел, как бойцы несут брезентовый мешок с Костомаром. Изнутри доносилось ворчание.

— Осторожнее! Это антиквариат! Если хоть одну кость повредите — я вас всех прокляну!

— Он серьёзно? — спросил один из бойцов, обращаясь к Ярку.

— Понятия не имею, — честно ответил тот. — Но на твоём месте я бы не проверял.

Ростислав, почти невидимый в предрассветных сумерках, сам полез следом.

Кирилла привели в сознание, он едва держался на ногах. Его поддерживали с двух сторон. Как раненого товарища.

— Куда мы едем? — спросил парень слабым голосом.

— В безопасное место, — ответил я. — Отдохнёшь, восстановишься. Всё будет хорошо.

Он кивнул.

Сергей уже сидел за рулём одной из машин. Помахал мне рукой через окно. На его лице красовалась ссадина на скуле и наливающийся синяк под глазом. Боевые трофеи.

— Куда едем? — спросил Ярк.

Хороший вопрос.

Мой особняк? Исключено. Там наверняка уже засада, или будет через час, когда Инквизиция поймёт, что произошло. Они первым делом проверят все мои известные адреса.

Больница? Ещё хуже. Слишком много людей, слишком много свидетелей. И там тоже будут искать.

Любое место, хоть как-то связанное со мной, сейчас под подозрением. Нужно что-то нейтральное. Безопасное. С хорошей защитой и возможностью для… работы.

— «Северный форт», — сказал я. — Везём всех туда. Это самое безопасное место.

«Северный форт» — место мрачное, но надёжное. Идеально для того, что я планировал.

— Принято, — Ярк махнул своим людям. — Выдвигаемся. Быстро и тихо. Через пятнадцать минут здесь не должно быть никаких следов нашего присутствия.

Конвой — два фургона и джип сопровождения — тронулся в ночь.

«Северный форт» встретил нас бетонными стенами, запахом машинного масла и гулом вентиляционных систем.

Мы проехали в подземный ангар. Огромный, как футбольное поле. Здесь было уютно, как в морге. Впрочем, после сегодняшней ночи морг казался почти привлекательным местом для отдыха. Там тихо. И никто не стреляет.

Нас выгрузили. Машины отогнали в угол ангара. Бойцы рассредоточились — кто на посты, кто на отдых.

Первым делом я занялся командой.

Кирилл выглядел плохо. Магическое истощение прогрессировало с каждым часом.

Наручники сняли ещё в машине, но подавляющий эффект не прошёл мгновенно. Магический резерв был заблокирован на несколько часов — организму нужно время, чтобы восстановить связь с источником силы. Как после долгой анестезии — онемение проходит постепенно.

— Как себя чувствуешь? — спросил я.

— Отвратительно, — честно ответил Кирилл. Голос хриплый, едва слышный. — Как будто из меня выкачали всю кровь. И не залили обратно.

Неплохое описание. Магическое истощение действительно похоже на острую анемию — та же слабость, бледность, головокружение. Только вместо крови — магическая энергия. И лечится не переливанием, а отдыхом и восстановлением.

— Пройдёт, — сказал я. — Несколько часов сна, и будешь как новый. Ну, почти новый.

— Обещаете?

— Обещаю.

Костомара наконец выпустили из мешка. Он собрался — медленно, со скрипом и ворчанием. Кости вставали на свои места, суставы щёлкали. Процесс напоминал обратную перемотку видео с разбитой вазой.

— Наконец-то, — пробормотал скелет, вращая черепом, чтобы размять шейные позвонки. — Час в мешке. Как селёдка в бочке. Позор.

— Ты был нашим козырем на случай, если Ярк не успеет. Фактор неожиданности никто не отменял. Ты цел? — спросил я.

— Более или менее. Три ребра треснуты, два пальца отсутствуют — где-то в мешке остались, надеюсь. Череп в порядке, позвоночник на месте. Жить буду. Вернее, не-жить.

Ростислав был уже почти невидим. Призрак истощил себя до предела — ещё немного, и он бы просто растворился. Ушёл бы в небытие, в то место между мирами, откуда призраки черпают силы. Вернулся бы, но не скоро.

— Ростислав?

— Здесь, — голос донёсся откуда-то из-под потолка. Слабый, как шёпот ветра. — Еле… держусь…

— Отдыхай. Тебе нужно восстановиться.

— Спасибо… хозяин… — и мерцание исчезло. Ушёл в режим регенерации.

— Кирилла, Костомара и Ростислава — в комнату отдыха, — распорядился я. — Им нужно восстановить силы.

Ярк кивнул. И уточнил:

— У нас есть специальное помещение для таких случаев. Мы её называем комнатой регенерации.

— Комнатой регенерации?

— Слабое поле позитивной энергии. Не лечит, но ускоряет восстановление магического резерва в несколько раз. Полезная штука, когда твои люди возвращаются с операции полностью выжатыми.

Позитивная энергия. Жива. Противоположность некромантии. Для моей нежити — не идеально, может вызвать дискомфорт. Но для Кирилла — самое то.

— Веди, — сказал я.

Бойцы увели мою команду. Остались я, Ярк и двое пленников в фургоне.

— А теперь, — сказал я, — займёмся делом.

Комната для допросов располагалась на нижнем уровне бункера.

Мы спустились на лифте — старом, скрипучем, с решётчатыми дверями. Кнопки стёрлись от времени, но механизм работал исправно.

Третий подземный уровень. Коридор был узкий, с низким потолком. Бетонные стены, выкрашенные в серый цвет. Лампы здесь редкие, тусклые. Ощущение, что ты в подводной лодке или в катакомбах.

Комната для допросов находилась в конце коридора. Тёмное помещение, скудно освещённое синими лампами. Бетонные стены, никакой мебели — только стол с мониторами в центре. И два больших зеркала на противоположных стенах.

Односторонние. Те самые, через которые видно только с одной стороны.

За первым зеркалом располагалась небольшая комната. Пустая, без окон, с единственной лампой под потолком. Металлический стул привинчен к полу в центре.

На стуле сидел Стрельцов. Руки его были прикованы к подлокотникам. Грудь мерно поднималась и опускалась — дышит, но всё ещё без сознания. Синяк на виске — тот, что я оставил — наливался цветом, расползался по коже. К утру будет впечатляющая гематома (кровоизлияние в мягкие ткани).

За вторым зеркалом была такая же комната. Такой же стул. Такой же пленник.

Саблин. Метаморф тоже сидел неподвижно, с мешком на голове. Но в отличие от Стрельцова, он был в сознании. Я видел, как напрягаются его плечи, как подёргиваются мышцы предплечий. Он пытался прислушаться к звукам за пределами комнаты. Волчьи инстинкты работали даже без зрения — улавливали вибрации, запахи, малейшие изменения в окружающей среде.

Две комнаты. Два пленника. Две разные проблемы. И один я — на трёх процентах Живы, едва стоящий на ногах.

Я опёрся на стол с мониторами. Обеими руками, перенося вес тела. Перед глазами плавали чёрные точки — признак пониженного давления на фоне истощения.

Тело требовало отдыха. Еды. Сна. Горизонтального положения на чём-нибудь мягком. Но оно подождёт. Есть дела поважнее.

— Ты же понимаешь, — голос Ярка раздался рядом, — что это меняет всё?

Он стоял у зеркала, глядя на Стрельцова. Руки скрещены на груди, лицо непроницаемо.

— Понимаю, — ответил я, не поворачиваясь.

— За похищение капитана Инквизиции…

Он сделал паузу. Тяжёлую, многозначительную.

— Это не просто преступление, Пирогов. Это государственная измена. Статья сорок четыре Имперского Уложения. «Насильственные действия в отношении должностного лица, исполняющего обязанности по защите государственного порядка». Высшая мера.

— Высшая мера, — повторил я.

— Расстрел. Или, если повезёт, пожизненное заключение в магическом изоляторе. Там, где содержат самых опасных. Без права переписки, без права на посещение, без права на апелляцию.

Я прекрасно знал это. Имперское законодательство — не самое гуманное в мире. Особенно когда речь идёт о преступлениях против государства.

— Ты теперь официально враг Империи номер один, — продолжил Ярк. — На тебя откроют охоту, какой ты ещё не видел. Все ресурсы Инквизиции. Они перевернут Москву, но найдут тебя. Найдут и уничтожат.

Я воспринял это предупреждение молча.

За стеклом Стрельцов пошевелился. Начинал приходить в себя — дыхание участилось, пальцы дёрнулись. Скоро очнётся.

— Я понимаю, — сказал я наконец. — Понимаю всё это.

— И что собираешься делать?

Я оторвался от стола. Посмотрел на Стрельцова за стеклом. Потом на Саблина. Два пленника. Два рычага давления.

— Я выверну эту ситуацию так, — сказал я, глядя на зеркало, — что им всем мало не покажется.

Ярк поднял бровь.

— Красивые слова. Но как? Конкретно?

Я повернулся к нему. И с предвкушением улыбнулся.

— Как? — повторил я вопрос Ярка. — Скоро узнаешь.

Глава 2

Кабинет мэра Москвы занимал весь угол третьего этажа здания городской управы на Тверской. Огромное помещение — квадратных метров сто, не меньше. Потолки высотой в четыре метра, лепнина, позолота. Окна от пола до потолка с видом на кремлёвские башни.

На стенах висели портреты предыдущих градоначальников в тяжёлых рамах. Все смотрели строго и осуждающе, как и положено покойникам на официальных портретах.

За столом размером с бильярдный сидел князь Аристарх Феофанович Дроботов. Шестьдесят два года, грузный, с одутловатым лицом и маленькими глазками, утопающими в складках век. Типичный имперский чиновник высшего звена. Порода людей, которые умеют говорить много и не сказать ничего. Которые подписывают документы, не читая, и читают документы, не понимая. Которые поднялись наверх не благодаря таланту, а благодаря связям, интригам и умению вовремя поддакивать нужным людям.

Напротив него стоял человек совершенно иного склада. Полковник Виталий Семёнович Шатов, главный инквизитор Москвы. Пятьдесят три года, сухощавый, жилистый. Военная выправка — спина прямая, плечи развёрнуты. Форма Инквизиции сидела на нём как влитая.

Шатов был из тех, кто поднялся сам. Сын провинциального священника, начинал рядовым инквизитором в Нижнем Новгороде. Тридцать лет службы, десятки раскрытых дел, безупречная репутация. Человек, который верил в закон — не потому что так положено, а потому что видел, что происходит, когда закона нет.

— Группа капитана Стрельцова была нейтрализована неизвестными, — докладывал Шатов ровным голосом. — Тридцать два человека, включая самого капитана. Все живы, но с травмами различной степени тяжести. Капитан Стрельцов похищен.

Дроботов поморщился.

— Похищен? Капитан Инквизиции? — переспросил он.

В это было сложно поверить.

— Так точно, ваше сиятельство. Вместе с ним пропал задержанный — некий барон Саблин, подозреваемый в связях с тёмной магией.

— Кто стоит за нападением?

— Пока неизвестно. Свидетели сообщают о густом чёрном дыме, который накрыл всю операционную зону. Предположительно — магический артефакт или заклинание. В дыму действовала группа неустановленных лиц. Профессионалы высокого класса.

Дроботов побарабанил пальцами по столу.

— И кто же главный подозреваемый?

— Некий доктор Пирогов, — Шатов достал из папки фотографию и положил на стол. — Святослав Игоревич Пирогов. Двадцать пять лет, врач-терапевт клиники «Белый Покров». Уже находился под нашим наблюдением по подозрению в некромантии.

Дроботов взял фотографию, всмотрелся. Молодой мужчина, тёмные волосы, правильные черты лица. Взгляд — холодный, оценивающий. Глаза человека, который привык смотреть на мир, как на шахматную доску.

— Врач-некромант? — хмыкнул он.

— Судя по всему, да. Наши детекторы зафиксировали на нём мощнейший некромантический фон. Цитирую рапорт: «Фонит как открытая могила».

Сами сведения с детекторов были стёрты, но очнувшиеся люди доложили о такой информации.

— И он похитил капитана?

— Предположительно. Стрельцов проводил его арест, когда началось нападение.

Дроботов отложил фотографию. Откинулся в кресле, сцепив руки на животе.

— Неслыханная дерзость, — произнёс он. — Неслыханная! Нападение на Инквизицию посреди Москвы!

— Согласен, ваше сиятельство. Но это ещё не всё.

Шатов достал из папки карту города. Развернул на столе, придавив углы пресс-папье.

— Мы обнаружили по всей Москве сеть активных некромантических воронок.

Карта была испещрена красными точками. Десятки точек располагались в разных районах, от центра до окраин. Некоторые и вовсе в жилых кварталах. А некоторые – рядом со школами и детскими садами.

Дроботов побледнел.

— Сколько?

— Четырнадцать подтверждённых. Возможно, есть ещё, мы продолжаем сканирование.

— И что они делают? Эти… воронки.

— Собирают жизненную энергию. Высасывают Живу из окружающего пространства. Пока медленно. Но если их не остановить…

Шатов не закончил фразу. Не было нужды.

— Это дело рук этого Пирогова! — Дроботов стукнул кулаком по столу. — Он некромант! Он создал эти воронки!

Шатов помедлил.

— С вашего позволения, ваше сиятельство… у меня есть сомнения.

— Сомнения? Какие ещё сомнения?

— Масштаб, — Шатов указал на карту. — Четырнадцать воронок по всему городу. Это требует огромных ресурсов. Людей, материалов, времени. Один человек — даже очень сильный некромант — не способен на такое.

— Тогда кто?

— Орден Очищения.

Дроботов замер. Его лицо, и без того бледное, стало совсем серым.

— Орден? — скривился он.

— У нас есть данные, что они активизировались в последние месяцы. Вербуют новых членов. Проводят тайные ритуалы. Судя по всему, готовят что-то масштабное.

Полковник положил на стол ещё один документ — досье с грифом «секретно».

— Орден Очищения — организация с многовековой историей. Их цели до конца не известны, но методы… — он сделал паузу. — Методы включают массовые жертвоприношения. Они верят, что могут «очистить» мир от скверны, убив достаточное количество людей.

Дроботов смотрел на досье, не прикасаясь к нему. Как будто документ был ядовитым.

— Орден вёл себя тихо годами, — сказал он наконец. — Десятилетиями. Почему сейчас?

— Не могу знать, ваше сиятельство. Но факты говорят сами за себя.

Дроботов поднялся из кресла. Подошёл к окну, глядя на кремлёвские башни. Спина была напряжена, руки сжаты в кулаки.

— Всё началось, когда на сцене появился этот Пирогов, — произнёс он, не оборачиваясь. — Раньше было тихо. Орден не высовывался. Воронок не было. А теперь…

— Ваше сиятельство, — осторожно начал Шатов, — корреляция не означает причинно-следственную связь. Возможно, Пирогов сам расследует деятельность Ордена. Возможно, он…

— Довольно!

Дроботов развернулся. Его маленькие глазки блестели чем-то похожим на панику, тщательно скрываемую под маской начальственного гнева.

— Мне плевать на ваши «возможно», полковник. Факты таковы: некромант разгуливает по моему городу, похищает офицеров Инквизиции, и вы предлагаете мне поверить, что он — невинная жертва обстоятельств?

— Я предлагаю рассмотреть все версии…

— Нет! — Дроботов рубанул рукой воздух. — Версия одна. Пирогов — угроза. Он ключ ко всему. Найдите его и арестуйте. Любой ценой.

— А Орден?

— Ордена не существует! — голос мэра сорвался на крик. — Это сказки! Пугалки для детей! Есть один некромант, который возомнил себя неприкасаемым, и есть мы, кто должен его остановить!

Шатов смотрел на мэра долгим, оценивающим взглядом. Что-то не сходилось. Реакция была слишком острой, слишком эмоциональной для опытного политика. Дроботов чего-то боялся, но чего?

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — сказал он наконец. Голос оставался ровным.

— Все ресурсы Инквизиции направьте на поиск Пирогова. Объявите его в розыск. Распространите ориентировки. Проверьте все его связи: друзей, родственников, знакомых.

— Будет исполнено.

— И ещё… — Дроботов понизил голос. — Это дело под моим личным контролем. Все рапорты приносите напрямую мне. Без посредников.

Странное требование. Обычно мэр не лез в оперативную работу Инквизиции, у него хватало своих забот.

— Как прикажете, ваше сиятельство.

Шатов отдал честь, развернулся и вышел из кабинета.

В коридоре он остановился. Посмотрел на закрытую дверь. Что-то было не так с мэром Дроботовым.

***

Граф Алексей Петрович Бестужев прибыл в мэрию через час после ухода Шатова.

Его авто — чёрный удлинённый седан представительского класса — остановилось у парадного входа. Водитель открыл дверь. Граф вышел, одёрнул полы пальто и направился внутрь.

Один из богатейших аристократов Империи. Владелец сети клиник и имеющий в своих активах доли в заводах, землях, банках. Отец двоих детей — Анны и Петра. Вдовец — жена умерла десять лет назад. И человек, который знал о воронках больше, чем хотел бы.

Секретарь провёл его в приёмную. Дроботов вышел навстречу с распростёртыми объятиями и фальшивой улыбкой.

— Алексей Петрович! Какая честь! Давно не виделись!

— Аристарх Феофанович, — Бестужев ответил рукопожатием. Крепким, но без вызова. — Действительно давно.

Они были знакомы много лет. Встречались на приёмах, балах, официальных мероприятиях. Обменивались любезностями, обсуждали погоду и политику. Типичные отношения представителей высшего света — вежливые, но неглубокие.

— Проходи, проходи, — Дроботов указал на кресло. — Чаю? Кофе? Чего-нибудь покрепче?

— Благодарю, ничего не нужно.

Бестужев сел. Спина прямая, руки на подлокотниках. Поза человека, который пришёл по делу, а не для светской беседы.

Дроботов уловил настроение. Улыбка чуть потускнела.

— Чем обязан визиту, Алексей Петрович?

— Над Москвой нависла серьёзная опасность, Аристарх.

— О чём ты? — Мэр замер. Улыбка полностью исчезла с лица.

— О воронках, — Бестужев смотрел ему прямо в глаза. — И об Ордене Очищения.

Дроботов побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел. Его лицо прошло через весь спектр оттенков за несколько секунд.

— Откуда ты знаешь?! — прошипел он.

— У меня свои источники.

— Какие источники?! Это секретная информация!

— Аристарх, — Бестужев поднял руку, — успокойся. Я здесь не для того, чтобы устраивать скандал. Я здесь, чтобы помочь.

— Помочь? — мэр нервно рассмеялся. — Помочь с чем?

— С Орденом. С воронками. С тем, что происходит в городе.

Дроботов опустился в своё кресло. Вытер лоб платком – несмотря на прохладу в кабинете, он вспотел.

— И как же ты собираешься помогать?

— У меня есть человек, — Бестужев говорил спокойно, размеренно. — Специалист. Он разбирается в некромантии лучше, чем кто-либо в Империи. Он уже уничтожил одну из воронок — центральную, над детским садом.

— Уничтожил?

— Да. Той самой ночью, когда произошёл инцидент с Инквизицией.

Дроботов прищурился.

— Ты говоришь о Пирогове, — догадался он.

— Да, — Бестужев кивнул. — О докторе Святославе Игоревиче Пирогове.

— О некроманте, который похитил капитана Инквизиции?

— О человеке, которого несправедливо обвиняют.

Мэр издал звук — что-то среднее между смехом и рычанием.

— Несправедливо? Он — некромант! Это доказано! Детекторы зафиксировали!

— Он — некромант, который борется с Орденом, — Бестужев не повысил голоса. — Не создаёт воронки, а уничтожает их. Не помогает злу, а противостоит ему.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я знаю его лично. Он спас жизнь моей дочери. Спас жизнь мне. Он работает в клинике, которую я финансирую. Я наблюдал за ним месяцами и могу поручиться, что он на нашей стороне.

Дроботов молчал. Его маленькие глазки бегали от Бестужева к окну, от окна к документам на столе.

— Алексей, — сказал он наконец, — ты не понимаешь, во что ввязываешься.

— Тогда объясни.

— Некромантия — это зло. Абсолютное зло. Неважно, какие цели преследует некромант, сам факт использования этой силы делает его врагом Империи.

— Это демагогия.

— Это закон! — Дроботов повысил голос. — Имперский закон, написанный кровью! Некромантия запрещена – и точка! И никакие «благие намерения» не дают права её использовать!

Бестужев покачал головой.

— Аристарх, Орден Очищения угрожает всему городу. Миллионам людей. И единственный, кто понимает, как они действуют, единственный, кто может их остановить — это Пирогов. Да, он некромант. Но иногда нужно выбирать меньшее зло.

— Нет!

Дроботов вскочил. Лицо стало багровое, руки аж затряслись.

— Империя не вступает в союзы с некромантами! Никогда! Ни при каких обстоятельствах!

— Даже если на кону жизни миллионов? — Бестужев задал провокационный вопрос.

— Даже тогда!

Бестужев медленно поднялся. Посмотрел на мэра сверху вниз с печалью во взгляде.

— Ты делаешь ошибку, Аристарх. Большую ошибку.

— Это моё решение.

— Да. Твоё.

Граф направился к двери. Остановился, взявшись за ручку.

— Подумай хорошо, — сказал он, не оборачиваясь. — Когда Орден закончит то, что начал, то уже никакие законы не помогут. Мёртвым законы не нужны.

Он вышел, тихо закрыв дверь за собой.

Дроботов остался один. Стоял посреди кабинета, тяжело дыша. Потом подошёл к столу, налил себе воды из графина. Выпил залпом, а руки всё ещё дрожали.

Затем он достал телефон. Набрал номер.

— Это я, — сказал он в трубку. — У нас проблема. Бестужев знает о воронках. И он защищает Пирогова.

Повисла пауза. Голос на том конце что-то неразборчиво сказал, собеседник явно был недоволен.

— Да, я понимаю. Да, я всё сделаю. Пирогов будет найден и арестован. Обещаю, — ответил он в трубку.

А затем отключился. Посмотрел на портреты предыдущих мэров на стене. Все они теперь смотрели на него с осуждением.

***

Особняк в Барвихе окружили в пять утра. Три группы захвата — по десять человек каждая. Позывные: «Сокол», «Ястреб», «Беркут». Лучшие бойцы Инквизиции, специализирующиеся на операциях против магов.

Дом стоял на отшибе — двухэтажный особняк за высоким забором, в окружении сосен. По документам это собственность некоего траста, конечных бенефициаров которого установить не удалось. По оперативным данным — одна из резиденций доктора Пирогова.

— «Сокол» на позиции, — раздался голос в рации.

— «Ястреб» на позиции.

— «Беркут» готов.

Командир операции — капитан в чёрной балаклаве — поднял руку. Три пальца. Два. Один.

— Штурм! — скомандовал он.

Сперва прозвучал взрыв. Ворота слетели с петель. Бойцы хлынули внутрь быстро и слаженно.

Прошли на первый этаж. Там располагались гостиная, кухня, столовая.

Пусто.

— Первый этаж — чисто!

Второй этаж. Спальни, кабинет, библиотека. Там нашли лишь книги, документы, да компьютер на столе. Пусто.

— Второй этаж — чисто!

Подвал. Лестница вниз — узкая, крутая. Стены вообще голый бетон. Освещение — тусклые лампы, моргающие при каждом шаге.

Бойцы спустились осторожно, прикрывая друг друга. Коридор. Дверь в конце была стальная, с магическими печатями.

— Подрыв!

Ещё один взрыв. Дверь распахнулась.

За ней находилась лаборатория. Большое помещение, метров пятьдесят квадратных. Столы вдоль стен заставлены колбами, ретортами, странными приборами. В центре находился круг на полу, вычерченный чёрной краской. Руны, символы, знаки, которые не хотелось рассматривать слишком внимательно.

Запах здесь стоял специфический. Алхимия, травы, что-то ещё. Что-то неприятное, как будто открыли старую могилу. Но больше никого и ничего не было.

Командир обошёл помещение. Провёл рукой по столу и увидел на пальцах пыль. Заглянул в колбы, они были сухие и явно давно не использовались.

— Когда здесь были последний раз? — спросил он у техника с магическим сканером.

Техник провёл прибором по комнате.

— Судя по остаточному фону, ещё вчера здесь кипела жизнь.

— Вчера?

— Да. Против фона не попрешь.

Командир выругался.

— Он знал, что мы придём. Успел свалить.

Командир подошёл к стене. Там висела карта Москвы — такая же, как в кабинете мэра. С красными точками в разных районах. Пирогов явно отмечал воронки.

— Сфотографируйте всё, — приказал командир. — Каждый документ, каждую записку. Изымите всё, что может иметь доказательное значение.

— Есть!

Командир вышел из лаборатории. Поднялся по лестнице, вышел на улицу. Снял балаклаву, вдохнул холодный утренний воздух.

Ударил кулаком по стене. И выругался:

— Жопа! Ушёл-таки!

Пирогов оказался на шаг впереди. Как всегда.

***

Анна Бестужева вышла из клиники «Белый Покров» в девять утра.

Солнце светило ярко — первый по-настоящему тёплый день за неделю. Снег на тротуарах таял, образуя лужи. Воробьи чирикали на деревьях. Москва просыпалась, начинала новый день.

Но Анна ничего этого не замечала. Она шла как во сне. В руках держала конверт с результатами анализов. Тех самых анализов, которые подтвердили то, о чём она догадывалась уже неделю.

Беременность. Она улыбалась. Не могла не улыбаться — губы растягивались сами, помимо воли. Видя улыбающуюся красивую женщину, прохожие оборачивались.

Мысли её текли свободно, бессвязно, счастливо. У неё будет ребёнок от Святослава.

Она вспоминала их первую встречу. Тогда он спас ее отца, когда ему первый раз стало плохо у клиники. Молодой врач с холодными глазами и уверенными руками. Он был другим — не как те светские хлыщи, которые увивались за ней на балах. Не как те напыщенные аристократы, которых отец пытался ей сватать.

Он был настоящим. Сильным. Надёжным. И теперь у них будет ребёнок.

Отец, конечно, будет против. Он всегда был против её выбора, её решений, против всего, что не вписывалось в его планы. Но это уже неважно. Она взрослая женщина. И сама решает, как ей жить. И она выбрала Святослава.

Анна подошла к своей машине — белый хэтчбек, припаркованный у входа в клинику. Достала ключи, нажала кнопку разблокировки.

И в этот момент рядом резко затормозил чёрный джип.

Всё произошло быстро. Слишком быстро, чтобы успеть среагировать.

Дверь распахнулась. Чьи-то руки — сильные, но на удивление аккуратные — схватили её за плечи. Втянули внутрь машины. Дверь захлопнулась. Джип рванул с места.

Анна открыла рот, чтобы закричать, и чья-то ладонь мягко легла ей на губы.

— Тише, — это был знакомый голос. — Не кричи. Это я.

Она замерла. Повернула голову.

Из темноты салона на неё смотрели знакомые глаза. Холодные, внимательные, но сейчас в них было что-то ещё. Что-то, похожее на тревогу.

— Святослав?

— Прости, — он убрал руку с её губ. — Прости за такой способ. Но у меня не было выбора.

Она смотрела на него, ничего не понимая.

— Что происходит? Почему…

— За мной охотятся, — он говорил быстро и тихо. — Инквизиция. Они объявили меня врагом Империи. Проверяют все мои связи: друзей, знакомых, близких.

— Близких?

— Тебя, Анна. Они придут за тобой. Сегодня, может, уже через час. И я не мог этого допустить.

Она почувствовала, как холодок пробежал по спине.

— Но почему? Что ты сделал?

— Долгая история, — он взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, успокаивающими. — Я расскажу всё. Обещаю. Но сейчас главное — увезти тебя в безопасное место.

***

Граф Бестужев вышел из здания мэрии в полдень. Злой. Разочарованный. С горьким привкусом поражения во рту.

Разговор с Дроботовым прошёл плохо. Хуже, чем он ожидал. Мэр отказался от помощи яростно, истерично, с пеной у рта. Как будто само имя Пирогова вызывало у него приступ паники.

Почему? Этот вопрос не давал покоя. Дроботов — опытный политик, прошедший огонь и воду. Он не из тех, кто теряет самообладание без причины. Что-то его напугало. Что-то, связанное с Орденом? С воронками? С самим Пироговым? Или, может, с кем-то ещё?

Бестужев спустился по ступеням, направляясь к своей машине. Водитель уже ждал, держа открытой заднюю дверь.

— Граф Бестужев?

Голос раздался сбоку. Бестужев обернулся.

К нему подходил человек в форме Инквизиции. Высокий, сухощавый, с острым лицом и внимательными глазами. Полковничьи погоны на плечах.

Бестужев узнал его. Шатов. Главный инквизитор Москвы. Тот самый, который докладывал Дроботову о ночном инциденте.

— Полковник, — Бестужев кивнул. — Чем обязан?

Шатов остановился в двух шагах. Огляделся и убедился, что их никто не слышит.

— Нам нужно поговорить, ваше сиятельство.

— О чём?

— О Пирогове. Об Ордене. О том, что происходит в этом городе.

Бестужев прищурился. Это было неожиданно. Инквизитор, который хочет говорить о Пирогове.

— Я слушаю.

— Не здесь, — Шатов кивнул на машину. — Если позволите, то в вашем автомобиле. Там безопаснее.

Бестужев помедлил. Потом кивнул.

— Прошу.

Они сели в машину. Водитель вопросительно посмотрел на хозяина.

— Подожди снаружи, — сказал Бестужев. — Нам нужно поговорить.

Водитель вышел. Дверь закрылась. Тонированные стёкла отгородили их от внешнего мира.

— Итак, полковник?

Шатов помолчал, собираясь с мыслями.

— Я был в кабинете мэра, когда вы пришли, — начал он. — Слышал ваш разговор. Не весь, но достаточно.

— Подслушивали?

— Наблюдал. Это часть моей работы.

— И что же вы наблюдали?

— Страх, — Шатов посмотрел ему в глаза. — Мэр Дроботов боится. Не Пирогова, а чего-то другого. Чего-то большего.

— Вы тоже это заметили.

— Трудно не заметить. Он потерял контроль. Кричал, махал руками. Это не похоже на человека, который уверен в своей позиции. Это похоже на человека, которого загнали в угол.

Бестужев откинулся на спинку сиденья.

— К чему вы ведёте, полковник?

— К тому, что мэр Дроботов — либо предатель, либо идиот, — Шатов говорил ровно, без эмоций. — Он зациклен на Пирогове, в то время как настоящая угроза — Орден Очищения. Мы должны охотиться за ними, а не за единственным человеком, который, похоже, может им противостоять.

Бестужев приподнял бровь.

— Вы защищаете некроманта?

— Я защищаю здравый смысл, — Шатов достал из кармана планшет. Показал графу экран — карту Москвы с красными точками. — Четырнадцать воронок. Четырнадцать точек, где Орден собирает жизненную энергию. И единственная, которую удалось уничтожить — та, за которую взялся Пирогов.

— Откуда вы знаете, что это он?

— Оперативные данные. Свидетельские показания. Магические следы на месте, — Шатов убрал планшет. — Он боролся с воронкой, когда мои люди его арестовали.

— И вы верите, что он на нашей стороне? — нахмурился граф.

— Я верю фактам. А факты говорят, что Пирогов — единственный, кто активно противодействует Ордену. В то время как мэр… — он сделал паузу, — мэр делает всё, чтобы остановить этого врача.

За окном проходили люди — обычные москвичи, спешащие по своим делам. Они не знали о воронках, об Ордене, о войне, которая разворачивалась в тенях их города.

— Что вы предлагаете? — спросил Бестужев наконец.

— Союз, — Шатов произнёс это слово просто, буднично. — Вы, я и… Пирогов, если удастся с ним связаться.

— Союз против кого?

— Против Ордена. И против тех в правительстве, кто им покровительствует.

— Вы думаете, что у Ордена есть покровители? В правительстве?

— Я думаю, — Шатов взвешивал каждое слово, — что мэр Дроботов слишком яростно защищает их интересы. Слишком настойчиво переводит стрелки на Пирогова. Это может быть глупостью. А может быть и чем-то другим.

— Вы обвиняете мэра в измене?

— Я говорю, что нужно проверить. И для этого нужны союзники. Люди, которым можно доверять.

Бестужев задумался. Шатов был опасным человеком. Инквизитор, человек системы, тот, кто по долгу службы должен был охотиться на Пирогова, а не защищать его.

Но он говорил… разумные вещи. Логичные вещи. Вещи, о которых сам Бестужев думал уже давно.

— Допустим, я соглашусь, — медленно сказал граф. — Что дальше?

— Дальше мы выходим на Императора напрямую. Через голову Дроботова, через голову всех посредников.

— Император не примет нас просто так, — мотнул головой граф.

— Я знаю, вы сможете организовать встречу, ваше сиятельство.

Глава 3

Ангар был огромным. Бетонные стены уходили в темноту где-то под потолком — метров двадцать, не меньше. Эхо шагов отскакивало от стен, возвращаясь искажённым. Холодно.

Я медленно ходил по периметру, разглядывая свою армию. Слишком громкое слово для того, что я видел.

Доктор Мёртвый стоял в дальнем углу, рядом со своим конструктом. Всеволод выглядел как всегда — белый халат (откуда он его взял, я не знаю), очки на носу, выражение учёного, погружённого в эксперимент. Его творение было подключено к ритуальному кругу, нарисованному прямо на бетонном полу. Зарядка. Как телефон, только телефон обычно не сделан из трупов.

Рядом, чуть поодаль стояли Кирилл и Светлана. Мои «светлые» ученики.

Кирилл выглядел лучше, чем вчера — комната регенерации сделала своё дело. Бледность отступила, руки больше не дрожали. Но в глазах всё ещё читалось потрясение. Арест, наручники, подавляющие артефакты — такое не забывается быстро.

Светлана держалась за его руку. Маленькая, хрупкая девушка с огромными глазами. Она смотрела на происходящее с тем особым выражением, которое бывает у людей, внезапно оказавшихся в центре событий, о которых читают в газетах.

С другой стороны ангара стояла моя «тёмная гвардия». Костомар скрестил костяные руки на груди. Выглядел уже неплохо: все кости на месте, трещины затянулись, зелёные огоньки в глазницах горят ровно. Столько лет не-жизни научили его восстанавливаться быстро.

— Хозяин, — он кивнул мне, когда я проходил мимо. — Неплохая берлога. Сыровато, но терпимо.

Ростислав парил рядом — уже не то полупрозрачное мерцание, что было вчера, а вполне различимый силуэт. Призрак тоже восстанавливался. Медленнее, чем хотелось бы.

Вольдемар сидел в углу, привалившись к стене. Серая туша, неподвижная, как груда мяса в морозильной камере. Но я чувствовал в нём присутствие — тусклую искру не-жизни, которая удерживала эту массу плоти от окончательного разложения. Он был в режиме регенерации. Дыра в животе от когтей оборотня затягивалась, но медленно.

И наконец, Анна стояла в стороне от всех. Единственная «гражданская» в этом собрании некромантов, нежити и магов. Красивая молодая женщина в дорогом пальто, совершенно неуместная в этом бетонном бункере.

Моя женщина. Мать моего будущего ребёнка.

Первый триместр — самый опасный период, когда формируются все основные органы и системы плода. Любой стресс, любое потрясение может привести к осложнениям. А я втянул её в самый центр войны между некромантами и Инквизицией.

Отличный из меня будущий отец. Просто образцовый.

Однако здесь ей будет гораздо безопаснее, чем во внешнем мире. И я постараюсь уменьшить для нее стрессовые ситуации.

Итак, что мы имеем? Один маг света — новичок, освоивший азы, но далёкий от мастерства. Одна целительница — едва осознавшая свой дар, не прошедшая никакого обучения. Один безумный патологоанатом с самодельным конструктом. Три единицы нежити разной степени боеспособности — скелет, призрак и зомби. И я сам.

Проверил Сосуд Живы. Два жалких процента. Вчера было три — значит, за ночь потерял ещё один. Ежедневная плата за существование. Налог, который моё проклятие взимает с меня каждый день.

Причём с повышением сил и этот налог уменьшается. Мой сосуд растёт, и сейчас один процент вполне можно сравнить с тем, что проклятье жрало в начале.

При двух процентах я чувствовал себя нормально. Физически — никаких симптомов. Обманчивое ощущение здоровья, как у диабетика перед гипогликемической комой (критическим падением сахара в крови).

Но я знал: ещё день-два без лечения, и начнётся. Слабость. Головокружение. Потеря концентрации. А потом и отключение. Просто выключусь, как сломавшийся механизм.

Мне срочно нужно кого-то спасти. Исцелить. Только так я могу пополнить Сосуд.

Проблема в том, что в бункере «Северный форт» не так много пациентов. А выходить наружу – значит подставить себя под прицел Инквизиции.

Что ж. Будем решать проблемы по мере поступления.

Ярк связался со мной час назад. Особняк в Барвихе плотно обложили. Группа захвата Инквизиции, полная зачистка. Они нашли лабораторию в подвале, изъяли документы, фотографии – всё, до чего дотянулись.

Хорошо, что я успел всех вытащить. Что Нюхль добрался до Ярка вовремя. И что паранойя начальника охраны Ливенталей включала маячки на всех машинах. Иначе сейчас мы все сидели бы в камерах Инквизиции.

— Внимание! — мой голос разнёсся по ангару, отразился от стен, вернулся эхом.

Все повернулись ко мне. Я остановился в центре помещения.

Смешно, если подумать. Тысяча лет назад у меня была настоящая армия — легионы нежити, способные смести с лица земли целые королевства. А теперь же – горстка энтузиастов в бетонном бункере.

Однако и обстоятельства тоже изменились. И в мире, где запрещена некромантия, я всё же смог найти себе последователей.

— Как вы уже поняли, — начал я, — за нами охотятся. Сразу две организации.

Пауза. Дал им время осознать масштаб проблемы.

— Орден Очищения, потому что я для них конкурент. Некромант, который посмел вмешаться в их планы. Они не потерпят угрозы своим воронкам, — пояснил я.

Кирилл нахмурился. Светлана крепче сжала его руку. Кажется, они явно неравнодушны друг к другу.

— И Инквизиция, потому что я некромант. Для них это достаточная причина. Неважно, что я делаю или зачем — сам факт использования тёмной магии делает меня преступником.

— Это несправедливо, — тихо сказала Светлана.

— Это закон, — ответил я. — Законы редко бывают справедливыми. Впрочем, это новостью ни для кого из вас не является.

Доктор Мёртвый хмыкнул. Он-то знал о несправедливости законов не понаслышке — его собственные эксперименты тоже не отличались легальностью.

— Нам придётся пожить здесь, на базе «Северный форт», какое-то время, — продолжил я. — Ярк любезно предоставил каждому из вас комнату. Условия спартанские, но безопасные. Магическая защита, глушилки связи, несколько уровней охраны. Даже если Инквизиция узнает о существовании этого места – а она не узнает – прорваться сюда будет крайне затруднительно.

— И что мы будем делать? — спросил Костомар. — Сидеть и ждать, пока всё рассосётся само?

— Нет.

Я хищно улыбнулся.

— Это не каникулы. Тренировки нужно не просто продолжать, а усилить. Кирилл, Светлана, вы будете заниматься каждый день. Боевая магия, защитные техники, работа в команде. Доктор Мёртвый, продолжайте совершенствовать конструкт. Он может стать нашим козырем.

Всеволод Кириллович кивнул, поправляя очки.

— Костомар, Ростислав, Вольдемар, когда восстановитесь, начнём отрабатывать тактические схемы. Координированные атаки, отступления, прикрытие, — объяснил я.

— А потом? — Кирилл подался вперёд.

— Потом мы начнём действовать. Будем уничтожать воронки Ордена. Одну за другой, методично, планомерно. Это ослабит их и, как ни странно, поможет обелить нас перед Инквизицией.

— Обелить? — Кирилл нахмурился. — Но как? Они же всё равно будут нас преследовать! Мы — некроманты. Ну, вы и доктор. А я соучастник. Для них этого достаточно.

— А в этом, — я сделал паузу, — нам поможет капитан Стрельцов.

Все смотрели на меня с недоумением. Стрельцов — капитан Инквизиции, тот самый, который пытался меня арестовать. Тот самый, который сейчас сидит в камере на нижнем уровне с мешком на голове.

— Стрельцов? — переспросил Костомар. — Тот инквизитор, которого мы… позаимствовали?

— Он самый.

— И как он нам поможет? — Ростислав материализовался рядом, его голос звучал скептически. — Он же фанатик. Ненавидит некромантов всей душой.

— Именно поэтому.

Я не стал объяснять подробности. Не сейчас. План был ещё сырым, требовал доработки. И, что важнее, требовал, чтобы Стрельцов увидел правду своими глазами.

— У меня есть план, — сказал я. — Но подробности будут позже. Пока просто доверьтесь мне. Вчера я провернул операцию по вербовке мэра Москвы, но результат там неутешительный. Зато я успешно вытащил вас. Так что пока ничья. Один-один.

Молчание. А потом Кирилл кивнул:

— Я доверяю, Святослав Игоревич.

— И я, — сказала Светлана.

— Хозяин знает, что делает, — Костомар пожал костяными плечами. — Двести лет с ним, и ни разу не подвёл.

— Двести лет назад меня ещё не было, — заметил Ростислав. — Но присоединяюсь к общему мнению.

Доктор Мёртвый просто кивнул. Он привык мне доверять. Или ему было всё равно, пока давали заниматься экспериментами.

Вольдемар промолчал. Зомби вообще редко что-то говорят.

— Хорошо, — я кивнул. — Расходитесь. Отдыхайте, восстанавливайтесь. Ярк покажет ваши комнаты. Завтра начинаем тренировки.

Команда расходилась кто куда, каждый со своими мыслями и заботами.

Доктор Мёртвый остался возиться с конструктом, что-то бормоча себе под нос о «нестабильности энергетических контуров» и «необходимости калибровки». Всеволод был счастлив. По-своему, конечно, счастье патологоанатома выглядит иначе, чем у нормальных людей. Дайте ему труп для экспериментов, и он будет доволен жизнью.

Кирилл и Светлана ушли вместе. Костомар поковылял в сторону коридора, бормоча что-то о «проклятой сырости» и «ревматизме в несуществующих суставах». Анатомически это было бессмыслицей — у скелета нет мягких тканей, которые могли бы страдать от влажности. Но Костомар любил жаловаться.

— Если что — я в комнате номер семь, — бросил он через плечо. — Буду медитировать. Или как там это называется у мёртвых.

Ростислав растворился в воздухе без слов.

Вольдемар поковылял за Ростиславом.

Осталась только Анна. Она стояла там же, где и была всё это время — у стены, чуть в стороне от остальных.

Я подошёл к ней. Шаги гулко отдавались в пустеющем ангаре, ибо большинство уже разошлись, остались только мы двое и далёкая фигура Мёртвого у его конструкта.

— Мне жаль, — сказал я тихо, останавливаясь рядом.

Она подняла на меня глаза. Карие, тёплые, с золотистыми искорками у зрачков. Глаза, в которых не было упрёка. Только вопрос.

— О чем ты?

— Обо всём этом, — я обвёл рукой ангар. — Прости, что втянул тебя. Тебе приходится терпеть такие неудобства из-за меня.

— Неудобства? — она чуть приподняла бровь.

— Бетонные стены вместо родового особняка. Армейские нары вместо кровати с балдахином. Столовая с пайками вместо ресторанов, — я помолчал. — Ты привыкла к другой жизни, Анна. К комфорту. К роскоши. А я…

— Святослав.

Она произнесла моё имя так, что я замолчал.

— Не говори глупостей, — её голос был мягким, но твёрдым одновременно. Как бархат, натянутый на сталь. Голос женщины, которая точно знает, чего хочет. — Ты думаешь, я выбрала тебя из-за особняков и ресторанов? — она шагнула ближе. — Думаешь, меня интересуют балдахины и шёлковое бельё?

— Ты к этому привыкла.

— Я привыкла к пустоте, — перебила она. — К светским приёмам, где все улыбаются и ненавидят друг друга. К женихам, которых подбирал отец — богатым, родовитым и абсолютно никаким. К жизни, в которой всё расписано на годы вперёд, и ни одна строчка не написана мной.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми — я чувствовал пульс на её запястье. Шестьдесят восемь ударов в минуту. Норма. Она не нервничала. Или контролировала себя настолько хорошо, что даже вегетативная нервная система (та часть нервной системы, что управляет непроизвольными функциями — сердцебиением, дыханием, потоотделением) не выдавала волнения.

— С тобой — хоть на край света, — сказала она просто. — Мне не нужны дворцы, если рядом ты. С тобой у меня и рай в шалаше.

Рай в шалаше. Старая поговорка. Романтическая чушь, если подумать рационально — в шалаше холодно, сыро и полно насекомых. Никакого рая.

Но когда она это говорила, я почти верил.

— Главное, что мы вместе, — она сжала мою руку крепче. — Ты, я и… — она положила другую руку на живот, — и он. Или она. Пока не знаем.

Слишком рано для определения пола — это возможно только на УЗИ после двенадцатой недели, или по анализу крови на ДНК плода после девятой. Но она уже думала об этом. Уже представляла.

— Ты заслуживаешь лучшего, — сказал я. — Особенно сейчас. В твоём положении…

— В моём положении мне нужен покой и отсутствие стресса, — она улыбнулась. — Знаю. Читала. Но знаешь что? Рядом с тобой я спокойна. Даже здесь, в этом бункере, окружённая скелетами и призраками. Потому что я знаю, что ты не дашь меня в обиду.

Удивительная женщина. Упрямство — фамильная черта Бестужевых, судя по всему.

— И потом, — добавила она с лёгкой усмешкой, — это даже романтично. В каком-то смысле.

— Романтично?

— Секретная база. Погоня. Опасность. Мы — беглецы, скрывающиеся от властей, — она наклонила голову, глядя на меня снизу вверх. — Как в приключенческом романе. Или в тех историях, которые я читала в детстве.

— Приключенческие романы обычно заканчиваются хорошо, — заметил я. — Герой побеждает злодея, спасает принцессу, все живут долго и счастливо. В реальности не всегда так просто.

— Значит, мы сделаем так, чтобы закончилось хорошо.

Она произнесла это с такой уверенностью, что я не поверил.

Рация на моём поясе зашипела, прерывая момент.

— Пирогов, — голос Ярка. Напряжённый, обеспокоенный. Обычно он говорил спокойно, размеренно, как человек, который всё контролирует. Сейчас в его голосе слышалась тревога. — Срочно ко мне. В командный пункт.

Я снял рацию с пояса, нажал кнопку ответа.

— Что случилось?

— Приезжает граф Ливенталь. И он не один. Подробности при встрече.

Щелчок. Связь оборвалась.

Анна посмотрела на меня вопросительно. В её глазах я увидел настороженность, но не страх. Она училась быстро.

— Проблемы?

— Возможно, — я убрал рацию. — Ярк нервничает. А он не из тех, кто нервничает по пустякам.

— Граф Ливенталь — это хорошо или плохо?

— Зависит от того, зачем он приехал.

Анна выпрямилась. Расправила плечи. Её лицо приобрело то выражение, которое я видел на светских приёмах — вежливая маска, скрывающая истинные эмоции.

— Я иду с тобой.

Не вопрос. Утверждение.

— Анна…

— Раз уж я ввязалась во всё это, — она смотрела мне в глаза, — я хочу быть полезной. Участвовать. Знать, что происходит. А не просто сидеть в комнате и ждать, пока мужчины решат мою судьбу.

Типичная позиция аристократки нового поколения. Они выросли в мире, где женщины уже не просто украшение гостиных, они управляют компаниями, заседают в советах директоров, принимают решения. Анна была из таких.

— Там может быть неприятно, — предупредил я. — Политика. Интриги. Люди, которые улыбаются и одновременно точат ножи.

— Я выросла в этом, — она усмехнулась. — Думаешь, светские приёмы Бестужевых — это чаепития с печеньем? Там точат ножи не хуже, чем в любом заговоре.

Логично. Она знала этот мир лучше меня — я был некромантом, привыкшим к прямым решениям. Отравить врага, поднять армию мертвецов, сровнять замок с землёй. Она была аристократкой, привыкшей к тонким манёврам, намёкам, игре взглядов и недомолвок.

Возможно, она будет полезна.

— Хорошо, — я кивнул. — Идём вместе.

Она взяла меня под руку — естественным жестом, как будто делала это всю жизнь. Мы направились к выходу из ангара.

Командный пункт «Северного форта» располагался на втором подземном уровне.

Мы спустились по лестнице — лифт работал, но я предпочитал ноги. Старая привычка. В лифте ты заперт, уязвим, зависишь от механизма. На лестнице — контролируешь ситуацию. Можешь остановиться, вернуться, принять бой, если понадобится.

Анна шла рядом, всё ещё держа меня под руку. Её каблуки цокали по бетонному полу — единственный элегантный звук в этом царстве утилитарности.

Мы подошли к двери командного пункта. Я приложил ладонь к панели — система узнала мою ауру, дверь щёлкнула и отъехала в сторону.

Командный пункт был большим. Стены заставлены мониторами, показывающими картинки с камер наблюдения. Пульты управления, серверные шкафы, какие-то приборы с мигающими индикаторами. В центре стоял большой стол с голографической картой Москвы, парящей в воздухе.

Технологии. Деньги Ливенталей позволяли покупать лучшее.

За пультами сидели несколько операторов — молодые люди в гражданской одежде, с наушниками и сосредоточенными лицами. Они едва взглянули на нас, когда мы вошли.

В центре комнаты стояли двое.

Ярк находился у главного монитора, сложив руки на груди. Его обычно невозмутимое лицо выдавало напряжение.

Это было необычно. За всё время нашего знакомства я видел Ярка спокойным в ситуациях, когда другие теряли голову. Нападение на Инквизицию? Холодный расчёт. Похищение капитана? Деловитая эффективность.

А сейчас он боялся. Не за себя — за последствия.

Рядом с ним стояла Аглая Ливенталь.

Я сразу почувствовал, как изменилась атмосфера в комнате. Как будто температура упала на несколько градусов. Или давление повысилось. Что-то неуловимое, но ощутимое.

Аглая была красива. Её взгляд скользнул к нам, когда мы вошли. Сначала ко мне. Тёплый, почти нежный. Потом к Анне. К руке Анны на моём локте. И тепло исчезло.

Интересная метаморфоза. Физиологически — сужение зрачков, лёгкое напряжение круговой мышцы глаза, микровыражение, которое специалисты называют «контролируемым неодобрением». Она была недовольна.

Но контролировала себя. Аристократическое воспитание — умение скрывать эмоции за маской вежливости.

— Святослав Игоревич, — Аглая кивнула мне первой. Голос ровный, любезный. Идеальный светский тон. Мы же были на «ты». Назло мне? — Рада видеть вас в безопасности. Отец очень волновался.

— Благодарю, Аглая, — я ответил тем же тоном. Нейтрально, вежливо. — Без помощи вашего отца и Ярка всё могло закончиться иначе.

— Отец всегда помогает тем, кому доверяет.

Скрытый смысл? Намёк на то, что я в привилегированном положении? Или просто констатация факта? С аристократками никогда не знаешь наверняка — они говорят на языке, где каждое слово имеет три значения.

Её взгляд переместился к Анне. Оценивающий, изучающий. Как у покупательницы, рассматривающей товар на витрине.

— А это, полагаю, госпожа Бестужева?

— Анна Алексеевна, — Анна чуть склонила голову. Идеальный поклон — ровно настолько глубокий, чтобы показать уважение, но не подобострастие. Равная приветствует равную. — Рада знакомству.

— Взаимно.

Одно слово. Короткое, сухое. За ним скрывался целый ледник невысказанного.

Я почувствовал напряжение между ними — почти физическое, как статическое электричество перед грозой.

Хорошо, что Аглая не полезла обниматься и целоваться, как обычно. Она любила демонстрировать свою привязанность. Сейчас это стало бы катастрофой.

Понятливая девочка. Видит, как Анна держит меня под руку. Видит, что я не отстраняюсь. Делает выводы.

Выбор сделан. Она это поняла.

Что ж. Одной проблемой меньше. Или одной потенциальной союзницей.

— Что случилось? — я повернулся к Ярку, разрывая неловкое молчание.

Ярк оторвался от монитора. Посмотрел на меня, и я увидел в его глазах то, чего не видел раньше. Неуверенность.

— Граф Ливенталь едет сюда, — он указал на экран, где мигала точка, движущаяся по карте. Пригороды Москвы, загородные дороги. — Будет через десять-пятнадцать минут.

— И в чём проблема? Мы на его базе. Он её финансирует. И я лично попросил его позволить нам здесь остаться.

— Он не один.

— С охраной?

— Нет. С гостем.

Я поднял бровь.

— Каким гостем?

— В том-то и дело, — Ярк потёр переносицу. — Он не говорит, кого везёт. Просто сообщил: «Еду с важным гостем, подробности при встрече». И всё.

— Это на него не похоже.

— Вот именно.

Граф Ливенталь был человеком прямым. Не в том смысле, что говорил всё, что думал — аристократы так не делают. Но он был предсказуем. Если ехал — говорил, зачем. Если вёз кого-то — предупреждал, кого именно. Система, порядок, протокол.

А тут — молчание.

— Может, линия небезопасна? — предположила Анна.

Ярк покачал головой.

— Мы используем закрытый канал. Военная криптография, магическая защита. Прослушать невозможно.

— Тогда почему?

— Не знаю, — он выглядел раздражённым. Человек, привыкший всё контролировать, столкнулся с неизвестностью. Это его бесило. — И это меня напрягает. Я не люблю сюрпризы.

— Никто их не любит, — заметил я. — Но иногда приходится с ними жить.

— Легко тебе говорить, — Ярк бросил на меня тяжёлый взгляд. — Ты не тот, кому прилетит за «самодеятельность».

А. Вот в чём дело.

— Ты боишься, что граф недоволен?

— Я не боюсь, — он ощетинился. — Я… обеспокоен. Нападение на Инквизицию. Похищение капитана. Укрывательство беглого некроманта. Всё это я сделал без прямого приказа. По собственной инициативе.

— По моей просьбе.

— Которую ты передал через костяную ящерицу, нацарапавшую слово на моём столе, — он усмехнулся. — Не самый официальный канал связи.

Справедливо. Нюхль — отличный фамильяр, но его показания вряд ли примут в суде.

Аглая подошла ближе.

— Отец не стал бы делать ничего, что могло бы навредить нам, — сказала она. — Если он везёт кого-то и не говорит, кого — значит есть причина.

— Какая? — спросил Ярк.

— Узнаем, когда приедет.

Она говорила уверенно, но я заметил лёгкое напряжение в её плечах. Она тоже нервничала. Тайны отца — это не то, к чему она привыкла.

Повисло молчание.

Операторы продолжали работать — тихие щелчки клавиш, шорох наушников. Мониторы показывали картинки с камер — пустые коридоры, въезд в бункер, серое небо над деревьями.

Минуты тянулись.

Аглая попыталась завести разговор — светский, ни о чём. Я изредка отвечал. И с интересом смотрел на мониторы, где точка — машина графа — приближалась к базе.

— Приехали. Иду встречать, — Ярк направился к выходу. Остановился у двери, полуобернулся. — И… если граф будет недоволен моей «самодеятельностью» — не вмешивайтесь. Я сам разберусь.

— Ярк…

— Я серьёзно, — он посмотрел мне в глаза. — Это между мной и ним.

Он вышел, не дожидаясь ответа. Глупо, но благородно. Он готов был взять всю вину на себя, чтобы защитить меня.

Впрочем, я не собирался позволять ему это делать. Если граф будет недоволен, я объясню ситуацию. Ярк действовал правильно. Без него я бы сейчас сидел в камере Инквизиции.

Прошло минут пять.

Шаги в коридоре. Несколько человек. Голоса — приглушённые, неразборчивые.

Я выпрямился. Дверь открылась.

Первым вошёл граф Ливенталь. Он кивнул мне — коротко, по-деловому.

— Святослав Игоревич. Рад, что вы в безопасности.

— Благодарю, ваше сиятельство, — я слегка склонил голову. — Без Ярка и ваших людей…

— Знаю, — он поднял руку, останавливая благодарности. — Ярк мне всё рассказал. Он действовал правильно. Обсудим детали позже.

Его взгляд скользнул по комнате. Остановился на Аглае — короткий кивок, отцовская теплота в глазах. На Анне — секундная пауза, оценивающий взгляд, усмешка.

Следом в комнату вошёл второй гость.

Высокий. Подтянутый. Благородная седина в тёмных волосах. Породистое лицо с правильными чертами.

Граф Алексей Петрович Бестужев. Отец Анны.

Ох ты ж ё… Неожиданно они нагрянули вместе. Они что, знакомы?

Я услышал, как Анна резко вдохнула. Почувствовал, как её рука на моём локте сжалась — судорожно, почти болезненно. Её пальцы впились в мою руку, как когти.

Краем глаза я видел, как она буквально вжалась в пространство рядом со мной. Пытаясь стать меньше. Незаметнее.

Слишком поздно, дорогая.

Бестужев сначала посмотрел на меня. Улыбнулся — тепло, дружелюбно. Улыбка человека, который рад видеть союзника.

— Святослав Игоревич! — он шагнул вперёд, протягивая руку для пожатия. — Рад видеть вас в безопасности! Мы с графом Ливенталем специально приехали, чтобы обсудить…

Он не договорил.

Его взгляд скользнул левее. И остановился. На Анне.

Я видел, как меняется его лицо.

Первая стадия — удивление. Брови приподнялись, глаза расширились. Непонимание. Что она здесь делает? Почему?

Вторая стадия — осознание. Взгляд метнулся к её руке на моём локте. К тому, как близко она стояла. К выражению её лица — виноватому, испуганному.

Третья стадия — шок. Лицо побледнело. Рот приоткрылся. Рука, протянутая для рукопожатия, замерла в воздухе.

Четвёртая стадия — гнев.

Холодный. Ледяной. Гнев человека, который привык контролировать всё — и вдруг обнаружил, что контроль утерян.

Температура в комнате, казалось, упала на десять градусов.

— Анна?..

Его голос был тихим. Слишком тихим. Голос человека, который боится повысить тон, потому что если повысит, то уже не остановится.

— А ты… — он сделал шаг вперёд. — Что. Ты. Здесь. Делаешь?

Глава 4

Тишина в командном пункте была такой плотной, что казалось, её можно резать ножом.

Граф Бестужев стоял посреди комнаты, его взгляд прожигал дочь насквозь. Анна вжималась в моё плечо, её рука на моём локте дрожала мелкой дрожью.

Я чувствовал её пульс — сто тридцать ударов в минуту. Выраженная тахикардия (учащённое сердцебиение) на фоне острого психоэмоционального стресса. Уровень адреналина в её крови сейчас, вероятно, зашкаливал.

Очень плохо. В первом триместре беременности такой стресс может спровоцировать гипертонус матки, а это — прямой путь к угрозе выкидыша.

Нужно было действовать быстро.

— Анна, — голос Бестужева был тихим, почти шёпот. Но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Я жду ответа. Что. Ты. Здесь. Делаешь.

Она открыла рот, и я понял, что сейчас она скажет что-то, что сделает всё только хуже. Что-то эмоциональное, защитное, что разожжёт конфликт вместо того, чтобы его погасить.

Нет.

Я сделал шаг вперёд, мягко, но твёрдо отстраняя Анну за спину. Встал между ней и её отцом. Посмотрел прямо в глаза графу.

— Алексей Петрович, — мой голос был спокойным. Ровным. Без тени страха или вызова. — Анна здесь со мной. Мы встречаемся.

Бестужев замер. Как будто кто-то нажал кнопку паузы на пульте управления реальностью. Его лицо застыло в выражении, которое я не сразу смог идентифицировать.

Потом он понял.

На его лице отразился чистый шок. Он ожидал чего угодно. Оправданий. Объяснений. Попыток свалить вину на обстоятельства. Но не этого. Не прямого, спокойного признания.

Шок длился две секунды. Потом его сменила ярость.

Лицо графа побагровело. Я видел, как расширяются капилляры на его скулах, как кровь приливает к коже.

Классическая вазодилатация (расширение кровеносных сосудов) на фоне резкого выброса катехоламинов (гормонов стресса — адреналина и норадреналина). Артериальное давление у него сейчас, вероятно, подскочило до ста шестидесяти на сто.

Опасно. В его возрасте такие скачки могут спровоцировать гипертонический криз или даже инсульт.

Но сейчас меня больше беспокоила другая опасность — его кулаки. Он сжал их так, что побелели костяшки. Сделал шаг ко мне.

— Ты… — его голос был шипящим шёпотом. Змеиным. — Ты, бастард…

Интересный выбор слова. Технически — верный. Я действительно был бастардом, незаконнорождённым сыном какого-то мелкого дворянина и простолюдинки. Тело, в котором я жил, родилось вне брака.

Но в устах Бестужева это звучало как оскорбление.

— Ты воспользовался моей дочерью… — он сделал ещё шаг. Мы стояли почти вплотную. Я чувствовал его горячее дыхание. — Ты, ничтожество, посмел…

— Я не воспользовался.

Мой голос перерезал его тираду, как скальпель воспалённую ткань.

— У нас всё серьёзно, — продолжил я, не отводя взгляда. — Анна — взрослая женщина, способная принимать собственные решения. Она выбрала быть со мной. Я выбрал быть с ней. Это наше дело.

— Твоё дело?! — он почти выплюнул эти слова. — Ты — беглый некромант! Враг Империи! За твою голову назначена награда! И ты смеешь…

— И сейчас не время и не место для этого разговора.

Я произнёс это тихо, но твёрдо. С той интонацией, которая не допускает возражений.

— У нас проблемы поважнее, — добавил я. — Орден Очищения готовит что-то масштабное. Воронки по всей Москве. Заговор в правительстве. Угроза миллионам людей. Вы приехали сюда, чтобы это обсудить или чтобы кричать на свою дочь?

Удар ниже пояса. Я это знал. Но иногда нужно бить туда, где больно.

Бестужев замер.

Я видел борьбу на его лице. Отцовский гнев — древний, первобытный инстинкт защиты потомства — боролся с холодным рассудком политика. Желание ударить меня — с пониманием, что сейчас есть дела важнее.

Рассудок победил. Едва-едва, но победил.

Граф отступил на полшага. Его кулаки разжались — не полностью, пальцы всё ещё были напряжены, но угроза немедленного насилия отступила.

— Этот разговор не окончен, — процедил он.

— Разумеется, — я кивнул. — Мы продолжим его. Позже. Когда решим более срочные проблемы.

Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах я видел многое — ярость, обиду, разочарование. И где-то глубоко — неохотное уважение.

Я не дрогнул. Не отступил. Не стал оправдываться или просить прощения. Встал и принял удар.

Для человека его поколения это что-то значило.

За моей спиной Анна тихо выдохнула. Её пульс начал замедляться — сто десять, сто, девяносто. Всё ещё выше нормы, но уже не критично.

Хорошо. Кризис временно миновал.

В напряжённую тишину вмешался граф Ливенталь:

— Алексей.

Одно слово. Произнесённое негромко, но с той особой властностью, которая приходит с годами и миллиардами.

Бестужев повернулся к нему — резко, всё ещё на взводе.

— Платон, ты знал? — в его голосе звучало обвинение. — Знал, что моя дочь…

— Я узнал пять минут назад. Так же, как и ты, — Ливенталь говорил спокойно, размеренно. Голос человека, который повидал достаточно кризисов, чтобы не терять головы. — И да, я понимаю твои чувства. Но Святослав Игоревич прав. Сейчас не время.

— Не время?!

— Не время, — Ливенталь сделал шаг вперёд, встав между нами. — Вся Москва опутана сетью проклятых воронок. Орден действует открыто, не скрываясь. Мэр — либо предатель, либо идиот. Инквизиция гоняется за единственным человеком, который может нам помочь.

Он обвёл взглядом комнату — меня, Бестужева, Анну, Аглаю, застывшую у мониторов.

— Семейные разборки устроите потом. Когда убедимся, что у нас у всех будет это «потом».

Бестужев стоял неподвижно, его челюсти были сжаты так, что желваки ходили под кожей. Внутренняя борьба продолжалась — отец против политика, эмоции против разума.

Разум снова победил.

— Хорошо, — процедил он наконец. — Обсудим… дела. Но этот, — он ткнул в меня пальцем, — разговор мы обязательно продолжим.

— Договорились, — я кивнул. Невозмутимо, спокойно. Как будто мы обсуждали погоду, а не его желание оторвать мне голову.

Ливенталь кивнул.

— Отлично. Здесь слишком… тесно для серьёзного разговора. Предлагаю перейти в конференц-зал. Ярк?

Начальник охраны, всё это время державшийся в тени, кивнул:

— За мной. Второй уровень, помещение «Альфа».

Он направился к двери. Ливенталь последовал за ним. Бестужев после секундной паузы — тоже.

Я обернулся к Анне. Она стояла, бледная, с широко раскрытыми глазами. Но в этих глазах была не только тревога — была благодарность. И что-то ещё. Что-то похожее на гордость.

— Спасибо, — прошептала она одними губами.

Я молча сжал её руку. Потом отпустил и направился к выходу.

Она пошла следом. Достаточно близко, чтобы показать связь, но достаточно далеко, чтобы не провоцировать отца.

Умная девочка. Учится быстро.

Аглая присоединилась к процессии последней.

Конференц-зал «Северного форта» был обставлен по-военному — функционально и без излишеств.

Большой овальный стол из тёмного дерева. Кожаные кресла вокруг. На стене — огромный экран, сейчас показывающий карту Москвы с красными точками. Их было четырнадцать.

Мы расселись вокруг стола. Ливенталь — во главе как хозяин базы. Бестужев — напротив меня, через стол. Достаточно далеко, чтобы не дотянуться кулаком. Разумная предосторожность.

Анна села рядом со мной, но на соседнее кресло, не вплотную. Аглая присела рядом с отцом. Ярк же встал у двери, в позе телохранителя.

Интересная рассадка. Как в шахматах — каждая фигура на своём месте.

— Итак, — Ливенталь откашлялся, привлекая внимание. — Алексей, как мы и обсуждали при встрече, ситуация критическая.

Бестужев кивнул. Его лицо всё ещё было напряжённым, но он взял себя в руки.

— «Орден Очищения» действует открыто и нагло, — продолжил Ливенталь. — Воронки по всему городу. Агенты во власти. Нападения на тех, кто им мешает.

— Включая покушение на тебя, — добавил Бестужев.

— Включая покушение на меня, — согласился Ливенталь. — Если бы не Святослав Игоревич… — он бросил на меня короткий взгляд, — я бы сейчас лежал в фамильном склепе.

Бестужев поморщился. Напоминание о том, что я спас жизнь его союзнику, явно было ему неприятно. Сложно ненавидеть человека, которому твой друг обязан жизнью.

— Вопрос в том, — продолжил Ливенталь, — чего они добиваются. Какова конечная цель?

— Хаос, — предположила Аглая. — Разрушение. Террор.

— Слишком просто, — я покачал головой. — Орден существует столетиями. Они не безумцы, одержимые разрушением. У них есть план.

— Какой?

— Власть.

Все посмотрели на Бестужева. Он произнёс это слово с усталой уверенностью человека, который слишком хорошо знает, как устроен мир.

— Если не понимаешь, в чём причина, — продолжил он, — будь уверен: причина в деньгах и власти. Всегда. Без исключений.

Циничная истина. Но такова реальность.

— Вы думаете, они хотят захватить власть? — Аглая нахмурилась. — Свергнуть Императора?

— Необязательно свергнуть, — я подался вперёд. — Можно контролировать. Посадить на трон марионетку. Или, что вероятнее, создать такой хаос, что действующая власть потеряет легитимность, а они выступят как «спасители».

— Классическая схема, — кивнул Ливенталь. — Проблема-реакция-решение. Создай проблему, дождись реакции, предложи решение.

— Именно. Воронки — это проблема. Паника, смерти, разрушение магического баланса — реакция. А когда всё станет совсем плохо, Орден выйдет из тени и предложит решение. Свою версию порядка.

Тишина. Все переваривали информацию.

Я встал, подошёл к экрану с картой. Красные точки смотрели на меня, как глаза хищника.

— Позвольте, я подведу итог, — я обвёл рукой карту. — Четырнадцать воронок по всему городу. Одну — центральную, над детским садом — я уничтожил. Также одну в клинике и на кладбище. Осталось одиннадцать. Каждая высасывает жизненную энергию из окружающего пространства. Пока делает это медленно. Но если их не остановить, процесс ускорится.

— Сколько у нас времени? — спросил Ливенталь.

— Точно сказать не могу. Недели. Может, дни. Зависит от того, что они планируют.

— Состав их сил?

— Маги — несколько десятков, включая очень сильных. Альтруист — тот, что напал на вас — один из лучших. Теневики — специалисты по скрытным операциям, убийствам, похищениям. Метаморфы — оборотни, подчинённые их воле. И, что хуже всего, предатели во власти.

— Дроботов, — процедил Бестужев.

— Не только он. Если Орден действует столетиями, у них агенты везде. В правительстве, в армии, в Инквизиции. Мы не знаем, кому можно доверять.

— Мрачная картина, — заметила Аглая.

— Реалистичная, — поправил я. — Но не безнадёжная. У нас тоже есть ресурсы.

Я вернулся к столу, сел.

— Два влиятельных аристократических рода — Ливентали и Бестужевы. Деньги, связи, политическое влияние. Моя команда — маги, нежить, специалисты. Полковник Шатов, если верить Алексею Петровичу, на нашей стороне. И главное — информация. Мы знаем об Ордене больше, чем они думают.

— Поодиночке нас всех сметут, — подытожил Ливенталь.

— Именно. Инквизиция охотится на меня. Орден — на вас. Единственный шанс — объединить усилия.

Бестужев смотрел на меня через стол. В его глазах читалась всё та же смесь ярости и неохотного уважения.

— Ты говоришь как полководец, — сказал он наконец. — Не как врач.

— Я — то, чем меня делают обстоятельства, — ответил я. — Сейчас обстоятельства требуют полководца.

— Хорошо, — Ливенталь постучал пальцами по столу. — Допустим, мы объединяемся. План действий? С чего начнём?

Я позволил себе лёгкую улыбку:

— Наш главный козырь сейчас сидит в подвале.

Все посмотрели на меня с недоумением.

— Капитан Стрельцов, — пояснил я. — Инквизитор, которого мы схватили.

— И как он нам поможет? — Аглая нахмурилась. — Он же фанатик. Ненавидит некромантов. Первое, что он сделает, когда освободится — попытается тебя убить.

— Возможно. Но фанатизм — это палка о двух концах. Стрельцов фанатично верит в закон. В порядок. В защиту Империи от угроз. Если показать ему, что настоящая угроза — не я, а Орден…

— Он переключится на них, — закончил Ливенталь.

— Именно. Стрельцов — честный человек. Это редкость в Инквизиции, но он такой. Если дать ему доказательства — настоящие, неопровержимые доказательства того, что Орден проник во власть, то он не сможет это игнорировать.

Бестужев неожиданно кивнул:

— Это может сработать. У меня есть новости, которые подтверждают твой план.

Все повернулись к нему.

— Я встречался с полковником Шатовым, — продолжил он. — Главным инквизитором Москвы. Он… не так туп, как остальные. Понимает, что настоящая угроза — Орден, а не… — он запнулся, явно не желая произносить моё имя, — …не отдельные некроманты.

— Шатов точно на нашей стороне? — Ливенталь поднял бровь.

— Скажем так, он готов сотрудничать. Он видел, как Дроботов реагирует на упоминание Ордена. Слишком нервно. Слишком агрессивно. Это его насторожило.

— Умный человек, — заметил я. — Редкость в государственных структурах.

— Он готов помочь переубедить Стрельцова, — продолжил Бестужев. — Шатов — его начальник. Если он скажет Стрельцову, что ситуация сложнее, чем кажется…

— Нет.

Все снова посмотрели на меня.

— Хорошо, что Шатов с нами, — я покачал головой. — Это полезный союзник. Но Стрельцова пока переубеждать не надо.

— Почему? — Аглая нахмурилась.

— Потому что у меня на него другие планы.

Все ждали продолжения. Я молчал.

— И какие же? — не выдержал Ливенталь.

— Узнаете. В своё время.

Бестужев фыркнул.

— Играешь в загадки?

— Играю в шахматы, — ответил я спокойно. — Хороший игрок не объявляет свои ходы заранее. Даже союзникам.

Он хотел возразить, но Ливенталь его остановил.

— Алексей. Если Святослав Игоревич говорит, что у него есть план — я склонен ему верить. Он пока не давал поводов для сомнений.

Удивительно, что граф за меня заступился после того случая, когда я предложил ограбить имперскую сокровищницу. Видимо, он решил, что, раз я не занялся этим сразу, то уже успокоился.

Да и благодарность за спасение семьи тоже играла роль. Только поэтому мы ещё не стали врагами.

Бестужев замолчал. Но его взгляд говорил: «Это ещё не конец разговора».

Что ж. Я и не ожидал иного.

— Есть ещё одна проблема, — Ливенталь постучал пальцем по столу. — Дроботов.

— Мэр, — кивнул я. — Да, он в сговоре с Орденом. Или как минимум под их влиянием.

— Откуда такая уверенность?

Бестужев ответил раньше меня.

— Я разговаривал с ним. Лично. Пытался предупредить о воронках, об Ордене. Он… — граф поморщился, вспоминая, — отреагировал странно. Слишком эмоционально. Кричал, что Ордена не существует, что всё это сказки. А потом — потребовал найти и арестовать Пирогова любой ценой.

— Переводил стрелки, — заключил Ливенталь.

— Именно. Классический приём — найти козла отпущения, чтобы отвлечь внимание от реальной угрозы.

Я кивнул.

— Это подтверждает мои подозрения. Дроботов либо член Ордена, либо их марионетка. В любом случае, он работает против нас.

— Что с ним делать? — Аглая подалась вперёд. — Разоблачить? Устранить?

— Ни то, ни другое. Пока что.

Все снова посмотрели на меня.

— Пусть думает, что контролирует ситуацию, — объяснил я. — Пусть продолжает охоту на меня. Это отвлекает его ресурсы, его внимание. И ещё это даёт нам время.

— Время для чего?

— Для удара. Настоящего удара, которого они не ждут.

Я встал, подошёл к экрану. Нажал несколько кнопок — карта сменилась, показывая другой район Москвы. Промзона на окраине. Старые склады, заброшенные цеха.

— Первым делом нужно накрыть их главное логово, — сказал я. — Не воронки, их мы уничтожим потом. Сначала — центр управления. Место, откуда координируются все операции.

— И ты знаешь, где оно? — Бестужев не скрывал скептицизма.

— Знаю.

Я ткнул пальцем в точку на карте.

— Здесь. Промзона «Северная». Бывший завод химического оборудования. Официально он заброшен и законсервирован. На самом деле там база Ордена. Там находится Альтруист и его ближайшее окружение.

— Откуда информация? — Ливенталь прищурился.

— У меня есть свои источники.

Нюхль. Мой маленький костяной шпион, которого я оставил следить за Альтруистом уже после нашей стычки. Он был незаметен, неутомим и абсолютно предан. Идеальный разведчик.

Но объяснять это я не собирался. Чем меньше людей знает о моих методах, тем лучше.

— Я знаю расположение постов охраны, примерное количество людей, маршруты патрулей. Достаточно, чтобы спланировать операцию, — объяснил я.

Ливенталь и Бестужев переглянулись.

— Впечатляет, — признал Ливенталь. — Ты работаешь быстро.

— Я работаю эффективно, — поправил я. — Быстро — это побочный эффект.

— Хорошо, — Ливенталь хлопнул ладонями по столу. — У нас есть цель. У нас есть информация. Осталось спланировать эту операцию.

— И распределить роли, — добавил я. — Каждый должен знать свою задачу.

— Согласен, — Бестужев кивнул. Похоже, деловой разговор помог ему отвлечься от семейной драмы. По крайней мере, временно. — Я возьму на себя политическое прикрытие. Попытаюсь пробиться к Императору через голову Дроботова.

— Это возможно? — Аглая подняла бровь.

— Сложно, но возможно. У меня есть выходы на имперскую канцелярию. Несколько человек, которым я доверяю. Если действовать осторожно…

— Действуйте, — я кивнул. — Чем раньше Император узнает правду, тем лучше. Но будьте осторожны. Орден наверняка имеет людей и в его окружении.

— Я не первый год в политике, — сухо ответил Бестужев.

— Знаю. Именно поэтому доверяю вам эту задачу.

— Платон Игоревич, — я повернулся к Ливенталю, — вы с Ярком займётесь силовой частью операции. Планирование, логистика, подбор людей. Нам понадобится ударная группа — профессионалы, способные работать против магов.

— У меня есть такие люди, — Ярк кивнул. — Бывший спецназ. Опыт работы с магическими угрозами.

— Отлично.

Я повернулся к Аглае.

— Аглая Платоновна. Вы — наш канал связи. Телепатическая координация во время операции. Сможете поддерживать ментальный контакт с несколькими людьми одновременно?

Она кивнула:

— До пяти человек — без проблем. Больше будет сложнее, но справлюсь.

— Пятеро — достаточно. Я, Ярк, командир ударной группы, Кирилл, если он восстановится к тому времени, и резервный канал для экстренной связи.

Я повернулся к Анне. Она смотрела на меня с ожиданием. В её глазах горела решимость. Желание помочь, быть полезной.

— Анна, — я говорил осторожно, выбирая слова. — Ты — маг воздуха. Твои способности могут быть полезны. Но…

Я запнулся.

Беременность. Рисковать ею в бою — немыслимо. Но сказать об этом здесь, при всех, при её отце…

— …ты будешь в резерве, — закончил я. — На случай непредвиденных обстоятельств. Здесь, на базе.

Она поняла. Я видел это по её глазам.

— Хорошо, — она кивнула. — Я буду готова, если понадоблюсь.

Бестужев нахмурился — явно заметил что-то в нашем обмене взглядами. Но пока промолчал.

— А вы сами? — Ливенталь посмотрел на меня. — Какова ваша роль?

— Я возглавлю операцию на месте. Но сначала… — я помедлил, — мне нужно отлучиться. На пару часов.

— Куда?

— Провернуть одно дельце.

И пополнить Сосуд Живы. На двух процентах много не навоюешь. Одно серьёзное заклинание, и я свалюсь без сознания. Нужно найти пациента. Кого-нибудь, кому нужна помощь. Спасти жизнь, получить благодарность, восстановить запас энергии.

Рутина некроманта-целителя. Смешно, если подумать.

— Потом я вернусь, — продолжил я, — и мы начнём.

Я встал из-за стола.

Союзники провожали меня взглядом.

Забавная компания. Два графа, дочь олигарха, начальник охраны и беременная аристократка. Плюс в ангаре наверху сидят: безумный патологоанатом, скелет, призрак, зомби и двое молодых магов.

Моя армия.

Тысячу лет назад у меня были легионы. Сейчас — горстка энтузиастов. Но иногда горстка энтузиастов стоит больше, чем легионы.

— Что ж, господа, — медленно произнес я и улыбнулся. — Игра началась.

Глава 5

Военный совет завершился так же неожиданно, как и начался.

Ливенталь поднялся первым, застёгивая пиджак с видом человека, который только что принял решение ценой в несколько миллионов и теперь подсчитывает, как бы не прогадать.

Бестужев последовал за ним, и его лицо представляло собой идеальную каменную маску, за которой клокотала едва сдерживаемая ярость. Я видел, как пульсирует вена на его виске, как сжимаются и разжимаются кулаки.

Гипертензивный криз (резкое повышение артериального давления) на подходе, если он не успокоится в ближайшие полчаса.

Ярк уже что-то бормотал в рацию, координируя перемещения по базе, его голос приобрёл тот особый командный тон, который появляется у военных людей в момент настоящей работы.

Я же стоял у экрана с картой, наблюдая за этим организованным хаосом с видом режиссёра, который только что закончил репетицию и теперь гадает, не развалится ли всё к чертям на премьере. Два графа, начальник охраны, аристократка-телепатка и моя беременная возлюбленная расходились по своим делам, каждый унося с собой кусочек нашего общего плана.

Забавно, если подумать. Ещё недавно я был обычным врачом в частной клинике, моей главной проблемой являлись капризные пациенты с мнимыми болезнями. Сейчас я координировал заговор против тайного ордена с участием двух самых влиятельных семей Империи. Все-таки натуру Архилича из себя не убрать.

Карьерный рост, которому позавидовал бы любой. Правда, с некоторыми побочными эффектами в виде охоты Инквизиции и смертного приговора, но кто считает такие мелочи?

Бестужев направился к выходу, но у самой двери он остановился, словно вспомнив о чём-то важном. Его взгляд нашёл Анну, которая стояла чуть в стороне, явно не зная, куда себя деть среди этих облечённых властью мужчин, решающих судьбы мира.

Граф не посмотрел на меня. Даже не повернул головы в мою сторону, демонстративно игнорируя моё существование, словно я был предметом мебели. Обиделся. Как это по-взрослому. Просто произнёс, обращаясь к дочери тем особым тоном, который родители используют, когда хотят показать глубину своего разочарования без единого прямого упрёка:

— Мы с тобой поговорим. Позже.

Пара слов. Короткие, сухие, как диагноз в медицинской карте. И столько угрозы в этом «позже», столько обещания грядущей бури, что я физически ощутил, как Анна вздрогнула рядом со мной. Её плечо коснулось моего, и я почувствовал мелкую дрожь, пробежавшую по её телу.

Он ушёл, не дожидаясь ответа. Просто вышел, и дверь за ним закрылась с тихим скрипом.

Ливенталь задержался на секунду, бросив на меня короткий взгляд, в котором читалось сочувствие пополам с предупреждением. «Держись», говорил этот взгляд. «Но будь осторожен». Потом и он исчез в коридоре.

Двери закрылись.

Анна стояла неподвижно, глядя в пустоту перед собой, её лицо побледнело. Руки едва заметно дрожали, а дыхание стало поверхностным, учащённым. Классические признаки острой стрессовой реакции, возможно, с элементами панической атаки на подходе.

Очень плохо для женщины на начальном этапе беременности.

Я подошёл к ней и мягко взял за локоть, чувствуя под пальцами ускоренный пульс. Сто двадцать ударов в минуту, может быть, больше.

— Пойдём, — сказал я негромко, стараясь, чтобы мой голос звучал успокаивающе. — Тебе нужно отдохнуть.

Она не сопротивлялась, когда я повёл её к выходу, и её покорность беспокоила меня больше, чем слёзы или истерика. Анна Бестужева не была из тех женщин, которые сдаются без боя.

Мы шли по коридорам «Северного форта» в молчании, минуя бетонные стены и тусклые лампы. Наши шаги гулко отдавались в пустом пространстве, создавая странный ритм, похожий на биение больного сердца.

— Он меня ненавидит, — наконец произнесла она, и её голос был таким тихим, что я едва расслышал.

— Он злится, — поправил я. — Это не одно и то же. Злость пройдёт. Это острая реакция, не хроническое состояние.

— Ты не знаешь моего отца…

— Я знаю людей, — остановился, повернув её к себе. — И я вижу, как он на тебя смотрит. Даже сейчас, даже в ярости, в его глазах была забота. Страх за тебя. Это не ненависть, Анна. Это любовь, которая не знает, как себя выразить иначе.

Она смотрела на меня снизу вверх глазами, полными слёз, которым она упрямо не давала пролиться.

— Ты правда так думаешь?

— Я врач. Я умею читать людей лучше, чем они читают себя, — ответил я.

Маленькая ложь. Или большая правда, в зависимости от того, как посмотреть.

Мы дошли до небольшой комнаты для гостей, которую Ярк выделил для неё. Я открыл дверь и пропустил её внутрь.

Комната была скромной, но чистой. Спартанские условия для графской дочери, привыкшей к шёлковым простыням и персидским коврам.

Анна села на край кровати, сложив руки на коленях, и её поза была такой уязвимой, что я почувствовал укол чего-то похожего на нежность.

О, тьма. Нежность. Я становлюсь сентиментальным на старости лет. Тысяча лет жизни, и вот до чего дожил.

— Он меня разочаровал, — прошептала она. — Я думала… думала, что он поймёт. Когда-нибудь. Что он увидит тебя таким, каким вижу я.

— Он увидел некроманта, который увёл его дочь, — я сел рядом с ней. — Для него это достаточный повод для ярости. Дай ему время.

— А если он не изменит мнения?

— Тогда мы будем жить с этим, — я взял её за руку, чувствуя тепло её кожи. — Анна, послушай меня внимательно. Сейчас твоя главная задача не волноваться. Стресс в первом триместре может привести к повышению тонуса матки, к нарушению кровоснабжения плода.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло понимание.

— Ты беспокоишься о ребёнке.

— Я беспокоюсь о вас обоих.

Она положила руку на живот, тем инстинктивным жестом, который появляется у беременных женщин, словно защищая то, что растёт внутри.

— Я постараюсь, — сказала она тихо. — Ради него. Или неё.

— Вот и хорошо.

Я наклонился и поцеловал её в лоб, мягко, почти невесомо.

— А теперь отдыхай. Я скоро вернусь.

— Куда ты? — в её глазах мелькнуло беспокойство.

— По медицинским делам, — я улыбнулся как можно убедительнее. — Рутина. Ничего серьёзного.

— Святослав… — она поймала мою руку. — Будь осторожен.

— Всегда.

Я вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. В коридоре остановился, прислонившись к стене.

Два процента Живы. Критический уровень, при котором любое серьёзное магическое усилие может отправить меня в нокаут. А впереди операция против Ордена, которая потребует всех моих сил.

Мне нужно было срочно пополнить запасы. И я знал только один способ сделать это. Спасти чью-то жизнь.

Чуть позже, в машине, я откинулся на заднее сиденье, прикрыв глаза и позволяя себе минуту слабости, которую никто не видел. Пока Сергей крутил руль.

Тело ощущалось странно, словно ватное, словно не совсем моё. Мышцы работали, сердце билось, лёгкие исправно качали воздух, но во всём этом была какая-то неуловимая неправильность. Как в машине, которая едет на последних каплях бензина, каждую секунду рискуя заглохнуть посреди дороги.

Два процента Живы. Если перевести на медицинский язык, это было похоже на гемоглобин в районе сорока граммов на литр (при норме в сто двадцать-сто шестьдесят). Тяжёлая анемия, при которой человек должен лежать пластом и молиться всем богам сразу. А я собирался провести сложную медицинскую манипуляцию.

Мать моя некромантка, во что я ввязался? Мне нужна была энергия. Срочно.

Проклятие работало просто: спаси жизнь, получи благодарность, а она уже конвертируется в Живу. Чем безнадёжнее случай, тем больше награда. Вытащить человека с того света, когда все уже махнули рукой, это процентов двадцать-тридцать, если повезёт.

Значит, нужен был безнадёжный случай.

Элитные клиники отпадали сразу. Там пациенты стабильны, обследованы вдоль и поперёк, под постоянным наблюдением лучших специалистов. Настоящие катастрофы случаются в других местах. Там, куда «Скорая» привозит жертв аварий, ножевых ранений, инфарктов. Там, где смерть ходит по коридорам, как дежурная медсестра, выбирая следующего клиента.

— Измени маршрут, — сказал я водителю, не открывая глаз. — Городская клиническая больница номер семь. Знаешь, где это?

— Так точно, — его голос был таким же безликим, как его машина.

— Приёмное отделение. Как можно быстрее.

Машина чуть ускорилась, и я почувствовал мягкое покачивание, когда мы перестроились в левый ряд.

Я достал из внутреннего кармана пальто Нюхля. Сейчас он был свёрнут в комок, экономя энергию, его кости казались мёртвыми и неподвижными.

— Просыпайся, — я легонько щёлкнул его по черепу. — Есть работа.

Костяшки зашевелились, разворачиваясь с тихим сухим шелестом. Крохотные зелёные огоньки вспыхнули в пустых глазницах, придавая маленькому скелету выражение сонной раздражённости. Нюхль потянулся, выгибая спину, как настоящая ящерица после долгого сна, и вопросительно уставился на меня.

— Когда приедем, тебе понадобится найти кое-что особенное, — объяснил я, поглаживая его по костяному хребту. — Мне нужен человек, который умрёт в ближайшие десять минут. Самый тяжёлый случай в больнице. Чем ближе к смерти, тем лучше. Можешь?

Нюхль утвердительно щёлкнул челюстями, издав звук, похожий на стук кастаньет. Чувствовать смерть, ощущать угасающую жизнь было его призванием. Для этого он и был создан.

— Шух-шух, — прозвучал он.

— Отлично. Как приедем, сразу за дело. Времени мало.

Он кивнул, насколько это было возможно для существа без шеи, и снова свернулся в комок, готовясь к работе.

Городская клиническая больница номер семь возвышалась серой громадой на окраине спального района, освещённая тусклым светом уличных фонарей и собственных окон.

Машина остановилась у входа в приёмное отделение, и я вышел, засунув Нюхля обратно в карман пальто.

— Жди здесь, — бросил я Сергею через приоткрытое окно. — Вернусь через час, может, меньше. Если понадобишься раньше, позвоню.

Он кивнул, не задавая вопросов.

Двери приёмного отделения раздвинулись передо мной, обдав запахом дезинфекции, пота и человеческого страдания.

Коридор был забит людьми: сидящими на жёстких пластиковых стульях вдоль стен, лежащими на каталках, стоящими в бесконечных очередях у окошек регистратуры. Старики с серыми лицами, молодые матери с кричащими детьми, подвыпившие мужики с разбитыми головами, женщина в углу, тихо плачущая в платок.

Типичная картина для городской больницы в вечернее время. Фабрика боли, работающая в три смены без выходных.

Я нашёл укромный угол за автоматом с кофе, который, судя по виду, не работал последние лет десять, и достал Нюхля.

— Ищи, — прошептал я, поднося его к уху, как будто проверял телефон. — Мне нужен тот, кто умрёт в ближайшие десять минут. Самый тяжёлый случай. Бегом.

Нюхль спрыгнул с моей ладони и исчез в тенях, просачиваясь сквозь щели между стенами и полом с ловкостью, которой позавидовал бы любой призрак. Его способность чувствовать угасающую жизнь была непревзойдённой, отточенной веками практики. Я доверял ему в таких делах больше, чем любому диагностическому оборудованию, любому МРТ или КТ.

Минута прошла. Я стоял у автомата, делая вид, что изучаю меню напитков.

Две минуты. Мимо прошла медсестра с каталкой, на которой лежал старик с кислородной маской.

Три минуты. Где-то в глубине коридора закричала женщина, и крик оборвался так же внезапно, как начался.

Нюхль вернулся, материализовавшись у моих ног из тени под автоматом. Его костяной хвост указывал вверх, на потолок, а передние лапки выстукивали по полу ритм, который я научился понимать за годы совместной работы. Второй этаж. Хирургическое отделение. Операционная номер два.

— Насколько плохо? — спросил я шёпотом.

Нюхль издал серию щелчков, которая в переводе на человеческий означала примерно «хуже некуда, уже почти на той стороне».

Идеально.

— Веди.

Я поднимался быстро, но не бегом, чтобы не привлекать внимания. Просто уверенный человек в дорогом пальто, который знает, куда идёт. Никакого криминала.

Коридор хирургического отделения был почти пуст в это время, только дежурная медсестра за стойкой, уткнувшаяся в телефон, и санитарка, лениво толкавшая швабру по полу. Ни одна из них не обратила на меня внимания.

Нюхль вёл меня дальше, его костяной силуэт мелькал в тенях, указывая направление. Мимо палат с закрытыми дверями, мимо процедурного кабинета, мимо ординаторской, из которой доносился запах кофе и звук работающего телевизора.

Наконец он остановился у двойных дверей с матовыми стёклами. Над ними горела красная лампа с надписью: «Не входить. Идёт операция».

Из-за дверей доносились приглушённые голоса. Громкие, взволнованные, с нотками паники.

— …массивное кровотечение, не могу остановить!..

— …давление шестьдесят на сорок и падает!..

— …ещё один пакет крови, живо!..

— У нас асистолия! Начинаю непрямой массаж!..

Последнее слово я узнал сразу. Асистолия (полная остановка электрической активности сердца). Прямая линия на кардиомониторе. Клиническая смерть.

Я прислушался к своим ощущениям, сканируя пространство за дверью потоками Живы. Там было несколько человек: четыре яркие ауры медперсонала, полные страха и адреналина, и одна тусклая, еле мерцающая на грани с небытием.

Пациент умирал. Прямо сейчас, в эту секунду.

Самый безнадёжный случай. Самая большая награда.

Я глубоко вдохнул, собирая остатки сил, отгоняя накатывающую слабость. И толкнул двери операционной.

Первое, что я увидел, была кровь. Много крови, слишком много для одного человека. Она была везде, куда ни посмотри: на операционном столе, образуя расплывающееся красное озеро; на халатах врачей, превратив белую ткань в подобие фартуков мясника; на полу, растекаясь блестящими лужами; в лотках с инструментами, которые больше напоминали орудия пыток, чем медицинское оборудование.

Красный цвет доминировал над стерильной белизной, превращая операционную в подобие бойни.

В центре этого хаоса, на операционном столе под безжалостным светом хирургических ламп, лежал молодой парень лет двадцати пяти. Грудная клетка вскрыта, рёбра разведены ретракторами (специальными инструментами для раздвигания краёв раны), обнажая то, что когда-то было работающим сердцем. Сейчас оно просто лежало там, бледное и неподвижное, как выброшенный на берег моллюск.

Медсестра у входа, молодая девушка с испуганными глазами, застигнутая врасплох моим появлением, выронила лоток с инструментами. Звон металла разнёсся по операционной, резкий и пронзительный, как сигнал тревоги.

Четыре пары глаз уставились на меня.

Хирургом был пожилой мужчина лет шестидесяти с усталым лицом. Его руки, некогда наверняка уверенные и точные, сейчас дрожали над раной. Седые волосы выбились из-под хирургической шапочки, очки сползли на кончик носа. Типичный представитель старой школы, который повидал слишком много смертей и устал от них.

Ассистент — молодой врач лет тридцати, возможно, резидент или ординатор. Его глаза были расширены от страха, а руки судорожно работали с отсосом, который уже явно не справлялся с потоком крови.

Анестезиолог — полная женщина средних лет с лицом человека, который смирился с неизбежным. Она смотрела на монитор с прямой линией так, как смотрят на надгробие близкого человека.

И медсестра у входа, всё ещё стоящая над рассыпанными инструментами с выражением загнанного зверя.

Я оценил ситуацию за секунду, сканируя пациента потоками Живы. Ранение левого желудочка сердца, если судить по расположению раны и характеру кровотечения. Разрыв длиной сантиметра три-четыре, через который выкачалось не меньше двух литров крови.

Вероятно, ножевое ранение, края слишком ровные для огнестрельного. Геморрагический шок (критическая кровопотеря) третьей-четвёртой степени. Асистолия продолжительностью… я прикинул по состоянию ауры… не больше минуты.

Ещё есть время. Едва-едва, на грани, но есть. У рукомойника я начал остервенело намыливать руки.

— Всё… — хирург опустил руки с тем особым выражением обречённости, которое появляется у врачей, когда они понимают, что проиграли битву. — Поздно. Ранение левого желудочка. Несовместимо с жизнью.

Он посмотрел на часы над дверью, и его голос стал официальным, отстранённым. А я уже надевал на себя халат и шапочку.

— Время смерти… двадцать два тринадцать.

Констатируют собственную некомпетентность. Не «мы не смогли», не «я недостаточно быстро работал», а «несовместимо с жизнью». Классическая врачебная уловка для снятия с себя ответственности. Виновата рана, виноват нож, виноват кто угодно, только не руки, которые не успели её зашить.

Я сделал шаг вперёд, и мои подошвы чавкнули по луже крови на полу.

— Не в мою смену.

Мой голос прозвучал холодно, как хирургическая сталь, рассекающая воздух. Все снова обернулись ко мне, и теперь в их глазах была не только растерянность, но и возмущение. Как смеет этот чужак вмешиваться в их капитуляцию?

Хирург побагровел, его усталое лицо исказилось яростью.

— Вы кто такой?! — он взревел с энергией, которой я не ожидал от человека его возраста. — Посторонним вход воспрещён! Это операционная, а не проходной двор! Охрана!

Я прошёл мимо него к операционному столу, на ходу хватая перчатки из ближайшей коробки и натягивая их с практикой человека, который делал это тысячи раз.

— Я тот, кто спасёт вашего пациента, — мой голос был ровным, почти скучающим, — пока вы тут расписываетесь в собственном бессилии. А теперь отойдите. Все.

— Да как вы смеете…

У меня не было ни времени, ни возможности миндальничать с ними. Если действовать официально, то пройдет слишком много времени. К тому же за мной охотилась инквизиция. Но выбора у меня не было. Два процента в Сосуде.

— У него три минуты до необратимых изменений в мозге, — перебил я, не повышая голоса. — Хотите спорить или хотите, чтобы он жил? Выбирайте.

Хирург замер с открытым ртом. Что-то в моём тоне, в моей уверенности, заставило его замолчать.

Я мягко, но непреклонно отстранил его от операционного стола и склонился над раной, погружая пальцы в горячую, липкую кровь.

Сердце. Неподвижное, бледное, окружённое лужей крови. Левый желудочек, самая мощная камера сердца, которая качает кровь по всему телу. И в нём разрыв, рваная рана с неровными краями, через которую вытекла жизнь этого парня.

Я нащупал края раны и зажал их пальцами, останавливая кровотечение. Ткань была скользкой от крови, но я держал крепко.

Одновременно я потянулся к своему Сосуду Живы и влил в сердце полпроцента энергии, оставляя себе лишь жалкие крохи, которые едва удерживали меня на ногах.

Давай же, заводись. Это не лечение. Просто искра, чтобы запустить двигатель.

Секунда прошла, показавшаяся вечностью.

Две.

Сердце в моих руках вздрогнуло. Слабо, едва заметно, как мышца, которая получила электрический импульс после долгого бездействия. Я почувствовал это пальцами, ощутил первое робкое сокращение.

Монитор пискнул, и на прямой линии появился первый слабый зубец.

— Он… он живой! — анестезиолог заикалась, не веря собственным глазам, уставившись на экран, как на явление Богоматери. — Пульс есть! Тридцать ударов в минуту и растёт!

— Адреналин, — рявкнул я, не отрывая взгляда от раны. — Миллилитр раствора один к тысяче, интракардиально. Сейчас.

— Интракардиально? — ассистент вытаращил глаза. — Вы хотите ввести адреналин прямо в сердце?

— Именно это я и хочу. И именно это вы сейчас сделаете. У нас нет времени на стандартные протоколы.

Медсестра кинулась к шкафу с препаратами. Её руки тряслись, но она нашла нужную ампулу и наполнила шприц за считанные секунды, двигаясь на чистом адреналине.

Я взял шприц, удерживая рану одной рукой, а другой ввёл адреналин прямо в миокард, в переднюю стенку левого желудочка. Старая техника, почти забытая в современной медицине, вытесненная внутривенными инъекциями и дефибрилляторами. Но иногда старые методы работают лучше новых.

Сердце забилось увереннее. Зубцы на мониторе стали чётче, ритмичнее, набирая силу.

— Сорок ударов… пятьдесят… шестьдесят!.. — анестезиолог считала вслух, её голос дрожал от невозможности происходящего.

— Давление? — спросил я.

— Восемьдесят на пятьдесят и растёт!

Хорошо. Сердце работает. Теперь нужно закрыть дыру, пока оно снова не остановилось.

Я посмотрел на хирурга, который стоял рядом с выражением человека, увидевшего воскресшего мертвеца.

— А теперь, профессор, — мой голос был спокойным, почти дружелюбным, — вы будете шить. Я держу края раны. Вы накладываете швы. Быстро, чётко, без паники. Вспомните, чему вас учили. У вас ровно две минуты, пока адреналин действует.

Он моргнул. Раз, другой, третий. Потом что-то сдвинулось в его глазах, какая-то пелена спала, и он стал тем, кем был когда-то – молодым хирургом, который верил, что может спасти любого.

— Иглодержатель, — его голос окреп, приобрёл командные нотки. — Монофиламентную нить, три-ноль. Живо!

Ассистент, вышедший из ступора, подал инструменты. Хирург начал шить, его руки больше не дрожали, двигаясь с уверенностью и точностью, которые приходят с десятилетиями практики.

Я держал края раны, раздвигая ткани, чтобы дать ему доступ, направляя иглу в нужные точки. Анестезиолог стабилизировала показатели, вводя препараты для поддержания давления и сердечного ритма. Медсестра готовила следующую порцию нитей, её руки уже не дрожали.

Командная работа. Отлаженный механизм, который минуту назад был на грани полного развала.

— Первый шов… второй… третий…

Хирург работал быстро, но аккуратно. Каждый стежок был точным, каждый узел затягивался с правильным усилием.

— Последний шов, — он затянул нить и обрезал её. — Готово.

Я медленно разжал пальцы, убирая руку из раны.

Кровотечения не было. Сердце билось ровно, уверенно, набирая силу с каждым ударом.

— Синусовый ритм, — анестезиолог почти плакала. — Восемьдесят ударов в минуту. Давление сто на семьдесят. Он стабилен.

Я отступил от стола. Усталость накрыла меня волной, тяжёлой и всепоглощающей, как цунами. Один процент Живы, может, меньше. Сосуд практически пуст, выскоблен до дна. Я держался на одном упрямстве, на чистой силе воли, которая не давала коленям подогнуться.

Главное — не показать им, что я сейчас упаду.

В операционной повисла тишина, нарушаемая только мерным писком монитора.

Врачи смотрели на меня со смесью страха и благоговения, как на существо из другого мира, которое только что сотворило чудо посреди их рутинного поражения.

— Вы… — хирург сглотнул, его голос дрожал, — вы кто?

— Пирогов, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не выдавая усталости. — Просто доктор Пирогов. Который оказался в нужном месте в нужное время.

Я развернулся и пошёл к выходу, чувствуя, как ноги становятся ватными с каждым шагом. Спина прямая. Походка уверенная. Некроманты не показывают слабость. Даже когда вот-вот упадут.

— Позаботьтесь о нём, — бросил я через плечо, не оборачиваясь. — Он заслуживает шанса.

Двери операционной закрылись за моей спиной с тихим шипением.

Коридор хирургического отделения встретил меня тишиной и тусклым светом дежурных ламп, таким контрастом с ярким хаосом операционной.

Я прошёл несколько шагов, свернул за угол, убедился, что меня никто не видит, и только тогда позволил себе прислониться к стене. Секундная слабость, которую я не мог показать там, внутри.

Тело гудело от усталости, как перегруженный трансформатор на грани короткого замыкания. Один процент Живы, может, меньше. Критический уровень, при котором даже простое стояние на ногах требует сознательного усилия.

Но я знал, что скоро это изменится.

Спасение безнадёжного случая. Чудесное воскрешение из мёртвых. Человек, который был уже за гранью, вернулся в мир живых благодаря мне. Это должно было принести минимум двадцать процентов Живы, а может, и все тридцать. Благодарность пациента, благодарность родственников, благодарность врачей, которым я только что показал, что чудеса возможны.

Оставалось только дождаться.

Я нашёл свободную скамейку в конце коридора, подальше от любопытных глаз, и сел, привалившись спиной к прохладной стене. Нюхль выбрался из кармана и устроился у меня на колене, его костяной хвост подёргивался в такт биению моего сердца.

— Хорошая работа, — прошептал я ему. — Нашёл именно то, что нужно.

Он щёлкнул челюстями, принимая похвалу.

Время тянулось медленно, минута за минутой. Через полчаса в коридоре появилось движение. Каталка с моим пациентом, в сопровождении медсестры и анестезиолога, направлялась в реанимацию. Парень был бледен как полотно, опутан проводами и трубками, но жив. Монитор на каталке показывал стабильный синусовый ритм, семьдесят два удара в минуту.

Жив. Благодаря мне.

Я ждал.

К ночи, когда суета улеглась и коридоры опустели, я поднялся со скамейки и направился к палате, куда перевели парня.

Маленькая двухместная палата, вторая койка пустовала. Тусклый свет ночника. Запах лекарств и чистого белья. Парень лежал на спине, опутанный проводами кардиомонитора и капельницами, бледный, но живой. Его грудь мерно поднималась и опускалась с каждым вдохом.

Рядом, на стуле у кровати, сидела его мать. Она держала его за руку и смотрела на него с выражением человека, который только что вернул себе смысл жизни.

Я вошёл тихо, стараясь не потревожить.

Мать подняла голову на звук моих шагов. Её глаза, красные и опухшие от слёз, расширились, когда она узнала меня.

— Это вы, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Вы тот врач, который… Мне рассказали. Мне всё рассказали. Они сказали, что Серёжа уже умер, что сердце остановилось, что надежды нет. А потом появились вы и…

Она не договорила, всхлипнув.

— Доктор Пирогов, — я кивнул, входя в палату.

Она вскочила со стула, чуть не опрокинув его, и бросилась ко мне. Её руки обхватили меня, прижимая к себе с силой, которой я не ожидал от женщины её возраста. Она плакала, уткнувшись мне в грудь, и её слёзы просачивались сквозь ткань моего пальто.

— Спасибо, — всхлипывала она. — Спасибо вам… Он мой единственный сын… Мой мальчик… Я не знаю, что бы я делала, если бы он… Спасибо вам… Спасибо…

Я неловко похлопал её по спине, не зная, что сказать. Физический контакт с благодарными родственниками никогда не был моей сильной стороной. Тысячу лет назад я командовал армиями мёртвых. Обниматься с плачущими матерями меня никто не учил.

— Всё хорошо, — произнёс я наконец. — Он будет жить. Ему понадобится время на восстановление, несколько недель, может, месяц. Но он молодой, сильный. Справится.

Она отстранилась, глядя на меня глазами, полными слёз и благодарности, причем такой чистой и искренней, что я почти физически ощутил её тепло.

— Вы ангел, — прошептала она. — Настоящий ангел. Нам послали вас.

Некромант в роли ангела. Посланник бога, который поднимает мертвецов из могил. Ирония, достойная лучших комедий.

Парень на кровати зашевелился. Его глаза открылись, мутные от анестезии и обезболивающих, но осознанные. Он повернул голову, увидел меня, и что-то мелькнуло в его взгляде.

— Это вы? — его голос был хриплым, слабым, едва слышным. — Вы меня спасли?

— Да, — я кивнул, подходя к кровати.

Он попытался поднять руку, но сил не хватило, и она бессильно упала обратно на простыню. Тогда он просто смотрел на меня, и в его взгляде была такая чистая благодарность, что я почти физически ощутил её тепло, её вес.

— Спасибо, — прошептал он. — Я… я был там. В темноте. Холодной, пустой темноте. И вдруг… свет. Тепло. Вы вытащили меня оттуда. Вернули назад.

Клиническая смерть. Они все описывают её одинаково. Темнота, туннель, свет в конце. Никто не знает, что это на самом деле: предсмертные галлюцинации умирающего мозга или реальный опыт потустороннего. Я склонялся к первому варианту, но кто знает наверняка?

— Я ваш должник, — продолжил парень. — На всю жизнь. Если вам когда-нибудь что-то понадобится… что угодно… я сделаю. Клянусь.

Благодарность. Искренняя, глубокая, всепоглощающая, идущая из самой глубины души. Золотистое сияние в его ауре, яркое, как маленькое солнце, направленное прямо на меня. И такое же сияние в ауре его матери, стоящей рядом.

Сейчас хлынет. Процентов двадцать, не меньше. Может, двадцать пять, если повезёт. Как раз то, что нужно.

Я внутренне расслабился, готовясь принять волну Живы, открывая Сосуд для притока энергии.

Да-да, пожалуйста, не стоит благодарности, обращайтесь ещё…

Секунда прошла. Две. Три. Пять. Десять.

Благодарность была. Эмоции были. Золотистое сияние в ауре парня и его матери было настолько ярким, что я мог бы читать при нём книгу в полной темноте.

А притока Живы не было.

Я нахмурился, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Сосуд Живы, тот невидимый резервуар внутри меня, который наполнялся каждый раз, когда я спасал жизнь, молчал. Пустота. Тишина. Как будто кто-то перекрыл кран.

Что за тьма? Может, задержка? Иногда энергия приходила не сразу, а через несколько минут, когда благодарность «созревала» до нужной интенсивности, когда эмоции достигали пика. Я решил подождать.

— Вам нужно отдыхать, — сказал я парню, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не выдавая нарастающего беспокойства. — Восстановление после такой операции займёт время. Несколько недель минимум. Слушайте врачей, принимайте лекарства, не пытайтесь встать раньше, чем разрешат.

— Вы ещё придёте? — он спросил с надеждой, цепляясь за меня взглядом.

— Возможно.

Его мать снова обняла меня, бормоча слова благодарности. Я терпеливо стоял, позволяя ей излить эмоции, и ждал.

Ждал притока энергии.

Ждал привычного тепла, заполняющего Сосуд.

Ждал… Может, хоть от матери придет Жива…

Ничего.

Я попрощался, пообещав заглянуть завтра, и вышел из палаты, чувствуя на спине их благодарные взгляды. Прошёл по коридору, свернул за угол, нашёл пустой кабинет — какой-то процедурный, судя по стеклянным шкафам с медикаментами — и закрыл за собой дверь.

Сел на стул, привалившись спиной к стене.

Закрыл глаза. Сосредоточился на внутренних ощущениях.

Сосуд Живы.

Я мысленно «заглянул» в него, проверяя уровень энергии.

Один процент. Может, один и три десятых.

Ни единой капли не добавилось.

Я открыл глаза, чувствуя, как холодок пробегает по спине, как волосы на затылке встают дыбом.

Это было просто невозможно.

Глава 6

Пустой процедурный кабинет городской больницы номер семь стал моей личной камерой для приговорённых.

Я уставился на свои руки, всё ещё помнившие тепло чужой крови. Эти руки только что творили чудо. Настоящее, медицинское чудо, которое заставило целую хирургическую бригаду смотреть на меня как на посланника небес.

И всё это оказалось бесполезным. Почему?

Нюхль сидел на моём колене, его костяной хвост нервно постукивал по ткани брюк. Он чувствовал моё состояние. Чувствовал, что что-то пошло не так.

Я начал прокручивать в голове последние случаи, когда Сосуд наполнялся. Методично, как врач анализирует историю болезни, выискивая закономерности в хаосе симптомов. Где-то должна была быть логика. Проклятие, каким бы древним и непостижимым оно ни было, работало по правилам. Всегда работало.

Значит, правила изменились.

Барон Долгоруков. Исполнение заветной мечты. Это не совсем магия, но событие, меняющее судьбу.

Анна. Спасение от «Семени Тьмы». Чистая магия. И беременность…

Призраки на кладбище. Упокоение душ, уничтожение воронки. Чистая некромантия.

Пациент с ножевым. Обычная медицина.

Я замер, осознавая закономерность, которая проступала сквозь хаос воспоминаний.

Все эти случаи… ни один из них не был медициной в чистом виде. Ну, кроме последнего.

О, тьма.

Понимание накрыло меня, как ведро ледяной воды в жаркий день. Только вот день был не жарким, а смертельно холодным.

Проклятие. Оно не сломалось. Оно эволюционировало. Повысило ставки вместе со мной, подстроившись под мой новый уровень силы, как паразит, который растёт вместе с хозяином.

Я перешёл на следующую ступень могущества, поглотив энергию воронки. И теперь проклятие требовало более «качественной» пищи. Спасение от ножевого ранения или инфаркта миокарда было для него теперь чем-то вроде пустых калорий. Жвачки без питательной ценности.

Ему нужны были души, спасённые от сверхъестественного.

Мать моя некромантка. Вот это поворот.

Я проверил Сосуд ещё раз, хотя прекрасно знал, что увижу. Один процент. Край пропасти, за которым начиналось падение в бездну.

Мир вокруг начал слегка плыть. Контуры шкафов теряли чёткость, свет лампы казался слишком ярким и одновременно слишком тусклым. Классические признаки гипоксии мозга при критическом уровне Живы. Первые симптомы надвигающегося коллапса.

Я в ловушке. В обычной городской больнице, набитой пациентами от подвала до чердака. Сотни людей, страдающих от обычных болезней. Инфаркты, инсульты, переломы шейки бедра у старушек, аппендициты у студентов, пневмонии у бомжей. Язвы желудка, почечные колики, диабетические комы.

Ни одного проклятого. Ни одной жертвы магического воздействия. Ни одного человека, которого можно было бы спасти от сверхъестественного.

Я умру от банального истощения. Ирония, достойная лучших трагикомедий.

Нюхль на моём колене беспокойно заёрзал, издав тихий скрежет костей. Его пустые глазницы светились тусклым зелёным светом, и в этом свете я видел вопрос.

— Не знаю, — ответил я вслух, обращаясь к костяной ящерице, как к единственному собеседнику. — Пока не знаю. Но выясню.

Он щёлкнул челюстями, принимая ответ.

Нет. Подожди. Ещё не всё потеряно. Это больница. Большая городская больница, через которую каждый день проходят сотни людей со всей Москвы и области. Статистически, учитывая население города и процент магически одарённых, хотя бы один из них должен страдать от чего-то… необычного.

Психиатрия. Там всегда много интересного. Половина «голосов в голове» — это химический дисбаланс нейромедиаторов. Но вторая половина… иногда бывает чем-то совсем другим.

Я встал, опираясь рукой о стол, чтобы скрыть лёгкое головокружение. Мир качнулся, но я удержал равновесие. Некроманты не показывают слабость. Особенно когда вот-вот упадут.

Где-то вдалеке скрипела каталка, издавая звук, похожий на предсмертный хрип. Кто-то надрывно кашлял за закрытой дверью, и этот кашель был таким глубоким, таким мокрым, что я машинально поставил диагноз: пневмония, возможно, с абсцедированием — образованием гнойной полости в лёгком. Из ординаторской в конце коридора доносился приглушённый звук телевизора — какое-то ночное шоу с закадровым смехом.

Типичная ночь в типичной больнице. Для всех, кроме меня.

Я активировал некромантическое зрение, переключая восприятие на другой диапазон реальности, и мир изменился.

Стены поблёкли, став полупрозрачными, как будто кто-то убавил им непрозрачность в графическом редакторе. Зато ауры людей вспыхнули, как светлячки в ночном лесу.

Десятки, сотни маленьких огоньков, разбросанных по этажам здания. Каждый огонёк был человеком, каждый цвет и оттенок рассказывал историю болезни лучше любой медицинской карты, лучше любого МРТ или анализа крови.

Серые ауры, тусклые и безжизненные — хронические больные, смирившиеся со своей участью. Они уже не боролись, просто существовали день за днём, укол за уколом.

Но ни одной чёрной ауры. Ни одной с тем особым искажением, той неправильной вибрацией, которая выдавала бы магическое воздействие.

Серое море нормальности. Обычные болезни обычных людей.

Мать моя некромантка.

Я двинулся по коридору, стараясь не шататься. Каждый шаг давался всё труднее, как будто я шёл по пояс в густом киселе. Энергия утекала секунда за секундой, капля за каплей. Как кровь из раны, которую невозможно зашить.

Мимо прошла медсестра. Она несла поднос с лекарствами и смотрела прямо сквозь меня, не замечая. Для неё я был просто ещё одним посетителем в неурочный час. Может, родственник пациента. Может, сам пациент, который заблудился по дороге в туалет.

— Нюхль, — прошептал я, доставая фамильяра из кармана и прикрывая его полой пальто от случайных взглядов. — Ищи. Не смерть, не обычную болезнь. Ищи искажение. Что-то неправильное. Ты поймёшь, когда найдёшь.

Он посмотрел на меня пустыми глазницами, в которых мерцал зелёный огонь понимания.

— Быстро, — добавил я. — У нас мало времени.

Нюхль щёлкнул челюстями и спрыгнул с моей ладони, растворяясь в тенях между стенами с ловкостью, которой позавидовал бы любой призрак. Его крохотный костяной силуэт мелькнул у плинтуса и исчез.

Я продолжил обход, поднимаясь по этажам. Сканируя ауры, ища хоть что-то необычное в этом океане обыденности.

Забавно, если подумать. Еще недавно мне не нужно было искать жертв, они сами приходили ко мне.

А теперь я бродил по коридорам городской больницы, как бездомный.

На пятом этаже я почувствовал, как ноги начинают подкашиваться. Вестибулярный аппарат отказывал, посылая в мозг противоречивые сигналы. Мир накренился, как палуба корабля в шторм.

Я присел на скамейку у стены, делая вид, что жду кого-то. Обычный посетитель, уставший от долгого дежурства у постели больного родственника. Ничего подозрительного.

Голова кружилась всё сильнее. Перед глазами плавали чёрные точки, как будто кто-то рассыпал перец в воздухе. Состояние предобморочное, характеризующееся головокружением, слабостью и потемнением в глазах, если использовать медицинскую терминологию.

Нужно было торопиться. Ещё полчаса, может, час, и я просто отключусь посреди коридора. Свалюсь, как подкошенный, и меня найдёт какая-нибудь санитарка. Вызовут реанимацию, будут откачивать, не понимая, что происходит. Может, даже спасут тело.

Но без Живы я всё равно умру. Медленно, мучительно, в полном сознании.

Весёлая перспектива.

И тут появился Нюхль. Он материализовался из тени под скамейкой, как чёртик из табакерки. Его костяные лапки выстукивали возбуждённый ритм по линолеуму, а хвост вибрировал с такой частотой, что казался размытым.

Нашёл. Он что-то нашёл.

— Веди, — выдохнул я, поднимаясь со скамейки и хватаясь за стену, чтобы не упасть.

Нюхль побежал по коридору, то и дело оглядываясь, проверяя, успеваю ли я за ним. Его костяной силуэт мелькал в тусклом свете ламп, указывая направление.

Лестница вверх. Ещё один пролёт. Ноги гудели, колени дрожали, но я заставлял себя двигаться.

Шестой этаж. Последний.

Коридор здесь был другим. Отделённым от основного здания тяжёлыми двойными дверями с кодовым замком. Стены покрашены в более мрачный оттенок, как будто здесь даже краска понимала специфику отделения.

Табличка над дверями гласила: «Психиатрическое отделение. Посторонним вход воспрещён».

Я сосредоточился, направляя остатки сил на восприятие того, что находилось за дверями. Это было трудно, как пытаться разглядеть что-то сквозь мутное стекло, но я справился.

Ауры пациентов психиатрического отделения были странными. Искажёнными, деформированными, но не магически. Болезни разума оставляли свои следы на энергетической структуре человека, не похожие на обычные физические недуги.

Серые провалы депрессии, похожие на дыры в ткани ауры. Хаотичные вспышки маниакальных состояний, как фейерверки в ночном небе. Разорванные узоры шизофрении, когда аура выглядела так, будто её разрезали на куски и склеили обратно в неправильном порядке.

Но одна аура была другой.

В дальнем конце отделения, за несколькими стенами и закрытыми дверями, я «услышал» слабый диссонирующий шум. Как фальшивая нота в оркестре. Не болезнь. Что-то чужеродное.

Я вгляделся пристальнее, игнорируя нарастающую головную боль и пульсацию в висках.

Аура пациента в палате интенсивной терапии была не просто больной. Она была разорвана. И в этом разрыве копошилось нечто. Тёмное, маленькое, но явно живое. Паразит, присосавшийся к человеческой душе и питающийся ею, как клещ питается кровью.

Астральная лярва. Я узнал эту тварь, хотя не видел подобных уже несколько столетий. Мелкая сущность из нижних планов бытия, которая проникает в ауру человека через трещины, образовавшиеся от страха, гнева или отчаяния. Она питается негативными эмоциями и постепенно сводит своего носителя с ума, генерируя всё больше страха и гнева, чтобы было чем питаться.

Идеальный паразит. Создаёт условия для собственного выживания, разрушая при этом хозяина.

В средние века таких жертв принимали за одержимых демонами. Священники проводили ритуалы экзорцизма, иногда успешно, чаще — нет. Сейчас их лечили нейролептиками (препаратами, подавляющими психотические симптомы) и электрошоком, не понимая истинной природы болезни.

Не шизофрения. Одержимость. Пусть и мелким, почти безобидным по меркам настоящих демонов паразитом.

Но этого будет достаточно. Мой пациент.

У входа меня ждал суровый взгляд санитара, который был примерно таким же приветливым, как надгробный камень.

Здоровенный мужик лет сорока, с бычьей шеей и руками, которыми удобно скручивать буйных пациентов или гнуть подковы на спор. Он сидел за стойкой у входа, листая какой-то журнал с полуголыми девицами на обложке, и поднял голову, когда я приблизился к дверям.

— Закрытое отделение, — бросил он, даже не потрудившись поздороваться. — Вход только для персонала.

Его голос был таким же дружелюбным, как лай цепного пса.

— Я врач, — сказал я спокойно, демонстрируя уверенность человека, который имеет полное право здесь находиться.

— Мне всё равно, — он даже не моргнул. — Без пропуска не пущу. Порядок такой. Приказ главврача.

— А если у меня срочное дело?

— Тем более не пущу. Срочные дела — через главврача.

Он вернулся к своему журналу, давая понять, что разговор окончен.

Типичный представитель своей породы. Маленький человек с маленькой властью, который упивается возможностью сказать «нет» тем, кто выше его по статусу. Для него это, вероятно, единственная радость в жизни, не считая журналов с девицами и пива после смены.

Я мог бы настоять. Мог бы использовать остатки некромантической силы, чтобы внушить ему желание меня пропустить. Лёгкое воздействие на мозг, едва заметное касание чужой воли. Он бы даже не понял, что произошло, просто вдруг решил бы, что я вполне заслуживаю доверия.

Но это отняло бы драгоценную энергию, которой и так оставалось критически мало. Процент, может, полпроцента Живы на одного упрямого санитара. Слишком дорого. Нужен был другой подход.

Я отошёл от дверей, делая вид, что смирился с отказом. Санитар проводил меня взглядом, в котором читалось удовлетворение победителя.

Ничего. Я найду обходной путь.

Огляделся по сторонам, сканируя коридор. В дальнем конце, за поворотом, горел свет в небольшом кабинете. Табличка на двери гласила: «Дежурный врач психиатрического отделения». Вот это уже интереснее.

Я направился туда, стараясь не шататься слишком заметно. Каждый шаг требовал усилия, но я держался. Спина прямая, походка уверенная. Никаких признаков слабости.

Кабинет был маленьким, метров десять квадратных, заваленным бумагами и папками с историями болезней. На столе громоздились стопки документов, чашки с остатками кофе, упаковки от бутербродов. Типичный рабочий хаос человека, который слишком занят, чтобы убираться.

За столом сидела женщина лет тридцати пяти. Усталая, с тёмными кругами под глазами, которые не скрывал даже слой тонального крема. Волосы небрежно собраны в хвост, из которого выбивались пряди. На её белом халате виднелись пятна кофе, а на столе стояла наполовину пустая чашка с остывшим напитком. Идеальный объект для манипуляции.

Я быстро оценил её ауру. Серая от усталости, с желтоватыми прожилками тревоги. Она беспокоилась о чём-то, возможно, о том самом пациенте с лярвой. Сложный случай, который не поддавался лечению, наверняка давил на неё.

Я постучал в открытую дверь, привлекая её внимание.

— Да? — она подняла голову, и в её глазах мелькнуло раздражение.

— Добрый вечер, — я вошёл в кабинет с уверенностью человека, который привык, что ему рады везде. — Доктор Пирогов, консультант-невролог из клиники «Белый Покров».

Её взгляд изменился мгновенно. «Белый Покров» был известен как одна из лучших частных клиник Москвы. Место, куда обращались богатые и влиятельные, где работали лучшие специалисты, где оборудование было на уровне европейских стандартов. Консультант оттуда — это серьёзно. Это почти небожитель для врача районной больницы.

— Ох, — она даже выпрямилась в кресле, машинально поправляя волосы. — Простите, не ожидала… Чем могу помочь?

Я прошёл к её столу, не дожидаясь приглашения. Сел в кресло для посетителей, скрестил ноги. Расслабленная поза человека, которому некуда торопиться. Хотя на самом деле каждая секунда была на счету.

— Меня вызвал ваш главврач, — я говорил уверенно, не давая ей времени усомниться. — Для дифференциальной диагностики вашего пациента из палаты интенсивной терапии. Седьмая, если не ошибаюсь?

Она нахмурилась, и в её глазах мелькнуло узнавание.

— Хромов? Буйный?

— Именно он.

— Но… — она запнулась. — Главврач вас вызвал? Сергей Николаевич?

— Да, — я кивнул с видом человека, который привык, что его слова не подвергают сомнению. — У нас в «Покрове» недавно был похожий случай. Молодой мужчина, острый психотический эпизод на фоне полного здоровья. Все приняли за шизофрению, лечили нейролептиками. А оказалось — лимбический энцефалит (воспаление головного мозга, поражающее лимбическую систему, которая отвечает за эмоции и память). Аутоиммунное поражение.

Её глаза расширились.

— Энцефалит?

— Именно. Редкая форма, при которой собственная иммунная система атакует клетки мозга. Симптомы практически неотличимы от острого психоза: галлюцинации, бред, агрессия, нарушения памяти. Но лечение совершенно другое. Нейролептики не только не помогают, но и могут ухудшить состояние.

Я видел, как она обдумывает мои слова. Сомнения боролись с надеждой.

— Но мы делали МРТ… — начала она.

— МРТ часто бывает неинформативна на ранних стадиях, — перебил я со знанием дела. — Особенно если использовать стандартные протоколы сканирования. Нужны специфические срезы, контрастирование. Плюс анализ спинномозговой жидкости на антитела.

Всё это было чистой правдой, между прочим. Лимбический энцефалит действительно существовал, и его действительно часто пропускали, принимая за психиатрическое расстройство. Я не врал, просто творчески интерпретировал ситуацию.

— Нужно срочно исключить органическую патологию, — продолжил я, наклоняясь вперёд с видом человека, который искренне обеспокоен. — Пока не стало поздно. Вы же понимаете, если это энцефалит и мы его пропустим…

— Пациент может погибнуть, — закончила она, и её лицо побледнело.

— Или получить необратимые повреждения мозга. Да.

Она сглотнула.

— Но… странно, что главврач мне не сообщил…

— Решение было принято час назад, — я пожал плечами с беззаботностью человека, которому нечего скрывать. — Сергей Николаевич позвонил мне лично, я как раз был в городе. Возможно, он не успел вас предупредить. Или решил, что это очевидно. В любом случае, время не ждёт.

Люди верят тому, во что хотят верить. Это базовый принцип манипуляции, известный с древнейших времён.

А уставший врач, измученный сложным пациентом, который не поддаётся лечению и портит статистику, больше всего на свете хочет, чтобы этот пациент оказался не его проблемой. Чтобы пришёл кто-то умный и важный из престижной клиники и забрал головную боль себе.

Я давал ей именно это.

— Конечно, — она встала, и в её голосе появилась решимость. — Конечно, доктор. Я провожу вас. Пациент действительно очень сложный. Мы уже не знаем, что делать.

— Расскажите подробнее по дороге, — попросил я, поднимаясь. — Всё, что помните. Любая деталь может оказаться важной.

Мы вышли из кабинета и направились к дверям отделения. Санитар при виде врача в сопровождении коллеги даже не дёрнулся, просто кивнул и вернулся к своему журналу с девицами. Для него доктор Водовозова — а именно так, судя по бейджу, звали мою провожатую — была своей. А я был с ней. Значит, тоже свой.

Так просто. Никаких кодов, никаких пропусков. Просто социальная инженерия.

— Мужчина, сорок два года, — начала она, ведя меня по коридору отделения. — Хромов Андрей Павлович. Поступил три дня назад. Острый психотический эпизод на фоне полного здоровья.

— Анамнез?

— Чистый. Никакого психиатрического анамнеза. Был успешным бизнесменом, владелец небольшой строительной компании. Семья, двое детей, школьники. Жена говорит, что он всегда был спокойным, уравновешенным.

— Что произошло?

Она вздохнула.

— Сначала бессонница. Около двух недель назад. Жаловался, что не может уснуть, что в голове постоянно крутятся какие-то мысли. Потом начались кошмары. Просыпался в холодном поту, кричал во сне.

Классическое начало. Лярва проникает в ауру и начинает питаться негативными эмоциями. Для этого она генерирует страх, используя сны как канал доступа к подсознанию.

— Потом? — спросил я.

— Потом галлюцинации. Сначала слуховые. Говорил, что слышит голоса, которые шепчут ему ужасные вещи. Потом зрительные. Видел «тени» в углах комнаты, которые следили за ним.

Тоже типично. Лярва создаёт иллюзии, чтобы усилить страх. Больше страха — больше еды.

— А потом?

— Потом агрессия, — её голос дрогнул. — Жена вызвала «Скорую», когда он попытался её задушить. Говорил, что внутри неё живёт демон и он должен его убить, чтобы спасти детей.

Проекция. Лярва любит проецировать свои страхи на окружающих, заставляя носителя видеть «демонов» в близких людях. Это разрушает социальные связи, изолирует жертву, делает её ещё более уязвимой.

— Дети?

— Слава богу, их не было дома. У бабушки.

— Хорошо.

Мы остановились у двери с табличкой «Палата интенсивной терапии. Посещение запрещено». За дверью слышалось глухое бормотание и звон металла — пациент дёргал наручники, которыми был пристёгнут к кровати.

— МРТ когда делали? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— В день поступления. Ничего не показала. КТ тоже чисто. Анализы в норме. Биохимия, общий анализ крови. Токсикология отрицательная.

Потому что проблема не в мозге. Проблема в душе. А этого никакой томограф не покажет.

— Лечение? — продолжил я задавать вопросы.

— Галоперидол (мощный антипсихотический препарат первого поколения), максимальные дозы. Плюс диазепам (успокоительное из группы бензодиазепинов) для седации. Третьи сутки без улучшения. Только хуже становится.

Конечно становится хуже. Нейролептики подавляют симптомы, но не устраняют причину. А лярва продолжает питаться и расти.

— Осторожнее, — предупредила врач, открывая дверь. — Он непредсказуем. Даже под седативами бывают вспышки агрессии.

— Я справлюсь, — ответил я и вошёл в палату.

Палата интенсивной терапии в психиатрическом отделении выглядела как помесь больничной комнаты и тюремной камеры, спроектированная кем-то с очень мрачным чувством юмора.

Голые стены, выкрашенные в депрессивный бежевый цвет, который, вероятно, кто-то когда-то назвал «успокаивающим». Окно с решёткой, сквозь которую едва пробивался свет уличного фонаря.

В центре палаты стояла кровать с металлическими ограждениями, к которым кожаными ремнями были пристёгнуты руки и ноги пациента. Толстые ремни, с металлическими пряжками, рассчитанные на то, чтобы удержать буйного человека в приступе агрессии.

Капельница с прозрачной жидкостью медленно капала, отсчитывая секунды, как метроном. Монитор в углу показывал сердечный ритм — учащённый, неровный, около девяноста ударов в минуту. Тахикардия, типичная для человека в состоянии постоянного стресса.

И сам пациент. Некогда, вероятно, представительный и ухоженный, из тех, кто следит за собой, посещает спортзал и носит дорогие костюмы. Сейчас его лицо было серым, осунувшимся, покрытым щетиной, которая уже начинала превращаться в неряшливую бороду. Под глазами залегли тёмные круги, такие глубокие, что казались синяками. Губы потрескались от обезвоживания.

Глаза, мутные от лекарств, всё равно метались по комнате, не находя покоя. Туда-сюда, туда-сюда, как у загнанного зверя, который ищет выход из ловушки. Губы беззвучно шевелились, произнося что-то похожее на молитву или проклятие.

— Уходите… уходите… они везде… они смотрят… — бормотал он, и голос его был хриплым, сорванным.

Но я смотрел не на физическую оболочку. Я смотрел на ауру.

И то, что видел, подтверждало мои худшие подозрения. Аура этого человека была разорвана. Не просто повреждена, не просто искажена болезнью, а именно разорвана, как ткань, сквозь которую продралось что-то голодное и злобное. В центре разрыва, присосавшись к энергетическим каналам, сидела тварь.

Астральная лярва. Размером с крупную крысу, хотя «размер» был понятием условным для существа из другого плана. Бесформенная, состоящая из сгустков тёмной энергии, похожих на клубки чёрного дыма. С множеством щупалец, которые проникали в разные части ауры, как корни дерева проникают в почву.

Она была не такой уж большой по меркам демонических сущностей. Мелкий паразит, можно сказать, плесень астрального мира. Но достаточно, чтобы свести человека с ума, и определённо достаточно, чтобы дать мне то, что мне нужно.

— Доктор Пирогов? — голос доктора Водовозовой за моей спиной. — Что-то не так?

Я понял, что стою неподвижно, уставившись на пациента, уже несколько секунд.

— Всё в порядке, — я подошёл к кровати, надевая перчатки из коробки на стене. Латексные, стандартные, размер L. — Стандартный неврологический осмотр. Проверю рефлексы, реакцию зрачков, менингеальные знаки (симптомы раздражения оболочек мозга).

— Я помогу, — она взяла офтальмоскоп (прибор для осмотра глазного дна) со стойки.

Идеально. Пока она будет отвлечена на медицинскую процедуру, сосредоточена на своей задаче, я проведу свою собственную операцию. Экзорцизм под прикрытием неврологического осмотра. Звучит как название дешёвого фильма ужасов.

— Посветите ему в глаза, — попросил я, становясь у изголовья кровати. — Сначала правый, потом левый. Мне нужно оценить зрачковый рефлекс.

Она наклонилась над пациентом, направляя узкий луч света в его правый глаз. Он дёрнулся, попытался отвернуться, замычал что-то нечленораздельное, но ремни держали крепко.

— Зрачки реагируют, — сообщила она. — Хотя несколько вяло…

В этот момент я положил свою руку ему на лоб.

Кожа была горячей, влажной от пота. Небольшое повышение температуры тела, вероятно, от постоянного стресса и истощения. Но это не имело значения.

Контакт.

Моё сознание скользнуло внутрь его ауры, как скальпель в рану. Я не произносил заклинаний, не чертил рун, не бормотал древние формулы. Всё происходило мысленно, на уровне чистой воли и намерения. Некромантия высшего порядка, невидимая для непосвящённых.

Лярва почувствовала меня сразу. Её щупальца напряглись, как струны. Она попыталась спрятаться глубже, зарыться в ткань ауры своего носителя, используя его как щит. Умная тварь. Инстинкт самосохранения.

Но я был быстрее. Некромантическая нить, тонкая, как паутинка, и прочная, как стальной трос, метнулась вперёд и обвила тварь. Она завизжала, не физически, а на астральном уровне, звуком, который мог бы свести с ума неподготовленного человека. Высокий, пронзительный вой, похожий на скрежет металла по стеклу.

Доктор Водовозова ничего не услышала. Она продолжала светить в глаза пациенту, не подозревая о битве, которая разворачивалась в сантиметрах от неё.

Я потянул. Лярва цеплялась за ауру пациента изо всех сил, не желая отпускать свою добычу. Её щупальца глубоко проникли в энергетические каналы, буквально вросли в них за недели паразитирования. Каждое из них нужно было отсечь, одно за другим.

Резким, точным движением, похожим на хирургический надрез, я «вырезал» первое щупальце. Лярва завизжала громче, её тело судорожно дёрнулось.

Второе щупальце. Третье. Четвёртое.

Она сопротивлялась яростно, впиваясь в ауру ещё сильнее, пытаясь удержаться. Но каждое отсечённое щупальце ослабляло её хватку.

Пятое. Шестое. Последнее.

Связь оборвалась с беззвучным хлопком, который я скорее почувствовал, чем услышал.

Лярва оказалась у меня в «руке», извивающаяся, верещащая, пытающаяся вырваться. Мерзкая тварь, сгусток тёмной энергии и чужого голода.

Я не стал её изгонять. Изгнание означало бы, что она вернётся в астральный план, отлежится, наберётся сил и найдёт себе новую жертву. Начнёт всё сначала, снова и снова.

Вместо этого я сжал её своей волей, как кулаком. Вложил в это сжатие последние крохи некромантической энергии. И сжёг. Превратил в пепел чистой силой воли, не оставив даже следа.

Вспышка. Беззвучный крик, оборванный на полуноте. Пустота.

Готово.

Весь процесс занял три секунды. Может быть, четыре. Не больше.

— Зрачки реагируют симметрично, — сообщила доктор Водовозова, выпрямляясь. — Это от седативных, наверное.

— Наверное, — согласился я, убирая руку со лба пациента.

И в этот момент он перестал дёргаться.

Перемена была мгновенной, разительной. Его тело расслабилось, напряжённые мышцы обмякли. Бормотание стихло. Глаза, до этого безумно метавшиеся по комнате, закрылись. Дыхание выровнялось, став глубоким и спокойным, как у человека, который наконец-то уснул после долгой, мучительной бессонницы.

Мониторы отразили перемену. Пульс упал с девяноста до шестидесяти пяти. Давление нормализовалось. Все показатели пришли в норму за считанные секунды.

— Что… — доктор Водовозова уставилась на экраны, не веря своим глазам. — Пульс нормализовался. Давление сто двадцать на восемьдесят. Он… он успокоился?

— Похоже на то, — я снял перчатки и бросил их в урну для медицинских отходов.

— Но как? — она повернулась ко мне, и в её глазах было искреннее недоумение. — Я ничего не делала. Вы тоже просто… осматривали его.

Я пожал плечами с видом человека, который видел подобное не раз и давно перестал удивляться. В глазах резко помутнело.

— Иногда организм сам справляется. Кризис миновал, и он просто… отпустил. Вы когда-нибудь видели, как лихорадка спадает за минуту? Тот же принцип, — я говорил, а сам понимал, что в любой момент могу упасть.

— Но это же невозможно… — она всё ещё смотрела на мониторы, как на явление инопланетян.

— В медицине много невозможного, — философски заметил я, хватаясь за поручень кровати. — До тех пор, пока оно не случается. Возможно, вы наконец подобрали правильную комбинацию препаратов, и они начали действовать. Накопительный эффект. Такое бывает.

Она хотела что-то сказать, но я не дал ей такой возможности.

— Понаблюдайте за ним, — я направился к выходу шатающейся походкой. — Если состояние стабилизируется в течение суток, можете постепенно снижать дозу нейролептиков. Думаю, энцефалит можно исключить. Это был острый психотический эпизод, который купировался сам.

Только бы моя теория сработала. Но почему ничего нет? Где вознаграждение? Я не могу же просто так… потратить… проценты Живы.

— А вы куда? — она шагнула за мной.

— У меня ещё вызовы, — я уже был в дверях. — Ночь длинная. Рад был помо…

Слово оборвалось на половине. Договорить или додумать я его не успел. Тьма поглотила меня.

Глава 7

Первой мыслью, пробившейся сквозь туман бессознательности, была простая констатация факта: я жив.

Второй мыслью было удивление этому обстоятельству.

Третьей — попытка понять, где именно я нахожусь и почему потолок надо мной выкрашен в тот особый оттенок казённого белого, который существует только в государственных учреждениях.

Я лежал на больничной койке. Жёсткий матрас, накрахмаленные простыни, запах хлорки и дезинфекции. В руку была воткнута игла капельницы, через которую в мою вену медленно капал физиологический раствор (изотонический раствор хлорида натрия, используемый для восполнения объёма циркулирующей крови). На пальце — датчик пульсоксиметра (прибора для измерения насыщения крови кислородом), подключённый к монитору, который мерно пикал в такт моему сердцебиению.

Кто-то нашёл меня. Кто-то притащил сюда и подключил к аппаратуре.

Интересно, как долго я был в отключке?

Я попытался пошевелиться, и мир немедленно качнулся, как палуба корабля в лёгкий шторм. Вестибулярный аппарат (орган равновесия во внутреннем ухе) всё ещё не полностью восстановился после критического падения Живы. Но это была уже не та смертельная слабость, которую я чувствовал перед отключкой. Что-то изменилось. Что-то определённо изменилось к лучшему.

И тут я услышал голоса.

— Гражданин, я в последний раз требую, отойдите от пациента! — голос был нервным, срывающимся на визг. — Мы обязаны его осмотреть!

— А я в последний раз объясняю, — второй голос был спокойным, почти ленивым, но с той особой интонацией, которая обещает большие неприятности тому, кто решит проверить её владельца на прочность, — вы к нему не прикоснётесь. Ждите лечащего врача.

Я повернул голову, игнорируя протестующее головокружение.

У моей кровати стоял Сергей, мой водитель. Он загораживал проход к койке своим массивным телом, сложив руки на груди, и смотрел на двух охранников больницы с выражением скучающего превосходства.

Охранники — два мужика средних лет в форменных куртках с надписью «Охрана» — явно пытались пройти к моей койке, но не решались. Что-то в позе Сергея, в его расслабленной готовности к насилию, останавливало их лучше любых слов.

— Это незаконное удержание! — не унимался первый охранник, тот, что был потолще. — Мы вызовем полицию!

— Вызывайте, — пожал плечами Сергей. — Я подожду.

— Вы не имеете права…

— Я имею право защищать своего работодателя, — перебил Сергей всё тем же ленивым тоном. — Который сейчас находится без сознания и не может сам о себе позаботиться. Когда он очнётся, то сам решит, с кем разговаривать. А пока стоим и ждём.

Второй охранник, помоложе и более нервный, положил руку на дубинку, висящую на поясе.

Сергей улыбнулся. Нехорошо улыбнулся.

— Попробуй, — предложил он почти ласково. — Давно не разминался.

Молодой охранник убрал руку с дубинки так быстро, словно та вдруг раскалилась докрасна.

Я не удержался от слабой усмешки. Верность — редкий товар в наше время. А Сергей, похоже, относился к своим обязанностям серьёзно.

— О, очнулись, Святослав Игоревич, — Сергей, заметив моё движение, повернул голову. В его голосе прозвучало явное облегчение. — А мы тут немного воюем. Ничего серьёзного.

— Вижу, — мой голос был хриплым, как у человека, который не пил несколько дней. — Что случилось?

— Вы упали в обморок, шеф. Прямо в коридоре больницы. Я нашёл вас и притащил сюда. Местные медики помогли, но потом… — он бросил красноречивый взгляд на охранников, — начались вопросы.

— Этот человек — самозванец! — толстый охранник, осмелевший от того, что я пришёл в себя, ткнул в меня пальцем. — Он проник в больницу под чужим именем! Представился консультантом из «Белого Покрова», а там его никто не знает!

Так. Блеф раскрылся. Что ж, рано или поздно это должно было случиться.

— Вы должны дождаться полиции! — продолжал охранник. — Это незаконное проникновение!

— Я врач, — сказал я, медленно приподнимаясь на локте. — И я оказал помощь вашему пациенту. Разве это преступление?

— Вы не имели права…

— Пациент жив? — перебил я.

— Что?

— Пациент из психиатрического отделения. Он жив?

Охранник замялся, переглянувшись с напарником.

— Ну… да. Говорят, ему стало лучше…

— Тогда я не вижу проблемы.

Я откинулся на подушку, чувствуя, как силы медленно возвращаются. Сосуд Живы пульсировал приятным теплом где-то глубоко внутри. Энергия текла, наполняла опустошённый резервуар.

Сработало. Мать моя некромантка, сработало.

Дверь палаты распахнулась с грохотом, который больше подошёл бы для ковбойского салона, чем для медицинского учреждения.

В палату влетел мужчина лет пятидесяти пяти, с красным лицом и вздувшимися венами на шее. Белый халат расстёгнут, галстук съехал набок, седые волосы растрёпаны. Все признаки острого эмоционального стресса с гипертензивным компонентом (повышением артериального давления на фоне сильных эмоций). Главврач, судя по бейджу на груди: «Петров Сергей Николаевич, главный врач ГКБ №7».

За ним, пытаясь не отстать, семенила доктор Водовозова — та самая уставшая женщина из психиатрического отделения, которую я так успешно обманул пару часов назад. Её лицо выражало смесь недоумения, испуга и профессионального любопытства.

— Что здесь происходит?! — взревел главврач, оглядывая палату. — Мне докладывают, что какой-то бандит захватил пациента?!

— Никакого захвата, — невозмутимо ответил Сергей. — Просто охраняю своего работодателя от чрезмерно любопытных граждан.

— Работодателя?! — главврач повернулся ко мне, и его лицо приобрело ещё более багровый оттенок. — Это он? Тот самый «консультант»?!

— Сергей Николаевич, — доктор Водовозова выступила вперёд, нервно теребя край халата. — Этот человек представился консультантом-неврологом из клиники «Белый Покров». Сказал, что вы его вызвали для осмотра пациента. Я провела его в палату интенсивной терапии…

— Я никого не вызывал! — главврач был уже на грани апоплексического удара. — Я даже не знаю, кто он такой!

— Вот именно, — вставил толстый охранник, почувствовав поддержку. — Самозванец! Проник в закрытое отделение под ложным предлогом!

Я лежал на койке, слушая этот хор обвинений, и позволял себе лёгкую внутреннюю усмешку. Ситуация была, конечно, щекотливой, но не безвыходной. Главное — сохранять спокойствие.

— Он осмотрел пациента, — продолжала доктор Водовозова, и в её голосе появились нотки недоумения. — Провёл неврологический осмотр. А потом… потом пациенту внезапно стало лучше. Просто… успокоился. Впервые за трое суток.

— Стало лучше? — главврач нахмурился.

— Да. Показатели нормализовались. Он спит спокойным сном. Без судорог, без бормотания, — она помолчала. — Я не понимаю, как это произошло.

Интересный поворот. Даже в момент разоблачения результаты моей работы играли мне на руку.

— Это ничего не меняет! — отрезал главврач, хотя его голос стал чуть менее уверенным. — Он проник в больницу обманом!

— Технически, — вмешался я, приподнимаясь на локте, — двери были открыты. Я просто вошёл. Как посетитель.

— В закрытое отделение?!

— Меня провела ваш сотрудник, — я кивнул на Водовозову. — По её собственной инициативе. После того, как я выразил обеспокоенность состоянием пациента.

Главврач повернулся к Водовозовой, и та побледнела.

— Он… он сказал, что вы его вызвали… я подумала…

— Вы подумали?! — взревел главврач. — Вы не проверили?! Не позвонили мне?!

Бедная женщина. Сейчас её будут распекать за мою находчивость. Немного жаль, но что поделать. В войне за выживание случаются побочные жертвы.

— Сергей Николаевич, — сказал я, прерывая начинающийся разнос. — Давайте посмотрим на ситуацию с практической стороны.

Он повернулся ко мне, всё ещё красный от ярости.

— А вы вообще молчите! Вы…

— Ваш пациент поступил с острым психозом, — продолжил я, игнорируя его гнев. — Был на максимальных дозах галоперидола (сильнодействующего антипсихотика) без улучшения. Резистентность к терапии (отсутствие реакции на лечение). Прогноз — неблагоприятный.

Главврач замолчал, поражённый моей осведомлённостью.

— Откуда вы…

— Сейчас, после моего осмотра, пациент спит спокойным сном. Показатели в норме. Прогноз значительно улучшился, — я позволил себе лёгкую улыбку. — Вопрос: хотите ли вы, чтобы история «самозванец вылечил безнадёжного пациента, которого ваши врачи не смогли стабилизировать за трое суток» попала в прессу?

Главврач побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел. Его лицо прошло через весь спектр оттенков за несколько секунд.

— Вы… вы мне угрожаете?!

— Констатирую факты, — пожал я плечами. — Решать вам.

Охранники переглядывались, не понимая, что происходит. Водовозова смотрела на меня с выражением человека, который начинает что-то подозревать, но боится озвучить свои подозрения. Сергей стоял всё так же невозмутимо, готовый к любому развитию событий.

Главврач молчал, обдумывая ситуацию. Я видел, как работает его мозг: скандал vs репутация, полиция vs пресса, праведный гнев vs здравый смысл.

Здравый смысл победил. Обычно он всегда побеждает.

Пока вокруг моей койки разворачивались политические баталии, я позволил себе заглянуть внутрь. Сосуд Живы.

Я сосредоточился, игнорируя внешний шум, и мысленно «потянулся» к тому внутреннему резервуару, который определял моё существование. Это было похоже на то, как проверяешь уровень заряда на телефоне — простое действие, ставшее привычкой.

Двадцать процентов.

Я едва не улыбнулся на виду у всех.

Двадцать процентов. Было один-два, стало двадцать. Разница — около восемнадцати процентов, полученных от изгнания астральной лярвы из бедняги в психиатрии.

Пока я был без сознания, проклятие продолжало работать. Благодарность пациента, освобождённого от паразита, достигла меня даже через барьер бессознательности. Энергия потекла в Сосуд, наполняя его медленно, но верно.

Теория подтвердилась окончательно.

За спасение от ножевого ранения, за вытаскивание человека с того света методами обычной медицины — ноль. Пустота. Ничего.

За изгнание астральной лярвы, за спасение души от сверхъестественного паразита — восемнадцать процентов. Щедро, очень щедро.

Правила изменились навсегда. Проклятие эволюционировало вместе со мной, подстроившись под мой новый уровень силы. Теперь оно требовало «особой» пищи — спасения от магических угроз, а не от банальных физических.

Что ж. По крайней мере, теперь я знаю правила игры.

Можно планировать. Можно адаптироваться. Можно даже выживать.

Я вернул внимание к внешнему миру, где главврач всё ещё пытался решить, что делать с неудобным гостем.

Я сел на койке, чувствуя, как мир слегка покачивается, но уже не так сильно, как раньше. Двадцать процентов Живы — немного, но достаточно для базового функционирования.

Капельница всё ещё была подключена к моей руке. Я посмотрел на неё с профессиональным интересом. Физраствор, судя по надписи на пакете. Плюс, вероятно, что-то для поддержания давления — вазопрессоры (препараты, повышающие артериальное давление), если судить по второму порту в системе.

Стандартный протокол для пациента, найденного без сознания. Ничего лишнего.

Я аккуратно снял пластырь, фиксирующий иглу, и вытащил катетер из вены. Несколько капель крови выступили на месте прокола, но я прижал их марлевым тампоном, который нашёл на прикроватной тумбочке.

— Что вы делаете?! — взвизгнула Водовозова. — Вам нельзя вставать! Вы были без сознания!

— Был, — согласился я, поднимаясь с койки. Ноги держали. Голова была ясной. — Теперь — нет.

Я огляделся в поисках своей одежды. Пальто висело на крючке у двери, ботинки стояли под койкой. Кто-то заботливо снял их с меня, пока я был в отключке.

— Вы не можете просто уйти! — главврач снова начал багроветь. — Мы должны провести обследование! У вас мог быть инсульт, инфаркт, гипогликемическая кома (критическое падение уровня сахара в крови)…

— У меня было переутомление, — спокойно ответил я, надевая пальто. — Ничего серьёзного. Спасибо за заботу, но я в порядке.

— Я не могу вас отпустить под мою ответственность! — вдруг сообразил он.

— Тогда не отпускайте, — я застегнул пуговицы. — Я ухожу под свою.

Сергей уже стоял у двери, готовый к отходу. Охранники топтались в стороне, не зная, что делать. Формально они должны были меня задержать. Практически никто не горел желанием связываться с человеком, которого охранял такой решительный телохранитель.

— Стоять! — главврач предпринял последнюю попытку. — Вы должны дождаться полиции! Это незаконное проникновение!

Я остановился у двери, полуобернувшись.

— Сергей Николаевич, — сказал я почти дружелюбно. — Давайте начистоту. Вы можете вызвать полицию. Можете написать заявление. Можете устроить скандал.

Он набрал воздуха, готовясь ответить.

— Но тогда, — продолжил я, не давая ему вставить слово, — вам придётся объяснять, как «самозванец» прошёл через все ваши посты, как ваш врач провела его в закрытое отделение без проверки документов, и как этот самый «самозванец» за пять минут стабилизировал пациента, которого ваша команда не могла вылечить трое суток.

Пауза.

— А ещё вам придётся объяснять, почему ваш охранник сидит на посту и читает журналы с девицами вместо того, чтобы проверять посетителей, — продолжил я.

Главврач побледнел. Он явно не знал об этой детали.

— И наконец, — я улыбнулся, — вам придётся объяснять, почему вы держите в психиатрическом отделении пациента с симптомами, которые не поддаются стандартной терапии, и не удосужились вызвать консультанта для дифференциальной диагностики.

— Я…

— Или, — я развёл руками, — мы можем просто забыть об этом инциденте. Я ухожу. Вы не видели меня. Пациент пошёл на поправку благодаря «правильно подобранной терапии вашей команды». Все счастливы.

Главврач стоял, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Водовозова смотрела на меня с выражением человека, который только что увидел фокус и пытается понять, как он был сделан. Охранники переглядывались, явно надеясь, что им не придётся принимать никаких решений.

— Всего доброго, — сказал я и вышел из палаты.

Сергей последовал за мной, и никто не попытался нас остановить.

Машина ждала нас на парковке для персонала, прямо под знаком «Стоянка запрещена».

Сергей открыл мне заднюю дверь, и я забрался внутрь, чувствуя, как усталость накатывает волной. Двадцать процентов Живы — достаточно для функционирования, но недостаточно для того, чтобы чувствовать себя по-настоящему бодрым.

Сергей сел за руль, завёл двигатель.

— Куда едем, шеф?

— «Северный Форт», — ответил я, откидываясь на сиденье. — Нужно вернуться на базу.

— Понял.

Машина тронулась, выезжая с парковки. Ночная Москва за окном была почти пустой, только редкие такси и поздние прохожие.

Мы ехали в молчании несколько минут. Я смотрел в окно, обдумывая события прошедших часов. Новые правила проклятия. Изменившаяся реальность. Охота на сверхъестественное.

— Сергей, — наконец сказал я. — Спасибо.

Он бросил на меня взгляд через зеркало заднего вида.

— За что, шеф?

— За верность. Ты мог просто уехать, когда я отключился. Или сдать меня охране. Или вызвать полицию. Вместо этого ты охранял меня, пока я был без сознания, и отбивал атаки местного персонала.

Он пожал плечами, не отрывая взгляда от дороги.

— Это моя работа, шеф. Ярк сказал охранять вас. Я охраняю.

— Большинство людей интерпретировали бы «охранять» как «довезти до места и ждать в машине». Ты пошёл дальше.

Сергей помолчал, обдумывая ответ.

— Ну… — он почесал затылок. — Если бы не ваш костяной друг, я бы вообще не узнал, что что-то случилось.

Я нахмурился.

— Костяной друг?

— Ну, эта… ящерица. Скелет ящерицы, — он поёжился. — Жуткая тварь, если честно. Появилась прямо в салоне машины, когда я вас ждал. Я чуть инфаркт не получил.

Нюхль. Конечно.

— И что он сделал?

— Начал царапать когтями по стеклу. Я сначала думал прогнать его, а потом смотрю — он буквы выцарапывает, — Сергей покачал головой с выражением человека, который до сих пор не может поверить в то, что видел. — «ХОЗЯИН УПАЛ». Вот так, корявыми буквами прямо на лобовом стекле. Я сразу понял, что вам нужна помощь.

Верный Нюхль. Побежал за помощью, нашёл единственного человека, который мог мне помочь.

Я открыл карман. Нюхль лежал там, свернувшись в клубок, его костяной хвост обвивал тело. Он поднял голову, и зелёные огоньки в его глазницах вспыхнули ярче.

— Спасибо, — сказал я ему тихо. — Ты молодец.

Он щёлкнул челюстями, принимая похвалу, и снова свернулся в клубок.

Мы ехали дальше в молчании. Москва за окном постепенно сменялась пригородами, пригороды — загородными дорогами. «Северный Форт» был уже близко.

— Шеф, — Сергей нарушил тишину. — Можно вопрос?

— Валяй.

— Что вы делали в той больнице? В психиатрическом отделении?

Я задумался, как ответить. Правда была слишком странной для человека, не посвящённого в тонкости некромантии. Ложь — слишком очевидной.

— Помогал пациенту, — сказал я наконец. — Которому обычная медицина не могла помочь.

— Тот псих? Хромов?

— Он не псих. Он был болен особой болезнью. Теперь он здоров.

Сергей помолчал, обдумывая мои слова.

— Вы странный человек, шеф, — сказал он наконец. — Но хороший. Это видно.

— Спасибо за оценку, — усмехнулся я.

«Северный Форт» показался впереди — тёмная громада бывшего военного объекта, скрытая среди деревьев. Ворота открылись при нашем приближении, охранники узнали машину.

— Высади меня у главного входа, — сказал я Сергею. — И отдыхай. Ты заслужил.

— А вы, шеф?

— А у меня ещё есть дела.

Комната для допросов располагалась на третьем подземном уровне «Северного Форта». Бетонные стены, тусклый свет единственной лампы, запах сырости и страха. Никаких окон, никакой мебели, кроме двух стульев и стола между ними. Классический интерьер для разговоров, которые лучше не записывать.

Саблин сидел на одном из стульев, пристёгнутый наручниками к металлическому кольцу в столешнице. Выглядел он паршиво: трёхдневная щетина, синяки под глазами, мятая одежда. Его холёный аристократический вид исчез без следа, сменившись обликом загнанного зверя.

Я вошёл в комнату, и его голова дёрнулась в мою сторону. В его глазах мелькнул страх, который он попытался скрыть за маской презрения.

— О, некромант пожаловал, — процедил он. — Решил навестить пленника?

— Решил задать несколько вопросов, — я сел на второй стул, положив руки на стол. — И получить на них ответы.

— С чего ты взял, что я буду отвечать?

Я позволил себе лёгкую улыбку.

— Помнишь тот страх? — спросил я тихо. — Тот ужас, который ты испытал, когда мы впервые оказались, так сказать, наедине?

Саблин побледнел. Его руки, скованные наручниками, дрогнули.

— Это был… это был трюк…

— Это была демонстрация, — поправил я. — Малая часть того, на что я способен.

Я встал, обошёл стол и остановился рядом с ним. Он попытался отодвинуться, но наручники не позволили.

— Я могу вернуть этот страх, — продолжил я, наклоняясь к его уху. — Сделать его постоянным. Навсегда. Ты будешь жить в ужасе каждую секунду, каждый день, до конца своей жизни. Не сможешь есть, спать, думать. Просто бесконечный, всепоглощающий страх.

Я положил руку ему на лоб.

Саблин дёрнулся, как от удара током.

— Н-нет… — его голос сорвался на хрип. — Пожалуйста…

— Тогда говори. Всё, что знаешь. С самого начала.

Он молчал секунду, две, три. Я чувствовал, как под моей ладонью пульсирует его страх, как потеет его кожа, как бьётся его сердце в паническом ритме тахикардии (учащённого сердцебиения).

— Хорошо! — он почти выкрикнул это слово. — Хорошо, я всё расскажу! Только убери руку!

Я убрал руку и вернулся на своё место.

— Слушаю.

Саблин несколько секунд просто дышал, пытаясь успокоиться. Его руки всё ещё дрожали, но голос постепенно становился твёрже.

— Воронки… — начал он. — Ты думаешь, они просто собирают энергию?

— А это не так?

— Это только часть правды, — он сглотнул. — Маленькая часть.

Я ждал, не перебивая.

— Воронки… они не просто собирают. Они заражают, — продолжил он.

— Заражают?

— Людей. Живых людей вокруг них, — его голос стал торопливым, как будто он боялся, что не успеет всё рассказать. — Воронки излучают… что-то. Какую-то энергию. Она проникает в людей, меняет их.

— Меняет как?

— Делает их… восприимчивыми. Злыми. Агрессивными, — он облизнул пересохшие губы. — Сначала незаметно. Человек просто становится раздражительным. Потом — вспышки гнева. Потом — неконтролируемая агрессия. И в конце концов…

— Что в конце концов?

— В конце концов они становятся податливыми, — Саблин посмотрел мне в глаза, и в его взгляде была неподдельная мука. — Податливыми к влиянию Ордена. Их можно направлять. Контролировать. Через воронки.

Я замер, осмысливая услышанное.

— Ты хочешь сказать…

— Орден не просто собирает энергию, — перебил он. — Орден готовит армию. Армию безумцев, которых можно активировать одним сигналом. По всей Москве. Одновременно.

Кусочки головоломки начали складываться в моей голове.

Безумие призраков на кладбище, усиленное энергией воронки. Агрессия, насилие, хаос. Воронка рядом с детским садом, бр-р-р.

Всё это было не случайностью. Всё это было… репетицией.

— Сколько людей? — спросил я. — Сколько человек уже… заражены?

— Не знаю точно, — Саблин покачал головой. — Тысячи. Может, десятки тысяч. Все, кто живёт или работает рядом с воронками. Все, кто проходит мимо них каждый день.

Тысячи людей. Может, десятки тысяч обычных москвичей, которые даже не подозревают, что их разум медленно отравляется невидимым излучением.

— И когда они планируют… активацию?

— Не знаю, — он снова покачал головой. — Я был не так высоко в иерархии. Знаю только, что это будет скоро.

Я откинулся на спинку стула, глядя на Саблина, но не видя его. В моей голове разворачивалась картина апокалипсиса.

Тысячи людей, одновременно сходящих с ума. Выходящих на улицы с оружием, с ножами, с голыми руками. Нападающих на всех вокруг, убивающих, разрушающих. Хаос, паника, кровь.

И посреди этого хаоса — Орден Очищения, готовый выступить в роли «спасителей». Готовый взять власть над руинами.

— Так вот оно что… — прошептал я.

Они не просто строили энергетическую сеть. Не просто собирали Живу для своих ритуалов.

Они создавали армию. Армию безумцев, управляемую через воронки. Идеальное оружие — невидимое, неотслеживаемое, которое нельзя остановить обычными средствами.

Теперь всё встало на свои места.

Глава 8

Саблин сидел передо мной, сломленный и опустошённый, как выжатая тряпка после генеральной уборки.

Но мои мысли были уже далеко от этого жалкого человека. Они парили где-то над Москвой, над точками на карте, каждая из которых медленно отравляла город невидимым ядом.

Это не просто сбор энергии. Не просто подготовка к какому-то грандиозному ритуалу. Нет, всё было куда изощрённее, куда страшнее.

Они заражали город безумием. Агрессией и страхом. Каждая воронка была как гнойный нарыв на теле мегаполиса, и из этого нарыва сочился невидимый яд, проникающий в души людей, живущих рядом. Медленно, незаметно, капля за каплей.

Идеальное биологическое оружие, только вместо бактерий — тёмная энергия. Вместо эпидемии — психическая пандемия. Инкубационный период — недели, может, месяцы. А потом — взрыв. Одновременный, неостановимый.

Тысячи людей, сходящих с ума в один момент. Выходящих на улицы с оружием, с ножами, с чем попало. Убивающих, разрушающих, сеющих хаос.

И посреди этого хаоса — Орден Очищения, готовый выступить в роли спасителей. Готовый взять власть над руинами города, над обезумевшей толпой.

А я должен это остановить.

Проклятие не просто повысило ставки. Оно дало мне цель. Направило меня.

Оно хочет, чтобы я стал санитаром этого мира.

Не просто спасал отдельных людей от ножевых ранений и инфарктов. Не просто вытаскивал умирающих с того света обычными медицинскими методами. Нет, теперь моя задача — спасать целые города от магической чумы. Спасать души, разумы, саму ткань реальности от сверхъестественной заразы.

Вот почему оно изменило правила. Вот почему теперь платит только за сверхъестественное.

Оно ведёт меня. И цена за отказ будет страшнее простой смерти.

Забавно, если подумать. Тысячу лет назад я был Архиличем Тёмных Земель, источником страха и смерти для всего живого. Теперь я должен стать защитником этого самого живого.

Какая ирония. Какой изящный поворот судьбы.

Наложенное проклятие в наказание превратило меня в защитника города.

Мать моя некромантка. Если бы мои враги тысячелетней давности могли это видеть, они бы умерли от смеха. Хотя нет, они уже мертвы. Я лично об этом позаботился.

Я посмотрел на свои руки. Те самые руки, которые когда-то поднимали армии мёртвых. Те самые руки, которые теперь спасают жизни.

Что ж. Если проклятие хочет, чтобы я охотился на воронки — буду охотиться. Если оно хочет, чтобы я спасал города — буду спасать. Не потому, что я вдруг стал благородным альтруистом. А потому, что это единственный способ выжить.

Прагматизм, как всегда, побеждает идеализм.

Я вернул внимание к Саблину, который всё это время сидел, уставившись в пол, как побитая собака.

— Остался один вопрос, — сказал я, и мой голос прозвучал холоднее, чем я планировал.

Он поднял голову. В его глазах плескался страх, смешанный с надеждой. Надеждой на то, что пытка закончилась. Что я, наконец, оставлю его в покое.

Наивный.

— Почему Альтруист так отчаянно пытался тебя спасти? — задал я следующий вопрос.

Саблин моргнул. Вопрос явно застал его врасплох.

— Что? — он сделал вид, что ничего не понял.

— Ты слышал. Когда мы захватили тебя, Альтруист бросил всё и лично пришёл на твоё спасение. Ради чего?

Он молчал, переваривая мои слова.

— Я… я не знаю, — наконец выдавил он. — Честно, не знаю. Я просто техник. Специалист по настройке воронок. Ничего особенного.

— Ничего особенного, — повторил я задумчиво. — И всё же Альтруист рисковал многим ради тебя.

— Может, я просто ценный специалист? — в его голосе звучала неуверенность. — Хорошие техники на дороге не валяются…

— Техников можно заменить, — отрезал я. — Обучить новых. А Альтруист действовал так, будто ты незаменим. Будто потерять тебя — настоящая катастрофа.

Саблин побледнел ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уже.

— Я не понимаю… я правда не понимаю…

Я смотрел на него, сканируя ауру потоками некромантической энергии. Обычная аура обычного мага средней руки. Никаких видимых аномалий, никаких скрытых печатей или меток. На первый взгляд — ничего особенного.

Но первый взгляд часто обманывает.

— Возможно, тебя водили за нос, — сказал я медленно. — Возможно, в тебе есть что-то, о чём ты сам не знаешь.

— Что? — он уставился на меня с искренним недоумением.

— Какой-то артефакт, внедрённый в твоё тело. Или магический маяк, вшитый в ауру. Или ментальная закладка, спрятанная в подсознании, — я пожал плечами. — Вариантов много.

Саблин открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл.

— Но… я бы знал… я бы почувствовал…

— Не обязательно. Хороший специалист может спрятать имплант так, что носитель никогда о нём не узнает, — я наклонился ближе. — Вопрос в том, хочешь ли ты узнать правду?

Он сглотнул.

— Как?

— У меня есть специалист. Он может провести полное сканирование. Найти то, что спрятано, — я выпрямился. — Но это твой выбор. Либо ты сотрудничаешь, и мы выясняем, что делает тебя таким ценным для Ордена. Либо…

Я не договорил, но мой взгляд сказал всё за меня.

Саблин вздрогнул, вспоминая пережитый ужас.

— Я… я согласен. Сканируйте. Делайте что хотите. Только…

— Только что? — нахмурился я.

— Только не оставляйте меня наедине с этим… с этим страхом.

Я кивнул и направился к двери.

— Подумай над моим предложением, — бросил я через плечо. — У тебя есть время до утра.

Дверь закрылась за мной с глухим лязгом.

Лаборатория доктора Мёртвого располагалась двумя этажами ниже, в самом сердце подземного комплекса.

Я спустился по металлической лестнице, чувствуя, как с каждым шагом усиливается знакомый запах формальдегида, озона и чего-то неуловимо потустороннего. Запах некромантии, который не спутаешь ни с чем другим.

Дверь в лабораторию была приоткрыта. Изнутри доносились бормотание, звон стекла и периодические вспышки синеватого света.

Я толкнул дверь и вошёл.

Всеволод Мёртвый носился вокруг своего конструкта, как наседка вокруг цыплёнка. Его тощая фигура в мятом халате металась между ритуальным столом и многочисленными приборами, расставленными по всему помещению. Седые волосы торчали во все стороны, очки съехали на кончик носа, а на лице застыло выражение крайней озабоченности.

Конструкт — массивная фигура, собранная из частей разных тел и усиленная металлическими элементами — лежал на столе, опутанный светящимися рунами. Руны пульсировали слабым синеватым светом, но самого конструкта эти пульсации, похоже, не впечатляли. Он лежал неподвижно, как и положено мёртвому телу.

— Всеволод, — позвал я.

Мёртвый подпрыгнул от неожиданности, чуть не опрокинув стойку с колбами.

— О, Святослав Игоревич! — он повернулся ко мне, и его глаза за толстыми линзами очков выражали смесь радости и отчаяния. — Как хорошо, что ты зашёл! Я в тупике!

— Что случилось?

— Конструкт! — он взмахнул руками, едва не задев меня по лицу. — Я не понимаю! Он поглощает энергию, но не пробуждается! Ритуал привязки идёт уже третьи сутки, а он даже глазом не моргнул!

Я подошёл к столу, осматривая руническую схему. Сложная работа, этого не отнять. Мёртвый был талантливым некромантом, пусть и несколько эксцентричным.

— Покажи схему питания, — попросил я.

Он торопливо развернул передо мной чертёж, испещрённый символами и формулами. Я просматривал линии энергетических потоков, отмечая узловые точки и места соединений.

— Вот здесь, — я ткнул пальцем в один из узлов. — Ты замкнул контур преждевременно. Энергия входит, но не распределяется по телу. Застаивается в центральном резервуаре.

Мёртвый уставился на чертёж, потом на меня, потом снова на чертёж.

— Но… но я следовал классической схеме Морозова… из тех книг, что ты рекомендовал.

— Морозов работал с обычными трупами, — я взял мел и начал вносить коррективы прямо на руническом круге. — А ты собрал химеру из разных тел. Им нужны разные частоты энергии для активации. Вот, смотри…

Я добавил несколько дополнительных символов, создавая ответвления от основного потока. Руны замерцали ярче, перестраиваясь в новую конфигурацию.

— Теперь энергия будет распределяться равномерно по всем частям, — объяснил я. — Дай ему ещё сутки. Если не очнётся, приходи, посмотрим вместе.

Мёртвый смотрел на мои изменения с выражением человека, который только что увидел, как гениальное решение проблемы было найдено за тридцать секунд.

— Святослав Игоревич… — прошептал он благоговейно. — Ты гений.

— Просто опыт, — отмахнулся я. За тысячу лет практики начинаешь замечать такие вещи.

Он закивал так энергично, что очки едва не слетели с носа.

— Всеволод, — я перешёл к главному. — У меня для тебя работа.

— Всё что угодно! — он выпрямился, готовый служить.

— Наш пленник, Саблин. Мне нужно, чтобы ты его просканировал. Полностью.

— Просканировал?

— На предмет скрытых артефактов, магических имплантов, ментальных закладок. Всего, что может быть спрятано в его теле или ауре.

Мёртвый задумался, потирая подбородок.

— Это потребует времени… и деликатности. Некоторые закладки реагируют на сканирование и могут самоуничтожиться вместе с носителем.

— Именно поэтому я прошу тебя, — я посмотрел ему в глаза. — Сделай это незаметно. Чтобы он не понял, что его изучают. Можешь представиться врачом, который проверяет его здоровье. Или придумай что-то ещё.

Лицо Мёртвого расплылось в улыбке, которая на ком-то другом выглядела бы пугающе, а на нём казалась почти детской.

— О, это будет интересно! Скрытое сканирование — мой любимый вид работы!

Я не стал спрашивать, почему это его любимый вид работы. Некоторые вещи лучше не знать.

— Результаты доложи мне лично. Как можно скорее.

— Будет сделано!

Я кивнул и направился к выходу, оставляя Мёртвого наедине с его конструктом и новым заданием.

Комната Анны находилась на первом подземном уровне, в жилом секторе базы.

Я постучал в дверь, ожидая ответа. Тишина. Я постучал снова.

— Войдите, — раздался её голос, приглушённый и сонный.

Я открыл дверь и вошёл.

Комната была небольшой, но уютной. Кто-то из людей Ярка постарался создать хотя бы минимальный комфорт: мягкое кресло в углу, настольная лампа с тёплым светом, пара картин на стенах. Не дворец, конечно, но и не камера.

Анна полусидела на кровати, опираясь на подушки. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но при виде меня она улыбнулась.

— Святослав, — она протянула ко мне руки. — Ты вернулся.

Я подошёл и сел на край кровати, беря её ладони в свои.

— Как ты себя чувствуешь?

— Устала, — она пожала плечами. — Отец… разговор был тяжёлым.

Я кивнул. Бестужев, конечно, не мог просто так отпустить дочь. Наверняка был долгий, эмоциональный разговор, полный упрёков и требований объяснений.

— Он злится?

— Злился, — она вздохнула. — Теперь просто… разочарован. Говорит, что я опозорила семью.

— А ты?

Она посмотрела мне в глаза.

— А я сказала ему, что люблю тебя. И что ребёнок — это моё решение, а не его.

Храбрая женщина. Я чувствовал гордость за неё, смешанную с беспокойством. Она всё-таки рассказала раньше времени. Решилась на это.

— Тебе нельзя волноваться, — я положил руку ей на живот, делая вид, что это просто заботливый жест.

На самом деле я сканировал её состояние потоками Живы.

Плод развивался нормально. Всё по расписанию. Сердцебиение плода в пределах нормы для этого срока. Гормональный фон матери стабилен. Никаких признаков угрозы прерывания, никаких аномалий в энергетических потоках.

Всё в порядке. Слава тьме.

— Ты опять меня сканируешь, — сказала Анна с лёгкой улыбкой.

Я поднял бровь.

— Как ты догадалась?

— У тебя лицо становится таким… сосредоточенным. Профессиональным, — она сжала мою руку. — Всё в порядке?

— Всё отлично, — я позволил себе улыбнуться. — Ребёнок здоров. Ты тоже. Просто отдыхай и не нервничай.

— Легко сказать, — она закатила глаза. — Когда вокруг война, заговоры и мой отец, который готов убить моего… — она запнулась, подбирая слово.

— Любовника? — предложил я.

— Я хотела сказать «будущего мужа», — она посмотрела на меня с вызовом. — Если ты, конечно, планируешь сделать мне предложение. Когда-нибудь.

Мать моя некромантка. Тысячу лет жизни, а женщины всё ещё способны застать меня врасплох.

— Я планирую, — ответил я наконец. — Когда всё это закончится.

Она улыбнулась той особой улыбкой, которая говорит «я знала, что ты это скажешь».

— Тогда постарайся не умереть до того, как сделаешь предложение. Было бы обидно.

— Постараюсь, — пообещал я.

Я наклонился и поцеловал её в лоб.

— Отдыхай. Мне нужно идти.

— Куда?

— Работа. Ничего опасного.

Она посмотрела на меня скептически, но не стала спорить.

— Будь осторожен.

— Как всегда.

Общий зал «Северного Форта» представлял собой бывший командный центр времён войны с Британией: бетонные стены, низкий потолок, огромный стол с картой Москвы и окрестностей.

Моя боевая команда уже собралась вокруг стола, когда я вошёл.

Кирилл стоял слева, его светлая аура мерцала мягким золотистым светом. За последние дни он заметно окреп, магический резерв восстановился. Мальчик превращался в настоящего боевого мага.

Костомар возвышался справа, его массивный костяной остов поблёскивал в свете ламп. После ремонта он выглядел даже лучше, чем до боя: Мёртвый заменил несколько повреждённых костей на более прочные, усилил суставы металлическими пластинами.

— Хозяин, — пробасил он, склоняя череп в приветствии.

Ростислав парил у потолка, его полупрозрачная фигура едва заметно колыхалась. Призрак был в отличной форме, плотнее и материальнее, чем когда-либо.

Вольдемар стоял в углу, неподвижный как статуя. Мой зомби-телохранитель регенерировал полностью, его серая кожа больше не была изодрана в клочья.

И наконец, Сергей — мой верный водитель, который оказался куда полезнее, чем просто шофёр. Он стоял чуть в стороне, со скрещёнными на груди руками, и его глаза профессионально оценивали каждого присутствующего.

— Итак, — начал я, подходя к столу с картой. — Охота начинается.

Все взгляды обратились ко мне.

— Воронки, — я указал на отметки на карте. — Четырнадцать штук было изначально. Три мы уже уничтожили: в «Новой Заре», на кладбище и у детского сада.

— Осталось одиннадцать, — подсчитал Кирилл.

— Верно. И мы должны закрыть их все.

— Все? — Костомар повернул череп. — Это много работы, хозяин.

— Много, — согласился я. — Поэтому начнём с малого. Нам нужно отработать тактику, проверить слаженность команды. И… — я помолчал, — проверить одну мою теорию.

— Какую теорию? — спросил Кирилл.

— Пока не важно. Узнаете, если подтвердится.

Теория заключалась в том — получу ли я всё-таки Живу. Я наклонился над картой, изучая отметки.

— Вот эта, — я ткнул пальцем в точку на северо-западной окраине города. — Старая водонапорная башня. Заброшенная территория, минимум гражданских поблизости. По нашим данным, воронка там небольшая, одна из самых слабых.

— Почему начинаем со слабой? — спросил Сергей. — Не лучше ли сразу ударить по главной?

— Потому что мы не знаем своих возможностей, — объяснил я терпеливо. — Команда не работала вместе в полную силу. Нужна разминка.

— Как в медицине. Сначала простая операция, потом сложная, — Кирилл кивнул с пониманием.

— Именно.

Я выпрямился, оглядывая свою маленькую армию.

— Выезжаем через час. Оружие, амулеты, всё что нужно — берите с собой. Вопросы?

Тишина. Нет вопросов.

— Отлично. Готовьтесь, — велел я.

Мы уже направлялись к выходу, когда нас догнал знакомый голос.

— Святослав!

Я обернулся. Анна шла по коридору, её шаги были быстрыми, почти бегущими. На ней была куртка поверх домашней одежды, а лицо выражало решимость.

— Я с вами, — объявила она, останавливаясь передо мной.

— Нет.

— Святослав…

— Нет, — повторил я твёрже. — Ты остаёшься здесь.

Её глаза вспыхнули.

— Я маг воздуха! Я могу быть полезна! Могу создавать щиты, сбивать противников с ног…

— Ты беременна, — перебил я, понижая голос, чтобы остальные не слышали. — Любое магическое усилие может навредить ребёнку.

Она открыла рот, готовясь спорить.

— Анна, — я взял её за плечи, глядя в глаза. — Послушай меня. Я не сомневаюсь в твоих способностях. Ты сильный маг, я это знаю. Но сейчас ты несёшь в себе нашего ребёнка. И это важнее любой битвы.

— Но…

— Ты нужна мне здоровой и в безопасности, — продолжил я. — Если с тобой что-то случится… если с ребёнком что-то случится… я никогда себе этого не прощу.

Она смотрела на меня, и в её глазах боролись гнев и понимание.

— Это нечестно, — наконец сказала она тихо.

— Знаю.

— Ты используешь ребёнка как аргумент.

— Да. Потому что это работает.

Она фыркнула, но я видел, как напряжение уходит из её плеч.

— Ты невозможный человек, Святослав Пирогов.

— Слышал это не раз.

Она вздохнула, опуская голову.

— Ладно. Я остаюсь. Но если ты не вернёшься живым, я найду способ вытащить тебя с того света и убить снова. Лично.

— Договорились.

Я наклонился и поцеловал её, быстро, но нежно.

— Жди меня. Скоро вернусь.

Она кивнула, отступая назад. Её глаза были влажными, но она не плакала. Сильная женщина. Моя женщина.

Я развернулся и пошёл к выходу, чувствуя на спине её взгляд.

Водонапорная башня возвышалась над заброшенной промзоной, как памятник имперской индустриализации.

Ржавый металл, облупившаяся краска, разбитые окна. Вокруг располагались пустые корпуса бывших заводов, заросшие бурьяном дворы, покосившиеся заборы. Идеальное место для тёмного ритуала: безлюдное, забытое, никому не нужное.

Мы подъехали на двух машинах и остановились в сотне метров от башни. Воронка была видна даже невооружённым глазом — тёмный водоворот энергии, медленно вращающийся над крышей башни. Небольшой, метра три в диаметре, с тусклым фиолетовым свечением по краям.

По сравнению с теми монстрами, что мы уничтожали раньше, эта выглядела почти безобидной. Как щенок рядом со взрослым волком.

Но даже щенок может укусить, если его недооценить.

— Слушайте внимательно, — я собрал команду вокруг себя. — Сегодня работаете вы. Я только наблюдаю и координирую.

Кирилл удивлённо поднял брови.

— Вы не будете участвовать?

— Буду. Но только на финальном этапе, — я обвёл их взглядом. — Мне нужно видеть, как вы работаете вместе. Где сильные стороны, где слабые. Это тренировка, а не настоящий бой.

Костомар кивнул, его челюсть скрипнула.

— Понятно, хозяин. Покажем, на что способны.

— Вот и отлично, — я указал на башню. — Кирилл, твоя задача — световые барьеры. Не давай энергии воронки расползаться, держи её в ограниченном пространстве.

— Понял.

— Костомар, Вольдемар — физические удары по якорям. Воронка держится на энергетических точках в основании башни. Найдите их и разрушьте.

— Будет сделано, — Костомар ударил кулаком о ладонь, производя звук, похожий на столкновение двух камней.

— Ростислав — разведка и атака уязвимых узлов. Ты можешь проникать туда, куда другие не доберутся. Ищи слабые места в структуре воронки.

Призрак склонил голову в знак согласия.

— А вы, шеф? — спросил Сергей.

— Я буду страховать. И нанесу финальный удар, когда воронка ослабнет достаточно, — я посмотрел на небо. Солнце клонилось к закату. — Начинаем.

Команда двинулась к башне, занимая заранее обговорённые позиции.

Кирилл остановился в пятидесяти метрах от основания и поднял руки. Золотистое сияние вспыхнуло вокруг него, формируясь в светящийся барьер, который начал охватывать башню полукругом.

Воронка среагировала мгновенно. Тёмные щупальца энергии метнулись к барьеру, пытаясь пробить его, разорвать, уничтожить. Но Кирилл держал. Его лицо напряглось от усилия, но барьер стоял твёрдо.

Молодец, парень. Хорошо тренировался.

Костомар и Вольдемар обошли башню с двух сторон, приближаясь к основанию. Я видел, как Костомар остановился у одной из опор, примеряясь для удара.

— Нашёл, хозяин! — крикнул он. — Здесь один из якорей!

— Бей!

Костомар размахнулся и обрушил кулак на опору. Удар был такой силы, что бетон треснул, а металлическая арматура внутри согнулась. Воронка над башней дрогнула, её вращение замедлилось.

С другой стороны Вольдемар молча делал то же самое. Его удары были не такими мощными, но более точными. Он бил в определённые точки, ослабляя структуру методично и последовательно.

Ростислав тем временем проник внутрь воронки, его полупрозрачная фигура скользила между потоками тёмной энергии. Он искал центр, ядро, точку уязвимости.

— Нашёл! — его голос прозвучал странно, искажённый энергетическими помехами. — Центральный узел на вершине башни!

— Атакуй! — крикнул я.

Призрак устремился к центру воронки. Его форма начала светиться, собирая энергию для удара. А потом он ударил на эфирном уровне, разрывая энергетические связи изнутри.

Воронка взвыла. Это был беззвучный вой, который я скорее почувствовал, чем услышал. Она начала дёргаться, терять форму, разваливаться на куски.

Пора.

Я шагнул вперёд, собирая некромантическую энергию в кулак. Один точный удар — это всё, что требовалось.

Воронка была уже почти мертва. Её якоря разрушены, центральный узел повреждён, защитные барьеры прорваны. Она держалась на последнем издыхании, как пациент в терминальной стадии.

Я ударил.

Чистая некромантическая сила, сконцентрированная в одной точке, пронзила воронку насквозь. Это было похоже на то, как игла прокалывает воздушный шарик — один укол, и всё кончено.

Воронка беззвучно рассыпалась.

Тёмная энергия рассеялась в воздухе, растворилась, исчезла. На месте водоворота осталась только пустота — чистая, нормальная пустота обычного неба.

Готово.

Я стоял неподвижно, прислушиваясь к своим ощущениям.

Сосуд Живы. Что там?

Секунда. Две. Три.

И вот оно. Тёплая волна энергии хлынула в меня, наполняя резервуар. Не такая мощная, как от изгнания демона, но уверенная, стабильная.

Я закрыл глаза, считая проценты.

Двадцать пять… тридцать… тридцать два… тридцать пять.

Поток замедлился и остановился.

Плюс пятнадцать процентов к тому, что было. Итого — тридцать пять процентов Живы в Сосуде.

Теория подтвердилась. За каждую уничтоженную воронку, за каждое спасённое от безумия место проклятие платило энергией. Не так много, как за спасение конкретного человека от смертельного проклятия, но достаточно. Стабильный доход, если можно так выразиться.

Десять воронок осталось. Если каждая даст по десять-пятнадцать процентов… это больше ста процентов суммарно. Более чем достаточно для выживания и подготовки к главному удару.

Охота действительно началась. И она обещала быть прибыльной.

Я открыл глаза и обнаружил, что улыбаюсь.

Команда собралась вокруг меня, уставшая, но довольная. Кирилл вытирал пот со лба, Костомар разминал костяные пальцы, Ростислав медленно обретал плотность после энергозатратной атаки.

— Мы сделали это! — выдохнул Кирилл, и в его голосе звучало неподдельное ликование.

— Сделали, — подтвердил я.

И, повинуясь внезапному порыву, которого сам от себя не ожидал, я подошёл к Костомару и обнял его, хлопая по костяной спине.

— Молодцы, — сказал я. — Все вы. Отличная работа.

Костомар замер, явно не зная, как реагировать на такое проявление эмоций от хозяина. Потом его челюсть скрипнула, будто он улыбнулся:

— Рады стараться, хозяин.

Кирилл смотрел на нас с выражением человека, который только что увидел, как строгий профессор танцует джигу. Ростислав тихо хихикнул, и этот звук был странным, исходящим от призрака.

В этот момент в кармане зазвонил телефон.

Я отпустил Костомара и достал аппарат. На экране высветилось имя: «Граф Бестужев».

Я ответил.

— Слушаю.

— Святослав Игоревич! — голос графа звучал торжествующе, почти ликующе. — У меня новости!

— Какие?

— Мы пробили аудиенцию. Завтра в десять утра нас ждут.

Я нахмурился.

— Ждут где?

— У императора, — в голосе Бестужева звучала гордость. — Завтра мы встречаемся с Его Императорским Величеством лично.

Глава 9

Я убрал телефон в карман, стараясь не выдавать своей радости. Завтра в десять утра аудиенция во дворце с самим императором.

Тысячу лет назад я сам был правителем. Архилич Тёмных Земель, повелитель мёртвых, страх всего живого. Короли и князья склонялись передо мной, вымаливая пощаду. А теперь я должен идти на поклон к смертному императору, чтобы просить о помощи в спасении его же собственной империи. Какая ирония.

Команда смотрела на меня выжидающе. Кирилл, Костомар, Сергей — все ждали объяснений.

— Возвращаемся на базу, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно. — У нас встреча с императором. Но сначала – быстрый осмотр.

Я повернулся к башне. Воронка исчезла, растворилась в воздухе, как и положено уничтоженному магическому конструкту. Но что-то меня беспокоило. Какая-то деталь, которую я заметил краем глаза во время боя, но не успел осмыслить.

— За мной, — я направился к основанию башни.

Вблизи водонапорная башня выглядела ещё более заброшенной, чем казалась издали. Ржавый металл, покрытый рыжими потёками коррозии. Облупившаяся краска, когда-то синяя, теперь грязно-серая. Бетонный фундамент весь в трещинах, сквозь которые пробивалась чахлая трава.

Здесь витал запах застоялой воды, плесени и чего-то ещё — того особого запаха запустения, который появляется в местах, где давно не ступала нога человека.

И тишина. Слишком плотная тишина для промышленного объекта, даже заброшенного.

И тут я услышал это. Тихий, едва различимый гул. Вибрация, которая ощущалась скорее телом, чем ушами.

— Шеф, — Сергей остановился рядом со мной, прислушиваясь. — Вы тоже слышите?

— Слышу.

— Это… насос?

Я не ответил. Вместо этого двинулся вдоль фундамента, следуя за звуком. Ржавые трубы выходили из основания башни и уходили в землю, скрываясь под слоем грязи и мусора. Одна из труб — толстая, сантиметров тридцать в диаметре — слегка вибрировала.

Я положил на неё руку. Тёплая. И внутри явно какое-то движение.

— Кирилл, — позвал я. — Что видишь?

Юный маг света подошёл, активируя своё особое зрение.

— Труба уходит вниз, — он нахмурился, концентрируясь. — Глубоко. И там что-то работает. Какой-то механизм.

— Насосная станция, — констатировал Сергей. — Но как? Объект же заброшен.

Я огляделся, ища вход в техническое помещение. Ржавая дверь в основании башни, наполовину скрытая разросшимся кустарником.

— Костомар, — позвал я.

Скелет понял без слов. Он подошёл к двери, примерился и рванул её на себя.

Скрежет ржавого металла разорвал тишину. Петли не выдержали, и дверь отлетела в сторону, обнажая тёмный провал.

Я шагнул внутрь. Техническое помещение оказалось небольшим — метров двадцать квадратных. Бетонные стены, низкий потолок, тусклый свет аварийных ламп, которые почему-то всё ещё работали.

И насосы. Три массивных агрегата, древних, но исправных. Они гудели, вибрировали, качая воду по трубам. Манометры (приборы для измерения давления) показывали рабочее давление. Индикаторы мигали зелёным.

Кто-то поддерживал эту систему в рабочем состоянии. Кто-то заботился о том, чтобы насосы продолжали качать воду. Но зачем?

Я подошёл к главному вентилю — массивному металлическому колесу, которое контролировало поток воды в системе. Он был открыт на полную.

Я положил руку на трубу, выходящую из насоса, и активировал некромантическое зрение.

И увидел, что вода, текущая по трубе, была заражена. На энергетическом уровне она несла в себе следы воронки. Тёмные нити, вплетённые в поток – как яд, растворённый в крови.

Мать моя некромантка.

— Шеф? — голос Сергея звучал обеспокоенно. — Что там?

Я не ответил сразу. Мысли лихорадочно работали, складывая кусочки головоломки в страшную картину.

Воронка над башней. Заброшенный объект, который на самом деле не заброшен. Работающие насосы. Вода, заражённая тёмной энергией.

— Они не просто создали локальную опухоль, — сказал я наконец, и мой голос прозвучал глухо в тесном помещении. — Они впрыснули яд прямо в кровоток города.

— Что? — Кирилл побледнел.

— Водоснабжение, — я повернулся к команде. — Эта башня — часть городской системы водоснабжения. Старая, резервная, но всё ещё подключённая к общей сети. Воронка заражала воду, а насосы качали её в город. В дома, в квартиры, в краны.

Все в ужасе посмотрели на меня.

— Люди пили эту воду, — продолжил я. — Мылись ею. Готовили на ней еду. День за днём, неделя за неделей. И с каждым глотком яд проникал в них глубже.

Кирилл выглядел так, будто его сейчас стошнит.

— Сколько… сколько людей? — замявшись, спросил он.

— Не знаю. Тысячи. Может, десятки тысяч. Зависит от того, какой район обслуживала эта башня.

Сергей коротко выругался. Я и не знал, что он знает такие слова.

— И что теперь? — спросил он. — Мы уничтожили воронку. Вода перестанет быть заражённой?

— Новая вода — да. Но та, что уже прошла через систему… та, что уже выпита… — я покачал головой. — Яд уже внутри людей. И он продолжает действовать.

Я представил себе карту Москвы с точками воронок. Сколько из них были связаны с водоснабжением? Сколько — с канализацией, с системами отопления, с вентиляцией?

Орден Очищения не просто создавал локальные очаги заражения. Они строили сеть, которая охватывала весь город. Каждая воронка была узлом этой паутины, каждая труба — нитью.

Идеальная система доставки яда. Невидимая, неотслеживаемая, охватывающая миллионы людей.

— Нужно ехать, — сказал я, направляясь к выходу. — У нас много работы.

И очень мало времени.

Обратная дорога прошла в молчании. Машина мчалась по ночным улицам Москвы, фары вырывали из темноты куски асфальта и придорожных деревьев. Сергей вёл, сосредоточенно глядя на дорогу. Кирилл сидел рядом со мной на заднем сиденье, его лицо было бледным в свете проносящихся мимо фонарей.

Костомар ехал в багажнике — там было больше места для его массивного костяного тела. Время от времени оттуда доносилось глухое поскрипывание, когда он шевелился.

Я смотрел в окно, но не видел ничего. Мысли были заняты другим.

Водоснабжение. Миллионы людей, которые каждый день пьют воду, даже не подозревая, что вместе с ней в их тела проникает яд. Медленное отравление, которое не обнаружит ни один анализ.

Классическая схема массового поражения. Как эпидемия холеры, только вместо бактерий — тёмная энергия. Вместо диареи и обезвоживания — агрессия, паранойя, безумие.

Инкубационный период может длиться неделями. Или месяцами. Люди будут жить обычной жизнью, ходить на работу, общаться с семьёй. А потом, в один прекрасный день, что-то щёлкнет у них в голове, и они выйдут на улицы с оружием. Все одновременно. По сигналу.

Биологическое оружие нового поколения. Магическое биологическое оружие.

— Мы приехали, шеф, — голос Сергея вырвал меня из размышлений.

«Северный Форт» возвышался перед нами тёмной громадой. Ворота открылись, и машина въехала на территорию базы.

Анна ждала нас у входа. Она стояла в свете фонаря, кутаясь в тёплую куртку, и её лицо выражало тревогу, которую она не пыталась скрывать. Когда машина остановилась, она бросилась ко мне, едва я успел выйти.

— Святослав! — она схватила меня за руки, вглядываясь в лицо. — Ты в порядке? Папа звонил. Он сказал про Императора. Он так волнуется…

— За меня? — я позволил себе лёгкую усмешку.

— За всё. За тебя, за операцию, за… — она запнулась. — Он сказал, что это очень опасно. Что Император может приказать арестовать тебя прямо на аудиенции.

— Может, — согласился я. — Но не станет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я единственный, кто может остановить то, что происходит. И Император это понимает. Иначе он не согласился бы на встречу.

Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах была смесь страха и доверия.

— Идём внутрь, — я положил руку ей на плечо. — Холодно.

Мы направились ко входу, и я чувствовал тепло её тела рядом с собой. Маленький островок нормальности посреди хаоса.

Граф Бестужев появился через час. Он ворвался в командный пункт, как буря, и его лицо было красным от едва сдерживаемого гнева.

— Пирогов! — он даже не посмотрел на дочь, которая сидела рядом со мной. — Нам нужно поговорить.

— Говорите, — я не встал, не изменил позы. Просто смотрел на него снизу вверх с выражением вежливого внимания.

Это его взбесило ещё больше.

— Наедине, — процедил он.

— Всё, что вы хотите сказать, можете сказать при Анне, — я пожал плечами. — Она взрослый человек.

Бестужев бросил на дочь короткий взгляд, полный сложных эмоций. Потом снова повернулся ко мне.

— Хорошо. Как хотите, — он сложил руки за спиной, принимая позу командира перед строем. — Завтрашняя аудиенция. Нам нужно согласовать стратегию.

— Слушаю.

— На аудиенции говорить буду я, — его голос был твёрдым, не терпящим возражений. — Вы — мой эксперт. Молчаливый свидетель, который подтверждает мои слова кивком головы.

Я поднял бровь.

— Вот как?

— Именно так, — он начал расхаживать по комнате, как лектор перед аудиторией. — Это вопрос протокола. Этикета. Политической целесообразности. Вы — некромант, обвиняемый в преступлениях против Империи. Ваш статус не позволяет вам обращаться к Императору напрямую.

— Мой статус, — задумчиво повторил я.

— Именно. Более того, если вы откроете рот, это будет скандал. Скандал, который погубит всё дело. Император — человек традиций. Он не потерпит, чтобы какой-то… — Бестужев запнулся, подбирая слово.

— Некромант? — предложил я. — Преступник? Выскочка без роду и племени?

Его лицо дёрнулось.

— Я хотел сказать — человек без соответствующего статуса. Обращался к нему как к равному.

Я медленно поднялся со стула.

Бестужев был выше меня на полголовы. Шире в плечах. Старше, опытнее в придворных интригах. Он провёл всю жизнь среди власть имущих, знал правила игры, понимал расклад сил.

И всё же он отступил на полшага, когда я встал.

— Алексей Петрович, — сказал я тихо, почти мягко. — Позвольте объяснить вам кое-что.

Он напрягся.

— Вы ничего не понимаете в природе этой угрозы, — продолжил я. — Вы думаете, что это политическая проблема. Заговор, переворот, борьба за власть. Вещи, с которыми можно справиться интригами и переговорами.

— А это не так?

— Нет. Это война. Война против сил, которые вы даже представить себе не можете, — я сделал шаг вперёд. — Воронки — не просто «магические аномалии». Это оружие массового поражения. Они заражают людей через воду, через воздух, через саму землю под ногами. Тысячи москвичей уже отравлены, и с каждым днём их становится больше.

Бестужев побледнел.

— Что?

— Мы только что обнаружили, что одна из воронок была подключена к системе водоснабжения. Люди пили заражённую воду неделями, — я позволил этой информации дойти до него. — И это только одна воронка из множества.

Он открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл:

— Но… почему вы не сказали раньше…

— Потому что я сам узнал об этом час назад, — перебил я. — А теперь представьте, что вы приходите к императору и начинаете рассказывать ему о «магических воронках» и «заговоре Ордена». Без деталей, без доказательств, без понимания того, с чем мы имеем дело. Как вы думаете, как это будет выглядеть?

Бестужев молчал.

— Вы будете выглядеть безумцем, — ответил я за него. — Стареющим аристократом, который начитался сказок и теперь пугает императора детскими страшилками. Вас выслушают из вежливости, покивают головой и забудут, как только вы выйдете за дверь.

Его лицо побагровело.

— Я не позволю…

— Императору нужен не политический доклад, — снова перебил я. — Ему нужно прямое объяснение от единственного человека, кто видел это зло в лицо. Кто сражался с ним. Кто понимает его природу.

— И этот человек – вы? — в его голосе звучал сарказм.

— Да.

Простой ответ. Без хвастовства, без бравады. Просто констатация факта.

— Это моя война, граф, — добавил я. — Вы в ней союзник. Ценный союзник, я этого не отрицаю. Но не командир. Не пытайтесь командовать там, где не разбираетесь.

Бестужев стоял передо мной, и я видел, как борются в нём противоречивые эмоции. Гнев, уязвлённая гордость, понимание того, что я прав, и нежелание это признавать.

— Папа, — голос Анны прозвучал неожиданно. — Святослав прав.

Он резко повернулся к дочери.

— Ты…

— Я была там, — она встала, подходя к нам. — Я видела воронки. Видела, что они делают с людьми. Святослав — единственный, кто может это объяснить.

Бестужев смотрел на неё так, будто видел впервые.

— Ты на его стороне? — строго спросил он.

— Я на стороне правды, — она подняла подбородок. — И на стороне человека, которого люблю.

Бестужев стоял неподвижно, его лицо было маской. Потом он резко развернулся и вышел из комнаты, не сказав ни слова. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком.

Мы остались одни. Анна стояла рядом, её плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. Она только что выступила против собственного отца, и это далось ей нелегко.

— Спасибо, — тихо сказал я.

Она повернулась ко мне.

— За что?

— За поддержку.

— Я не поддерживаю тебя. Я просто говорю правду, — она усмехнулась, но в её глазах не было веселья.

— Иногда это одно и то же.

Мы стояли в тишине командного пункта, и между нами висело напряжение. Напряжение предстоящего дня, неизвестности, страха.

— Ты устал, — сказала она наконец, глядя на меня. — Весь на нервах. Бой с воронкой, потом с моим отцом… Тебе нужен отдых.

— Отдохну после аудиенции.

— Нет, — она покачала головой. — Тебе нужно… — она запнулась, подбирая слово. — Разрядка. Позитив.

Я поднял бровь.

— Позитив?

— Да, — она сделала шаг ко мне, и в её глазах появился блеск, который я научился узнавать. — И я знаю, как его получить.

Прежде чем я успел что-то сказать, она прижалась ко мне, обвивая руками шею.

— Анна… — начал я.

— Молчи, — она приложила палец к моим губам. — Просто молчи.

Её губы нашли мои. Поцелуй, который не просил разрешения.

Я отстранился на секунду.

— Твой отец будет недоволен.

— Плевать, — она снова потянулась ко мне. — Плевать на него. Плевать на всё.

И поцеловала меня снова, глубже, жарче.

Напряжение последних дней — бои, открытия, страхи — всё это отступило на второй план. Осталась только она, её тепло, её запах, её руки на моей спине.

Страсть как способ сбросить напряжение. Как утверждение жизни перед лицом смертельной опасности.

Я зарылся пальцами в её волосы, притягивая ближе.

— Святослав… — прошептала она мне в губы.

И всё остальное перестало иметь значение.

***

Утро пришло холодное и серое. Я стоял у окна, глядя на свинцовое небо над «Северным Фортом». Анна ещё спала, свернувшись калачиком под одеялом, её дыхание было ровным и спокойным.

На стуле висел костюм — новый, дорогой, который кто-то из людей Ярка добыл специально для сегодняшнего дня. Тёмно-синяя ткань, идеальный крой, серебряные запонки. Броня для политической битвы.

Я оделся быстро, привычными движениями. Рубашка, брюки, пиджак. Галстук — тёмно-бордовый, в тон. Начистил ботинки до зеркального блеска.

В зеркале на меня смотрел незнакомец. Респектабельный господин средних лет, которого не стыдно представить ко двору. Никаких следов того, что этот господин ещё вчера сражался с магическими воронками и допрашивал пленных.

Ещё одна маска из бесконечной коллекции.

Анна зашевелилась на кровати.

— Уже уходишь? — её голос был сонным.

— Да. Спи.

Она села, протирая глаза.

— Я хотела проводить тебя…

— Не нужно. Отдыхай.

Я подошёл к кровати, наклонился и поцеловал её в лоб.

— Вернусь к вечеру.

— Будь осторожен.

— Всегда.

Бестужев ждал меня в холле. Он тоже был в парадной одежде — строгий чёрный костюм, орденские планки на груди, фамильный перстень на пальце. Его лицо скрывалось под маской холодной вежливости.

— Доброе утро, — сказал я.

— Утро, — ответил он сухо.

Никаких «добрых». Что ж, после вчерашнего это было ожидаемо.

Мы вышли к машине — бронированному лимузину с затемнёнными стёклами. Водитель в форме открыл нам дверь.

Мы сели на заднее сиденье, разделённые широким пространством, как враги на переговорах.

Машина тронулась.

Москва за окном просыпалась. Улицы постепенно заполнялись людьми, машинами, обычной утренней суетой. Люди спешили на работу, дети шли в школу, продавцы открывали магазины.

Никто из них не знал о воронках. О заражённой воде. О том, что каждый глоток из-под крана может быть шагом к безумию.

— Я всё же настаиваю, — голос Бестужева прервал молчание. — Чтобы вступительное слово было за мной.

Я не повернул головы. Продолжал смотреть в окно.

— Нет.

— Пирогов…

— Говорить буду я. И точка.

Он открыл рот, готовясь спорить. Я повернулся к нему.

— Алексей Петрович, — мой голос был ровным, почти скучающим. — Вы можете продолжать спорить. Можете настаивать, требовать, угрожать. Но результат будет один: говорить буду я. Потому что только я могу объяснить императору то, что он должен знать. Вы это понимаете так же хорошо, как и я.

Он поджал губы и отвернулся к окну. До конца поездки мы не обменялись ни словом.

Императорский дворец возвышался над Москвой, как памятник величию и власти. Белый мрамор, золотые купола, бесконечные колоннады. Архитектура, призванная подавлять, внушать благоговение, напоминать каждому входящему о его ничтожности перед лицом имперской мощи.

Я смотрел на это великолепие с лёгкой усмешкой.

Тысячу лет назад я видел дворцы и пострашнее. Я сам жил в одном из них — чёрная крепость в сердце Тёмных Земель, построенная из костей моих врагов. По сравнению с ней этот дворец был милой дачей в пригороде.

Но признаю, впечатляет. Для смертных.

Машина остановилась у парадного входа. Гвардейцы в алых мундирах с золотыми эполетами стояли по обе стороны, неподвижные как статуи. Их глаза смотрели прямо перед собой, не фокусируясь ни на чём конкретном.

Мы вышли из машины. Церемониймейстер — худой человек с вытянутым лицом и выражением вечного неодобрения — встретил нас у дверей.

— Граф Бестужев. Доктор Пирогов, — он произнёс моё имя так, будто оно оставляло неприятный привкус во рту. — Следуйте за мной.

Мы вошли во дворец. Мрамор, золото, хрустальные люстры размером с небольшой автомобиль. Картины в позолоченных рамах, изображающие сцены из имперской истории. Статуи императоров прошлого, смотрящие на нас с постаментов.

Всё это великолепие было призвано подавлять. Напоминать о своей незначительности. Внушать страх и почтение.

На меня оно не действовало. Я видел слишком много дворцов. Строил и разрушал слишком много империй. Тысяча лет существования делает человека… или нечто, что когда-то было человеком… невосприимчивым к подобным трюкам.

Бестужев рядом со мной был напряжён. Я видел, как он поправляет галстук, как сжимает руки. Опытный придворный, который провёл полжизни в этих коридорах, и всё равно нервничает.

Мы шли по бесконечным коридорам, наши шаги гулко отдавались в тишине. Мимо проплывали двери, портреты, статуи. Всё сливалось в одну непрерывную ленту роскоши.

Наконец мы остановились перед огромными дверями.

Тронный зал. Двери были высотой метров пять, может, шесть. Резное дерево, позолота, имперские гербы. По обе стороны стояли гвардейцы с церемониальными алебардами.

— Ждите, — церемониймейстер исчез за дверями.

Мы остались одни. Если не считать гвардейцев, которые всё равно были больше похожи на статуи, чем на живых людей.

Бестужев стоял рядом, его лицо было бледным. Он нервно сцепил руки за спиной.

Я смотрел на двери.

Забавная ситуация, если подумать. Тысячелетний Архилич, который сам когда-то был правителем, идёт просить о помощи в спасении империи, которая существует меньше трёхсот лет.

Я мог бы захватить эту империю сам. Мог бы поднять армию мёртвых и пройти от Москвы до Петербурга, не встретив серьёзного сопротивления. Мог бы сесть на этот самый трон и править так, как правил когда-то.

Но это было бы слишком просто. И слишком скучно.

А главное — это не решило бы проблему воронок. Орден Очищения не откажется от смены власти. Им нужно не правительство свергнуть, им нужно уничтожить сам порядок вещей.

Так что приходится играть по правилам. Надевать маску лояльного подданного. Кланяться императору, которому я годился бы в прапрапрапрадеды. Очередная ирония судьбы.

Двери начали медленно открываться. Беззвучно, плавно, как во сне. Сквозь щель пролился золотистый свет.

Я сделал глубокий вдох. Что ж, пора.

Глава 10

Императорский зал встретил меня так, как и полагается встречать незваного гостя — холодом, величием и немым укором. Мол, какого демона ты сюда припёрся, бастард?

Правильный вопрос. Я и сам себе его задавал, пока шёл по бесконечным коридорам, выложенным малахитом и яшмой.

Коридор тянулся и тянулся, словно кишечник великана, проглотившего слишком много золота. Стены украшены гобеленами с батальными сценами — какие-то древние победы над какими-то древними врагами.

Лица героев вытканы с такой детализацией, что казалось, они следят за нами. Учитывая уровень магической защиты дворца, вполне возможно, что так оно и было.

Граф Бестужев шагал рядом, и по его напряжённой спине можно было изучать анатомию трапециевидных мышц. Гипертонус четвёртой степени (патологическое перенапряжение мышечных волокон, при котором мышца становится твёрдой, как камень, и болезненной при пальпации), если применять профессиональную терминологию.

Проще говоря, старик был на взводе.

Понять его несложно. Одно дело — быть покровителем талантливого врача-бастарда. Совсем другое — явиться с этим врачом на аудиенцию к императору после того, как сказанный врач оказался в розыске у Инквизиции как некромант. Политическая карьера графа висела на волоске, и волосок этот с каждым шагом становился всё тоньше.

Я украдкой активировал некромантское зрение, оценивая состояние своего спутника. Аура Бестужева пульсировала нездоровым оранжевым светом с багровыми прожилками — верный признак хронического стресса, осложнённого острой тревогой.

Артериальное давление явно повышено, судя по расширенным капиллярам на скулах. Пульс частит — тахикардия, как минимум сто десять ударов. Если так продолжится, к концу аудиенции у него случится гипертонический криз — резкий скачок давления, чреватый инсультом или инфарктом.

Надо будет присмотреть за ним. Не из альтруизма, разумеется. Просто мёртвый покровитель — бесполезный покровитель. А живой Бестужев ещё может пригодиться.

— Вы уверены в своём плане? — прошипел граф, не поворачивая головы. Голос был сдавленным, словно кто-то сжал ему горло невидимой рукой.

Классический симптом генерализованного тревожного расстройства (хроническое психическое состояние, характеризующееся постоянным беспокойством, не связанным с конкретной угрозой) — избегание зрительного контакта при стрессе. Плюс ларингоспазм (спазм голосовых связок от нервного напряжения) лёгкой степени.

— Абсолютно, — ответил я, хотя абсолютная уверенность в моём случае означала примерно шестьдесят процентов. Остальные сорок распределялись между «возможно, нас казнят» и «скорее всего, всё пойдёт не по плану».

— Абсолютно? — Бестужев скосил на меня глаза. — Вы понимаете, что поставлено на карту?

— Моя жизнь, — пожал я плечами. — Ваша репутация. Безопасность Москвы. Судьба Империи. Мелочи.

— Мелочи… — граф издал звук, похожий на скрежет ржавых петель. То ли смех, то ли стон. — Вы либо гений, либо безумец, доктор.

— Почему «либо»? Эти понятия не взаимоисключающие.

Впрочем, когда у меня что-то шло по плану?

В последний раз такое случалось тысячу лет назад, когда я планировал завоевать соседнее королевство и действительно его завоевал. Правда, потом меня прокляли, убили, воскресили в чужом теле и обязали спасать жизни до конца дней. Классика жанра. Начинаешь за здравие, заканчиваешь за упокой. Буквально.

Мы миновали очередной поворот, и коридор стал ещё шире. Теперь между стенами могла бы пройти колонна солдат в полном боевом построении. Потолок взметнулся вверх, теряясь в полумраке. Откуда-то сверху лился рассеянный свет — то ли магические светильники, то ли скрытые окна.

Мимо нас прошёл чиновник в мундире — седой, согбенный, с папкой документов под мышкой. Он покосился на нас с выражением крайнего неодобрения и ускорил шаг. Видимо, узнал графа. Или меня. Слухи в столице распространяются быстрее чумы.

— Тот человек, — тихо сказал Бестужев, когда чиновник скрылся за поворотом. — Статский советник Кравцов. Заместитель министра внутренних дел.

— И что?

— Он входит в ближний круг князя Дубровского. Всё, что он увидел, станет известно князю ещё до начала нашей аудиенции.

Я мысленно отметил эту информацию. Дубровский, значит. Серый кардинал при императорском троне. Человек, который, по слухам, знает всё обо всех и использует это знание с хирургической точностью.

— Хорошо, — сказал я.

— Хорошо?! — Бестужев едва не споткнулся. — Вы понимаете, что…

— Понимаю. Но если Дубровский узнает о нашем визите заранее, он успеет подготовиться. А подготовленный противник — предсказуемый противник.

Граф посмотрел на меня странным взглядом:

— Иногда вы говорите как полководец, а не как врач.

Если бы он знал, сколько армий я повёл в бой за свою долгую жизнь. Сколько крепостей осадил, сколько королевств покорил. Впрочем, тогда мои армии состояли преимущественно из мертвецов, и я был Архиличем Тёмных Земель, а не доктором Пироговым.

Времена меняются. Методы — тоже.

Мы прошли мимо караула — двух здоровяков в золочёных кирасах, с алебардами в руках и абсолютно пустыми взглядами. Профессиональная деформация гвардейцев — научиться смотреть сквозь людей, как через стекло. Я таких за тысячелетие повидал немало. Большинство из них потом становились отличными зомби — дисциплинированными, послушными, не задающими лишних вопросов, если я вообще оставлял им возможность говорить.

Вот только почему с алебардами? Похоже, оружие магическое.

Некромантское зрение активировалось автоматически — привычка, выработанная за последние месяцы. Ауры гвардейцев светились ровным оранжевым светом, без тёмных пятен или аномалий. Здоровые мужики в расцвете сил. Если что пойдёт не так, справиться с ними будет проблематично. И они маги.

Мы остановились перед огромными двустворчатыми дверями. Резьба по дереву изображала двуглавого орла, терзающего змея. Символика понятна: Империя побеждает зло. Иронично, учитывая, что сейчас перед этими дверями стоит то самое зло, которое Империя так старательно искореняет.

Камергер в расшитом золотом кафтане оглядел нас с выражением крайнего презрения. Видимо, мы недостаточно напудрены для его вкуса.

— Граф Алексей Петрович Бестужев, — объявил он, заглядывая в свой список. — И… — пауза, полная яда, — доктор Пирогов.

Даже слово «доктор» он произнёс так, словно оно означало «чистильщик выгребных ям».

— Его Императорское Величество примет вас, — камергер сделал ещё одну паузу, — несмотря на обстоятельства.

— Благодарю, — ответил Бестужев с ледяной вежливостью. — Мы ценим снисходительность Его Императорского Величества.

Двери распахнулись, и я первым делом осмотрелся.

Зал был огромен. Нет, не так. Зал был космически, непристойно, вызывающе огромен. Потолок терялся где-то высоко, поддерживаемый колоннами из цельного лазурита. Высота — метров двадцать. Акустика здесь наверняка чудовищная: каждый шёпот разносится по всему помещению, а каждый крик звучит как глас божий.

Свет падал из высоких стрельчатых окон, преломляясь в тысячах хрустальных подвесок люстр, и рассыпался по полу радужными бликами. Пол выложен мозаикой — карта Империи, если я правильно понимаю. Мы с графом сейчас топтались где-то в районе Урала.

В моём прошлом мире тронный зал Тёмных Земель тоже впечатлял. Но там величие достигалось за счёт устрашения — чёрный обсидиан, пылающие черепа, реки магмы и декоративные скелеты по углам. Здесь же давило другое — осознание древней, устоявшейся, абсолютной власти, которая не нуждается в устрашении, потому что и так очевидна.

И в этом бесконечном пространстве — всего две фигуры за огромным столом в дальнем конце зала. Император и его помощник. Или император и его серый кардинал, если называть вещи своими именами.

Путь до стола занял целую вечность. Шаги гулко отдавались под сводами, отсчитывая секунды до решающего момента. Раз, два, три… Двадцать шагов. Тридцать. Сорок.

Я использовал это время, чтобы изучить своих будущих собеседников.

Николай Александрович оказался именно таким, каким я его представлял по светским хроникам: шестидесяти лет, с усталым, но проницательным взглядом. Борода аккуратно подстрижена, с проседью, придающей ему вид мудрого патриарха. Мундир безупречен — тёмно-синий с золотым шитьём, ордена в два ряда на груди. Осанка выдаёт человека, который привык нести на плечах груз целой империи. И этот груз, судя по лёгкому кифозу (искривлению позвоночника назад) в грудном отделе, уже начал сказываться на его здоровье.

Жива вокруг него светилась золотом с серебряными прожилками — признак мощного природного дара и ещё более мощной воли. Аура была плотной, концентрированной, без разрывов и затемнений. Здоровый человек. Точнее, относительно здоровый.

Я заметил лёгкую асимметрию в потоках энергии вокруг правого колена — артроз, скорее всего. И характерное уплотнение ауры в области печени — либо последствия обильных трапез, либо начальная стадия жировой дистрофии (накопления жира в клетках печени). Ничего критического, но через десять-пятнадцать лет может стать проблемой.

Впрочем, через десять лет я либо избавлюсь от проклятия, либо буду мёртв, либо и то, и другое. Так что здоровье императора — не моя забота.

Рядом с ним сидел князь Андрей Петрович Дубровский. Вот этот был по-настоящему интересен. Шестьдесят с небольшим, лицо непроницаемое, как у покойника. Морщины залегли глубокими бороздами от постоянной сосредоточенности. Губы тонкие, плотно сжатые. Он сидел неподвижно, сложив руки перед собой, и эта неподвижность была страшнее любого движения.

Аура у него тоже была странная — приглушённая, почти незаметная, словно он научился прятать свою жизненную силу от посторонних глаз. Я такое видел только у очень опытных магов разума или у людей, прошедших специальную подготовку. Интересный трюк. Надо будет изучить, если выживу.

Пальцы князя лежали на закрытой папке — толстой, в кожаном переплёте. Досье. Наверняка на меня. И наверняка неполное, потому что полное досье на тысячелетнего некроманта не влезло бы и в сотню таких папок.

Мы остановились в десяти шагах от стола и поклонились. Я — как полагается бастарду: низко, но без раболепия.

Император жестом указал на кресла напротив:

— Садитесь.

Голос был спокойным, но с той особенной интонацией, которая превращает приглашение в приказ. Низкий баритон, хорошо поставленный, без малейшего дрожания. Человек, привыкший командовать.

Мы сели. Кресла оказались неожиданно удобными — высокие спинки, мягкие подушки, подлокотники из резного дерева. Видимо, император предпочитал, чтобы его посетители чувствовали себя комфортно. Или достаточно расслаблено, чтобы совершать ошибки.

Дубровский не шевелился, но я чувствовал его взгляд — тяжёлый, оценивающий, препарирующий. Как взгляд патологоанатома на свежий труп. Или как мой собственный взгляд на потенциального подопытного. Этот старик уже разобрал меня на составляющие и теперь каталогизирует результаты.

Интересно, что он видит? Молодого врача с сомнительной репутацией? Опасного преступника? Или что-то большее?

Пауза затягивалась. Император смотрел на нас, мы смотрели на него. Тишина была такой густой, что казалось, её можно резать ножом.

Наконец Николай Александрович заговорил:

— Граф Бестужев. Доктор Пирогов.

Имена прозвучали как приговор. Или как диагноз.

— Я слушаю, — сказал император.

Ещё пауза. Два удара сердца.

— Князь Дубровский любезно сократил свой утренний доклад, чтобы я мог уделить вам десять минут, — взгляд императора переместился на меня. Серые глаза, холодные как балтийский лёд. Ни тепла, ни враждебности — только оценка. Как у коллекционера, рассматривающего новый экземпляр. — Убедите меня, что я не потрачу их зря, выслушивая беглого преступника и аристократа, который решил его укрыть.

Бестужев рядом со мной окаменел — я буквально слышал, как его сосуды сжались от выброса адреналина. Вазоконстрикция (сужение кровеносных сосудов под воздействием стресса) в чистом виде. Кожа на его лице побледнела, руки на подлокотниках сжались в кулаки.

Граф поднялся, слегка поклонившись. Привычка опытного царедворца — начинать с протокольных любезностей:

— Ваше Императорское Величество, позвольте выразить глубочайшую благодарность за эту возможность.

Голос у него был ровный, хорошо контролируемый. Но я видел его ауру — она полыхала тревогой, как костёр на ветру.

— Угроза, нависшая над столицей, требует немедленных и решительных мер, — продолжил Бестужев. — Речь идёт о хорошо организованном заговоре, за которым стоит древняя и крайне опасная секта — Орден Очищения.

Я наблюдал за реакцией императора. Никакой. Лицо оставалось неподвижным, глаза — непроницаемыми. Либо он уже знает об Ордене, либо обладает исключительным самоконтролем. Скорее всего, и то, и другое. Не становятся императорами люди, которые не умеют контролировать свои эмоции.

Дубровский тоже не показывал никакой реакции. Только пальцы на папке чуть дрогнули.

— Они создали сеть так называемых «воронок», — Бестужев вошёл в ритм опытного оратора, — магических аномалий, высасывающих жизненную силу из населения. По нашим данным, таких воронок в Москве насчитывается более десятка.

Вот это Дубровского заинтересовало. Я видел, как расширились его зрачки — на долю миллиметра, но расширились. Мидриаз (расширение зрачка), вызванный повышенным вниманием. Значит, о точном количестве воронок они не знали.

Запомним.

— Для анализа этих аномалий я привлёк специалиста с уникальными знаниями, — продолжал граф, указывая на меня. — Доктора Пирогова. Его опыт позволил подтвердить наши самые страшные опасения и…

Рука императора поднялась. Бестужев замолк на полуслове, как отключённый механизм. Рот остался приоткрытым, последнее слово повисло в воздухе незаконченным.

Николай Александрович даже не смотрел на графа. Его глаза были направлены на меня.

— Доктор Пирогов, — мое имя в его устах прозвучало как вызов на дуэль. Или как зачтение обвинительного приговора. — Ответьте мне на один вопрос.

Тишина в зале стала физически ощутимой.

— Вы некромант? — закончил он.

Два простых слова, а в них — целый смертный приговор.

Краем глаза я видел, как Бестужев застыл с полуоткрытым ртом. Мышцы его лица парализовало — классическое проявление острого стресса, когда мозг не может обработать поступающую информацию и просто отключает моторику. Он даже моргать перестал.

Князь Дубровский чуть наклонил голову, как хищник, заметивший добычу.

— Вы знаете, — продолжил император, и его голос стал жёстче, как сталь, закаляющаяся на морозе, — что закон Империи, скреплённый кровью моих предков, предписывает за подобные практики?

Пауза.

— Смерть.

Он взглянул мне прямо в глаза и продолжил:

— Инквизиция сбилась с ног в ваших поисках. Капитан Стрельцов — лучший охотник на нечисть в столице — лично возглавляет расследование. И тут вы сами являетесь ко мне во дворец.

Он наклонился вперёд:

— Либо вы невиновны, либо безумны, либо настолько самонадеянны, что это граничит с безумием. Отвечайте.

Момент истины. Точка бифуркации, как выражались умники из моего прежнего мира. Место, где судьба разветвляется на две дороги: одна ведёт к спасению, другая — к эшафоту.

Врать было бессмысленно. Дубровский наверняка имел способы проверить — артефакт правды за складками одежды, ментальный маг в соседней комнате, наблюдающий через зеркало, или просто многолетний опыт распознавания лжецов. А император не стал бы задавать вопрос, если бы не был уверен в ответе.

Я быстро просчитал варианты.

Отрицать — глупо. Они либо уже знают, либо проверят. Ложь только ухудшит положение.

Молчать — ещё глупее. Молчание будет расценено как признание вины плюс неуважение к монарху. Двойной приговор.

Признать и оправдываться — слабо. Показывает страх, неуверенность.

Оставался единственный выход — атака.

Я медленно поднялся со своего места. Выпрямился во весь рост. Расправил плечи. Посмотрел прямо в ледяные глаза монарха, не отводя взгляда.

— Да, Ваше Императорское Величество, — произнёс я спокойно, размеренно, контролируя каждую интонацию. — Я некромант.

Бестужев рядом со мной издал звук, похожий на хрип умирающего. Стридор (свистящее дыхание при сужении верхних дыхательных путей) — признак того, что его гортань спазмировалась от шока. Если не успокоится, может потерять сознание от гипоксии (кислородного голодания).

Дубровский чуть выпрямился. Его бледные глаза блеснули чем-то похожим на интерес. Или на предвкушение.

— И я, — продолжил я, выдерживая паузу, чтобы слова прозвучали весомее, — единственная причина, по которой ваша столица ещё не погрузилась в кровавый хаос.

Ещё одна пауза. Тяжёлая, как надгробный камень. Я давал словам время осесть, проникнуть в сознание слушателей.

— Я — тот, кто может вас всех спасти.