Проклятый Лекарь. Том 8

Глава 1

Некромантическое зрение показало мне истину во всей ее мерзости.

Из-под пола поднялись тонкие энергетические щупальца. Розовые, полупрозрачные, пульсирующие. Они проникли в тело женщины через точки, где лежали руки Зайцева. Но они не лечили воспаленные суставы.

Щупальца проникли в нервную систему, нашли болевые центры в мозгу и… заблокировали их. Просто отключили передачу болевых сигналов. Параллельно они впрыснули в мозг коктейль из нейромедиаторов — эндорфины, серотонин, дофамин, окситоцин. Химия счастья.

Эффект был мгновенным. Женщина расслабилась, на лице появилась блаженная улыбка. Глаза расфокусировались, зрачки расширились.

— Ой, как хорошо! — выдохнула она. — Боль ушла! Совсем ушла! Первый раз за десять лет!

— Вот и славно, — Зайцев убрал руки. — Приходите завтра, закрепим результат.

Но я продолжал смотреть. И увидел самое важное.

Когда щупальца отсоединились, они унесли с собой частичку ее Живы. Немного, процента два-три. Но они не просто забрали, они заменили ее той розовой энергией. Как паразит, который высасывает кровь и впрыскивает антикоагулянт.

Женщина ушла, почти танцуя. Но я видел, что ее суставы остались такими же воспаленными. Хрящевая ткань разрушена, синовиальная жидкость загустела, остеофиты — костные наросты — никуда не делись. Просто она больше не чувствовала боли.

Так вот оно что. Это не целитель. Это дилер. Он раздает наркотик счастья в обмен на жизненную энергию. Что-то в подвале питается Живой пациентов. А взамен дает им иллюзию здоровья.

Идеальная схема — все довольны, все счастливы, и никто не замечает, как их медленно высасывают. Как дойная корова не замечает, что ее доят.

— Впечатляет, — сказал я Зайцеву. — А можно посмотреть подвал? Там же у вас склад медикаментов? Хочу проверить запасы.

Он дернулся, как от удара током. На лбу выступил пот:

— Подвал? Зачем вам подвал? Там ничего интересного! Только коробки и старое оборудование! Крысы, пыль, паутина!

— Тем не менее, хочу посмотреть. Я же совладелец. Имею право проверить каждый угол.

— Я… не думаю… то есть там не убрано… может быть опасно… половицы прогнили…

— Я не боюсь грязи, — отрезал я. — И прогнивших половиц тоже. Пойдемте. Немедленно.

— Но…

— Это приказ, доктор Зайцев. Или вы отказываетесь выполнять распоряжение владельца клиники?

Я и без него мог сходить. Еще указывать он мне будет. Но с ним идти туда гораздо веселее.

Он сдался. Плечи поникли, в глазах появилась обреченность:

— Конечно нет. Пойдемте. Только… только не пугайтесь.

Не пугайтесь? Так и знал. Значит, там есть что-то пугающее. Что-то, что он не может скрыть.

Подвал встретил нас сыростью, холодом и запахом плесени, смешанным с чем-то сладковатым. Приторным. Как гниющие фрукты.

Зайцев нервничал все сильнее. Постоянно оглядывался, вытирал пот со лба, хотя в подвале было прохладно. Руки тряслись, когда он искал выключатель.

— Вот видите, ничего интересного, — забормотал он, когда тусклая лампочка осветила груды коробок. — Старое барахло, сломанная мебель. Может, вернемся наверх? Здесь сыро, можете простудиться…

— Тихо, — я поднял руку.

Некромантическое зрение показывало мощный источник той самой розовой энергии в дальнем углу. Там, где недавно мы с моей командой мертвецов уничтожили воронку Ордена.

— Кирилл, дай света, — попросил я.

Парень создал шар белого света. Мягкое сияние разогнало тьму, осветило каждый угол подвала.

И мы увидели ЭТО.

Лилия, которая сопровождала меня все время, вскрикнула, закрыв рот обеими руками. Кирилл попятился, врезался спиной в стену. Даже Нюхль зарычал, вставая в боевую стойку.

В углу подвала пульсировала… штука. Другого слова не подобрать.

Как сердце размером с двухспальную кровать. Нет, больше — с небольшую комнату. Студенистое, полупрозрачное, мерцающее розовым светом. Поверхность влажная, покрытая слизью.

На ней вены — черные, толстые, как канаты — пульсировали в такт биению. От него во все стороны расходились корни-щупальца, уходящие в стены, пол, потолок. Как кровеносная система, только наоборот — не разносящая жизнь, а высасывающая ее.

Оно билось медленно, размеренно.

БУМ… БУМ… БУМ…

С каждым ударом по клинике расходилась волна той самой приторной энергии. С каждым ударом щупальца пульсировали, перекачивая украденную Живу в это чудовище.

— Что… что это за дрянь? — выдавил Кирилл. Его лицо позеленело, похоже, парня сейчас стошнит.

— Паразит, — ответил я, подходя ближе. — Энергетический паразит. Выросший из остатков уничтоженной воронки.

Существо словно почувствовало мою близость. Забилось чаще, выпустило новые щупальца, они потянулись ко мне.

Я активировал некромантическое зрение на максимум, изучая его структуру.

— Мы уничтожили воронку Ордена. Но уничтожили грубой силой. Часть энергии осталась, а потом спряталась и затаилась. И нашла способ выжить. Такое бывает очень редко. И ты никогда не сможешь проверить, добил ли ты эту дрянь до конца, пока она не проявится, — объяснил я.

— Но как? — спросила Лилия, держась за стену. — Это же просто энергия!

— Энергия стремится к самосохранению. Это базовый закон магии. Оставшись без структуры воронки, она мутировала. Приспособилась. Стала паразитом. Как вирус, потерявший носителя, мутирует, чтобы заразить новый организм.

Я обошел существо по кругу, изучая:

— Оно питается эмоциями. Радостью, облегчением, благодарностью пациентов. Но этого мало. Поэтому оно забирает и Живу — по чуть-чуть, чтобы не убить источник питания. Взамен дает иллюзию здоровья. Блокирует боль, впрыскивает эндорфины. Симбиоз паразита и жертвы.

— Симбиоз? — не понял Кирилл. — Но симбиоз — это взаимовыгодное сотрудничество!

— С точки зрения пациентов — да. Они не чувствуют боли, испытывают эйфорию. Для них это выгодно. Что их медленно убивают — они не замечают.

— Но это же ужасно! — воскликнула Лилия. — Нужно их предупредить!

— Бесполезно. Они под воздействием. Не поверят. Наркоман тоже не верит, что наркотик его убивает.

Я повернулся к Зайцеву, который съежился в углу:

— Вы знали об этом?

Он попытался сбежать к лестнице, но Нюхль преградил путь, оскалив костяные челюсти. Зайцев попятился, врезался спиной в стену.

— Я… я не… это не то, что вы думаете! — залепетал он. — Я нашел его пару дней назад! Случайно! Спустился за старыми документами и увидел! Сначала испугался, хотел позвать полицию, санэпидемстанцию! Но потом…

— Потом решили использовать, — закончил я. — Стали проводником его силы. Получали славу «чудо-доктора», а оно получало пищу.

— Но я помогал людям! — вскричал он. — Они чувствовали себя лучше! Счастливее! Разве это не главное в медицине — облегчить страдания?

— Временное облегчение ценой жизни — это не медицина. Это эвтаназия в рассрочку.

— Вы не понимаете! — Зайцев выпрямился, в глазах появился фанатичный блеск. — Это уникальное создание! Результат магической эволюции! Мы можем изучить его! Использовать во благо человечества! Представьте мир без боли! Без страданий!

— Мир без боли — это мир без жизни. Боль — сигнал опасности. Без нее человек не выживет.

— Философия! — отмахнулся он. — Пациенты счастливы! Разве этого мало?

— Счастливые рабы остаются рабами.

Я сформировал в руке шар некромантической энергии. Черное пламя с фиолетовыми прожилками заплясало на ладони.

— Нет! — Зайцев бросился ко мне. — Не уничтожайте его! Это же прорыв! Революция! Вы уничтожите величайшее открытие века!

— Я уничтожу паразита, который питается людьми.

— Но… но… Великий Магистр сказал…

Он замолк, поняв, что проговорился. Лицо побледнело, глаза расширились от ужаса.

— Великий Магистр? — переспросил я. — Так вы не случайно нашли эту тварь. Вы знали, что она здесь. Орден Очищения послал вас.

Зайцев поджал губы, мотнул головой:

— Я ничего не скажу! Можете пытать, убивать — я буду молчать!

— Не нужно. Вы уже сказали достаточно.

Я метнул шар энергии в пульсирующее сердце паразита.

Черное пламя охватило существо. Оно взвизгнуло — звук, который слышался не ушами, а душой. Пронзительный, мучительный, отчаянный. Корчась в агонии, паразит пытался выпустить новые щупальца, но пламя пожирало их быстрее, чем они росли.

Розовая слизь закипела, забулькала, превращаясь в черный дым. Вонь стояла невыносимая — как горелое мясо, смешанное с тухлыми яйцами.

— Мое создание! — завопил Зайцев. — Мое творение!

Творение? Он считает эту тварь своим творением? Мания величия или реальная связь? Интересно выходит.

Паразит забился в конвульсиях. Щупальца хлестали по воздуху, оставляя следы розовой слизи на стенах. Один из них дотянулся до Зайцева, обвил его ногу.

— Да! — закричал он. — Забери меня с собой! Мы едины!

Щупальце потянуло его к горящему сердцу. Зайцев не сопротивлялся — наоборот, шагнул навстречу.

Пришлось вмешаться. Создал энергетический хлыст, перерубил щупальце. Зайцев упал, розовая слизь растеклась по полу.

— Нет! — зарыдал он. — Вы разлучили нас!

Симбиотическая связь. Он не просто использовал паразита. Он слился с ним и стал его частью.

Еще минута — и от паразита остался только черный пепел и запах паленого мяса. В подвале стало тихо. Только Зайцев всхлипывал в углу.

Вскоре мы вернулись в кабинет главврача. Зайцев шел впереди, подгоняемый рычанием Нюхля. Ноги его заплетались, на брюках остались пятна розовой слизи. Жалкое зрелище.

Кирилл запер дверь, повернул ключ дважды. Лилия нервно теребила блокнот, записывала что-то — похоже, считала убытки.

Я достал из кармана обугленный кусок паразита — специально оставил для эффекта. Бросил на полированный стол перед Зайцевым. Черная слизь растеклась по поверхности, испортив дорогое покрытие.

— Рассказывайте мне все. По порядку, — приказал я холодно.

Зайцев сидел, уткнувшись взглядом в стол. Плечи тряслись — то ли плакал, то ли смеялся:

— Я… я не знаю, о чем вы…

— Не врите. Это оскорбляет мой интеллект, а я этого не люблю. Вы знали о паразите. Кормили его. Использовали. Вы агент Ордена Очищения.

— Я не агент! — взвился он. — Я просто… просто…

— Просто что? Марионетка? Полезный идиот?

Маска добродушия окончательно слетела с Зайцева. Лицо исказилось злобой:

— Да! Я работаю на Орден! И горжусь этим! Они несут очищение! Избавление от скверны! От таких, как вы!

— От таких, как я? — я усмехнулся. — И кто же я такой?

— Некромант! Осквернитель! Тот, кто играет со смертью!

Оу. Зря он сказал об этом при Лилии. Надо будет поговорить с ней об этом. Надеюсь, она умеет быть лояльной. Я все-таки спас ей жизнь.

— Я дарил людям исцеление! — продолжал Зайцев, брызгая слюной. — Пусть временное, пусть иллюзорное, но они были счастливы! А вы все разрушили! Убили уникальное создание! Лишили людей надежды!

— Ложная надежда хуже отчаяния. По крайней мере, отчаяние честно.

— Философ нашелся! — он попытался встать, но Нюхль зарычал, и он сел обратно. — Вы думаете, вы герой? Спаситель? Вы просто убийца с медицинским дипломом!

— Возможно. Но я убиваю паразитов, а не людей.

— Какая разница? Мертвые есть мертвые!

— Огромная разница. Но вам не понять.

Я обошел стол, встал за спиной Зайцева. Он напрягся, ожидая удара.

Но вместо этого я положил руку ему на голову. Активировал некромантическое зрение на полную мощность. Снова.

И увидел то, что искал.

Тонкие нити, ведущие от его разума куда-то далеко. На север, если определять направление. Ментальная связь с кем-то. Слабая, едва заметная, но существующая. Как телефонный провод, по которому передается информация.

Так-так. Его контролируют дистанционно. Или наблюдают через него. Орден умнее, чем казалось. Они не просто вербуют агентов, они делают из них живые камеры наблюдения.

— Кирилл, — позвал я.

— Да, учитель?

— Помнишь урок о многослойных проклятиях? Когда одно скрывает другое?

— Конечно. Вы говорили, что это как матрешка — снимаешь один слой, находишь другой.

— Правильно. А что, если человек — это тоже своего рода проклятие? Живая бомба, которую можно активировать дистанционно?

Зайцев побледнел:

— Что вы имеете в виду?

— А то, что в вашей голове сидит ментальная метка. Кто-то может видеть вашими глазами, слышать вашими ушами. И возможно, активировать что-то неприятное, если вы начнете говорить лишнее.

— Нет… это невозможно… Великий Магистр сказал, это защита…

— От чтения мыслей? Может быть. Но это также и поводок. И кнопка самоуничтожения. Хотите проверить? — ухмыльнулся я.

— Нет! — он вскочил, попытался бежать к двери.

Но не успел сделать и двух шагов. Кирилл среагировал мгновенно. Быстрее, чем я ожидал от вчерашнего студента.

Парень выбросил руку вперед, и из его ладони вырвался ослепительно-белый луч. Не желтоватый, как обычно у магов света, а именно белый — чистый, концентрированный, яркий, как молния.

Луч ударил Зайцева в грудь с силой кувалды. Того отбросило назад, он врезался спиной в стену. Картина в раме упала, стекло разбилось.

— Ух ты, — выдохнул Кирилл, глядя на свою руку с удивлением. — Я не знал, что могу так. Это было… инстинктивно.

— Адреналин обостряет способности, — пояснил я. — В момент опасности тело выдает максимум возможного. Запомни это ощущение. Потренируйся воспроизводить. Пригодится.

— Но я же мог убить его!

— Световой луч не убивает. Максимум оглушает и ослепляет. Ты же не некромант, чтобы убивать прикосновением.

Зайцев попытался подняться, опираясь о стену. Стонал, держался за грудь — похоже, ребро треснуло.

Но Нюхль уже был рядом.

Костяная ящерица разбежалась — три быстрых прыжка — и с размаху ударила его мордой в челюсть. Апперкот, достойный профессионального боксера.

Раздался хруст. То ли челюсть сломалась, то ли зубы выбиты. Может, и то, и другое.

Зайцев рухнул, как подкошенный, потерял сознание. Из разбитого носа потекла кровь.

— Умница, Нюхль, — похвалил я. — Точный удар. Прямо в челюстной узел. Нокаут.

Ящерица довольно вильнула хвостом, явно гордая собой. Подошла, потерлась костяной головой о мою ногу, как кошка.

— Что теперь? — спросила Лилия, все еще бледная. — Вызвать полицию? Или скорую?

— Полиция не поймет, — покачал я головой. — Ментальные метки, энергетические паразиты — для них это бред сумасшедшего. Обвинят нас в нападении на главврача.

— Тогда что делать?

Я задумался. Вариантов было несколько:

Убить Зайцева просто, но грубо. И след останется, и Орден узнает о смерти агента.

Стереть память уже сложно, требует времени и сил. И не гарантирует результата.

Отпустить его глупо. Он побежит к Ордену, расскажет все.

Использовать — уже заманчиво, но опасно. Двойной агент — палка о двух концах.

— Кирилл, — обратился я к ученику. — Еще один урок. Что делать с поверженным врагом?

— Убить? — неуверенно предположил он.

— Слишком просто. Мертвый враг — это конец информации. Живой враг может быть полезен.

— Тогда… взять в плен?

— Ближе. Но пленник требует охраны, еды, места содержания. Затратно.

— Я не знаю…

— Превратить в пациента, — сказал я.

Подошел к телу Зайцева. Присел на корточки, проверил пульс — частый, неровный, но стабильный. Зрачки реагируют на свет. Сотрясение мозга легкой степени, возможно, перелом челюсти.

Щелчком пальцев пустил слабый некромантический импульс — как дефибриллятор, только мягче.

Зайцев дернулся, открыл глаза. Попытался что-то сказать, но сломанная челюсть не позволяла. Вышло только мычание.

— Не дергайся, — посоветовал я. — Челюсть вывихнута, возможно, трещина в нижнечелюстной кости. Больно будет. Еще и сотрясение вдобавок.

Достал из кармана блокнот, протянул ему вместе с ручкой:

— Пиши. И не вздумай врать, я увижу.

Зайцев взял ручку трясущейся рукой. Написал криво: «БОЛЬ НЕ МОГУ».

— Могу снять боль. Но сначала — ответы. Кто такой Великий Магистр?

«НЕ ЗНАЮ» — написал он.

Я посмотрел некромантическим зрением. Ложь — аура вокруг него пульсировала красным.

— Врешь. Попробуй еще раз. Кто Великий Магистр?

Зайцев заколебался. Потом написал: «ГОЛОС В ГОЛОВЕ».

— Голос? Телепатия?

«ДА. ГОВОРИТ ЧТО ДЕЛАТЬ».

— Как давно?

«ПОЛГОДА».

— Что он приказал делать здесь?

«НАЙТИ ОСТАТКИ ВОРОНКИ. ВЫРАСТИТЬ. ИСПОЛЬЗОВАТЬ».

— Зачем?

«НЕ СКАЗАЛ. ЭКСПЕРИМЕНТ».

Эксперимент… Хм. Орден экспериментирует с остатками воронок. Пытается найти новое применение. Умно и опасно.

— Сколько таких экспериментов? — задал я следующий вопрос.

«НЕ ЗНАЮ. МОЖЕТ МНОГО».

— В каких клиниках?

«ВЕЗДЕ ГДЕ БЫЛИ ВОРОНКИ».

Я задумался. Мы уничтожили одну воронку в Москве. Но возможно, воронки были раньше и исчезали по другим причинам. А может, не один я ими занимался. Или же Орден менял местоположение главных воронок, пока не выработал нужную схему. В общем, вариантов уничтожения воронок много.

И если в каждой такой клинике растет подобный паразит… то дела плохи. Нам надо не только с воронками разбираться, но и паразитов искать!

— Где база Ордена в Москве? — спросил я.

Зайцев помотал головой, потом написал: «НЕ ЗНАЮ. ЧЕСТНО. ТОЛЬКО ГОЛОС».

Посмотрел некромантическим зрением — правду говорит. Он действительно не знает.

— Последний вопрос. Почему именно ты?

«БЫЛ НИКЕМ. НЕУДАЧНИК. ПРЕДЛОЖИЛИ СИЛУ. СОГЛАСИЛСЯ».

Классика. Орден вербует неудачников, обещая власть и признание. Идеальные марионетки — благодарные и послушные.

Я отложил блокнот. Посмотрел на сломленного человека передо мной. Жалкое зрелище — кровь на лице, слезы на щеках, в глазах животный страх.

— Лилия Павловна, — обратился я к экономистке. — У нас есть психиатрическое отделение?

— Есть, — кивнула она. — Небольшое. Но…

— Отлично. Доктор Зайцев только что пережил острый психоз. Бредит про голоса в голове, паразитов в подвале, Великих Магистров. Классическая параноидная шизофрения. Нуждается в изоляции и лечении.

— Но он же… — начал Кирилл.

— Болен, — твердо сказал я. — Психически болен. Опасен для себя и окружающих. Нуждается в принудительном лечении. Галоперидол, аминазин, электросудорожная терапия, если потребуется.

Лилия поняла:

— Оформлю госпитализацию. Острый психоз на фоне переутомления. Бред, галлюцинации, агрессия. Рекомендована изоляция.

— И найдите нового главврача. Нормального. Без связей с Орденом. Проверьте биографию, рекомендации, свяжитесь с прошлыми местами работы.

— Будет сделано. У меня есть кандидат — доктор Василенко из Первой городской. Опытный, надежный, скучный. Никаких чудес, только классическая медицина.

— Идеально.

Зайцев написал дрожащей рукой: «ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ! ОНИ ПРИДУТ ЗА МНОЙ!»

— Пусть приходят, — ответил я. — В психиатрическом отделении полно галоперидола. Под ним ты не сможешь передать информацию, даже если захочешь. Ментальная связь блокируется нейролептиками.

Его глаза расширились от ужаса. Он понял, что я обрекаю его на химическую изоляцию. Орден потеряет с ним связь. Для них он станет бесполезен. А бесполезных агентов Орден не спасает.

— Кирилл, помоги отвести его в психиатрию. И проследи, чтобы дали правильную дозу. Двадцать миллиграммов галоперидола внутримышечно для начала.

— Но это же огромная доза! — ужаснулся парень.

Это знал даже он, без медицинского образования.

— Для обычного психоза — да. Для магически индуцированного — в самый раз. Иди.

Они ушли — Кирилл поддерживал шатающегося Зайцева. Тот что-то мычал, пытался сопротивляться, но сил не было.

Я остался с Лилией. Мы вернулись в ее кабинет. Она сидела за столом, подсчитывала что-то в планшете.

— Каковы потери? — спросил я.

— Финансовые? Минимальные. Даже с профитом — за три дня клиника заработала больше, чем за месяц. Просто такое не могло продолжаться долго. Люди платили огромные деньги за чудесное исцеление.

— А моральные?

— Это сложнее. Завтра пациенты проснутся со своими болезнями. Поймут, что чудо было ложью. Будут жалобы, может, суды. Репутационные потери.

— Справитесь?

— Справлюсь, — она выпрямилась. — Не первый кризис. Объявим, что выявили мошенника-главврача, проводившего опасные эксперименты. Пациенты получат компенсацию и отличное лечение. Новый главврач восстановит доверие. Через месяц обо всем забудут.

— Вы циничны, Лилия Павловна.

Это мне в ней нравилось.

— Я реалист, Святослав Игоревич. В бизнесе иначе нельзя.

— Отличная позиция. А теперь, — я внимательно посмотрел на нее, — у меня к вам будет серьезный разговор.

Глава 2

Экономистка сидела в кресле напротив, все еще бледная после увиденного в подвале.

Она подняла взгляд. В глазах её я увидел смесь страха, восхищения и чего-то еще. Чего-то опасного.

— Это было просто невероятно, — наконец выдохнула она. Голос дрожал, но совсем чуть-чуть. — То, как вы разоблачили Зайцева. Увидели эту… тварь в подвале. Поняли механизм паразитирования. Диагностировали энергетическую структуру. Вы видите то, чего не видят другие. Это поразительно! Я никогда не встречала никого подобного!

В ее голосе звучало искреннее восхищение. Даже больше — благоговение. Как будто она увидела не человека, а какое-то высшее существо.

Умная женщина. Не впала в истерику, не упала в обморок. Понимает, к чему я клоню, и хочет перевести тему.

— Не стоит преувеличивать, — ответил я сухо, стараясь сбить градус восторга. — Просто опыт и наблюдательность. Любой компетентный врач заметил бы несоответствия. Паразит выделял слишком много энергии, это было заметно даже без специальных способностей.

— Нет, не любой! — возразила она горячо, даже привстала в кресле. — Все врачи клиники были одурманены! Все до единого! Даже я начинала поддаваться, чувствовала эту… эйфорию. А вы сразу поняли! Сразу увидели истину! И эта энергия, которую вы видите… Это же настоящая магия…

Она осеклась, не зная, как подойти к самому главному. И тут глаза расширились. Она наконец решилась:

— Кстати, Зайцев… он назвал вас некромантом. Это правда? Вы действительно некромант?

Я посмотрел на нее долгим, оценивающим взглядом. Изучал, как образец под микроскопом.

Лилия не отвела глаз, а выдержала мой взгляд. В ее зрачках читалось любопытство, но не страх. Интересно. Большинство людей пугается при одном слове «некромант». Ассоциации с мертвецами, могилами, разложением. А она заинтригована.

— А если правда? — спросил я спокойно, решив проверить ее реакцию. — Если я действительно некромант? Что тогда?

Она задумалась. Не вскочила с криком, не бросилась к двери. Задумалась. Аналитический ум работал, обрабатывая информацию.

— Тогда… тогда это объясняет многое, — медленно произнесла она. — Почему вы видите болезни иначе. Почему можете диагностировать без анализов. Почему спасли меня тогда, месяц назад — вы почувствовали, что моя Жива уходит, да? Некромантия — это же управление жизненной силой? Баланс между жизнью и смертью?

Умная женщина. Слишком умная для собственного блага. Быстро складывает два и два. И слишком много знает. Такие знания опасны. Для нее в первую очередь.

— Вы понимаете, что эта информация смертельно опасна? — сказал я, вставая. — Для вас в первую очередь. Инквизиция охотится на некромантов. И на тех, кто им помогает. Даже знание о некроманте — преступление в их глазах.

Она побледнела еще сильнее.

— Я… я понимаю риски. Но я никому не скажу! Клянусь! Вы спасли мне жизнь, спасли клинику, разоблачили предателя. Я полностью на вашей стороне! — заверила Лилия.

— Слова, — покачал я головой. — Только слова. Ничего не стоящие. Под пытками любой заговорит. Сломается и предаст. А Инквизиция умеет пытать. У них есть специалисты. Знают, где давить, чтобы было максимально больно.

Лилия задрожала. Видимо, представила себе пытки. Воображение у экономистов хорошее, они привыкли просчитывать варианты:

— Что же вы предлагаете? Убить меня, чтобы не проболталась? Сломать шею и списать на несчастный случай? Или вовсе отравите?

Практичная. Даже перед лицом смерти думает практично. Уважаю.

— Есть вариант получше. Докажите, — сказал я холодно, испытывая ее. — Покажите, что готовы на всё ради сохранения тайны. На любую жертву.

Лилия напряглась. На ее лице отразилась внутренняя борьба — страх боролся с решимостью, разум с эмоциями. Потом она тяжело вздохнула, словно приняв трудное решение. Самое трудное в ее жизни.

— Я не хотела бы, но если это необходимо… — пробормотала она, не глядя на меня. — Если это цена за молчание… за вашу защиту… я заплачу.

И начала расстегивать пуговицы на блузке.

Медленно, одну за другой. Пальцы слегка дрожали — от страха или возбуждения? Первая пуговица. Вторая. Третья. С каждой открывалось больше кожи. Бледной, с россыпью веснушек на ключицах. На шее проступил румянец, распространяясь вниз, к зоне декольте.

Что за некромантическая чертовщина?!

— Что вы делаете?! — я нахмурился. Отступил на шаг, потом на второй.

Она замерла, рука на четвертой пуговице. В глазах растерянность:

— А разве не нужно… отдаться в знак верности? Я думала, некроманты требуют… ну… плотской платы за услуги. Девственность в обмен на силу. Или что-то такое. Я читала…

О тьма всемогущая. Мать моя некромантка! Откуда люди берут эти дикие представления о некромантах? Какие-то дешевые романы читают? Бульварное чтиво про темных магов-соблазнителей? Или это Орден распространяет такие слухи, чтобы дискредитировать нас?

— Нужна клятва. На крови. Магическая. Ничего больше, — устало выдохнул я. — И застегнитесь, ради всего темного. Это неприлично. Мы не в борделе.

Лилия поспешно застегнула блузку. Пальцы путались в петлях — теперь точно от смущения. На лице я увидел смесь облегчения и… разочарования.

Стоп. Разочарования? Она что, хотела?.. О. Ох. Вот оно что.

Похоже, она была не против. Одинокая женщина тридцати пяти лет, трудоголик, вся жизнь в цифрах и отчетах. Последний мужчина когда был? Год назад? Два? Больше? И тут появляюсь я — загадочный, опасный спаситель…

Плюс она только что видела, как я уничтожил паразита. Демонстрация силы действует на женщин как афродизиак. Классический синдром спасителя. Но нет. Мой выбор сделан.

Анна. Только Анна.

— Простите, — пробормотала Лилия, пряча глаза. Уши покраснели — верный признак стыда. — Я неправильно поняла. Глупо получилось. Вы, наверное, думаете, что я…

— Я думаю, что вы переволновались, — перебил я дипломатично. — Стресс делает с людьми странные вещи. Заставляет принимать поспешные решения. Забудем об этом инциденте.

— Да, конечно, — она закивала слишком энергично. — Забудем. Стресс. Точно. Я просто… неважно.

— Давайте закончим с клятвой и разойдемся. День был длинный. Всем нужен отдых.

— Да. Клятва. Что нужно делать?

Достал из внутреннего кармана ритуальный нож. Всегда ношу с собой — профессиональная привычка некроманта. Никогда не знаешь, когда понадобится провести экстренный ритуал. Или перерезать горло врагу. Что, в общем, почти одно и то же.

Небольшой клинок, длиной с палец. Лезвие черное — обсидиан, вулканическое стекло. Острее хирургического скальпеля. Рукоять из кости — человеческая берцовая, если точно. Чья именно уже не помню. Кого-то важного, наверное. Инкрустация серебром, руны защиты и привязки. Красиво и функционально.

Лилия настороженно следила за моими движениями. Глаза расширились, когда увидела нож:

— Это… это больно будет?

— Как порез бумагой. Может, чуть сильнее. Вы же не боитесь крови? — нахмурился я.

— Я экономист. Я вижу кровь только в квартальных отчетах, когда убытки красным отмечены.

Неплохая шутка. Пытается юмором скрыть нервозность. Уважаю.

— Дайте руку, — приказал я. — Левую. Ближе к сердцу. По артериям кровь течет от сердца, клятва будет крепче.

Она протянула руку. Тонкая, с длинными пальцами пианистки.

Практичная женщина. Даже украшения функциональные.

Взял ее руку, повернул ладонью вверх. Кожа теплая, чуть влажная от волнения. Пульс частый — учащенное сердцебиение от стресса. Чувствую через кожу — сто десять ударов в минуту минимум.

Сделал неглубокий надрез на ее ладони. Поперек линии жизни, что было символично. Лилия дернулась, но не отстранилась. Кровь выступила мгновенно — темная, венозная, почти черная при искусственном свете. Капли собрались в небольшую лужицу в центре ладони.

— Ай! — выдохнула она. — Вы сказали, как бумагой!

— Я сказал «может, чуть сильнее». Не драматизируйте.

Затем надрезал собственную ладонь. Тем же движением, по той же линии. Боль знакомая, почти приятная. Как встреча со старым другом. Напоминает о временах, когда кровь была основным компонентом ритуалов. Когда я приносил жертвы темным богам. Когда сила текла через меня рекой.

Ностальгия. Опасное чувство для некроманта. Начнешь вспоминать прошлое — захочешь вернуть. А возврата нет. Есть путь только вперед.

— Повторяйте за мной, — сказал я, беря ее руку в свою.

Кровь смешалась. Теплое с теплым, жидкое с жидким, жизнь с жизнью. Древний символ — кровное братство, но извращенное. Не равные становятся братьями, а раб присягает господину.

— Кровью клянусь и Живой свидетельствую, — начал я. Голос стал глубже, резонанс изменился. Магия откликалась на ритуал. — Хранить тайны доверившего, не предать ни словом, ни делом, ни мыслью. Да будет молчание моим щитом, а верность — мечом. И если нарушу клятву, да поглотит меня тьма и да иссохнет моя Жива.

Лилия старательно все повторила до одного момента:

— И если нарушу… — она запнулась. — Это обязательно? Про поглощение и иссыхание?

— Обязательно. Это ключевая фраза. Без нее клятва не работает.

— И если нарушу клятву, да поглотит меня тьма и да иссохнет моя Жива, — выговорила она быстро, словно боясь передумать.

Начал плести заклинание.

Некромантическая энергия потекла через наши соединенные руки — холодная, темная, вязкая. Как жидкий азот, только магический. С привкусом могильной земли и запахом тления.

Лилия вздрогнула, попыталась отдернуть руку, но я держал крепко.

Слова слетали с губ. Язык Первых Некромантов, тех, кто заключил первый договор со Смертью. Тех, кто отказался от света ради власти над тьмой.

Между нашими ладонями вспыхнула искра — черная с фиолетовыми прожилками. Не горячая, а ледяная. Лилия ахнула, дернулась, но было уже поздно.

Искра проникла в рану, растеклась по венам. Я видел некромантическим зрением, как темная энергия расходится по ее телу. Поднимается по руке, через плечо, к сердцу. Оплетает сердечную мышцу черными нитями. Поднимается выше, к мозгу. Проникает в речевой центр, в центр принятия решений.

— Готово, — отпустил ее руку. — Клятва принята и скреплена. Отныне и до смерти.

Лилия пошатнулась, схватилась за стол. Лицо побелело еще сильнее, теперь оно было как мел:

— Я… я чувствую это. Как будто что-то холодное свернулось внутри. Как змея. Или червь. Что-то чужое. Что-то, что следит.

— Это магия клятвы. Теперь вы физически не сможете предать. Попытаетесь рассказать о моих тайнах — язык онемеет, превратится в кусок мяса. Попытаетесь написать — рука откажет, пальцы скрючатся. Попытаетесь намекнуть — мозг откажется формировать мысли, впадете в ступор.

— А если под пытками? Если будут ломать кости, вырывать ногти?

— То же самое. Плюс болевой шок, который вырубит вас быстрее, чем успеете что-то сказать. Клятва защищает информацию любой ценой. Даже ценой вашей жизни.

— Жестоко, — пробормотала она, разглядывая ладонь.

— Практично, — поправил я. — Защищает и меня, и вас. Мертвые не выдают секретов. По крайней мере, живым.

Хотя это не совсем правда. Мертвые отлично выдают секреты, если знаешь, как спрашивать. Пытать труп бессмысленно, но допросить дух — совсем другое дело. Но ей об этом знать необязательно. Пусть думает, что смерть — это конец. Так спокойнее.

— Рана, — Лилия посмотрела на ладонь. Кровь уже сворачивалась, но надо было позаботиться о надрезе. — Нужно обработать. Антисептик, повязка. Может, антибиотик для профилактики.

— Не нужно. Смотрите внимательно.

Рана уже затягивалась. Края сближались, как в ускоренной съемке. Некромантическая энергия ускоряла регенерацию — побочный эффект ритуала. Через минуту останется только тонкий белый шрам. Память о клятве.

— Невероятно, — прошептала она, наблюдая за заживлением. — Это часть некромантии? Ускоренная регенерация?

— Малая часть. Некромантия — это не только смерть, как думают обыватели. Это управление границей между жизнью и смертью. Балансирование на грани. Жизнь и смерть — две стороны одной монеты. Некромант может толкнуть монету в любую сторону.

В дверь постучали. Три коротких стука, пауза, еще два — условный сигнал Кирилла. Паранойя? Нет, просто разумная предосторожность. В здании полно ушей и глаз.

— Войдите, — крикнул я.

Кирилл заглянул в кабинет. Выглядел он усталым, но довольным. Рубашка помята, на щеке след от чужой ладони — кто-то из санитаров сопротивлялся? Или Зайцев попытался вырваться?

— Святослав Игоревич, Зайцева разместили в изоляторе. Палата с мягкими стенами, решетки на окнах, дверь запирается снаружи. Дали полную дозу галоперидола — двадцать миллиграммов внутримышечно, плюс диазепам десять миллиграммов для седации. Он в глубоком медикаментозном сне. Медсестра говорит, проспит минимум двенадцать часов. Может, больше.

— Хорошо. Потом переведут на поддерживающую терапию. Пять миллиграммов галоперидола два раза в день. Пусть посидит недельку-другую, подумает о своих грехах. Если вообще сможет думать под нейролептиками.

— А что потом? — спросил Кирилл. — Отпустим? Или держать будем вечно?

— Посмотрим. Зависит от его поведения. Может, память сотрем — есть препараты, вызывающие ретроградную амнезию. Может, в государственную психиатрическую больницу отправим — там его долго продержат. Возможно, Орден сам за ним придет — тогда наши проблемы решатся сами собой.

Кирилл кивнул, принимая жестокую практичность. Парень быстро учится, в нашем мире сантименты – непозволительная роскошь. Добро должно быть с кулаками. И с ядом в кармане.

Я повернулся к Лилии:

— Как только граф Бестужев назначит нового главврача, немедленно вызовите меня. Я должен буду его проинструктировать. И проверить на вшивость. Не хочу повторения истории с паразитами и предателями.

— Конечно, — кивнула она деловито. — И… Святослав Игоревич?

— Да?

— Я хотела еще раз поблагодарить. За всё. Вы спасли не только клинику, но и всех пациентов. И меня лично. Я в неоплатном долгу.

— Это моя работа, — пожал плечами. — Спасать жизни.

Даже когда не хочется. Особенно когда не хочется.

Потому что проклятие не оставляет выбора. Спасай или умри. Простая формула выживания.

Вышли из кабинета. Лилия осталась — сказала, нужно разобрать бумаги Зайцева, проверить финансовые документы, убедиться, что он не натворил еще бед. Не украл ли денег, не заключил ли сомнительных контрактов.

Мы шли по коридору к выходу. Вечерняя клиника выглядела сонной, умиротворенной. Большинство пациентов уже спали — снотворное в капельницах делало свое дело. Медсестры дежурной смены сидели на постах, попивая чай из термосов. Санитарки мыли полы, двигаясь медленно, экономя силы — впереди долгая ночь.

Эффект паразита полностью исчез. Никакой эйфории, никакого ложного счастья, никаких чудесных исцелений. Обычная больница с обычными больными людьми. С их обычными болями, страхами, надеждами.

Так даже лучше. Честнее. Болезнь есть болезнь. Боль есть боль. Не нужно притворяться, что всё хорошо.

— А что это с ней было? — спросил Кирилл, когда мы вышли на улицу. Вечерний воздух был прохладным, свежим после спертой больничной атмосферы. — Лилия Павловна какая-то расстроенная выглядела. И покрасневшая. И блузка неровно застегнута — третья пуговица не в ту петлю. Вы ее отчитали за что-то?

Я усмехнулся. Парень наблюдательный, это хорошо. Но наивный, это поправимо:

— Женское. Подрастешь, поймешь.

— Я уже взрослый! — обиженно буркнул Кирилл. Даже остановился, уперев руки в бока. — Мне двадцать четыре! Я совершеннолетний!

— Ага, — хмыкнул я. — Древний старец. Целых двадцать четыре года жизненного опыта, забытые амнезией.

Он покраснел и больше не сказал ни слова. Он не обиделся. Да и я не собирался удовлетворять его любопытство. Не буду же я подставлять Лилию и рассказывать, что она готова отдаться.

Сергей ждал у машины, как всегда. Читал какой-то детектив — судя по обложке, про некроманта-детектива, раскрывающего убийства с помощью допросов трупов.

Иронично.

— Домой, Святослав Игоревич? — спросил он, откладывая книгу.

— Домой. Хватит на сегодня приключений. Мой лимит на спасение мира исчерпан.

— А завтра? — спросил Кирилл, устраиваясь на заднем сиденье.

— Завтра больница. Пациенты. Обход. Бумажная работа. Рутина. Благословенная, предсказуемая рутина.

— После сегодняшнего рутина покажется раем.

— Не обольщайся. В рутине свои монстры. Просто они мельче и занудней. Бюрократические вампиры, административные зомби, отчетные оборотни. И все хотят твоей крови. Или подписи, что почти одно и то же.

Дорога в Барвиху заняла сорок минут. Вечерние пробки рассосались — москвичи уже доехали до дома и расселись перед телевизорами.

За окнами проносились огни коттеджных поселков — маленькие крепости московской элиты. Высокие заборы, камеры на каждом столбе, охрана с собаками. Каждый дом — настоящий бункер.

День был продуктивным. «Новая заря» в очередной раз спасена. Уничтожен энергетический паразит, нейтрализован агент Ордена, заполучен верный союзник в лице Лилии. В графе «доходы» — плюсы. Но есть и минусы.

Орден знает, кто я на самом деле. Я узнал это еще с нашей встречи с Альтруистом. Это очень, очень плохо. Значит, скоро начнется охота. Настоящая охота, не эти детские игры с воронками.

Особняк встретил теплым светом окон. Костомар, видимо, везде включил свет — все три этажа сияли, как новогодняя елка. Не любит темноту, что странно для мертвеца. Хотя у каждого свои причуды. Я вот не люблю чеснок — не из-за вампирских суеверий, а просто воняет мерзко.

В холле пахло жареным мясом, специями и чем-то сладким. Костомар готовил ужин — его конек, жаркое по-бургундски. Мясо в красном вине с овощами.

Для мертвеца он готовит отлично. Хотя сам не ест, а просто стоит рядом и смотрит, как едят другие. Жутковато поначалу, но привыкаешь. Как к скрипу половиц или капающему крану.

— Я ем грунт! — Костомар выплыл из кухни.

На нем был фартук с надписью «Целую повара» и поварской колпак. На мертвеце это выглядело сюрреалистично. Словно скелет участвовал в кулинарном шоу.

— Я ем грунт, — сказал он снова.

Что означало: «Ужин через десять минут! Мясо только довожу до идеала! Еще чуть-чуть, и будет пик вкуса!»

— Спасибо, но я не голоден. Устал как собака. Пойду спать.

Его лицо — то, что от него осталось — выразило глубочайшее разочарование:

— Я ем грунт! Я ему грунт! Я… ем… грунт…

«Но… но я старался! Четыре часа мариновал! Специальный соус делал по рецепту французского повара! Того самого, который императрицу кормил! Я даже съездил на Дорогомиловский рынок за правильными специями!»

— Оставь Кириллу. Он молодой, у него метаболизм быстрый. Поест за двоих. Завтра попробую. Обещаю.

Я поднялся в спальню. Ноги гудели, спина ныла, в висках пульсировала тупая боль. Усталость накатывала волнами.

Комната встретила прохладой и тишиной. Темные шторы плотно закрыты, лунный свет не проникал. Минимум мебели — кровать, шкаф, тумбочка. Больше не нужно. Я не коллекционер вещей. Вещи — это якоря, привязывающие к месту.

Рухнул на кровать, не раздеваясь. Ботинки скинул движением ног — упали на пол с глухим стуком.

Сосуд Живы показывал восемьдесят два процента — нормально для конца дня. Даже неплохо. Подниму до ста процентов, и смогу перейти на новый уровень. А это можно сделать уже совсем скоро.

Значит, завтра надо активнее спасать. Или найти какую-нибудь сложную операцию. Трансплантация органа, например. Или разделение сиамских близнецов. Что-нибудь эффектное, дающее много Живы.

Хотя после сегодняшнего хочется тихого, спокойного дня. Без паразитов в подвалах, предателей в халатах и магических клятв в крови. Просто медицина. Просто пациенты. Просто обычные человеческие страдания, которые можно облегчить таблеткой или скальпелем.

Заснул, не закончив мысль.

Утро началось ровно в семь. Я принял душ — горячий, почти обжигающий. Смывает не только грязь, но и остатки вчерашнего дня.

В зеркале отразилось лицо мужчины. Молодое, но с глазами старика. Тысяча лет оставляет следы даже в чужом теле.

Свежая рубашка висела на стуле — белая, накрахмаленная. Костомар постарался, ночью погладил весь гардероб.

Завтрак я проглотил уже на ходу — двойной эспрессо и круассан. Костомар обиженно вздыхал, глядя на нетронутое жаркое с прошлого вечера:

— Я ем грунт, — сказал он.

— Я не худею. У меня метаболизм некроманта. Мы питаемся Живой, а не калориями. Вечером попробую твою стряпню, не убирай далеко.

— Я ем грунт!

— Не испортится! Поставь в холодильник. Или отдай Кириллу.

Которого, кстати, не было. Молодой, ему нужно больше сна. Он вчера сильно устал. Я слышал, как он во сне разговаривал. Что-то про паразитов и чудовищ.

Кошмары. У всех бывают после первой встречи с настоящим злом. Пройдет.

В «Белый Покров» я приехал к восьми. Ранние пташки — уборщицы и младший медперсонал — уже суетились в коридорах. Мыли полы, меняли постельное белье, раскладывали лекарства по лоткам.

Мое отделение. Родненькое.

Первый обход начал с тяжелых. Реанимация — святая святых любого отделения. Здесь решается, кто живет, а кто умирает.

Четыре пациента.

Первая койка — девушка с отравлением грибами. Двадцать лет, студентка. Печень отказала, ждет трансплантацию от отца. Состояние стабильное — искусственная почка очищает кровь, но это временная мера.

— Как она? — спросил дежурного реаниматолога.

— Стабильна. Билирубин — желчный пигмент— снизился до ста микромоль на литр. Аммиак в крови тоже падает. Но без новой печени максимум неделя.

— Отец готов?

— Сдает последние анализы. Операция назначена на завтра. Профессор Войнов будет оперировать лично.

— Хорошо. Проследите, чтобы всё было идеально. Это дочь крупного чиновника. Если что-то пойдет не так, клинику закроют.

Вторая койка — мужчина после тампонады сердца. Пятьдесят лет, бизнесмен. Перикард — сердечная сумка — дренирован, сердце работает нормально.

— Переводим в общую палату?

— Еще сутки наблюдения. Потом посмотрим, — распорядился я.

Третья и четвертая койки — инсультники. Оба пожилые, за семьдесят. Один улучшается — начал узнавать родственников, пытается говорить. Второй без изменений — кома, ИВЛ, прогноз неблагоприятный.

Потом общие палаты. Проверял назначения, корректировал дозировки, ругал медсестер за небрежность в документации. Нормальная рутина. Почти успокаивающая после вчерашнего хаоса.

Так, нужно проведать Анну. Вчера в суматохе с паразитами забыл о ней. Плохо. Аристократки не прощают невнимания. Могут обидеться.

А обиженная аристократка — это как мина замедленного действия. Взорвется в самый неподходящий момент.

ВИП-палата была на пятом этаже. Отдельный мир для избранных: лифт с золочеными кнопками, коридор с коврами ручной работы – отдельная реальность.

Здесь тишина густая, как сметана. Мягкий свет льется из скрытых источников. Картины на стенах — подлинники, не репродукции. Воздух пахнет дорогими цветами и еще более дорогими духами.

Медицина для богатых. Та же болезнь, те же лекарства, но в золотой обертке. И цена в десять раз выше.

Я постучал в дверь.

— Войдите! — голос Анны, веселый, игривый, с нотками предвкушения.

Открыл дверь и замер на пороге.

Она сидела в кресле у окна, читая какой-то глянцевый журнал. Но не в больничной пижаме, как ожидалось. В обычной одежде — джинсы, облегающие бедра как вторая кожа, кашемировый свитер цвета слоновой кости, кроссовки от какого-то модного дизайнера. Полностью здоровая. Никаких следов болезни.

— А вот и мой личный доктор! — она улыбнулась, отложив журнал.

Улыбка хищная, как у кошки, увидевшей мышь. Или как у львицы, заметившей антилопу.

— Наконец-то! Я уже думала, ты про меня забыл. Решил, что две ночи — достаточно?

— Ты в порядке? — я подошел ближе, активировал некромантическое зрение.

Аура чистая, золотистая. Жива течет ровно, без блоков и застоев. Идеальное здоровье.

— Видишь ли, я — Бестужева. Мы крепкие. Упрямые. Не поддаемся ни ядам, ни болезням, ни мужчинам. Хотя последним иногда позволяем думать иначе. Плюс твое лечение творит чудеса.

Встала, прошлась по комнате. Движения легкие, грациозные. Как у танцовщицы. Никаких следов слабости.

— Ты уже здорова, — констатировал я, намекая, что в общем-то не зря не приходил.

— Я ждала тебя, — наклонившись ко мне, прошептала она.

— Зачем?

— Глупый вопрос для умного мужчины.

Она подошла еще ближе. Совсем близко. Вторглась в личное пространство, разрушила границы. И вдруг одним движением стянула свитер через голову.

Под ним был шелковый топ. Черный, кружевной, полупрозрачный. Больше похожий на белье, чем на одежду. Виднелась кожа — бледная, гладкая, идеальная. Аристократическая.

— Анна, что ты делаешь? — я отступил на шаг.

Не сказать, что мне это не нравилось. Но я видел, как ей самой нравится соблазнять, и стал ей подыгрывать.

— А что, не видно? — она склонила голову набок, волосы упали на плечо волной черного шелка. — Соблазняю тебя. Довольно успешно, судя по твоему взгляду.

— Мы в больнице. Это неэтично.

— О, теперь ты заботишься об этике? Не тогда, когда спас меня запрещенными методами? Не тогда, когда использовал некромантию в священных стенах медицины?

Она прижалась ко мне, обвила руками шею. Запах ее духов — что-то восточное, пряное, с нотками сандала и мускуса — кружил голову. Тепло ее тела чувствовалось через рубашку.

— Ты так занят спасением мира, — прошептала она, дыхание обжигало ухо. — Спасаешь всех подряд. Пациентов, клиники, даже врагов. Но забываешь жить. Забываешь, что ты мужчина, а не только доктор. Позволь мне это исправить.

И она меня поцеловала.

Не нежно, не робко — жарко, требовательно, страстно. Губы были мягкие, но настойчивые. Руки скользнули под халат, пальцы царапнули спину через рубашку.

К черту всё. Я ответил на поцелуй. К черту этику, профессионализм, правила. Я заслужил немного счастья. Даже проклятый лекарь имеет право на личную жизнь.

Рука сама нашла замок на двери. Щелчок, и заперто. Теперь точно никто не помешает. Никто не войдет в самый неподходящий момент.

Что было дальше…

Это сложно описать словами. Есть вещи, которые существуют вне языка. Вне логики и разума.

Больничная койка оказалась удивительно удобной. Или просто в тот момент было плевать на удобства. Когда страсть захлестывает, можешь и на полу, и у стены, и на столе…

Анна была… Как ее описать? Настойчивой — да. Страстной — безусловно. Требовательной — еще как. Она знала, чего хочет, и брала это. Без стеснения, без ложной скромности, без игр в невинность.

Аристократка. Привыкла получать желаемое. Всё желаемое.

Но потом думать стало некогда. Только ощущения. Только движения. Только дыхание, стоны, шепот…

И тут это случилось.

В момент пика, когда мир сжался до точки и взорвался фейерверком, когда Анна выгнулась подо мной, издав длинный, низкий стон, больше похожий на рычание, я почувствовал ЭТО.

Прилив Живы.

Но не обычный, не тот слабый ручеек, который получаешь от благодарности пациентов. Это было цунами. Океан. Ниагарский водопад чистой, концентрированной жизненной энергии.

Золотая энергия хлынула в меня со всех сторон. Не от Анны — от самой реальности. Как будто вселенная решила наградить меня за что-то. Или наказать.

Сосуд наполнялся с бешеной скоростью.

Восемьдесят два процента — мой утренний уровень.

Восемьдесят девять… Обычно столько получаю за простую удачную операцию.

Девяносто два…

Что за некромантическая чертовщина?!

Девяносто пять…

Девяносто семь…

Девяносто восемь.

Счетчик замер на девяносто восьми процентах.

Я лежал, глядя в потолок, пытаясь понять. Сердце колотилось как сумасшедшее — не от страсти. Анна прижималась ко мне, счастливая, расслабленная, мурлыкала что-то невнятное. Не замечала моего состояния.

Откуда столько Живы? Это невозможно! Я никого не спасал! Не проводил операцию! Не лечил смертельно больного!

И тут меня осенило.

Исполнение заветной мечты дает Живу. Много Живы. Больше, чем спасение жизни.

Я посмотрел на Анну. О нет…

Только не это!

Я исполнил ее самую сокровенную мечту?

Глава 3

Девяносто восемь процентов.

Я лежал на больничной койке, глядя в потолок, и пытался осмыслить эту цифру. Сосуд Живы почти полон.

Анна прижималась ко мне, ее дыхание щекотало шею. Счастливая, расслабленная, абсолютно удовлетворенная. Кожа все еще влажная от пота, волосы спутанные, на щеках румянец. Она мурлыкала что-то невнятное — просто звуки удовольствия.

Исполнение мечты. Да, это объясняет прилив Живы. Но такой мощный поток… Шестнадцать процентов. Должно быть что-то еще. Что-то большее.

Активировал некромантическое зрение, посмотрел на Анну. Ее аура сияла золотом — чистая, яркая, пульсирующая жизнью. Но было кое-что еще. Второе сияние. Крошечное, едва заметное, но определенно присутствующее. В области живота. Как искорка в очаге, готовая разгореться в пламя.

О тьма…

Момент кульминации. Выброс энергии. Исполнение мечты. И… новая жизнь.

Мать моя некромантка! Это же не просто мечта, это созидание! Акт творения! Новая жизнь плюс исполнение самой заветной мечты женщины — зачать ребенка от любимого мужчины. Вот откуда такой джекпот!

Анна беременна.

Прямо сейчас, в эту самую минуту, в ее теле зарождается новая жизнь. Клетки делятся, формируется зигота, начинается величайшее чудо природы — создание человека.

И я — отец. Некромант-отец. Ирония высшего сорта. Тот, кто тысячу лет имел дело только со смертью, теперь создал жизнь.

Но тут же усмешка сползла с лица. Потому что я понял последствия.

Если что-то случится с этим ребенком, проклятие меня не просто оштрафует — оно меня уничтожит. Полностью. Окончательно. За уничтожение новой жизни, которая к тому же связана с «исполненной мечтой», наказание будет максимальным. Сосуд опустошится мгновенно, и восполнить его будет невозможно.

Я привязан. Крепче, чем когда-либо. Проклятие нашло идеальный способ удержать меня. Не просто спасать чужие жизни — защищать собственного ребенка.

Но как это произошло?

На мне всегда стояла магическая контрацептивная защита — стандартный ритуал для любого мага, тем более некроманта. Барьер против зачатия, непроницаемый в теории. И Анна упоминала, что принимает алхимические контрацептивы — зелья на основе трав, блокирующие овуляцию.

Стоп.

Меня осенило. Семя Тьмы. Проклятие, которое в нее вложил Орден. Когда я его выжигал некромантической энергией, то уничтожил все магические эффекты в ее организме. Включая действие контрацептивных зелий.

А моя защита… черт, моя защита ослабла из-за постоянного расхода Живы. Я же каждый день балансирую на грани, экономлю каждый процент.

Или…

Или это ты, мое проклятье?

Так издеваешься надо мной? Привязываешь еще одной цепью, самой крепкой, к этому миру?

Сначала заставил спасать жизни. Потом — исполнять мечты. А теперь — создавать новые жизни и защищать их?

Тишина была мне ответом. Проклятие никогда не отвечало. Только требовало.

Анна пошевелилась, подняла голову. В глазах отразилось сонное блаженство.

— О чем думаешь? — спросила она, проводя пальцем по моей груди. — Выглядишь… встревоженным. Я что-то не так сделала?

— Все так, — соврал я. — Просто… обдумываю последствия.

— Последствия? — она нахмурилась. — Ты жалеешь?

— Нет. Никогда. Просто…

Просто ты носишь моего ребенка и не знаешь об этом. И когда узнаешь — а ты сама узнаешь через пару недель — твоя жизнь изменится навсегда. Как и моя.

— Просто что? — настаивала она.

— Просто твой отец убьет меня, если узнает, — выкрутился я.

Она рассмеялась:

— Папа тебя обожает! Говорит, ты лучшее, что случилось с клиникой. И со мной, между прочим. Вчера за ужином намекал, что не против, если я наконец остепенюсь. С правильным человеком, разумеется.

О, если бы он знал, как быстро его намеки воплотятся в жизнь.

— Анна, нам нужно поговорить… — начал я, но договорить не успел.

По громкоговорителю в палате раздался голос — резкий, взволнованный, на грани паники:

— Доктор Пирогов, срочно в терапевтическое отделение! Повторяю, доктор Пирогов, срочно в терапию! Это экстренная ситуация!

Я подскочил. Меня никогда не вызывали по громкой связи. Значит, что-то действительно критическое.

— Черт, — выругался я, хватая одежду.

Разговор о детях требует времени и спокойной обстановки. А не пяти минут между вызовами. Нужно правильно подобрать слова, подготовить ее к шоку.

«Дорогая, ты беременна, я некромант, и наш ребенок может обладать уникальными способностями» — не та новость, которую сообщают на бегу.

— Что случилось? — Анна села в постели, прикрываясь простыней. — Почему такая срочность?

— Не знаю, но раз вызывают так — значит, кто-то умирает, — я застегивал рубашку. — Или уже умер.

Накинул халат, проверил карманы — стетоскоп, фонарик, ручка. Все на месте.

Потом остановился, повернулся к Анне. Она смотрела на меня с недоумением и легкой обидой — наш момент близости так грубо прервали.

Не могу сказать про беременность. Но могу хотя бы защитить ее и ребенка от вреда.

Наклонился, взял ее лицо в ладони, посмотрел прямо в глаза:

— Слушай внимательно. Это важно. До нашей следующей встречи — никакого алкоголя. Ни капли. И не кури. Вообще. Даже пассивно — держись подальше от курящих.

— Что? — она моргнула. — Но я и так почти не пью… И курю только на вечеринках, за компанию…

— Никакого алкоголя. Никаких сигарет. Обещай.

— Но почему? Святослав, ты меня пугаешь. Это как-то связано с моим здоровьем? Я больна?

— Ты здоровее, чем когда-либо, — это было правдой. — Просто доверься мне. Я врач и знаю, что говорю. И еще — начни принимать фолиевую кислоту. Четыреста микрограмм в день.

— Фолиевую кислоту? Это же витамин для…

Она замолкла. Глаза расширились. До нее начало доходить.

— Святослав, ты думаешь, что я…

— Доктор Пирогов! Немедленно в терапию! — громкая связь взорвалась снова.

— Я должен идти, — поцеловал ее быстро, пока она не успела сформулировать вопрос. — Поговорим позже. Обещаю. А пока помни: никакого алкоголя, никаких сигарет, фолиевая кислота. Это очень важно.

Выбежал из палаты, оставив ее сидеть с открытым ртом. Я понесся по коридорам.

Прости меня, Анна. Но сейчас кто-то умирает. А по условиям проклятия, спасение жизни важнее всего. Даже важнее сообщения о беременности.

Хотя, если подумать, защита будущего ребенка — это тоже спасение жизни. Превентивное.

Проклятие, ты становишься изощреннее. Заставляешь меня жонглировать приоритетами. Спасать одних, защищать других, создавать третьих. Цирк с некромантом в главной роли.

Терапевтическое отделение встретило меня организованным хаосом. Не паникой — мы же профессионалы — но напряжением.

У поста медсестер столпились врачи. Среди них — Варвара, все еще в том же платье, что утром, только помятом. Волосы выбились из прически, тушь слегка размазалась. Видимо, была долгая смена. Или ночное дежурство.

— Слава свету, ты пришел! — она бросилась ко мне. — У меня тут случай… Я не понимаю, что делать. Никто не понимает!

— Спокойно, — я остановил ее жестом. — По порядку давай. Что за пациент?

— Палата восемь, койка три. Подросток, пятнадцать лет. Зовут Николай Медведев. Поступил час назад с носовым кровотечением.

Если его положили не в педиатрию, значит, там уже что-то серьезное.

— И? Носовые кровотечения у подростков — обычное дело. Сосуды в период роста хрупкие, гормональные скачки…

— Не обычное! — перебила она. — Мы не можем его остановить! Тридцать минут льет как из крана! Тампонада не помогает, сосудосуживающие капли не работают, даже криотерапию пробовали — прикладывали лед!

— Коагулограмма? — я пошел к палате, она семенила рядом. — Свертываемость проверяли?

— Первым делом! Все в норме — протромбиновое время, АЧТВ, фибриноген, тромбоциты. Никаких признаков нарушения свертывания.

— Травма?

— Родители говорят — нет. Просто сидел за компьютером, и вдруг кровь пошла.

— История болезни?

— Вот тут интересно, — Варвара протянула мне планшет. — Последние полгода постоянные жалобы на заложенность носа, головные боли, неприятный запах. Лечился у трех ЛОР-врачей. Диагноз — хронический гнойный синусит. Прошел четыре курса антибиотиков, делали пункции гайморовых пазух, промывания. Улучшения временные.

Мы вошли в палату.

На койке сидел подросток — худой, бледный, с темными кругами под глазами. В носу торчали тампоны, но кровь просачивалась, стекала по губам, капала на больничную рубашку. Рядом метались родители — мать плакала, отец ходил туда-сюда, как тигр в клетке.

— Доктор! — отец бросился ко мне. — Спасите сына! Мы везде были! Никто не может понять!

Я подошел к мальчику. Активировал некромантическое зрение.

Жива текла нормально, но в области носоглотки был странный блок. Темное пятно, нарушающее энергетические потоки. Не опухоль — для опухоли слишком локализованное. Не воспаление — для воспаления слишком статичное.

— Николай, — обратился я к подростку. — Давно проблемы с носом?

— П-полгода, — ответил он, голос гнусавый из-за тампонов. — Сначала просто заложенность. Потом запах появился. Как будто что-то гниет.

— А до этого? В детстве? Что-нибудь с носом было?

Мальчик задумался:

— Не помню… Вроде нет…

— Он в пять лет в нос горошину засунул! — вдруг вспомнила мать. — Мы в травмпункт ездили, вытаскивали. Но это же десять лет назад!

Интересно…

— Покажите снимки пазух. Все, что есть, — попросил я.

Варвара открыла на планшете серию рентгенограмм и КТ. Я внимательно изучил их, особенно область средней носовой раковины.

И увидел.

Крошечная тень, которую все принимали за утолщение слизистой. Но это было не утолщение. Слишком плотное, слишком округлое, слишком… инородное.

— Это не синусит, — сказал я.

— Что? — Варвара вскинулась. — Но все симптомы…

— Это ринолит. «Носовой камень». Инородное тело в носовом ходу, вокруг которого годами откладывались соли кальция и фосфаты. Как жемчужина в раковине, только вместо песчинки — инородный предмет.

— Но мы бы увидели на снимках!

— Смотрите, — я показал на экране. — Вот эта тень. Все думали — воспаленная слизистая. Но плотность не та. Это минерализованное образование вокруг чего-то.

— Вокруг чего?

— Сейчас узнаем.

Обернулся к медсестре:

— Мне нужен носовой эндоскоп, длинный пинцет Гартмана, физраствор для промывания и хороший свет. Быстро!

Инструменты принесли через минуту.

— Николай, сейчас будет неприятно, но не больно, — предупредил я. — Нужно вытащить тампоны и посмотреть, что там внутри.

Я аккуратно извлек тампоны. Кровь хлынула сильнее, но я видел источник — поврежденный сосуд на латеральной стенке носового хода.

Ввел эндоскоп. На экране появилось изображение — кровь, слизистая и… что-то блестящее в глубине.

— Вижу, — пробормотал я. — Инородное тело, покрытое минеральными отложениями. Вызвало эрозию слизистой и повредило ветвь клиновидно-небной артерии.

Взял пинцет, под контролем эндоскопа продвинулся к объекту. Захватил. Потянул.

Сопротивление. Тело приросло к слизистой.

— Промывайте, — скомандовал я медсестре.

Струя физраствора омыла область. Я покачал пинцетом, расшатывая объект. И вдруг он поддался.

Медленно, осторожно я его вытащил.

На кончике пинцета была… батарейка. Маленькая круглая батарейка-таблетка. Покрытая серо-зеленым налетом минеральных солей, местами проржавевшая.

— О свет… — выдохнула Варвара.

— Батарейка? — отец не верил глазам. — В носу? Десять лет?

— Не десять, — поправил я, разглядывая находку. — Судя по степени коррозии и минерализации, года три-четыре. Николай, вспоминай — ты в одиннадцать-двенадцать лет ничего в нос не засовывал?

Мальчик покраснел:

— Я… не помню… Может быть… Мы с ребятами дурачились, спорили, кто что сможет…

— Вот и ответ, — я положил батарейку в лоток. — Засунул и забыл. Или побоялся сказать. Батарейка начала окисляться, выделять токсичные вещества. Литий, марганец, щелочь. Это вызвало хроническое воспаление, которое все принимали за синусит. А минеральные отложения маскировали ее на снимках.

Кровотечение уже останавливалось, без постоянного раздражителя сосуд начал спазмироваться.

— Промойте нос антисептиком, — распорядился я. — Назначьте антибиотик широкого спектра на пять дней — профилактика вторичной инфекции. Сосудосуживающие капли три раза в день. Через неделю на контроль к ЛОРу.

— Это же гениально! — выдохнула Варвара. — Как ты догадался?

— Опыт, — пожал я плечами. — И внимательность к деталям. Хронический односторонний синусит у подростка без анатомических аномалий — всегда подозрительно.

На самом деле помогло некромантическое зрение.

Родители рассыпались в благодарностях. Мать плакала уже от облегчения. Отец пожимал руку так, что кости трещали:

— Спасибо! Спасибо! Мы столько врачей обошли! Вы — гений!

Сосуд Живы пополнился на два процента. Немного, но приятно. Итого — ровно сто. Максимум. Переполнение…

Это странно, но сейчас у меня не было потребности срочно расширить Сосуд. Как будто проклятье этого не требовало. Ощущение, что еще процентов шесть в него точно поместится. Это было странно…

Пациента и его родителей увели. В приемном покое остались только я и Варвара.

Она смотрела на меня с восхищением. Глаза блестели, щеки раскраснелись. Адреналин от успешного случая, помноженный на давнее влечение.

— Это было невероятно, — выдохнула она, подходя ближе. — Ты увидел то, что никто не заметил за полгода. Ты — гений. Настоящий гений.

— Просто внимательность, — я попятился, но уперся спиной в стену. — Ничего особенного.

— Нет, особенное, — она подошла вплотную. — Ты особенный. Всегда был.

Запах ее духов — жасмин с нотками мускуса — окутал, как туман. Она прижалась всем телом, руки скользнули по моей груди.

— Я так скучала, — прошептала она. — Эти недели без тебя были адом. Я не могу спать, не могу есть, думаю только о тебе. О нас.

— Варвара, прекрати. Между нами все кончено. Я же говорил.

— Нет! — она вцепилась в лацканы халата. — Не кончено! Не может быть кончено! Я люблю тебя!

О нет. Только не это. Только не сцена ревнивой любовницы.

— Ты не любишь меня, — сказал я жестко. — Ты любишь идею. Молодой гений, загадочный и недоступный. Это не любовь, это…

— Не смей! — она ударила меня по груди. Не сильно, но ощутимо. — Не смей говорить мне, что я чувствую!

Попыталась поцеловать, но я отвернулся. Ее губы коснулись щеки.

— Варвара, хватит. Это недостойно тебя.

— Недостойно? — она отстранилась, в глазах появились слезы. — А трахаться в подсобке было достойно? Стонать под тобой на столе для перевязок было достойно? А в морге?

— Это было ошибкой. Моей ошибкой.

— Ошибкой… — она покачала головой. — Нет. Это было прекрасно. Идеально. Мы идеально подходим друг другу. Оба врачи, оба амбициозные, оба…

— Варвара, у меня есть другая.

Слова упали как гильотина.

Она застыла. Лицо побелело, потом покраснело, потом снова побелело.

— Бестужева, — прошипела она. — Эта аристократка! Эта напыщенная кукла!

— Не надо так о ней.

— Что она тебе дала? Деньги? Связи? Протекцию папочки?

— Любовь, — ответил я просто.

И это добило ее окончательно.

Варвара пошатнулась, схватилась за стол. Слезы потекли по щекам, размазывая тушь.

— Любовь… — она засмеялась. Истерично, страшно. — Любовь! А что я тебе давала? Что мои чувства значат?

— Варвара…

— НЕТ! — она закричала. — Нет, нет, нет! Это неправильно! Несправедливо! Я отдала тебе все! Душу, сердце, тело! А ты…

Ее взгляд упал на лоток с инструментами. Скальпели блестели в свете ламп.

О чёрт, я понял. Чёрт, чёрт, чёрт.

Она схватила скальпель.

— Варвара, положи скальпель.

— Нет, — она приставила лезвие к запястью. — Если я не могу быть с тобой, если ты меня не любишь… тогда мне незачем жить!

— Это шантаж.

— Это правда! — лезвие коснулось кожи. Появилась капелька крови. — Не подходи, или я вскрою вены! Лучевую артерию! Ты же знаешь: три минуты, и я истеку кровью!

Глава 4

Проклятие! В прямом и переносном смысле. Я не могу позволить Варваре умереть, ведь проклятие накажет за неспасённую жизнь. Но и уступить шантажу тоже не могу, это только усугубит ситуацию.

— Варвара, послушай меня… — начал я.

— Если я не могу быть с тобой, если ты меня не любишь… тогда мне незачем жить! — выпалила она.

Скальпель дрожал в её руке. Лезвие уже коснулось кожи на запястье, оставив тонкую алую линию. Она надавила сильнее, чем нужно для угрозы. Это был не шантаж, это было настоящее намерение.

Истерика? Нет, что-то другое. Слишком странное для неё поведение.

Поэтому я активировал некромантическое зрение. Мир потерял краски. Зато проявились энергетические потоки. И тут я увидел проблему.

Аура Варвары мерцала — яркие вспышки чередовались с провалами, искры срывались и гасли в воздухе. Энергетическая структура была нарушена, искажена, но не болезнью. Не ядом. Не проклятием извне.

Это было… эхо. Отражение. След. Отпечаток. Мой отпечаток.

— Это не она, — задумчиво сказал я, делая осторожный шаг вперед. — Точнее, не совсем она.

— Не подходи! — взвизгнула Варвара, прижимая скальпель сильнее.

Еще одна капля крови скатилась по запястью, упала на белый кафель пола.

— Я сделаю это! Клянусь, сделаю! Лучевая артерия проходит прямо здесь, в двух миллиметрах от поверхности! Один точный разрез, и через три минуты я истеку кровью! Ты же знаешь анатомию!

Знаю. Даже слишком хорошо. И знаю, что ты ошибаешься: при твоем давлении и частоте пульса хватит и двух минут.

Я сделал еще один шаг. Медленный, плавный, как у хищника, подкрадывающегося к добыче.

Это эхо моей силы. Я анализировал Варвару, продолжая двигаться. Побочный эффект некромантической ауры. Я всегда знал, что моя энергия оставляет следы. Но не думал, что настолько глубокие.

У меня была теория. Те, с кем у меня была физическая близость, получают своего рода… отпечаток. Микродозу некромантической энергии, которая встраивается в их нервную систему. Как вирус, только энергетический.

У большинства это проявляется как легкая привязанность. Приятные воспоминания, которые греют душу холодными вечерами. Может, чуть более яркие сны. Желание иногда встретиться, поговорить.

Но у Варвары…

У Варвары изначально неустойчивая психика. Бурный темперамент. Склонность к драматизации. Подавленные комплексы. И вишенка на торте — профессиональное выгорание, которое она маскирует агрессивной амбициозностью.

Все это превратило легкую привязанность в настоящую одержимость. Как аллергическая реакция: у одного легкий зуд, у другого анафилактический шок.

Я создал наркоманку. И я же ее наркотик. Единственная доза, которая может унять ломку. Но парадокс в том, что каждая новая «доза» только усугубляет зависимость.

— Варвара, послушай меня внимательно, — сказал я спокойно, останавливаясь в трех метрах от нее. Оптимальная дистанция, это достаточно близко для разговора, но достаточно далеко, чтобы она не паниковала.

— НЕТ! — она тряхнула головой, волосы разметались. — Хватит слов! Хватит лжи! Либо скажи, что любишь, либо я режу! Прямо сейчас!

— Ты не хочешь умирать.

— Откуда ты знаешь, чего я хочу?!

— Потому что если бы хотела, то уже сделала бы. Ты медик, Варвара. Знаешь сотню способов быстрой и безболезненной смерти. Но выбрала самый театральный.

Она замерла. В глазах мелькнуло сомнение.

Хорошо. Рациональная часть еще функционирует. Можно за неё зацепиться.

Нужно было действовать. Но не грубой силой, ибо это только спровоцирует. Скорость моей реакции против ее решимости — плохая ставка. И не убеждением, ведь слова до нее не дойдут.

Нужно что-то тонкое. Хирургическое. Некромантическое.

Сделал глубокий вдох, сосредоточился. Некромантическая энергия потекла к голосовым связкам. Немного, всего капля. Но этого было достаточно, чтобы изменить тембр, добавить обертоны, которые человеческое ухо не слышит, но мозг воспринимает.

Как ультразвук для собак. Или инфразвук для слонов.

— Успокойся.

Это не был приказ. Приказы ломают волю, оставляют шрамы на психике. Это было… предложение. Мягкое, ненавязчивое.

Эффект проявился мгновенно.

Глаза Варвары остекленели, зрачки расширились. Рука со скальпелем медленно опустилась, пальцы разжались. Инструмент выскользнул, упал на пол с металлическим звоном.

Дзынь! И он отскочил под стол.

Она качнулась, как дерево под ветром. Я прыгнул вперед, подхватил ее, не дав упасть.

— Что происходит? — прошептала она сонно, словно только что проснулась от долгого сна. — Я так устала… Почему я так устала?

— Все хорошо, — усадил я ее в кресло. — Просто переутомление. Двойные смены, стресс, недосып. Сейчас пройдет.

Положил руку ей на лоб. Не для измерения температуры, хотя со стороны выглядело именно так. Для диагностики. Для понимания масштаба проблемы.

Некромантическая энергия проникла в ее нервную систему, как рентгеновские лучи проникают в тело. Только вместо костей я видел синапсы, нейроны, аксоны, дендриты.

Так и есть, подтвердились мои худшие подозрения. Эмоциональная привязка, усиленная некромантической эманацией. Моя энергия не просто оставила след, а перестроила часть ее нейронных связей.

В префронтальной коре — области, отвечающей за принятие решений и контроль импульсов — наблюдалась аномальная активность. Нейроны вспыхивали хаотично.

В лимбической системе — эмоциональном центре мозга — горел настоящий пожар. Миндалевидное тело пульсировало, как второе сердце. Гиппокамп зациклился на воспоминаниях о наших встречах, прокручивая их снова и снова.

Дофаминовые рецепторы были перегружены, как у кокаинового наркомана после недельного марафона. D2-рецепторы практически выгорели. Серотониновый баланс нарушен — отсюда депрессия и суицидальные мысли.

Это хуже героиновой зависимости. Героин можно вывести из организма. Рецепторы восстановятся. А моя энергия уже встроилась в саму структуру ее мозга. Стала частью нее.

Но то, что можно создать – можно и разрушить. Или хотя бы… перенастроить.

Начал тонкую работу. Не грубое вмешательство или стирание памяти — это оставило бы дыры в психике. А аккуратную перестройку. Нейрохирургическую.

Если представить, что мозг – это компьютер… Я не удалял файлы, не форматировал диск. Я изменял вес связей. Переписывал приоритеты. Менял эмоциональную окраску воспоминаний.

Страсть превращал в уважение, снижал активность в центрах удовольствия, усиливал в областях социального взаимодействия.

Одержимость трансформировал в профессиональный интерес, перенаправлял дофаминовые пути от романтических фантазий к карьерным амбициям.

Боль от отвержения переводил в философское принятие — активировал префронтальную кору, успокаивал амигдалу.

Это было похоже на то, что психотерапевт делает за годы сеансов. Только я делал это за минуты. Прямым воздействием на нейронную структуру.

Неэтично? Безусловно. Но альтернатива — труп с перерезанными венами. Выбор очевиден.

Работа заняла три минуты. Три минуты абсолютной концентрации.

Пот выступил на лбу — не от усилия, а от напряжения. Одна ошибка, один неверно перенастроенный синапс, и вместо излечения получится овощ, психопат или просто мертвец.

Готово.

Варвара моргнула. Раз, другой, третий. Взгляд прояснился, стал осмысленным. Зрачки сузились до нормального размера.

Она посмотрела вниз, увидела скальпель на полу. Проследила взглядом траекторию от инструмента к своей руке. Увидела кровь на запястье уже подсыхающую, темнеющую.

Лицо залила краска стыда. Не румянец, а именно краска, густая, от корней волос до ключиц:

— О свет… О свет всемогущий… Что… что я сделала? Что я натворила? Я правда пыталась?.. Я действительно хотела?..

— У тебя был нервный срыв, — сказал я спокойно, доставая из ящика стола медицинские салфетки и антисептик. — На фоне переутомления и стресса. Острая стрессовая реакция с диссоциативными элементами. В медицине такое называется «аффективное сужение сознания».

Взял ее руку, осмотрел порез. Неглубокий — эпидермис и часть дермы, до фасции не дошло. Капиллярное кровотечение, уже останавливается. Шрам останется, но едва заметный.

Обработал рану хлоргексидином. Не щиплет, в отличие от йода.

— Я помню, но как будто со стороны, — Варвара потерла свободной рукой виски. — Как будто это была не я. Какая-то безумная версия меня. Истеричная дура из мыльной оперы.

— В каком-то смысле так и было, — я наложил пластырь. Телесного цвета, почти незаметный. — Сильные эмоции могут временно изменить личность. Особенно если накладываются другие факторы.

— Какие факторы? — она подняла на меня взгляд. В глазах читались стыд, смущение, но уже без прежней одержимости.

Что я спал с тобой и моя некромантическая аура превратила тебя в эмоционального наркомана. Что ты получила энергетическую зависимость, сравнимую с героиновой. Что я только что провел нелегальную операцию на твоем мозге.

Вслух же я сказал другое:

— Недосып, ибо ты работаешь по восемнадцать часов в сутки. Кофе литрами пьешь, я видел. Гормональный фон вот тоже нестабилен. У тебя сейчас определенные дни месяца, это влияет на эмоциональную стабильность. Возможно, начинающаяся инфекция — субфебрильная температура снижает контроль. Комплекс причин.

Она кивнула, принимая объяснение. Медики любят логичные объяснения, даже если они не совсем правдивы. Особенно если они позволяют сохранить лицо.

— Святослав, я… — она запнулась, подбирая слова. Закусила губу. — Я понимаю, что между нами ничего не будет. Понимаю умом, разумом, логикой. Ты выбрал другую. Бестужеву. Я это принимаю. Просто сердце иногда не слушается разума. Глупое, романтичное сердце.

— Это нормально, — кивнул я. — Чувства не подчиняются логике. Если бы подчинялись, не было бы ни поэзии, ни музыки, ни искусства. Только сухая математика.

— Математика тоже может быть красивой, — слабо улыбнулась она. — Формула Эйлера, например. Или золотое сечение.

— Верно. Но это другая красота. Холодная. Идеальная. А человеческие чувства теплые и несовершенные. В этом их прелесть.

Она встала, одернула халат. Поправила волосы. Это был автоматический жест для восстановления контроля. Затем произнесла:

— Я не буду больше… преследовать тебя. Навязываться. Устраивать сцены. Это было недостойно. Непрофессионально. Я хороший врач, даже отличный врач. Не должна опускаться до истерик и шантажа. Это удел героинь дешевых романов, а не уважающей себя женщины.

— Ты отличный врач, — подтвердил я. — Одна из лучших в отделении. У тебя золотые руки, острый ум и настоящий талант диагноста. Не трать свою жизнь на то, чего не будет. Найди того, кто оценит тебя по-настоящему. Кто увидит не только красоту, но и ум, талант, душу.

Она грустно улыбнулась. Улыбка была настоящей: без горечи и скрытой боли:

— Легко сказать «найди». Как будто хорошие мужчины валяются на каждом углу. Особенно для женщины с характером и амбициями. Мужчины боятся сильных женщин.

— Не все. Некоторые, наоборот, ищут равных. Просто таких меньше и найти сложнее.

— Как тебя, — она вздохнула.

— Я не образец для подражания, Варвара. У меня свои демоны. Свои тайны. И свои проклятия. Ты заслуживаешь кого-то… нормального.

— Нормального, — она фыркнула. — Нормальные скучные.

— Скучные, зато предсказуемые. А с предсказуемыми проще строить совместную жизнь.

Она подошла к двери, остановилась, положив руку на ручку:

— Спасибо, Святослав. За то, что остановил и не дал сделать глупость. За то, что… исправил меня. Я не знаю, что ты сделал, но я чувствую разницу. Как будто туман рассеялся. Как будто я снова я.

Проницательная. Чувствует изменения, хоть и не понимает их природу.

— Не за что, — ответил вслух. — Иди, отдохни. Возьми отгул на пару дней.

— Спасибо.

Она вышла, тихо прикрыв дверь.

Я остался один в ординаторской. Сел в кресло, откинулся на спинку. Усталость накатила волной — не физическая, а ментальная. Перестройка чужого мозга требует колоссальной концентрации.

Проблема решена. Временно. Но это симптом, не болезнь. Если моя аура так действует на любовниц, нужно быть осторожнее. Намного осторожнее.

Или вообще практиковать целибат. Стать монахом от медицины. Эта мысль заставила меня усмехнуться.

Хотя с Анной уже поздно, она точно беременна. И судя по уровню привязанности, тоже получила дозу моей энергии. Но у нее это проявляется иначе. Мягче. Естественнее.

Может, дело в том, что она меня действительно любит? А не просто хочет, как Варвара… Настоящая любовь каким-то образом гармонизирует чужеродную энергию?

Сосуд Живы показывал девяносто семь процентов — три процента потратил на «ремонт» Варвары.

Все еще почти полный. И что интересно — нет обычного давления. Раньше на таком уровне меня бы уже распирало от энергии, как воздушный шарик перед взрывом. Требовалось бы срочно провести ритуал повышения уровня некромантических способностей. Слить излишек в усиление своих сил.

А сейчас… дискомфорт есть, но терпимый. Как легкое несварение желудка — неприятно, но жить можно.

Может, беременность Анны изменила параметры проклятия? Увеличила «емкость» Сосуда? Или порог «закипания»? Или это проклятие адаптируется, готовит меня к чему-то большему?

Вышел из ординаторской в коридор. Полуденная больница жила своей размеренной жизнью — золотое время между утренним обходом и вечерними процедурами.

Медсестры неспешно катили каталки, никто никуда не спешил, экстренных пациентов не было. Врачи сидели в ординаторских, заполняли истории болезней — бумажная работа, проклятие медицины. Пациенты брели к процедурным: кто на капельницу, кто на физиотерапию.

Обычная рутина. Как будто и не было попытки суицида пять минут назад. Больница поглощает драмы, как губка воду. Переваривает и идет дальше. Здесь каждый день кто-то рождается, кто-то умирает, кто-то балансирует на грани. Один истеричный врач — капля в океане страданий.

Цинично, но это единственный способ выжить в медицине — выработать профессиональную отстраненность. Иначе эмпатия убьет тебя быстрее любой инфекции.

Я шел по коридору, размышляя. Проклятие — сложный механизм. Многоуровневый, адаптивный, обучающийся. Как вирус, который постоянно мутирует, приспосабливается, находит новые пути.

Сначала были простые условия: спасай жизни или умри. Базовый уровень. Туториал, если использовать игровую терминологию.

Потом добавились нюансы: исполнение последних желаний дает больше энергии. Эмоциональные привязки усиливают эффект. Создание новой жизни вообще джекпот. Это уже средний уровень сложности.

А что дальше? Какой следующий уровень? Что еще придумает проклятие, чтобы усложнить мне жизнь?

Нужно постоянно тестировать границы. Искать пределы. Проверять на прочность.

Например, что будет, если Сосуд переполнится? Больше ста процентов? Теоретически невозможно, но теория и практика — две большие разницы.

Нужно больше данных. Больше экспериментов. Но осторожных, контролируемых. Научный подход: гипотеза, эксперимент, анализ результатов.

С этими мыслями я свернул к лестнице.

Столкнулся нос к носу с человеком, выходящим из палаты.

— О, Свят! — выругался незнакомец, отшатнувшись.

— Федя! — воскликнул я, узнав голос. — Фёдор Соловьев! Какими судьбами? Где ты пропадал все это время?

Федя — мой первый друг в этой клинике. Познакомились при поступлении во время испытания.

Невролог по специальности, гениальный врач по призванию, добрейшей души человек по природе.

В вечно мятом халате, который, кажется, не снимает даже дома.

— Свят! — он расплылся в улыбке, показав неровные зубы. — Братишка! Сто лет не виделись! Сто зим, сто лет!

Обнялись по-мужски. Федя пах формалином и кофе — стандартный аромат врача-исследователя.

— Где ты пропадал? — спросил я, отстраняясь. — Месяца два тебя не видел! Думал, уволился.

— В Бельгии был! — Федя буквально сиял от гордости. — На международном симпозиуме по нейродегенеративным заболеваниям! В Брюсселе! Представь, меня пригласили! Персонально!

— Поздравляю! Это большая честь.

— Еще бы! Я представлял свой метод! Не помню, рассказывал тебе или нет. Ранняя диагностика болезни Альцгеймера по паттернам движения глаз!

— Напомни суть.

Федя оживился, как всегда, когда говорил о своей работе. Глаза заблестели, руки заходили, описывая невидимые схемы в воздухе:

— Смотри, при болезни Альцгеймера первыми поражаются области мозга, отвечающие за контроль движений глаз. Это происходит за десять-пятнадцать лет до первых когнитивных симптомов! До потери памяти, до деменции!

— И что в итоге?

— И я разработал алгоритм! Отслеживаю микросаккады — мелкие движения глазных яблок, которые происходят несколько раз в секунду. У здоровых людей они хаотичные, но предсказуемые. А у будущих альцгеймерцев паттерн меняется! Появляется специфический тремор, задержки фиксации, нарушения плавного слежения!

— Впечатляет! И как приняли?

— Стоячая овация! — Федя подпрыгнул от восторга, чуть не уронив телефон из рук. — Представляешь? Двести человек встали и аплодировали! Мне! Начинающему неврологу из Российской Империи!

— Ты не простой невролог, Федь. Ты гений.

— Ну что ты, — он покраснел. — Просто усидчивый. Собирал данные, анализировал, строил модели… Но это окупилось! Три университета предложили гранты на исследования! Швейцарцы зовут возглавить лабораторию! В Цюрихе! С бюджетом в пять миллионов евро!

— Невероятно! Принял предложение?

— Пока думаю, — Федя замялся, покраснел еще сильнее. — Москву бросать не хочется. Тут… есть причины остаться.

— Ольга? — догадался я.

Федя влюбился в нее с первого взгляда по уши, безнадежно. Страдал молча, вздыхал издалека, стихи писал (ужасные), но подойти не решался.

— Она самая, — он вздохнул так глубоко, что запотели очки. — Все никак не решусь заговорить. А вдруг откажет? А вдруг у нее уже есть кто-то? А вдруг я ей не нравлюсь?

— А вдруг нравишься?

— С чего бы? Посмотри на меня — тощий, нескладный. А она богиня! Афродита в медицинской форме!

— Федь, ты только что получил овацию на международном симпозиуме. Тебе предлагают лабораторию в Швейцарии. Ты восходящая звезда неврологии. Думаешь, это не впечатляет женщин?

— Одно дело профессоры. Другое женщины. С профессорами я знаю, о чем говорить. А с женщинами… Я даже «привет» нормально сказать не могу. Заикаюсь.

— Не откажет она.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю все. Ольга о тебе спрашивала. Несколько раз. Интересовалась, где ты пропадал. Волновалась даже.

— Правда?! — глаза Феди загорелись, как у ребенка перед подарком. — Она правда спрашивала? Волновалась? Обо мне?

Конечно, неправда! Но как тебя еще по-другому подтолкнуть к первому шагу?

— Правда, — кивнул я. — Так что не тяни резину. Жизнь коротка. Особенно личная — проходит мимо, пока ты собираешься с духом.

Особенно для обычных людей. У которых нет проклятия вечной жизни. Семьдесят-восемьдесят лет, и всё. А из них хороших, активных – от силы пятьдесят. Нельзя терять время на сомнения.

— Слушай! — Федя хлопнул себя по лбу с такой силой, что очки съехали. — А давай организуем двойное свидание! Вместе веселее! И не так страшно! Ты с Варварой, я с Ольгой! В какой-нибудь милый ресторанчик! Или в театр!

Опоздал ты, друг. Буквально на десять минут. Варвара только что пыталась вскрыть себе вены из-за меня. И я только что перепрограммировал ее мозг, чтобы она меня разлюбила.

— С Варварой у меня все сложно, — сказал вслух, подбирая слова. — Мы больше не вместе. Расстались. Окончательно.

— О, — Федя сдулся, как проколотый шарик. — Извини, не знал. Я думал, вы… ну, там. Это… мутите… Все говорили.

— Все говорили то, что видели. А видели не всё. У меня теперь другие отношения.

— А-а-а, — протянул он понимающе. — Бестужева? Я слышал слухи. Дочь графа, красавица, умница. Поздравляю! Отличная партия!

— Спасибо. Но совет остается в силе, не тяни с Ольгой. Просто подойди и пригласи на кофе. Или на обед. Или на прогулку.

— Просто подойди, — повторил Федя, как заклинание. — Легко сказать. Просто подойди к богине и заговори. Ага.

— Федь, в нейрофизиологии ты лучший специалист в стране. Может, и в Европе. В романтике тоже справишься. Просто будь собой. Искренним, настоящим.

— Быть собой… — он задумался, теребя пуговицу на халате. — А если я сам по себе скучный зануда?

— Ты не зануда. Ты увлеченный человек. А увлеченность привлекательна. Когда ты говоришь о своей работе, глаза горят. Это красиво.

— Думаешь?

— Уверен. Женщины любят страсть. Неважно, к чему: к науке, искусству, спорту. Главное — искренняя страсть. А у тебя ее хоть отбавляй.

Федя глубоко вздохнул, расправил узкие плечи:

— Знаешь, ты прав. Что я теряю? Максимум она откажет. Не смертельно же! Не умру от отказа!

Для тебя — нет. А вот некоторые из-за отказа готовы вены вскрывать. Или других убивать. Любовь — страшная сила. В буквальном смысле.

— Вот и молодец. Иди, действуй. Лови момент. «Карпе дием», как говорили римляне. Лови день.

— Просто и ясно, — усмехнулся Федя. — Ладно. Пошел я. На амбразуру. В бой!

Он ринулся решительной походкой. Через три шага споткнулся о собственные ноги.

Хорошо иметь нормальные человеческие проблемы. Пригласить девушку на свидание — это так просто, так мило, так… человечно. Не то что мои заморочки с проклятиями, некромантией, беременными аристократками и суицидальными любовницами.

Иногда я им завидую. Обычным людям. С их маленькими радостями и понятными страхами. Боязнь отказа — это так невинно по сравнению со страхом вечного проклятия.

— Святослав Игоревич! Святослав Игоревич! Подождите! — окликнули меня.

Голос был высокий, звонкий, взволнованный. Как колокольчик на ветру.

Обернулся. И увидел, что ко мне бежала медсестра Светлана Рябченко. Вприпрыжку, как школьница опаздывающая на урок.

Девушка двадцати трех лет. Я помог ей открыть в себе магический дар, когда собирал всех магов по больнице.

— Наконец-то я вас нашла! — она запыхалась от бега, щеки раскраснелись. — Вы же обещали меня учить! Помните? Вы сказали, что у меня есть потенциал! Что я вижу то, чего другие не видят!

Да-да. Обещал научить её основам энергетической диагностики. У девочки действительно есть зачатки дара — видит ауры, чувствует энергию, различает оттенки Живы.

Редкость.

— Помню, Светлана. Но это требует времени и подготовки. Это не то, чему можно научить за пару уроков.

— Я готова! — она подпрыгнула от энтузиазма, кудри взметнулись. — Я читала все, что вы советовали! Научите меня защите!

— Это не так просто…

— Пожалуйста! — она сложила руки в молитвенном жесте. — Я буду самой лучшей ученицей! Самой послушной! Самой старательной! Буду делать все, что скажете! Даже полы мыть, если нужно!

Посмотрел на ее горящие энтузиазмом глаза. Зеленые, как весенняя трава. С золотыми искорками — признак магического дара.

А почему бы и нет? В моей будущей армии нежити пригодится и полевой целитель. Медик, который понимает и медицину, и некромантию. Редчайшее сочетание. Обычно эти области взаимоисключающие — медицина стремится сохранить жизнь, некромантия использует смерть.

К тому же, если правильно обучить, она может стать ценным помощником. Ассистент, который видит Живу — огромное преимущество при диагностике.

И потом, у меня уже есть один ученик — Кирилл. Почему не два? Мужчина и женщина, разные подходы, разные сильные стороны. Кирилл силен в боевой магии, Светлана может специализироваться на целительстве.

— Хорошо, — сказал я, приняв решение. — Как закончится твоя смена, жди меня у служебного выхода. Поедем на учебную базу.

— Учебную базу? — ее глаза расширились до размера блюдец. — У вас есть учебная база? Настоящая?

Нет, блин, игрушечная. Солдатиков только на башнях расставлю – и будем тренироваться.

— Не совсем, — качнул головой я. — Мой дом в Барвихе. Но там есть все необходимое для обучения. Библиотека с редкими книгами. Лаборатория для экспериментов. Полигон для практики. И… особые помощники.

— Особые помощники? — она задохнулась от восторга. — Какие?

— Увидишь. Если не передумаешь.

— Никогда! Я никогда не передумаю! Это моя мечта — изучать тайные искусства!

— Это не искусство, Светлана. Это наука. Опасная наука. С ней нужно обращаться осторожно, как с радиоактивными материалами. Один неверный шаг – и последствия будут катастрофическими.

— Я понимаю! Я буду очень осторожной! Очень внимательной! Буду записывать каждое слово!

— Начнем с основ. Научишься правильно видеть ауры — не интуитивно, как сейчас, а осознанно. Диагностировать блоки в течении Живы. Определять природу заболеваний по энергетическим паттернам. Балансировать потоки. Со временем перейдем к более сложным практикам. После долгого обучения.

— Насколько долгого?

— Годы. Минимум пять лет базового курса. Потом еще лет десять специализации. И это если у тебя действительно есть талант.

— Пятнадцать лет?! — она слегка сдулась.

— Медицинское образование занимает семь лет. Плюс ординатура, плюс специализация. В сумме те же пятнадцать. Почему магия должна быть проще?

— Логично, — признала она. — Хорошо, я готова учиться хоть всю жизнь!

— Посмотрим, что ты скажешь после первого урока. Когда увидишь, что магия — это не романтика и тайные знания, а кровь, боль и постоянный риск сойти с ума.

— Я не боюсь!

Потому что не знаешь, чего бояться. Но узнаешь. О как узнаешь.

— Моя смена заканчивается в семь. Твоя? — уточнил я.

— В половине седьмого! Идеально!

— Хорошо. Жди у выхода. И, Светлана, опаздывать не советую. Я не люблю ждать. Опоздаешь — обучение отменяется. Навсегда.

— Буду! Обязательно буду! За пятнадцать минут буду! — она умчалась, подпрыгивая от радости как мячик.

Энтузиазм — это хорошо. Но посмотрим, что останется после первого настоящего урока. Когда она увидит настоящую некромантию. Не книжную романтику, а реальность. Разлагающиеся трупы. Запах смерти. Холод могилы. Шепот мертвых.

Многие ломаются на первом же занятии. Убегают с криками. Некоторые сходят с ума. Единицы проходят дальше.

Интересно, к какой категории относится Светлана?

Я пошел дальше по коридору. Появилось ощущение слежки. Кто-то определенно наблюдал за мной. И не прятался. Шаги за спиной становились громче, увереннее. Я почувствовал это еще минут двадцать назад.

Хватит игр. Время узнать, кто мой тайный поклонник.

Сделал вид, что ничего не замечаю. Пошел дальше по коридору, свернул в безлюдное крыло, там шел ремонт, пациентов перевели, персонал тоже не ходил.

Коридор был полутемным: половину ламп выкрутили, чтобы не тратить электричество. Пахло свежей краской и цементной пылью. На полу остались следы от ботинок строителей.

За углом я прижался к стене. Активировал некромантическое зрение, отслеживая приближающуюся ауру.

Аура была странной — темной, но не злой. Как грозовая туча — мощная, опасная, но пока что спокойная.

Услышал шаги. Медленные, осторожные, но уверенные. Кто-то крался, но не как вор — как охотник. Знал, что делает.

Еще шаг… Еще… Вот-вот покажется из-за угла.

Фигура появилась.

Действовал инстинктивно, на рефлексах, отточенных тысячелетием. Выпад вперед — резкий, как удар змеи. Захват за ворот пиджака — ткань дорогая, шелковая подкладка.

Развернулся, используя инерцию противника. Удар пришёлся спиной о стену. Достаточно сильный, чтобы выбить дух, но недостаточно, чтобы сломать ребра.

Левая рука легла на горло, но не сжимала, только фиксировала врага. Правая была готова к удару или защите.

— Что тебе от меня надо, мразь?! — прорычал я, используя тот тон, которым когда-то командовал легионами нежити.

И замер. Передо мной был Михаил Волконский.

Глава 5

Михаил Волконский смотрел на меня снизу вверх. В его глазах плескался коктейль из страха, ненависти и унижения.

Моя рука лежала на его горле. Не сжимала, пока что. Просто напоминала о возможностях.

Пиджак за триста тысяч рублей был безнадежно смят. Дорогой парфюм не мог перебить запах страха. А страх пахнет одинаково у всех. Хоть у бастарда, хоть у чистокровного аристократа. Кислым потом и адреналином.

Забавная картина. Волконский следил за Пироговым. Теперь Пирогов держит Волконского за горло. Если бы в медицине была такая же прямая причинно-следственная связь, мы бы вылечили рак еще в прошлом веке.

— Как ты узнал? — прохрипел он.

— А нечего сталкерить и напрягать некромантов своим топотом, — повел бровью я.

— Ты… — он попытался выдавить из себя что-то грозное, но получилось жалкое сипение. — Ты не посмеешь! Я из рода Волконских! Мой отец член Совета! Когда он узнает…

— А я из рода некромантов, — перебил я, наклонившись к его уху. Почувствовал, как он вздрогнул. — Мой род начал убивать, когда твои предки еще на деревьях сидели. Угадай, чья родословная весомее?

От него можно было не скрывать свою сущность. Он и так уже обо всем догадывался. Вот только доказательств собрать не мог. Чем сейчас и занималась инквизиция. А так, пускай бьется в догадках – вру я или нет.

Он попытался ударить меня коленом в пах. Предсказуемо. Я блокировал ногой, одновременно усилив хватку. Не до удушья, а до понимания.

— Не дергайся, Миша. Чем больше дергаешься, тем быстрее расходуется кислород. Базовая физиология. Или ты прогуливал анатомию? — усмехнулся я.

Его лицо начало приобретать интересный оттенок. Не синий — это был бы цианоз — кислородное голодание. Скорее багровый — прилив крови к голове при сдавливании яремной вены.

— Слушай внимательно, — продолжил я тем тоном, которым обычно объяснял коллегам особо сложные диагнозы. — Я знаю, что ты работаешь на Инквизицию…

Глаза Волконского расширились. Классическая реакция страха.

— Откуда ты…

— Я знаю всё, — мой голос понизился до шепота. Активировал некромантическое зрение, пустил немного холода смерти в интонацию. Температура в коридоре упала на пару градусов. — И если ты попытаешься меня сдать, подставить или даже косо посмотреть…

Сделал паузу. В медицине это называется «терапевтическая пауза» — дать пациенту время осознать диагноз.

— …я не буду ждать суда или разбирательств. Просто заставлю твое тело забыть, как дышать. Диафрагма перестанет сокращаться, межреберные мышцы откажут, и ты будешь смотреть, как мир темнеет. Три минуты до потери сознания. Пять до необратимых изменений в мозге. Семь до смерти. Понял?

Он закивал так энергично, что я испугался за его шейные позвонки.

— Они меня прижали! — слова полились из него, как гной из вскрытого абсцесса. — Инквизиция! Держали в камере! Пытали! Предложили сделку!

— Какую сделку? — я немного ослабил хватку. Нужно, чтобы мог говорить связно.

— Следить! За некромантами! За любыми признаками! Особенно в больнице! Сказали, медицина — идеальное прикрытие для некромантов!

Надо же, в Инквизиции есть умные люди. Действительно, где еще некроманту спрятаться, как не среди трупов и умирающих?

— И что ты им сказал обо мне?

— Ничего! — он затряс головой. — Клянусь матерью! Только что ты странный! Что слишком хорошо диагностируешь! Но это не преступление же!

Врет. Но не полностью. Микромимика выдает: левый глаз дернулся на слове «ничего». Значит, что-то сказал, но не всё. Вероятно, еще собирает досье. Или ждет чего-то более весомого.

— Когда следующий отчет? — спросил я.

— Через неделю. Каждую пятницу.

Отлично. Еще есть время.

— Теперь слушай новые правила игры, — я отпустил его горло, но остался стоять вплотную. Вторжение в личное пространство — базовый прием доминирования. — Ты продолжаешь отчитываться Инквизиции. Но теперь я буду говорить тебе, что именно докладывать.

— Ты хочешь, чтобы я стал двойным агентом? — он потер горло, на коже остались красные следы от моих пальцев.

— Я хочу, чтобы ты выжил, — поправил я. — А для этого нужно быть полезным. Мне. Потому что Инквизиция тебя использует и выбросит. А я умею ценить полезных людей.

— Что мне говорить им? — напрягся Михаил.

— Правду. Частичную. Что в больнице есть странности. Что ты следишь. Что подозреваешь кое-кого из коллег. Волкова, например. Или Мёртвого — он вообще идеальный кандидат.

Тем более, он его уже сдал в прошлый раз.

— Мёртвый в тюрьме…

— Был. Его выпустили. Не знал? Плохой из тебя шпион, Миша.

Он сдулся окончательно. Плечи опустились, взгляд потух. Сломан. Прекрасно.

— И еще, — добавил я, отступая на шаг. — Твой Орден Очищения — это раковая опухоль на теле Империи. Метастазы уже пошли по всем органам. И как любую запущенную опухоль, ее нужно вырезать. Полностью. С захватом здоровых тканей.

— Ты не понимаешь, с кем связываешься, — прошептал он. — Орден древний. У них везде люди. В правительстве, в армии, в церкви…

— В медицине тоже, — кивнул я. — Знаю. Но у рака есть одна слабость: он зависит от кровоснабжения. Перережь питающие сосуды, и опухоль умрет. А я очень хорошо разбираюсь в анатомии.

Отпустил его окончательно. Волконский попятился, врезался спиной в стену.

— Беги, Миша. И помни — я буду следить. Один неверный шаг, одно лишнее слово, и ты узнаешь, почему древние люди боялись некромантов больше, чем смерти.

Он выпрямился, попытался придать лицу достоинство. Поправил смятый пиджак, развернулся…

И тут Нюхль, который всё это время сидел у меня на плече, решил внести свою лепту в воспитательный процесс.

— Фррр? — пропищал он своим костяным голоском.

Не дожидаясь ответа, спрыгнул на пол. Его когти застучали по кафелю.

Тик-тик-тик. Как у маленькой собачки. Он догнал Волконского в три прыжка. И вцепился зубами прямо в дорогие брюки. В районе ягодиц.

— АААААА! — Волконский взвизгнул на три октавы выше своего обычного баритона. — ЧТО ЭТО?! УБЕРИТЕ ЭТО!

Волконский дернулся, пытаясь стряхнуть костяную ящерицу. Нюхль держался мертвой хваткой — каламбур уместен как никогда. Аристократ закрутился на месте, пытаясь дотянуться до собственного зада.

Если бы кто-то снял это на видео, можно было бы шантажировать его до конца жизни. «Наследник рода Волконских исполняет собачий вальс в больничном коридоре».

— Нюхль, хватит, — сказал я, едва сдерживая смех. — Отпусти товарища. Он уже усвоил урок.

Костяная ящерица разжала челюсти и отскочила.

На светлых брюках остались две аккуратные дырки. И следы слюны. У Нюхля не должно быть слюны — он же скелет. Но иногда некромантическая магия создает интересные парадоксы.

Волконский, держась за пострадавшую часть тела, умчался по коридору. На бегу он издавал звуки, похожие на поскуливание. Наследник древнего рода. Будущий магнат. Сейчас — просто испуганный мальчишка с прокушенной задницей.

— Нюхль! Молодец, мальчик! — я погладил фамильяра, запрыгнувшего на мое плечо.

Коридор опустел. Только эхо убегающих шагов Волконского растворилось в больничной тишине. Я потер висок — адреналин начал спадать, оставляя легкую головную боль. Типичная вазоконстрикция (сужение сосудов) после стресса.

И тут же боль усилилась. Но не естественным образом. Это было похоже на… иглу. Тонкую, раскаленную иглу, которую медленно вводят прямо в мозг через височную кость.

Ментальная атака? Нет, слишком аккуратно. Атака — это кувалда. А это скорее скальпель.

Активировал защитные барьеры, благо мои некросилы уже это позволяли сделать. В прошлой жизни я мог отразить ментальный штурм целого ковена магов. Сейчас едва справлялся с телепатическим спамом.

Но атаки не последовало. Вместо этого в голове расцвел знакомый голос. Женский, с легкой хрипотцой. Аглая.

— Святослав? — ее ментальный голос звучал неуверенно, словно она кричала через плохую связь. — Ты меня слышишь? Ответь, пожалуйста!

Телепатическая магия Аглаи. Скорее всего, усилена артефактом. Но все равно это значит, что она где-то неподалеку.

— Слышу, — ответил мысленно, представляя, как формирую слова и отправляю их по установленному каналу. — Только не кричи. У меня и так голова болит.

— О, хорошо! — в ее голосе появилось облегчение. — Слушай, у нас проблема. Большая проблема. Ярк просил срочно связаться с тобой.

Ярк. Начальник службы безопасности семьи Ливенталей. Если он просит о помощи…

— Ярк не из тех, кто паникует по пустякам, — заметил я. — Что случилось?

— Не могу объяснить по связи. Канал не зашифрован, нас могут подслушать. Приезжай. Срочно.

Ну, с прослушкой ментальной магии я ещё не сталкивался. Однако раз Аглая так сказала, значит и подобные возможности в этом мире есть.

— Насколько срочно по шкале от «неприятность» до «апокалипсис»?

Пауза. Слышно ее ментальное дыхание, даже в телепатии люди имитируют физиологию.

— Ярк побледнел, — наконец сказала она. — Я впервые вижу его настолько бледным. И у него дрожали руки.

Ярк — ветеран войн. Человек, который голыми руками душил вервольфов. Если у него дрожат руки…

— Понял. Высылайте машину, — распорядился я.

— Уже едет. Серая машина, номер о777оо. Будет у служебного выхода через пять минут.

— Нехилые номера! Не слишком ли заметно?

— Нам нужна скорость, не скрытность. Водитель знает короткие пути.

— Ладно. Буду через пять минут.

— Святослав… — ее голос дрогнул. — Это связано с семейным кладбищем. С могилами предков. Что-то там происходит. Что-то плохое.

Кладбище. Некромантическая активность на кладбище. Банально, как грипп в октябре. Но почему именно сейчас? Слишком много совпадений за последние дни.

— Не паникуй раньше времени, — ответил я максимально спокойно. — Возможно, это просто природная аномалия. Бывает.

— Природные аномалии не заставляют Ярка бледнеть.

Справедливо.

Связь оборвалась, оставив в голове неприятный звон. Как после МРТ — уши закладывает на несколько минут.

Служебный выход встретил меня запахом мусорных баков и сигаретного дыма. Несколько санитаров курили в отведенном месте, обсуждая вчерашний футбол. Нормальная жизнь нормальных людей.

У выхода меня уже ждала Светлана Рябченко. Прыгала на месте от нетерпения, как первоклассница перед экскурсией в зоопарк.

— Святослав Игоревич! — она замахала рукой, хотя я стоял в трех метрах. — Я готова! У меня даже тетрадка есть! И ручки! Три штуки! Разных цветов!

Она продемонстрировала розовую тетрадь. На обложке был нарисован единорог с радужной гривой.

Розовая тетрадь с единорогом для изучения некромантии. Это как учебник по патологоанатомии с котенком на обложке. Хотя… почему бы и нет? Смерть не обязана быть мрачной.

— Молодец, — кивнул я. — Подготовка — это важно. Но у меня срочный вызов. Поедешь с моим водителем.

Ее лицо вытянулось. Энтузиазм сдулся, как проколотый шарик.

— Но… но первый урок! Вы же обещали!

— Первый урок, Светлана: планы меняются. Всегда. Смерть не ждет удобного момента. И маг должен быть готов адаптироваться, — сказал я ей.

— Это метафора?

— Это реальность. Меня вызвали на экстренный случай. Но твое обучение откладывать не будем.

Достал телефон. Набрал Сергея. Раздалось два гудка.

— Слушаю, босс, — голос водителя был спокойный, деловой. Сергей из тех, кто может вести машину, отстреливаться и пить кофе одновременно.

— Сергей, у служебного выхода стоит девушка. Светлана Рябченко, новая ученица. Забери ее, отвези в Барвиху.

— Понял. Новая… гостья? — в его голосе появилась новая интонация.

— Новая ученица, — подчеркнул я. — Покажи ей дом. Библиотеку, лабораторию. В подвал не пускай.

— Костомар? — понимающе уточнил он.

— И Ростислав. Не хочу, чтобы она упала в обморок раньше времени. Пусть сначала освоится.

— Ростислав вчера вспомнил, что может проходить сквозь стены, — сообщил Сергей. — Теперь выскакивает из самых неожиданных мест. Даже я вздрогнул пару раз.

Призрак веселится как может. Прекрасно. Теперь у меня есть призрак-попрыгунчик.

— Предупреди его, чтобы не пугал новенькую. По крайней мере, в первый день.

— Передам. А вам машину подогнать?

— За мной уже выслали. И Сергей, будь наготове. Возможно, понадобится вся команда. Включая наших… особенных сотрудников.

— Всегда готов, босс.

— Хорошо. Выезжай.

Я отключился. Повернулся к Светлане.

— В доме три правила. Первое — не трогай ничего, что светится.

— Почему? — глаза девушки округлились.

— Потому что светящиеся вещи в доме мага обычно либо проклятые, либо радиоактивные. Иногда и то, и другое.

— Радиоактивные?! — она попятилась.

— Шучу. Только проклятые. Второе правило: не открывай двери без стука. Особенно в подвал.

— А что в подвале?

— Там… мой… ассистент. У него проблемы с социализацией. И с плотью. В смысле, с ее наличием.

— Он… мертвый?

— Не совсем, просто выглядит непрезентабельно. Но очень вежливый.

Светлана сглотнула. На лбу выступили капельки пота.

— Третье правило?

— Если что-то начнет с тобой разговаривать, не пугайся. Это Ростислав. Призрак. Бывший гвардейский капитан. Любит декламировать шутки и жаловаться на сквозняки. Иронично для бестелесной сущности, согласна?

— В вашем доме живут мертвецы? — голос поднялся на октаву.

— Не живут. Существуют. Большая разница. И они совершенно безопасные. Ну, относительно. Дальше. Костомар иногда теряет части тела, так что смотри под ноги. Наступить на чужую фалангу — плохая примета, — вовсю веселился я.

— Я… уже не уверена…

— Светлана, — положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Ты хотела учиться магии. Магия — это работа со высшими структурами. С мертвыми структурами в том числе. С тем, что находится между жизнью и смертью. Если ты не готова к этому…

— Готова! — она выпрямилась, сжала кулачки. — Я готова! Просто… просто не ожидала, что так сразу.

— В медицине есть правило: лучше сразу в холодную воду. Меньше времени на панику.

К выходу подъехал черный джип. За рулем находился Сергей.

— Это мой водитель, — кивнул на машину. — Не бойся его. Он только выглядит как бывший спецназовец, готовый свернуть шею голыми руками.

— А он не…?

— Он именно такой. Но исключительно по моему приказу. Так что веди себя хорошо.

Сергей вышел из машины. Окинул Светлану взглядом, кивнул.

— Госпожа Рябченко, — голос вежливый, но с металлом. — Прошу в машину.

— А вы не укусите? — выпалила она.

Сергей моргнул. Посмотрел на меня. Снова на нее.

— Только по приказу, — абсолютно серьезно ответил он.

Даже Сергей освоил некромантический юмор. Горжусь своим коллективом.

— В машину, Светлана. И помни, что это обучение уже началось. Наблюдай, запоминай, анализируй. В доме есть библиотека. Начни с «Основ танатологии» Мечникова. Зеленая обложка, третья полка слева.

— Танатология — наука о смерти, — пробормотала она, залезая в машину.

— Умница. Уже прогресс.

Машина уехала. Я же остался ждать свой транспорт.

Серая машина появилась ровно через минуту. Водитель не вышел, просто открыл заднюю дверь изнутри.

Я сел внутрь.

Водитель — мужчина лет сорока, военная выправка, руки на руле в положении «десять и два». Кивнул мне в зеркало заднего вида и тронулся.

Ехали мы молча. Он – потому что за молчание платят. Я – потому что думал.

Город за окном мелькал привычными картинами. Пробки на Садовом, строительство новой ветки метро, рекламные щиты с призывами купить что-то ненужное. Нормальная жизнь.

А где-то сейчас Ярк стоит у кладбища и боится. Чего? Мертвецов? Банально. Некроманта? Возможно. Но Ярк видел некромантов. Уже побеждал их.

Проехали Кутузовский. Свернули на Рублевку. Машин стало меньше, заборы выше, камер больше.

Кладбище Ливенталей. Родовое. Там похоронены шесть поколений. От первого графа, получившего титул за подавление восстания декабристов, до матери Аглаи, умершей при родах.

Водитель включил поворотник. Съезд с трассы, проселочная дорога. Старые березы по обочинам, как костлявые руки, тянутся к небу.

Почему сейчас? Почему именно это кладбище? Слишком много некромантической активности в последние дни. Сначала воронка Ордена. Потом паразит в клинике. Теперь это. Совпадение? В медицине совпадений не бывает. Есть недостаток информации.

— Приехали, — водитель заговорил впервые. Голос хриплый, прокуренный.

Старые кованые ворота. Ржавчина проела узоры, превратив розы в абстракцию. За оградой я увидел силуэты склепов и памятников. Древние дубы создают тень даже в пасмурный день.

И тишина. Абсолютная. Даже ветра нет.

Мертвая зона. В прямом смысле этого слова.

Я вышел из машины. Первое, что поразило — отсутствие запахов. Вообще. Ни травы, ни земли, ни ржавчины. Ничего. Как в вакууме.

У ворот стояли трое. Ярк — массивный, в черном костюме, лицо каменное. Но я видел, как подрагивает мышца на его челюсти. Тик нервный. У него такое бывает только в крайнем стрессе.

Аглая бледная до синевы. Держится за ограду, костяшки пальцев белые от напряжения. На ней простое черное платье, волосы собраны в хвост. Без макияжа выглядит еще моложе. И испуганнее.

Третий — молодой парень в форме охранника. Весь трясется. Зрачки расширены, пот градом. Классическая паническая атака.

— Доктор Пирогов, — Ярк кивнул. Голос ровный, но я услышал напряжение. — Спасибо, что приехали.

— Рассказывайте, — я подошел ближе. Нюхль на моем плече зашевелился, принюхиваясь. А вот он, похоже, что-то чует.

— Аглая приехала навестить могилу матери, — начал Ярк. — Как делает каждый месяц. Но…

Аглая сделала шаг к воротам. И тут же схватилась за живот, согнулась пополам. Лицо стало зеленоватым.

— Видите? — Ярк подхватил ее, оттащил назад. — Стоит приблизиться — начинается. Тошнота, головокружение, слабость.

Я подошел к воротам. Сделал шаг. Еще один.

Ничего.

— Вы не чувствуете? — удивился охранник.

— Чувствую. Но иначе.

Активировал некромантическое зрение. Мир потерял краски, остались только оттенки серого и черного. И тогда я увидел.

Над кладбищем вращалась воронка. Но не хаотичная, как в клинике. Эта была структурирована. Семь опорных точек создавали идеальную семиконечную звезду. Потоки энергии циркулировали по четким траекториям. Как кровь по венам.

В центре пульсировало ядро. Черное, плотное, голодное. С каждым ударом оно втягивало в себя жизнь из окружающего пространства. Трава вокруг кладбища пожелтела. Деревья начали сбрасывать листву. И птицы…

— Посмотрите на землю, — сказал я.

Все посмотрели. За оградой, на территории кладбища, лежали птицы. Десятки. Вороны, голуби, воробьи. И все мертвые.

— Когда это произошло? — я присел на корточки, рассматривая ближайшую тушку через прутья ограды.

— Минут пятнадцать назад, — ответил Ярк. — Мы видели. Они пролетали над кладбищем и просто… падали.

Трупное окоченение еще не началось. Значит, смерть действительно недавняя. Массовая гибель птиц… Некротическое поле высокой интенсивности. Но откуда?

— Это какой-то ритуал? — спросила Аглая слабым голосом.

— Это уже проклятье, — поправил я. — Сложное, многоуровневое. Кто-то потратил много времени и сил на его создание.

— Зачем? — Ярк сузил глаза.

— Пока не знаю. Нужно осмотреть периметр.

Начал медленно идти вдоль ограды. Нюхль спрыгнул с плеча, побежал рядом, обнюхивая землю.

Семь точек. Классическая конфигурация для призыва или удержания. Но модифицированная. Добавлены стабилизаторы — умная работа. Без них воронка схлопнулась бы под собственным весом.

— Когда последний раз здесь был кто-то из ваших? — спросил, не оборачиваясь.

— Садовник, неделю назад, — ответил Ярк, идя следом. — Подстригал кусты, убирал листву. Все было нормально.

— Камеры есть?

— Есть. Но… — он замялся. — Последние три дня показывают пустоту. Как будто их отключили.

— Или создали иллюзию пустоты. Базовое ментальное воздействие на электронику. Значит, ритуал начали три дня назад.

Я обошел половину периметра. Воронка оставалась стабильной. Слишком стабильной.

— Тут есть оператор, — сказал вслух. — Кто-то управляет процессом. Поддерживает баланс.

— Кто? — Ярк напрягся.

— Узнаем. Где живет смотритель?

— Кузьмич? В сторожке, за тем холмом, — Ярк указал направление. — Но он старик. Безобидный.

— Безобидные старики на кладбищах — это оксюморон. Идемте.

Сторожка оказалась именно такой, какой я ее представлял. Покосившаяся крыша, прогнившее крыльцо, окна затянуты паутиной. Классический домик смотрителя кладбища из фильмов ужасов.

Почему они всегда выглядят одинаково? Есть ли где-то ГОСТ на сторожки кладбищ? «Пункт пятый: степень обветшалости должна вызывать тревогу, но не панику».

И это фамильное кладбище Ливенталей! Хотели не выделяться из толпы и соответствовать антуражу? У них получилось.

Из трубы вился дымок. Пахло махоркой и самогоном. По крайней мере, тут запахи были.

Ярк постучал. Грубо, требовательно. Дверь задрожала на петлях.

— Кузьмич! Открывай! — потребовал он.

Шарканье шагов. Звяканье цепочки. Дверь приоткрылась, в щели показался глаз. Мутный, слезящийся. Старческий.

— Ярк? — голос дребезжащий, испуганный.

— Открывай давай.

Дверь распахнулась. Передо мной стоял типичный деревенский дед. Семьдесят лет минимум. Седая борода, трясущиеся руки, рваный ватник. Но…

Глаза. В глазах мелькнуло нечто. На секунду… Узнавание? Нет. Страх. Но не Ярка он боится.

Кузьмич посмотрел на меня. И попятился.

— Кто… кто это? — прошептал он.

— Доктор Пирогов, — представился я, входя в сторожку без приглашения. — Специалист по аномалиям.

Внутри оказалось еще хуже, чем снаружи. Грязь, бутылки, окурки. На стенах висели иконы вперемешку с языческими оберегами. Интересное сочетание. Крест и коловрат на одной полке.

— Я ничего не знаю! — Кузьмич рухнул на колени. Слишком театрально. — Ничего не видел! Клянусь!

— Кузьмич, — Ярк взял его за плечо. Не грубо, но крепко. — Что происходит на кладбище?

— Не знаю! Честное слово, не знаю!

Я присел на корточки перед стариком. Посмотрел в глаза. Активировал частичное зрение — достаточно, чтобы увидеть его ауру.

Грязная. Но не черная. Серая, с красными прожилками. Страх, вина, отчаяние. И еще что-то. Облегчение?

— Кузьмич, — голос сделал мягким, почти гипнотическим. — Ты знаешь, кто я?

Он закивал. Слезы потекли по морщинам. Его предупреждали обо мне.

— Знаешь, что я могу? — спросил я.

Снова он кивнул.

— Тогда говори правду. Всю правду. Иначе я выдерну ее из твоей головы. А это будет больно. Очень больно.

У меня нет сил на ментальное вторжение. Но он об этом не знает.

— Я…не хотел! — слова полились потоком. — Они сами пришли! Мертвые!

— Кто?

— Старый граф! Отец нынешнего! Месяц назад начал являться! Ходил по кладбищу, стонал!

Аглая ахнула. Ярк нахмурился.

— Дедушка? — прошептала она. — Но он умер десять лет назад…

— Потом другие! — продолжал Кузьмич. — Каждую ночь! Все больше! Ходят, стонут, покоя не дают! Призраки…

При слове «призраки» я почувствовал, как пульс участился. Семьдесят два удара в минуту — моя норма. Сейчас — девяносто пять.

Призраки. Настоящие призраки. Не остаточные отпечатки, не ментальные проекции. Полноценные духи. Целого аристократического рода.

Я подошел к Кузьмичу вплотную. Он попытался отползти, уперся спиной в стену. Но некуда бежать.

— Призраки, говоришь? — мой голос упал до шепота.

В глазах загорелся огонек, который Аглая приняла бы за безумие. Но это было не безумие. Это был голод. Профессиональный интерес некроманта, учуявшего редкую добычу.

Призраки — это энергия. Чистая, структурированная энергия. Их можно подчинить. Использовать. Превратить в армию.

— Д-да… — пробормотал Кузьмич. — Много их… Очень много…

— Сколько? — наклонился еще ближе. Чувствовал его страх. Пах кислым, как прокисшее молоко.

— Не считал… Десяток? Два? Может, больше…

Двадцать призраков. Двадцать потенциальных слуг. Это больше, чем у меня было в лучшие годы.

— Они все еще здесь? За воронкой?

Я уже понял, что сторож тоже видит её.

— Д-да… Внутри… Не могут выйти… Он их запер…

Я выпрямился. На лице расплылась улыбка. Не добрая улыбка, а скорее улыбка хищника, учуявшего запах крови.

— Доктор Пирогов? — Ярк смотрел настороженно. — Что вы задумали?

Я повернулся к нему. Улыбка стала шире.

— Я собираюсь провести сеанс групповой терапии, — озвучил я свои намерения.

— Терапии? — Аглая непонимающе нахмурилась.

— Да. Для очень старых и очень мертвых пациентов.

Развернулся к окну. Воронка меня манила. Ведь внутри нее скрывается настоящее сокровище. Целый выводок неупокоенных душ, ждущих нового хозяина.