Проклятый Лекарь. Том 5

Глава 1

Любопытно. Мотивированный доброволец куда эффективнее принуждённого духа. Благодарность же — это цемент, скрепляющий его лояльность. Контракт можно считать продлённым на неопределённый срок на взаимовыгодных условиях.

— Благодарю, капитан. Эта помощь будет неоценима, — кивнул я.

После ужина я вынес переноску с кошкой в центр гостиной. Она наблюдала за мной с неприкрытым подозрением. Её «мяу?» было не вопросом, а вызовом.

Время для диагностики и санации.

Разделение душ прошло хорошо, но после таких магических процедур иногда остаются опасные следы, как воспаление после операции. Простой ритуал очищения поможет убедиться, что с активом всё в порядке, прежде чем соединять его обратно с Аглаей.

— Слушайте, — обратился я к Ростиславу и Костомару. — Ритуал разделения был импровизацией. Существует ненулевая вероятность, что звериная сущность сохранила в себе следы исходного проклятья трансформации. Назовём это «магической инфекцией». Прежде чем мы позволим этому… фамильяру… приблизиться к Аглае, мы должны убедиться, что он полностью стерилен.

Я достал из ящика стола брусок ритуального мела, спрессованного с серебряной пылью.

Моя рука двигалась с уверенной точностью хирурга, вычерчивая на полу идеально ровную пентаграмму. Каждый луч, каждый угол был выверен. Это была не магия. Это была арканная инженерия — схема для сдерживания и фильтрации хаотической энергии.

По углам я расставил пять толстых свечей из чёрного воска. Не для атмосферы: воск с добавлением пепла граба служит отличным поглотителем негативных эманаций. В центре пентаграммы — фарфоровое блюдце с крупной, очищенной морской солью.

Идеальная кристаллическая решётка для абсорбции и нейтрализации магических токсинов.

— Костомар. Восточная точка. Ты — заземляющий контур. Твоя задача — поглощать любые случайные выбросы энергии. Ни одна её крупица не должна пройти мимо тебя. Сконцентрируйся, — велел я.

— Я ем грунт! — Костомар занял свою позицию с непоколебимостью гвардейского знаменосца.

— Капитан. Западная точка. Ты — стабилизатор. Твоя эфирная природа делает тебя идеальным гармоническим резонатором. Твоя задача — поддерживать стабильность поля, не давать его частоте колебаться. Ты будешь нашим противовесом.

— А что именно я должен делать? — спросил призрак.

— Сконцентрируй своё сознание на мощном, позитивном эмоциональном воспоминании.

Нужно что-то, что генерирует стабильную, высокочастотную эманацию. Это будет служить опорной частотой, противовесом для хаотичных, низкочастотных энергий, которые мы будем изгонять.

— О приятном? Хм… Я буду думать о Светочке.

Предсказуемо. Эмоциональное ядро столетней одержимости. Мощный источник, но потенциально нестабильный. Придётся контролировать его эманации в процессе.

— Держите воспоминание чистым, капитан. Думайте только о хорошем, — мой тон стал холоднее. — Нам нужен стабильный гармонический резонанс, а не всплеск низменной страсти. Сконцентрируйтесь.

Нюхль вырос у меня на плече и вопросительно посмотрел в глаза.

— Ты сегодня отдыхаешь, малыш, — я легонько похлопал его по макушке. Он моргнул своими зелёными глазами и нырнул обратно в карман.

Всё готово. Ну, поехали!

Я открыл дверцу переноски.

— Выходи, — велел я.

Кошка вышла с достоинством, села в центр пентаграммы и посмотрела на меня своими зелёными огоньками.

— Мяу?

— Сейчас будет небольшая дезинфекция, — ответил я.

Я начал читать формулу. Это был сухой, технический язык древних некро-хирургов — набор команд, а не молитва. Мои руки сплелись в сложный жест, концентрируя и направляя поток очищающей некротической энергии.

Поток вошёл в её костяную структуру. Я видел, как он проходит по каждому позвонку, каждой косточке, вытесняя чужеродные эманации — остатки проклятья Ваксина и его команды.

Процесс шёл штатно.

Но вдруг система дала сбой. Вытесненная энергия не рассеялась. Она начала сгущаться. Первый чёрный сгусток вырвался из кошки и оформился не в мышонка, а в… шипастого, многоногого скорпиона из чистого мрака.

Он был размером с мою ладонь и двигался с неестественной скоростью.

— Костомар! Восточный фланг! Перехват! — отдал я приказ.

Скелет среагировал мгновенно. Он сделал один выверенный выпад ногой. Его костяная стопа обрушилась на тварь, превращая её в облачко тёмной пыли. Даже не споткнулся и чётко выполнил приказ.

Второй сгусток оформился в стаю летучих мышей из дыма, которые с визгом метнулись к окну.

— Капитан! Воздушное пространство! — новый приказ.

— Есть! — Ростислав вытянул свою полупрозрачную руку и создал перед окном эфирный щит — плоскую, едва мерцающую стену эктоплазмы. Мыши врезались в неё и рассеялись, как дым на ветру.

Третий сгусток был самым опасным. Он вырос, превращаясь в копию самой кошки, только сотканную из тьмы, с красными угольками вместо глаз. Она зашипела и бросилась на оригинал.

Вот оно что. Проклятье Ваксина было не просто «грязью». Оно обладало примитивным, остаточным сознанием. Инстинктом к самосохранению. Вытесненное из носителя, оно пыталось создать себе новые тела, используя окружающую энергию. Интересный феномен. Но опасный.

Я не стал отвлекать «ассистентов». Тёмный двойник был моей задачей. Я усилил основной поток, формируя из него не скальпель, а кнут. Одна моя рука удерживала защитный контур, вторая управляла энергетическим хлыстом.

Резкий, выверенный удар обрушился на тёмную копию, разрывая её на части.

— Костомар, капитан! Подавляйте любые проявления! Не давать им оформиться! — крикнул я.

Они продолжали появляться — мелкие, злобные твари, агонизирующие фрагменты чужой воли. Но это была лишь предсмертная конвульсия. Моя команда работала слаженно, как хорошо отлаженный механизм.

Мы сражались. И побеждали.

Через десять минут всё было кончено. Последний сгусток растворился в воздухе. Костяная кошка в центре круга перестала дрожать. Я разорвал поток.

Тишина.

Я стоял в центре комнаты, анализируя поле боя. Воздух всё ещё пах озоном и рассеянной тёмной энергией. Семнадцать выбросов. Семнадцать подавленных угроз. Операция завершена.

Это была самовоспроизводящаяся паразитическая структура. Проклятье Ваксина и команды было спроектировано так, чтобы при попытке очищения оно фрагментировалось и создавало множество мелких, агрессивных сущностей.

Цель — истощить мага и, возможно, заразить его самого. Примитивная, но потенциально эффективная тактика против одиночки. Но у меня была команда.

— Отличная работа, — прозвучал мой голос в наступившей тишине. — Координация была безупречной. Костомар — идеальное сдерживание на земле. Капитан — полное доминирование в воздухе. Мы нейтрализовали угрозу с минимальными затратами энергии, — похвалил я команду.

Костяная кошка встряхнулась.

Её скелет издал сухой, чистый перестук, как идеально настроенный ксилофон. Она выглядела не просто чище. Её кости блестели на свету.

Я снова активировал некро-зрение. Её костная структура теперь светилась ровным, холодным белым светом, без единого тёмного вкрапления. Зелёные огни в глазницах горели ярко и спокойно.

Энергетическая матрица стабилизирована. Фамильяр полностью стерилен и готов к следующему этапу.

— Это было не просто отравление, — сказал я, обращаясь к ним. — Если бы хоть одна из этих тварей прорвала контур и достигла Аглаи в её ослабленном состоянии, она бы снова запустила процесс трансформации изнутри. Это была бы катастрофа. Ваша слаженная работа предотвратила её.

— Я ем грунт? — Костомар указал костлявым пальцем на кошку.

— Да, Костомар. Теперь она безопасна. Можно приступать к объединению.

Костяная кошка подошла ко мне.

Медленно, с достоинством. И потёрлась своим гладким, отполированным черепом о мою ногу. Этот жест благодарности стал актом признания. Признания иерархии.

Она признала во мне не просто создателя, а доминирующую силу, которая обеспечила её выживание и очищение.

Инстинкты её первоначальной сущности — кошки — проявляются даже в этой некротической форме. Признание вожака, поиск защиты у сильнейшего.

Природа действительно берёт своё, даже после смерти и магического перерождения. Этот поведенческий паттерн можно будет использовать для управления ею в будущем.

— Что ж, диагностика и санация завершены, — заключил я. — Капитан, Костомар, благодарю за службу. Теперь — следующий этап. Завтра утром мы доставим этого… фамильяра… в клинику для воссоединения с носителем. А сейчас — отдых. Вы его заслужили.

Следующим утром я вошёл в «Белый Покров», неся в руке переноску. Кошка внутри была спокойна. Процедура очищения и демонстрация иерархии дали свои плоды.

Я проигнорировал ординаторскую, откуда доносился монотонный голос Рудакова, читавшего персоналу какую-то лекцию о трудовой дисциплине. Рудаков нейтрализован.

Слушать его бюрократический лепет — неэффективная трата времени. Мои задачи сегодня имели куда более высокий приоритет.

У палаты Ливенталей стоял новый охранник.

— Доктор Пирогов, — он не стал проверять документы. — Проходите, вас ждут.

Система работает. Моё имя теперь звучит как пароль.

В палате было светло и шумно. Граф Ливенталь, восстановленный и энергичный, расхаживал у окна.

Актив «Граф» полностью вернулся к функциональности. На кровати, обложенная подушками, сидела Аглая. Бледная, но взгляд ясный. Основной пациент стабилен, сознание чистое.

— Доктор! Наконец-то! — граф бросился ко мне. — Она не говорит! Это же катастрофа!

Его паника — это «шум». Эмоциональная помеха, мешающая проведению тонкой процедуры. Её нужно было немедленно подавить. Страх родственников — худший враг врача.

— Граф, спокойно, — мой голос прозвучал холодно и ровно. — Ваша паника ей не поможет. Наоборот, она чувствует вашу тревогу, и это ухудшает её состояние. Сядьте в кресло и не мешайте мне работать.

Он замер, затем медленно, как послушный ребёнок, опустился в кресло.

— Мрк фсш! — Аглая издала свой бессмысленный набор звуков, но в её глазах было отчаянное приветствие.

Здоровается. Пытается прорваться сквозь барьер. Какая молодец. Воля к восстановлению — ключевой фактор успеха. Отлично.

Я не стал торопиться. Позволил напряжению повиснуть в воздухе. Затем, с выверенной паузой, я медленно поставил переноску на пол — так, чтобы она её видела.

— Здравствуйте, Аглая Платоновна, — специально с официозом сказал я. — Я привёз ваше лекарство.

Её глаза, до этого полные отчаяния, вспыхнули надеждой. Она узнала. Не увидела, а почувствовала. Она протянула руки к переноске, её пальцы дрожали.

Резонанс. Даже на расстоянии она чувствует свою вторую половину. Связь не просто существует, она активна. Это упрощает процедуру реинтеграции. План был верным.

Они видят чудо воссоединения.

Я вижу сложнейшую операцию по объединению фрагментированной души. Хирургическое вмешательство на уровне эфирной матрицы. Любое неверное движение — и мы получим не здоровую девушку, а пациентку с перманентным раздвоением личности. Но присутствующие об этом знать не должны.

Для них я — чародей. И этого достаточно. Время приступать.

Я открыл дверцу переноски. Кошка не выпрыгнула сразу. Она вышла медленно, с достоинством, и остановилась у кровати, глядя на Аглаю.

Она не только видела, но еще и чувствовала. Потерянная часть искала своё целое. Это упрощало задачу.

— Мы проведем не ритуал, а скорее… хирургическое вмешательство на уровне души, — мой тон был как у хирурга, объясняющего план операции. — Процедура тонкая и требует абсолютной тишины и концентрации. Я буду восстанавливать разорванный эфирный канал между Аглаей и… её фамильяром.

Кошка сама, без команды, запрыгнула на кровать и свернулась на коленях у Аглаи. Инстинкт. Она нашла самое безопасное место. Рядом со своим источником. Это хороший знак.

Пациентка готова к операции. Аглая инстинктивно обняла её.

Я достал из кармана кристалл. Калиброванный фокусирующий кристалл, огранённый по правилам арканной оптики для концентрации потоков Живы и некро-энергии.

Мой скальпель для души, который я нашел у себя еще в бытность первых дней попадания в это тело.

— Граф, отойдите к стене и не двигайтесь. Энергетические потоки могут быть… непредсказуемыми для посторонних, — приказал я. — Аглая Платоновна, положите правую руку кошке на череп, левую — себе на сердце. Закройте глаза и не открывайте, что бы ни происходило. Просто думайте о своём голосе. О том, как вы говорите. Представляйте слова.

Я не просто читал заклинание. Я отдавал команды, вплетая свою волю в ткань реальности, используя кристалл как проводник.

Видел, как тончайший серебряный зонд моей воли коснулся их обоих, находя точки разрыва в их аурах. А затем я начал сшивать эти разрывы, создавая мост, канал. По нему тут же потекла энергия — от Аглаи к кошке и обратно.

Теперь самое сложное. Я активировал некро-зрение на полную мощность. Я увидел его — тусклый, сапфировый сгусток, ядро её речевой функции, запертое в костяной решётке кошки. Теперь — вернуть его на место.

Я направил поток Живы через кристалл, создавая давление, которое вытолкнуло сапфировый сгусток из кошки и потянуло его по восстановленному каналу обратно к Аглае.

В момент, когда энергия покинула её, кошка коротко зашипела. Не от боли. От внезапной пустоты. Как пациент, у которого извлекли инородное тело.

Серебристые нити, видимые даже простому глазу, окутали их коконом. Я же видел, как сапфировый сгусток встал на своё место в ауре Аглаи, интегрируясь в её нейронную сеть. Связь установлена. Канал открыт.

Я разорвал связь. Кристалл в моей руке погас.

— Процедура завершена. Объединение прошло успешно, — объявил я.

Все замерли в напряжении. Аглая лежала с закрытыми глазами, её рука покоилась на костяном черепе кошки.

Прошла минута.

Две.

Три.

Я наблюдал за тончайшим процессом объединения душ. Сапфировая энергия речевого центра Аглаи, которую я вернул на место, теперь вплеталась в ткань её сознания.

Медленный деликатный процесс, похожий на то, как срастается сломанная кость. Любое неверное движение, любой эмоциональный всплеск извне мог вызвать отторжение.

— Может, не сработало? — шёпот графа был полон отчаяния. — Нужно что-то ещё? Например, ритуал посильнее?

— Терпение, граф, — мой голос был ровным, как у инженера, следящего за приборами. — Восстановление эфирных синапсов не происходит мгновенно. Система перезагружается. Любое внешнее эмоциональное вмешательство может вызвать короткое замыкание. Тишина.

Наконец, веки Аглаи дрогнули. Она открыла глаза. Взгляд был уже не чужим, а своим, растерянным. Она облизала пересохшие губы. Из горла вырвался звук, больше похожий на хрип:

— Па… па…

— Да, доченька! Да! Я здесь! — граф наклонился к ней, его лицо было искажено надеждой.

Она сфокусировала на нём взгляд. И произнесла уже чётко, с нотками удивления в собственном голосе:

— Папа! Папа, я говорю! Я снова говорю!

И тут плотина прорвалась.

Ужас, растерянность, беспомощность последнего дня вырвались из неё потоком слёз. Она рыдала — громко, отчаянно, как ребёнок.

Граф, забыв про свой титул и выправку, обнял её и тоже заплакал. Два взрослых человека, сломленные и исцелённые в один момент.

Они плакали. Слёзы радости, слёзы облегчения. Мощнейший, хаотичный выброс эмоциональной энергии. Для них — это катарсис. Для меня — интересный случай психологической реакции человека на экстремальный стресс и чудесное исцеление.

И прелюдия к главному событию.

— Спасибо, Свят! — она повернулась ко мне, её лицо было мокрым от слёз, но глаза сияли. — Спасибо за всё! Ты вернул мне… всё!

И вот оно. Главное событие.

Двойной поток чистой, высококлассной Живы ударил по моему Сосуду.

Девять процентов от первичного пациента — мощный, концентрированный импульс. И четыре процента от вторичного источника — графа.

Суммарно — тринадцать. Транзакция прошла чисто и эффективно. Сосуд отозвался тёплой волной, резервы подскочили с двадцати семи до сорока процентов. Операционная стабильность восстановлена. Инвестиция принесла свои дивиденды.

— Я вернул недостающий компонент, Аглая. Полное восстановление — это процесс, который мы теперь и начнём, — вернул я их с небес на землю.

— Что вы имели в виду? — насторожился граф.

— Граф, то, что произошло с вашей дочерью, — это не случайное проклятье. Это была целенаправленная атака с использованием сложного биологического оружия. Создание метаморфа такого уровня требует значительных ресурсов, глубоких знаний в некро-алхимии и, что самое главное — цели.

— Но кто? Зачем?

— Это вам и предстоит выяснить. Проанализируйте своих врагов. Кто из ваших конкурентов получит наибольшую выгоду, если род Ливенталь будет дискредитирован или ослаблен? У кого из ваших врагов есть доступ к ресурсам такого уровня?

Пациент исчез. Передо мной снова был граф Ливенталь — хищник, оценивающий угрозу своей территории. Его глаза из отцовских стали стальными.

— Врагов хватает. Я один из богатейших людей Империи — зависть неизбежна. Но чтобы такое… Я подключу свои каналы. У меня есть прямой выход на руководство Тайной канцелярии. Мы найдём этих тварей и выпотрошим их.

Тайная канцелярия. Императорский орган по борьбе с магическими преступлениями. Грубый, но мощный инструмент.

Неэффективный в тонких вопросах, но способный поднять много шума и привлечь внимание. Полезно. Пусть они гоняются за тенями и создают информационный фон, пока я буду проводить настоящую операцию.

— Будьте осторожны, граф. Ваша канцелярия привыкла охотиться на деревенских колдунов и городских шарлатанов. А здесь мы имеем дело с противником иного уровня. Это как отправлять псарей ловить дракона. Они могут его разозлить, но не поймать.

— Мы справимся, — уверенно заявил он.

Предсказуемо. Смертные всегда переоценивают свою власть перед лицом неизвестного. Он видит политического врага, я — фундаментальную угрозу. Его самоуверенность полезна. Если его методы провалятся, он станет ещё более зависим от моих.

— Достаточно стратегии на сегодня. Теперь — медицина, — я прервал его воинственные размышления.

Я провел контрольный осмотр.

— С Аглаей всё хорошо. Если динамика сохранится, завтра можете готовиться к выписке. Вы, граф, можете покинуть клинику хоть сейчас. План вашего восстановления завершён, — заключил я.

— Нет, — граф покачал головой. — Я не оставлю дочь одну. К тому же, — он хитро прищурился, — пусть весь город ещё денёк думает, что старый Ливенталь при смерти. Иногда полезно казаться слабее, чем ты есть.

— Папа, иди, — возразила Аглая, её голос был ещё слаб, но твёрд. — У тебя дела.

— Дела подождут.

Я вышел из палаты, оставив отца наедине с дочерью.

Эпопея с Ливенталями была близка к завершению. Активы стабилизированы. Но в системе был сбой.

Мой начальник службы безопасности, мой ключевой оперативный актив внутри клиники не выходил на связь второй день.

Это был неприемлемый сбой в системе. Актив либо скомпрометирован, либо уничтожен, либо действует по новым директивам. Время для проверки.

Я направился на первый этаж, в крыло администрации. Коридор, ведущий к кабинету охраны, был тихим и пустым. Идеальное место для конфиденциального разговора. Или для засады.

Дверь кабинета открылась, и из неё вышел Свиридов.

Он выглядел как человек, который не спал семьдесят два часа, но работал на чистом адреналине и чувстве выполненного долга. Под глазами залегли тёмные круги, но взгляд горел лихорадочным, почти безумным огнём.

Увидев меня, он вытянулся по стойке смирно и поклонился.

— Повелитель! — гордо заявил он.

Демонстрация этой лояльности в общественном месте — грубое нарушение правил.

— Протокол, Свиридов, — мой голос был холодным и резким. — Мы в общественном месте. Мой титул не для ушей посторонних.

Он вздрогнул, словно его ударили.

— Виноват, мой… доктор. Простите за нарушение, — он посмотрел в пол.

— Где ты был?

— Выполнял ваш приказ. Расследовал инцидент с поддельным распоряжением об утилизации трупов.

— Докладывай, — велел я.

— Нить привела меня… глубоко. Гораздо глубже, чем я ожидал, — он говорил быстро, шёпотом. — Это не просто интрига против главврача Сомова. Это заговор.

Заговор. Громкое слово. Но оно объясняло скоординированность атак. Продолжаем сбор данных.

— Детали. Без театральных пауз, — приказал я.

— В клинике, и не только, действует тайная организация. Они называют себя «Орден Очищения». Их цель — полный контроль над системой здравоохранения Империи. Наша клиника — их первая и главная цель.

«Орден Очищения». Грандиозно и пафосно.

Такие названия всегда лишь фасад для самых примитивных человеческих мотиваций: власти и денег. Они не хотят «очищать» медицину.

Они хотят контролировать её финансовые потоки. И устранить всех, кто стоит на пути. Включая меня.

Захват клиники, где лечится вся элита — это не просто захват больницы. Это захват рычагов влияния на всю верхушку Империи.

Амбициозно. И глупо.

Прямой штурм такой организации неэффективен. Значит, их лидер либо высокомерен, либо отчаян. Либо и то и другое.

Пока я слушал, моё лицо оставалось непроницаемым. Пусть докладывает и выложит на стол последнюю, самую важную карту.

Свиридов огляделся по сторонам, убедился, что коридор пуст, и прошептал, его голос дрожал от напряжения:

— И самое главное… лидер этого Ордена здесь. В «Белом Покрове». Это не Рудаков. Это кто-то, кого мы все знаем. Тот, кому мы доверяем…

Он опять сделал паузу, глядя мне в глаза.

— Это…

Глава 2

Свиридов огляделся еще раз, словно ожидая, что из стен выскочат шпионы. Он наклонился ближе.

— Глава Ордена Очищения — это Волконский! — напряжённым шёпотом произнёс он.

Выговорил фамилию с благоговейным ужасом, как будто назвал имя древнего демона.

Его глаза лихорадочно блестели. Моё некро-зрение показывало его ауру как дрожащее, нестабильное пламя, намертво привязанное к моей воле.

Волконский. Михаил Волконский.

Аристократический щенок, которого я публично выпотрошил на медицинской дуэли.

Я списал его со счетов как раздавленную моську, отползшую в свою нору зализывать раны и оплакивать самолюбие. А он, оказывается, в это время строил подпольную империю.

Интересный поворот. Я недооценил его амбиции, списав их на обычную спесь. Этого больше не повторится.

Новый фактор объяснял многое. У него есть ресурсы, деньги и связи рода. У него есть мотив убрать меня — публичное унижение и жажда реванша.

И у него есть идеальное прикрытие — репутация бездарного мажора, от которого никто не ждёт серьёзных, спланированных ходов.

— Волконский? — мой тон был абсолютно спокойным, почти безразличным. Как у патологоанатома, уточняющего фамилию на бирке трупа. — Доктор Михаил Волконский из нашей больницы?

— Именно он, повелитель! — почтительно склонил голову Свиридов. В его голосе звучал триумф.

Я прокрутил в голове последние недели. Его длительное отсутствие не может быть депрессией после проигрыша, это скорее стратегическое погружение в новую миссию.

Пока я укреплял власть в клинике, он собирал свою армию в тени. Рациональный ход. Но предсказуемый. Всегда нужно искать врага не там, где шумно, а там, где слишком тихо.

— Его, кстати, давно не было видно в больнице, — произнёс я, словно размышляя вслух. Мне нужно было, чтобы Свиридов выложил больше информации.

— Вот именно! — он возбуждённо закивал, его дыхание сбилось от волнения, он даже сделал шаг ближе. — Он на длительном больничном, на который все почему-то закрывают глаза. Но по моим данным, скоро он с него выйдет. И тогда диверсии станут еще чаще и масштабнее!

Диверсии… Поддельное распоряжение было пробным камнем.

Они тестировали систему, искали слабые места. Теперь, когда лидер готов выйти на сцену, начнутся основные действия.

Атака на Сомова, саботаж оборудования, медийные скандалы. Примитивно, но при массовом применении может сработать против обычной администрации.

Цель очевидна — создать хаос, в котором Сомов будет выглядеть некомпетентным слабаком.

Затем Волконский явится в роли «спасителя», поддержанный своими людьми внутри и связями снаружи. Классический рейдерский захват, только вместо завода — ведущая клиника Империи.

— А чего он добивается? — мой прямой, холодный вопрос вернул разговор от паники к конкретике. — Какова конечная цель?

— Точно не знаю, но учитывая, что он методично подставляет Сомова…

— То власть Сомова ему неугодна, — я закончил его фразу, произнося это как непреложный факт. — А вот власть заключённого Морозова была вполне приемлема. Значит, они были связаны. Возможно, один был покровителем другого.

Связь Волконского с Морозовым теперь была очевидна.

Морозов был ширмой, административным тараном и сборщиком компромата. Волконский — «чистый» аристократ, который должен был прийти на всё готовое после того, как Морозов зачистит поле.

Моё вмешательство сломало им всю схему. Теперь Волконскому приходится импровизировать, а это всегда приводит к ошибкам.

— Все верно! Какой вы умный, повелитель! — закивал Свиридов.

Подхалим.

Хотя некромантское подчинение делает людей излишне услужливыми, атрофируя критическое мышление и преувеличивая лесть. Побочный эффект, который определённо требует доработки.

Непрактично.

Подхалимство — это операционные издержки. Главное — результат. А результат есть: враг идентифицирован, его мотивы и примерная стратегия ясны. Теперь наступает стадия активной защиты и подготовки к контрнаступлению.

— Так, ладно, — я принял решение. — Волконский будет действовать через своих агентов внутри. Первый и самый очевидный вектор атаки — служба безопасности, которую он считает верной Морозову. Значит, нужно перекрыть этот канал. Мобилизуй все ресурсы на усиление охраны «Белого Покрова».

Я сделал паузу, давая ему осознать масштаб задачи. Затем продолжил:

— Мне нужна блокировка любых несанкционированных действий. Проверять всё: от поставок медикаментов и реагентов до плановых калибровок оборудования. Любой сбой, любая поломка теперь рассматривается как потенциальная диверсия. Особое внимание — к ВИП-крылу и операционным. Любая диверсия должна быть пресечена в зародыше. Понял?

— Так точно! — он выпрямился, его взгляд стал жёстким. Солдат, получивший приказ.

Какой молодец.

— Леонид и Вячеслав — верные мне люди, — продолжил я. — Их лояльность скреплена ужасом и моей волей. Они верны. Сделай их своими заместителями. Повысь оклад. Их можно оставить на ключевых постах. Остальных охранников, всё наследие Морозова, увольняй. Немедленно.

Я смотрел ему прямо в глаза, вбивая каждый приказ как гвоздь:

— Под любым предлогом: профнепригодность, нарушение дисциплины, подозрение в кражах. Мне всё равно. Зачисти неугодных и набирай новых. Лояльных. Проверенных. Бывшие военные, отставники из спецслужб. Люди, которые понимают слово «приказ» без лишних вопросов. Деньги — не проблема. Безопасность клиники — мой приоритет.

— Будет исполнено! — в его глазах плескался восторг от масштаба задачи и оказанного доверия. — А Сомов?

— Если у него возникнут вопросы, на которые ты не сможешь ответить, то отправляй его ко мне, — твердо сказал я.

Контроль над службой безопасности — это контроль над всеми физическими входами и выходами, над системами наблюдения. Это глаза и уши клиники.

Отдавать их в руки какого-то ордена рискованно. Так что нужно как можно быстрее навести там порядок.

— И дай мне свой номер телефона, — добавил я. — Мне нужен прямой, незамедлительный доступ к оперативным данным. Без посредников вроде Сомова. Любое происшествие, любое подозрение — доклад лично мне. В любое время суток.

Свиридов поспешно достал смартфон.

Мы обменялись номерами.

Закончив, он убрал свой аппарат и снова, по выработанной рабской привычке, попытался поклониться в пояс.

— Да хватит кланяться прилюдно! — мой голос прозвучал резко, как щелчок кнута. Это была коррекция поведения. — Мы в больничном коридоре, а не в тронном зале!

Он вздрогнул и замер, залившись краской.

— Простите, повелитель! То есть… простите, доктор Пирогов.

— Вот так лучше, — мой тон стал спокойнее. Дрессировка окончена, можно приступать к работе. — Иди, выполняй поручение.

— Есть! До свидания!

Свиридов развернулся и быстрым, почти строевым шагом удалился по коридору, полный решимости и энергии. Я смотрел ему вслед.

В больнице действует тайный орден, который хочет поставить своего человека во главе «Белого Покрова».

Интересно, зачем им контроль над элитной больницей?

Доступ к медицинским картам знати?

Возможность устранять неугодных под видом врачебной ошибки? Или это просто бизнес?

Контроль над закупками, страховыми выплатами… Миллиарды. Вероятнее всего, комбинация всех факторов. Власть — это когда у человека есть и деньги и возможность решать, как живут другие.

Что ж, пусть попробуют.

Они играют в политику и интриги. Я же практикую медицину в её высшем проявлении.

Будь то опухоль в мозгу или «Орден» в моей клинике. Посмотрим, что у них получится против некроманта с растущим влиянием.

У меня есть ресурсы, знания и абсолютное преимущество — они даже не подозревают, с кем на самом деле связались.

Я направился в палату к Долгорукову.

Палата барона была просторной: огромный телевизор на стене, удобное кожаное кресло, столик с нетронутым обедом из ресторанного меню.

Сам барон лежал на кровати, небрежно откинувшись на подушки.

Его рука свисала, но это не мешало ему уткнуться в экран смартфона. Из динамиков доносился нарочито глупый, визгливый смех из какого-то комедийного шоу — явная попытка заглушить унизительные воспоминания о вчерашнем фиаско.

— Ну что, полегчало? — спросил я, входя в палату.

Долгоруков вздрогнул и оторвался от экрана, быстро его погасив.

— Святослав! Да, уже лучше. Вкололи что-то, рука почти не ноет. Но я все еще не понимаю, что на меня нашло с Аглаей. Это было… унизительно.

Он всё ещё ищет оправдание.

Его гордость, его самооценка как мужчины и аристократа, растоптана. Он потерял контроль, и для человека его склада это хуже физической боли.

Ему нужна не правда, а обезболивающее для эго.

— Приворотное зелье на тебя нашло, барон, — мой тон был спокойным, как при констатации очевидного медицинского факта.

— Зелье? — он даже приподнялся на локте. — Но… ты же говорил Ярку, что это последствия ауры Аглаи!

Он не так прост, как кажется. Запомнил детали.

Хорошая память, ценное качество.

— Ярку я сказал то, что он должен был услышать, — я подошёл к его кровати, заглядывая в карту пациента. — Чтобы он не задавал лишних вопросов и не усложнял ситуацию для тебя. Представь, что бы он подумал о ней, знай он правду? О том, что на самом деле кто-то из твоих многочисленных поклонниц решил пойти ва-банк и подсыпать тебе приворотного зелья. Дешёвая алхимия, но, как видишь, сработала. Тебе нужно проверить всех, с кем спал за последнее время.

Долгоруков задумался, почесав здоровой рукой затылок. Его лицо выражало смесь облегчения и озадаченности.

— Вроде бы никто не мог… Все были адекватными… — пробормотал он.

Я медленно перевёл на него взгляд и, подойдя вплотную к кровати, посмотрел ему в глаза.

— Уверен? — мой голос прозвучал тихо, но с такой интонацией, что барон понял — я знаю о его похождениях гораздо больше, чем он думает.

Он не выдержал взгляда и опустил глаза. Вся его аристократическая бравада лопнула, как мыльный пузырь.

— Ладно, — выдохнул он. — Много кто мог. Чёрт! Это же надо всех проверять!

— Вот и проверяй, — кивнул я. — Будет чем занять голову, пока тут лежишь. Составь список всех отвергнутых дам за последний год. Вспомни все детали: кто, где, при каких обстоятельствах. Ищи ту, у которой был доступ к твоим напиткам в ресторане.

Я уже собирался уходить. Операция по стабилизации его эго прошла успешно, пациент переведён из состояния паники в состояние активного поиска. Но я остановился у двери, словно только что вспомнил о незначительной детали.

Актив «барон Долгоруков» ценен. Но сейчас его лояльность основана на восторге и недавних событиях.

Это нестабильно. Нужно укрепить связь.

Его хроническая травма плеча — идеальная точка входа. Излечив то, с чем он давно смирился, я переведу его из разряда союзника в разряд вечного должника. Небольшая инвестиция в его здоровье принесёт огромные дивиденды в будущем.

— Кстати, — небрежно бросил я через плечо. — Я продлил твою госпитализацию на неделю. Не спорь.

Он открыл рот, чтобы возразить, но я продолжил, не давая ему вставить ни слова:

— Раз уж ты здесь, займёмся твоим плечом. Я всё помню — старая военная травма, россыпь мелких осколков у сустава. Найду лучшего хирурга в Империи, и мы решим эту проблему раз и навсегда.

— Но я же уже привык, оно почти не болит… — начал было он.

Я поднял руку, останавливая его на полуслове. Мой взгляд был абсолютно непреклонным.

— Никаких «но». Решено.

Долгоруков смотрел на меня секунду, затем его плечи обмякли. Он откинулся на подушки, полностью принимая мою волю. Демонстрация полного подчинения.

— Хорошо, — покорно кивнул он и, уже переключившись на новую задачу, начал загибать пальцы на здоровой руке. — Так, кто мог подлить… Маргарита — я отказал ей в прошлом месяце. Елизавета — расстались скандально, она грозилась отомстить. Ольга — та вообще психованная…

Выйдя из палаты Долгорукова, я подвёл итог — актив «барон Долгоруков» надёжно закреплён. Долговая зависимость — самая прочная из всех видов привязанности, который мне известен.

Теперь нужно обеспечить качественное исполнение обещания. Мне нужен не просто хирург, а лучший. И я знал, к кому обратиться.

По пути в коридоре я заметил старшую сестру терапевтического отделения, Марфу Игнатьевну, опытную и строгую женщину, державшую в кулаке весь младший медперсонал.

— Марфа Игнатьевна, — остановил я её.

Она обернулась, её лицо было готово выразить недовольство, но, увидев меня, тут же сменилось на уважительное. Мой авторитет в клинике круто вырос за последние недели.

— Доктор Пирогов?

— Продлите госпитализацию барону Долгорукову, — мой тон был спокойным, но не терпящим возражений. — Минимум на неделю. Готовим его к плановой операции на плече. Все необходимые распоряжения я внесу в систему позже.

— Слушаюсь, доктор Пирогов! — отчеканила она как солдат и поспешила выполнять приказ.

Я двинулся дальше и за поворотом столкнулся с компанией из трёх человек.

Впереди, подобно ледоколу, натужно рассекающему воздух, плыл Рудаков. За ним, как лоцманский катер, семенил Костик. И замыкала процессию Варвара.

Рудаков заметил меня, его плечи на мгновение напряглись. Он тут же демонстративно отвернулся к Костику, повысил голос и с помпой начал свою импровизированную лекцию.

— Пойми меня, Константин, что без понимания патогенеза амилоидоза почечных клубочков любая терапия — это стрельба из пушки по воробьям! А ты мне что заявляешь?..

Костик, пойманный между двух огней, выглядел несчастным. Он бросил на меня быстрый, извиняющийся взгляд и торопливо закивал Рудакову, делая вид, что ему невероятно интересно.

Варвара же, наоборот, демонстративно замедлила шаг, отпуская мужчин вперёд. Её улыбка была адресована исключительно мне.

— Привет, Свят! — её голос был негромким, но прозвучал так, чтобы Рудаков точно услышал. — Не обращай внимания на нашего павлина, у него линька.

Интересный ход. Она публично дистанцируется от Рудакова и обозначает свою лояльность мне. Умная девушка.

Она видит, кто теперь обладает реальной властью в клинике.

— Здравствуй, Варя. Работаю, — ответил я спокойно. Я дал ей понять, что заметил её манёвр, но не собираюсь немедленно на него реагировать.

— Все мы работаем, — она подошла ближе, её карие глаза с интересом меня изучали. — Может, разбавим рутину? Кофе после смены? Обсудим интересные клинические случаи.

Последняя фраза была очевидным предлогом. Её взгляд говорил совершенно о другом. Она была настойчива.

Но мне сейчас совершенно не до её зазываний в коморки.

— В другой раз, — мой тон был дружелюбным, но окончательным. — Сегодня график плотный.

Варвара не выглядела обиженной. Она умна и поняла намёк. Коротко кивнув и едва заметно подмигнув, она развернулась и элегантной походкой догнала своих спутников.

Рудаков, услышав наш короткий диалог, лишь плотнее сжал челюсти и, бросив на меня быстрый злобный взгляд, ускорил шаг, увлекая за собой Костика.

Я проводил их взглядом.

Варвара — фигура интересная. Её нужно будет держать в поле зрения. Полезный инструмент, если правильно его откалибровать. Но это задача на потом.

Сейчас — хирург для барона.

Хирургическое отделение располагалось на третьем этаже восточного крыла.

Воздух здесь пах иначе, чем в привычной мне терапии. Резче, стерильнее, с едкими нотками йода и озона после кварцевания.

Коридоры были шире, стены окрашены в успокаивающий зелёный цвет. Всё было рассчитано на быструю транспортировку каталок и минимизацию стресса.

Тишина здесь была не расслабленной, а напряжённой, рабочей.

Мне нужен не просто хирург. Мне нужен художник и ювелир.

Тот, кто сможет работать с микроскопическими осколками, не превратив плечо барона в кровавое месиво. В этой клинике был только один такой человек — Доктор Ильюшин.

Дверь в ординаторскую была приоткрыта.

Это было «логово» хирургов, и оно разительно отличалось от нашего. Никаких стопок научной литературы. На вешалках висели зелёные операционные костюмы, на столе стояли тарелки с остатками больничного обеда, пахло крепким кофе.

Разговоры здесь велись не о теориях, а о сугубой практике.

Я вошёл без стука.

Все разговоры мгновенно стихли. Четверо мужчин в хирургических робах оторвались от еды и посмотрели на меня. Мой статус «ходячей легенды», заработанный на публичной дуэли и череде «медицинских чудес», бежал впереди меня.

Взгляд нашёл того, кого я искал. Ильюшин Савелий Тимурович. Тридцать пять лет, невысокий, с намечающимся животиком, который не могла скрыть свободная форма.

Каштановые волосы уже начинали редеть на макушке. Внешность была обманчива. Его аура в моём некро-зрении была спокойной, сосредоточенной. Но на кончиках пальцев она светилась ярче, почти белым — безошибочный признак исключительного таланта и феноменальной концентрации.

Этот человек «жил» своими руками.

— Здравствуйте, господа. Приятного аппетита. Доктор Ильюшин, можно вас на пару минут?

Он поднял голову от тарелки с перловой кашей, которую поглощал с видом человека, не евшего сутки.

— Доктор Пирогов? Конечно.

В его взгляде было чистое профессиональное любопытство. Он знал, кто я.

Мы вышли в пустой коридор.

— У меня к вам деликатное дело, Савелий Тимурович, — начал я, обращаясь к нему по имени-отчеству. Уважение — дешёвая смазка для сложных механизмов.

Нужно было подать информацию так, чтобы заинтересовать его как профессионала, а не просто «попросить». Хирурги любят сложные задачи.

— Слушаю внимательно, — кивнул Ильюшин.

— Барон Долгоруков. Левое плечо. Старое осколочное ранение. Пуля прошла навылет, но оставила за собой шлейф металлической пыли. Мельчайшие фрагменты, которые не видны на стандартном рентгене. Они создают хронический асептический воспалительный процесс. Я… — я сделал едва заметную паузу, — …уверен что там постоянный очаг раздражения в плечевом суставе. В сырую погоду — адские боли. Нужно провести ревизию раневого канала и извлечь каждый микрограмм металла. Ювелирная работа.

Я закончил и посмотрел на него.

— И лучшего специалиста по таким операциям, чем вы, в этой клинике, да и во всей Москве, не найти, — эта лесть была не пустыми словами, а констатацией факта, что делало её вдвойне эффективной.

Ильюшин не торопился с ответом. Он задумчиво потёр подбородок, его глаза чуть прищурились. Он оценивал не меня, а задачу. Он все-таки профессионал, знающий себе цену.

— Хм-хм-хм… — промычал он. — Интересный случай. Действительно, нетривиальная задача. Я помогу вам, доктор Пирогов.

— Отлично! Когда сможете…

— Но за ответную услугу, — перебил он меня, подняв палец.

Он торгуется. Интересно.

— Какую услугу? — спросил я, сохраняя спокойствие.

— У меня есть пациент. Месяц лежит в нашем отделении. Консилиумы, профессора, светила из-за границы… Никто не может поставить диагноз. Загадка. Поможете мне с диагнозом — я в тот же день прооперирую вашего барона. Сделаю всё в лучшем виде. Если нет — извините, но мой график расписан на месяц вперёд. Ищите другого хирурга.

Мои губы тронула улыбка. Не тёплая, не дружеская. Это была улыбка патологоанатома, которому привезли редкий и интересный труп для вскрытия.

Ильюшин, заметив её, невольно сделал шаг назад, ему явно стало не по себе.

Вызов принят. Это даже лучше, чем я ожидал.

Я не просто получу услугу, я получу её в обмен на демонстрацию своей силы. Он думает, что предлагает мне сложную задачу. На самом деле он предлагает мне сцену для очередного триумфа.

А благодарность спасённого им пациента — это дополнительный бонус в мою копилку Живы. Сделка выгодна со всех сторон.

— Договорились, Савелий Тимурович, — произнёс я. — Ведите к своей «загадке».

Мы шли по коридору хирургического отделения. Ильюшин двигался быстро, говорил отрывисто, на ходу.

В его голосе и жестах сквозило плохо скрываемое профессиональное раздражение. Эта загадка не просто ставила его в тупик — она его оскорбляла как специалиста, как хирурга, привыкшего видеть врага и резать его.

— Пациент Белозеров, Михаил Степанович. Пятьдесят два года, купец второй гильдии, — начал он, когда мы свернули в более тихий сектор, предназначенный для «тяжёлых» и «непонятных» случаев. Воздух здесь казался более застойным. — Лежит у нас уже три недели, а по факту — почти месяц, если считать первичные консультации.

Купец. Значит, платежеспособный. Клиника не будет держать «бесперспективного» пациента месяц бесплатно, занимая дорогую койку.

Это добавляет давления на врачей и объясняет, почему Ильюшин так взвинчен. На кону не только здоровье пациента, но и репутация клиники перед богатым клиентом.

— С чем поступил? — мой вопрос был коротким и деловым.

— Жаловался на уплотнение в области шеи, переходящее на нижнюю челюсть. Плотное, почти каменное, медленно, но неуклонно увеличивается в размерах.

— Опухоль? — я задал простой, наводящий вопрос, чтобы направить его рассказ в нужное русло.

— Вот в том-то и дело! — он почти выплюнул эти слова. — На КТ и МРТ картина абсолютно типичная: большое образование, прорастает в подкожную мышцу шеи и даже в надкостницу нижней челюсти. Выглядит как агрессивная саркома. Классика жанра. Девяносто девять процентов за злокачественный процесс.

— Но? — я не дал ему сделать паузу, подталкивая к главному парадоксу.

— Но биопсия ничего не показывает! — в его голосе прозвучало отчаяние. — Брали уже четыре раза из разных участков, иглой и открытым способом. Гистология каждый раз как под копирку: плотная фиброзная ткань с массивной лимфоцитарной инфильтрацией. Проще говоря, хроническое воспаление, рубцы и участки некроза. Но ни одной раковой клетки! Ни одной!

— Итак, резюмирую, — произнёс я, останавливаясь и заставляя его сделать то же самое. — Клинически и радиологически — агрессивный рак. Гистологически — доброкачественное воспаление. Верно?

Он остановился посреди коридора, повернулся ко мне и развёл руками в жесте полного бессилия.

— Именно! Мы в абсолютном тупике! Это сводит с ума!

— Какие варианты действий рассматривались? — продолжил я допрос.

— Два. Оба чудовищные, — он потёр уставшие глаза. — Первый — радикальная операция. Удалять всё, что выглядит подозрительно. Это калечащая операция: удаление половины нижней челюсти, части языка, группы шейных лимфоузлов. Мы изуродуем человека. И если это не рак, то это будет чудовищная, непростительная врачебная ошибка, которая сломает мне карьеру и репутацию клиники.

— Второй вариант?

— Ждать и наблюдать. Но это тоже страшно. Вдруг мы упускаем драгоценное время? Вдруг это какая-то редчайшая форма рака, которую наши онкологи просто не могут идентифицировать? Образование медленно, но верно растёт. Оно уже сдавливает сосуды и подъязычный нерв, у него начались проблемы с дикцией.

— Сколько раз собирали консилиумы?

— Дважды! — фыркнул он. — Мнения разделились ровно пополам. Одни кричат «резать к чёртовой матери, не дожидаясь перитонита!», другие — «не навреди!» Приглашали даже профессора Соколовского из университета. Вы же знаете, это главный онколог Империи, человек, который видит рак насквозь. Он смотрел стёкла два дня. Вердикт: «Злокачественного роста не вижу. Но что это такое — понятия не имею».

Идеально. Задача максимальной сложности.

Чем труднее загадка, тем выше будет моя репутация после её решения. Тем крепче будет сидеть на крючке Ильюшин. И, как вишенка на торте, благодарность спасённого купца Белозерова наполнит мой Сосуд. Беспроигрышная ситуация со всех сторон.

Мы подошли к одноместной палате в конце коридора. Ильюшин остановился, положил руку на дверную ручку и, прежде чем её повернуть, посмотрел на меня. В его взгляде была смесь надежды и профессионального скепсиса.

— Вот мы и пришли, — его голос стал тише. — Готовы увидеть медицинскую аномалию?

— Всегда готов к аномалиям, — ответил я с ноткой скуки. — В моей практике их хватает.

Мы вошли.

Обычная одноместная палата. На кровати у окна полулежал мужчина средних лет.

Несмотря на болезнь, в нём чувствовалась былая мощь: сильные, рабочие руки купца, привыкшего держать своё дело в кулаке. Умные, хоть и усталые глаза.

Но вся его жизненная сила, казалось, была высосана и сконцентрирована в чудовищной деформации левой стороны его шеи.

Образование, размером с крупное яблоко, искажало контуры лица, оттягивая угол рта вниз и создавая асимметричную, болезненную маску.

Белозеров читал газету, но при нашем появлении медленно отложил её.

— Савелий Тимурович! Новости есть? — голос мужчины походил на стон.

— Михаил Степанович, это доктор Пирогов, — представил меня Ильюшин. — Лучший диагност нашей больницы. Я попросил его взглянуть на вас.

— Ещё один доктор? — купец тяжело вздохнул. В его голосе была глубокая, выстраданная усталость и скепсис. Он видел десятки «светил», и все они оказались бессильны. — Сколько меня уже смотрело…

— Михаил Степанович, я доктор Пирогов, — я подошёл ближе, мой тон был спокойным и уверенным. — Позвольте взглянуть.

Картина, что открылась мне, была странной. Не было ни единого, разумного паразита, высасывающего жизнь. Не было проклятия или концентрированного сгустка тёмной магии, как в случае с Ольгой.

Это было нечто иное.

Глава 3

Присмотревшись повнимательнее, я увидел… сеть.

Тончайшую, плотную сеть тускло светящихся нитей. Она прорастала сквозь фиброзную ткань, которую организм выстроил в попытке её сдержать, оплетала мышцы, впивалась в надкостницу.

Эта сеть не высасывала Живу. Она буквально поглощала её. Медленно, пассивно, но неотвратимо, вызывая вокруг себя то самое хроническое воспаление и некроз, которые и формировали эту псевдоопухоль.

Что это, чёрт возьми? Не магическое существо. Не проклятье. Но и не обычная болезнь в её классическом понимании.

Какая-то пограничная форма жизни, ведущая себя как агрессивная опухоль. Интересно. Крайне интересно.

Внешне я не проявил никаких эмоций. Внутри — холодный азарт исследователя, столкнувшегося с неизвестным видом. Диагноз ещё не был поставлен в терминах этого мира, но природа врага стала ясна.

Теперь — представление, чтобы никто ничего не заподозрил.

— Позвольте пропальпировать, — сказал я, надевая перчатки.

Мои пальцы методично, по всем правилам онкологического осмотра, исследовали образование. Я отмечал его плотность, границы, спаянность с тканями. Пальцы ощущали каменистую плотность, типичную для саркомы.

— Больно? — спросил я.

— Нет, — прокряхтел Белозеров.

— Понятно, — я продолжил осмотр.

То, что хирурги в своих отчётах наверняка описывали как «участки некроза» или «распадающаяся опухоль», моему опытному глазу говорило совсем другое.

— Михаил Степанович, давно эти отверстия появились? — спросил я, указывая на несколько мелких, едва заметных точек на коже, из которых сочилась сукровица.

— Недели две назад, доктор. Сначала одно, потом ещё два, — ответил купец.

Две недели. Хм…

Значит, воспалительный процесс активен и пытается найти выход наружу.

Опухоли распадаются, создавая язвы, это верно. Но они не формируют множественные, аккуратные свищевые ходы, через которые организм пытается избавиться от гноя. Это почерк хронической инфекции, а не онкологии.

— Сестра, принесите, пожалуйста, предметное стекло и пару стерильных тупферов, — попросил я медсестру, дежурившую в палате.

— Сейчас, доктор Пирогов, — мелодичным голосом ответила девушка.

Пока она ходила, я продолжил осмотр, надев свежую пару перчаток.

Аккуратно, двумя пальцами, я надавил на край уплотнения рядом с одним из свищей. Так назывался канал, через который и сочился гной.

Белозеров не поморщился — боли не было, что тоже нетипично для агрессивной саркомы, которая прорастает в нервные окончания.

Из отверстия показалась капля густой, желтоватой субстанции, практически без запаха.

И тут, в этой капле, я увидел то, что искал. Не просто гной. А крошечные, плотные жёлтые крупинки, похожие на манную крупу или икринки. Они блестели в свете лампы.

Бинго. Друзы.

Колонии лучистого грибка, актиномицетов — бактерий, сцементированные продуктами распада тканей. Значит, я на правильном пути. Диагноз подтверждён микроскопически, прямо здесь, у постели больного.

Игра окончена. Осталось только красиво оформить победу и собрать анамнез для неопровержимого подтверждения. Нужно вспомнить, как называется эта болезнь в этом мире и какими анализами её подтвердить.

Медсестра вернулась с инструментами. Я не торопился.

Взял у неё предметное стекло и аккуратно, кончиком тупфера собрал отделяемое вместе с жёлтыми крупинками, сделав мазок. Я демонстративно показал стекло Ильюшину.

— Отправим в лабораторию на микроскопию. Посмотрим, что там за флора, — сказал я.

Создав интригу, я повернулся к пациенту. И задал самый главный вопрос:

— Михаил Степанович, — мой тон стал похож на голос следователя, перебирающего версии. — Давайте немного вернёмся в прошлое. За месяц-два до того, как всё это началось, не было ли у вас каких-либо проблем в полости рта? Может, сложный кариес? Удаление зуба, особенно нижнего? Или, возможно, вы поранились чем-то грязным… соломинкой, щепкой?

Белозеров сначала нахмурился, пытаясь вспомнить. Затем его лицо медленно прояснилось.

— Да, доктор! Точно! Еле вспомнил… Месяца три назад мне удаляли нижний зуб мудрости. Очень тяжело шло, врач его по кускам вытаскивал. Потом было воспаление, гной. Неделю лицо опухшее было, как у хомяка. А потом вроде всё прошло… Оно что, как-то связано?

Вот оно, входные ворота инфекции.

Актиномицеты, бактерии — условно-патогенная флора полости рта, часть нормальной микрофлоры.

При травме слизистой во время сложного удаления они попали в глубокие мягкие ткани. Идеальные условия без доступа кислорода для роста. Всё сходится: источник инфекции, путь проникновения, клиническая картина.

Элементарно.

— Всё понятно, — кивнул я.

Ильюшин, который слышал весь разговор, смотрел на меня с надеждой, смешанной с недоумением. Он ещё не мог сложить два плюс два.

— Ну что? Есть идеи? — спросил он.

Конечно, есть. Диагноз, этиология, патогенез и план лечения.

Если я выпалю диагноз сейчас, он будет спорить, требовать доказательств, которые ещё не готовы. Если я заставлю его ждать, он примет мой вердикт как откровение.

— Нужно кое-что проверить в лаборатории, — уклончиво ответил я, показывая на предметное стекло. — Но кажется, я нашел ниточку. И если я прав, то калечащая операция вашему пациенту не понадобится.

Эта последняя фраза была контрольным выстрелом, который должен был заинтриговать хирурга до предела. Я видел, как в его глазах вспыхнул огонёк — смесь азарта и надежды. Он попался на крючок.

Ильюшин мотнул головой, призывая меня выйти вместе с ним. Мы вышли в коридор, плотно прикрыв за собой дверь палаты. Его профессиональное спокойствие испарилось, уступив место плохо скрываемой панике.

— Пирогов, я даю вам сутки. Двадцать четыре часа, — выставил он условие.

— Почему такая спешка? — мой тон был спокойным, с ноткой холодного любопытства. Я не оспаривал его право ставить условия, я просто собирал данные о его мотивации. — Эта «опухоль» росла месяцами. Один день ничего не решит.

— Решит! — он мрачно посмотрел на меня. — Потому что завтра в десять утра в кабинете Сомова будет не консилиум, а трибунал! Жена Белозерова, его сын и адвокат от купеческой гильдии. Они принесут официальное письмо. У нас два варианта: либо мы к этому времени представляем им точный, подтверждённый диагноз и план лечения, либо они забирают пациента и инициируют проверку со стороны Министерства здравоохранения.

Он потёр переносицу, его лицо осунулось. И он продолжил:

— Если к десяти утра у меня не будет точного диагноза, который я смогу им предъявить, они забирают пациента в частную клинику в Германии. И пишут официальную жалобу. Репутация больницы будет уничтожена. Карьера Сомова закончится, не успев начаться. Моя — тоже.

Ах вот оно что!

Это не медицинский дедлайн, а политический. Бюрократия, репутация, деньги.

Вещи куда более опасные и иррациональные, чем любая болезнь.

Это идеально. Ситуация из сложной превратилась в беспроигрышную. Теперь я спасаю не только пациента. Я спасаю карьеру Ильюшина и репутацию всей клиники.

Еще и Сомова в придачу, который и так мой.

После подобного их долг предо мной станет практически неоплатным. Абсолютный рычаг давления на всех ключевых фигур «Белого Покрова».

— Понял, — мой голос прозвучал с абсолютным, почти пугающим спокойствием. Контраст между его паникой и моим хладнокровием был максимальным. — Сделаем всё в лучшем виде.

И даже лучше, чем ты ожидаешь, добавил я про себя. В конце концов, ситуация ведь теперь полностью под моим контролем.

Вернувшись в ординаторскую терапевтического отделения, я сел за свой стол.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь тихим гулом системного блока компьютера, я достал планшет.

Диагноз у меня был. Но голый диагноз — это просто мнение.

Мне нужны были цитаты, ссылки на авторитетов, параграфы из их же учебников. Мне нужно было выковать из их собственных знаний неопровержимый вердикт, который я представлю их «трибуналу».

Я искал не истину, а оружие.

Забавно. У них были великолепные инструменты — МРТ, КТ, ПЭТ, способные заглянуть вглубь тела. Но они разучились смотреть глазами и собирать анамнез ушами.

Они искали редких, экзотических «зебр», в то время как простое «лошадиное копыто» стучало им прямо в дверь.

Удаление зуба… Это было так очевидно, что никто этого не заметил.

В моём прошлом мире мы называли вещи своими именами. «Лучистогрибковая болезнь» — описание отражает суть. Здесь же они прятали простые истины за сложными латинскими и греческими конструкциями.

Я открыл раздел редких инфекционных заболеваний в электронной медицинской библиотеке. Методично вбивая в поисковую строку ключевые слова — «псевдотуморозный», «гранулематозный», «хронический инфильтрат», «деревянистая плотность» — я отсекал лишнее.

Микозы, паразитарные заболевания, системные васкулиты… всё не то.

И вот оно. Статья в «Имперском вестнике инфектологии». «Актиномикоз, или псевдоопухолевая форма лучистогрибковой инфекции». Момент, когда я нашел нужную статью — это было не радостное «эврика!», а спокойное, удовлетворённое «вот оно».

«Актиномикоз». Звучит научно, солидно. Не делает диагноз точнее, но делает врача в глазах пациента умнее. Маркетинг какой-то.

Я начал читать описание, мысленно комментируя каждую строчку.

«Характеризуется образованием плотных, деревянистых инфильтратов…»

— Да.

«…способных прорастать в окружающие ткани, включая мышцы и кости, подобно злокачественной опухоли…»

— Именно.

«…и формированию множественных свищевых ходов…»

— Есть.

«…Патогномоничный признак — наличие друз серы в гнойном отделяемом…»

— Бинго.

Друзы серы… Поэтичное название для колоний актиномицетов. Хотя под микроскопом они действительно похожи на скопления микроскопических солнц, с лучами, расходящимися от центра.

Что ж, материал для доклада был готов. Теперь осталось лишь эффектно представить консилиуму их же собственное невежество, завёрнутое в обложку их же собственных учебников. И получить свою награду.

Ильюшин ждал от меня лабораторно подтверждённый диагноз к десяти утра. Я дам ему больше. Покажу ему истину в реальном времени, превратив его коллег из скептиков в свидетелей моего триумфа.

План был прост и элегантен.

Первым делом я направился в процедурный кабинет хирургического отделения. Это было царство старшей медсестры, Клавдии.

Здесь всё лежало на своих местах, и любое нарушение порядка каралось её ледяным взглядом.

— Сестра Клавдия, — обратился я к ней. — Мне нужен стерильный набор для забора материала и несколько предметных стёкол.

Она удивлённо подняла брови, отрываясь от раскладывания стерильных салфеток.

— Доктор Пирогов? — в её голосе было неприкрытое недоверие. — А разве пациент Белозеров не под наблюдением доктора Ильюшина?

Прямой приказ не сработает. Она подчиняется только своим. Значит, нужно использовать их же авторитет против неё. Маленькая ложь — эффективный инструмент для смазки бюрократического механизма.

— Именно поэтому мне и нужны материалы, — я включил «режим обаятельного молодого доктора, который безмерно уважает опыт старших коллег», и слегка улыбнулся. — Консультация по личной просьбе Савелия Тимуровича.

— Ах, ну раз Савелий Тимурович просил… — авторитет Ильюшина сработал как волшебное слово. Её недоверие сменилось деловой суетой. Через минуту у меня в руках был стерильный лоток со всем необходимым.

Через пять минут я вошёл в палату Белозерова.

Атмосфера внутри была напряжённой, как в операционной перед первым разрезом.

Целый консилиум собрался…. Ильюшин, бледный и уставший, стоял у кровати. Рядом с ним — два его ассистента. И во главе этой группы, в кресле, сидел седовласый, грузный мужчина с лицом человека, который не привык, чтобы ему перечили.

Профессор Карпов, заведующий всем хирургическим отделением. Воплощение старой хирургической школы.

Что они здесь все забыли?

Моё появление стало эффектом вторжения. Я вошёл без стука, в самый разгар их обсуждения. Все разговоры мгновенно оборвались. Все пары глаз уставились на меня.

— Пирогов? — Ильюшин удивлённо посмотрел на меня. — Что вы здесь делаете? Мы как раз обсуждали план операции.

Вот и ответ.

— Что происходит? — возмутился профессор Карпов, его густые брови сошлись на переносице. — Молодой человек, вы кто вообще такой?

Заведующий. Главный хирург. Старый лев, чью территорию я только что нарушил. Тем лучше. Чем выше статус свидетелей, тем громче будет мой успех.

— Доктор Пирогов, терапевтическое отделение, — представился я спокойно, без тени подобострастия, уже натягивая перчатки. — Я здесь по приглашению доктора Ильюшина для уточнения диагноза.

Этой фразой я элегантно переложил ответственность за моё появление на Ильюшина, заставив его смущённо кашлянуть. Не отвечая на дальнейшие вопросы, я подошёл к пациенту.

— Михаил Степанович, сейчас будет немного неприятно. Потерпите минуту.

Я полностью игнорировал нарастающее возмущение хирургов. Аккуратно, с выверенной точностью я надавил на уплотнение рядом со свищом.

Капля гноя с уже знакомыми мне жёлтыми крупинками появилась на поверхности. Я быстро собрал материал на предметное стекло, сделал тонкий мазок и накрыл его вторым стеклом. Каждое моё движение было медленным и демонстративным.

— Он что, гной собирает? — прошептал один из ассистентов своему коллеге так громко, чтобы все услышали. — Когда речь идет о саркоме? Это же уровень фельдшера!

Карпов снисходительно хмыкнул, соглашаясь с оценкой.

Я закончил процедуру, игнорируя их комментарии. Выпрямился и взял предметное стекло. Я держал тонкое стёклышко не как образец, а как неопровержимую улику. Как ключ, который откроет запертую дверь их заблуждений.

— Профессор Карпов, доктор Ильюшин, господа, — мой голос прозвучал ровно и властно. — Прошу вас проследовать за мной в экспресс-лабораторию. Демонстрация займёт не более пятнадцати минут.

Представление началось. Сейчас они полны скепсиса и высокомерия. Но это ненадолго.

Лаборатория клинической микроскопии находилась этажом ниже.

Наша процессия из пяти врачей во главе со мной выглядела довольно необычно.

Это было похоже на сопровождение еретика на суд инквизиции, только в обратном порядке. Я вёл инквизиторов, чтобы показать им чудо, которое разрушит их веру.

Лаборатория встретила нас тишиной и резким запахом реактивов — спирта, формалина и чего-то ещё, неуловимо химического. Тихо гудели центрифуги.

Я сел за лабораторный микроскоп.

Не торопясь, я протёр предметные стёкла куском чистой замши, капнул на препарат каплю метиленового синего — самого простого, базового красителя, что должно было подчеркнуть элементарность упущенного ими решения — и накрыл тонким покровным стеклом.

Я не суетился.

Каждое движение было медленным, точным, уверенным. Создавал напряжение, давая их скепсису вырасти до максимума, чтобы падение было сокрушительнее. Настроив фокус, я отодвинулся.

— Прошу, доктор Ильюшин. Взгляните, — попросил я.

Он подошёл к микроскопу с выражением лица человека, который делает одолжение. Скептически наклонился к окулярам.

И замер.

Его плечи напряглись. Он инстинктивно потянулся к ручке тонкой фокусировки, подкрутил её, не веря своим глазам. Его дыхание замерло.

— Это… это артефакты… нет… Этого не может быть…

— Что там? — нетерпеливо спросил Карпов, его голос гремел в тишине лаборатории.

— Друзы, — прошептал Ильюшин, не отрываясь от окуляров. Его голос был полон шока. — Настоящие друзы актиномицетов.

Вот он. Момент, когда догма трещит по швам. Когда хирург, привыкший доверять скальпелю и КТ, видит истину в капле гноя. Это шок для его системы мира.

— Дайте посмотреть! — Карпов грубо отстранил его и припал к микроскопу.

Затем в окуляры по очереди заглянули оба ассистента. На их лицах было одно и то же выражение — растерянность, переходящая в недоверие.

Под увеличением были отчётливо видны характерные лучистые колонии — микроскопические солнца с фиолетовыми нитями мицелия, расходящиеся от плотного центра.

Картинка из учебника.

Я ждал, пока все посмотрят. Я дал их шоку настояться. И только потом начал говорить. Мой тон был спокойным, почти дидактическим, как у лектора, объясняющего студентам прописную истину.

— То, что вы видите, господа, — это друзы. Колонии бактерий Актиномицес израэли. Диагноз — цервико-фациальный актиномикоз, инфильтративно-абсцедирующая форма. Это не рак. Это редкая, но хорошо описанная хроническая инфекция, которая идеально имитирует саркому, за что и получила в старых учебниках название «болезнь-обезьяна».

— Но как?! — прогремел Карпов. — Мы делали четыре биопсии! Четыре! Наши лучшие гистологи смотрели материал!

Последний рубеж обороны — апелляция к авторитету и прошлым действиям. Классическая ошибка. Они ищут оправдание своему невежеству, а не причину своей слепоты.

— Профессор, — мой голос был спокойным и уничтожающе вежливым, — представьте, что вы ищете одну-единственную птицу в огромном лесу, глядя в замочную скважину. Вы можете сделать четыре попытки и ничего не увидеть. Актиномицеты располагаются очагово, в центре абсцессов. Ваша биопсийная игла четыре раза брала окружающую фиброзную ткань, но не попала в сами колонии. Это простая статистическая погрешность. Плюс без специальной окраски по Граму или серебрения по Гомори-Грокотту тонкие нити мицелия легко принять за фибриновые волокна.

Ильюшин оторвался от микроскопа. Его лицо было бледным.

Он стоял на распутье. С одной стороны — неопровержимое доказательство, которое он видел своими глазами.

С другой — план калечащей операции, одобренный консилиумом и заведующим. Выбрать первое — значит признать свою и всеобщую некомпетентность.

Выбрать второе — значит сознательно пойти против истины.

— Друзы… они действительно похожи, — проговорил он. — Но, Пирогов, поймите! Вы предлагаете отменить радикальную, жизнеспасающую, как мы думали, операцию и лечить предполагаемый рак… пенициллином? На основании одного мазка, который вы сделали за пять минут? Для всего врачебного сообщества, для любой комиссии это звучит безумно! Это врачебная ошибка, за которую нас лишат лицензии!

Он называет это безумием. И он прав. С его точки зрения, это и есть безумие. Это шаг с твёрдой почвы хирургических протоколов в область интуитивной диагностики, подкреплённой одним-единственным фактом.

И теперь моя задача — мягко подтолкнуть его вперёд.

— Господа, — мой голос прозвучал спокойно и уверенно в напряжённой тишине лаборатории. — Мы можем ждать две недели, пока вырастет культура на анаэробных средах. К тому времени семья Белозерова уже будет писать жалобы из Германии, а состояние пациента ухудшится.

— Но это единственно верный путь! Мы должны дождаться официального подтверждения! — сказал один из ассистентов.

— Да поймите же, — спокойно ответил ему я. — Я только что провел экспресс-микроскопию, и она дала однозначный результат. Ждать еще неделю анализ из лаборатории, который лишь подтвердит то, что мы уже знаем — это не медицина, а преступная халатность. У нас есть все основания начать пробное лечение немедленно.

Я сделал паузу, давая им осмыслить услышанное. Но на лицах у них было явное непонимание.

— Мы можем использовать классический, хоть и редко применяемый в наше время диагностический метод. Протокол прост. Мы… вводим пациенту нагрузочную дозу бензилпенициллина — двадцать миллионов единиц внутривенно капельно. Для подавления возможной сопутствующей анаэробной флоры я бы добавил еще метронидазол. Маркеры успеха объективны и легко измеряемы: через сорок восемь часов мы увидим снижение плотности инфильтрата при пальпации, уменьшение покраснения кожи, а также резкое падение СОЭ и С-реактивного белка в анализе крови, — предложил я.

— А если вы не правы, молодой человек? — жёстко спросил Карпов. — Мы будем лечить саркому антибиотиком, теряя драгоценное время?

Предсказуемая реакция. Страх перед неправильным действием всегда борется со страхом бездействия. Нужно сместить чашу весов в свою пользу.

— Профессор, каков период полувыведения пенициллина? Несколько часов. Какой вред он нанесёт саркоме за это время? Абсолютно никакого. Мы теряем сорок восемь часов. Но спасаем репутацию клиники от скандала с Министерством. Соотношение риска и пользы, на мой взгляд, очевидно.

В лаборатории повисла тишина. Все смотрели то на Карпова, то на Ильюшина. Ассистенты молчали, не смея вставить ни слова.

— Чёрт возьми, Пирогов… — тихо, почти про себя, но так, чтобы все услышали, произнёс Ильюшин, барабаня пальцами по столу. — Ваша теория звучит, конечно, логично. Но как-то неправдоподобно. И нет способа подтвердить её безопасно и быстро. Если вы ошибаетесь, меня… в общем, ничего хорошего со мной не будет.

Страх — плохой советчик. Нужно дать ему другой мотиватор. Амбиции. Тщеславие куда более мощное топливо, чем страх.

— Или, — я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза, — вы войдёте в историю этой клиники как хирург, который обладал мужеством довериться доказательствам, а не слепому протоколу. Врач, который спас человека не только скальпелем, но и умом. Это, доктор, не просто строчка в резюме. Это наследие.

— Да нам дали всего двадцать четыре часа, — воскликнул Ильюшин. — А вы предлагаете потратить сорок восемь на сомнительную теорию?!

Профессор Карпов, который до этого хмуро молчал, неожиданно громко, по-стариковски, хлопнул себя по колену. И встал, возвышаясь над всеми.

— Дьявол меня раздери! — прогремел он. — А знаете что?

Глава 4

— Мы месяц ходим вокруг этого Белозерова, как коты вокруг горячей каши! — продолжил профессор Карпов. — Риск минимальный, а потенциальная выгода огромна. Савелий, хватит жевать сопли. Я даю добро. Начинайте терапию.

— Я тоже, — неожиданно подал голос один из ассистентов. — Друзы — это серьёзное доказательство. Нас на кафедре учили, что это уникальный признак.

Ильюшин тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. Он принял решение.

— Ладно. Будь по-вашему, Пирогов. Но я хочу ежечасный мониторинг состояния пациента. И если через сорок восемь часов я не увижу пальпируемого уменьшения инфильтрата — мы немедленно готовим операционную. И вы лично будете ассистировать. Договорились?

— Договорились, — я кивнул. — Готовьте палату интенсивной терапии для введения препарата. И, доктор… готовьтесь удивляться.

Выйдя из лаборатории, я не спешил уходить.

Остановился посреди коридора хирургического отделения, сунув руки в карманы халата. Нужно было осмыслить всю эту ситуацию.

Только что закончился первый акт драмы под названием «Неизлечимый больной».

Консилиум именитых хирургов трясётся от страха. Их страх — это не страх врача перед врачебной ошибкой. Это страх чиновника перед проверкой. Страх бюрократа перед вышестоящим начальством.

Они боятся не того, что пациент останется инвалидом после калечащей операции — удаления половины нижней челюсти и мышц шеи. Они боятся жалоб, проверок из Министерства, потери премий и тёплых мест.

Я вспомнил лицо Ильюшина, когда он говорил про «трибунал» с семьёй пациента.

В его глазах был не профессиональный азарт, а животный ужас перед административной машиной. Для него риск — это не смерть пациента на столе, а строчка в личном деле.

Медицина двадцать первого века, даже в этой гибридной Империи с магией, превратилась в сферу услуг.

В бизнес, где пациент — это клиент, а болезнь — досадное недоразумение, мешающее финансовым потокам.

Клятва Гиппократа? Красивая сказка для первокурсников.

Здесь правят протоколы, страховые компании и страх судебных исков.

Забавно сравнивать их мотивацию с моей. Они боятся потерять премии и тёплые места. Я — собственную жизнь. Моя мотивация, как ни парадоксально, чище.

Выживание. У них же суета, трусость и жадность. Они служат системе. Я же заставляю систему служить мне. Разница фундаментальна.

Впрочем, философия — удел слабых. У меня есть факты.

Актиномикоз — диагноз, в котором я уверен на сто процентов. Лечение предполагает массивные дозы пенициллина — это антибиотик первого выбора для этого возбудителя. Механизм развития болезни ясен, терапия очевидна.

Теперь — расчёт выгоды.

Первое. Через сорок восемь часов уплотнение на шее Белозерова начнёт уменьшаться. Его благодарная семья, спасённая от горя и разорительных трат в Германии, станет источником мощного, концентрированного потока Живы.

Второе. Ильюшин, спасённый от профессионального позора, станет моим вечным должником. Его «золотые руки» теперь в моём полном распоряжении.

Третье. Он без единого вопроса проведёт ювелирную операцию барону Долгорукову, чем обеспечит мне ещё одну порцию Живы и безграничную преданность влиятельного аристократа.

Четвёртое. Сомов и Карпов, спасённые от скандала с Министерством, будут ещё больше убеждены в моей незаменимости. Мой неформальный контроль над «Белым Покровом» станет абсолютным.

План с высоким возвратом инвестиций. Минимальные затраты времени и энергии — максимальный профит в виде Живы, влияния и долговых обязательств. Чистый бизнес.

Как я люблю этот мир.

Я поправил идеально сидящий на мне халат и направился к выходу из хирургического крыла. Пора было вернуться в своё отделение. Представление окончено, время дожидаться сбора аплодисментов и гонорара.

Терапевтическое отделение встретило меня привычной симфонией звуков и запахов.

Это был упорядоченный хаос, который я постепенно начинал считать своим. В отличие от чужой, напряжённой тишины хирургического крыла, здесь я был на своей территории.

У стойки медсестёр маячила знакомая фигура.

Варвара делала вид, что с глубочайшим интересом изучает историю болезни, но её поза была напряжённой, а взгляд то и дело скользил ко входу в отделение.

Моё некро-зрение подтвердило очевидное: её аура была сфокусированной, хищной, направленной точно на дверной проём. Она охотилась.

Вот же прилипчивая.

При моём появлении Варвара мгновенно оживилась. Карта с громким стуком легла на стойку, она поправила безупречную причёску и направилась ко мне.

Её походка была представлением. Каблуки цокали по линолеуму, отбивая чёткий ритм — сигнал приближения. Юбка-карандаш, чуть короче, чем позволял больничный дресс-код, покачивалась в такт, открывая ровно столько, чтобы привлечь внимание, но не вызвать нареканий.

— Свят! — она подошла вплотную, окутав меня облаком сладковатых духов. Попытка пометить территорию и перебить стерильный запах больницы своим, личным. — Наконец-то! Я тебя весь день ищу. Где ты пропадал?

Я на автомате отметил физиологические маркеры: лёгкое расширение зрачков, чуть учащённое дыхание, едва заметный румянец на скулах.

Признаки симпатической активации нервной системы — реакция «бей или беги», в данном случае — «охоться». Объект находится в состоянии повышенного эмоционального и физиологического возбуждения.

Она ищет носителя власти.

— Привет, Варя. Консультировал в хирургии. Сложный случай, — я сообщил факты. Никаких эмоций.

— О, так ты теперь и хирургов консультируешь? — Варвара игриво улыбнулась, демонстрируя ровные белые зубы. — Растёшь прямо на глазах. Скоро станешь незаменимым во всей больнице. А потом и главврачом, смотри!

Лесть. Самая древняя и самая примитивная форма манипуляции. Она пытается прощупать меня.

Если я соглашусь с её оценкой, то проявлю гордыню. Оптимальный ответ — нейтральная, обесценивающая фраза:

— До главврача мне как до Луны пешком.

— Не скромничай, — она сделала следующий ход, положив руку мне на предплечье. Её пальцы были тёплыми, а большой палец начал медленно поглаживать ткань моего халата. — Все видят, какой ты талантливый. Особенно я.

Переход от вербальной атаки к тактильной.

Попытка пробить мою оборону и установить более интимный контакт. Жест просчитан. Это становится тактической проблемой.

На данном этапе риски превышают потенциальную выгоду. Требуется калибровка её ожиданий.

Я не отдёрнул руку. Это было бы признаком дискомфорта.

Вместо этого я мягко накрыл её кисть своей, останавливая поглаживания, и снял её руку со своего предплечья. Жест был спокойным, неагрессивным, как будто я просто завершал рукопожатие.

— Варя, я ценю твою проницательность. Но сейчас действительно нет времени. Пациент ждёт назначения. Говори, что хотела, — поторопил я.

Её нужно держать на коротком поводке. Пока что.

— Слушай, Свят, — Варвара прижалась ближе, нарушая все нормы личного пространства, и я почувствовал тепло её тела сквозь ткань халата. Её голос стал ниже, с бархатными нотками. — Давай поужинаем сегодня? Знаю отличный ресторанчик на Арбате. «Синяя устрица». Там подают потрясающие устрицы с ледяным шампанским. Афродизиаки, между прочим.

Тонко. Устрицы как афродизиак.

Следующим шагом будет предложение посмотреть её коллекцию редких медицинских атласов девятнадцатого века. Например. Ведь любой повод сгодится. Даже если атласов у неё в помине нет.

Женская стратегия соблазнения не меняется столетиями.

Прямолинейно, как удар молоточком по коленному сухожилию для проверки рефлекса.

Я мог бы согласиться. Это был бы самый простой путь. Но он ведёт в тактическую ловушку. Согласие сегодня означает обязательства завтра. А обязательства — это уязвимость. Это мне совершенно не нужно.

— Варя, сегодня не могу, — я использовал реальный медицинский предлог, который звучал убедительно и не оскорбительно. — У меня пациент в критическом состоянии, нужно контролировать постепенное изменение дозы препарата каждые четыре часа. От этого зависит его жизнь.

Она надула губки. Жест, который, вероятно, сотни раз отрабатывала перед зеркалом. Театральная демонстрация обиды, рассчитанная на то, чтобы вызвать у мужчины чувство вины.

— Вечно ты занят! Работа, работа, работа. Тебе вообще женщины нужны?

Она переходит от соблазнения к прямому давлению. Классический манёвр. Если не работает приманка, в ход идёт упрёк.

— Нужны. Но сегодня приоритет — спасение жизни, — спокойно ответил я.

— А как же спасение личной жизни? — она провела ногтем по лацкану моего халата, от воротника вниз. — Может, хотя бы кофе в ординаторской? Пятнадцать минут. Я сварю тебе отличный кофе из свежемолотых зёрен. И может быть… — её голос упал до шёпота, — добавлю немного сливок.

Метафора столь же изящна, как ампутационная пила. Она повышает ставки, предлагая быстрый и лёгкий «десерт». Но я не могу позволить ей думать, что она может диктовать условия.

— Варя, давай в другой раз, — я мягко, но настойчиво убрал её руку. — Я обещаю: как только разберусь с текущими делами — обязательно выпьем кофе. На моих условиях.

Она отступила на шаг. Её лицо изменилось. Игривость исчезла, сменившись холодной яростью. Она скрестила руки на груди, её поза стала закрытой и агрессивной.

— Знаешь что? Я не буду тебя вечно ждать. У меня есть гордость, — выпалила она.

— Понимаю, — ответил я спокойно и нейтрально.

— Нет, не понимаешь! — вспыхнула она. — Думаешь, я буду бегать за тобой, как все эти дурочки из приёмного? Если будешь долго тянуть, я на тебя наброшусь прямо здесь! При всех! И плевать мне на последствия! Утащу в каморку, как в прошлый раз!

Я не мог сдержать усмешки. Угроза была настолько абсурдной и театральной, что вызвала не страх, а веселье.

— Это будет интересное шоу. Сомов точно оценит. Возможно, даже премию выпишет за повышение морального духа в коллективе.

— Смейся, смейся, — она прищурилась, её глаза сверкнули. — Но я не шучу. У тебя неделя. Семь дней. Потом я перехожу в наступление. И поверь, моя тактика тебе не понравится.

Она резко развернулась и ушла, её походка теперь была не соблазняющей, а вызывающей. Цокот её каблуков по линолеуму звучал как объявление войны.

Я смотрел ей вслед.

Переход от стратегии соблазнения к стратегии шантажа за тридцать секунд. Впечатляющая эмоциональная неустойчивость. Варя может стать проблемой.

Отвергнутая женщина с доступом к медицинским картам, сильнодействующим препаратам и интригам — это бомба замедленного действия.

С другой стороны… её напор и целеустремлённость можно направить в нужное русло. Она хороший врач, она умна и наблюдательна. Её лояльность, если её правильно настроить, может быть полезна.

Она хочет быть рядом с сильным. Это естественный инстинкт для женщины. Главное — не позволить ей перепутать деловое партнёрство с романтическими иллюзиями.

Дистанция. Контроль. И чётко обозначенные границы.

Неделя. Что ж, посмотрим, кто кого переиграет в этой партии.

Я медленно прошёлся по коридору терапевтического отделения, заглядывая в палаты.

Рутина. Скучная, предсказуемая медицина. С одной стороны, это хорошо — система работает. С другой — для Архилича, проклятого питаться благодарностью спасённых с порога смерти, это голодный паёк.

Я сосредоточился, обратив внутренний взор на Сосуд. Индикатор замер на отметке в сорок процентов. Стабильно, но мало. Нет ресурса для роста. Взрывного роста!

Чтобы трансформировать энергию проклятья в нечто большее, мне нужен избыток. Переполнение. Критическая масса Живы, которую можно будет перековать в оружие. Больше ста процентов.

Теперь — расчёт. Белозеров.

Редчайший диагноз, спасение от калечащей операции. Его благодарность будет чистой и мощной. Процентов пятнадцать, может, даже двадцать.

Долгоруков. Избавление от хронической боли, которую он считал своей вечной спутницей. Это не спасение жизни, но благодарность аристократа ценится высоко. Ещё десять.

Итого — максимум тридцать. Это поднимет уровень до семидесяти процентов. Недостаточно. Мне нужно ещё как минимум три «золотых» случая. Тяжёлых, запущенных, от которых отказались другие.

Я нашёл уединённое место и тихо позвал:

— Нюхль.

Маленькая ящерица тут же высунула голову из нагрудного кармана моего халата.

— Ших?

— Новая миссия. Полный обход клиники. Мне нужны высокодоходные цели.

Нюхль наклонил голову, его зелёные глаза-бусинки внимательно смотрели на меня.

— Ших?

— Критерии отбора, — уточнил я. — Состояния, близкие к смерти, диагностические тупики, пациенты, от которых отказались другие врачи. Ты ищешь отчаяние. Запах скорой смерти и бессилия врачей. Это самые плодородные поля. Приоритет — ВИП-крыло и реанимация. Действуй.

— Ших-ших!

Нюхль выпрыгнул из кармана на пол и исчез, просочившись в вентиляционную решётку. Бесшумно и эффективно.

Мой маленький разведчик. Он может проникнуть туда, куда мне вход заказан. Услышать то, что говорят за закрытыми дверями. Это и есть настоящее преимущество.

Не успел я дойти до ординаторской, как в коридоре почти бесшумно возник Ильюшин. Он целенаправленно искал меня.

— Доктор Пирогов! Можно вас на пару минут? — попросил он.

— Конечно, Савелий Тимурович. Что-то случилось?

Ильюшин огляделся, убедился, что коридор пуст, и понизил голос.

— Я хотел принести извинения. За моё поведение в лаборатории. За этот… Фарс… Я вёл себя… непрофессионально. Не должен был сомневаться в вашей компетенции, требовать доказательств в такой форме. Я был на грани, Пирогов.

Капитуляция. Гордый хирург, чьим божеством является скальпель, пришёл каяться к терапевту. Да, он мне предлагает вассальную присягу.

Признаёт мою власть в сфере, где он считал себя единственным экспертом. Похоже, у меня появился новый актив.

Я не стал злорадствовать. Великодушие победителя — лучший инструмент для закрепления лояльности.

— Савелий Тимурович, всё в порядке. Вы действуете в условиях жёстких временных рамок и колоссального давления. Любой на вашем месте испытывал бы стресс.

— Именно! — он с облегчением выдохнул. — На меня со всех сторон давят. С самого утра Карпов устроил мне разнос в ординаторской. При всех! Орал, что я «фельдшер с дипломом», что я опозорил великую хирургическую школу, которую он строил тридцать лет. Угрожал снять с должности.

Карпов — динозавр. Его методы управления — это унижение и страх. Такие, как он — самые опасные противники, потому что их действия не всегда разумны. Но и самые предсказуемые.

— А потом меня вызвал Сомов, — продолжал Ильюшин. — Начал говорить про репутационные риски, про то, что Белозеров — не просто пациент, а «стратегический партнёр», и его гильдия финансирует закупку нового ангиографа, аппарата для исследования сосудов. Намекнул, что если мы упустим купца, то о новом оборудовании можно забыть. А виноватым, конечно, сделают меня.

Вот и вся подноготная. Деньги. Репутация. Власть. Болезнь Белозерова — лишь катализатор.

Карпов боится потерять авторитет. А администрация клиники — финансирование. Ильюшин же боится за карьеру. И все они смотрят на меня как на единственное решение. Забавно.

Я стал центром этой системы. Точкой опоры, которая может либо удержать их мир от крушения, либо обрушить его окончательно.

— Не переживайте, — мой голос был спокоен. — Через сорок восемь часов уплотнение станет мягче. Через неделю Белозеров будет сидеть в своей купеческой конторе и пересчитывать барыши, а вы станете героем, который его спас.

— Надеюсь, вы правы. Кстати! — Ильюшин оживился. — Ваш барон! Я всё устроил. Могу взять его в операционную хоть завтра утром. Лучшая анестезиологическая бригада, новейший эндоскопический прибор для суставов. Сделаем всё по высшему разряду.

Он хочет немедленно оказать ответную услугу, чтобы закрыть свой долг и восстановить паритет. Превратить обязательство в простой бартер. Не выйдет.

Долг должен настояться, как хорошее вино.

Кроме того, будет лучше, если Долгоруков полежит какое-то время под моим присмотром и подумает над своим поведением и всем прочем.

— Нет, — я покачал головой. — Мы придерживаемся нашего уговора. Сначала — подтверждённый результат у Белозерова. Я хочу видеть положительную динамику в анализах и объективное уменьшение уплотнения. Только после этого мы займёмся бароном. Принцип прежде всего, Савелий Тимурович.

Он смотрел на меня с новым уважением. Он ожидал торга, а получил принципиальную позицию. Для человека его склада это признак силы.

Ильюшин протянул руку.

— Вы человек слова, Пирогов. Это редкость в наше время. Я не сомневался в вас, — он сказал это с уважением.

Я пожал его мягкую, чуть влажную ладонь. Рука хирурга, привыкшая к стерильным перчаткам, но сейчас выдавшая его стресс. Моя хватка была сухой и твёрдой.

— Взаимно, Савелий Тимурович. Уверен, наше сотрудничество будет плодотворным.

Сотрудничество — хорошее слово. Он видит партнёра. Я же вижу ценный, хоть и эмоционально нестабильный актив.

Лучший хирург клиники теперь в моей сети. Его скальпель будет служить моим целям. Это дорогого стоит.

Вернувшись в своё логово, я обнаружил, что ординаторская почти пуста. Здесь пахло привычно — крепким кофе и старыми книгами.

Лишь за одним столом, заваленным медицинскими журналами, сидел Костик, молодой ординатор с вечно встревоженным лицом.

Он что-то сосредоточенно выписывал из «Вестника терапии» в тетрадь.

— О, Святослав! — он поднял голову, и на его лице отразилось облегчение, как у студента, к которому на помощь пришёл профессор. — Заходи. А я тут пытаюсь разобраться в дифференциальной диагностике желтухи. Синдром Жильбера, Криглера-Найяра, Дабина-Джонсона… Голова кругом идёт.

Он учится. Хорошо. Невежественный подчинённый — это обуза.

— Всё просто, Константин, — сказал я, проходя к своему столу. — Разделяй все желтухи на три группы: надпечёночные, связанные с массивным распадом эритроцитов; печёночные, связанные с поражением клеток печени; и подпечёночные, связанные с холестазом, то есть застоем желчи. Определи тип гипербилирубинемии — повышения уровня желчного пигмента билирубина в крови — прямой он или непрямой. И девяносто процентов диагнозов станут очевидны. Остальные десять процентов — это то, за что нам платят.

— Спасибо, Святослав! — он воодушевлённо заскрипел карандашом. — Так гораздо понятнее.

— Кстати, о том, что нам мешает работать, — я сел в кресло. — Где наш исполняющий обязанности заведующего, Фёдор Андреевич?

Костик скривился, как будто съел лимон.

— Рудаков? Ходит где-то, сеет панику и уныние. После того случая с Выборговым он стал невыносим. Как раненый медведь. Придирается к каждой запятой в истории болезни, устраивает медсёстрам выволочки за криво повешенный халат, а на пятиминутках задаёт интернам вопросы по очень редким заболеваниям, чтобы публично насладиться их унижением.

Да у него нарциссическая травма. Неспособный переварить удар по своему эго, он вымещает свою некомпетентность на подчинённых. Предсказуемо. И слабо.

Надо будет завтра прийти на летучку и поставить его на место, чтобы не трогал мой персонал своими липкими руками.

— Он никому не нравится, — заметил я. — Но пока что остаётся на своей должности.

— Эх, — Костик мечтательно вздохнул, отложив журнал. — Вот бы ты стал нашим заведующим, Святослав. Вместо Рудакова. Ты единственный, кто не пытается нас унизить, а наоборот, учит.

Его желание — это ценный индикатор. Настроения в коллективе на моей стороне. Это можно и нужно использовать. Пора переходить от роли «серого кардинала» к планированию захвата официальной власти.

Активы: Ливентали, Бестужевы, скоро и Долгоруковы. Контроль над лучшим хирургом клиники. Полностью лояльная служба безопасности. Сомов — слабая, управляемая фигура на посту главврача. Угрозы: «Орден Очищения» и некомпетентность Рудакова.

Вывод: позиция заведующего отделением или заместителя главврача — это необходимый тактический инструмент.

— Всё может быть, Константин, — сказал я, глядя ему в глаза. — И ждать осталось недолго.

— Правда?! — Костик аж подпрыгнул на стуле. — Святослав, это же… это было бы спасением! Наконец-то можно будет нормально работать, а не ждать каждый день подвоха!

— Не забегай вперёд, — я остудил его пыл. — Пока это только планы. И об этих планах лучше никому не говорить.

Я сделал его соучастником заговора, скрепив его лояльность общей тайной.

— Конечно-конечно! — он понизил голос почти до шёпота. — Я — могила!

В тот момент дверь ординаторской бесшумно открылась.

В дверном проёме стояла Анна Бестужева.

Она явно готовилась к этому визиту. Маленькое чёрное платье от известного имперского кутюрье, которое стоило больше годовой зарплаты Костика, облегало её фигуру с хирургической точностью.

Декольте было ровно настолько глубоким, чтобы будоражить воображение, но не переходить грань приличий. Тонкие туфли на шпильке добавляли роста и заставляли её двигаться с ленивой грацией хищницы.

Костик выронил журнал.

Он упал на пол с глухим шлепком, но ординатор этого даже не заметил. Его челюсть отвисла.

Эффектное появление. Рассчитано до миллиметра. Вопрос в том, какова цель этой военной операции?

— Святослав Игоревич, — она улыбнулась, и эта улыбка была направлена только мне, полностью игнорируя ошарашенного Костика. — Можно вас на минутку? У меня есть важный разговор.

Её голос был бархатным, с лёгкой хрипотцой. От неё пахло дорогими французскими духами — что-то с нотами жасмина и мускуса.

— Конечно, Анна Сергеевна. Костик, я выйду на пару минут, — предупредил я.

— А… ага… — пробормотал Костик, всё ещё пялясь на Анну. Парень явно никогда не видел таких женщин вблизи. Для него она была как пришелец с другой планеты — планеты роскоши и соблазна.

В коридоре Анна повела себя иначе.

Уверенность хищницы исчезла, уступив место лёгкой неловкости. Она поправила идеальную укладку, провела языком по губам.

Эти невербальные сигналы призваны снизить мою бдительность и создать иллюзию её уязвимости.

— Как работа, Святослав? — начала она издалека. — Снова творите чудеса?

— Обычная дифференциальная диагностика, Анна. Никаких чудес.

— Не скромничайте. Мой отец говорит, что ты не просто врач. Ты — решатель проблем. И у него как раз появилась проблема, которую, по его мнению, можешь решить только ты.

А вот и истинная причина визита.

— Анна, я ценю твое и своё время. Давай без долгих прелюдий. Что хочет граф Бестужев?

Она немного помялась, накручивая на палец идеальный локон.

— У него есть… деликатное предложение. Оно касается будущего клиники. Но обсуждать такое лучше не здесь, — она посмотрела мне в глаза.

— Только обсудить? — я приподнял бровь, принимая её игру.

— Ну… — она снова облизнула губы, — можем не только обсудить. Можем и отметить будущее сотрудничество. У меня дома есть винтажный Дон Периньон 1908 года. Говорят, он творит чудеса.

Переходит в наступление. Предложение отца должно быть действительно серьёзным.

А она не просто соблазняет, еще и предлагает сделку, где её тело — это аванс, гарантия серьёзности намерений. Вопрос в том — это её личная инициатива, или она действует по прямому приказу графа?

— Насколько интимной может быть эта обстановка? — я усилил провокацию.

— Настолько, насколько ты пожелаешь, — она произнесла это, глядя мне прямо в глаза, её зрачки были расширены.

— А вы кто такая вообще, дамочка?! — за нашими спинами раздался пронзительный, полный ярости крик.

Мы синхронно обернулись. В пяти метрах от нас стояла Варвара. Она выглядела как разъярённая фурия.

Лицо багровое от прилива крови, ноздри раздуты, руки сжаты в кулаки так, что побелели костяшки.

Классическая картина состояния аффекта. Ревность возымела верх над разумом.

Чёрт. Незапланированное осложнение.

Глава 5

Анна Бестужева не вздрогнула. Она медленно, с ленивой грацией повернулась и смерила Варвару холодным, оценивающим взглядом с головы до ног, задержавшись на простом больничном бейджике.

— Варвара… Николаевна Соколова, — прочитала она вслух, словно ставила диагноз. — Простите, мы знакомы?

Этот спокойный, высокомерный тон подействовал на Варвару, как бензин на огонь.

— Не твоё собачье дело, знакомы мы или нет! Что ты здесь делаешь? И почему ты к нему липнешь?! — рявкнула она.

Анна — лёд. Варвара — пламя.

Столкновение двух стихий прямо в коридоре моего отделения. Неэффективно и шумно.

Нужно немедленно погасить этот огонь, пока он не привлек ненужное внимание санитаров и любопытных пациентов. И лучший способ потушить эмоциональный пожар — это холодный душ профессионального долга.

Анна контролирует себя, с ней можно будет разобраться позже. Варвара же на грани.

Её нужно переключить. Дать её мозгу, охваченному ревностью, чёткую медицинскую задачу, которая вытеснит все остальные мысли.

Я сделал два шага вперёд, вставая между ними и физически разрывая их зрительный контакт. Они обе посмотрели на меня.

— Варвара Николаевна, — обратился я максимально официальным и холодным тоном, который мгновенно сбил её с толку и заставил переключить внимание. — Мне срочно нужна ваша помощь. Пациент Крылов в седьмой палате. Обострение бронхиальной астмы. Состояние критическое.

Варвара моргнула, её мозг с трудом пытался переключиться с режима «разорву соперницу» на режим «я — врач».

— Крылов? Но… вчера он был абсолютно стабилен… — ничего не понимала она.

— Ночью начался бронхоспазм. Дежурный врач ввел эуфиллин — препарат, расширяющий бронхи, но эффект недостаточный. Нужен врачебный контроль. Проведите ингаляцию через небулайзер с беродуалом, дозировка двадцать капель на три миллилитра физраствора.

— Но это же может сделать медсестра…

— Случай нетипичный. У пациента в анамнезе аллергия на множество препаратов. Нужен именно врачебный контроль. К тому же, — я понизил голос, — нам потом нужно обсудить кое-что важное. По поводу той научной статьи о дифференциальной диагностике желтухи. Помните, мы планировали совместную публикацию?

Никакой статьи нет и не было. Но Варваре нужна соломинка надежды, что между нами есть хоть что-то, кроме одной ночи. Пусть это будет профессиональное сотрудничество. Безопасное для всех.

Глаза Варвары загорелись.

— Ах да! Статья! Я как раз дописала раздел про паренхиматозные желтухи. Это те, которые вызваны поражением печени! И сделала отличную таблицу дифференциальной диагностики! — поделилась она, хотя наверняка ничего такого и в помине не было.

— Прекрасно. После обеда всё обсудим. Встретимся в библиотеке, там спокойнее. А сейчас — пациент ждёт.

— Конечно! Я сейчас же! — Варвара бросила последний испепеляющий взгляд на Анну. — И запомните, мадемуазель, Святослав — не игрушка для богатеньких девочек!

— А вы запомните, что зависть — плохой советчик, — парировала Анна.

Варвара фыркнула и удалилась быстрым шагом, громко цокая каблуками по линолеуму.

Временно нейтрализована. Но это ненадолго. Варвара из тех женщин, которые не сдаются. Придётся что-то с ней решать. Надо подумать, что с ней делать. Хотя главное, чтобы они с Бестужевой не пересекались, и всё.

Анна проводила Варвару насмешливым взглядом, потом повернулась ко мне.

— Какой у вас тут строптивый персонал, Святослав, — сказала она. — Прямо дикарки какие-то. Бросаются на людей в коридорах, угрожают. Это нормально для больницы?

— Это всё атмосфера, которую создаёт Рудаков, — пожал я плечами. — Он держит всех в постоянном напряжении, унижает подчинённых. Люди становятся нервными, срываются по пустякам.

— Хм, — Анна задумчиво накрутила на палец прядь волос. — Мне кажется, дело не только в Рудакове. Просто все женщины в этой больнице в тебя влюблены.

— Преувеличиваете, — усмехнулся я.

— Ничуть! — махнула бровью Анна. — У вас есть такое… как бы это сказать… обаяние спасителя. Знаете, женщины обожают мужчин, которые спасают жизни. Это пробуждает какие-то первобытные инстинкты. Сильный самец, защитник племени и всё такое.

Дешевая лесть. Причём настолько грубая, что кому-нибудь другому на моем месте могло стать неловко. Видимо, предложение отца действительно важное, раз она готова так примитивно льстить.

— Анна Сергеевна, давайте ближе к делу. Я бы хотел услышать сформулированное предложение от вашего отца. Так что он хочет?

Она огляделась по сторонам, проверяя, нет ли лишних ушей. Даже заглянула в приоткрытую дверь процедурного кабинета.

— Паранойя? — поинтересовался я.

— Осторожность, — поправила она. — То, что я скажу, не должны услышать посторонние. У отца есть частная клиника на Остоженке. «Золотой крест» называется.

— Знаю такую. Элитное заведение для высшего общества. Палата стоит как квартира в центре Москвы.

— Именно. Проблема в том, что последние полгода клиника работает в убыток. Причём убыток катастрофический.

— Насколько катастрофический?

— Триста тысяч рублей. В месяц.

Я присвистнул. Это были чудовищные деньги.

— И в чём причина? Мало пациентов?

— Как раз наоборот! — Анна всплеснула руками. — Клиника забита под завязку! Очередь на госпитализацию расписана на два месяца вперёд! Цены космические — день в обычной палате стоит пять тысяч, в люксе — пятнадцать тысяч. Операции — от ста тысяч и выше.

— Тогда куда деваются деньги? — нахмурился я.

— Вот в этом-то и загадка! Отец нанимал независимых аудиторов — лучших в Москве. Они перерыли всю бухгалтерию. Результат — всё чисто. Никакого воровства, никаких приписок, никаких левых схем.

Интересно. Если аудиторы ничего не нашли, значит, дело либо в очень хитрой схеме, либо в чём-то нестандартном. Может, магическое вмешательство? Есть заклинания, которые могут «растворять» деньги.

— Что еще предпринимал граф? — спросил я.

— Менял управляющих, — продолжила Анна. — За полгода сменилось три директора. Толку ноль. Менял главбуха — тот же результат. Даже охрану усилил, поставил камеры везде, включая кассу и сейфы. Бесполезно.

— А что с медицинским персоналом? — спросил я. — Может, искусственно создают осложнения, чтобы увеличить расходы на лечение?

— Проверяли и это, — одобрительно кивнула мне Анна. — Нанимали независимых экспертов, анализировали истории болезней. Всё в пределах нормы. Даже лучше, чем в среднем по Москве — смертность ниже, осложнений меньше.

Парадокс. Клиника работает отлично, пациентов полно, цены высокие, воровства нет, но деньги исчезают. Это попахивает чем-то сверхъестественным.

— И граф хочет, чтобы я разобрался?

— Именно! — Анна схватила меня за руку. — Отец считает, что у тебя уникальные способности. После… всех этих историй и слухов…. И граф Ливенталь рассказал, как вы его буквально с того света вытащили!

Слухи растут как снежный ком. Скоро будут говорить, что я воскрешаю мёртвых и хожу по воде. Хотя первое отчасти правда — я же Архилич.

— Допустим, я соглашусь, — медленно произнес я. — Что я получу взамен?

Анна оживилась:

— Отец готов щедро заплатить! Десять процентов от сэкономленных средств!

— То есть если я найду, куда уходят триста тысяч в месяц…

— Получите тридцать тысяч! — закончила она. — Единовременно! Плюс должность консультанта клиники с окладом пять тысяч в месяц!

Неплохо. Очень даже неплохо.

Только если я освобожу эту клинику, то надо будет просить куда больше, чем тридцать тысяч. Но об этом нужно говорить с самим графом. При всём уважении к Анне, она мало что решает в финансовых вопросах.

Но об этом поговорим позже.

— А если я не найду причину? — уточнил я.

— Тогда ничего. Но отец уверен, что ты справишься. Он очень проницательный человек и редко ошибается в людях.

И еще он граф, который может как вознести, так и уничтожить. Отказаться от его предложения — себе дороже.

— Есть условия?

— Полная конфиденциальность. Никто не должен знать, что ты работаешь по поручению отца. Официально ты просто консультируешь сложных пациентов, — ответила Анна.

— Логично. Еще?

— Нужно начать как можно скорее. Каждый месяц промедления — это триста тысяч убытка.

— Понятно. Последний вопрос — почему я? В Москве есть частные детективы, специалисты по экономической безопасности…

Анна подошла ближе, понизила голос:

— Потому что отец думает, что дело не в обычном воровстве. Там происходит что-то… необычное. А ты, судя по всему, специалист именно по необычному.

Старый лис чует магию. И он прав. Обычные методы не дают результата — значит работает что-то сверхъестественное. Да и он сам, скорее всего, уже перепробовал разных… специалистов.

— Хорошо. Я согласен.

— Правда?! — Анна просияла и, не удержавшись, обняла меня. — Отец будет в восторге! Ты не представляешь, как он измучился с этой клиникой!

Я деликатно высвободился из объятий:

— Когда начинать?

— Хоть завтра! Нет, лучше послезавтра. Завтра отец организует тебе прикрытие — оформит как консультанта, подготовит документы. Так что позвони вечером, обсудим детали. А может… — она облизнула губы, — обсудим за ужином? У меня дома? Я готовлю потрясающую утку по-пекински.

— Ты готовишь? — скептически спросил я. — В прошлый раз была еда из ресторана.

— Ну… у меня есть свои коронные блюда! — рассмеялась она. — И у меня есть отличное вино. Шато Марго тысяча девятьсот восьмого года. Отец подарил на совершеннолетие, я берегла для особого случая.

Судя по всему, таких вин у неё целое множество.

Она очень старается. Либо я ей действительно нравлюсь, либо у отца есть дополнительные инструкции по моему «приручению». Хотя в первом после нашей ночи можно уже не сомневаться. Анна Бестужева полностью моя.

— В другой раз, Анна. Сейчас слишком много дел. К тому же мне нужно подготовиться. Почитать литературу, полистать газеты.

— Ты слишком серьёзный, — она надула губки. — Но мне это даже нравится. Загадочный доктор, который не ведётся на женские чары. Вызов!

— Я просто сосредоточен на работе.

— Ладно-ладно. Тогда до связи. Я пойду проведаю главврача Сомова. Нужно обсудить поставки лекарств для отцовской клиники.

Она развернулась и пошла по коридору, демонстративно покачивая бёдрами. На каблуках. Со спины выглядело очень эффектно.

Я усмехнулся.

К Сомову она идёт, как же! Сомов просто предлог.

Скорее всего, поедет отцу докладывать о моем согласии.

Вечером я вернулся домой уставший, но довольный. День прошёл более чем продуктивно.

Белозеров явно шёл на поправку — опухоль уменьшилась на треть, температура нормализовалась. Ещё день-два, и можно будет объявить о полном выздоровлении.

Жива от благодарной семьи будет знатная — процентов пятнадцать минимум. Завтра можно будет договариваться с Ильюшиным.

Долгоруков совсем проникся ко мне благодарностью. Обещал по выписке устроить приём в мою честь, представить влиятельным друзьям. Связи в высшем обществе лишними не бывают.

А предложение Бестужевых открывало совсем новые горизонты. Доступ к элитной клинике — это не только деньги, но и пациенты высшего класса. А они, как правило, очень благодарные. В смысле Живы.

Дома меня встретила картина, достойная сюрреалистической выставки.

Костомар стоял у плиты в кухонном фартуке, помешивая что-то в большой кастрюле. Призрак Ростислав парил над его плечом, заглядывая в кастрюлю и давая указания:

— Больше соли! Так, достаточно! Теперь перец! Нет, это слишком много! Ты что, хочешь нас всех отравить?

— Я ем грунт? — вопросительно повернулся Костомар, держа в костяной руке перечницу.

— Да не многовато чеснока. Можно даже ещё сыпануть, — перевёл Ростислав.

— Подожди, — я уставился на призрака. — Ты понимаешь, что он говорит?

— Конечно! — Ростислав выглядел гордым. — За эти дни совместной жизни я составил полный лингвистический анализ его фразы!

— Лингвистический анализ фразы «я ем грунт»?

— Именно! Смотри: когда он говорит «я ем грунт» с повышением интонации на последнем слове — это вопрос. Когда ровно — утверждение. Когда с ударением на «ем» — несогласие. Когда растягивает «грунт» — это означает усталость или скуку. Гениально, правда?

— Ты серьёзно потратил время на изучение интонаций одной фразы?

— А что ещё делать призраку? — Ростислав пожал полупрозрачными плечами. — Материальных развлечений у меня нет. Выпить не могу, поесть не могу, женщин обнять не могу. Остаётся только интеллектуальная деятельность. Вот и занялся лингвистикой. Кстати, планирую написать научную работу на эту тему.

— И где ты её опубликуешь? В журнале «Вестник загробного мира»?

— Очень смешно, — обиделся призрак.

За ужином — а Костомар приготовил превосходный борщ со сметаной и чесночными пампушками — мы не проронили ни слова. Эти двое смотрели, как я уплетаю суп за обе щёки.

После ужина мы играли в карты. Представьте себе картину — некромант, призрак и скелет режутся в подкидного дурака на кухне.

Костомар жутко мухлевал. Прятал карты между рёбрами, подглядывал через дырки в черепе, даже пытался незаметно вытащить карту из колоды костяной ногой под столом.

Мы с Ростиславом делали вид, что не замечаем.

— Я ем грунт! — торжествующе выложил Костомар четырёх тузов.

— Опять выиграл, — вздохнул Ростислав. — Третий раз подряд. Это статистически невозможно.

— Он жульничает, — сказал я.

— Я ем грунт? — невинно залепетал Костомар.

— Он спрашивает, как можно обвинять честного скелета в жульничестве, — перевёл призрак.

— Честного скелета, у которого между рёбрами торчит пиковая дама?

Костомар посмотрел на свою грудную клетку, где действительно застряла карта, и виновато вытащил её.

— Я ем грунт…

— Извиняется, — перевёл Ростислав. — И обещает больше не жульничать. Хотя это он обещает каждый вечер.

Странная у меня семейка. Мёртвый слуга и призрак-интеллектуал. Зато не скучно.

Следующим утром я встал с чёткой целью — пора ставить Рудакова на место. Слишком долго этот мелкий тиран терроризировал отделение.

После вчерашнего визита Анны стало ясно, что даже со стороны видно, что атмосфера в терапии нездоровая.

Я тщательно подготовился к схватке. Надел свой лучший костюм, начистил туфли до зеркального блеска — Костомар старался полчаса, натирая их специальной ваксой.

Если идёшь на войну, выгляди безупречно. Внешний вид — половина победы. Рудаков всегда одет с иголочки, нельзя дать ему преимущество даже в мелочах.

— Ших? — Нюхль высунул костяную мордочку из специального кармана, который я велел Костомару вшить во все пиджаки.

— Да, друг, сегодня важный день. Будем ставить на место тирана.

— Ших-ших! — одобрительно зашелестел костяной хвостик.

Я взглянул на себя в зеркало. Выглядел я как успешный врач из частной клиники, а не как обычный терапевт государственной больницы.

В больницу приехал на пятнадцать минут раньше обычного. Утренняя планёрка начиналась в восемь, но все собирались к пяти минутам девятого.

Коридоры были полупустые. Ночная смена заканчивала обход, передавая дежурство дневным врачам.

Пахло хлоркой, лекарствами и больничной едой — характерный аромат, который въедается в одежду и кожу.

— Святослав Игоревич! — окликнула меня медсестра Евдокия. — Вы сегодня рано. Обычно к девяти приходите.

— Решил посетить планёрку, Евдокия Петровна. Интересно, как там без меня справляются.

Она огляделась, убедилась, что рядом никого нет, и понизила голос:

— Ой, Святослав Игоревич, если бы вы знали, что творится! Рудаков совсем озверел после вашей стычки. Вчера довёл молоденькую медсестру Катю до слез. Сказал, что она бездарность и ей место в морге, а не в терапии. Девочка только после института, второй месяц работает!

— И что она?

— Плакала весь день. Хотела заявление об увольнении писать, еле отговорили. Говорит, лучше в поликлинике за копейки работать, чем терпеть такое унижение.

Перегибает палку. Это даже хорошо. Чем больше он всех достаёт, тем легче будет его свергнуть. Никто не встанет на его защиту.

— А врачи как реагируют? — спросил я.

— Молчат. Боятся. У Рудакова связи, он племянник какого-то начальника в министерстве. Может любого уволить или перевести в районную больницу.

— Племянник, говорите? — я запомнил эту информацию. Скорее всего, просто слух. Но нужно его проверить. Однако Бестужева вряд ли кто-то переплюнет. — Интересно.

— Вы будете на планёрке? — с надеждой спросила Евдокия.

— Обязательно буду.

— Слава богу! Может, хоть при вас он вести себя будет прилично!

Наивная. Рудаков при мне будет вести себя ещё хуже. Захочет показать, кто тут главный. Но это будет его ошибкой.

Ординаторская была полна народу. За длинным столом, накрытым зелёной скатертью, сидели все врачи отделения и старшие медсёстры — человек двенадцать-тринадцать.

Во главе стола восседал Рудаков.

Он специально принёс из своего кабинета кожаное кресло с высокой спинкой, чтобы возвышаться над остальными. На нём был дорогой костюм, золотые часы поблёскивали на запястье. Вид у него был важный, как у римского императора на троне.

Я вошёл спокойно, кивнул собравшимся:

— Доброе утро, коллеги.

— Святослав Игоревич! — первым отреагировал Костик, аж подпрыгнув на стуле.

— Свят! — радостно воскликнула Варвара.

Остальные заулыбались, закивали. Было видно, что мое появление их обрадовало.

Я прошёл вдоль стола и сел на свободный стул с противоположного конца — прямо напротив Рудакова. Это было символично — я бросал ему прямой вызов.

Эффект был мгновенным.

Рудаков напрягся. Его челюсти сжались, глаза сузились. На скулах заиграли желваки. Он явно не ожидал меня увидеть.

— Не ожидал вас здесь увидеть, Пирогов, — процедил он сквозь зубы. — Думал, у вас есть дела поважнее, чем наши скромные планёрки. Вы же теперь знаменитость. Консультант хирургов, спаситель графских дочерей.

— Я прежде всего врач-терапевт этого отделения, — спокойно ответил я. — И планёрка — часть моих обязанностей. К тому же решил заглянуть на огонёк. Узнать, как тут у вас дела без меня. Не развалилось ли отделение?

— Отделение в полном порядке! — рявкнул Рудаков. — Более того, дисциплина только улучшилась без ваших… художеств.

— Художеств? — я поднял бровь. — Вы про спасение жизней? Или про правильную диагностику?

— Я про ваше пренебрежение субординацией! Про самовольные решения! Про игнорирование распоряжений руководства!

— Интересная трактовка. Я думал, главное в медицине — помогать пациентам, а не выполнять бюрократические распоряжения. Но, возможно, я ошибаюсь. Вы же зам главврача, вам виднее.

Рудаков побагровел. Было видно, что он еле сдерживается.

— Ну что ж, — он откашлялся, пытаясь взять себя в руки. — Начинаем нашу планёрку.

— Да, приступайте, — хищно улыбнулся я. — Я послушаю.

Глава 6

Рудаков глубоко вдохнул, явно мысленно считая до десяти, потом начал совещание:

— Итак, начнём с разбора вчерашних косяков. А их было немало! Костик!

Молодой ординатор вздрогнул:

— Да, Фёдор Андреевич?

— Почему история болезни Петрова не была вовремя заполнена? Пациент поступил ещё позавчера, а эпикриз до сих пор не готов!

— Я… я заполнил, просто ещё не успел внести в компьютер…

— Никаких «просто»! — Рудаков стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули стаканы. — Это непрофессионализм! Вы врач или студент-первокурсник? Если не способны вести элементарную документацию, может, вам стоит сменить профессию? Дворником устроиться, например? Там документов не требуется!

Костик покраснел как рак, опустил голову.

Унижение как метод управления. Классика слабых руководителей. Не можешь заслужить уважение — внушай страх. Только вот страх — плохой мотиватор. Рано или поздно он превращается в ненависть.

— Соколова! — Рудаков переключился на следующую жертву.

— Да? — Варвара подняла подбородок, готовая к бою.

— Ваш пациент в десятой палате жаловался на боли. Почему анальгетики были введены с опозданием на час? ЧАС, Соколова! Человек час мучился из-за вашей халатности!

— Потому что я консультировала экстренного больного в приёмном покое! У него был острый коронарный синдром — предынфарктное состояние, нужна была срочная помощь!

— Плевать мне на ваши оправдания! — заорал Рудаков. — У вас есть плановые пациенты! Они — ваш приоритет! Если не можете справляться с несколькими больными одновременно, идите в сельскую амбулаторию! Там один пациент в день, как раз для ваших куцых способностей!

Варвара сжала кулаки под столом. Я видел, как побелели костяшки пальцев.

Она была готова взорваться. Ещё немного, и полетят тарелки. Или скальпели.

— Доктор Мельников! — Рудаков нашёл новую мишень.

Мельников — пожилой врач с сорокалетним стажем — устало поднял голову:

— Слушаю, Фёдор Андреевич.

— Ваш почерк в назначениях — это позор! Медсёстры не могут разобрать, что вы написали! Вчера чуть не ввели вместо преднизолона прозерин. Это могло убить пациента!

— Фёдор Андреевич, мне шестьдесят восемь лет, руки дрожат, артрит…

— Тогда на пенсию! — рявкнул Рудаков. — Нечего занимать место, если не можете выполнять простейшие функции! Молодым дорогу надо давать!

Он только что оскорбил заслуженного врача, который спас тысячи жизней. Мельников работал ещё при царе-горохе, получил орден за работу во время эпидемии холеры. А этот выскочка смеет его унижать?

— Глафира Степановна! — Рудаков добрался до старшей медсестры.

Пожилая женщина вздрогнула:

— Да, Фёдор Андреевич?

— Почему перевязочный материал не был вовремя заказан? Мы вчера делали перевязки старыми бинтами! СТАРЫМИ! Это антисанитария! Нарушение всех протоколов!

— Но я же подавала заявку неделю назад! Вот копия! — она достала бумагу. — Снабжение задержало поставку!

— Значит, плохо контролировали! Нужно было звонить, требовать, ехать на склад! Из-за вашей халатности мы подвергали пациентов риску инфекции! Если не справляетесь — тоже уступите место молодым!

Глафира Степановна всхлипнула. По её щеке покатилась слеза.

Довёл до слёз женщину, которая старше его матери. Это уже за гранью. Хватит.

Во время этого спектакля унижения я чувствовал, как во мне поднимается холодная ярость. Не горячая эмоциональная злость, а ледяное презрение к этому ничтожеству в дорогом костюме.

Мелкий человек получил власть и теперь топчет всех, кто не может дать отпор.

Классический комплекс неполноценности. Наверняка в детстве его били, вот он и отыгрывается на подчинённых.

Рудаков тем временем уже открыл рот, чтобы наброситься на следующую жертву — молоденькую медсестру Катю, которая сжалась в комок на краю стола.

— Так, СТОП! — я произнёс это громко и чётко, вкладывая в голос всю силу некромантского авторитета. — ПРЕКРАТИ!

Эффект был как от взрыва. Мгновенная, звенящая тишина. Все головы повернулись ко мне. Даже муха, которая кружила над столом, замерла в воздухе.

Рудаков застыл с открытым ртом, из которого так и не вылетело очередное оскорбление.

Я встал. Медленно и величественно. Опёрся руками о стол и посмотрел Рудакову прямо в глаза. В моём взгляде был весь холод некромантских глубин, вся власть над жизнью и смертью, которую я познал.

— Фёдор Андреевич, — произнёс я тихо, но так, что услышали все. — Вы сейчас же прекратите этот балаган. Немедленно.

— Как вы смеете… — сдавленно начал он.

— МОЛЧАТЬ! — я повысил голос, и окна задребезжали. — Вы превратили утреннюю планерку в сеанс публичных унижений! Это не управление, это садизм!

— Я заместитель главврача! Я имею право…

— Вы имеете право руководить, а не унижать! Вы имеете право учить, а не оскорблять! Вы имеете право требовать профессионализма, а не топтать человеческое достоинство!

Я обвёл взглядом притихших коллег и продолжил:

— Посмотрите на них! Это врачи и медсёстры с многолетним стажем! Люди, которые спасают жизни! А вы обращаетесь с ними как с рабами!

— Я требую дисциплины!

— Нет, вы требуете подчинения! Это разные вещи! Дисциплина строится на уважении, а вы строите её на страхе!

Рудаков побагровел. Казалось, ещё секунда — и у него случится инсульт.

— Вы… вы зарываетесь, Пирогов. Граф Бестужев узнает! Я ему позвоню!

— Звоните, — я усмехнулся. — Расскажите ему, что не справляетесь с управлением отделения и терроризируете подчинённых. Уверен, ему будет интересно узнать, что из-за вас лучшие врачи хотят уволиться.

— Откуда вы…

— Я много чего знаю, Фёдор Андреевич. Например, знаю, что три медсестры подали заявления об увольнении за последнюю неделю. Знаю, что текучка кадров выросла после вашего назначения. Знаю, что пациенты жалуются на нервозность персонала.

Я сделал паузу для эффекта:

— И знаю, что граф Бестужев очень недоволен атмосферой в отделении. Его дочь вчера была здесь и видела ваши методы. Как думаете, что она расскажет отцу?

При упоминании графа Рудаков побледнел.

— А теперь, — я выпрямился, — у меня есть предложение. Либо вы меняете методы управления и начинаете уважать коллег. Либо я найду способы с вами справиться. Выбор за вами.

В этот момент дверь ординаторской открылась.

На пороге стоял главврач Сомов собственной персоной.

— Что здесь происходит? — спросил он, оглядывая застывшую сцену. — Почему такая тишина? Я из коридора слышал крики.

Вот это да. Появился в самый подходящий момент. Или это не случайность? Может, кто-то его позвал?

Все молчали. Рудаков открывал и закрывал рот как рыба на берегу. Остальные боялись даже пошевелиться.

— Я жду объяснений, — холодно произнёс Сомов.

Сомов стоял в дверном проеме, окидывая взглядом застывшую картину. Его брови были нахмурены, а в глазах читалось недоумение и раздражение.

При виде главврача Рудаков мгновенно сник. Вся его напыщенность испарилась, как утренний туман. Плечи опустились, спина сгорбилась, он стал похож на провинившегося школьника перед директором.

Вот и вся его храбрость. Перед подчинёнными — лев, перед начальством — мышь. Классический офисный тиран.

— Я жду объяснений, — повторил Сомов, входя в ординаторскую. — Из коридора были слышны крики. Что здесь происходит?

Могу сейчас добить Рудакова. Рассказать Сомову про его методы управления, про унижения, про слёзы медсестёр. Но… это будет подло. Бить лежачего не в моём стиле. К тому же живой и напуганный Рудаков может быть полезнее мёртвого.

— Мы обсуждали сложный диагностический случай, — спокойно сказал я, вставая. — Пациент Мирошниченко, цирроз печени с неясной этиологией. Возникли разногласия по поводу тактики лечения. Фёдор Андреевич настаивал на одном подходе, я предлагал другой. Дискуссия получилась эмоциональной.

Сомов перевёл взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло удивление:

— Пирогов? Не ожидал вас увидеть на утренней планёрке. Вы же обычно… занимаетесь своими делами.

— Решил вернуться к регулярному участию в жизни отделения, — ответил я. — Всё-таки я — часть коллектива.

— Похвально, — Сомов кивнул. — И как, удалось прийти к консенсусу по пациенту?

— Мы как раз обсуждали финальное решение, — решился ответить Рудаков, наконец обретя голос. — Доктор Пирогов предложил интересную схему лечения. Мы… мы рассматриваем её применение.

Умно. Подыграл, чтобы не выглядеть полным идиотом. Может, он не совсем безнадёжен.

Сомов окинул взглядом притихших врачей и медсестёр:

— Ну раз Пирогов здесь и участвует в процессе, значит, всё в порядке. Можете продолжать. Я в своём кабинете, если что.

Он развернулся и вышел, оставив за собой ошеломлённую тишину.

Дверь за Сомовым закрылась, и все выдохнули. Рудаков выглядел как человек, которого в последнюю секунду вытащили из-под гильотины.

Я сел обратно и сложил руки на столе:

— Фёдор Андреевич, давайте поговорим о том, какой должна быть здоровая атмосфера в коллективе.

— Я… я слушаю, — он сглотнул.

— Первое — уважение. К каждому сотруднику, независимо от возраста, стажа и должности. Медсестра-стажёр заслуживает такого же уважения, как и заведующий отделением.

— Но дисциплина…

— Дисциплина строится не на страхе, а на взаимном уважении и профессионализме. Когда люди понимают важность своей работы и чувствуют себя частью команды, они работают лучше.

Я обвёл взглядом собравшихся:

— Второе — конструктивная критика вместо унижений. Если кто-то ошибся, нужно объяснить, в чём ошибка и как её избежать в будущем. А не кричать про дворников и сельские амбулатории.

Костик и Варвара закивали. Даже старая Глафира Степановна подняла голову и посмотрела на меня с надеждой.

— Третье — командная работа. Мы все здесь для одного — спасать жизни. Это наша главная задача. Всё остальное — бюрократия, отчёты, показатели — вторично.

Высокопарно звучит. Но им нужна надежда. Нужно поверить, что всё может быть иначе.

— И последнее, Фёдор Андреевич, — я посмотрел прямо на Рудакова. — Если атмосфера в отделении не улучшится, если унижения продолжатся, я сделаю всё, чтобы вас здесь не было. У меня есть связи, есть репутация, и главное — есть поддержка коллектива. Выбор за вами.

Рудаков побледнел ещё больше:

— Я… я понял. Буду работать над собой.

— Вот и отлично. Планёрка окончена. Всем хорошего рабочего дня.

Рудаков встал первым, понурив голову, и быстро вышел из ординаторской.

Сломался. Теперь он у меня в кармане. Будет шёлковым, по крайней мере — какое-то время.

Как только дверь за Рудаковым закрылась, ординаторская взорвалась аплодисментами.

— Браво, Святослав! — закричал Костик, хлопая как сумасшедший. — Ты ему показал!

— Свят, ты был великолепен! — Варвара даже вскочила со стула. — Как ты его уделал! «Дисциплина строится на уважении»! Гениально!

— Спасибо вам, милый доктор, — Глафира Степановна утирала слёзы. — Я уже думала увольняться. В мои годы такое терпеть… А вы за нас заступились.

Даже старый доктор Мельников кивнул одобрительно:

— Правильно сказали, коллега. Давно пора было поставить зарвавшегося мальчишку на место.

— Тише, тише! — я поднял руки, призывая к спокойствию. — Не нужно устраивать революцию. Мы все профессионалы и должны вести себя соответственно. Рудаков остаётся заместителем главврача, просто теперь, надеюсь, изменит методы управления.

— Но если не изменит… — начал Костик.

— Если не изменит, тогда примем меры. А пока — работаем как обычно. У всех есть пациенты, давайте не будем о них забывать.

Революция — это хорошо. Но эволюция надежнее. Пусть Рудаков постепенно меняется под давлением. Если резко его убрать, на его место может прийти кто-то ещё хуже.

Все начали расходиться, обсуждая произошедшее. Я слышал обрывки разговоров:

— Вы видели его лицо, когда Пирогов про графа сказал?

— А как Сомов отреагировал! «Раз Пирогов здесь, значит, всё в порядке»!

— Может, Пирогов станет нашим новым завотделением?

Слухи уже пошли. К вечеру вся больница будет знать, что я поставил Рудакова на место. Репутация растёт.

Первым делом я решил проверить Белозерова. Прошло уже тридцать шесть часов с начала лечения пенициллином, должен быть видимый прогресс.

В палате хирургического отделения я застал снова целый консилиум. Ильюшин, профессор Карпов и те двое ассистентов стояли у кровати пациента с ошарашенными лицами.

Как будто специально собираются перед моим приходом.

Может, так и есть?

Даже забавно будет узнать, что они следят из-за двери за мной. Потом прячась бегут по отделению и наконец встают возле пациента, шепча друг другу: «Идет! Идет!»

— Святослав Игоревич! — воскликнул Ильюшин, увидев меня. — Вы гений! Посмотрите!

Белозеров сидел в кровати и улыбался. Опухоль уменьшилась вдвое, кожа над ней порозовела, свищи начали затягиваться.

— Как самочувствие, Михаил Степанович? — спросил я, подходя к кровати.

— Отлично, доктор! — он даже голос обрёл, раньше говорил с трудом из-за сдавления гортани. — Могу глотать, могу говорить! Это чудо!

Профессор Карпов повернулся ко мне:

— Пирогов, признаю, я был неправ. Ваш диагноз оказался точным. Актиномикоз, кто бы мог подумать! За тридцать лет практики видел его дважды, и то не в такой форме.

— Главное, что пациент выздоравливает, — сдержанно ответил я.

На самом деле главное, что я сейчас получу свою порцию Живы. Вот и весь цинизм ситуации. Белозеров — богатый купец, его благодарность должна быть соответствующей.

И действительно, в следующую секунду я почувствовал мощный приток энергии. Пятнадцать процентов Живы влились в Сосуд. Итого стало пятьдесят пять процентов — больше половины!

— Спасибо вам, доктор! — Белозеров схватил мою руку обеими ладонями. — Вы спасли мне жизнь! Я уже прощался с семьёй, завещание написал! А вы… вы вернули меня с того света!

— Не преувеличивайте, Михаил Степанович. Вы были больны, а не при смерти.

— Всё равно! Чем я могу отблагодарить? Деньги? Связи? У меня есть влияние в купеческой гильдии!

— Ваше выздоровление — лучшая благодарность. Продолжайте приём антибиотиков по схеме, через неделю выпишетесь домой.

— Неделю? Всего неделю? — он не мог поверить. — Какое счастье!

Выходя из палаты, я заметил, как следом прошмыгнул Ильюшин. Он выглядел возбуждённым и довольным. Глазки бегали туда-сюда.

— Святослав Игоревич! Хорошо, что сами пришли, а то я как раз собирался вас искать.

— Слушаю вас, — кивнул я.

— Карпов признал вашу правоту, весь хирургический департамент в восторге от вашей диагностики. Вы теперь легенда!

Преувеличивает, конечно. Но для репутации полезно. Пусть рассказывают, обрастает подробностями. Мифы иногда полезнее правды.

— Рад, что всё хорошо закончилось.

— И я, разумеется, выполню свою часть сделки! — Ильюшин потёр руки с видом карточного шулера перед большой игрой. — Давайте вашего барона! Прооперирую в лучшем виде! Будет ювелирная работа! Извлеку все осколки до последней металлической пылинки!

— Уверены, что справитесь? — специально взял его на слабо, чтобы работал ещё лучше. После этих моих слов он прооперирует Долгорукова по высшему разряду. — Там же старое ранение, много рубцовой ткани.

— Святослав Игоревич! — Ильюшин даже обиделся. — Вы сомневаетесь в моих способностях? Я оперировал генералов с осколочными ранениями после Афганской войны! Вытаскивал пули, расположенные в сантиметре от сердца! Ваш барон для меня — лёгкая разминка!

— Тогда он ваш. Палата двести двенадцать, барон Долгоруков. Можете забирать хоть сейчас.

— Сейчас подготовим, возьмём анализы, сделаем разметку. Завтра в восемь утра — операция. К обеду ваш барон будет здоров как бык!

— Договорились. Я пойду предупрежу его.

— И Святослав Игоревич… — Ильюшин понизил голос. — Если будут ещё сложные случаи — обращайтесь. После истории с Белозеровым я готов оперировать любого вашего пациента. Бесплатно.

Отлично. Долгоруков получит свою операцию, станет мне должен по гроб жизни. Ещё один аристократ в копилку связей.

В палате номер двести двенадцать я застал необычную картину. Барон Долгоруков сидел на кровати по-турецки, окружённый листками бумаги. На каждом листке — женское имя и какие-то пометки. Сам он яростно что-то записывал в блокноте, периодически сверяясь с телефоном.

— Что это? Мемуары пишешь? — спросил я.

— Список подозреваемых! — он поднял голову. — Всех женщин, которые могли меня приворожить! Уже двадцать три кандидатки!

— Двадцать три? Ты что, Казанова московский?

— Я просто пользуюсь популярностью у дам, — он пожал плечами. — Молодой барон, холостой, с приличным состоянием. Конечно, они на меня вешаются!

И скромный к тому же. Впрочем, он прав: для московских невест он — лакомый кусочек. Титул, деньги, связи. Идеальный жених.

— У меня для тебя новости. Хорошие. Завтра операция. Лучший хирург Москвы извлечёт все осколки из твоего плеча.

— А? — Долгоруков даже не поднял головы от списка. — Операция? Да-да, хорошо. Слушай, а как думаешь, графиня Оболенская способна на приворот? Она вроде тихая, но взгляд у неё странный…

— Ты меня слышал? Завтра избавишься от болей в плече!

— Угу, отлично. А купчиха Вольская? Она точно что-то знает про магию, у неё бабка ведьмой была…

Он совсем помешался на этом расследовании. Приворотное зелье оставило психологическую травму. Теперь он параноик. Временно, конечно. Не зря я его оставил под своим присмотром.

С этим нужно разбираться.

— Слушай, у меня есть план получше, — сказал я. — Вместо того чтобы гадать, кто тебя приворожил, устрой ловушку.

— Ловушку? — он наконец оторвался от списка.

— Дай клич, что серьёзно заболел. Что лежишь при смерти в больнице. Первые, кто прибегут к тебе, вероятнее всего, и есть те самые влюблённые. Или та, кто приворожила.

Долгоруков аж подпрыгнул.

— Свят, ты гений! — воскликнул он. — Точно! Если кто-то меня приворожил, она обязательно прибежит проверить свою жертву!

— Вот именно. Пусти слух, что у тебя обнаружили что-то серьёзное. Опухоль мозга, например.

— Или чахотка! Романтично умирать от чахотки!

— Это туберкулёз, между прочим. И не особо романтично — кровавый кашель и истощение.

— Ладно, пусть будет опухоль. Я сейчас же начну звонить! Вечером половина Москвы будет знать, что я умираю!

Внезапно я почувствовал небольшой приток Живы — один процент. Мелочь, но приятно.

Даже за совет по любовным интригам Жива капает. Может, открыть брачное агентство? «Некромант-сваха, оживлю вашу личную жизнь».

Выйдя от Долгорукова, я достал телефон. Нужно было позвонить Анне Бестужевой, узнать детали по клинике.

Она взяла трубку после первого гудка:

— Святослав! Я ждала твоего звонка!

— Добрый день, Анна. Как дела с организацией моего визита в клинику?

— Отец ещё не со всем разобрался. Бумаги, формальности, сам понимаешь. Но он просил передать — ждёт тебя в кабинете главврача после обеда. В три часа тебя устроит?

— Вполне. Адрес?

—Улица Неглинная, дом семнадцать. Кабинет триста двенадцать. Скажешь на входе, что к графу Бестужеву, тебя пропустят.

— Понял, буду.

— И Святослав… — её голос стал мягче. — После встречи с отцом, может, поужинаем? Я знаю прекрасный ресторан…

— Посмотрим, как пойдёт встреча. Возможно, будет много работы.

— Ты слишком серьёзный! Но мне это нравится. До встречи!

Она отключилась. Настойчивая девушка.

На часах было одиннадцать. До встречи с графом ещё четыре часа. Можно заняться другими делами.

Проверю-ка Красникова. За всей суетой с метаморфами и Морозовыми совсем выпустил из поля зрения парня в коме. Я поглядывал одним глазом за его показателями, но они были неизменны. Пришло время его навестить…

Кирилл Красников, двадцать восемь лет, лежал в коме уже месяц после странного происшествия. Я спас его дефибриллятором, когда его сердце остановилось, но вывести из комы так и не удалось. Все показатели были стабильны, но сознания не было.

В палате интенсивной терапии было тихо и прохладно. Мерное попискивание мониторов создавало странную, почти гипнотическую мелодию.

Красников лежал на функциональной кровати, подключённый к системам жизнеобеспечения. Капельница с физраствором, датчики на груди, кислородная маска на лице.

— Как он? — спросил я дежурную медсестру.

— Без изменений, доктор. Витальные функции стабильны, но реакции на раздражители нет.

— Понятно. Я осмотрю его. Можете идти, я позову, если что.

— Хорошо, доктор. Я в сестринской, если понадоблюсь.

Медсестра кивнула и вышла.

Красников… Красников был другим.

Я подошел ближе, всматриваясь в энергетические потоки его тела. То, что я увидел, заставило меня замереть от изумления.

Картина была точно такой же, как у трупов в морге! Но как это возможно? Он же живой! Сердце бьётся, мониторы показывают активность!

Я всмотрелся внимательнее. И тут меня словно ударило током от понимания.

Живая и мёртвая энергии в нём не просто сосуществовали — они сплелись! Как две змеи в брачном танце, как спираль ДНК, как Инь и Ян. Золотистая Жива и чёрная некромантская энергия образовали единый узор, единую структуру.

Он застрял между жизнью и смертью. Не живой и не мёртвый. И то, и другое одновременно. Как такое вообще возможно?

Я отключил некромантское зрение и задумался. В талмудах по некромантии такого не описывали. Человек либо живой, либо мёртвый. Третьего не дано. Это аксиома. Закон природы.

Но Красников каким-то образом нарушил этот закон.

Стоп.

А я?

Я ведь тоже живой и мёртвый одновременно. Некромант в теле живого человека. Две сущности в одном теле. Может, поэтому я и вижу его состояние? Подобное видит подобное?

Я снова активировал некромантское зрение и посмотрел на свою руку. Точно — та же привычная картина! Золотистое и черное, сплетённые воедино! Я её часто наблюдал, но не предавал ей значения.

Мы одинаковые. Только я в сознании, а он — нет. Почему?

Ответ пришёл сразу. Я — некромант. Я умею управлять обеими энергиями. Учился этому столетиями.

А Красников — обычный человек. Он не может контролировать этот баланс, поэтому его сознание заблокировано.

Но если я могу управлять обеими энергиями…

Безумная идея начала формироваться в голове.

А что если попробовать разделить энергии?

Это было безумием. Я никогда такого не делал. Никто никогда такого не делал. В талмудах по некромантии об этом не писали.

Риски были огромны. Я мог убить его окончательно. Или превратить в нежить. Или создать что-то… непредсказуемое.

Но с другой стороны, парень и так уже столько времени в коме. Врачи сдались. Ещё неделя-две, и его отключат от аппаратов, чтобы он попытался самостоятельно прийти в себя. И там всё же шансы пятьдесят на пятьдесят.

А этот метод может сработать.

Я огляделся. Палата была изолированная, с отдельным входом. Окна выходили во внутренний двор. Камер наблюдения здесь не было — пациенты в коме не буйствуют.

Была не была. Если получится — спасу человека и получу уникальный опыт. Если нет… ну, он и так почти труп.

Я подошёл к двери, запер её изнутри на щеколду. Нельзя, чтобы кто-то вошёл в самый неподходящий момент.

Вернулся к кровати, положил руки на грудь Красникова:

— Ладно, парень. Сейчас будет… интересно. Честно говоря, понятия не имею, что произойдёт. Но попробовать стоит. Ты же не хочешь овощем остаться?

Конечно, он не ответил. Но мне показалось, что веки чуть дрогнули.

Я начал медленно, осторожно вливать некромантскую энергию. Тонкой струйкой, как делал это с трупами в прошлой жизни. Чёрная энергия потекла из моих рук в тело Красникова.

Эффект проявился сразу. Мёртвая составляющая в нем откликнулась, начала подниматься навстречу моей энергии. Как металлические опилки к магниту.

Тело Красникова дёрнулось. Веки затрепетали. Мониторы запищали тревожно — пульс подскочил до ста, потом до ста двадцати.

Работает! Мёртвая энергия отзывается!

Я усилил поток. Некромантская сила заполняла его, поднимая и вытягивая мёртвую составляющую. Она отделялась от живой, как масло от воды.

Красников выгнулся. Его руки поднялись, пальцы скрючились. Это было похоже на поднятие зомби — то же неестественное движение, та же судорога мышц.

Ещё немного, и он станет нежитью. Сейчас!

На середине процесса, когда мёртвая энергия была почти вытянута, я резко переключился. Прекратил некромантский поток и ударил Живой.

Десять процентов из Сосуда — мощный, концентрированный поток жизненной силы. Как удар дефибриллятора, только энергетический.

Эффект был как от взрыва.

Красников выгнулся дугой, почти левитируя над кроватью. Мониторы взвыли всеми сиренами — пульс двести десять! Давление двести на сто двадцать! Сатурация упала до восьмидесяти!

— Держись, чёрт возьми! — я вцепился в его плечи, продолжая вливать Живу.

Его тело тряслось, как в эпилептическом припадке. Капельница вырвалась из вены, кровь брызнула на простыни. Кислородная маска слетела.

Слишком много энергии! Организм не справляется!

Но останавливаться было поздно. Я продолжал замещать мёртвую энергию живой. Это было как переливание крови — выкачиваешь плохую, вливаешь хорошую. Только в энергетическом плане.

И вдруг…

Всё прекратилось.

Красников упал на кровать. Мониторы показывали нормальные значения. Пульс восемьдесят. Давление сто тридцать на восемьдесят. Сатурация девяносто пять.

А потом…

Его глаза открылись.

Глава 7

Кирилл Красников лежал на больничной кровати, моргая с частотой стробоскопа.

Его глаза были ясными — никакого помутнения роговицы, зрачки реагировали на свет адекватно — но в них читалась полная, абсолютная растерянность.

Как у человека, который заснул дома, а проснулся на Марсе.

Он попытался приподняться на локтях. Мышцы дрожали от напряжения — почти месяц без движения даёт о себе знать. Атрофия — уменьшение мышечной массы от бездействия — начинается уже через семьдесят два часа постельного режима, а тут целых тридцать дней.

— Полегче, Кирилл, — я мягко, но настойчиво удержал его за плечо. — Вы месяц пролежали без движения. Мышечная масса уменьшилась на пятнадцать-двадцать процентов, ощущение положения тела в пространстве нарушено, вестибулярный аппарат дезориентирован. Попытаетесь резко встать — упадете и разобьете голову. Оно вам надо?

— Месяц? — его голос был хриплым, как у курильщика со стажем. — Но я… я ничего не понимаю… Что со мной произошло? Где я? Кто вы?

Классическая посткоматозная дезориентация.

Плюс возможная ретроградная амнезия. Удобно. Не придётся объяснять, как я его воскресил некромантией.

В этот момент дверь палаты распахнулась с такой силой, что ударилась о резиновый ограничитель на стене. Звук получился как выстрел из пневматического пистолета.

В проём ворвалась целая толпа — три медсестры, два санитара, дежурный реаниматолог Семёнов и даже уборщица с ведром, которая случайно оказалась рядом.

Мониторы продолжали свою какофонию — каждый аппарат пищал в своей тональности, создавая адскую симфонию тревоги.

Монитор сердечного ритма показывал тахикардию (учащённое сердцебиение) — сто сорок ударов в минуту. Пульсоксиметр (прибор для измерения насыщения крови кислородом) мигал красным — сатурация упала до восьмидесяти пяти процентов.

Даже автоматический тонометр сошел с ума, показывая то двести на сто двадцать, то восемьдесят на пятьдесят.

— Что здесь происходит?! — Семёнов, крупный мужчина с седой бородой а-ля Хемингуэй, бросился к аппаратуре. Его белый халат развевался как плащ супергероя. — Пульс под двести! Это желудочковая тахикардия! Опасное нарушение ритма сердца?! Где дефибриллятор?!

— Спокойно, коллега, — я поднял руку в успокаивающем жесте. — Никакой тахикардии. Пациент пришёл в сознание после месячной комы. Это стрессовая реакция организма. Показатели уже стабилизируются, посмотрите сами.

Действительно, цифры на мониторах начали приходить в норму. Пульс опустился до девяноста, давление выровнялось до ста тридцати на восемьдесят, сатурация поднялась до девяноста шести процентов.

— Это невозможно! — воскликнула старшая медсестра реанимации Раиса Павловна, женщина лет пятидесяти с лицом уставшей от жизни учительницы математики. — Он же был в глубокой коме! Третья степень по шкале Глазго! Никаких реакций на болевые стимулы! А теперь…

— Это чудо! — подхватила молодая медсестра Катя, девушка лет двадцати с наивными глазами первокурсницы. — Самое настоящее чудо!

Никакого чуда тут нет, детка. Только некромант с сомнительной моралью и способностью манипулировать жизненной энергией. Цинично, но это факт.

— Никаких чудес, — твёрдо произнёс я вслух. — Спонтанное восстановление сознания при комах неясной этиологии встречается в пятнадцати процентах случаев. Редко, но бывает. Просто нам повезло попасть в эту статистику.

На самом деле — в полутора процентах. И то если очень повезёт. Но им лучше не знать реальную статистику, а то начнут копать глубже.

— Но мы же всё перепробовали! — Семёнов всё ещё не мог поверить в происходящее. Он подошёл к Красникову и начал проверять зрачковые рефлексы фонариком. — Стимуляторы ЦНС! Ноотропы последнего поколения! Даже экспериментальный протокол с транскраниальной магнитной стимуляцией. А это — воздействие магнитным полем на мозг, между прочим!

— И что? — пожал я плечами. — Может, именно комплексное воздействие и дало отсроченный эффект. Знаете, как бывает — долго ничего, а потом бах — и результат.

— Но такая реакция мониторов… — Раиса Павловна подозрительно смотрела на меня. — Я тридцать лет в реанимации, но такого не видела. Как будто его током ударило.

Близко к истине, дорогая. Только ток был энергетический, а не электрический.

— Стрессовая реакция симпатической нервной системы, — уверенно соврал я. — Массивный выброс гормонов стресса — адреналина и норадреналина после длительного угнетения. В литературе описаны подобные случаи.

— В какой литературе? — Семёнов прищурился.

— Журнал «Неврология и нейрохирургия», прошлогодний выпуск. Статья профессора Жданова из Питера. Могу дать ссылку, если интересно, — я усмехнулся.

Конечно, никакой статьи нет. Но пока он будет искать несуществующего Жданова, я успею замести следы.

— Ладно, допустим, — Семёнов отступил. — Но протокол требует полного обследования. МРТ головного мозга, ЭЭГ, полный неврологический статус…

— Безусловно, — кивнул я. — Но не сейчас. Пациент только что вышел из комы. Ему нужна адаптация. Слишком агрессивная диагностика может вызвать рецидив. Дайте ему час на стабилизацию, потом обследуйте сколько душе угодно.

— Час? Но…

— Коллега, вы хотите рискнуть и потерять пациента из-за спешки? Или дать организму время на адаптацию?

Семёнов поджал губы. Логика была железной — никто не хочет быть виноватым в ухудшении состояния.

— Хорошо. Час. Но я буду ждать в ординаторской, — заявил он.

— Как угодно. А теперь, коллеги, прошу всех выйти. Слишком много людей — это стресс для пациента. Мне нужно провести первичный опрос и оценку когнитивных функций.

— Но я должна проверить витальные показатели! — возразила Раиса Павловна.

— Мониторы работают, всё записывается автоматически. Если что — сработает сигнализация.

Медики нехотя потянулись к выходу, бросая любопытные взгляды на Красникова, который сидел на кровати с видом человека, наблюдающего театр абсурда.

— И пожалуйста, — добавил я вслед, — никакой информации вне этой палаты. Пациент имеет право на конфиденциальность. Если журналисты узнают про «чудесное исцеление», нам всем мало не покажется.

Это подействовало. Никто не хотел иметь дело с прессой.

Когда дверь закрылась, я повернулся к Красникову. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и выглядел потерянным, как ребёнок в супермаркете.

— Итак, Кирилл, давайте спокойно разберёмся. Начнём с простого — что вы помните?

Он нахмурился, морщины на лбу образовали глубокие борозды.

— Я… я не знаю, — запинаясь, произнёс он. — Всё как в тумане. Точнее, вообще ничего. Пустота. Как будто меня не существовало до этого момента.

— Вы помните своё имя?

— Нет. Вы сказали — Кирилл. Кирилл… — он попробовал имя на вкус, как незнакомое вино. — Звучит… нормально? Но не откликается внутри.

— Фамилия? Возраст? Профессия?

— Ничего. Абсолютная пустота.

Полная ретроградная амнезия. Или он гениальный актёр. Но судя по расширенным зрачкам и микродвижениям глаз — не врёт. Мозг действительно обнулился.

— Спокойно, — мой голос прозвучал ровно. — Не паникуйте. Это предсказуемо после того, что вы перенесли. Ретроградная амнезия. Давайте разберёмся вместе. Посмотрите на свои руки.

Кирилл с недоумением, словно видел их впервые, поднял ладони к лицу.

— Что вы можете о них сказать? — мягко подтолкнул я его. — Они привыкли к тяжелой работе? Или к чему-то другому?

Он долго, с детским любопытством рассматривал свои пальцы.

— Не знаю… — пробормотал он. — Пальцы длинные… а на кончиках… — он потёр подушечки большого и указательного пальцев друг о друга, — …кожа твёрже. Мозоли. Странные. Не от лопаты.

Мелкая, постоянная, повторяющаяся работа. Не физическая сила, а точность. Музыкант? Ювелир? Или…

— Хорошо. Теперь попробуем иначе, — я сменил тактику. — Я назову несколько совершенно разных слов. Не пытайтесь вспомнить. Просто прислушайтесь к себе. Вызывают ли они у вас какие-то… ощущения? Чувство чего-то знакомого.

Кирилл неуверенно кивнул, его взгляд был полон страха и надежды.

— Первое слово, — начал я, делая первый бросок наугад, — «скальпель».

Он нахмурился, прислушиваясь к пустоте внутри себя.

— Ничего… Холодное что-то. Металл, — пробормотал он.

Мимо. Врачебная стезя не его.

— Второе слово: «сольфеджио».

Кирилл поморщился почти с отвращением:

— Нет… Скучно. Пыльно.

И не музыкант. Прекрасно. Круг сужался. Я сделал последнюю, самую вероятную, по моему мнению, ставку.

— Третье слово, — произнёс я медленно и четко. — «Дебаггер».

Эффект был мгновенным. Глаза Кирилла на секунду расфокусировались. Он замер, его дыхание остановилось. Он смотрел сквозь меня, словно в его сознании на мгновение открылось окно в другой, забытый мир.

— Дебаггер… — произнёс он медленно, почти на автомате, слова лились сами, чужие и одновременно родные. — Инструмент… для поиска ошибок в коде… точка останова… трассировка стека…

Он замолчал так же внезапно, как и начал. Перевёл на меня испуганный, ошеломлённый взгляд.

— Откуда я это знаю?! — его голос сорвался на шёпот. — Что это за слова?!

Я почти незаметно улыбнулся. Бинго.

— Это слова из вашей прошлой жизни. Из вашей профессии, — объяснил я, видя, как в его глазах зарождается хрупкое понимание. — Похоже, вы программист. То, что сейчас произошло — это работа вашей процедурной памяти. Вы не помните, что вы это знаете, но вы помните, как это делается. Ваша декларативная память, отвечающая за факты, события, за вашу личность временно стёрта. Но ваши навыки, ваша суть — они остались. Это очень хороший знак. Значит, повреждения мозга не критические.

Кирилл сидел и смотрел на меня, хлопая глазами.

— Доктор… простите, как вас зовут?

— Святослав Пирогов. Можете звать просто доктор Пирогов.

— Доктор Пирогов, расскажите, что со мной случилось? Почему я здесь? Почему ничего не помню?

Я сел на стул рядом с кроватью, приняв позу заботливого врача:

— Месяц назад, пятнадцатого числа, вы пришли в нашу клинику с жалобами на учащённое сердцебиение и головокружение. В приёмном покое, прямо во время заполнения документов, у вас случился приступ. Внезапная потеря сознания, остановка сердца.

— Остановка сердца? — его глаза расширились. — Но это же…

— Клиническая смерть, да. Три минуты ваше сердце не билось. К счастью, я оказался рядом. Провёл сердечно-лёгочную реанимацию, использовал дефибриллятор. На третьей минуте сердце удалось запустить.

— Вы спасли мне жизнь…

— Это моя работа. После реанимации мы провели полное обследование. У вас диагностировали синдром удлинённого интервала QT — это наследственное заболевание, при котором нарушается электрическая активность сердца. Может привести к внезапной остановке, что и произошло.

На самом деле я сначала диагностировал этот синдром, а потом уже провёл реанимационные мероприятия. Но это уже так… лирика…

— Наследственное? Значит, у моих родителей…

— Возможно. Но не обязательно. Иногда это спонтанная мутация. К сожалению, мы не смогли связаться с вашими родственниками. Ваш телефон был с паролем, а документов при вас не было.

— И я был в коме месяц?

— Да. Это частое осложнение после остановки сердца. Мозг страдает от кислородного голодания, впадает в защитное торможение. Мы поддерживали ваши жизненные функции, ждали пробуждения. И вот, сегодня вы очнулись.

— Спасибо, — Красников протянул руку для рукопожатия. Ладонь была влажной и холодной. — Не знаю, как отблагодарить. У меня, наверное, есть деньги? Или страховка?

— Не беспокойтесь об этом сейчас. Главное — вы живы и в сознании. Остальное решим.

В момент рукопожатия я почувствовал слабый приток Живы — пять процентов влилось в Сосуд.

Маловато. Но учитывая его состояние и амнезию, даже это неплохо. Не понимает, за что благодарит, но благодарен на инстинктивном уровне. Сосуд показывает пятьдесят процентов. Половина есть.

Пока Красников переваривал информацию, я решил проверить его энергетическое состояние. Активировал некромантское зрение.

То, что я увидел, заставило меня внутренне вздрогнуть, хотя внешне я остался спокоен.

Потоки Живы восстанавливались — золотистые ручейки текли по энергетическим меридианам, наполняя тело силой. Некромантская составляющая была минимальной — тонкие чёрные нити, остатки моего вмешательства.

Но за всем этим, в глубине, мерцало нечто странное.

Серебристо-голубое свечение. Пульсирующее, живое, разумное. Оно не смешивалось ни с Живой, ни с некромантской энергией, существуя отдельно, как масло на поверхности воды.

Что это, чёрт возьми?

Я перебрал в памяти все известные мне виды энергий. Обычная магия имеет другую сигнатуру — более агрессивную, искрящуюся. Демоническая — красная или фиолетовая.

Это было что-то другое. Древнее. Чуждое.

Может, это та самая энергия, которая держала его между жизнью и смертью? Или он не простой программист? Может, носитель какой-то древней силы, которая проявилась в момент клинической смерти?

— Доктор? — Красников с беспокойством смотрел на меня. — Вы как-то странно на меня смотрите. Что-то не так?

— Нет-нет, все в порядке. Просто оцениваю ваше состояние. Знаете, есть определенные признаки, по которым опытный врач может многое сказать о пациенте.

Например то, что в тебе сидит неизвестная сущность.

— И что вы видите? — уточнил он.

— Вижу, что восстановление идёт хорошо. Но вам придется остаться в больнице ещё минимум на неделю, лучше на две.

— Две недели? Но я чувствую себя нормально…

— Сейчас — да. Но кома — это серьезная травма для мозга. Могут быть отсроченные последствия. Судороги, например. Или повторная остановка сердца. Нужно наблюдение.

На самом деле мне нужно понаблюдать за этим странным свечением. Когда он наберётся сил, посмотрим, как эта энергия себя проявит. Может, получится её изучить. Или извлечь. Или использовать.

— Хорошо, доктор. Если вы считаете нужным… Я вам доверяю. Вы же спасли мне жизнь.

— Просто делал свою работу. Кстати, вы голодны? Месяц на внутривенном введении питательных веществ — желудок отвык от нормальной пищи.

— Теперь, когда вы сказали… да, есть хочется. Но как-то странно — вроде голодный, но аппетита нет.

— Нормальная реакция. Начнём с бульона и сухариков. Потом постепенно расширим диету. Я распоряжусь, чтобы принесли.

Выйдя из палаты, я посмотрел на часы — половина третьего. Чёрт, встреча с графом Бестужевым через полчаса!

Быстро набрал номер Сергея:

— Я буду у главного входа через пять минут.

— Уже подъезжаю, Святослав Игоревич.

Как всегда пунктуален.

По пути к выходу заскочил в ординаторскую. Семёнов сидел там с кислой миной, изучая распечатки мониторов.

— Ну что, коллега? Можете обследовать пациента. Только аккуратно — он дезориентирован, полная амнезия, — предупредил я.

— Амнезия? Это плохо… — вздохнул Семёнов.

— Или хорошо. Не помнит месяца в коме — меньше психологическая травма. Кстати, я оставляю его под своим наблюдением. Буду вести как лечащий врач.

— Но он же реанимационный больной!

— Был. Теперь стабилен. Обычная терапия. Если не возражаете, конечно.

Семёнов пожал плечами:

— Ваше право. Но если что — ответственность на вас.

— Разумеется.

Ответственность мне не страшна. Главное — держать Красникова под контролем, пока не разберусь с этой странной энергией.

Ровно через пять минут черный автомобиль Ливенталей остановился у крыльца больницы. Водитель, как всегда, был безупречен — выбритый, в строгом костюме, с непроницаемым лицом профессионала.

— Куда едем, Святослав Игоревич? — сразу узнал он.

— Клиника «Золотой крест», Остоженка, семнадцать.

— Частная клиника графа Бестужева?

— Она самая. Ты знаешь это место?

— Возил туда пациентов пару раз. Роскошное заведение. Палата стоит как моя годовая зарплата.

— Вот именно. При таких ценах они умудряются терять триста тысяч в месяц. Интересно, правда?

— Очень интересно, — Сергей тронулся с места. — Если без пробок — минут двадцать.

Пока машина катила по московским улицам, я размышлял о предстоящей встрече.

Итак. Что мы имеем? Граф Алексей Петрович Бестужев. Шестьдесят два года. Вдовец — жена умерла десять лет назад. Одна дочь — Анна, двадцать четыре года. Один сын — Пётр. Владеет сетью частных клиник. Плюс отдельные больницы без сети — три в Москве, две в Питере, одна в Нижнем. Состояние оценивается в пятьдесят миллионов рублей.

Связи на самом верху — дружит с министрами, генералами, банкирами. Может одним звонком решить любой вопрос или уничтожить любого человека. И такой человек не может найти вора в собственной клинике?

Не верю. Либо вор — кто-то очень близкий, кого он покрывает. Либо это проверка моих способностей. Либо есть третий вариант, который я пока не вижу.

— А вот и клиника, — Сергей указал на здание впереди.

Клиника «Золотой крест» выглядела как дворец екатерининской эпохи, волшебным образом перенесённый в двадцать первый век.

Четырёхэтажное здание с колоннами, лепниной и позолоченными элементами декора. У входа — фонтан с мраморными купидонами. На парковке — сплошь иномарки представительского класса.

Понтов на миллиард, а денег не хватает. Классика жанра.

В холле меня встретила роскошь, бьющая по глазам как боксёрская перчатка.

Мраморные полы — каррарский мрамор, если не ошибаюсь. Хрустальные люстры — богемское стекло, ручная работа. Картины в золоченых рамах — подлинники или очень дорогие копии. Даже воздух пах дорогой смесью французского парфюма и свежих орхидей.

За стойкой ресепшена сидела девушка, похожая на модель из глянцевого журнала. Идеальная причёска и макияж, идеальная улыбка номер три — вежливо-отстранённая.

— Добрый день! Чем могу помочь? — сразу поинтересовалась она.

— Мне нужен кабинет триста двенадцать. Я к графу Бестужеву. Доктор Пирогов.

Эффект был мгновенным. Идеальная маска слетела, глаза расширились:

— Вы тот самый доктор Пирогов?

— Он самый, — кивнул я.

— Ой! — она зарделась, как школьница перед любимым певцом. — Это такая честь! О вас вся Москва говорит! Вы герой!

Слава — штука приятная, но опасная. Чем выше взлетаешь, тем больнее падать.

— Граф вас ждёт! — девушка вскочила. — Я провожу! Это такая честь! Можно с вами сфотографироваться?

— Давайте после встречи. Не хочу заставлять графа ждать.

— Конечно! Пойдемте!

Она повела меня по широким коридорам, щебеча как канарейка:

— У нас тут так красиво! Видите эту люстру? Привезли из Вены! А картины — это коллекция графа! Тут есть даже Айвазовский! Настоящий! Меня, кстати, Лена зовут.

Айвазовский в коридоре больницы. Либо копия, либо граф совсем потерял чувство меры.

По пути я отмечал детали.

Медицинское оборудование — последние модели, всё импортное. Палаты больше похожи на номера пятизвездочного отеля. Персонал в идеально отглаженной форме, но как-то нервный. Постоянно оглядываются, перешёптываются.

Нездоровая атмосфера. Страх? Или что-то ещё?

Здесь было ещё роскошнее, чем в «Белом Покрове». Но за роскошью пряталась некомпетентность персонала. За качественной медпомощью местные аристократы всё-таки обращались в «Покров».

Кабинет триста двенадцать находился в конце коридора на третьем этаже. Двойные дубовые двери с бронзовыми ручками в виде змей, обвивающих чашу — символ медицины.

— Граф ждёт вас, — сказала Лена и, сделав книксен, удалилась. Книксен, серьёзно? Так со всеми или только со мной?

Я постучал и вошел.

Кабинет оказался размером с теннисный корт. Сто квадратных метров минимум.

Но это был не кабинет врача, а скорее тронный зал вельможи. Массивный письменный стол красного дерева, за которым можно было играть в настольный теннис.

Кожаные кресла, в которых можно было утонуть. Книжные шкафы до потолка с фолиантами в кожаных переплётах. Персидские ковры, которые стоили как квартира в центре.

Даже небольшая зона отдыха с диваном, журнальным столиком и мини-баром.

Граф Алексей Петрович Бестужев поднялся из-за стола. Внушительная фигура — метр восемьдесят пять, широкие плечи, военная выправка. Седые виски придавали солидности.

Костюм от дорогого портного сидел идеально. Часы на запястье — если не ошибаюсь, тысяч триста минимум.

Альфа-самец маркирует территорию. Весь этот кабинет как демонстрация власти и богатства. Психологическое давление на посетителя.

— А, доктор Пирогов! — граф обошёл стол, протягивая руку. — Давно не виделись! Анна столько о вас рассказала интересного! Я уже с нетерпением ждал нашей новой встречи.

Рукопожатие было крепким, даже слишком. Проверка на прочность.

— Рад встрече, граф, — первым начал я.

— Проходите, присаживайтесь! Чай? Кофе? Коньяк? У меня есть Том Перильсот, двадцатилетней выдержки.

— Спасибо, ничего не нужно.

— Деловой человек, люблю таких! — граф вернулся за стол. — Сразу к делу, без церемоний!

Он откинулся в кресле, сцепил пальцы в замок:

— Анна рассказала вам о проблеме?

— В общих чертах. Клиника теряет деньги при полной загрузке.

— Именно! И знаете сколько? — хмыкнул он.

— Триста тысяч в месяц, если Анна не преувеличила.

— Не преувеличила. Иногда больше. В прошлом месяце — триста пятьдесят тысяч.

— Серьёзная сумма.

— Для меня — да. Я богат, но не настолько, чтобы разбрасываться такими деньгами. Ещё полгода — и придётся закрывать клинику.

— Граф, давайте конкретнее. Что именно вы от меня хотите?

— Найти вора. Или дыру, в которую утекают деньги. Я нанимал аудиторов — толку ноль. Менял управляющих — результат тот же. Даже частного детектива нанимал — и тот ничего не нашёл.

Интересная загадка. Или проверка.

— И почему вы думаете, что я найду?

— Анна говорит, у вас особый взгляд на вещи. Нестандартное мышление. Плюс вы не связаны с моим бизнесом — свежий взгляд со стороны.

Логично. Хотя всё равно что-то тут не так.

— Условия? — уточнил я.

Лучше было услышать их от графа лично, а не через Анну.

— Найдёте причину — тридцать тысяч единовременно плюс должность консультанта с окладом пять тысяч в месяц. Не найдёте — разойдёмся без претензий. Даю неделю.

А ещё я получу доступ к его аппетитной дочке. Хотя он и так у меня есть.

— Согласен. Можно посмотреть документы?

Граф указал на толстенную папку на столе:

— Всё здесь. Финансовые отчёты за последние полгода. Все приходы-расходы, все закупки, все зарплаты. Три килограмма бумаги.

Я взял папку — действительно тяжёлая — и открыл. Внутри были аккуратно подшитые документы, разложенные по месяцам. Счета, накладные, платёжки, ведомости.

Искать воровство, перелопачивая каждую бумажку — дело муторное. Нужно искать паттерны, повторяющиеся схемы, аномалии.

Граф наблюдал, как я листаю документы.

— Обратите внимание на раздел закупок медикаментов, — проговорил он. — Мне кажется, там что-то нечисто. Цены завышены процентов на двадцать.

Я поднял руку, не отрываясь от бумаг:

— Граф, позвольте мне самому разобраться. Без подсказок. Свежий взгляд, помните?

Бестужев рассмеялся.

— Ха! Хорошо! — сказал он. — Не буду мешать гению за работой! Хотите, я выйду?

— Нет, сидите. Мне нужно пять минут.

— Пять минут? На три килограмма документов?

— Я не буду читать каждую бумажку. Буду искать аномалии.

Я методично просматривал документы. Январь — стандартный набор расходов. Зарплаты, медикаменты, коммуналка, расходники. Февраль — то же самое. Март…

Стоп. Что это?

Попался!

Я захлопнул папку и посмотрел на графа. Тот сидел в кресле, сложив руки на животе, и внимательно наблюдал за мной. В глазах — любопытство и что-то ещё. Азарт?

— Ну что, доктор? — спросил он. — Нашли что-нибудь интересное?

— Да. Нашёл.

Граф подался вперед. В его глазах загорелся хищный огонёк:

— И? Говорите! Кто ворует мои деньги? Главбух? Управляющий? Кто этот негодяй?

Я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза:

— Это вы, Алексей Петрович.