Виктор Молотов, Александр Лиманский

Проклятый Лекарь. Том 4

Глава 1

Первое, что я почувствовал — запах карболовой кислоты. Резкий, медицинский, въедливый. Запах, который для меня был синонимом пробуждения.

Второе — жёсткость стандартной больничной койки под спиной.

Третье — тупую, разлитую по всему телу боль, словно меня методично пропустили через мясорубку.

Я открыл глаза.

Знакомый узор трещин на потолке палаты смотрел на меня. За время работы в «Белом Покрове» я изучил их досконально.

Вот эта, похожая на профиль Сократа, скорбно взирающего на своих учеников. А вон та, у самой лампы — вылитый Платон.

Палата номер двенадцать. Моя неофициальная комната отдыха после особенно тяжёлых смен. Моя любимая.

Так, надо разобраться с произошедшим.

Я живой. Это уже радует.

Обратил свой внутренний взор на Сосуд. Тёплая, успокаивающая волна золотистого света плескалась в магическом резервуаре.

Тридцать процентов.

Значит, сработало. Аглая пришла в себя и успела поблагодарить. Успела вовремя.

Иначе проклятье, найдя Сосуд пустым, уже начало бы свой пир, пожирая меня изнутри. Ноль целых две десятых процента — это не просто критическая отметка. Это практически подписанный смертный приговор.

Что-то лёгкое, но настойчивое запрыгнуло мне на грудь. Я дёрнулся, но это был всего лишь Нюхль. Костяная ящерица материализовалась прямо на больничном одеяле и, не теряя ни секунды, начала активную пантомиму.

Сначала он картинно раскинул все свои когтистые лапки, изображая безжизненное тело. Затем лапки безвольно повисли, а голова трагически свесилась набок — пациент скончался.

Следом он принялся энергично тереть глазницы костяшками, изображая вселенскую скорбь. И наконец — перешёл к финальному акту, изобразив энергичное копание могилы.

— Не дождётесь, — хрипло сказал я. Горло пересохло, голос звучал как скрип несмазанной двери. — Рано хоронить Святослава Пирогова.

Нюхль радостно цокнул, подпрыгнул и показал большой палец вверх — жест, который он явно подсмотрел у людей и теперь использовал к месту и не к месту.

— Как долго я был без сознания? — спросил я.

Невидимка поднял одну костяную лапку.

— День?

Он энергично закивал.

Я нахмурился. Целые сутки. Это было… неправильно. Слишком долго.

Полное истощение должно было привести к коллапсу на несколько часов, не больше. Я уже проходил через это с Воронцовой. Сутки без сознания после стандартного пополнения резерва — это аномалия.

Значит, что-то изменилось. В механике самого проклятья. Или в моём теле.

Ещё одна загадка. Ещё одна переменная в уравнении моего выживания.

Дверь палаты тихо скрипнула и открылась. Вошла Аглая.

В её руке был стандартный картонный стаканчик, из которого поднимался тонкий, нерешительный столбик пара.

Запах ударил в нос раньше, чем я успел сфокусировать на ней взгляд — крепкий, горький, с отчётливыми нотками жжёной резины и тихого больничного отчаяния. Кофе из автомата.

— Ты проснулся! — воскликнула она, и на её бледном, уставшем лице расцвела искренняя, тёплая улыбка.

Я поморщился – скорее от запаха, чем от боли.

— А нет ли чая? — спросил я, мой голос всё ещё звучал хрипло. — Или хотя бы воды? Этот… напиток пахнет как машинное масло с примесью дёгтя. Подозреваю, это канцерогенный отвар, который медсёстры используют для травли тараканов.

— Ой! — она мгновенно смутилась, и румянец залил её щёки. — Прости, я думала, все врачи любят кофе. Сейчас я принесу чай!

Она торопливо поставила стаканчик на тумбочку, но вместо того, чтобы уйти, вдруг шагнула к кровати и схватила мою руку обеими ладонями. Её пальцы были тёплыми, живыми.

— Святослав, я так переживала! Ты был без сознания целые сутки! Доктора говорили, что не знают, очнёшься ли ты вообще! Твой пульс едва прощупывался, дыхание было таким слабым, что зеркало, которое подносили к губам, почти не запотевало! И никто не знал, что с тобой!

Классические симптомы терминального магического истощения.

Организм, пытаясь выжить, входит в режим глубокой консервации, замедляя все метаболические процессы до абсолютного минимума. Интересно было бы изучить этот феномен в лабораторных условиях, но в качестве подопытного кролика выступать не слишком приятно.

— Со мной всё в порядке, — успокоил я её, чувствуя, как тепло её рук медленно пробивается сквозь остаточный холод в моём теле. — Ты же меня поблагодарила?

— Как ты и сказал! — тут же заверила она меня. — Сразу как пришла, начала благодарить со всей искренностью.

— Ну вот, — усмехнулся я. — Ты меня спасла. Как твоя дыра? Якорь снят? Покажи плечо.

Она, ни секунды не колеблясь, без малейшего стеснения спустила ворот платья с плеча. Её доверие ко мне как к врачу было абсолютным, перекрывающим любые аристократические условности.

Кожа была чистой, гладкой, без единого следа синей аномалии. Даже шрама не осталось.

— Всё отлично! Смотри! — она слегка повернулась, демонстрируя плечо. — Исчезла. Примерно через час после того, как ты… потерял сознание. Георгий Александрович сказал, что это настоящее чудо!

— Рад, что всё обошлось, — сказал я. — Теперь ты полностью свободна от влияния Волка.

— Благодаря тебе, — она сжала мою руку крепче, её глаза блестели от непролитых слёз облегчения. — Я никогда не забуду, что ты для меня сделал. Я твоя должница. Навеки.

— Ну ладно, пора вставать, — я откинул одеяло и сел на кровати, игнорируя протестующий стон мышц.

— Какой вставать?! — Аглая всплеснула руками. Её глаза расширились от ужаса. — Ты же сутки пролежал без сознания! Доктор Семёнов, который тебя осматривал, сказал — минимум три дня строгого постельного режима!

— Доктор Семёнов — прекрасный доктор, но, как и все они, патологический перестраховщик, — я спустил ноги с кровати. — Постельный режим для больных. А я здоров.

Тридцать процентов в Сосуде — это не просто жизнь, это вполне рабочее состояние. У меня масса дел.

— Но ты же едва не умер!

— «Едва» — ключевое слово, — я встал. Мир на мгновение качнулся, но я удержался на ногах, вцепившись в спинку кровати. — Видишь? Стою. Значит, могу и ходить.

Мышцы затекли, суставы протестующе хрустнули, но тело подчинялось. Я сделал несколько шагов по палате, разминаясь. Каждый шаг был маленькой победой воли над физической слабостью.

— Ты невозможный! — Аглая покачала головой, но в её голосе уже не было паники. Только восхищение.

Я вышел в коридор. У дверей, на двух стульях, сидели двое людей Ярка. Бритые затылки, чёрные костюмы, внимательные, сканирующие всё вокруг глаза. Увидев меня, они вскочили так резко и синхронно, что их стулья с грохотом опрокинулись.

— Доктор Пирогов! — выпалил один.

— Вы в порядке? — добавил второй.

Ещё бы честь отдали. Или на одно колено встали, как перед монархом. Цирк.

— Отдыхайте, господа, — кивнул я им. — Опасность миновала. Можете возвращаться к обычному графику.

— Приказано охранять вас до особого распоряжения, — отчеканил первый, его лицо было непроницаемым.

— Чьего распоряжение?

— Господина Ярка.

Интересно. Либо Георгий Александрович искренне обо мне заботится, либо следит. А скорее всего — и то, и другое. Профессиональная паранойя телохранителя — полезное качество, пока оно не мешает мне работать.

— Как хотите, — пожал я плечами и пошёл дальше по коридору. — Охранять придется пустую палату. За мной вы не пойдете.

— У нас приказ!

Охранники пытались протестовать, но я просто вышел в коридор. Быстро подпер дверь шваброй, которую оставила уборщица. Так я смогу улизнуть. И они не смогут меня догнать, даже если очень захотят продолжить преследование.

Через пару минут их крики услышит главная медсестра и откроет дверь. Этого времени мне хватит.

Шаг за шагом я возвращался к жизни, к своим делам.

Главная задача — мёртвый метаморф на базе «Северный форт».

В его теле застряла игла моей собственной некромантской энергии, которую я ввёл в него в последние секунды его жизни. Это был не дар и не метка. Это был консервант.

Тончайший некротический импульс, который, как якорь, удерживал его душу на самой границе, не давая ей окончательно покинуть тело.

Он не был жив, но и не был до конца мёртв. Он находился в идеальном состоянии для того, чтобы с ним можно было поговорить.

Нужно было забрать его и провести допрос, пока остаточная Жива в его тканях не иссякла полностью. Эта аномалия может дать не просто ответы на вопросы. Она может стать ключом к пониманию того, как изменилось моё проклятье.

Охота ещё не закончена. Она просто перешла в новую фазу. Фазу посмертного вскрытия.

— Святослав, подожди! — окликнули меня.

Торопливые, но лёгкие шаги за спиной. Я остановился у лестницы, не оборачиваясь. Аглая.

— Куда ты так спешишь? — робко спросила она.

— Дела не ждут.

Она обогнала меня и встала на пути, преграждая проход. Больше не испуганная девушка, а решительная молодая женщина.

— Папа хочет тебя видеть! Очень хочет поблагодарить лично! — выпалила она. — И Георгий Александрович тоже ждет! Сказал, что нужно срочно поговорить! И главврач Сомов приказал немедленно сообщить, как только ты придёшь в себя!

Я остановился, мысленно расставляя приоритеты.

— Слишком много визитов для человека, который десять минут назад был практически мёртв, — заметил я.

— Тогда давай разделимся! — тут же предложила она, и я не мог не оценить её сообразительность. — Ты иди к главврачу, раз это по работе. А я скажу папе и Георгию Александровичу, что ты в порядке и скоро зайдёшь.

— Разумный план, — согласился я. Она учится. Быстро. — Скажи им, что я обязательно навещу. Через час, максимум – два.

— Хорошо! — она просияла. — Папа будет так рад! Он все время спрашивал о тебе!

Я смотрел, как она почти бегом направилась обратно к палате отца, и свернул в сторону административного крыла. Первым делом — Сомов. Нужно убедиться, что моя марионетка не расшаталась за сутки моего отсутствия.

Сомневаюсь, что охранники станут меня там искать. А потом смогу выскользнуть через черный ход.

По привычке, которая выработалась за последние недели, я направился к сестринскому посту, центральному узлу нашего отделения.

Глафира Степановна, вечный страж этого бастиона порядка, сидела за своим столом и с методичностью опытного счетовода заполняла какие-то журналы.

Увидев меня, она отложила ручку. Её суровое, обычно непроницаемое лицо на мгновение дрогнуло, смягчилось.

— Святослав Игоревич! — в её голосе, к моему удивлению, звучала неподдельная, почти материнская теплота. — Как ваше самочувствие? Мы все так переживали!

Интересная метаморфоза. Ещё пару дней назад она смотрела на меня как на врага народа, выскочку и похитителя чужих должностей. А теперь – едва ли не слёзы на глазах.

Забавно наблюдать, как успех творит чудеса с репутацией в коллективе.

— Спасибо, Глафира Степановна, уже лучше. Где найти Сомова? — уточнил я.

— Пётр Александрович теперь в кабинете главного врача, — она произнесла это с ноткой гордости, словно это её личное достижение. Она даже встала, что было верхом уважения с её стороны. — Третий этаж, восточное крыло. Вас проводить? Вы ещё так слабы после всего пережитого!

— Справлюсь, спасибо за заботу, — вежливо, но твёрдо отказался я.

— Святослав Игоревич, — она понизила голос до заговорщического шёпота, когда я уже проходил мимо. — Вы уж там… присмотрите за ним. Он врач хороший, но наверху его съедят. А на кого нам тут надеяться? На вас одна надежда и осталась.

Я кивнул, не останавливаясь.

Поднимаясь по широкой парадной лестнице, я размышлял над её словами. Даже Глафира Степановна, этот бронированный динозавр медицины, растаяла. Статус пациента, которого ты спас, оказывается важнее самого факта спасения. Полезное наблюдение.

Кабинет главврача располагался в самой престижной части клиники. Здесь пахло не лекарствами, а деньгами и властью. Натёртые до зеркального блеска паркетные полы, лепнина на высоком потолке, тяжёлые дубовые панели на стенах.

Из позолоченных рам на меня с неодобрением взирали суровые бородатые мужи в пенсне — отцы-основатели «Белого Покрова».

В просторной приёмной за массивным столом из карельской берёзы сидела новая секретарша. Молодая, в строгом, идеально сидящем костюме, с волосами, собранными в тугой пучок. Она не читала журнал, а работала на блестящем новом компьютере.

— Доктор Пирогов? — она подняла на меня взгляд, и я понял, что моё лицо здесь теперь знают.

— Он самый.

— Пётр Александрович сейчас занят, у него представители из министерства. Но он просил вас подождать, — её голос был ровным и деловым. — Присаживайтесь. Хотите чаю?

— С удовольствием.

Я устроился в глубоком кожаном кресле. Сомов обзавёлся атрибутами власти. Правильно. Фасад важен не меньше, чем содержание. И эта профессиональная, эффективная девушка — часть нового фасада. Он хорошо играет свою роль.

Роль, назначенную мной.

Я не заметил, как окунулся в размышления.

Мой суточный блэкаут. Это была аномалия, опасное отклонение от установленного протокола моего собственного тела.

Я мысленно открыл «историю болезни». Случай с княгиней Воронцовой. Обстоятельства были схожи: полное опустошение Сосуда, состояние, которое местные врачи назвали бы клинической смертью, а затем — мощный, спасительный приток Живы.

Восстановление тогда заняло… пару часов? Глубокий сон, и я снова был в строю.

Но на этот раз — целые сутки. Полный день, вычеркнутый из жизни. Непозволительная роскошь.

Первое и самое логичное предположение: проклятье адаптируется. Это не статичный кусок кода. Это живая, паразитическая сущность. Оно учится. Оно эволюционирует.

Оно увидело мой метод «перезагрузки» через полное истощение и решило установить… более длительную последовательность запуска. Защитный механизм, чтобы сделать меня более уязвимым после каждого «воскрешения».

Или, наоборот, оно слабеет?

Как умирающий двигатель, оно требует больше времени и усилий, чтобы провернуться. Цикл перезарядки становится длиннее, мучительнее. Второй вариант казался… слишком оптимистичным. Оптимизм — это роскошь для тех, у кого на душе не висит паразитический бог смерти.

Нужно было проанализировать изменения.

Мои некромантские способности, без сомнения, росли. «Реанимация» Ветрова была грубой, силовой работой…

Но контроль, который я продемонстрировал с призраком в моей квартире, точность связывающей руны, которую я наложил на охранников… это была работа мастера, а не подмастерья.

Мои целительские навыки тоже обострялись. Скорость и эффективность, с которой я разобрался с паразитом Ольги… это было за гранью простой интуиции.

Итак, оба полюса моей силы — светлый и тёмный — становились мощнее. Но система, которая их связывала… само проклятье… становилось более нестабильным, более непредсказуемым.

И это привело меня к последней, самой тревожной гипотезе. Той, к которой мой разум возвращался снова и снова, как мотылёк к чёрному пламени.

Что, если они неразделимы? Что, если проклятье — это не просто контейнер для двух противоборствующих сил?

Что, если это — конвертер? Симбиотический двигатель, который питается самим конфликтом между жизнью и смертью? Что, если, усиливая свою некромантию, потакая своей истинной природе, я одновременно кормлю и усиливаю то самое проклятье, которое пытаюсь сломать?

Это означало бы, что каждый шаг, который я делаю к возвращению своего былого могущества — это шаг к какому-то неизвестному, катастрофическому сбою всей системы.

Это означало бы, что я заперт в идеальном парадоксе: чтобы стать достаточно сильным для разрушения проклятья, я должен сначала сделать его нерушимым.

Ход моих мыслей, уходящий в довольно неприятную бездну, был прерван.

Дверь кабинета открылась, и на пороге появился Пётр Александрович Сомов. Он выглядел… старше. За одни сутки вес власти лёг ему на плечи, оставив тени под глазами и новые морщинки в уголках рта.

— Святослав, — выдохнул он с облегчением. — Слава богу, вы очнулись. Нам нужно поговорить. Срочно.

Глава 2

В голосе Сомова смешались облегчение и тревога.

— Проходите! Как вы себя чувствуете? Нас всех вчера изрядно напугали! — говорил он, пока я поднимался и проходил в кабинет.

— Уже лучше, Пётр Александрович. Спасибо за беспокойство, — кивнул я.

— Садитесь, садитесь, — он указал на глубокое кожаное кресло для посетителей, а сам тяжело опустился в своё – хозяйское. — Чаю? Кофе? Или чего покрепче? У меня теперь есть коньяк для особых случаев. Думаю, этот как раз такой.

— Чай будет в самый раз.

Он налил из дорогого термоса в две фарфоровые чашки, придвинул ко мне изящную сахарницу. Жесты были немного неуклюжими, непривычными. Он всё ещё обживал эту новую роль, как солдат обживает новую – не по размеру – форму.

— Как вы на новом месте? — спросил я, отпивая горячий, ароматный напиток.

— Осваиваюсь, — Сомов устало потёр лоб. — Знаете, я думал, что готов к этой должности. Десять лет заместителем, знаю клинику как свои пять пальцев. Но это… — он обвёл рукой кабинет, заставленный антикварной мебелью и увешанный портретами. — Это совсем другой уровень. Бумаги, отчёты, проверки, звонки из министерства каждый час. Такое чувство, что я перестал быть врачом и превратился в счетовода.

— Справитесь, — сказал я ровно. — У вас есть опыт и знания.

— Опыт — да. А вот поддержка… — он посмотрел на меня прямо, его взгляд был острым и оценивающим. — Помните, вы обещали помочь?

— Помню. Чем могу быть полезен?

Он сделал большой глоток чая, собираясь с мыслями.

— Мне нужны свои люди в ключевых отделениях. Надёжные. Понимающие. Которые не будут вставлять палки в колёса. Я бы хотел назначить вас заведующим терапией, Святослав Игоревич. Вы это заслужили. Но, — он тяжело вздохнул, — при всём уважении, вы пока ординатор. Год стажа — этого, к сожалению, маловато для такой должности. Профсоюз взвоет, да и министерство никогда не утвердит такое назначение.

Вот это обидно. Не то чтобы я рвался к этой должности, но сам факт отказа, пусть и обоснованного, был неприятен.

— Понимаю, — я сделал ещё один глоток чая. Эмоции — лишний шум. Я не расстроился. А просто зафиксировал факт: существуют правила, которые пока сильнее моей воли. Пока. — И кто будет заведующим?

— Более того, у меня уже связаны руки, — Сомов поморщился, как от зубной боли. — Граф Бестужев настоятельно «порекомендовал» своего кандидата. Некий Фёдор Андреевич Рудаков. Говорят, талантливый врач, но… — он понизил голос и наклонился ближе, — …человек графа. Понимаете?

Ещё бы не понимать. Бестужев, спася клинику от позора с Морозовым, решил поставить своего собственного смотрителя. Надзирателя. Чтобы держать под контролем не только терапевтическое отделение, но и самого Сомова. А значит — и меня. Игра усложняется.

— Понимаю. Вы хотите, чтобы я за ним присматривал?

— Именно! — в глазах Сомова промелькнуло облегчение. Он боялся, что я восприму это как оскорбление. — Будьте моими глазами и ушами в терапии. Докладывайте, если что-то пойдёт не так. Но для этого вам нужны полномочия. Поэтому я могу сделать другое, — и я увидел в его глазах знакомый блеск карьериста, нашедшего лазейку в правилах. — Я могу создать новую должность. Специально для вас. В будущем, конечно.

А вот это была прекрасная возможность.

— Договорились, — кивнул я. — Это всё?

— Почти. У вас случайно нет кандидата на должность начальника охраны? Старый, полковник Крутов, уволился сразу после истории с Морозовым. Видимо, решил, что пенсия безопаснее.

— Есть, — ответил я без малейшего промедления. Пазл сложился мгновенно. У меня был идеальный кандидат. Абсолютно лояльный, с безупречной репутацией гвардейского офицера и связями в армии. И, что самое главное, полностью подконтрольный мне. — Пришлю человека. Абсолютно надёжного.

— Отлично! — Сомов заметно повеселел. Он решал свои кадровые проблемы, даже не подозревая, что на самом деле лишь укрепляет мои позиции. — И да, последнее. Волков теперь официально в вашем подчинении. Я подписал приказ сегодня утром.

Прекрасно. Моя личная ручная змея, теперь официально помещённая в мой террариум. Да ещё и в качестве подчинённого. Это не наказание для Волкова. Это поводок. Короткий. И конец этого поводка теперь был прочно зажат в моей руке.

— Буду рад поработать с ним в одной команде, — сказал я с самой искренней улыбкой, на какую был способен.

Я ушёл, оставив его погружённым в бумаги, но уже с новым блеском в глазах. Моя терапевтическая беседа дала свои плоды — он снова был в игре.

Теперь пришло время заняться своими делами. Первым в списке был ещё один кадровый вопрос.

Я нашёл Свиридова в палате номер восемь. Он был не просто здоров. Он буквально светился энергией — румяный, бодрый, он с военной аккуратностью складывал последние вещи в потрёпанный кожаный чемодан.

— Святослав Игоревич! — он вскочил, увидев меня, и вытянулся по стойке смирно. — Я знал, что вы придёте!

— Откуда?

— Интуиция! Меня хотели выписать ещё вчера, — он усмехнулся. — Но я отбился. Сказал, что жду результатов каких-то очень важных анализов, которые вы лично назначили. Чувствовал, что вы придёте и дадите задание.

Последствия внушения. Абсолютная преданность, вшитая в подсознание. Он не просто благодарен. Он ждал приказа. Прекрасный, безупречно работающий инструмент.

— Молодец, что остался, — кивнул я. — Иди к главврачу Сомову, кабинет на третьем этаже. Скажи, что от меня. Теперь ты — новый начальник службы безопасности «Белого Покрова».

Его глаза вспыхнули. Он не задал ни одного вопроса. Не усомнился ни на секунду.

— Слушаюсь, повелитель, — он низко, почти до пояса, поклонился.

Титул был точным, но… неуместным. Фанатизм — плохая маскировка.

— И прекрати называть меня повелителем, — добавил я. — Особенно при людях. Достаточно «доктор Пирогов» или «Святослав Игоревич».

— Как прикажете, пове… доктор Пирогов.

Он схватил пакет и почти бегом направился к выходу, горя желанием немедленно приступить к исполнению приказа.

«Хорошо иметь абсолютно лояльных людей», – подумал я, глядя ему вслед. Даже если эта лояльность основана на магическом внушении, которое, по сути, является формой порабощения.

Хотя нужно быть осторожнее, слишком явная преданность вызовет ненужные вопросы. А мне сейчас нужны были не вопросы, а результаты. И Свиридов был человеком, который их обеспечит.

Кадровые вопросы на сегодня были решены. Теперь нужно было заняться пациентами. Первым делом я направился проверить Ольгу и Николая после изгнания проклятия. Их палата находилась в другом крыле, на втором этаже.

В коридоре второго этажа она не просто ждала. Она устроила засаду.

Варвара!

Едва я завернул с лестничного пролёта, девушка вынырнула из дверного проёма пустой процедурной и бросилась мне на шею с такой силой, что я едва устоял на ногах.

— Свят! — она прижалась всем телом, и я почувствовал, как мелко дрожат её плечи. — Я так переживала! Везде тебя искала! Мне сказали, что ты в отдельной палате, а эта проклятая пигалица меня постоянно отчитывала!

Пигалица. Так, значит, это про Аглаю. Ожидаемо. Ревность в чистом виде. Занимательная, хоть и несколько утомительная химическая реакция.

— Варвара, осторожнее, — мягко, но настойчиво отстранил я её. — Я ещё не полностью восстановился.

— Ой! — она мгновенно отпрянула, её лицо выражало искренний испуг. — Прости! Я просто… Когда тебя принесли без сознания, я думала… — в её глазах блеснули слёзы.

— Всё хорошо, я жив и почти здоров.

— Пойдём в чулан! — она схватила меня за руку, её взгляд стал настойчивым. — Там никого нет! На пять минут! Мне так нужно!

— Варвара, не сейчас. У меня срочные дела.

— Вечно у тебя дела! — она надула губы, как обиженный ребёнок. — А я что, не дело?

— Ты — удовольствие, — я позволил себе лёгкую улыбку. — А дела — это обязанность. Удовольствие придётся отложить, пока обязанности не будут выполнены. Потом, обещаю.

Она хотела возразить, но я уже пошёл дальше по коридору. Варвара увязалась следом, что-то ворча себе под нос про бесчувственных мужчин и их дурацкие приоритеты.

— Кстати, — сообщила она, поравнявшись со мной. — Ольгу и Николая выписали сегодня утром. Оба в полном порядке, проклятье полностью снято.

— Полностью восстановились? — вопрос был не праздным.

— Ольга чуть не плакала от благодарности. Обнимала меня, просила передать тебе тысячу благодарностей, говорила, что обязана жизнью… А вот Николай… — она поморщилась. — Ушёл, даже не попрощавшись. Как будто мы одолжение ему сделали.

Я вспомнил эту жалкую, водянистую струйку, которая едва коснулась моего Сосуда после благодарности Николая. Подозрительно мало для человека, которого спасли от медленной и мучительной смерти.

Проклятье не обманешь. Оно измеряет не слова, а истинные чувства.

Значит, Николай не был благодарен. Его вежливость была маской. А за ней скрывалась… злоба на то, что его спас тот, кого он презирал и пытался убить.

Я занёс его имя в отдельную папку в своей памяти. «Потенциальные осложнения». За ним придётся понаблюдать. Но это проблема на потом. Сейчас меня ждал граф. И гораздо более солидный приток Живы.

Палата графа Ливенталя была оазисом покоя в больничной суете. Он выглядел значительно лучше, чем два дня назад.

Все трубки и капельницы, эти уродливые атрибуты болезни, были убраны. Граф сидел в кровати, опираясь на гору белоснежных подушек, и с аристократической невозмутимостью читал свежий номер «Московских ведомостей».

Рядом в креслах сидели Аглая и Ярк, составляя молчаливую, но бдительную свиту.

— Доктор Пирогов! — граф отложил газету, и его измождённое лицо озарилось искренней, тёплой улыбкой. — Мой спаситель! Как вы себя чувствуете? Аглая рассказала, что вы едва не умерли, спасая её!

Я почувствовал, как в Сосуд хлынул первый, мощный поток чистой Живы. Благодарность, не разбавленная страхом или сомнением. Еще плюс десять процентов. Всего сорок.

— Преувеличение, ваше сиятельство. Я просто делал свою работу, — улыбнулся я.

— Свою работу? — граф покачал головой. — Молодой человек, то, что вы сделали для моей дочери, выходит далеко за рамки врачебного долга. Вы рисковали своей жизнью!

— Риск был просчитан, — уклончиво ответил я.

— Доктор Абросимов приезжал сегодня утром, — сменил тему граф, очевидно понимая, что я не склонен к сантиментам. — Осмотрел меня, сказал, что операция прошла идеально. Все заживает без осложнений. Чудо, говорит!

Я взял историю болезни с прикроватной тумбочки, быстро пробежал глазами последние записи. Температура в норме, анализы крови хорошие, лейкоциты не повышены.

— Действительно, всё отлично, — подтвердил я, возвращая папку на место. — Ещё пара дней – и можно будет думать о выписке. Леночка, — обратился я к медсестре, которая как раз вошла в палату с тележкой для процедур. — Назначьте графу полный спектр анализов на завтра утром. Биохимию, общий анализ, коагулограмму.

— Да зачем завтра? — отодвинула медсестру в сторону Варвара и с энтузиазмом достала из кармана шприц и жгут. — Сейчас возьму! Пять минут!

Не дожидаясь ответа, она с профессиональной сноровкой подошла к графу и начала готовить его руку к забору крови.

— Вот это рвение! — усмехнулся граф.

Я молча наблюдал за ней.

Энтузиазм персонала растёт прямо пропорционально моей репутации. Ещё пару недель назад Варвара смотрела на меня волком. А теперь готова работать сверхурочно, лишь бы продемонстрировать своё усердие. Власть — удивительный мотиватор.

Ярк поймал мой взгляд поверх головы Аглаи и едва заметно кивнул в сторону двери. Сигнал был ясен: нужно поговорить. Наедине.

Я дождался, пока Варвара закончит брать кровь у графа, и вернул историю болезни на место.

— Ваше сиятельство, — обратился я к Ливенталю. — Мне нужно обсудить с Георгием Александровичем некоторые вопросы безопасности, касающиеся вашего восстановления.

— Конечно, конечно, — граф махнул рукой, снова принимаясь за газету. — Идите. Аглая мне почитает, пока вы заняты.

Мы вышли в пустой, гулкий коридор. Ярк огляделся по сторонам, убедился, что в пределах слышимости никого нет, и только после этого повернулся ко мне.

— Я думал, вы умрёте, — прямо сказал он, глядя мне в глаза. Его тон был ровным, констатирующим.

— Как видите, жив и относительно здоров.

— Это было близко. Очень близко, — он понизил голос. — У меня масса вопросов, Святослав Игоревич. И первый — как вы оживили покойника?

Видеть он этого не мог — я оставил его за дверью. Но несложно догадаться.

— Какого покойника? — я сохранял абсолютную невозмутимость, наблюдая за его реакцией.

— Не прикидывайтесь, — он даже не разозлился. Просто констатировал факт моей лжи. — Алексея Ветрова. Он был мёртв, а потом заговорил. Я служил в армии, доктор. Я видел разное, но воскрешение мёртвых… это выходит за рамки.

— Вы ошибаетесь. Не было никакого воскрешения. Я лишь использовал одну из лекарских техник, чтобы добраться до скрытых воспоминаний.

Ярк криво усмехнулся, и в этой усмешке не было ни грамма веселья.

— Доктор, я проверял пульс лично. И дыхание. И зрачки. Он был мёртв, как этот линолеум. А у мертвецов воспоминания не просканировать, даже если у вас самый высокий ранг.

— Это тайная техника…

— И она подействовала через сутки после смерти? — резко перебил он. — Не смешите меня. Не оскорбляйте мой интеллект. Я знаю, что такое некромантия. Я служил на южной границе, видел тёмных магов в деле. Вы — некромант.

Он не спрашивал. Он выносил приговор. Слово повисло в стерильном воздухе коридора, тяжёлое и острое, как скальпель.

Итак, солдат видел вещи. Маска «чудо-доктора» дала трещину. Он видит правду или, по крайней-мере, её часть. Это меняет правила нашей игры.

Повисла тишина.

Я взвешивал варианты, мой мозг работал с холодной скоростью аналитической машины. Первое — простое отрицание.

Бесполезно.

Он не предполагал, он констатировал факт, основываясь на собственном опыте. Второе — устранить свидетеля. Глупо вдвойне. Он не один, его люди повсюду, и, что важнее, он — ключевая фигура в защите графа.

Убить его — значит объявить войну всей семье Ливенталь. Оставалось третье — частичное признание. Прощупать почву.

— Допустим, — медленно произнёс я. — И что дальше? Донесёте в магическую полицию?

— Если бы хотел донести, вы бы уже были в кандалах, — Ярк покачал головой. В его взгляде не было враждебности. Только усталость и решимость. — Вы спасли графа. Вы спасли Аглаю, которая мне как дочь. За это я вам обязан. Но мне нужна правда.

— Правда — опасная вещь.

— Как и ложь. Особенно когда не знаешь важных деталей, — он сделал паузу, и его взгляд стал острым. — Например, деталей о том, как вы пришли в себя после магического истощения.

— Что вы имеете в виду?

— Не хотите говорить про некромантию? — Ярк прищурился. — Тогда и я не расскажу, что сделал, чтобы вы очнулись. А между прочим, если бы не я, мы бы сейчас не разговаривали.

— О чем это вы? — спросил я.

— Вы очнулись благодаря мне, Святослав!

Глава 3

— Как именно вы меня спасли? — я посмотрел ему прямо в глаза. Настала моя очередь задавать вопросы. — Что за «деталь», о которой вы упомянули?

— Сначала ответьте на мой вопрос, — парировал он, не моргнув глазом. Он не был напуган. Он не был впечатлён. Он был профессионалом, ведущим переговоры. — Вы некромант или нет?

— Не кричите, Георгий Александрович, — я понизил голос, заставляя его сделать то же самое. Кивнул в дальний конец коридора, где двое его людей делали вид, что изучают картину на стене. — Стены имеют уши. И ваши люди тоже. Зачем вам вообще эта информация? Что изменится, если я скажу «да» или «нет»?

— Я привык знать, с кем имею дело, — Ярк скрестил руки на груди. — Особенно когда речь идет о безопасности семьи Ливенталь. Некроманты — опасные люди. История знает немало примеров.

— История также знает немало примеров опасных поваров, отравивших своих господ, — заметил я. — Следуя вашей логике, нужно проверять каждого на кухне на предмет склонности к тёмным искусствам?

Он не повёлся на софистику. Он видел её насквозь.

— Не передёргивайте, доктор. Вы прекрасно понимаете, о чём я. Ваш дар спасает жизни. Но та же самая сила может их и отбирать. Я должен знать, какую именно силу вы несёте с собой.

Я молчал, изучая решительное, высеченное из гранита лицо Ярка.

Он не Сомов, движимый амбициями. Не Долгоруков, ищущий развлечений.

Его мотивация — долг.

Это делало его предсказуемым, но и невероятно упрямым. Гранитная стена. Пытаться пробить её — глупо. Значит, нужно было встроить её в конструкцию своего нового здания.

Я быстро взвесил риски и выгоды.

Аргумент «за» номер один: надёжность. Он не подвёл.

В критической ситуации, когда я был без сознания, он не запаниковал, а выполнил приказы. Доставил меня сюда, организовал охрану, обеспечил выполнение всех моих последних распоряжений.

Он — надёжный инструмент.

Аргумент «за» номер два: ресурс. Тело метаморфа. Мне нужен был доступ к нему. А для этого требовалась лояльность хранителя сейфа.

И третий, решающий аргумент: альянс.

Подозрительный начальник охраны, постоянно дышащий в затылок — это помеха. Лояльный начальник охраны, знающий часть правды и обязанный молчанием — это мощный актив.

Лучше иметь на своей стороне обученного волка, который знает, что ты не овца, чем постоянно отгонять его от своей двери.

Вывод был очевиден. Риск раскрытия был высок, но потенциальная выгода — неизмеримо выше. Впрочем, любая сделка требует гарантий.

— Хорошо, — решился я. — Я расскажу вам правду. Но взамен я потребую клятву молчания.

Ярк недоверчиво хмыкнул.

— Я старый вояка, доктор. Меня на дешёвые трюки не возьмёшь. Магические клятвы — это серьёзно. Я не собираюсь подписываться на то, что взорвёт мне голову, если я случайно проболтаюсь жене.

— Это не проклятье. Скорее сигнализация, — я объяснил суть с технической, а не мистической точки зрения. — Простая ментальная связь, которая не причинит вам вреда. Она лишь уведомит меня, если вы решите поделиться нашей тайной. Я буду просто знать. Никакой кары небесной.

Разумеется, я умолчал о том, что после такого «уведомления» я буду вынужден… ликвидировать нарушивший договор актив. Но это уже детали, которые ему знать необязательно.

— А если я откажусь? — он проверял меня на прочность.

— Тогда вы не узнаете, как я «оживил» Волка, — я с лёгкостью пожал плечами. — К тому же я примерно представляю, что со мной случилось, так что новостью это для меня не станет.

Главное — вовремя перехватить инициативу.

— О-о-о, поверьте! — протянул Ярк. — Такого поворота вы точно не ожидаете.

— Да мне плевать, если честно, — мое лицо осталось непроницаемым. — Жив, и этого достаточно. Меня больше волнует, что вы считаете меня опасным.

Он молчал, и я видел, как в его голове идёт напряжённая, почти физически ощутимая работа. Его лицо было полем битвы, на котором профессиональная осторожность сражалась с почти невыносимым соблазном узнать правду.

Пальцы нервно барабанили по бедру — старая армейская привычка, выдающая внутреннее напряжение.

Ему было остро необходимо знать. Но что это? Простое любопытство? Нет. Это была не праздная жажда сенсаций.

Профессиональный интерес охранника, обязанного знать все угрозы для своего клиента? Да, это было на поверхности. Но я видел глубже.

В его глазах была та же искра, которую я видел у учёных, столкнувшихся с невозможным феноменом. Голод. Он не просто хотел знать, некромант ли я. Он хотел понять, как это работает.

Солдат, который однажды на границе увидел тень, и теперь, встретив её снова, отчаянно хотел заглянуть ей в лицо.

— Нет, — наконец выдохнул он, и я увидел, чем ему обошлось это слово. Он выбрал путь наименьшего сопротивления. Путь профессионального долга и предрассудков. — К чёрту такие повороты. С некромантами шутки плохи, все знают.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, а затем нанёс свой, как ему казалось, решающий удар:

— И так понятно — раз говорить не хотите, значит, вы и есть некромант.

Неуклюжий логический скачок, но, по сути, верный. Он думал, что только что взломал мой сейф, не заплатив за ключ.

— Может, да, а может, и нет, — я пожал плечами с самым безразличным видом. — Кто теперь разберёт, верно?

Я не подтверждал и не отрицал. Я обесценивал его открытие. Он получил ответ, но этот ответ не дал ему никакой власти.

— Я разберу, — Ярк прищурился, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. — По глазам вижу — попал в точку. А вы теперь не узнаете, как я вас спас.

Он думал, что уходит с козырем. Не понимая, что уходит с пустыми руками.

Его секрет был для меня лишь интересной медицинской загадкой, которую я, в общем-то, уже решил. Мой же секрет был для него ключом к пониманию мира, который он лишь однажды видел краем глаза.

Он развернулся и пошёл прочь по коридору, уверенный, что только что поставил меня в безвыходное положение.

— Пффф, — я издал тихий, снисходительный звук, который был обиднее прямого оскорбления. Он остановился у самого поворота и медленно обернулся. — Говорю же — и так знаю.

— Ну и что именно вы знаете? — вызов в его голосе был очевиден. Он всё ещё думал, что контролирует ситуацию.

Я не стал подходить. Просто сложил пальцы домиком, принимая позу опытного детектива, готовящегося раскрыть преступление перед ошеломлённой аудиторией.

— До вашего визита, Георгий Александрович, я и сам терялся в догадках, почему так долго был без сознания. Сутки — это аномалия. Но после того, как вы подошли ко мне со своим неуклюжим шантажом, все части головоломки встали на свои места.

Я сделал театральную паузу, наблюдая, как его уверенность сменяется настороженным любопытством. А затем продолжил:

— Вы были единственным, кто имел прямой и неограниченный доступ к телу метаморфа после нашей операции. А в его лапе, как вы помните, был артефакт. И вы, вопреки моему чёткому, прямому запрету, трогали его.

Ярк дёрнулся так, словно его ударили, и инстинктивно спрятал руки за спину. Попал.

— Вон, у вас руки обожжены, — продолжил я, указывая подбородком на его запястья. — Характерные следы магического ожога. Видно даже под манжетами — покраснение идёт выше. Вы потрогали артефакт, и он, естественно, начал на вас реагировать. Там была запечатана энергия, которая, видимо, показала вам меня. Это был остаточный след от ритуала снятия якоря. Вы почувствовали это, испугались, бросили его, приехали сюда доложить графу. И тут вам сообщили, что я очнулся. И вы, как солдат, привыкший видеть причину и следствие, само собой, связали эти два события. Так?

Он молчал, хмуро глядя на меня. Его молчание было громче любого признания.

— Так, — ответил я сам за него. — По лицу вижу. Видите, Георгий Александрович? Нам даже не надо ничего говорить, чтобы понимать друг друга. Мы отличная команда.

Ярк молчал ещё несколько секунд, переваривая свой полный и безоговорочный проигрыш. Затем он криво усмехнулся. Это была не улыбка проигравшего, а скорее уважительный кивок одного профессионала другому.

— Ладно, будем считать, что мы друг другу во всём признались. Вы хорошо рассказали, всё примерно так и было.

Он понизил голос, и в нём появилась новая, тревожная нотка.

— Только там была ещё одна деталь. Когда артефакт активировался, он не просто обжёг мне руки. Он…

Резкая, пронзительная трель телефона прервала его на полуслове. Ярк достал аппарат, глянул на экран, и его лицо мгновенно стало жёстким.

— Простите, это срочно, — он отошёл в сторону. — Да? Что? Сейчас буду.

Он убрал телефон и повернулся ко мне.

— В другой раз, Святослав, — кивнул он мне. — А сейчас нужно бежать.

И удалился прочь из палаты Ливенталей.

А вот это уже было интересно. Какая деталь могла быть важнее магического ожога и моего чудесного исцеления?

Что он увидел? Что почувствовал? Солдат хранил ещё один секрет, и, судя по его виду, этот секрет был куда важнее некромантии.

Не успел Ярк отойти, как зазвонил и мой телефон. На экране высветилось: «Глафира Степановна».

— Святослав Игоревич? — раздался в трубке строгий, не терпящий возражений голос старшей медсестры. — Где вы? Вам нужно срочно прибыть в отделение!

— Что случилось?

— Новый заведующий, Фёдор Андреевич Рудаков, решил собрать всех на знакомство. Обеденная планёрка через десять минут. Не опаздывайте!

Рудаков. Так, значит, Бестужев всё-таки продавил своего кандидата. Граф не стал бы ставить на такую ключевую позицию простого исполнителя. Это было ожидаемо.

Значит, Рудаков — не просто новый заведующий. Он — глаза и уши графа в моём отделении. Его личный надзиратель.

В ординаторской собрался почти весь коллектив терапевтического отделения.

Атмосфера была как в стае, которая потеряла вожака и теперь с тревогой ожидает появления нового.

Костик нервно теребил стетоскоп, его глаза бегали по сторонам. Волков, лишившийся своего покровителя Морозова, стоял в углу с кислой миной обиженного ребёнка, у которого отобрали любимую игрушку.

Наши взгляды на мгновение встретились, и он тут же злобно отвернулся, делая вид, что разглядывает трещину на стене.

Ещё двое ординаторов о чём-то тихо шептались. Варвара, сохраняя внешнее спокойствие, пристроилась у окна, но я видел, как напряжены её плечи.

Дверь открылась точно в назначенное время – ни секундой раньше, ни секундой позже.

Вошёл новый заведующий.

Фёдор Андреевич Рудаков выглядел как хитрый лис, который по какой-то прихоти судьбы надел докторский халат. Рыжеватые, с проседью волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб.

Острый нос, тонкие, плотно сжатые губы и пронзительные серые глаза, которые не просто смотрели, а сканировали, каталогизировали, оценивали. Это был не врач. Это был разведчик в медицинской униформе.

— Коллеги! — он расплылся в улыбке, которая не дошла до глаз. — Рад познакомиться!

Его взгляд быстро скользнул по присутствующим, не задерживаясь ни на ком, и нашёл меня. Он не просто остановился. Он заякорился.

— Вы, должно быть, знаменитый доктор Пирогов? — спросил он, не переставая улыбаться.

Слово «знаменитый» он произнёс с особым, едва уловимым нажимом.

— Наслышан, наслышан, — продолжил он, не дожидаясь моего ответа. — Спаситель графа Ливенталя, победитель главврачей, гроза невинных девушек!

Он знает. Слишком много знает. Эта информация не из больничных сплетен. Она из личного доклада графа.

Бестужев не просто благодарен. Он насторожен. И Рудаков — его инструмент. Скальпель, посланный выяснить, кто я — лекарство или опухоль.

— Просто делаю свою работу, — ответил я нейтрально. Первое правило игры с провокатором: никогда не показывать, что его уколы достигли цели.

— О, не скромничайте! — Рудаков картинно всплеснул руками. — Кстати, коллеги, чтобы не откладывать в долгий ящик, сегодня вечером устраиваю небольшое «проставлялово» — тортик, чаёк, знакомство в неформальной обстановке. В семь часов в столовой. Жду всех!

Классический приём. Снизить бдительность, понаблюдать за неформальным общением, выявить связи и слабые места. Он не знакомится. Он проводит рекогносцировку.

Варвара, подошедшая ко мне и стоявшая теперь рядом, наклонилась ко мне и прошептала:

— Не нравится он мне. Скользкий какой-то.

Она употребила слово «скользкий». Я бы выбрал «ядовитый». Хищник, который улыбается, прежде чем укусить.

Я молча наблюдал, как Рудаков, закончив свою приветственную речь, продолжает буравить меня своим пронзительным взглядом.

В его глазах не было враждебности. Только холодный, аналитический интерес. Интерес исследователя к новому, потенциально опасному виду. Нужно быть с ним аккуратнее.

***

Загородный гольф-клуб «Серебряные Соколы».

Граф Бестужев медленно примерился к лунке, слегка согнув колени. Его взгляд был холоден и сфокусирован, как у снайпера перед выстрелом. Короткий, выверенный взмах инкрустированной серебром клюшки. Белый мячик, сорвавшись с травы, описал в чистом утреннем воздухе идеальную дугу и мягко приземлился в паре метров от лунки.

— Отличный удар, Алексей Петрович, — одобрительно хмыкнул его партнёр, князь Дмитрий Иванович Хуторецкий, грузный мужчина с пышными усами и живыми, проницательными глазами. — Как всегда, точен и расчётлив.

— В гольфе, как и в политике, Дмитрий Иванович, главное — правильно рассчитать траекторию, — философски заметил Бестужев, передавая клюшку своему помощнику.

Хуторецкий подошёл к своему мячу, прицелился, но его удар получился слишком резким. Мяч ушёл левее цели.

— Чёрт! — выругался князь. — Кстати, о политике. Как продвигается наш план по медицинской сфере?

— Превосходно, — Бестужев невозмутимо наблюдал за игрой партнёра. — После устранения Морозова клиника «Белый Покров», а вместе с ней и весь элитный сектор здравоохранения полностью под моим контролем.

— Слышал, это было эффектно, — Хуторецкий подошёл к мячу для следующего удара. — Говорят, его взяли с поличным – как мелкого сутенёра в каком-то грязном подвале. Как вам удалось так ловко убрать старого, хитрого пса? Он столько лет сидел на финансовых потоках и казался непотопляемым.

— Благодаря одному весьма неоднозначному человеку, — загадочно улыбнулся Бестужев. — Молодой доктор, который, словно по воле провидения, оказался в нужное время в нужном месте. Он, можно сказать, стал тем скальпелем, который позволил вскрыть этот застарелый гнойник.

— Полезный человек? — Хуторецкий прищурился, оценивая информацию.

— Весьма. Но требует присмотра, — граф сделал лёгкий, точный удар, и его мяч со стуком упал в лунку. — Слишком умён и эффективен для простого врача. Я уже приставил к нему своего человека для наблюдения.

Они перешли к следующей лунке, помощники несли за ними сумки с клюшками.

— Теперь, когда поле зачищено, нужно поделить сферы влияния, — деловито продолжил Хуторецкий. — Вы берёте центр и запад столицы, я — восток и север?

— Разумно. Но есть одна проблема, — Бестужев посмотрел на своего партнёра. — Титовы.

— Да, Титовы не оставят это просто так, — согласился князь. — У них три крупные клиники и очень прочные связи в министерстве. Они воспримут падение Морозова как объявление войны.

— Ничего страшного, — Бестужев спокойно, одним ударом, забил мяч в лунку. — У меня есть план. «Белый Покров» под моим патронажем станет образцовой, показательной клиникой. Это даст мне необходимые рычаги влияния и общественную поддержку.

— Клинику ждут суровые времена, Алексей Петрович. Титовы будут бить по всем фронтам — проверки, скандалы в прессе, переманивание персонала.

— Я всегда готов к бою, Дмитрий, — граф остановился и достал из серебряного портсигара толстую сигару. — Но вы правы — клинику ждут тяжелые времена.

***

После планёрки, когда ординаторская опустела, ко мне подошёл Костик. Он выглядел как студент, который боится обратиться к строгому профессору.

— Святослав, я понимаю, ты устал и только что пришёл в себя, но можешь помочь? У меня тут пациент со странными симптомами. Ничего не понимаю.

— Всё нормально, я уже полон сил, — заверил я его. Рудаков подождет. — Работа есть работа. Веди.

В палате номер шестнадцать лежал молодой парень лет двадцати пяти. Светлые волосы, россыпь веснушек на носу, широкое, добродушное лицо и ясные, любопытные глаза.

Он не выглядел больным. Он выглядел как человек, которому просто стало интересно, что происходит в больнице.

— О, подкрепление подоспело! — весело воскликнул он, увидев нас. — Меня зовут Шура. А вы тот самый чудо-доктор, про которого Константин мне все уши прожужжал?

— Просто доктор, — поправил я, активируя диагностическое зрение.

Слава — двуликий зверь. С одной стороны, она строит авторитет. С другой — рисует на спине мишень.

Лучше быть известным как блестящий диагност, чем как странствующее чудо! От чудес ничего хорошего ждать не приходится. На них потом только пялятся как на обезьянок в зоопарке.

Я посмотрел на его ауру. И увидел аномалию. Потоки Живы в его теле текли странно — не плавно, как полноводная река, а рывками, как пересыхающий ручей.

И в области височных долей мозга, отвечающих за память, слух и эмоции, периодически возникали крошечные, но яростные завихрения. Не опухоль, которая выглядела бы как тёмное, статичное пятно. Не инфекция, которая горела бы хаотичным пламенем. Это было больше похоже на короткое замыкание. На энергетический эпилептический очаг. Интригующе.

— Расскажите о симптомах, — попросил я, доставая из кармана неврологический молоточек.

— Да ерунда какая-то, — махнул рукой Шура. — Иногда, пару раз в день, я на секунду как будто выпадаю из реальности. Знаете, это сложно объяснить… как будто… как будто ты смотришь фильм, и вдруг на долю секунды пропадает звук. Картинка есть, всё движется, а мир становится абсолютно тихим. А потом всё снова возвращается. И иногда… — он нахмурился, пытаясь подобрать слова. — Иногда бывает странный запах. Как будто кто-то рядом жжёт сахар. И ещё чувство, что я уже был в этой самой ситуации, говорил эти же самые слова. А потом всё проходит.

Он внезапно замолк, обрываясь на полуслове.

Взгляд, до этого ясный и живой, стал стеклянным, расфокусированным. Он смотрел не на нас, а куда-то сквозь нас, сквозь стену, в пустоту.

Его губы начали бессмысленно причмокивать, а правая рука, словно живущая своей собственной жизнью, потянулась к воротнику больничной рубашки и принялась теребить ткань странным, повторяющимся движением.

Аура вспыхнула. Энергетический шторм в височной доле. Вот оно.

— Сложный парциальный припадок, — констатировал я ровным, клиническим тоном. — Костик, готовь диазепам!

Глава 4

Не успел Костик добежать до процедурного стола, как парциальный припадок у пациента перешёл в следующую, куда более уродливую фазу.

Тело Шуры выгнулось дугой в тонической судороге, мышцы напряглись до каменной твёрдости, отчего кровать протестующе скрипнула. Изо рта пошла пена, почти сразу окрасившись алым — пациент прикусил язык.

Костик, увидев это, окончательно рассыпался на части.

— Что делать?! — он не просто паниковал, он метался по палате как загнанный зверь, его руки беспомощно взлетали к голове. — Он же умрёт!

Я молча перехватил у него из рук ампулу и шприц. Его пальцы тряслись так, что он скорее проткнул бы себя, чем набрал препарат.

— Держи его руку, — приказал я. Мой голос был единственным островком спокойствия в этом хаосе.

Он вцепился в предплечье Шуры как в спасательный круг. Вена на локтевом сгибе вздулась, как синий шнур под кожей. Игла вошла легко, почти без сопротивления.

Медленное, выверенное давление на поршень. Прозрачная жидкость, несущая спасительное забвение, потекла в кровоток.

Десять секунд. Ничего.

Двадцать… тридцать…

На сорок третьей секунде напряжение, до этого ломавшее его тело, начало спадать. Мышцы, бывшие твёрдыми как дерево, расслабились. Тело перестало выгибаться дугой.

— Пульс сто двадцать, — я проверил сонную артерию. — Дыхание восстанавливается. Зрачки реагируют.

Он обмяк. Глубокий, хриплый сон, следующий за бурей.

— Что это было? — испуганно прошептал Костик, вытирая пот со лба.

— Классический большой эпилептический припадок, — объяснил я, поправляя подушку под головой пациента. — Точнее, сложный парциальный приступ с вторичной генерализацией. Начинается с фокального очага в височной доле — отсюда симптомы, которые он описывал. Затем возбуждение лавиной распространяется на весь мозг.

Но что-то здесь было не так.

Я разглядывал потоки Живы в его успокаивающемся после приступа теле, и увидел… аномалию. Это не было похоже на хаос, который сопровождает опухоль, где потоки давят и искажаются. Не было и характерного затухания, как при инсульте.

Это было похоже на… помехи. На рябь. Словно в его идеально отлаженную энергетическую систему внедрили чужеродный элемент, который работал на другой частоте.

Он не блокировал и не разрушал потоки Живы. Он потреблял их, создавая вокруг себя локальные зоны истощения, крошечные энергетические «провалы».

Именно эти провалы, очевидно, и вызывали катастрофические сбои в работе нейронной сети мозга.

Пациент Александр Выборгов лежал, погружённый в глубокий постиктальный сон — защитный механизм мозга, отключающий систему после перегрузки.

Костик, бледный, но уже пришедший в себя, молча убирал разбросанные инструменты.

Через пять минут Александр зашевелился. Его веки дрогнули, он издал тихий, растерянный стон. Затем он медленно открыл глаза. Взгляд был мутным, дезориентированным – как у человека, вынырнувшего из глубокой, тёмной воды.

— Где… где я? — прохрипел он. — Что случилось?

— Вы в больнице, — мой тон стал мягче, спокойнее. Голос, который я использовал для напуганных детей и умирающих стариков. Инструмент, как и любой другой. — У вас был эпилептический приступ. Как себя чувствуете?

— Голова… раскалывается, — он попытался сесть, но я мягко удержал его за плечо. — Приступ? Но я не эпилептик!

Страх. Отрицание. Классическая реакция на внезапный, пугающий диагноз, который грозит перевернуть всю жизнь. Я предложил ему стандартную, успокаивающую ложь. Или, вернее – часть правды.

— Иногда первый приступ случается и во взрослом возрасте, — объяснил я. — Вы помните, что было перед тем, как вы потеряли сознание?

Он нахмурился, его глаза затуманились, пока он пытался пробраться сквозь туман в своей памяти.

— Я… я рассказывал вам анекдот, — неуверенно произнёс он. — Про медведя и балалайку… А потом — провал. Пустота.

Полная ретроградная амнезия на иктальный и постиктальный периоды. Он не помнил ни сам припадок, ни то, что было до, ни сразу после. Как по учебнику.

Но книги не описывали каждого пациента. Они описывали в основном симптомы, а не причины. А причина, которую я видел своим особым зрением, была куда сложнее классического варианта.

Моя задача была уже не просто лечить симптомы.

Я должен был найти передатчик. И отключить его. Навсегда избавиться от причины, провоцирующей приступы.

— Костик, срочно МРТ головного мозга, — распорядился я.

МРТ поможет лучше просканировать его мозг.

Я смогу увидеть то, что не вижу некро-зрением. Оно видит потоки Живы, видит энергию, но оно не рентген в привычном его понимании.

Если патология чисто биологическая, не имеющая собственной яркой магической ауры, я могу видеть лишь последствия её жизнедеятельности — рябь, помехи, зоны истощения, но не самого возбудителя.

Мне нужна была физическая картина. Изображение.

В этом мире нужно было сначала поклониться богам технологий. Провести ритуал сканирования, прежде чем переходить к истинным, невидимым причинам.

МРТ было не просто диагностическим инструментом. К тому же оно было моим алиби. Способом получить неопровержимые доказательства существования аномалии, которую потом можно будет лечить моими методами, сильно отличающимися от принятых схем лечения.

— Нужно исключить органическую патологию. Опухоль, аневризму, кисту — что угодно может провоцировать такие приступы, — пояснил я.

— Сейчас организую, — Костик, уже пришедший в себя и вернувшийся к роли исполнительного ординатора, помог Александру пересесть в каталку.

— Доктор, это серьёзно? — спросил Александр, его голос дрожал от тревоги. От былой веселости не осталось и следа.

— Пока рано говорить. Дождёмся результатов исследования, — ответил я ровным, успокаивающим тоном. — Но в любом случае, это лечится.

Дверь за каталкой закрылась.

МРТ даст мне час, может, полтора. Драгоценное время.

Все мои мысли были уже далеко, на базе «Северный форт». Там, в холоде и тишине, ждал своего часа мой главный ресурс. Тело метаморфа.

Игла моей силы, мой некротический консервант, всё ещё была там. Она не просто удерживала его душу на границе. Она была моим проводником, моим каналом связи с его угасшим сознанием.

Он был мёртв, но его память, его знания — всё это ещё можно было извлечь. Он мог дать мне ответы на вопросы, которые не знал никто другой. Кто стоит за ним? Откуда он получил силы? Каковы были его истинные цели?

И артефакт, который он сжимал в руке. Он был чертовски важен.

Ярк уже должен был освободиться. Я отправился на его поиски.

В палате Ливенталей застал только Аглаю.

Она сидела в кресле у кровати и тихо читала отцу вслух какой-то исторический роман. Граф – бледный, но умиротворённый – дремал под монотонный, успокаивающий голос дочери.

Картина почти пасторальная, если не знать, какие бури бушевали вокруг этой семьи всего сутки назад.

— Георгий Александрович здесь? — спросил я шёпотом, чтобы не разбудить графа.

Аглая подняла голову, приложила палец к губам и, аккуратно отложив книгу, вышла ко мне в коридор.

— У него очередные «дела рода», — пояснила она. — Защита интересов семьи Ливенталь не даёт ему передохнуть. То срочный суд, то переговоры, то ещё что-то.

Дела рода. Суды, переговоры, сбор долгов… обычная, рутинная работа по поддержанию аристократической империи.

— Понимаю. Мне нужно попасть на вашу базу «Северный форт». Где она находится?

— Это закрытая территория, — Аглая развела руками. — Туда без личного разрешения Георгия Александровича не пускают даже меня. Хочешь, я попрошу отца дать распоряжение?

Графа?

Он благодарный пациент, но также политик и аристократ до мозга костей. Он начнёт задавать вопросы: «Зачем вам понадобилась база, доктор?», «какие именно эксперименты вы собираетесь проводить с телом?»

И какой ответ я ему дам? «Собираюсь провести запрещённый ритуал, чтобы извлечь из него остатки своей тёмной силы, ваше сиятельство. А плюсом было бы неплохо получить ответ на вопросы»?

Нет.

Граф — источник Живы и покровительства, а не конфидент в вопросах некромантии. Его лучше держать в неведении.

— Не стоит, — покачал я головой. — Не будем тревожить его сиятельство по пустякам. Подожду Ярка. Лишь бы с трупом ничего не случилось.

— Не волнуйтесь, база хорошо охраняется, — заверила она.

Я внимательно посмотрел на неё. Что-то неуловимо изменилось.

Исчезла прежняя неуверенность, та робость жертвы, которую я видел ещё пару дней назад. Девушка держалась прямо, смотрела в глаза, говорила чётко и по делу. Её аура, раньше хаотичная и трепещущая, теперь была ровной и сфокусированной.

Снятие душевного якоря дало неожиданный побочный эффект?

Якорь был не просто проклятьем. Он был психологической клеткой, подавлявшей её волю. Освободившись от постоянного, пусть и неосознанного влияния Волка, она словно обрела себя.

Робкая девочка исчезла. На её месте появилась дочь графа Ливенталя. Это делало её куда более интересным и ценным союзником.

— Попросите Георгия Александровича позвонить мне, как только он объявится, — попросил я.

— Конечно, — кивнула она без малейших колебаний.

Она вернётся к отцу, а я — к своим делам. Время ожидания можно было потратить с пользой. Например, изучить результаты МРТ моего пациента с припадками. Возможно, там найдётся что-то интересное.

В ординаторской меня ждал Костик с распечатками снимков. Он метался, размахивая томограммами, как флагом капитуляции.

— Святослав, посмотрите на это! — он разложил чёрные глянцевые листы на светящемся экране негатоскопа.

Я наклонился над снимками. Идеальные срезы головного мозга, серое и белое вещество в безупречном контрасте. Идеальные, если не считать аномалии, на которую указывал дрожащий палец Костика.

В тот же миг я почувствовал это. Тяжёлый, сверлящий взгляд.

Даже не оборачиваясь, я знал, что Рудаков наблюдает за нами, стоя в дверях. Его пронзительный взгляд буквально буравил мне затылок.

Это было не простое любопытство. Это было целенаправленное наблюдение. Внимание хищника, выбравшего жертву.

Слишком пристальное внимание для первого дня работы. Он не просто знакомится с отделением. Он охотится. И, судя по всему, своей жертвой он хочет сделать меня.

— Доктор Пирогов! — его голос, ровный и обманчиво-дружелюбный, прорезал тишину ординаторской. — Можно вас на минутку?

Я медленно выпрямился, намеренно не спеша, и подошёл к нему. Костик испуганно отскочил в сторону.

— Слушаю вас, Фёдор Андреевич, — ровным тоном сказал я.

— Я тут изучал документацию отделения, — он стоял, сложив руки на груди, в классической позе доминирования. — И обнаружил любопытный факт. У вас, доктор Пирогов, на данный момент нет ни одного пациента под личным наблюдением. В клинике полно больных, ординаторы завалены работой. А вы, наша главная звезда, бездельничаете. Как это понимать?

Вот оно. Первый удар. Не в лоб, а с фланга, с использованием бюрократии и формальностей.

Он не спрашивал. Он обвинял. Это был не вопрос. Это был тест.

Проверка на прочность. Он хотел увидеть, как я буду реагировать. Буду ли я оправдываться? Злиться? Роптать? Он пытался с самого начала поставить меня на место. Показать, кто здесь новый вожак.

Наивный лис. Он думает, что зашёл в курятник. Он не понимает, что попал в клетку к волку, который просто притворялся курицей.

Тридцать процентов в Сосуде. Не изобилие, но комфортный оперативный резерв. Достаточно на несколько недель спокойной работы.

Но если проклятье, этот мой невидимый надзиратель, решит, что я отлыниваю от спасения жизней… оно может начать капризничать.

Поэтому атака Рудакова была не просто неуместной. Она была несвоевременной. Но я был в хорошей форме. И готов к диалогу с ним.

— Я всех своих пациентов вылечил, Фёдор Андреевич, — ответил я спокойно. — Включая дочь графа Ливенталя, если эта фамилия вам о чём-то говорит.

Я констатировал факт. И положил на стол между нами очень тяжёлое, аристократическое имя.

Теперь его ход.

Рудаков слегка поморщился. Укол достиг цели, но он был хорошим фехтовальщиком и не показал, что ранен.

— Я не видел записей об этом в больничных протоколах, — ответил он.

Бюрократический выпад. Он не мог оспорить факт, поэтому атаковал форму. Предсказуемо.

— Мои возможности и сфера деятельности простираются далеко за пределы этой клиники, — я выдержал его взгляд, не мигая. — Не всё лечение, Фёдор Андреевич, происходит в стенах больницы и фиксируется в журналах учёта. Наш главврач знает об этом. Можете спросить у него.

Я давал ему понять простую вещь: я не его ординатор. Я — независимая сила, которая по своему усмотрению пользуется ресурсами этой клиники. И он, как временный управляющий, должен с этим смириться.

— Мне не нравится такой подход, — процедил он, и в его голосе прорезалась сталь. — В моём отделении всё должно быть задокументировано. Каждый шаг. Каждый диагноз. Каждый пациент. Ясно?

— Обязательно учту ваше пожелание, — я вежливо кивнул.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и пошёл обратно к Костику и снимкам, оставляя его стоять в дверях.

Противостояние только начинается. Я выиграл первый раунд, но это была лишь разведка боем.

Рудаков — не Морозов. Он не будет действовать грубо. Он будет плести паутину из протоколов, инструкций и докладных. И мне придётся либо научиться танцевать в этой паутине, либо просто сжечь её вместе с пауком. Хотя оба варианта мне не нравились.

— Что это с ним такое? — шёпотом спросил Костик, когда Рудаков покинул поле зрения. Он нервно оглядывался, словно боялся, что новый заведующий услышит его даже через стену. — Чего он к тебе прицепился?

Инструмент в руках Бестужева. Острый, любопытный и, судя по всему, направленный прямо на меня.

— Не обращай внимания, — ответил я. — Новое начальство всегда пытается показать, кто тут главный. Это как метка территории. Пройдёт. Давай лучше займёмся пациентом. Что там у Александра?

Костик с облегчением сменил тему.

— Вот, смотрите, — он указал дрожащим пальцем на один из снимков. — Правая височная доля, медиальные отделы.

Я наклонился над снимками. И увидел это на одном из срезов. Идеально круглое образование размером с горошину. Яркое кольцо, накопившее контрастное вещество, с ещё более яркой, почти светящейся точкой в самом центре.

— Что это, чёрт возьми? — пробормотал Костик.

Я изучал снимок.

Мне не нужно было МРТ, чтобы увидеть аномалию, но изображение подтвердило её физическую привязку. Энергетический «шум», который я видел в его ауре, исходил именно отсюда. Эта штука была не болезнью. Она была словно антенной.

Я прогнал в голове дифференциальный диагноз, скорее для проформы. Это не было похоже на классическую опухоль, глиому, — слишком правильная, чёткая форма. Не инсульт — не было характерных ишемических изменений в окружающих тканях. Не простая киста — она бы не накапливала контраст так активно.

— Похоже на абсцесс, — предположил я вслух. — Или туберкулёму. Видишь это кольцевидное накопление контраста? Типично для инкапсулированного гнойника.

— Абсцесс мозга? — Костик присвистнул. — Откуда?

— Хронический отит, синусит, даже кариозный зуб может стать источником инфекции, которая с током крови попадёт в мозг. Назначай цефтриаксон два грамма два раза в день, метронидазол пятьсот миллиграммов три раза. И добавь противотуберкулёзные препараты на всякий случай.

Я выписал стандартный протокол лечения.

Антибиотики были правильным первым шагом согласно любому учебнику в этом мире. Это покупало мне время. Это создавало документальную историю стандартной терапии, которая оправдает мои последующие, более… прямые методы.

Если они понадобятся, конечно.

Внезапно из коридора донёсся оглушительный, металлический грохот — кто-то уронил целый процедурный лоток со всем его звенящим содержимым.

Костик вздрогнул и обернулся на шум.

Я не отреагировал. Шум больницы был для меня не более чем фоном. Но в тот момент, когда его внимание было отвлечено, воздух прямо передо мной дрогнул, сгущаясь в знакомую полупрозрачную фигурку.

Материализовался Нюхль.

Он не просто жестикулировал. Его буквально трясло от тревоги.

Он отчаянно ткнул когтистой лапкой себе в грудь, затем несколько раз указал вниз, в пол. А потом принялся отчаянно перебирать всеми четырьмя лапками на одном месте, имитируя бег. И снова ткнул когтистой лапкой в сторону коридора, в сторону выхода.

Вниз. Бежать. Вниз, в подвал. В морг.

Я понял его без слов. Все мысли о странном пациенте, о Рудакове, о Ярке — всё это мгновенно ушло на второй план. Нюхль никогда не паникует без причины.

А это означало, что в моём тихом, упорядоченном царстве мёртвых, на моей территории происходит нечто из ряда вон выходящее. И мне это категорически не нравилось.

— Костик, начинай лечение по протоколу, — бросил я через плечо, уже направляясь к выходу. — Мне срочно нужно отойти.

Я влетел в морг, едва не сбив с ног санитара с пустой каталкой.

Всеволод Кириллович Мёртвый сидел за своим столом, невозмутимо попивая горячий чай из гранёного стакана. Спокойствие посреди урагана.

— А вот и вы соизволили явиться, — проворчал он, не отрываясь от своего напитка. — А я уж думал, придётся в розыск подавать.

— Что случилось? — я огляделся.

Холодильные камеры были приоткрыты. Тело Алексея Ветрова, которое я оставил у стенки, сейчас отсутствовало. Но оно ведь не могло само уйти, верно? Да и я не планировал целые сутки в отключке провести. Обычно Мёртвый не такой расторопный, а тут проявил чудеса прыти.

— Где тело? — спросил я.

— Мест нет, — Мёртвый равнодушно пожал плечами. — Этот твой… пациент был вообще неучтённый. Без паспорта, без документов — типичный бомж. У нас тут, дорогой коллега, не камера хранения до востребования, а морг, который имеет свойство регулярно заполняться.

— Но раньше такого не было, — я подошёл ближе. — Вы же всегда держали неопознанные тела минимум неделю! На случай, если объявятся родственники. Это протокол.

— Новое начальство — новые порядки, — философски заметил Мёртвый. — Приказали очистить помещение от балласта.

Новое начальство. Сомов. Мой ручной главврач. Марионетка, которую я сам же и посадил на трон. Он не мог отдать такой приказ. Тем более находясь на должности второй день.

— Кто приказал? И где тело?!

— Пётр Александрович Сомов лично распорядился. А труп на кремацию повезли.

— Что? — мои худшие подозрения подтвердились. — Вы с ума сошли? Это же незаконно! Кремировать неопознанное тело без решения суда! Мне этот труп нужен.

— Не знал, что вы к нему так привязались, — усмехнулся Мёртвый в усы. — Спрятал бы за шторкой, если бы предупредили.

— Когда увезли?

Мёртвый лениво посмотрел на большие настенные часы.

— Да вот Семёныч только что уехал. Минут пятнадцать назад.

Кремация. Уничтожение. Нет-нет-нет! Так не пойдет!

— Чёрт! Что ж вы раньше не сказали?!

— А вы не спрашивали! — невозмутимо ответил Мёртвый, делая ещё один глоток чая.

Не стал больше терять ни секунды. Развернувшись, я бросился к выходу. Гонка началась. И я уже проигрывал на пятнадцать минут.

Я нёсся по подвальным коридорам. Тело, ещё не до конца оправившееся от истощения, протестовало, но воля гнала его вперёд.

Сомов приказал сжечь неучтённый труп?

Мысли метались в голове, отказываясь складываться в логическую картину. Это же прямое, вопиющее нарушение закона!

Даже последнего бомжа нельзя кремировать без разрешения полиции и прокуратуры!

Нелогично. Иррационально. Самоубийственно для только что начавшейся карьеры Сомова.

Что-то здесь было нечисто.

Либо Сомов окончательно потерял голову от внезапной власти и решил навести порядок самыми дикими методами, либо... кто-то дёргает за ниточки.

Но кто? Что-то в этой истории не чисто

Алексей... И... Чёрт. Метаморф!

Мысль ударила, как физический удар, заставив меня споткнуться.

Они были связаны. Не физически, а магически. Якорь, который я забрал у Ваксина, принадлежал изначально Ветрову. Их души соприкоснулись в момент смерти и передачи.

Механизм якоря был такой, что связь, пусть и разорванная, оставила след. Энергетический шрам.

Если сейчас тело Ветрова сгорит... Это будет обрыв магического канала с чудовищным выбросом энергии.

И этот выброс активируется в непредсказуемой форме. Он может тянуть за собой метаморфа, мою главную цель. И еще…

Додумать я не успел.

Рванув на себя последнюю дверь, я ворвался в крематорий — маленькое, облицованное кафелем помещение в самом дальнем углу подвала, где стояла старая, чугунная печь для утилизации.

Семеныч, спиной ко мне, как раз заталкивал каталку с одним телом, накрытым простынёй, в открытую, тёмную топку.

— Стой! — заорал я. — Немедленно остановись!

Но лысый мужик меня не слышал. В его ушах были старые, потёртые наушники, из которых доносился какой-то бравурный, оглушительный марш.

Он сделал последний, натужный толчок. Каталка со скрипом въехала в тёмное, ненасытное жерло печи.

Семеныч, довольный проделанной работой, с лязгом захлопнул тяжёлую чугунную дверцу.

Его рука потянулась к большому красному рычагу розжига.

— НЕТ!

Глава 5

Рука Семеныча уже почти коснулась рычага розжига.

Девять метров. Это секунды три-четыре бега. Его рука уже движется.

Полсекунды до контакта. Я не успею. Физическая сила не поможет.

Но физическое вмешательство — не единственный вариант. Я не зря провёл ту ночь, перестраивая свои каналы и улучшая свои навыки. Время для полевых испытаний.

— Нюхль! Теневой прыжок! — мой крик стал чётким, резким приказом полевого командира.

Костяная ящерица не просто исчезла. Она словно втянулась в мою собственную тень, растворившись в ней без остатка.

Я ожидал, что он материализуется на лице мужчины. Простая, но эффективная диверсия. Вцепиться в нос, поцарапать, сбить с толку. Примитивно, но это выиграло бы мне нужные секунды.

Но Нюхль оказался умнее.

Он не просто появился на рычаге. Он вытек из густой тени, которую отбрасывала сама печь. Сгусток тьмы, мгновенно обретший форму кости.

Его маленькие, но удивительно сильные ручки впились в блестящий металл. Его тело, сотканное из чистой некромантской воли и спрессованной тьмы, стало живым, несокрушимым клином в механизме.

Семеныч, ничего не подозревая, потянул рычаг по инерции, с привычным усилием.

Рычаг не поддался. Он даже не дрогнул.

Мужчина нахмурился, потряс головой, словно пытаясь вытряхнуть из ушей воду. Наверное, списал всё на заедающий механизм.

Он повторил движение с тем же усилием, но рычаг стоял намертво.

— Что за чертовщина? — пробормотал Семеныч.

Блестяще!

Нюхль не атаковал оператора. Он нейтрализовал машину. Тактический шедевр от существа размером с мою ладонь

Улучшение прошло успешнее, чем я мог себе представить. Нужно будет наградить фамильяра.

Гонка была окончена. И мой чемпион финишировал первым.

Я подскочил к Семенычу и одним резким движением сорвал с его головы наушники. Из них на полной громкости гремело «Прощание славянки».

Идеальный саундтрек для кремации. Прощальный марш.

Как трогательно и символично. Семеныч, сам того не зная, устроил моему расследованию торжественные похороны.

— Семеныч! Стой!

Мужик подпрыгнул от неожиданности.

— Святослав Игоревич! Ты чего орёшь как резаный? Напугал до смерти!

— Нельзя сжигать это тело! — мой голос был твёрдым.

— Как это нельзя? — он недоумённо моргнул, указывая большим пальцем куда-то вверх. — Приказ главврача! Лично от Петра Александровича! Все неучтённые трупы — на утилизацию!

Слишком сложно. Слишком много вопросов. Нужна была история простая, наукообразная и, главное, скучная. Что-то, что заставит его мозг отключиться от перегрузки.

Я подошёл к печи, открыл тяжёлую чугунную дверцу и начал выкатывать каталку, говоря на ходу.

— Это тело, — я кивнул на труп Ветрова, — нужно для важнейшего медицинского исследования, Семеныч. Редчайший случай попался мне прямо с улицы. Я лично вёл этого пациента. Мне необходимо изучить посмертные изменения его мозговой ткани на клеточном уровне.

Звучит достаточно наукообразно. «Неясная этиология», «клеточный уровень» — прекрасные, ничего не значащие для него слова, которые придают моим действиям вес и легитимность.

— Так бы сразу и сказал! — проворчал он, уже не споря. Его мир вернулся в норму. Есть приказ, есть контрприказ от другого начальника. Он просто исполнитель. — А то Мёртвый ничего не объяснил, только велел сжечь. Новое начальство, порядки дурацкие...

— Недоразумение, — я похлопал его по плечу. Это был не дружеский жест. Это был жест покровителя, который прощает подчинённому его неведение. — Обычная больничная неразбериха. Спасибо, что вовремя остановился. Ты спас важное исследование.

Нет, Семеныч. Не недоразумение.

Целенаправленная диверсия, которая почти стоила мне многих аспектов расследования. Но для тебя пусть это будет неразбериха. Так проще. И безопаснее для всех.

Нюхль, поняв, что опасность миновала, спрыгнул с рычага с лёгким костяным щелчком, проворно вскарабкался по моей штанине и устроился на привычном месте на плече.

Я почувствовал, как он довольно вибрирует. Хороший мальчик. Точно заслужил награду.

Тело было спасено. Улика — сохранена. Но игра изменилась.

Моя собственная администрация, мой ручной главврач, теперь активно работал против меня, скорее всего сам того не зная.

По дороге обратно я размышлял о странном приказе Сомова, толкая перед собой каталку.

Зачем новоиспечённому главврачу понадобилось срочно сжигать неопознанные тела? Сомов, опьянённый властью, решил проявить рвение и навести порядок?

Маловероятно. Он карьерист, а не самодур.

Такой приказ — прямое нарушение закона, идеальный повод для скандала, который похоронит его карьеру. Он слишком умён для такой грубой ошибки.

Значит, кто-то дёрнул за ниточки.

Кто?

Рудаков? Хитрый лис, присланный Бестужевым.

Он мог «посоветовать» Сомову избавиться от «балласта», чтобы проверить его лояльность или подставить. Это уже больше похоже на правду. Но Сомов и сам должен был подумать, что подобное повлечет за собой последствия.

А значит, это была целенаправленная диверсия. Они пытались уничтожить улику. А это значит, кто-то знает, насколько важно это тело. Игра становится гораздо опаснее.

В морге Мёртвый встретил меня с саркастической ухмылкой.

— Вернул? Пошел напрямую против приказа начальства?

Я молча подкатил каталку к свободной девятнадцатой камере и начал закатывать тело.

— Хранить. Это тело — мой исследовательский материал.

Мёртвый встал, его коренастая фигура преградила мне путь.

— Это прямое неподчинение. Сомов сказал — сжечь всё неучтённое. Для меня это приказ. А ты, при всём уважении, пока что просто ординатор.

Слова — для живых. Для тех, кто понимает иерархию должностей.

Но здесь, в моём царстве, действуют другие законы. И другая иерархия. Пришло время напомнить ему, кто здесь настоящий хозяин.

Я не стал спорить. Я просто посмотрел на него. И позволил ему на долю секунды увидеть то, что скрывается за маской врача. Тонкая, почти невидимая нить моей родной, тёмной энергии коснулась его ауры.

Он не почувствовал боли. Он почувствовал... правду.

Физический абсолютный ноль небытия.

Запах сырой могильной земли. Ощущение тяжести гробовой крышки над головой. Тишину вечности. Он, работающий со смертью каждый день, наконец-то почувствовал её ледяное, безразличное дыхание на своём затылке.

Его лицо из саркастического стало пепельно-серым. Он отшатнулся, схватившись за сердце, и смотрел на меня с суеверным ужасом.

— Ладно, ладно! Убери! Спрячу! — прохрипел он, отступая к своему столу. — Но если Сомов спросит...

— Скажешь, что доктор Пирогов взял тело под свою личную ответственность, — закончил я за него, уже не как подчинённый, а как тот, кто отдаёт приказы.

Я спокойно закрыл дверцу холодильной камеры. Звук щелчка замка не стал финальной точкой в противостоянии с Мёртвым, но лишь многоточием в куда более сложной проблеме. Пока не решу ситуацию с метаморфом, это тело трогать нельзя.

Якорь — сложный и примитивный, но мощный. Его связь с Аглаей была разорвана грубо, хирургическим путём. Но магия, как и болезнь, может оставлять метастазы. Остаточную связь. Фантомный канал.

Что будет, если я попытаюсь извлечь свою силу из тела метаморфа или уничтожить якорь? Это вызовет мощный энергетический выброс.

И куда он пойдёт? Есть ненулевая вероятность, что эта энергия, как блуждающий разряд молнии, ударит по самому слабому звену в этой цепи — по остаточному каналу, связанному с Аглаей. Это как проводить взрывные работы рядом с пороховым складом.

Слишком много неизвестных.

Сначала нужно провести полную диагностику тела метаморфа, убедиться, что никаких остаточных связей нет. А до тех пор тело метаморфа и якорь — это не просто улика. Это контейнер со стабилизированным магическим реагентом. Оно осталось на базе, но скоро я и туда доберусь.

Первым делом направился в административное крыло. Мне нужно было найти Сомова. Его приказ об утилизации всё ещё требовал объяснений. Это была не просто ошибка. Это был ход в какой-то непонятной мне игре, и я должен был узнать правила.

Но кабинет главврача был пуст. Секретарша, собирая бумаги, сообщила, что Пётр Александрович срочно уехал в министерство, а потом он поедет домой и вернётся не раньше утра.

Очень удобно. Он отдаёт приказ, который едва не уничтожает моё расследование, и тут же исчезает, становясь недоступным для вопросов. Это лишь укрепляло мои подозрения, что он действовал не по своей воле.

Ладно. Допрос откладывается до утра.

К вечеру я наконец добрался до дома. Усталость после долгого, безумного дня навалилась свинцовой тяжестью.

Едва я открыл дверь, как он буквально материализовался передо мной, едва не сбив меня с ног.

Костяной вихрь.

— Я ем грунт! Я ем грунт! — Костомар размахивал костяными руками, указывал на часы на стене, потом на дверь, потом снова на меня. Пантомима была красноречивее любых слов: «Где ты был?! Уже поздно! Я волновался!».

Интересно. Это так этот мир изменил его реакцию верного слуги, беспокоящегося о хозяине? Или это проявление зачатков свободной воли, основанной на привязанности? Удивительный пример эволюции некромантического конструкта в новой среде.

Трогательно. С научной точки зрения.

— Всё в порядке, просто задержался на работе, — мой тон был ровным, успокаивающим, как команда «к ноге» для верного, но слишком ретивого пса.

Костомар немедленно прекратил панику и выпрямился. Его долг был выполнен — он донёс своё беспокойство. Теперь время для отчёта.

— Я ем грунт? — он указал костлявым пальцем на кухню. Тон стал деловым, докладывающим.

— Да, следил за призраком?

— Я ем грунт! — гордо кивнул Костомар, выпрямляясь во весь свой двухметровый рост. Он выполнил приказ.

Я прошёл в гостиную, бросив взгляд в сторону кухни, где в тускло мерцающем серебряном круге томилась другая моя проблема.

— Хорошо. Показывай, что там наш беспокойный постоялец, — сказал я.

Костомар с гордостью часового, демонстрирующего свой безупречный пост, проследовал за мной на кухню.

Серебряный круг на полу всё ещё тускло светился. Воздух внутри него казался холоднее и плотнее, чем в остальной комнате.

В центре круга на полу сидел он. Призрак гвардейского офицера. Он не бушевал. Он просто сидел, обхватив колени полупрозрачными руками, и медленно раскачивался взад-вперёд.

Картина почти меланхоличная.

Но в тот момент, когда я пересёк порог кухни, меланхолия испарилась.

Он вскочил на ноги. Его призрачное лицо исказилось в беззвучном вопле чистой ненависти. Он снова начал метаться по клетке, как тигр, бросаясь на невидимые стены, его окровавленный кинжал раз за разом оставлял на серебряном барьере вспышки тёмной энергии.

Я провёл пальцем по линии серебряной пыли. Свечение было уже не таким ярким, как вчера. Руны начали тускнеть. Ловушка была временной мерой. Ещё сутки, может, чуть больше, и она потеряет свой заряд.

Барьер падёт. И тогда этот разъярённый дух вырвется на свободу. Прямо в моей квартире.

Я смотрел на бушующего призрака, а в голове уже выстраивался план.

Задача номер один: метаморф и якорь. Это — источник силы и ответов. И это — срочно. Моя энергия в его теле долго не задержится, а то что будет потом известно только Тьме.

Задача номер два: Сомов и пациент Костика. Это — медицинская загадка, которая требует времени на изучение и подготовку. Нельзя действовать вслепую.

И задача номер три: призрак. Это — локальная угроза, бомба с часовым механизмом у меня дома. Её можно отложить. Но ненадолго.

Завтра после работы я подготовлю всё необходимое для ритуала изгнания. Или подчинения. Посмотрим по обстоятельствам. А сегодня...

Я отвернулся от него. Бессмысленно тратить эмоции на то, что будет решено завтра.

— Костомар, ужин.

Моя команда была спокойной и деловой.

Скелет тут же оставил свой пост и бесшумно направился к плите. Через несколько минут передо мной стояла тарелка с дымящимся жарким.

Я ел не спеша, методично. Это был не просто приём пищи, это было восстановление сил перед завтрашней битвой. Костомар стоял рядом, как верный часовой.

Завтра будет длинный день.

***

Загородное поместье графа Бестужева, гостиная.

Гостиная в загородном поместье графа Бестужева была похожа на кабинет премьер-министра, замаскированный под место для отдыха. Тяжёлые бархатные портьеры глушили звуки внешнего мира, в большом камине, отделанном тёмным мрамором, жарко потрескивали поленья. Воздух пах дорогим табаком и старой кожей.

Граф Алексей Петрович Бестужев сидел в глубоком кожаном кресле, но не отдыхал. Он держал свежий номер «Московских ведомостей» с той же лёгкостью, с какой держал бы в руках судьбы десятков людей. Его взгляд скользил по заголовку на первой полосе: «Реформа здравоохранения: новые перспективы». Он не читал. Он анализировал.

Дверь открылась без стука. Вошла его дочь Анна. На ней был строгий, идеально сшитый деловой костюм, а в руках — тонкий планшет. Она не вплыла в комнату, а вошла уверенным, быстрым шагом.

— Папа, у меня плохие новости из Звенигорода, — начала она без предисловий. Этот разговор дочери с отцом больше походил на доклад офицера командиру.

Бестужев отложил газету, но не потому, что новость его встревожила, а потому, что одна задача сменилась другой.

— Что там?

— Местный князёк, Трубецкой, вцепился в звенигородскую сеть клиник мёртвой хваткой. Отказывается продавать контрольный пакет. Вместо этого предлагает выкупить нашу миноритарную долю. За смешные деньги, – её тон был недовольным.

— Сколько?

— Пятьсот тысяч за сорок девять процентов, — произнесла она с лёгким, почти незаметным презрением.

— Наглец, — граф поморщился. — Пошлите туда нашу «гвардию». Финансовый отдел, юристов, службу безопасности. Пусть возьмут его клиники в плотную осаду.

— Осаду? — Анна подняла бровь. Она не удивлялась, а просто уточняла детали плана.

— Экономическую, разумеется, — граф говорил тем же тоном, каким заказал бы ужин. — Первое: перекройте им поставки импортных медикаментов через наши каналы в министерстве. Второе: переманите двух их ведущих хирургов — предложите двойной оклад и место в «Белом Покрове». Третье: инициируйте через наших людей в санитарном надзоре внеплановую проверку. Пусть найдут пару нарушений. Через месяц он сам приползёт и будет умолять нас забрать его клиники за долги.

Анна кивнула, делая быстрые пометки в своём планшете.

— Поняла. Займусь этим утром. Есть новости по нашему... особому проекту?

— Нет, — Бестужев снова взял газету, но уже не читал её. Его взгляд был устремлён в огонь.

Анна кивнула, её пальцы быстро пробежали по экрану планшета. Деловой вопрос был закрыт. Она сделала паузу, подошла к камину и посмотрела на танец огня.

— Кстати, как дела в «Белом Покрове»? — её вопрос прозвучал с идеально выверенной, почти ленивой интонацией, больше похожей на закинутую наживку.

Граф Бестужев напрягся. Едва заметно, но для человека его уровня контроля это было равносильно крику. Он отложил сигару в пепельницу, его взгляд из расслабленного стал острым.

— Всё под контролем. Почему ты спрашиваешь?

— Просто... любопытно, — она пожала плечами. — Неординарная клиника. Столько событий за последнюю неделю. Падение Морозова, назначение Сомова...

Она намеренно не называла главного имени.

— Всё из-за Пирогова? — граф смотрел на неё в упор. Он не спрашивал, он ставил диагноз. — Я видел, как ты смотрела на него на приёме. Он был с Аглаей Ливенталь. И у тебя был не просто интерес к врачу, спасшему друга семьи.

Анна покраснела, но не от смущения, а от досады, что её так быстро раскусили. Она выпрямила спину, принимая вызов.

— Он... интригует моё воображение. Молодой врач без роду и племени, а уже такая репутация. Спас графа, снял проклятье с его дочери, в одиночку разоблачил Морозова и всю его коррупционную сеть. Такие люди не появляются из ниоткуда, – объяснила она.

Граф задумчиво постучал пальцами по подлокотнику кресла. Он смотрел в огонь, словно советовался с ним. Он думал не о её чувствах, а о Пирогове.

Этот лекарь был его самым мощным и самым непредсказуемым оружием. Оружием, которое нужно было изучить. И кто сделает это лучше, чем его умная, проницательная дочь, к которой объект, возможно, уже испытывал интерес тогда? Её любопытство было не проблемой. Оно было возможностью.

— Хм. Тогда завтра поедешь в «Белый Покров», — это прозвучало не как разрешение, а как приказ. — Официальный предлог — проверка финансовой документации после ареста Морозова. Неофициально — познакомишься с ним поближе. Узнай, кто он. Чем дышит. Чего хочет.

— Правда? — её глаза загорелись. Она получила то, что хотела, даже не осознавая, что стала пешкой в игре своего отца. Снова.

— Только будь осторожна, Анна, — граф снова стал серьёзным, его голос — холодным. Он посмотрел ей прямо в глаза. — Этот Пирогов... неоднозначная личность. Он не просто врач. Он — сила. А любая неконтролируемая сила опасна. Вокруг него слишком много тайн и слишком много трупов.

Он отпускал её в клетку к тигру, надеясь, что она сможет его приручить. Или хотя бы понять, насколько остры у него когти. А сам оставался в тени, готовый в любой момент спустить курок.

***

Я спал тем глубоким, без сновидений, сном, который граничит с временной смертью. Состояние почти полного отключения, перезагрузка системы.

Пронзительный, режущий визг телефона был грубым вторжением в это почти интимное состояние души.

Сознание вернулось в тело мгновенно, как клинок, выхваченный из ножен. Я нащупал трубку на тумбочке, не открывая глаз. Часы показывали два часа ночи.

Час убийц, призраков и плохих новостей.

В такое время звонят только с поля боя или с порога морга.

— Слушаю.

— Святослав Игоревич? — голос Ярка на том конце провода был не паническим. Он был сжатым. Контролируемое напряжение солдата, который докладывает о чём-то, чего не может объяснить. — Извините, что бужу. Снилось что-нибудь интересное?

Сарказм как скальпель. Я бросил ему лёгкую, ядовитую фразу, чтобы оценить его реакцию:

— Да, прекрасный сон про то, как я сплю восемь часов подряд без звонков, — пробормотал я.

Он не отреагировал. Значит, дело действительно серьёзное.

— Сейчас пришлю машину. Вам срочно нужно приехать на базу «Северный форт».

Сон как рукой сняло.

— Что с метаморфом? – уточнил я.

— Приезжайте и увидите. Это... необычно.

Солдаты вроде Ярка видели всё: смерть, магию, чудовищ.

Для него назвать что-то «необычным» — это всё равно что для астронома сказать, что он увидел «интересный камушек» размером с луну. Это не просто «необычно». Это выходит за рамки его понимания.

— Он что, ожил? — это было первое, что пришло в голову. Простая реанимация, побочный эффект от моей некро-иглы. Неприятно, но предсказуемо. Я уже прикидывал, сколько патронов понадобится, чтобы успокоить его снова.

— Хуже, — ответил Ярк и повесил трубку.

Глава 6

Я усмехнулся, набирая ответное сообщение Ярку с домашним адресом. Старый вояка умеет нагнать интригу. Два часа ночи, а он звонит, говорит загадками. Вылитый театрал.

Я положил голову обратно на подушку.

Но если Георгий Александрович решил поднять меня среди ночи – значит, действительно случилось что-то серьёзное. У него не было привычки паниковать по пустякам — армейская закалка и годы службы у Ливенталей научили его отличать реальные угрозы от мнимых.

И это было к лучшему. Можно было убить двух зайцев.

Во-первых, разобраться с проблемой, которая так встревожила Ярка. А во-вторых, наконец-то получить доступ к телу метаморфа и артефакту. Особенно меня интересовал последний.

А если там, на базе, действительно что-то опасное, мне может понадобиться небольшая некромантская подпитка. Тридцать процентов в Сосуде — это комфортный минимум для работы в клинике, но не для встречи с угрозой, которую опытный солдат описывает словом «хуже».

— Костомар! — позвал я, застёгивая последние пуговицы на манжетах.

Он мгновенно появился в дверном проёме спальни.

Не вошёл, а именно возник — бесшумная, двухметровая тень, словно всё это время он стоял под дверью, ожидая приказа. Его преданность была единственной предсказуемой переменной в этом хаотичном мире.

— Я ем грунт? — произнёс он. Интонация была не просто вопросительной. В ней было явное беспокойство. Его универсальная фраза, как всегда, передавала целый спектр эмоций. «Милорд, что случилось? Почему вы проснулись среди ночи? Вам угрожает опасность?»

— Едем со мной на базу Ливенталей. Может понадобиться твоя помощь.

«Может понадобиться» — это было сильным преуменьшением. Если Ярк, закалённый ветеран, описывает ситуацию словом «хуже», то иметь при себе несокрушимого двухметрового скелета — это не опция, а необходимость.

Я не знал, во что ввязываюсь. А значит, беру с собой свою тяжёлую артиллерию.

— Я ем грунт! — радостно воскликнул Костомар. Старый солдат пробудился.

Домашнее хозяйство — плохая клетка для духа капитана гвардии, даже если от этого духа остались одни кости. Он был рождён для битв, а не для варки борща.

Он был рад.

Хорошо. Мотивированный инструмент — эффективный инструмент.

— Но сначала надень свой уличный костюм. Полный комплект. Мы не можем просто явиться туда со скелетом на поводке, — приказал я.

Величайшая проблема в этом новом мире — не тёмная магия или древние проклятья. А банальная логистика. Как замаскировать слугу, который не ест, не дышит и имеет свойство неприятно поскрипывать на поворотах? Абсурд.

Костомар исчез в своих пенатах — бывшей кладовке, которую я выделил ему под личное пространство. Через минуту из-за двери раздался приглушённый грохот, звук упавшего металлического ведра, а затем — серия низких, скрежещущих звуков, которые можно было описать только как возмущённое, костяное ворчание.

Наконец, он вышел. И я не сдержал смеха.

На Костомаре была длинная чёрная паранджа, которую я наобум купил в том магазинчике специально для таких вот случаев.

Плотная ткань полностью скрывала его от макушки до костяных лодыжек, оставляя только узкую щель для пустых глазниц. Но это было ещё не всё.

Сверху на это великолепие была водружена широкополая дамская шляпа с густой, траурной вуалью — реликвия, оставшаяся от прежней, очевидно, более модной хозяйки квартиры.

Мой бывший капитан гвардии. Ветеран Костяных Войн, переживший Осаду Серебряной Цитадели. Воин, лично сражавший архангелов.

Теперь он был одет как скорбящая вдова из дешёвой мелодрамы. Вся абсурдность моего нового существования иногда была ошеломительнее любого древнего проклятья.

— Я ем грунт! — возмущённо воскликнул Костомар из-под вуали, явно недовольный моей реакцией. Звук был приглушённым, но полным оскорблённого достоинства.

— Что ты? Отлично выглядишь! — я с трудом подавил новый приступ смеха. — Ты не похож на скелета. Ты похож на… очень высокую, очень загадочную и, возможно, очень благочестивую женщину. Никто не задаст лишних вопросов. Гениально. Теперь постарайся идти с большей грацией. Меньше маршировать, а то словно идёшь на штурм вражеской столицы.

— Я ем грунт! Я ем грунт! — он замахал костяными руками в жесте чистого негодования, едва не уронив нелепую шляпу.

— Неужели обязательно выглядеть как женщина? — перевёл я его возмущение. — Ну а что я могу поделать? У тебя же нет плоти. Либо так, либо мне придётся заворачивать тебя в ковёр и таскать с собой как багаж. Выбирай.

— Я ем грунт, — проворчал он, с отвращением поправляя складки паранджи.

— Это бьёт по твоему самолюбию воина, но ты должен уметь смиряться с любой ситуацией, — догадался я. — Костомар, ты же понимаешь — это временная мера. Вот прокачаем твои способности до уровня полноценных иллюзий, научишься создавать видимость человеческой плоти – тогда и поговорим о мужском достоинстве. А пока — работаем с тем, что есть.

Нюхль выбрал этот самый момент, чтобы материализоваться на моём плече.

Костяная ящерица окинула своим взглядом наряженного Костомара и издала серию сухих, острых, щёлкающих звуков. Что на его языке могло означать только одно — гомерический хохот.

— Я ем грунт! — обиженно буркнул скелет и попытался метко бросить в ящерицу пуговицу, но та с лёгкостью, присущей пресмыкающемуся, увернулась.

— Хватит, оба! — повысил голос я. Шум в квартире мне был сейчас не нужен. — Нюхль, прекрати. Костомар, смирись. Это лучшее, что у нас есть. По крайней мере, никто не закричит «скелет!» и не вызовет магическую полицию.

Чёрный бронированный автомобиль без опознавательных знаков ждал у самого подъезда. Не просто машина, а скорее катафалк для тех, кто ещё не успел умереть.

Водитель — молчаливый детина с квадратной челюстью и старым шрамом через бровь — только кивнул, открывая заднюю дверцу.

— Добрый вечер, — поздоровался я.

— Простите, но уже ночь, — на удивление учтиво сказал он. — Доброй не назовёшь, раз пришлось вас будить.

Мы с Костомаром устроились на заднем сиденье.

Толстая, пахнущая кожей обивка протестующе скрипнула под его весом. Мой капитан гвардии старательно поправлял паранджу, пытаясь сидеть грациозно, насколько это вообще возможно для двухметрового скелета в женской одежде.

Машина тронулась плавно, без рывка.

Ночная Москва проплывала за тонированными окнами — редкие фонари отбрасывали дрожащие жёлтые круги света на мокрый от недавнего дождя асфальт. Улицы были пустынны, только изредка попадались запоздалые таксисты да бродячие кошки, которые как быстрые тени шныряли по подворотням.

База «Северный форт».

Я размышлял над названием, глядя на проносящиеся мимо тёмные фасады домов. Форт — это же укрепление, бастион. Я представлял себе что-то… военное. Бетонные стены, колючая проволока, часовые на вышках. Место, где граф Ливенталь мог бы выдержать небольшую осаду.

— Далеко еще? — спросил я у водителя.

— Полчаса, если пробка не нарисуется, — ответил тот, не отрывая взгляда от дороги. — Ночью быстро доедем.

— А что там вообще находится? На этой базе?

— Увидите, — коротко ответил водитель и замолчал.

Разговорчивый. Видимо, Ярк отбирает людей по принципу минимальной болтливости и максимальной ширины плеч. Надёжно, но предсказуемо. Впрочем, мне от него и не требовались светские беседы.

База оказалась совсем не тем, что я ожидал.

Никаких бункеров, бастионов или военных укреплений. Я представлял себе нечто монументальное, а получил унылую промзону. Комплекс безликих промышленных складов на самой окраине города, обнесённый трёхметровым бетонным забором с несколькими рядами колючей проволоки наверху.

Разочаровывающее зрелище.

Но поразмыслив, я понял, что это было гениально. Настоящая крепость привлекает внимание. А огромный, скучный складской комплекс — идеальная маскировка.

На воротах — стандартный полосатый шлагбаум и будка охраны. Охранник в форме без опознавательных знаков вышел проверить документы, но, узнав водителя, лишь махнул рукой.

Никаких бумаг, никаких лишних вопросов. Эффективно. Ярк держит своих людей в тонусе.

Шлагбаум поднялся, и мы въехали на территорию.

Ряды одинаковых серых ангаров тянулись в темноту. Бетонные коробки без окон, только выведенные трафаретом номера на стенах — А-1, А-2, А-3…

Что граф Ливенталь хранил в этих бетонных гробницах? Финансовые отчёты? Компромат на конкурентов? Или личный арсенал на случай очередной смуты? Скорее всего – всё сразу.

У ангара под номером Б-7 горел свет, и возле его распахнутых ворот топтались несколько человек. Точка притяжения в этой серой пустоте.

— Приехали, — объявил водитель, паркуясь у входа.

Представление начинается.

Едва мы вышли из машины на холодную улицу, к нам подошёл молодой офицер в форме без знаков различия. Лет тридцать, подтянутый, с идеальной военной выправкой и цепким, анализирующим взглядом.

Он не просто смотрел, он оценивал. Не солдат, а разведчик. Ещё один качественный инструмент из арсенала Ярка.

— Капитан Краснов, — представился он, протягивая руку мне и с нескрываемым, профессиональным подозрением разглядывая закутанную в паранджу фигуру Костомара. — Вы доктор Пирогов?

— Он самый, — я пожал его крепкую, сухую руку. — А это моя ассистентка. Что у вас тут случилось?

«Ассистентка».

Слово прозвучало ровно и окончательно, не оставляя места для вопросов. Пусть думает, что она очень стеснительная. И очень высокая.

— Тихий ужас, — покачал головой поручик, но взгляда с Костомара не свёл. — Такого я ещё не видел, а повидал немало. Служил на южной границе, там всякое бывало — и одержимые, и проклятые, и оборотни. Но это…

Южная граница.

Так значит, он профессионал. Не какой-нибудь городской охранник, напуганный собственной тенью. Он видел разное.

И если это его шокировало, значит, случай действительно выходил за рамки стандартных происшествий. Мой интерес, до этого чисто прагматический, обрёл научный окрас.

Что может напугать человека, который видел оборотней?

— Подробности? — я начинал терять терпение. Драматические паузы хороши для театра, а не для поля боя.

— Сейчас сами всё увидите, — он наконец отвёл взгляд от Костомара и повёл нас к освещённому ангару. — Господин Ярк ждёт внутри. Только предупреждаю — зрелище не для слабонервных.

Он думает, что готовит меня к шоку. Забавно. Он не имеет ни малейшего представления о том, что такое настоящий ужас. Он видел магию поля боя. Я видел, как умирают миры.

— Я врач, — напомнил я. — Видел достаточно, чтобы меня было сложно шокировать.

— Посмотрим, — загадочно ответил капитан, останавливаясь у распахнутых ворот ангара.

Что ж, капитан. Показывайте своё представление. Я давно не видел ничего по-настоящему интересного.

Внутри ангара было неожиданно людно и тихо.

Десять человек в чёрной тактической форме стояли полукругом, их внимание было приковано к толстой, почти бесшовной стене из бронированного стекла, которая отделяла дальнюю часть огромного помещения.

За ней виднелось ярко освещённое пространство, наспех превращённое в импровизированную операционную — металлический стол, стойки с медицинским оборудованием, безжалостно-яркие лампы.

Это была не просто охрана. Это был кордон. Десять вооружённых мужчин здесь не для того, чтобы охранять мёртвое тело. Они были здесь, чтобы сдержать чуму.

Ярк стоял спиной к нам, вглядываясь во что-то за стеклом. Услышав наши шаги по бетону, он резко обернулся. И встретил меня:

— Святослав Игоревич! Наконец-то! Спасибо, что оперативно приехали.

Его взгляд переместился на Костомара, и на его лице промелькнуло недоумение. Взгляд был не любопытным, а аналитическим, разбирающимся в ситуации.

— А это кто с вами? Предупредить надо было, что с сопровождением.

— Моя ассистентка, — невозмутимо ответил я. — Мадам Костомарова. Специалист по… нетрадиционным методам лечения.

— Я ем грунт, — приглушённо пробормотал Костомар из-под вуали. В акустике ангара это действительно прозвучало как недовольное женское ворчание.

— Восточная специалистка? — с неподдельным интересом уточнил Ярк. Его мозг, очевидно, ухватился за самое экзотическое, но правдоподобное объяснение. — Суфийская медицина?

— Что-то вроде того, — уклончиво ответил я, пресекая дальнейшие вопросы. — Так что у вас произошло? Почему все стоят тут, а не внутри?

Ярк мрачно кивнул на стеклянную перегородку.

— Смотрите сами. Три часа назад началось. Сначала думали — обычные посмертные изменения, трупное окоченение. Но потом… В общем, все боятся даже близко подходить. Пришлось срочно установить эту изоляцию. Стекло бронированное – выдержит взрыв, если что.

Что за покойник может взорваться? Это не было простым разложением. Не биологическая опасность. Это было что-то другое. Что-то активное. Что-то, что растёт.

— Взрыв? — я подошёл к холодной, толстой поверхности, вглядываясь в ярко освещённое пространство за ней, чтобы наконец увидеть, что может заставить десяток вооружённых ветеранов бояться мёртвого тела.

За стеклом, на холодном металлическом столе, лежало тело метаморфа-Ваксина. Но это был уже не просто труп.

Он мелко, почти незаметно вибрировал, словно через него пропускали слабый электрический ток. И от него исходило тусклое фиолетовое свечение — пульсирующее, неравномерное, как прерывистое сердцебиение умирающего существа.

Свет, казалось, исходил не от кожи, а из глубины, просвечивая сквозь плоть, как через мутное стекло.

Я активировал некромантское зрение.

Картина мгновенно стала до смешного ясной.

Игла моей собственной некромантской энергии, которую я вложил в его сердце для консервации, выполнила свою функцию. Она удержала душу на границе, не дав ей окончательно рассеяться.

Но теперь она угасала и вела себя как заряд статического электричества, ищущий заземления. А самым большим и привлекательным «заземлением» в радиусе километра был её создатель.

Я.

Душа не была опасной. Она просто хотела вернуться домой.

Я мог, конечно, объяснить им это. Рассказать про простой феномен энергетического резонанса. Но где в этом искусство?

Эти люди не нуждались в лекции по некромантической физике. Они нуждались в зрелище. Им нужно было поверить, что они стоят на пороге катастрофы, и что я — их единственное спасение.

Страх — самый эффективный инструмент для построения авторитета. И я собирался возвести из него целый собор.

— Интересный случай, — произнёс я вслух, приняв задумчивый, глубоко обеспокоенный вид. — Крайне редкая посмертная аномалия.

Я подошёл ближе к стеклу.

— Видите это свечение? Остаточная магическая энергия, больше не связанная с живым носителем, ищет выход. Если не провести экстренную экстракцию в ближайший час, может произойти неконтролируемый магический взрыв.

Полная чушь, разумеется. Худшее, что могло случиться, — это незначительный энергетический выброс, от которого у них волосы встали бы дыбом.

Но они-то этого не знали.

— Взрыв?! — переспросил кто-то из охранников за спиной, его голос дрогнул.

— Радиус поражения — метров пятьдесят, — продолжил я лекционным тоном. — Всё живое в этом радиусе мгновенно состарится лет на двадцать.

Я выдержал паузу, позволяя тишине сделать своё дело.

— А те, кто окажется ближе десяти метров… — я снова замолчал. — Что ж, скажем так, их тела достигнут состояния идеальной мумификации задолго до того, как ударятся о пол.

Десять закалённых солдат, ветеранов южной границы, синхронно сделали большой шаг назад от стекла. Один из них нервно поправил застёжку на шлеме.

— Но вы можете это предотвратить? — уточнил Ярк. Его голос был напряжённым, но в нём не было паники. Он доверял мне, как специалисту.

— Разумеется. Для этого вы меня и позвали, не так ли?

Сцена была готова. Аудитория была в ужасе. Время маэстро брать в руки дирижёрскую палочку. И единственной музыкой в сегодняшней программе была сладкая симфония их безоговорочного подчинения.

Я толкнул тяжёлую герметичную дверь и вошёл в ярко освещённую изолированную комнату. Костомар бесшумной тенью проследовал за мной. Это для всех он был просто ассистентом. А для меня он был моим резервным источником питания.

— Закройте дверь и отойдите от стекла, — скомандовал я оставшимся снаружи. — Будет яркая вспышка. И я не несу ответственности за ваше зрение.

Я услышал, как за спиной с шипением закрылась дверь, отрезая нас от остального мира. Теперь мы были в аквариуме. И вся публика, затаив дыхание, ждала представления.

Я встал над столом. Труп Ваксина всё так же мелко вибрировал, пульсируя фиолетовым светом. Я медленно поднял руки над его телом.

Процесс был элементарным. Моя собственная энергия, моя метка сама рвалась ко мне, как заблудившийся пёс к хозяину. Мне нужно было лишь открыть канал. Но простота — враг репутации.

Им нужно было чудо. И я собирался им его дать.

Я начал медленно, очень медленно сводить ладони над его грудью, добавляя немного театральности.

Сначала — звуковой эффект. Я сконцентрировал часть энергии в воздухе между ладонями, заставляя молекулы вибрировать. По комнате разнеслось сухое, отчётливое потрескивание, как от высоковольтного разряда.

Затем — визуальный спектакль. Я позволил нескольким искрам сорваться с моих пальцев и проскочить к телу. Короткие, яркие, синие молнии.

Следом — кинетический эффект. Небольшой, контролируемый вихрь воздуха, который поднял полы моего халата и заставил волосы на голове трупа шевелиться.

И наконец, когда напряжение в импровизированном зрительном зале достигло предела — финал. Я резко развёл руки, разрывая канал. Вся энергия, до этого рассеянная по телу, хлынула ко мне единым, мощным потоком. Я сконцентрировал её в шар между ладонями.

Яркая, беззвучная вспышка фиолетового света на мгновение ослепила бы любого, кто смотрел бы без защиты.

— Готово! — объявил я громко, когда свет погас.

Всем спасибо, все свободны.

Боковым зрением я заметил, что все солдаты стали стремительно покидать помещение. Надо же. Силой мысли всех проводил.

Впрочем, оно и к лучшему. Можно не таясь общаться с Костомаром. А Ярк и так уже догадывается, и я уверен, что он не сдаст меня.

Тело Ваксина, лишённое магического консерванта, который удерживал его противоестественную форму, начало стремительно разлагаться.

За считанные секунды на моих глазах прошло то, что в природе занимает недели.

Кожа почернела и сморщилась. Мышцы ссохлись, обнажая кости. Труп, ещё минуту назад бывший двухметровым монстром, превратился в жалкие, почерневшие останки обычного человека.

Как я и предполагал.

Ваксин не был метаморфом от природы. Врождённая способность к оборотничеству изменила бы саму структуру его ДНК, и тело сохранило бы свою форму даже после смерти.

А это… это было классическое проклятье трансформации. Не дар, а насланная болезнь. И без магической подпитки его тело просто вернулось в своё естественное, человеческое состояние. А потом — мгновенно наверстало упущенное время разложения.

Я посмотрел на почерневший скелет на столе. Не монстр. Просто ещё один глупец, который не справился с силой, попавшей ему в руки. История стара как мир.

— Подпитка! — скомандовал я, не оборачиваясь.

Скелет молча положил свою холодную руку мне на плечо. Я почувствовал тонкий, почти невесомый, но стабильный поток некромантской энергии. Не много — Костомар был лишь аккумулятором, а не генератором — но этого было достаточно для моих целей.

Я направил эту энергию на разлагающиеся останки, формируя вокруг них тонкий, едва заметный стазисный купол. Распад замедлился, почти остановился. Мне нужно было время. Время для исследования.

Активировав некромантское зрение на полную мощность, я погрузился в изучение того, что осталось от Ваксина. Внутри, оплетая почерневшие органы, кости и даже отдельные клетки, всё ещё находилась сложная сеть мёртвого проклятья — тёмная, замысловатая паутина отработанной, но не рассеявшейся магии.

Красивая работа.

Невольно я испытал профессиональное восхищение. Кто бы ни был автором этого проклятья, он знал своё дело. Полная трансформация на клеточном уровне, жёсткая привязка к лунным циклам, даже частичный контроль над разумом носителя в звериной форме. Это была ювелирная работа.

Но проклятье было мертво, как и его носитель. Оно больше не питалось энергией, не изменяло плоть. Оно стало… весьма полезной штукой.

Решение пришло мгновенно.

Потратив пять процентов своей драгоценной Живы, я конвертировал её в чистую, голодную некромантскую энергию и начал, как хирург пинцетом, собирать остатки проклятья со всего тела. Тёмные, почти паутинные нити нехотя отделялись от истлевшей плоти, стягиваясь к моим рукам.

Когда вся мёртвая магия собралась в один пульсирующий сгусток, я потратил ещё пять процентов на его материализацию. В моей ладони появился маленький чёрный шарик размером с грецкий орех, тёплый и морщинистый, как чернослив. Эссенция чистого проклятья. Ценнейший ресурс.

Я убрал руки, разрывая стазисное поле.

Тело Ваксина, лишённое последней магической нити, которая скрепляла его, мгновенно рассыпалось в серый прах. На идеально чистом металлическом столе остались только два предмета — мой «чернослив» и тускло поблёскивающий серебристый камешек.

Тот самый артефакт.

«Чернослив» я немедленно убрал во внутренний карман пиджака. Слишком ценный, слишком опасный ресурс, чтобы оставлять его на виду.

А вот к якорю я потянулся с осторожностью хирурга, приближающегося к незнакомому имплантату.

Серебряный камешек размером с пятирублёвую монету, холодный и тяжёлый, был покрыт тончайшей вязью рун, которые слабо пульсировали в такт моему собственному магическому зрению.

В центре — идеально гладкая, прозрачная бусина.

Мои пальцы замерли в сантиметре от его поверхности. И тут я почувствовал это. Невидимое, но упругое сопротивление. Сила отталкивала мою руку, как два одноимённых полюса магнита.

Интересно.

Я надавил сильнее, вкладывая в движение свою волю. Барьер не поддался. Он был не агрессивным, а абсолютным. Как физический закон.

Защита от некромантов? Возможно. Или от всех магов в принципе? А может, артефакт был персонально настроен на своего создателя, отторгая любую чужую ауру?

— Возьми артефакт, — приказал я, обернувшись к Костомару.

— Я ем грунт? — из-под паранджи донеслось встревоженное, почти испуганное ворчание.

— Конечно, это не опасно, — перевёл я. — А какая тебе разница? Ты всё равно мёртвый. Тебя ни болезнь не берёт, ни меч, ни проклятье.

— Я ем грунт! — возмущённо возразил он.

— Да, я понимаю, что у тебя большая, чистая и бессмертная душа воина, — усмехнулся я. — Но сейчас нужно проверить теорию. Давай, не бойся.

Костомар неохотно протянул свою костяную руку к артефакту. Его пальцы свободно, без малейшего сопротивления сомкнулись на нём. Это представление я загородил своей широкой спиной. Это уже лишнее для наших зрителей.

— Я ем грунт, — удивлённо констатировал он, поднимая камешек со стола.

Так, значит, защита была настроена не на магию в целом, а именно на живых. Или, что более вероятно, на тех, кто обладает собственной, тёплой Живой.

Артефакт, работающий с жизненной силой, отторгал её, как гидрофобная поверхность отталкивает воду. А мёртвые, не имеющие собственной Живы, могли брать его свободно. Изящное решение. Мертвецы редко интересуются подобными штуками.

— Положи в карман и не потеряй, — велел я Костомару. — Дома изучим подробнее.

Задача была выполнена.

Теперь можно было возвращаться к живым. И к их маленьким, скучным проблемам.

Мы вышли из изолятора. За толстым бронированным стеклом, на ярко освещённом металлическом столе осталась лишь небольшая горстка серого пепла. Всё, что осталось от двухметрового монстра Ваксина. Идеально чисто. Никаких улик.

В ангаре нас ждал только Ярк. Даже капитан Краснов исчез. Начальник охраны не любил лишних свидетелей. Полезное качество.

— Я так и знал, что ты некромант, — сказал он без предисловий, едва за нами с шипением закрылась герметичная дверь.

Это был не вопрос. Это была констатация.

Он видел вспышку фиолетового света и то, как я управляю энергией. Он видел, как труп рассыпался в прах. Для него картина была ясна.

— Это ваши домыслы, Георгий Александрович. Я просто обладаю определёнными способностями, которые помогают в медицинской практике.

— Ага, конечно, — хмыкнул он. — А я всех выгнал просто так, от нечего делать. Чтобы твои «медицинские способности» никто не увидел. Можешь не благодарить, я понимаю необходимость конфиденциальности.

Он прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Он не злился, а был… заинтригован.

— Так что с метаморфом-то было? И не говори мне про «редкую посмертную аномалию». Я, может, и не маг, но дураком меня тоже не назовёшь.

Он не дурак. Это правда.

Врать ему было бы опасно и глупо. Но и говорить всю правду — тактически неверно. Нужно было дать ему часть правды. Ту часть, которую его солдатский, прагматичный мозг сможет принять.

— Он был оборотнем не от рождения, — решил я начать издалека. — Кто-то проклял его, превратил в зверя. Вероятно, в молодости он кого-то сильно обидел. Или перешёл дорогу не тому человеку. Проклятье умерло вместе с ним, но оставило после себя следы — остаточную магическую энергию, которая могла быть опасна.

— И на хрен мы тогда его здесь хранили? — Ярк резко повернулся ко мне. — Чтобы ты провёл свою магическую уборку?

Я медленно достал из внутреннего кармана маленький чёрный шарик и продемонстрировал его, держа на открытой ладони.

— Вы хранили его ради этого.

Ярк наклонился, с профессиональным подозрением разглядывая мой «чернослив». На его суровом, непроницаемом лице отразилось искреннее, почти детское недоумение.

— Что это за хрень? Высушенная слива? — спросил он.

— Скажу, если ответите, что вы видели, когда дотронулись до артефакта, — тут же парировал я.

Глава 7

Ярк явно боролся с собой, то открывая рот, то снова его закрывая, словно слова застревали в горле.

Он не знал, как начать разговор. Как перейти от роли начальника охраны, обязанного докладывать обо всех аномалиях, к роли… сообщника? Свидетеля? Пациента? Он сам не определился.

Наконец он махнул рукой с видом человека, который решил сжечь за собой все мосты.

— А, к чёрту! Всё равно мы с вами теперь, похоже, на одной стороне. После всего, что произошло, — он кивнул в сторону изолятора, — глупо притворяться, что между нами только деловые отношения. Теперь я расскажу вам всю правду.

Он подошёл к высокому, грязному окну, упираясь ладонями в подоконник. За стеклом простирались ряды тёмных ангаров.

— В тот день, когда вы потеряли сознание у озера, произошло нечто странное. Я отвёз вас в клинику, убедился, что вы живы, и вернулся сюда, на базу, проконтролировать тело метаморфа. И тут… — он замолчал, подбирая слова. — Меня словно потянуло к артефакту. Неведомая сила, как магнит, тащила мою руку к этому проклятому камешку.

Он исповедовался. Ему нужно было выговориться, рассказать о том, что выходило за рамки его солдатского, прагматичного мира.

И он выбрал меня в качестве своего… духовника. Иронично.

Некромант, принимающий исповедь у ветерана тайной службы. Этот мир не переставал меня удивлять.

— И вы не сопротивлялись? — спросил я. Вопрос был не праздным. Он был скорее диагностическим.

— Пытался! — он резко обернулся. — Но это было как… как пытаться не дышать. Можешь продержаться минуту-две, но в конце концов тело возьмёт своё. Я дотронулся до артефакта, и…

Он провёл рукой по лицу, словно стирая неприятное, липкое воспоминание.

— Я оказался в полной темноте. Не просто в темноте — в пустоте. Никаких звуков, запахов, ощущений. Только я и бесконечная чернота вокруг.

Он помолчал, явно собираясь с духом. И продолжил:

— Признаюсь честно, хоть для ветерана трёх войн это и нелегко — я испугался. По-настоящему испугался, как мальчишка. Как в детстве, когда отец запер меня в подвале за то, что я стащил его наградный револьвер, поиграть в солдатики.

Ярк не из тех, кто легко признаёт свои слабости. Он видел, как гибнут его товарищи. Он был машиной, выкованной из дисциплины и долга.

И вот, эта машина признаётся в детском, иррациональном страхе. Значит, то, с чем он столкнулся, ударило не по его броне солдата, а по чему-то гораздо более глубокому: по самой его сути.

— Что было дальше? — мягко подтолкнул я.

— Я начал бороться, — его голос стал твёрже, он снова превращался в солдата. — Напрягся изо всех сил, представляя, что прорываюсь сквозь вражеское окружение. Кричал, хотя звука не было. Размахивал руками, хотя не чувствовал тела. Приложил всю силу воли, весь свой боевой опыт, всю свою ярость…

Он криво усмехнулся.

— И знаете что? Справился. Прорвался через эту темноту. Только вот от результата… — он покачал головой. — От результата я перепугался ещё больше, чем от самой темноты.

— Почему? — я почувствовал, как напрягаются мышцы спины.

Эта история принимала оборот, который мне категорически не нравился. Солдаты не боятся темноты. Они боятся того, что в ней скрывается.

— Потому что я очнулся в больничной палате. В палате клиники «Белый Покров», — Ярк смотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни тени сомнения. — Я узнал её по трещинам на потолке — они складываются в профиль какого-то бородатого философа. Я там лежал после ранения два года назад, было достаточно времени их разглядывать.

— Но вы же были на базе…

— Именно! В том-то и дело! — он сделал шаг ближе, его голос понизился до напряжённого шёпота. — Я находился в палате, но не управлял телом. Не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Мог только смотреть и слушать. Как пассажир в автомобиле, который видит дорогу, но не держит руль.

— Что значит «не управлял»? — осторожно уточнил я, хотя уже догадывался об ответе. И этот ответ мне не нравился.

— Я смотрел чужими глазами, Святослав Игоревич. Слышал чужими ушами. Чувствовал чужое дыхание и сердцебиение. А когда в палату вошла Аглая, я подумал, что попал в тело графа Ливенталя. Однако, когда она обратилась ко мне, я понял.

Он выдержал паузу, нанося финальный удар:

— Я находился в вашем разуме. Видел мир вашими глазами.

Артефакт…

Он был не просто паразитом. Он был мостом. Двусторонним ключом.

Когда Ярк коснулся его, он не просто получил энергетический ожог. Артефакт, почувствовав моё бессознательное состояние и его активную, сильную волю, открыл канал.

Он использовал его жизненную силу, чтобы «прикурить» мою, и в процессе, как багаж, протащил его сознание за собой.

Это было нарушение моего ментального суверенитета. Неавторизованный доступ в самый защищённый архив во вселенной.

И главный вопрос был не «как».

Главный вопрос был в том, что он там увидел?

Проклятье! И ещё раз проклятье!

Этот артефакт был гораздо опаснее, чем я предполагал. Если это Зеркало Душ или какая-то его кустарная модификация… то Ярк не просто заглянул в мою прихожую. Он мог видеть… всё.

— Как долго вы были… внутри? — я старался говорить спокойно, хотя внутри всё кипело от ярости и тревоги.

— Минуту. Может, две. Трудно сказать точно — время текло как-то странно. Аглая говорила с вами о состоянии графа, потом… Потом вы начали вставать, и тут… — Ярк нахмурился, вспоминая. — Тут что-то изменилось. Словно невидимая, ледяная стена начала расти между мной и вашим сознанием. Я почувствовал мощный, выталкивающий импульс.

Это я начал приходить в себя.

Моя воля, мой инстинкт самосохранения, даже в бессознательном состоянии почувствовал чужое присутствие и как иммунная система начал отторгать инородное тело.

Но лучше пусть думает, что справился сам. Пусть его солдатское эго останется нетронутым.

— Вы боролись?

— Ещё как! — в его голосе прозвучала гордость. — Сконцентрировался на своих собственных воспоминаниях — первый бой, свадьба, рождение сына, смерть жены, служба у Ливенталей. Цеплялся за них как утопающий за соломинку. И в конце концов — бац! — я снова на базе, стою над этим проклятым артефактом с обожжёнными руками.

Он показал мне свои ладони. На них действительно виднелись следы ожогов, уже начавшие затягиваться, но ещё розовые и воспалённые.

Итак, минута или две. Время, за которое он мог увидеть… ничего.

Мой разум в тот момент был пуст. Он видел лишь то, что видели мои глаза, слышал то, что слышали мои уши. Он был пассивным наблюдателем.

Мои мысли, моя память, моя истинная сущность — всё это было надёжно заперто за барьерами, которые он не смог бы пробить, даже если бы пытался.

Облегчение было почти физическим. Он не видел Архилича. Он видел лишь доктора Пирогова, приходящего в себя. Опасность миновала. Но контрольный вопрос задать всё же стоило.

— Вы что-то видели? Узнали из моих мыслей? — спросил я напряжённо.

— Только обрывки, — Ярк покачал головой. — Темнота, холод, ощущение… смерти? Не могу точно описать. Как будто заглянул в морозильную камеру морга. И ещё… — он прищурился, пытаясь подобрать слова. — Странное ощущение двойственности. Но это наверняка мне показалось от шока.

Слишком близко к истине. Опасно близко.

Теперь понятно, почему он догадался, что я некромант. Но пока это лишь ощущение, интуиция солдата. Опасности он не представляет.

— Теперь ваша очередь, — сказал Ярк, скрестив руки на груди. Он снова стал следователем. — Я рассказал вам то, чего никому и никогда больше не расскажу. Ответьте тем же. Что вы узнали о метаморфе? И, что гораздо важнее — кто стоит за всем этим?

— Тот, кто проклял Ваксина — некромант. Причём не просто некромант, а мастер высочайшего уровня. Возможно, он давно и упорно учился тёмным искусствам, — я смотрел на него, оценивая его реакцию.

Ярк нахмурился так, что его густые брови сошлись на переносице.

— Некромант? Вы уверены? И почему вы говорите об этом так спокойно? Некроманты, мягко говоря, не пользуются популярностью в Империи. Да и за её пределами тоже. За одно подозрение в некромантии можно нажить себе проблем.

Он предупреждал, а заодно и проверял мою реакцию.

— По характеру проклятья это очевидно, — я повертел «чернослив» в пальцах, демонстрируя его, как редкий экспонат. — Видите эту структуру? Если бы вы могли видеть магическим зрением, вы бы увидели сложнейшее переплетение тёмных энергий. Семнадцать слоёв заклинания, каждый из которых привязан к определённой лунной фазе. Триггер активации через укус. Полное подавление человеческой личности во время трансформации. Это не работа какого-то деревенского колдуна. Это почерк мастера старой школы.

— Как вы всё это определили? — подозрительно спросил Ярк. Его взгляд был острым, как игла.

— У меня есть определённые… способности, — уклончиво ответил я. — И знания, полученные из старых, очень старых книг. Но точно мы всё узнаем, только когда поймаем этого некроманта. И этот концентрат проклятья, — я поднял шарик, — поможет нам в этом. Он как отпечаток пальца. Уникальный магический след. С его помощью можно выследить создателя.

Я снова смешал правду и ложь в идеальной пропорции. Концентрат действительно был уникальным следом. Но выследить с его помощью кого-то?

Для этого нужен был ритуал, требующий ресурсов, которых у меня и близко не было. Но Ярку об этом знать было не обязательно. Главное — я дал ему цель. И инструмент, который, как он думал, приведёт к этой цели.

Ярк решительно кивнул, и я увидел, как холодная маска профессионала на его лице треснула. В его глазах вспыхнул тот же хищный, боевой огонь, что горел в них на поляне у озера.

Он был не просто охранником, который только что получил новую боевую задачу.

— Отлично. Когда выдвигаемся на поиски этого ублюдка?

— А вам-то это зачем? — я изобразил лёгкое удивление. — У вас и так забот полон рот. Охрана графа, безопасность поместья, деловые поездки Аглаи…

Это был тест. Мне нужно было понять его истинную мотивацию. Он уже знает часть правды. Насколько глубоко он готов погрузиться в эту тьму?

— Нужно доводить дело до конца, — твёрдо отрезал Ярк. — Я не из тех, кто бросает начатое на полпути. К тому же…

Он помолчал, подыскивая слова.

— Это напрямую касается безопасности Аглаи. Моя обязанность, моя клятва — защищать её и весь род Ливенталь. Этот некромант не просто так проклял какого-то бандита. Он проклял человека, который чуть не напал на неё. Помните, что сказал Ваксин, когда мы его нашли? «Я вас ждал». Он ждал не нас. Он ждал её. Я видел, как он летел прямо к ней. Это не случайность. Это часть какого-то плана, направленного на бедную девушку.

Не сказать, что он был неправ. Я тоже видел, что прыжок Ваксина был двояким, его можно было расценить как нападение на меня, так и на неё. Но мы этого уже никогда не узнаем.

Я посмотрел на него другим взглядом.

А ведь этот Ярк не просто наёмник. Не солдат, отрабатывающий жалованье. Он искренне предан семье, которой служит. Готов рисковать жизнью не за деньги, а по велению долга и чести.

Таких людей было мало в любом мире. В моей прошлой, долгой жизни я встречал, может, двух-трёх за все столетия. Люди, для которых эти пафосные, старые слова — «долг», «честь», «верность» — были не пустым звуком, а стальным стержнем, основой их существования.

Они были предсказуемы и надёжны, если их цели совпадали с твоими. И сейчас наши цели совпадали полностью.

— Вы правы, — согласился я. — Некромант представляет угрозу для Ливенталей. И для меня тоже. Но сначала мне нужно разобраться с артефактом. Понять, как он работает, кто его создал, какие ещё сюрпризы он может преподнести.

— Разумно, — кивнул Ярк. — Когда будете готовы к поискам, наберите меня. У вас есть мой личный номер — тот, с которого я звонил. Его знают только самые близкие люди. И теперь вы.

Я удостоился чести попасть в этот узкий, почти семейный круг. Какая честь для безродного лекаря, который по ночам оживляет мертвецов.

— Я свяжусь с вами, — сказал я, убирая «чернослив» обратно во внутренний карман.

Наш временный, вынужденный союз только что перерос в нечто большее. В партнёрство. Он будет моей силой в этом мире. А я… я буду его мозгом в мире, о существовании которого он лишь догадывается.

Неплохая сделка. Для нас обоих.

Я уже направился к выходу, делая знак Костомару следовать за мной, когда Ярк окликнул:

— Святослав Игоревич, постойте-ка!

Я обернулся.

— Да?

— Дайте посмотреть, кто там у вас прячется под паранджой. Всю ночь меня этот вопрос волнует.

Я рассмеялся. Его профессиональная потребность знать все переменные перевесила даже удивление от некромантов и расщепления метаморфов.

— Да вы удивительно любопытный для человека вашего возраста и положения, Георгий Александрович. Как мальчишка, честное слово!

— Я вижу, что это не человек, — упрямо сказал Ярк, подходя ближе к Костомару. — И уж точно не женщина, хоть вы и представили «ассистентку Костомарову». Походка механическая, движения резкие, дыхания не слышно. Кто или что это?

Костомар инстинктивно отступил на шаг, и я встал между ним и Ярком.

— Пожалуй, сохраним эту интригу на потом. Слишком много потрясений для вас за один день, не находите? Сердце не молодое, Георгий Александрович. Беречь надо.

— Да я не такое видел! — обиделся он. — На Карпатской войне с упырями сражался! В Персидском походе джиннов из бутылок выпускал! Вампиров в городах выслеживал!

— И всё же, — я покачал головой с улыбкой. — Всему своё время. Обещаю, вы узнаете правду о моей ассистентке. Но не сегодня. Договорились?

Он поджал губы, явно недовольный, но кивнул.

— Ладно. Но я запомню это обещание. И если что — я вычислю сам. У меня есть свои методы.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся я. — Вы же опытный следопыт.

Пусть попробует. Костомар — не упырь и не джинн. Он — конструкт чистой воли, созданный по законам, о которых в этом мире, похоже, давно многие забыли. Вычислить его будет так же легко, как поймать собственную тень.

Но сам факт его любопытства был полезен. Он не просто боится, он интересуется. А интерес — это первый шаг к принятию. И, возможно, к ещё более тесному сотрудничеству.

Хотя куда уж теснее.

Обратная дорога прошла в молчании.

Я дремал на заднем сиденье, убаюканный мерным гудением мотора и плавным покачиванием на рессорах.

Это был не сон, а скорее состояние глубокой медитации, перезагрузка системы после перегрузки.

Костомар сидел рядом, старательно изображая загадочную восточную даму. Его прямая спина и застывшая поза были забавным шедевром шпионажа.

Водитель — тот же молчаливый детина со шрамом — не проронил ни слова за всю дорогу. Его роль была не в том, чтобы развлекать пассажиров. Только когда мы подъехали к моему дому, он нарушил молчание.

— Приехали. Георгий Александрович велел передать — будьте осторожны.

— Передайте, что я оценил заботу, — ответил я, выбираясь из тёплого салона автомобиля.

Дома, едва за нами закрылась дверь, первым делом я отдал приказ:

— Костомар, убери артефакт подальше. В шкаф, под замок, а лучше куда-нибудь на чердак.

Но скелет покачал головой. Твёрдо, с авторитетом, который был совершенно для него нехарактерен.

Затем он сделал жест, который я не мог проигнорировать — он указал на меня, затем на артефакт, который всё ещё был у него в кармане, и, наконец, на дверь спальни.

— Я ем грунт! — он повёл меня в спальню. Его тон был настойчивым, почти триумфальным.

— Что ты хочешь мне показать?

Он не ответил, лишь остановился у порога спальни и снова указал внутрь. Я прошёл мимо беснующегося в фиолетовом коконе призрака и вошёл.

Костомар подошёл к стене, где висела аляповатая картина — дешёвый натюрморт с неестественно блестящими фруктами, оставшийся от прежних хозяев.

Он нажал на определённое место в резной раме, и картина с тихим щелчком отъехала в сторону, открывая тёмный квадрат в стене.

За ней был встроенный сейф — старый, массивный, с круглой рифлёной ручкой и дисковым замком.

— Я ем грунт! — гордо объявил Костомар, указывая сначала на себя, потом на сейф.

— Ты нашёл его? Сам? — я был искренне поражён. — Вот это подгон! Молодец!

— Я ем грунт, — он вошёл в раж, изображая пантомиму: вот он ходит по комнате, вот он методично простукивает стены, вот он прикладывает пустой череп к стене, прислушиваясь, а вот — момент озарения, когда он вскидывает костяной указательный палец вверх.

Пока меня не было, он обследовал квартиру. Сам. Без приказа.

Для существа, созданного из костей и тёмной магии, это был удивительный, почти невозможный прогресс. Он становился… личностью.

Я подошёл к сейфу. Кодовая комбинация была небрежно нацарапана карандашом на обратной стороне картины.

Гении конспирации. Я повернул ручку, и тяжёлая дверь со скрипом открылась. Внутри, аккуратной стопкой, уже лежали папки с делами, которые мы забрали из тайного кабинета Морозова.

— Отлично! Ты уже и документы сложил! Умница!

Костомар довольно вибрировал. Его костяное тело издало серию тихих, довольных щелчков, что, очевидно, было его версией мурлыканья.

Похвала от хозяина была для него высшей наградой.

Я положил артефакт в сейф, рядом с папками, и закрыл тяжёлую дверцу.

Повернул замок. А затем приложил ладонь к холодной стали.

Тёмные, почти невидимые нити некромантской энергии сорвались с моих пальцев, опутывая замок и проникая в механизм.

Простое заклинание-сигнализация. Теперь любая попытка вскрыть сейф, кроме моей, вызовет магический сигнал тревоги, который я почувствую в любой точке города.

Теперь он был под надёжной защитой.

Часы показывали половину шестого утра. За окном серый, предрассветный свет едва пробивался сквозь тучи. До момента утреннего подъема — полтора часа.

Хоть немного надо поспать.

Мысль была не желанием, а медицинской необходимостью. Иначе я просто свалюсь где-нибудь посреди утреннего обхода, что будет крайне непрофессионально. Мозг ещё мог работать на чистой воле, но тело требовало перезагрузки.

— Костомар, разбуди меня ровно в семь, — попросил я, падая на кровать прямо в одежде и стягивая сапоги. — Ни минутой позже.

— Я ем грунт! — он кивнул с серьёзностью часового, принимающего пост, и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Сон накрыл мгновенно. Не как мягкое одеяло, а как удар по голове. Тяжёлый, вязкий, без сновидений. Организм, доведённый до предела, просто отключился, как механизм, у которого кончился завод.

Ровно в семь утра раздался деликатный, но настойчивый стук в дверь.

— Я ем грунт! Я ем грунт!

— Встаю, — пробормотал я, с трудом разлепляя веки.

Полтора часа сна. Катастрофически мало. Но холодный душ творит чудеса. Ледяная вода ударила по коже как кнут, выбивая остатки сна и заставляя кровь бежать быстрее.

Чистая рубашка, туго затянутый галстук, глоток обжигающе горячего, крепкого чая, который Костомар уже предусмотрительно оставил на столе — и я был готов к новому дню.

Маска «доктора Пирогова» снова была на месте, надёжно скрывая за собой уставшего, но готового к битве Архилича.

По дороге в «Белый Покров», сидя в вагоне метро, я размышлял о вчерашнем инциденте с трупом.

Приказ Сомова сжечь неучтённые тела. Эта мысль крутилась в голове, как заевшая пластинка, отказываясь укладываться в какую-либо логическую схему. Это был полный, абсолютный абсурд.

Прямое нарушение всех мыслимых протоколов и законов.

Пётр Александрович Сомов — опытный врач, карьерист до мозга костей, двадцать лет лавировавший между интригами этой клиники. Он прекрасно знает, что неопознанные тела должны храниться минимум неделю.

Затем — обязательный запрос в полицию, объявление в газетах, попытка найти родственников. И только через месяц, с письменного разрешения прокурора, можно думать о захоронении в общей безымянной могиле.

Но никак не о немедленной кремации! Это не просто халатность. Это уголовное преступление.

Если он действительно отдал такой приказ, то было всего три варианта.

Первый: его заставили. Бестужев? Или кто покруче? Кто-то надавил на него, используя угрозы или шантаж.

Второй: он сошёл с ума от внезапно свалившейся на него власти. Маловероятно, но возможно.

И третий… Возможно, приказ отдал не он. А кто-то, кто использовал его имя.

Нужно было выяснить правду.

И если Сомов, моя ключевая фигура в этой игре, начинает выходить из-под контроля — его нужно будет быстро и жёстко вернуть в рамки.

Мне не нужны были сюрпризы. Особенно такие, которые едва не стоили мне важнейшей улики.

Минуя ординаторскую, где уже начиналась утренняя планёрка, я направился прямиком на третий этаж. Рудаков и его знакомство с коллективом подождут. Новый заведующий не убежит. А вот мой ручной главврач мог.

Пётр Александрович сидел за массивным столом. И выглядел он на этом месте чужеродно, как воробей, случайно севший на трон орла.

Вокруг него высились целые башни из папок, отчётов и приказов. Он что-то быстро писал, хмурясь и время от времени сверяясь с толстой книгой больничных регламентов.

Увидев меня, он отбросил ручку с таким облегчением, словно она весила пуд.

— Святослав Игоревич! Входите, входите! Ради всего святого, входите! Я уже час пытаюсь разобраться в бюджете хирургического отделения, и у меня мозги кипят!

— Доброе утро, Пётр Александрович. Как вам на новом месте? — слегка улыбнулся я.

— Тяжело, — он театрально взмахнул руками. — Я думал, что готов к должности главврача. Десять лет заместителем, знаю клинику вдоль и поперёк. Но это… — он обвёл рукой кабинет, — …это какой-то бюрократический ад! Отчёты, проверки, согласования, звонки из министерства каждый час! Я уже скучаю по пациентам. Хоть бы один перитонит для разнообразия! Или инфаркт! Даже банальный аппендицит был бы для меня сейчас праздником!

Он жаловался. Искренне, почти по-детски.

Он был хорошим врачом, возможно, даже блестящим. Но он был абсолютно не готов к той власти и, что важнее, к той ответственности, которая на него свалилась.

— Понимаю вас, — сказал я вслух. — Но у меня есть важный вопрос. Срочный.

— Слушаю, — он отодвинул бумаги, с явным облегчением переключаясь на знакомую роль врача, решающего проблему. — Что случилось?

— Вчера вечером Мёртвый из морга получил приказ сжечь все неучтённые тела. Якобы от вас.

Сомов уставился на меня так, словно у меня внезапно выросла вторая голова. Его лицо, до этого просто уставшее, стало пепельно-серым.

— Что? Какой приказ? О чём вы говорите?

— Приказ немедленно кремировать все неопознанные трупы. Мёртвый сказал, что распоряжение пришло лично от вас.

Я смотрел на него, оценивая.

Его лицо исказилось. Это не была игра. Это был неподдельный, животный ужас человека, который только что узнал, что его именем подписали смертный приговор — его собственной карьере.

— Святослав Игоревич, — Сомов наклонился вперёд через стол, и в его глазах мелькнула настоящая паника. — Я не отдавал такого приказа. Никогда! Вы же понимаете, что это…

— Уголовное преступление, — закончил я за него, холодно перечисляя симптомы. — Уничтожение потенциальных улик, если труп криминальный. Лишение родственников права на опознание и погребение. Грубейшее нарушение всех санитарных и юридических норм.

— Именно! — он вскочил из-за стола, его руки затряслись. — Я могу быть новичком на этой должности, могу путаться в бумагах, но я не идиот! Такой приказ — это конец карьеры, тюрьма, позор!

— Тогда кто его отдал?

Глава 8

— Понятия не имею! — растерянно посмотрел на меня Сомов.

Я устроился в глубоком кожаном кресле напротив стола главврача, внимательно наблюдая за его реакцией. Это был не дружеский визит. Это был допрос.

— Пётр Александрович, — начал я, мой тон был ровным, как при сборе анамнеза. — Давайте рассуждать логически. Ещё раз, по порядку. Вчера вечером, около восьми часов, доктор Мёртвый из морга получил приказ немедленно кремировать все неучтённые тела. Вы абсолютно уверены, что не отдавали такого распоряжения?

— Святослав Игоревич, да вы что! Категорически нет! Я вчера с трёх часов дня до полуночи разбирал документацию. Вот, смотрите!

Он схватил со стола толстую папку и почти швырнул её передо мной, раскрывая на первой попавшейся странице. Десятки подписанных им бумаг со вчерашней датой.

— Я подписывал договоры на поставку медикаментов, утверждал штатное расписание, согласовывал ремонт в хирургическом отделении! В морг я вообще не спускался с момента назначения! Да и по телефону туда не звонил!

— А Мёртвый абсолютно уверен, что приказ исходил именно от вас.

— Как это вообще возможно? — Сомов схватился за голову, взлохматив и без того растрёпанные волосы. — Он что, с ума сошёл? Перепутал меня с кем-то?

— Давайте выясним, — предложил я. — Позвоните ему прямо сейчас. При мне.

Он кивнул, его рука потянулась к тяжёлому аппарату внутренней связи. Быстро нажал на кнопки, набирая короткий номер морга.

— Алло, морг? Мёртвого к телефону. Срочно! Да, это главврач!

Наступила пауза. Я наблюдал, как лицо Сомова меняется — от раздражения к недоумению, а затем к растущей, почти осязаемой тревоге.

— Мёртвый? Это Сомов. Слушайте внимательно. Ещё раз про вчерашний приказ о сжигании тел. Откуда он поступил?

Он слушал ответ, и его глаза становились всё шире.

— Что значит «вы звонили»? Когда?.. По внутреннему телефону?.. И голос был мой? Мой или похож на мой?

Он бросил на меня панический взгляд, продолжая слушать.

— Вы абсолютно уверены?.. Да, понимаю, вы двадцать лет работаете... В голосах разбираетесь... Готовы поклясться?.. Нет, Мёртвый, послушайте — я НЕ ЗВОНИЛ! Это был не я!

Ещё несколько секунд он слушал, затем медленно, словно она весила тонну, положил трубку.

— Святослав Игоревич, — его голос дрожал. — Мёртвый клянётся, что вчера в восемь пятнадцать вечера я лично звонил ему по внутреннему телефону. Говорит, узнал мой голос с первого слова. Даже манеру речи узнал — я, оказывается, часто говорю «так вот» и «следовательно». И вчера в разговоре эти слова тоже были!

Итак, это была не просто подделка приказа.

Это была идеальная имитация. Голос, манера речи, знание внутренних протоколов. Это не работа какого-то случайного шутника. Это работа профессионала.

Профессионала, который знал Сомова, знал его привычки, имел доступ к внутренней телефонной линии клиники и, что самое главное, знал, какое именно тело нужно уничтожить.

Это был не хаотичный саботаж. Это был точный, хирургический удар, нацеленный прямо в меня. И мой ручной главврач был лишь невольным инструментом в этой атаке.

Я откинулся в кресле, быстро анализируя информацию. Кусочки головоломки складывались в неприятную картину.

Подделка голоса с такой точностью. Либо профессиональный имитатор, либо магическое воздействие. Учитывая, что Мёртвый не помнит курьера — скорее второе. Заклинание голосовой мимикрии плюс чары забвения.

— Пётр Александрович, — произнес я, глядя ему в глаза. — Ситуация предельно ясна. Кто-то в этой больнице играет против вас. Причем играет профессионально. Вас хотели подставить под уголовную статью.

Сомов побледнел так, что стал похож на собственных пациентов из реанимации. А затем закрыл лицо руками и простонал:

— И за что мне все это? Я же только вчера эту проклятую должность получил! Кому я уже успел насолить? Кому помешал?

Что за нюня! Пятидесятилетний мужик, опытный врач, а хнычет как гимназистка перед экзаменом по латыни.

Где твоя выдержка, твой профессионализм?

— Так, хватит паниковать! — я резко хлопнул ладонью по столу.

Звук выстрела эхом прокатился по кабинету. Сомов вздрогнул и убрал руки от лица.

— Паника — худший советчик в кризисной ситуации, — продолжил я жёстко. — Вы главврач крупной больницы, а не барышня на первом балу. Соберитесь! Где Свиридов?

— В... в своем кабинете, наверное, — Сомов заморгал, приходя в себя. — Он теперь начальник охраны, кабинет на первом этаже.

— Отлично. А эти двое из ларца, одинаковых с лица — они еще работают?

— Кто? — Сомов растерянно нахмурился. — Какие двое из ларца? О чем вы?

— Охранники. Леонид и Вячеслав. Два шкафа в костюмах, на близнецов похожи.

— А! Эти! Да, конечно, работают. Свиридов их оставил. Он много кого оставил. Классный, кстати, специалист. Спасибо вам!

— Вызывайте всех троих. Немедленно. Говорите, что срочное совещание по безопасности.

Мои четкие действия помогли развеять панику Сомова, и он наконец собрался.

Через семь минут в кабинете были уже все трое.

Свиридов вошёл первым — подтянутый, в новой, с иголочки, форме начальника охраны. Взгляд преданной овчарки, готовой выполнить любой приказ хозяина.

За ним, почти бесшумно, вошли братья-шкафы Леонид и Вячеслав. В одинаковых чёрных костюмах, белоснежных рубашках и строгих чёрных галстуках.

Как два клона из фантастического романа, созданные для одной цели — внушать уважение и ломать кости.

Все трое слегка робели. Кабинет главврача всё-таки, святая святых клиники. Даже Свиридов, несмотря на свою новую должность, держался чуть скованно.

— Господа, у нас серьёзная проблема, — начал я без предисловий, вставая из-за стола и занимая позицию в центре комнаты. Теперь я был не гостем. Я был командиром, проводящим брифинг. — Кто-то в этой клинике ведёт подрывную деятельность против руководства. Вчера вечером неизвестный, выдав себя за Петра Александровича, отдал преступный приказ. Использовалась либо высококлассная техническая имитация голоса, либо магия.

Свиридов мгновенно подобрался. Из преданной овчарки он превратился в боевого пса, готового к атаке.

— Что требуется, доктор Пирогов? – тут же уточнил он.

— Найти и обезвредить того, кто за этим стоит. Первое: проверить весь персонал, имевший доступ к внутренней телефонной линии вчера с восьми до половины девятого вечера. Полный список. Второе: выяснить, кто в последние дни интересовался моргом и, в частности, неучтёнными телами. Любые слухи, любые вопросы. Третье: проверить систему магической защиты клиники.

— Магической защиты? — спросил Леонид.

— В клинике в ключевых помещениях установлены простейшие защитные амулеты — наследие паранойи прошлого главврача. Если кто-то использовал магию для имитации голоса, амулеты должны были зафиксировать энергетический всплеск. Проверьте их состояние и показания.

— Понял, — кивнул Вячеслав. Это была задача для него.

— А если найдём виновного? — спросил Леонид.

— Задержать и изолировать. Но аккуратно — нам нужен не просто он, а доказательства и мотивы. Это не простая пакость. Это спланированная операция.

— Срок выполнения? — деловито спросил Свиридов, уже достав блокнот и ручку.

— Вчера. Каждый час промедления — это риск новой провокации. Мы не знаем, что ещё задумал наш таинственный противник.

— Есть! — все трое синхронно кивнули.

— И ещё, — добавил я. — Действуйте незаметно. Максимальная конспирация. Враг не должен знать, что мы его вычисляем. Пусть думает, что его план сработал, а главврач — идиот, которого легко подставить.

— Понял. Конспирация, — Свиридов сделал пометку. — Разрешите приступать?

— Приступайте. Доклады — каждые три часа. Напрямую мне или Петру Александровичу.

Они развернулись и вышли чётким, почти строевым шагом, оставив нас с Сомовым вдвоём.

Моя личная служба безопасности. Моя маленькая тайная полиция. Один — абсолютно лояльный командир. Двое других — опытные исполнители, связанные со мной клятвой и страхом. Идеальные инструменты.

Теперь можно было спокойно ждать, пока они принесут мне голову врага на блюде. Или, по крайней мере, его имя.

Как только дверь за ними закрылась, Сомов уставился на меня с изумлением, смешанным с плохо скрываемым возмущением.

— Святослав Игоревич, что сейчас произошло? Вы... вы только что командовали в МОЁМ кабинете МОИМИ подчинёнными, и они беспрекословно вас слушались! Даже не посмотрели в мою сторону за подтверждением приказа!

Да ты и сам меня слушаешься. Сидишь тихо, как мышь, пока я раздаю указания. И ещё удивляешься. Власть, дорогой мой Пётр Александрович, это не кресло и не табличка на двери.

Власть — это умение заставить людей делать то, что тебе нужно, и чтобы они при этом думали, что это их собственное решение. Или, как в этом случае, что так приказал настоящий авторитет.

Вслух же я сказал максимально дипломатично:

— У меня есть определённый талант к организации и управлению людьми в кризисных ситуациях. Годы практики. К тому же я действовал в вашем присутствии — для всех было очевидно, что наши действия согласованы. Вы же не возражали.

Благо Сомов не стал уточнять, где я в своей юности заработал эти годы практики управления.

— Да, наверное... не возражал... — он растерянно потёр лоб. — Просто это так... неожиданно. Я главврач, а чувствую себя секретарём в собственном кабинете.

— Не принимайте близко к сердцу. В кризисной ситуации кто-то должен брать управление на себя. У вас сейчас шок от произошедшего, это нормальная реакция. Когда оправитесь — вернёте себе бразды правления.

Я давал ему иллюзию выбора.

Иллюзию того, что он всё ещё что-то контролирует. Это было важно для поддержания его психологической стабильности. Мне нужен был уверенный в себе главврач-ширма, а не дёрганый невротик.

— Спасибо, — он благодарно кивнул. — Спасибо за помощь, Святослав Игоревич. Я бы, честно говоря, сам не сообразил, что делать. Наверное, побежал бы в полицию или, ещё хуже — к Бестужеву.

— Вот к Бестужеву точно не стоит, — предостерёг я. — Он не любит слабость. Узнает, что вас так легко подставили в первый же день работы, и усомнится в вашей компетентности. Он очень быстро найдёт вам замену.

Сомов побледнел ещё больше. Я точно попал в его главный страх.

— Вы правы. Буду молчать как рыба.

Я вышел из кабинета, прикидывая дальнейший план действий. Сомов был нейтрализован, моя маленькая спецслужба — запущена. Теперь можно было заняться Рудаковым.

Слишком уж вовремя он появился в клинике. И слишком явно недолюбливает меня.

— А, вас-то я и ищу!

Женский голос, мелодичный и уверенный, заставил меня резко обернуться. Прямо передо мной стояла молодая девушка лет двадцати трёх, и от неожиданности я едва не налетел на неё.

Высокая — почти метр семьдесят пять. Стройная, но не худая — есть за что подержаться, как говорят в народе.

Тёмно-синее платье из дорогой, струящейся ткани облегало фигуру, подчёркивая все её достоинства. Каштановые волосы были уложены в сложную причёску с локонами и шпильками — часа два работы личного парикмахера, не меньше.

Карие глаза смотрели с нескрываемым интересом и... чем-то ещё. Предвкушением?

— Прекрасно! — продолжила она, пока я её разглядывал. — Теперь не нужно будет тревожить нового главврача ещё раз. Он и так выглядел замученным, бедняга. Я уже проверила финансовую отчётность — там всё в порядке, можете не волноваться.

Финансовая отчётность? Тревожный звоночек зазвенел в голове. Кто имеет право вот так, без предупреждения проверять финансы элитной частной клиники? Только тот, кто является её владельцем. Или его прямой представитель.

И тут меня осенило.

Я вспомнил приём у Ливенталей, разговоры в курительной комнате. Граф Бестужев упоминал свою дочь. Анна, кажется. Говорил, что она помогает ему с делами.

А еще мы виделись, когда я познакомился с графом и спас его! Она еще визитку свою оставила. Моя память услужливо подбросила её образ — тогда она была в тени отца, скромная и почти незаметная. Сегодня она была в центре внимания. Совсем непохожая на ту девушку, что я встретил тогда.

Я решил проверить догадку:

— Даже не могу представить, зачем я вам понадобился, Анна Алексеевна.

Эффект превзошёл все ожидания. Девушка зарделась как маков цвет, её глаза заблестели от искреннего удовольствия.

— Вы помните моё имя! Как приятно! А я-то думала, вы меня совсем не заметили.

Бинго. Точно дочь Бестужева. И явно неравнодушна, раз так обрадовалась, что я помню её имя. Полезная информация. Эмоции — это уязвимость. А уязвимостями нужно пользоваться.

— У меня хорошая память на лица и имена, — спокойно сказал я. — Профессиональная привычка врача.

— О, не скромничайте! — она игриво махнула рукой. — Я знаю, что вы запоминаете только тех, кто вам интересен. Отец о вас рассказывал.

— И что же он рассказывал?

— Что вы талантливый врач, спасший графа Ливенталя. Что вы в одиночку разоблачили Морозова и его махинации. Что вы человек принципов и чести, — она сделала паузу и добавила с лукавой, заговорщической улыбкой. — И вы совершенно не интересуетесь женщинами, что отец считает крайне подозрительным для молодого, неженатого мужчины.

Вот же старый интриган. Подослал собственную дочь проверить мои предпочтения? Или это её личная инициатива, прикрытая отцовским авторитетом? Скорее второе.

— Я доверенное лицо отца, — продолжила Анна, её тон стал более деловым. — И мне поручено посмотреть на вашу работу. Понимаете, отец очень заинтересован в успехе клиники, а вы, по его словам — ключевая фигура в его планах. Он хочет, чтобы я составила личное мнение о вас.

Ложь. Вернее, полуправда.

Бестужев действительно мог попросить её присмотреться ко мне. Но она пришла не только по его приказу. Её личный интерес читался в каждом жесте, в каждом взгляде.

Она не выполняла поручение. Она вела свою собственную разведку. И объектом этой разведки был я. Что ж, игра становится ещё интереснее.

Надо проверить, насколько она заинтересована. И насколько настойчива.

— Я вынужден отказать, — холодно произнёс я и, не говоря больше ни слова, развернулся, чтобы уйти.

— Что?! — я услышал за спиной её удивлённый, почти оскорблённый возглас. Она явно не ожидала отказа.

Я пошёл по коридору, специально выбирая быстрый, почти спортивный темп. Мои длинные ноги позволяли делать широкие, размеренные шаги.

Анна бросилась за мной, придерживая край платья. На высоких каблуках было сложно поспевать за моим темпом, и через десяток метров она уже слегка запыхалась.

— Послушайте! Доктор Пирогов! Это же неразумно!

— Что именно неразумно? — я не сбавлял шаг.

— Отказывать мне! То есть... отказывать в такой простой, невинной просьбе! Так будет лучше для вас!

— Не вижу никакой выгоды, — я свернул в другой коридор, ведущий к лабораториям.

— Отец к вам благосклонен! — она почти бежала, и стук её каблуков эхом отдавался от кафельных стен. — Но его расположение нужно поддерживать! Он ценит тех, кто хорошо относится к его семье!

— Меня вполне устраивают мои текущие отношения с графом Бестужевым.

— Но почему вы отказываете? — в её голосе появились нотки отчаяния. — Я же не прошу ничего особенного! Просто показать, как вы работаете! Один день! Нет, несколько часов!

— Нет.

— Это глупо! Вы же умный человек!

— Нет.

— Вы невыносимы!

— Нет. И ещё раз нет.

Посмотрим, насколько она избалована.

Папина дочка, привыкшая получать всё по первому требованию. Интересно, как она реагирует на твёрдое, холодное «нет»? Будет ли она плакать? Угрожать? Устраивать истерику? Её психологический профиль был крайне интересен.

Анна резко остановилась посреди коридора, уперев руки в бока.

— Да что с вами не так?! — её голос сорвался на крик. — Любой мужчина в Москве был бы счастлив провести со мной время!

— Я не любой мужчина, — ответил я, не оборачиваясь.

— Это точно! Вы грубиян и сноб!

— Возможно.

— И... и бесчувственный чурбан!

— Весьма вероятно.

Она топнула ногой в сердцах, издав звук, похожий на пистолетный выстрел. Но, к моему удивлению, не сдалась. Упрямо пошла за мной дальше.

Вовсю показывала свой характер.

Она не просто капризная аристократка. У неё есть стержень. Это делало её ещё более ценным активом. И более опасным противником.

Мы свернули в коридор терапевтического отделения. Я специально выбрал этот маршрут, зная, что рано или поздно лис выйдет из своей норы. И я не ошибся.

Фёдор Андреевич Рудаков стоял посреди прохода, явно поджидая меня. Лицо хмурое, руки скрещены на груди — классическая поза начальника, готового отчитывать нерадивого подчинённого.

— Пирогов! — рявкнул он, едва завидев меня. — Это что за неуважение к руководству?!

— О чём вы, Фёдор Андреевич? — я изобразил самое искреннее, самое невинное недоумение.

— Не прикидывайтесь! Вы пропустили утреннюю планёрку! Это грубейшее нарушение трудовой дисциплины! Вы что, проспали? Опоздали на работу?

— Никак нет, — ответил я спокойно. — Я был в клинике с семи утра. Просто меня срочно вызвал главврач по важному делу.

— По какому ещё делу? — он подозрительно прищурился.

— По конфиденциальному. Касается безопасности клиники.

— А сейчас? — Рудаков обвёл рукой коридор. — Почему не заняты работой? У вас до сих пор нет пациентов! В терапевтическом отделении двадцать коек, половина занята, а вы без дела шатаетесь!

— Я как раз при деле, — я кивнул на Анну, которая как раз догнала нас, тяжело дыша. — Провожу экскурсию для важной гостьи клиники. По личному распоряжению главврача.

Рудаков только сейчас заметил её. Сначала он нахмурился ещё больше — какая ещё гостья, почему отвлекает персонал?

— Какая ещё экскурсия? — начал он. — У нас клиника, а не музей! Кто дал разрешение...

Он осёкся на полуслове, присмотревшись к Анне внимательнее. Я видел, как его взгляд скользнул по дорогому платью, по изящным украшениям, по уверенной, аристократической осанке. А потом остановился на лице.

Его глаза расширились. Рот приоткрылся. Лицо прошло через целую гамму эмоций — удивление, узнавание, испуг и, наконец, чистая, дистиллированная паника.

Надо же, узнал.

Да-да, Фёдор Андреевич. Это именно та, о ком вы подумали. Дочь вашего хозяина и покровителя, графа Бестужева, собственной персоной. Как неловко получилось, правда? Какой конфуз.

И ты только что подтвердил все мои подозрения на свой счёт.

— Я... простите... не сразу... — забормотал Рудаков, из красного становясь белым. — Анна Алексеевна! Какая честь! Какая неожиданность! Не знал, что вы посетите нашу скромную клинику!

— Здравствуйте, Фёдор Андреевич, — холодно кивнула она, явно наслаждаясь его смущением. Она была не просто обижена, она была оскорблена. И она прекрасно понимала, какой властью обладает. — Не ожидала встретить вас здесь. Отец говорил, вы работаете в Преображенской больнице.

Ага, решили поиграть со мной в игру. Но я-то вижу, как вы врете. И слышу по мелкому дрожанию твоего голоса, Анна Алексеевна.

— Перевели... недавно... ваш батюшка распорядился... — он суетливо поправил халат, пригладил волосы. — Я теперь заведующий терапевтическим отделением!

— Как интересно, — её тон ясно говорил об обратном. — И вы отчитываете доктора Пирогова за то, что он выполняет поручение главврача?

Рудаков побледнел ещё больше, насколько это вообще было возможно.

— Я не знал! Простите! Это недоразумение! Святослав Игоревич, пожалуйста, покажите Анне Алексеевне всё, что она пожелает! Всю клинику. Все отделения. Я лично прикажу, чтобы вам открыли любые двери.

— Непременно, — я улыбнулся самой широкой и дружелюбной улыбкой, наслаждаясь его дискомфортом.

— Если нужна будет моя помощь... — заискивающе начал Рудаков.

— Не нужна, — отрезала Анна. — Доктор Пирогов прекрасно справляется.

— Да, конечно, разумеется, — он закивал, как китайский болванчик. — Не смею задерживать!

Он буквально вжался в стену, чтобы мы могли пройти, и смотрел нам вслед с выражением побитой собаки.

Шах и мат. Лис попал в собственный капкан. И я только что наглядно продемонстрировал ему, кто в этом лесу настоящий охотник.

Мы прошли мимо оцепеневшего Рудакова. Едва мы свернули в следующий коридор, Анна прыснула от сдержанного смеха.

— Вы видели его лицо? Я думала, он сейчас в обморок упадёт!

— Ваш отец умеет внушать уважение, — заметил я.

— О, это не уважение, это страх, — она легкомысленно махнула рукой. — Рудаков должен отцу крупную сумму. Проигрался в карты в прошлом году, как последний мальчишка. Отец выкупил его долг и теперь может делать с ним что угодно.

Интересная информация. Значит, Рудаков не просто лояльный вассал. Он — раб на поводке. Это делает его предсказуемым, но также и потенциально отчаянным. А отчаянный человек — опасный инструмент, особенно в чужих руках. Полезно об этом знать.

— Ну так что? — Анна вернулась к главной теме, её глаза азартно блестели. — После такой сцены отказать мне будет уже совсем неприлично. Покажете свою работу?

— Нет, — упрямо повторил я.

— Да что вы заладили! — она топнула ногой. — Почему нет?

Я остановился. Это была не игра. Это был вопрос контроля.

— Вашей семьи и так слишком много в моей жизни. Ваш отец фактически управляет этой клиникой через Сомова. Его ставленник Рудаков теперь мой непосредственный начальник. Куда ни плюнь — везде влияние Бестужевых. Хватит.

Тирада была специально для нее. Не нужно, чтобы она знала, что я раскусил ее план. Так я смогу эффективнее ее продавить и в последствии сделать своей… да кем угодно!

— Да вы меня едва знаете! — возмутилась она. — Какие претензии могут быть лично ко мне?

— Зато вашего отца я знаю достаточно хорошо, чтобы ценить свою независимость. А вашего брата — слишком хорошо для своего же блага.

Анна помрачнела. Всё веселье мгновенно исчезло из её глаз. Это была больная тема.

— Это да... Да, он у меня не подарок. Вечно влипает в какие-то истории, позорит семью. Отец из-за него седеет раньше времени. Вы его лечили недавно? — спросила Анна. — Отец упоминал, но не вдавался в подробности.

— Врачебная тайна, — уклончиво ответил я.

— О, бросьте! Я же его сестра! — она всплеснула руками от досады. — И потом, весь свет и так знает, что у него был роман…

Наш разговор прервал душераздирающий, почти нечеловеческий крик, который разорвал сонную тишину больничного коридора.

— ААААААААААА!!!

Инстинкт сработал мгновенно, как щелчок выключателя, переключая меня из режима аналитика в режим хищника. Тело среагировало раньше, чем разум успел обработать звук.

Крик — боль — пациент — помощь — Жива!

Вся эта цепочка пронеслась в сознании за долю секунды. Я рванул на источник звука, забыв про Анну, про её интриги, про этикет, про всё на свете. Сейчас имело значение только одно: там, впереди, был источник. Моё топливо.

Крик доносился из палаты номер шестнадцать. Палаты Шурика Выборгова.

Я распахнул дверь с такой силой, что она ударилась о стену.

Картина, открывшаяся мне, была жуткой. Выборгов сидел на кровати, вцепившись обеими руками в голову так, что костяшки пальцев побелели. Его лицо, обычно добродушное, было искажено гримасой нечеловеческой боли.

Глаза выпучены, изо рта текла слюна.

— АААА! ГОЛОВА! МОЯ ГОЛОВА СЕЙЧАС ВЗОРВЁТСЯ! — выл он, раскачиваясь взад-вперёд.

Костик стоял рядом, бледный как полотно, с ампулой морфина в трясущихся руках.

— Святослав! Слава... то есть хорошо, что вы пришли! Он проснулся десять минут назад совершенно нормальным, попросил воды, а потом вдруг начал вот так кричать! Я пытался дать обезболивающее, но он никого к себе не подпускает!

— РАСПИРАЕТ! — продолжал выть Выборгов. — ИЗНУТРИ РАСПИРАЕТ! ЧЕРЕП СЕЙЧАС ТРЕСНЕТ! ЛОПНЕТ! АААА!

Он начал биться головой о стену, и я еле успел перехватить его, вцепившись в плечи.

— НЕ МОГУ! БОЛЬНО! НЕВЫНОСИМО БОЛЬНО! УБЕЙТЕ МЕНЯ! ПРОШУ! — вопил он.

Глава 9

Активируя некромантское зрение на максимальную мощность, я склонился над корчащимся телом Выборгова.

Тёмные нити моей силы проникали в него, скользя по бурлящим потокам Живы, пытаясь добраться до эпицентра шторма. Они летели к источнику его агонии.

Но что-то мешало…

Как будто между моим зрением и проблемой стояла невидимая стена из матового стекла. Я видел общие контуры аномалии, видел, как она яростно пульсирует, но детали, её структура, её истинная природа… всё это ускользало, расплывалось, как отражение в ряби на воде.

— Уважаемый, вам необходимо замереть, — я пытался удержать его голову обеими руками. — Хотя бы на тридцать секунд!

— НЕ МОГУ! — он выгибался дугой, словно его пытали раскалённым железом. — ЧЕРЕП РАСКАЛЫВАЕТСЯ! МОЗГ КИПИТ! СДЕЛАЙТЕ ЧТО-НИБУДЬ! УМОЛЯЮ! РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО!

Его руки в клочья рвали простыни, ноги колотили по матрасу. Весь он был покрыт потом, волосы прилипли ко лбу.

— Чтобы что-то сделать, нужно понять причину, — я старался говорить спокойно. — А я её пока не вижу из-за ваших резких движений. Попробуйте хотя бы дышать ровнее.

— Святослав, может, дать ему морфин? — предложил Костик, держа наготове шприц.

— Нет, — отрезал я. — Морфин смажет клиническую картину. Он снимет боль, но и скроет источник. Мне нужно видеть все симптомы в их чистом виде.

Выборгов попытался что-то сказать, но вместо слов из его горла вырвался странный, булькающий звук. Лицо резко позеленело, приобретая оттенок болотной тины. Глаза закатились, показав белки, щёки надулись, как у хомяка.

— Ой, он сейчас… — медсестра, забежавшая на крики, не успела договорить.

Выборгов резко наклонился вперёд, и его обильно вырвало прямо на постельное бельё.

— Ой, мамочки родные! — медсестра бросилась за тазиком и тряпками. — Какая гадость!

— Святослав, отойдите! — Костик схватил полотенце. — Мы сейчас всё уберём! Это же антисанитария!

Но я не сдвинулся ни на сантиметр, продолжая удерживать голову пациента и сканировать его некромантским зрением.

— Уборка подождёт. Сейчас важнее диагностика. Выборгов, не двигайтесь! Это критически важно!

Что-то активно блокирует моё зрение. Я анализировал, напрягая тёмную силу до предела. Это не было похоже на магическую защиту — она бы выглядела иначе, как структурированный щит.

Это было что-то… хаотичное. Оно не просто блокировало. Оно чувствовало моё вторжение и инстинктивно уходило от него, как стая рыб уходит от хищника.

Но как живое может мешать некромантии?

Моя сила — это сила смерти. Она игнорирует плоть, видя лишь её угасающую суть. И эта тварь, кем бы она ни была, мешала мне.

Это было невозможно. И это делало случай вдвойне интересным.

Пока медсестра и Костик носились вокруг с вёдрами, тряпками и дезинфицирующими растворами, создавая иллюзию борьбы с антисанитарией, я заметил критические изменения в состоянии Выборгова.

Он перестал кричать. И это было гораздо хуже.

Агония, какой бы ужасной она ни была, — это признак борьбы. Это реакция живого организма на боль. А тишина — это капитуляция.

Его глаза, ещё минуту назад дикие от боли, горящие животным ужасом, стали мутными, словно покрылись тонкой пеленой. Зрачки расширились неравномерно — правый был заметно больше левого.

— Выборгов? — я похлопал его по щеке. — Вы меня слышите? Ответьте!

— М-м… а-а-а… — из его горла вырвался невнятный стон, больше похожий на мычание коровы.

— Сколько пальцев я показываю? — я поднял три пальца прямо перед его лицом.

Он смотрел сквозь них, не фокусируя взгляд. Его глаза двигались несинхронно — левый смотрел почти прямо, правый косил куда-то вбок.

— Выборгов! Очнитесь! — я резко щёлкнул пальцами у его правого уха.

Никакой реакции. Даже моргательный рефлекс был замедлен.

Я щёлкнул у левого уха — слабое вздрагивание.

Асимметрия реакций. Правая сторона страдает больше. Логично — очаг, который я видел, находился именно в правой височной доле.

— Что с ним происходит? — испуганно спросила Анна, которая всё ещё стояла в дверях, прижав к носу шёлковый платок из-за запаха. — Он что, умирает?

Костик бросил грязную тряпку в ведро и кинулся к пациенту, отталкивая меня в сторону.

— Дайте посмотреть! Зрачки! Смотрите на зрачки! — прокричал он.

Достал из кармана диагностический фонарик и посветил в глаза Выборгову.

— Правый зрачок — пять миллиметров, левый — три! Анизокория! Реакция на свет вялая, замедленная! — озвучил выводы он.

Костик схватил неврологический молоточек и проверил сухожильные рефлексы. Ударил по колену. Нога едва дёрнулась.

— Коленный рефлекс резко снижен! — он проверил второе колено. — Слева лучше, чем справа!

Затем локтевые рефлексы — та же самая картина.

— Это отёк мозга! — Костик повернулся ко мне, и в его глазах была чистая паника. Он наконец-то сложил два и два. — Острая окклюзионная гидроцефалия! У него этот гнойник, абсцесс, который мы видели на МРТ, он увеличился и перекрыл отток ликвора!

Он схватил меня за плечи, его пальцы вцепились в мой халат.

— Святослав, вы понимаете, что происходит? Спинномозговая жидкость не может оттекать! Она накапливается в желудочках мозга! Внутричерепное давление растёт с каждой минутой! Если не поставить шунт для дренажа прямо сейчас, он умрёт от вклинения ствола мозга в большое затылочное отверстие!

Я молчал, слушая его паническую, но абсолютно верную лекцию по нейрохирургии.

Он был прав. Во всём. Кроме одного. Он видел абсцесс. А я видел нечто другое.

И я понимал, что обычная дренажная трубка не решит проблему. Она лишь на время сбросит давление. Но не убьёт хищника, который сидел внутри.

Я стряхнул с себя паникующие руки Костика и вернулся к пациенту. Мой мозг работал с холодной скоростью аналитической машины, отсекая все эмоции.

Активировал некромантское зрение с такой силой, что на висках выступила испарина.

Давай же. Покажи мне, что там происходит!

Я направил всю свою волю, всю свою тёмную силу в одну точку, используя её не как скальпель, а как микроскоп.

И наконец я увидел.

В правой височной доле потоки Живы не просто нарушались. Они закручивались в тугую, яростную спираль, создавая настоящий энергетический водоворот.

Эпилептический очаг. Классическое «короткое замыкание» в нейронной сети. Патологическая электрическая активность, порождающая хаос.

Но это было не всё.

В самом центре этого водоворота, в его тихом, голодном глазу, находилось… что-то странное. Моё некромантское зрение, настроенное на восприятие смерти, воспринимало это как «инородное тело», но не могло чётко определить, что именно это было. Оно было не мёртвым, но и не совсем живым в привычном понимании.

И тут меня осенило.

Оно на самом деле живое!

Вот почему некромантия не могла его нормально сканировать!

Моя тёмная сила идеально работает с мёртвыми — с трупами, костями, призраками, с угасающей энергией. А это… это было живым существом внутри живого мозга.

Оно существовало в той же плоскости, что и сам носитель, и моя сила, как рентген, проходящий сквозь стекло, не могла зацепиться за его структуру. Я видел лишь возмущения, которые оно создавало.

Но что это за существо?

Опухоль? Нет, она бы не воспринималась как отдельная, чужеродная сущность.

Киста? Тоже нет. Это что-то… иное. Что-то, что попало туда извне.

Нужно убедиться в этом точнее, прежде чем назначать лечение.

— Святослав! — Костик тронул меня за плечо. — Вы меня слышите? Нужно СРОЧНО в операционную! Каждая секунда на счету! Давление растёт! Вклинение ствола головного мозга может произойти в любой момент.

Я выпрямился и посмотрел на паникующего Костика с тем абсолютным спокойствием, которое в прошлой жизни помогало мне командовать легионами бездушной нежити. Они никогда не паниковали. И я тоже.

— Тихо. Без паники. Никакой операционной, — в моём голосе лязгнула сталь.

— ВЫ ЧТО, С УМА СОШЛИ?! — взвизгнул он. — Пациент впадает в кому! Посмотрите на него!

Действительно, Выборгов уже почти потерял сознание. Его веки были полуопущены, дыхание стало поверхностным, на оклики он больше не реагировал.

— Никакой операционной, пока я не увижу снимки, — твёрдо повторил я.

— Какие ещё снимки?! Тут думать некогда!

— Костик, — я понизил голос до угрожающего, ледяного шёпота, который мгновенно заморозил его истерику. — Дай мне последнюю МРТ, которую ты делал вчера. Живо.

— Но…

— Быстро.

Мой голос был не громким, но устрашающим. Так звучат приказы, которые нельзя проигнорировать.

Он выскочил из палаты, бормоча что-то про сумасшедших гениев и преступную халатность, которая закончится судом.

Анна подошла ближе, брезгливо обходя лужи на полу.

— Ему правда не нужна срочная помощь? Он же почти без сознания! Может, хотя бы капельницу поставить? — осторожно спросила она.

Я проверил витальные показатели. Пульс — сто двадцать ударов в минуту. Тахикардия, но не критическая. Артериальное давление — сто шестьдесят на сто.

Повышено из-за внутричерепного давления, но пока терпимо. Дыхание — шестнадцать в минуту. В пределах нормы.

— Он дышит, — ответил я с той некромантской прямотой, за которую меня в прошлой жизни называли бессердечным. — Значит, с ним всё в относительном порядке. У нас есть время, чтобы разобраться.

По крайней мере, в потоках его Живы я вижу запас прочности ещё минут на двадцать. Если не будет резкого ухудшения.

— Вы всегда такой… хладнокровный? — спросила Анна, и в её голосе была странная смесь восхищения и ужаса. — Как вы можете быть таким спокойным, когда человек умирает?

— Он не умирает, а находится в тяжёлом, но стабильном состоянии, — поправил я. — А паника убивает пациентов чаще, чем любые болезни. Врач, который паникует — это приговор больному.

Я повернулся к другой медсестре, которая как раз заканчивала домывать пол.

— Девушка, поставьте катетер Фолея. При таком состоянии сознания может быть непроизвольное мочеиспускание, — распорядился я.

— Сейчас сделаю, — она отложила тряпку, её движения были чёткими и профессиональными. Она, в отличие от Костика, не паниковала. Она просто делала свою работу.

Ценное качество.

Костик влетел в палату как ураган, размахивая папкой со снимками, словно это был победный штандарт.

— Вот! Вот ваши снимки! Теперь смотрите и убедитесь! — он с грохотом шлёпнул папку на столик у окна, вытащил чёрные глянцевые листы и начал почти яростно тыкать в них пальцем. — Смотрите сюда! Правая височная доля, медиобазальные отделы! Классический абсцесс мозга!

Я взял снимок и поднёс его к окну. Дневной свет проходил через плёнку, делая изображение идеально чётким.

Действительно, картина выглядела как образцово-показательный абсцесс. Кольцевидное образование размером около полутора сантиметров с ярким накоплением контрастного вещества по периферии.

— Видите? — Костик водил пальцем по снимку, его голос дрожал от смеси паники и торжества правоты. — Кольцевидное усиление сигнала — это капсула абсцесса! Зона перифокального отёка вокруг — это реакция мозговой ткани! Гипоинтенсивный, тёмный центр — это гнойное содержимое!

Он достал вчерашние снимки для сравнения.

— И смотрите — вчера диаметр был двенадцать миллиметров, сегодня уже четырнадцать! Я специально повторил снимки утром! Абсцесс растёт! Он растёт, Святослав! Нужно срочно дренировать, пока он не прорвался в желудочки мозга! Это будет катастрофа! — на повышенных тонах закончил он.

Я молча изучал снимки. Да, похоже на абсцесс. Очень похоже. Любой студент третьего курса, не задумываясь, поставил бы такой диагноз и побежал бы звать нейрохирурга.

Но что-то меня смущало. Какая-то деталь, почти невидимая, выбивалась из этой идеальной, классической картины. Как фальшивая нота в безупречной симфонии.

— Дайте лупу, — попросил я.

— Зачем вам лупа? — удивился Костик. — Тут и без увеличения всё прекрасно видно! Время уходит!

— Лупу, Костик. Немедленно.

— Сестра! — крикнул он через плечо. — Принесите увеличительное стекло из процедурного кабинета!

Девушка принесла большую лупу в тяжёлой металлической оправе — такими обычно рассматривают мелкие детали на коже.

Я навёл её на самый центр кольцевидного образования и начал внимательно, миллиметр за миллиметром изучать изображение.

Что-то здесь не так.

Я медленно водил лупой по снимку. Абсцесс, гнойник должен иметь однородное содержимое в центре. Мутную, серую массу. А тут…

В самом центре тёмного «кольца», почти неразличимая без увеличения, находилась крошечная, ослепительно-яркая точка. Не просто уплотнение ткани или артефакт съёмки.

Чёткая, структурированная точка размером меньше миллиметра. На снимке она выглядела как одинокая белая песчинка на чёрном бархате.

Я присмотрелся внимательнее.

Это же… Погоди-ка…

Сколекс!

Головка паразита! Вот почему некромантское зрение не могло его нормально разглядеть — он был живым! Живым, как и его носитель, и моя сила, настроенная на смерть, просто проходила сквозь него, видя лишь последствия его жизнедеятельности!

Я отложил лупу и повернулся к Костику, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Это не абсцесс, Костик.

— ЧТО?! — он чуть не подпрыгнул. — Да вы посмотрите! Это же классическая картина! Из учебника! Любой студент-медик скажет! Любой профессор подтвердит!

— А это ты видишь? — я ткнул пальцем точно в центр образования. — Вот эту точку?

Костик наклонился над снимком, прищурился.

— Ну… вижу. Какая-то белая крупинка. Наверное, артефакт съёмки? Или кальцинат?

— Это называется «симптом дырки с точкой», — терпеливо объяснил я, слова профессора Зильберштейна из учебника. — Патогномоничный, то есть стопроцентно специфичный признак нейроцистицеркоза.

— Нейро… чего? — Костик моргнул, его мозг явно не был готов к такому повороту.

— Нейроцистицеркоза. Это не гной, Костик. Это циста, пузырь с личинкой свиного цепня внутри. А та самая белая точка, которую ты принял за артефакт — это сколекс, головка паразита с крючьями, которыми он цепляется за мозговую ткань. Она видна не всегда, только если личинка расположена определённым образом. Но если она видна — диагноз однозначный.

Я смотрел на его ошеломлённое лицо. Вот он, момент истины.

Момент, когда интуиция, подкреплённая забытыми знаниями, побеждает слепое следование протоколам.

Он видел абсцесс. А я увидел червя. И в этом была вся разница между хорошим врачом и… мной.

В палате воцарилась мёртвая тишина. Слышно было только хриплое дыхание Выборгова и монотонное капанье воды из неплотно закрытого крана в углу.

Костик открывал и закрывал рот, как карп, выброшенный на берег. Медсестра выронила катетер, который со звоном упал на кафельный пол. Даже Анна, стоявшая у двери, ахнула, прижав ладонь ко рту.

— Свиной… цепень? — наконец выдавил из себя Костик. — В МОЗГУ?!

— Точнее, его личиночная стадия — цистицерк, — поправил я. — Финна свиного цепня, если использовать правильную медицинскую терминологию.

— Но… но как? — медсестра подняла катетер дрожащими руками. — Как глист мог попасть в голову?

— Классический путь заражения, — я перешёл в режим лектора, мой голос стал ровным и отстранённым. — Пациент съел плохо прожаренную свинину, заражённую яйцами паразита. Или немытые овощи, удобренные свиным навозом. Яйца попали в желудок, кислота растворила их оболочку, и из них вылупились онкосферы — микроскопические личинки с крючьями. Они пробурили стенку кишечника, попали в кровоток и разнеслись по всему организму. Большинство погибло, но одна, самая удачливая, добралась до мозга и засела в височной доле.

— И сколько она там сидела? — спросила Анна, её голос был едва слышен.

— Судя по размеру кисты и степени кальцификации её стенки — года два-три, может, даже больше. Она могла сидеть там всю жизнь, не вызывая никаких симптомов. Но что-то спровоцировало воспаление. Что-то нарушило хрупкий баланс. Возможно…

Я повернулся к Костику.

— Ты назначал ему антибиотики? — уточнил я.

— Да, цефтриаксон и метронидазол… — он побледнел, начиная понимать. — Это… это из-за антибиотиков?

— Вероятно. Антибиотики не действуют на самого паразита, но могут вызвать гибель микроорганизмов вокруг кисты. Это провоцирует мощную воспалительную реакцию. Отёк усилился, внутричерепное давление резко выросло — отсюда и все симптомы.

Я смотрел на их шокированные лица.

Вот она, ирония медицины. Иногда самое правильное, самое логичное лечение, основанное на неверном диагнозе, становится смертельнее самой болезни.

И только способность увидеть то, что скрыто от других, может спасти. Способность увидеть маленькую белую точку.

Я отошёл от койки, чувствуя то приятное удовлетворение, которое испытывает часовщик, нашедший поломку в сложном механизме.

Диагноз был поставлен. Теперь оставалось лишь назначить правильное лечение.

— Итак, план действий. Первое — немедленно отменить все антибиотики. Они только ухудшают ситуацию, подливая масла в огонь воспаления, — начал я.

— Но… — начал было Костик, всё ещё цепляясь за привычную схему лечения.

— Никаких «но». Второе — начать мощную противоотёчную терапию. Дексаметазон, шестнадцать миллиграммов внутривенно струйно, прямо сейчас. Затем по четыре миллиграмма каждые шесть часов, внутримышечно.

Медсестра с деловитым видом достала блокнот и начала быстро записывать назначения.

— Третье — после того как мы снимем острый отёк, примерно через сутки-двое начнём противопаразитарную терапию. Альбендазол, пятнадцать миллиграммов на килограмм массы тела в сутки, разделить на два приёма. Курс — двадцать восемь дней.

— А оперировать? — спросил Костик. — Разве паразита не нужно удалить хирургически?

— Только в крайнем случае, — ответил я. — Если консервативная терапия не поможет или возникнут осложнения. Операция на мозге — это всегда колоссальный риск. Кровотечение, инфекция, случайное повреждение жизненно важных структур. А медикаментозное лечение нейроцистицеркоза, по статистике, эффективно в восьмидесяти процентах случаев.

— Восемьдесят процентов — это не сто, — заметила Анна, снова проявляя свою прагматичную натуру.

— В медицине, Анна Алексеевна, стопроцентных гарантий не бывает, — ответил я, глядя на неё. — Но восемьдесят процентов успеха при консервативном лечении против как минимум пяти процентов летальности при открытой операции на мозге — по-моему, выбор очевиден.

Я направился к двери.

— Костик, вызывай инфекциониста на консультацию. Для протокола. Скажи, что диагноз — нейроцистицеркоз правой височной доли, осложнённый выраженным перифокальным отёком. И назначай дексаметазон немедленно, не теряй ни минуты. Отёк нужно снимать срочно, — велел я.

— Есть! — он бросился к телефону, его паника сменилась деловой суетой.

— И ещё, — добавил я уже у выхода. — Назначь маннитол, сто миллилитров двадцатипроцентного раствора, внутривенно капельно. Для дополнительного осмотического диуретического эффекта.

Костик озадаченно посмотрел на меня, но кивнул. Маннитол — мощное противоотёчное, которое вытягивает лишнюю воду из тканей мозга.

Это был мой контрольный выстрел по отёку. Я не собирался оставлять этому паразиту ни единого шанса. Сегодня он проиграл.

Я вышел из палаты, чувствуя приятную усталость и глубокое удовлетворение.

Хорошая работа.

Некромантия помогла заметить аномалию — живое существо там, где его быть не должно. А медицинские знания, которые я получил из конспектов и учебников, позволили правильно интерпретировать эту находку.

Синтез тёмного искусства и науки. Идеальный симбиоз. Возможно, это проклятье — не просто клетка. Возможно, это… что-то большее.

В Сосуде осталось двадцать пять процентов Живы. Диагностика потребовала усилий, но пациент будет жить, а значит, проклятье временно удовлетворено.

Анна догнала меня в коридоре. Стук её каблуков эхом отдавался от стен, нарушая тишину моего триумфа.

— Доктор Пирогов! Подождите!

Я остановился.

— Да, Анна Алексеевна?

— Это было… невероятно! — в её глазах горел неподдельный, почти детский восторг. — Вы увидели то, что все остальные пропустили! Такую крошечную, микроскопическую деталь! Точку размером с булавочную головку!

— Дьявол кроется в деталях, — философски заметил я. — В медицине особенно. Одна упущенная мелочь может стоить жизни.

— Вы не просто врач, — она смотрела на меня с каким-то новым выражением, которое я не мог до конца расшифровать. — Вы… артист своего дела. Виртуоз. Как скрипач, который слышит одну фальшивую ноту в оркестре из ста инструментов.

Интересное сравнение. И довольно точное. Хотя в прошлой жизни меня сравнивали скорее с дирижёром. Оркестра мертвецов.

— Вы преувеличиваете, — сказал я вслух.

— Нисколько! И знаете что? Я увидела именно то, что хотела увидеть. Как вы работаете, как думаете, как принимаете решения.

Она подошла ближе — достаточно близко, чтобы я почувствовал тонкий аромат её духов. Французские, дорогие, с нотками жасмина и бергамота.

— И у меня есть к вам предложение, от которого, я уверена, вы не сможете отказаться, — хитро улыбнулась она.

Глава 10

— Прямо-таки не смогу? — я приподнял бровь. — Это звучит как угроза.

— Это звучит как обещание, — она улыбнулась, и в её глазах мелькнули озорные искорки. — Обещание чего-то невероятно выгодного. Для вас.

Предложение, от которого я не смогу отказаться? Интересный выбор слов.

Больше подходит для разговора с ростовщиком в тёмной подворотне, чем для больничного коридора.

Она играет в игру. Что ж, хорошо. Я люблю игры

— И насколько я неспособен отказаться? Абсолютно? Категорически?

— Совершенно полностью и окончательно! — она рассмеялась, и этот смех, звонкий и уверенный, привлёк внимание пробегавшей мимо медсестры. — Я уверена на все сто процентов!

— Ну что ж, давайте проверим ваше чудо-предложение.

— О нет! — она покачала головой, и её каштановые локоны качнулись в такт. — Не здесь. Не в этом больничном коридоре. Такие предложения требуют соответствующей обстановки.

Она сделала паузу, глядя мне прямо в глаза.

— Давайте встретимся вечером в более подходящем месте. Знаете ресторан «Славянский базар» на Никольской?

«Славянский базар». Разумеется, знаю.

Не какое-нибудь тихое кафе. Самая дорогая и аристократическая сцена во всей Москве. Место, где за тарелкой стерляди заключаются сделки и создаются или рушатся репутации. Это уже не просто приглашение на ужин, а демонстрация статуса.

— Конечно, знаю. Но…

— Восемь вечера, — перебила она, не давая мне возможности отказаться. Похвальное рвение. — Я забронирую отдельную комнату. Поужинаем, выпьем хорошего вина, и я расскажу о своём предложении.

Провести вечер в компании красивой, умной и явно заинтересованной мной аристократки. В роскошном ресторане. За отличным ужином. Заманчивое предложение. Очень заманчивое.

Но…

Образ взбешённого призрака, в ярости бьющегося о серебряный барьер на моей кухне, вспыхнул в памяти.

Магический круг был временной мерой. Барьер продержится до полуночи, может, чуть дольше. Если я не разберусь с ним сегодня, он вырвется.

И разъярённый дух гвардейского офицера, разгуливающий по центру Москвы, привлечёт то внимание, которого я категорически не мог себе позволить.

— Я бы с огромным удовольствием, — сказал я с самым искренним сожалением, на какое был способен. — Но у меня сегодня у бабушки именины. Обещал навестить, не могу подвести старушку.

— Бабушка? — Анна прищурилась, её взгляд стал подозрительным. — У вас есть бабушка в Москве? Вы же не москвич.

Ложь далась легко. Хорошая ложь, как и хороший диагноз, строится на деталях.

— Дальняя родственница по материнской линии. Я зову её бабушкой, хотя формально она мне двоюродная тётка отца. Ей восемьдесят два года, живёт одна, я единственный, кто её навещает.

— И что, никак нельзя перенести? — она явно расстроилась. Её идеальный план дал сбой.

— Именины — раз в год. Да и старушка может не дожить до следующих — у неё сердце шалит.

— Хорошо, — Анна тяжело вздохнула, но быстро взяла себя в руки. — Семья важнее. Это даже похвально, в наше время мало кто помнит о стариках. Тогда завтра?

Вы меня удивляете, Анна Алексеевна.

— Ценю и восхищаюсь вашим напором. Завтра так завтра.

— Прекрасно! — она мгновенно повеселела. — То же время и место — восемь вечера, «Славянский базар».

Она достала из изящной сумочки визитную карточку.

— Вот мой личный номер. Позвоните, если что-то изменится. Ваш номер я уже знаю — отец дал. Точнее, я выпросила, — она подмигнула. — Скину детали завтра утром.

Развернувшись, она пошла к выходу. И я не мог не заметить, что её бёдра покачивались чуть сильнее, чем того требовала обычная ходьба. Классический женский манёвр — уходя, убедиться, что мужчине есть на что посмотреть.

Но она напрочь забыла, что уже давала мне такую визитку. Или нет?

Я посмотрел на кусок дорогого картона у себя в руке. Сравнил его с тем, что был у меня забит в телефоне. Он был другим. Графиня Бестужева действительно дала свой личный номер.

Вот это девушка. Сильная, целеустремлённая, красивая, умная. Знает, чего хочет, и не стесняется этого добиваться. В моей прошлой жизни женщины вроде неё становились либо великими королевами, объединяющими нации своей волей… либо опаснейшими врагами, плетущими интриги в тени.

Я направился в ординаторскую, чтобы наконец оформить историю болезни Выборгова, когда заметил фигуру у двери.

Волков. Стоял, прислонившись к стене, явно поджидая меня.

Но что-то было не так. Никакой враждебности в позе. Наоборот, сутулые плечи, опущенный взгляд, руки сложены перед собой как у провинившегося школьника перед кабинетом директора.

Что за метаморфоза? Ещё вчера он смотрел волком, готовым вцепиться в горло. А сегодня — кроткий агнец.

Нет, не агнец. Побитая собака, которая ждёт, ударит хозяин или бросит кусок.

— Святослав Игоревич, — он отлепился от стены, когда я подошёл. — Можно вас на минуту? Если вы не слишком заняты, конечно.

Голос был тихий, а интонации — заискивающие. Полная противоположность его обычному высокомерию.

— Слушаю вас, коллега, — я остановился.

— Тут такое дело… — он замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Немного неловко, но… Пётр Александрович, наш новый главврач, вызвал меня на днях.

— И?

— Он распорядился, чтобы мы с вами работали в паре. Сказал, что вы — ведущий специалист, а я должен… — он сглотнул, словно проглатывая комок унижения, — …учиться у вас. Перенимать опыт.

— Правда? — я изобразил лёгкое, вежливое удивление. — Первый раз слышу. Пётр Александрович мне ничего не говорил.

Конечно, говорил. Но пусть думает, что это решение Сомова, а не часть моей игры.

Пусть чувствует себя пешкой, которую двигает начальство, а не я. Так он будет более предсказуем. И более безопасен.

— Он сказал, что сам вас уведомит, но раз мы встретились… — Волков полез во внутренний карман халата. — Вот, официальный приказ. С подписью и печатью.

Я взял сложенный вчетверо лист, развернул. Действительно, приказ номер семнадцать от сегодняшнего числа.

Подпись Сомова, гербовая печать клиники. Всё по форме.

Это была публичная порка. Официальный документ, опускающий его, аристократа и протеже Морозова, до уровня моего личного ассистента.

Сомов дал мне поводок. Короткий, официальный, заверенный печатью. И теперь эта змея будет шипеть только по моей команде.

Однако интуиция покоя не давала. Чего Волков был такой кроткий? Любой другой на его месте с таким характером рвал все в клочья и метал бы молнии.

А значит это…

Подстава.

Волков ненавидит меня. Эта ненависть — одна из немногих предсказуемых величин в этом хаотичном мире. И вот этот человек, чьё эго было растоптано и униженно, мирится с тем, что он мой ученик?

Бред.

Перемена была слишком резкой, слишком театральной. Волк не стал овцой. Он просто натянул на себя плохо выделанную овечью шкуру. И теперь он блеял, ожидая, что я поверю в его превращение.

И у него лишь несколько вариантов игры.

Первый, самый простой: подставить меня. Найти безнадёжного пациента, передать его мне под ответственность, а когда тот неизбежно умрёт, свалить всё на мои «неортодоксальные методы».

Второй: интеллектуальное воровство. Он приносит мне сложный случай, который не может разгадать сам. Наблюдает, как я работаю, запоминает мой диагноз и методику, а затем представляет всё это Рудакову как своё собственное гениальное озарение.

И третий, наиболее вероятный: он не играет в свою игру. Он — ищейка, а Рудаков — охотник. Его прислали вынюхать любую слабость, любое отклонение от правил, любой намёк на ту «магию», слухи о которой уже наверняка ползли по клинике.

— Что ж, раз главврач распорядился, — сказал я спокойно, возвращая ему бумагу. — Будем работать вместе. Когда начинаем?

— Хоть прямо сейчас! — он изобразил такой энтузиазм, что ему мог бы позавидовать актёр императорского театра. — У меня как раз есть сложный случай. Женщина, тридцать два года, периодические обмороки неясной этиологии. Третий раз за месяц к нам поступает.

— Интересно. Что показывают анализы?

— В том-то и дело — всё в норме! — Волков развёл руками. — Кровь чистая, моча без патологии, ЭКГ как у космонавта. Давление стабильное — сто двадцать на восемьдесят. А она падает в обмороки по три-четыре раза в неделю!

Он так рвался показать мне именно эту пациентку. Значит, это и есть его ловушка. Или его загадка, которую он надеется решить за мой счёт.

— Давайте посмотрим вашу загадочную пациентку, — согласился я.

Сыграю роль наставника. Позволю ему думать, что его жалкий спектакль работает.

Палата номер восемь располагалась в женском отделении. Четыре койки, три из которых были заняты. У окна лежала наша пациентка — худая до болезненности женщина с землистым цветом лица и глубокими тёмными кругами под глазами.

Она была не просто уставшей. Она была истощённой.

— Марфа Степановна Козлова, — представил Волков, с деловитым видом раскрывая историю болезни. — Тридцать два года, замужем, двое детей. Работает белошвейкой на фабрике Коростелевых. Жалобы на внезапные обмороки без каких-либо предвестников.

Я подошёл к кровати.

— Здравствуйте, Марфа Степановна. Я доктор Пирогов. Расскажите, как именно происходят эти обмороки?

— Ой, доктор, — она говорила слабым, едва слышным голосом. — Страшное дело! Иду себе по улице или дома хлопочу, и вдруг — темнота! Очнусь — лежу на асфальте, а надо мной люди столпились.

— Были какие-то симптомы? Головокружение, тошнота, потемнение в глазах?

— Нет, ничего! Просто раз — и всё!

Я активировал диагностическое зрение, маскируя это под обычный врачебный осмотр. Проверил её пульс на запястье, приподнял веки, чтобы посмотреть на зрачки, провёл пальпацию лимфоузлов на шее.

Потоки Живы в её теле были… необычными.

Не патологическими в прямом смысле. Они не были заблокированы, как при тромбе, или хаотичными, как при инфекции. Они были… заторможенными.

Словно река, в которую насыпали песка. Она всё ещё текла, но медленно, вяло, с трудом преодолевая невидимое сопротивление.

— Вы что-нибудь принимаете, Марфа Степановна? — спросил я. — Лекарства, капли, порошки?

— Нет, доктор, ничего не принимаю! — она даже обиделась. — Я не из тех, кто по докторам бегает да пилюли глотает!

Но потоки её Живы говорили об обратном.

Я отчётливо видел следы химического воздействия на её центральную нервную систему. Что-то регулярно, методично угнетало её мозговую активность.

Не сильный яд. Скорее, медленно действующий седатив.

— А травяные сборы? — продолжил я. — Может, чаи для успокоения? Или от бессонницы?

Женщина густо покраснела и отвела взгляд.

— Ну… это же не лекарство…

— Что именно вы пьёте?

— Соседка даёт отвар. Тётка Фрося, знахарка наша дворовая. Говорит, для спокойствия нервов хорошо. А у меня нервы-то слабые, муж пьёт, дети шалят…

— Как часто пьёте этот отвар?

— Да каждый день по три раза. Утром, в обед и вечером. Тётка Фрося сказала — пить, пока нервы не успокоятся.

— И после этого отвара вы теряете сознание?

— Нет, вы что… — она задумалась. — Вообще никак не связано. Через час-два бывает приходит. Это же травки, не химия какая!

Вот и вся разгадка.

Простая, банальная и до смешного предсказуемая. Классическая передозировка седативным травяным сбором. Наверняка там белена, дурман или что-то подобное.

Тётка Фрося, в своём невежественном рвении, переборщила с концентрацией и вместо лёгкого успокоительного создала яд медленного действия. А моя пациентка, как и миллионы таких же, свято верила в «безопасность» травок.

— Марфа Степановна, — сказал я твёрдо. — Прекратите пить этот отвар. Совсем. Выбросьте всё, что вам дала эта соседка.

— Но тётка Фрося сказала…

— Тётка Фрося не врач. Она не знает ни дозировок, ни противопоказаний, ни побочных эффектов. А я — врач с дипломом и опытом. И я говорю вам: никаких отваров! Ваши обмороки — это отравление травами. Лёгкое, но регулярное.

— Отравление?! — она всплеснула руками. — Да как же так? Тётка Фрося всю нашу округу лечит!

— И сколько человек от её лечения в больницу попало? — строго спросил я.

Она задумалась, загибая пальцы.

— Ну… Машка-прачка в прошлом месяце с какой-то сыпью лежала… И дворник Семён с поносом… И ещё…

— Достаточно, — я прервал это перечисление жертв народного целительства. — Никаких знахарских отваров. Если вам нужно успокоительное — приходите в клинику, я выпишу вам настойку валерианы. В правильной, безопасной дозировке.

Волков смотрел на меня с плохо скрываемым восхищением, которое граничило с плохо скрываемой завистью.

— Гениально! Да вы просто гений! Я три дня бился над этим диагнозом! Все анализы перепроверил, даже консультацию у невропатолога просил!

Конечно, бился.

Я готов был поспорить, что он догадался о самолечении в первый же день. Но он ждал меня, чтобы я решил эту задачку. А затем либо приписал бы этот успех себе, либо использовал бы моё решение как-то иначе.

Только как? Нужно ждать развития событий. Финал этого спектакля расставит всё по местам.

— Это опыт, коллега, — сказал я. — Первое правило диагноста — всегда спрашивать о самолечении. Люди не считают травы лекарством и часто скрывают их приём.

— Научите меня! — он изобразил такое рвение, что мог бы получить главную роль в студенческом спектакле.

Ага, конечно. Научился бы, а потом использовал бы это против меня же.

— Как-нибудь потом, коллега. У меня ещё дела.

Я медленно развернулся и вышел из палаты.

Он определённо что-то задумал. Но что? В любом случае, нужно было быть начеку. Но пока я буду играть роль доброго, немного снисходительного наставника.

Держи друзей близко, а врагов — ещё ближе. Древняя мудрость. И всегда знай, что задумал твой враг, прежде чем он нанесёт удар.

В пять часов вечера я покинул клинику.

Работа была закончена, пациенты стабилизированы, враги временно нейтрализованы. Теперь можно было заняться личными делами.

А точнее — подготовкой к вечернему сеансу экзорцизма на собственной кухне. Ведь дома меня ждал мой прозрачный и очень нетерпеливый питомец.

Магазинчик Шмыгина располагался в кривом переулке недалеко от Сухаревской башни.

Вывеска давно покосилась, а витрина была завешена. Обычный прохожий прошёл бы мимо, не заметив.

Колокольчик над дверью жалобно звякнул, когда я вошёл. Густой запах пыли, старых книг и чего-то неуловимо-озонового. Запах активной магии ударил в нос.

Шмыгин сидел за своим заваленным свитками прилавком, изучая через большую лупу какой-то позеленевший от времени амулет. Услышав звонок, он поднял голову.

И увидел меня.

Реакция была мгновенной и комичной. Он подскочил так резко, что опрокинул стул и инстинктивно схватился за пах, прикрывая своё драгоценное хозяйство обеими руками.

— А! ЭТО ВЫ! Я… я ничего плохого не делал! Клянусь! Никаких больше псов! Никаких подстав! Никаких подделок! — завопил он.

— Успокойтесь, — я поднял руки в примиряющем жесте. — Я не охотник за вашими бубенцами же. И не палач из тайной канцелярии. Мне просто нужен катализатор для ритуала.

— Ка… катализатор? — он немного расслабился, но руки от паха убирать не спешил. — Какой именно? У меня много разных…

— Кристалл фокусировки. Третьего класса чистоты будет достаточно. Для ритуала связывания духа.

— Связывания духа? — он покосился на меня с новым витком подозрения. — Это же… это же некромантия…

— Это экзорцизм, — спокойно соврал я. — Изгнание беспокойного, агрессивного духа из жилого помещения. Благое, общественно-полезное дело.

— А, ну если экзорцизм… — Шмыгин, не выпуская меня из виду, одной рукой полез под прилавок, второй продолжая защищать промежность. — Есть хороший кристалл! Чистейший горный кварц, без единой примеси! Идеально подойдёт для вашего… благого дела.

Он достал из бархатного мешочка прозрачный кристалл размером с грецкий орех. Грани были идеально отполированы, а внутри — ни единого дефекта, ни одной трещинки.

— Отличный экземпляр, — одобрил я. — Сколько?

— Для вас — бесплатно! — затараторил он. — После того, как вы… и мой пес! В общем, забирайте так. За счет заведения.

Он не лгал. Ужас, который он испытал, был искренним. И благодарность — тоже. Но бизнес есть бизнес.

— Стоп, — я поднял руку. — Шмыгин, давайте без сантиментов. Будете всем раздавать товар бесплатно — через неделю разоритесь и пойдёте по миру с сумой.

— Но я хочу отблагодарить!

— Тогда сделайте скидку. Но разумную. Сколько обычная цена?

— Пятьсот рублей, — неохотно признался он.

— Вот и возьмите четыреста. Скидка в двадцать процентов — это щедро, но не разорительно.

Я положил на прилавок четыре хрустящие купюры.

— Может, все же триста… — начал было он, его торговая натура взяла своё.

— Четыреста, — твёрдо сказал я. — Это окончательная цена. Вы получаете прибыль. Я получаю скидку. Все довольны.

Шмыгин посмотрел на деньги, потом на меня, и его крысиное лицо расплылось в довольной улыбке.

— Вот это правильный подход к делу! — обрадовался он, сгребая купюры. — Спасибо, доктор! С вами приятно иметь дело! Не то что с некоторыми — требуют всё бесплатно, а потом ещё и жалуются!

Он понял правила игры. Я был не просто клиентом.

Я был… патроном. Тем, кто не грабит, но и не позволяет садиться себе на шею. Это была основа для долгих и продуктивных деловых отношений.

— Кстати, — я понизил голос. — Как там ваша собачка?

— Хворает! — он опустил плечи. — После того… столкновения с невидимкой сама не своя.

— И как это проявляется?

— Лежит целыми днями и смотрит в одну точку. Раньше был такой активный, дружелюбный пес.

— Охотно верю. Ест? Пьет?

— Это да! Аппетит как и был раньше.

— Вот и славно, — кивнул я. — Значит, у вашей собачки банальная депрессия. Не каждый день проигрываешь воздуху. Это пройдет! До свидания.

С этими словами я развернулся и вышел из лавки.

У меня был катализатор для ритуала. И лояльный, запуганный до смерти поставщик.

День определённо удался.

Дома меня встретил крайне взволнованный Костомар. Он метался по прихожей как тигр в клетке, размахивая костяными руками.

— Я ем грунт! Я ем грунт! Я ем грунт! — его голос, обычно ровный, звучал почти панически.

— Что случилось? Спокойнее!

Он схватил меня за руку своей холодной костяной ладонью и потащил на кухню, продолжая причитать.

— Я ем грунт! Я ем грунт!

— Да что же такое-то?

На пороге кухни я замер.

Магический круг, который должен был надёжно удерживать призрака ещё минимум до полуночи, трещал по швам. Серебряные линии рун тускло мерцали и искрили, как проводка перед коротким замыканием.

А из круга…

Призрачная рука торчала из самого барьера, пробив его, как кулак пробивает гнилую ткань. Полупрозрачная, с длинными, почти звериными когтями, она яростно размахивала в воздухе, пытаясь дотянуться до чего-нибудь.

Так, значит, пациент решил ускорить процедуру.

— Ну отлично, — констатировал я. — Сам наружу просится. Знаешь что? Это даже упрощает дело.

Я достал из кармана купленный кристалл-катализатор. Его холодные грани приятно легли в ладонь.

— Костомар, отключай барьер.

— Я ем грунт?! — он в ужасе замотал головой, отступая к двери. «Вы с ума сошли?!»

— Отключай, говорю!

— Я ем грунт! Я ем грунт! — он явно протестовал всеми фибрами своей костяной души. «Он же нас убьёт!»

— Ты стал слишком мягким в этом мире! — я нахмурился. — Где мой боевой капитан? Где воин, который не боялся целой армии живых? Где тот, кто в одиночку штурмовал крепости и не отступал перед превосходящими силами противника?

Костомар обиделся.

Я увидел это по тому, как он выпрямился, гордо вскинул череп и проворчал что-то, что явно было костяным эквивалентом: «Да пошёл ты!»

Но к кругу он подошёл. Медленно, с явной неохотой, он начал стирать ногой внешние, замыкающие руны, разрывая контур.

Последняя серебряная черта исчезла.

Барьер погас.

На секунду в кухне воцарилась абсолютная тишина. Призрак замер, словно не веря в свою свободу. Его полупрозрачная фигура колыхалась, как мираж в жаркий день.

А потом…

— ВРРРРААААААААА!!!

Беззвучный, но осязаемый вопль ненависти ударил по моим ментальным щитам, и призрак гвардейского офицера бросился на меня.

Глава 11

Призрак нёсся на меня, как разъярённый бык на тореадора. Его полупрозрачное тело растягивалось в воздухе, длинные руки тянулись к моему горлу.

В глазах-провалах плясало алое пламя такой мощи, что казалось: воздух вокруг них дрожит от жара.

— УБЬЮ! РАСТЕРЗАЮ! УНИЧТОЖУ! — его вопль заставил оконные стёкла вибрировать.

Моей реакцией был не страх.

Это был отстранённый интерес диагноста, наблюдающего за особенно бурным проявлением симптома. Я оставался предельно спокоен.

Классический призрак-берсерк.

Все высшие функции подавлены, осталась лишь ярость. Оставалось всё ещё загадкой, что могло довести дух капитана императорской гвардии до такого примитивного состояния?

Я достал из кармана кристалл фокусировки.

Прозрачный кварц размером с грецкий орех лежал в моей ладони, холодный и прозрачный. Но стоило мне направить в него тонкую, контролируемую струйку своей силы, как он пробудился.

Холодный голубой свет расцвёл в его кристаллической решётке.

Призрак был уже в полуметре от меня. Я чувствовал исходящий от него могильный холод, от которого на коже выступил иней.

— Да будет дух связан! Через кристалл я связываю тебя! — произнёс я формулу. Мой голос был спокойным.

Кристалл в моей руке вспыхнул ослепительно ярко.

Из него вырвалась целая сеть серебристо-голубых нитей, невидимых обычному глазу, но пылающих в моём некромантском зрении.

Они не были физическими верёвками. Это были цепи чистой воли, которые, как лассо, обвили эфирные конечности призрака, его торс и шею и дёрнули назад.

Призрак остановился так резко, словно врезался в невидимую стену.

Его руки замерли в воздухе так близко, что я мог разглядеть на их кончиках слабые, призрачные царапины — следы прошлых жертв, возможно. Они замерли в сантиметре от моего лица.

— ААААРРРГХХХ! — его рёв снова разнесся по квартире. — ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ, СМЕРТНЫЙ?!

— Привязал тебя к кристаллу фокусировки третьего класса, — спокойно объяснил я, отступая на шаг и покачивая светящимся кварцем, как маятником. — Теперь ты не можешь удалиться от него больше чем на три метра. И, что важнее – не можешь атаковать того, кто держит кристалл. Базовая некромантия, капитан. Ничего особенного.

— ОТПУСТИ МЕНЯ!

— Нет.

Призрак начал метаться по кухне, как пойманный зверь, отчаянно пытаясь найти лазейку в своих невидимых путах.

Он бросался влево — магическая цепь, натянувшись, с силой дёргала его обратно. Кидался вправо — тот же самый результат.

Пытался взлететь к потолку — притягивался обратно, как нелепая игрушка йо-йо.

Я медленно начал обходить его по часовой стрелке, держа кристалл на вытянутой руке.

Призрак был вынужден поворачиваться следом, и мы закружились в странном, жутковатом танце.

Я — ведущий партнёр, неторопливо идущий по кругу. Он — ведомый, яростно крутящийся в центре, пытаясь не упускать меня из виду и одновременно найти способ вырваться из моего контроля.

— Я ем грунт? Я ем грунт? — встревоженно забормотал Костомар. «Что происходит? Это нормально?»

— Всё под контролем, — заверил я его, продолжая кружить вокруг взбешённого духа. — Это нормальная реакция свежепривязанного призрака. Стадия отрицания и гнева. Через несколько минут он перейдёт в стадию торга, потом депрессии, и наконец — принятия.

— НИКОГДА! — проревел призрак, делая очередную отчаянную попытку прорыва. — Я БУДУ БИТЬСЯ ВЕЧНОСТЬ!

— Вечность — это долго, — философски заметил я. — Даже для призрака. Кстати, ты тратишь свою эктоплазматическую энергию с угрожающей скоростью. При таком темпе ты истощишься минут через пять.

Это не было угрозой. Я видел своим некромантским зрением, как его призрачная субстанция, до этого плотная и яркая, начинает тускнеть.

Яростные, бессмысленные попытки вырваться высасывали его силы быстрее, чем он мог восстановить их из окружающего пространства.

Он сжигал сам себя.

— Я ем грунт! — Костомар показал костлявым пальцем на кухонную дверь, явно предлагая стратегическое отступление.

— Никуда не уходим, — твёрдо сказал я. — Нужно довести ритуал до конца. Иначе он так и останется берсерком, только привязанным. А мне нужен разумный помощник, а не бешеная собака на цепи.

Его ярость была не просто эмоцией. Это был симптом. Симптом глубокой, застарелой травмы. И как любой хороший врач, я знал: чтобы вылечить болезнь, нужно сначала понять её причину.

А для этого пациент должен быть в сознании. И готов к диалогу.

Время для шоковой терапии.

Прошло ещё три минуты этого безумного танца. Призрак выдыхался.

Его движения стали медленнее, яростные вопли сменились сдавленным рычанием, а зловещее алое свечение потускнело, превратившись в неровное, болезненное мерцание.

Пора переходить ко второй фазе.

Я остановился.

Присел на корточки и провёл ладонью по полу, собирая на пальцы остатки серебряной пыли, из которой состоял разрушенный барьер. Она всё ещё хранила следы магической силы — слабое, холодное покалывание прошло по моей коже.

— Что… что ты делаешь? — призрак временно прекратил свои бессмысленные попытки вырваться, с подозрением наблюдая за моими действиями.

— Заканчиваю ритуал усмирения, — ответил я, доставая из ящика кухни небольшой нож. Одним точным, выверенным движением я сделал неглубокий порез на левой ладони. — Тебе повезло, что я не садист. Мог бы растянуть это удовольствие на пару часов, но мне нужен ты в здравом уме, а не выжженная, безмозглая оболочка.

Тёмная капля моей крови упала на серебряную пыль.

Я добавил к смеси тонкую, контролируемую струйку своей родной некромантской энергии, мысленно перемешивая ингредиенты силой воли. Смесь на моей ладони засветилась тусклым фиолетовым светом.

— Кровная магия?! — призрак в ужасе отшатнулся, пытаясь отлететь как можно дальше, но невидимые цепи удержали его. — Ты тёмный маг!

— Я некромант-любитель и профессиональный врач, — поправил я, скатывая светящуюся смесь в небольшой, липкий шарик. — Или наоборот? В общем, неважно. А кровная магия — это просто инструмент. Всё зависит от того, как его применять. Держись крепче, сейчас будет немного… необычно.

Я размахнулся и метнул фиолетовый сгусток прямо в центр его призрачной фигуры.

Шарик прошёл сквозь призрачную грудь, не встретив сопротивления, и взорвался изнутри мягким, беззвучным фиолетовым облаком.

На секунду вся кухня окрасилась в глубокие розовые тона. Костомар испуганно взвизгнул и закрыл свои пустые глазницы костяными руками.

Призрак выгнулся дугой.

Из его горла вырвался странный звук, в котором смешались и стон агонии, и вздох облегчения.

Фиолетовая дымка обволакивала его со всех сторон, проникая в каждую частицу его эктоплазмы, как лекарство, введённое в кровь.

Я наблюдал через некромантское зрение за происходящими изменениями. Битва превратилась в терапию.

Алое пламя в его глазах-провалах начало угасать, сменяясь спокойным, ровным голубым свечением. Когти, длинные и острые, втягивались обратно, превращаясь в обычные человеческие пальцы.

Искажённое яростью, почти звериное лицо разглаживалось, приобретая осмысленные, аристократические черты. Даже сама его эфирная субстанция меняла консистенцию — из рваной, клочковатой становилась гладкой, плотной и целостной.

Когда фиолетовая дымка окончательно рассеялась, он медленно опустился вниз и сел в старое кухонное кресло. Сел аккуратно, сложил руки на коленях, выпрямил спину. И уставился в одну точку перед собой.

И замер. Полностью.

Даже то лёгкое, едва заметное колыхание, которое свойственно всем призракам, прекратилось. Он стал похож на восковую фигуру. На очень детальную голограмму.

— Эй! — я подошёл и помахал рукой прямо перед его лицом. — Ты меня слышишь? Реагируй!

Ничего. Даже его призрачные зрачки не двигались, следя за моей рукой.

— Алло, призрак! Земля вызывает потусторонний мир! Приём!

Тишина.

— Вот чёрт! — выругался я, отходя на шаг. — Да что же мне всё время попадается хрен знает кто! Даже нормальный призрак попасться не может! Бандиты, метаморфы, главврачи-извращенцы… И этот туда же. А ведь был нормальным берсерком, который крушит всё подряд. Теперь — овощ в кататонии!

— Я ем грунт? Я ем грунт? — с любопытством посмотрел на меня Костомар, подходя ближе мелкими, осторожными шажками. «Он сломался? Совсем?»

Он осторожно протянул свою костяную руку к плечу призрака, но тут же одёрнул, не дотронувшись, словно боясь окончательно повредить хрупкий механизм.

— Ну как сказать, — я почесал затылок. — Он в глубоком эктоплазматическом трансе. Сознание полностью отключилось от внешних раздражителей.

— Я ем грунт? — Костомар изобразил жестами вопрос, показывая на призрака, потом на свой череп, а затем делая быстрое крутящее движение пальцем у виска.

— Нет, он не сошёл с ума. По крайней мере, не больше, чем был до этого. Это защитная реакция на резкое изменение его эфирной структуры. Помнишь демона-библиотекаря Физиракана?

Костомар энергично закивал, его позвонки издали характерный щелчок. Он прекрасно помнил тот случай.

Тогда мы случайно вызвали древнего шумерского призрака во время эксперимента с месопотамским артефактом. Тот тоже впал в полный транс после моей попытки связывания.

— Вот с ним была точно такая же история, — продолжил я, обходя вокруг застывшей фигуры. — После ритуала привязывания впал в кататонию на три дня. Я уж думал, что окончательно его сломал. Еле привёл в чувство.

— Я ем грунт? — Костомар сделал жест, имитирующий вливание чего-то из одной ладони в другую.

— «Как его восстановить?» — перевёл я. — Хороший вопрос. С Физираканом помогло прямое вливание Живы в его эктоплазматическую матрицу. Но это рискованно. Слабый призрак может не выдержать такого концентрированного потока жизни и просто рассыпаться в прах.

Я присмотрелся к застывшему духу внимательнее.

Даже в трансе от него исходила мощная, спрессованная энергетика. Его эктоплазма была плотной, хорошо структурированной, без разрывов.

— Хотя этот явно не обычный. Слишком сильная изначальная энергетика. Военный, судя по остаткам мундира. Причём капитан. А сила призрака часто напрямую зависит от силы воли, которой он обладал при жизни.

— Я ем гру-унт! — Костомар подбадривающе поднял большой палец вверх, его тон был полон оптимизма. «Наш-то точно справится!»

— Думаешь, выдержит? Ну что ж, попробуем. Отойди на всякий случай. Если он взорвётся, эктоплазматические ошмётки потом неделю от стен отскребать придётся.

Я закатал рукава и положил обе руки на полупрозрачные плечи призрака. Холод прошил до самых костей — температура эктоплазмы всегда ниже окружающей среды градусов на десять-двенадцать.

Пальцы начали неметь, но я не убрал их.

Сколько Живы влить?

Я быстро просчитывал варианты. Это была не просто медицинская процедура, а калибровка неизвестного, потенциально нестабильного механизма.

Слишком мало — и импульс просто не пробьёт его ментальный блок. Слишком много — и я перегружу его хрупкую эфирную матрицу, превратив потенциального союзника в горстку светящейся пыли.

Для реанимации человека я бы использовал один-два процента. Но призрак — не человек. Его структура иная, восприимчивость к энергии жизни — в разы выше.

Три процента. Я принял решение. Этого должно хватить для мягкого перезапуска сознания, но не должно повредить саму структуру.

Сконцентрировавшись, я начал медленно, очень осторожно переливать жизненную силу из своего Сосуда в его призрачное тело. Ощущение было странным.

Это было похоже на переливание тёплой, густой воды из одного сосуда в другой, только сосуд-получатель был сделан из чистого льда.

Жива текла по моим рукам золотистыми, едва заметными струйками, видимыми только в моём некромантском зрении. Она проникала в его эктоплазму, растекалась по призрачному телу, как контрастное вещество по сосудам, заполняя пустоты и восстанавливая повреждённые участки его ауры.

Процесс занял около минуты. Я уже начал думать, что мой диагноз был неверным, что ничего не происходит, как вдруг…

Призрак засветился.

Ярким, чистым, почти ослепительным белым светом. Сияние было настолько интенсивным, что мне пришлось зажмуриться. Даже через прикрытые веки я видел, как вся кухня на мгновение залилась светом.

С его полупрозрачной фигуры начала спадать какая-то тёмная, почти материальная плёнка. Она отслаивалась кусками, как скорлупа с варёного яйца или старая, потрескавшаяся краска со стены.

Каждый кусок, отвалившись, растворялся в воздухе с тихим, едва слышным шипением.

Призрак вдруг глубоко вздохнул. Это был странный, неестественный жест для существа, которое не нуждается в дыхании.

Его грудь поднялась и опустилась в такт этому несуществующему вдоху. Веки, до этого застывшие, дрогнули и открылись.

И…я увидел глаза. Ясные, осмысленные.

— Спасибо, доктор! — произнёс он совершенно нормальным, интеллигентным голосом. — Вы вернули мне разум! Я снова могу мыслить ясно!

— Всегда пожалуйста, — кивнул я.

Призрак тем временем поднялся с кресла, и я наконец смог рассмотреть его получше.

Высокий — под метр девяносто.

Широкие плечи, идеальная военная выправка, которая сохранилась даже в его призрачном состоянии. Возраст на момент смерти — около тридцати пяти лет.

Тёмные волосы с благородной проседью на висках, аккуратные усы, волевой, решительный подбородок.

Но главное — мундир.

Тёмно-зелёный с красными обшлагами, мундир лейб-гвардии Преображенского полка. Золотые эполеты с вензелем императора, аксельбанты, орден Святого Владимира четвёртой степени на груди, орден Святой Анны на эфесе его призрачной сабли.

Элита из элит. Я понял, на кого смотрю.

Первый и старейший полк русской гвардии. Личная охрана Императора. Туда брали только лучших из лучших. Как такой человек мог оказаться проклятым, обезумевшим призраком в дешёвой съёмной квартире на окраине Москвы?

И тут меня накрыло.

Это была волна. Но не моя…

Чистая, искренняя, глубочайшая благодарность хлынула через ментальную связь, установленную ритуалом. Призрак был настолько признателен за освобождение от векового безумия, что его эмоции прорвались через все барьеры и ударили по мне, как цунами.

Сосуд наполнился мгновенно. Двадцать процентов Живы влились в него одним мощным, горячим потоком. Счётчик на моей внутренней шкале прыгнул с двадцати пяти до сорока пяти процентов!

Я даже пошатнулся от неожиданности.

Вот это да. От чего же я его спас, что он так благодарен? Неужели быть запертым в собственном безумии было настолько мучительнее, чем физическая смерть?

— Позвольте представиться должным образом, — призрак отвесил безупречный военный поклон, какому учат только в гвардейских полках. — Капитан лейб-гвардии Преображенского полка Ростислав Данилович Комшуков. К вашим услугам.

— Святослав Игоревич Пирогов, врач больницы «Белый покров», — ответил я. — И по совместительству некромант-любитель, как вы уже могли заметить.

— Некромант? — он нахмурился. — Но некроманты же… Простите, но разве некромантия не запрещена в Империи?

— Запрещена, — согласился я. — Поэтому я и говорю — любитель. Официально я обычный врач. А некромантия — так, хобби для души.

Вот таков вот каламбур.

Ростислав неожиданно улыбнулся:

— Понимаю. У каждого свои маленькие тайны. Главное — вы спасли меня от ужасной участи.

Он провел полупрозрачной рукой по лицу, словно умываясь:

— Вы не представляете, каково это было. Я чувствую себя… собой впервые за долгое время. Очень долгое время. Раньше я был как дикий зверь, заточенный в клетке собственного бестелесного тела. Меня обуревала животная ярость, первобытная жажда разрушения. Я не мог контролировать себя, не мог остановиться, не мог даже думать связно! Только нападать, крушить, уничтожать…

Он вздрогнул от воспоминаний:

— А сейчас… сейчас я снова могу думать! Могу говорить и вспомнить, кто я такой!

— Интересная история, — я уселся в уцелевшее кресло, закинув ногу на ногу. — Расскажите подробнее. Как капитан императорской гвардии стал неупокоенным призраком-берсерком?

Ростислав помрачнел.

— Подлая история, не достойная офицера. Меня подставили. Сослуживцы, которых я считал друзьями, оклеветали меня.

— Каким образом?

— Подбросили документы, якобы доказывающие мою связь с революционерами. Письма, которых я никогда не писал. Расписки в получении денег от подпольщиков. Даже фотографию состряпали, где я якобы на какой-то тайной сходке.

— И ваше начальство поверило?

— А как тут не поверить? — он горько усмехнулся. — Улики были сфабрикованы мастерски. Почерковеды подтвердили, что расписки написаны моей рукой. На фотографии действительно был я. Только сделана она была на полковом празднике, а фон подменили. Но это всё выяснилось позже, а тогда…

Он замолчал, заново переживая тот позор. Уселся в кресло.

Я не торопил. Пациенту нужно было выговориться. Это часть терапии.

— Меня арестовали прямо на плацу, во время развода караула. При всём полку. Сорвали эполеты, сломали саблю о колено… Для гвардейского офицера это позор хуже смерти.

— Но вас же не казнили? — уточнил я. — За государственную измену в Империи полагается смертная казнь.

— Император проявил милосердие. Учёл мою прежнюю безупречную службу, ордена, ранения. Меня просто выгнали с позором — лишили всех чинов, наград, дворянства. Велели убираться из дворца за двадцать четыре часа.

— Печально, но не смертельно же, — заметил я. — Можно было начать новую жизнь. Уехать в провинцию, заняться хозяйством…

— Вы не понимаете! — Ростислав вскочил, начав метаться по комнате. Вернее, летать — его ноги не касались пола. — Это было только начало! Моя невеста…

Его голос дрогнул, и я понял, что мы подошли к самому болезненному месту в его истории.

— Светлана Аркадьевна. Светочка. Швея при дворе. Красавица, умница. Мы были помолвлены, свадьба была назначена на осень…

— И она разорвала помолвку? — догадался я.

— Она даже не попыталась меня выслушать! — в его голосе звучала неподдельная боль даже спустя столько лет. — Прислала лакея с короткой запиской и моим обручальным кольцом. Две сухие строчки: «Считаю нашу помолвку расторгнутой. Прошу более не искать встреч со мной». И всё! Три года отношений, клятвы, планы — всё перечёркнуто двумя строчками!

— Женщины бывают жестоки, — философски заметил я.

— Я был уничтожен. Я потерял всё в один день — честь, положение в обществе, любимую женщину. И тогда… — он замялся.

— И тогда вы решили свести счёты с жизнью? — закончил я за него.

— В порыве отчаяния, да. Глупость, конечно. Но тогда мне это казалось единственным выходом. Я пришёл в эту квартиру — она принадлежала моей покойной бабушке – единственное, что у меня осталось. Выпил бутылку водки для храбрости. Сделал петлю из своего офицерского шарфа, встал на табурет…

— Дайте угадаю. Шарф оборвался?

— Именно! — он удивлённо посмотрел на меня. — Но откуда вы знаете?

— Опыт работы с призраками, — ответил я. — У половины самоубийц что-то идёт не по плану. Продолжайте.

— Шарф лопнул, я упал, разбил нос. Лежу на полу, кровь течёт, и вдруг понимаю — какой же я идиот! Хотел умереть из-за женщины, которая отвернулась от меня при первой же трудности? Из-за лживых друзей, которые предали меня?

— Разумная мысль.

— Я воспринял этот порванный шарф как знак свыше. Решил — я буду жить! Я буду бороться! Я верну своё доброе имя! И, что самое главное — я верну Светочку! Докажу ей, что я невиновен, и она вернётся ко мне!

Он говорил это с таким пылом, с такой наивной верой, что мне стало почти жаль его. Вот только он не понял самого главного.

Она его не любила. Не по-настоящему. Для неё он был не человеком, а статусом. Блестящий гвардейский офицер, завидная партия. Когда статус исчез — исчезла и «любовь».

Но объяснять ему это было бы жестоко. И бесполезно.

— Бла-бла-бла, — я демонстративно зевнул, прикрывая рот ладонью. — Скучная, банальная история про оскорблённую честь и разбитое сердце. Таких историй — тысячи. Давайте сразу к интересному — кого вы убили и кто вас проклял после смерти?

Ростислав вздрогнул, как от удара. Вся его напускная бравада, весь его романтический пафос испарились без следа.

— Откуда вы… знаете?!

— Я же некромант, забыли? — я постучал себе пальцем по виску. — Классическое предсмертное проклятье, наложенное в момент агонии. Очень мощное, кстати. Такие штуки надёжно привязывают душу к месту смерти и со временем превращают её в обезумевшего берсерка. Итак? Я жду подробностей.

Призрак сник.

Вся его офицерская выправка куда-то испарилась. Он снова стал тем сломленным, отчаявшимся человеком, каким был в момент своей смерти.

— Я начал писать Светлане сообщения. Буквально заваливать ее ими. Умолял встретиться, выслушать, дать мне шанс объясниться. Она не отвечала. Тогда я начал караулить её у дома, у театра, на балах…

— Преследовали, — перевёл я на язык фактов.

— Я был влюблён! — попытался он оправдаться.

— Ну-ну. И?

— И в один прекрасный день я узнал правду. У неё появился другой. Штабс-капитан Отто Мертенс из инженерных войск. Балтийский немец, сын богатого промышленника. Они уже полгода были тайными любовниками!

— То есть она изменяла вам ещё до вашего позора?

— Именно! — в его голосе прозвучала звенящая ненависть. — Возможно, она даже участвовала в заговоре против меня! Хотела избавиться от неудобного жениха, чтобы выйти за своего немца!

Куда же без любовного треугольника и теории заговора. Он был не просто влюблён. Он был одержим.

И эта одержимость вела его по прямой, хорошо освещённой дороге к катастрофе. Мне даже не нужно было спрашивать, что случилось дальше. Я уже знал.

— Мертенс пришёл сюда? — догадался я.

— Да. Явился с ультиматумом. Сказал, чтобы я оставил Светлану в покое. Что она теперь с ним, что они скоро поженятся, что я должен смириться.

— И вы не смирились.

— Я назвал его вором и подлецом! — Ростислав сжал свои призрачные кулаки. — Он ответил, что я — опозоренный предатель, которому даже секундантов не найти для дуэли!

— Слово за слово?

— И дошло до оружия. У него была сабля, у меня — дедовский кинжал, который висел на стене. Мы сошлись прямо здесь, в этой комнате.

Он указал на пространство между окнами.

— Я был лучшим фехтовальщиком в полку, но Мертенс тоже был не промах. К тому же сабля против кинжала — неравный бой. Он полоснул меня по груди, я ударил его в бок. Он рубанул по руке, я воткнул кинжал ему в живот…

— Взаимное убийство, — констатировал я. — Оригинальные вы товарищи.

— Мы оба упали почти одновременно. Истекали кровью на этом самом полу. И тут Мертенс, умирая, прохрипел: «Будь ты проклят, Комшуков! Именем своей крови проклинаю! Пусть твоя душа не знает покоя! Пусть вечно горит в ярости, как я горю от твоего клинка!»

— И проклятье сработало.

— Я умер через минуту после него. И… очнулся призраком.

— Но ярость пришла не сразу…

— Много позже. Я долго бродил обреченный, пока не начал злиться на все вокруг.

— Кстати, как давно это было? — спросил я. — Ваша драка с Мертенсом?

Ростислав задумался, пытаясь сфокусировать своё призрачное сознание.

— Трудно сказать точно. В ярости время теряет смысл. Дни и ночи сливаются в один бесконечный кошмар. Но… — он напряг призрачную память. — Я помню газету на столе в день драки. Там было что-то про коронацию… Да! Точно! Готовилась коронация Императора Николая Второго! Значит, это был тысяча восемьсот девяносто шестой год, весна!

Я присвистнул.

— Ростислав Данилович, у меня для вас новости. Плохие и очень плохие. С какой начать?

— Давайте с плохих, — мрачно сказал он.

— На дворе две тысячи двадцать пятый. Вы призрак уже довольно давно.

Призрак пошатнулся, хотя для существа, висящего в воздухе, это было довольно странное зрелище.

— Что?! Но это значит…

— А теперь очень плохие новости, — продолжил я безжалостно. — Вашей Светочки, скорее всего, уже давно нет в живых. А Мертенс точно мёртв — вы его лично убили. Все свидетели вашей истории либо умерли от старости, либо давно всё забыли. Империя стоит на пороге большой войны с Германией.

Я видел, как с каждым моим словом его мир рушится. Вся его одержимость и мотивация — месть, возвращение чести, любовь — всё это превратилось в пыль. В бессмыслицу.

Ростислав медленно опустился обратно в кресло.

— Так долго…

Он был не просто сломлен. Он был опустошён. И в этой пустоте я увидел идеальный материал для работы.

— Ну, не всё так плохо, — подбодрил я. — Вы снова в здравом уме. Это уже достижение. А значит, у вас появился новый смысл жизни. Или, вернее, посмертия.

— Кстати, раз вы меня спасли от безумия, — оживился Ростислав, и в его призрачных глазах вспыхнула надежда. — Значит, вы сняли и проклятье? Я свободен?

— Не совсем, — я покачал головой. — Я лишь подавил берсерковую составляющую проклятья и вернул вам разум. Но само проклятье, его основа, остаётся. Вы всё ещё призрак, всё ещё привязаны к этому месту.

— Так снимите его полностью!

— Не могу. Снять предсмертное проклятье может только тот, кто его наложил. В вашем случае — покойный штабс-капитан Мертенс. А он, как мы выяснили, мёртв. Причём мёртв окончательно и бесповоротно.

— Тогда… я навсегда останусь призраком? — ужас отразился на его полупрозрачном лице.

— Есть способы упокоить вас и без снятия проклятья, — успокоил я. — Но они сложные и требуют подготовки. А пока…

Он не дал мне договорить. Надежда в его глазах сменилась подозрением, а затем — чистой яростью.

— Ты меня обманул! — прорычал он. — Сказал, что поможешь, а сам только использовал!

Он вскочил и занёс кулак для удара. Призрачная рука пронеслась по воздуху и… прошла сквозь меня, как дым.

— Что за чёрт?! — Ростислав уставился на свою руку с полным недоумением. — Я же могу взаимодействовать с физическим миром! Я всегда мог! Я двигал предметы, толкал людей, ломал мебель!

— Могли, — поправил я, даже не пошевелившись. — До того, как я провёл ритуал связывания. Теперь вы мой подданный. В некромантском смысле. Часть моей свиты. И по законам некромантии, которые, кстати, гораздо старше законов вашей Империи, вассал не может причинить вреда своему господину.

Он смотрел на меня, и я видел, как в его глазах ужас сменяется пониманием.

— Это рабство! — возмутился Ростислав. — Ты поработил меня!

— Это временное магическое подчинение, — терпеливо объяснил я, как врач объясняет пациенту суть неприятной, но необходимой процедуры. — Стандартная мера предосторожности при работе с опасными сущностями. Попробуйте ударить ещё раз.

Ростислав недоверчиво протянул свою полупрозрачную руку. Медленно сжал кулак. И начал приближать его к моему лицу.

В сантиметре от моего носа его кулак остановился, словно упёрся в невидимую стену. Призрак надавил сильнее, его эфирное тело напряглось. Безрезультатно.

— Видите? — я усмехнулся. — Магическая блокировка. Вы физически не способны мне навредить. Даже если очень сильно захотите.

— Но почему?!

— Потому что призраки — это очень гибкая эктоплазматическая структура. Податливая к магическому воздействию. Когда я вливал в вас Живу для пробуждения вашего сознания, я подмешал туда немного своей родной, некромантской силы. Совсем чуть-чуть, вы и не заметили.

Я встал и подошёл к нему вплотную.

— В итоге я не только оживил ваш разум, но и встроил в вашу структуру протокол подчинения.

— Ты… ты коварный ублюдок! — выплюнул он.

— Прагматичный некромант, — поправил я. — И врач, который, по иронии судьбы, должен ежедневно спасать жизни. А вы, капитан, мне в этом поможете.

— Никогда!

— Поможете, — уверенно сказал я. — Потому что альтернатива — остаться призраком навсегда. А я могу попытаться найти способ упокоить вас правильно, без помощи покойного Мертенса.

Я не лгал. Такой способ существовал. Сложный, энергозатратный, но он был. И сейчас это – мой главный козырь.

Ростислав заметался по кухне — насколько позволяла трёхметровая привязка к кристаллу. Его внутренняя борьба была почти осязаемой.

Гордость гвардейского офицера, не привыкшего к подчинению, сражалась с прагматизмом человека, который столько лет провёл в аду и теперь увидел крошечный, призрачный лучик надежды.

— И что вы хотите от меня? — наконец спросил он, останавливаясь.

— Пока немного.

Я направился к стене, где висела аляповатая картина с фруктами. Отодвинул её, открывая сейф.

Призрак с интересом наблюдал за мной, периодически хмуря густые брови.

Повернув кодовый замок, я открыл тяжёлую дверцу и достал завёрнутый в чёрную бархатную ткань свёрток. Развернул его, являя серебристый камешек.

Ростислав присвистнул.

— Красивая вещица. Что-то старинное, судя по стилю. Что это? — поинтересовался он.

— Предположительно — Зеркало Душ. Или какая-то его модификация. Очень опасный артефакт.

— И что вы хотите, чтобы я с ним сделал?

— Предлагаю нам заключить сделку.

Глава 12

— Начнём с того, что мне от вас нужно. Видите ли, я стал владельцем этого артефакта при… специфических обстоятельствах. Предыдущий хозяин использовал его для не самых благородных целей, и я был вынужден его остановить, — начал я объяснять призраку.

— Вы его убили, — не спросил, а констатировал Ростислав.

— Скажем так — я помог ему перейти в иное состояние бытия. Необратимо иное.

— И теперь артефакт стал вашим?

— По праву победителя — да. Но есть проблема. Мне нужно стабилизировать его работу, понять принципы функционирования. А я сам не могу даже нормально прикоснуться к нему. Защита от живых. Артефакт создан для работы с живыми душами, с их энергией, эмоциями, воспоминаниями. А некромантия — это магия смерти. Они несовместимы на фундаментальном уровне, как огонь и вода.

— Но ведь кто-то же создал этот артефакт? Некромант?

— О нет, — я покачал головой. — Это работа совершенно иной школы магии.

— И что делает этот артефакт?

Мне нравилось любопытство призрака. Мне удалось его заинтересовать, а значит — мы на верном пути.

— Насколько я понимаю, это более поздняя, возможно, искажённая модификация древнего артефакта под названием «Зеркало Душ». В оригинале он позволял меняться телами — временно или постоянно. Эта версия, похоже, работает иначе — она позволяет видеть чужую жизнь глазами другого человека, — поделился я своими выводами.

— Как это? — Ростислав нахмурился.

— Как будто вы в другом теле. Всё просто.

Я встал и начал ходить по кухне, жестикулируя — старая привычка из прошлой жизни, когда я объяснял что-то своим лейтенантам-нежити.

— Если артефакт позволяет видеть чужими глазами, значит, должна быть установлена связь. Канал между наблюдателем и наблюдаемым. И этот канал, судя по всему, устанавливается в момент активации артефакта, — продолжил я рассуждать.

— То есть?

— То есть последний, кто активировал этот артефакт — это тот, за кем можно наблюдать. Я предполагаю, что это тот, кто последний смотрел через него. А это был Ярк. Один мой знакомый.

Ростислав начал понимать. Его призрачные глаза задумчиво сузились.

— И вам нужен кто-то, кто сможет активировать артефакт, не будучи ни живым, ни мёртвым, — наконец догадался он.

— Точно. Живой человек может попасть под влияние артефакта — стать новой жертвой. Бездушный труп вообще не сможет его активировать. А вот призрак…

— Лучший кандидат, — закончил Ростислав. — Но почему я? У вас же есть… — он кивнул в сторону Костомара, — …этот.

— Я ем грунт! — вдруг возмущённо воскликнул Костомар, который до этого момента тихо и неподвижно стоял в углу.

Он деловито подошёл к столу, упёрся костяными кулаками в столешницу и уставился на меня своими пустыми глазницами с таким укором, что даже мне стало немного неловко.

— Я ем грунт? Я ем грунт! Я ем грунт?! — его тон становился всё более обвинительным.

— Что он говорит? — спросил Ростислав. — Я не понимаю этот… костяной язык.

— Он возмущается, что артефакт его проигнорировал. Спрашивает — почему с ним не прокатило? Что в нём не так? Он что, недостаточно мёртвый?

— Я ем грунт! — подтвердил Костомар, энергично кивая. Его нижняя челюсть при этом движении отсоединилась и повисла на одном шарнире, что придавало ему вид обиженного бульдога.

Я вздохнул.

— Костомар, друг мой, дело не в тебе лично. Проблема в твоей природе. Ты — нежить, оживлённая моей некромантской волей. Души у тебя нет, есть только моя воля.

— Я ем грунт? — он наклонил череп, явно обдумывая мои слова.

Стоило пояснить, иначе ещё и он на меня обидится.

— И никогда её не было. И это здорово, потому что в этом твое преимущество. Взять хотя бы эту ситуацию с артефактом. Кто кроме тебя смог бы его принести?

— Я ем грунт… — грустно пробормотал скелет, его плечи поникли.

Ну вот… вышло только хуже.

— Да ладно тебе! — я хлопнул его по костяному плечу, отчего по кухне разнёсся гулкий звук. — Это не твоя вина. Нет души и нет. Бывает. К тому же всё равно пришлось бы экспериментировать, проверять разные варианты. Не получилось с тобой — попробуем с призраком. На результат это не повлияет. И на моё отношение к тебе тоже.

— Я ем грунт! — Костомар выпрямился и гордо вскинул череп, его уязвлённое самолюбие было восстановлено. — Я ем грунт!

— Он говорит, что не обижается и желает нам удачи, — перевёл я Ростиславу.

Правда, на самом деле Костомар ругался самыми бранными словами. Но призраку об этом знать не обязательно.

— Итак, вернёмся к нашей сделке, — я снова сел в кресло.

Ростислав тоже опустился в своё кресло.

— Слушаю внимательно.

— Вы прикасаетесь к артефакту и позволяете ему втянуть ваше сознание. Оказавшись внутри видения, описываете всё, что видите. Подробно, детально, ничего не упуская, — озвучил я условия сделки.

Все было банально и просто. И даже безопасно для того, кому уже нечего терять.

— Как экскурсовод? — уточнил призрак.

— Именно! Отличная аналогия. Вы — мой экскурсовод по чужой жизни. Рассказываете, кто перед вами, где вы находитесь, что происходит. Каждая мелочь может быть важна.

— И сколько раз придётся это делать?

— Пока я не пойму принцип работы артефакта. Может, хватит одного раза, а может, потребуется пять-шесть погружений. Всё зависит от того, что вы увидите. Если это Ярк, мы сразу поймем, что моя теория верна. И дальнейшие действия не так сложны.

— А что я получу взамен? — Ростислав наклонился вперёд. — Вы обещали помочь мне снять проклятье.

— И я помогу. Вы правы, снять предсмертное проклятье напрямую может только тот, кто его наложил — в вашем случае покойный штабс-капитан Мертенс. Но есть обходные пути.

В прошлой жизни мне довелось работать со всевозможными проклятиями. Я научился их создавать, разрушать, менять структуру… Делать все то, о чем и не слышали в этом мире.

— Какие? — спросил Ростислав.

Я посмотрел на него, приподняв бровь.

— Есть три варианта ритуалов, — сказал я, вспоминая, как делал это в прошлой жизни. Чего-то нового придумывать не хотелось. — Какой-нибудь да получится.

— И вы готовы провести один из них? — в голосе Ростислава звучала почти детская надежда.

— Все по порядку, пока не найдем эффективный, — заверил его я. — Но сначала — вы помогаете мне с артефактом. Договорились?

Призрак задумался на несколько секунд, затем решительно кивнул.

— Договорились! Когда начинаем? — он потер ладони в предвкушении.

— Прямо сейчас, если готовы, — я кивнул Костомару. — Будь добр, принеси артефакт.

— Я ем грунт! — скелет деловито взял камешек двумя костяными руками и понёс его к столу с таким благоговением, словно это была священная реликвия.

Он положил его точно в центр стола, сделал шаг назад и гордо кивнул — мол, свою часть работы выполнил идеально.

— Я ем грунт! — довольно произнес он.

— Молодец, — похвалил я.

Ростислав тем временем завис над столом, нервно потирая свои призрачные ладони. Для существа, которому не свойственны физические ощущения, он проявлял удивительно человеческие признаки волнения.

— И что, просто взять и дотронуться? — уточнил он.

— Не совсем просто, — я встал рядом. — Сначала нужна подготовка. Очистите разум от посторонних мыслей. Забудьте о прошлом — о Светлане, о Мертенсе, о вашей смерти. Сейчас существуете только вы и артефакт.

— Легко сказать…

— Сконцентрируйтесь на своём эктоплазматическом теле. Почувствуйте его границы, его плотность, его температуру. Да, я знаю, призраки обычно этого не ощущают, но попробуйте.

Ростислав закрыл глаза, сосредотачиваясь. Его полупрозрачная фигура начала слегка пульсировать — признак глубокой концентрации для призрака.

— Хорошо. Теперь медленно протяните руку к артефакту. Когда почувствуете притяжение — не сопротивляйтесь. Позвольте артефакту втянуть ваше сознание. Это как нырнуть в холодную воду — сначала страшно, потом привыкаешь. Вы же не забыли как нырять? — мой голос оставался спокойным и рассудительным.

— Не забыл. А если что-то пойдёт не так? — Ростислав открыл глаза. — Если я застряну там? Или артефакт меня поглотит? Растворит мою сущность?

Я смотрел на него и видел не просто страх, а вопрос доверия. И на него нужно было дать честный, твёрдый ответ.

— Не растворит. Я буду следить за вами через нашу некротическую связь. Помните, что вы теперь — часть моей некромантической свиты. Я чувствую ваше состояние. Если будет хоть малейшая опасность, то я выдерну вас обратно силой.

Он смотрел на меня, взвешивая мои слова.

Я не лгал.

Выдернуть его силой означало бы, скорее всего, повредить его эфирную структуру. Но я бы этого не сделал, мне нужен был живой помощник. Ну… насколько возможно быть «живым» призраком.

Ростислав всё ещё медлил, собираясь с духом.

Он делал глубокие, прерывистые вдохи и выдохи, что выглядело довольно комично для существа, не нуждающегося в кислороде. Старые привычки умирают с трудом — даже после смерти самого носителя.

— Да давай уже, — вздохнул я. — Сколько можно тянуть? Ты всё равно мёртв, больно точно не будет.

— Тебе легко говорить! — огрызнулся призрак. — Ты живой, у тебя есть тело, в которое можно вернуться! А я вообще не знаю, что из этого может произойти! Вдруг артефакт разорвёт меня на части? Или отправит в какое-нибудь проклятое измерение, полное демонов? Неизвестность пугает ещё больше, чем сама опасность!

— Я ем грунт! — вдруг философски изрёк Костомар, подняв костяной указательный палец вверх.

— Что он сказал? — спросил Ростислав.

Я усмехнулся.

— Он говорит: «Там страшно только первые сто лет, потом привыкаешь».

— Вот спасибо, обнадёжил! — Ростислав невесело рассмеялся. — Скелет-философ, тоже мне!

— Я ем грунт! — обиженно буркнул Костомар.

Но шутка сработала — напряжение немного спало. Ростислав расправил свои призрачные плечи.

— Ладно, хватит тянуть кота за хвост. Была не была! В конце концов, я уже столько лет как мёртв. Что может быть хуже?

Поверь, капитан, может быть гораздо, гораздо хуже… Но об этом мне даже вспоминать не хочется.

Ростислав решительно протянул свою призрачную руку к медальону. В момент касания его полупрозрачные пальцы вспыхнули ярким, почти ослепительным золотистым светом.

— АЙ! — он вскрикнул так громко и неожиданно, что Костомар подпрыгнул на месте.

КЛАЦ!

Нижняя челюсть скелета от испуга отсоединилась и с сухим стуком покатилась под стол.

— Я ем грунт! — взвизгнул Костомар, ныряя за беглой частью своего тела.

Я остался совершенно спокоен, продолжая наблюдать за процессом.

— Что там? Говори. Не молчи. Описывай все ощущения, — велел я.

— Всё… всё нормально, — Ростислав часто моргал, явно пытаясь сфокусировать зрение. — Просто… вспышка была очень яркая. Как молния ударила прямо в глаза. Ослепила на мгновение.

Его призрачные зрачки расширились, заняв почти всю радужку. Взгляд стал расфокусированным, устремлённым куда-то вдаль — классический признак магического транса.

— Так… я куда-то попал… — начал он медленно, словно описывал сон. — Это странное ощущение. Я одновременно здесь, в комнате, и там… где-то ещё.

— Сконцентрируйся на «там». Что ты видишь? — спросил я.

— Я… я в теле. В чужом теле. Это молодой мужчина. Я чувствую его сердцебиение — спокойное, размеренное. Дыхание глубокое. Он здоров и силён.

Молодой. Это уже странно. Ярка сложно назвать молодым. Может, он что-то путает?

— Опиши обстановку. Где он находится?

— Ресторан. Определённо дорогой ресторан.

Ростислав продолжал, его голос стал отрешённым и мечтательным, словно он говорил из глубокого сна.

— Потолки высокие, метра четыре. Хрустальные люстры — огромные, многоярусные, каждая как небольшая карета. Свет мягкий, золотистый, свечи в серебряных канделябрах на столах. Стены обтянуты бордовым бархатом с золотым тиснением, — начал описывать он.

— Детали. Больше деталей. Кто рядом с тобой? Интерьер не важен, — я направил его внимание в нужное русло.

— Передо мной… передо мной сидит девушка, — голос Ростислава дрогнул.

А вот это уже интересно…

— Опиши ее, — попросил я.

— Она прекрасна. По-настоящему красива. Молодая, лет восемнадцати-девятнадцати. Блондинка — волосы цвета спелой пшеницы с золотистым отливом. Они уложены в высокую, сложную причёску — это же работа мастера! Десятки шпилек с жемчужинами удерживают эту конструкцию из локонов и кос.

Да ему с такими описаниями только романы писать!

— Лицо. Опиши лицо, — потребовал я.

— Овальное, классические пропорции. Кожа — фарфоровая, без единого изъяна. Глаза… Святые угодники, эти глаза! Голубые, но не просто голубые — с серым оттенком, как небо перед грозой. Длинные ресницы, изогнутые брови. Нос прямой, аристократический. Губы… не полные, но и не тонкие, идеальной формы, накрашены бледно-розовой помадой.

Да он просто поэт! Описывает так, словно уже в неё влюбился. Хотя не знаю, способны ли вообще призраки любить.

Но даже при таком детальном описании сложно понять, кто это был перед ним. Таких девушек тысячи, если не миллионы…

Ростислав замолчал, а потом добавил дрожащим, почти срывающимся голосом:

— Она так похожа на мою Светочку. Так невыносимо похожа…

— Хватит лирики, — остановил его я. Его романтические страдания были мне неинтересны. Они были лишь помехой. — Соберись. Опиши её одежду, украшения, особые приметы.

— Да, прости, — Ростислав взял себя в руки, его голос снова стал ровным, почти механическим. — Платье голубое, оттенка зимнего неба. Шёлк, судя по переливам. Декольте скромное, но открывает плечи и ключицы. Рукава короткие, с тонкой кружевной отделкой. Талия затянута, юбка пышным колоколом.

— Украшения?

— Колье — бриллианты в белом золоте, центральный камень карат на пять, не меньше. Серьги в тон — капли с бриллиантами. На правой руке браслет — тоже бриллианты, на левой… стоп. На левом запястье тонкий золотой браслет с подвеской. Подвеска странная — чёрный камень в форме кошачьей головы.

Кошачья голова? Тревожный звоночек зазвенел в моей памяти…

— Особые приметы: родинки, шрамы, что-нибудь уникальное?

— Родинка над левой бровью, крошечная, как точка от булавки. Когда улыбается — на правой щеке появляется ямочка. Мочка левого уха проколота дважды — необычно для приличной девушки.

Вот! С этого и надо было начинать! А не с его… лирики.

И тут меня осенило.

Разрозненные детали — голубые глаза с серым оттенком, родинка над бровью, двойной прокол в ухе, браслет с кошкой, эта хищная, змеиная грация… Нет. Не может быть.

— О чём они говорят? — задал я следующий вопрос.

— Она смеётся. Рассказывает что-то про поездку в Париж. Говорит, что в Лувре видела картину Энгра «Турецкая баня», и она напомнила ей их первую встречу. Он — тот, в чьём теле я — смеётся в ответ. Говорит, что помнит тот вечер в Большом театре. Они держатся за руки на столе. Он гладит её пальцы…

— Имена? Как они друг друга называют? — было сложно сохранять спокойствие и дальше. Я узнал ее…

— Он называет её… Аглая. Аглаюшка. Ангел мой.

Мои догадки подтвердились.

— Вот же чёрт! Это Аглая Ливенталь, — озвучил я вслух.

Всё сложилось, как дважды два, и стало кристально понятно. Перед ней сидел не Ярк. Артефакт не показывал предыдущего владельца! Он выполнял совершенно иную функцию!

— Кто такая Аглая Ливенталь? — растерянно спросил Ростислав, всё ещё находясь в трансе.

— Дочь графа Ливенталя. Моего пациента. И она прямо сейчас в смертельной опасности!

Я вытащил мобильный телефон из кармана и быстро нашел нужный контакт.

— Призрак, следи за ними. Докладывай обо всех, даже самых малейших изменениях! Не упускай ничего!

— Хорошо, но что… — слегка растерялся призрак.

— Делай что сказано! Костомар, надевай свой парадный костюм! — приказал я.

— Я ем грунт, — кивнул скелет.

Телефон пискнул, соединение установилось. Трубку подняли после второго гудка.

— Ярк слушает, — раздалось на том конце.

— Георгий Александрович, срочно нужна машина! Где сейчас Аглая?

Нужно было спешить.

— Что случилось, доктор? Говорите быстро! — в его голосе мгновенно появилась тревога. Старый вояка чувствовал опасность за версту.

— Где Аглая? — повторил я тверже.

— Она ужинает с молодым бароном Долгоруковым в ресторане «Славянский базар». Он мне еще тогда понравился. Приличный молодой человек из хорошей семьи, я лично проверял его досье. Военный! Граф Ливенталь одобрил это знакомство, я не видел причин возражать…

К чёрту досье! К чёрту приличные семьи! Они все сейчас были лишь мясом на пути хищника.

— Машину ко мне, немедленно! И сам выезжай в «Славянский базар» со всеми своими людьми! — приказал я.

Однако от меня потребовали объяснений. Хотя на них совершенно не было времени…

— Что происходит? Объясните!

— Они оба в смертельной опасности! И Аглая, и Долгоруков! Некогда объяснять, каждая секунда на счету! — я повысил голос, и это сработало.

— Понял! — Ярк мгновенно перешёл в боевой режим, все вопросы были отложены на потом. — Машина будет у вашего дома через три минуты. Я выезжаю с отрядом немедленно.

— И возьмите оружие! Всё что есть!

— Всегда при оружии. Конец связи.

Я бросил трубку и схватил свой медицинский саквояж. Начал проверять содержимое — скальпели, шприцы, ампулы с морфином, адреналином, универсальными противоядиями…

Я знал, с чем столкнусь. Но понимал, что это будет не просто драка. Это будет настоящая операция… И я должен был быть готов к любому исходу.

— Ростислав! Что происходит? Говори! — спросил я перед выходом.

— Пока всё спокойно! — отозвался призрак. — Они ужинают, разговаривают. Он рассказывает какую-то историю про охоту на медведя в Тверской губернии. Она смеётся… Очень мило смеётся, заливисто, искренне… Стоп!

Это мне не понравилось…

— Что случилось? — сразу спросил я.

— Её улыбка… она становится шире. Всё шире и шире. Это неестественно! Человеческие губы не могут так растягиваться!

— Ещё. Детали!

— Глаза! Её прекрасные серо-голубые глаза меняют цвет! Не могу разобрать. Какой-то… странный.

— Проклятье! Оба за мной, — я выбежал из квартиры, перепрыгивая через три ступеньки. — Она превращается!

Скелет в парандже и призрак последовали за мной. Если Костомара я еще знал, как замаскировать, то призрак оставался в своем полупрозрачном состоянии. Ни одна паранджа на нем долго не задержится.

На улице уже стояла чёрная машина — неприметный длинный седан, каких тысячи ездят по Москве.

Водитель — здоровенный детина с лицом боксёра — открыл заднюю дверь.

— Куда прикажете, доктор? — тотчас спросил он.

— «Славянский базар»! — я запрыгнул внутрь. — Гони что есть мочи! Жизни на кону!

Машина сорвалась с места с визгом покрышек. Водитель вдавил педаль газа в пол, и мощный мотор взревел как раненый зверь, унося нас в ночь.

Телефон зазвонил. Я схватил трубку.

— Да? — ответил я.

— Это Ярк. Я в пути, буду через пять минут. Что там случилось, чёрт возьми? И откуда вы знаете об опасности?

В его голосе ясно читалась тревога.

— Случилось, что старый полкан следит за мной, — быстро ответил я.

— Я не слежу, я обеспечиваю безопасность, — смутился Ярк.

Он даже отрицать не стал. Забавно.

— Чью безопасность?

— Рода Ливенталь. И их друзей в том числе, — пауза. Затем Ярк хмыкнул. — А хорошо сыграно, доктор. Я так и думал, что вы догадаетесь.

— Я догадался, когда машина подъехала через три минуты после моего звонка. Она же дежурила поблизости? По вашему приказу?

— По приказу графа. Он распорядился обеспечить вашу круглосуточную безопасность после того случая с метаморфом. А поскольку вы не из тех, кто принимает открытую охрану…

— Понятно. Тайный надзор.

— Не надзор, а защита. Ладно, это потом обсудим. Что там с Аглаей? В чём опасность?

— Сами увидите, — не дожидаясь ответа, я положил трубку. Обратился к Ростиславу. — Что происходит?

— Да вроде все так же. Её лицо еще меняется, но медленно, — ответил призрак.

— Чёрт! — выругался я и крикнул водителю. — Быстрее! У нас считаные минуты!

Через семь минут машина с визгом тормозов остановилась у самого входа в «Славянский базар».

Я выскочил, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь.

Уже с улицы было слышно — внутри творилось что-то ужасное. Глухие крики, грохот бьющейся посуды, звон разбитого стекла, пронзительный женский визг, грубые мужские проклятья.

Второй автомобиль — бронированный «минивэн» — подлетел почти одновременно с нами. Из него выскочил Ярк и четверо его людей. У всех в руках были тяжёлые винтовки в руках.

— Что там происходит?! — рявкнул Ярк.

— Быстро! — я рванул к дверям.

— Да что ж такое!

Я распахнул тяжёлые дубовые двери ресторана.

Картина, открывшаяся мне, была словно из кошмаров самого безумного художника.

Зал ресторана превратился в поле битвы.

Столы были опрокинуты. Белоснежные скатерти были забрызганы кровью и вином. Посуда усеивала пол осколками.

Посетители — московская элита, сливки общества — в панике жались к стенам.

Дамы в вечерних платьях прятались под опрокинутыми столами, всхлипывая.

Мужчины пытались изображать храбрость, но дрожащие руки и бледные лица выдавали их ужас. Кто-то пытался пробраться к выходу, ползя на четвереньках между обломками мебели.

Официанты застыли как восковые фигуры, прижимаясь к стенам. Один из них всё ещё держал в руке поднос с бутылкой шампанского.

В центре зала, среди этих разрушений, на полу лежала фигура.

Михаил Долгоруков — я узнал его сразу. Бледный как мел, с глубокими кровавыми царапинами на лице, он пытался отползти назад, опираясь на локоть. Его правая рука висела под неестественным углом — сломана.

А над ним…

Над ним возвышалось существо.

Два метра чистой, первобытной мощи. Тело, которое одновременно было и человеческим, и звериным.

Основа осталась гуманоидной — две руки, две ноги, прямохождение. Но на этом сходство с человеком заканчивалось.

Всё тело покрывала короткая, густая серебристая шерсть. Мышцы под шерстью перекатывались, как стальные канаты — бицепсы были размером с человеческую голову, грудные мышцы напоминали наковальни.

Но самым жутким была голова.

Человеческий череп вытянулся вперёд, образуя морду. Не совсем кошачью — слишком короткую для настоящей кошки, но слишком длинную для человека.

Нос превратился в чёрную мочку с раздувающимися ноздрями. Губы исчезли, открыв два ряда острых клыков. Уши переместились на макушку, стали треугольными и подвижными.

Но глаза… глаза остались почти человеческими. Того же самого серо-голубого оттенка. Только зрачки превратились в вертикальные щели, а в их глубине плясало что-то звериное.

Метаморф издал звук — нечто среднее между рычанием тигра и воплем раненой женщины. От этого звука стёкла в окнах задрожали, а одна дама в углу упала в обморок.

— Тихо! Спокойно! — я медленно сделал шаг вперед, поднимая руки ладонями вперёд. — Никаких резких движений! Всем оставаться на местах!

Кошачья морда резко повернулась ко мне. Треугольные уши прижались к черепу — классический признак агрессии у кошачьих.

Но в её серо-голубых глазах, на самую долю секунды, мелькнуло что-то почти человеческое. Узнавание?

Надо было действовать. Быстро. Пока инстинкт хищника окончательно не подавил остатки человеческого сознания.

— Кис-кис-кис, — я начал медленно, очень медленно приближаться, стараясь говорить максимально спокойно и ласково. — Хорошая киса. Умная киса. Не трогай людей, Аглая. Они не враги. Они друзья…

Спасибо за чтение

Вернуться к книге