Проклятый Лекарь. Том 3

Глава 1

Сосуд показывал уже восемь целых восемь десятых процента. Ледяная, почти критическая отметка.

В приёмном покое «Белого Покрова» царила мертвенная тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом страниц романа, который лениво перелистывала дежурная медсестра.

За три часа моего бдения — две аристократки с мигренью и один молодой повеса с алкогольным отравлением.

Жалкие крохи Живы, не стоящие даже того, чтобы встать с кресла.

Я сидел в углу, делая вид, что методично заполняю какие-то карты, и размышлял о фундаментальном парадоксе элитной медицины. Это были плохие охотничьи угодья.

Богатые болеют красиво, но редко по-настоящему смертельно.

Их недуги — это подагра от избытка хамона и вина, мигрени от светских интриг, нервные срывы от неудачных биржевых сделок.

Они приезжают в «Белый Покров», чтобы подлечить печень после очередного бала или фуршета, успокоить истрепавшиеся нервы или сделать модную омолаживающую процедуру.

Умирать они предпочитают медленно, в своих постелях, в окружении наследников и нотариусов. Их смерть — это хорошо спланированное, дорогостоящее мероприятие.

А мне нужны были не капризы. Мне нужны были агонии. Мне нужны были умирающие.

Те, кто отчаянно цепляется за жизнь, кто балансирует на самой грани. Те, от спасения которых Сосуд наполнится не на жалкие десятые доли процента, а на солидные десять, пятнадцать, двадцать.

Мне нужен был сырой, необработанный материал.

Решение пришло внезапно и было до безобразия простым. Если в этом роскошном заповеднике нет подходящей дичи, нужно идти туда, где она водится в изобилии.

В дикие джунгли.

Не «Белый Покров». А Городская больница номер один. В Покров по скорой никого не привозят, а вот туда…

Именно туда круглосуточно свозили весь «неликвид» этого сияющего города.

Рабочих с раздавленными на фабриках конечностями. Жертв уличных драк из спальных кварталов. Горемык с ножевыми ранениями после пьяных ссор в дешёвых кабаках. Детей, попавших под автомобили. Там люди умирали по-настоящему — грязно, быстро, без изящества и комфорта.

Там была моя настоящая работа. Моя кормушка.

— Нюхль, — мысленно позвал я невидимого помощника, дремавшего на моём плече. — Идём на охоту. В другие угодья.

Невидимая тень на моём плече радостно цокнула и нетерпеливо переступила когтистыми лапками. Он тоже заскучал.

Я поднялся, оставив на столе чашку с остывшим чаем, и решительно направился к выходу, не обращая внимания на удивлённый взгляд медсестры. Охота началась.

Вызвал такси к чёрному ходу, чтобы не привлекать лишнего внимания охраны у парадного входа. Машина подъехала быстро.

Водитель — пожилой мужчина с лицом, изрытым оспой, и усталыми, блестящими глазами — удивлённо покосился на мой дорогой костюм и эмблему «Белого Покрова» на лацкане.

— В городскую больницу? Ночью? Вы уверены, барин? Местечко, скажу я вам, не для благородных.

— Уверен, — отрезал я, садясь в прокуренный салон.

Поездка через ночную Москву была настоящим путешествием между мирами.

Мы пересекли невидимую границу, отделяющую сияющий фасад Империи от её грязного, чадящего нутра.

Широкие, залитые ровным светом фонарей проспекты центра сменились узкими, кривыми улочками, где в темноте едва мерцали тусклые лампы в тесных квартирах.

Роскошные особняки с лепниной и гербами уступили место обшарпанным доходным домам с тёмными провалами окон, а те, в свою очередь — мрачным, приземистым баракам и закопчённым фабричным корпусам.

Городская больница номер один была достойным венцом этого депрессивного пейзажа.

Она встретила меня облупленными стенами, с которых пластами сходила штукатурка, и разбитыми ступенями крыльца.

У ворот, освещаемых единственным тусклым фонарём, курили двое санитаров — усталые, заросшие щетиной мужики в засаленных серых халатах.

Я щедро расплатился с таксистом, дождался, пока его автомобиль скроется за поворотом, и шагнул в тень ближайшего дерева, обдумывая план.

Войти с парадного входа, представившись врачом?

Рискованно. Я был одет слишком хорошо для этого места.

Мой костюм кричал о принадлежности к другому, враждебному миру. Потребуют документы, удостоверение, вызовут начальство.

В государственных больницах к чужим докторам из элитных клиник относятся с глухой, застарелой ненавистью — как к конкурентам, ревизорам, шпионам министерства. Я привлеку слишком много внимания.

Войти как пациент? Вот это уже интереснее.

Система имперского здравоохранения, при всей её громоздкости и неэффективности, имела одну фундаментальную аксиому: больной всегда прав.

Точнее, больной всегда имеет право находиться в больнице. Его могут ругать, им могут помыкать, его могут лечить из рук вон плохо, но выгнать человека, обратившегося за помощью, на улицу — на это не пойдёт даже самый чёрствый эскулап.

Особенно если травма очевидна и пациент официально зарегистрирован в приёмном журнале.

Но для этого нужен был «входной билет». Настоящая, видимая травма. Что-то, что не вызовет сомнений, но и не создаст мне лишних проблем.

Я отошёл в самый тёмный угол двора, за мусорные баки, где меня точно не было видно с ворот. Снял пиджак и аккуратно повесил его на ржавый штырь, торчащий из стены. Закатал белоснежный рукав рубашки.

Внимательно осмотрел свою левую руку, прощупывая кости и суставы.

Вывих лучезапястного сустава. Болезненно, но не опасно.

Быстро вправляется, не оставляет последствий. И, что самое главное, даёт идеальный повод наложить шину и получить право на несколько часов отлежаться в больничном коридоре, наблюдая за происходящим.

Идеальная травма для моих целей.

Я взялся за собственное запястье правой рукой, нащупав суставную щель. Сделал глубокий вдох, готовясь к короткому, но неприятному ощущению. И — резкое, выверенное с анатомической точностью движение.

Рванул и провернул кисть одновременно.

Тихий, влажный щелчок. Острая, почти обжигающая боль пронзила руку от пальцев до самого локтя. Я сжал зубы.

Для существа, которое помнило агонию медленного распада от древнего проклятья, это было не более чем укус назойливого насекомого.

Запястье неестественно выгнулось, головка лучевой кости выскочила из своего гнезда. Отлично.

Теперь я не подозрительный тип в дорогом костюме, шпионящий в ночи. Я — обычный пострадавший, нуждающийся в помощи. Я стал частью системы, войдя в неё через единственную дверь, которая всегда открыта. Дверь боли.

Добро пожаловать в городскую больницу, господин Пирогов.

Приёмный покой Городской больницы номер один был идеальным, концентрированным воплощением ада на земле. Он был полным, оглушающим антиподом стерильной тишины «Белого Покрова».

Вместо тишины — хаос.

Стоны, крики, пьяная ругань и усталые, раздражённые окрики персонала сливались в единый, монотонный гул страдания. На жёстких, выщербленных деревянных скамейках в тусклом свете люминесцентных ламп сидели несколько человек — ночной «улов» городской скорой помощи.

Пьяный мастеровой с окровавленной тряпкой на голове, которого поддерживали двое таких же товарищей. Женщина, тихо плачущая над ожогом на руке. Старик, согнувшийся пополам от болей в животе. Вот, пожалуй, и всё.

Это было не место для лечения. Это был конвейер, сортировочный пункт, где ещё живых кое-как отделяли от уже почти мёртвых. Но даже здесь, среди настоящей боли, достойной «добычи» пока не было.

Я быстро просканировал их зрением. Все они были далеки от смерти.

Я медленно подошёл к окошку регистратуры, старательно морщась и придерживая повреждённой рукой здоровую, чтобы не выдать привычку к боли.

— Добрый вечер, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более жалко. — Упал с лестницы… кажется, вывихнул руку. Очень болит.

Регистраторша — дородная женщина лет пятидесяти с усталым, безразличным лицом и следами былой красоты, стёртыми десятилетиями работы в этом славном месте — скучающе подняла на меня глаза от своего журнала. Она окинула мой дорогой костюм беглым, но оценивающим взглядом.

— Паспорт, страховой полис, — буркнула она.

Я протянул ей документы здоровой рукой. Она долго переписывала данные в амбулаторную карту.

— Святослав… Игоревич… Пирогов, — пробормотала она. — Садитесь, ждите. Как травматолог освободится — вызовут.

Отлично. План сработал.

Я официально стал частью системы. Пациент номер сто сорок семь. Теперь я мог сидеть здесь часами, и никто не заподозрит неладное. Я был не чужаком. Я был одним из них. Одним из страдальцев.

Я устроился на свободное место на скамейке в самом дальнем углу, откуда открывался хороший обзор на весь приёмный покой, и погрузился в ожидание. Нюхль, невидимый и неслышимый, уже давно соскользнул с моего плеча и, как настоящая ищейка, начал свою работу.

Он деловито шмыгал между кабинетами, принюхиваясь к их аурам, ища тот самый, сладкий для нас обоих запах угасающей жизни.

Однако было тихо.

Через час ожидания, которое казалось вечностью, из кабинета вышла медсестра и устало выкрикнула: «Пирогов!»

Травматолог оказался молодым, измученным парнем с кругами под глазами и трёхдневной щетиной. Он бегло, почти не глядя осмотрел мою руку.

— Вывих лучезапястного сустава, — констатировал он с равнодушием человека, который видел это тысячу раз. — Сейчас дёрну и можете идти домой.

— Без снимка?! — я изобразил панику и возмущение, идеально вжившись в роль капризного, напуганного пациента из высшего общества. — А вдруг там перелом со смещением? У меня очень хрупкие кости от природы! Я требую рентген!

Травматолог устало закатил глаза.

— Слушайте, — его голос был полон вселенской усталости, — это классический вывих. «Штыкообразная деформация». Я их по десять штук за смену вправляю с закрытыми глазами.

— Рентген! — упрямо повторил я, повышая голос. — Это моё законное право как пациента! Если вы откажете, я буду жаловаться вашему главврачу! Прямо сейчас!

— Да ради бога, — махнул рукой измученный доктор. Ему было проще отправить меня на бессмысленную процедуру, чем спорить. — Кабинет тридцать два, второй этаж. Но учтите, там пересменка.

Пересменка — это было именно то, что мне нужно. Прекрасно. Это ещё минимум час, а то и полтора легального нахождения в больнице. Полтора часа охоты.

Рентген-кабинет действительно находился в конце длинного, тускло освещённого коридора. Я устроился на пустой лавке, так как из-за пересменки никого больше не было, и продолжил своё тихое, незаметное наблюдение.

Нюхль, получив мысленную команду, уже давно бегал по этажам, вынюхивая и высматривая достойную добычу. А я ждал. Терпеливо, как паук в центре своей паутины.

Прошёл почти час. Мне сделали снимок. Как я и ожидал — чистый вывих, никаких переломов. С заветным снимком в здоровой руке я вернулся к травматологу.

Он встретил меня с плохо скрываемым раздражением, выхватив у меня из рук снимок и поднеся его к тусклой лампе.

— Ну что, убедились? — цыкнул он. — Чистый вывих, как я и говорил. Ложитесь на кушетку, сейчас вправлю.

— А обезболивающее? — заныл я, вживаясь в роль капризного аристократа. — У меня очень низкий болевой порог! Мне нужна анестезия! Хотя бы местная! Нет, лучше капельницу с анальгетиками! С промедолом!

— Вы издеваетесь? — травматолог побагровел. Его усталость начала сменяться чистой, незамутнённой яростью. — Это делается за одну секунду! Раз — и готово! Больше шума поднимаете!

— Я требую обезболивания! — упрямо стоял я на своём, повышая голос так, чтобы слышали в коридоре. — Это бесчеловечно — вправлять сустав без анестезии! Я буду писать жалобу в Министерство здравоохранения!

— К ТЕРАПЕВТУ! — рявкнул он, поняв, что проще от меня избавиться, чем спорить. Он ткнул пальцем в сторону коридора. — Пусть дежурный терапевт Орлов вам назначает что хотите! Хоть опиум! Кабинет пятнадцать! И чтобы я вас больше не видел!

Я вышел в коридор с чувством глубокого удовлетворения.

План работал идеально. Ещё как минимум полчаса выигранного времени. Я не спеша пошёл по обшарпанному коридору, следуя указателям. Каждый шаг, каждый скрип половиц, каждая секунда ожидания были мне на руку.

Где-то там, в лабиринте этажей и палат, Нюхль продолжал свою охоту. И я чувствовал, что он всё ближе к цели. Мне нужно было лишь тянуть время.

Кабинет номер пятнадцать нашёлся в самом дальнем углу этого захудалого крыла здания.

Доктор Орлов оказался полным, лысеющим мужчиной лет пятидесяти с вечно потным лбом и взглядом человека, который устал. От этой жизни, от этой больницы и от всех пациентов в мире ещё во времена императора Павла Первого.

— Что у вас? — спросил он, не отрываясь от бумаг, которые он с ненавистью перекладывал из одной стопки в другую.

— Доктор, у меня страшный вывих, — начал я свою песню. — А ваш коллега, этот мясник из травматологии, хочет вправлять его наживую! Я требую обезболивания!

— Валерьянки выпейте и не мешайте работать, — буркнул Орлов, даже не подняв на меня взгляда.

— Мне нужно что-то серьёзнее! Доктор, поймите, у меня редчайшее генетическое заболевание! — я сделал драматическую паузу и произнёс фразу, которая родилась в моём мозгу в приступе гениальной импровизации. — У меня аллергия на боль!

Орлов замер.

Его ручка, зависшая над бумагой, дрогнула. Он медленно отложил её, снял очки в роговой оправе, устало протёр их грязным носовым платком, снова надел и наконец поднял на меня свои усталые, водянистые глаза.

— «Аллергия на боль», — медленно, по слогам повторил он, как будто пробовал на вкус самое диковинное и ядовитое блюдо в своей жизни. — Знаете, молодой человек, за двадцать лет практики в этом дурдоме я слышал всякое. Сифилис мозга, одержимость бесами, беременность от святого духа. Но это… это что-то новое. Поздравляю, вы меня удивили.

Я уже готовился разразиться очередной тирадой об особой чувствительности моей тонкой натуры, когда из коридора донёсся шум, который прорвался даже сквозь толстую дверь кабинета.

Нарастающий топот тяжёлых ног, крики, а затем — оглушительный грохот, словно входные двери вынесли тараном.

Орлов вздрогнул и поднял голову от бумаг, его лицо выразило привычное раздражение.

— Опять драка среди ночи, — пробормотал он.

— Проникающее ранение грудной клетки! Срочно! — донёсся из-за двери искажённый крик санитара.

Я встал и открыл дверь как раз в тот момент, когда мимо кабинета почти бегом прокатили каталку.

На ней лежал молодой парень лет двадцати, не больше. Бледный как полотно, с полуоткрытым ртом, из которого вырывались тихие, хриплые вздохи.

Его дешёвая ситцевая рубашка была распорота от плеча до пояса и насквозь пропитана тёмной, почти чёрной кровью.

Нюхль, который материализовался возле меня, невидимой тенью метнулся ко мне и принялся взволнованно тыкать когтистой лапкой мне в ногу, указывая в сторону каталки.

Я прикрыл глаза, активируя некро-зрение.

Картина была прекрасна в своём трагизме.

Жива в теле парня едва теплилась. Это была не река, не ручей — тонкая, вибрирующая, почти прозрачная ниточка, готовая оборваться в любую секунду.

Огромная рваная дыра в ауре зияла прямо в области сердца. Ножевое ранение, судя по характеру повреждений. Глубокое, проникшее в левый желудочек.

Тампонада сердца. Девяносто пять, нет, девяносто восемь процентов смертности без немедленной, высокотехнологичной операции, которую в этой больнице никто и никогда не сделает.

Идеальная добыча.

— Что у нас? — Орлов, забыв про мою «аллергию», тяжело поднялся и подошёл к каталке.

— Драка на Покровской мануфактуре, — торопливо отрапортовал старший санитар, вытирая пот со лба. — Ножом в грудь. Мы его как могли… но он уже почти не дышит, доктор.

Орлов привычным, отработанным за годы движением приложил два пальца к сонной артерии парня. Ничего.

Послушал грудь стетоскопом. Тишина.

Поднял веко, посветил в неподвижный, расширенный зрачок фонариком.

Он выпрямился и с тем же вселенским равнодушием, с которым пять минут назад выписывал мне валерьянку, вынес вердикт.

— Труп по прибытию. Остановка сердца. Везите в морг. Оформляйте документы.

— Стойте! — я резко встал, и мой голос, громкий и властный, разрезал наступившую тишину.

Все взгляды — усталый взгляд Орлова, испуганный медсестры, безразличные санитаров — повернулись ко мне.

Не говоря ни слова, я взялся здоровой правой рукой за своё вывихнутое левое запястье. Короткое, резкое, выверенное с анатомической точностью движение.

ХРУСТ!

Сухой щелчок вправляемого сустава раздался в наступившей тишине приёмного покоя как пистолетный выстрел.

Медсестра вскрикнула и прикрыла рот рукой. Орлов открыл рот, но не смог произнести ни слова. Санитары замерли, глядя на меня с суеверным ужасом.

Я подошёл к каталке, небрежно разминая только что вправленное запястье, и властным жестом отодвинул в сторону оторопевшего санитара.

— Он ещё не труп, — заявил я, и в моём голосе больше не было нытья как у капризного аристократа. В нём зазвенел холодный металл хирурга, вошедшего в свою операционную. — Доктор Орлов, отойдите и смотрите, как надо работать.

— Вы… вы кто такой, чёрт возьми? — наконец выдавил из себя Орлов.

— Доктор Пирогов. Из клиники «Белый Покров», — отрезал я, уже склоняясь над пациентом и активируя целительную силу. — И у вас тут пациент с острой тампонадой сердца, а не «труп по прибытию». Немедленно готовьте малую операционную! Живо!

Мои руки уже работали. Я разорвал остатки его рубашки. Нашёл рану — маленький, почти незаметный прокол между четвёртым и пятым ребром.

Убийца знал, куда бить. Лезвие прошло точно в перикард, сердечную сумку.

Кровь, не имея возможности вытечь наружу, заполнила её, сдавливая сердце, не давая ему сокращаться. Классическая тампонада.

Я положил ладонь ему на грудь. Импульс Живы — мощный, концентрированный — почти всё, что у меня оставалось. Я направил его не в само сердце — это бы просто разорвало его.

Я направил энергию в перикард, заставляя её, как невидимый пластырь, запечатывать разрыв изнутри и одновременно выталкивать скопившуюся, мешающую кровь наружу.

Парень дёрнулся всем телом, как от удара током.

Судорожный, хриплый вдох. Ещё один. Его глаза распахнулись.

— Живой! — ахнула медсестра. — Доктор, он живой!

— В операционную! — рявкнул я на оцепеневших санитаров. — Живо! Ему нужна полноценная операция, я его только стабилизировал! Или вы и этот диагноз будете два часа проверять через рентген?!

Орлов стоял как громом поражённый.

Из жалкого, капризного нытика с «аллергией на боль» я за долю секунды превратился во властного, уверенного в себе специалиста, отдающего приказы в его собственном отделении.

Контраст был настолько резким, что его мозг, очевидно, отказывался обрабатывать информацию.

— Но… как… — пролепетал он. — Ваша рука… вы же только что…

— Я пациент с вывихом, который вправил себе руку сам, — усмехнулся я. — И заодно врач, который не даёт вам отправить живого человека в морг по вашей халатности. Вопросы зададите потом, в кабинете у главврача. А сейчас — спасать!

Мои слова подействовали. Санитары, очнувшись от ступора, подхватили каталку и бегом покатили её по коридору в сторону операционного блока.

Я шёл быстрым шагом следом, на ходу отдавая распоряжения ошеломлённой медсестре, которая семенила рядом, пытаясь записывать в блокнот:

— Подготовить дренаж для перикарда! Кровь второй группы, резус положительный, для переливания! И позовите мне дежурного хирурга! Любого, кто не спит на ходу и в состоянии отличить скальпель от столового ножа!

Глава 2

У самых дверей операционной, откуда пахнуло холодом и стерильностью, нас встретил дежурный хирург. Он вышел навстречу, вытирая руки полотенцем, и его появление мгновенно остановило нашу суетливую процессию.

На его бейдже было наспех нацарапано: «Сытин П.В.»

Лет сорок пять, ранние седые виски, усталые, но внимательные глаза человека, который видел слишком много смертей, чтобы чему-то удивляться.

В его позе, в том, как он вытирал руки, чувствовалась уверенность опытного ремесленника, а не теоретика.

Консерватор. Человек системы, который, судя по всему, терпеть не может сюрпризы, импровизации и особенно — чужаков на своей территории.

— Стоп! — его голос был не громким, но властным. Он преградил мне путь своим телом. — Кто вы такой?

— Доктор Пирогов, клиника «Белый Покров», — представился я. — Я стабилизировал пациента с тампонадой сердца.

— Спасибо за вашу, без сомнения, неоценимую помощь, — тон Сытина был формально вежливым, но холодным, как его операционная. — Но дальше — это наша работа. Мы справимся. Санитары, в предоперационную.

— Пациент крайне нестабилен, — категорично возразил я. — Моя стабилизация была временной. Я должен присутствовать на операции.

— Исключено, — отрезал Сытин, даже не повернув в мою сторону головы. Он смотрел на пациента, оценивая фронт работ. — Вы посторонний. У вас нет ни допуска, ни привилегий для работы в операционном блоке Городской больницы номер один. Протокол есть протокол. Охрана, проводите доктора к выходу.

За его спиной маячили два санитара — здоровенные мужики с лицами портовых грузчиков, готовые по первому его слову вышвырнуть меня вон. Силой здесь было не прорваться.

Да и скандал мне был абсолютно не нужен — он привлёк бы лишнее внимание начальства, а затем, возможно, и городской стражи.

Я быстро оценил ситуацию.

Сытин был не просто раздражён моим присутствием. Он нервничал. Необычный случай, пациент на грани смерти, а тут ещё какой-то выскочка из «Белого Покрова» с претензиями.

Он боялся. Боялся ответственности. Боялся, что пациент умрёт у него на столе, и ему придётся писать горы объяснительных, почему он пустил в операционную постороннего.

Страх. Лучший мотиватор. И лучший инструмент для манипуляции.

А ставки для меня были высоки. Если меня не будет рядом, когда парень очнётся после наркоза, я не получу его благодарность. Не получу свою заслуженную порцию Живы. Все мои усилия, весь риск, вся эта гениальная охота — всё пойдёт прахом. Я останусь с жалкими крохами в Сосуде.

Нужен был другой подход. Более… творческий.

— Хорошо, доктор Сытин, — я поднял руки в примирительном жесте, изображая полную покорность. — Вы правы. Протокол важнее всего. Оперируйте.

Сытин удивлённо приподнял бровь.

Он явно не ожидал такой лёгкой и быстрой капитуляции от наглого выскочки. Он коротко кивнул и, удовлетворённый своей маленькой победой, направился к массивным дверям операционной.

— Только вот… доктор Сытин, — окликнул я его, когда он уже взялся за ручку. — Имейте в виду…

Он обернулся, его лицо снова исказилось от раздражения.

— Что ещё?

Я не ответил сразу.

Просто посмотрел на него. Спокойно, внимательно, давая тишине сделать своё дело. Я видел, как его раздражение сменяется недоумением, а затем — лёгкой тревогой.

Он ожидал спора, крика, просьбы. А получил тишину. И эта тишина была ему неприятна.

— Прежде чем вы войдёте туда, — сказал я, когда пауза стала почти невыносимой, — вы должны кое-что знать об этом пациенте.

Сытин недоумённо продолжал таращиться на меня.

— Я стабилизировал этого пациента, применив экспериментальный метод, — начал я, мгновенно переключившись на менторский, почти лекционный тон опытного профессора, делящегося знаниями с нерадивым студентом. — Энергетическая коагуляция разрыва перикарда по методике Вирхова-Львова.

Сытин нахмурился, пытаясь переварить услышанное. Имя Вирхова, отца-основателя клеточной патологии, было священным для любого врача. А двойная фамилия «Вирхов-Львов» звучала солидно, научно и абсолютно непререкаемо.

Конечно же, никакой такой методики в природе не существовало. Я придумал её прямо сейчас, на ходу скомбинировав две фамилии, которые пришли в голову.

— Никогда не слышал о таком методе, — осторожно, но с ноткой профессионального интереса в голосе заметил Сытин.

— Неудивительно, — я снисходительно пожал плечами. — Это разработка прошлого года, она ещё не вошла в широкую практику и стандартные учебники. Пока доступна только в нескольких ведущих клиниках. Суть в том, что с помощью сфокусированного энергетического импульса я создал временную стазисную пломбу на разрыве сердечной сумки.

Я на мгновение прикрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри пациента, а затем посмотрел на большие настенные часы в коридоре — те самые, которые отсчитывали секунды до его смерти.

— Учитывая температуру тела пациента, скорость его метаболизма и примерную степень повреждения тканей… — я сделал вид, что произвожу в уме какие-то сложные вычисления, — моя пломба рассосётся ровно через сорок две минуты.

Сытин заметно побледнел. Его профессиональная спесь начала уступать место чистому, животному страху.

— И что… что это значит?

— Это значит, доктор, что у вас есть ровно сорок две минуты, чтобы вскрыть грудную клетку, добраться до сердца и ушить разрыв левого желудочка. Если вы не уложитесь в этот срок, моя стазисная пломба рассосётся. Произойдёт повторная тампонада. Но на этот раз — на фоне глубокой анестезии и операционного стресса. Организм не выдержит второго удара. Пациент умрёт у вас на столе, и даже я уже не смогу его спасти.

Это была чистая, беспардонная, гениальная в своей наглости ложь. Но Сытин не мог этого проверить. А страх потерять пациента на операционном столе — самый древний и сильный страх любого хирурга — был гораздо сильнее его профессиональной гордости.

— Хорошо, я… я понял, — с трудом кивнул он, бросив тревожный взгляд на большие настенные часы в коридоре. — Сорок две минуты.

— И ещё одно, — я поднял указательный палец, останавливая его. — Самое важное. Ни в коем случае не используйте электрокоагулятор для прижигания сосудов рядом с сердцем!

— Что? Почему?! — в его голосе прозвучало отчаяние. — Это же стандартная процедура!

— Моё энергетическое воздействие временно изменило ионный баланс в тканях миокарда. Любой электрический импульс, даже самый слабый, вызовет неконтролируемую фибрилляцию желудочков. Мгновенная, необратимая смерть.

Теперь Сытин был белым как его собственный халат. Я не просто поставил ему таймер. Я отнял у него главный инструмент современного хирурга.

— Но… без коагулятора… я же утону в крови! — прошептал он в ужасе. — Как я должен останавливать кровотечение?!

— Только холодная сталь и ручное лигирование сосудов, — развёл я руками с видом человека, констатирующего печальный, но неопровержимый факт. — Как в старые добрые времена, коллега. Удачи, доктор. Надеюсь, ваши руки не дрогнут.

Я развернулся и медленно пошёл прочь по коридору, мысленно отсчитывая секунды: три… два… один…

— Постойте!

Бинго. Рыба на крючке.

Я медленно обернулся. Сытин стоял в дверях операционной, и я видел, как в нём борются два зверя. Профессиональная гордость, не позволяющая ему унизиться и попросить о помощи чужака. И ледяной, липкий страх. Страх потерять пациента, страх перед необъяснимым, страх перед моей дьявольской уверенностью.

Страх победил.

— Вы… вы войдёте со мной, — процедил он сквозь зубы. Это была не просьба. Это было признание поражения. — Как… консультант.

— Разумеется, — я кивнул. — Проводите, коллега.

Лёгкая, почти незаметная победная усмешка тронула мои губы. Манипуляция прошла идеально.

Он купился. Купился на весь мой великолепный блеф — от выдуманной методики Вирхова-Львова до последнего слова о фибрилляции.

В предоперационной я тщательно, с ритуальным наслаждением вымыл руки, переоделся в стерильный синий халат. Я вошёл в холодное, залитое светом царство Сытина не как гость, а как хозяин положения.

Он уже стоял у операционного стола, скальпель в его руке едва заметно дрожал.

— Спокойнее, доктор, — сказал я, вставая за его спиной и глядя на обнажённую грудную клетку пациента поверх его плеча. — Дышите ровно. И разрез делайте на два сантиметра левее. Там меньше крупных сосудов.

— Откуда… откуда вы знаете? — пробормотал он, не отрывая взгляда от кожи пациента.

— Я чувствую карту его сосудов, — соврал я, не моргнув глазом.

На самом деле я просто видел их своим некромантским зрением, просвечивая его плоть насквозь. Но об этом доктору Сытину знать было совершенно необязательно. Пусть думает, что это гениальная интуиция. В этом мире люди гораздо охотнее верят в гениев, чем в некромантов.

Следующие полчаса я был не просто консультантом. Я был дирижёром этого кровавого оркестра. Сытин стал моими руками, анестезиолог и сёстры — послушными инструментами.

— Осторожнее с межрёберной артерией, она у него расположена аномально близко, — командовал я, когда скальпель Сытина приблизился к опасному участку.

— Зажим на верхнюю полую вену, но не пережимайте полностью, иначе упадёт давление.

— Шов на разрыв миокарда накладывайте вертикально, а не горизонтально — так будет меньше натяжение тканей при сокращении.

Сытин, поначалу сопротивлявшийся и пытавшийся спорить, быстро понял, что мои команды — не советы, а единственно верный алгоритм действий. Он послушно выполнял все указания.

Его руки перестали дрожать — моя ледяная, абсолютная уверенность передалась ему, давая опору, которой ему так не хватало. Он перестал быть ответственным хирургом. Он стал просто исполнителем. И это его успокаивало.

Операция прошла блестяще. Разрыв был аккуратно ушит. Кровотечение полностью остановлено. Сердце, освобождённое от давления, забилось ровным, сильным ритмом.

— Прекрасная работа, доктор Сытин, — похвалил я его, когда был наложен последний шов. Нужно было вернуть ему толику профессиональной гордости. — Теперь зашивайте и переводите в палату интенсивной терапии.

— А ваша… ваша стазисная пломба? — спросил он, с опаской глядя на монитор.

— Рассосалась точно по расписанию, — не моргнув глазом, ответил я. — Вы успели как раз вовремя.

После операции я не ушёл.

— Я должен лично проконтролировать выход пациента из наркоза, — заявил я Сытину, который уже снимал перчатки.

— Этим займётся анестезиолог, — буркнул Сытин, явно надеясь, что я наконец-то уйду.

Из-за ширмы вышел дежурный анестезиолог — доктор с лицом, похожим на печёное яблоко. Он с любопытством смотрел на меня во время операции.

— После моих энергетических манипуляций могут быть… особенности с реакцией на препараты, — сказал я, глядя прямо на анестезиолога. — Я бы хотел присутствовать. Чтобы, если что, скорректировать ваши действия.

Пожилой врач не стал возражать. Он видел, как я вёл операцию. Он видел, как Сытин беспрекословно выполнял мои команды. Он просто пожал плечами.

— Как скажете, доктор. Лишняя пара умных глаз никогда не помешает, — сказал он, и в его голосе не было враждебности Сытина, только профессиональный интерес.

Сытин, поняв, что потерял последнего союзника, лишь махнул рукой и вышел из операционной.

В тихой послеоперационной палате, где пахло эфиром и антисептиком, я устроился на стуле у кровати спасённого. Анестезиолог сидел с другой стороны, наблюдая за мониторами.

Молодой парень, лет двадцати. Грубые, мозолистые руки фабричного рабочего. Простое, немного грубоватое лицо, но живое. Благодаря мне.

Теперь оставалось только ждать. Ждать пробуждения. И ждать свою заслуженную награду.

Я сидел у его кровати, как коршун, охраняющий свою добычу. Неподвижно, терпеливо. Ждал. Ждал, когда он очнётся и скажет то самое, единственно важное для меня слово. «Спасибо».

Сосуд внутри меня гудел от нетерпения и предвкушения. Я сделал расчёт. Живы должно быть много. Спасение от верной, уже констатированной врачами смерти — это самый дорогой товар на этом рынке.

В сосуде сейчас было чуть меньше восьми процентов. Операция прошла удачно. Я действовал чужими руками и поэтому ничего не было потрачено.

Прошёл час. Я не двигался с места, лишь наблюдал, как медленно, но верно восстанавливаются потоки Живы в его теле после операции.

Наконец, веки парня дрогнули. Пальцы на его правой руке слабо шевельнулись. Он начинал выходить из глубокого наркоза. Он начинал просыпаться.

Я наклонился ближе, почти к самому его уху.

— Просыпайтесь, друг мой, — прошептал я. — У нас с вами есть одно незаконченное дело.

Его глаза медленно, с трудом открылись. Мутный, расфокусированный взгляд анестезии постепенно обретал осмысленность. Он смотрел на белый потолок, на капельницу, на меня.

Глаза парня медленно сфокусировались на моём лице. В них ещё плескались остатки наркотического тумана, боль, страх и тотальное недоумение.

— Где… я? — прохрипел он сквозь пересохшие, потрескавшиеся губы.

— В больнице, — ответил я, проверяя его пульс. Ровный, стабильный. — Городская больница номер один. Вы были при смерти.

— Вы… вы меня спасли? — в его голосе звучало детское, почти испуганное неверие.

— Да. Ножевое ранение в область сердца. Тампонада перикарда. Вам очень повезло, что я оказался рядом.

Парень попытался приподняться на локтях, однако я мягко, но твёрдо удержал его за плечо.

— Лежите. Вы только что перенесли сложную операцию.

— Спасибо… — слёзы, которые он, очевидно, не мог контролировать, потекли по его щекам, смешиваясь с грязью и потом. — Спасибо вам, доктор! Я… я думал, всё кончено. Там, на фабрике… эта драка… а потом темнота… холод…

Волна благодарности, чистой, беспримесной, накрыла меня тёплым потоком.

Я почувствовал, как Жива, словно густой, подогретый мёд, вливается в мой почти пустой Сосуд. Я на мгновение прикрыл глаза, смакуя это ощущение наполнения, возвращения сил.

Затем я мысленно проверил уровень.

Тридцать процентов.

Всего тридцать жалких процентов.

Я едва не выругался вслух прямо здесь, у постели пациента. За спасение от верной, уже констатированной смерти, за реанимацию человека, которого опытный врач списал в морг, я получил столько же, сколько за правильно поставленный диагноз аристократу с опухолью в голове!

Это было… несправедливо.

Почему? В чём логика этого проклятия?

Жизненная сила простого рабочего с фабрики менее концентрирована, чем у потомственного аристократа? Его благодарность «дешевле»?

Или… или проклятье снова удержало свою «комиссию» за то, что я использовал смешанную энергию при первой стабилизации? Я ведь влил в него импульс Живы, смешанный с частицами моей родной, некромантской силы.

Общий уровень в Сосуде теперь был тридцать восемь процентов. Неплохо, если не знать, какой ценой это досталось.

Этого хватит на десять, максимум двенадцать дней нормальной, спокойной работы. Это был не стратегический запас. Это была всего лишь отсрочка следующей казни.

Я получил ответ на один вопрос — как спасать людей в экстренной ситуации. Но теперь передо мной встал новый, куда более сложный: а стоит ли овчинка выделки?

— Как вас зовут? — спросил я, отчаянно пытаясь отвлечься от внутреннего подсчёта убытков.

— Георгий, — ответил парень. — Георгий Воронов. Работаю на ткацкой фабрике Голубевых.

— Что ж, Георгий, вам нужен покой. Спите. Утром вас, возможно, переведут в палату получше.

Я встал, чувствуя, как свинцовая усталость наваливается на плечи. Ночная охота, казавшаяся такой перспективной, забрала все силы и почти ничего не принесла взамен.

Выйдя из удушающей атмосферы больницы, я поймал ночного таксиста.

— В район Пресни, — бросил я, забираясь в автомобиль и откидываясь на мягкое сиденье.

Предрассветная Москва была пуста и гулка.

Редкие фонари отбрасывали дрожащие жёлтые круги света на мокрую от утренней росы мостовую.

Где-то вдалеке тоскливо залаял пёс. Город ещё спал, не зная, какие драмы разыгрывались в его больницах, какие чудеса и проклятия творились под покровом ночи.

Дома меня встретил Костомар. Он стоял у двери в своей классической позе идеального дворецкого, терпеливо ожидая возвращения хозяина.

— Я ем грунт? — вопросительно произнёс он. В переводе: «Как прошла охота, милорд?»

— Живой, — буркнул я, проходя мимо. — Но толку от этой охоты мало. Иди отдыхай.

Костомар молча кивнул и побрёл в свой угол — тёмную нишу за шкафом, где он обычно проводил дневные часы в неподвижности, экономя энергию.

Я рухнул на кровать прямо в одежде, не удосужившись даже снять ботинки.

Сон накрыл мгновенно, тяжёлый, вязкий, без сновидений. Но он не принёс отдыха. Он принёс лишь тревожные, рваные видения.

Утро в «Белом Покрове» началось как обычно — с утренней планёрки и последующего обхода пациентов. Я двигался по палатам на автомате, проверяя пульс, слушая лёгкие, делая назначения в планшете.

Рутина. Механические, отработанные до автоматизма действия помогали не думать о тикающем внутри меня таймере, о Сосуде, который неумолимо пустел.

Граф Ливенталь готовился к завтрашней операции. Мужчина заметно нервничал — теребил край одеяла, то и дело бросал тревожные взгляды на дверь — но держался с аристократическим достоинством. Аглая была рядом с ним, но я слишком торопился, чтобы хоть словом перекинуться с ней.

Акропольский восстанавливался после лимбического энцефалита с поразительной скоростью. Огромные дозы стероидов сделали своё дело. Он уже не лежал в кровати, а сидел в кресле, диктуя что-то своему секретарю. Купец вернулся к делам.

Но главный сюрприз ждал меня в палате поручика Свиридова.

Он сидел в кровати, бодро перелистывая свежую «Имперскую Газету». Не лежал, измождённый после сложнейшей операции на душе. Не дремал под действием седативных препаратов.

Сидел с идеально прямой спиной, с лёгким румянцем на щеках, словно только что вернулся с утренней конной прогулки.

— Доброе утро, доктор! — приветствовал он меня с широкой, почти голливудской улыбкой. — Прекрасный день, не правда ли?

Я замер на пороге, изучая его. Слишком хорошо он выглядел. Неестественно, пугающе хорошо для человека, который вчера был клинически мёртв.

— Как самочувствие? — спросил я, медленно подходя к кровати и доставая стетоскоп.

— Превосходно! Никогда в жизни не чувствовал себя лучше! — его голос звенел от энергии. — Никакой слабости, голова ясная, как никогда. Даже старые раны, полученные на учениях, перестали ныть.

Я проверил его пульс.

Шестьдесят ударов в минуту. Идеальный, ровный, мощный ритм тренированного атлета. Давление — сто двадцать на восемьдесят. Как в учебнике по физиологии. Послушал лёгкие — чистое, глубокое, спокойное дыхание.

Взял с тумбочки карту с результатами утренних анализов. Все показатели были не просто в норме. Они были идеальны. Гемоглобин, лейкоциты, тромбоциты, биохимия — всё как у образцового гвардейца, готовящегося к параду.

Я активировал некро-зрение.

Потоки Живы в его теле циркулировали с невероятной, почти сверхчеловеческой скоростью и эффективностью. Но в них было что-то ещё.

Тонкие, почти невидимые чёрные прожилки, вплетённые в золотистые струи жизненной энергии, как тёмные нити в дорогом гобелене. Остатки моего некромантского каркаса.

Но они не мешали. Они не вызывали отторжения. Наоборот. Они словно оптимизировали всю систему, укрепляли её, делали более совершенной.

Я не просто починил его. Я его модернизировал. Улучшил.

Некромантский каркас не отторгался. Он стал неотъемлемой частью его энергетической системы. Симбиоз. Противоестественный, невозможный симбиоз жизни и смерти.

— Что ж, поручик, — сказал я вслух, скрывая своё внутреннее смятение за маской профессионализма. — Дела идут на поправку. Думаю, ещё пара дней наблюдения, и можно будет говорить о выписке.

— Отлично! — Свиридов с энтузиазмом хлопнул в ладоши. — Как раз успею собрать вещи.

— Какие вещи? — не понял я.

— Ну как же? — он улыбнулся. — Для переезда, конечно.

— Переезда… куда?

Свиридов посмотрел на меня как на ребёнка, задавшего очевидно глупый вопрос.

— К вам, разумеется. Вы же не думали, что я вас теперь оставлю?

Я сделал вид, что заканчиваю осмотр, делая ничего не значащие пометки в его электронной карте. Нужно было срочно обдумать это странное заявление Свиридова, но не здесь, не сейчас.

— Ладно, отдыхайте, — сказал я, направляясь к двери. — У меня другие пациенты.

Не успел я сделать и двух шагов, как услышал за спиной тихий шорох простыней.

Я обернулся. Свиридов уже стоял возле своей кровати, в больничной пижаме.

— Я с вами, — заявил он с той же сияющей улыбкой.

— Куда со мной? У меня работа. Обход пациентов.

— Отлично. Буду рядом. На всякий случай.

— Поручик, это уже переходит все границы, — я начал терять терпение. — Я ценю вашу… благодарность. Но вам нужно лежать в постели и восстанавливаться.

— Вы не понимаете, доктор, — его голос вдруг стал серьёзным, почти торжественным. Улыбка исчезла с его лица. — Вы вернули меня из ниоткуда. Я был там, на той стороне. Я видел пустоту. Холод. Бесконечную, липкую темноту. И вдруг — свет. Ваши руки, вытаскивающие меня обратно.

Он шагнул ближе, и я увидел в его глазах что-то пугающее. Что-то, похожее на религиозный, фанатичный экстаз.

— Моя жизнь теперь принадлежит вам. Моя честь, мой меч, моя душа — всё ваше. Я буду вашей тенью, вашим щитом. Никто и никогда не причинит вам вреда, пока я жив. Это моя клятва. Клятва офицера.

— Свиридов, это классический посттравматический синдром, — попытался я воззвать к остаткам его разума. — Вам нужен хороший психолог, а не…

— Нет! — он сделал ещё шаг и встал между мной и дверью, преграждая мне путь. — Я не могу отпустить вас одного в эти коридоры. Не могу и не буду.

Его взгляд был фанатичным, но при этом абсолютно ясным и осмысленным. Это не было безумием, которое можно было бы купировать уколом галоперидола. Это было хуже.

Я снова активировал некромантское зрение. На полную, предельную мощность, вливая в него остатки своих сил. Должны быть какие-то изменения. Но сколько ни смотрел — ничего не увидел.

Это было странно. А быть может, попробовать так?

— То есть вы теперь будете повсюду за мной ходить, верно? — задал наводящий вопрос я.

— Конечно, — удовлетворительно заявил Свиридов и добавил: — Я ем грунт!

Глава 3

— Что ты сказал? — нахмурился я.

— Что? — не понял Свиридов. — Ничего. Я ем грунт. Люблю. Иногда. Слабость у меня такая. Сразу предупреждаю.

Свиридов стоял передо мной, вытянувшись по стойке смирно, с пустым, кукольным взглядом. Только что он произнёс абсолютно невозможную для него фразу — «я ем грунт» — с точными, скрипучими интонациями моего костяного слуги.

Нужно было проверить. Проверить глубину этого контроля. Понять, насколько далеко зашло это… порабощение.

— Поручик, три шага вперёд, — приказал я тихо.

Свиридов сделал ровно три шага. Не два с половиной, не четыре. Три механически точных, выверенных шага, как заводной солдат на плацу.

— Повернись кругом. Теперь прыгни на левой ноге.

Разворот был идеальным — ровно сто восемьдесят градусов, без малейшего покачивания. Прыжок — точный, бесшумный, с идеальным балансом.

Человек, вчера переживший клиническую смерть и операцию на душе, не должен был двигаться с такой сверхчеловеческой точностью.

— Подними правую руку и держи ровно минуту.

Рука поднялась и застыла в воздухе, как у статуи.

Я достал свой планшет, включил секундомер и стал наблюдать. Ни малейшей дрожи в мышцах. Ни признака усталости. Статуя из плоти и крови, ожидающая следующего приказа.

Интересно. Насколько далеко распространяется этот контроль? Могу ли я заставить его не просто действовать, но и чувствовать? Унизиться?

— Скажи «я дурак».

— Я дурак, — монотонно, без всякого выражения произнёс Свиридов.

— А теперь скажи это с чувством. С искренним энтузиазмом.

— Я дурак! — воскликнул он с таким воодушевлением и сияющей улыбкой, будто только что сообщил о величайшем открытии в своей жизни.

Достаточно. Не люблю такие эксперименты, но они необходимы, чтобы понять степень послушания.

Дальнейшие исследования можно будет продолжить позже, в более уединённой обстановке. Сейчас было важнее скрыть произошедшее.

Это новое оружие было слишком ценным и слишком опасным, чтобы демонстрировать его кому бы то ни было.

— Слушай мои приказы, — произнёс я чётко, глядя ему прямо в пустые глаза. — Вернись в кровать. Ляг и жди дальнейших распоряжений. Ни с кем не говори о том, что здесь произошло. Для всех ты — обычный пациент, который восстанавливается после тяжёлого шока. Когда я щёлкну пальцами, ты вернёшься в своё нормальное состояние, но в глубине твоего подсознания останется знание: я твой хозяин, и моя воля — закон. Понял?

— Понял, — механически ответил Свиридов.

Я щёлкнул пальцами. Звук получился сухим и резким в тишине палаты.

Взгляд поручика мгновенно обрёл осмысленность. Он моргнул, словно выныривая из-под воды, и слегка покачнулся.

— Что… что произошло? — растерянно спросил он, оглядываясь по сторонам. — Я, кажется…

— У вас был небольшой обморок, — не моргнув и глазом, солгал я. — Последствия травмы. Ваша нервная система всё ещё нестабильна. Ложитесь, вам нужно отдыхать.

— Да, доктор, — покорно кивнул он, безропотно забираясь обратно в кровать. — Простите, если доставил вам неудобства.

Я вышел в пустой коридор и прислонился спиной к холодной стене. Нужно было перевести дух. Нужно было осмыслить случившееся.

Некромантская энергия, которой я сшивал его разорванные каналы Живы, не просто починила их. Она стала их частью.

Смешалась с его собственной жизненной силой, с его душой. Создала нечто невозможное. Противоестественное.

Живую нежить. Химеру.

Он был жив. Его сердце билось, кровь текла по венам, мозг работал. Но в самой его основе, в фундаменте его души теперь лежал мёртвый, некротический каркас. Мой каркас.

В прошлой жизни, будучи полноценным некромантом, я мог создавать либо бездумных зомби — ходячие трупы без воли и разума — либо могущественных личей, разумных, но лишённых плоти и человеческих эмоций существ.

Подчинить себе живого человека, сохранив при этом его тело, его разум, его личность, было невозможно. Это был фундаментальный закон магии. Душа живого всегда сопротивлялась некромантскому контролю, сгорая в процессе, но не покоряясь.

Но моё проклятье, моя вынужденная, противоестественная связь с Живой, очевидно, изменила сами правила игры.

Целительная энергия, которую я вливал в него, стала своего рода «троянским конём». Она усыпила бдительность его души, позволила моим тёмным «швам» проникнуть внутрь и не быть отторгнутыми.

Я получил новую, чудовищную в своём потенциале силу — способность подавлять чужую волю, не убивая и даже не калеча носителя.

Этическая сторона вопроса была… сложной. И важной для меня.

Поднимать мертвецов — одно дело, им, по большому счёту, уже всё равно. Их души давно покинули этот мир, остались лишь пустые оболочки, глина для работы. Но порабощать живых, превращать их в послушных марионеток, сохраняя при этом иллюзию их собственной воли… Это было против моих принципов.

С другой стороны — какой инструмент!

Свиридов сейчас — человек, которому можно доверять. Абсолютно.

Который не предаст, не продаст, не усомнится, не подведёт. Мои глаза, уши и руки в этом мире, где я был так одинок. Мой первый верный солдат. Пускай он получился случайно. И в будущем неизвестно, буду ли я ещё производить таких. Сейчас он у меня был.

Теперь понятно, почему не было благодарности с его стороны. Он теперь навсегда привязан ко мне.

Я смотрел на Свиридова, который покорно лежал в своей кровати, и холодный расчёт Архилича вытеснил все ненужные рефлексии.

Пока я буду просто наблюдать. Изучать этот феномен. Понять его границы, его слабости, его побочные эффекты. И использовать только в самом крайнем случае.

В конце концов, я врач. А не работорговец.

От размышлений о новообретённой власти и её потенциале пришлось отвлечься.

В этом мире, помимо великих открытий, существовала и рутина. У меня были другие, более приземлённые дела — например, телефон Кирилла Красникова, того самого парня из приёмного покоя, который всё ещё лежал в коме и которого я спас пару дней назад.

Телефон, который мой верный Нюхль добыл для меня почти неделю назад из сейфа главной медсестры, так и не был взломан, хотя я регулярно напоминал о нём айтишнику.

Пришло время нанести личный визит.

Подвальный кабинет IT-отдела встретил меня привычным запахом горелого пластика, канифоли и дешёвого, но крепкого кофе.

Местный компьютерный гений, тощий парень лет двадцати пяти с толстыми линзами очков и вечно взъерошенными волосами, сидел, сгорбившись, над вскрытым системным блоком, напоминая хирурга, проводящего сложную операцию на мозге.

Вокруг него на столах, полках и даже на полу громоздились горы разобранных компьютеров, мотки проводов, платы и прочая техническая требуха.

— Гена, — окликнул я его. — Как продвигается мой заказ? Телефон пациента Красникова.

Айтишник вздрогнул, как от удара током, и, выронив паяльник, резко обернулся. На его лице отразилась чистая, незамутнённая паника.

— Ой, доктор Пирогов! Здравствуйте! Я… э… столько дел навалилось, вы не представляете…

— Ты забыл? — мой голос был спокойным, почти дружелюбным, но я вложил в него ровно столько холода, чтобы он почувствовал угрозу.

— Не то чтобы совсем забыл! — замахал он руками. — Просто… приоритеты, вы же понимаете? Главврач Морозов требовал срочные отчёты по расходу магических кристаллов, потом главный сервер бухгалтерии полетел…

Я медленно подошёл к его столу и положил руку ему на плечо. Через кончики пальцев я пустил в него микроскопическую толику моей родной, некромантской энергии.

Совсем чуть-чуть. Как щепотку яда в бокал с вином. Ледяной холод мгновенно просочился сквозь тонкую ткань его рубашки.

— Гена, — произнёс я тихо, почти ласково, но от этого тона у него, кажется, волосы на затылке встали дыбом. — Послушай меня очень, очень внимательно. В этом телефоне, возможно, единственная ниточка к семье парня, который лежит у нас в коме. Его родные, скорее всего, не знают, где он. Может быть, уже похоронили пустое место на кладбище. И если ты к вечеру не взломаешь этот проклятый телефон и не дашь мне список его последних звонков, я лично прослежу, чтобы твой «синдром компьютерной шеи», на который ты постоянно жалуешься, перешёл в стадию полного, необратимого паралича. А если справишься, то больше никаких жалоб на шею у тебя до конца жизни не будет. Ты меня понял?

Я слегка сжал его плечо. Некромантский холод, который до этого был лишь лёгким морозцем, пробрался глубже, касаясь самых нервных окончаний.

Гена побелел как полотно. Его глаза за толстыми линзами очков расширились от ужаса.

— К-конечно, доктор! Всё понял! К вечеру всё будет! Обещаю! Клянусь мамой!

— Вот и славно, — я убрал руку и улыбнулся своей самой ободряющей, врачебной улыбкой. — Я знал, что на тебя всегда можно положиться.

Оставив айтишника, который теперь трясущимися руками пытался подключить телефон к какому-то сложному устройству, я поднялся наверх, в палату интенсивной терапии.

Кирилл Красников лежал всё так же. Без изменений. Бледный, худой, опутанный проводами. В коме. Это уже было не просто последствием его недуга, который я предотвратил. Здесь было что-то ещё. Что-то, что удерживало его сознание в этой серой, безвременной зоне.

Показатели на мониторе, которые должны были быть ровными и скучными, теперь жили своей собственной, тревожной жизнью. Пульс то падал, то необъяснимо взлетал.

Периодически тело парня сотрясала мелкая, судорожная дрожь. И, что самое тревожное, его кожа приобрела странный, восково-жёлтый оттенок, которого я точно не помнил.

Я активировал некро-зрение.

Потоки Живы в его теле были… странными. Тусклыми, вялыми.

Словно что-то высасывало их, истощало изнутри. Это не был блок, как при тромбе, который можно было бы увидеть. Не была и утечка, как при аневризме.

Это было похоже на то, как если бы в его энергетическую систему внедрили крошечного, ненасытного паразита, который медленно, клетка за клеткой выпивал саму жизнь из его тела. Не болезнь, которую я бы увидел как очаг воспаления или некроза. Это было медленное, методичное отравление.

Я посмотрел на его неподвижное, почти безмятежное лицо.

— Что же ты скрываешь, Кирилл Красников? — пробормотал я, делая пометки в его электронной карте. — Какие тёмные тайны прячутся в твоём теле?

Я достал планшет.

Мои пальцы быстро забегали по сенсорному экрану, внося новые назначения с пометкой «Срочно!» Полный токсикологический скрининг. Анализ крови на тяжёлые металлы. МРТ всего тела в режиме контрастирования. И, наконец, биопсия печени. Если это отравление, я найду его источник.

Это была уже не просто кома после несчастного случая. Это было медленное, хорошо замаскированное убийство.

Начиналась новая охота. Новая медицинская загадка, которую нужно было разгадать.

И ключ к ней, возможно, лежал не в пробирках и не в сканерах. А в том самом телефоне, который сейчас потными от страха руками взламывал перепуганный Гена.

Возвращаясь в ординаторскую после визита к Красникову, я услышал крики ещё из коридора. Женские голоса — взвинченные, злые, с неприятными, визгливыми нотками.

Прекрасно. Очередной балаган.

Я открыл дверь и увидел классическую картину из жизни террариума. Ольга Полякова и Варвара стояли друг напротив друга, как два разъярённых петуха перед дракой. Лицо Варвары пошло красными пятнами, она яростно тыкала пальцем в Ольгу. Та была бледной, но не сдавалась, отбивая атаки с упрямым видом.

Между ними, как беспомощный рефери, которого никто не слушает, метался молодой человек лет двадцати пяти с красивым, но грустным лицом.

Пётр Поляков, брат Ольги.

А вот и ты, Петенька!

Мир на мгновение сузился, сфокусировавшись на его фигуре. Брат Ольги. Член той самой золотой компании с выпускного. И, что самое важное, один из главных участников той ночи, когда умер предыдущий владелец этого тела.

Наконец-то. Я так долго ждал возможности поговорить с тобой по душам. Да всё было не до тебя. То бандиты, то вассалы.

— Ты опять подменила мои назначения! За моей спиной! — кричала Варвара.

— Они были неправильными! — огрызалась Ольга. — Ты бы убила пациента! У него почечная недостаточность, а ты назначила ему такие дозы нефротоксичного антибиотика!

— Кто дал тебе право решать за меня?! Я его лечащий врач!

— Здравый смысл и базовое медицинское образование, которого у тебя, видимо, нет!

— Девушки, пожалуйста, успокойтесь! Давайте не будем ссориться на рабочем месте! — умолял Пётр, тщетно пытаясь положить руки им на плечи, но они обе его стряхнули.

Они выносили свой грязный конфликт на всеобщее обозрение, превращая ординаторскую в базарную площадь. Пора было заканчивать этот цирк.

Я не стал повышать голос. Я просто подошёл и тихо, но отчётливо закрыл дверь ординаторской на ключ. Щелчок замка в наступившей тишине прозвучал как выстрел.

Все трое замерли и уставились на меня.

— Надеюсь, я не помешал? — спросил я с самой вежливой и ледяной улыбкой, на какую был способен. — Коллеги, — произнёс я спокойно, но достаточно громко, чтобы они услышали. — Что за шум? Не мешайте работать. Если у вас есть профессиональные разногласия по тактике лечения, их принято обсуждать спокойно, как подобает врачам, а не базарным торговкам.

Обе девушки резко обернулись ко мне.

Варвара открыла было рот, чтобы выдать очередную гневную тираду, очевидно, переключив агрессию на меня, но Ольга вдруг побледнела. Резко, страшно, словно вся кровь разом отлила от её лица.

— Что-то… что-то не так… — прошептала она и схватилась за живот.

Её лицо исказилось от внезапной, острой боли. Она вскрикнула — коротко, сдавленно, как будто её ударили под дых — и согнулась пополам.

— Ольга! — Варвара мгновенно забыла о своей ссоре, её гнев сменился испугом. — Что с тобой?

— Сестра! — Пётр бросился к ней. — Оля, держись! Что болит?!

Но Ольга уже падала.

Я оказался ближе и быстрее. Успел подхватить её, не давая удариться головой о пол, и осторожно опустил на ковёр.

Холодный пот выступил у неё на лбу. Дыхание стало частым, судорожным, прерывистым. Пульс на запястье был едва ощутим — нитевидный, аритмичный.

Все мои мысли о расследованиях, о тайнах прошлого, о Петре как о ключе к разгадке — всё это в одно мгновение вылетело из головы. Передо мной был не источник информации, не участник интриг.

Передо мной был пациент. В критическом состоянии.

— Отойдите! — крикнул я, грубо расталкивая оцепеневших Петра и Варвару. — Загораживаете свет!

Я опустился на колени рядом с ней.

Мои пальцы легли на сонную артерию. Пульс — частый, нитевидный, едва ощутимый, как трепетание крыльев пойманной птицы. Кожа была холодной и липкой от пота. Зрачки расширены, почти не реагировали на свет из окна.

Классическая картина коллапса. Но причина… причина была абсолютно неясна.

Я прикрыл глаза. Активировал некро-зрение.

И увидел то, что даже меня заставило напрячься.

В области её живота, там, где она держалась руками, пульсировал узел абсолютной, чужеродной тьмы.

Это не было похоже на хаотичное разрастание раковой опухоли, которое я видел сотни раз. Не было это и гневным, красным очагом инфекции.

Оно было… живым. Паразитом. Оно не просто находилось внутри неё, оно активно пожирало свет её собственной Живы, втягивая его в себя, как чёрная дыра.

— Что, во имя всех забытых преисподних, с тобой случилось, Ольга? — прошептал я, уже инстинктивно готовя импульс Живы для экстренной стабилизации.

В этот момент Ольга открыла глаза. Она смотрела не на меня, а куда-то внутрь себя, с выражением чистого, животного ужаса.

Это был не обычный приступ аппендицита, не прободная язва и не внематочная беременность. Это было что-то гораздо, гораздо хуже.

Её слова стали последним, леденящим подтверждением.

— Святослав… — прохрипела она, её губы едва шевелились. — Что-то… внутри… и оно… растёт…

Глава 4

Ольга корчилась на полу, её лицо было белым как мел.

Я положил руку ей на живот, точно на то место, где под кожей пульсировала чужеродная тёмная аномалия, и, не колеблясь ни секунды, влил в неё мощный заряд чистой Живы.

Не разбавленной некромантией, не смешанной с аналитическим холодом. Это была именно чистая, концентрированная жизненная энергия. Если внутри неё был паразит, питающийся жизнью, я дам ему столько, чтобы он на время «насытился» и ослабил хватку.

— Что здесь происходит?! — в дверях ординаторской появился Сомов, привлечённый криками. Он был запыхавшимся, очевидно, бежал из своего кабинета. Варвара открыла для него дверь.

— Она умирала! — выкрикнула Варвара, инстинктивно вцепившись в его рукав, как в спасительный якорь. — А теперь… смотрите!

Эффект был мгновенным.

Под моей ладонью Ольга перестала дёргаться. Цвет медленно начал возвращаться к её щекам, судорожное, прерывистое дыхание стало выравниваться.

Для всех, кто находился в комнате, это выглядело как невероятное чудо. Как некая «энергетическая реанимация» — я словно перезапускал её угасающий организм своей собственной жизненной силой.

— Вы… вы спасли её! — Пётр Поляков смотрел на меня с благоговейным ужасом, как на явившееся ему божество. — Как вы это сделали? Я никогда не видел таких целительных энергетических практик!

Но я видел гораздо больше, чем они. Моё некромантское зрение показывало истинную картину невидимой битвы, которая развернулась внутри её тела.

Мой мощный, концентрированный поток чистой Живы ударил по тёмной сущности в её животе, как таран по воротам осаждённой крепости.

Паразит — а это был именно энергетический паразит, невидимый для обычного зрения — очевидно, не ожидал такого яростного и прямого отпора.

Он мгновенно отступил. Тёмный, пульсирующий узел сжался до размеров горошины и затаился, идеально маскируясь под окружающие ткани.

Интересно. Очень интересно.

Паразит был не просто бездумной амёбой. Он обладал как минимум инстинктом самосохранения. А возможно — и зачатками разума.

— Пульс стабилизировался, — констатировал я, поднимаясь с пола и отряхивая колени. Маска спасителя снова была на мне. — Но это лишь временная мера. Ей нужна интенсивная терапия. Немедленно.

Следующие два часа прошли в организованном хаосе медицинских процедур.

Ольгу немедленно перевели в палату интенсивной терапии, подключили к десятку мониторов, которые пищали и мигали, создавая иллюзию контроля над ситуацией.

Консилиум в составе Сомова, меня, внезапно выползшего из своей норы Решетова и срочно вызванного лучшего гастроэнтеролога клиники, доктора Мишина, склонился над результатами обследований.

Компьютерная томография брюшной полости с двойным контрастированием — абсолютно чисто. Ультразвуковое исследование — никаких аномалий.

Развёрнутый анализ крови, включая онкомаркеры и гормоны — все показатели в идеальной норме. ЭКГ, энцефалограмма — хоть сейчас на выставку «Здоровый человек Империи».

— Невозможно, — пробормотал Мишин, пожилой седовласый профессор, в десятый раз прокручивая на экране срезы КТ. — Я видел последствия коллапса, я видел её лицо. Такой острый приступ должен был оставить хоть какие-то следы. А здесь — ничего.

— Может, сбой в работе аппаратуры? — с надеждой предположил Решетов, но без особой уверенности.

Сомов устало покачал головой и, как старший по званию, взял слово, чтобы подвести черту под этим парадом недоумения.

— Коллеги, — его голос звучал веско и авторитетно. — Очевидно, мы имеем дело с атипичным острым вегетативным кризом на фоне сильного эмоционального стресса. Редкое, но, как мы видим, встречающееся явление. Организм даёт сбой без видимых органических причин. Сейчас пациентка стабильна. Будем наблюдать. Назначим поддерживающую терапию.

Они согласно кивнули. Что ещё им оставалось?

Признать, что их дорогостоящая аппаратура, их дипломы и многолетний опыт оказались абсолютно бессильны объяснить то, что произошло у них на глазах? Конечно, нет. «Вегетативный криз» — идеальный, ничего не значащий диагноз, который позволял всем сохранить лицо.

После консилиума, когда все разошлись, Сомов жестом попросил меня остаться и отвёл в свой кабинет.

Он плотно закрыл за нами дверь на ключ. Молча подошёл к своему столу, открыл нижний, запертый ящик и достал пузатую бутылку дорогого армянского коньяка и два бокала. Налил себе щедрую порцию, а второй бокал пододвинул ко мне.

— Пирогов, — начал он без предисловий, сделав большой глоток. — Что это было?

Я мог бы сказать ему правду. Рассказать про тёмную, живую сущность, которую я видел в её ауре. Но я молчал. И не потому, что боялся, что меня сочтут сумасшедшим. Причина была глубже.

То, что я увидел, относилось к сфере некромантии. «Паразит» был не биологическим организмом, а магическим конструктом, проклятьем.

А целители этого мира, со всей их светлой магией, были слепы к таким вещам. Их дар был устроен иначе. Они могли видеть болезнь — нарушение потоков Живы. Но они не могли видеть то, что эту болезнь вызывает, если оно было порождено магией смерти.

Их целительная сила, какой бы мощной она ни была, была бессильна перед истинным проклятьем. Она могла лишь временно «залатать» урон, нанесённый телу, но не могла изгнать саму сущность. Это как пытаться вычерпать воду из лодки, не заделав пробоину.

Сказать им правду было бы бесполезно и опасно. Они бы просто не поняли, о чём я говорю. А попытка объяснить им природу того, что я вижу, неминуемо привела бы их к вопросу: «А как ты это видишь, доктор Пирогов?» И этот вопрос я пока не был готов услышать.

— Я увидел у неё тотальный энергетический коллапс, — сказал я наконец, выбирая слова, которые они могли понять. — Я просто… перезапустил её систему. Влил в неё свою энергию. Иногда стресс вызывает такие аномальные реакции.

Сомов недоверчиво хмыкнул, но спорить не стал. Он видел результат, и этого ему было достаточно. А я остался один на один со своим знанием. С пониманием того, что в теле Ольги Поляковой поселилась тьма, справиться с которой в этой клинике не сможет никто.

Кроме меня.

— То, что вы сделали там, в ординаторской… Это была не стандартная медицина. Не реанимация. Я видел, как вы просто положили на неё руку.

— Все системы её организма словно выключились одновременно, — ответил я, тщательно подбирая слова, чтобы они звучали научно, но при этом ничего не объясняли. — Я просто… перезапустил их.

— Влили в неё свою собственную энергию? — Сомов смотрел на меня с той странной смесью восхищения и опаски, которую я уже видел в его глазах. — Так делают все целители, но это не всегда помогает. И этот случай не был бы исключением. В таком кризе вливание энергии подействовало бы скорее отрицательно.

— Иногда это работает, — пожал я плечами. — Не спрашивайте как. Я сам не до конца понимаю механизм. Просто чувствую, что нужно делать. На уровне интуиции.

Он долго молчал, медленно покачивая коньяк в бокале.

— Знаете, Пирогов, — наконец сказал он, глядя не на меня, а на янтарную жидкость. — Я проработал в медицине тридцать лет. Видел многое. Шарлатанов, целителей, магов-самоучек. Но то, что делаете вы… это выходит за рамки всего, что я знаю. За рамки науки. И это меня одновременно и восхищает, и, честно говоря, пугает.

Если бы он знал хотя бы десятую часть правды…

О паразитах, высасывающих жизнь, о некромантии, о проклятьях и ходячих мертвецах… Ты бы не из кабинета сбежал. Ты бы сжёг эту клинику дотла и ушёл в монастырь.

Но вслух я сказал только:

— Медицина полна загадок, Пётр Александрович. Мы только начинаем их разгадывать.

Сомов недоверчиво хмыкнул, но спорить не стал.

Он видел результат, и этого ему на какое-то время было достаточно. Он долго, изучающе смотрел на меня, словно пытался разглядеть что-то за маской усталого врача.

В его глазах не было благодарности. Был холодный, аналитический интерес учёного, столкнувшегося с необъяснимым феноменом.

— Что ж, Пирогов, — наконец произнёс он, и в его голосе не было ни тени тепла. — Продолжайте наблюдение. И докладывайте мне о малейших изменениях. Лично.

Он кивнул, давая понять, что разговор окончен. Я в ответ сделал то же самое и вышел.

Я понял две вещи. Во-первых, он временно отступил, но не поверил ни единому моему слову. Во-вторых, с этого момента он будет следить за каждым моим шагом еще более пристально.

Моя аномальность перестала быть просто интересной особенностью. В его глазах она стала фактором риска, который нужно держать под строгим контролем.

У палаты интенсивной терапии, куда поместили Ольгу, меня поджидал её брат, Пётр Поляков. Он нервно мял в руках стетоскоп, его взгляд метался между тяжёлой дверью палаты и пустым, гулким коридором.

— Святослав! — он бросился ко мне, как утопающий к спасательному кругу. — Спасибо! Спасибо тебе за сестру! Не знаю, как ты это сделал. А сам я растерялся, когда увидел её в таком состоянии.

— Это моя работа, — ответил я сдержанно.

— Нет, стой! Я… я, честно говоря, думал, ты будешь таить на нас обиду… ну, за тот случай… в лесу.

Я остановился.

— Случай в лесу? Да какие могут быть обиды, Поляков, не помню такого.

Он замер. На его красивом, но слабом лице отразилось внезапное, шокирующее понимание.

— Ты… ты ничего не помнишь?

— Если ты мне сейчас всё расскажешь, то буду помнить, — мой голос мгновенно стал ледяным.

Я видел, как он сломался. Его глаза забегали, руки задрожали.

Он был на грани. Страх за сестру, чувство вины за прошлое, шок от моего воскрешения и внезапной агрессии — всё это смешалось в один парализующий коктейль. Он был готов говорить. Ещё одно, последнее усилие.

— Прости, но это… это не моя тайна, — пролепетал он, пятясь назад. Это была последняя, жалкая попытка сопротивления.

— А чья? — спросил я, делая шаг вперёд и окончательно отрезая ему путь к отступлению.

— Ты… ты не должен был выйти из того леса живым, — выпалил он. — Я говорю тебе это только потому, что ты спас мою сестру!

Этого было достаточно. Он боялся. Он был напуган и чувствовал вину.

Мягкие методы больше не работали. Настало время для быстрой, дерзкой психологической атаки. Нужно было сломать его последнюю защиту, пока он не успел опомниться и снова закрыться.

Я действовал не из злости. Мой ход был рассчитан. Чтобы он почувствовал реальную, физическую угрозу, которая перевесит его страх перед кем-то другим — перед Николаем, перед их общей тайной.

Я схватил его за отворот дорогого пиджака и одним резким движением втолкнул в ближайшую пустую процедурную, захлопнув за нами дверь и отрезав нас от остального мира.

— А теперь говори, — прошипел я, прижимая его к стене. — Говори, что произошло в том лесу. Или я возьму вон тот шприц, — я кивнул на столик с инструментами, — вколю тебе лошадиную дозу седативного, и ты проспишь до завтрашнего утра. А я скажу твоему заведующему, что ты пытался украсть препараты. Тебя с позором выгонят из ординатуры «Белого Покрова». А если расскажешь, то я помогу тебе снять этот груз с плеч и вылечу твою сестру. Выбирай.

Он был в ужасе от моей внезапной, звериной агрессии.

— Это не я! Это всё Николай! — затараторил он, желая поскорее закончить. — Он хотел просто подшутить! Он говорил, что это просто сильное слабительное! Думал, у тебя начнётся жуткая диарея, и это будет смешно! Он подлил тебе зелье в пиво! Но когда ты упал и у тебя пошла пена изо рта, мы все страшно испугались и… и сбежали! Мы думали, ты умер!

Я смотрел на его перепуганное лицо. История звучала правдоподобно. Жалко, но правдоподобно. Хотя и требовала проверки.

Я отпустил его.

— Иди к сестре.

Но для себя я уже всё решил. Николай. Тот, кто принёс «шуточное зелье». Пора нанести ему визит. И наш разговор будет совсем нешуточным. Но и с Петром нужно продолжать держать ухо востро.

В холле клиники, когда я уже направлялся к выходу, меня перехватила сияющая Аглая. Она буквально подлетела ко мне, её глаза горели от счастья.

— Святослав! У меня прекрасные новости! Операция прошла успешно! Опухоль удалили полностью!

— Рад это слышать, — кивнул я, а сам уже мысленно подсчитывал будущую прибыль. Граф Ливенталь, спасённый от верной смерти после такой сложной операции… это минимум двадцать, а то и все тридцать процентов Живы. Плюс обещанные сто тысяч. Отличная инвестиция.

— Отец уже приходит в себя. Профессор Абросимов сказал, что всё прошло идеально, без малейших осложнений.

Но сквозь её искреннюю радость за отца я видел и другое. Тонкую, серую тень беспокойства. Её энергетическое поле было нестабильным, как пламя свечи на сквозняке. Она что-то скрывала.

— Аглая, с тобой всё в порядке? — спросил я мягко, как подобает врачу. — Ты рада за отца, но я вижу, что-то тебя тревожит.

Она вздохнула, и её радостная маска на мгновение спала.

— Алексей… он не отвечает. Совсем. У него там, на улицах, настоящая война с «Псами». Бои каждый день.

— Не переживай, — сказал я стандартную утешительную фразу. — Война скоро закончится, и он объявится.

— А я и не переживаю! — она вдруг вскинула голову, и в её глазах сверкнул упрямый, злой огонёк. — Знаешь, доктор, я тут сидела у постели отца и думала. Задолбали! Задолбали эти мужики со своими войнами, своей честью, своими проблемами! Один чуть не умер из-за опухоли, второй может умереть из-за бандитских разборок. А я должна сидеть и ждать?! Хватит! Я решила стать самостоятельной. Хочу пойти учиться на врача. Как ты. Помогать людям, а не вытирать кровь с очередного раненого бандита.

Похвальное желание. И абсолютно наивное.

Она видела лишь фасад — чудесные исцеления, благодарность аристократов. Она не видела изнанку — грязь, смерть, интриги и постоянную борьбу за энергию. Впрочем, переубеждать её я не собирался. Скоро она сама передумает.

Мы расстались у выхода. Вежливо, но с холодком. Каждый из нас сделал свой выбор и получил то, что хотел. Я — доступ к благодарности её отца.

Она — новую, пусть и иллюзорную цель в жизни. Но наши дороги были связаны. Я знал это наверняка.

Что ж, меня это более чем устраивало.

Спустившись в своё царство тишины, я застал необычную картину.

У стола доктора Мёртвого стояла молодая женщина в элегантном, но строгом чёрном платье и что-то требовательно говорила. Мёртвый же, в свою очередь, только отмахивался с видом человека, которого пытаются отвлечь от важного дела какой-то ерундой.

— Мне нужна справка о смерти немедленно! — настаивала дама, её голос был твёрдым и лишённым скорби.

— Ничего я вам не дам! Сказал уже!

— Не имеете права!

— Ещё как имею!

Разговор заходил в тупик. Нужно было спасать нашего главного патологоанатома.

— Доктор Мёртвый, позвольте мне, — попросил я.

— Разбирайтесь сами, — буркнул Мёртвый, с облегчением заметив меня. — Конечно, займись баронессой. У меня срочный перерыв на чай.

Он, не говоря больше ни слова, удалился в свою каморку, оставив нас наедине.

— Екатерина Доронова, — представилась женщина, протягивая мне тонкую руку в чёрной перчатке. — Баронесса. Точнее, теперь уже вдова барона Доронова.

Ей было не больше двадцати пяти. Высокая, стройная, с идеальной осанкой. Холодная, аристократическая красота. Но что действительно привлекало внимание — это её глаза.

Умные, тёмно-карие, абсолютно спокойные. В них не было и тени горя. Только деловая сосредоточенность.

— Доктор Пирогов. Чем могу помочь, баронесса? — спросил я.

— Мне нужна официальная справка о смерти моего мужа. Для вступления в права наследства. Но ваш коллега почему-то отказывается её выдавать, ссылаясь на какие-то формальности.

Конечно, отказывается.

Ведь я указал в предварительном заключении «подозрение на отравление». Эта бумажка сейчас лежит в сейфе у Мёртвого, ожидая своего часа. А баронессе, очевидно, наследство нужно срочно.

— Странно. Обычно это действительно простая формальность, если нет подозрений на насильственную смерть. У вас есть предположения, от чего скончался барон?

— Нет, конечно, — ответила она, не моргнув глазом. — Я понятия не имею. Я же не врач. Возможно, внезапный сердечный приступ. Последнее время он жаловался, что у него сердце ноет.

Я усмехнулся. Вот ты и попалась.

— Не нужно ломать комедию, баронесса. Это вы убили своего мужа.

Глава 5

Екатерина Доронова отшатнулась. Её лицо побелело. Рука инстинктивно взметнулась ко рту, пытаясь удержать рвущийся наружу крик.

— Я не понимаю, о чем вы говорите! — голос, до этого твёрдый, дрогнул. — Это… это чудовищная клевета!

Я видел её реакцию. Стадия первая: отрицание. Классика.

Она ещё не поняла, что играет на моём поле, по моим правилам. Она думает, что это светский салон, где можно задавить оппонента статусом. Но это морг.

Здесь статус есть только у меня и у моих молчаливых пациентов. И её муж, барон Доронов, уже успел мне кое-что прошептать перед тем, как окончательно умолкнуть. Его последняя мысль была очень… красноречивой.

Она попыталась обойти меня, направляясь к выходу. Я не сдвинулся с места. Просто стоял, сложив руки на груди.

— Это возмутительно! — баронесса попыталась вернуть контроль. Она выпрямила спину, её голос обрёл металлические нотки. Маска возмущения вернулась на место, хотя паника в глазах её выдавала. — Я вызову полицию! Вы не имеете права меня здесь удерживать! Я вас уничтожу! Подам на вас в суд за клевету! Вы и дня больше не проработаете в этой больнице!

Я позволил ей выговориться. Когда поток угроз иссяк, спокойно ответил:

— Можете вызвать. Прекрасная идея, баронесса. Вызывайте.

Она замерла, ошеломлённая моими словами.

— Они приедут, — продолжил я тем же ровным тоном, — примут у вас заявление, составят протокол о клевете. А потом я, в качестве врача, проводившего вскрытие, передам им своё официальное заключение.

Я сделал короткую паузу.

— Заключение о том, что ваш муж, барон Доронов, был отравлен редким алкалоидом растительного происхождения. Веществом, которое почти не оставляет следов, если не знать, что искать. И о том, что микроскопические следы этого же вещества были найдены на внутренней стороне его любимой фарфоровой чашки для утреннего чая. Уверен, следователям будет интересно обсудить с вами его утренние привычки.

Её лицо стало совершенно белым. Маска треснула. Угрозы, статус, связи — всё это оказалось бесполезным. Теперь она не нападала. Она защищалась.

Я сделал шаг вперёд и понизил голос.

— Знаете, баронесса, у смерти есть свои секреты. Иногда, в последнюю секунду, сознание успевает подумать о самом главном.

Она смотрела на меня, не дыша.

— И последней, самой отчётливой мыслью вашего мужа была не боль и не страх. Это были два слова. Обращённые к вам.

Я смотрел ей прямо в глаза.

— Он подумал: «Катя… прости…».

Это сработало. Вся её выдержка исчезла. Она медленно осела на жёсткую банкетку для посетителей, её плечи поникли. Полное поражение.

В морге снова стало тихо. Тишина капитуляции. Она сидела, глядя в пол.

Я ждал, пока пройдёт первый шок. А когда тишина стала невыносимой, я задал главный вопрос, который мучил меня с самого начала.

— Так за что он просил у вас прощения, баронесса?

Её защита рухнула. Время переходить от общего обвинения к конкретике. К деталям, которые сломают её окончательно и заставят говорить.

— Наперстянка, — произнёс я ровным голосом. — Дигиталис пурпуреа. Сердечные гликозиды. В малых дозах — лекарство для сердечников. В больших, или при длительном накоплении — яд, имитирующий сердечную недостаточность. Идеальный выбор для тихого убийства.

Екатерина замерла, её взгляд стал стеклянным.

— Вы начали месяца четыре назад, — продолжил я, излагая факты так, будто читал лекцию студентам. — По пять-семь капель в его вечерний бокал коньяка. Достаточно, чтобы вызвать накопительный эффект, но слишком мало, чтобы он почувствовал горечь, особенно замаскированную алкоголем.

Я подошёл на шаг ближе, наблюдая за её реакцией. Она не дышала.

— Сначала была легкая аритмия. Он списал это на возраст и стресс на работе. Потом появилась одышка при подъёме по лестнице. Слабость по утрам. Отёки на ногах к вечеру. Классическая картина хронической сердечной недостаточности, которую ни один врач не отличил бы от естественного течения болезни.

— Откуда вы… — прошептала она.

Её вопрос был предсказуем. Она всё ещё думала, что я говорю только о её муже. Пора расширить поле зрения.

— Я патологоанатом, баронесса. Для меня тело — это книга. И я читаю не только следы яда. Я вижу и то, что вы так тщательно скрываете пудрой.

Она инстинктивно коснулась щеки. Рефлекторное, выдающее её с головой движение.

— Он бил вас. И не только вас. Вашего сына тоже. Особенно когда напивался. Свежий кровоподтёк на вашем запястье, — я указал на её руку, лежавшую на колене, — не старше трёх дней. Судя по форме и расположению, это след от сильного захвата мужской рукой. Он схватил вас, когда вы инстинктивно выставили руку, пытаясь защитить ребёнка. Верно?

Последнее слово прозвучало не как вопрос, а как утверждение. Как окончательный диагноз.

Слезы текли по её щекам, оставляя тёмные дорожки на дорогом макияже. Но это были не слёзы вины. Это были слёзы человека, чью страшную правду наконец-то кто-то увидел и назвал своим именем.

— Вы правы, — её голос был тихим, но в нём появилась твёрдость. — Но не во всём. Он был не просто жестоким мужем. Он был чудовищем.

Она подняла на меня глаза, и в них больше не было страха. Только лёд.

Я слушал, не перебивая. История была… цельной. Мотив — сильным.

— Автомобильные салоны «ДорАвто» — вы знаете о них? — спросила она. — От отца ему достались три. Скромный, но прибыльный бизнес. За пять лет он расширил империю до двадцати салонов по всей Москве.

— Впечатляющий успех, — заметил я, подталкивая её дальше.

— Построенный на крови! — выпалила она. — Купец Мельников отказался продать свою мастерскую на окраине. Через неделю — несчастный случай. Его автомобиль врезался в дерево на пустой загородной дороге. Братья Соколовы не уступили ему территорию под новый салон в центре. Через месяц пожар уничтожил их дом вместе с ними. «Неосторожное обращение с мангалом» — таким было заключение полиции.

Екатерина встала и начала мерить шагами холодный кафельный пол морга.

— Он хвастался этим! Рассказывал мне за ужином, как ловко устранил очередного конкурента. При ребёнке! Мой восьмилетний сын сидел за столом и слушал, как его отец с улыбкой описывает подробности убийств!

Убийства конкурентов, хвастовство перед ребёнком — это не просто бытовое насилие. Это портрет патологического садиста, упивающегося своей безнаказанностью. Её рассказ приобретал логическую завершённость.

— И вы решили это прекратить, — констатировал я.

— Я пыталась по-другому! — она резко остановилась и повернулась ко мне. — Я просила, умоляла его остановиться, грозила разводом. Он избил меня до полусмерти. Сказал, что если я попытаюсь уйти или обратиться в полицию, он убьёт моего сына. «Несчастный случай на прогулке, дорогая, — она с отвращением передразнила его вкрадчивый голос. — С мальчиками всякое бывает». Тогда я поняла — либо он, либо мы.

Она закончила. В воздухе пахло правдой — горькой и ядовитой, как наперстянка. Её история не вызывала у меня жалости. Но она вызывала… понимание. Логику. Её действия были ответом на прямую угрозу существованию её и её потомства. Рациональный, хоть и незаконный акт самосохранения.

Она смотрела на меня, ожидая приговора. Судьёй, свидетелем, палачом — она не знала, кем я стану для неё.

Но у меня был другой вопрос.

Что теперь мне делать с этой правдой?

Итак, что мы имеем? Убийство, совершённое с помощью яда. Мотив — самозащита и защита потомства. Жертва — серийный убийца, садист и домашний тиран. С точки зрения баланса, его устранение является положительным событием. Мир определённо стал чище и безопаснее без барона Доронова.

Это не сочувствие. Это объективная оценка ситуации. Мёртвых не воскресить. Моя задача — работать с живыми. А она, Екатерина Доронова — это ресурс. Высокопоставленная, богатая, теперь ещё и полностью зависимая от меня вдова.

Баронесса со связями в высшем свете — это не просто союзник, это ценнейший актив. Глупо разбрасываться такими активами ради абстрактного «торжества закона», который в её случае, очевидно, не сработал.

Решение было принято.

— Я не выдам вас, баронесса, — объявил я. Мой голос прозвучал ровно, как будто я сообщал время.

Екатерина подняла на меня взгляд, полный шока и недоверия. В её глазах медленно зарождалась надежда.

— Более того, — добавил я, — я помогу вам. Но взамен мне нужна ваша абсолютная и безоговорочная лояльность.

Эмоциональная плотина прорвалась. Екатерина рухнула на колени и, схватив мою руку, прижалась к ней лбом.

— Спасибо! Спасибо! Вы спасаете нас!

Я мягко, но настойчиво высвободил свою руку. Эмоциональные проявления такого рода бесполезны и только мешают делу.

— Встаньте, баронесса, — мой голос был холодным, отрезвляющим. — Сентиментальность здесь неуместна. Мы не друзья и не спаситель с жертвой. С этого момента мы деловые партнёры. И я ожидаю от вас соответствующего поведения.

Она медленно поднялась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Её взгляд изменился. Испуг ушёл, сменившись сосредоточенным вниманием. Она поняла правила игры.

— Что мне нужно сделать?

— Пока ничего, — я начал излагать условия сделки. — Во-первых, я обеспечу вам нужное заключение о смерти. Мне придётся провести некоторые манипуляции с документами, чтобы обойти подозрения полиции, но это моя забота. Вы получите официальную бумагу через три-четыре дня. Тихо и без скандала.

Она кивнула, впитывая каждое слово.

— А взамен?

— Взамен вы становитесь моими глазами и ушами в высшем свете. Мне понадобится информация, доступ к нужным людям, иногда — содействие в деликатных вопросах. Вы будете моим представителем там, куда у меня нет прямого доступа.

— Согласна. Что угодно, — без колебаний ответила она.

— Хорошо. Тогда первое задание: идите домой. Убедитесь, что вас видели заплаканной. Изображайте скорбящую вдову. Чем убедительнее будет ваше горе, тем меньше к вам будет вопросов. Обо всём остальном не беспокойтесь и ждите моего сигнала.

Она направилась к выходу, но у самой двери остановилась и обернулась.

— Доктор Пирогов… почему вы мне помогаете?

Это был последний тест. Она хотела понять мой мотив, чтобы знать, чего от меня ожидать в будущем. Я дал ей ответ, который она хотела и должна была услышать:

— Потому что верю в справедливость, баронесса. А иногда справедливость требует обходить закон.

Она ушла, унося с собой иллюзию, что её спаситель — борец за справедливость. Пусть думает так. Лояльность, построенная на идее, крепче лояльности, построенной на страхе. А мне нужен был именно такой союзник. Надёжный. И полностью подконтрольный.

Ещё один актив в моей новой игре получен.

Возвращение домой было сродни возвращению в крепость. В мой личный штаб, где ждал самый верный солдат. Костомар двигался по кухне с бесшумной эффективностью автомата, выполняя программу «приготовление ужина».

Суп из чечевицы, как всегда, был приготовлен с идеальной точностью — ни граммом соли больше, ни градусом ниже нужной температуры.

Я сел за стол. Костомар бесшумно поставил передо мной тарелку и устроился напротив. Нюхль тут же запрыгнул мне на колени, ткнулся носом в руку и свернулся клубком, тихо засопев.

— В нашем оперативном подчинении появился новый актив, — начал я, обращаясь к обоим. — Поручик Свиридов. Помнишь того дворянина с приёма у Бестужева?

— Я ем грунт, — ровно произнёс Костомар. Интонация была утвердительной: «Конечно, помню».

— Он теперь мой… особый пациент, — продолжил я, помешивая ложкой суп. — Очень особый. Настолько, что теперь он добровольно не отстанет от меня ни на шаг.

Костомар слегка наклонил череп набок — его универсальный жест, означающий вопрос.

— Придётся брать его на службу. Это создаёт определённые трудности. Пристроить дворянина в качестве телохранителя или помощника к безродному врачу — это нонсенс для местного общества. Это привлечёт ненужное внимание, породит слухи. Нужно будет придумать убедительную легенду. Возможно, «пациент с тяжёлым посттравматическим расстройством, нуждающийся в постоянном врачебном наблюдении». Это объяснит его постоянное присутствие рядом со мной.

Я задумчиво посмотрел на Костомара. Он — идеальный исполнитель. Но он — нежить, его нужно прятать. Свиридов — другое дело. Живой, интегрированный в общество.

— С другой стороны, он может быть полезен. Разведка, наблюдение за нужными людьми. А может быть, даже…

Я не договорил.

Идея создания небольшой, абсолютно лояльной группы… оперативников была слишком заманчивой, чтобы от неё отказываться. Но пока это лишь теория. Нужны дальнейшие испытания и доработка технологии.

Мне не нужно подавлять волю людей. Мне нужно, чтобы они сами хотели служить мне. Служить, чтобы прикоснуться к магии, которую здесь считают запретной и не понимают, на что она способна на самом деле.

Она способна подавлять волю. Это одна из причин запрета. Но не самая весомая. И если не делать всего того, что есть в этом списке, то никто не заподозрит неладного.

Костомар и Нюхль молчали. Но я чувствовал их понимание. Они не просто слуги. Они — часть меня, они ощущают мои амбиции, мой растущий потенциал. И они готовы.

Ночь прошла без происшествий.

Утром палата интенсивной терапии выглядела как рекламный проспект клиники «Белый Покров». Солнечный свет заливал комнату, на тумбочке стояли свежие цветы, а сама пациентка, Ольга Полякова, бодро обсуждала что-то с медсестрой.

Иллюзия полного выздоровления была безупречной.

— Святослав! — она заметила меня и искренне обрадовалась. — Спасибо тебе огромное! Я чувствую себя намного, намного лучше!

Она улыбалась. Люди — мастера самообмана. Они цепляются за малейшее улучшение, принимая передышку за победу.

— Рад это слышать, — кивнул я, подходя к кровати и попутно активируя некромантское зрение.

Картина, открывшаяся мне, была далека от идиллической.

Тёмная сущность никуда не исчезла. Она сжалась до плотного узла размером с грецкий орех, мигрировала из брюшной полости вверх и теперь притаилась, идеально мимикрируя под ткани перикарда — сердечной сумки.

Она учится. Экономит энергию. И готовится к решающему удару.

— Как себя чувствуешь сегодня? — спросил я, беря её руку для проверки пульса. Ровный, спокойный.

— В целом хорошо, правда, — она слегка нахмурилась. — Только… странное ощущение в груди. Будто что-то сжимает изнутри. Не больно, просто… неприятно.

— Давай послушаем, — сказал я, доставая стетоскоп.

Её жалоба была не просто симптомом.

Для меня это было подтверждением данных разведки. Я приложил холодную мембрану стетоскопа к её коже. Слушал не столько её сердце, сколько «его». Паразит обвивал сердечную мышцу как удав, ещё не сжимая, но уже занимая позицию для атаки. Я чувствовал его пассивное, выжидающее напряжение.

В этот момент дверь в палату тихо открылась, и вошёл Пётр. Сегодня он выглядел спокойнее, чем вчера — очевидное улучшение состояния сестры сняло с него часть паники.

— Ну-ну, посмотрите на нашу больную, — с деланной бодростью сказал он, подходя к кровати. — Решила дать медсёстрам отдохнуть и уже принимаешь посетителей?

Ольга слабо, но искренне улыбнулась ему.

— Кто-то же должен заниматься настоящей медициной, пока ты заговариваешь людям зубы, братец.

Они обменивались любезностями, брат и сестра, двойняшки, два врача в одной клинике. Обычная семейная сцена.

Но я, глядя на них через Ольгу, видел совершенно иную картину. Паразит, потревоженный моим пристальным вниманием и притоком чужой энергии в комнату, начал медленно, почти неощутимо сжимать свои невидимые кольца.

— Очень смешно, — парировал Пётр. — Зато мои пациенты от меня уходят с голливудской улыбкой, а не с…

Он осёкся, поняв, что шутка может прозвучать неуместно.

Ольга искренне, заразительно рассмеялась, и этот смех оборвался на полуслове, сменившись коротким, судорожным вздохом.

Улыбка сползла с её лица, словно её стёрли. Глаза расширились от внезапного, животного ужаса. Её рука метнулась к груди, пальцы вцепились в больничную рубашку так, что побелели костяшки.

— Ай! — её голос превратился в сдавленный хрип. — Жжёт! Больно!

Она согнулась, левая рука безвольно повисла вдоль тела — классический признак сердечного приступа.

— Сестра! — крик Петра был полон ужаса, но лишён всякого смысла. Он бросился к ней, просто стоя рядом и не зная, что делать.

Я оттолкнул его в сторону — не грубо, а эффективно, как убирают препятствие с пути. Эмоции — роскошь, которую мы не могли себе позволить.

Мои руки уже разворачивали портативный ЭКГ, быстро прикрепляя электроды к её груди, рукам и ногам. Мне нужны были данные. Нужно было понять тактику врага.

На экране побежала кривая. Пётр, заглянувший мне через плечо, ахнул.

— Ого… Глубокие патологические зубцы Q… Элевация сегмента ST… Доктор, это же… — Ольга осознала страшное. Она не могла даже выговорить этого слова.

— Обширный передний инфаркт миокарда, — закончил я за неё ледяным тоном. Картина была настолько классической, что её можно было печатать в учебниках по кардиологии.

Палата мгновенно наполнилась людьми и суетой.

Медсестра уже кричала в селектор, вызывая кардиологическую бригаду. Пётр что-то лепетал про то, что всё было хорошо минуту назад.

Они видели инфаркт.

Я видел гениальную имитацию. Моё некро-зрение показывало, что её коронарные артерии были чисты. Но паразит, эта тварь, не просто высасывал жизнь.

Он научился манипулировать биоэлектрическими импульсами её сердца, создавая на экране монитора идеальную, неотличимую от настоящей, картину тотального некроза сердечной мышцы.

Дежурный кардиолог Мельников ворвался в палату как шторм. Мужчина лет пятидесяти, энергичный, уверенный в себе профессионал. Быстрый взгляд на монитор, на бледное лицо пациентки. Решение было принято за долю секунды.

— Немедленно в операционную! — скомандовал он, его голос не терпел возражений. — Ангиограф наготове! Готовьте тромболизис! Каждая минута — это омертвевшая ткань миокарда! Живо!

Санитары уже подкатывали каталку. Медсестры готовили шприцы с препаратами. Система работала слаженно, быстро и… вела её к смерти.

Умная тварь. Очень умная. Откуда только она в ней взялась? Было лишь одно объяснение. И после того, как я с ней покончу, я спрошу с того, кто её туда подсадил.

Тварь не просто атаковала — она использовала наши же инструменты, нашу науку против нас. Она заставляла врачей становиться её невольными союзниками в убийстве Ольги.

Они везли её на коронарографию. Процедура, при которой в её здоровые артерии введут контраст и катетер. Это не поможет.

Но стресс от операции, наркоз, препараты — всё это ослабит её и даст паразиту идеальный шанс нанести последний, смертельный удар.

У меня было несколько секунд, чтобы принять решение. Остановить их — и меня сочтут сумасшедшим, силой отстранят от пациентки, и она всё равно умрёт. Не делать ничего — значит позволить им убить её из лучших побуждений.

Позиция изначально была проигрышной. И таймер уже запущен.

Я не просил их остановиться. Я встал на пути каталки. Неподвижный, как скала. Моё тело стало барьером, который им пришлось бы таранить.

— Стоп! — мой голос прозвучал резко и властно, разрезая суету. — Не трогайте её! Это не инфаркт!

Мельников, шедший во главе процессии, едва не врезался в меня. Его лицо побагровело от ярости.

— Вы что, ослепли, Пирогов?! — он ткнул пальцем в сторону монитора, который медсестра везла рядом. — Смотрите на ЭКГ! Классика жанра!

— ЭКГ может ошибаться, — отрезал я. — Это не тромбоз коронарной артерии. Это спазм, вызванный… аномальной активностью. Коронарография убьет её!

Спорить с ними было бесполезно. Они видели цифры и графики. Истинного врага видел только я.

Их протокол вёл к смерти. Время для убеждений вышло. Ольга умирала, корчась на каталке.

Настало время для прямого вмешательства.

— Отойдите, Пирогов! Я отстраняю вас от пациентки! Охрана! — взревел Мельников.

Но я уже не слушал.

Я проигнорировал его крики, панику Петра, суету медсестёр. Они перестали существовать. Есть только я, пациентка и враг внутри неё. Я склонился над Ольгой, положив руки ей на грудь, и мир снаружи исчез.

Это была не тихая медитация. Это была работа на пределе, как у штангиста, пытающегося выжать рекордный вес.

Я вливал Живу не хаотично, а сфокусированным потоком, пытаясь создать «зону избыточного энергетического давления», чтобы физически оттеснить паразита от сердечной мышцы.

Паразит ответил.

Он не просто сопротивлялся — он начал активно поглощать мою энергию, становясь сильнее с каждой секундой. Я атаковал врага, пытаясь спасти заложника.

Сосуд показывал тридцать восемь процентов… тридцать… двадцать пять… Пот застилал глаза, стекая по вискам. Мышцы рук и спины свело от чудовищного напряжения.

Двадцать процентов… пятнадцать… Я чувствовал, как хватка твари на сердце Ольги только усиливается. Она задыхалась, её тело выгибалось на каталке.

Десять… Мир сузился до одной точки — моих ладоней на её груди. Я слышал крики Мельникова и вопли Петра как сквозь толщу воды. Они уже не имели значения.

— Давай! Давай! Сдохни, сволочь! — зло рычал я.