Проклятый Лекарь. Том 2

Глава 1

Оценивая результат ритуала, я внимательно изучал двухметровый скелет. Вокруг него радостно скакал Нюхль.

Кости старые, но крепкие. Доспехи, хоть и покоцанные по краям, всё ещё несли на себе следы мощных защитных рун. Не самый сильный из моих гвардейцев, конечно, но и не рядовой солдат.

Костомар.

В прошлой жизни он был моим дворецким, камердинером и, в некотором роде, единственным другом. Если у Архилича Тёмных Земель вообще могут быть друзья.

У него было прекрасное, очень чёрное чувство юмора для нежити, и он был незаменим в хозяйстве. Жаль, что призвать кого-то посильнее не было возможности.

Для этого нужна была чистая некромантская сила, а не эта приторная, эмоциональная Жива, которая, как оказалось, всё портила.

Костомар внимательно осмотрел моё новое, слабое человеческое тело, потом медленно поднёс костлявую руку к своей глазнице и театрально, с преувеличенной скорбью, вытер невидимую слезинку.

Этот жест, достойный лучшего актёра Императорского театра, я узнал бы из тысячи.

А потом он изобразил подобие радости на лице и…

И следующее, что я осознал — двухметровый скелет в тяжёлых доспехах осторожно обнимал меня, стараясь не сломать мне рёбра. Его кости были холодными, как лёд, но в самом жесте было что-то… тёплое.

Вот что эта проклятая Жива с тобой делает! Превращает верного, хладнокровного рыцаря смерти в сентиментального дурака. Нет, определённо, призывать кого-то серьёзного с помощью этой энергии больше нельзя. Еще раз я такое не вынесу!

— Я ем гру-у-у-нт! — произнес Костомар, заботливо поглаживая меня по спине.

Ах да! Это его фразочка. Я и забыл про нее.

Языка он не знал. Но восполнял это с лихвой одной-единственной фразой, которой отвечал буквально на всё. Понять, что он имеет в виду, можно было только по интонации.

— Ну-ну, хватит, — я по-дружески похлопал его по костлявому плечу. — Я знаю, ты скучал. Я тоже, старый ты университетский инвентарь.

Хотя технически он никогда не был инвентарём. Костомар принадлежал к… а вот эта часть истории пусть пока останется тайной. Некоторые секреты лучше хранить даже от самого себя, чтобы случайно не проболтаться.

— Я ем грунт, — шептал Костомар.

— Где твои манеры, Костомар? — строго спросил я. — Ты забыл, как обращаются к своему лорду?

Эффект был мгновенным.

Он отпрянул от меня, как ошпаренный, и грациозно, несмотря на тяжёлые доспехи, опустился на одно колено. Склонил свой увенчанный шипастым шлемом череп в идеальном придворном поклоне — угол ровно сорок пять градусов, правая рука на груди, левая элегантно отведена за спину.

— Я ем грунт! — по-самурайски сказал он.

— Другое дело, — кивнул я. — Теперь слушай внимательно. Надень вон тот халат, — я указал на висящий в углу старый медицинский балахон размера XXXL. — И встань в том углу. Если кто-то вдруг зайдёт — замри. Ты — учебный анатомический скелет для студентов. Понял?

Костомар кивнул и принялся неуклюже натягивать халат на свои доспехи. Зрелище было абсолютно сюрреалистичным.

Бронированный рыцарь-лич, пытающийся влезть в слишком маленький для него медицинский халат. Он напоминал аристократа, который по ошибке надел одежду своего придворного шута.

— Так не пойдёт, — помотал головой я. — Доспехи придётся оставить в том шкафу. Потом как-нибудь их заберём.

— Я ем грунт? — нахмурившись, спросил Костомар.

— Точно заберём, обещаю, — отрезал я. — Исполняй давай.

Костомар начал возиться с доспехами и складывать отдельные части поочерёдно в шкаф.

Теперь главный вопрос: как протащить его домой? Двухметровый скелет хоть и без доспехов, прикрытый одним лишь халатом — не самый незаметный груз. Придётся что-то придумать. Возможно, придётся прибегнуть к помощи моих «друзей» из «Чёрных Псов». Или… Ладно, об этом буду думать вечером.

— Жди здесь, — приказал я. — Я вернусь за тобой.

Костомар занял позицию в углу, застыв в классической анатомической позе, как на картинке в учебнике. Идеальная маскировка.

Я вышел из подсобки, плотно прикрыв за собой дверь, и пошёл по направлению к палате Воронцовой. В коридоре было тихо.

Костомар определённо будет полезен. Уборка, готовка, мелкие поручения, охрана… всё как в старые добрые времена в моей Цитадели. Стряпня Аглаи, конечно, хороша, не спорю. Но с кулинарными шедеврами, которые творил Костомар, она не сравнится. Всё-таки он был бывшим…

Неважно, в общем, кем. Главное – кем мы можем стать в будущем!

К тому же Аглая скоро съедет. А Костомар останется со мной навсегда.

Я мысленно проверил Сосуд. Девяносто процентов. Значит, на трансформацию энергии и последующий призыв Костомара ушло около двадцати процентов.

Разумный, почти выгодный расход для такого результата. Я получил не только решение проблемы с избытком Живы, но и верного, абсолютно преданного слугу.

Но это создавало новую, парадоксальную проблему.

Раньше я искал любой повод, чтобы помочь — вправить позвонок, снять мигрень, дать совет. Теперь же мне нужно было избегать этого.

Любая, даже самая мелкая медицинская помощь — снятый приступ астмы у посетителя, вовремя данный совет по диете, вправленный вывих у санитара — могла принести те самые недостающие десять процентов и снова переполнить Сосуд.

Мне нужно было на время стать «плохим» доктором. Чёрствым, безразличным, проходящим мимо чужих мелких страданий. Задача для Архилича несложная, но для доктора Пирогова, который как раз начал зарабатывать репутацию «чуткого и внимательного диагноста» — весьма непростая.

План сформировался сам собой. Чтобы не избегать Живы, мне нужно было научиться её контролировать. Вмещать в сосуд не весь поток. Либо же найти артефакт, куда можно отправлять излишки, если такой вообще существует в этом мире.

Проблема была не в избытке энергии, а в узости «канала» — в этом слабом человеческом теле Сосуд был слишком мал и неэластичен. Его нужно было расширить.

В прошлой жизни я проводил подобные ритуалы для своих самых способных учеников, чтобы укрепить их резервы некромантской энергии. Принцип был тот же, только полярность другая. Мне нужно было не «углубить тьму», а «укрепить свет».

Для этого требовались две вещи. Во-первых, спокойная обстановка, где никто не помешает. Моя квартира идеально подходила. Во-вторых, два «якоря» — один из мира живых, другой из мира мёртвых, чтобы стабилизировать потоки двух противоположных энергий.

Нюхль и Костомар. Идеальные кандидаты со стороны мёртвых, а со стороны живых в моём доме много разных кандидатов. Та же Аглая. Думаю, ей будет очень интересно поучаствовать.

Но ритуал нельзя было проводить сразу. Костомар только что был вырван из своего мира. Ему нужно было время, чтобы его астральное тело стабилизировалось в этой реальности. Хотя бы до вечера.

Значит, до вечера я должен был ходить по лезвию ножа, стараясь не получить лишней благодарности. Иначе мне снова придется кого-то призывать или воскрешать, а это чревато… бррр. Даже вспоминать не хочу.

А вечером мы проведём ритуал, который либо решит проблему с переполнением, либо… взорвёт меня изнутри.

Интересный будет эксперимент.

Итак, что мы имеем?

Эксперимент с переполнением Сосуда проведён. Неприятно, но не смертельно. Урок усвоен. Теперь можно было заняться планомерной стабилизацией и укреплением всей системы.

Я не просто выживал. Я начинал отстраивать свою маленькую империю. С двух верных слуг и ритуала, который должен был сделать меня сильнее, чем когда-либо в этом теле.

Всё великое начинается с малого.

Только вот регламенты и пациентов никто не отменял. Я должен был осмотреть пациентку Воронцову. Это сейчас мне Жива не особо нужна, но в будущем точно понадобится. А терять такое прибыльное место работы у меня желания нет.

Буду максимально аккуратен. К тому же Воронцова меня уже поблагодарила.

Я вошёл в палату к ней. Она лежала в кровати, опутанная проводами и трубками, но, в отличие от вчерашнего хаоса, всё работало в штатном, спокойном режиме. Мониторы показывали стабильный ритм сердца, а в мочеприёмнике, который вчера был пуст, уже плескалась почти прозрачная жидкость. Почки работали.

Сама Марина Вячеславовна не спала. Она полулежала, приподнятая на подушках, и, несмотря на бледность и слабость, пыталась вязать. Её руки двигались медленно, неуверенно, но она упрямо продолжала работу над очередным пёстрым детским носочком.

В глазах, хоть и уставших, появился живой, осмысленный блеск. Она боролась за свою жизнь.

— Доктор! — она слабо улыбнулась, заметив меня. — Вы пришли.

— Обещал ведь, — я подошёл к кровати. — Как вы себя чувствуете?

— Слабость… ужасная, — призналась она. — Но боли нет. И страха тоже.

— Это радует.

— Я вам так благодарна! Чувствую себя почти здоровой! Только вот душа не на месте.

— Рад это слышать. А что с душой?

— Ох, не спрашивайте, — её лицо омрачилось, и она отложила вязание. — Ванечка… помните, я вам вчера упоминала о нём? Мой самый шустрый мальчишка из приюта… Он же попал под машину. Лежит в городской детской больнице, а тамошние врачи… они, кажется, не понимают, что делают.

Я внутренне напрягся. «Городская детская больница». Не элитная клиника. Значит, врачи там, скорее всего, перегружены и не имеют доступа к лучшим технологиям. Идеальная почва для врачебных ошибок. Идеальный источник Живы.

Но… сейчас Жива была мне не нужна. Наоборот, опасна. Любой лишний процент мог снова запустить процесс переполнения.

— Мне очень жаль, Марина Вячеславовна, — сказал я максимально нейтрально. — Но я уверен, врачи делают всё возможное. А вам нужно меньше волноваться.

— Нет! — она схватила меня за руку, её пальцы были холодными, но сильными. — Они не делают! Они пичкают его тяжёлыми препаратами, а ему всё хуже! Доктор, Святослав, я вас умоляю! Вы же гений! Вы спасли меня! Может, вы просто… посмотрите его анализы? Дадите совет? Я заплачу любые деньги!

Она смотрела на меня с такой отчаянной, материнской надеждой, что отказать было почти невозможно.

Чёрт. Кажется, не получится. Вот и обратная сторона репутации «чудо-доктора». Теперь от меня ждут чудес по расписанию. Отказать — значит потерять доверие и, возможно, её как ценного союзника. Согласиться… Хотя, впрочем, чем я рискую? Лечить я буду не её, а мальчика.

— Что конкретно с ним? — спросил я, выбирая меньшее из двух зол.

— Перелом бедра, сотрясение мозга. Это всё понятно. Но главное — после аварии у него начались какие-то странные судороги. А врачи лечат его от эпилепсии, пичкают тяжёлыми препаратами, а ему не помогает, только хуже становится! У него ведь и раньше были приступы, диагноз давно стоит, но никогда такого ужаса не было!

Я нахмурился.

Раньше были приступы… Значит, диагноз «эпилепсия» уже есть в карте. Врачи просто идут по проторенной дорожке. Но триггер… триггер всё меняет.

— Опишите эти судороги подробнее. Они такие же, как были раньше, до аварии? И когда они начинаются?

— Нет, совсем другие! Раньше он просто «замирал», а сейчас его выгибает дугой! И начинаются они… да при любом резком звуке! Хлопнет дверь в коридоре — и у него начинается приступ. Но это же не похоже на его обычную эпилепсию, правда?

Я нахмурился. Картина была слишком ясной. Слишком классической.

— Марина Вячеславовна, скажите, мальчику делали все положенные прививки в детстве? АКДС?

— Прививки? — она растерялась. — Я… я не знаю. Я ведь не его мать. Знаю только, что он из очень неблагополучной семьи, мы забрали его с улицы. Даже его родителей толком не знаю.

— Значит, скорее всего, никто не озаботился этим вопросом, — я сделал вывод. — Марина Вячеславовна, то, что происходит с ним сейчас — это не эпилепсия. Это столбняк.

— Столбняк? Но откуда?! — она побледнела.

— Его сбила машина. У него были рваные раны, ссадины? В них попала земля, грязь?

— Да, конечно… У него все ноги были в глубоких царапинах…

— Вот вам и ответ. Бактерия попала в рану и начала вырабатывать токсин, который и поражает его нервную систему. Эти судороги от любого звука — это классический, хрестоматийный признак, который описывают в любом учебнике. Травма и его старый диагноз «эпилепсия» создали дымовую завесу, за которой местные врачи не видят настоящую, смертельную угрозу. Они лечат противосудорожными следствие, а причина — токсин — продолжает отравлять его организм. Они его убьют.

— И что же делать?!

— Ему нужно немедленно ввести противостолбнячный иммуноглобулин, чтобы связать токсин в крови. Начать курс антибиотиков, чтобы убить саму бактерию. И то, что я сказал ранее — мощные седативные препараты и миорелаксанты, чтобы снять эти мучительные судороги, которые могут сломать ему кости или остановить дыхание. И главное — полный покой. Тёмная, тихая палата. Любой звук для него сейчас — это пытка, которая может стать последней.

Она, не говоря ни слова, схватила свой мобильный телефон.

— Я сейчас же позвоню главврачу той больницы! Они меня послушают — я же им в прошлом году полкрыла на свои деньги отремонтировала!

Она начала быстро, не выбирая выражений, требовательно и властно объяснять что-то в трубку. И в этот момент я почувствовал его. Знакомое, ни с чем не сравнимое тепло. Начало притока Живы.

— Так, стоп, — я резко поднял руку, прерывая её. — Марина Вячеславовна, подождите.

Она удивлённо посмотрела на меня, прикрыв трубку ладонью.

— Давайте договоримся, — сказал я тихо, но твёрдо. — Благодарить меня будете потом. Когда мальчик действительно поправится. А сейчас — никакой благодарности. Просто передайте им мои рекомендации.

Она смотрела на меня с абсолютным недоумением.

— Но… я же ещё ничего не сказала… я просто… Откуда вы знаете, что я собиралась вас поблагодарить?

Я усмехнулся.

— Интуиция, — ответил я. — Просто делайте, что я сказал.

Она кивнула, всё ещё глядя на меня с удивлением, и вернулась к разговору. А я мысленно подвёл итог. Поток Живы, который только-только начал формироваться где-то далеко, иссяк. Но я успел его почувствовать.

Вот когда НЕ НАДО, оно работает!

Я даже не видел этого мальчика, не прикасался к нему. Но технически — я уже начал его спасать. И проклятие это засчитало! Дистанционное спасение через посредника.

Но, что ещё важнее, я могу его контролировать. Прерывать, если нужно. Новая, невероятно полезная возможность. Моё влияние на это проклятие растёт.

— Договорилась! — Воронцова сияла, закончив разговор. — Они немедленно сменят схему лечения! Спа…

— Не благодарить, — остановил я её взмахом руки.

Воронцова заулыбалась и кивнула.

— Какой же вы скромный, — сказала она.

В этот момент пискнул планшет у меня в кармане. Пришли результаты анализов пациентки Воронцовой.

Я открыл файл. Анализ суточной мочи на 5-гидроксииндолуксусную кислоту. Я посмотрел на цифры. Превышение нормы в пятьдесят раз.

Я повернулся к Марине Вячеславовне.

— Пришли первые результаты, — сказал я спокойно, сворачивая файл и убирая планшет в карман. — Картина проясняется. Но мне нужно время, чтобы их проанализировать и сопоставить с другими данными. Я зайду к вам позже и всё подробно объясню.

— Это что-то плохое, доктор? — с тревогой спросила она.

— Это что-то, с чем мы справимся, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Отдыхайте.

Я вышел из палаты.

Превышение в пятьдесят раз. Неопровержимое доказательство. И когда я покажу этот результат Сомову, даже он не сможет отрицать очевидное.

Его кабинет встретил меня привычным запахом крепкого чая и дорогих сигар. Пётр Александрович, в отличие от меня, позволял себе маленькие слабости. Он сидел, изучая какие-то бумаги, и выглядел вполне довольным жизнью.

— А, Пирогов! Заходите. Как там наша графиня Воронцова? — с порога спросил он.

Я молча положил ему на стол распечатку анализов.

— Анализы подтвердили карциноидный синдром. Превышение метаболитов серотонина в пятьдесят раз. Теперь нужна компьютерная томография с контрастом, чтобы найти саму опухоль.

Сомов откинулся в кресле, присвистнув.

— Хм. Редчайший диагноз. И вы поставили его по косвенным признакам. Браво, Пирогов. Браво. Ладно, — он кивнул. — Назначайте КТ. Найдём эту дрянь — будем решать, что делать дальше.

Я открыл свой планшет и быстро оформил электронное направление на КТ.

— И ещё, Пётр Александрович. Я утром положил в наше отделение нового пациента. Графа Ливенталя. Предварительный диагноз — тиреотоксикоз с мерцательной аритмией.

Сомов усмехнулся.

— Уже знаю. Мне с утра Матрёна Павловна все уши прожужжала. Прибежала, чуть ли не на ушах стояла от восторга. Сам граф Ливенталь! В нашем отделении! Это же какая репутация!

— Это плохо?

— Наоборот, это превосходно! — он рассмеялся. — Но я, чёрт возьми, не понимаю, как вы это делаете. Ваша способность притягивать к себе всех самых влиятельных и богатых людей этого города начинает меня пугать. Сначала Золотова, потом Воронцова, теперь Ливенталь. У вас какой-то особый талант?

— Просто везение, — пожал я плечами. Это он еще про Бестужева, похоже, не знает. — Оказываюсь в нужное время в нужном месте.

— Везение… Ну-ну, — он посмотрел на меня с хитрым прищуром. — Ладно, работайте, Пирогов. Вы — моя лучшая инвестиция за последние десять лет. Жду результатов КТ.

Я кивнул и вышел в коридор.

Что дальше? Где еще нельзя получить благодарность?

Точно. Мой коматозный пациент. От него-то я точно пока ничего не дождусь. Надо проверить, как он.

Палата встретила меня тишиной и мерным, убаюкивающим писком кардиомонитора. На табличке у изголовья кровати было написано: «Красников Кирилл Андреевич, 24 года».

Парень лежал без изменений.

Бледный, худой, но дыхание было ровным, а показатели на мониторе — стабильными. Я активировал некро-зрение. Потоки Живы в его теле текли ровно, без завихрений и блоков.

Не сильно, но достаточно для поддержания жизни. Терапевтическая гипотермия, которую назначил Сомов, сделала своё дело — отёк мозга спал.

Ещё два-три дня, и он должен прийти в себя сам. В другой ситуации можно было бы ускорить процесс, влив в него немного Живы, чтобы «подтолкнуть» сознание.

Но что меня действительно удивляло — это полное, абсолютное отсутствие посетителей. Парень явно был не из бедных.

Чистая, ухоженная кожа, дорогие часы, которые ему сняли при поступлении и сдали на хранение… Я их заметил, когда реанимировал его.

Но за два дня, что он лежал в коме, к нему не пришёл ни один человек. Ни родители, ни друзья, ни девушка. Никто.

Странно. Обычно в таких случаях родные с ног сбиваются, обзванивают все больницы, поднимают на уши полицию. Хотя… мы — частная, элитная клиника. Возможно, они просто не додумались искать его здесь? Или он приезжий, и его родные в другом городе?

В любом случае это нужно было исправить. И не только из соображений гуманизма. Благодарность шокированных и счастливых родственников тоже отлично конвертируется в Живу.

После стабилизации Сосуда снова надо будет его наполнять.

Я вышел из палаты Красникова и направился к сестринскому посту.

Там, как дракон, охраняющий свою пещеру с сокровищами в виде журналов учёта и графиков дежурств, восседала Глафира Петровна. Она с такой яростью что-то строчила в журнале, что казалось, её перьевая ручка сейчас проткнёт бумагу и стол насквозь.

Периодически она с силой хлопала ладонью по столу, заставляя подпрыгивать стакан с карандашами.

— Безобразие! — бормотала она себе под нос, но так, чтобы все в радиусе десяти метров её слышали. — Молодёжь совсем распустилась! Опоздания, халатность, драки в ординаторских! Куда только Сомов смотрит?!

— Глафира Петровна, — обратился я, подходя к стойке. — Мне нужны личные вещи пациента Красникова из восьмой палаты. Те, что сдали на хранение.

Она подняла на меня возмущённый, почти оскорблённый взгляд.

— С какой это стати? Вы кто такой, чтобы требовать? Личные вещи пациентов выдаются только ближайшим родственникам по паспорту или по личному письменному распоряжению Петра Александровича! Вы правил не знаете, молодой человек?!

— Мне нужно найти его родных, — спокойно пояснил я. — В его телефоне наверняка есть их контакты.

— Не положено! — отрезала она. — Мы уже сообщили о неопознанном пациенте в полицию, как того требует протокол. Они занимаются поиском. Это их работа, а не ваша. А теперь идите к заведующему за разрешением, если вам так не терпится.

Эх и старая карга. Ничего, я тебя скоро научу вежливому общению.

— Глафира Петровна, — я наклонился к ней, и мой голос стал тихим и вкрадчивым. — Пациент лежит в коме уже второй день. Один. Без единого посетителя. Его родные, возможно, сходят с ума от неизвестности, не зная, жив он или мёртв. А вы из-за дурацкой бумажки, из-за своей принципиальности отказываете им в шансе его найти. Вам самой-то не стыдно?

— Правила есть правила! — она демонстративно вернулась к своему журналу, давая понять, что разговор окончен. — А сочувствие в нашей работе — непозволительная роскошь.

Ладно. Не хочешь по-хорошему — будет по-моему.

— Нюхль, — мысленно приказал я. — Дружище, у меня для тебя новое, очень деликатное задание. Сейф с личными вещами. Телефон пациента Красникова. Притащить. И желательно без свидетелей, чтобы нашу принципиальную медсестру потом не обвинили в халатности.

Костяная ящерица, дремавшая невидимой тенью у меня на плече, оживилась.

Я почувствовал, как он спрыгнул на пол и тут же растворился в тенях под стойкой. Он обожал такие задания.

— Подумайте над моими словами, Глафира Петровна, — бросил я ей громко, чтобы она слышала. — Иногда человечность бывает важнее правил.

Забавно… Некромант говорит о человечности. Докатился. Она лишь презрительно фыркнула, не поднимая головы.

Я шёл к автомату в конце коридора, чтобы залить в себя чашку крепкого, горького чая.

И, конечно же, он был там. Михаил Волконский.

Стоял, лениво прислонившись к стене, с видом человека, который просто вышел подышать больничным воздухом. Как же неубедительно. Даже слепой первокурсник заметил бы, что он караулил именно меня.

— Привет еще раз, бастард, — процедил он, когда я подошёл к автомату. — Слышал, ты теперь у нас спаситель графов?

— Волконский, — я кивнул, нажимая кнопку «чёрный чай без сахара». — Всё ещё зализываешь раны после утреннего позора?

Его лицо моментально покраснело.

— Что это было с графом Ливенталем?! Ты специально подставил меня на глазах у всех!

Я спокойно забрал свой дымящийся пластиковый стаканчик.

— Специально? Михаил, для этого мне нужно было бы знать, что ты подойдёшь к графу и начнёшь нести полную чушь про стенокардию. Я, к сожалению, не ясновидящий. Я просто констатировал очевидные факты. И оказалось, что бастард из морга знает медицину лучше, чем выпускник академии. Придётся тебе с этим свыкнуться.

— Ты!..

— Что — я? — я сделал глоток. — Поставил правильный диагноз? Спас жизнь твоему же потенциальному пациенту? Виноват, каюсь, исправлюсь. В следующий раз я обязательно промолчу и позволю тебе спокойно убить какого-нибудь очередного аристократа. Обещаю.

— Это так не останется, Пирогов! Ты меня оскорбил!

— Я это слышу уже третий раз за этот месяц. Можно уже начать пропускать мимо ушей, как белый шум. У тебя есть что-то новое в репертуаре, или мы снова будем слушать эту старую, заезженную песню?

— Ты назвал меня пустозвоном?! — он отлепился от стены, его кулаки сжались. — Это оскорбление чести! Я требую сатисфакции! Я вызываю тебя на дуэль!

Я чуть не поперхнулся чаем от смеха.

— Какая дуэль? Окстись, Волконский. Мы в двадцать первом веке, а не в девятнадцатом. К тому же я с пятидесяти метров мухе в глаз попадаю. Это будет не дуэль, а публичная казнь. Успокойся, выпей травяного чаю, тебе полезно для нервов.

— Я тебя не боюсь! — он выпятил грудь, как петух. — Мы должны сразиться! Моя честь этого требует!

Я допил чай и с хрустом смял стаканчик, бросив его в урну.

— Знаешь что? А давай. Давай сразимся. Но на нашем поле. Здесь, в стенах этой клиники.

Он моргнул, явно не понимая.

— Это… это как?

— Очень просто. Медицинская дуэль, — сверкнул я глазами.

Глава 2

Волконский всё ещё стоял у автомата, лихорадочно переваривая моё предложение. Вокруг нас уже начала собираться небольшая толпа из любопытных медсестёр и пары скучающих ординаторов, которые слышали мои громкие крики о дуэли.

— Как это — медицинская дуэль? — наконец выдавил он. — Что за бред ты несёшь?

— Всё очень просто, Михаил, — я отошёл от автомата, давая место следующему в очереди, и заговорил спокойно, но так, чтобы все вокруг слышали. — Никаких пистолетов. Никакой крови. Только чистый интеллект. Мы идём к Сомову. Просим его дать нам одного, сложного, «неясного» пациента, который только что поступил. Которого ещё никто не видел. И ставим ему диагноз. Без опроса, без сбора анамнеза. Только объективные данные: осмотр, пальпация, аускультация и результаты лабораторных анализов. Кто первый назовёт точный, подтверждённый диагноз — тот и победил.

— Это невозможно! — возмутился он. — Без подробного опроса пациента нельзя поставить точный диагноз! Это основы медицины!

Конечно, нельзя. Для тебя. Потому что ты привык, что пациенты сами подробно рассказывают тебе, что и где у них болит. А думать головой — это не твоё. Ты — исполнитель, а не диагност.

— Всё с тобой понятно, дуэлянт, — улыбнулся я. — Струсил? Испугался, что без подсказок пациента твой хвалёный диплом окажется просто красивой бумажкой?

Его лицо из красного стало пунцовым. Я попал в самое больное место — в его профессиональную гордость. Специально говорил так, чтобы вывести его из себя.

— Я не трушу! — взвизгнул он. — Я принимаю твой вызов, бастард!

— Отлично. Когда начинаем? Я готов хоть сейчас.

И тут он поплыл.

— Только… не сегодня, — он вдруг засуетился, лихорадочно ища предлог. — У меня… у меня сегодня важные консультации. Да! В диагностическом отделении. С профессором!

— Ага, конечно, — я кивнул с самым серьёзным видом. — Только у тебя, разумеется, важные дела. А я-то тут так, прохлаждаюсь. Между спасением умирающих от карциноидного криза и вытаскиванием пациентов из клинической смерти. Мелочи, не стоящие внимания.

— Дуэль будет завтра с утра, — Волконский сверлил меня взглядом, полным чистой ненависти.

— Как скажешь, — пожал плечами я. — К вашим услугам в любое время дня и ночи.

Он резко развернулся и ушёл, громко и демонстративно стуча каблуками. Толпа зевак начала расходиться, оживлённо перешёптываясь. Слухи о предстоящей дуэли разлетятся по клинике быстрее любой инфекции.

Завтра будет интересный день. Очень интересный.

Посмотрим, на что способен наш мажор без папиных связей и подсказок от пациентов. Это будет не просто сражение. Это будет публичная казнь его репутации.

Я шёл по коридору, а у лестницы, ведущей в морг, меня уже ждал Нюхль. Он материализовался из воздуха, гордо держа в своих костяных челюстях смартфон последней модели.

Дорогая, блестящая игрушка из стекла и металла — тысяч за сто, не меньше. Выглядел питомец как дикарь из джунглей, нашедший диковинный артефакт.

— Молодец, — я похвалил его, забирая телефон. — Никто не видел, как ты вытаскивал его из сейфа Глафиры?

Ящерица гордо выпятила свою несуществующую грудную клетку и с презрением фыркнула, мол: «Хозяин, ты меня обижаешь своей недооценкой моих воровских талантов».

Я включил экран. Конечно. Пароль. Шесть цифр.

Мысленно перебрал варианты. Дата рождения? Слишком просто и предсказуемо. Последние цифры его личного номера? Возможно. Но у меня не было времени играть в угадайку.

Нужен был специалист.

Больничный IT-отдел или, как его называли сотрудники, «пещера гоблина», располагался в самом дальнем углу подвала, рядом с архивом и гудящей прачечной.

В тесной комнате, заваленной мотками проводов, старыми системными блоками и пустыми кружками из-под кофе, сидел Жора. Местный компьютерный гений, способный, по слухам, и взломать сервер министерства, и починить магический тостер.

— Жора, привет, — я вошёл и положил телефон на его стол, заваленный микросхемами. — Нужна твоя помощь.

— Если комп завис — перезагрузи, — ответил он, не отрываясь от экрана, на котором бежали зелёные строчки кода. — Если принтер не печатает — проверь, есть ли в нём бумага. Если что-то другое — приходи завтра.

— Нужно разблокировать вот это, — я пододвинул телефон ближе.

Он наконец поднял на меня свои красные от недосыпа глаза и посмотрел на смартфон.

— Телефон? Неэтично, Пирогов. Личная информация, закон о защите данных, статья сто тридцать восьмая уголовного кодекса…

— Жора, это телефон пациента в коме, — я решил надавить на его сочувствие. — Красникова, из восьмой палаты. Он лежит у нас уже неделю, один. Ни одного посетителя. Его родные, скорее всего, сходят с ума от неизвестности, обзванивая морги и полицейские участки. А я не могу им позвонить и сказать, что он жив, из-за этого дурацкого пароля. Ты можешь помочь?

Он долго молчал, барабаня пальцами по столу и, видимо, взвешивая на своих внутренних весах этику и человечность. Затем тяжело вздохнул.

— Так звони в полицию, — как ни в чем не бывало сказал Жора.

— Они уже в курсе, — ответил я. — Но что-то не торопятся с поисками. Только представь — где-то не находит себе место мать. Она не знает, что с её сыном. А что, если бы это была твоя?

— Ладно, дай сюда. Но ничего не обещаю. Если там стоит последняя версия операционной системы с полным шифрованием или привязка к отпечатку пальца… то ничего не выйдет. Но я попробую.

— Спасибо. Буду должен.

Я оставил ему телефон и направился к выходу.

Вечерняя смена в морге была моим личным оазисом покоя. Наверху — интриги, дуэли, капризные пациенты. А здесь — тишина и порядок. На дежурстве был Семёныч. После нашего последнего разговора он смотрел на меня с суеверным ужасом, как на ходячего мертвеца, и старался держаться как можно дальше.

— Чайку принести, Святослав Игоревич? — спросил он заискивающе, когда я вошёл. — Свеженького, с лимончиком?

— Не надо, — отмахнулся я. — Я ненадолго. Только бумаги забрать.

Теперь он будет моим личным слугой. Страх — отличный инструмент управления.

Быстро проверил журнал поступлений — ничего интересного. Пара стариков, умерших от естественных причин. Не мой контингент. Пора было домой.

Нужно еще решить главную логистическую задачу: как протащить двухметровый скелет в доспехах через весь город незамеченным.

По дороге к подсобке я мысленно обратился к Нюхлю, который сидел у меня на плече.

— Слушай, а ты точно не можешь научить его становиться невидимым? Это бы сильно упростило нам жизнь.

Ящерица с презрением фыркнула и изобразила для меня образ обезьяны, пытающейся научить рыбу летать.

— Ладно-ладно, шучу. Понял. У каждого свои уникальные способности.

Я схватил за ручку старой подсобки, повернул. Открыл дверь и замер. Комната была пуста.

Костомара не было.

Нюхль соскочил с моего плеча и, как обезумевший, заметался по комнате, заглядывая под старые столы и за пыльные шкафы. Его паника была почти осязаемой. Он пищал и царапал пол когтями. Искал своего друга Костомара.

Я не чувствовал разрыва связи. Значит, он не был уничтожен или изгнан обратно. Он был где-то здесь, рядом.

Активировав некро-зрение, я тут же нашёл его. Слабое, испуганное фиолетовое свечение некромантской энергии исходило из большого металлического шкафа для хранения химических реактивов.

— А ну выходи оттуда, шутник! — я постучал по дверце шкафа. — Тревога ложная!

Дверца шкафа со скрипом приоткрылась, и оттуда, как привидение из детской страшилки, высунулся череп Костомара.

— Я ем грунт, — произнёс он жалобно, с интонацией провинившегося ребёнка.

— Что случилось? Кто-то заходил?

Костомар вылез из шкафа, отряхивая свой медицинский халат от пыли.

— Я ем грунт! — теперь уже с паникой в голосе. — Я ем грунт, я ем грунт!

Кто-то заходил в подсобку, пока меня не было. Медсестра? Или кто-то похуже? Костомар испугался и спрятался. Логично для существа, которое последние столетия провело в тишине и покое моего личного подземелья.

— Всё хорошо, Костомар. Успокойся, — сказал я, кладя ему руку на костяное плечо. — Это был не враг. Просто любопытный дурак. Ты со мной. Никто тебя не обидит.

Скелет медленно кивнул, фиолетовый огонь в его глазницах перестал метаться. Он выпрямился и встал за моей спиной, как верный телохранитель, готовый следовать за мной хоть в огонь, хоть в воду. Хоть в переполненное московское метро.

Что, собственно, нам и предстояло. Ведь я и не ожидал, что смогу вызвать такси в такое время.

Семь вечера. Час пик. Самое неудачное время для транспортировки нежити через город. Улицы были забиты автомобилями, тротуары — людьми.

Я попытался вызвать такси через приложение — «Все машины в вашем районе заняты. Приблизительное время ожидания — сорок минут».

Чёрт. Торчать в больнице ещё час я не мог. Ритуал стабилизации Сосуда нужно было провести как можно скорее, пока Жива в нем снова не начала капризничать. Придётся ехать в метро.

— Слушай меня внимательно, — я повернулся к Костомару, который с любопытством разглядывал суетящихся за окном морга людей. — Легенда такая: ты — учебный скелет из медицинского университета. Я — преподаватель анатомии, который везёт тебя домой для подготовки к важной лекции. Твоя задача — быть максимально неподвижным и максимально… костяным. Понял?

— Я ем грунт, — с пониманием кивнул он.

— Отлично. И постарайся не двигаться без необходимости.

Я взвалил его на плечо. Тяжёлый, зараза. Странно, что кости весили немало.

— Может, как-то напряжёшься? — пропыхтел я. — Ты же нежить, а не чугунная статуя.

Костомар, кажется, понял и послушно собрался, став заметно легче.

— Только не говори мне, что у тебя кость тяжёлая, — добавил я. — Это будет слишком очевидная и несмешная шутка.

— Я ем грунт, — шёпотом пошутил Костомар.

На выходе из больницы, когда я уже почти добрался до спасительной двери, нас перехватил Морозов собственной персоной.

— Пирогов? — он с нескрываемым изумлением посмотрел на двухметровую конструкцию в медицинском халате у меня на плече. — Что это, чёрт возьми, у вас?

— Учебный скелет, Александр Борисович, — ответил я с самым невинным видом. — Одолжил у коллег из медуниверситета для подготовки к лекции для интернов.

Морозов подошёл ближе, с интересом разглядывая Костомара. Тот замер, изображая полную, абсолютную неподвижность.

— Хм, качественная модель, — главврач потянулся, чтобы потрогать череп. — Даже зубы как настоящие…

В последний момент, когда его палец был в сантиметре от зубов, Костомар не выдержал и инстинктивно клацнул челюстями. Звук был оглушительным в тишине вечернего холла.

— Ай! — главврач отдёрнул руку.

— Пружинный механизм, — невозмутимо пояснил я. — Для демонстрации работы челюстных суставов. Очень реалистично сделано. Осторожнее, Александр Борисович, может и палец отхватить.

Морозов недоверчиво посмотрел на меня, потом на скелет, пожал плечами и, ничего не сказав, ушёл.

Выкрутился. Но в метро будет сложнее.

В вагоне, как я и ожидал, мы стали центром всеобщего внимания.

На нас пялились все. Особенно дети — они показывали пальцами и дёргали мам за юбки. Я старался сохранять невозмутимое лицо, делая вид, что везти двухметровый скелет в метро в час пик — самое обычное для меня дело. Буквально каждый день этим занимаюсь.

— Не дёргайся, — прошептал я Костомару, когда заметил, как он начал медленно поворачивать голову в сторону особенно шумной компании подростков. — Я понимаю, что у тебя всё чешется, но потерпи. Ты сейчас — экспонат.

— Мама, а почему у дяди скелет? — громко, на весь вагон спросила девочка лет пяти с двумя огромными бантами.

— Это, деточка, доктор, — смущённо объяснила её мать. — Он везёт… э-э… очень важный инструмент для своей работы.

— А он настоящий?

— Конечно нет, глупышка. Настоящие скелеты лежат в могилах, а не ездят в метро.

Костомар, услышав это, издал едва слышный, полный оскорблённого достоинства фыркающий звук. Я предупреждающе сжал его костлявое плечо.

Ещё три остановки. Держись, Костомар. Мне так же весело, как и тебе. Кажется, это самое сложное задание за всю мою долгую не-жизнь. Не битва с демонами, не свержение королей, а простая поездка в общественном транспорте вместе со скелетом.

Наконец-то. Дом.

Я с облегчением втащил Костомара в прихожую. Операция «Метро» прошла успешно, хоть и стоила мне немало нервов. Из кухни, привлечённая шумом, выглянула Аглая с полотенцем в руках.

— Ты поздно. Я уже начала волнова…

Её фраза оборвалась на полуслове, когда она увидела двухметровый скелет в медицинском халате, который я как раз ставил на ноги.

— Что… это… за… скелет? — медленно, по слогам произнесла она.

— О, тебе он понравится, — я постарался придать своему голосу максимум невозмутимости. — Очень полезен в хозяйстве.

Костомар медленно, с грацией придворного танцора повернул свой череп в сторону Аглаи и отвесил ей глубокий, галантный поклон, от которого скрипнули его кости под халатом.

Аглая открыла рот, чтобы издать крик, способный разбудить весь дом. Я был быстрее. Одним прыжком я оказался рядом и плотно зажал ей рот ладонью.

— Тихо! — прошипел я ей на ухо. — Не вздумай кричать. Соседи и так косо на меня смотрят. Нам не нужны лишние вопросы.

— Мммф! Он живой! — промычала она, её глаза были размером с блюдца.

— Что? А, да. Он живой. Вернее, не совсем живой. Скажем так, он — не мёртвый. Это сложно.

Я осторожно убрал руку. Аглая сделала несколько глубоких, судорожных вдохов, но не закричала. Она смотрела на Костомара со смесью ужаса и… неудержимого любопытства.

— Он… он живой скелет? Как это вообще возможно? Это же противоречит всем законам магии!

— Да. И он очень обидчивый, так что будь с ним повежливее, — предупредил я. — Костомар, позволь представить — это Аглая. Наша временная гостья. Аглая, это Костомар. Мой… э-э… дворецкий.

— Я ем грунт! — произнёс Костомар неожиданно радостным, скрипучим голосом и, сделав шаг вперёд, протянул ей свою костлявую руку для поцелуя.

Аглая, после секундного колебания, с опаской подала ему свою руку. Костомар с изяществом, которому позавидовал бы любой аристократ, склонился и «поцеловал» воздух в паре сантиметров над её пальцами.

— Он… он говорит? — она всё ещё была в шоке.

— Только одну эту фразу. Но с десятками разных интонаций. Ты быстро научишься его понимать. Это как изучать новый, очень экзотический язык.

— Я ем грунт, — подтвердил Костомар с чувством собственного достоинства.

— Вот. Сейчас это означало «приятно познакомиться, мадемуазель», — перевёл я.

Следующие полчаса прошли в сюрреалистической беседе.

Аглая, забыв про страх, с горящими от любопытства глазами расспрашивала о Костомаре. А тот старательно отвечал ей своей единственной фразой, меняя интонации с вопросительной на утвердительную, с радостной на печальную.

К концу этого странного разговора они, кажется, уже почти понимали друг друга без моего перевода.

Я смотрел на эту картину — беглая аристократка, оживший рыцарь-скелет и я, некромант-лекарь, — и думал, что моя жизнь в этом мире становится всё более и более странной. И, как ни парадоксально, всё более… интересной.

После ужина, который, к слову, был великолепен, Костомар тактично удалился на кухню, чтобы не смущать Аглаю видом жующего (вернее, делающего вид, что жуёт) скелета. Я дал им ещё полчаса на их странную светскую беседу, а затем решил, что пора приступать к главному.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал я Аглае. — Ничего сложного и абсолютно безопасно. Просто нужно будет постоять некоторое время в ритуальном круге.

— Это… какой-то магический ритуал? — в её глазах мелькнула смесь страха и неудержимого любопытства. — Это не опасно?

— Нет. Представь, что я — это мост. С одной стороны — мир живых, который будешь представлять ты. С другой — мир мёртвых, который представят Нюхль и Костомар. А я, стоя посередине, должен буду сбалансировать эти потоки внутри себя. Провести, так сказать, стабилизацию системы.

Я достал из шкафа мешочек с меловым порошком, смешанным с серебряной пылью, и начал чертить на полу гостиной сложный узор. Тройной концентрический круг. В центре — для себя, с рунами концентрации и трансформации. По бокам — два малых круга для моих «якорей», с символами жизни и смерти.

Костомар с сомнением посмотрел на начерченный для него круг.

— Я ем грунт?

— Да, Костомар, это абсолютно безопасно. Просто стой ровно и не двигайся. Представь, что ты снова на посту у ворот Цитадели.

Аглая, чуть помедлив, решительно встала в свой круг. Нюхль деловито устроился в своём. Костомар занял третий, выпрямившись во весь свой двухметровый рост.

Идеально. Я встал в центр и начал ритуал.

Слова на древнем, давно забытом языке полились сами собой. Жесты, направляющие потоки энергии. Я чувствовал, как Жива в моём Сосуде начинает бурлить, сопротивляться, не желая подчиняться чуждой ей структуре.

Но присутствие двух полюсов — живой, полной энергии Аглаи и мёртвых, холодных фамильяров — создавало необходимое напряжение, нужный баланс, который позволял мне «ковать» новую, более прочную форму для моего Сосуда.

Это было похоже на работу кузнеца. Я брал раскалённую, кипящую энергию жизни и молотом своей воли придавал ей нужную форму, охлаждая её ледяным дыханием энергии смерти.

Час спустя, мокрый от пота, я закончил. Всё было готово.

Я мысленно заглянул внутрь. Сосуд не просто стабилизировался. Он расширился. Стал вдвое вместительнее — теперь он мог удержать до двухсот процентов Живы без малейшего риска переполнения. А ежедневный пассивный расход энергии снизился с трёх процентов до полутора.

Это была полная, безоговорочная победа.

— Шикарно, — выдохнул я, вытирая пот со лба. — Теперь можно работать спокойно.

— Я ем грунт! — радостно воскликнул Костомар и, выйдя из своего круга, бросился на кухню. — Я ем грунт, я ем грунт!

— Он говорит, что по такому случаю просто необходимо приготовить праздничный ужин, — перевёл я ошарашенной Аглае.

— Но мы же только что поели…

— Это будет праздничный ужин завтра. Поверь, ты не пожалеешь. Костомар в прошлой жизни был… неважно кем. Он готовит божественно.

Аглая, всё ещё находясь под впечатлением от ритуала и странного дворецкого, лишь растерянно кивнула. Вечер закончился на этой сюрреалистичной, но обнадёживающей ноте.

Я отправил Аглаю спать, а сам ещё долго сидел в тишине, анализируя новые возможности, которые открылись передо мной.

Следующим утром я шёл на работу в прекрасном расположении духа. Сосуд, расширенный и стабилизированный, приятно и весомо ощущался внутри. Запас прочности был создан. Теперь можно было работать спокойно, не считая каждый процент.

У главного входа в клинику, игнорируя моросящий дождь, меня уже поджидал Волконский. Он был одет в свой лучший, идеально выглаженный костюм, а на лице его была написана смесь решимости и плохо скрываемого нервного тика.

— Я готов к твоей дурацкой дуэли, Пирогов, — заявил он без предисловий, едва я подошёл.

— Отлично, — я усмехнулся. — Пойдём порадуем Сомова. Он будет в восторге от нашей инициативы.

— Нет! — он выставил руку, преграждая мне путь. — Никакого Сомова. Он явно тебе подыгрывает. Пойдём в моё отделение. К профессору Решетову.

Я прищурился.

— Почему именно к Решетову?

— Потому что он — главный диагност Империи. Легенда, — с пафосом произнёс Волконский. — Если уж устраивать настоящую медицинскую дуэль, то под наблюдением лучшего, самого беспристрастного специалиста. Чтобы всё было по-честному.

Ну конечно. Беспристрастного.

Я вспомнил сплетни, которые слышал в ординаторской. Профессор Решетов — старый друг и частый гость на приёмах у папаши Волконского. Он наверняка будет судить в пользу своего «крестника».

Но ладно. Это даже интереснее.

Победить на чужом, заранее подготовленном поле — это двойное, изысканное удовольствие. Я не просто обыграю Волконского. Я обыграю и его, и его могущественного покровителя.

— Хорошо, Михаил, — я кивнул после короткой паузы, с лёгкой улыбкой. — Веди. Посмотрим на твоего «беспристрастного» судью.

Глава 3

Волконский явно удивился моему быстрому и лёгкому согласию. Он ожидал споров, возражений, обвинений в нечестности.

Но промолчал. Развернулся и зашагал в сторону элитного диагностического крыла, уже уверенный в своей скорой победе.

Ох и павлин.

Диагностическое отделение встретило меня стерильной прохладой. Это был храм науки «Белого Покрова». Воздух, пропущенный через магические фильтры, был лишён даже намёка на больничные запахи. Он буквально искрился от заклинаний дезинфекции.

В просторном, залитом светом смотровом кабинете нас уже ждал доктор Решетов. Мужчина лет пятидесяти с аккуратно подстриженной бородкой клинышком.

У него был взгляд человека, который не просто знает, что он самый умный в комнате, а упивается этим знанием. Такие обычно оказываются самыми опасными — не потому, что действительно гениальны, а потому, что слепо верят в собственную непогрешимость.

— Коллеги, — Решетов поднялся из-за своего стола с видом благосклонного монарха, снисходящего до аудиенции. — Рад приветствовать вас в моём отделении, доктор Пирогов. Итак, правила нашего… небольшого состязания, — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Они просты, но строги.

Он поднял один палец.

— Правило первое: молчание. Вы не имеете права задавать пациентке ни одного вопроса. Ни о жалобах, ни об истории болезни, ни о том, что она ела на завтрак. Ни-че-го. Ваш единственный источник информации — это объективные данные.

Он поднял второй палец.

— Правило второе: неограниченные ресурсы. Вы имеете право назначить любое, я подчёркиваю, любое диагностическое исследование, доступное в этой клинике. От простого анализа крови до сложнейшей магической томографии. Лаборанты и диагносты будут выполнять ваши указания в приоритетном порядке.

Он поднял третий палец.

— Правило третье: время. Победителем будет считаться тот, кто первым предоставит мне на этом планшете, — он похлопал по устройству на своём столе, — окончательный, подтверждённый и, главное, верный диагноз с планом лечения. Любая ошибка в диагнозе — автоматический проигрыш.

Он обвёл нас своим монаршим взглядом.

— Правила ясны, господа?

Волконский уверенно кивнул. Я — тоже.

— Отлично, — Решетов жестом фокусника указал на кушетку в центре кабинета, где под тихий писк мониторов жизненных показателей лежала пациентка средних лет, укрытая простынёй.

— Женщина, сорок два года, поступила час назад с жалобами на…

— Стоп, — мой голос прозвучал в стерильной тишине неожиданно резко. — Никаких заранее подготовленных пациентов, доктор Решетов.

Решетов поморщился так, словно я предложил ему выпить прокисшего молока.

— Простите, молодой человек?

— Вы слышали. Вы с господином Волконским могли договориться заранее. Подготовить удобный, классический случай, где он блеснёт своими книжными знаниями. Соревнование будет гораздо честнее, если противник не будет знать правильный ответ заранее. Чтобы обеспечить, так сказать, чистоту эксперимента. И чтобы ни у кого, включая самого главврача Морозова, не возникло сомнений в вашей беспристрастности.

— Ты обвиняешь меня в жульничестве?! Да как ты смеешь?! — Волконский побагровел.

— Я лишь предлагаю исключить саму возможность таких подозрений, — я пожал плечами. — Давайте дождёмся пациента, который поступит в клинику после того, как мы все трое встретились здесь. «С колёс». Так будет честно. Или вы боитесь, доктора?

Заведующий диагностическим отделением застыл с приоткрытым ртом. Я упомянул Морозова. Он понял, что я не блефую и готов поднять скандал, который ударит по его репутации.

Хотя я бы в любом случае выиграл. Нет поводов сомневаться в своих навыках. Но не хотел давать Волконскому преимущество, когда можно все сделать иначе.

— Хорошо, — процедил Решетов сквозь зубы. — Будь по-вашему. Ждём нового поступления.

Мы ждали двадцать минут. Волконский нервно ходил по кабинету из угла в угол. Решетов демонстративно сел за стол и начал заниматься своей работой.

Я же просто стоял у окна, абсолютно спокойный. Эта выдержка бесила их ещё больше.

Наконец пискнул планшет, известивший о поступлении пациента. Решетов распорядился везти его в отделение.

Двери распахнулись без стука. Санитары вкатили каталку. На ней, под кислородной маской, лежала женщина. Без сознания, кожа имела нездоровый оттенок, дыхание — поверхностное, частое.

Решетов подошёл, взял у медсестры планшет.

— Горохова Варвара Павловна, — зачитал он. — Тридцать шесть лет. Поступила только что, найдена без сознания. Состояние тяжёлое, заторможенное. Анамнез собрать невозможно — пациентка неконтактна. На руках у вас первичные анализы крови и данные осмотра скорой. Доступ к любым дополнительным исследованиям — по вашему требованию.

Он театрально взглянул на большие настенные часы.

— Время пошло, господа. Кто первый поставит точный, окончательный и главное, подтверждённый диагноз и предложит верное лечение — тот и будет считаться победителем. Начинайте.

На стальном столе уже лежали распечатки первичных данных. Я бегло пробежался по ним взглядом.

Давление семьдесят на сорок — коллапс. Пульс частый, нитевидный. Общий анализ крови — на удивление адекватный, без резкого повышения лейкоцитов. ЭКГ — только синусовая тахикардия.

Глюкоза в норме. Стандартный, почти бесполезный набор для экспресс-диагностики. Он говорил о том, что пациентка умирает, но не говорил почему.

Волконский же не стал терять ни секунды на изучение скучных бумаг. Он подскочил к пациентке и начал свой спектакль. Демонстративно-быстрый осмотр: стетоскоп к груди на две секунды, резкая пальпация живота, проверка рефлексов молоточком.

Каждое его движение было рассчитано на внешний эффект, на профессора Решетова. «Посмотрите, как уверенно и профессионально я работаю. Посмотрите, какой я молодец».

— Картина ясна как день, — заявил он, с важным видом выпрямляясь. — Классический септический шок неясного генеза. Низкое давление, тахикардия, угнетение сознания — все признаки налицо. Нужно немедленно начинать инфузионную терапию и вводить антибиотики широкого спектра, пока мы ищем источник инфекции.

Решетов, поглаживая свою аккуратную бородку, важно кивнул.

— Согласен с молодым коллегой. Первоочередная задача — стабилизация гемодинамики и противошоковые мероприятия. Диагноз сепсиса действительно наиболее вероятен при такой неспецифической клинической картине.

Сепсис. Ну конечно.

Самый очевидный и самый ленивый диагноз в такой ситуации. Когда не знаешь, что происходит, — вали всё на сепсис и заливай пациента антибиотиками. Авось поможет. Дилетанты.

Я не спешил.

Медленно, подчёркнуто спокойно я подошёл к кушетке. Не к сердцу и лёгким — их уже проверили и ничего не нашли.

Меня интересовало другое. Я внимательно, сантиметр за сантиметром рассматривал её кожу, ногти, слизистые оболочки глаз. Взял её безвольную руку и поднёс ладонь к яркому свету диагностической лампы.

И тут я почувствовал движение. На грудь пациентки взгромоздилось что-то невидимое и костлявое.

Нюхль. Он забрался прямо на бедную женщину, встал на задние лапки и начал своё представление.

Сначала он уставился на неё своими зелёными огоньками-глазами с таким сосредоточением, словно хотел разглядеть все морщины на ее подбородке. Затем он нетерпеливо повернулся ко мне и отчаянно замахал когтистой лапкой, как бы говоря: «Ну что ты копаешься?! Давай уже!» Потом снова уставился на пациентку, а через секунду — опять на меня, снова размахивая лапами.

Он намекал на нечестную борьбу.

— Я понял твои намёки, — мысленно обратился я к фамильяру. — Хватит пытаться выстрелить в нее лучами из своих глаз. Ты же не носишь трусы поверх синих трико и красный плащ. Я не буду использовать некро-зрение. Это было бы нечестно. Да и слишком легко. Сегодня работаем только головой и глазами, как обычные люди.

Нюхль недовольно фыркнул, но слез с пациентки и устроился на подоконнике, продолжая сверлить меня укоризненным взглядом.

А я тем временем заметил кое-что интересное.

Цвет её кожи был странным. Не просто бледность от шока, не типичная «мраморность» при нарушении микроциркуляции. Это был грязноватый, почти бронзовый оттенок, особенно заметный на костяшках пальцев и в складках кожи на шее.

Любопытно. Очень любопытно.

— Что, Пирогов, не можешь определиться? — голос Волконского сочился ядом и триумфом. — Время-то идёт. А пациентка не становится здоровее от твоих медитаций над её ладошками.

— Терпение, Михаил. Я осматриваю пациента, а не выбираю мясо на рынке, — ответил я, не прекращая осмотр пациентки. — Здесь важна точность, а не скорость. Хотя вам, судя по всему, ближе второй подход.

Волконский захлебнулся воздухом, готовый взорваться, но Решетов бросил на него предупреждающий взгляд.

Я закончил осмотр.

Кусочки пазла начинали медленно складываться в моей голове, но общая картина была ещё неполной. Нужны были недостающие детали — результаты биохимии.

— Будем ждать результатов биохимии, — спокойно сказал я. — Без них любой диагноз — просто гадание на кофейной гуще.

— То есть ты не можешь поставить предварительный диагноз по клинической картине? — Волконский явно наслаждался моментом. — А ведь ещё вчера изображал из себя лучшего диагноста в этой больнице!

Решетов смотрел на нас с плохо скрываемым удовольствием, как на двух гладиаторов на арене. Ему явно нравилось это представление.

Что ж, пусть наслаждается. Первую кровь пролил Волконский. Но последний удар будет за мной.

Покинув смотровую, я направился к лестнице. Пациентка была без сознания, так что опросить её не представлялось возможным. Я был спокоен, что правила дуэли не будут нарушены.

Мне нужно было проветрить голову и спокойно обдумать то, что я увидел. Бронзовый оттенок кожи. Это была ключевая улика.

На лестничной площадке между вторым и третьим этажом, где обычно было пустынно, меня поджидал Фёдор. Мой друг выглядел взволнованным и слегка запыхавшимся, будто бежал за мной через всю клинику.

— Свят! Наконец-то! — он схватил меня за рукав. — Ты знаешь, что творится в больнице? Это же безумие!

— Если ты про нашу с Волконским дуэль, то да, я в курсе. Я же один из участников.

— Нет, ты не понимаешь! — Фёдор понизил голос до заговорщического шёпота. — Тут целый подпольный тотализатор организовали! Ставят все! От санитаров из морга до заведующих отделениями! Я с утра видел, как доктор Решетов ставил с вашим Сомовым! Только не знаю на кого.

Вот это новость. Впрочем, учитывая любовь местного населения к азартным играм и скуку больничной жизни, удивляться не стоило. Моя репутация против репутации Волконского. Это было шоу. И люди хотели хлеба и зрелищ.

— И какие коэффициенты? — поинтересовался я из чистого любопытства.

— На Волконского — один к полутора. Он считается фаворитом, потому что Решетов — его покровитель, — пояснил Фёдор. — На тебя — один к трём. Но я не поддался общему мнению! — он гордо выпятил грудь. — Поставил на тебя свою месячную зарплату! Не подведи, друг!

Месячная зарплата ординатора. Сумма не то чтобы огромная, но для Фёдора — более чем существенная.

— Надеюсь, ты не останешься голодным до следующего жалованья, — я усмехнулся и, достав из кармана кошелёк графа Акропольского, вытащил оттуда несколько крупных купюр. — Держи. Поставь ещё и от меня. На мою победу.

— Ты… ты ставишь сам на себя?! — Фёдор округлил глаза.

— Уверен, Волконский сделал то же самое. Это называется уверенность в своих силах, друг мой, — я подмигнул. — Беги, пока букмекеры не закрыли приём ставок.

Он, сияя от восторга, умчался с быстротой гончей, учуявшей зайца. А я направился в ординаторскую. Нужно было дождаться анализов. Там меня ждал ещё один сюрприз. В своём любимом кресле у окна, закинув ногу на ногу, восседал Сомов.

— А, Пирогов. Как поживает наш главный гладиатор? Главный участник медицинского события года?

— Пока что жив, — осторожно ответил я. — Слышал, вы тоже сделали ставку, Пётр Александрович?

— Дорогой мой, — он расхохотался. — Конечно поставил. И хочу проследить, чтобы мои инвестиции не пропали зря. Я поставил на тебя очень приличную сумму. Так что не подведи. Могу помочь с диагнозом? — предложил Сомов с хитрой улыбкой. — Чисто по-дружески.

— Спасибо, но я предпочту победить своими силами, — вежливо отказался я.

— Правильно, — одобрил он. — Настоящая победа должна быть честной.

— Кстати, о честности, — спросил я. — Что там с нашим Волковым?

Сомов помрачнел.

— Не знаю. Его никто не видел несколько дней. Думаю, Морозов с ним основательно… побеседовал. Нельзя лезть в дела кланов таким наглым и опасным способом. А вот с Воронцовой как? Пришли результаты её КТ?

Я быстро глянул в планшет. Действительно, результаты были загружены.

— С ней всё хорошо, — ответил я. — Опухоль локализовали, она маленькая, операбельная. Скоро назначим операцию. Прогноз самый благоприятный.

— Отлично! — Сомов поднялся из кресла. — Ну что ж, иди, ставь свой диагноз. Я займусь твоими пациентами пока. Не подведи меня, Пирогов. И помни — всё отделение, нет, вся больница сейчас смотрит на тебя. Никакого давления, конечно.

Я ушёл, а он остался один. Давления, конечно, никакого. Просто на кону моя репутация, деньги Фёдора, деньги Сомова и, что самое смешное, моя собственная ставка. Что ж, пора было выигрывать.

Когда я вернулся в диагностическое отделение, оно уже не было храмом тишины. У стен смотровой собралась небольшая, но представительная толпа. Я узнал заведующего хирургией Краснова, нашего Костика, даже пару седовласых профессоров из академии.

Видимо, новость о первой в истории «Белого Покрова» медицинской дуэли разлетелась по всем этажам, как вирус.

Решетов недовольно косился на незваных зрителей, но выгнать их не решался — слишком уж влиятельные персоны пришли посмотреть на представление.

— А вот и результаты биохимии! — торжественно, как глашатай на королевском турнире, объявил он, принимая планшет от подбежавшего лаборанта.

На большом настенном экране, подключенном к системе, высветились цифры. Я впился в них взглядом, и внутри что-то радостно ёкнуло.

Вот оно! Ключ. Доказательство.

НАТРИЙ — 118 ммоль/л (резко снижен).

КАЛИЙ — 6,8 ммоль/л (резко повышен).

Волконский просиял, как начищенный до блеска медный самовар. Он повернулся к собравшимся, как актёр, вышедший на поклон после удачной премьеры.

— Ну вот! Что я и говорил! — его голос звенел от триумфа. — Острая почечная недостаточность на фоне септического шока! Гиперкалиемия и гипонатриемия — это же классические, хрестоматийные признаки! Почки отказывают, отсюда и этот электролитный дисбаланс. Решетов, вы согласны?

Заведующий диагностическим отделением важно кивнул, поглаживая свою аккуратную бородку.

— Безусловно, Михаил. Картина полностью укладывается в сепсис с развитием полиорганной недостаточности. Необходимо немедленно начинать коррекцию электролитных нарушений, усилить антибактериальную терапию и, возможно, потребуется гемодиализ, — ответил он.

Я смотрел на те же самые цифры, но видел совершенно другую, гораздо более изящную и зловещую картину. Слишком уж правильным, почти идеальным был этот электролитный сдвиг.

Почки при сепсисе отказывают медленно, постепенно, а здесь — резкий, почти математически точный дисбаланс: натрий — вниз, калий — вверх. Это не следствие шока. Это его причина.

А эта странная, бронзовая пигментация кожи, которую они оба благополучно проигнорировали… Кусочки пазла встали на место с почти слышимым, приятным щелчком.

— Мне нужен ещё один анализ, — спокойно сказал я, прерывая их триумфальное обсуждение. — Последний. Уровень кортизола в крови. И тестостерона. Срочно.

Волконский расхохотался. Громко, демонстративно, на всю смотровую.

— Кортизол? Гормон стресса? Серьёзно, Пирогов? — он повернулся к зрителям. — Господа, пока мы тут пытаемся спасти жизнь пациентки, мой оппонент решил заняться фундаментальными академическими изысканиями! Может, ещё и гороскоп её составить? Или на картах Таро раскинуть?

Лёгкий смех прокатился по рядам зрителей. Я оставался абсолютно невозмутимым.

Решетов смотрел на меня со смесью недоумения и проснувшегося профессионального любопытства.

— Кортизол? Довольно… необычный выбор, — произнёс он. — Но правила есть правила — любые анализы по требованию участников. Сестра, срочный анализ на кортизол и тестостерон!

— Это пустая трата времени! — заявил Волконский. — Мы теряем драгоценные минуты! Пациентка умирает от септического шока! Я начинаю лечение немедленно! Сестра, готовьте капельницу с Норадреналином и подключайте наш самый мощный антибиотик резерва — меропенем!

— Начинайте, — я пожал плечами, отходя в сторону. — Посмотрим, что из этого выйдет.

Пусть суетится. Это даст нам немного времени. А я подожду анализ, который превратит его триумф в пепел и докажет, что он — не просто некомпетентный врач, а опасный для жизни пациентов идиот.

Пока Волконский суетился у пациентки, изображая бурную деятельность, а Решетов с видом мудрого наставника давал ему «ценные» указания, я проголодался.

Решил спуститься в столовую.

Анализ на кортизол будет готовиться не меньше пары часов. Пропускать обед из-за этого цирка было бы неразумно. Это тело, в отличие от моего прошлого, некромантского, требовало регулярного питания.

Да и нужно было сменить обстановку, чтобы спокойно обдумать финальный ход.

Я вошёл в столовую и сразу понял, что новости распространяются здесь быстрее, чем любая инфекция.

Варя и Оля сидели за столиком у окна и, увидев меня, отчаянно замахали руками, подзывая к себе. Судя по их возбуждённым, раскрасневшимся лицам, они были в курсе всех деталей представления, развернувшегося наверху.

— Свят! — Оля подвинулась, освобождая мне место. — Это правда, что ты…

— …что ты вызвал Волконского на медицинскую дуэль?! — перебила её Варя. — И что Решетов — судья?

— Не совсем, — я взял булочку с их подноса. — Это он вызвал меня. На дуэль с пистолетами. А я просто предложил более цивилизованный и интересный вариант. Но в целом — да, правда.

— Мы поставили на тебя! — выпалила Варя и тут же густо покраснела. — То есть… мы просто верим в твои профессиональные способности. Больше, чем в его.

— Обе поставили? — я усмехнулся. — Отлично. Можете уже присматривать себе новые туфли. Или что вы, девушки, там покупаете после внезапного обогащения.

— Ну… — Оля смущённо замялась, явно не ожидая такой самоуверенности. — Скажем так, мы пока планировали просто не умереть с голоду до следующей зарплаты. Но если ты выиграешь, то да, определённо будут туфли! И пир на весь мир!

Прекрасно. Теперь от моей победы зависела не только моя репутация и деньги Сомова, но ещё и гардероб двух моих коллег. Ответственность росла как снежный ком.

После обеда, оставив девушек обсуждать возможные исходы дуэли, я решил заглянуть в морг. Проведать, так сказать, моё основное рабочее место.

Доктор Мёртвый, как обычно, сидел в своём кабинете, окружённый формулярами и протоколами вскрытий.

— А, Пирогов, — он поднял голову от бумаг. — Пришёл примерить моё кресло? Рановато.

— Просто проведать, Всеволод Кириллович. Как дела в нашем тихом царстве мёртвых?

— Тихо, спокойно, никто не жалуется, — Мёртвый хмыкнул, повторяя свою стандартную шутку. — В отличие от верхних этажей. До меня дошли слухи о вашем… тотализаторе. Кстати, я тоже поставил.

Я застыл на пороге.

— И ты, Брут? — тихо пробормотал я.

— Что? Какая ещё брюква?

— Ничего. Классическая цитата. Спасибо за доверие, Всеволод Кириллович.

— А что такого? — доктор Мёртвый пожал плечами. — Хорошие коэффициенты, редкая интеллектуальная интрига. Поставил на тебя, кстати. Волконский — бездарь, он бы и живого от мёртвого не отличил без подсказки. Так что не подведи. Не люблю проигрывать.

Покидая морг, я думал о том, что если я сейчас проиграю, то разорю половину своих знакомых. От санитаров до заведующих.

Прекрасная, просто восхитительная мотивация для победы. Но её у меня и без них хватало.

Когда вернулся в диагностическое отделение, представительная толпа стала чуть больше.

Картина в смотровой была безрадостной. За несколько часов моего отсутствия состояние пациентки только ухудшилось. Несмотря на массивную инфузионную терапию, которую ей вливали, и лошадиные дозы антибиотиков, её давление упрямо не поднималось, а сознание угасало всё глубже.

Волконский нервно, как тигр в клетке, ходил вокруг кушетки, хотя отчаянно пытался это скрыть за маской профессиональной озабоченности.

— Организм не реагирует на терапию, — бормотал он себе под нос, но так, чтобы все слышали. — Нужно усилить дозы, подключить вазопрессоры для поднятия давления…

— Может, дело не в дозах, Михаил? — тихо, но отчётливо произнёс я. — Может, дело в том, что вы лечите не ту болезнь?

— Заткнись, Пирогов! — огрызнулся он. — Ты со своими дурацкими анализами только время тянешь!

И тут двери распахнулись. В смотровую почти вбежала молоденькая лаборантка, её лицо было раскрасневшимся от спешки. В руках она держала тот самый, заветный листок.

— Результат на кортизол! Срочно! Из лаборатории просили передать лично в руки! — воскликнула она.

Решетов взял анализ и, не глядя, передал ассистенту, чтобы тот вывел результат на большой экран. Цифра появилась крупным, безжалостным шрифтом, чтобы все могли видеть.

Глава 4

Уровень кортизола критически низкий, практически на нуле.

Повисла тишина. Тяжёлая, недоумевающая.

Волконский смотрел на цифру, и я видел, что он не понимает её значения. Для него это был просто ещё один странный, выбивающийся из картины показатель. А для меня — это был последний, недостающий кусок пазла.

Финальный аккорд.

Кстати, про Решетова такого было нельзя сказать. Он-то всё понял. Ну или хорошо притворялся, что понял.

Медленно, наслаждаясь каждым мгновением их замешательства, я подошёл к доске и взял в руки маркер.

— Господа, — я обернулся к замершей аудитории. — Позвольте мне объяснить, что на самом деле происходило здесь всё это время.

Я начал рисовать схемы, связывая симптомы.

— Вы эти часы лечили септический шок. Но его не было. Посевы крови, которые придут завтра, будут стерильными — можете потом проверить. Вы пытались поднять давление литрами физраствора, но оно не реагировало. Почему? Потому что проблема не в объёме циркулирующей крови. Вы видели электролитные нарушения и решили, что отказали почки. Логично? На первый взгляд — да. Но вы смотрели на симптомы. На следствия, а не на причину.

Я обвёл кружком центральное, главное звено.

— А причина, господа, проста и изящна в своей редкости. Надпочечники этой женщины перестали работать. Полностью. Они не вырабатывают жизненно важные гормоны — альдостерон, который удерживает натрий в организме, и, самое главное, кортизол, который поддерживает сосудистый тонус и уровень глюкозы в стрессовых ситуациях.

Я повернулся к замершей аудитории.

— Низкий натрий, высокий калий, сосудистый коллапс и нулевой кортизол — это не сепсис, господа. Это — острая надпочечниковая недостаточность. Классический, как из учебника, аддисонический криз. А та «грязная», бронзовая кожа, которую вы все проигнорировали, сочтя её просто «плохим цветом лица» — это патогномоничная, то есть характерная только для этой болезни, гиперпигментация. Признак хронической надпочечниковой недостаточности, которая сегодня, на фоне какого-то стресса, перешла в острую, смертельную фазу.

Я положил маркер и посмотрел прямо на Волконского, который стоял белый как стена.

— Ей не нужны ваши антибиотики и диализ, Михаил. Ей нужна одна-единственная, дешёвая, как аспирин, ампула гидрокортизона. Введите ей сто миллиграммов внутривенно, струйно. И через пятнадцать минут она откроет глаза. Через час сможет говорить. А через сутки будет абсолютно здорова. Это всё.

В смотровой стояла мёртвая тишина. Даже Нюхль, дремавший невидимым на подоконнике, теперь сидел, внимательно наблюдая за этой развязкой. Волконский был уничтожен. Публично. Профессионально. И окончательно.

Он долго молчал, его взгляд был прикован к цифрам на экране. Затем он медленно, очень медленно повернулся к медсестре.

— Вводите гидрокортизон, — его голос был тихим, но твёрдым. — Сто миллиграммов. Внутривенно. Немедленно.

Медсестра бросилась выполнять приказ. Все взгляды — мой, Волконского, Решетова, толпы за дверью — были прикованы к монитору, на котором продолжали гореть удручающие цифры.

Минута. Две. Пять… Ничего.

Я видел, как на лице Волконского начала зарождаться злорадная, торжествующая ухмылка.

И тут… цифры дрогнули.

Они поползли вверх. Медленно, неуверенно, но вверх. Семьдесят на пятьдесят… Восемьдесят на пятьдесят пять… Девяносто на шестьдесят…

На десятой минуте веки пациентки дрогнули. На двенадцатой она открыла глаза. На пятнадцатой сфокусировала взгляд на белом потолке и прошептала своё первое, осмысленное слово:

— Где… где я?

И в этот момент толпа за дверью взорвалась. Это были не просто аплодисменты. Это был рёв. Кто-то свистел, кто-то кричал «Браво!»

Фёдор, растолкав всех, ворвался в кабинет и, подхватив меня, принялся трясти за плечи.

— Ты сделал это! Свят, ты чёртов гений! Мы богаты! Я куплю себе новый телефон!

Я посмотрел через плечо Фёдора на Волконского.

Он стоял бледный, как полотно. Вся его спесь, вся его аристократическая самоуверенность испарились без следа, оставив после себя только пустоту и раздавленное, уничтоженное самолюбие. Он открывал и закрывал рот, как рыба, но слова не шли.

Решетов подошёл ко мне. Он смотрел на меня с нескрываемым шоком, смешанным с глубоким профессиональным уважением.

— Это было… — он с трудом подыскивал слова. — Это было блестяще, Пирогов. Просто блестяще. Признаю своё поражение. Аддисонический криз — такая редкость…

— Редкость для тех, кто не умеет смотреть, доктор, — бросил я небольшую ядовитую шпильку. — Её бронзовая гиперпигментация буквально кричала о диагнозе. Нужно было просто увидеть, а не слепо следовать протоколам.

Решетов кивнул и пожал мою руку.

— Поздравляю, Пирогов, — сказал он. — Вы не просто выиграли дуэль. Вы сегодня преподали всем нам, и мне в том числе, урок настоящей, думающей диагностики. Михаил, — он повернулся к проигравшему, — жду вас в своём кабинете. Немедленно. Нам нужно очень серьёзно обсудить ваше… дальнейшее будущее.

Волконский, как пришибленный, побрёл к выходу. У самых дверей он обернулся и посмотрел на меня взглядом, полным чистой, дистиллированной ненависти. Победителя не судят. Я ответил ему спокойным, холодным взглядом. Да пребудет с тобой Тьма!

Толпа начала расходиться, возбуждённо обсуждая увиденное. Многие подходили, чтобы поздравить, пожать руку. Я принимал поздравления с вежливой, чуть усталой улыбкой, но все мои мысли были уже далеко.

Дуэль выиграна. Репутация укреплена. Враг повержен и, скорее всего, будет изгнан. И самое главное — сегодня я снова спас жизнь. Сосуд отозвался мощным, горячим приливом, наполняясь драгоценной, концентрированной Живой.

Я заглянул в свой расширенный Сосуд. Сейчас он был заполнен на четверть. Пятьдесят три процента, если быть точным.

Ординаторская гудела, как растревоженный улей. Собрались все: Сомов, Варя, Оля и даже Костик.

Но это был не гул профессионального обсуждения или врачебного консилиума. Это был шум биржи в момент закрытия торгов. Возбуждённый гул людей, только что сорвавших куш.

Я вошёл в комнату и оказался в эпицентре праздника. Формально — моего. По сути же — праздника денег. Они отмечали не мою победу над редкой, почти неуловимой болезнью, а свою собственную — победу их ставок.

Забавно. Жадность — куда более сильный объединяющий фактор, чем профессиональная солидарность.

— А вот и он! Виновник торжества и финансового благополучия! — голос Фёдора перекрыл общий гул, когда он буквально ворвался в ординаторскую,

Он не просто вошёл, он как вихрь взобрался на свободный стул, а с него — на стол, оказавшись на импровизированной сцене. В одной руке он держал потрёпанный список, в другой — толстую пачку хрустящих купюр, которой он обмахивался, как веером.

— Господа! Мадамы! Коллеги! — театрально провозгласил он, наслаждаясь всеобщим вниманием. — Попрошу тишины! Начинается самая приятная часть любой дуэли — раздача трофеев!

Фёдор был в своей стихии. Простой, открытый парень, который искренне радовался не столько деньгам, сколько возможности устроить это маленькое шоу и осчастливить окружающих.

В его радости, в отличие от остальных, не было второго дна. Пожалуй, единственный человек в этой комнате, чья благодарность была чистой, не замутнённой расчётом.

Он спрыгнул со стола, картинно плюхнулся в кресло заведующего и выложил перед собой несколько заранее подписанных конвертов.

— Итак, начнём церемонию награждения! — он откашлялся, как заправский конферансье. — Сомов Пётр Александрович! Четыре с половиной тысячи рублей чистого выигрыша при ставке в полторы! Прошу!

Наш заведующий терапией, не меняя своего вечно спокойного выражения лица, подошёл к столу и забрал свой конверт. Он небрежно сунул его в карман дорогого пиджака и кивнул мне.

— Спасибо, Пирогов. Хорошая работа.

В его «хорошая работа» я отчётливо слышал «хорошая инвестиция». Он не благодарил меня, он фиксировал прибыль. В его глазах я был не врачом, а скаковой лошадью, пришедшей к финишу первой.

Что ж, пусть будет так. Пока что.

— Двигаемся дальше! — гремел Фёдор. — Варвара Николаевна! При ставке в четыреста рублей ваш выигрыш составляет тысячу двести! Поздравляем!

Варя взвизгнула от восторга и подлетела к столу, выхватывая свой приз. Её глаза горели азартом и предвкушением.

— Святослав, ты просто гений! — она подскочила ко мне и импульсивно, крепко обняла. — Я теперь точно куплю то платье из французского бутика! Ты не представляешь, какое оно!

Тепло её тела было мимолётным, а вот мысль о французской тряпке, очевидно, грела её куда сильнее.

— Ольга Петровна! — продолжил Фёдор. — Восемьсот рублей!

Оля подошла и забрала свой конверт куда более сдержанно. Она не прыгала от радости, но её щёки раскраснелись, а в глазах светилось тихое удовлетворение.

— На эти деньги можно целый месяц ужинать в приличных кафе, — почти шёпотом сказала она мне. — Спасибо, Свят.

Восемьсот рублей — не платье, а месяц сытой жизни. Более приземлённо. Более практично. В этом мире умение правильно расставлять приоритеты — уже само по себе талант.

— А теперь — сюрприз вечера! — Фёдор выудил из пачки ещё один конверт и обвёл взглядом комнату. — Костик! Константин! Ты где, дружище? А, вот ты где прячешься! Пятьсот рублей твои, выходи, не стесняйся!

Из дальнего угла комнаты, где он до этого скромно стоял за фикусом, вышел Константин. Он смущённо улыбался, почёсывая затылок.

— Я тоже поставил на тебя, Святослав, — тихо признался он, забирая деньги. — Я видел, какие анализы ты запрашивал. Это было нестандартно. А коэффициенты были слишком хорошие, чтобы упустить такой шанс.

— Даже Костик-молчун поставил! — искренне расхохотался Фёдор. — Вот это я понимаю — народная любовь и профессиональная интуиция!

А вот это было уже интересно. Сомов поставил из холодного расчёта. Фёдор — из дружбы. Девушки — из азарта и жажды красивых вещей. А Костик поставил потому, что видел мою работу изнутри.

Он видел, как я мыслю, как анализирую данные, как иду против очевидного. Его ставка — это не вера и не азарт. Это профессиональное признание. И в моих глазах оно стоило дороже всех остальных выигрышей вместе взятых.

— Ну а теперь — главное блюдо! Гвоздь программы! — Фёдор поднял самый толстый конверт. — Святослав Игоревич Пирогов! Две тысячи рублей собственной ставки, умноженные на коэффициент три, плюс премия от организаторов тотализатора за блестящую и зрелищную победу! Итого… восемь тысяч!

Он протянул мне увесистый, набитый купюрами конверт. Я взял его.

Он был тяжёлым. Восемь тысяч. Это была не просто сумма. Это была зарплата иного врача в государственной клинике. Это была цена подержанного автомобиля.

С этими деньгами я мог перестать зависеть от «Чёрных Псов» и их ночлежки. Мог снять нормальную квартиру, где Костомар не будет пугать соседей, а я смогу оборудовать себе лабораторию для ритуалов, не опасаясь, что кто-то войдёт.

Это была свобода. И я её только что выиграл.

— Впечатляет, — заметил я, небрежно взвешивая конверт в руке. — Не знал, что медицинские дуэли так хорошо оплачиваются в этой клинике.

— Это не дуэль оплачивается, — подмигнул мне Фёдор, спрыгивая со стола. — Это вера в друзей так щедро окупается! Кстати, раз уж мы все так внезапно разбогатели, все идут праздновать в «Золотого петуха»! Ты с нами? За твой счёт, разумеется! — добавил он и тут же расхохотался.

Я покачал головой, убирая конверт во внутренний карман.

— Спасибо, друзья, но у меня ещё есть дела. Может быть, в другой раз.

«Золотой петух». Шум, пьяные, бессмысленные разговоры, бесполезная трата драгоценного времени. Мои «дела» были куда важнее.

Дома меня ждал двухметровый рыцарь-скелет, который, я очень на это надеялся, ещё не спалил кухню, пытаясь приготовить свой «праздничный ужин». И беглая дочь графа.

Постепенно ординаторская опустела. Толпа схлынула так же быстро, как и собралась, унося с собой шуршание купюр.

У каждого в руках был маленький, звонкий кусочек моего триумфа, и теперь они спешили конвертировать его в свои приземлённые, человеческие радости.

Я уже собирался уходить, когда заметил, что Варя всё ещё здесь. Она медлила у двери, делая вид, что поправляет причёску, но я прекрасно видел её игру. Все остальные уже вышли.

Мы остались вдвоём в опустевшей, пахнущей азартом и чужой эйфорией комнате.

— Свят, — она подошла ближе.

Она сократила дистанцию, вторгаясь в моё личное пространство ровно настолько, чтобы это было интригующе, но ещё не вульгарно. Классический, веками отточенный приём. Я уловил тонкий, едва заметный аромат дорогих французских духов — ещё одно оружие из её арсенала.

— Я хотела спросить… Помнишь, ты подарил мне ключ? — она подняла на меня взгляд.

Конечно, я помнил. Он был эффективным способом держать её любопытство на коротком поводке.

— От таинственной двери, — кивнул я, подыгрывая. — Что с ним не так?

— Когда ты наконец покажешь мне, что за ней? — она чуть наклонила голову, и её блестящие каштановые волосы соблазнительно скользнули по плечу. — Я умираю от любопытства. Серьёзно, я каждый день прохожу мимо всех старых дверей в клинике и думаю — может, эта? А может, вон та, в подвале?

Она стояла чуть ближе, чем требовал больничный этикет. В её карих глазах плясали озорные искорки. Она играла, и играла хорошо.

— Терпение, Варя, — улыбнулся я. — Всему своё время. Скоро.

— «Скоро» — это слишком расплывчато, — она картинно надула губы. — Завтра? Послезавтра? Через неделю?

— Скоро — это значит скоро, — загадочно ответил я, наслаждаясь своей властью над её мыслями. — Поверь, ожидание лишь усилит впечатление.

Она хотела сказать что-то ещё, возможно, сократить дистанцию ещё на пару сантиметров, но тут я заметил движение за стеклянной дверью ординаторской.

Ольга.

Стояла в коридоре, прижимая к груди какую-то папку, и смотрела на нас. На её лице застыло кислое выражение — смесь обиды, недоумения и… да, это была она. Ревность.

Мощное, иррациональное чувство, отличный катализатор для необдуманных поступков и ценных ошибок. Прекрасно.

Незапланированное, но очень полезное осложнение. Соперничество между ними может принести неожиданные дивиденды в будущем.

— Мне пора, — сказал я, делая едва заметный шаг назад, разрывая интимность момента. — Увидимся завтра на утреннем обходе.

Варя проследила за моим взглядом и тоже заметила Ольгу. Что-то хищное и довольное промелькнуло в её глазах — понимание ситуации и удовлетворение от произведённого эффекта. Она грациозно развернулась и пошла к выходу, бросив через плечо:

— До завтра, победитель.

Покинув клинику, я привычно направился к станции метро. Вечерняя Москва встретила меня гулом толпы и прохладным воздухом после дневного дождя.

За моей спиной, на расстоянии следовал спутник — «хвост» от Морозова. На этот раз был кто-то новенький.

Он даже не пытался прятаться, просто добросовестно и твердолобо выполнял свою работу. Я давно перестал обращать на них внимание — они стали такой же частью городского пейзажа, как фонари или киоски с газетами.

Спустившись в гудящее подземелье метро, я погрузился в свои мысли, обдумывая события минувшего дня.

Восемь тысяч рублей приятно оттягивали внутренний карман пальто. Вместе с новой, повышенной зарплатой в терапевтическом отделении это давало мне ту самую финансовую независимость, о которой я не мог и мечтать ещё пару недель назад.

Деньги — это не новые костюмы и ужины в ресторанах. Деньги — это свобода манёвра. Это возможность снять безопасное убежище, которое не принадлежит криминальному клану.

Это средства на реагенты и редкие компоненты для ритуалов. Это возможность стать самостоятельной, независимой фигурой на этой шахматной доске. Это был мой первый настоящий капитал в этом мире.

Но было одно «но». «Чёрные Псы».

От людей вроде Паши нельзя просто взять и уйти, хлопнув дверью и бросив на стол деньги за проживание. Они не арендодатели, они — хозяева. Они считали меня своим ценным активом и, главное, полезным ресурсом.

Резкий разрыв мог обернуться очень большими проблемами, вплоть до ночного визита с кастетами и магическими парализаторами. Нужно было действовать аккуратно, как сапёр, перерезающий провода бомбы.

План начал формироваться в голове сам собой, чёткий и многоэтапный.

Шаг первый: создание базы. В ближайшие дни найти и снять приличную квартиру. Не на окраине, а в респектабельном районе, где соседи не задают лишних вопросов. Не переезжать сразу. Просто создать «запасной аэродром», куда можно будет эвакуировать Аглаю, Нюхля и Костомара в случае опасности.

Шаг второй: постепенное дистанцирование. Начать пропадать из их дома на Малой Бронной. Ссылаться на ночные дежурства, срочные вызовы, сложные случаи. Создать у них полную иллюзию моей тотальной занятости в клинике.

Шаг третий: подготовка замены. Параллельно найти им нового «врача». Какого-нибудь молодого, голодного, жадного до денег и практики студента-медика из провинции, который с радостью закроет глаза на происхождение пулевых и ножевых ранений своих пациентов за хорошую плату.

На это место идеально подходил Фёдор. Но друзей так не подставляют. А их у меня не сказать что много. Всего один, не считая костяных фамильяров.

И шаг четвертый, финальный: исчезновение. Когда они привыкнут к новому человеку и перестанут дёргать меня по каждому пустяку, тихо и незаметно перевезти свои немногочисленные вещи и фамильяров в новую квартиру. Разрыв должен быть не резким, как ампутация, а плавным, как угасание функции органа.

План был хорош. Но он требовал времени и осторожности. А время — это то, чего у меня могло и не быть, учитывая, что в моей квартире прячется дочь важного графа, а в подвале держат её возлюбленного — главаря вражеской банды.

Только я мысленно расписал изящный, многоходовый план по плавному дистанцированию от этого сброда, как один из самых ярких его представителей материализовался прямо у меня на пути.

Проклятье, как обычно, поражало своеобразным и довольно плоским чувством юмора.

У порога дома на Малой Бронной меня поджидал Митька Косой. Он нервно курил, прислонившись к обшарпанной стене, и его напряжённая поза, бегающие по сторонам глазки — всё говорило о том, что случилось нечто, выходящее за рамки их обычной бандитской рутины.

Увидев меня, он с силой впечатал окурок в кирпичную кладку и выпрямился, преграждая мне дорогу.

— Док! Наконец-то! — в его голосе слышалось неподдельное облегчение. Он явно торчал здесь уже не один час. — Чёрный Пёс велел тебя найти, как только появишься. Срочное дело.

— Что случилось? — я насторожился. Срочные дела у бандитов редко означали что-то хорошее для окружающих. Обычно они включали в себя пули, ножи и много грязной работы для людей моей профессии.

— Да нужна твоя помощь, — Митька суетливо оглянулся, понижая голос. — Тот парень… ну, этот, главарь ихний, Волчий… что-то с ним не то. Плохо ему, короче.

Алексей Ветров. Ну разумеется. Я ведь предупреждал Пашу, что его затея с бесконечным циклом «пытки-лечение» — это игра с огнём. Организм, даже самый крепкий, не железный. Но я не ожидал, что проблемы начнутся так скоро.

— А где сам Паша? — поинтересовался я, пытаясь сохранить безразличный тон. Мой вопрос был не просто любопытством, а частью мгновенного анализа ситуации.

— А чёрт его знает, — Митька неловко пожал плечами. — Уехал куда-то ещё вчера вечером. Сказал, дела важные. Нам не докладывает. Но перед отъездом чётко велел — если с пленником хоть что-то случится, сразу звать тебя. Никого другого не подпускать.

Паша исчез. Очень интересно.

Сразу после моего предупреждения о ментальной связи Аглаи с её возлюбленным. Ведь мне нужно было объяснить свое магическое воздействие на парня. Иначе было бы много вопросов уже ко мне.

Либо Паша действительно испугался возможного рейда элитных магов и залёг на дно, что было на него не похоже. Либо… либо он поехал консультироваться с кем-то, кто разбирается в магии лучше, чем его бойцы. С кем-то, кто мог бы подтвердить или опровергнуть мои слова. Второй вариант мне нравился гораздо, гораздо меньше.

— Ладно, — я изобразил на лице усталый вздох. — Веди. Посмотрим на твоего пациента.

Мы прошли во двор и спустились в подвал через неприметную боковую дверь, прикрытую ржавым листом железа. Скрип петель, узкая, щербатая лестница, уходящая во тьму, запах плесени и чего-то застарелого. Какой контраст с респектабельной, залитой фонарями улицей там, наверху.

По дороге я решил провести небольшую разведку.

— Не боитесь, что его дружки попытаются отбить своего лидера? — спросил я как бы между прочим. — Всё-таки держать такую важную птицу в обычном подвале довольно рискованно.

Митька хмыкнул с видом человека, знающего страшную тайну.

— Да откуда им знать, где мы его прячем? Это место вообще мало кто из наших знает. Только я, Паша, да ещё пара человек. Так что пусть ищут. Не найдут.

Прекрасно.

Это означало, что ценный актив по имени Алексей Ветров охраняется силами одного-двух человек. Неприступная крепость, нечего сказать. Информация принята к сведению.

Подвальное помещение встретило меня знакомым запахом сырости и дешёвого антисептика. Алексей лежал на узкой металлической койке, его левая рука была прикована к стене короткой, но толстой цепью.

Я на мгновение прикрыл веки, и мир перед глазами сменился привычной серой схемой потоков энергии. Секундного взгляда на пленника хватило, чтобы с моих губ слетела холодная усмешка.

Картина, которую я увидел, заставила напрячься.

Алексей Ветров не был болен.

Глава 5

Никаких признаков болезни.

Алексей Ветров готовился. Собирал силы, выжидал. Дыхание ровное, пульс спокойный, даже цвет лица был здоровее, чем у его тюремщика. Для бандита, которого, по идее, должны были ежедневно пытать, он находился в поразительно хорошей форме.

Я подошёл к койке.

На шатком стуле рядом уже лежал мой обычный рабочий набор, который «Псы» когда-то купили по моему же списку. И теперь держали здесь для моего удобства: фонендоскоп, диагностический молоточек, пара перчаток.

Я взял фонендоскоп и начал неспешный осмотр, прекрасно зная, что Митька следит за каждым моим движением. Проверил пульс, приложил фонендоскоп к груди, проверил зрачковый рефлекс.

Всё было в норме. Даже «Кокон тишины» все еще был на нём, хоть его и дислоцировали в другое место.

— Можешь не притворяться, — негромко сказал я, продолжая прикладывать к его груди фонендоскоп, чтобы Митька ничего не заподозрил. — Я знаю, что ты в сознании. И знаю, что с тобой всё в порядке.

Алексей медленно открыл глаза. В них не было страха или боли. Только холодная, оценивающая настороженность и толика удивления.

— Проницательный доктор, — хрипло произнёс он. — Как догадался?

— Профессиональный секрет, — ответил я и, выпрямившись, повернулся к Митьке. — Мне нужно провести специфический осмотр. Дай нам пару минут.

— Это ещё зачем? — напрягся бандит. — Паша велел не спускать с него глаз.

— Ментальная диагностика, — важно произнёс я первое, что пришло в голову. — Его симптомы могут иметь психосоматическую природу. Процедура требует полной тишины и сосредоточенности. Твоё присутствие создаёт лишние «ментальные помехи». Иди покури пока, твои нервы тоже не железные.

— Да уж, нервы последнее время ни к черту, — качнул головой Митька.

Назови любую чушь наукообразным термином, и эти приматы тебе поверят.

«Ментальная диагностика».

Звучит солидно и абсолютно непонятно. Идеальное прикрытие для конфиденциального разговора.

Митька помялся, но приказ Паши был для него законом. Раз доктор сказал, что для лечения нужно уединение, значит, так тому и быть. Он неохотно поплёлся к выходу.

Как только тяжёлая дверь за ним закрылась, Алексей тут же приподнялся на локте, насколько позволяла цепь.

— Док, — его голос стал твёрдым и серьёзным. — Слушай меня внимательно. Я больше не могу здесь сидеть. Они хотят выжать из меня всё, что можно, а потом пустят в расход. Но ты ведь не из их шайки. Ты просто врач, которого наняли. Помоги мне выбраться отсюда.

Я молча изучал его.

Молодой, сильный, с лицом лидера, а не подчинённого. Привыкший приказывать, а не просить. Сейчас он был загнан в угол, но не сломлен. Он предлагал мне сделку.

— Трудно доверять человеку со стороны? — спросил я, начиная раскладывать на стуле инструменты, создавая иллюзию подготовки к процедуре.

— У меня нет выбора, — он криво усмехнулся. — К тому же ты мне жизнь спас.

— Откуда ты знаешь? — я поднял бровь.

— Твои работодатели не отличаются молчаливостью, — пояснил он. — Я тут лежу, притворяюсь полутрупом, а они обсуждают, какой у них гениальный доктор.

— Если знаешь, что спас, — заметил я, протирая головку фонендоскопа, — то почему не благодаришь?

Знает и не благодарит. Вот же жук. Зажал порцию Живы.

Алексей на секунду опешил от такой прямоты, а потом на его губах снова появилась кривая усмешка.

— Буду искренне благодарен, док, когда ты поможешь мне выбраться из этого подвала. Это будет самая щедрая благодарность в твоей жизни, обещаю.

Он был прав. Благодарность спасённого и свободного главаря банды будет стоить куда дороже, чем вежливость пленника на цепи. Это будет хорошая инвестиция.

— Черный пес решил не рисковать и на время исчезнуть, оставив меня на одного Митьку. А Митька, — Алексей усмехнулся, — скажем так, не самый изобретательный и жестокий из них. Так что спасибо за передышку.

Так вот оно что. Паша решил скрыться на время.

Алексей предлагал мне союз. Рискованный, но потенциально очень выгодный.

Помочь ему сбежать — значит немедленно и бесповоротно настроить против себя всех «Чёрных Псов». Оставить его здесь — значит позволить Паше вернуться и дальше использовать меня как карманного лекаря для своих садистских развлечений.

А ещё есть Аглая. Её реакция на спасение возлюбленного может принести мне такой поток Живы, который вкупе с потоком Алексея хорошо наполнят мой сосуд. Я смогу провести ритуал ещё раз, и мои силы вновь возрастут.

Заманчиво всё это.

Нужно больше информации, больше времени.

— Я ничего не могу обещать, — сказал я тихо, прикладывая холодную головку стетоскопа к его груди. — Ситуация слишком сложная. У тебя есть люди снаружи? Кто-то, с кем можно связаться?

— Думай быстрее, док, — проигнорировал он мой вопрос. — У меня такое чувство, что Паша скоро вернётся. И вернётся он с новыми идеями. И они мне точно не понравятся.

Закончив бессмысленный осмотр, я собрал инструменты.

— Лечение закончено, — громко сказал я, убирая последний инструмент в саквояж и открывая дверь. — Можешь возвращаться, Митька. С пациентом всё в порядке.

Открыв дверь квартиры, я замер на пороге. Из кухни доносились не просто голоса. Оттуда доносился смех. Заливистый, искренний женский смех, прерываемый странным, скрипучим, но определённо одобрительным звуком.

Я тихо, как шпион в собственной квартире, прошёл по коридору и заглянул на кухню. Картина, открывшаяся мне, была настолько сюрреалистичной, что на секунду я усомнился в собственном рассудке.

За моим скромным кухонным столом, сервированным по всем правилам аристократического этикета, насколько это было возможно с разномастной посудой из моего шкафа, сидели двое.

Аристократка Аглая и… Костомар.

Он сидел на стуле, который жалобно под ним скрипел. За неимением другой одежды он нарядился в мои вещи: старые джинсы, которые на его костлявых ногах болтались как на палках. И свитер, который трещал по швам на его широкой грудной клетке.

Зрелище было одновременно и нелепым, и внушительным. Он держал в костяных фалангах пальцев вилку с наколотым на неё кусочком запечённой моркови.

— …и тогда я говорю ему: «Милейший, если вы не в состоянии отличить паштет из гусиной печени от ливерной колбасы, то вам определённо не место в высшем обществе!» — закончила Аглая какую-то свою историю и залилась весёлым смехом.

— Я ем грунт! — с восторженной, почти ликующей интонацией произнёс Костомар, элегантно поднёс вилку к своему черепу, просунул её под него, имитируя процесс поглощения пищи.

За долю секунды в моей голове рухнули все законы физики и логики.

Беглая графиня и мой древний дворецкий — двухметровый оживший скелет, ведут светскую беседу на моей съёмной кухне.

В прошлой жизни я командовал легионами нежити и разрушал целые королевства, но, клянусь всеми забытыми богами, ничего более странного и абсурдного я не видел.

Этот мир определённо был сломан. И ломал его я. И это доставляло мне по-некромантски огромное удовольствие

Я громко кашлянул, объявляя о своём присутствии. Оба синхронно повернули головы в мою сторону.

— Святослав! — Аглая вскочила со стула, её лицо сияло искренней, почти детской радостью. — Ты вовремя! Мы как раз приготовили ужин! Представляешь, Костомар оказался просто потрясающим собеседником! Мы понимаем друг друга с полуслова!

— Я ем грунт, — с чувством собственного достоинства подтвердил Костомар, аккуратно кладя вилку на тарелку.

Я, конечно, дал Костомару команду охранять Аглаю и следить за ней. Но он воспринял мой приказ не так, как делал это раньше. Общение с ней ему и правда нравилось. Удивительно.

Я окинул взглядом стол.

На нём действительно был пир. Ароматное жаркое из телятины в густом соусе, запечённые до золотистой корочки овощи, свежий салат с травами, которых я и в прошлой жизни не покупал, и даже какой-то замысловатый десерт из взбитых сливок и ягод.

— Впечатляет, — честно признался я, садясь за стол и пробуя еду. Атмосфера была слишком мирной, чтобы нарушать её сразу. — Но у меня возникает один закономерный вопрос. Откуда продукты? Насколько я помню, утром в моём холодильнике были только яйца, засохший кусок сыра и немного хлеба.

Аглая тут же слегка покраснела, её весёлость улетучилась. Она отвела взгляд и принялась теребить край белоснежной скатерти, которой был накрыт стол.

— Ну… я немного вышла, — пробормотала она. — Совсем ненадолго! Буквально на десять минут! В магазин на углу!

Я медленно положил вилку на тарелку. Лёгкая комедия закончилась, начался серьёзный разговор.

— Аглая, — мой голос стал тихим и холодным. — Мы же договаривались. Никаких самовольных выходов из квартиры. Ни под каким предлогом.

— Но я очень хорошо замаскировалась! — она торопливо подбежала к вешалке, схватила мой старый, потрёпанный плащ и неуклюже накинула на плечи, сверху повязав голову каким-то платком. — Видишь? Никто бы меня не узнал! Я была похожа на обычную горожанку!

Она думает, что старый плащ и платок могут скрыть аристократическую осанку, породистую стать и привычку смотреть на людей чуть свысока? Наивно.

Для любого из парней Паши, чей глаз намётан на то, чтобы отличать своих от чужих в этом районе, она была как маяк в ночной шторм. Они бы учуяли в ней золотую девочку за версту, даже в таком наряде.

— Это неважно, — отрезал я, качая головой. — Любой выход — это риск. Ненужный и глупый риск. Что, если бы кто-то из людей Паши тебя случайно заметил? Или, что ещё хуже, люди твоего отца, которые наверняка уже ищут тебя по всему городу?

— Я была очень осторожна…

— Недостаточно осторожна, — мой голос стал ещё твёрже. — Аглая, ты должна понять одну простую вещь: твоя безопасность сейчас — это не только твоя личная забота. Если тебя найдут здесь, в этой квартире, пострадаем мы оба. Очень сильно пострадаем.

Она опустила голову, и её плечи поникли. Вся её радость и гордость за устроенный ужин испарились без следа. Она вдруг осознала всю хрупкость нашего положения.

— Прости, — тихо сказала она. — Я не подумала. Я просто… я так устала сидеть взаперти. Мне хотелось сделать что-то полезное, что-то приятное.

Мой взгляд стал ещё холоднее. Один вопрос оставался открытым.

— А деньги ты где взяла?

— У меня были с собой, — ответила она, не понимая, к чему я веду.

— Что? — я подался вперёд. — Ты расплачивалась банковской картой?

Банковская транзакция — это цифровой след, который люди её отца нашли бы за пару часов.

— Нет-нет! — она испуганно замахала руками, наконец осознав масштаб потенциальной катастрофы. — Наличными! Конечно, наличными! Я же не совсем дура! У меня было немного в кошельке, когда я… уходила из дома.

Обошлось. На этот раз обошлось. Но это было слишком близко к провалу.

Я смягчился. В конце концов, её порыв был понятен. Но мне не было её жаль. Мне нужен был именно этот результат. Нужно, чтобы она поняла: эта квартира — не уютное гнездышко, а временная, хоть и комфортная клетка.

И чем дольше она в ней сидит, тем опаснее становится для нас всех. Это был первый, самый важный шаг к тому, чтобы она сама захотела вернуться к отцу.

Я выдержал паузу, давая ей прочувствовать момент, а затем немного смягчил тон. Метод кнута и пряника всегда работал безотказно.

— Ужин действительно великолепный, — сказал я уже спокойнее, снова беря в руки вилку. — Твои намерения были самыми лучшими. Но давай договоримся: больше никаких самовольных выходов. Никогда. Если понадобятся продукты или что-то ещё — просто скажи мне. Мы всё решим.

— Я ем грунт? — с вопросительной интонацией произнёс Костомар, указывая костлявым пальцем на себя.

— Нет, Костомар, ты за продуктами не пойдёшь, — вздохнул я. — Боюсь, двухметровый говорящий скелет в мясной лавке вызовет еще больше ненужных вопросов, чем леди в платке.

Остаток вечера прошёл на удивление мирно.

Аглая, оправившись от моего выговора, начала рассказывать о своём детстве, о жизни в поместье, о балах, гувернантках и своей любимой лошади по имени Заря.

Она говорила не переставая, и я понял, что это её способ справиться со стрессом — мысленно вернуться в безопасное, беззаботное прошлое.

А я слушал.

Слушал и фильтровал информацию, как аналитическая машина. Имена, места, привычки графа, его слабости, его привязанности, названия любимых сигар, марка вина, которое он пьёт по вечерам.

Каждая, даже самая незначительная деталь могла в будущем стать рычагом давления или ключом к пониманию его мотивов. Она изливала душу, спасаясь от тоски и страха. А я, кивая и поддакивая, пополнял свою базу данных.

Утро началось с привычной, уже ставшей рутиной последовательности действий.

Ледяной душ, чтобы разбудить это смертное тело. Завтрак, состоящий из яичницы и крепкого, горького чая. И дорога в больницу под неусыпным наблюдением очередного «хвоста».

Наблюдатель от Морозова сегодня был особенно бездарен.

Молодой парень, почти мальчишка, который прятался за газетными киосками с таким отчаянным видом, будто на него вот-вот нападёт стая голодных гулей.

Пару раз он споткнулся на ровном месте, пытаясь одновременно идти и смотреть на меня через плечо. В былые времена я бы превратил такого неумелого шпиона в удобное кресло для своей библиотеки.

Сейчас же он вызывал лишь лёгкую, снисходительную брезгливость, как назойливое, но безобидное насекомое.

В ординаторской уже собрался весь цвет терапевтического отделения.

Когда я вошёл, оживлённые разговоры на мгновение стихли. На меня смотрели. Не с враждебностью, как раньше, а с новым, любопытным и даже немного заискивающим уважением.

Я больше не был просто «выскочкой-бастардом». Я был выскочкой, который публично унизил аристократа Волконского и, что куда важнее, заработал многим из присутствующих здесь кругленькую сумму.

Статус — вещь удивительно переменчивая, и, как оказалось, в этом мире он напрямую конвертируется из денег и чужого унижения.

— Доброе утро, коллеги, — Сомов, стоявший во главе стола, выглядел бодрым и полным энергии. Он явно был доволен и моим вчерашним триумфом, и своим выигрышем. — Сегодня у нас ожидается насыщенный день. Как вы все знаете, доктор Волков временно отстранён от работы до окончания внутреннего расследования. Поэтому его пациентов необходимо оперативно распределить между вами. Они были закреплены за мной, но теперь они — это ваша забота.

Сомов начал зачитывать список.

Мне досталась пожилая дама, некая госпожа Анисимова, с предварительным диагнозом «хроническая сердечная недостаточность». Классика. Рутина.

После изящной интеллектуальной головоломки с аддисоническим кризом это было всё равно что гроссмейстеру предложить сыграть партию в «крестики-нолики». Но работа есть работа.

Топливо есть топливо.

— Но сначала, — добавил Сомов, закончив с распределением, — проверьте своих вчерашних пациентов. Пирогов, как там наши ВИП-персоны: графиня Воронцова и граф Ливенталь?

— Иду к ним прямо сейчас, — кивнул я.

Палата Воронцовой встретила меня густым, почти удушающим запахом белых лилий.

Кто-то расстарался и принёс огромный букет, который занимал половину столика у окна. Лилии. Цветы, которыми в моём старом мире часто украшали погребальные саркофаги. Забавная ирония.

Сама пациентка сидела в кровати, укутанная в одеяло, и нервно теребила его край.

— Доктор Пирогов! — она попыталась мне улыбнуться, но тревога в её глазах выдавала истинное состояние. — Как хорошо, что вы пришли. Операция ведь назначена на завтра?

— Да, всё по плану, — я подошёл и взял её руку, чтобы проверить пульс. Частый, но ровный. Обычная биохимическая реакция организма на угрозу. Моя задача сейчас — снизить уровень кортизола с помощью вербальных формул, известных как «успокаивающая беседа». — Ваш хирург — один из лучших в городе. А ваше состояние абсолютно стабильно. Поверьте, всё пройдёт хорошо.

— Я знаю, — кивнула она. — Но всё равно страшно. А вдруг что-то пойдёт не так?

— Для этого рядом с хирургом будет целая бригада анестезиологов и ассистентов. Вы будете в самых надёжных руках. А как мальчик? — поспешил сменить тему я, и её глаза потеплели. — Ванечка, из приюта. Тот, со столбняком?

Поразительно.

Стоя на пороге собственной сложной операции, которая решит, будет ли она жить дальше, или медленно умрёт от отравления собственными гормонами, она думает о чужом ребёнке.

Вот он, источник высококачественной, концентрированной Живы. Не просто благодарность за оказанную услугу, а глубокая, искренняя эмпатия, направленная вовне.

Такие источники нужно ценить и бережно культивировать.

— С ним всё в порядке, — бодро улыбнулась она. — Ваше вмешательство было очень своевременным. Лечение помогает, он идёт на поправку. Судороги прекратились.

— Прекрасно, — кивнул я.

— Знаете, я вчера весь вечер думала… Я ведь вас так и не поблагодарила. Вы же запретили. А я так не могу. Можно мне сделать это сейчас? За всё?

В прошлый раз я прервал её.

Сперва мой Сосуд был переполнен, и любой новый приток энергии грозил непредсказуемыми последствиями, вплоть до спонтанного призыва очередного фамильяра.

Но после ночного ритуала всё изменилось. Сосуд стал вдвое вместительнее, а пассивный ежедневный расход энергии снизился.

Теперь я мог не просто принимать Живу, я мог её собирать. Планомерно, осознанно, как фермер собирает созревший урожай. Время для жатвы пришло.

— Конечно, — кивнул я. — Если вам это важно.

— Спасибо, — она взяла мою руку в свои. Её ладони были тёплыми и сухими. — Спасибо вам, доктор. За вашу доброту, за ваше невероятное терпение, за то, что не отмахнулись от истеричной женщины, когда она просила спасти мальчика. Вы спасли ему жизнь и дали надежду мне.

Когда она произнесла эти слова, я почувствовал это.

Тёплый, густой, почти осязаемый поток, похожий на вливание подогретого золотистого мёда прямо в Сосуд Смерти.

Чистая, дистиллированная эмоция благодарности, преобразованная проклятием в идеальное топливо. Я ощутил, как шкала внутри меня сдвинулась.

Десять процентов. Щедрая плата за пару слов утешения и правильный диагноз мальчику из приюта. Очень выгодный обмен.

— Вам не за что благодарить, Марина Вячеславовна, — произнёс я стандартную формулу врачебной скромности. — Я просто делаю свою работу.

— Нет, — она мягко, но твёрдо покачала головой, глядя мне прямо в глаза. — Вы делаете гораздо больше!

Она была права, но даже не представляла насколько.

Она думала, я дарю ей надежду и спасаю жизни. А на самом деле я питался её самыми светлыми и чистыми чувствами, чтобы поддерживать свою не-жизнь и однажды вернуть себе истинную мощь Повелителя Тёмных Земель.

Следующим на очереди был граф Ливенталь.

Его палата была простой, но безупречно чистой и обставленной сдержанно, но дорого. В удобном кожаном кресле у окна сидел граф, одетый в простой, но качественный домашний костюм.

На столике рядом лежала свежая «Имперская Газета». Он не выглядел больным. Скорее как важный человек, вынужденный на время сменить свой кабинет на эту комнату и крайне этим недовольный.

— А, мой победитель! — он отложил газету, и его уставшее лицо озарила живая, хитрая улыбка. — Входите, доктор. Знаете, я вчера узнал о вашей дуэли с этим… павлином Волконским. Впечатляющая, просто блестящая победа!

— Вы-то откуда узнали? — искренне удивился я. Слухи в клинике распространялись быстро, но я не думал, что они доходят до ВИП-палат терапии.

— Да вся больница только об этом и говорит! — граф от души рассмеялся. — Утренняя медсестра, принёсшая мне лекарства, так красочно всё расписала, что я не удержался. Я даже успел поставить на вас через неё небольшую сумму. Выиграл, кстати. Приятно осознавать, что твоим здоровьем занимается настоящий профессионал, а не надутый выскочка.

Забавно.

Сильные мира сего обожают ставить на победителей. Это позволяет им ассоциировать себя с чужим успехом. Его ставка — это не азарт, а знак.

Он не просто поверил в меня, он публично, пусть и в узком кругу, признал мою силу, поставив на кон свои деньги. Теперь в его глазах я был не просто безымянным лекарем, а «его» лекарем.

Ценным активом.

Я молча открыл планшет и пробежался по записям. Сомов, надо отдать ему должное, действовал быстро и грамотно: назначил бета-блокаторы для урежения ритма, антикоагулянты для профилактики тромбов. Стандартная, но эффективная неотложная терапия.

— Анализы на гормоны щитовидной железы готовы… — вслух зачитал я, не поднимая глаз от карты.

— Да, пришли утром, — граф кивнул на тумбочку, где лежал одинокий бланк. Пациентам их приносили в распечатанном виде.

Я же открыл бланк на планшете.

Цифры не просто говорили — они кричали. Уровень тироксина превышал норму в десятки раз. Его щитовидка работала как ядерный реактор в аварийном режиме, выбрасывая в кровь тонны гормонов и заставляя сердце биться на пределе человеческих возможностей.

— Итак, — я сел в кресло напротив него, создавая атмосферу доверительной, но серьёзной беседы. — Диагноз, который я предполагал, полностью подтвердился. У вас пароксизмальная мерцательная аритмия на фоне тиреотоксикоза. Говоря проще, ваша щитовидная железа, образно говоря, сошла с ума и работает как взбесившийся паровой котёл. Она отравляет ваш организм избытком гормонов, а сердце просто не справляется с такой чудовищной нагрузкой.

— И что же делать, доктор? — в его голосе не было страха, только деловой интерес. Он привык решать проблемы, а не паниковать.

— Неотложное лечение, которое снимет симптомы, Пётр Александрович уже назначил, и весьма грамотно, — сказал я, доставая из кармана свой рабочий планшет. — Теперь нужно устранить первопричину. Я назначаю вам тиреостатики — это препараты, которые химически притормозят вашу щитовидную железу, заставят её сбавить обороты.

Мои пальцы быстро забегали по сенсорному экрану, внося назначения прямо в электронную карту пациента.

— Тирозол, начнём с тридцати миллиграммов в сутки, — произнёс я, нажимая кнопку «подтвердить». — Также переведём вас с инъекций гепарина на таблетированный варфарин, это удобнее. Назначение уже ушло на сестринский пост, через полчаса вам принесут первую дозу.

Я убрал планшет.

Тирозол, варфарин… Простые химические соединения. Но несколько нажатий на экран, и они становились инструментами тонкой настройки его организма.

Я мог замедлить его, ускорить, стабилизировать. Его жизнь, его самочувствие теперь напрямую зависели от нескольких строк кода, отправленных мной в систему.

Любой организм — это биологическая машина. Только у лекарей и некромантов была сила им управлять.

— Эффект наступит не сразу, — продолжал я объяснять. — Примерно через две-три недели вы почувствуете значительное улучшение. Но это единственный способ решить проблему в корне, а не просто латать дыры.

— Что-то ещё? — граф внимательно слушал, впитывая каждое слово.

— Да, — я отложил ручку и посмотрел ему прямо в глаза. — Полный, абсолютный покой. Ваше сиятельство, поймите, сейчас ваше сердце — это натянутая до предела струна. Любой стресс, любое сильное волнение, любые важные переговоры могут спровоцировать новый, возможно, фатальный приступ.

— Легко сказать «полный покой», — мрачно усмехнулся граф. — Моя империя не управляет сама собой.

— Придётся делегировать полномочия, — жёстко ответил я. — Хотя бы на месяц. А также полностью исключить все стимуляторы: крепкий чай, кофе, любой алкоголь. И самое главное…

Я сделал паузу, давая ему время осознать безнадёжность его положения. Подвёл его к краю пропасти, показав, что все эти таблетки и капельницы — лишь временные, хлипкие подпорки.

— И самое главное, — повторил я уже тише. — Мы должны найти вашу дочь. Пока этот источник постоянного, ежедневного стресса не будет устранён, любое лечение останется временной мерой. Ваше сердце, граф, не успокоится, пока не успокоится ваша душа.

Я перестал быть врачом. Я замкнул его физическое выживание на решении его главной эмоциональной проблемы.

Граф резко выпрямился в кресле, его лицо окаменело.

— Да где ж её найдёшь-то?! — в его голосе прорвалось отчаяние, которое он так тщательно скрывал за маской властности. — Сбежала, паршивка! Опозорила весь род! Если б я только знал, где она… Я за одну только информацию о её местонахождении награду назначил — сто тысяч рублей!

Сто тысяч.

Вот она, цена его отчаяния. Он выложил на стол свой главный козырь, признавая своё полное бессилие. Я снова выдержал паузу, позволяя этой сумме повиснуть в стерильной тишине палаты. Теперь мой ход.

— А что, если я скажу, — мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в этой тишине он прогремел как выстрел, — что смогу её найти?

Граф замер.

Он изучал меня долгим, пронзительным взглядом, пытаясь понять, не блефую ли я. Я спокойно выдержал его взгляд. Потом уголки его губ медленно, очень медленно, поползли вверх, и он улыбнулся.

Шах и мат. Партия была сыграна.

— Тогда, доктор Пирогов, — произнёс он, и в его голосе снова зазвучал металл властителя, — эти сто тысяч будут ваши. И моя вечная благодарность в придачу.

— Принято, — холодно и коротко ответил я.

Сто тысяч. Сделка заключена.

Я мысленно поставил галочку напротив этого пункта в своём плане и, чтобы показать, что разговор окончен, вернулся к работе со своим планшетом.

Эмоции — удел слабых. Сильные оперируют фактами и ресурсами. Я начал вносить в электронную карту графа пометки о его состоянии и только что назначенном лечении.

В палате повисла тишина, нарушаемая лишь едва слышным постукиванием моих пальцев по сенсорному экрану.

И вдруг в этой тишине раздался его голос. Тихий, невнятный, как будто он говорил сам с собой:

— Надо же… Ушёл… и даже не попрощался…

Я замер. Что за бред он несёт? Старческая деменция? Побочный эффект от бета-блокаторов? Я медленно поднял голову от планшета.

— Я всё ещё здесь, ваше сиятельство.

Граф медленно повернул голову в мою сторону. На его лице промелькнуло облегчение.

— А, и правда… здесь… — он моргнул раз, другой.

И тут его лицо исказилось.

Облегчение сменилось сначала недоумением, а затем — чистым, животным ужасом. Его глаза расширились, он вцепился в подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев.

— Доктор?.. Что… что с вами? Вы… вы расплываетесь! — его голос дрогнул, срываясь на панический шёпот. — Я вас… я вас плохо вижу!

Паника. Ужас. Идеальный катализатор для нового приступа аритмии. Но симптомы…

— Сбоку… — прохрипел он, поворачивая голову из стороны в сторону. — Сбоку вообще ничего не вижу! Как будто… как будто шоры надели! Чёрная стена!

Внешне я оставался абсолютно спокоен. Но внутри мой мозг переключился в режим форсированной диагностики.

Мир замедлился. Односторонняя потеря поля зрения. Размытость центрального.

Это не сердце. Это не аритмия. Это мозг.

Внезапный, острый приступ.

Эмболия? Тромб, оторвавшийся из трепещущих предсердий, улетел не в лёгкие, а прямиком в мозг? Инсульт? Вариантов было много.

— Доктор! Что со мной?! — забился в панике Ливенталь.

Глава 6

Его паника была идеальным катализатором для новой вспышки аритмии, но симптомы, которые он описывал, вели совершенно в другую сторону.

Не сердце.

Мозг. Тревожный звоночек в моей голове превратился в оглушительный набат.

Интересно. Становится всё интереснее.

— Спокойно, ваше сиятельство, — мой голос прозвучал ровно и властно, разрезая его панические всхлипы. — Не двигайтесь. Дышите глубоко. Давайте проверим.

В то время как он терял контроль над своим телом, я брал этот контроль на себя. Я сел напротив него и поднял указательный палец.

— Ваше сиятельство, закройте левый глаз ладонью и смотрите правым мне прямо на переносицу. Я буду двигать пальцем, а вы скажете, когда его увидите, не отводя взгляда.

Я завёл свою руку далеко в сторону, за пределы его видимости, и начал медленно вести пальцем от периферии к центру.

Сначала сверху.

— Вижу, — сказал он, когда палец был под правильным углом. Снизу — норма. Со стороны носа — норма. А вот сбоку…

Я завёл руку далеко со стороны его правого виска и начал медленно приближать палец к центру. Сорок пять градусов… тридцать… двадцать… Тишина.

Граф напряжённо всматривался вперёд, его зрачки были расширены.

— Вижу! — отчаянно выкрикнул он, когда мой палец был уже почти прямо перед его глазом.

Я повторил тест для другого глаза, попросив его закрыть правый. Результат был идентичным. Чёткое, симметричное выпадение височных, боковых полей зрения с обеих сторон.

Вот оно. Битемпоральная гемианопсия.

Классический, хрестоматийный симптом, который любой студент-третьекурсник видел на картинках в учебнике, но почти никто — вживую.

Причина могла быть только одна — что-то физически сдавливало перекрест зрительных нервов. Прямо в центре его черепа, у основания мозга, росло нечто, что не должно было там находиться.

Физический осмотр дал мне направление. Теперь нужно было заглянуть «под капот» и увидеть всё своими глазами.

Я активировал некро-зрение, чтобы подтвердить свои подозрения. Потоки Живы в теле графа были в целом ровными, но в голове… там была катастрофа. Мутное, тёмное пятно, которое искажало и пережимало энергетические каналы, идущие от глаз.

Но что это было? Опухоль? Киста? Аневризма? И как это связано с его тиреотоксикозом? Я был отличным диагностом, но не ходячей энциклопедией.

Объём информации был слишком велик, чтобы мгновенно проанализировать и связать воедино две настолько разные патологии. Голова гудела от напряжения.

Я знал, где проблема. Но я пока не понимал, что это за проблема. А в медицине разница между «где» и «что» — это разница между жизнью и смертью.

— Что-то… что-то серьёзное, доктор? — граф внимательно следил за моим лицом, пытаясь прочитать в нём свой приговор. Сейчас он был не уверенным в себе, а испуганным мужчиной, чья жизнь оказалась в руках молодого лекаря.

— Мне нужно кое-что проверить, — уклончиво ответил я. Говорить ему правду сейчас было всё равно что подлить масла в огонь его паники. — Не волнуйтесь, я обязательно разберусь в причинах вашего недомогания. А пока продолжайте принимать все назначенные препараты и старайтесь сохранять спокойствие.

— Но… мои глаза… что с ними?! — в его голосе звенела паника. — И голова… раскалывается. Прямо за глазами, вот здесь, — он неосознанно коснулся пальцами переносицы. — Давит, словно тисками сжимает…

Добавились еще симптомы. Интересно.

— Доверьтесь мне, — я шагнул вперёд и положил руку ему на плечо. Этот жест был не жестом сочувствия, а жестом собственника, успокаивающего ценный, но взбунтовавшийся актив. — Я найду причину и устраню её. Обещаю. А сейчас главное – спокойствие. Любое волнение вам вредит.

Я вышел из палаты, оставляя его наедине со страхом и моей туманной надеждой.

Ситуация изменилась кардинально. И изменилась в мою пользу. Раньше у меня был только один рычаг давления на него — его дочь.

Теперь появился второй, куда более мощный — его собственная жизнь, висящая на волоске из-за опухоли в его мозгу.

Я не бежал. Я нёсся.

Паника графа не передалась мне, наоборот — она зажгла во мне холодный, исследовательский огонь. Наконец-то достойная загадка!

Не рутинная сердечная недостаточность, а элегантная, сложная головоломка, состоящая из, казалось бы, взаимоисключающих частей.

Я практически вломился в ординаторскую. К счастью, там был только Костик, который после вчерашней дуэли и своего выигрыша смотрел на меня как на ходячее божество от медицины.

— Доктор Пирогов! — он вскочил со стула, едва не опрокинув стопку журналов. — Чем могу помочь? Анализы срочные? Кофе принести?

— Бумагу и ручку, — бросил я, усаживаясь за стол Сомова. — И твои мозги. Нужно подумать.

Костик с благоговейной готовностью положил передо мной чистый лист и отточенный карандаш.

Я резко разделил его жирной чертой на две колонки. Мой почерк был не каллиграфическим, а быстрым, острым, каждая буква — удар. Я не писал, я препарировал проблему, раскладывая её на составные части.

Колонка 1 (Эндокринология):

Тахикардия, мерцательная аритмия (сердце бьётся как сумасшедшее).

Тремор рук.

Похудение, потливость (организм сжигает себя изнутри).

Тиреотоксикоз (подтверждено анализами, зашкаливающий уровень гормонов).

Колонка 2 (Неврология):

Битемпоральная гемианопсия (выпадение боковых полей зрения).

Головная боль (распирающая, за глазами).

Давление в области переносицы.

Два набора симптомов.

Две разные, казалось бы, вселенные, которые по какому-то дьявольскому капризу сошлись в одном теле. Огонь и лёд. Но я знал — мост между ними должен существовать. Нужно было только найти его.

— Интересная картина, — Костик заглянул через плечо, его голос был полон почтительного любопытства. — Может, это два разных заболевания? Простое совпадение?

— Совпадения — это оправдание для ленивых умов, Костик, — отрезал я, не поднимая головы. — В организме всё связано. Ищи связь.

Я не столько спорил с ним, сколько со своим собственным разумом, используя его как спарринг-партнёра. Он должен был набрасывать стандартные, очевидные теории, а я — отбивать их одну за другой, сужая круг поиска.

— А может, метастазы? — предположил он. — Рак щитовидной железы с метастазами в мозг? Это объяснило бы и то, и другое.

— Нет, — я покачал головой. — Неврология не та. При метастазах в мозг мы бы видели очаговую симптоматику — парез, нарушение речи, а не эту симметричную слепоту на виски. К тому же, анализы на онкомаркеры были чистыми.

— Тогда… может быть, аутоиммунное? — Костик явно старался произвести впечатление. — Системная красная волчанка может давать и эндокринные, и неврологические нарушения.

— Тоже мимо. Волчанка — это грязный, системный пожар. Она оставляет следы везде: характерная сыпь-бабочка на лице, поражение почек, суставов. А здесь — два точных, хирургических удара по двум разным системам.

Я взял со стеллажа толстый, пыльный том «Эндокринологии» и начал лихорадочно листать главы, посвящённые тиреотоксикозу. Все известные причины — Базедова болезнь, токсический зоб — не давали ответа на неврологические симптомы.

Костик тем временем, видя моё замешательство, притащил ещё три справочника.

— А что, если искать не в щитовидке? — вдруг робко сказал он, указывая на мой список. — Все эти симптомы — это следствие. А что, если причина не в ней? Что, если проблема выше? В голове? Есть же центральная регуляция всей эндокринной системы…

Я замер. Рука, державшая страницу, застыла в воздухе.

Выше. Конечно! Я копал не в том месте! Я искал причину в затапливаемом подвале, когда проблема была в прорванной трубе на самом чердаке! Центральная регуляция! Гипофиз! Турецкое седло! Хиазма! Чёрт возьми, Костик!

— Костик, молодец! — твердо сказал я. — Тьма не забудет тебя. Получишь шоколадку, — эта фраза была не похвалой, а констатацией факта, что он, сам того не понимая, дал мне последний недостающий фрагмент. Я отбросил эндокринологию и схватил справочник по неврологии. — Где же это было… где…

И вот она — глава «Опухоли гипофиза».

Схема расположения показывала крошечный гипофиз, уютно устроившийся в костном кармашке, который назывался турецким седлом. А прямо над ним, как натянутый гамак, проходил перекрест зрительных нервов — хиазма. А на следующей странице…

Я пробежал глазами по тексту.

Описание редкой опухоли, которая, разрастаясь, делает две вещи одновременно. Во-первых, она сама начинает вырабатывать гормон, который как кнутом хлещет щитовидную железу, заставляя её отравлять организм. Вторичный тиреотоксикоз. А во-вторых, растя вверх, она физически давит на перекрест зрительных нервов.

Пазл сложился. Каждая деталь встала на своё место с оглушительным щелчком.

— Вот оно! — я хлопнул ладонью по раскрытой странице, заставив Костика подпрыгнуть. — Аденома гипофиза! Она сидит в его голове, вырабатывает ТТГ и заставляет щитовидку работать на износ. И одновременно, разрастаясь, она давит на зрительные нервы сверху, вызывая его «слепоту»!

Костик присвистнул, его глаза округлились от восхищения.

— Красиво. Элегантно. Но как это доказать? — прищурился он.

Аденома гипофиза.

Редчайшая патология. Диагноз, который девяносто девять процентов врачей в этой Империи не поставили бы за всю свою жизнь. Этот диагноз был больше, чем просто медицинский триумф.

— МРТ головного мозга с контрастным усилением, — я уже закрывал книги и собирал бумаги со стола. Охота окончена, пора было разделывать тушу. — Срочно. И мне нужен Сомов. Немедленно.

В палату я вернулся уже совершенно другим человеком. Врачом, точно знающим, с чем он имеет дело. Карта его черепа теперь была ясна мне, как план моей собственной цитадели.

Каждый симптом, каждая жалоба встала на своё место.

Граф сидел в кровати, пытаясь читать газету на вытянутой руке, но я видел, как его взгляд не может сфокусироваться на строчках.

— Ваше сиятельство, — я присел на стул рядом, занимая позицию уверенного контроля. — Я знаю, что с вами происходит.

— Неужели? — он отложил газету, и в его голосе прозвучала смесь страха и надежды. — И что же?

— Говоря простым языком, у вас в голове есть небольшое образование. Оно находится в самом центре мозга и делает две вещи: заставляет вашу щитовидную железу вырабатывать слишком много гормонов и одновременно давит на нервы, идущие от ваших глаз. Отсюда и все проблемы разом: и с сердцем, и с внезапным ухудшением зрения.

Я намеренно упростил до примитивизма. «Небольшое образование» звучало куда менее страшно, чем «опухоль». Это был тактический ход, чтобы не спровоцировать новую волну паники, которая мне сейчас была совершенно не нужна.

Но граф был не из тех, кого можно обмануть эвфемизмами. Он побледнел.

— Опухоль мозга?

— Доброкачественная, — поспешил успокоить я, давая ему соломинку, за которую можно ухватиться. — И мы можем это исправить. Но сначала нужно снять отёк вокруг неё, чтобы защитить ваше зрение. Немедленно.

Не дожидаясь его вопросов, я нажал кнопку вызова медсестры на панели у кровати, одновременно доставая свой планшет. Через полминуты в палату почти бесшумно вошла дежурная сестра.

— Слушаю, доктор, — она посмотрела на меня с ожиданием.

— Графу Ливенталю. Срочно. Дексаметазон, восемь миллиграммов, внутривенно струйно. Затем подготовьте систему для капельницы. Назначения я сейчас внесу в систему, — произнёс я, не отрывая взгляда от экрана планшета.

Молодая медсестра удивлённо подняла на меня брови. Она привыкла, что назначения для ВИП-пациентов делает лично Сомов, а не какой-то ординатор.

— Ещё назначения для графа? Но ведь Пётр Александрович…

— Срочно, — перебил я, мой голос был холодным и не терпящим возражений. — Каждая минута на счету.

Я видел её удивление. Правила, протоколы, иерархия… Всё это не имело никакого значения, когда речь шла о времени.

А время было ресурсом, который я не мог позволить себе тратить на препирательства с младшим медперсоналом. Она кивнула и, не смея больше спорить, побежала в процедурную.

Я быстро внёс назначения в электронную карту. Убрав планшет, я снова повернулся к графу. Он всё так же сидел, вцепившись в подлокотники, и смотрел на меня с отчаянной надеждой.

— Сейчас вам сделают укол, — сказал я спокойным, размеренным тоном. — Он снимет давление в голове и прояснит зрение. Вам станет легче, обещаю. Я же тем временем соберу консилиум, и мы решим, что делать дальше. Главное — никакого волнения. Вы под моим личным контролем.

Он молча, с трудом кивнул. Слово «контроль», кажется, подействовало на него куда лучше, чем любые пустые утешения. Аристократы понимают язык власти.

Только после этого я вышел из палаты, оставляя его в руках медсестры. Теперь можно было переходить к следующему этапу — штурму административной машины в лице заведующего терапией.

Кабинет Сомова находился в конце коридора. Я постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл.

— Пирогов? — заведующий поднял голову от бумаг. — Что-то срочное?

— Пётр Александрович, у графа Ливенталя аденома гипофиза, — с серьезным лицом сказал я, не тратя времени на предисловия. — Вероятнее всего, ТТГ-секретирующая, с компрессией хиазмы. Мне нужна экстренная МРТ головного мозга с прицельным сканированием турецкого седла.

Сомов медленно отложил ручку. Его лицо выражало сначала рутинное недовольство тем, что его отвлекли, а затем — чистое недоумение.

— С чего вы взяли? Аденома гипофиза? Пирогов, это одна из редчайших патологий…

Я молча положил перед ним лист бумаги, на котором были выписаны две колонки симптомов, и провёл пальцем по линии, соединяющей их.

— Тиреотоксикоз неясного генеза плюс классическая битемпоральная гемианопсия. Что ещё это может быть?

Сомов не мигая изучал мои каракули.

— Я уже начал противоотёчную терапию дексаметазоном, — добавил я, нанося финальный удар. — Но нам нужно увидеть точные размеры и локализацию опухоли. Чтобы понимать, с чем мы имеем дело.

Сомов молча изучал мои записи. Я видел, как на его лице недоумение сменяется изумлением, а затем — шоком и профессиональным восхищением. Он понимал, какую интеллектуальную работу я проделал за последние пару часов.

— Это… блестящая диагностика, — наконец произнёс он, поднимая на меня взгляд, в котором больше не было снисхождения. — Просто блестящая. Хорошо. Я лично позвоню в радиологическое отделение. Они сделают МРТ в течение часа. Вне очереди.

— Спасибо, — я коротко кивнул и развернулся к выходу.

— Пирогов, — окликнул меня Сомов, когда я уже был в дверях. — Если вы правы… это будет диагноз года.

«Диагноз года»… Как мелко.

Он видит в этом публикацию в «Имперском медицинском вестнике» и новую строчку в резюме. А я вижу впереди совсем другое.

Операция на мозге у не самого последнего человека в Империи.

Нет, диагноз — это самое простое.

Если я прав, то я только что открыл ящик Пандоры. И это было восхитительно.

Кабинет лучевой диагностики встретил нас приглушённым светом и мерным, низким гулом работающей аппаратуры. Воздух был холодным и пах озоном.

Это был храм современной медицины, святилище, где безжалостные технологии позволяли заглянуть в самые сокровенные тайны человеческого тела, вытаскивая на свет любую аномалию.

Мизансцена была выстроена идеально.

Граф, бледный и осунувшийся после введения контрастного вещества, сидел в кресле-каталке, укутанный в больничный плед.

Когда его положили внутрь аппарата, он больше не был хозяином жизни, а лишь хрупким пациентом, ожидающим приговора.

Сомов стоял за спиной радиолога, напряжённо вглядываясь в экран — поза начальника, который контролирует процесс, но чей исход зависит не от него.

Радиолог, жрец этого храма, со спокойным лицом управлял машиной.

А я стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. В позе отстранённого наблюдателя.

Я не нервничал. Не суетился. Просто ждал визуального подтверждения того, что уже знал.

На огромном мониторе начали появляться изображения. Слой за слоем, срез за срезом томограф проникал вглубь черепа графа, выстраивая детальную карту его мозга.

Сначала — неясные тени, серое и белое вещество. Напряжение в комнате нарастало, становилось почти физически ощутимым.

— Вот, — наконец произнёс радиолог, указывая курсором на центр экрана. Он сделал паузу, словно сам был удивлён тому, что увидел. — Турецкое седло. И в нём…

На срезе чётко визуализировалось белое, почти светящееся на тёмном фоне образование. Хищная, уродливая жемчужина, распустившаяся в самом сердце его мозга.

Аденома гипофиза размером около двух сантиметров. Она не просто сидела в своём костном гнезде, она уже выходила за его пределы, поднимаясь вверх и заметно деформируя тонкую пластинку перекреста зрительных нервов.

Молчание в кабинете стало оглушительным. Мерное гудение томографа, казалось, заполнило всё пространство. Никто не дышал. Все смотрели на экран, на это неопровержимое, уродливое доказательство.

— Невероятно, — прошептал Сомов, первым нарушив тишину. Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. — Вы увидели это… без томографа. По косвенным признакам, по одной только логике вычислили опухоль в центре мозга.

Он смотрел на меня, и в его взгляде я видел не просто уважение или профессиональное восхищение.

Я видел страх. Страх перед интеллектом, который он не мог понять и, следовательно, не мог контролировать. С этого момента я перестал быть для него просто ценным, гениальным сотрудником.

Я стал опасным, непредсказуемым союзником.

Я молчал. Кричать «я же говорил» — удел истеричек и базарных торговок. Мой триумф был в этой тишине. В его потрясённом взгляде. В неопровержимом изображении на экране.

Подтверждение было получено. Этого было более чем достаточно.

Когда Ливенталя вытащили из аппарата, вернули в каталку и показали опухоль, он едва слышно икнул.

Граф перевёл взгляд с экрана на меня. Он смотрел на изображение своего «врага» со странной смесью ужаса и… облегчения. Неопределённость закончилась. Враг обрёл имя и форму. Теперь он знал, с чем бороться.

— Значит, теперь вы знаете, что со мной, — его голос был слабым, но твёрдым. — Это… это можно вылечить?

Все его деньги, вся его власть в этот момент были бессильны. Он полностью, без остатка, зависел от моего ответа.

— Можно, — кивнул я. Мой голос прозвучал спокойно, уверенно и окончательно. Как приговор, но со знаком плюс. — Это операбельная опухоль. После её удаления все симптомы, и с сердцем, и со зрением, должны полностью исчезнуть.

Я видел, как изменилось его лицо.

Как вернулся цвет на бледные щёки, как расслабились сведённые напряжением плечи. В этот момент он готов был отдать мне всё. Не только сто тысяч за дочь.

Потому что я только что подарил ему то, что он не мог купить ни за какие деньги — надежду. А вместе с ней — и его жизнь.

В этот момент он перестал быть моим пациентом. Он стал моим будущим должником.

Осталось только удалить эту опухоль.

Первым делом я повернулся к Сомову.

— Пётр Александрович, мне нужен срочный консилиум. Вы, я и заведующий хирургией Краснов. Обсудить тактику лечения графа Ливенталя.

— Конечно, — кивнул Сомов, уже привыкший к моему стилю работы. — Но нас двоих будет достаточно. Я сам все обсужу с Красновым.

Он ушёл, а я повёз Ливенталя обратно в палату. Решил это сделать самостоятельно.

Граф сидел в кресле, и страх в его глазах сменился почти детским, доверчивым ожиданием.

— Доктор, я… я вам так благодарен… — начал он. — Всё, что вы скажете… я готов.

— Я знаю, ваше сиятельство, — прервал я его. — Сейчас главное — спокойствие. Мы найдём лучшего нейрохирурга в Империи. Я лично прослежу за этим. А теперь отдыхайте.

Я говорил с ним с той абсолютной уверенностью, с которой полководец обещает победу своим солдатам перед решающей битвой. Для него это было утешение. Для меня — постановка новой боевой задачи.

Доставив графа, я пошёл в кабинет Сомова.

Атмосфера там резко изменилась.

Я ожидал увидеть облегчение, может быть, даже тихое восхищение после подтверждения диагноза. Но вместо этого меня встретила тишина, густая и тяжёлая, как могильная плита.

Заведующий сидел за столом, обхватив голову руками, и смотрел на светящиеся на негатоскопе снимки МРТ. Они висели, как рентген призрака, как неопровержимая улика в деле, у которого не могло быть счастливого конца.

— Что ж, Пирогов, — начал он, не поднимая головы. Его голос был глухим и усталым. — Ваш диагноз подтвердился с пугающей точностью. Я снимаю перед вами шляпу. Но боюсь, наша радость была преждевременна.

— В чём дело? — я сел на стул напротив, чувствуя, как холодный огонь азарта в моей груди сменяется ледяным предчувствием. — Опухоль доброкачественная. Локализована. Операбельная. В чём проблема?

Сомов тяжело вздохнул и ткнул пальцем в один из снимков.

— Проблема в деталях, Пирогов. Всегда в деталях. Посмотрите внимательнее.

Я подошёл ближе.

И тут я увидел. Увидел то, на что не обратил внимания в кабинете МРТ. Уродливые, похожие на щупальца отростки, которые уходили от основного, чётко очерченного тела опухоли в сторону… в кавернозный синус.

Дьявольское сплетение артерий и нервов.

Внутренняя сонная артерия, несущая кровь к мозгу.

Глазодвигательный, отводящий, блоковый нервы — всё то, что управляло движением глаз. Одно неверное движение скальпеля в этой зоне, один задетый сосуд — и мозг графа превратится в кровавую кашу.

Сомов был прав. Это была не просто операция. Это была попытка разминировать бомбу с часовым механизмом, которая уже вросла в стенки порохового склада.

— Но в «Белом Покрове» есть нейрохирурги, — возразил я.

— Есть, — кивнул Сомов. — Хорошие хирурги. Для стандартных операций. Они могут удалить грыжу или клипировать аневризму. Но это? — он покачал головой. — Одно неверное движение — и граф либо умрёт от кровотечения прямо на столе, либо навсегда останется «овощем» с парализованными глазами. Наши на такое не возьмутся. Никто не поставит на кон свою лицензию и свободу.

— Тогда нужно искать того, кто возьмётся. В Империи должны быть такие специалисты.

— Такой человек есть, — Сомов откинулся в кресле, его взгляд был устремлён в потолок. — Один. Профессор Абросимов. Лучший нейрохирург страны, возможно, и всей Европы. Он оперирует то, за что другие не берутся в принципе. Его называют «золотыми руками Империи». Только он сможет провести такую операцию.

Надежда, яркая и острая, на мгновение пронзила пелену безнадёжности.

— Так в чём проблема? — развел руками я. — Деньги? Связи? Граф Ливенталь оплатит любой счёт, он подключит все свои ресурсы, чтобы попасть к нему!

Сомов поджал губы.

— Я уже связался с ним, Пирогов. Пока вы отвозили графа, я позвонил его личному ассистенту. Знаете, что мне ответили? Запись на плановые операции к Абросимову — на полгода вперёд. На экстренные — живая очередь из пациентов.

— Но это же граф Ливенталь, — нахмурился я. — Нужно найти «окно»!

— Нужно, — кивнул Сомов. — Его ассистент, сжалившись, сказал, что самое раннее «окно», если кто-то умрёт или откажется от операции в последний момент, может появиться через три недели. Но скорее всего — через месяц.

— Не подходит, — мотнул головой я. — К тому времени Ливенталь умрет.

Глава 7

— Вы правы, — кивнул мне Сомов. — Через две недели нам уже некого будет оперировать. Судя по скорости компрессии зрительных нервов и той нестабильности сердечного ритма, которую даёт тиреотоксикоз, граф просто не доживёт до этого «окна».

Слова повисли в воздухе.

Я нашёл его болезнь, дал ей имя, увидел её насквозь. Держал в руках карту спасения графа, но все дороги на ней вели в пропасть.

Проклятье, которое заставляло меня спасать жизни, издевательски смеялось мне в лицо. Оно дало мне знание, но отняло возможность. Изощрённая в своей жестокости ирония. Впрочем, как и всегда.

Нет.

Я смотрел на поникшего Сомова, на светящийся снимок, на свой собственный поставленный диагноз.

НЕТ.

Обречён — это слово для смертных. А я не из их числа. Должен быть выход. Всегда есть выход.

Нужно просто перестать играть по их правилам.

Идея пришла не как результат логических построений. Она вспыхнула в сознании, как молния в грозу — ослепительная, дерзкая и абсолютно безумная. План, который нарушал все мыслимые правила, этические нормы и, возможно, законы. План, который мог сработать.

Если очередь к хирургу нельзя обойти, значит, нужно сделать так, чтобы хирург сам пришёл к нам. Но как заставить легенду медицины обратить внимание на рядового, пусть и очень богатого пациента?

Есть несколько способов.

— Я что-нибудь придумаю, — сказал я, поднимаясь со стула. Мой голос прозвучал ровно и спокойно, контрастируя с тяжёлой атмосферой безнадёжности, царившей в кабинете.

Сомов удивлённо приподнял бровь, отрывая взгляд от снимков.

— Придумаете? Пирогов, это не та ситуация, где можно что-то «придумать». Это не очередь в булочную, которую можно обойти с чёрного хода! Это стена! Вы не можете «придумать», как её обойти! Абросимов — единственный шанс графа.

— Именно поэтому я и собираюсь действовать, — ответил я, направляясь к двери. — Дайте мне время.

Я вышел из кабинета, оставляя Сомова наедине с его безнадёжностью. Он будет пытаться действовать по правилам, звонить, просить, умолять. Пустая трата времени. Я же пойду другим путём.

У каждого человека, даже у легенды, есть слабое место. Ахиллесова пята. И ключ к сердцу великого хирурга — это не деньги и не мольбы. Ключ к его сердцу — это его призраки.

Я развернулся и, не теряя ни минуты, направился обратно в палату к Ливенталю. Разговор с Сомовым закончился. Теперь начиналась моя игра, и первый ход в ней был за графом.

Граф Ливенталь встретил меня мрачным, тяжёлым взглядом человека, который уже смирился с участью, ожидая приговора. Он сидел в кровати, но поза его была не властной, а сдавленной и поникшей. Король на эшафоте.

— Ну что, доктор? — его голос был хриплым. — Каков вердикт?

Я молча присел на стул рядом с его кроватью, создавая официальную, почти протокольную дистанцию.

— Вам нужна операция. Срочная, — начал я, излагая факты без сочувствия. — Есть только один хирург в этой Империи, способный её провести с приемлемым шансом на успех. Легенда нейрохирургии, профессор Абросимов.

В глазах графа на мгновение вспыхнула надежда.

— Но есть проблема, — продолжил я, тут же гася этот огонёк. — У профессора Абросимова запись на плановые операции расписана на полгода вперёд. А экстренные случаи он берёт в порядке живой очереди. И эта очередь состоит из людей, которым нужна помощь в ближайшие часы, а не недели. Ближайшее «окно» – через месяц. А у вас в запасе – всего две недели.

— Месяц? — граф побледнел, его губы дрогнули. — Вы хотите сказать, мне нужно ждать месяц? Но вы же говорили…

— Что, по моим прогнозам, у нас есть максимум две недели, — закончил я за него, холодно и неотвратимо, как тиканье часов. — Именно так.

Ливенталь откинулся на подушки и закрыл глаза. Из его груди вырвался звук, похожий на горький, беззвучный смех.

— Меня кто-то проклял. Точно вам говорю. Иначе как это объяснить? Сначала дочь сбежала, потом эта опухоль, теперь это… Словно сама судьба ополчилась против меня.

Да что ты знаешь о настоящих проклятьях?

Для него это просто фигура речи, красивое слово для описания полосы неудач. Для меня же — ежедневная, физическая реальность, выжигающая мой сосуд изнутри.

Он жалуется на судьбу. Я же научился ломать её через колено.

— Всё дело в нервах, ваше сиятельство, — сказал я вслух единственную правду, которую он был способен сейчас воспринять. — Стресс запускает в организме каскад разрушительных реакций. Одна проблема тянет за собой другую.

— К чёрту нервы! — граф резко сел в кресле, его глаза вспыхнули яростью. Это была агония его старого «я», привыкшего решать проблемы силой. — Я не буду ждать! Я прикажу своим людям найти этого Абросимова! Его привезут сюда! Сегодня же! Пусть в кандалах, под дулом пистолета, но он, клянусь всеми богами, сделает эту операцию!

Я оставался абсолютно спокойным. Моё ледяное самообладание на фоне его ярости было лучшей демонстрацией силы.

— Что за варварские методы, ваше сиятельство? — я покачал головой. — Вы мыслите как полководец на поле боя, но здесь — больница. Представьте на секунду: руки хирурга, которого только что унизили, избили и притащили силой. Руки, которые держат скальпель в миллиметре от вашей сонной артерии. Вы действительно хотите, чтобы в этот момент они дрогнули от злости? Или от страха? Одна случайная ошибка, один неверный надрез — и меня можно будет поздравить с открытием собственного кладбища. Уверен, ваши наследники не будут этому счастливы.

Мои слова подействовали как ушат ледяной воды. Ярость в глазах графа медленно угасла, сменившись сначала пониманием, а затем — холодным ужасом от осознания собственного бессилия.

Он сдулся. Сгорбился в кровати, превратившись из разъярённого льва в беспомощного старика. Он понял, что его главный инструмент — грубая сила — здесь абсолютно бесполезен.

Он долго молчал, глядя в пол.

— Тогда что вы предлагаете? — его голос был тихим и безнадёжным. Он сдался.

— Действовать элегантнее, — сказал я, вставая. — Не силой, а умом. И вы мне в этом поможете.

— Я? — он удивлённо моргнул, поднимая на меня глаза. — Но как? Я же… я ничего не могу.

— Вы — можете, — я позволил себе загадочную, почти хищную улыбку игрока, который видит на доске выигрышную комбинацию, незаметную для остальных. — Просто доверьтесь мне.

И я рассказал ему детали нашего маленького плана. Те, которые касались его части, разумеется.

Граф слушал молча, и с каждым моим словом отчаяние в его глазах сменялось азартным блеском игрока, которому предложили поставить всё на одну, но очень перспективную карту.

Он согласился без колебаний. Он не просто дал мне карт-бланш, он предоставил в моё распоряжение свои ресурсы и людей для сбора информации.

Получив его одобрение, я мог наконец вернуться к своим прямым обязанностям. В тот вечер, спустившись в морг, я чувствовал себя превосходно.

Морг встретил меня привычной прохладой и запахом формалина. Здесь, внизу, в царстве тишины и холодной стали, всё было честно. Мёртвые не лгали, не плели интриг и не страдали от разочарований. Они просто были. Идеальная компания.

Доктор Мёртвый сидел за своим столом, ссутулившись над очередной стопкой бесконечных протоколов вскрытий.

— О, блудный сын вернулся в родные пенаты, — он поднял голову, и в его уставших глазах мелькнула искорка едкой иронии. — Я уж думал, вы окончательно променяли наших тихих и покладистых клиентов на своих шумных и капризных аристократов наверху. На сегодня работы уже нет. Надеюсь, вы хоть завтра поработаете?

— Собственно, об этом и хотел поговорить, — я присел на стул напротив, чувствуя себя немного не в своей тарелке. — Завтра меня тоже скорее всего не будет.

Патологоанатом с тихим стуком отложил ручку и сложил руки на груди, впиваясь в меня своим тяжёлым взглядом.

— Пирогов, это уже переходит все границы. У вас есть обязанности! Трупы не вскрывают себя сами, знаете ли!

— Понимаю и искренне сожалею, — развёл я руками. — Но у меня критическая ситуация с очень важным пациентом.

А ещё я терял нечто большее, чем просто рабочие часы.

Каждый день без скальпеля в руке, без холодного, честного прикосновения к мёртвой плоти — это был день стагнации. Мои некромантские силы, едва начавшие пробуждаться в этом теле, снова засыпали без привычной подпитки. Я спасал живых, но при этом терял связь с мёртвыми. Терял самого себя.

— Ладно, — тяжело вздохнул доктор Мёртвый. — Вижу, у вас там наверху настоящая война, а не лечение. Но это последний раз, Пирогов. Послезавтра жду вас здесь. С удвоенным рвением и готовностью наверстать упущенное.

Выйдя из больницы, я направился к метро привычным маршрутом. Сумерки опускались на город, зажигались газовые фонари. На углу Садовой, у самого бордюра, моё внимание привлёк маленький, серый комок.

Мёртвый голубь.

Я огляделся — улица была почти пуста, редкие прохожие спешили по своим делам, не глядя под ноги.

Идеальный момент. Я присел на корточки, делая вид, что поправляю шнурок, и осторожно положил руку на ещё тёплое тельце. Нюхль, невидимый на моём плече, заинтересованно свесился вниз, предвкушая маленькое чудо.

Сосредоточился, потянулся к тому тёмному, холодному источнику силы внутри, который и был моей сутью. Я направил в крошечное тело всю доступную мне толику тёмной энергии.

Ничего.

Абсолютно ничего. Даже малейшей искры, даже подрагивания пёрышка. Сосуд был пуст. Я был похож на великого мага, который забыл все свои заклинания. На воина, потерявшего свой меч.

Я почувствовал, как Нюхль на плече разочарованно пискнул и отвернулся. Его печаль была почти осязаемой. Он тоже чувствовал эту пустоту. Мы оба были отрезаны от источника нашей истинной силы.

Чёрт. Я спас от смерти графа, поставив диагноз, который не смогли бы поставить лучшие умы столицы, но не мог поднять даже паршивого голубя. Проклятье работало безупречно, превращая меня в целителя и отбирая силу повелителя.

Всё-таки работу в морге пропускать нельзя. Это не просто работа. Это моя тренировочная площадка. Мой алтарь.

В вагоне метро, под мерный стук колёс, я смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Напротив сидели уставшие, безликие люди, погружённые в свои мелкие заботы.

Моя одержимость спасением графа Ливенталя была абсолютно логична. Это не было проявлением сочувствия или врачебного долга. Это была многоходовая инвестиция, ради которой стоило временно пожертвовать прогрессом в некромантии.

Дело было не в Живе. Десять, двадцать, даже сто процентов, которые я мог бы получить с него — это лишь тактическая выгода, одна заправка топливного бака. Я же играл вдолгую.

Граф Ливенталь, обязанный мне жизнью — это не просто разовый источник благодарности. Это пожизненный абонемент на неё.

Это доступ к его ресурсам, к его связям в высшем свете, к его архивам. Это невидимый щит, который прикроет меня от Морозова и ему подобных. Один спасённый и вечно благодарный аристократ такого ранга стоит сотни вылеченных простолюдинов, которые забудут моё имя через неделю.

Это была не медицина. Это была политика.

Прагматично? Безусловно. Цинично? Абсолютно.

Но именно так выживают и строят империи. И неважно, в каком мире.

С этими мыслями я доехал до своей станции и поднялся в квартиру. Холодный стратегический расчёт уступил место бытовым реалиям, которые, впрочем, требовали не меньшего внимания.

Ужин прошёл в непривычной, гнетущей тишине. Аглая лениво ковыряла вилкой в тарелке с великолепным жарким, демонстративно вздыхая.

Костомар, обычно являвшийся центром любого кухонного действа, сгорбившись, сидел в углу, изредка произнося своё коронное «я ем грунт» с такой вселенской тоской, что даже мне, существу, лишённому большинства эмоций, хотелось его пожалеть.

— Что случилось? — спросил я, откладывая приборы. Этот молчаливый саботаж начинал действовать на нервы.

— Я чувствую себя намного лучше, — Аглая наконец подняла на меня глаза, и в них больше не было страха, только упрямство. — И я хочу уже выйти отсюда. Не поймите неправильно, Святослав, вы спасли меня, и здесь… весело. Но всё же это клетка.

— Я ем грунт, — подтвердил Костомар самым печальным тоном, на который были способны его костяные связки.

Хотя он всего лишь играл свою роль.

Она начала давить. Её терпение было на исходе. Ещё пара дней, и она снова попытается сбежать, но на этот раз — от меня. Нужно было ускоряться. Проблема Ливенталя и проблема Аглаи сплелись в один тугой узел. Развязав один, я развяжу и второй.

Я выдержал паузу, давая прочувствовать всю глубину ее заточения. А затем ответил — не как сочувствующий друг, а как старший брат, излагающий план.

— Ваше нетерпение понятно, — сказал я, глядя прямо на Аглаю. — Но любой необдуманный шаг сейчас — это катастрофа. План по вашему безопасному выходу из этой ситуации уже есть. Но он, как хороший хирургический инструмент, требует точной настройки. Сначала я должен решить одну критически важную проблему во внешнем мире. Как только я её решу, мы немедленно приступим к реализации второй части плана — вашей. Потерпите ещё немного. Свобода уже близка, но спешка может её от вас оттолкнуть навсегда.

Мои слова подействовали. В глазах Аглаи упрямство сменилось задумчивостью, а затем — робкой надеждой. Она ничего не ответила, но слегка кивнула, принимая мои условия. Она поняла, что я не просто держу её здесь, а работаю над решением.

— Я ем грунт! — с внезапным оптимизмом произнёс Костомар, выпрямляясь во весь свой двухметровый рост. В его интонации отчётливо слышалось: «Вот это другой разговор!»

Кажется, он уже переигрывает. Впрочем, неважно. Пусть развлекается.

Следующим утром, сразу после планёрки я, проигнорировав попытку Вари завязать со мной разговор, направился прямиком в палату к Ливенталю. Он не лежал в кровати, а уже сидел в кресле-каталке, одетый, с пухлой папкой из тёмно-синей кожи с тиснёным гербом его рода на коленях. Он был человеком дела.

— Мои люди проработали всю ночь, — он протянул мне папку, когда я вошёл. — Всё, что удалось нарыть на профессора Абросимова. Каждая сплетня, каждый слух, каждый официальный документ.

Я сел напротив и углубился в чтение.

Биография гения. Блестящая карьера, сотни спасённых жизней, патенты на революционные хирургические инструменты, международное признание…

Сплошная стена из достижений. Неприступная крепость. Но я знал — у каждой крепости есть потайной ход или, на худой конец, трещина в стене. Я листал дальше, пропуская хвалебные оды и благодарственные письма от спасённых аристократов…

И вот оно. Одна страничка, отпечатанная из полицейского архива, выбивающаяся из общего хора. Тёмное пятно на сияющей репутации.

«Селиверстова Анастасия Игоревна, 28 лет. Диагноз: гигантская аневризма базилярной артерии. Исход: летальный, интраоперационное кровотечение. Дата: три года назад».

Вот она. Трещина.

— Я могу приказать своим людям его обработать, — предложил Ливенталь, видя, что я остановился на этой странице. — Запугать, подкупить его ассистентов, найти компромат на семью. Он будет сговорчивее.

— Опять вы со своим бандитизмом, — я устало покачал головой, закрывая папку. — Ваше сиятельство, нам не нужен напуганный хирург. Нам нужен мотивированный хирург. Хирург, который захочет сделать эту операцию лучше, чем любую другую в своей жизни, чтобы доказать что-то всему миру и, в первую очередь, самому себе. А для этого требуется более тонкий подход.

— Хорошо, — граф откинулся на подушки, впервые полностью доверяя мне не только своё тело, но и свою стратегию. — Действуйте.

Вернувшись в ординаторскую, я набрал номер частной клиники, где Абросимов, судя по документам, успешно оперировал вот уже несколько десятков лет. После десяти минут ожидания под звуки усыпляющей классической музыки трубку взяла секретарша.

— Профессор Абросимов предельно занят, — отчеканил металлический, безразличный голос заученную фразу. — Запись на консультацию только через полгода.

— Я понимаю, — ответил я максимально вежливо. — Я не по поводу консультации. Мне нужна одна минута его личного времени. У меня есть информация, которая касается его напрямую. Чрезвычайно важная и строго конфиденциальная.

Я сделал паузу, давая ей возможность осознать вес сказанного.

— Назовите вашу фамилию и организацию, — тон секретарши не изменился, но сам вопрос уже был маленькой победой. Она колебалась.

— Доктор Пирогов. Клиника «Белый Покров». Передайте профессору, что речь идёт о деле Анастасии Селиверстовой.

На том конце провода повисла долгая, звенящая тишина. Я слышал только её дыхание.

— Профессор не принимает, — наконец сказала она, но в её голосе уже не было металлической уверенности. — Оставьте свой номер. Если появится возможность, с вами свяжутся.

И повесила трубку.

Бесполезно. Она ничего ему не скажет.

Система, которую он выстроил вокруг себя, работала безупречно. Я набрал его личный номер, указанный в досье. Длинные, безнадёжные гудки. Логично — он скорее всего в операционной.

Что ж. Если гора не идёт к Магомету, значит, Магомет сам наденет белый халат и пойдёт к этой чёртовой горе.

Ждать вечера? Это не наш метод.

Он закончит оперировать и уедет. Или его увезут. Такие люди не ходят по улицам без охраны. Мой единственный шанс застать его — это прорваться в его святая святых. В его клинику. Прямо сейчас.

Частная клиника «Асклепий» встретила меня агрессивной, кричащей роскошью. Мраморные полы были отполированы до зеркального блеска, с потолка свисали хрустальные люстры размером с небольшое дерево, а на стенах в тяжёлых золочёных рамах висели безвкусные, но очевидно дорогие картины.

В воздухе пахло не лекарствами, а деньгами и антисептиком. Это была не больница, а пятизвёздочный отель для больных тел.

— К профессору Абросимову, — сказал я девушке на ресепшене, которая выглядела как модель с обложки модного журнала.

— У вас назначено? — она окинула меня быстрым, сканирующим взглядом, оценивая стоимость моего костюма, пальто и ботинок.

— Нет, но у меня экстренный случай…

— Тогда никак, — отрезала она, и её милая улыбка не изменилась ни на йоту. — Профессор не принимает без предварительной записи. Вы можете оставить заявку, и наш менеджер свяжется с вами в течение полугода.

Она была жрицей расписания, цербером у врат Олимпа. И её вердикт был окончательным. Я отошёл в сторону, делая вид, что изучаю очередное живописное убожество на стене.

— Нюхль. План Б. Фаза первая: рекогносцировка. Найти цель. Профессор Абросимов. Без шума, — мысленно приказал я.

Костяная ящерица, невидимая на моём плече, радостно цокнула и тут же растворилась в тенях под мраморным полом.

Я ждал. Прошла минута. Вторая. И тут из коридора справа донёсся оглушительный грохот упавшей металлической каталки и пронзительный женский визг.

— Мышь! Там гигантская мышь! — молоденькая медсестра выбежала из процедурной, её лицо было белым от ужаса.

Поднялась суета. Охранники, медсёстры, даже пара пациентов в дорогих халатах с любопытством выглянули из своих палат.

— Я сказал — без шума! — мысленно прорычал я.

Нюхль высунулся с потолка лифта и, материализовавшись, показал мне язык. Этот маленький монстр определённо научился сарказму у Костомара.

Он не просто выполнил приказ, он устроил представление. Но цели своей он достиг.

Через пять минут, когда паника улеглась, в моей голове сформировалась чёткая ментальная картина: второй этаж, дальний конец коридора, операционный блок, операционная номер три.

— Нюхль. Фаза вторая: выманить цель. Система вентиляции в операционном блоке. Небольшой, обратимый сбой. Что-то, что потребует личного внимания главного хирурга, но не навредит пациенту.

Я занял позицию у лестницы, ведущей со второго этажа. Через десять минут наверху послышались встревоженные голоса, и по лестнице начал спускаться высокий седовласый мужчина в синем хирургическом костюме.

Высокий, с осанкой полководца и холодными, серыми глазами человека, который видел смерть сотни раз и не был ею впечатлён. Аура абсолютной, непререкаемой власти. Это была моя цель.

Абросимов.

Я шагнул ему наперерез.

— Профессор Абросимов? Мне нужно с вами поговорить. Это займёт не больше пяти минут.

Он окинул меня таким холодным, отстранённым взглядом, будто я был предметом мебели.

— Молодой человек, у меня через пятнадцать минут сложнейшая операция. Если вы хотите консультацию — в регистратуру. Только по записи.

Он развернулся, чтобы уйти, стирая меня из своего поля зрения. Я дал ему сделать два шага. Ровно столько, чтобы он почувствовал себя в безопасности. А потом вонзил ему в спину имя его главного призрака.

— Пациентка Селиверстова! Это не вы её убили!

Мой голос не был громким, но в почти пустом холле он прозвучал как удар скальпеля.

Он не просто замер. Он окаменел.

Плечи напряглись, спина выпрямилась, как стальной стержень. Профессиональная маска безразличия не просто треснула — она на миг рассыпалась в пыль, обнажив старую, незажившую рану.

Он медленно повернулся. Цвет ушёл с его лица, оставив пергаментную бледность.

— Что вы сказали? — его голос был тихим, но в нём звенел металл.

— Вы её не убили, — я сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Вы думали, что это была ваша ошибка. Весь мир так думал. Что вы допустили ошибку во время операции три года назад. Но это не так. И я могу это доказать. Хотите узнать правду?

В коридоре повисла оглушительная тишина. Где-то вдалеке противно пищал чей-то телефон, но Абросимов его не слышал. Он смотрел на меня так, словно я был призраком из его прошлого, пришедшим за расплатой.

— Кто вы такой? — наконец спросил он.

— Тот, кто знает, что на самом деле произошло с Анастасией Селиверстовой. И тот, кто может дать вам шанс на искупление, спасая другую, не менее важную жизнь.

Глава 8

— Что вы знаете о той операции? — голос Абросимова был тих, но в нём слышалась сталь. Он был похож на следователя, начинающего допрос.

Я выдержал паузу, чтобы показать ему свой серьезный настрой. Нужно было выдать достаточно информации, чтобы зацепить его, но не всё сразу. Это была не беседа, это была рыбалка.

— Анастасия Селиверстова. Талантливая молодая скрипачка, двадцать восемь лет. Национальное достояние, гордость страны, — начал я, рисуя картину не медицинского случая, а человеческой трагедии. Я знал, что это ударит больнее. — Поступила к вам с жалобами на серию микроинсультов. У неё немела левая рука — критично для скрипачки. Были приступы головокружения.

— Дела давно минувших дней, — Абросимов махнул рукой, его лицо снова стало непроницаемой маской. Он развернулся, чтобы уйти. Это была его защита — обесценить, закрыть тему.

— На ангиографии вы увидели стеноз! — крикнул я ему в спину. Голос прозвучал резко в гулкой тишине холла. Это был уже не намёк, а конкретный факт из закрытого протокола. — Критическое сужение правой внутренней сонной артерии в том месте, где она входит в череп! Кровоток в правом полушарии её мозга был еле-еле!

Абросимов замер. Его спина напряглась, как натянутая струна. Он не повернулся, но я знал, что он слушает каждое моё слово.

— Диагноз был очевиден, — продолжил я уже спокойнее, подходя на пару шагов ближе. — Атеросклероз сосудов головного мозга у молодой пациентки. Редко, но бывает.

Я не закончил. Ему не нужно было напоминать об исходе.

— …Но это не так, — я сделал финальный, решающий ход. — Это не был атеросклероз. Ваш диагноз был ошибкой. И я могу вам это доказать.

Профессор медленно обернулся. В его серых, уставших глазах я увидел то, что искал — неподдельный профессиональный интерес, смешанный с глубокой, застарелой болью.

— Сейчас у меня операция, — сказал он после долгой, звенящей паузы. — Поговорим через час. За вами придут.

И он ушёл, не сказав больше ни слова, оставив меня стоять посреди холла с чувством глубокого удовлетворения.

Крючок заброшен. Рыба клюнула.

Меня проводили не в общую зону ожидания, а в личную приёмную профессора. Я важно расположился на огромном кожаном диване, закинув ногу на ногу.

Был больше не просителем. Был гостем, которого ждут. Нюхль, почувствовав смену обстановки, бесшумно материализовался у меня на коленях, свернулся клубком и довольно засвистел.

— Молодец, Нюхличек! — погладил я его по невидимому костяному хохолку. — Отлично сработал с вентиляцией. Настоящая диверсия.

Ящерица довольно заурчала, явно гордясь собой. Он был моим лучшим бойцом в этой тихой войне.

Дверь приёмной открылась, и вошла секретарша. Та самая «цербер», что еще недавно смотрела на меня как на назойливую муху. Теперь она порхала вокруг, как бабочка, и улыбалась самой очаровательной и заискивающей улыбкой.

— Может быть, кофе? — предложила она. — Свежесваренный. Или что-нибудь покрепче? У профессора в баре отличный коньяк.

— Я не пью кофе, — ответил я, даже не посмотрев на неё. — Чаю мне. Обычного чёрного чаю. Без сахара.

— Конечно, — она ничуть не смутилась, лишь грациозно кивнула. — Сейчас всё будет.

Вернулась она с подносом, на котором красовался изящный фарфоровый сервиз, который стоил, вероятно, как моя месячная зарплата. Наливая чай, она наклонилась чуть ближе, чем требовал этикет, и её голос стал тихим, доверительным.

— Знаете, случай с пациенткой Селиверстовой… он очень важен для профессора, — сообщила она. — Он до сих пор переживает. Это единственный раз за всю его карьеру, когда он… проиграл. Если вы действительно сможете ему помочь… это будет настоящим чудом.

Она смотрела на меня с неприкрытым, почти девичьим интересом. В её глазах читалось восхищение человеком, который смог не просто пробиться сквозь выстроенную оборону, но и заинтересовать самого великого Абросимова.

Интересно.

Статус человека, «допущенного к телу», автоматически повышает мою ценность и привлекательность в глазах обслуживающего персонала. Она видит во мне не просто врача, а ключ к настроению её босса. А значит — ключ к её собственному спокойствию и, возможно, премии.

Люди так предсказуемы.

Спустя час и две чашки чая и пять шоколадных вафель, которые оказались безумно вкусными, меня пригласили.

Кабинет профессора Абросимова оказался полной противоположностью кричащей роскоши холла. Это было логово хирурга, а не кабинет светского льва.

Никаких излишеств, только функциональность, доведенная до абсолюта.

На стенах — не картины, а детализированные анатомические карты сосудов головного мозга и ряды дипломов на разных языках мира. На идеально убранном столе — не безделушки, а человеческий череп-муляж и аккуратная стопка снимков МРТ.

— Итак, — профессор сел за стол, сцепив пальцы в замок. Его взгляд был острым, как скальпель. — Говорите.

Это было не приглашение к беседе. Это было требование.

— Я знаю, что вы не виноваты в смерти Анастасии Селиверстовой, — начал я без предисловий. Я пришёл не просить, я пришёл заключать сделку, и мой первый ход должен был быть самым сильным. — И могу это доказать. Но прежде мне нужна ваша помощь.

— Какая именно? — он даже бровью не повёл, хотя я видел, как на мгновение напряглись мышцы его челюсти при упоминании имени своей пациентки.

— У меня есть пациент. Граф Ливенталь. Аденома гипофиза с инвазией в кавернозный синус. Ему нужна операция, которую, по общему мнению, в этой стране можете сделать только вы.

Абросимов откинулся в кресле, его взгляд стал оценивающим.

— Ливенталь… Я слышал о нём. Разное слышал, — он внимательно изучал меня, взвешивая риски. — Но допустим, я соглашусь. Что именно вы знаете о деле Селиверстовой?

— Я не скажу ни слова, пока граф Ливенталь не будет стоять в вашем операционном графике, — твёрдо сказал я, глядя ему прямо в глаза. Я не блефовал.

Профессор усмехнулся. Это была не весёлая усмешка, а кривое движение губ, означавшее признание. Признание не поражения, а уважения к сильному противнику.

— Да вам палец в рот не клади. Хорошо, доктор… Пирогов. Играем по вашим правилам.

Он снял трубку внутреннего телефона, демонстративно игнорируя меня.

— Марина? Поставьте графа Ливенталя в график. Операция через пять дней. Да, я знаю, что всё расписано. Подвиньте Петрова на следующую неделю. Его случай потерпит.

Положив трубку, он откинулся в кресле, снова сцепив пальцы. Он хладнокровно передвинул чью-то жизнь в своём расписании, словно пешку на доске, демонстрируя свою абсолютную власть.

— Ваш ход, доктор. Рассказывайте.

Напряжение торга ушло. Наступила тишина ожидания.

Я встал и подошёл к окну, собирая мысли в единую, разящую цепь. Это была не просто история. Это был хирургический инструмент, которым я должен был вскрыть его старую рану и извлечь из неё многолетний гной вины.

— Единственный способ спасти Селиверстову от обширного инсульта и сохранить ей возможность играть — это была сложнейшая операция по созданию обходного шунта, — начал я, говоря как хирург, который сам стоял за его плечом. — Экстракраниально-интракраниальный анастомоз. Нужно было взять поверхностную височную артерию и подшить её к средней мозговой артерии в обход сужения. Высший пилотаж микронейрохирургии.

Абросимов молча кивнул, его взгляд был устремлён в прошлое, и я видел в нём боль воспоминаний.

— Операция прошла идеально, — продолжил я. — Под микроскопом вы виртуозно наложили анастомоз. Шунт функционировал, кровоток в правом полушарии восстановился. Все интраоперационные показатели были в норме. Это был триумф.

— И через четыре часа она умерла, — глухо, безэмоционально произнёс профессор. — Массивное внутримозговое кровоизлияние. Именно в том полушарии, которое я недавно спас.

— Вы винили себя в технической ошибке, — кивнул я. — Решили, что слишком резко восстановили перфузию в зоне хронической ишемии. Синдром гиперперфузии — когда сосуды, привыкшие к кислородному голоданию, не выдерживают нормального кровотока и разрываются.

— Я был недостаточно осторожен, — Абросимов сжал кулаки так, что побелели костяшки. Это была исповедь. Момент, когда великий хирург признавался в своей главной ошибке. — Мои руки… я поторопился…

— Нет, — твёрдо, как удар гонга, прозвучал мой голос. — Ваши руки не дрогнули. И вы не поторопились. Проблема была не в технике операции. Проблема была в самом диагнозе. У Анастасии Селиверстовой не было атеросклероза.

Профессор резко поднял голову, его глаза расширились от шока.

— Что?

— У неё была фибромускулярная дисплазия сонной артерии. Редчайшее генетическое заболевание, при котором стенка артерии состоит не из нормальных эластичных слоёв, а из хаотично расположенных мышечных и фиброзных волокон. На ангиографии это выглядит как стеноз из-за атеросклероза, но природа совершенно другая.

Я вернулся к столу и наклонился к Абросимову, понижая голос.

— При фибромускулярной дисплазии стенки всех мозговых сосудов изначально дефектные, хрупкие, как папиросная бумага. Они держатся только благодаря низкому давлению при хронической ишемии. Как только вы восстановили нормальный, мощный кровоток, эти дефектные сосуды просто не выдержали. Они лопнули по всему полушарию. Но вы не могли этого знать — окончательный диагноз ставится только при патологоанатомическом исследовании срезов артерий.

Абросимов смотрел на меня как на явление высшей силы.

— Откуда… откуда вы это знаете?

Потому что в прошлой жизни я вскрыл сотни черепов и видел все возможные патологии, о которых вы даже не читали в своих книгах. Но вам об этом знать необязательно.

— Когда стандартное объяснение не работает, нужно искать нестандартное, — сказал я, возвращая ему папку. — Ваша теория о гиперперфузии была логичной, но она не объясняла аномальную извитость других сосудов, отмеченную в протоколе ангиографии. Я просто пошёл по этой ниточке. Я не «знал» диагноз. Я вычислил его, исключив всё невозможное. Анастасия Селиверстова умерла не из-за вашей ошибки. Она умерла из-за болезни, которую вы все пропустили, потому что были слишком сосредоточены на собственной вине.

В кабинете повисла оглушительная тишина.

Абросимов медленно закрыл лицо руками, и я увидел, как заходили ходуном его широкие плечи. Это были не слёзы слабости. Это были подземные толчки, сотрясавшие фундамент его личности.

Три года вины, три года кошмаров, три года сомнений в собственном гении — всё это рушилось, как карточный домик, под тяжестью простой, жестокой и освобождающей правды.

Прошла, казалось, вечность. Наконец, он опустил руки и поднял на меня голову. В его глазах больше не было боли. Только пустота и зарождающаяся, холодная решимость.

— Покажите мне графа, — наконец сказал он. — Я сделаю всё, что в моих силах.

Я коротко кивнул, принимая его капитуляцию.

Мы обменялись ещё несколькими фразами, чисто техническими — о передаче снимков, анализов, истории болезни. Вся эмоциональная часть была закончена, началась рутинная работа.

Я не стал задерживаться. Моя задача здесь была выполнена.

Покидая «Асклепий», я чувствовал себя абсолютным победителем. План сработал идеально, как хорошо отлаженный часовой механизм.

Ливенталь получит свою операцию. Абросимов — душевный покой и шанс вернуть себе веру в собственную гениальность.

А я? Я получу сто тысяч, вечную благодарность и покровительство одного из самых влиятельных людей Империи, который имеет доступ к артефактам.

А еще тонну концентрированной, высококачественной Живы. И, что самое приятное, репутацию человека, способного решать нерешаемые проблемы.

На ресепшене та самая «цербер» ослепительно улыбнулась мне.

— Как всё прошло? — спросила она, принимая у меня гостевой пропуск так, словно это был хрупкий артефакт.

— Лучше, чем ожидалось, — спокойно ответил я.

Она наклонилась ближе, делая вид, что поправляет стопку бумаг на стойке.

Её шёлковая блузка была расстёгнута на одну, совершенно точно лишнюю пуговицу, и вырез открывал весьма красноречивый вид. Пользуясь этим отвлекающим манёвром, она быстро сунула мне в руку сложенную вчетверо бумажку.

— Мой номер, — прошептала она так, чтобы не услышал даже вездесущий Нюхль. — Звоните. Обязательно.

Я мельком взглянул на аккуратные цифры и подпись «Авелина». А почему бы и нет?

Девушка была миловидна, достаточно умна, раз работает ассистентом у самого Абросимова, и, что самое главное, она была из другого мира.

Никаких больничных интриг, никаких сплетен про бывших однокурсников. Чистый лист. Полезный контакт для снятия стресса.

Я коротко кивнул и, не говоря ни слова, убрал бумажку во внутренний карман. День определённо удался.

Вернувшись в «Белый Покров», я понял, что отдохнуть мне не дадут. В коридоре терапевтического отделения, у самого входа в ординаторскую меня поджидала Варвара.

После исчезновения Волкова и моего оглушительного триумфа в дуэли она словно сбросила невидимые оковы. Держалась увереннее, улыбалась более открыто, а её взгляд стал смелее и настойчивее.

— Святослав! — она подошла ближе, чем позволял больничный этикет. — Я тебя искала. Как прошёл день? Надеюсь, ты не слишком устал, решая судьбы своих пациентов?

— Продуктивно, — уклончиво ответил я.

— Ты всегда такой загадочный, — она игриво наклонила голову. — Кстати, о загадках… Помнишь свой подарок?

Ключ от таинственной комнаты. Конечно, я помнил. Дешёвая безделушка, ставшая идеальной наживкой.

— Время почти пришло, — сказал я, понижая голос и создавая атмосферу интимной тайны. — Совсем скоро я покажу тебе, что находится за той дверью.

Её глаза загорелись предвкушением.

Она видела в этом начало романа. Я же видел продолжение манипуляции. Ключ был идеальным инструментом, и она заглатывала наживку всё глубже. Нужно было лишь вовремя подсечь.

— Правда? Когда? Завтра? — протараторила она.

— Терпение, Варя. Всё хорошее стоит того, чтобы подождать.

— Буду ждать, — пообещала она, и в её голосе звучало что-то большее, чем простое любопытство.

Не успел я сделать и двух шагов к спасительной двери ординаторской, как из-за угла вынырнула Ольга.

— Свят, выручай! — она почти ткнула мне в грудь папкой с историей болезни. — Не могу поставить диагноз. Симптомы противоречивые, ничего не сходится.

То пусто, то густо.

Только что отбился от одной хищницы, как на пути возникает другая.

Я с усталым вздохом взял папку. Быстро пробежался по анализам и анамнезу. Картина была действительно запутанной для ординатора, но для меня — очевидной, как задача по арифметике для первого класса.

— Болезнь Уиппла, — сказал я, возвращая ей папку. — Редкая системная инфекция. Поражает кишечник, суставы, нервную систему. Начните с тетрациклина, длительным курсом.

Странно, что мне приходится диагностировать столь сложную болезнь второй раз за месяц. Бывают же совпадения…

— Болезнь Уиппла… Гениально! — Ольга просияла, её лицо озарилось искренним облегчением. — Спасибо! Я бы до утра просидела! Кстати… — она как бы невзначай поправила волосы, — как там Фёдор? Давно его не видела, все по дежурствам разбросаны…

Ага, вот оно что.

И тут финальный кусочек пазла встал на место. Весь этот спектакль с неразрешимой историей болезни, вся эта паника — лишь тщательно продуманный предлог, чтобы в непринуждённой беседе спросить о Фёдоре.

Элегантно. Почти.

— Хороший парень, — ответил я нарочито нейтральным, почти скучающим тоном. — Работает, учится. Нормальный такой ординатор.

Я намеренно не дал ей никакой личной информации, никакого повода для дальнейших расспросов.

— А, ну да… понятно, — она слегка покраснела, поняв, что её манёвр расшифрован, и быстро ретировалась. — Ну, спасибо ещё раз! За диагноз!

Отлично. Одной потенциальной романтической особой меньше. Моя жизнь и так достаточно сложна без любовных треугольников в ординаторской. Пусть лучше Фёдор с Ольгой разбирается.

Граф Ливенталь встретил меня сдержанной улыбкой — улыбкой человека, который отчаянно хочет поверить в хорошие новости, но до смерти боится в очередной раз разочароваться.

— Ну что, доктор? Есть новости? — спросил он, стоило мне войти в палату.

— Операция назначена на понедельник. Через пять дней, — сообщил я, излагая факты как менеджер, докладывающий о выполнении сложнейшей задачи. — Профессор Абросимов лично займётся вашим случаем.

Ливенталь откинулся на подушки с таким облегчением, словно невидимая гора, давящая на его грудь последние сутки, наконец свалилась, и он впервые смог нормально, глубоко вздохнуть.

— Вы… вы сделали невозможное, — выдохнул он. — Я вам сильно обязан, Пирогов. Как только встану на ноги — сразу отблагодарю как следует.

Он потянулся к тумбочке, достал чековую книжку из дорогой тёмной кожи с золотым тиснёным гербом его рода. Его рука, ещё недавно дрожавшая от аритмии, уверенным росчерком вывела на бумаге несколько цифр.

— А пока… примите это как аванс.

Он протянул мне чек. Десять тысяч рублей. Щедро даже по его меркам.

— Это необязательно, ваше сиятельство, — произнёс я ритуальную фразу, часть игры, которую он ожидал.

— Берите-берите, — он махнул рукой. — Это меньшее, что я могу для вас сделать.

В тот момент, как мои пальцы коснулись хрустящей бумаги чека, меня накрыло.

Это была не просто благодарность за хорошие новости. Это был концентрированный поток облегчения могущественного человека, его восстановленной надежды.

Его невольного признания моей власти над его судьбой. Тёплые, почти обжигающие золотистые потоки хлынули в мой Сосуд. Шкала внутри меня стремительно росла.

Пятьдесят семь процентов. Больше четверти. Прекрасный результат. За один день я получил большую порцию живы. Граф Ливенталь оказался воистину золотой жилой.

Следующим пунктом в моем списке дел был Сомов. Нужно было рассказать ему о своих успехах.

В кабинете заведующего я застал редкое явление — Пётр Александрович Сомов улыбался. Не своей обычной вежливой, политической ухмылкой, а широкой, искренней улыбкой чистого восторга.

— Пирогов! Как раз вас искал! — он выскочил мне навстречу. — Это правда, что Абросимов согласился оперировать графа?

— Правда. В понедельник.

— Невероятно! — он восхищённо покачал головой. — Я до сих пор не понимаю, как вы это сделали! Вы просто кладезь сюрпризов. Кстати, раз уж вы такой везучий, у меня для вас есть ещё один пациент. Пойдёмте.

Мы спустились на второй этаж, в диагностическое отделение. У одной из палат Сомов остановился.

— Помните господина Акропольского? — спросил он.

Акропольский. Что-то знакомое…

Ну конечно!

Толстый, самодовольный граф, который, едва придя в себя после моего спасения, выгнал меня из палаты, не дав насладиться плодами своего труда.

Должник.

Я уже почти списал его со счетов как безнадёжный долг, но судьба, похоже, обожает замыкать круги. И возвращать долги.

— Так вот, — продолжал Сомов, не замечая моего изменившегося выражения лица, — он снова у нас. И требует именно вас. Говорит, что только вы можете ему помочь.

Медленная, хищная улыбка сама собой расползлась по моему лицу. Для Сомова это была улыбка уверенного в себе врача.

Для меня — улыбка коллектора, который только что нашёл своего давно потерянного клиента.

— Прекрасно!

— Никто не понимает, что с ним, — продолжал Сомов. — Симптомы странные, анализы противоречивые, диагносты разводят руками. Справитесь?

Справлюсь ли я? Ещё бы я не справился. Особенно когда передо мной не просто пациент, а должник, который ещё не заплатил по старому счёту.

***

Чёрный, как катафалк, правительственный лимузин бесшумно скользил по вечерним улицам Москвы. За тяжёлыми тонированными стёклами мелькали огни столицы — яркие, праздничные, совершенно чуждые той атмосфере, что царила внутри. В салоне, отделённом от водителя звуконепроницаемой перегородкой, была тишина гробницы.

Александр Борисович Морозов, главврач элитной клиники «Белый Покров», чувствовал себя не в своей тарелке. Он нервно поправил узел шёлкового галстука, который вдруг стал невыносимо тугим, и украдкой бросил взгляд на человека, сидевшего напротив.

Тот сидел в глубокой тени, куда не проникал свет уличных фонарей. Был виден лишь тёмный силуэт дорогого, сшитого на заказ костюма, блеск идеально начищенных ботинок и белая полоска манжеты.

Лица не было видно.

— Ты узнал что-нибудь о Пирогове? — голос незнакомца был тих, лишён эмоций, но от этого казался ещё более властным и холодным. Это был не вопрос. Это было требование отчёта.

— Слежка ничего не дала, — с трудом выдавил Морозов, чувствуя, как вспотели ладони. — Он ведёт себя как обычный врач. Клиника, дом, снова клиника. Никаких подозрительных контактов, никаких странных встреч. Он чист.

— Обычные врачи не творят чудеса, Александр, — незнакомец чуть наклонился вперёд, и на мгновение в полосе света мелькнули его глаза — холодные, немигающие, как у рептилии. — Обычные врачи не возвращают людей с того света и не ставят диагнозы, которые не под силу лучшим умам Академии. Обычные врачи не интересуют Орден.

Упоминание Ордена заставило Морозова внутренне сжаться.

— Мне нужно больше времени, — пролепетал он. — Чтобы найти рычаги, чтобы подобраться ближе…

— Время закончилось, — отрезал незнакомец. — Твои дилетантские методы не работают. Пора переходить к более… серьёзным мерам.

Эта фраза повисла в воздухе. Морозов прекрасно понимал, что скрывается за ней. Похищение. Допрос с применением магии. Пытки. Он был интриганом, но не палачом.

— Граф Бестужев будет против, — это была последняя, слабая попытка Морозова найти спасительную лазейку, укрыться за авторитетом могущественного покровителя. — Он покровительствует клинике и лично этому Пирогову. Он не позволит…

Незнакомец усмехнулся. Звук был похож на шелест сухих, мёртвых листьев.

— Не переживай за Бестужева. Послезавтра у него запланирован приём в Летнем дворце. Там мы закончим то, что не смогли сделать в первый раз. После этого его мнение уже никого не будет интересовать.

Морозов побледнел. Он всё понял.

Первый «сердечный приступ» графа, после которого Пирогов и появился в его клинике, не был случайностью.

Это было покушение. Неудачное. И теперь они собирались его повторить.

Покушение на графа, члена Государственного совета, одного из ближайших советников императора. Это была уже не просто попытка разобраться с выскочкой-лекарем. Это было начало чего-то огромного, страшного и кровавого.

— А Пирогов? — прошептал Морозов пересохшими губами.

— С ним разберёмся после. Когда у него не станет такой могущественной защиты сверху, он превратится из проблемы в обычную мишень. А пока… просто наблюдай. И будь готов действовать по моему сигналу.

Глава 9

Мы с Сомовым вошли в палату номер тридцать три. Здесь повисла напряжённая атмосфера.

Сама палата была обставлена дорого, но безжизненно. Занавески плотно задёрнуты, словно кто-то пытался отгородиться от мира.

У окна сидела полная женщина в дорогом платье — супруга графа Акропольского, рядом стояли двое их взрослых детей. Все трое выглядели так, словно не спали несколько ночей.

Жена графа — с красными, опухшими глазами и размазанной косметикой, сын — пытался выглядеть главой семьи, но с дрожащими руками, дочь — молча вцепилась в платок.

На кровати лежал человек, которого я с трудом узнал.

В моей памяти он остался громогласным, краснолицым мужчиной, полным жизни и спеси. Человеком, который одним словом мог стереть оппонента в порошок.

Сейчас передо мной же на подушках лежал сдувшийся, высохший старик. Кожа пепельного цвета, взгляд потухший, руки бессильно лежали поверх одеяла.

Болезнь не просто подточила его, она выпила из него всю его самоуверенность. Это последствия операции так сказались? Не похоже…

— А, доктор Пирогов, — граф Акропольский повернул голову в мою сторону. Движение было вялым, словно требовало огромных усилий. — Забавно, не правда ли? В прошлый раз я вас прогнал, а теперь прошу о помощи.

— Карма имеет привычку возвращаться, — заметил я, подходя к кровати. — Но я не из тех, кто отказывает в помощи из-за старых обид.

Я не из тех, кто отказывает в помощи в принципе. По крайней мере в этом мире.

Особенно когда передо мной шанс получить ту благодарность, которую ты мне задолжал. Я пришёл не прощать. Я пришёл взыскивать долг.

— Расскажите о симптомах, — я присел на стул рядом с кроватью. — Когда всё началось?

Акропольский закрыл глаза, собираясь с мыслями.

— После операции. Сначала думал — просто усталость. Но потом начались… странности.

— Какие именно?

— Дежавю, — он открыл глаза и посмотрел на меня. — Постоянное чувство, что я уже видел этот момент. Вот сейчас, например, мне кажется, что мы уже сидели так же, говорили те же слова. Я знаю, какое слово вы скажете следующим. Это сводит с ума.

— Что ещё? — я делал пометки в блокноте.

— Запахи, — Акропольский поморщился. — Чувствую запахи, которых нет. То горелой резины, то тухлых яиц. Я ищу источник, открываю окна, кричу на прислугу… Но запах не снаружи. Он внутри моей головы!

Его жена всхлипнула.

— Он ночами не спит, доктор. Ходит по дому, что-то бормочет. Разговаривает с кем-то, кого нет в комнате. А днём лежит как… как неживой. Он стал чужим, — пояснила она.

Дежавю. Обонятельные галлюцинации. Изменения личности. Всё это кричало об одном. Очаг раздражения в височной доле головного мозга. Эпилепсия височной доли. Но почему? С чего бы ей начаться у здорового мужчины?

Я повернулся к Сомову:

— Пётр Александрович, поднимите, пожалуйста, протокол той операции. И всю историю последующего лечения. Меня интересует абсолютно всё: от анестезиологической карты до списка препаратов, которые ему давали при выписке.

Сомов удивлённо моргнул, но кивнул. А я снова повернулся к семье Акропольского.

— Операцию тогда провели чисто, — сказал я тоном, не терпящим возражений. Я констатировал факт, а не задавал вопрос. — Кровотечение остановили, аневризму клипировали. Гипоксии мозга, которая могла бы вызвать такие симптомы, не было. Я видел его состояние сразу после операции — он был чист. Вопрос в другом: что было после выписки?

— Да, всё так, — поспешно подтвердил сын. — Хирурги сказали, что вы гений. Отец быстро восстановился. А потом… вот это началось.

Разрыв аневризмы. Операция, которую, по сути, провёл я, хоть и не без вмешательства чужих рук. И эпилепсия височной доли.

Прямой анатомической связи — никакой.

Сомов и другие видели бы в этом трагическое, но совпадение. Две разные болезни у одного пациента. Я же видел следствие.

Нелепое, нелогичное, но единственно возможное. Где-то в истории этой блестяще проведённой операции и, что более вероятно, в последующем рутинном лечении скрывался дьявол.

И я собирался его найти.

Это будет сложный диагноз. А сложный диагноз, когда его ставишь, всегда приносит очень, очень щедрую порцию Живы. Проценты по долгу графа Акропольского будут высокими.

Я встал и начал осмотр.

Активировал некро-зрение. Потоки Живы в теле Акропольского были странными.

Картина была необычной. Это не был блок, как при тромбе, или утечка энергии, как при аневризме. Все каналы были целы, но сама энергия текла неправильно. Словно кто-то взял идеально работающий механизм и сбил ему калибровку.

Или, что точнее, внёс вирус в его операционную систему. Интересно.

Я методично, холодно, почти не обращая внимания на оцепеневшую от страха семью провёл физический осмотр.

— Рефлексы в норме, — сообщил я, проверяя коленный рефлекс коротким, точным ударом молоточка. — Зрачки реагируют на свет адекватно. Признаков грубого очагового поражения нет.

— Наши врачи говорят, что это могут быть последствия операции, — осторожно вставил Сомов. — Возможно, отложенная реакция на наркоз… или, — Сомов поморщился, — ранняя стадия деменции, спровоцированная стрессом.

Последствия наркоза? Постоперационный стресс?

Обычные отговорки для диагностов, которые не могут найти реальную причину. Ребёнок может капризничать из-за стресса. А взрослый мужчина со специфическими, очаговыми неврологическими симптомами, вроде обонятельных галлюцинаций, имеет проблему, а не «плохое настроение».

— Сомневаюсь, — я покачал головой, выпрямляясь. — Стресс не вызывает фантомный запах горелой резины, Пётр Александрович. И реакция на наркоз не провоцирует приступы дежавю спустя три недели. Симптомы указывают на чёткую локализацию — височная доля. Нужна МРТ головного мозга.

— МРТ? — переспросила жена, её голос дрогнул. — Но ведь уже делали компьютерную томографию!

— Когда?

— Неделю назад. Нас заверили, что там всё абсолютно чисто.

Очень интересно.

Система жизнеобеспечения кричит «ошибка», но сканирование «железа» показывает, что всё в порядке. Это означало одно из двух: либо предыдущие радиологи — слепые идиоты, которые пропустили опухоль или зону ишемии, либо проблема не в «железе». Проблема в «программном обеспечении».

— Сделаем повторно, — решил я. — Магнитно-резонансную томографию, с контрастом. Это более точное исследование. И полный спектр анализов крови. Включая токсикологию.

— Вы думаете… меня отравили? — Акропольский попытался усмехнуться, но получилось жалко и испуганно.

— Я думаю, что нужно исключить все возможные варианты, — дипломатично ответил я, не давая ему никакой определённости. — Пока я не увижу результаты всех исследований, не буду ничего утверждать.

Мы вышли из палаты, оставив семью в гнетущем, тревожном ожидании.

— Что думаете? — спросил Сомов, когда мы отошли на достаточное расстояние.

— Пока рано говорить, — уклончиво ответил я. — Но картина крайне нетипичная. Посмотрим, что покажут анализы и наша МРТ.

А пока пусть помаринуется.

Столовая встретила меня непривычной тишиной.

Обычный обеденный гул разговоров и звон приборов стих так, словно кто-то выкрутил ручку громкости на ноль. Десятки глаз проследили мой путь к раздаче.

Атмосфера была как в дешёвом вестерне, когда в салун входит чужак, и руки всех завсегдатаев медленно опускаются к кобурам.

Что за цирк?

Я быстро осмотрел помещение и тут же нашёл источник аномалии.

В углу, в центре своей обычной свиты подхалимов, восседал Михаил Волконский. На его лице была такая самодовольная, торжествующая усмешка, что всё сразу стало ясно.

Ах ты ж… Вернулся-таки.

Видимо, папины деньги и связи оказались сильнее обещаний профессора Решетова его уничтожить.

Неудивительно.

В этом мире хорошая репутация стоит гораздо дешевле хорошего адвоката. И, судя по всему, наш аристократ не терял времени даром.

Проходя мимо его столика, я услышал ехидное:

— Вот и наше светило медицины! Не устал светить? Уже солнце заслоняешь.

Он рассмеялся. Мне это очень не понравилось. Особенно то, что многие подхватили его смех.

Я чуть замедлил шаг и бросил небрежно, но достаточно громко, чтобы слышали все вокруг:

— Волконский, как там запах поражения? Успел его выветрить или ждёшь прохладную погоду?

Его лицо моментально покраснело.

— Зато я не шастаю по моргам, — выплюнул он, пытаясь перехватить инициативу.

— Верно, — кивнул я с самой любезной улыбкой. — Ты предпочитаешь кромсать живых. Ещё немного, и твои блестящие диагнозы вроде сепсиса при аддисоническом кризе отправят в морг больше людей, чем чума. Так что в каком-то смысле мы коллеги.

За соседними столиками отчётливо хихикнули.

Волконский побагровел окончательно, открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов. Я уже прошёл дальше, не удостоив его большим вниманием. Первый раунд был за мной.

Взяв поднос с едой, я сел за свободный столик в дальнем углу. Почти сразу ко мне подсел Фёдор. Вид у него был сконфуженный.

— Слушай, дружище, — начал он, нервно теребя салфетку. — Я от тебя такого не ожидал.

— Чего именно? — я удивлённо поднял брови.

— Ну… этого, — Фёдор неопределённо махнул рукой в сторону всего мира. — Опытов над трупами.

Я едва не подавился супом.

— Каких ещё опытов?

— Ну, все же говорят, — Фёдор понизил голос до заговорщического шёпота. — Что ты так привязался к моргу, потому что там ставишь какие-то эксперименты. И этот псих-доктор Мёртвый тебе в этом помогает. Иначе зачем гениальному диагносту, спасителю графов, полставки в морге отрабатывать?

Опыты над трупами. Великолепно.

Какая богатая фантазия… Я-то думал, он придумает что-то банальное, вроде того, что я продаю органы на чёрном рынке или по ночам пью кровь пациентов.

А тут — почти готический роман. Доктор Франкенштейн в стенах «Белого Покрова». Эх, Волконский, я ожидал от тебя чего-то более коварного.

— И откуда, интересно, эти разговоры? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Да чёрт его знает, — Фёдор виновато пожал плечами. — Вроде кто-то видел, кто-то слышал… Ты же знаешь, как в нашей больнице слухи расходятся. Быстрее любой инфекции.

Я покосился на столик Волконского.

Тот как раз что-то оживлённо рассказывал своей компании, периодически бросая торжествующие взгляды в мою сторону.

Значит, папаша всё-таки отмазал сыночка. И первое, что он сделал, вернувшись — начал гадить исподтишка. Как предсказуемо.

— Нюхль. Объект — Волконский. Суп. Испортить. Максимально унизительно, — мысленно приказал я.

Я почувствовал, как лёгкая невидимая тень соскользнула с моего плеча и растворилась под полом. Я почувствовал его злое, хищное удовлетворение. Нюхль обожал такие задания.

Через минуту раздался истошный, булькающий вопль, разорвавший гул столовой. Волконский вскочил, отплёвываясь и хватаясь за горло. Его лицо стало тёмно-красным, как варёный рак.

— Кто это сделал?! — орал он, размахивая руками и пытаясь выплюнуть то, что было у него во рту. — Кто?!

Его тарелка с супом, ещё недавно источающая аппетитный аромат, теперь была белой от соли. Нюхль, очевидно, умудрился незаметно высыпать туда целую солонку.

Сначала повисла недоумевающая тишина. А потом плотина прорвалась. Столовая взорвалась хохотом. Громким, злым, освобождающим.

Даже те, кто минуту назад опасливо шептался о моих «опытах», теперь, согнувшись пополам, смеялись над красным, отхаркивающимся Волконским.

Слухи — вещь хрупкая. Они боятся смеха. И сейчас вся столовая смеялась над ним, а не шепталась обо мне.

Один маленький грязный трюк — и общественное мнение развернулось на сто восемьдесят градусов. Классика.

Это только начало, дружок. Это была всего лишь соль в супе. В следующий раз, если ты не поймёшь намёка, это может быть что-то гораздо менее безобидное.

Я умею не только лечить, Волконский. Я ещё и калечить умею. И делаю это с не меньшим профессионализмом.

***

Александр Борисович Морозов шёл по длинным, гулким, безлюдным коридорам административного крыла больницы. Его шаги гулко отдавались от каменных стен, а в голове крутились злые, тяжёлые мысли.

Как же его всё это бесило. Этот тихий, властный голос в защищённом телефоне, отдающий приказы. Этот холодный, немигающий взгляд в тёмном салоне лимузина.

Они думают, что он их марионетка? Пешка в их большой, грязной игре?

Но ничего. Он тоже не лыком шит. Он им ещё покажет. Всем покажет. И таинственному Ордену, и этому выскочке Пирогову, который возомнил себя богом. Его клиника — его правила. И очень скоро это поймут все.

Он остановился у неприметной, обитой металлом двери в самом дальнем конце коридора. Здесь не было ни табличек, ни номеров.

Достал из кармана ключ, открыл сложный замок и вошёл в небольшую, хорошо оборудованную лабораторию. За столом, заваленным пробирками, колбами и схемами химических соединений, ссутулившись, сидел человек в белом халате.

Егор Волков.

— Работаешь? — Морозов прошёл в глубь помещения, его голос разрезал тишину.

Волков вздрогнул и обернулся. Вид у него был понурый.

От былого докторского лоска и самодовольства не осталось и следа. Ссутулившийся, с потухшим взглядом, в помятом халате, он был похож на побитую, изгнанную из стаи собаку.

— Да, Александр Борисович. Как вы и просили. Изучаю состав…

— Тебе ещё долго отрабатывать свой косяк с наркотиками, — Морозов остановился у стола, пренебрежительно разглядывая сложную аппаратуру. — Одна ошибка, один неверный шаг — и вся наша многолетняя операция оказалась бы под угрозой из-за твоей жадности.

— Я понимаю, — Волков опустил голову. — Простите. Я не думал, что всё так обернётся. Что этот… Пирогов…

— Скажи спасибо, что я тебя не сдал, — главврач взял одну из колб с мутной жидкостью, покрутил в руках. — Пришлось сильно постараться, чтобы подчистить за тобой все хвосты. Уничтожить бумажные документы, подчистить записи в электронной системе, убедить главную медсестру, что она «ошиблась» при учёте. Ты мне очень дорого обошёлся, Егор.

Этот человек из Ордена думает, что он просто уберёт Пирогова по его приказу. Как наивно.

Пирогов — это не проблема. Пирогов — это ресурс. Феноменальный, почти магический дар диагноста.

Такое оружие не уничтожают. Его подчиняют. Ломают волю, находят уязвимые места, загоняют в ловушку и заставляют работать на себя.

И он найдёт способ это сделать. А когда Орден придёт за ним, они получат послушного, ручного гения. Его гения.

— Я восстанавливаю тебя в отделении, — объявил Морозов, ставя колбу на место.

Волков медленно поднял голову, в его глазах мелькнула слабая, недоверчивая надежда.

— Правда? Но… но как же… разбирательство?

— Теперь ты снова будешь работать у Сомова, — продолжил главврач, игнорируя его лепет.

— Но у Сомова будут вопросы, — осторожно заметил Волков. — Он же знает о моём отстранении. Он видел, как меня уводила служба безопасности.

— Он ничего не докажет, — Морозов усмехнулся. — Всё подчищено и убрано. Официально ты был на срочных курсах повышения квалификации по редким токсинам. Вот документы, вот справки. Всё абсолютно чисто.

Он небрежно бросил на стол пухлую папку с бумагами, подделанными в его канцелярии.

— И ты не просто будешь работать у Сомова, — Морозов наклонился ближе, его голос стал тихим, почти шипящим. — Ты будешь моими глазами и ушами в терапевтическом отделении. Будешь следить за каждым шагом Пирогова. С кем он говорит, что читает, какие лекарства назначает сверх протокола. Любая странность, любая ошибка, любой нестандартный ход. Ты понял меня, Егор? Ты теперь не просто врач. Ты — моя тень в терапии. И от того, насколько хорошо ты справишься, зависит, останешься ли ты в этой клинике… или закончишь свою карьеру где-нибудь в уездной больнице, вырезая грыжи пьяным крестьянам.

Волков смотрел на него, и в его глазах была смесь страха, унижения и… толики мстительной, ядовитой радости от возможности навредить своему главному обидчику. Он понимал, что у него нет выбора.

— Вы уверены, что это сработает? — спросил он.

— Да, — кивнул Морозов. — Потому что есть еще одна вещь.

***

Результаты МРТ пришли через два часа. Я уединился в ординаторской и открыл файлы на планшете, ожидая увидеть ответ, ключ к загадке. Я прокручивал срезы его мозга слой за слоем. Снова и снова.

Но там не было ничего.

Ни малейшего намёка на опухоль, ни следа перенесённой ишемии, ни атрофии коры, ни бляшек в сосудах. Мозг шестидесятилетнего купца выглядел на удивление здоровым, как у студента-отличника.

Странно. Очень странно.

Симптомы кричат о поражении височной доли, а анатомия молчит. Либо я чего-то не вижу, либо… либо проблема гораздо хитрее, чем я думал. Функциональное нарушение без структурных изменений? Но что могло его вызвать?

С результатами в руках я направился обратно в палату. Ещё в коридоре я услышал шум — отдалённые крики, топот ног, а затем — звон разбитого стекла. Я ускорил шаг.

— Что происходит? — спросил я пробегающую мимо медсестру с перепуганным лицом.

— В тридцать третьей! Пациент сошёл с ума! — крикнула она на бегу, не останавливаясь.

Я рванул к палате.

У дверей уже собралась толпа — врачи, медсёстры, пара охранников и несколько любопытных пациентов в халатах. Все они, как на театральном представлении, пытались заглянуть внутрь.

Классическая картина.

Когда происходит что-то выходящее за рамки протоколов, система впадает в ступор. Десятки профессионалов, способных лечить по учебнику, оказались беспомощны перед лицом обычного безумия.

— Расступитесь! — я начал протискиваться сквозь толпу. — Дайте пройти!

Картина, открывшаяся мне, была странной.

Акропольский — тот самый апатичный, безразличный ко всему старик, которого я видел пару часов назад — стоял посреди разгромленной палаты, держа в заложниках молоденькую медсестру.

Она была белой как полотно, с огромными от ужаса глазами.

— Она пыталась меня убить! — орал он, его глаза бегали как у загнанного зверя. — Я видел! Она хотела поставить мне капельницу с ядом!

К горлу медсестры была приставлена обычная столовая вилка, но в руках обезумевшего человека и она выглядела грозным, смертоносным оружием.