Проклятый конкурс

Глава 1

Художник Рэ Фролкинштейн был до такой степени недоволен своей работой, что готов был уже ножницами искромсать это проклятое полотно, на которое угрохал три месяца жизни. Не срок, конечно, и не факт, что оно не получилось, но все же не хватало во всей этой мазне изюминки, одного какого-то паршивого штриха, мазка, одной какой-то живой нотки, можно называть это как угодно, чтобы картина, наконец ожила, задышала и заиграла всеми цветами радуги.

Проклятый конкурс! И какой дурак только придумал эту тему – осенний пейзаж!Этих пейзажей столько, возмущался художник от Бога, глядя уже почти с ненавистью на свой шедевр, что придумать еще что-нибудь новенькое в этом сочетании деревьев, листиков, цветочков, что Шишкин не горюй. Деревья, листики и тучки, черт бы их всех спалил! На первом плане дерево, на втором плане - снова это дурацкое дерево, на третьем – дерево вдали! Везде проклятые деревья, между которыми можно было пустить голубую речку, в которой отразить беленькие тучки. Подсластить пейзажик березкой, домохозяйки это любят, и вперед… на конкурс занимать первые места.

И все хорошо, но только Фролкин-штейн, «штейна» он добавил уже себе сам для солидности, это уже где-то видел и все это было так затаскано, что даже Шишкин бы прослезился. Поэтому речка была записана до высохшего русла, и на ее месте появилась тропинка в лесу. Если бы можно было посадить на эту тропинку страшного монстра, вздохнул тяжело художник, тогда бы без всякого сомнения картинка бы сразу заиграла всеми семью нотами и даже скрипичным ключом, чтоб его… Но страшилище не вписывалось в тему. Этим умникам из жюри нужна была осень и под ногами желтенькие листочки, и лучше кленовые. А хреновых листочков вам не надо? Талантище отшвырнул в сторону кисточку и завалился на диван, отшвырнув рваные тапки, и уставился на кривой ноготь большого пальца, высунувшегося из старой дырки почти что еще нового носка.

Козлы… Голубое небо, желтые березки… И это тоже он где-то уже дел. Небо надо сделать черным, монстра с крыльями убрать и поставить в левом углу с веслом советскую бабу. К вечеру баба была готова, и он удовлетворенно снова завалился на диван. Снова долго пялился на шедевр, сравнивая его со своим большим пальцем из носка, и должен был признать, что и эта мясистая телка у него тоже не вышла. На конкурсе это не прокатит. Светлые годы развитого соцреализма давно канули в лету, вот если бы он написал это в тридцатых, тогда другое дело. Тогда он бы уже сто лет, как занимал апартаменты Шилова или Глазунова, а так…

А так ему можно было рассчитывать только на то, что его эту мазню тоже выставят вместе со всеми другими претендентами, если вообще выставят. И повезет же кому-то, вздохнул он, денег отвалят, завалят заказами, пригласят в Америку, через двадцать лет будут уже классиками. А он, великий, но непризнанный Рэ Фролкинштейн так и останется малевать пейзажики их унылого Мухославска с полуразвалившимися хибарками, прудиками и сквериками. Лучше повеситься! Пейзажи, да бабы с веслами… Он вскочил с затертого до дыр дивана и бросился снова к мольберту, смешал краски на палитре и принялся поправлять даме лицо. Конечно, можно было поправить ей личико и веслом, но… Художник должен прозябать в бедности, чтобы хоть после смерти потомки смогли оценить его творчество! Через два часа нервов и трудов лицо этой скульптурной суки было готово. И странное дело, уж очень оно напоминало ему Викторию Гольдберг – баронессу, под патронажем которой и проводилось данное мероприятие.

Если уж не первое место, обреченно решил он, так уж и никакое. Он - Рэ Фролкинштейн на мелочи не разменивается. Вот старушка порадуется, она ведь даже в свои лучшие годы так замечательно не выглядела. Старая вешалка, плюнул он ей в лицо, а все туда же! И на кой черт ей эта выставка и конкурс, когда и так бабки девать некуда. А чтобы еще один раз выпендриться перед такими же, как и сама ископаемыми. Родилась, она видите ли здесь, ха… А где прожила всю жизнь? Вот и он о том же, блин! Париж – не их черная дыра, из которой только одна дорога – на тот свет, Париж – это… И чего, спрашивается, приперлась? Ведь жили здесь люди и жиле в своем прошлом веке, не тужили, на «мерседесах» не ездили, а теперь…

Ведь если смогла одна из них выбиться в люди, то значит и другим можно, все только об этом и талдычат вторую неделю. И тут его вдруг осенило, чего она приехала, молодость вспомнить, вот чего… Которую ни за какие деньги не купишь. И он эту самую молодость этой сучке устроит, он и никто другой! Завтра конкурс, и скоро уже светает, пять часов до открытия… Замазать все красным, прикрасить белым и фиолетовым, немножко желтенького и … Убрать с морды лица все морщины и оставить только лицо, к чертям весло и изобразить фигуру. Старой карге обязательно должно это понравиться. Так, одна голенькая готова, оценил он восхищенно горящим взглядом свою мазню. Теперь рядом другую, пусть полюбуется на себя и сзади, дальше проще – кисть сама подсказывала ему сюжеты: здесь руки вверх, здесь томно-голенькая в пол-оборота, здесь вообще сидит на корточках… Во поперло! Он написал бы и больше этих девиц, да время кончилось, закончилось и скончалось. Надо было собираться и мчаться на выставку, что он и сделал, краски сушил уже феном, чтобы поспеть. Только и успел еще золото рассыпать возле их ног, если и не потрогать, то хоть посмотреть.

И вот наконец сама выставка. Очередь во весь город… И даже с телевидения приехали. Снимают, снимают, проплыл мимо губернатор со свитой, не остановился. И вдруг подошла эта сама, которая собственной персоной и возмутила все спокойствие уездного городка, выбившись в люди. Графиня, блин…

—Кто это? — тычет старая корявым подрагивающим пальцем в его картину, вся такая в черном, а кожа на лице, будто постирали в машинке и выжали.

—Полная чушь, баронесса, —залепетал рядом с ней администратор, - сейчас уберем. Ошибочка вышлас, исправимс…

—Это вы, —вымолвил, собравшийся уже умирать бедный художник, — наверное…

—Я сама вижу, что это я, — вымолвила старушка в черном, — мне интересно, кто осмелился изобразить меня в таком виде?

—А-а… это я, — промямлил он, ломая себе с хрустом сухие пальцы, - вдруг подумалось, что вам понравится. Смело, конечно, но… - седой и сгорбленный старик с палочкой тяжело вздохнул и направился снимать со стены свою последнюю написанную и самую первую удавшуюся картину, - тебя, Вик, я даже сейчас вижу только в таком свете, извини, я ж хоть и никакой, но все равно ведь художник…

—Да, — усмехнулась баронесса, разглядывая его почти в упор, — художник, сам Рома Фролкинштейн, я правильно произнесла твою фамилию, который в далекие шестидесятые бросил здесь всех, талантливый мальчик, и уехал покорять мир. Уехал и так и не вернулся.

—Прости, когда я вернулся, тебя уже здесь не было, укатила в свой Париж.

—Как укатила, так и прикатила, — вздохнула она. —А скажи, я и в самом деле была когда-то такой красивой, какой ты меня здесь изобразил, ты еще меня такой помнишь?

—Помню, —старик так разволновался, что даже полез в карман за платком, чтобы смахнуть слезу, — собственно, никогда и не забывал. А что касается покорения мира… Помнишь, ту бабу с веслом, самую мою первую, что я нарисовал, так мне за нее ровно столько, сколько ей тогда было лет и припаяли. За рекламу порнографии в голом виде. Уж очень она на дочку одного секретаря райкома почему-то оказалась похожа, хотя я, если честно ничего подобного не заметил.

—Ерунда, - воскликнула старушка, - просто мой папа тогда решил, что мы не пара.

—И ты наконец поняла, что он ошибся…

—Да, поняла, — ответила она с вызовом, — а вот ты старый пень так до сих пор ничего и не понял.

—Куда уж нам…

***

Препирались они еще долго и умерли в один день, разбившись уже на следующий день на его стареньком «москвичке», тормоза отказали. Случайно или нет, никто не знает, просто время пришло. Картина же эта висит с тех пор в музее города, рассказывая всем, что и у них в провинции тоже когда-то жил замечательный художник, который всю свою жизнь писал только одну женщину. Нет, не бабу с вислом, а свою любимую…