Проклятый Эквус: Ложный Король.

Глава 1. Новое тело.

Сознание вернулось к нему не сразу. Оно приплывало обрывками, тонуло в густом, липком мраке, а затем снова выныривало, сталкиваясь с хаосом ощущений.

Первым пришло ощущение. Холод. Влажная, упругая поверхность под спиной. Запах — не городской, не знакомый. Свежий, острый, густой от ароматов гниющей листвы, хвои и сырой земли. Шум — не тишина, а живое, дышащее полотно звуков: шелест листьев где-то высоко-высоко, щебет невидимых птиц, далёкий журчащий перезвон ручья.

Он попытался открыть глаза. И понял, что их слишком много.

Картина, на которую наложились два ракурса, была смазанной, не в фокусе, но даже сквозь пелену он увидел не потолок, а полог гигантских, невообразимо высоких деревьев. Их кроны терялись где-то в вышине, пропуская лишь косые, пыльные лучи солнца. Небо было нежно-бирюзовым, без единого следа самолёта или облака. Не его небо.

Паника, тупая и первобытная, сковала грудь. Он попытался сесть, оттолкнуться руками — и его тело ответило ему полным предательством.

Руки… их было не две. Четыре конечности метались беспомощно, плохо слушаясь, путаясь между собой. Он чувствовал каждую, но управлять ими было словно пытаться играть на четырёх разных инструментах одновременно. Он завалился на бок, и его взгляд упал на собственное тело.

Маленькое. Очень маленькое. Детское. Кожа странного розоватого оттенка. А на торсе, прямо ниже грудной клетки, зияла странная, горизонтальная щель, окружённая едва заметными рельефными линиями. Второй рот. Мысль пришла холодной, чужой вспышкой осознания. Сукуна.

Память обрушилась лавиной. Авария. Боль. Белый свет. И… тот. Сущность в бесконечности, скучающая, всевидящая, для которой вся его жизнь была лишь мгновением. Слова, обронённые с ленивым любопытством: «Скучно. Давай сыграем. Новая жизнь, новый мир, интересное тело… но всё с чистого листа. Развивайся сам. Выживешь — будет история».

А потом — рулетка образов. Мелькнуло лицо Проклятого Короля с его безумной усмешкой. Мелькнули идиллические, мультяшные образы разноцветных пони, драконов, пегасов… Смешалось в калейдоскоп.

Он замер, лёжа на холодной земле, пытаясь перевести дух. Четыре глаза широко смотрели в зелёный полумрак леса. Видимо это вечнозелёный лес. Мир… Эквестрии? Нет. Ещё не Эквестрия. Бог сказал что-то про… «заброшу пораньше, посмотрю, что выйдет». Каменный век. За двадцать лет до… кого-то.

Знания были в нём, как запертые в сейфе книги. Он знал, чьё это тело. Знало о потенциале, о проклятой энергии, о Рассечении и Огне, о Доменнах. Но это было сухое знание стороннего наблюдателя, как знать теорию ядерного синтеза, не имея доступа к урану. Ни инстинктов, ни мышечной памяти, лишь смутное, глубинное ощущение мощи, дремлющей где-то в самых основах этого чужого, неудобного тела.

Он сгрёб все четыре ладони в кулаки, вернее, попытался это сделать. Пальцы слушались плохо. Он сконцентрировался на простейшем: поднять голову. Шея дрожала от напряжения.

«Итак, — мысль, наконец, оформилась в четкие, пусть и отчаянные, слова. — Я — в теле ребёнка-монстра. В мире, который однажды станет радужным и песенным, но сейчас…» Его взгляд, точнее, четыре взгляда, скользнули по стволам деревьев-гигантов, по мху, по темноте в глубине чащи. Оттуда могло прийти что угодно. «Сейчас он просто дикий. И я здесь один».

Он сделал первый, неверный вдох через два рта одновременно, подавился, закашлялся. Пришлось сознательно закрыть тот, что на животе, сосредоточившись на «основном». Воздух был кристально чистым и обжигающе холодным.

Это был не только второй шанс. Это был вызов, брошенный скучающим божеством. Вызов на выживание, развитие и… что-то ещё. Цель, которую он сейчас не понимал, лишь смутно чувствуя её тяжесть на едва родившейся душе.

Но чтобы понять что-либо, нужно было сначала встать. Выжить. И научиться владеть этими четырьмя глазами, смотрящими в будущее, о котором знал только он. В будущее, где однажды взойдут солнце и луна, но до которого нужно было дожить, опираясь лишь на волю человека и потенциал Короля Проклятий.

Глава 2. Освоение.

Дни сливались в однообразную череду борьбы за существование. Он, назвавший себя Тантабасом — симбиозом старого «я», что погибло в прошлом мире, и эха того, кем он должен был стать, — медленно отвоевывал у мира крупицы контроля.

Он нашел убежище под нависающей скалой, где сухая земля образовывала нечто вроде мелкого грота. Рядом, всего в ста шагах, струился ручей с ледяной, кристально чистой водой. Место было безопасным, подозрительно безопасным. Ни волков, ни медведей, ни даже крупных хищных птиц. Лишь мелкие грызуны, птицы размером с воробья и невидимые в траве насекомые. Это было похоже на заповедник, на «стартовую зону» или «лягушатник», как его прозвал Тантабас, и его, по всей видимости, оставил для него тот самый бог. Выживай, мол, но не сгинь в первую же минуту.

Еда стала навязчивой, всепоглощающей идеей. Его новое тело требовало пищи, и требовало много. Четыре глаза видели ягоды на кустах, коренья, грибы. Но знания о ботанике из прошлой жизни были скудны, а инстинкты Сукуны — если они и были — молчали. Страх отравления сковывал его.

Первые три дня он питался лишь мхом, лишайником с камней и водой. Энергии хватало лишь на то, чтобы лежать и пытаться координировать конечности. Он упражнялся, как младенец в гигантском, непослушном теле. Поднимал одну руку, потом другую. Пытался сделать шаг, падал, поднимался снова. Второй рот на животе оставался плотно сомкнутым, странной и пугающей анатомической деталью. Он боялся даже думать о том, чтобы его использовать.

К четвертому дню голод стал острой, режущей болью. Разум прояснился от отчаяния. Знания. У него были знания. Сукуна был гурманом, ценителем человеческой плоти… но также и мастером проклятой энергии, способным рассекать мир на атомы. Ни то, ни другое сейчас не работало. Но было кое-что третье: бездна воли, жадность к существованию, абсолютный эгоизм выживания. Это он мог использовать.

Он пополз, не вставая, к ручью. Четыре ладони впивались в землю, тело извивалось непривычным, но уже более уверенным образом. У воды, на мелководье, он заметил небольших, полупрозрачных рачков и улиток, прилепившихся к камням. Риск минимален. Он зачерпнул горсть воды, поймал несколько существ и, не дав себе передумать, отправил в рот. Вкус был грязно-водорослевый, текстура отвратительная. Но это была пища. Белок.

На следующую попытку он использовал плоский камень как примитивный скребок, соскребая моллюсков в углубленную чашу из большого листа. Примитивно, неэффективно, но это уже был труд, а не просто собирательство.

Физическое развитие стало его якорем, понятной целью в мире, где магия была враждебной теорией, а проклятые техники — запертым сейфом без ключа.

«Сначала тело, — твердил он себе, заставляя непослушные конечности отжиматься от земли. Одна попытка, две, срыв. — Сила, скорость, выносливость. Без этого я даже не смогу убежать, не то что экспериментировать с… этим.»

«Этим» была проклятая энергия. Он чувствовал её. Не как внешнюю силу, а как что-то внутреннее, тёмное, пульсирующее где-то в самом ядре его существа. Он пытался сосредоточиться, представить себе тот самый «рассекающий мир» резонанс, который видел в аниме. Но ничего не происходило. Это было похоже на попытку пошевелить призрачной конечностью, которой у тебя никогда не было. Знание о способности не равно умению её применить. Ему не хватало фундамента — самой базовой манипуляции энергией, которую в мире оригинального Сукуны, возможно, постигали инстинктивно или через наставников. Здесь же не было ни учителей, ни даже врагов, чью технику и применение проклятой энергии можно было бы подсмотреть.

Однажды, в порыве голода и ярости на собственную беспомощность, он ткнул всеми четырьмя пальцами в гнилой пень, желая его разорвать. И на миг — всего на миг — он почувствовал, как из кончиков пальцев что-то истончилось. Невидимый, неосязаемый поток, который даже не поцарапал древесину, но заставил её поверхность на мгновение почернеть и сморщиться, будто от легкого ожога. Это был не «Рассекающий удар», а жалкая искра. Но это была искра. Его собственная, добытая через физическое напряжение и эмоциональный выплеск.

Это дало ему обрывок понимания. Энергия реагировала на волю, на сильные эмоции, но управлялась через тело. Через каналы, которых он не чувствовал, через точки, которых не знал. Тело было ключом. Нужно было качать не только мышцы, но и эту внутреннюю «мышцу» проклятой энергии, пытаться проталкивать её сквозь конечности снова и снова, пока не появится контроль.

И была ещё одна, более глубокая тревога. Он помнил мир, в который попал. Мир магии. Гармоничной, светлой, стихийной. Его же сила была иной. Из другой вселенной, с другой природой. Если магия и проклятая энергия встретятся… что будет? Сольются? Взорвутся? Уничтожат друг друга? Пока он был один в диком лесу, этот вопрос оставался теоретическим, но он чувствовал интуитивно: его сила чужда этому миру. Она была диссонансом в будущей симфонии.

Поэтому его путь был ясен: развивать тело, накапливать и осваивать энергию методом слепого тыка, выживать и наблюдать. Наблюдать за миром. И ждать. Знание, полученное от бога, подсказывало: через двадцать лет в этом мире должно произойти нечто грандиозное — рождение принцесс. А значит, где-то уже сейчас должны существовать примитивные пони, драконы, грифоны и другие существа. Мир не был пуст. Он был примитивен. И Тантабасу нужно было стать достаточно сильным, чтобы встретить его не как жертва, а как… что-то иное. Пока просто как существо, которое хочет выжить.

Собрав в чашку из листьев очередную порцию улиток, он присел у ручья, его четыре глаза пристально смотрели на отражение в воде: маленькое розовое существо с черными отметинами и дополнительной парой глаз, полных не детской, а уставшей, целеустремленной решимости. Он медленно поднес улитку ко рту на лице, сознательно игнорируя второй, ведь тот, судя по прошлой попытке его открыть, создавал ощущение невероятного голода. Шаг за шагом. Выжить сегодня. Стать сильнее завтра. А там… посмотрим.

«Я не Сукуна, — подумал он, слыша хруст панциря на зубах. — Я теперь Тантабас. И я останусь здесь. Во что бы то ни стало». Этот простой, животный обет был его первой, самой примитивной техникой — техникой воли, на которой однажды должно было вырасти нечто большее.

Глава 3. Первая опасность.

Год.

Это слово звучало в голове Тантабаса с оттенком недоверия и усталой гордости. Целый год в этом маленьком, безмолвном детском теле, под сенью Вечнозелёного Леса. Он выжил. Это был его главное и, по сути, единственное достижение.

Его тело, хоть и всё ещё маленькое, уже не было тем беспомощным комочком. Мышцы, подтянутые постоянным трудом и отчаянием, обтянули костяк. Он мог пробежать несколько сотен метров, не падая от усталости. Мог поднять плоский камень весом килограммов десять и использовать его как примитивный щит или инструмент для копания кореньев. Это был прогресс, добытый потом, болью и сырыми улитками.

С едой стало... терпимо. Его желудок, явно унаследованный от оригинала этого тела, оказался чудовищно выносливым. После нескольких мучительных отравлений (один раз он два дня пролежал в лихорадке, уверенный, что конец настал) он выработал примитивную систему: пробовать крошечный кусочек нового растения, ждать полдня. Если не трясёт — можно чуть больше. Так в его рацион вошли горькие корневища, кислые ягоды и даже какие-то личинки из-под коры. Редкое сырое мясо птицы (ведь он не умеет готовить), пойманной в силки из гибких веток (на создание которых ушли месяцы проб и ошибок), уже не вызывало отвращения. Оно было просто топливом. Второй рот на животе по-прежнему оставался запечатанной тайной — он боялся его открывать, словно это была печать на собственной душе.

Но настоящим разочарованием были «способности». Проклятая энергия. Он чувствовал её каждый день, как тёмный, тягучий мёд, накапливающийся где-то в центре его существа. Он научился концентрировать её, «вдыхать» и «выдыхать» в ритме с движением, накапливать до чувства лёгкого давления под кожей. Но на этом всё и заканчивалось.

Попытки выпустить её наружу, чтобы хоть что-то разрезать или поджечь, заканчивались ничем. Энергия упиралась, как густая смола, не желая формироваться во что-то острое или определённое. Единственное, что у него с грехом пополам начало получаться — это раскачивать этой энергией собственные мускулы. Микроскопические выбросы силы, которые позволяли ему на долю секунды прыгнуть чуть дальше, ударить чуть сильнее. Настолько чуть, что разницу мог заметить только он сам, замеряя прогресс в сантиметрах и граммах, да и то лишь примерно. Это была даже не техника, а жалкий намёк на её фундамент. «Усиление тела» — звучало громко для процесса, больше похожего на попытку завести старый двигатель Волги внутренним криком, матом и мысленным пинком.

Он всё ещё был студентом-неудачником. Только вместо заваленной сессии у него была заваленная попытка стать сверхсуществом, ну или хотя бы шаманом.

Именно в таком состоянии — физически окрепший, но духовно измотанный бесконечными тупиковыми тренировками — он и встретил первую настоящую опасность.

Это был волк. Не огромный, не мифический, а одинокий, тощий, с тусклой шерстью и поджарыми боками. Возможно, изгой из своей стаи. Но его глаза, жёлтые и плоские, светились чистым, неопровержимым голодом. Он вышел на Тантабаса у ручья, когда тот копал ракушки.

Ледяной ужас, абсолютно человеческий и негероический, сковал Тантабаса на месте. В прошлой жизни его самое опасное приключение — это драка за последнюю пиццу в общаге. А здесь — хищник. Настоящий. С клыками.

Волк не рычал. Он просто оценивающе смотрел, медленно приближаясь, стелясь низко к земле. Тантабас отступил на шаг, его ноги заплетались. Рука потянулась к заострённой палке, его «копью», всегда лежавшему рядом. Палка показалась смехотворно хрупкой.

«Беги, — закричал внутренний голос, голос двадцатилетнего неудачника. — Беги!»

Но бежать означало повернуться спиной. А ещё — оставить своё убежище, свой скудный запас еды. Год жизни. Год труда и страданий. Всё это.

Что-то в нём, глубокое и тёмное, шевельнулось. Не ярость Сукуны, а простая, животная злоба загнанного в угол существа. Его ручей. Его еда. Его выстраданный год. Этот тощий шакал не смеет!

Волк сделал рывок. Мгновенное для Тантабаса, серое пятно скорости.

Тантабас не думал. Его тело, всё четыре конечности, сжались и оттолкнулись от земли с силой, которую он в себе не подозревал. Не в сторону, а вверх. Проклятая энергия, всё то море смолы, что он так старательно копил, взорвалось внутри него хаотичной вспышкой паники. Он не направлял её — её выплеснул наружу чистейший инстинкт выживания.

Его прыжок оказался невероятно высоким. Он перелетел через голову волка, кувыркнулся в воздухе (все четыре руки беспомощно закрутились ветряной мельницей) и тяжело рухнул на землю за хищником, больно ударившись спиной.

Волк, ошеломлённый такой прытью добычи, резко развернулся. Но Тантабас уже катился в сторону, хватая своё «копьё». Страх превращался в липкий, тошнотворный адреналин. Он вскочил, держа оружие перед собой дрожащими руками.

И тут он это почувствовал. Энергия. Она не просто булькала внутри. Она горела. Она текла по его рукам, вливаясь в заострённый конец палки. Не по воле, нет. Она просто рвалась наружу вместе с его желанием проткнуть, отодвинуть, отогнать эту угрозу.

С криком, больше похожим на визг, Тантабас не бросил копьё, а сделал им короткий, тычковый выпад, когда волк вновь кинулся.

Раздался неприятный хруст. Палка, усиленная сгустком неконтролируемой проклятой энергии, не просто воткнулась в шкуру. Она вошла в плечо волка с неестественной лёгкостью, будто била не дерево, а сталь. Волк взвыл от боли и шока, дёрнулся, вырываясь. Тантабас, не ожидавший такой реакции, выпустил копьё из рук. Хищник отбежал на несколько шагов, хромая, с торчащим из тела инородным предметом. Его жёлтые глаза смотрели уже не с голодом, а с болезненным страхом и ненавистью. Он понял, что добыча странная, неправильная.

С минуту они стояли, измеряя друг друга взглядами. Потом волк, поскуливая, развернулся и скрылся в чаще, волоча раненую лапу.

Тантабас остался стоять, дрожа всем телом. Руки тряслись так, что он не мог их сжать. По щекам из двух пар глаз текли горячие, солёные струи — слёзы от пережитого ужаса и дикого, неконтролируемого выброса сил.

Он подошёл к месту, где упало копьё. Оно лежало, окровавленное. И на его остром конце, там, где вонзилось, древесина была не просто сломана. Она была... испорчена. Почерневшая, хрупкая, будто тронутая мгновенной, агрессивной гнилью. Эффект не «Рассечения», а чего-то ядовитого, разъедающего саму жизненную силу объекта.

Тантабас смотрел на это, и его охватывало не торжество, а глубокая, леденящая усталость. Год тренировок — и его первая реальная победа была одержана благодаря панической истерике и случайному, дикому выбросу силы, который он даже не понимал, как повторить.

Он медленно опустился на колени у ручья, сполоснул лицо. В отражении смотрело на него не грозное существо, а испуганный, измученный ребёнок-монстр, который только что чудом не стал обедом.

«Не техника, — прошептал он своему отражению. — Авария. Но... это работает. Значит, путь есть.»

Он посмотрел на свои ладони, на черные отметины на них. Теперь он знал, что его энергия может что-то делать. Не то, что он хотел, но что-то. Она была враждебна миру на фундаментальном уровне. Она портила, гноила, отравляла.

Это было начало. Грязное, уродливое, неконтролируемое. Но начало. И чтобы следующая встреча не закончилась слезами и дрожью в коленях, ему предстояло превратить эту аварию в оружие. Шаг за шагом. Как он учился ходить. Как он учился есть улиток. Методом проб, ошибок и немыслимого, упрямого терпения бывшего неудачника, которому некуда было отступать.

Глава 4. Первая "магия".

Прошло ещё несколько недель после встречи с волком. Тишина леса, прежде казавшаяся пустой и безопасной, теперь была наполнена скрытыми угрозами. Каждый шорох заставлял Тантабаса вздрагивать, все четыре глаза метались, сканируя чащу. Страх поселился в нём плотным, холодным комком, но он сделал с ним то же, что и со всем в этой новой жизни — превратил его в топливо.

Он больше не просто существовал. Он анализировал. Вспоминал тот отчаянный прыжок, удар копьём. Чувство выплеска энергии, которая не резала, а портила. Он часами сидел у ручья, глядя на свою ладонь, пытаясь воссоздать то ощущение целенаправленной ярости. Но страх и ярость — плохие учителя. Они приходили не по команде.

Вместо этого он начал с малого. С концентрации. Не на выбросе силы наружу, а на её проведении. Он брал сухую ветку и, удерживая её в руке, пытался пропустить через пальцы и ладонь тот самый тёмный «мёд» проклятой энергии. Сначала ничего не происходило. Потом, через дни упорных, медитативных попыток, кончик ветки начал темнеть. Не от огня, а от чего-то иного. Древесина теряла прочность, становилась трухлявой и ломкой на ощупь. Эффект был микроскопическим, едва заметным, и исчезал, как только он терял концентрацию.

Но это был контроль. Пусть смехотворный. Он назвал этот процесс «заражением» или «порчей». Его первая «техника» была не атакой, а медленным, требующим невероятной сосредоточенности актом вандализма против материи.

Это открытие перевернуло его быт. Теперь он мог «портить» кончик палки, делая его острым не физически, а за счёт разъедания структуры дерева, получая подобие иглы или шипа. Так он сделал себе несколько более эффективных крючков для ловли рыбы из ручья (рыба, которую он наконец-то поймал, оказалась странной, радужной чешуи, но съедобной, несмотря на то, что он несколько раз подавился костями). Он экспериментировал на листьях, на коре, наблюдая, как его энергия действует на разные материалы. На живых растениях эффект был слабее, словно их собственная, едва уловимая жизненная сила оказывала сопротивление. На камне — почти нулевым. Но на мёртвой древесине, на костях — работало.

Физические тренировки тоже изменились. Теперь он не просто качал мышцы. Он пытался наполнять их энергией во время упражнений, представляя, как тёмный поток усиливает каждое волокно. Прогресс был мучительно медленным, но теперь он чувствовал его: его прыжки стали чуть выше, удары заострённой палкой по стволам деревьев — чуть глубже, оставляя не просто вмятины, а маленькие пятна гнили в точке контакта.

Однажды, исследуя окрестности дальше обычного, он наткнулся на следы. Не волчьи. Они были округлыми, раздвоенными на конце, отдалённо напоминающими… копыто. Но слишком большим для оленя. Рядом — ещё одни, поменьше. И обломанная ветка на высоте, которую не мог достать никакой лесной зверь, известный ему. Его сердце ёкнуло. Он не был один. В лесу были другие существа. Разумные? Пока неясно. Но их присутствие означало, что его «стартовая зона» заканчивается. Мир был больше, чем его ручей и скала.

Эта находка добавила срочности его тренировкам. Он начал строить. Не просто укрытие, а нечто вроде частокола из острых кольев вокруг своего грота. Каждый кол он «портил» на кончике, делая его не просто острым, а ядовито-хрупким, способным, как он надеялся, нанести заражённую рану. Это заняло месяцы. Месяцы тяжёлого, монотонного труда, когда прогресс в силе измерялся миллиметрами, а в контроле над энергией — миллиграммами испорченной древесины.

Прошлый Тантабас, студент-неудачник, давно бы сдался. Но нынешний Тантабас был сформирован годом боли, голода и страха. У него не было выбора, кроме как продолжать. Его цель эволюционировала из простого «выжить» в более сложную: «стать неуязвимым». Пока что для волка. Потом — для того, кто оставил те следы.

Как-то вечером, сидя у костра (добыча огня трением стала его личным подвигом, на который ушло полгода), он смотрел на свои руки. В свете пламени чёрные отметины казались живыми. Он сконцентрировался и позволил крошечной капле энергии просочиться на кончик указательного пальца. Воздух над ним заколебался, исказился, как над раскалённым асфальтом, и запахло сладковатой гнилью.

«Это не магия гармонии, — прошептал он огню, который был добрым, естественным, частью этого мира. — Это её противоположность. Антитеза.»

Мысль о том, что где-то в этом мире, может быть, уже рождаются первые искры той самой, будущей магии дружбы, вызывала в нём не теплоту, а холодное, сосредоточенное понимание. Его сила была чужеродной. Враждебной. Когда-нибудь они столкнутся. И к этому моменту он не мог быть беспомощным ребёнком с палкой.

Он сжал кулак, гася искажение. Прогресс был ничтожен. Он всё ещё был слаб, медлителен, его «техника» — не назовешь даже жалкой пародией на могущество Короля Проклятий. Но у него теперь было направление. Не туманная мечта о бессмертии, а конкретная, сиюминутная задача: превратить свой «порчу» из едва заметного эффекта в оружие. Построить ловушки. Укрепить убежище. Наблюдать за лесом и готовиться к следующей встрече. Не с волком. С чем-то, что ходит оставляет следы, похожие на копыта и в таком количестве, что сразу понятно, их много.

Тантабас откинулся на спину, глядя четырьмя глазами на рваные полосы звёзд, видимые сквозь кроны. Они были такими же, как на Земле. И такими же чужими. Он был семенем, занесённым на чужую почву. И ему предстояло прорасти не ярким цветком, а колючкой, ядовитой и цепкой. Шаг за шагом. Миллиметр за миллиметром. Такова была цена за то, чтобы остаться.

Глава 5. Изгнание.

Два года жизни в каменном веке оттачивают не только тело, но и чутьё. Тантабас научился читать лес как открытую книгу: где тропа звериная, где ветер меняет направление, где пахнет грозой. Поэтому он почувствовал неладное ещё до того, как увидел их — смутную, коллективную тревогу в самой тишине, внезапное смолкание птиц не из-за хищника, а из-за присутствия чего-то большого.

Он возвращался к своему укреплённому лагерю с тушкй молодого кабана (неразумного) на плечах. Два года превратили его из беспомощного ребёнка в низкорослое, но жилистое существо с остротой взгляда во всех четырёх глазах. Его руки уверенно держали груз. Внутри, как всегда, тихо клокотал океан проклятой энергии — он научился накапливать её в разы больше, чем в начале. Но контроль… Контроль оставался капризным учеником.

Его прорывом стал «разрез». Не «Рассекающий удар» Сукуны, разрывающий пространство, а жалкая, кривая пародия. Концентрируясь до головной боли, он мог выпустить тонкую, невидимую струйку энергии, которая рассекала воздух со свистом и могла перерубить… молодую ветку толщиной в палец. Иногда. Если он не дрогнет. Он практиковался на падающих листьях, и процент попаданий едва переваливал за тридцать. Но это была первая настоящая, пусть и слабая, дистанционная техника.

Вторым направлением была Реверсивная Проклятая Техника. Он помнил: она лечит, она восстанавливает, обматывая и останавливая состояние организма, она — ключ к бессмертию. Но как переработать свою тёмную, разъедающую энергию? Год проб и ошибок, медитаций на грани отчаяния, принёс крошечный результат. Он научился не накапливать её (пока это для него невозможно из-за непонимания), но перерабатывать из обычной проклятой энергии. Буквально: пропускать уже накопленную энергию через некий внутренний «фильтр» воли и концентрации, превращая её в крошечную искру чего-то чистого, холодного и живительного. Одной такой искры хватало, чтобы за пару минут затянуть царапину, которая обычно заживала бы день. О бессмертии и речи не шло, но это давало надежду.

Именно в такой момент относительного, хрупкого спокойствия он и вышел на них.

Они стояли на опушке, у ручья, который он считал своей границей. Не животные. Олени. Но такие, каких не бывало на Земле. Высокие, стройные, с умными, светящимися янтарными глазами. Некоторые стояли, опираясь на посохи из дерева, их передние копыта держали примитивные кремневые скребки и копья с каменными наконечниками. Их взгляды, полные любопытства и настороженности, упёрлись в него.

Тантабас замер. Первая мысль: разумные. Первая эмоция — не радость, а леденящий ужас. Его прошлое знание кричало: «Копыта! Это они! Те, что я видел раньше!»

Но следующее мгновение всё изменилось. Лидер стаи, могучий олень с ветвистыми рогами, украшенными перьями и украшениями, всматривался в него, заметив ещё на подходе, как и все остальные. И не в его странную внешность с четырьмя глазами. Он смотрел сквозь него. На энергию. На тот тёмный, бурлящий океан, который Тантабас так и не научился полностью скрывать.

Глаза оленя расширились, когда Тантабас подошёл к ним (не заметив заранее), не от удивления, а от чистого, первобытного ужаса и отвращения. Он издал резкий, гортанный звук — не рык, а нечто среднее между мычанием и словом. И этот звук был наполнен таким однозначным негативом, что его понял даже Тантабас: «Осквернение! Злой дух!»

Проклятая энергия, чужая для этого мира, действовала на них как психическая атака. Она пахла для их духовного чутья смертью, гниением, диссонансом самой гармонии мира. То, что для Тантабаса было инструментом выживания, для них было воплощённым кошмаром.

Охотничьи копья сменили положение. Любопытство сменилось решимостью уничтожить угрозу. Их было не меньше десятка. Взрослые, сильные, вооружённые и, что самое главное, координированные.

Инстинкт, отточенный двумя годами борьбы, сработал быстрее мысли. Бежать. Не сражаться. Его «разрез» не пройдёт и через шкуру. Его «порча» требует времени и близкого контакта. Его регенерация — капля в море против их копий. Он — один, и его сила пугает их, но не настолько, чтобы остановить.

Он бросил тушу кабана на землю, как отвлекающую жертву, и рванулся с места. Не в чащу, где они могли бы его окружить, а назад, к своему лагерю. Ему нужны были его вещи. Его накопленные ресурсы.

За спиной раздались крики и топот копыт. Они бросились в погоню, стремительные и яростные. Тантабас бежал, как никогда раньше, подстёгиваемый паникой и выбросом адреналина. Его ноги мелькали, четыре руки помогали балансировать и отталкиваться от стволов. Он слышал свист первого копья, вонзившегося в дерево рядом с его головой.

Он ворвался в свой частокол, мимо знакомых, «заражённых» кольев. У него были минуты. Он схватил сплетённую из волокон и шкур сумку, уже заранее упакованную на случай катастрофы: запас сушёного мяса и кореньев, острый кремневый нож, кресало, несколько самых ценных, «пропитанных» его энергией острых шипов. Всё это было делом секунд.

Когда первые преследователи показались у входа, он был уже у задней стены частокола — специально ослабленной, на случай отступления. Он рванул её на себя, выскочил наружу и, не оборачиваясь, послал в проход слабый, почти инстинктивный «разрез».

Тонкая полоска искажённого воздуха со свистом рассекла пространство и… перерубила стебель гигантского папоротника, упавшего, преградив путь. Смехотворное препятствие. Но оно дало ему несколько драгоценных секунд. И главное — олени увидели саму технику. Услышали её неестественный звук, почувствовали волну отвратительной энергии. Их крики стали ещё громче, но в них послышалась и доля страха перед непонятным.

Тантабас бежал. Без оглядки, на пределе сил, уходя в глубь незнакомых земель, на север, прочь от ручья, от скалы, от двух лет кропотливо построенного дома. Сердце колотилось, в горле стоял ком. Это был не просто переезд. Это было изгнание.

Только когда погоня окончательно стихла, сменившись далёким, тревожным ревом рога (сигнала? предупреждения другим племенам?), он позволил себе остановиться, прислонившись к скале. Дышал, рыча, как загнанный зверь. Его тело, укреплённое тренировками, выдержало рывок. Но душа была измотана.

Он смотрел назад, туда, где осталось всё, что он называл своим. Его четыре глаза видели не только лес. Они видели реакцию. Его сила была не просто слабой. Она была осквернённой для них. В мире, где рождалась магия гармонии, он был чумой. Антитезой. Духом, которого нужно изгнать или убить.

Он сжал свои странные ладони. Внутри по-прежнему бушевала энергия. И реверсивная искорка, такая слабая и такая важная.

«Значит, вот как, — подумал он, и в этой мысли не было отчаяния, а была ледяная, обожжённая ясность. — Меня не примут. Никогда. Моя сила — причина для войны сама по себе.»

Он повернулся и пошёл прочь, в неизвестность. Цель больше не была абстрактной «стать сильнейшим». Она обрела конкретные, жестокие очертания.

Стать сильнейшим, чтобы больше никогда не бежать.

Стать сильнейшим, чтобы его оставили в покое.

Стать сильнейшим — чтобы одинокой, чужеродной колючкой в теле этого мира выжить вопреки всем: зверям, оленям… и всему, что придёт после.

И для этого нужен был не просто контроль. Нужна была мощь. Та самая, что скрывалась в потенциале этого тела. И он найдёт способ её раскрыть, даже если ему придётся идти по этому пути в полном одиночестве, шаг за шагом, от слабого «разреза» ветки — к чему-то большему. Начался новый этап. Этап беглеца. Этап изгоя.

Глава 6. Выживание в пути.

Дни в пути слились в однообразную, изматывающую гонку. Тантабас шёл на север, руководствуясь лишь инстинктом уйти подальше от мест, где его могли искать. Лес менялся: гигантские секвойи сменились соснами и берёзами, воздух стал суше и холоднее. Его запасы таяли с угрожающей скоростью. Сушёное мясо кончилось, остались лишь жёсткие коренья и горсть кислых ягод, собранных наспех.

Остановиться, чтобы по-настоящему разбить лагерь и начать всё с нуля, он не мог. Чувство опасности, жёлтые глаза оленя-вождя, полные ненависти, гнали его вперёд. Но и без еды далеко не уйти. Тело, привыкшее к белку, требовало мяса. Не для удовольствия, а для того, чтобы поддерживать тот хрупкий прогресс, что был достигнут. Его мышцы горели от усталости, а внутренний резервуар проклятой энергии, хоть и полный, ощущался как тяжёлый, нестабильный груз.

И тут он столкнулся с парадоксом, который поставил его в тупик.

Он пытался охотиться. Выследить зайца, подкараулить птицу. Но стоило ему приблизиться на расстояние броска, как добыча впадала в неконтролируемую панику. Заяц не просто убегал — он бился в истерике, натыкаясь на корни. Птицы срывались с веток с истошными криками, будто на них напал невидимый хищник. Даже рыба в лесных ручьях, казалось, чувствовала его приближение и уходила на глубину. Раньше этого не было, но по всей видимости лишь благодаря "лягушатнику" (как Тантабас про себя назвал место появления в этом мире).

Проклятая энергия. Она сочилась из него, как запах. Он научился не выплёскивать её наружу, но полностью скрыть её присутствие, эту фоновую «громкость» своего существования, не мог. Для любого живого существа в этом мире он был ходячим источником чистого, концентрированного страха и омерзения. Как охотиться, если ты сам — пугало?

Тантабас сидел на корточках у холодного ручья, безуспешно пытаясь зачерпнуть воду, в которой минуту назад кишела мелкая рыба. Его четыре глаза сузились от досады. «Но кого? Как?»

Варианты были плохими.

1. Падаль. Но её нужно было найти, и она не давала той жизненной силы, что нужна для роста.

2. Насекомые, личинки. Белка мало, усилий много. Это пища отчаяния, а не развития.

3. Растения. Но его тело Сукуны явно требовало плоти. Он чувствовал это на клеточном уровне.

Отчаяние начало подкрадываться, холодное и липкое. Он мог умереть от голода, будучи полным проклятой энергии, лишь потому, что не мог подобраться к еде.

И тогда его взгляд упал на его же собственные ладони. На черные отметины. Он вспомнил реакцию оленей. Их страх был не просто реакцией на монстра — он был духовным, инстинктивным отторжением его энергии. А что, если… что, если не бороться с этим, а использовать иначе?

Мысль была грязной, отвратительной. Но голод — лучший повар для жестоких решений.

Он представил не охоту скрытного хищника, а панику стада. Если одно существо в ужасе выдает себя, ломает строй… это может сделать его уязвимым для другого хищника. Но если других хищников нет… хищником становился он.

На следующее утро он вышел на окраину луга, где паслось небольшое стадо копытных, похожих на приземистых антилоп. Он не стал подкрадываться. Вместо этого, спрятавшись за валуном, он сделал нечто противоположное сокрытию. Он сосредоточился и позволил своей энергии выплеснуться наружу. Не сконцентрированным ударом, а широкой, давящей волной, как будто открыл внутренний шлюз.

Эффект был мгновенным и оглушительным. Стадо вздрогнуло как единый организм. Последовал пронзительный, панический рёв, и животные ринулись прочь, не разбирая пути. Одна из антилоп, молодая и неопытная, в ужасе отпрянула не туда, споткнулась о корень и с силой ударилась боком о соседнее дерево. Раздался приглушённый хруст. Животное встало, но его нога неестественно подогнулась. Оно захромало, отставая от безумно мчащегося стада.

Тантабас сжал зубы, гася волну энергии. Чувство вины, острое и человеческое, кольнуло его. За то недолгое время жизни в этом мире, этот способ казался ему низким и недостойным охотника. Но голод и инстинкт выживания были сильнее. Он выждал, пока стадо скроется, и вышел из укрытия.

Раненая антилопа пыталась бежать, её глаза были полны боли и страха, который теперь был направлен не на абстрактный ужас, а на конкретное, приближающееся существо. Тантабас подошёл. В руке он держал не копьё, а острый, тяжёлый камень. Бой был коротким и безжалостным. Животное пыталось бодаться, но сломанная нога не давала шанса. Тантабас, используя «усиление тела» — тот самый крошечный выброс силы в мускулы — нанёс точный удар.

Когда всё было кончено, он стоял над тушей, дрожа от адреналина и странной, гнетущей пустоты. Это не была охота. Это была травля. Использование своей чужеродной сути как оружия массовой паники, чтобы затем добить слабейшего.

Но это работало.

Он быстро освежевал добычу, отрезал самые мясистые части. Остальное пришлось бросить — тащить всё не мог, а запах крови привлечёт настоящих хищников. Теперь он знал способ. Грязный, неэффективный в долгой перспективе (вызвать панику можно нечасто, и не везде есть стада), но дающий шанс.

В следующие дни он продолжил путь, уже не такой отчаянный. Он ел, копил силы. И главное — тренировал контроль с новой, прагматичной целью. Он пытался не просто сдерживать энергию, а учился «вдыхать» её обратно, сжимать в плотный, непроницаемый комок глубоко внутри, делая своё присутствие менее заметным для мелкой добычи. Это было похоже на попытку удержать в кулаке живого угря — энергия выскальзывала, но на секунды ему это удавалось. Этого могло хватить, чтобы подобраться к одинокой птице или грызуну, не спугнув её заранее.

Охота и сокрытие стали двумя сторонами одной медали. Чтобы выжить, ему нужно было научиться быть тенью для одних и воплощением кошмара для других. Его путь к силе лежал через это двойное дно: умение быть невидимым и умение быть ужасающе явным.

Сидеть у нового, временного костра и жарить на палке куски мяса, Тантабас смотрел на пламя. Он не был воином. Он не был охотником в привычном смысле. Он был аномалией, которая училась жить в мире, отталкивающем её. Его техники — жалкий «разрез», микроскопическая регенерация, неуклюжее усиление и грубая «волна страха» — были инструментами выживания изгоя.

Но каждый съеденный кусок, каждый шаг вперёд, каждая секунда, когда он мог сжать свою чужеродную энергию внутри, приближали его к одной цели. Не к тому, чтобы его приняли, он не верил в эту возможность. А к тому, чтобы его оставили в покое. А для этого нужно было стать настолько сильным, чтобы даже мысль об изгнании или убийстве его казалась безумием. И первый шаг к этой силе — умение прокормить себя в мире, который бежит от одного твоего дыхания. Даже если для этого приходилось становиться тем самым пугалом, каким тебя считают.

Глава 7. Скитания.

Прошло ещё несколько недель скитаний. Тантабас превратился в тень, скользящую между деревьями. Его навык сжимать энергию внутрь рос — теперь он мог на полчаса, иногда на час, стать почти «невидимым» для природной чувствительности к проклятой энергии живых существ. В эти периоды ему удавалось подкрасться к одинокой добыче или найти птичье гнездо. Это была тихая, кропотливая охота, дающая лишь минимум.

Но когда попадалось стадо, он становился бурей. Выпущенная «волна страха» работала безотказно. Он уже не испытывал острого чувства вины — лишь холодный, практический расчет. После каждой такой травли он забирал мясо, а остатки всегда привлекали настоящих хищников: волков, крупных кошек. Он научился использовать и это — иногда караулил неподалёку, наблюдая, как звери дерутся за его объедки, изучая их повадки. Мир был жестокой школой, и он учился по всем предметам.

Север приводил его в холмистые предгорья. Воздух стал разрежённым и колким. Однажды, обходя скальный выступ, он наткнулся на пещеру. Неглубокую, но скрытую от ветра и с узким, легко обороняемым входом. Это было лучшее, что он встречал за всё время скитаний. Решение пришло мгновенно: остановиться. Бесконечный бег истощал. Нужна была база. Место, чтобы тренироваться, экспериментировать и расти не на бегу.

Обустройство заняло дни. Он завалил часть входа камнями, оставив лаз, прикрытый шкурой. Внутри развёл очаг, дым от которого выходил через узкую трещину в потолке. Снаружи, на всех подходах, расставил примитивные ловушки — не чтобы убить, а чтобы шумели, предупреждая. Здесь, в изоляции, он наконец позволил себе вдохнуть полной грудью.

Теперь тренировки обрели систему. Утром — физическая нагрузка, бег по холмам с грузом, отработка ударов заострённой палкой по стволу-манекену. Днём — охота и сбор запасов. Вечером, когда мир затихал, самое важное: работа с энергией.

Он сидел у входа в пещеру, глядя на далёкие звёзды, и пытался не просто копить или выпускать энергию, а лепить её. Представить себе форму «разреза» не как струю, а как тончайшую, острую нить. Сначала ничего не получалось. Энергия вырывалась клубком дыма, искажая воздух и заставляя сохнуть мох в метре от него. Но он повторял снова и снова, терпеливый и упрямый, как вода, точащая камень.

Однажды ночью, после сотой неудачной попытки, раздражённый и уставший, он в сердцах «щёлкнул» пальцами, мысленно представив, как отсекает надоедливый комар. Раздался едва слышный хруст, и с камня рядом с ним откололся тонкий слой, словно по нему провели невидимой бритвой. Разрез был неглубоким, но чётким. Это был не удар, а точное движение. Прорыв.

С реверсивной энергией было сложнее. Он мог генерировать её,, перерабатывая проклятую энергию но процесс был мучительно медленным — капля за каплей. Он экспериментировал на себе, ведь больше ненаком, нанося мелкие порезы и пытаясь их залечить. Скорость заживления увеличилась, но ненамного. Однако он обнаружил побочный эффект: когда он концентрировал эту «чистую» энергию в ладони, обычные растения вокруг — мох, трава — начинали тянуться к ней, будто к солнцу. Его энергия отторгала живое, а обращённая — притягивала. Это открытие было одновременно обнадёживающим и пугающим. Что, если кто-то почувствует и это?

Одиночество стало его постоянным спутником. Он разговаривал сам с собой, бормотал планы, прокручивал в голове обрывки знаний из прошлой жизни и аниме. Иногда, в полной тишине, ему казалось, что он слышит эхо — не звуковое, а энергетическое. Далёкие, слабые вибрации, идущие из глубины земли или с далёкого юга. Будто мир дышал какой-то иной, огромной силой. Магией, которая ещё спала, но уже виделась в снах планеты. Его собственная энергия в такие моменты беспокойно шевелилась, словно чувствуя равного и опасного соперника.

Однажды, возвращаясь с охоты, он застал у своей пещеры «гостя». Это был горный кот, огромный, с мехом цвета скал. Но он не рыскал в поисках добычи. Он сидел, уставившись на заваленный вход, шерсть дыбом, губы подняты в беззвучном рыке. В его глазах был не голод, а та же смесь ужаса и агрессии, что и у оленей. Он чуял логово «злого духа».

Тантабас замер в кустах. Он мог спугнуть зверя «волной страха». Но тогда кот мог побежать прямиком в долину, где, как Тантабас подозревал, могли кочевать другие разумные племена. Он не мог рисковать.

Вместо этого он сделал нечто новое. Он не стал сжимать энергию. Он сконцентрировал её не в объёмной волне, а в узком, плотном луче направленного давления — не разрезающего, а давящего. Мысленно «ткнул» этим лучом в пространство перед котом.

Зверь не увидел ничего, но почувствовал, как невидимый, отвратительный холодок прошёлся по его шкуре, сконцентрировавшись в одной точке. Он отпрянул, зашипел и, обернувшись, бросился прочь, но не вниз, в долину, а вверх по скалам.

Тантабас выдохнул. Это была не атака, а предупреждение. Точечное применение силы для контроля ситуации. Его арсенал медленно рос: «Разрез», «Волна страха», «Сжатие» (скрытность), «Прикосновение Порчи» (для предметов), «Искра Реверса» (лечение) и теперь — «Давление».

Он вошёл в свою пещеру, в безопасность, которую сам и создал. Здесь, в каменном чреве гор, он был защищён. Здесь он мог позволить энергии бушевать на тренировках, не боясь быть обнаруженным, по крайней мере никто так и не пришёл за это время. Но он понимал, что это лишь передышка. Изоляция решала проблему преследования, но не решала главного: его сила была дикой, неотёсанной. Чтобы стать по-настоящему сильным, ему нужен был… вызов. Противник, на котором можно было бы отточить техники не для побега, а для победы. Но где его найти, не привлекая внимания целых племён?

Он лёг на шкуры, глядя в потолок пещеры. Цель оставалась прежней: сила, чтобы его оставили в покое. Но путь к ней вёл не только через упорные тренировки в пустоте. Рано или поздно ему придётся выйти из этой каменной колыбели и проверить свою растущую мощь в настоящем противостоянии. Возможно, с теми, кто тоже живёт в горах. Или с тем, что придёт из долин, привлечённое слухами о «духе скал».

Пока же он закрыл все четыре глаза, погружаясь в сон, где тёмные нити проклятой энергии сплетались в сложные, незнакомые узоры, его догадки, что понемногу воплощались в техники. Шаг за шагом. Ниточка за ниточкой. Он плел свою силу в тишине, готовясь к тому дню, когда тишине придёт конец.

Глава 8. Точка опоры.

Прошло два года уединения в горной пещере. Два года методичного, почти ритуального совершенствования. Тантабас изменился. Он всё ещё не был высоким, но его тело, закалённое суровым климатом и постоянными нагрузками, начинало напоминало туго сплетённый канат из мышц и сухожилий. Взгляд четырёх глаз приобрёл ледяную, сосредоточенную глубину.

Он многое понял. Выяснил, что тело — не просто сосуд, а инструмент для управления силой. Скрещенные ноги и прямая спина в медитации действовали как резонатор, ускоряя болезненно медленное производство Реверсивной Проклятой Энергии (РПЭ). Резкий взмах рукой, будто бросок невидимого лезвия, добавлял «разрезу» скорости и остроты. Напряжение всех мышц в момент удара умножала эффект «усиления тела». Но он считает, что это костыли. Грубые, примитивные уловки, чтобы компенсировать недостаток истинного мастерства и тонкого контроля. Настоящий мастер, как он помнил по фрагментам знаний из аниме, Сукуне, творил своей волей, одной мыслей, микроскопическими движениями. От этих костылей придётся избавляться. Но не сейчас. Сейчас они давали примерно +20% к эффективности, убойности и скорости создания проклятых техник, это была грань между жизнью и смертью.

Его арсенал окреп:

· «Тонкий разрез»: Теперь он мог рассечь камень размером с голову подростка. Техника требовала концентрации, но уже была грозным оружием, а не игрушкой.

· «Наслаивающееся усиление»: Он начал эксперимент — не просто кратковременный выброс силы, а постоянное, фоновое пропитывание мышц микроскопическими дозами энергии. Процесс займет бы годы, но потенциально мог навсегда изменить пределы его физического предела силы.

· «Тихий омут»: Искусство скрывать свою «ауру страха» достигло совершенства. Он мог оставаться невидимым для чутья целые сутки, даже во сне. Следующим этапом было создать пассивную технику — постоянный барьер-маскировку, не требующий внимания.

· РПЭ: Накопление шло, но применение ограничивалось собой. Залечить глубокую рану или перелом он мог, но процесс отнимал часы и всю накопленную энергию. Попытки направить её вовне, на камень или растение, проваливались — энергия рассеивалась, словно боявшись покинуть родное тело.

А ещё был Второй Рот. Он знал, к чему тот способен у оригинала. К усилению звуковых проклятий, к пожиранию… всего. Пока это была лишь чёрная, горизонтальная щель на животе, которую он инстинктивно держал закрытой. Любая попытка сознательно её «приоткрыть» заканчивалась волной первобытного, всепоглощающего голода, от которого холодел разум. Этот путь был самым тёмным и опасным, и он откладывал его на потом, сосредоточившись на более насущном.

Именно в такой момент, сидя на утёсе и анализируя свои прогресс и недостатки, он заметил их. Стая. Не просто волки, а горные гиены-волки, крупные, с пепельной шерстью и мощными челюстями. Их было около пятнадцати. И они шли вверх по тропе, прямо к его пещере. Он видел их здесь и раньше — они приходили, чуя его «тихую» теперь ауру лишь на пределе, вынюхивали, пытались выжить его. Десять раз он отступал, уходя выше в скалы, меняя расположение ловушек. Десять раз.

«Хватит», — мысль пронеслась холодной искрой. Он не просто защищал территорию. Он защищал базу, свою единственную точку опоры в этом враждебном мире. Отступать дальше было некуда — только в ледяные пустоши вершины. К тому же, ему нужна была проверка. Настоящий бой, а не травля или охота. Бой, где он будет применять всё разом.

Он оценил шансы. Физически он сильнее любого из них. Его «разрез» может убить или покалечить. «Усиление» даст преимущество в скорости и силе. Но их много. Они скоординированы. Он один. Победа возможна, но не безупречна. Он предвидел раны. И ещё кое-что — риск перенапряжения.

Одновременное поддержание «Тихого омута» (чтобы не привлечь ещё кого-то), использование «усиления» для манёвров, наложение «разреза» на движения и попытки применить точечное «давление» для контроля стаи… Это требует слишком много контроля для его ещё не идеального мастерства. Его мозг, не привыкший к такой многозадачности в управлении чужеродной силой, может не выдержать. Он вспомнил, как однажды, пытаясь делать три вещи сразу, у него на секунду потемнело в глазах и из носа, ушей и глаз брызнула кровь. Тогда он вовремя остановился. В бою остановки не будет.

Но решение было принято. Он встал, сняв с себя всё лишнее, остался лишь в набедренной повязке из шкур, что он неумело освежевал. Ему нужна была свобода движений. Он вышел на открытую площадку перед пещерой, на пути стаи.

Когда первые волки появились из-за скал, он уже ждал. Он отпустил «Тихий омут». Пусть почуют. Пусть увидят, кого решились атаковать.

Вожак, матёрый самец со шрамом через глаз, замер, почуяв наконец-то явный, отвратительный холодок исходящей от существа энергии. Но голод и инстинкт территории пересилили. Он издал низкий рык.

Тантабас не стал ждать. Он рванулся навстречу, двигаясь зигзагами. Его тело, усиленное всплеском энергии, стало размытым пятном для них. Первому волку на пути он не стал наносить «разрез» — это тратило силы. Вместо этого, сблизившись, он вложил в удар кулака всю мощь «усиления». Раздался глухой хруст, и зверь отлетел в сторону с проломленными рёбрами.

Бой начался. Он парировал прыжки «давлением» — резкими, точечными выбросами энергии в воздух перед мордами атакующих, сбивая их с траектории. Когда два волка атаковали с флангов одновременно, он, крутанувшись на месте, провёл широкий, нечёткий, но быстрый «разрез». Один волк отскочил с глубокой раной на боку, второй лишился лапы.

Но их было слишком много. Клыки впились ему в плечо, когда он отбивался от другого. Боль, острая и жгучая. Тантабас рявкнул (первый раз за долгие годы издав такой громкий звук) и ударил головой в нос вцепившемуся волку, чувствуя, как хрящ хрустит. Освободив руку, он «ткнул» пальцами в глаз другому зверю, вложив в движение крошечную «порчу».

Он истекал кровью из нескольких ран. Каждое движение, каждый выброс энергии требовал невероятного напряжения. Он пытался делать всё сразу: чувствовать энергию вокруг, поддерживать усиление, рассчитывать «разрезы», парировать «давлением». Его сознание начало трещать по швам. В ушах зазвенело, мир поплыл.

Вожак выбрал момент, когда Тантабас, завалив третьего волка, на секунду замер, отдышаться. Мощный прыжок, пасть, раскрытая для смертельного укуса в горло.

Тантабас, действуя на чистом инстинкте, сделал последнее, на что был способен. Он сфокусировал весь остаток концентрации не на теле, а в голове. И выпустил не волну, а сконцентрированный крик проклятой энергии — не звуковой, а ментальный, ударный импульс отчаяния и воли.

Вожак, находившийся в полуметре от него, словно наткнулся на невидимую стену. Он свалился на землю, завывая не от боли, а от абсолютного, сокрушающего разум ужаса, который выжег в его животном мозгу всё, кроме желания бежать. Остатки стаи, видя падение вожака и чувствуя этот чудовищный выброс, дрогнули и бросились в рассыпную.

Тантабас остался стоять среди тел и раненых зверей, тяжело дыша. Победа. Но тогда он почувствовал это: резкую, режущую боль в висках, будто кто-то вонзил в мозг раскалённые иглы. Из обеих ноздрей, из-под двух пар его глаз и ушей, хлынула тёплая, алая струйка. Он упал на колени, мир померк, закружился. Его тошнило.

Он понял, даже сквозь нарастающий туман. Перенапряжение. Слишком много потоков. Слишком сложно для его текущего контроля. В панике он попытался сконцентрироваться, вызвать РПЭ, направить её к голове, к повреждённым сосудам, перегруженным нейронам.

Но ничего не вышло. Мозг был слишком сложен, слишком тонок. РПЭ, которую он мог использовать для сращения плоти и кости, здесь скользила по поверхности, не находя точки приложения, не понимая, что лечить. Более того, он чувствовал, как сама проклятая энергия внутри него, теперь вышедшая из-под контроля после срыва, буйствует, усугубляя повреждения. Она не могла убить своего носителя, всё же контроля Тантабаса хватало для этого, но сделать его беспомощным — легко.

Он дополз до входа в пещеру, оставляя за собой кровавый след. Последним усилием воли он вручную завалил лаз камнями изнутри. Безопасность. Изоляция.

Темнота поглотила его. Когда он пришёл в себя (через час? день?), боль в голове была оглушительной, мысли — мутными и рваными. Любая попытка призвать даже искорку проклятой энергии вызывала новую волну тошноты и носового кровотечения. Связь была разорвана. Перегружена.

Он осмотрел свои раны. Глубокие укусы, рваные когтями шрамы. Их он мог вылечить своей РПЭ. Медленно, неделя за неделей, тратя накопленные запасы. Но мозг… Мозг должен был заживать сам. Естественным путём. Месяц. Как минимум месяц он будет беспомощным. Без своих техник. Почти без сил. Ловушкой в собственной пещере.

Лёжа в темноте, истекая кровью и беспомощностью, Тантабас не чувствовал отчаяния. Лишь ледяную, кристальную ясность. Он победил. Но цена была показана ему жёстко и недвусмысленно. Его сила была дикой лошадью, а он — кучером со слабыми вожжами. Чтобы стать сильнейшим, нужно было не просто наращивать мощь. Нужно было учиться управлять. Точно. Экономно. Без костылей. И, возможно, в этом месяце вынужденной тишины, безмолвия своей внутренней силы, он найдёт первый ключ к этому.

Но сначала ему предстояло выжить. Снова. На этот раз — будучи слабее, чем когда-либо за последние годы. Он потянулся к мешку с сушёным мясом. Шаг за шагом. Сначала — залечить тело. Потом — перестроить разум. Урок был усвоен.

Глава 9. Костяк плана.

Ледяная тишина пещеры была теперь не просто фоном, а мучительной реальностью. Тантабас лежал на шкурах, прислушиваясь к пульсации боли в теле и оглушительной пустоте внутри, где раньше бушевала энергия. Физические раны медленно, день за днём, поддавались крошечным искоркам Реверсивной Проклятой Энергии, которую он с трудом выжимал из себя, это всё на что хватало его контроля. Но тем не менее мозг — его мыслительный центр, его контроль — оставался разбитым стеклом по сравнению с идеальным состоянием. Любая попытка сложного мышления вызывала тошноту.

Именно в этой вынужденной тишине, когда его воля была прикована к простейшим действиям «поесть-попить-не умереть», к нему пришли неотвязные мысли. Не паника, а холодный, методичный разбор.

Ошибка первая: сила против количества.

Он вспоминал каждый свой «Тонкий разрез». Да, он мог теперь рассечь камень. Один раз. Сосредоточившись. Сделал из кирпича пулю, забыв, что у оригинала был пулемёт. Сукуна не просто резал. Он крошил. Его атаки были тучами, роями, миллионами невидимых лезвий, заполняющих пространство. А он, Тантабас, копался над одним-единственным лезвием, стараясь сделать его острее. Это было тупиковое направление. Нужно было думать в основном не только «как резать сильнее», но и «как резать больше». Одна мысль — десяток разрезов. Один жест — сеть. Это казалось невероятным при его текущем уровне, но вектор был ясен. Не углублять колодец, а копать канал, чтобы река потекла сама.

Ошибка вторая: изоляция как тупик.

Гора дала убежище, но она же отрезала его от мира. От наблюдений. Он понятия не имел, что происходит в долинах, как развиваются те самые примитивные пони, олени и другие существа. А знание — сила. Слепо оттачивать клинок, не зная, против какой брони его применят — глупо. Как только он восстановится, нужно будет наладить хоть какое-то, пусть дистанционное, наблюдение. Рискованно, но необходимо.

Ошибка третья: игнорирование фундамента.

Он гнался за техниками, забывая, что тело и дух — их основа. Его «наслаивающееся усиление» было шагом в правильном направлении, но слишком медленным. Мозг, не выдержавший нагрузки, был тому доказательством. Нужно было укреплять не только мышцы, но и сам «канал», по которому течёт сила (я знаю что в оригинале магической битвы он одинаковый с рождения, но я это немного изменю в угоду потенциалу и развитию). Делать его прочнее, шире, стабильнее. Возможно, в этом поможет медитация, но не для генерации РПЭ, а для внутренней «ковки» самого себя.

Мысли текли медленно, как смола. Он думал о вершине — о «Расширении территории». О том абсолютном владении пространством, где каждый атом внутри сферы повинуется воле хозяина. Даже смутное теоретическое понимание этой техники вселяло благоговейный ужас. Он прикидывал ресурсы, контроль, чистую мощь, необходимые для её воплощения. И приходил к неутешительному выводу: даже жалкая, несовершенная версия, простейшая «комната», где он мог бы диктовать одно-два правила, была делом десятилетий. Может, даже полувека. Эта мысль могла бы сломить, но вместо этого она давала странное спокойствие. У него было время. Много времени. Не нужно спешить, сломя голову несясь к недостижимой вершине. Нужно выстраивать прочную, неспешную лестницу, кирпичик за кирпичиком.

И наконец, самый важный вопрос: контакт с местными.

Когда-нибудь его путь пересечётся с теми, кто даст этому миру имя — Эквус, а стране - Эквестрия. С пони. Его прошлое знание рисовало их добрыми, наивными, ценящими дружбу и магию, по крайней мере в известном будущем. Всё, чем он не был. Его сила была антимагией, его суть — диссонансом. Явление им сейчас, слабым, растерянным, с неуклюжими силами, которые лишь пугают и отравляют, было бы самоубийством. Его либо уничтожат как монстра, либо попытаются «исцелить», сломав его суть.

«Не раньше, чем через десять лет этому телу», — прошептал он в темноту, его голос был хриплым от неиспользования. Десять лет. Целое поколение по меркам его прошлой жизни. Но здесь, в этом теле, с его потенциалом, это был разумный срок. Срок, за который он должен был превратиться из пугающего духа в сущность. В силу, с которой придётся считаться. Не прося дружбы, а предлагая… нейтралитет. Или даже союз, основанный на взаимной выгоде, ведь в иное он не верит. Но для этого ему нужна была не просто сила, а демонстрация силы и отсутствие желания беспричинно навредить, которая заставит отбросить предрассудки, ведь несмотря на множество рас, к крупным хищниками пони относятся как минимум с опаской, а как максимум с агрессией. Такая как помощь в такой критический момент, чтобы они закрыли глаза на его вид и вторую пару глаз, и на рот на животе.

План, смутный и растянутый на десятилетия, начал обретать контуры в его больной голове.

1. Восстановление и фундамент (1-2 года): Исцелить повреждения мозга естественным путём, продолжить «наслаивающееся усиление», начать практиковать множественность в «разрезах» (десяток слабых вместо одного сильного).

2. Разведка и скрытое развитие (последующие годы): Найти способ наблюдать за долинами, не выдавая себя. Изучить магию этого мира со стороны, через её проявления. Понять его будущих «соседей».

3. Оттачивание ключевых умений (постоянно): Полный контроль над «аурой», превращение «Тихого омута» в постоянный щит. Развитие РПЭ до возможности хоть как-то влиять на других. И… возможно, осторожные эксперименты со Вторым Ртом. Самый тёмный, самый опасный путь.

4. Ожидание подходящего момента (10 лет): Наблюдать, расти в тени. И ждать того часа, когда в зарождающейся Эквестрии случится кризис, с которым они не смогут справиться в одиночку. Тогда — явиться. Не как проситель, а как решение. Страшное, чужеродное, но необходимое.

Лёжа в темноте, с кровоподтёками под глазами и пульсирующей головной болью, Тантабас впервые за долгое время не чувствовал себя загнанным зверем. Он чувствовал себя архитектором. Архитектором собственной, медленной, неумолимой эволюции. Его целью больше не было просто «стать сильнейшим, чтобы его оставили в покое». Теперь это звучало иначе: стать неотъемлемой, непреложной частью сил этого мира. Такой, что даже солнце и луна, когда взойдут, будут вынуждены считаться с тенью, которую он отбрасывает. И этот путь начинался здесь, в кромешной тьме и тишине, с осознания своих ошибок и терпеливой готовности потратить на их исправление целое десятилетие.

Глава 10. Первое испытание бога.

Прошёл год.

Год медитативной тишины и медленного, затянувшегося на несколько месяцев, осторожного восстановления. Тантабас вышел из той тьмы другим. Не просто окрепшим физически — шрамы от волков затянулись, мышцы под серой шкурой, служившей теперь одеждой, стали плотнее и эластичнее от непрерывного «наслаивающегося усиления». Он изменился изнутри.

Его разум, заживший естественным путём, обрёл новую чёткость. Он больше не гнался за грубой силой. Он стал ремесленником, ювелиром, работающим с собственной чужеродной материей. Его главным прорывом стала не мощь, а принцип.

Он отказался от «Тонкого разреза». Вместо этого он тренировал «Рой», как тот его назвал. Одна мысль, один резкий взмах рукой — и в воздухе расцветали три, пять, а к концу года — семь бледных, дрожащих полосок искажённого пространства. Каждая из них была слабее прежнего одиночного удара, едва способная перерезать сук. Но их было много. Они покрывали площадь, создавали сеть. Это была не атака на уничтожение, а на контроль, на ограничение движения, на сотню мелких порезов, которые суммировались в одну кровавую расплату.

Он также сделал первые, робкие шаги в самом опасном направлении — ко Второму Рту. Он не открывал его. Он… прислушивался к нему. Концентрировался на той горизонтальной щели на животе, ощущая странный, невероятно сильный, бесконечный голод, дремавший там. И однажды, в состоянии глубокой медитации, он попытался не выпустить его, а перенаправить. Микроскопическую толику того чудовищного аппетита, той воли к поглощению, влить в свой «Рой». Эффект был пугающим. Бледные полоски «Роя» на миг потемнели в глазах Тантабаса, стали зловеще чёрными и приобрели едва уловимый, всасывающий импульс — не просто резали, а будто «выедали» кусочки пространства, оставляя после себя не просто разрез, а крошечную, исчезающую пустоту. Контролировать это добавление было невероятно сложно, и он использовал его лишь в самых отчаянных мысленных экспериментах, никогда в реальности. Пока. Это был его тайный, запретный козырь.

«Тихий омут» теперь был не техникой, а состоянием. Постоянным, как дыхание. Его аура страха была запечатана внутри непроницаемой оболочки воли. Он стал призраком, невидимым для чутья мира.

Именно таким — неуловимым, собранным, с внутренним «Роем», готовым к выбросу, — он и встретил новое испытание под конец этого года спокойствия.

Это был барс. Не горный, а какой-то иной, порождённый суровой магией древней и первозданной Эквестрии. Размером с лошадь, но гибкий, как змея. Его шкура была не пятнистой, а цвета тёмного малахита с прожилками мерцающей, изумрудной энергии, будто под кожей текли ручьи грубой, дикой магии. Глаза светились холодным, интеллектуальным зелёным огнём. Это был не просто хищник. Это был хозяин этих скал, маг-одиночка, почуявший, что в его владениях поселилось нечто, не подчиняющееся природному порядку. Не страх оно вызывало, а раздражение. Как неправильная нота в гармонии гор.

Барс пришёл тихо. Но Тантабас его ждал. Он давно заметил странные, светящиеся следы на камнях и чувствовал чужое, бдительное присутствие. Он вышел на ту же площадку перед пещерой, где год назад дрался с волками. Теперь он стоял спокойно, все четыре глаза холодно наблюдали за изящным движением зверя, спускающегося по скале будто по пологой лестнице.

Не было рыка, не было угрозы. Барс остановился в десяти метрах, его зелёный взгляд изучал Тантабаса. Потом он сделал то, чего Тантабас не ожидал. Он не напал. Он выдохнул.

Не огонь, а сгусток зелёного, переливающегося тумана. Туман стелился по земле, и где он касался камня, тот покрывался живым, пульсирующим мхом и цепкими, ядовитыми лианами, растущими с нереальной скоростью. Магия жизни, дикая и агрессивная, превращающая всё в ловушку.

Тантабас отпрыгнул назад. Его проклятая энергия взволновалась внутри, почуяв не просто живого, а заряженного антиподом. Магия и проклятая энергия встретились впервые не в теории, а на практике. Растущий мост, коснувшись края его «Тихого омута», зашипел и почернел, но не умер — замедлился, борясь с отторгающим полем.

«Значит, так», — подумал Тантабас, и в его сознании включился холодный, аналитический режим. Этот противник был другим. Его нельзя было испугать «волной». Его магия могла пережить «порчу». Нужна была точность и скорость.

Барс двинулся, исчезнув в своём же магическом тумане. Тантабас закрыл глаза — не все четыре, а лишь основные, доверившись боковым, которые улавливали малейшее движение энергии. Он почувствовал сгусток зелёной силы, стремительно идущий сбоку.

Он не стал уворачиваться. Он развернулся на месте и резким движением руки выпустил «Рой» — все семь бледных разрезов, что мог сделать за раз, веером в туман.

Раздалось яростное, болезненное шипение, будто резали живую плоть. Магический туман в секторе атаки рванулся и рассеялся, открыв барса с глубокой, дымящейся раной на боку. Но рана не кровоточила — из неё сочился зелёный свет, и края уже пытались срастись. Магия лечила его.

Изумрудный барс, казалось, лишь разозлился. Он прыгнул, не в лоб, а по дуге, отскакивая от скал, оставляя за собой вспышки зелёного света, из которых мгновенно вырастали шипастые ходульные корни, хлеставшие по Тантабасу.

Тот работал в обороне, отсекая корни «Роем», но их было всё больше. Магия барса подпитывала гору, превращая площадку в джунгли-ловушку. Тантабас чувствовал, как его энергия тратится, а враг, похоже, черпал силы из самой земли.

«Выносливость против мощи. Магия против проклятия», — пронеслось в голове. Так продолжаться не могло. Нужно было менять тактику. Придётся рискнуть.

Он сделал вид, что споткнулся о внезапно выросший корень, и на миг открыл брешь в обороне. Барс, как и рассчитывалось, воспользовался моментом — молниеносный бросок, когтистая лапа, заряженная сгустком зелёной энергии, нацелена прямо в грудь.

В этот миг Тантабас отпустил «Тихий омут» не полностью, а локально — только в точке перед своей грудью, выпустив сконцентрированный сгусток чистой, ничем не замаскированной проклятой энергии, делая встречный удар «давлением».

Коготь барса встретился с невидимой, чёрной стеной. Раздался звук, похожий на треск ломающегося хрусталя. Изумрудная магия на когте погасла, сам коготь почернел и рассыпался в пыль. Барс взвыл от настоящей, физической боли и отшатнулся.

Теперь условия боя изменились. Тантабас был на грани истощения, его контроль над «Роем» дрожал. Барс лишился части своей мощи, его магия вокруг потускнела. Зверь хромал, его рана не может затянуться так быстро — прямое столкновение энергий нейтрализовало его регенерацию.

Они замерли, тяжело дыша, измеряя друг друга взглядами. Барс увидел не просто добычу, а равного противника, чья сила отравляла саму суть его магии. Тантабас же увидел не просто зверя, а первое настоящее магическое существо, показавшее ему, как будет выглядеть будущая война в этом мире.

Барс первым нарушил паузу. Он не напал. Он, не сводя зелёных глаз с Тантабаса, медленно, рыча от боли, попятился назад, к скале. Его магические растения начали увядать, теряя свечение. Он давал понять: территория велика. Её можно поделить. Эта битва — ничья, зашедшая в тупик взаимного уничтожения.

Тантабас не стал преследовать. Он кивнул, едва заметным движение головы. Перемирие, достигнутое через боль и взаимоуважение к силе. Хотя Тантабас и не верил что барс его поймёт. Но увиденное его крайне удивило.

Когда барс скрылся в расселине, Тантабас опустился на колени. Он не был серьёзно ранен физически — лишь несколько царапин от корней. Но его силы и выносливость были на нуле. Голова, однако, не болела. Контроль держался. Он применил силы много, но правильно — не распыляясь, а чередуя техники, используя их синергию. «Рой» для контроля площади и нанесения ран, «Давление» для контратаки, «Тихий омут» как щит и как оружие в последнем ударе.

Он посмотрел на почерневший, рассыпавшийся коготь барса, лежащий на камне. Магия и проклятая энергия не аннигилировали. Они боролись, подавляли друг друга, оставляя после себя «мёртвую» материю. Это было ценное знание.

Он выиграл эту битву. Не силой, а тактикой и пониманием. Он защитил свою территорию, свой новый дом, добившись не победы, а само уважения от могучего существа. Но испытание показало и его пределы. Против истинного магического могущества, против организованного племени или будущих принцесс, его текущих сил будет недостаточно. Его «Рой» нужно увеличивать до десятков, сотен нитей. Его контроль — делать абсолютным. А о Втором Рте… думать было ещё рано.

Он поднялся и пошёл в пещеру. Год закончился не триумфом, но твёрдым, уверенным шагом вперёд. Он был уже не изгоем, бегущим от всех. Он стал соседом, с которым приходится считаться. И это был прогресс. Следующий год, он знал, принесёт новые вызовы. Но теперь у него был опыт, принципы и тихое, негласное перемирие с горным духом, которое давало ему столь необходимое время. Время растить свою силу в тени скал, готовясь к тому дню, когда ему придётся выйти из тени.

Глава 11. Одиночество.

Прошло ещё два года. Два года сурового, размеренного ритма, где каждый день был битвой за ресурсы, тренировкой силы, контроля и редкими, жестокими стычками за территорию с тем самым малахитовым барсом. Их «перемирие» было шатким, но взаимовыгодным: они не вторгались в ядро владений друг друга, но на нейтральных землях регулярно проверяли силы. Эти схватки закалили Тантабаса лучше любой медитации. Он научился читать потоки чужой, дикой магии, предугадывать атаки, экономить свою энергию. Его «Рой» теперь насчитывал двадцать три дрожащие нити, способные за секунду превратить дерево в груду щепок за пару применений. «Тихий омут» стал его второй кожей, почти не требующей его внимания и контроля. А эксперименты с Вторым Ртом… оставались в стадии опасных намёков, источником силы, к которой он боялся прикасаться без крайней нужды.

Физически он был крепок и ловок. Его восьмилетнее (по виду) тело обладало силой и выносливостью взрослого хищника. Он выжил. Более того — он утвердился. Горы стали его домом. И именно это утверждение породило новую, пускай и забытую но проблему.

Одиночество.

Оно накатывало не сразу. Как ни крути в он был одиночкой в прошлой жизни и привык к нему как он считал, но как оказалось нет. Сначала — как тишина после долгого боя. Потом — как осознание, что кроме шума ветра, рычания зверя и собственного дыхания, ему нечего слушать. Не с кем обсудить тактику, поделиться наблюдением, просто услышать другой голос. Даже его собственный голос, когда он бормотал себе под нос, стал казаться чужим и плоским.

Он пытался заглушить это тренировками, охотой, планами по развитию техник. Но мысль возвращалась, навязчивая и гнетущая: он один. И останется один. Вечно, если не найдёт способ.

Внешность, мясной рацион, сама суть его силы — всё это ставило крест на любой мысли о простом контакте. Драконы? Грифоны? Возможно, они были хищниками, но их цивилизации, если они уже зародились, были далеко и чужды. Да и что он мог им предложить? Свой «Рой» и умение молчать?

Но потребность была сильнее страха. Разум требовал сложности, которую не могли дать ни звери, ни скалы. И тогда он придумал компромисс для себя. Не контакт, пока. Наблюдение.

Однажды на рассвете, тщательно упаковав скромные запасы и затушив очаг, он покинул свою пещеру. Не навсегда. На разведку. Его целью были долины к югу, где, по его расчётам, могли уже формироваться первые поселения тех, кто однажды станет единым народом из пони. Он двигался как тень, используя «Тихий омут» на полную мощность, его четыре глаза сканировали не только физические угрозы, но и слабые, разрозненные потоки нежной, зарождающейся магии в воздухе.

Через несколько дней пути он нашёл их. Деревню. Не идиллический Понивиль, которого ещё даже в проекте нет, а примитивное поселение у реки. Жилища из глины, древесной коры и соломы. Существа… действительно, похожие на пони, но более коренастые, с грубее очерченными чертами. Земные пони, пегасы и единороги — всё вместе, борющиеся за выживание. Он увидел, как единорог с потугами поднимает камень слабой магической аурой, как пегас неуклюже планирует с холма, как земные пони впрягаются в примитивный плуг.

Его сердце как-то странно сжалось. Не от умиления, а от острого, почти болезненного интереса к тому, что Тантабас начал невольно забывать. Жизнь. Не борьба за кусок мяса, а совместный труд, общение, попытка строить.

Он устроил наблюдательный пункт на скалистом выступе в полукилометре от деревни, скрытый кустарником. С этого момента его график изменился. Утром — тренировки и охота вдали, чтобы не спугнуть добычу деревни. Днём и вечерами — наблюдение. Он следил за всем: как разводят огонь, как чинят сети, как взрослые учат жеребят. Но главное — он слушал.

И тут его ждало жестокое разочарование. Язык. Звучащая речь была полна гортанных звуков, мягких интонаций и слов, которых он не понимал. Отдельные междометия, крики «опасность!» или «иди сюда!» он улавливал по контексту. Всё остальное было музыкой без партитуры.

Ярость, тихая и глубокая, охватила его. Он преодолел столько, выживал при почти полном отсутствии еды и воды, научился управлять чудовищной силой, выжил в столкновениях с магическими тварями… и при этом был отрезан от простейшего общения стеной непонимания.

Но Тантабас решил не сдавался. Если нельзя понять сразу — надо учить. Он начал вести «словарь» в уме, на камнях, связывая слова с действиями. «Вода» — когда шли к реке. «Еда» — во время раздачи кореньев. «Солнце», «луна», «огонь». Он повторял их шёпотом, копируя интонацию, ощущая непривычную работу своего речевого аппарата. Это была самая странная и сложная тренировка в его жизни. Он ловил диалоги, пытался угадать значение по жестам и эмоциям на мордах. Прогресс был мучительно медленным, но он был.

Именно в эти часы наблюдения, когда он сидел недвижимо, впитывая чужую жизнь, к нему пришли самые далекоидущие мысли. О будущем. О бессмертии, которого Тантабас так желал.

Он знал о Селестии и Луне. Они будут. Они станут аликорнами, воплощением солнца и луны, правительницами с почти неограниченной магической силой и, что важнее, вечной жизнью. Его собственная цель — обрести бессмертие через Реверсивную Проклятую Технику (путь туманный и долгий) или через иное развитие своего существа — внезапно обрела возможных… союзников? Партнёров? Не друзей в обычном смысле, но постоянных величин, с которыми можно общаться не боясь их смерти.

«Со смертными связываться… бессмысленно, — размышлял он, глядя, как старая кобыла нежно чистит гриву жеребёнку. — Они увядают, как трава. Их страхи, их привязанности… мимолётны. Они либо испугаются меня, либо попытаются использовать, либо… привяжутся. А потом умрут. Оставив дыру».

С Селестией и Луной всё иначе. Они будут существовать столько же, сколько и он (если всё получится). Их интересы будут лежать в масштабах веков, целых эпох. С ними можно будет говорить о долгосрочных договорах, о балансе сил, о сохранении стабильности. Они могут стать… якорями. Предсказуемыми, могущественными точками опоры в меняющемся мире. Не дружба, а взаимное признание и, возможно, взаимная помощь. Альянс на тысячелетия, которого стоит добиваться.

Эта мысль структурировала его дальнейшие планы. Теперь его подготовка обрела новую цель: стать не просто сильным изгоем, а субъектом, с которым будет иметь смысл вести диалог вечным правительницам. Для этого нужно было не только мощь, но и знание: их языка, их культуры, их слабостей и устремлений. Его одинокое наблюдение из кустов превратилось в первую фазу долгосрочной стратегической разведки.

Однажды вечером, повторяя за группой жеребят их игру в слова-считалки, он неожиданно для себя уловил простейший ритм и смысл. Он не просто копировал звуки — он понял связь между звуком «беги» и их резвой скачкой. Это был крошечный, но ошеломительный успех. В его четырёх глазах, обычно холодных и сосредоточенных, на миг мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее удовлетворение.

Путь был ясен. Учиться. Наблюдать. Расти в силе и в понимании. И ждать. Ждать появления двух сестёр, чтобы однажды выйти из тени не как монстр, а как сила, которую нельзя игнорировать, и с которой — стоит поговорить, а не сражаться. Но пока что его одиночество скрашивалось тихим гулом чужой жизни, доносящимся из долины, и сложной, увлекательной головоломкой чужого языка, который он медленно, буква за буквой, начинал взламывать.

Глава 12. Время.

Прошёл ещё год. Год, разделённый между суровыми тренировками в горах и тихим, невидимым присутствием на границе долины. Наблюдение перестало быть просто отвлечением от одиночества. Оно стало работой и хобби одновременно.

Тантабас теперь понимал примерно один из десяти произносимых в деревне слов. Этого хватало, чтобы улавливать контекст: споры о распределении еды, простые сказки жеребятам, приказы старших. Он выучил несколько ключевых имён, названий мест, понял основы счета. Его собственный речевой аппарат, долго остававшийся неиспользованным, начал с трудом воспроизводить гортанные звуки их языка вполголоса, когда он был один. Это был не язык дружбы, а язык выживания и анализа.

Именно во время одного из таких наблюдений, подсчитывая, сколько дней уходит у них на подготовку к сезону дождей, его снова настигли размышления о времени. Он мысленно прикинул свой возраст — около девяти лет в этом теле. Селестия и Луна родятся, когда ему будет примерно двадцать. Это казалось огромным сроком, целой вечностью. Но затем холодная логика отсеяла эйфорию.

«Родиться — не значит встать у власти, — размышлял он, глядя, как жеребёнок учится держать равновесие. — Им нужно будет вырасти. Осознать себя. Обучиться магии. Возможно, пройти через какой-то кризис, чтобы обрести свои короны…»

Он отталкивался от своего опыта. Его первые годы были борьбой за базовое выживание. У них, вероятно, будет защита, наставники. Но даже в самом оптимистичном раскладе, чтобы стать теми, с кем имеет смысл говорить о вещах в масштабе эпох, им понадобятся годы. Не детские игры, а становление как лидеров.

«Примерно от десяти до четырнадцах лет, — пришёл он к выводу, чувствуя, как этот срок ложится в его сознание тяжёлым, но чётким грузом. — Столько у меня будет от момента их рождения до момента, когда можно будет выйти на контакт. Не раньше».

Это меняло всё. У него было не двадцать лет до встречи. У него было примерно одиннадцать лет до их рождения плюс десять-четырнадцать лет после. Итого — от двадцати одного до двадцати пяти лет подготовки. Время ещё было, но оно обретало конкретные очертания и стало ощутимым дефицитом. Нельзя было просто сидеть и ждать. Нужно было использовать каждый день.

Это осознание добавило новой динамики его тренировкам. Его «Рой» из двадцати трёх нитей он начал пытаться организовывать не в веер, а в сеть — структурированную решётку, которая могла бы не только резать, но и удерживать, создавать барьер. Это было невероятно сложно, но работа над множественностью постепенно приносила плоды: он мог теперь выпустить не просто хаотичный пучок, а сформировать нечто вроде слабой, дрожащей стены из десяти-двенадцати параллельных разрезов перед собой. Эта идея пришла к нему из аниме One Piece, а именно от показанных сил До фламинго.

С Вторым Ртом он провёл самый рискованный эксперимент. Охотясь на крупного, бронированного кабана, чью шкуру не брал ни его «Рой», ни камни, он в момент отчаянной схватки позволил микроскопической части голода из второго рта просочиться в кончики пальцев. Не для усиления, а для «вкуса», для анализа. Его пальцы, коснувшись шкуры, не пробили её, но шерсть и верхний слой кожи в точке касания мгновенно потемнели, высохли и осыпались в пыль, будто столетия тлена прошли за секунду. Кабан взвыл от непонимающей боли, и Тантабас, воспользовавшись моментом, добил его обычным ударом в обнажившуюся плоть. Добыча была получена, но его всю ночь трясло от ощущений того, что он приоткрыл. Это была не сила, а эссенция уничтожения. Пользоваться этим было все равно что пытаться напиться из бурлящего геотермального источника — можно было свариться заживо. Но не использовать тоже глупо, как имея базуку бояться разнести дом, когда на него атакует Танк. Поэтому Тантабас решил продолжать его осваивать, пусть и аккуратнее.

Одиночество теперь глодало его по-новому. Раньше это была простая тоска по звуку чужого голоса. Теперь это было понимание, что его грандиозные планы, его расчёты на столетия вперёд, некому даже озвучить. Он был стратегом без штаба, архитектором без чертёжника. Иногда он ловил себя на том, что вполголоса комментирует свои действия на ломаном языке пони, представляя, будто объясняет кому-то логику своих тренировок.

Однажды, наблюдая, как деревня отражает налёт стаи хищных птиц-грифонов (единороги слабыми лучами сбивали их с курса, пегасы закидывали камнями, земные держали щиты), его осенило. Его будущий «диалог» с принцессами не должен начинаться с нуля. К тому моменту, когда он предстанет перед ними, о нём уже должны ходить слухи. Не как о злом духе гор (хотя это тоже сгодится), а как о силе. О загадочном существе, которое иногда появляется на границах, чтобы отогнать магического хищника, слишком сильного для обычных стражей. О тени, которая наблюдает, но не нападает первой. Нужно было начать создавать свою легенду. Осторожно, дозировано, сохраняя дистанцию, но вливаясь в информационное поле этого мира.

План на ближайшие годы окончательно кристаллизовался:

1. Углубить знание языка и обычаев. Не просто слова, а идиомы, историю, социальные связи.

2. Создать «сигнатуру» своей силы. Чтобы те, кто столкнётся с её проявлением, узнавали почерк.

3. Начать точечные, анонимные интервенции. Помощь против угроз, с которыми они не справляются, но так, чтобы его видели лишь мельком, как мираж.

4. Продолжать основной рост мощи. «Сеть», контроль над Вторым Ртом, и самое главное — прорыв в Реверсивной Технике. Без неё бессмертие останется мечтой.

Вернувшись в свою пещеру, он взял заострённый камень и на внутренней, самой скрытой стене начал делать зарубки. Не просто счёт дней. Это была хронология. Отметка о сегодняшнем дне. Затем — расчётная отметка через одиннадцать лет (рождение). И ещё через четырнадцать (выход на контакт). Между ними — пустое пространство, которое предстояло заполнить.

Он откинулся назад, его четыре глаза горели в полумраке не безумием, а холодным, неумолимым огнём решимости. Одиночество было ценой. Время — ресурсом. А сила — единственной валютой, которая будет иметь значение в том разговоре, который однажды состоится. Он больше не просто выживал. Он вёл долгую, тихую войну за место в будущем этого мира. И у него впереди было ещё как минимум два десятилетия, чтобы подготовить решительное наступление.

Глава 13. Миф деревни.

Прошёл год. Год, когда Тантабас перестал быть просто наблюдателем в тени. Он стал призраком с последствиями. Одиночество настолько его доконало, что нашло странный, извращённый выход — в создании мифа о самом себе.

Он действовал расчётливо и аккуратно, как мастер тайных операций. Его помощь никогда не была явной. Это всегда были последствия, в которых угадывалась чья-то незримая рука.

· Когда стая голодных горных волков подошла слишком близко к пастбищам деревни, наутро патруль нашёл их растерзанными. Не просто убитыми — тела были изуродованы десятками странных, будто выжженных изнутри, параллельных порезов. Ни когтей, ни зубов. Только тишина и запах озона с примесью сладковатой гнили.

· Охотники, заблудившиеся в тумане, нашли выход по внезапно появившимся на камнях стрелам-указателям, высеченным тем же аккуратным, неестественным способом.

· А когда река после ливня вышла из берегов, угрожая смыть амбары, на пути потока в узком ущелье кто-то за ночь воздвиг грубую, но эффективную дамбу из гигантских валунов. На самом крупном из них, на высоте, куда не мог забраться ни один пони, был тот же знак: три параллельные царапины, будто от когтей неведомого зверя.

Он никогда не показывался. Лишь изредка, в самом краю поля зрения самого бдительного стража, могла мелькнуть на мгновение странная серая тень, исчезающая в скалах. Малый шёпот в деревне сменились уверенными разговорами у костра. Они придумали ему имя: Трёхкоготный Дух Гор. Одни говорили, что это злой дух, метящий территорию. Другие — что это древний хранитель, разочарованный во всех разумных. Но все сходились в одном: он реагирует на угрозы. На настоящие, смертельные угрозы для маленького и слабого поселения.

Сражения этого года тоже изменились. Обычные хищники уже редко решались нападать на него — их отталкивал спрессованный годами ужас, исходящий от его пещеры. Его противниками стали либо магические твари, вроде того малахитового барса (их периодические стычки стали почти ритуалом, проверкой роста друг друга), либо… разумные.

Однажды он выследил и остановил пони-маньяка, бывшего воина, который, свихнувшись от потерь, начал охотиться на собственное племя. Тот был силён, опытен и одержим. Бой был жестоким и тихим, в глухом ущелье, куда его заманил Тантабас. Маньяк использовал грубую боевую магию, взрывы земли и сгустки телекинетической силы. Тантабас ответил «Сетью» — впервые применив её не как барьер, а как ловушку, опутав противника двадцатью нитями проклятой энергии, которые не столько резали, сколько парализовали, выжигая волю и мысль. Он не стал убивать его. Он оставил его живого, но пустого, с потухшим взглядом, у границ деревни, как своё очередное «предупреждение».

В другой раз это была группа из трёх скитальцев-безумцев, одержимых странным, искажённым культом какого-то «Тёмного Солнца». Они пытались принести в жертву маленького жеребёнка пегаса на древнем камне в горах. Тантабас вмешался без тени сомнения. Здесь он применил «Давление» в полную силу, не как точечный удар, а как сокрушительную, невидимую тяжесть, пригвоздившую их к земле, пока он освобождал жеребёнка. Малыш, увидев его — все четыре глаза, бледную кожу, второй рот, острые зубы— визгливо закричал, но не от боли, а от чистого, животного страха. Тантабас, не глядя на него, растворился в скалах, оставив безумцев лежать под невыносимой тяжестью, которая рассеялась лишь к утру.

Именно после этого случая, возвращаясь в свою пещеру, он ловил себя на странной, циничной мысли, растянувшейся в его сознании на несколько дней.

«Забавно… — думал он, облизывая соль с камня, что он использовал в качестве тарелки, после скудной трапезы. — Оригинальный Сукуна стал богом легенд, демоном из сказок, которым пугают детей спустя тысячу лет. А я… я делаю ровно то же самое. Только с противоположного конца».

Он представлял себе далёкое будущее. Эквестрию в расцвете. Понивиль, Кантерлот и другие города. Элементы Гармонии, смеющиеся и побеждающие зло силой дружбы. И где-нибудь в древних свитках или в страшных сказках, которые рассказывают у костра на Ночь Кошмаров, будет упоминание о Трёхкоготном Духе. О тени в горах, которая иногда помогала, иногда карала, но всегда была непознаваемой и чужой. Его четырёхглазый силуэт, его беззвучные атаки, оставляющие следы тлена, его непонятная воля — всё это превратится в миф. Возможно, его даже впишут в какую-нибудь дурацкую легенду о «Хранителе Равновесия» или «Тени, что плачет по луне». Ирония была горькой и восхитительной.

Он, беглец, изгой, существо, чья сила была антитезой этому миру, невольно прокладывал себе путь прямо в его фольклор. Он создавал свою ауру легенды так же методично, как когда-то создавал «Тихий омут» для сокрытия. Это была сила иного порядка. Не физическая, а нарративная. И понимание этого приносило странное, мрачное удовлетворение.

Его конечная цель — бессмертие — теперь обретала новый оттенок. Он хотел не просто жить вечно. Он хотел стать частью истории. Не как злодей, которого победили, и не как забытый анахронизм, а как постоянная, необъяснимая величина. Как сила природы, с которой правящие сёстры будут вынуждены считаться не потому, что он ворвётся во дворец, а потому, что его имя будет известно всем, а его миф уже будут вплетены в саму ткань их мира.

Сидя у входа в пещеру и глядя на далёкие огоньки деревни, он впервые за долгое время не чувствовал одиночества как пустоты. Он чувствовал его как позицию. Он был автором, пишущим свою собственную, тёмную главу в эпосе, который только начинался. И каждый его скрытый поступок, каждое необъяснимое спасение, каждый оставленный знак был ещё одним предложением в этой книге.

Его размышления прервал знакомый, зелёный отсвет на скалах. Малахитовый барс. Их взгляды встретились на расстоянии. Не враждебно, а почти… с пониманием. Они оба были аномалиями. Оба творили свои маленькие легенды в этих горах. Барс повернулся и ушёл, не начав стычки. Даже ему, казалось, было теперь ясно: этот странный, четырёхглазый сосед играет в какую-то свою, более сложную игру. Игру, ставки в которой измерялись не территорией, а веками и славой.

Тантабас усмехнулся уголком своего обычного рта. Второй рот на животе отразил эту же усмешку, но оставался безмолвным. Путь был выбран. Легенда — в процессе написания. А до рождения будущих принцесс и начала настоящей партии оставалось ещё достаточно времени, чтобы отточить каждую букву, каждый миф, каждый намёк на силу, которая однажды постучится в их дверь не как проситель, а как равная.

Глава 14. Будущий спутник.

Прошёл год. Спарринги с малахитовым барсом стали чем-то вроде сурового ритуала, языка, на котором говорили два одиночки, не желавшие, но вынужденные считаться с существованием друг друга. Они уже не дрались до крови, а скорее мерялись — скоростью, реакцией, хитростью. Барс использовал всё более изощрённые формы дикой магии, заставляя камни оживать шипами, а воздух сгущаться в ядовитые туманы. Тантабас отвечал эволюционирующей «Сетью» и точечными «Ударами Порчи», которые гасили магию в зародыше.

Их последняя схватка закончилась, как обычно, ничьей. Оба отступили, тяжело дыша, с парой новых царапин, но без серьёзных ран. Тантабас уже разворачивался, чтобы уйти в свою пещеру, как вдруг барс издал не рык, а странный, гортанный звук — не угрожающий, а… призывающий.

Из-за скалы, осторожно переставляя маленькие лапки, вышел котёнок. Вернее, детёныш барса. Он был размером с крупную кошку, его шкурка была не малахитовой, а цвета тёмного изумруда с едва заметным внутренним свечением. Большие, доверчивые зелёные глаза смотрели на Тантабаса, потом на взрослого барса.

Тантабас замер, все четыре глаза сузились в недоумении. Что это? Зачем он привёл сюда своего детёныша? Это ловушка? Отвлекающий манёвр?

Но барс сделал нечто необъяснимое. Он мягко, почти по-кошачьи, толкнул котёнка мордой в сторону Тантабаса. Затем встретился с ним взглядом. В этих светящихся зелёных глазах не было ни вызова, ни ненависти. Была усталая, древняя решимость и… что-то похожее на доверие. На что-то большее, чем перемирие. На последнюю волю.

Не дожидаясь ответа, малахитовый барс развернулся и бесшумно исчез в расщелине скал, оставив Тантабаса наедине с пищащим, неуклюжим комочком маленькой магической жизни.

Тантабас стоял, ошеломлённый. Его аналитический ум лихорадочно работал. Он ранен? Нет. Болен? Не похоже. Он… уходит? Навсегда? И оставляет мне своего детёныша? Почему? Потому что я сильный? Потому что я, в отличие от пони, не боюсь его магии? Потому что не убил когда мог? Потому что я такой же одиночка, и он видит во мне… кого? Приёмного родителя? Няню?

Котёнок, тихо мяукая, потянулся к нему, обнюхивая воздух. Его чутьё, должно быть, тоже улавливало чужеродность Тантабаса, но в нём не было страха — лишь любопытство.

«Чёрт, — первая ясная мысль прорезала ступор. — Что мне с ним делать?»

Разум говорил бросить, оставить. Но что-то глубже, какое-то странное чувство, рождённое годами тотального одиночества и неожиданным жестом доверия от единственного существа, которого он мог назвать хоть каким-то «знакомым», удержало его. Он не мог просто уйти.

Осторожно, движением, которому он научился, подбирая раненых птиц для изучения (правда позже почти всегда съедая их), он протянул руку. Котёнок ткнулся носом в его ладонь, и Тантабас почувствовал лёгкое, тёплое покалывание магии. Он вздрогнул, но не отдернул руку.

Так начались его странные дни няньки. Он назвал котёнка Изум (сокращённо от Изумруд, но также и от слова «изумление», которое тот вызывал). Изум оказался прожорливым, игривым и невероятно любопытным. Он гонялся за тенями от проклятой энергии, которую Тантабас иногда невольно излучал, пытался «поймать» нити «Сети», а когда уставал, засыпал у него на коленях, мурлыча вибрацией, похожей на отдалённый гул магического тока.

Забота о нём была обременительной, но… странно отвлекающей. Тантабас ловил себя на том, что объясняет Изуму на своём ломаном языке пони, как правильно разделывать добычу, или беззлобно ругает его за попытку стащить кусок мяса, что Тантабас только принёс. Это был диалог. Односторонний, но всё же диалог.

Именно в такие моменты, наблюдая, как Изум учится охотиться на горных мышей, его мысли возвращались к пони в долине. К их племени, которое он так долго изучал.

«Они сейчас едины, — размышлял он, делая когтеточку из дерева для Изума плоским камнем (котёнок терпеливо сидел, мурлыча от одариваемых время от времени поглаживаний). — Земнопони пашут, пегасы следят за небом и погодой, единороги… колдуют что-то полезное. Система работает. Примитивно, но работает».

Он вспоминал своё знание из будущего: три отдельные нации, три королевства, даже три разных города в облаках, под землёй и в лесу. Раскол. Конфликт. Но что могло его вызвать? Сейчас он не видел предпосылок. Да, были трения: пегасы иногда высокомерничали, единороги чванились магией, земнопони ворчали, что тащат всё на себе. Но до ненависти и разделения — световых лет.

«Значит, что-то должно случиться, — заключил он, позволяя Изуму грызть свой палец (зубки уже были острые). — Что-то большое. Не урожай неуродился. Что-то, что затронет саму основу их существования. Магия? Ресурсы? Внешняя угроза?»

Он не знал. И это бесило. Он мог просчитывать тренировки на годы вперёд, строить планы по созданию легенды, но этот кусок истории оставался слепым пятном. Возможно, раскол станет моментом, когда будущие сёстры проявят себя? Или, наоборот, его причиной? В любом случае, это была ещё одна переменная в его сложном уравнении.

Изум, наигравшись, запрыгнул ему на плечо, устроившись там, свернувшись клубком. Тёплый, пульсирующий магией комочек доверия. Тантабас сидел неподвижно, боясь его потревожить. В этом странном союзе — проклятого изгоя и магического сироты — была какая-то извращённая гармония. Барс, уходя, возможно, понял что-то, что ускользало от самого Тантабаса: даже самому сильному одиночке для чего-то… для кого-то нужно оставаться в живых. Не только ради грандиозных планов, а ради простого, ежедневного долга. Чтобы было кому точить когти и приносить мясо.

Тантабас смотрел на огонь в своей пещере, ощущая непривычное тепло на плече. Его путь к бессмертию и силе теперь обрёл неожиданный спутник. И этот спутник, сам того не зная, стал живым напоминанием: мир, в который он встроится (или который покорит), состоит не только из силы, страха и легенд. Он состоит и из таких — хрупких, странных, непонятных связей. И чтобы понять будущих правительниц, чтобы найти с ними общий язык, ему, возможно, придётся научиться понимать и это. Начинать, как ни парадоксально, с доверчивого мурлыканья малахитового котёнка на плече.

Глава 15. Первые трещины.

Прошли недели, затем месяцы. Изум рос не по дням, а по часам, питаемый магией гор и щедрыми (по меркам Тантабаса) порциями мяса. Его шкурка из тёмно-изумрудной стала переливчатой, с оттенками малахита и тёмной бирюзы, а внутреннее свечение усиливалось, особенно когда он был взволнован или играл. Но что было важнее — он привязался.

Тантабас, после долгого внутреннего сопротивления, сдался. Он больше не думал об Изуме как о временном обременении. Котёнок стал фактом его существования. Не питомцем в привычном смысле — не слугой и не игрушкой. Скорее… странным, живым маяком в его одинокой вселенной. Изум будил его по утрам, тычась холодным носом в щёку. Следовал за ним на охоту, учась двигаться бесшумно и читать язык тела добычи (и своего двуногого опекуна). А по вечерам, уставший от тренировок, забирался ему на спину или на голову, греясь в остаточном тепле проклятой энергии, которая, казалось, его не беспокоила, а лишь щекотала.

Тантабас начал замечать особенности. Изум был невероятно устойчив к внешним воздействиям. Мороз его не пробивал, ядовитые растения он обходил инстинктивно, а раз попав под мелкий каменный обвал, отряхнулся как ни в чём не бывало — ни царапины. Его магия была пассивной, защитной. И ещё — он понимал. Не слова, а намерения, эмоции, команды, отданные жестом или взглядом. Эта связь, невербальная и глубокая, росла с каждым днём.

Однажды, когда Тантабас в сотый раз отрабатывал «Сеть», пытаясь сделать её не просто режущей, но и эластичной, способной захватывать и отбрасывать, Изум наблюдал. А затем, как бы играя, выпустил из своей пасти сгусток зелёного тумана, похожего на магию его родителя, но слабый и неоформленный. Туман столкнулся с нитью «Сети» — и произошло не подавление, а странное взаимодействие. Магия Изума не была уничтожена, а обвила проклятую энергию, смягчив её, сделав на миг видимой — зелёную нить, опутанную чёрным дымом. Тантабас замер, поражённый. Это был ключ. Не борьба, а симбиоз. Возможно, так магические существа этого мира учились взаимодействовать с враждебными силами — не ломая, а адаптируя.

«Ты не просто котёнок, правда? — пробормотал он, гладя Изума по голове. Тот урчал в ответ, тыкаясь макушкой в его ладонь. — Ты… наследник. Стража».

Мысль о том, что взрослый малахитовый барс мог быть не просто хищником, а древним стражем этих гор, хранителем какого-то магического узла или просто территории, обрела плоть. И он доверил своего наследника ему. Существу с противоположной, отторгающей силой. Почему? Потому что Тантабас был сильным? Или потому что был постоянным? Не уйдёт, не умрёт от старости, не поддастся обычным опасностям. Идеальный, пусть и чужеродный, покровитель для будущего стража.

Это осознание заставило Тантабаса взглянуть на их связь по-новому. Это не просто привязанность одиночки. Это договор. Клятва, данная без слов. Он обязуется вырастить, защитить и, возможно, обучить Изума. А Изум, в свою очередь… станет чем-то большим, чем компаньон. Станет частью его силы, его легенды. Живым доказательством того, что даже сила Проклятого Короля может найти точку соприкосновения с магией этого мира. Не через подчинение, а через взаимное уважение и странную, межвидовую преданность.

Параллельно с этим, его наблюдения за долиной продолжались. С Изумом на плече (котёнок научился сидеть неподвижно, сливаясь с цветом его накидки) он стал ещё более невидимым. Его «Тихий омут» теперь инстинктивно распространялся и на спутника, маскируя и его магическую ауру. Они были двумя призраками в камнях.

Тантабас видел, как в деревне назревали первые, крошечные трещины. Земнопони, чей труд был самым тяжким, начали роптать на «ленивых» единорогов, чья магия часто давала осечку. Пегасы, ответственные за погоду, в очередной раз не справились с градовой тучей, погубив часть посевов, и на них посыпались обвинения в небрежности. Старейшины пытались гасить конфликты, но семена раздора были посеяны. Тантабас, зная финал, смотрел на это с холодным интересом учёного, наблюдающего предсказуемый эксперимент.

«Так оно и начинается, — думал он, деля с Изумом кусок вяленого мяса. — Не громовая катастрофа, а тихая, бытовая эрозия. Недовольство. Обиды. Несправедливость, реальная или мнимая. Потом — поиск виноватых. Потом — разделение на «своих» и «чужих»».

Он не чувствовал желания вмешаться. Это был их путь. Их история. Его роль, как он её видел, не в том, чтобы предотвращать неизбежное, а в том, чтобы использовать моменты кризиса, когда они наступят. Возможно, именно в хаосе будущего раскола он и сможет впервые явить себя не как призрак, а как сила, предлагающая решение. Или, как минимум, безопасное убежище для тех, кто окажется между молотом и наковальней.

Вечером, сидя у входа в пещеру с Изумом, свернувшимся калачиком у его ног, Тантабас смотрел на звёзды. Его план всё ещё был в силе. Стать сильнейшим. Обрести бессмертие. Выйти на контакт с вечными сёстрами. Но теперь к этому плану добавилась ещё одна, живая и дышащая переменная — изумрудный страж, растущий рядом с ним. Возможно, это был самый ценный дар, который могла преподнести ему эта суровая земля — не просто союзник, а посредник. Существо магии, которое приняло его. Когда-нибудь, глядя на Изума, другие, возможно, смогут поверить, что и сам Тантабас — не абсолютное зло.

Он протянул руку, и Изум, не открывая глаз, ткнулся мордой в его ладонь. Доверие. Верность. Бессмертная, как скалы, преданность. В этом жесте было больше понимания о будущем этого мира, чем во всех его наблюдениях за ссорами пони. Мир был сложнее, чем просто битва магии и проклятий. В нём были и такие связи. И Тантабас, сам того не планируя, стал частью одной из них. Это меняло всё. И в то же время — ничего. Его цель оставалась прежней. Просто путь к ней теперь был не таким одиноким.

Глава 16. Подростковый возраст.

Прошёл ещё год. Тантабасу шёл одиннадцатый год в этом теле. Физически он был крепок как молодой дуб, а его навыки росли. «Сеть» теперь могла не только резать, но и сжиматься, создавая временные барьеры. Контроль над «Тихим омутом» стал абсолютным — он был невидимкой по желанию. Изум, теперь размером с крупного волка, был его тенью и живым щитом, чья магия научилась гасить враждебные заклинания до контакта.

Но вместе с силой пришло иное, тревожное осознание. Изменения в теле были тонкими, но он их чувствовал: странное беспокойство в покое, всплески раздражительности, на которые не было очевидных причин, и внезапные, интенсивные периоды тоски, когда он смотрел на бескрайнее небо или на глубину леса. Его разум, отточенный годами дисциплины, диагностировал проблему быстро и безжалостно: гормоны. Половое созревание. Тело Сукуны, каким бы чудовищным оно ни было, было телом живого существа, человека, пусть и необычного, но подчинявшегося биологическим ритмам.

Это открытие вызвало не волну смущения или любопытства, как могло бы у обычного подростка, а глубокую, леденящую печаль. Он анализировал это чувство, разбирал его по косточкам, как тушу животного.

«Мне нужен… кто-то. Не для продолжения рода, ни секса — мысль была кристально холодной и отстранённой. — Для простой близости. Для понимания, которое проходит глубже, чем слова или совместная охота. Для… прикосновения, которое не связано с боем или уходом».

Его взгляд, блуждая по долине, иногда останавливался на молодых пони. Он теперь начал замечать и видеть, как они ухаживают друг за другом, как обмениваются взглядами, как пасутся бок о бок, касаясь боками. Раньше он наблюдал за этим как этолог — изучая социальные связи. Теперь он смотрел и чувствовал острую, режущую нехватку. Ему было плевать, кто это будет: пони, грифон, даже человек, если бы такие здесь водились. Раса, вид, форма — всё это было несущественно. Важно было лишь одно: разум. Способность понять его сложность, его боль, его странность. И ответить на это не страхом или поклонением силе, а… принятием. Желанием быть рядом не из-за выгоды или страха, а вопреки всему.

И это было невозможно.

Он был чудовищем с четырьмя глазами и ртом на животе. Его сила отравляла саму ткань мира. Его аура, даже скрытая, вблизи вызывала у разумных существ инстинктивный ужас. Он был хищником по диете и по сути своего существования в этом гармоничном мире. Кто мог бы взглянуть на всё это и увидеть не монстра, а… кого-то? Кто мог бы полюбить проклятие?

Изум, чувствуя его мрачное настроение, подходил и клал тяжёлую малахитовую голову ему на колени, глядя вверх доверчивыми зелёными глазами. Любовь была в этом взгляде. Абсолютная, безусловная. Но это была любовь зверя к вожаку, детёныша к родителю. В ней не было того равенства, той взаимности разумных душ, которой так не хватало Тантабасу. Изум не мог обсуждать с ним звезды, стратегию, смысл бессмертия или боль одиночества. Он мог лишь быть рядом.

Однажды вечером, наблюдая, как пара молодых единорогов в деревне тихо разговаривает под луной, их рога чуть касались друг друга, источая мягкое сияние, Тантабас испытал такой приступ тоски, что ему стало почти физически тошно. Он отвернулся и ударил кулаком по скале, гася удар проклятой энергией так, что камень не треснул, а рассыпался в чёрный, мелкий песок.

«Бессмысленно, — прошипел он себе. — Эта потребность… это слабость, она не нужна. Это уязвимость. Она не имеет отношения к главной цели».

Он пытался заглушить это тренировками, ещё более изощрёнными и опасными. Он начал активнее экспериментировать со Вторым Ртом, не для усиления техник, а пытаясь понять его природу. Этот второй голод, древний и всепоглощающий, был тоже своего рода жаждой, но абсолютно разрушительной. Иногда, в моменты особой тоски, ему казалось, что два этих голода — телесный, человеческий, и чудовищный, разрушительный — перекликаются, угрожая сомкнуться и поглотить его разум. Он отчаянно выстраивал внутренние барьеры, делая свой контроль железным.

Его планы на будущее обрели новый, мрачный оттенок. Бессмертие, сила, договор с принцессами… всё это были проекции в вечность. Но что наполняло саму вечность? Властью? Наблюдением? Бесконечной тренировкой? Мысль о том, чтобы прожить тысячи лет в таком же эмоциональном вакууме, была хуже любой пытки.

Он начал в своих наблюдениях искать не только социальные динамики, но и исключения. Пары, где один был явно «не как все». Изгоев, которые нашли друг в друге понимание. Но всё, что он видел, было в рамках их культуры, их биологии. Не было никого, кто был бы изгнан так фундаментально, как он.

Принятие пришло не как озарение, а как медленное, тяжелое осознание. Эта часть его человечности — потребность в романтической, глубокой связи — вероятно, так и останется неудовлетворённой. Это была цена. Не за силу, а за саму его природу в этом мире. Он мог либо сокрушаться об этом, тратя драгоценную энергию, либо принять и перенаправить.

Тантабас выбрал второе. Он решил сублимировать эту тоску, эту нежность, которой некуда было деться, в нечто иное. В созидание. Не в гармоничное, а в своё, чёрное. Он стал больше внимания уделять «саду» из испорченных камней вокруг пещеры — придавал им странные, сложные формы с помощью тончайших «разрезов». Он начал лепить из глины, смешанной с пеплом и своей собственной, микродозой проклятой энергии, странные статуэтки — абстрактные формы, в которых пытался выразить то, что не мог выразить словами. Это было безумием, ребячеством. Но это давало выход.

А ещё он стал более… бережным с Изумом. Его поглаживания стали не просто функциональными, а более продолжительными, внимательными. Он иногда рассказывал ему свои планы вслух, на чистейшем, выученном языке пони, вкладывая в голос интонации, которые никогда не использовал с другими. В этом одностороннем диалоге была тень той связи, которую он искал.

Сидя у костра, с Изумом у ног и глиняной абстракцией в руках, Тантабас смотрел на пламя. Печаль не ушла. Она стала тихим, постоянным фоном, как шум далёкого водопада. Но она больше не парализовала. Она была напоминанием: его путь — путь абсолютного одиночества в самом сокровенном смысле. Его бессмертие, если он его добьётся, будет бессмертием одинокого утёса, о который разбиваются волны эпох. Его любовью станет сама сила, его верностью — данная себе клятва, его наследием — легенда, в которой не будет места для простого слова «мы».

Он сжал глиняную фигурку в руке. Она треснула, но не рассыпалась. Так и он. С трещиной внутри, которую ничто и никогда не залатает. Но — целый. И движущийся вперёд. К силе. К вечности. В гордом, невыносимом, абсолютном одиночестве.

Глава 17. Спасение.

Холод. Пронизывающий, безжалостный холод зимы сковал горы и долину. Тантабас наблюдал с привычного уступа, его «Тихий омут» сливал его и Изума со свинцовой серостью неба. Внизу бушевало пламя — не одно, а два. Две деревни, давние соседи-соперники, наконец сорвались с цепи. Повод был ничтожным — спорные угодья у замёрзшей реки. Но ненависть, копившаяся годами, вырвалась наружу с первобытной жестокостью.

Тантабас смотрел ледяным, аналитическим взглядом. Он видел, как рушатся хижины, как мелькают копья, слышал крики боли и ярости. Его не шелохнуло. Это был их путь. Их кровь. Их глупость. Вмешиваться в распрю смертных (как он начал про себя называть их), которые всё равно умрут через миг по меркам его будущего, было иррационально. Изум прижался к его ноге, тихо рыча, чуя запах крови и страха, доносящийся снизу.

И тогда он увидел её. Молодую единорожку, кобылку с шерстью цвета пшеницы, вырвавшуюся из круга резни и отчаянно побежавшую не в лес, а вверх, по знакомой ему тропе. В горы. За ней, оторвавшись от общего побоища, гнались трое воинов из напавшей деревни, с окровавленными копьями и оскалами торжествующей охоты.

Что-то щёлкнуло в сознании Тантабаса. Не жалость. Не мораль. Чистый, холодный инстинкт территориальности. Они бежали в его горы. На его тропу. Превращали его убежище в место погони. Более того — это была травля. Трое сильных против одной безоружной. Картина была слишком похожей на его собственные, первые годы борьбы.

Он двинулся. Не вниз, а параллельно, скользя по скалам как призрак. Изум исчез в тенях, понимая без слов. Когда преследователи вбежали в узкое каменное ущелье, ведущее к его пещере, для них всё было кончено.

Тантабас не стал церемониться. Он не использовал «Рой» или «Сеть». Он просто применил их, используя "Разрез", особенности которого, тот изменял в реальном времени благодаря контролю. Со скалы над тропой, одним резким, сокрушающим жестом, он опустил на них невидимую решётку из двадцати силовых нитей. Не для порезов. Для давления. Раздался глухой, влажный хруст, крики оборвались на полуслове. Трое воинов были мгновенно раздавлены, вмяты в, ставшими окровавленными, снег и камни. Быстро, эффективно, без лишнего шума.

Он спустился. Единорожка, услышав страшные звуки позади, оглянулась, увидела кровавую кашу и… его. Он стоял над телами, все четыре глаза были устремлены на неё. В её широких, полных ужаса глазах он увидел отражение своего истинного облика: не спасителя, а ещё большего кошмара.

Не говоря ни слова, он шагнул к ней. Она попятилась, споткнулась. Он схватил её — не грубо, но твёрдо — под бок и потащил за собой, вверх, к пещере. Она не сопротивлялась, парализованная страхом. Следы он замёл махом руки, подняв вихрь снега толчком проклятой энергии, который разъел и сжёг все признаки битвы.

В пещере было темно, холодно, но не так, как снаружи. Он положил её на груду шкур у потухшего очага. Изум, вернувшись, с любопытством обнюхал новоприбывшую, но, почуяв панику, отошёл и лёг у входа, настороженно наблюдая.

Молодая пони дрожала, её дыхание было частым и прерывистым. Она смотрела на его четыре глаза, на рот на животе (который был плотно закрыт), на чёрные отметины. Потом её взгляд упал на сложенные в углу кости и шкуры, на примитивные, но чужеродные инструменты.

«Д-дух…» — выдавила она наконец, голос сорвавшийся до шёпота. — «Трёхкоготный…»

Тантабас почувствовал странный, острый укол в груди. Она заговорила. С ним. Не кричала, не молилась. Пыталась заговорить с ним. Годами выученный язык пронёсся в его голове.

«Да, — ответил он, и его собственный голос, редко используемый, прозвучал хрипло, но чётко. — Это я».

Его сердце, казалось, ёкнуло от нелепой, детской радости. Диалог! Настоящий диалог! Но тут же радость была отравлена горечью. Он видел, как она вздрогнула от звука его голоса, как страх в её глазах не ушёл, а лишь сменился паническим любопытством.

«Почему… — начала она, запинаясь, её взгляд метнулся в сторону входа, где слышались отдалённые, но ещё ясные крики боя. — Почему ты не помог? Раньше… ты помогал. От волков. От потопа. Почему не остановил их?»

В её голосе прозвучало не только недоумение, но и обвинение. Слабое, дрожащее, но обвинение. Как будто он был им что-то должен.

Эта мысль, это ожидание, ударила по Тантабасу, как пощёчина. Радость сменилась леденящей, яростью и гневом. Его аура, которую он так тщательно сдерживал, дрогнула. В пещере запахло озоном и тленом. Изум насторожился. Пони отшатнулась, прижав уши.

«Помогал? — его голос понизился до опасного, шипящего шёпота. — Я не «помогал». Я убирал то, что мешало мне. То, что вторгалось сюда. Мне нет дела до ваших дрязг. Нет дела до того, кто кого режет внизу».

Он сделал шаг вперёд, и все четыре его глаза сверкнули в полумраке.

«Я тебя спас не потому, что должен был. Я спас потому, что они прибежали сюда. И потому что трое на одного — это грязно. Это всё. Я не ваш страж. Не ваш бог. Я — то, что живёт в этих горах. И я никому и ничего не обязан. Никому.»

Он почти выкрикнул последние слова. В них выплеснулись годы изоляции, неприятия, тоски и горького понимания, что его награда за помощь в этом мире — это страх, а не благодарность.

Единорожка сжалась в комок, слёзы выступили у неё на глазах. Но не только от страха. В них было осознание своей ошибки, нелепости её претензий к существу, которое очевидно жило по иным, чудовищным для неё законам.

«Про-прости… — прошептала она, опуская голову. — Я… я не подумала. Ты прав. Ты спас меня. А я…»

Её голос пресекся. В пещере воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёкими завываниями ветра и едва слышными отголосками резни внизу. Ярость Тантабаса так же быстро улеглась, сменившись той самой, знакомой печалью. Он снова напугал. Снова оттолкнул. Даже когда наконец заговорил.

«Молчи, — сказал он уже спокойнее, отворачиваясь и подходя к припасам. — Они ещё не ушли. Побудь здесь. Не выходи».

Он достал кусок вяленого мяса, отломил часть и бросил ей под ноги. Она взглянула на него, потом на мясо, и её лицо исказилось от отвращения. Она была травоядной. Он снова забыл. Ещё один барьер.

Тантабас сел у входа рядом с Изумом, спиной к ней, и уставился в темноту. Диалог состоялся. Он был коротким, полным страха, обвинений и гнева. Но это был диалог. И в нём, сквозь все слои ужаса и непонимания, пробивалось нечто человеческое — её извинение. Ничтожное, вынужденное, но признание его права быть другим. Быть не слугой, а собой.

Это было больше, чем он получал от этого мира за всё время. И одновременно — бесконечно меньше, чем он в тишине надеялся когда-нибудь найти. Он сидел, слушая её сдержанные всхлипы, и чувствовал, как одиночество смыкается вокруг него с новой, ещё более глубокой и неоспоримой силой.

Глава 18. Овс.

В пещере повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь треском оживающего под заботливой лапой Изума костра и сдержанными всхлипами кобылки. Тантабас сидел, уставившись в пламя, его ярость осела тяжёлым пеплом на душе. Он слышал, как её дыхание постепенно выравнивается, как страх медленно отступает перед жгучим любопытством и осознанием странности ситуации.

Первой нарушила молчание она. Голос был тихим, но уже без истеричной дрожи.

— Как… как тебя зовут? Трёхкоготный — это ведь не имя, да? Это то, что мы придумали.

Тантабас медленно повернул к ней голову. Его четыре глаза отражали прыжки огня.

— Тантабас.

— Танта… бас? — она осторожно повторила, коверкая гортанные звуки. — Что это значит?

Он на мгновение задумался. Никто никогда не спрашивал.

— Лже-первый. Приблизительно. (Это не перевод, я просто от балды взял именно этот смысл, поэтому не удивляйтесь.)

Она нахмурилась, её уши настороженно подрагивали.

— Лже… первый? Первый в чём? И почему… лже?

На последний вопрос он лишь покачал головой, поворачиваясь обратно к огню. Пусть сама ломает над этим голову. Ответ мог бы привести к слишком долгому и опасному разговору о богах, перерождениях и украденных судьбах.

— А тебя? — спросил он через плечо, неожиданно для себя.

— Овс, — быстро ответила она, будто рада была возможности сказать что-то обыденное. — Меня зовут Овс. В честь бабушки. А тебе… сколько зим? — это был стандартный вопрос о возрасте в их племени.

Тантабас мысленно прикинул. Одиннадцать лет в этом теле. Но как это объяснить?

— Примерно… столько же, сколько и тебе, — сказал он, глядя на её ещё не сформировавшееся, подростковое телосложение.

В её глазах вспыхнуло искреннее, неподдельное изумление. Она выглядела потрясённой.

— Столько же? Но… как? — её взгляд скользнул по его мускулистым рукам, по шрамам, по сосредоточенному, взрослому выражению на лице с четырьмя глазами. — Как ты можешь быть… таким? И так… так сильным? Ты же убил их. Троих. Одним… чем-то.

В её голосе не было теперь обвинения. Было чистое, почти детское любопытство и непонимание. Как может ровесник, в принципе, обладать такой силой?

Тантабас усмехнулся. Это был короткий, беззвучный, горький звук.

— Сильным? — он перевел взгляд на свои ладони с чёрными отметинами. — Это не сила, Овс. Это необходимость. Когда вокруг нет никого, кто накормит, защитит или просто… не попытается убить, потому что ты выглядишь и пахнешь неправильно, у тебя два выбора: научиться делать всё самому, или сдохнуть. Я просто… не сдох. Каждый день. Вот и вся моя «сила». Тяжёлая жизнь одиночки, не более того.

Он сказал это просто, без пафоса. Как констатацию факта. Для него это и было правдой. Не было тайных знаний, лишь годы голода, страха, бесконечных проб и ошибок, где цена ошибки — мучительная смерть.

Овс слушала, широко раскрыв глаза. Её мир состоял из общины, где дети росли в относительной безопасности, где обязанности делились, где старость уважали. Концепция абсолютного, выживальческого одиночества с младенчества была для её сознания чем-то чудовищным и непостижимым, ведь как вообще возможно так выжить? Она смотрела на его шкуры, на примитивные, но эффективные инструменты, на суровый быт пещеры, и что-то щёлкнуло в её понимании. Его сила не была даром. Она была шрамом. Следом каждого дня, прожитого на грани.

— А он? — она кивнула на Изума, который, услышав, что речь зашла о нём, поднял голову. — Он… тоже один был?

— Его оставили мне, — коротко объяснил Тантабас, не вдаваясь в подробности. — Теперь он здесь.

— Он… не боится тебя, — констатировала Овс, наблюдая, как малахитовый барс мурлыкает, когда Тантабас проводит рукой по его загривку.

— Он знает меня, — поправил Тантабас. — И у него нет ваших… предрассудков.

Наступила новая пауза, но уже менее напряжённая. Страх отступал перед жаждой понять.

— А что… что ты ешь? — рискнула она спросить, глядя на вяленое мясо.

— То, что могу добыть, — ответил он уклончиво, но по её сморщившемуся носу было видно, что она догадалась. Это снова отдалило их, напомнив о пропасти между видами.

— Ты будешь меня… держать здесь? — следующий вопрос прозвучал уже с опаской.

Тантабас взглянул на вход, прислушиваясь. Шум битвы внизу почти стих, сменившись треском пожаров и редкими, отдалёнными криками.

— Нет. Когда они уйдут — уйдёшь и ты. Мне не нужна… компания.

Он сказал это не со злостью, а с окончательностью. Это не было жестокостью. Это было правилом его вселенной. Она поняла. И в её взгляде, вместо страха, появилось что-то вроде… жалости? Но не унизительной. Скорее, грустного понимания.

— Спасибо, — тихо сказала она, глядя на свои копыта. — За пещеру. И за… что не дал им меня догнать. Даже если ты не обязан.

Тантабас кивнул, не глядя на неё. Этот благодарность, лишённая требования и ожиданий, была ему куда приятнее. Такой, какая есть.

Они сидели молча, слушая вой вьюги за стеной камня. Два ровесника, разделённые бездной опыта, биологии и самой природы их существования. Но на этот миг, в колеблющемся свете костра, пропасть казалась чуть менее непреодолимой. Он получил свой диалог. Она — свою загадку, имя которой «Лже-первый» и история которого была высечена на камнях одиночества и необходимости. Это было всё, что они могли дать друг другу. И, возможно, для Тантабаса это было уже больше, чем он когда-либо надеялся получить.

Глава 19. Провожающий.

Снегопад усилился, превратившись в сплошную белую пелену. Шум из долины окончательно затих — победители, забрав добычу и оставив руины, ушли в свою деревню. Было тихо, только ветер выл в расщелинах. Тантабас подошёл ко входу, оценивая обстановку.

— Они ушли, — сказал он без эмоций. — Ты можешь идти.

Овс неуверенно поднялась на дрожащие ноги. Она посмотрела на метель за каменным краем входа, затем на тёмные, заснеженные склоны, ведущие вниз. Страх снова мелькнул в её глазах — не перед ним, а перед этим белым, безжалостным миром, где недавно горели дома и лилась кровь.

— Я… я не дойду одна, — прошептала она. — Моя деревня… её нет. Ближайшие, кто не стал бы меня гнать или… — она замолчала, глотая комок в горле. — Это через перевал, на востоке. День пути в хорошую погоду. В такую… и с голодным ртом зимы за спиной…

Она умолкла, ожидая отказа. Тантабас смотрел на неё, его четыре глаза были нечитаемы. Помогать — глупо. Водиться со смертными — опасно для него и его психики. Но в её словах была правда. Брошенная одна, она станет лёгкой добычей для голодных хищников или, что хуже, для блуждающих мародёров с той стороны перевала. А её смерть после того, как он её спас, была бы… глупой. Растратой ресурсов и его времени.

Кроме того, в её просьбе был скрытый шанс.

— Хорошо, — произнёс он неожиданно даже для себя. — Я провожу тебя до края их леса. Но не дальше. И не бесплатно.

Она встрепенулась, надежда с опаской вспыхнула в её взгляде.

— Чем? У меня ничего нет…

— У тебя есть истории, — перебил он. — Всю дорогу ты будешь рассказывать мне всё, что знаешь. Сказки, которые тебе рассказывали у костра. Легенды о героях и чудовищах. Истории ваших племён, земнопони, пегасов, единорогов. Как вы жили раньше, как живёте теперь. Всё.

Овс смотрела на него в полном недоумении.

— Зачем тебе…?

— Мне скучно, — частично солгал он, отводя взгляд. Ему действительно было скучно, но на самом деле, ему нужна была информация. Мифология — ключ к пониманию мышления народа, их страхов, их устремлений. Их уровень развития, их слабые и сильные стороны. Это были бесценные данные для его будущих планов. Хоть он и слышал некоторые из них пока следил, но многие остались неуслышанными.

— Хорошо, — быстро согласилась она на эту, странную с её точки зрения, просьбу, готовая на всё, лишь бы не оставаться одной в опасном пути. — Я буду рассказывать.

— И ещё кое-что, — добавил он, и в его голосе прозвучала твёрдая, деловая нота. — Когда придёшь в ту деревню, ты расскажешь им о Трёхкоготном духе. Но не ту чушь, что болтают твои бывшие соплеменники.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в её сознание.

— Ты расскажешь им правильную легенду. Ту, которую я тебе дам. О том, что в горах живёт не злой дух, а Страж Скал. Существо древнее и могущественное, которое не любит шума, крови и глупости на своей земле. Но тому, кто проявит уважение и оставит у подножия определённого камня дары — часть урожая, редкие травы, отшлифованные камни или что-то… интересное — Страж может оказать милость. Отогнать хищника, указать путь, защитить от стихии. Ты поняла?

Овс слушала, разинув рот. Это было не просто поручение. Это было… создание культа. Практичное, приземлённое, но всё же.

— А… а как тебя прозвать в этой легенде? Не Трёхкоготный же…

— Придумай сама, — махнул он рукой. — Что-нибудь… достойное. Но в легенде должно быть ясно — это не бог для молитв. Это могущественный сосед. С ним можно иметь дело. Но только на его условиях.

Он видел, как в её глазах мелькает страх, но также и проблеск понимания. Она была дочерью племени, она знала цену договорам и взаимовыгодным отношениям.

— Я… я попробую, — кивнула она.

— Тогда пошли, — сказал Тантабас, гася костёр. Изум тут же встал, готовый к дороге.

Путь через перевал был сущим адом. Метель слепила, ветер рвал дыхание. Но Тантабас шёл уверенно, его тело, закалённое годами в горах, почти не чувствовало холода. Он шёл так, чтобы прикрывать Овс от наиболее свирепых порывов, а Изум, чья магия создавала вокруг него слабый согревающий ореол, бежал рядом с ней, делясь теплом.

И Овс рассказывала. Сначала запинаясь, потом всё увереннее. Она рассказывала о прародительнице-кобылице, которая вывела их из Тёмного Леса, о первом единороге, зажёгшем солнце магией своего рога (детская версия мифа), о пегасе, укравшем у ветра его скорость. Она рассказывала о спорах между племенами, о том, как земнопони считают основой жизни землю, пегасы — небо, а единороги — магию, и как это порождает непонимание. Она пела древние, простые песни о урожае и звёздах.

Тантабас слушал. Впитывал. Анализировал. Уровень развития — поздний неолит, ранняя магия как инструмент, сильные родоплеменные связи, зачатки социального расслоения. Мифология примитивна, античная. Отличная база для работы.

Они шли целый день, лишь изредка останавливаясь, чтобы перевести дух. Тантабас безошибочно вёл их по невидимым, для не бывавших здесь, тропам, обходя опасные места. Один раз на них вышла стая снежных волков. Тантабас даже не стал применять серьёзных техник. Он просто развернулся к ним, на миг отпустив «Тихий омут», и выпустил в их сторону сгусток чистой, нефильтрованной ауры страха. Волки, взвыв, разбежались, поджав хвосты. Овс смотрела на это, заворожённая и напуганная одновременно.

К вечеру они достигли края соснового леса, за которым виднелись дымки чужих хижин.

— Всё, — сказал Тантабас, останавливаясь. — Дальше сама. Помни договор.

Овс стояла, дрожа от холода и усталости, но уже не от страха перед ним.

— Я помню. Страж Скал… — она обдумывала имя. — Может быть… Каменный Знахарь? Или… Хранитель Перевала?

— Придумаешь, — буркнул он. — Главное — суть. Уважение. Дар. Милость. Никаких молитв и поклонений.

Она кивнула. Потом, неожиданно, сделала шаг вперёд и быстро, почти касаясь, упёрлась мордой в его руку — жест глубокой благодарности и прощания у её народа.

— Спасибо, Тантабас. За жизнь. И за… истории, которые ты слушал.

Он отдернул руку, но не резко.

— Иди. Пока не стемнело.

Она ещё раз кивнула, бросила прощальный взгляд на Изума, который тихо урчал, и побежала в сторону деревни, её золотистая шкурка скрылась среди стволов.

Тантабас стоял, наблюдая, пока она не исчезла из виду. Потом повернулся и пошёл обратно, в свои горы, в свою пустую пещеру. Но теперь в ней было не совсем пусто. Теперь там были знания. И семя легенды, которое он только что посеял. Легенды о Стражу Скал, с которым можно иметь дело. Прагматичной, полезной силе. Это был первый, крошечный шаг к тому, чтобы перестать быть пугалом и стать… институцией. Пусть пока лишь в сознании одной деревни. Но всё начинается с малого. А у него впереди ещё много лет, чтобы выращивать этот миф, поливая его изредка показательными «милостями» и собирая в виде даров не только еду, но и информацию. Одиночество оставалось, но теперь у него был канал связи с внешним миром. Крошечный, контролируемый, но очень, очень ценный.

Глава 20. Интерлюдия и появление легенды.

Прошёл год. Год, отмеченный не столько прорывами, сколько шлифовкой. Тантабас больше не метался между разрозненными техниками. Он углублял то, что имел. «Сеть» стала не просто режущей или давящей — она научилась вибрировать, создавая низкочастотный гул, который мог дезориентировать противника или дробить камень изнутри. Работа с Вторым Ртом оставалась на уровне опасных намёков, но теперь он мог на мгновение «приоткрыть» его не для усиления, а для анализа — как своеобразный орган чувств, улавливающий малейшие искажения магии или жизненной силы вокруг. Это делало его почти неуязвимым для засад.

Причиной переселения стал обычный холодный расчёт. Старая пещера была идеальным укреплённым пунктом, но слишком далёкой. Чтобы его «договор» с деревней работал, чтобы собирать дары и, что важнее, информацию, нужно было быть ближе. Он нашёл новое логово — не пещеру, а систему естественных гротов под нависающей скалой на склоне горы, обращённом к долине. Отсюда он видел дымки деревни и тропу, ведущую к «камню даров» — крупному валуну с тремя параллельными царапинами, который он сам и отметил.

Переезд был быстрым и безжалостным. Всё, что не мог унести, он уничтожил «порчей». Изум, теперь размером с небольшого ягуара и невероятно могущественный в своей пассивной магической защите, стал не только компаньоном, но и живым средством устрашения для любой твари, рискнувшей приблизиться к их новому дому.

---

Интерлюдия: Овс и Легенда

Той зимней ночью, когда Овс, обмерзшая и обессиленная, постучалась в ворота дружественной деревни «Серых Холмов», её встретили с опаской. Чужачка из разорённого поселения? Возможная провокация? Но вид у неё был слишком жалким, а история — слишком страшной, чтобы быть выдумкой.

Её отогрели, накормили тёплой похлёбкой из кореньев. Старейшины слушали её рассказ о набеге, о бегстве в горы, о… спасении. И тут Овс сделала то, о чём договорилась. Но не сразу.

Сначала она вплелась в жизнь деревни. Была тихой, работящей, благодарной. Выучила их диалект, их обычаи. Она стала своей. И лишь когда первые весенние ручьи зажурчали по склонам, а доверие к ней укрепилось, она осторожно, будто невзначай, заговорила у общего костра.

«Вы знаете, почему волки прошлой зимой обошли ваше стадо стороной? И почему лавина сошла на старый заброшенный путь, а не на вашу тропу?»

Ей не поверили. Считали совпадением. Тогда она рассказала историю. Не ту, страшную, о Трёхкоготном духе. А новую. Ту, что выносила в голове все эти месяцы, обдумывая каждое слово.

Она рассказала о Хранителе Каменного Лика. Существе, древнем как сами горы, молчаливом и непостижимом. Он не бог и не демон. Он — страж равновесия. Он наказывает тех, кто приносит в его владения хаос, глупую жестокость, излишний шум (тут она многозначительно посмотрела на самых задиристых молодых жеребцов). Но тем, кто признаёт его власть и проявляет уважение, он может даровать милость.

«Он не просит молитв, — подчёркивала Овс, и в её голосе звучала убеждённость, рождённая личным опытом. — Он ценит… осознанность и благодарность. Если оставить у подножия Старого Кривого Камня на восточном склоне дар — не золото (тут некоторые единороги фыркнули), а что-то ценное по-своему: первый сноп урожая, лучший кусок отшлифованного кремня, пучок самых ароматных трав… он это заметит. И, возможно, отведёт беду. Или подскажет путь заблудившемуся. Но только если дар — искренний, а не попытка подкупить. Он чувствует разницу».

Сначала её подняли на смех. Но Овс была упряма. Она сама, тайком от всех, отнесла к указанному камню свою самую ценную вещь — пояс с ракушками, доставшийся от матери. А через неделю на деревню налетела стая хищных летунов. И буквально на подлёте, над самым ущельем, их будто отшвырнула невидимая сила. Несколько перьев, опавших на тропу, были странного, будто выжженного чёрного цвета. Больше стая не возвращалась.

Это стало точкой, означающей начало перемен. Скепсис сменился суеверным интересом. Потом охотники нашли следы огромного, магического барса у границ своих угодий — следы, которые резко обрывались, будто зверь наткнулся на невидимую стену. А однажды маленький жеребёнок, унесённый внезапным паводком, чудесным образом оказался выброшенным на берег целым и невредимым, лепетавшим что-то о «зелёном свете и тихом голосе, который сказал идти домой» (работа Изума, действовавшего по приказу Тантабаса).

Легенда обрела плоть. Хранитель Каменного Лика стал частью локального фольклора. Не самым главным, но уважаемым. К «Кривому Камню» теперь периодически приносили дары. Сначала из страха и любопытства, потом — по привычке, а некоторые и с искренней, простой благодарностью «за спокойный сон». Овс стала неофициальной жрицей этого маленького культа — к ней обращались за советом, что считать достойным даром, она интерпретировала знаки (чаще всего выдумывая, но в русле заданной Тантабасом идеи).

---

Тантабас наблюдал за всем этим со своей новой скалы. Изначально он не рассчитывал на то, что Овс действительно будет следовать договору. Тантабас думал что если она не сделает это то не беда, он ничего не потеряет от этой неудачи. Однако Овс действительно сделала всё для соблюдения договора и это обрадовало Тантабаса. Его четырёхглазый взгляд видел, как маленькие фигурки подходят к камню, оставляют свои скромные подношения. Иногда это была еда, которую он забирал. Иногда — безделушки: резные фигурки, красивые камни, плетёные браслеты. Эти вещи он не трогал. Они были бесполезны. Но он оставлял их там, и они постепенно создавали некий «алтарь», видимый знак договора.

Он чувствовал странное, двойственное ощущение. С одной стороны — удовлетворение. План работал. Он создал предсказуемый канал взаимодействия, источник информации (слушая разговоры у камня через Изума) и даже небольшую подпитку ресурсами. С другой — эту горечь. Он видел, как дети, принося дары, шепчутся с суеверным восторгом, как старейшины кивают головами, обсуждая «волю Хранителя». Они создавали в своём воображении образ, который имел мало общего с реальным, четырёхглазым существом, сидящим в тени и подсчитывающим их шаги. Они верили в сказку. А он был автором этой сказки. И эта пропасть между восприятием и реальностью казалась ему ещё более непреодолимой, чем просто страх.

Как-то раз к камню подошла Овс. Она положила не просто дар, а свёрток из бересты и что-то долго, тихо говорила, глядя в сторону его укрытия. Потом ушла. Тантабас спустился. В свёртке лежали не коренья, а несколько исписанных ровными значками берестяных пластин. Письменность. Примитивная, но система знаков. И пояс из ракушек. Он взял пластины. На них Овс, используя свою новую роль и влияние, записала всё, что узнала за год: о спорах между деревнями, о странных слухах с юга (первые, смутные разговоры о «сияющих жеребятах», которые будут править солнцем и луной), о внутренних делах.

Это был не дар. Это был отчёт. Понимание того, что ему нужно, и попытка дать это в доступной форме. В этом жесте была не только благодарность, но и признание его интеллекта, его стратегии. Она играла в его игру, и играла хорошо.

Тантабас взял пояс из ракушек. Бесполезный кусок украшения. Он повертел его в руках, потом, неожиданно для себя, не выбросил, а убрал в нишу в скале, рядом с глиняными фигурками, которые лепил в моменты тоски.

Он вернулся в свой грот. Изум встретил его тихим урчанием. Внизу, у подножия горы, дымились трубы деревни, живущей своей жизнью, частью которой он теперь был — как миф, как тень, как Хранитель. Его одиночество обрело новую форму: он был режиссёром спектакля, где весь мир был его зрителем, не подозревающим, что смотрит пьесу. Это было лучше, чем быть просто монстром. Но всё равно одиноко. Шаг за шагом, миф за мифом, он приближался к своей цели, обрастая по пути странными, непредвиденными связями — с барсом, с земнопони, с целой деревней, верящей в его вымышленное лицо. И где-то в глубине, под грузом расчётов и тоски, теплился слабый огонёк чего-то, что можно было бы назвать… не удовлетворением, а признанием сложности пути. Он больше не просто выживал. Он управлял. И это было прогрессом.

Глава 21. Интерлюдия: Размышления Овс.

Прошли месяцы с той зимы. Овс, теперь уже прочно влившаяся в жизнь деревни Серых Холмов и негласно считавшаяся «посредницей» с горным духом, часто возвращалась мыслями к своему странному спасителю. У огня, за плетением сетей или собирая травы, её ум возвращался к загадке по имени Тантабас.

Имя. «Лже-первый». Эта фраза не давала ей покоя. В культуре её народа «первый» — это всегда почёт. Первый урожай, первый жеребёнок в сезоне, первый воин, бросившийся в бой. Быть «лже-первым» значило быть узурпатором. Тот, кто занял место, которое ему не принадлежало. Или… тот, кто выдаёт себя за первого, но на самом деле является кем-то иным. Может, он был изгнан из своего племени за какую-то страшную провинность? Или, как подсказывали ей суеверия, он был духом, который когда-то пытался стать богом, но потерпел неудачу, и теперь его истинное имя и суть были скрыты? Она склонялась к чему-то среднему: он был изгоем, но не простым. Изгоем с претензией на величие, которое он либо утратил, либо так и не обрёл. Отсюда и горечь, и та странная, холодная отстранённость.

Внешность. Четыре глаза. Два рта. Розовая, лишённая шерсти кожа. В её мире всё это кричало о «порче», о влиянии тёмной, искажающей магии. Но он не был похож на тех безумных тварей, что иногда рождались в глубинах болот от заражённой магии. Его форма была… цельной. Законченной. Будто он создан таким. Это наводило на мысль не о случайной мутации, а о преднамеренном акте. Может, это было наказание какого-то могущественного существа? Или результат древнего, забытого ритуала, который пошёл не так? Хотя нет, он ведь говорил что является её ровесником. А может, он и вовсе… не отсюда? Эта мысль приходила редко и пугала её, но она казалась логичной. Его сила была чужеродной. Его суть — непримиримо враждебной гармонии мира. Он был как осколок иной, тёмной луны, упавший в их долину.

Интерес к пророчеству. Это было самым странным. Когда в прошлый раз она, выполняя его негласный заказ на информацию, и в личной, скрытной от всех, встрече рассказала о ходивших с юга слухах — о рождении «сияющих сестёр», будущих правительниц солнца и луны, — его реакция была незаметной для постороннего, но она её уловила. Все четыре глаза на мгновение замерли, в них вспыхнул не страх, не удивление, а… интерес. Расчётливый, острый, как кончик его невидимого лезвия. Он задал уточняющие вопросы: «Когда? Где именно слышали? Какие именно эпитеты используют?».

Почему дух гор, существо, казалось бы, вне времени и политики смертных, так заинтересовался рождением двух будущих правительниц Солнца и Луны?

Овс ломала над этим голову и пришла к выводу, который казался ей логичным с точки зрения племенной дипломатии и мифов. Он ищет союзников. Не среди смертных, чьи жизни — вспышка мошки на фоне его, как она подозревала, долгой жизни. А среди других вечных, или, по крайней мере, очень могущественных существ. Солнце и Луна… кто может быть более вечным и могущественным? Если легенды правды, и сёстры обретут свою силу, они станут центральными фигурами в судьбе всего их мира. Тантабас, будучи изгоем и силой «вне этого мира», очевидно, хочет заручиться… не дружбой, во всяком случае сомневаюсь что ей. Его холодный разум, казалось, не был способен на это. Договором. Взаимным признанием сфер влияния. Он, Хранитель Скал (как она теперь его мысленно называла), обеспечивает порядок в горах и, возможно, оказывает услуги. Они, правительницы неба и света, оставляют его в покое и, возможно, оказывают ответные услуги. Это была сделка между титанами, где пешки вроде неё и её деревни были разменной монетой.

Эта мысль одновременно пугала и успокаивала. Пугала — потому что ставила её народ в положение зависимых от игры сил, им неподконтрольных. Успокаивала — потому что означала, что у Тантабаса есть долгосрочный план, в котором немотивированная жестокость или уничтожение её нового дома были глупыми. Ему нужна была стабильность. Нужны были… подданные, пусть и на расстоянии, чтобы легитимизировать его статус перед будущими «партнёрами».

Однажды, принеся очередной дар (свиток с новыми слухами, на этот раз о движении племён единорогов на юге), она рискнула спросить, глядя в ту сторону скал, где, как она чувствовала, он всегда наблюдает:

— Тантабас… те «сияющие», о которых говорят… они для тебя… как малахитовый барс? Существо, с которым можно договориться о границах?

Через несколько минут из тени скалы донёсся его голос, ровный и безэмоциональный:

— Барс понимает силу. И цену нарушения договора. Надеюсь, они окажутся столь же разумны.

Это было косвенное подтверждение! Её сердце учащённо забилось.

— Но они… они будут править всем. Солнцем, луной… а ты?

— Я буду править тем, что мне нужно, — последовал ответ, и в нём прозвучала та самая, неизменная уверенность. — Горами. Тишиной. Своей силой. Их власть — в небе и в сердцах. Моя — во мне самом и в страхе. Этого достаточно для… соседства.

Он сказал «соседства». Не подчинения, не вражды. Равноправия разных порядков. В этот миг Овс поняла, насколько её собственные выводы были… мелкими. Она думала в категориях племён, союзов, взаимных услуг. Он мыслил категориями фундаментальных сил, веков и экзистенциальных компромиссов. Он не просто искал союзников против кого-то. Он выстраивал картину мира, в котором для него самого находилось бы законное, неприкосновенное место. Вечное место.

Она ушла тогда, чувствуя одновременно просветление и глубочайшую печаль. Она была умна и проницательна для своей простой жизни. Она почти угадала его цели. Но масштаб, холод и абсолютное одиночество, стоящие за этими целями, были ей непонятны и невообразимы. Она могла понять стратега. Но не могла понять монумент, который он из себя возводил, камень за камнем, год за годом, где каждый камень был отполирован болью, тоской и отречением от всего, что делало жизнь… жизнью.

Овс шла обратно в деревню, к тёплому свету окон и звукам знакомых голосов. А в горах, в каменной тишине, Тантабас смотрел ей вслед, его четыре глаза видели не просто кобылку, а единственное живое существо в этом мире, которое не просто боялось его или использовало, а пыталось осмыслить. И в этом осмыслении, пусть несовершенном, была тень того понимания, которого он так безнадёжно жаждал и так же безнадёжно никогда не мог получить в полной мере. Она была умна. Но она была смертной. И это ставило между ними пропасть куда более глубокую, чем любая магия или проклятие.

Глава 22. Ежедневная рутина.

От лица Тантабаса

Рассвет. Холодный, сизый свет пробивается в грот. Я открываю глаза. Все четыре. Сначала боковые, улавливающие малейшее движение в полумраке — лишь Изум, свернувшийся у входа, его изумрудная шкура мерцает в такт дыханию. Потом основные, фокусирующиеся на потолке из скалы. Никаких снов. Мозг, отточенный годами дисциплины, включается мгновенно, как отточенный механизм.

Первый час — развитие физически. Не просто упражнения. Каждое движение — отточено, выверено, наполнено микроскопическими импульсами «усиления». Я не качаю мышцы. Я перестраиваю тело изнутри, прокладывая каналы для энергии, уплотняя ткани, заставляя их работать на пределе возможного, а затем — на шаг дальше. Пот льётся ручьями, но разум отстранён, наблюдает за процессом как инженер за испытанием машины.

Завтрак. Вяленое мясо, горсть ягод, принесённых Изумом (он научился отличать съедобные, после долгих объяснений со стороны Тантабаса). Едим молча. Его присутствие — не речь, но тихое урчание, тёплый бок, прижатый к моей ноге, — это единственный физический контакт, который я позволяю себе. И который не вызывает отторжения. Он не ждёт слов. Он просто есть.

Второй этап дня — наблюдение. Я выхожу на скрытый выступ. Внизу, как муравейник, копошится деревня. Я вижу, как Овс ведёт группу жеребят к ручью, объясняя что-то, жестикулируя. Я слышу обрывки их речи, улавливаю общий смысл. Споры о границах среди старейшин, слухи о странных знамениях на юге от воинов, бытовые радости и горести у обычных фермеров. Информация. Чистые данные. Я впитываю их, анализирую, заношу в память. Иногда я ловлю себя на том, что мысленно комментирую их действия, строю прогнозы. «Через три дня будет спор из-за сена, единорог Эйрос проявит высокомерие, что вызовет малый бунт земнопони». Это замена диалогу. Игра в предсказания с самим собой.

Иногда, редко, накатывает волна. Не тоски — это слишком расплывчато. Острого, режущего желания. Желания обернуться и сказать: «Смотри, Изум, видишь ту кобылку с гривой цвета заката? Она вчера выиграла состязание по прыжкам. Интересная тактика, использовала порыв ветра с востока». И услышать в ответ не урчание, а мнение. Обсуждение. Вопрос. Смех, даже.

Я сжимаю кулаки, и чёрные отметины на них кажутся глубже. Это слабость. Это шум. И это — нефть в воду. Если я спущусь туда, даже с наилучшими намерениями, что принесу с собой? Свой вид. Свою силу, которая, даже скрытая, со временем начнёт угнетать их психику. Свою диету, которую они сочтут варварством. Своё незнание тысячи мелких ритуалов, которые для них — сама жизнь. Я стану центром внимания, страха, поклонения или ненависти. Разрушу их хрупкий порядок. Овс, со всей её проницательностью, видит лишь стратега. Она не видит чудовищной тяжести моего простого присутствия среди живых.

Для всех — для них, для меня — будет лучше, если я останусь мифом. Хранителем. Силой за гранью. Даже если эта грань режет изнутри острее любого моего «Разреза».

Послеполуденное время — исследование. Это не тренировка силы, а тренировка разума. Я сижу в глубине грота, перед плоским камнем, на котором разложены примитивные инструменты: острые осколки кремня, костяные иглы, сосуды из глины. И кусок мяса недавно пойманного грызуна.

Я концентрируюсь. Не на проклятой энергии, а на знании. На обрывках учебников по биологии из прошлой жизни, на смутных воспоминаниях о клеточном делении, ДНК, теломерах. Это всё было абстракцией. Теперь это поле битвы.

Я кладу ладонь над крошечным кусочком плоти, специально оставленным живым. Закрываю основные глаза, доверяясь боковым, которые видят не свет, а потоки слабой, агонизирующей жизненной силы. Затем я вызываю не проклятую энергию, даже не реверсивную. Я пытаюсь создать нечто третье — тончайший, хирургический скальпель воли, заряженный чистым намерением и каплей РПЭ.

Минуты концентрации. Пот стекает по вискам. И… получается. На микроскопическом, невидимом глазу уровне несколько клеток на краю образца вдруг взбрыкивают. Их метаболизм ускоряется, повреждения, нанесённые смертью организма, исправляются, они делятся раз, другой… и затем замирают, исчерпав мой мизерный, направленный импульс и собственную, ничем не подпитываемую энергию.

Успех. Ничтожный, локальный, но успех. Я не просто лечу. Я поворачиваю время вспять для горстки клеток. Теоретически, если я смогу масштабировать этот процесс, сделать его автономным, вшить в саму структуру своего тела как перманентную технику… это будет ключом. К остановке старения. К первому, самому сложному шагу на пути к истинному бессмертию.

Но масштаб задачи ошеломляет. Омолодить несколько клеток в даже не лабораторных, кустарных условиях — одно. Заставить всё тело, каждую его молекулу, постоянно обновляться, сопротивляясь энтропии, не тратя на это сознательный контроль… для этого нужен не прорыв, а революция. Нужна техника уровня «Расширения территории», но направленная внутрь. На создание внутреннего, вечного «Домена жизни». Годы. Десятилетия работы.

Вечер. Я возвращаюсь к входу. Изум приносит добычу — крупную птицу. Я разделываю её, часть отдаю ему. Действия автоматические. Мысли возвращаются к главному ориентиру.

Сёстры. Селестия и Луна. По моим расчётам, до их рождения — ещё годы. До их возмужания — ещё больше. Они — мои будущие точки отсчёта. Не друзья. Не враги. Константы. Когда они взойдут на трон, мир обретёт своих вечных правителей. И мне нужно быть готовым к этому моменту. Быть не проблемой, которую нужно решить, а фактором, с которым нужно считаться. Силой, чьи границы и правила игры я обозначу первым.

Я смотрю на звёзды, которые однажды будут им подвластны. Моё одиночество — не вечное. Это подготовка. Инкубационный период. Я выстраиваю себя, свою силу, свою легенду, клетку за клеткой, миф за мифом, для того единственного диалога, который будет иметь смысл в масштабах тысячелетий.

Изум кладёт голову мне на колени. Я глажу его за ухом, где шкура теплее всего. Это — всё, что можно позволить. Всё, что безопасно. Остальное — тишина, камень, звёзды и медленная, неумолимая работа по превращению себя в монумент. В Лже-первого, который, в отсутствие истинных, станет единственной, непреложной реальностью для самого себя. И, возможно, однажды — для всего этого мира.

Глава 23. Раскол.

Прошёл год. Тишина в горах Тантабаса была теперь иного качества. Раньше из долины доносился гул смешанной жизни: грубоватый смех земнопони, перебранки пегасов о воздушных трюках, мелодичное бормотание единорогов над рунами и заклинаниями. Теперь — только один звук. Мерное, упорядоченное жужжание магии. Деревня у подножия его гор больше не была деревней всех пони. Она стала поселением единорогов.

Тантабас наблюдал за этим превращением с холодным, научным интересом. Сначала ушли пегасы — целым табуном, унеся с собой свои тучи и ветра, улетев на восток, к далёким, ещё не покорённым небесным пикам. Потом, медленнее, с обозами и обидами, потянулись земнопони. Их тяжёлые телеги скрипели по дороге на запад, в обещанные им равнины, где не будет «высокомерных рогатых».

Остались только они. Единороги. Их хижины перестроились: стали изящнее, с арками и башенками, украшенными светящимися безделушками. В центре поселения теперь стоял не общий костёр для собраний, а гладкий обсидиановый обелиск, на котором старшие тренировали молодых концентрации. Воздух звенел от сдержанных заклинаний. Даже их «дары» Хранителю Каменного Лика изменились: меньше еды, больше полированных кристаллов, свитков с магическими формулами (примитивными, но для Тантабаса — ценными образцами мышления) и изящных безделушек, сохранявших слабый чарующий заряд.

Овс осталась. Теперь она была не просто посредницей, а чем-то вроде хранительницы традиций в этом новом, монорасовом обществе. Она по-прежнему приносила дары и отчёты, но в её глазах появилась новая, тревожная глубина. Она понимала, что потеряла больше, чем приобрела. Мир стал уже, более чёрно-белым. Но безопаснее ли? Пока да. Волшебные барьеры вокруг поселения теперь были прочнее. Но цена…

Тантабас видел это. Раскол он воспринимал как естественный процесс сегрегации, подобный разделению животных по экологическим нишам. Глупо? С точки зрения выживания вида — возможно. Но это создавало чёткость. Теперь у него был дело с одной, предсказуемой группой. Их магия была для него открытой книгой — слабой, структурированной, основанной на внешних ритуалах и внутренней медитации. Он изучал её, как изучал повадки зверя, находя слабые места, точки приложения своей «порчи» для нейтрализации.

Его роль тоже эволюционировала. Он больше не просто «отводил беду». Теперь он иногда целенаправленно устранял угрозы, которые могли бы проверить на прочность молодые, неумелые защитные чары единорогов. Одинокий тролль (как был удивлен Тантабас что в этом мире существуют и другие мифические существа, что не были показаны в сериале), привлечённый запахом концентрированной магии? Наутро его окаменевшее тело находили разбитым у подножия ущелья с аккуратными, параллельными порезами. Стая хищных гарпий? Их перья, обугленные и ломкие, дождём сыпались на границы поселения, так и не долетев до него.

Он не делал это из доброты. Это была инвестиция. Он защищал свой источник информации, свою экспериментальную площадку для изучения магии этого мира, и свой, пусть и призрачный, статус покровителя. Они платили ему дань уважением (страхом) и дарами (информацией). Чистая экономика.

Он не знал, что в это самое время его «инвестиция» уже стала объектом интереса более крупного игрока.

---

Интерлюдия: Белый Шпиль.

Далеко на юге, в долине, пронизанной серебристыми реками, рос не город, а мечта из мрамора и сияющего кварца. Белый Шпиль — цитадель, вокруг которой кристаллизовалось будущее Королевство Единорогов. В его высшей точке, в зале, где свет не падал, а рождался от самих стен, правил не старейшина, а Король.

Он был могуч, его рог сиял, как сжатое северное сияние. Его взгляд был устремлён не на звёзды (это было делом будущих принцесс, о чём ходили лишь смутные пророчества), а на землю. На карту, где углём были нанесены поселения его сородичей, разбросанные по всему континенту, уязвимые и разобщённые.

«Сила — в единстве, — его голос, глубокий и убедительный, звучал для узкого круга доверенных советников и магов-архитекторов. — Пока мы разрознены, нас будет теснить любая напасть: драконы с востока, грифоны с севера, наши же бывшие… соседи». Он не называл пегасов и земнопони врагами. Ещё нет. Но в его тоне звучало презрение к «недомагам».

Его взгляд упал на одну из точек на карте — поселение у гор на севере.

«Серые Холмы. Отчёт говорит, что они выжили в прошлую суровую зиму без потерь. Отбили несколько нападений тварей. Их магические барьеры… необычайно устойчивы для такой глуши».

Советник, старый единорог с потускневшим рогом, кивнул.

«Ходят слухи, ваше величество. Говорят, им покровительствует некий… дух гор. Местный культ».

Король усмехнулся. Улыбка не дошла до глаз.

«Духи — для суеверных деревень. Устойчивость — следствие дисциплины или… скрытого таланта. Отправьте туда посланников. Лучших. Пусть оценят их силу, их потенциал. Предложите им нашу защиту, знания из библиотек Шпиля, доступ к силовым кристаллам. В обмен — лояльность. Вхождение в наше формирующееся королевство. Под нашу копыто».

Он видел в этом акт благородства и дальновидности. Защитить слабых, объединить сильных под одним знаменем магии и порядка. Он не знал, что в той деревне уже была защита. Не знал, что их «устойчивость» куплена не дисциплиной, а тихой сделкой с чем-то, что не вписывалось ни в одну из его карт. И что его посланники, уверенные в силе своего короля и превосходстве своей расы, поступят как завоеватели, а не как освободители. Для них отказ от щедрого предложения Короны будет немыслимым оскорблением, требующим объяснения. А единственное объяснение, которое они найдут, — вмешательство сторонней, враждебной силы. Силы, которую они назовут «тьмой, одурманившей умы наших сородичей».

Делегация была собрана быстро: два мага-дипломата, отряд боевых заклинателей для демонстрации мощи и почёта. Они двинулись на север, неся с собой сияющие свитки с печатями и уверенность в неизбежности успеха. Идея, что какая-то захолустная деревня, да ещё и под влиянием какого-то «духа», сможет им отказать, даже не приходила им в голову.

---

Тантабас, сидя на своём выступе, видел, как в поселении учатся новому, более сложному защитному барьеру. Он чувствовал усиление магического фона. Он отмечал, как Овс выглядит всё более уставшей от попыток поддерживать баланс между старыми традициями «Хранителя» и новыми амбициями её сородичей. Он фиксировал изменения. Анализировал.

Он не видел приближающихся всадников с юга. Не слышал решений, принятых в Белом Шпиле. Для него мир по-прежнему сводился к его горам, его подопечным-единорогам и далёкому горизонту, за которым когда-нибудь взойдут солнце и луна. Конфликт, который уже был запущен как шестерёнка в часовом механизме истории, был для него пока лишь потенциальной переменной в далёком будущем. Он продолжал ждать. Тренироваться. И охранять то, что считал своим — по праву силы и молчаливого договора. Не зная, что скоро этому договору придётся пройти проверку на прочность не от тварей леса, а от высокомерия зарождающейся империи.

Глава 24. Обстановка "дома".

Прошли годы. Не просто годы выживания, а годы методичного строительства. Тантабас перестал быть учеником, тыкающимся в темноте в поисках рычагов своей силы. Он стал инженером, проектирующим и возводящем структуру своей мощи, кирпичик за кирпичиком, с холодной, безжалостной точностью.

Его пещера, некогда сырой грот, преобразилась. Теперь это был форпост. Не дом — дома предполагают уют, отдых, которого он себе не позволял. Это была база операций, лаборатория и арсенал, высеченные в камне его волей.

Пространство было зонировано с безупречной логикой:

· Зона входа: Узкий, легко обороняемый лаз, замаскированный иллюзией сходящихся скал (грубая, но эффективная смесь его энергии и подсказанных Изумом принципов маскирующей магии). Следы на земле перед ним всегда были в совершенном порядке — он читал их как открытую книгу.

· Жилое пространство: Площадка у потухшего на время очага. Шкуры не были разбросаны — они были аккуратно сложены, выполняли роль сидений, ковра, постели. На каменных полках, вырезанных «Рассечением», стояли сосуды из обожжённой глины с водой, запасом сушёного мяса, ягод, целебных трав, классифицированных и разложенных по типу воздействия. Тут же лежали его инструменты: костяные иглы, крепкие нити из жил, заострённые обсидиановые скребки — всё на своих местах.

· Зона исследований: Дальняя, самая сухая часть пещеры. Здесь на плоском камне лежали его «артефакты»: дары от единорогов (кристаллы, свитки), коллекция странных минералов, костей магических существ, изученных на предмет сопротивления его энергии. На стене углём и выцарапанными линиями были нанесены сложные схемы — не рисунки, а диаграммы. Схемы распределения проклятой энергии в теле, графики прогресса, чертежи гипотетических техник. Это была карта его внутренней вселенной.

· Арсенал: У задней стены, в нишах, хранилось оружие. Не просто заострённые палки. Это были шедевры жестокого ремесла. Копья с наконечниками, «заражёнными» стойкой «порчей», способной гноить раны неделями. Щиты из панцирей крупных тварей, укреплённые вплетёнными в структуру нитями энергии для абсорбции ударов. Всё чистое, готовое к применению.

· Стена хронологии: На самом видном месте, у его «спального» места, была стена с зарубками. Но не только счёт дней. Это была сложная хронологическая таблица. Отметка о текущем годе (его приблизительно 15-й в этом теле). Длинная пустая полоса, ведущая к отметке «Рождение». Затем ещё одна пустота до отметки «Контакт?». Между ними — ключевые события: «Раскол», «Укрепление деревни», «Эксперимент №7: Клеточная регенерация». Он видел путь не как туманную цель, а как проект с вехами и дедлайнами.

Его навыки прошли через ту же систематизацию:

1. «Архитектура Плоти» (Усиление тела): Он отошёл от грубого «наслаивания». Теперь он выстраивал внутри себя скелет из проклятой энергии — невидимый, динамический каркас, который не просто усиливал, а перенаправлял нагрузку, делал движения эффективными до абсолюта. Он мог рассчитать, какое минимальное усилие нужно, чтобы раздробить конкретный камень, и применить ровно его, не тратя лишнего. Его тело в покое было расслаблено, но в движении превращалось в идеальный механизм разрушения. Прогресс измерялся не в килограммах, а в процентах эффективности использования энергии.

2. «Хор Рассекающих Мыслей» (Эволюция Рассечения): От «Роя» в двадцать три нити он перешёл к сотне. Но не просто к ста. Он научился оперировать ими не как единым залпом, а как дирижёр — оркестром. Десять нитей могли сплетаться в плотный «жгут», способный пробить каменную плиту. Пятьдесят — раскидываться широкой сетью, перепахивающей землю. Все сто — создавать локальную, сокрушительную «зону измельчения» вокруг цели. Он тренировал не силу, а вариативность и контроль. Каждая нить стала инструментом с тысячью применений.

3. «Маятник Жизни» (Регенерация): Его прорыв в обращении времени для клеток стал основой для новой техники. Он создал в себе прототип автономного механизма. Не осознанный, трудоёмкий процесс, а «внутренние часы». При получении травмы, определённый, заранее «заведённый» резерв Реверсивной Проклятой Энергии активировался и устремлялся к повреждению, запуская ускоренное деление клеток по запрограммированному им шаблону. Глубокая рана, которая раньше заживала полдня, теперь затягивалась за два-три часа. Это была не истинная регенерация Сукуны, а её жалкая, механическая пародия. Но это работало. Это был фундамент. Следующий шаг — сделать процесс постоянным, фоновым, направленным не на заживление ран, а на предотвращение старения. На то, чтобы «маятник» качался вечно, останавливая энтропию в каждой клетке. Это была цель на десятилетия вперёд.

Изум, теперь величиной с лошадь и сияющий внутренним изумрудным светом, был неотъемлемой частью этой системы. Он был живым барьером, детектором магии, а в бою — сокрушительной силой, чья дикая магия идеально дополняла точные, хирургические удары Тантабаса. Они сражались как единый организм.

Сидя в своём безупречно организованном логове, Тантабас проводил инвентаризацию. Не вещей, а себя. Он мысленно перебирал свои техники, оценивая их пределы, намечая точки роста. Его одиночество было не пустотой, а камерной тишиной лаборатории, где он был и учёным, и экспериментальным материалом, и целью всего исследования.

Он подошёл к стене хронологии, провёл пальцем по линии, ведущей к отметке «Рождение». Ещё годы. Годы, которые он заполнит бесконечным совершенствованием этой сложной, чудовищной машины, в которую превращал своё тело и дух. Он смотрел на свои схемы, на аккуратно разложенные артефакты, на мирно спящего Изума. Всё было под контролем. Всё работало. Всё вело к одной цели.

Он был архитектором собственной легенды, и его пещера была первым, самым совершенным чертежом. Чертежом существа, которое однажды станет неотъемлемой, неоспоримой частью пейзажа этого мира — не как стихийное бедствие, а как вечный, холодный утёс, о который будут разбиваться волны времени. И это знание приносило ему не только некоторую радость, но и глубокое, бездонное спокойствие абсолютной уверенности. Он был на своём пути. И ничто — ни драконы, ни грифоны, ни зарождающиеся королевства единорогов — не могло его с этого пути свернуть. Разве что… задержать. Но и это он уже учитывал в своих расчётах, где на каждый потенциальный конфликт была отведена своя строка в плане и своя доля энергии для его нейтрализации. Он был готов ждать. И готовиться. Чтобы в день, когда взойдут солнце и луна, они увидели бы не монстра, а институцию. И начали разговор именно с той ноты, которую он для них приготовил.

Глава 25. Интерлюдия: День Овс.

Рассвет в Серых Холмах был тихим. Слишком тихим. Раньше её будили крики пегасов, договаривающихся о патрулях, и тяжелое сопение земнопони, запрягающихся в телеги, заполненные различными продуктами. Теперь только шелест листьев да отдалённое журчание ручья. Воздух пахнул не дымом очагов, травой и навозом, а чистотой, озоновой свежестью и сладковатым ароматом заряженных кристаллов.

Овс открыла глаза в своей аккуратной, выбеленной известью келье в доме старших. Её день начинался не с порыва к работе, а с тихой, привычной грусти. Она встала, подошла к узкому окошку. Внизу, на плацу, молодые единороги под руководством мастера синхронно водили рогами, сплетая в воздухе сложные, сияющие узоры — новый урок по укреплению барьеров. Красиво. Эффективно. Но пусто.

Она вспомнила, как в её детстве, в старой смешанной деревне, утренняя суматоха была всеобщей. Маленькие пегасы сбивали яблоки с высоких веток для завтрака, коюылки земнопони напевали, меся тесто, а её отец-единорог чинил забор, удерживая доски телекинезом, пока сосед-пегас прибивал их. Шум, гам, смех, иногда ссоры — но жизнь. Теперь всё было разделено. Чётко, рационально, безопасно. И мёртво.

После скромного завтрака (каша с травами, уже не та сытная похлёбка, что варили сообща) её обязанности. Она шла по поселению, проверяя «узлы силы» — кристаллы, заложенные по периметру. Не потому что должна, а потому что её просили — её связь с «Хранителем» делала её чувствительной к искажениям (на самом деле она смотрела на реакцию Изума на кристаллы, что незаметно пробегал рядом каждый раз). Потом — архив. Она записывала события, вела летопись поселения. Сегодняшняя запись: «Восход солнца чистый. Барьер стабилен. Урожай волшебных тыкв в северном секторе требует дополнительной подпитки». Сухо. Безлико. Ни слова о том, что сегодня день рождения её подруги, пегаски, которая теперь жила за три дня пути, и они, скорее всего, никогда больше не увидятся.

Грусть сменялась острой, щемящей благодарностью. Она поднимала взгляд к серым, неприступным скалам. Туда, где он был. Тантабас. Хранитель. Лже-первый.

Она мысленно перебирала вехи. Зимняя метель, когда он вывел её к дружественной деревне. Волки, разбежавшиеся от одного его взгляда. Тролль, чьё окаменевшее тело они нашли рассыпанным у ущелья. Лавина, свернувшая в сторону от их пастбищ. Изум, его малахитовый страж, однажды на рассвете приведший обратно потерявшегося в тумане жеребёнка, лизавшего ему морду без тени страха.

Они были живы и целы только благодаря ему. Не благодаря сияющим шпилям на юге, обещающим грядущее величие. Благодаря тихому, чужеродному существу в горах, которое брало плату не поклонением, а… уважением. Простым, рациональным договором. В мире, рухнувшем в пучину предрассудков и гордыни, его холодная, честная сделка казалась ей большей благодатью, чем любая клятва верности далёкому королю.

«Спасибо», — мысленно шептала она каждый день, глядя на скалы. За жизнь. За шанс. За то, что он, в своей странности, оказался надёжнее сородичей.

Позже, днём, она отправилась к Кривому Камню с очередным «отчётом» — свитком, где помимо формальных данных, она вплела и свои наблюдения: о настроениях в поселении, о слухах с юга, о мелких бытовых проблемах. Это был её способ диалога. Единственный возможный.

И именно там, глядя вверх по тропе, она в очередной раз поразилась. Там, высоко на выступе, часто виднелась его фигура. И сегодня он был там. Сидел, наблюдая, как всегда.

Но осознание накрыло её с новой силой. Он стал… огромным. Не просто большим. В два раза выше взрослого единорога. Его плечи, всегда широкие, теперь казались каменными глыбами, способными загородить солнце. В нём не было грузности — только сокрушительная, рельефная мощь, обтянутая бледной кожей с чёрными отметинами. И это в пятнадцать лет? По их меркам — почти жеребёнок. Подросток.

Для неё, выросшей среди пони, чей рост менялся плавно и предсказуемо, это было неестественно. Пугающе. Это было физическим воплощением всей его чужеродности. Он рос не как живое существо, а как сила природы, как гора, которая за считанные годы выросла из холма. Этот рост говорил о многом: о давлении невероятной силы внутри, о теле, подчиняющемся иным законам, о времени, которое для него текло иначе.

Она смотрела на него, этого гиганта-подростка, сидевшего в неподвижной медитации, и чувствовала не страх, а странное почтение, смешанное с жалостью. Каково это — нести такую ношу в одиночку? Не только физическую мощь, но и эту стремительную, чудовищную эволюцию? Быть единственным в своём роде?

Она оставила свиток на привычном месте, рядом с несколькими кристаллами и пучком лаванды (старая привычка — приносить что-то красивое, даже если ему это не нужно). Перед тем как уйти, она ещё раз посмотрела на скалу. Его фигура уже скрылась — растворилась, как мираж.

Овс вздохнула и побрела обратно к своему безупречному, тихому, разобщённому миру. Она несла в себе грусть по утраченному единству, тихую благодарность к охраннику-изгою и смутное предчувствие, что его неестественный рост — лишь предвестие. Предвестие того, что когда-нибудь этот каменный великан сойдёт со своей скалы. И тогда весь их мир, со своими расколами, королевствами и гордыней, почувствует его шаг. А пока… пока она будет благодарна за каждый спокойный день, купленный его безмолвным дозором. И будет надеяться, что когда этот день настанет, он всё же вспомнит о маленькой деревне у подножия его гор, которая помнила о договоре.

Глава 26. Интерлюдия: Шепот перед грозой.

Прошло полгода с тех пор, как гонцы с юга, запыхавшиеся и полные важности, принесли весть в Серые Холмы. Весть о скором приходе милости Короля Единорогов, о его предложении защиты и месте под сияющим знаменем Белого Шпиля. Весть, которая должна была вызвать ликование.

Вместо этого она вызвала тихий совет. Старейшины, мастера барьеров и Овс, как хранительница традиций и единственная, кто хоть как-то общался с внешней силой, собрались не в центральном зале, а в старой, ещё общей кузнице — месте, пахнущем памятью о единстве.

— Они предлагают то, что у нас уже есть, — сказал старый маг Бриз, его рог тускло светился в полумраке. — Защиту? Нас защищает Хранитель. Знания? Мы обмениваемся с ним… своеобразно, но обмениваемся. Что они дадут взамен? Только правила, налоги и солдат в наших домах.

— Они не поймут нашего отказа, — тревожно проронила Овс. — Для них это будет оскорблением. Безумием.

— Значит, не пустим их дальше ворот, — отрезал стражник Гранит, его броня из закалённой коры потрескивала. — Встретим на границе. Вежливо, но твёрдо. Скажем, что дорожим независимостью. Что наш союз с духом гор… удовлетворяет наши нужды.

Решение было принято. Не с радостью, а с холодным комком страха под грудью. Они не хотели войны с сородичами. Но и терять то, что имели — свой уклад, свою тихую сделку с горой, своё хрупкое, выстраданное равновесие — не могли.

---

Ещё полгода. И они пришли.

Делегация из Белого Шпиля была именно такой, какой её боялась представить себе Овс: сияющей, многочисленной и непоколебимо уверенной. Не десяток дипломатов. Целый караван, что должен пройтись по всем деревням как лавина. Сотни единорогов в лёгких, но прочных латах из зачарованной бронзы, их рога отполированы до зеркального блеска. Маги-придворные в развевающихся мантиях цвета слоновой кости и лазури. Знаменосцы с вышитыми геральдическими единорогами, чьи глаза сверкали настоящими крошечными алмазами. Это была не просьба. Это была демонстрация силы.

Их встретили у заставы, у самого края усиленного барьера поселения. Старейшины, Гранит с отрядом и Овс, стоявшая чуть позади, стараясь не встречаться глазами с величественным, холодным взглядом главы делегации — архимага Серебряного Ветра.

Речь архимага была безупречной, полной лести к «храбрым отшельникам севера» и щедрых обещаний. И когда прозвучал вежливый, но недвусмысленный отказ, в воздухе повисло не просто недоумение. Повисло оскорблённое непонимание.

Сильвер Вайнд не нахмурился. Он просто… замер. Его взгляд, скользнув по скромным укреплениям, по лицам старейшин, по Овс, стал аналитическим, холодным.

— Вы отказываетесь от руки Короля? От будущего, от безопасности, от величия нашей расы? — его голос был тихим, но каждый звук резал воздух как лезвие. — Ради чего? Ради вашего… уединения?

Он не стал настаивать. Не стал угрожать открыто. Он вежливо поклонился, но в его глазах уже горел огонь не дипломатии, а расследования. Так не может быть, такой отказ не мог быть немотивированным. Значит, была причина. Сила, одурманившая их разум или державшая в страхе, подумал он.

Делегация отступила. Но не ушла. Они разбили лагерь в полукилометре от деревни — аккуратный, идеально организованный военный лагерь, который рос на глазах, обрастая магическими башнями-сканерами и патрулями. Они начали изучать.

А Тантабас, сидя на своём выступе, наблюдал за этим новым, блестящим пятном у подножия своих гор. Его четыре глаза сузились. Угроза. Но не стихийная. Организованная. Разумная. Он видел дисциплину, чувствовал плотную, структурированную магию, исходящую от лагеря. Это был новый тип противника, ведь Тантабас не верил в мирное разрешение конфликта. Он начал анализировать их паттерны, их слабые места. Но он ещё не понимал масштаба. Для него это была пока что крупная группа назойливых муравьёв, нарушающих границы. Он усилил «Тихий омут», сделал себя и Изума ещё незаметнее. Ждал. Пока они не сделают первый шаг. Он был уверен, что его «Сети» и «Давления» хватит, чтобы вымести их, если они решат сунуться в горы.

Но единороги из Белого Шпиля не были глупы. Их разведчики, мастера иллюзий и следопыты, работали тонко. Они заметили аномалии: волки, обходившие определённые тропы стороной; птицы, замирающие в полёте над одним ущельем; странные, едва уловимые искажения магии в воздухе. А потом они нашли Кривой Камень. И свежие дары. И следы, которые вели не в деревню, а вверх.

Они вышли на Овс. Не силой, но хитростью. Пригласили «для беседы о местном фольклоре». И в паутине её осторожных, уклончивых ответов о «Хранителе», они нашли нить. Не страх в её глазах, когда она говорила о нём, а… уважение. Почти преданность. И тогда пазл сложился.

«Тёмный дух гор», — заключил Серебряный Ветер, изучая отчёты разведчиков. — «Не просто суеверие. Сущность. Возможно, магического или демонического происхождения. Она держит эту деревню под контролем. Страхом или обещаниями защиты. Вот причина их отказа. Они не свободны в своём выборе».

Логика была безупречной с его точки зрения. Никто в здравом уме не отказался бы от предложения Короля. Значит, разум жителей помрачён. И долг Королевства — освободить своих заблудших сородичей и обезвредить угрозу.

Захватить духа? Убить? Нет. Сначала — изучить. Пленять. Выведать его природу, а затем представить Королю как трофей и доказательство мощи Шпиля. Это будет уроком для всех остальных деревень.

План родился быстро. Они не полезут в его логово вслепую. Они выманят его. Создадут идеальную ловушку. Используя деревню как приманку. Ведь если дух их защищает, он должен будет отреагировать на явную, смертельную угрозу для его «подопечных».

В лагере закипела работа. Маги-артефакторы начали плести сложнейшие сети из силков чистой магии, невидимых глазу, но способных сковывать даже эфирные сущности. Боевые заклинатели отрабатывали комбинированные атаки, предназначенные для подавления и захвата, а не для убийства. Разведка точно вычислила периметр его предполагаемых владений.

Они не знали, с чем именно имеют дело. Они представляли себе могучего, но примитивного духа стихии или древнего, одичавшего магического зверя. Они готовились к охоте на монстра.

А в горах Тантабас, закончив вечернюю медитацию, смотрел на звёзды. Он чувствовал растущее напряжение внизу, сгущающуюся магическую бурю. Изум, лежавший рядом, издал тихое, тревожное урчание, его изумрудные глаза были устремлены на огни чужого лагеря. Скоро. Очень скоро эта тихая холодная война перейдёт в нечто иное. И он, сам того не ведая, уже находился в самом центре паутины, которую сплели не для зверя, а для «тьмы». Паутины, которую он даже не пытался рассмотреть, считая её всего лишь дымовой завесой глупой гордыни.

Глава 27. Падение Хранителя.

Часть 1: Падение.

Ловушка сработала с безупречной, жестокой точностью. Они не пошли на деревню. Они взяли Овс. Отряд боевых магов ворвался на её уединённую заставу у Кривого Камня на рассвете, когда даже Тантабас на мгновение ослабил фокус. Они не убили её. Они окружили сияющими цепями из сгущённого света, которые жгли кожу и вытягивали силы, и начали методично, демонстративно, готовить ритуал «очищения» — сложное заклинание, которое должно было разорвать её связь с «тьмой» и, как они полагали, освободить разум.

Тантабас почувствовал это. Не через зрение, а через всплеск паники, боли и знакомой магической сигнатуры, доносящейся снизу. Изум взревел первым, его тело напряглось для прыжка. Разум Тантабаса, обычно холодный калькулятор, пронзила белая, чистая вспышка гнева. Не расчётливого, а животного, инстинктивного. Они трогали её. Ту, что говорила с ним. Ту, что приносила отчёты. Его источник информации. Его… единственную связь.

Это была ошибка. Он знал это в глубине души, но было уже поздно. Он рванулся вниз не как охотник, а как разъярённый ураган.

Первая линия защиты магов рассыпалась под «Хором Рассекающих Мыслей». Сто нитей, сплетённых в таран, разнесли магические щиты и первых десятерых заклинателей, прежде чем те успели издать звук. Воздух наполнился криками, звоном рвущейся магии и медным привкусом крови. Тантабас был среди них, его огромная фигура двигалась с невозможной для его размера скоростью, усиленной «Архитектурой Плоти». Каждый удар его кулака, усиленный проклятой энергией, ломал кости и выводил из строя магические фокусы.

Но их было сотни. И они были готовы. Ловушка захлопнулась.

С земли взметнулись не огненные шары или молнии — это было бы предсказуемо. Взметнулись силки. Невидимые до активации сети чистой силовой магии, сплетённые десятками артефакторов. Они опутали его не как путы, а как липкая паутина, каждый контакт с которой вызывал болезненный разряд, нейтрализующий его энергию. Одновременно с флангов ударили заклинания подавления — не для убийства, а для сковывания. Баритоны магов-специалистов заглушали пространство, нарушая концентрацию.

Тантабас ревел от ярости и боли. Его «Сеть» рвала силовые нити, но на их место вплетались новые. Он применял «Давление», сминая группы магов, но те, кто стоял дальше, тут же закрывали бреши координированными барьерами. Он был сильнее любого из них в отдельности. Сильнее десятка. Но против слаженного хора из полутора сотен боевых магов, действующих по отработанному плану, его грубая мощь упёрлась в стену.

И тогда они начали ранить. Огненные кнуты, прошивавшие его кожу, оставляя полосы обугленной плоти. Лезвия сжатого ветра, впивающиеся в мышцы. Разряды молний, бьющие по нервным узлам, вызывая мучительные судороги. Камень под его ногами оживал и хватал за конечности. Это была не дуэль. Это был разбор. Хирургическое обезвреживание опасного зверя.

Он убивал. Каждый его ответный удар, каждый вырвавшийся из пут «Разрез» уносил жизни. Тела в сияющих доспехах падали, заливая снег алым, а в их глазах всё больше появлялся страх. Но их было слишком много. Его регенерация, «Маятник Жизни», не успевала за новыми ранами. Он чувствовал, как магические оковы глубже впиваются в его энергетические каналы, как его сила, обычно буйная река, превращается в ручеёк, а затем в стагнирующее болото.

В последний момент, когда его зрение затуманилось от боли и потери крови, он увидел, как отряд магов, защищавших Овс, дрогнул, отвлечённый неистовством боя. Как она, измученная, но не сломленная, вырвалась из ослабевших пут и бросилась не прочь, а к нему. Безумие.

И тогда рядом с ней, отбрасывая магов ударом малахитовой лапы, возник Изум. Он встал между ней и летящим в Тантабаса сгустком магического льда. Лёд разбился о его сияющую шкуру, но следующий залп, сконцентрированный, пробил его защиту. Барс взвыл, рухнув на бок, зелёный свет из его раны померк.

Это зрелище — падение Изума — на миг вернуло Тантабасу ясность. Абсолютную, ледяную ясность. Он проиграл. Не из-за слабости, а из-за глупости. Из-за того, что позволил слабости — этой дурацкой, ни на чём не основанной привязанности — затмить расчёт.

Он собрал остатки энергии для одного, последнего «Давления», не против магов, а в землю перед Овс и раненым Изумом, отбросив их назад, в сторону деревни, создав дымовую завесу из пыли и камней. Его последняя мысль была не о мести, а о холодном, безжалостном анализе: «Ошибка. Эмоциональное вмешательство в решение более недопустимымо. Если выживу — искореню.»

Затем окончательные оковы — массивные, сияющие руны, выжженные в воздухе, — обрушились на него, заглушая последние проблески сознания. Его огромное тело, исполосованное ранами, залитое кровью, рухнуло на землю. Тишину, наступившую после боя, нарушал только тяжелый, хриплый хохот победителей, смешанный со стонами раненых и плачем единственной свидетельницы из деревни, которая осмелилась подойти.

Часть 2: Цена милосердия.

Овс с трудом поднялась на ноги, её тело ныло от ожогов силовых цепей. Перед её глазами всё ещё стояла картина ада: ярость Хранителя, хладнокровная слаженность магов, груды тел в сияющих доспехах… и его падение. Его истинный облик, искажённый болью и яростью, был в тысячу раз страшнее любых слухов. Но ещё страшнее был вид Изума, хрипящего у её ног, его некогда яркое свечение теперь слабым, неровным пульсом билось в глубокой ране на боку.

Из деревни, наконец, осмелились выйти. Не воины — их не было. Старейшины, несколько смельчаков. Их лица были белы от ужаса. Они видели силу «духа», и они видели, как его сокрушила ещё большая, организованная сила. Мир рухнул.

— Овс! К тебе! — крикнул Бриз, но его голос дрожал.

Она обернулась, её глаза блестели не от слёз, а от отчаяния и решимости. Она указала на Изума.

— Он умирает. Его зверь. Питомец Хранителя.

— Оставь его! — прошипел Гранит, его взгляд метнулся к лагерю магов, где уже началась суета вокруг побежденного гиганта. — Они могут решить, что мы помогаем твари!

— Они его убьют! — голос Овс сорвался. — Или заберут. А потом… а потом Хранитель, если выживет, спросит с нас. Не за себя. За него.

Она увидела, как в глазах старейшин мелькнул леденящий страх. Они поняли. Их отказ от Короля уже был преступлением. Отказ выдать информацию о духе — вторым. Спасение его зверя могло быть точкой невозврата. Но и оставить его умирать… если Тантабас выживет, его месть будет абсолютной.

— Мы не можем сражаться с ними, — сказал Бриз, и в его словах была горечь поражения. — Это будет война. Нас сотрут с лица земли.

— Тогда мы не сражаемся, — быстро сказала Овс, её ум лихорадочно работал. — Мы… подбираем раненое животное. Проявляем милосердие. Мы не знаем, чей он. Просто зверь, пострадавший в битве. Они заняты пленником. У них нет времени на зверя.

Это была тонкая, шаткая грань. Но другого выхода не было. С минуту длилось молчание, нарушаемое только тяжёлым дыханием Изума.

— Хорошо, — наконец, скрипя зубами, сказал Гранит. — Быстро. И чтобы никто не видел.

Они общими силами, используя плащ как носилки, подхватили тяжёлое, почти безжизненное тело барса и потащили прочь, в глубь деревни, под защиту барьеров, которые теперь казались смехотворно хрупкими. Овс шла последней, бросая взгляд туда, где в облаке магической пыли и сияющих цепей лежал поверженный Хранитель. Её сердце сжалось от странной, невыносимой боли — не страха, а чего-то иного. Похожего на вину.

А в лагере Серебряного Ветра, игнорируя потери (полторы сотни! За одного существа!), уже строили планы. Пленник был жив, но обезврежен. Его нужно было обезопасить дополнительными печатями, изучить, а затем доставить Королю. Эта тварь и её влияние были причиной всего. И теперь они у них в руках. Победа, купленная дорогой ценой, но победа. Мир для деревни, как они считали, будет восстановлен. Под сенью Белого Шпиля. Им и в голову не приходило, что в тот самый момент, когда они праздновали, под их носом увозили ключ — возможно, единственное существо в этом мире, которое не боялось Тантабаса и которого Тантабас, в свою очередь, мог считать… чем-то большим, чем инструмент.

Глава 28. Плен.

Клетка, в которой везли Тантабаса, не была железной. Она была магической. Решётки сплетались из сгущённого лунного света и застывших молний, на каждом пересечении горела руна подавления. Внутри, опутанный цепями из того же мерцающего материала, скованный десятками колец на конечностях, шее и туловище, сидел он. Но не сгорбившись. Даже в плену его спина была прямой, а четыре глаза — два обычных и два больших, правых — горели в полумраке клетки не отражённым светом, а своим собственным, тлеющим, багровым внутренним огнём.

Путь на юг был маршем победителей, отравленным горечью невероятных потерь. Полторы сотни лучших боевых магов. За одного. За одного! Эта цифра висела над караваном как призрак. Радости от «трофея» не было. Был холодный, рациональный ужас, замешанный на суеверном страхе.

Изучение началось сразу. Маги-теоретики, уцелевшие в бойне, с безопасного расстояния направляли на клетку лучи диагностических заклинаний. Заклинания отскакивали. Не встречая барьера, а будто теряя силу, растворяясь в странном, вязком поле, которое исходило от пленника даже сквозь магические оковы. Энергия, которую они пытались сканировать, была не просто иной. Она была враждебной самой концепции их магии. Она пожирала заклинания, как кислота — шелк.

— Он не колдует, — шептали они, лихорадочно записывая наблюдения на светящиеся свитки. — Он… источает. Как болото источает ядовитые испарения. Его тело — источник этой… этой порчи.

Попытки поговорить провалились с первых секунд. Старший инквизитор, могучий единорог с пронзительным голосом, пытался вести допрос через усиливающий голос рупор. Вопросы о его происхождении, природе, целях разбивались о каменную стену молчания. Тантабас лишь смотрел. Его взгляд, лишённый всякой попытки что-либо выразить, кроме холодной, бездонной ненависти, заставлял даже закалённых воинов отводить глаза. В этом молчании было не отсутствие разума, а его противоположность — настолько превосходящее их понимание сознание, что оно не считало нужным тратить на них звук.

Но говорить они не переставали. Их диалоги, полные страха и попыток самоуспокоения, были для Тантабаса ценнее любого допроса. Он слушал, его острый, многократно усиленный слух ловил каждое слово из обоза.

Их рассуждения в дороге:

— Смотри на эти конечности… Четыре руки. Для чего? Чтобы хватать, душить, рвать… — голос молодого стража, полный отвращения.

— А глаза… Боги, эти два больших… Они видят не так, как мы. Наверное, видит наши грехи. Видит страхи. — ответ старшего, пытавшегося звучать рассудительно.

— И этот… этот второй рот на животе. Зачем? Чтобы пожирать? Он… он что, ест через него? — шёпот, полный первобытного ужаса.

— Тише. Не давай ему мыслей. Его тело — кощунство против естественного порядка. Оно создано для насилия. Только посмотри на эти мышцы… даже скованные, они…

— Вы видели, как он резал их? Никакого жеста. Ни слова заклинания. Просто взмах руки… и они падали. Как будто пространство само повиновалось ему.

— Это не магия. Это нечто древнее. Тёмное. Возможно, он из тех времён, когда мир был иным. Осколок хаоса.

— Мы правильно сделали, что не убили. Король должен увидеть это. Должен понять, с какими угрозами нам предстоит столкнуться.

— Угрозами? Его одного хватило на пол-легиона! Представь, если таких…

— Не будет других. Он один. Изгой. Чудовище. И теперь он наш.

Слово «чудовище» звучало чаще всего. Оно было их щитом. Если он — чудовище, то его сила объяснима. Его вид — простителен (для страха). Его поражение — великая победа цивилизации над дикостью.

Тантабас всё это слышал. И в его сознании, за стенами ярости и боли (сдерживающие чары слабости постоянно давили на него, как тяжёлый камень на груди), работал холодный аналитический аппарат. Он собирал данные. Их тактика: групповая координация, комбинирование заклинаний разного типа для подавления. Их слабости: зависимость от визуального контакта и вербальных компонентов для сложных чар, относительная хрупкость тел, переоценка собственной магии как универсального инструмента. Их психология: страх перед непознанным, стремление к ярлыкам, глубокая, почти религиозная вера в иерархию и превосходство своей расы.

Он также изучал свои оковы. Проклятия слабости были сложны, но грубы. Они не разбирались в природе его энергии, они просто давили на всё живое в нём тотальным, магическим весом. Его Реверсивная Проклятая Энергия, та самая, что могла лечить, копошилась где-то в глубине, пытаясь противостоять этому давлению, но её было слишком мало, и процесс был мучительно медленным. Зато его обычная, «ядовитая» энергия… она действительно мешала чарам. Каждые несколько часов маги должны были обновлять заклятия, наложенные впопыхах, так как они «проедались» его внутренней силой. Это был микроскопический, но важный факт. Его суть разъедала их магию. Со временем, если его не перевезут слишком быстро…

Но время было против него. С каждым днём силуэты Белого Шпиля на горизонте становились отчётливее. Там, в сердце зарождающегося королевства, его ждали не просто стражи, а учёные, инквизиторы, возможно, сам король. Там будут более прочные клетки, более изощрённые пытки и исследования. Там шансов вырваться будет в разы меньше.

Он смотрел сквозь мерцающие решётки на проносящиеся мимо пейзажи, на этих разговаривающих, боящихся его пони. Его ярость была не слепой. Она была сосредоточенной. Как давление в котле. Он копил её. Каждый их испуганный взгляд, каждое слово «чудовище», каждый отзвук боли от сдерживающих чар — всё это превращалось в топливо. Он мысленно перебирал свои техники, ища слабое звено в их системе. «Архитектура Плоти» могла выдержать больше. «Маятник Жизни» мог ускориться, если найти способ обмануть проклятия слабости хоть на мгновение. «Хор»… пока был недоступен. Но могла ли «порча», та самая, что разъедала мёртвое дерево, работать на живых заклинаниях? Теоретически…

Его везли как диковинку, как опасный трофей, как доказательство мощи королевства. Они не везли пленника. Они везли детонатор, тикающий в такт их собственному страху. И чем ближе к сияющему Шпилю, тем громче становилось это тиканье — не в ушах пони, а в холодном, расчётливом сознании существа, которое уже начало переосмысливать своё поражение не как конец, а как первую, кровавую фазу нового эксперимента. Эксперимента под названием «Что произойдёт, когда Лже-первый окажется в сердце того, что собирается стать империей?». Ответ на этот вопрос начинал обретать форму в его четырёх глазах, устремлённых на приближающиеся башни. Форму молчаливого, абсолютного возмездия.

Глава 29. Путь в клетке.

Дни в дороге сливались в монотонную карусель боли, унижения и напряжённой внутренней работы. Каждый толчок повозки отдавался в теле, сдавленном магическими оковами. Но боль была лишь фоном. Главное происходило внутри черепа Тантабаса, где холодный свет разума сканировал недавнее поражение, выискивая изъяны в собственной конструкции.

Разбор ошибок:

1. Тактическая близорукость. Он рассматривал противника как «группу муравьёв», игнорируя их слаженность и специализацию. Вывод: силу необходимо дополнять анализом тактических паттернов противника. В будущем — мгновенное чтение структуры вражеских формирований, выявление ключевых поддерживающих единиц (теургов, заклинателей подавления) для приоритетного устранения.

2. Эмоциональный фактор. Реакция на угрозу Овс была нерасчётливой, основанной на привязанности. Вывод: Привязанность — не слабость, которую нужно искоренять (это ведёт к потере единственных ориентиров в вечном одиночестве). Это — уязвимость, требующая компенсации. Нужно создать протоколы: дистанционное наблюдение за уязвимыми объектами, предварительное минирование территории вокруг них, техники мгновенной телепортации или создания барьеров. Защитить слабость не отвергая её, а окутав броней предвидения и силы.

3. Защитная недостаточность. Его «Архитектура Плоти» и «Тихий омут» оказались уязвимы для массированной, разнородной магической атаки. Вывод: Недостаточно быть прочным. Нужно быть адаптивным. Не просто усилить тело, а встроить в него механизмы пассивного и активного противодействия разным типам магического воздействия: щиты, рассеивающие энергию определённых спектров, кожу, способную на миг «затвердевать» магически в точке удара. Не универсальная броня, а «умная» защита.

4. Перерасход сил. Он позволил втянуть себя в бой на истощение против превосходящего в числе врага. Вывод: Сила должна применяться точечно, для прорыва и отхода, а не для сокрушения всей армии в лоб, по крайней мере в подобных ситуациях. Нужна техника для быстрого, точечного прорыва блокад и плена. Возможно, микро-«Расширение территории» на долю секунды только вокруг себя, чтобы сорвать наложенные чары.

Эти выводы не приводили его в отчаяние. Они структурировали путь вперёд. Он мысленно набрасывал чертежи новых техник, планировал эксперименты. Его поражение было не крахом, а полевыми испытаниями, выявившими критические недоработки.

Его молчание и неподвижность пугали конвоиров больше, чем рычание. Они пытались понять его. И однажды принесли еду. Миску с овсом, пучок свежего сена, кувшин воды. Поставили с опаской в угол клетки.

Тантабас даже не повернул головы. Еда простояла сутки, затем двое. Он лишь изредка пил воду, когда физиология требовала невозможного. Его тело, привыкшее к большому количеству белка и еды в принципе. Он слабел, но это тоже было данными. Он изучал, как голод влияет на его энергию, на давление чар.

Маги наблюдали. Шёпотом совещались.

— Он не ест. Ни травинки.

— Может, пост? Ритуал?

— Или… или он не может. Смотри на его зубы. Острые. Есть клыки. Не для перетирания растений.

— Ты думаешь… он плотоядный? Как волк? Как дракон?

— Хуже. Он разумен. И ест плоть. Нашу… или чужую. Боги.

— Значит, легенды о злых духах, пожирающих душу… могут иметь основу в его… диете.

Отвращение и страх смешивались с маккиавеллиевским расчётом. Мертвого трофея Королю не нужно. Его нужно доставить живым. Значит, нужно кормить. Тем, что он ест.

Следующий «паёк» был иным. Кусок вяленого, несолёного мяса (падаль какого-то животного, добытая охотниками). Бросили его в клетку как кость псу. Тантабас на этот раз пошевелился. Медленно, с трудом, скованный цепями, он дотянулся, взял мясо. Его движения были лишены жадности, лишь холодная, биологическая необходимость. Он ел медленно, беззвучно, его четыре глаза всё так же наблюдали за окружающими. Зрелище было настолько противоестественным для травоядных пони, что некоторые из стражи срывали с места и убегали, чтобы не видеть, а те что остались не выдержали и проблевались.

После этого мясо стали приносить регулярно. Но в минимальных количествах. Ровно столько, чтобы поддерживать в нём жизнь, но не давать сил. Это была ещё одна форма контроля, ещё одно унижение. Они кормили его как опасного зверя в зоопарке, вымеряя каждую порцию на грани его голодной смерти.

Тантабас принимал и это. Каждый кусок, каждый глоток воды становился актом расчёта. Он мысленно на глаз оценивал калории, распределял их на поддержание базовых функций и на тихую, невидимую борьбу с чарами слабости внутри себя. Его Реверсивная Энергия, капля за каплей, работала не на заживление ран (их почти не осталось, только внутреннее истощение), а на поиск брешей в магических оковах, на создание микроскопических «карманов» в своём теле, где давление чар было чуть слабее.

Он был пленником. Его везли как диковинку. Его морили голодом. Но в его сознании кипела работа. Он был инженером, запертым в испытательной камере собственного поражения. И с каждым шагом этих пони, везущих клетку к Белому Шпилю, он не просто приближался к новой опасности. Он приближался к месту применения всех выводов, которые делал. Сияющий город впереди был не только тюрьмой. Он был будущим полигоном. И Тантабас, даже скованный и голодный, уже составлял план своего будущего стресс - теста.

Глава 30. Интерлюдия: Время исцеления.

Год. Целый год, пока блестящий караван с его ужасным грузом медленно двигался на юг, в Серых Холмах текло иное, тихое время. Время исцеления.

Сначала был только страх и растерянность. Изум, могучий малахитовый барс, лежал в самом защищённом подвале деревни, его тело — сплошная рана, а внутренний свет магии — настолько слабый, что казалось, вот-вот погаснет навсегда. Маги-целители деревни, чьи навыки сводились к лечению порезов и лихорадок, были бессильны перед повреждениями, нанесёнными боевой магией элитных заклинателей. Они могли лишь очищать раны да менять повязки, пропитанные целебными травами.

Но была Овс. Она не обладала сильной магией. У неё было терпение, странное, немое понимание этого существа и чувство долга, которое жгло её изнутри сильнее любого страха. Она стала его сиделкой. День за днём, ночь за ночью. Она приносила воду, капля за каплей вливая её ему в пасть. Она растирала его холодеющие лапы, чтобы кровь не застаивалась. Она говорила с ним. Не заклинания, а простые слова. О погоде. О делах в деревне. О воспоминаниях из детства. О Тантабасе. Она рассказывала барсу всё, что знала, всё, что предполагала, шептала свои догадки и свою надежду, будто эта тихая речь могла заменить ему потерянную связь с хозяином.

И чудо случилось. Не сразу. Через недели Изум открыл глаза. Взгляд был мутным, полным боли и непонимания. Но он был. Ещё через месяц он впервые попытался поднять голову и слабо ткнулся мордой в её копыто. Его магия, дикая и живительная, начала по капле возвращаться, сначала затягивая самые страшные раны, потом оживляя потухшую шкуру.

Деревня наблюдала со смесью страха и надежды. Некоторые видели в нём лишь ещё одно чудовище, пусть и раненое. Но многие, особенно те, кто помнил, как он вернул заблудившегося жеребёнка, как отгонял хищников, начали видеть в нём нечто иное — наследника, что может защитить их. Последнюю нить, связывающую их с той силой, что, пусть и страшной, защищала их.

Изум выздоравливал. Его тело, созданное для суровых гор, восстанавливалось с невероятной скоростью, как только его магическая сила вернулась к нему. Через полгода он уже мог ходить, хотя и хромал. Его шкура вновь заиграла глубоким изумрудным и малахитовым сиянием, даже ярче, чем прежде — будто испытание закалило не только тело, но и саму его суть.

И вместе с силой вернулось понимание. Понимание того, что хозяина нет. Что его запах, его чужеродная, успокаивающая аура, исчезли, унесённые на юг. В глазах Изума появилась тоска, а затем — решимость.

Однажды на рассвете он подошёл к главному входу в деревню, всё ещё охраняемому усиленными после нападения барьерами. Он встал там, огромный и тихий, его взгляд был устремлён на южную дорогу. Он не рычал, не скребся. Он просто ждал, всем своим видом показывая намерение.

Паника. Стражи замерли в ужасе. Они боялись, что он выломает ворота и бросится в погоню, на верную смерть или, что хуже, навлечёт гнев королевских войск на них.

Первой подошла Овс. Не со страхом, а с печалью. Она встала перед ним, глядя в его большие, умные глаза.

— Ты не догонишь их, — сказала она тихо, но твёрдо. — Они далеко. Их сотни. У них есть… клетки, чары. Ты один. Ты лишь погибнешь. Или попадёшь в такую же клетку.

Изум не двинулся с места. Его взгляд не дрогнул.

Тогда подошёл старый Бриз. Его голос дрожал, но он старался говорить разумно, как с равным.

— Он сильный. Твой хозяин. Помнишь, как он сражался? Он жив. Они везут его живым, иначе бы убили тут же. У него… есть план. У него всегда есть план.

Затем подошла мать того самого спасённого жеребёнка. Она положила перед Изумом миску с самой свежей, сочной травой (жест, полный символизма, хоть и бесполезный для него). Её голос дрожал от эмоций:

— Он защищал нас. Теперь… теперь наш дом без защиты. Они могут вернуться. Нам нужен страж. Нужен… наследник Хранителя.

Это слово «наследник», «страж», висело в воздухе. Изум медленно перевёл взгляд с южной дороги на стены деревни, на испуганные, но полные надежды лица пони. Он снова посмотрел на Овс. И в его взгляде что-то изменилось. Тоска не ушла, но её дополнило осознание ответственности. Он был оставлен. Но не брошен. Его оставили здесь. Раненым, доверив его им. А они выходили. Значит, это место… это место важно. Для него. Для хозяина.

Он глубоко вздохнул, и казалось, что всё его огромное тело проседало под тяжестью этого выбора. Затем он развернулся. Не к воротам. Он медленно, величаво, прошёл через деревню, поднялся на небольшой холм, с которого была видна и долина, и горная тропа к старой пещере. И лёг там, подставив спину прохладному утреннему ветру. Его поза была не позой отдыха, а позой дозора. Он лёг так, чтобы видеть всё: и дорогу, по которой увезли хозяина, и деревню, которую ему доверили.

Это был не отказ от поиска. Это была отсрочка. Ожидание. Он будет ждать. Защищать то, что, как он чувствовал, хозяин считал своим. И когда Тантабас вернётся (а Изум, связанный с ним глубже, чем кто-либо мог понять, знал, что он вернётся), он найдёт своего стражника на посту. Верного, выросшего в силе и терпении.

Овс, глядя на него с холма, смахнула скупую слезу. Не от горя, а от странного, горького уважения. В этом молчаливом договоре между деревней и барсом, в этой тяжёлой, разумной верности, был отголосок той же холодной, но прочной логики, что двигала самим Тантабасом. Мир рухнул, но новые, странные связи росли на его развалинах. И пока в сердце Королевства Единорогов изучали «чудовище», на его северной окраине, в тихой деревне у гор, другое чудовище — изумрудное и верное — училось быть не питомцем, а стражем. Наследием воли Хранителя, дожидающимся его возвращения.

Глава 31. Насмешка.

Торжественный въезд в Белый Шпиль был спектаклем, разыгранным с ледяной помпой. Клетку с Тантабасом провезли по центральной площади, вымощенной сияющим кварцем. Его везли не в тюремной телеге, а на открытой платформе, чтобы все видели «побеждённую тьму». Пони толпились по краям, и их эмоции были калейдоскопом: отражением в тысяче глаз.

Страх. Самый частый. При виде его огромного, израненного, но все ещё невероятно мощного тела, четырёх горящих глаз и зловещих чёрных отметин.

Отвращение. К его «уродству»: лишним конечностям, второму рту, хищной анатомии. Шёпотки: «На что это похоже?», «Это не может быть естественным».

Любопытство. Смешанное с ужасом. Взгляды жеребят, которых тут же одёргивали родители. Взгляды учёных магов, жадно впитывавших каждую деталь.

Торжество. У солдат, сопровождавших платформу. Они несли знамёна высоко, демонстрируя свою победу. Но даже в их глазах сквозил налёт суеверного страха — слишком дорогой ценой она далась.

Тантабас проигнорировал всё это. Его внешний взгляд был пустым, направленным в никуда. Но внутри он был далеко. Он был в горах. С Изумом.

Он представлял его, выздоравливающего. Чувствовал, как должна была копошиться в нём ярость от беспомощности, желание броситься в погоню. Но он также знал Овс. Знал её упрямство и странную, тихую мудрость. Он мысленно представлял эту сцену: Изум у ворот, Овс, говорящая с ним, другие пони… и решение. Остаться. Защищать. Ждать. Эта мысль, это предположение, приносило ему не только тепло, но и уверенность. Его помощь не будет забыта, он не даст забыть своего хозяина. Его единственная настоящая связь в этом мире не разорвана, а перешла в режим ожидания. Изум станет сильнее. Он будет охранять их общую территорию. Это была лучшая стратегия, на которую Тантабас мог надеяться в данной ситуации. Это позволяло ему сосредоточиться на текущем кошмаре.

Тронный зал Белого Шпиля был чудом магической архитектуры: высокие своды, парящие без опор, витражи, излучающие собственный мягкий свет, и в центре — на возвышении из белоснежного мрамора — трон, а на нём Король Единорогов.

Его звали, как позже узнает Тантабас, Аргирос. Он был величествен, его грива и шерсть отливали чистым серебром, а рог сиял холодным, сфокусированным светом. Его взгляд, когда клетку внесли и опустили перед троном, был не любопытным, а оценивающим. Как ревизор смотрит на дорогой, но опасный актив.

Маги, сопровождавшие Тантабаса, отчитались. Говорили о потерях, о невероятной силе твари, о его молчании, о его «нечестивой» природе, мешающей сканированию магией. Аргирос слушал, его лицо оставалось непроницаемым. Когда отчёт закончился, он медленно поднялся с трона и приблизился к клетке. Не вплотную, но достаточно, чтобы видеть детали.

— Существо, — произнёс он. Голос был звучным, полным безраздельной власти, разносившимся под сводами. — Ты вторглось во владения единорогов. Покорило разум наших сородичей на севере. Ты причина смерти полутора сотен наших лучших сынов и дочерей. У тебя есть что сказать перед тем, как будет вынесен приговор?

Тишина в зале была абсолютной. Все ждали рыка, проклятия, попытки разорвать решётку. Даже надеялись на это — это подтвердило бы его звериную сущность.

Тантабас медленно поднял голову. Его четыре глаза встретились с двумя Короля. В них не было ни страха, ни ярости. Была ледяная, уничижительная насмешка. Он открыл рот. Его голос, долго не использовавшийся, прозвучал хрипло, но чётко, на безупречном языке единорогов, который он выучил, годами слушая их. И этот голос был полон такого ядовитого, спокойного сарказма, что воздух в зале словно вымерз.

— Молодец, — прохрипел Тантабас, и уголок его обычного рта дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем ухмылку. — Хе-хе-хе… Ты, великий король… схватил подростка. — Он сделал паузу, дав словам повиснуть. — Мне пятнадцать зим. Пятнадцать. И за меня… ты заплатил полутора сотнями своих лучших. Показал меня, закованного, как зверушку на потеху толпе. Унизил голодом и цепями. И теперь ты спрашиваешь меня о приговоре?.. Да… вот он. Сам КОРОЛЬ. Хе-хе-хе…

Его тихий, хриплый смешок прокатился по залу, звонкий, как удар хрустального колокола о каменный пол.

Реакция в тронном зале была взрывной:

· Король Аргирос: Его бесстрастное лицо исказила мгновенная, сдерживаемая ярость. Он не ожидал слов. Он не ожидал такого совершенного, отточенного презрения. Он ожидал зверя, а столкнулся с разумом, который смотрел на него сверху вниз, несмотря на то, что физически находился в клетке внизу. Его рог на миг вспыхнул ослепительно, но он сдержался. Убить его сейчас значило бы признать свою слабость.

· Придворные маги и советники: На их лицах застыл шок, сменившийся ужасом. «Подросток»? Эта чудовищная сила, этот кошмар… был ребёнком по меркам его вида? Что тогда представляет собой взрослая особь? Их научный интерес сменился первобытным страхом перед неизвестным.

· Стража и воины: В их рядах пронёсся сдержанный ропот недоверия и гнева. Их товарищи погибли от руки подростка? Это было оскорблением памяти павших. Но в этом оскорблении была и леденящая душу правда, от которой невозможно было отмахнуться.

· Придворные дамы, господа и прочие зрители: Истеричный шёпот, несколько сдавленных вскриков. Некоторые отшатнулись. Слова Тантабаса обнажили неприглядную правду триумфа: король хвастался победой над ребёнком, пусть и чудовищным. Это подрывало всю нарративную конструкцию их победы.

Тантабас наблюдал за этой бурей эмоций, не сводя глаз с Короля. Он не хотел свободы в этот миг. Он хотел семя. Семя сомнения, страха и неловкости. Он только что посеял его в самом сердце их власти. Теперь они знали, что имеют дело не с тварью, а с разумным, расчётливым существом, которое презирает их. И что этот «ребёнок» уже стоил им легиона. Взрослый же… взрослый, по их логике, должен был быть кошмаром наяву.

Его ухмылка медленно сошла с лица. Он снова откинулся на холодные решётки клетки, его взгляд стал отстранённым, будто он уже потерял к ним интерес. Он сделал свой ход. Теперь очередь была за Королём. А у Тантабаса было время. И бесконечное терпение. Он снова мысленно вернулся к горам, к образу Изума, несущего дозор. Там была его сила. Здесь, в этой клетке из света и высокомерия, была лишь… лаборатория. И первая проба нового оружия — оружия правды и презрения — уже дала результаты.

Глава 32. Приговор.

Гнев Короля Аргироса был холоден и тих, как лезвие, вынутое из ножен. Публичное унижение требовало ответа, но прямая казнь после таких слов выглядела бы признанием слабости — местью за горькую правду. Его взгляд, всё ещё пылающий от ярости, скользнул по огромной, молчаливой фигуре в клетке, по этим четырём глазам, полным презрения.

— Разум? — наконец произнёс Аргирос, и его голос, снова обрёл ледяное спокойствие, но теперь с оттенком ядовитого пренебрежения. — Животная хитрость, подражание речи, не более. Существо, пропитанное тьмой, думает, что слова спасут его. Оно заблуждается.

Он сделал паузу, окинув взглядом зал, восстанавливая контроль над повествованием.

— Оно принесло смерть нашим воинам. Оно осквернило наши земли своим присутствием. Оно думает, что возраст — оправдание? В нашем мире даже детёныши змеи ядовиты. Но змей не судят. Их… уничтожают.

Он повернулся к капитану стражи.

— Приговор — смерть. Но не здесь, не в священных стенах Белого Шпиля. Его кровь осквернит наш мрамор. Пусть встретит свой конец там, где ему и место — в грязи, в пыли, под свист толпы. Отправьте его на Нижнюю Арену. Пусть сражается. С тварями глубин, с преступниками, с голодом и ранами. Пусть народ увидит, как гибнет тьма. И если в нём действительно есть тень разума… пусть осознает, что его жизнь закончится как дешёвое зрелище для тех, кого он презирает.

Это была изощрённая жестокость, облачённая в риторику справедливости и народного суда. Смерть на арене была позорной, лишённой величия. Король убивал двух зайцев: избавлялся от проблемы и давал черни кровавое шоу, укрепляя свой образ защитника.

Реакция в зале была смешанной:

· Старые военачальники кивнули с одобрением. Прагматичный ход. Гибель существа на арене не оставляло вопросов, а его сила сделает зрелищным.

· Маги-исследователи были разочарованы, но не осмелились возразить. Они теряли уникальный образец, но, возможно, успеют провести несколько экспериментов перед отправкой.

· Придворные зашептались, некоторые с болезненным любопытством — арена была запретным, но манящим развлечением для элиты. Другие с отвращением — казнь через кровавый спорт считалась варварством, пусть и для монстра.

· Те, кто поверил словам Тантабаса о «подростке», испытали смутный дискомфорт. Отправлять на растерзание «детёныша», пусть и чудовищного, казалось… неблагородным. Но этот шёпот тонул в общем одобрении решения Короля.

А что же Тантабас?

Услышав приговор, он не дрогнул. В его четырёх глазах, на мгновение, вспыхнул не страх, а интерес. Быстрая, холодная оценка.

Арена. Бои. Постоянные. Против разных противников. На публике. В клетке посредине.

Мысли понеслись с бешеной скоростью:

1. Опыт. Беспрерывные схватки с разными типами противников — магическими тварями, преступниками, возможно, другими пленными существами. Неоценимые данные о боевой магии, тактиках, слабостях.

2. Контроль. На арене его, вероятно, ослабят, но не до полного бессилия — иначе зрелища не будет. Будет шанс точечно применять и тестировать техники в контролируемой, но смертельной среде.

3. Восстановление. Между боями будет время. Пусть в грязной камере, но время. Время, чтобы его «Маятник Жизни» работал, чтобы он мог незаметно бороться с остатками сдерживающих чар, восстанавливать силы на скудной пище, которую дадут.

4. Наблюдение. Он увидит их общество с самого дна. Увидит толпу, её реакцию, её пороки. Увидит организацию армии изнутри (охрана, гладиаторы-преступники). Это информация, которую нельзя получить с горы.

5. План. Арена — не конец. Это полигон. Место, где он закалится, изучит врага изнутри и, возможно, найдёт слабину в системе. Побег с арены будет в тысячу раз сложнее, но и цель — не просто бежать, а сделать это так, чтобы нанести максимальный урон репутации Короля. Публичное унижение должно быть ответным.

Внутри него вспыхнуло нечто, похожее на мрачную, предвкушающую радость. Король думал, что приговаривает его к унизительной смерти. На самом деле, он только что подарил ему идеальный полигон, аудиторию и неограниченный запас учебных манекенов, которых можно ломать, изучая их устройство.

Уголок его рта снова дрогнул. На этот раз улыбка была почти невидимой, лишь для себя. Он опустил голову, делая вид покорности или безразличия. Пусть думают, что он сломлен. Пусть везут в эту яму.

Его последней мыслью перед тем, как стражники с грохотом поволокли клетку из зала, был не страх, а чёткий, холодный план, уже начинавший выстраиваться в его сознании. Пункт первый: выжить в первом бою максимально эффектно, но не раскрывая всех карт. Пункт второй: изучить циклы обновления чар, режим питания, распорядок. Пункт третий…

Но это уже были детали. Главное — Король, в своём гневе и высокомерии, совершил роковую ошибку. Он не увидел в Тантабасе угрозу, которую нужно немедленно и наверняка уничтожить. Он увидел проблему, которую можно решить с выгодой для себя. И в этой недооценке, в этом желании получить и выгоду, и месть, и зрелище, заключалась его погибель. Тантабас получил не приговор, а командировку. И он был намерен вернуться из неё. Совсем другим.

Глава 33. Первый день на арене.

День Первый. Нижняя Арена.

Воздух в подземельях под ареной был густым от запаха пота, крови, страха и магических масел для оружия. Тантабаса, всё ещё в оковах, но со снятыми сдерживающими чарами до «приемлемого уровня опасности» (как решили маги-надзиратели), втолкнули в железную клетку, которая с лязгом выехала на песок. Ослепительный свет, пробивавшийся сквозь магический купол, заставил его четыре глаза сузиться. Рёв толпы обрушился на него — тысячи глоток, жаждущих крови, смесь восторга и ненависти.

Его первый противник был громилой-единорогом, преступником, осуждённым за убийство. Тот ринулся в атаку, рогом вперёд, заряженным грубой силовой магией. Тантабас не стал применять «Хор». Он ждал. В последний момент, движением, едва уловимым для глаза, он уклонился, поймал рог в одну из своих четырёх рук и, используя инерцию противника, выкрутил его, сломав его рог и бросив его самого на песок. Быстро, без эфира. Толпа на миг затихла, затем взорвалась смешанными криками: разочарования от быстротечности и изумления перед чистой, животной силой.

Второй, третий, четвёртый раунды… Противники менялись: двое земнопони с тяжелыми дубинами (что они выбрали из предоставленного оружия), пегас с отравленными кинжалами, магический скорпион, выведенный в подземных питомниках. Тантабас адаптировался. Он старался не убивать сразу. Он изучал. Каждую атаку он парировал с минимальными усилиями, наблюдая за углами атаки, магическими импульсами, реакцией толпы. Он пропускал удары, позволяя тупым дубинам или кинжалам скользить по его уже укреплённой «Архитектурой Плоти» коже, оставляя лишь царапины. Он проверял пределы своих текущих возможностей под давлением.

К пятому раунду он начал тихо, почти незаметно, применять проклятую энергию. Не для атаки, а для защиты. Он создавал микроскопические щиты из «порчи» в точках ударов, которые не столько отражали, сколько «разъедали» магическую составляющую атак. Молния, выпущенная единорогом-преступником, рассеялась, коснувшись его ладони, с шипением превратившись в безвредные искры. Толпа заворожённо ахнула.

К седьмому раунду он был покрыт пылью, потом и кровью (в основном чужой), его дыхание стало тяжелее. Истощение накапливалось. Но его разум работал с лихорадочной скоростью. Каждая схватка, каждый тип магии, каждое усилие сдерживающих чар (которые понемногу возвращались между раундами, как обнаружил Тантабас) давали ему данные. Он начал мысленно строить новую технику. Не нападения. Подавления и абсорбции.

Он наблюдал, как магические оковы на его запястьях «питались» от общего защитного поля арены, проходящего через купол. Они были не автономны. Они были частью системы. Если найти резонанс, создать обратный импульс своей собственной, более высокой и «ядовитой» для их магии частоты… теоретически можно было не сломать их, а заставить саморазрушиться, истощив подпитку. Это требовало не грубой силы, а невероятной тонкости контроля и понимания чужой магической механики. Арена, с её постоянными атаками и давлением, была идеальным полигоном для отработки такого контроля под видом борьбы за выживание.

Реакция зрителей эволюционировала:

· Сначала: Азарт и жажда крови. «Долой монстра!».

· Потом: Любопытство и недоумение. «Почему он просто не рвёт их?».

· Затем: Настороженное уважение, смешанное со страхом. «Он… играет с ними. Смотрит. Учится».

· К концу дня: Тихий, подавленный трепет. Толпа уже не ревела яростно. Они наблюдали за работой мастера, пусть и чудовищного. Его выносливость, адаптивность и странная, экономичная жестокость гипнотизировали.

Король Аргирос наблюдал с своей затенённой ложи. Его первоначальное пренебрежение сменилось холодным, расчётливым интересом, а затем — скрытой тревогой. Он видел не просто силу. Он видел интеллект. Видел, как существо экономит силы, изучает противников, почти не использует свои самые страшные способности (о которых говорили в отчётах). Это была не ярость зверя. Это была стратегия воина. Или учёного. Идея, что этот «подросток» сознательно использует арену как тренировочную площадку, была кошмарной. Но отмахнуться от неё было уже нельзя.

— Он устал, — заметил один из советников с ложной надеждой на это. — Следующий сильный противник должен его покончить.

— Нет, — тихо, но чётко сказал Аргирос. — Сегодня — хватит. Отведите его в камеру. Дайте ему воды, еды… скудной. Пусть живёт. Я хочу видеть… как далеко он сможет зайти. И что он покажет, когда противники станут… интереснее.

Это было решение, продиктованное не милосердием, а любопытством и желанием понять масштаб угрозы. И, возможно, скрытой надеждой, что на арене всё же найдётся тот, кто его убьёт, избавив Короля от сложного решения.

Тантабаса, еле державшегося на ногах от усталости, но с горящими от внутренней работы глазами, поволокли обратно в клетку. Цепи снова защёлкнулись, чары слабости вернулись в полную силу, давя на него тяжёлым покрывалом. Его бросили в каменную камеру с решёткой вместо двери. Принесли воду и кусок грубого хлеба с жёстким мясом — паёк, рассчитанный на то, чтобы не дать умереть, но и не дать набраться сил.

Он сидел в темноте, прислушиваясь к отдалённым звукам арены, к шагам стражи. Физически он был измотан до предела. Но внутри царила ясность. Он получил то, что хотел. Данные. Опыт. И план.

«От двух до трёх лет, — подумал он, глядя на слабо мерцающие в темноте руны на своих оковах. — Минимум. Чтобы понять систему, создать технику, накопить силы и найти момент чтобы сбежать».

Он отломил кусок хлеба, размял его в пальцах. Дорога была долгой. Но теперь у него была карта. И первый день на этой дороге показал, что он движется в правильном направлении — не к быстрому, самоубийственному побегу, а к тихому, методичному взлому самой системы, которая его удерживала. И когда он вырвется, это будет не бегство. Это будет техническая победа. А до тех пор… до тех пор у него будет много уроков на песке, под рёв толпы и внимательный, тревожный взгляд Короля. Это его не пугало. Это его будоражило.

Глава 34. Напоминание.

Темнота камеры после ослепляющего света арены была не просто отсутствием освещения. Это была густая, вязкая субстанция, наполненная стонами других узников, скрежетом железа и запахом отчаяния. Но для Тантабаса она стала лабораторией.

Физически он был скован, истощён боями и скудным пайком. Но внутри, в тихой крепости его разума, кипела работа. Однажды, после особенно изматывающего дня, когда чары слабости впивались в него как ледяные иглы, он поймал себя на волне чистого, бесполезного гнева. Ярости на свою беспомощность, на этих тварей, которые глазеют на его мучения, на самого себя за ту ошибку, что привела его сюда.

И в этот момент он почувствовал. Не всплеск силы, а едва уловимое движение. Тёмный «мёд» проклятой энергии внутри него, обычно пассивный и тягучий, дрогнул и стал чуть плотнее, чуть… доступнее. Как будто эмоция была не просто психологическим состоянием, а катализатором.

Всплыли обрывки знаний из прошлой жизни. Проклятая энергия у шаманов питалась негативными эмоциями. Страхом, ненавистью, отчаянием. Он всегда знал это умозрительно. Теперь он понял на опыте. Это был не мистический процесс, а практический. Его гнев, его ярость, его глухое, холодное отчаяние — всё это было топливом.

С этого момента его отношение к заточению изменилось. Каждый удар на арене, каждый оскорбительный взгляд стражи, каждый приступ голода или боли от чар — он перестал просто терпеть. Он начал собирать их. Концентрировать. Как алхимик, дистиллирующий яды. Он позволил негативу наполнять его, но не захлёстывать разум. Вместо этого он направлял этот сгусток темной эмоции в русло своей внутренней энергии, заставляя её кипеть и производить новые крошечные порции силы.

И эту силу, эту микроскопическую, но растущую каплю, он направил не вовне — это было бы сразу замечено. Он направил её внутрь. На руны слабости, выжженные на его коже магическими клеймами. Он не пытался их сломать. Он начал их разъедать. Медленно, точечно, молекула за молекулой. Как вода точит камень. Процесс был невероятно медленным. За неделю он мог ослабить едва заметную черточку в одном руническом символе. Но это был прогресс. Это было действие. И каждый микроскопический успех подпитывал новую волну концентрации, а не отчаяния.

Параллельно он начал другую, ещё более тонкую работу. Если его тело — сосуд, а энергия — жидкость, то ему нужны были каналы. Более эффективные, чем те примитивные, что он инстинктивно использовал раньше. В долгие часы между боями, сидя в позе медитации, он мысленно прокладывал внутри себя сложную сеть энергетических меридианов. Он «проталкивал» крошечные импульсы энергии по новым маршрутам, расширяя их, укрепляя стенки. Это было похоже на выращивание корневой системы внутри собственного тела. Цель — мгновенная мобилизация и невероятно точный контроль над каждым джоулем силы. Чтобы однажды, когда кандалы падут, его удар был не взрывом, а выстрелом скальпеля.

Прошло полгода.

Его рутину нельзя было назвать жизнью. Это был цикл: камера — арена — камера. На арене он уже не просто выживал. Он экспериментировал. Проверял пределы прочности разных типов магической брони противников, отрабатывал мгновенное перераспределение энергии для парирования ударов, иногда — в особенно жарких схватках — позволял себе короткую, контролируемую демонстрацию «Хора» из десяти-пятнадцати нитей, не более, чтобы поддерживать легенду о «сильном, но управляемом звере». Он стал любимцем толпы в самом извращённом смысле: они боялись его, но жаждали видеть, как он убивает. Король наблюдал всё пристальнее, тревога в его глазах медленно сменялась расчётом. Этот «зверь» приносил казне огромные деньги. Его бои стали главным событием.

Однажды ночью, после тяжёлого дня (трое противников, один из которых — опасный гибридный василиск), Тантабас сидел в своей камере. Физическая усталость была глубока, но ум бодрствовал, продолжая невидимую работу по «протачиванию» рун на левом плече. Внезапно, из коридора донёсся сдержанный разговор двух стражников, сменивших смену. Их голоса были глухими от усталости и скуки.

— …слышал, опять повысили налоги на кристаллы освещения. Для «великого проекта», — проворчал один.

— Ага, «великого». Вся эта суета из-за старой сказки, — отозвался второй, зевнув. — Пророчество, принцессы… Кому какое дело? Мы тут вон с этим монстром имеем дело каждый день. Вот это реальная проблема.

— Говорят, на юге уже вовсю готовятся. Астрономы что-то высчитали, маги-предсказатели шепчутся. Будто бы сроки ближе, чем думали. Через несколько лет, не больше.

— Ну и пусть себе рождаются, их сиятельства. Нам-то от этого легче? Только работы прибавится — охранять, ликовать, ещё чего…

— Тише ты! Мало ли кто услышит… В общем, кончай болтать. Идём, обход делать.

Их шаги затихли. В камере воцарилась тишина, нарушаемая лишь капаньем воды где-то вдалеке.

Тантабас не шелохнулся. Но внутри него всё взорвалось тихой, торжествующей бурей.

Пророчество. Принцессы. Сроки ближе. Через несколько лет.

Всё, на что он ориентировался, все его долгосрочные планы, вдруг обрели конкретные, осязаемые временные рамки. Он не просто ждал абстрактного будущего. Он сидел в клетке, а где-то в этом мире уже шла подготовка к рождению тех, кто станет его… собеседниками? Противовесами? Целью.

Это знание было как глоток чистого, ледяного воздуха. Оно придавало смысл каждому дню в этой яме. Каждая ослабленная руна, каждый выстроенный энергетический канал, каждый изученный тип магической атаки на арене — всё это было не просто борьбой за выживание. Это была подготовка к аудиенции. К тому моменту, когда он выйдет отсюда (а он выйдет, это стало не надеждой, а инженерной задачей), он должен быть готов. Не просто сильным. Безупречным. Неоспоримым.

Угол его рта, скрытый темнотой, дрогнул в подобии улыбки. Не радостной. Предвкушающей. Время работало на него. С каждым днём он становился сильнее, а чары слабости — слабее. А где-то там, за стенами этой тюрьмы и этого города, приближался час, ради которого он терпел все эти унижения. Час, когда он предстанет не перед толпой жаждущих крови зевак, а перед двумя вечными сёстрами. И он должен быть безупречен.

Он закрыл глаза, снова погрузившись в медитацию. Теперь с новой, жгучей мотивацией. Капля гнева за несправедливость, капля ненависти к страже, капля холодного презрения к системе — всё это собиралось, дистиллировалось и превращалось в топливо. В инструмент. В тихое оружие его освобождения. Дорога была долгой, но финал больше не был туманным. Он был обозначен на карте времени. И Тантабас знал, что успеет к назначенному часу.

Глава 35. План мести.

Год и девять месяцев. Арена «Белого Шпиля».

Песок арены впитал в себя столько крови, что даже магия не могла отмыть его дочиста. Он хрустел под когтями Тантабаса особым образом — знакомым, почти родным. За полтора года этот окровавленный круг стал его миром, его лабораторией и полем для оттачивания мастерства. И мастерство это выросло до пугающих даже его самого пределов.

Сопротивление пришло не сразу. Сначала были муки. Король, отчаявшись сломить его в «честном» бою, санкционировал использование изощрённых ядов: нервно-паралитических, некротических, психоделических. Тантабас корчился в камере после таких боёв, чувствуя, как чужеродные субстанции жгут его изнутри. Но его «Архитектура Плоти» эволюционировала. Он не просто укреплял мышцы — он учил своё тело анализировать и адаптироваться. Каждая новая порция яда заставляла его иммунную систему, сдобренную проклятой энергией, вырабатывать специфические антитела-подавители. После пятого, особо изощрённого токсина, он обнаружил, что может сознательно ускорять этот процесс, направляя в поражённую область сгусток РПЭ, который не столько лечил, сколько переписывал повреждённые клетки, делая их невосприимчивыми. Теперь большинство ядов для него было лишь горьковатым привкусом на языке.

Регенерация перестала быть техникой — она стала искусством. «Маятник Жизни» теперь работал не по шаблону, а по ситуации. Глубокая рана от зачарованного клинка? Вместо часов — десятки минут. Сломанная кость? Он мог чувствовать, как осколки сами встают на место, а трещины срастаются под напором направленной живительной силы. Он научился лечить всё, кроме самого сложного — мозга. Этот орган оставался священной рощей, куда он боялся совать свои грубые энергетические «руки». Одно неверное движение — и последствия могли быть необратимыми. Но для всего остального у него теперь был полный контроль.

И этот контроль принёс самый важный плод — омоложение. Он начал с малого: с кончика пальца. Сосредоточившись, он заставлял клетки кожи и мышц не просто делиться, а возвращаться к более «молодому» шаблону, счищая накопленные микроповреждения, востанавливает теломеры за счёт чистой энергии. Процесс был чудовищно затратным и медленным — на омоложение одной ладони уходило несколько часов, и он тут же чувствовал волну истощения. И это была не постоянная остановка старения, а единовременная «починка». Сделать процесс фоновым, вечным… это была задача на следующее десятилетие. Но сам факт был доказательством: путь к истинному бессмертию был не мифом. Он лежал перед ним, долгий и тернистый, но проходимый.

На арене он стал легендой, перешедшей в разряд стихийного бедствия. Его четыре руки с их короткими, но невероятно прочными десяти миллиметровыми когтями двигались в бою как отдельные существа. Одной парой он парировал магические щиты, впиваясь когтями и «заражая» их точками порчи, от которых защита трескалась. Другой — наносил молниеносные, рвущие плоть удары или хватал противников, ломая кости с леденящей, хладнокровной эффективностью. Он двигался теперь не с яростью зверя, а с грацией хищника-мастера, предугадывая каждый выпад, экономя каждую каплю силы. Его «Хор» теперь насчитывал не сотни, а потенциально тысячи нитей, но он показывал не более полусотни — достаточно, чтобы в считанные секунды расчленить самого опасного магического зверя, выпущенного против него. Толпа уже не ревела от ненависти. Она благоговела в ужасе. Он был не просто гладиатором. Он был карающим божеством арены, и каждый его бой был демонстрацией непреодолимой пропасти.

И вот, сидя в своей камере после очередной бойни, где он сознательно растянул расправу над тремя гибридными мантикорами на двадцать минут, изучая их повадки, Тантабас наконец признал то, что долго вызревало в нём. Желание мести. Оно горело в нём холодным, нетленным углём. Не просто за страдания. За унижение. За каждый день в клетке, за каждый голодный спазм, за каждый взгляд Короля, смотревшего на него как на диковинку. Аргирос должен был заплатить. Не просто смертью. Падением. Полным, сокрушительным, публичным крахом всего, что он построил.

Но разум, закалённый годами расчётов, тут же представил неприятную истину. Сейчас — невозможно. Замок Короля — не просто крепость. Это квинтэссенция магической защиты, прошитая тысячами связками рун, обнаружения, подавления. Незаметно проникнуть туда, даже с его растущей силой и умением скрывать энергию, было бы чистой авантюрой. Прямое столкновение с армией? Он силён. Возможно, даже сильнее легиона. Но не сильнее всей армии Единорожьего Королевства, подкреплённой архимагами, осадными артефактами и самим Королём, чья мощь, без сомнения, была колоссальна. Он мог бы нанести чудовищный урон, устроить кровавую баню… но погиб бы. И его месть оказалась бы неполной.

А затем его мысль, отточенная как его же когти, сделала изящный, безжалостный вираж. Король — смертен. Даже если бы Тантабас сбежал сейчас и начал готовиться, к тому моменту, когда он накопит достаточно силы, чтобы штурмовать Белый Шпиль, Аргирос мог бы умереть от старости. И это было бы… неудовлетворительно. Несправедливо. Он должен был пасть от руки Тантабаса. Лично. Или от воли тех, кого Тантабас призовёт.

И тогда план обрёл новую, грандиозную форму. Он вспомнил о пророчестве. О принцессах. Солнце и Луна. Вечные аликорны. Существа, чья сила и влияние однажды затмят любого смертного короля.

Он не просто вырвется, чтобы скрыться и тренироваться. Он вырвется, чтобы найти их. Подойти к ним не как беглец, а как… сила, предлагающая союз. Он поделится своими знаниями о тёмной стороне магии этого мира (проклятая энергия), о слабостях таких существ, как Аргирос, о структуре его королевства. Он поможет им в чём-то столь критическом, что они будут ему должны. А потом, когда их власть утвердится, он попросит свою цену. Не трон. Не богатства. Он попросит их взглянуть на Королевство Единорогов. На его гордыню, жестокость, на ту самую арену, где он томился. И признать его — Аргироса — тираном, недостойным править. Пусть они низвергнут его. Публично. Окончательно. Пусть он увидит, как всё, что он построил, рушится под мягким, но неумолимым светом солнца и луны. А Тантабас будет стоять рядом с ними, его четыре глаза будут холодно наблюдать, как корона падает в пыль.

Это была месть не когтями, а историей. Месть, которая переживёт самого короля, вписав его имя в анналы не как великого объединителя, а как жестокого деспота, павшего перед истинными правительницами мира.

В темноте камеры его когти, казалось, на мгновение сверкнули тусклым светом. Он медленно сжал все четыре ладони в кулаки, ощущая растущую в них силу, силу, которой уже почти хватало, чтобы разорвать эти проклятые кандалы и стены.

Он почти готов. Ещё немного. Ещё пара месяцев на оттачивание контроля, на окончательное ослабление чар. Он сбежит. Не в ярости, а в тишине. Как тень. И отправится на поиски будущего. На поиски двух сестёр, которые станут орудием его возмездия и, возможно, единственными существами во всём этом мире, с которыми у него будет… договор. Стратегический, холодный, взаимовыгодный договор на века.

«Жди, король, — прошептал он в кромешную тьму, и в его голосе не было злобы, лишь обещание. — Жди. Я вернусь. Не один. И тогда ты узнаешь, каково это — быть зрелищем. Последним в своей жизни.»

И с этой мыслью, горькой и сладкой одновременно, он снова закрыл глаза, погружаясь в медитацию. Внутри него тикали уже два таймера: один — до побега, другой — до встречи, которая определит судьбу всего континента.

Глава 36. Побег.

Прошли последние, самые томительные три месяца. Тантабас уже мог в любой момент разорвать ослабленные чары на своих запястьях. Но он ждал. Он наблюдал, вычислял, как идеальный часовой механизм. Он изучил распорядок смен стражи, моменты обновления защитного купола над ареной (крошечная задержка в доли секунды при перезагрузке магических матриц), дни, когда на трибунах было меньше знатных магов, способных быстро среагировать. Он даже спровоцировал небольшую травму на арене неделю назад, чтобы его осмотрел главный надзиратель-маг — и пока тот был близко, Тантабас «случайно» коснулся его мантии, оставив на ней невидимую метку своей «порчи», чтобы отслеживать его перемещения.

Идеальный момент наступил в день «Большой Казни» — грандиозного шоу, где на арену должны были выпустить десяток самых опасных преступников и тварей одновременно, чтобы он, «Когтистый Кошмар» (как его окрестила пресса), расправился с ними на потеху толпе. Трибуны ломились от зрителей. Сам Король Аргирос восседал в своей ложе, его лицо было бесстрастно, но в глазах читалось привычное, скучающее ожидание зрелища.

Тантабаса вывели под усиленным конвоем. Его фигура, покрытая старыми шрамами и свежими царапинами, казалась такой же подавленной, как и всегда. Он опустил голову, его четыре глаза были прикрыты. Стража, уверенная в нерушимости чар, грубо толкнула его в центр арены. Маги-надзиратели по периметру начали сложный ритуал, чтобы выпустить клетки с противниками.

Именно в этот миг, когда внимание всех — стражи, магов, толпы, самого Короля — было приковано к готовящемуся спектаклю, Тантабас сделал это.

Он не просто рванул. Он сосредоточился. Всё накопленное за два года холодной ярости, всё отточенное мастерство контроля, вся энергия, копившаяся втайне, хлынула в одну точку — в магические оковы на его запястьях и шее. Он не стал их ломать извне. Он послал внутрь них идеально рассчитанный резонансный импульс своей проклятой энергии — тот самый, над которым бился все эти месяцы. Чары, питавшиеся от купола, на миг захлебнулись от встречного, чужеродного вибрационного удара.

Раздался звук, похожий на лопнувшую гигантскую струну, смешанный с хрустом ломающегося хрусталя. Сияющие цепи на его теле не разорвались — они испарились, рассыпавшись в чёрный пепел, который тут же развеялся в воздухе.

Тишина. На миг воцарилась абсолютная, оглушительная тишина.

Затем Тантабас поднял голову. Все четыре его глаза вспыхнули багровым светом, в котором плясали отражения грядущей бойни. Он медленно, с непривычной лёгкостью, расправил плечи, впервые за два года почувствовав полную свободу движений. Его голос, когда он заговорил, больше не был хриплым шёпотом. Он гремел, наполненный силой и абсолютным, нечеловеческим презрением, разносясь по арене благодаря идеальной акустике:

— НАКОНЕЦ. СВОБОДА.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул по ошеломлённым лицам стражников, по побледневшим магам, по разинувшим рты зрителям, на мгновение остановившись на ложе Короля.

— НАКОНЕЦ. ВЫ ВСЕ… УМРЁТЕ! ХА-ХА-ХА-ХА!

Его смех был не радостным, а леденящим душу, металлическим визгом торжествующей ненависти. И пока этот смех ещё разносился под куполом, он исчез с места.

Не в смысле телепортации. Его тело, больше не сдерживаемое оковами, двинулось с такой скоростью, что для большинства глаз он просто превратился в размытое пятно. Его первая цель — маги-надзиратели по краям арены. Четыре его руки с блеснувшими когтями сработали как четыре отдельных смертоносных механизма. Один маг был рассечён по диагонали от плеча до бедра, даже не успев поднять щит. Второй — обезглавлен взмахом когтей, похожим на удар хлыста. Третий пытался создать барьер, но «порча» на когтях Тантабаса разъела магию в момент контакта, и следующее мгновение его грудная клетка была разворочена.

Реакция была мгновенной и хаотичной:

· Толпа: Ошеломлённое молчание сменилось всесокрушающей паникой. Рёв ужаса, крики, давка. Зрители бросились к выходам, давя друг друга. Смешанные эмоции — от шока («Он говорил! Он всё понимал!») до животного страха («Он вырвался! Он убьёт всех!»).

· Стража: Первые ряды оцепенели, затем попытались окружить его. Это было самоубийством. Тантабас не стал применять «Хор». Он рвал их в клочья в ближнем бою, используя все четыре руки. Его движения были экономичны и смертоносны: вырванные глотки, сломанные позвоночники, рассечённые артерии. Он не дрался — он проводил зачистку. Каждый стражник, каждый надсмотрщик, кто хотя бы раз ударил его или посмеялся над ним, был помечен в его памяти. И теперь он вычёркивал имена.

· Маги и надзиратели: Их попытки организовать сопротивление разбивались о его скорость и абсолютное игнорирование их магии. Заклинания либо не успевали сформироваться, либо разбивались о его «умную» защиту, адаптировавшуюся на лету. Те, кто пытался бежать, настигались первыми. Лаборатория, где над ним ставили эксперименты, находилась под ареной. Тантабас, проломив пол, нырнул туда на несколько минут. Оттуда донеслись душераздирающие вопли и звуки ломающейся аппаратуры. Когда он вылез обратно на окровавленный песок, его когти и рот на животе (который он наконец-то открыл в акте абсолютной, хищной ярости) были покрыты свежей кровью и странными, дымящимися ошмётками.

· Король Аргирос: В первые секунды на его лице отразилось чистое, неприкрытое недоумение. Затем оно сменилось леденящей яростью и, в глубине глаз, — страхом. Он вскочил с трона, его рог засиял, но что он мог сделать? Бросить заклинание в гущу паники, рискуя убить своих подданных? Его личная гвардия плотным кольцом окружила ложу, уводя его вглубь замка. Последнее, что он увидел, прежде чем его укрыли, — это как Тантабас, стоя на груде тел стражников, поднял одну из своих окровавленных рук и медленно, очень медленно, провёл когтем по горлу в его направлении. Бесспорный, немой жест обещания. Ты следующий.

Бойня длилась меньше пятнадцати минут. Когда отряды боевых магов и тяжёлой стражи, наконец, прорвались сквозь паникующую толпу на арену, они нашли лишь бойню. Десятки тел, разодранных, изуродованных. Воздух был густ от запаха крови, страха и странной, сладковатой гнили — следа проклятой энергии. А самого Тантабаса и след простыл.

Он не стал прорываться через главные ворота. Он ушёл туда, откуда его привозили — через подземные туннели для зверей, убив по пути всё живое. На поверхности началась невообразимая суматоха, поиски, блокпосты. Но он уже был далеко. Он мчался на север, к своим горам, оставляя за собой лишь кровавый след и посеянный в самом сердце Королевства Единорогов абсолютный, невыразимый ужас. Ужас перед тем, что они сами создали и выпустили на волю. И перед тихим, холодным обещанием, запечатлённым в последнем взгляде чудовища: Я вернусь.

Глава 37. Интерлюдия: Эхо разбитых цепей.

1. Таверна «Ржавый Подков» на окраине квартала ремесленников:

Воздух густ от пара похлёбки, дыма очага и приглушённого, лихорадочного шёпота. За столиком трое единорогов-каменотёсов, их магия слаба, но руки сильны.

— …видел его глаза, когда цепи лопнули? Не звериные. Разумные. Холодные. Как у того, кто долго считал, и наконец сошёлся счёт, — один из них, молодой, с дрожащими руками, наливает себе эль, проливая половину.

— Говорили, он перед тем, как… как начал, сказал: «Наконец свобода». Словами. Нашими словами, — вторит второй, старый, его взгляд потерян где-то в прошлом. — Два года. Два года он молчал. А мы… мы аплодировали, когда он рвал других.

— Король… король сказал, что это была инсценировка, что маги всё контролировали, — неуверенно бормочет третий.

— Контролировали? — первый с силой ставит кружку. — Пол-арены в крови! Надзирателя Горна нашли… нашли по кускам в его же лаборатории! Это не побег. Это… это возмездие. Он помнил. Каждого. И он назвал нас всех. «Вы все умрёте». Боги…

Шёпот расползается по таверне. Страх здесь не перед силой зверя, а перед справедливостью монстра. Они чувствуют себя соучастниками. Их развлечение обернулось против них.

2. Кабинет архимага Серебряного Ветра в Башне Анализа:

Свет кристаллов холоден и безжалостен. Серебряный Ветер изучает отчёты, его лицо — маска, но пальцы слегка подрагивают.

— Чары купола были на пике. Матрицы обновлялись менее чем за 0.3 секунды до инцидента, — говорит его помощник, юный теург. — Невозможно было предсказать такой… резонансный сбой. Его энергия не подавила наши чары. Она их инвертировала. Заставила самоуничтожиться.

— Он не просто сильный, — тихо произносит Серебряный Ветер, откладывая свиток. — Он понимает магию. На уровне, недоступном нам. Мы изучали зверя, а он изучал нас. Все эти годы на арене… это не были бои. Это были полевые испытания его контрмер.

— Что мы скажем Королю?

— Правду. Что мы столкнулись не с тварью, а с враждебным разумом, чья природа противоположна самой основе нашей магии. И что теперь этот разум на свободе. И он… оскорблён.

Здесь страх учёного — страх перед непознанным, перед собственным невежеством, выставленным на посмешище. Их гордыня разбита.

3. Тронный зал, спустя три дня:

Король Аргирос сидит на троне, но его величественность дала трещину. Вокруг — советники, военачальники, их лица напряжены.

— Народ паникует. Растут цены на обереги. Некоторые требуют… расследования действий надзирателей, — докладывает министр внутренних дел.

— Расследования? — голос Короля звучит сухо, как скрип пергамента. — Они хотят, чтобы мы признали, что мучили разумное существо? Нет. Он — чудовище. Опасное, хитрое, использовавшее слабость в нашей защите. Мы усиливаем патрули. Удваиваем награду за его голову. И мы находим тех, кто распускает панические слухи. Это саботаж.

— Но, Ваше Величество, его слова… многие слышали…

— Слова зверя! — Король ударяет копытом о мрамор, и эхо раскатывается по залу. — Подражание речи, не более! Наша задача — не обсуждать его «возмездие», а уничтожить его. И сделать это быстро, пока этот… этот призрак не стал легендой.

Но в его глазах, когда он смотрит в пустоту, читается не только гнев. Читается понимание. Понимание того, что он совершил стратегическую ошибку. Что превратил потенциально управляемую угрозу в личного, бескомпромиссного врафа. И что этот враг теперь где-то там, во тьме, и у него есть всё время в мире, чтобы готовить ответ. Страх правителя здесь — страх за легитимность, за стабильность, за свою собственную историческую репутацию, которая теперь навсегда будет связана с «Когтистым Кошмаром», вырвавшимся у него из-под носа.

4. На улицах, среди детей и стариков:

Уже рождается фольклор. Страшные сказки на ночь: «Не шуми, а то придёт Когтистый, он слышит плохие мысли и забирает тех, кто смеялся». Его образ обрастает мифами: он может стать тенью, он неуязвим для чистого сердца (ложная надежда), он сторожит теперь все тюрьмы и арены в мире, мстя за жестокость.

Его побег перестал быть событием. Он стал символом. Символом того, что даже самое прочное ярмо можно разорвать. Что даже у монстра есть память и своя, чудовищная правда. И что высокомерие власти, играющей с силами, которых не понимает, может обернуться кровавой расплатой.

В сердцах единорогов поселилась не просто боязнь очередного опасного зверя. Поселился холодок. Холодок от осознания, что где-то в горах или в тенях городов, на них смотрит чья-то ненависть. Разумная, терпеливая, неумолимая. И что однажды, когда они меньше всего этого ожидают, эта ненависть может снова материализоваться из темноты, чтобы закончить начатый на арене счёт. Королевство Единорогов больше никогда не будет чувствовать себя в полной безопасности. Призрак Свободы, купленной ценой полутора сотен жизней и двух лет унижений, теперь навсегда бродил по их миру.

Глава 38. Интерлюдия: Эхо издалека

Новости долетели до Серых Холмов не с королевскими гонцами, а как ядовитый перекати-поле — обрывочно, искажённо, принесённое редким торговцем, чей испуганный взгляд и дрожащие копыта говорили больше, чем слова. Сначала это были лишь слухи: «Кошмар с арены вырвался», «Резня в Белом Шпиле», «Король в ярости». Потом появились детали, страшные и невероятные: о разорванных цепях, о словах, брошенных в лицо толпе, о методичном уничтожении всех, кто был связан с его заточением.

В деревне воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь шёпотом. Страх был многолик.

· Старейшины и мастера барьеров собрались в той же старой кузнице. Их страх был прагматичным и острым.

— Если он идёт сюда, королевские войска придут за ним. Нас сотрут как пособников, — голос Бриза был сухим, как осенний лист.

— А если он не идёт? — возразил Гранит, но в его уверенности появилась трещина. — Если он просто скрылся? Мы для него… что? Должники? Союзники? Или просто точка на карте?

— Он назвал их всех. «Вы все умрёте». Это… это не просто злоба. Это приговор, — прошептала одна из мастериц. — А мы? Мы ведь тоже смотрели. Приносили дары из страха и расчёта. Где мы в его списке?

· Простые жители боялись иначе. Их страх был обращён вовне.

— Король обвинит нас! Скажет, мы его укрываем!

— А если он и правда вернётся? Таким, каким он стал там… в этой бойне. Каменный Знахарь больше не Хранитель. Он… Мститель.

— Но он защищал нас, — робко вставил кто-то из молодых. — И его зверь… Изум…

На это не находилось ответа. Их мир, едва оправившийся после раскола и нашествия делегации, снова трещал по швам.

Овс молчала дольше всех. Она ухаживала за Изумом, который, почуяв перемену в энергетическом ветре, стал беспокоен, часто вглядывался в южную даль, но не уходил со своего поста на холме. Она принесла ему еды и села рядом, гладя его малахитовую шерсть.

Её ум, отточенный годами наблюдений и разгадывания загадок Тантабаса, работал безостановочно. Она перебирала факты.

Факт первый: он свободен. Обрёл страшную, кровавую свободу.

Факт второй: он отомстил. Точечно, жестоко, именно тем, кто его мучил.

Факт третий: он говорил. Слова были о смерти для «всех», но действия… действия были выборочны. Почти… рациональны.

И тогда возник главный, мучительный вопрос, который не давал ей покоя: Почему его до сих пор нет здесь?

Он силён. Он яростен. Он только что доказал, что может прорваться сквозь армию магов. Дорога на север долгая, но не невозможная. Изум здесь. Их договор, пусть и странный, — здесь. Единственное место в этом мире, где его не считали просто чудовищем (пусть и боялись) — здесь.

Так почему?

Возможные ответы пугали её ещё больше:

1. Он мёртв. Нет, слухи отрицали это. Его не убили, он скрылся.

2. Он не считает это своим домом. Возможно. Но тогда зачем было защищать? Зачем принимать дары? Зачем оставлять Изума?

3. Он идёт сюда, но медленно. Может, ранен? Или готовит что-то?

4. Он не может найти дорогу.

Последняя мысль показалась ей настолько абсурдной, что она сначала отбросила её. Существо, способное запомнить и отомстить каждому надзирателю, заблудиться? Но потом она вспомнила. Вспомнила, как он вёл её через метель к дружественной деревне — уверенно, как по карте. Но эта карта была в его голове. А если её там не было? Если он знал путь туда, потому что шёл по её следам, по её страху? А путь обратно, в Серые Холмы, который он проделал лишь раз, много лет назад, будучи раненым и измотанным после битвы с волками… мог ли он его запомнить? Он никогда не говорил о направлениях, о звёздах для навигации. Он говорил о силах, о контроле, о… необходимости.

«Боги, — прошептала она, глядя на беспокойного Изума. — Неужели он… просто потерялся?»

Эта мысль, смешная и трагичная одновременно, принесла не облегчение, а новую волну тревоги. Если он потерялся, то где он теперь? Блуждает по лесам, натыкаясь на чужие деревни? А если эти деревни не такие, как их? Если они встретят его копьями и заклинаниями? Что тогда сделает Тантабас, уже развязавший свою ярость?

Она встала и подошла к краю холма, глядя на пустую южную дорогу. Раньше она смотрела туда со страхом, что он придёт. Теперь она смотрела со страхом, что он не сможет прийти. Что их Хранитель, их страшный, непонятный защитник, пропадёт в этом огромном, враждебном ему мире, так и не узнав, что его единственный союзник (если это можно так назвать) ждал. Что Изум ждал.

И в этот момент Изум издал низкий, протяжный звук — не рык, а что-то вроде тоскливого воя, обращённого в туманную даль. Как будто чувствуя её мысли. Как будто зовя того, кто, возможно, шёл не к ним, а куда-то совсем в другую сторону, унося с собой и свою месть, и своё одиночество, и все несказанные слова, которые Овс так надеялась однажды услышать и понять. Дорога была пуста. И тишина после эха далёких новостей звенела в ушах громче любого рёва толпы.

Глава 39. Блуждания и планы.

Тантабас мчался на север, оставляя за собой лишь смятую траву и ветви, ломавшиеся о его бронированные плечи. Ярость, питавшая его побег, уже улеглась, сменившись холодным, сосредоточенным расчётом. Но очень скоро этот расчёт столкнулся с досадной, непреодолимой реальностью: он понятия не имел, куда бежит.

Топографический кретинизм. Это была не просто забывчивость. Это был фундаментальный сбой в восприятии пространства. В прошлой жизни он мог заблудиться в трёх соснах. Здесь, в необъятных лесах и нагорьях Эквестрии, без карт, без чётких ориентиров (горы на горизонте все выглядели одинаково), он был беспомощен, как слепой жеребёнок. Он помнил общее направление — на север, откуда его везли. Но где именно в той северной дали находилась его пещера, деревня Серых Холмов, холм, где остался Изум? Его память хранила запахи, ощущения, боль от ран, но не схему пути.

После двух дней беспорядочного движения, когда он начал сомневаться, не описывает ли он гигантские круги, он принял прагматичное решение. Нужна информация. Нужны проводники. Или хотя бы указатели. Он вышел к реке, зная, что поселения часто строятся у воды, и пошёл вдоль течения, надеясь на удачу.

Пока его ноги несли его вперёд, а глаза тщетно искали знакомые очертания скал, его разум был занят тремя параллельными потоками мыслей.

Поток первый: Возвращение. Он шёл не за спасением или утешением. Он шёл за Измом. Малахитовый барс был не питомцем. Он был продолжением его воли, живым наследием, единственным существом, чья преданность не требовала слов и не вызывала сомнений. Мысль о том, что Изм мог погибнуть, защищая деревню от королевских войск, заставляла его внутреннюю энергию клокотать тихим, опасным гулом. Нет, он должен быть жив. Чувство, смутное, почти мистическая связь, подсказывало — жив. Нужно было забрать его. Воссоединить осколки своей силы. Изум был его когтем и щитом в этом мире. Без него Тантабас чувствовал себя… незавершённым.

Поток второй: Овс. Её образ всплывал неожиданно, вызывая странное, тёплое и одновременно болезненное чувство в груди. Она говорила с ним. Не боялась (ну, почти). Пыталась понять. Приносила отчёты. Заботилась об Изуме. Она была… связью. Самой сложной и ценной из всех, что у него были. Друг? Да. Именно друг. Он почти позволил себе это признать, но мысль тут же наткнулась на ледяную стену. Она смертна. Ей отпущено горстка десятилетий. А у него… впереди вечность, если он её добьётся. Сближаться, привыкать, а потом наблюдать, как она стареет, слабеет и исчезает? Это была боль, против которой не было защиты. Лучше держать дистанцию. Быть благодарным, но отстранённым. Помогать её деревне, если сможет, но не впускать в своё сердце. Сердце должно быть каменным, чтобы вынести грядущие тысячелетия. Но мысль о том, что она может испугаться его теперь, после резни в Шпиле, глодала его изнутри.

Поток третий: Великий План. Вернуть Изума — лишь первый шаг. Дальше — годы странствий. Ему нужно легенда. Не страшилка о чудовище с арены (хотя это тоже сработает), а нечто большее. Сила, которая ходит по миру, но не разоряет его. Которая помогает (за соответствующую плату или по своим, непонятным соображениям). Которая ищет… что? Он не мог просто объявить, что ищет будущих аликорнш. Это вызвало бы ненужные вопросы и внимание. Но он мог начать с малого. Искать источники могучей, древней магии. Расспрашивать о старых пророчествах. Помогать тем, кто хранит знания. Постепенно, за десятилетия, его имя (или то имя, которое он выберет) должно будет ассоциироваться с поиском «ускользающей гармонии», «сияющих судеб», чего-то в этом роде. К моменту рождения сестёр он должен быть тем, к кому придут за советом о «древних силах» или кого позовут, когда появится нечто, выходящее за рамки понимания обычных пони. Ему нужно быть мифом в процессе становления.

Но здесь вставала главная практическая проблема: контакт. Его ауру страха он научился сжимать в ничто, делать себя невидимым для чутья. Но внешность… Четыре глаза. Четыре руки. Второй рот. Вид хищника. Даже если он подойдёт с миром, его примут за монстра. Как донести свои намерения, не вызывая немедленной паники или атаки?

Пока он не знал ответа. Возможно, нужно будет действовать через посредников. Или являться только тем, кто уже в отчаянии. Или… создать иллюзию. Но это требовало магии, которой он не владел. Пока что путь был один: осторожность, наблюдение и использование тех, кто, как Овс, смог увидеть за уродством нечто иное.

На третий день он наконец уловил в воздухе знакомый запах — дым костров, запах обработанной древесины, слабый, но различимый фон жизни. Не тот, что помнил с Севера, но хотя бы цивилизации. Он замедлил шаг, полностью активировал «Тихий омут», сделав себя пустым местом для магических и животных чувств, и начал красться к источнику запаха.

Впереди, за поворотом реки, виднелся частокол. Не знакомый. Чужой. Но это было начало. Здесь он сможет спросить дорогу. Или, по крайней мере, понять, насколько далеко забрёл. А там… там будет видно. Первый шаг к дому, к Изуму, и к долгому, тернистому пути, который должен был привести его к свету двух будущих лун. Шаг за шагом. Сначала — найти того, кто не закричит при виде его и не побежит вызывать стражу. Это уже было непростой задачей.

Глава 40. Пробы и ошибки.

Первая попытка была наивной и глупо. Тантабас вышел из леса на опушку, в поле зрения пастуха-единорога, пасшего небольшое стадо. Он сделал это медленно, подняв все четыре ладони в жесте, который в его прошлой жизни означал «я безоружен» или «мир». Он даже попытался изобразить что-то вроде улыбки, что при его чертах лица выглядело как оскал хищника, почуявшего добычу.

Пастух замер. Его глаза расширились, шерсть на загривке встала дыбом. Он не закричал. Он издал тонкий, свистящий звук ужаса, развернулся и помчался прочь, бросив стадо. Овцы, почуяв неладное, тоже разбежались.

«Неудачно», — констатировал про себя Тантабас и отступил в лес.

Вторая попытка была более продуманной. Он дождался ночи и подошёл к самой окраине деревни, к одиноко стоящей хижине дровосека. Он постучал костяшками пальцев по деревянной стене — тихо, но чётко.

Изнутри послышалось движение, затем голос:

— Кто там?

Тантабас, стоя в тени, ответил низким, насколько мог спокойным голосом:

— Путник. Заблудился. Нужны указания дороги.

Дверь приоткрылась на цепочку, в щель выглянул испуганный глаз. Секунда тишины, а затем — оглушительный женский визг. Дверь захлопнулась, послышался звук задвигаемой мебели. Через мгновение из окна верхнего этажа вылетело ведро с помоями.

Тантабас отскочил, брезгливо стряхивая с себя вонючую жидкость. В его глазах вспыхнула ярость, но он тут же погасил её. Бесполезно.

Третья попытка стала отчаянной. Он вышел прямо к воротам деревни на рассвете, когда стража была сонной. Его огромная фигура возникла из утреннего тумана как призрак.

— Я ищу дорогу на север, к Серым Холмам, — прогремел он, стараясь звучать официально.

Стражи — двое молодых единорогов — окаменели. Один из них, пересилив себя, выхватил копьё.

— Ч-чудовище! Бей его!

Копьё полетело в Тантабаса. Он даже не стал уворачиваться. Древко сломалось о его каменную кожу на груди. Он вздохнул, развернулся и ушёл, оставив охранников в состоянии парализующего страха.

После этого он отошёл подальше от всех поселений, нашёл глухую пещеру у реки и сидел там, глядя на воду. Разочарование, смешанное с обидой, клокотало внутри. Он не требовал дружбы. Не требовал поклонения. Всего лишь… диалога. Слова. Обмена информацией. Самого примитивного акта общения между разумными существами.

— Эээх, — тихо выдохнул он, его голос прозвучал странно громко в тишине пещеры. Он говорил сам с собой, привыкая к звуку собственных мыслей, высказанных вслух. — Я понимаю… Я понимаю, что являюсь для них монстром. Чудовищем. Уродцем с лишними глазами и руками. Но неужели… неужели никто не захочет даже просто спросить? Кто я? Откуда? Зачем пришёл? Нет. Крик. Обморок. Копьё в грудь. Ведро помоев…

Он сжал все четыре ладони в кулаки, когти впились в кожу.

— Я могу разорвать их всех. Могу превратить эту деревню в груду щепок и крови за час. Но я не хочу! Я пришёл с вопросом! С просьбой! Разве это не должно что-то значить?

Ответа не было. Только журчание реки.

И тогда его разочарование стало медленно, но верно переплавляться в новое понимание. Простого отсутствия враждебности с его стороны недостаточно. Его внешность — это язык, который они читают мгновенно и однозначно: «ОПАСНОСТЬ». Чтобы они увидели за этим что-то ещё, одного его желания мало. Нужно изменить нарратив. Нужно, чтобы история о четырёхглазом, четырёхруком существе была не историей о монстре, а… о чём-то ином.

Он вспомнил деревню Серых Холмов. Овс. Их «Хранитель Каменного Лика». Они боялись его, но приносили дары. Они видели в нём силу, но силу, с которой можно иметь дело. Потому что у них была легенда. Потому что Овс создала для них историю, в которую они могли поверить.

Значит, ему нужна не просто репутация сильного. Ему нужна легенда. Не для далёких аликорнш (хотя и для них тоже), а для здесь и сейчас. Чтобы следующий пастух или стражник, увидев его, подумал не «Ааа, чудовище!», а «Опа… Это же… Он». И замер в трепете, страхе, но и любопытстве. Чтобы у них был набор ожиданий, пусть и смутных: он может быть опасен, но он не убивает без причины. Он может говорить. Он может что-то хотеть.

Ложь, иллюзии, маскировка — всё это было противно его натуре. Он не хотел притворяться кем-то другим. Он — Тантабас. Лже-первый. Существо проклятой энергии. Он хотел, чтобы его принимали таким. Но для этого ему нужно было сначала преподать им урок. Не урок жестокости — это лишь усилит страх. Урок последовательности. Урок предсказуемости.

Он встал. План начал обретать черты. Он не будет больше стучаться в двери. Он будет являться. В моменты, когда его появление нельзя игнорировать, но и агрессия против него будет заведомо безумием. Он будет делать что-то такое, что заставит их говорить. Сначала шепотом, со страхом. Потом — громче, с изумлением. Он завоюет своё место в их фольклоре не как ночной кошмар, а как дневное, пусть и пугающее, явление.

А для начала… для начала он пойдёт не в деревню. Он пойдёт туда, где есть проблема, с которой они не могут справиться. И решит её. На их глазах. Или оставит недвусмысленные следы своего вмешательства. Пусть сначала говорят о «страшном духе леса, что прогнал волков». Потом — о «титане, что сдвинул оползень, закрывший дорогу». Шаг за шагом.

Он вышел из пещеры, вновь глядя в сторону незнакомой деревни. Теперь его взгляд был не растерянным, а целеустремлённым. Страх они уже испытывали. Теперь пришло время для любопытства. А для этого нужно дать им повод. Первый шаг к легенде — не просьба о помощи, а помощь, оказанная без спроса. Пусть ужасаются его виду. Но пусть также пожинают плоды его действий. Так, грань за гранью, он выстроит свой новый образ. Не изгоя, стучащего в ворота, а силы, с присутствием которой приходится считаться, но которую уже не так просто прогнать ведром помоев.

Глава 41. Невидимый тупик.

Прошли месяцы. Месяцы тяжёлой, однообразной работы. Тантабас стал призрачным благодетелем для этой, теперь уже знакомой, деревни у реки. Когда стая голодных лесных кошек подобралась к загонам, наутро нашли их трупы, аккуратно сложенные в кучку у леса, с характерными параллельными порезами. Когда весенний паводок грозил смыть мост, кто-то за ночь укрепил опоры грубо обтёсанными брёвнами, словно их вдавили в землю гигантской рукой. Однажды пропала маленькая кобылка, и через несколько часов её нашли спящей на краю леса, укрытой странным, тёплым плащом из грубой, незнакомой шкуры.

Деревня перестала пытаться его прогнать. Теперь, когда его огромная, серая фигура появлялась на опушке, пони не бросались в атаку. Они замирали. Потом, как по команде, поворачивались и быстро, не бегом, но очень решительно, расходились по домам. Двери и ставни закрывались с тихим, но единодушным стуком. Улицы пустели за считанные секунды. Он оставался стоять один посреди внезапно наступившей тишины, нарушаемой лишь щёлканьем флюгера на крыше.

И эта тишина, это всеобщее, молчаливое бегство, ранило его куда сильнее, чем копья или ведра с помойками. Это было не отторжение в пылу страха. Это была ритуализированная изоляция. Признание его полезности, но абсолютный отказ в каком-либо контакте. Он был силой природы, стихийным бедствием, которое иногда помогало, но с которым никто не желал общаться.

В такие дни, после того как улицы пустели, он уходил. Уходил в ближайшее ущелье, и там его ледяное спокойствие давало трещину. Он выпускал сдавленный рёв, и в скалу перед ним впивался «Хор» из полусотни нитей, не оставляя порезов, а выгрызая целые борозды, срывая каменные глыбы, которые с грохотом катились вниз. Он не мог позволить себе гнев там, перед ними. Здесь он выплёскивал его, пока не чувствовал, как ярость сменяется пустой, гнетущей усталостью.

Затем он находил воду. Сегодня это был старый, глубокий колодец на окраине деревни, куда уже не ходили из-за его близости к лесу. Он сел на каменный край, свесив ноги в темноту, и заглянул вниз. Где-то далеко внизу тускло поблёскивало отражение неба. Он наклонился ниже, и в чёрной, неподвижной глади воды проступило его отражение.

Четыре глаза. Две пары рук. Бледная кожа в шрамах. Искажённые черты, чуждые этому миру. Он долго смотрел. Потом его голос, тихий, усталый, но абсолютно чёткий, нарушил тишину, обращаясь к тому, кто смотрел на него снизу:

— Неужели… за всю жизнь… за все девятнадцать зим… я так и буду один? — Он сделал паузу, будто ожидая ответа от воды. — В прошлом… тоже был один. Друзья разошлись, стоило только школу закончить. Новые знакомые… исчезли после техникума. Казалось, никому не нужен был я сам. Нужны были… обстоятельства. А потом… — он медленно поднял одну из своих четырёх рук, разглядывая чёрные отметины и короткие, острые когти. — …потом стало это. И теперь я даже обстоятельствами не нужен. Я — неудобная загадка. Полезное, но страшное привидение.

Он говорил не с жалостью к себе, а с горьким, аналитическим принятием. Констатацией факта. Даже в моменты слабости он оставался логиком.

— Я могу горы свернуть. Могу выжить там, где они сдохнут за день. Могу… — он умолк, потому что слова «могу исцелить, могу омолодить» казались сейчас особенно бесполезными. — А поговорить не с кем. Даже поблагодарить некому. Только… тишина. И закрытые двери.

Он сидел, опустив голову, его гигантская, могущественная фигура казалась внезапно сломленной не физически, а чем-то иным. Вода в колодце не дрогнула, сохраняя его печальное отражение.

Именно в этот момент из-за угла ближайшего сарая высунулись две маленькие мордочки. Два жеребёнка, брат и сестра, которых родители сто раз предупреждали, чтобы они и близко не подходили к «Серому Призраку» (так его теперь называли). Но детское любопытство и месяцы наблюдений за его странными, но добрыми (с их точки зрения) поступками пересилили страх. Они проследили за ним, когда тот ушёл после «очищения» улиц.

Они видели, как он крушил скалу. Им было страшно. Но они не убежали. А теперь они видели его сидящим у колодца, слышали его тихий, грустный голос, обращённый к самому себе. Они смотрели на его огромную спину, на опущенные плечи, и не видели монстра. Они видели… кого-то очень-очень одинокого.

— Он… он плачет? — прошептала кобылка сестра.

— Нет, глупая, у него же… много глаз. Наверное, им всем грустно, — так же тихо ответил жеребчик.

— Он сказал «один». Как мы, когда нас оставляют играть одних.

— Но он большой. И сильный. Разве сильные могут быть одни?

— Мама говорит, что самые сильные часто самые одинокие, — философски заметила сестра, повторяя услышанную где-то поговорку.

Они не осмелились подойти ближе. Но они и не убежали. Они стояли, притаившись, и смотрели на существо, которое всем своим видом нарушало все их детские представления о том, как должен выглядеть и вести себя «страшный монстр». И в их сердцах, вместо страха, начало прорастать нечто новое — острое, щемящее любопытство, смешанное с той самой, детской, ещё не испорченной предрассудками жалостью. Они видели не Чудовище. Они видели кого-то. И этот кто-то был очень, очень одинок.

Глава 42. Детская непоседливость.

Прошёл месяц. Скука в промежутках между редкими, уже почти рутинными «подвигами» для деревни и изнурительными тренировками базовых навыков, что стали таким же врагом, как и одиночество. Чтобы занять разум, Тантабас обратился к самой сложной и неосязаемой области — звуковым техникам.

Он знал теорию. Оригинальный Сукуна использовал свой второй рот для чудовищного усиления подобных проклятий, подчиняя реальность командным крикам. Но для Тантабаса всё было в сотни раз примитивнее. Его второй рот, эта вертикальная щель на животе, лишь недавно перестал быть для него просто страшной анатомической деталью. Он научился приоткрывать его без волны всепоглощающего голода, ощущая его как… дополнительный резонатор, странный орган, связанный с самой глубиной его проклятой энергии.

Сейчас он сидел на своём привычном удалённом утёсе, откуда была видна деревня, но куда никто не заходил. Он сконцентрировался. Сначала он попытался издать звук через обычный рот, насыщая его сгустком энергии. Получилось нечто среднее между шипением и скрежетом, которое больно отдалось в его собственном горле — та самая «отдача», из-за которой он раньше забросил эти эксперименты. Затем он приоткрыл второй рот. Ощущение было странным — будто внутри него открылась пустота, жаждущая наполнения. Он снова попытался издать звук, на этот раз представляя, как вибрация идёт из грудины вниз, в этот новый резонатор.

Из обоих ртов одновременно вырвался низкий, гулкий звук, похожий на отдалённый удар гигантского барабана, смешанный с шипением рассекаемого листа металла. Воздух перед ним дрогнул, и пыль на камнях сдвинулась, но не более того. Никакого подчинения, никакого разрушения. Жалкая пародия на могущество. Но процесс требовал невероятной концентрации и тонкого контроля над распределением энергии между двумя источниками звука. Это была идеальная тренировка от скуки — сложная, бесполезная в ближайшей перспективе, но развивающая мастерство.

Именно во время этих странных, тихих «репетиций» (когда он не рычал в полную силу, а бормотал, гудел и шипел вполголоса) он и стал объектом пристального, растущего наблюдения.

Сначала их было двое. Потом трое. К концу четвёртого месяца, ко дню, когда произошло ключевое событие, их собралось пять. Пятеро жеребят разного возраста, от совсем маленькой пони до уже почти подростка. Они прятались за валунами, кустами, стволами деревьев на почтительном расстоянии, но уже не убегали, стоило он повернуть голову. Их страх сменился жгучим, неукротимым любопытством. Они шептались, указывали копытцами, когда он делал что-то особенно странное (например, пытался создать гармонию между двумя разными звуками из двух ртов).

Тантабас их заметил, когда впервые увидел не две, а пять пар ушей, торчащих из-за камней. Что-то внутри него ёкнуло — не надежда, а скорее усталое недоумение. Зачем? Что им нужно? Чтобы посмотреть, как чудовище сидит и бубнит себе под нос? Он не прогнал их. Не стал показывать, что заметил. Просто продолжал свои упражнения, иногда бросая в их сторону быстрый, незаинтересованный взгляд. Он уже почти смирился с мыслью, что любой контакт обречён. Эти дети — просто более любопытная, но такая же пугливая часть этого мира, который отказывался его принять.

Он ошибался.

Это был конец четвёртого месяца. Тантабас закончил очередную сессию звуковых упражнений (сегодня он пытался заставить камешек вибрировать, но лишь раскалывал его неконтролируемым резонансом) и сидел, глядя на закат, погружённый в привычную меланхолию. Он услышал осторожный шорох, ближе, чем обычно. Не оборачиваясь, боковым зрением он увидел, как один из жеребят — тот самый жеребчик, что первым начал следить за ним, крепкий земнопони с гривой цвета ржавчины — отделился от группы и сделал несколько неуверенных шагов в его сторону.

Сердце Тантабаса, огромное и обычно спокойное, на миг замерло. Он не шелохнулся, боясь спугнуть этот хрупкий, невероятный момент.

Жеребёнок остановился в десяти шагах, дистанции, которая у пони явно считалась границей безумной смелости. Он переминался с копыта на копыто, потом вдохнул полной грудью и выпалил, голосом, который хотел быть громким, но сдрейфил и стал просто звонким:

— Эй! Ты! Серый Призрак!

Тантабас медленно, очень медленно повернул голову. Он опустил взгляд, стараясь не смотреть всеми четырьмя глазами сразу, а лишь основными, пытаясь смягчить выражение.

Жеребёнок вздрогнул, но не отпрянул. Его глаза были широко раскрыты от страха и решимости.

— Мы… мы видели, как ты помогал. С волками. С мостом. С маленькой Лини. И… и мы хотим знать…

Он сделал паузу, собираясь с духом, а его друзья, прятавшиеся за камнем, замерли в полной тишине, ожидая.

— …ПОЧЕМУ? — выкрикнул жеребёнок, будто вытаскивая из себя этот вопрос с корнем. — Почему ты помогаешь нашей деревне, если… если все тебя боятся и убегают?

Вопрос повис в воздухе, чистый, прямой, лишённый хитрости или злого умысла. Детский вопрос, на который у взрослых не находилось ответа, потому что они боялись его задать.

Тантабас смотрел на этого смелого, трясущегося от страха, но не сбежавшего жеребчика. Годы изоляции, разочарований, ярости и скуки столкнулись в нём с этим простым «почему?». В его глазах, обычно холодных или яростных, что-то дрогнуло. Не надежда — ещё нет. Но удивление. И какая-то странная, забытая нежность.

Он открыл рот, чтобы ответить. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но, на удивление, ровным, без привычной хрипоты от неиспользования. Он выбрал слова с той же тщательностью, с какой оттачивал свои рассечения.

— Потому что… — он начал, и даже не знал, что скажет дальше. Но ему нужно было ответить. Впервые за долгое время кто-то спросил.

Глава 43. Мост между мирами.

Вопрос жеребчика повис в воздухе, острый и неожиданный, как удар тонкого лезвия из «Хора». Тантабас замер, его четыре глаза сфокусировались на маленькой, трясущейся, но неотступной фигурке. Внутри всё оборвалось. Годы плена, унижений, расчетливой жестокости и одинокого наблюдения создали толстую стену. А этот вопрос, заданный с детской прямотой, ударил точно в стык между плитами.

Он собирался сказать что-то сложное, стратегическое, обросшее аллегориями — о балансе, наблюдении, взаимной выгоде. Но язык, к его собственному удивлению, выдал сырую, необработанную правду, лишённую привычного пафоса.

«Потому что я потерялся, — прозвучал его низкий, слегка скрипящий голос. — И потому что скучаю по своему дому. Я помогаю, чтобы отвлечься. Чтобы… практиковать контроль. А ещё…»

Он сделал паузу, впервые за долгое время позволив себе назвать это вслух не в мыслях, а для другого слушателя.

«…потому что у меня там остался друг. И питомец. Барс. Его зовут Изум. Я должен вернуться к нему. Но я не знаю дороги. Совсем. Я могу пройти сотни миль не в ту сторону и даже не понять этого.»

Жеребчик широко раскрыл глаза. История о страшном призраке, который на самом деле просто ищет дорогу домой к своему питомцу, была настолько невероятной и понивечной, что разом перевернула всё его представление. Из-за его спины, из укрытия, высыпались ещё четверо — его «отряд наблюдателей». Страх в их глазах сменился жгучим любопытством и внезапной решимостью.

«Мы поможем!» — выпалил самый маленький, пегасёнок с ободранным крылом, которое Тантабас месяц назад невзначай подправил своей энергией, чтобы кость срослась ровно.

«Да! Мы расскажем старшим! Они всё знают! Они знают торговцев и карты!» — подхватила кудрявая земнопони.

И они убежали, оставив Тантабаса в полном недоумении. Он ожидал страха, оцепенения, может быть, новых вопросов. Но не этого стремительного, бескорыстного желания помочь. В его расчётах такого исхода не было.

---

Прошло три дня. Тантабас, следуя странному, полузабытому импульсу — вежливости? — не ушёл далеко, оставаясь на окраине леса рядом с деревней. Он наблюдал, как жизнь в поселении забурлила с непривычной интенсивностью. Пони собирали припасы, спорили, суетились. Он видел, как жеребята, ставшие невольными героями, жестикулируя, что-то горячо рассказывали взрослым. Видел, как на него бросали украдкой взгляды — уже не только со страхом, но и с сомнением, стыдом, расчётом.

На четвертый день к опушке вышел не жеребчик, а группа взрослых: староста-земнопони, пара крепких единорогов и несколько матрон. Они несли не оружие, а тюки и корзины. Тантабас вышел им навстречу, сохраняя дистанцию и «Тихий омут», сдерживая свою ауру до почти незаметного фона.

Староста, тяжело дыша, сделал шаг вперед.

«Мы… мы слушали своих детей. И видели, что ты делал для нас все эти месяцы. Отгонял диких зверей, отвел оползень, нашел потерявшихся в лесу… — Его голос дрожал, но он говорил твердо. — Мы вели себя… как трусливые ослы. Мы боялись того, чего не понимали. Прости нас.»

Это было слово, которого Тантабас не слышал в свой адрес, кажется, никогда. «Прости».

«Дети сказали, ты ищешь дорогу. К своему… другу. Через две недели к нам прибудет караван торговца Смелого Гроша. Он ходит по всему восточному краю, знает и Королевство Единорогов, и земли за ним. Мы договоримся с ним. Он довезёт тебя до любого указанного места. Его безопасность и оплата — наша забота.»

Один из единорогов, кузнец, чью дочь Тантабас когда-то вытащил из ручья, кивнул и осторожно выдвинул вперёд одну из корзин.

«А это… это тебе. От деревни. Как извинение. И как благодарность.»

Тантабас молча приблизился. В корзинах были не просто дары природы. Там были искусно сплетённые плащи из плотной ткани, способной защитить от ветра и дождя (очевидно, они заметили, что он ходит почти без одежды). Мешки с концентрированной, лёгкой в переноске едой — вяленые фрукты, питательные батончики из злаков и мёда. Фляги из выдолбленной тыквы с чистой водой и сладким сиропом. И, что самое неожиданное — несколько тщательно обработанных кусков обсидиана и кременя, идеальной формы для его когтей. Кто-то наблюдал очень внимательно.

В его сознании, всегда разделённом на холодные расчёты и бушующую внизу ярость, возникла третья зона. Зона ошеломлённой тишины. Его план, его последняя отчаянная идея — просто выбрать направление и идти, надеясь на удачу, — рассыпалась в прах перед этим простым, практичным решением. Перед этой… добротой, которая не требовала немедленной оплаты или демонстрации силы.

Он стоял, не зная, что сказать. Благодарить? Его язык не был привычен к искренней благодарности. Кивнуть? Показалось слишком мало. Внутри клокотала буря из противоречий: подозрение («ловушка?»), неловкость, неверие и… крошечное, тлеющее чувство облегчения. Почти надежды.

В итоге он просто тихо сказал, глядя на дары, а не в глаза пони:

«Этого… не нужно было.»

«Нужно, — мягко, но уверенно парировала одна из матрон. — Ты наш гость. Пусть и необычный. И мы помогаем своим.»

Своим. Это слово прозвучало для него громче любого заклинания.

«Я… подожду, — наконец выдавил он. — Две недели. На опушке. Никто из ваших не пострадает.»

Он взял одну корзину — с инструментом — кивком поблагодарив. Остальное оставил им, жестом показав, чтобы забрали. Ему нужно было осмыслить это. Остаться наедине.

Когда пони ушли, он забрался на высокое дерево и сидел там до глубокой ночи, глядя на огни деревни. В его голове впервые за долгое время не строились планы уничтожения, тренировок или мести. Он думал о простых вещах. О дороге домой. О том, как удивится Изум. О странной деревне, где жеребята не боятся задавать вопросы, а взрослые умеют признавать ошибки.

Он смотрел на звёзды, у которых не знал имён, и впервые за последние четыре месяца его одиночество не было таким острым и всепоглощающим. Оно было… притихшим. Как будто кто-то в темноте поставил рядом с его клеткой горящую свечу.

Глава 44. Социализация.

Две недели ожидания превратились для Тантабаса в уникальный, непредвиденный социальный эксперимент. После первоначального прорыва лед тронулся, но плавал по воде огромными, неуклюжими глыбами непонимания.

Он старался. Искренне. Впервые за всю свою жизнь в этом мире у него появилась добровольная аудитория, которая не хотела его убить, поработить или просто сбежала в ужасе. И он, стратег по натуре, начал собирать данные.

Первые дни общения были полны неловких пауз и внезапных вздрагиваний пони. Тантабас заметил это сразу. Его чуткие, в четыре раза более зоркие, чем у обычного существа, глаза улавливали малейший испуг в их глазах, вздрагивание гривы, отступление на шаг.

Ситуацию прояснил всё тот же смелый жеребчик, которого звали Песчинка. Когда Тантабас в раздумьях провёл ладонью по своему подбородку, растопырив при этом все четыре руки для простого утреннего потягивания, Песчинка невольно отпрыгнул.

«Ты… ты сейчас не собираешься атаковать?» — спросил он, пытаясь звучать бодро.

«Атаковать? Нет. Я просто думал, — ответил Тантабас, замирая. — Почему ты так решил?»

«Ты так широко расставил… все свои… ну, руки. И пальцы растопырил. У нас так делают жеребцы перед дракой, чтобы выглядеть больше и грознее. А у тебя их… много.»

Данные записаны. Жест №1: Широко расставленные конечности и растопыренные пальцы/копыта — признак агрессии.

Позже, когда он слушал старосту, рассказывающего о маршрутах торговцев, он, по привычке, скрестил две верхние руки на груди, а двумя нижними упёрся в бока. Матрона, наблюдавшая издалека, тихо ахнула и отвернулась.

«Скрещенные передние ноги — это вызов, несогласие, готовность стоять на своём до конца, — объяснила потом кузнец, краснея. — А упёртые в бока… это как бы «ну что, слабо?». Ты всё время выглядишь так, будто готов спорить и драться.»

Жест №2: Скрещенные «передние» конечности или упор в бока — вызов и конфронтация.

Самым неожиданным для него стал взгляд. Его два основных глаза смотрели прямо, но два дополнительных, больших, на правой стороне лица, постоянно сканировали окрестности, отслеживая движение, оценивая угрозы, изучая детали. Для него это был базовый режим выживания. Для пони — невыносимо жутко.

«Когда ты так смотришь на меня всеми глазами, — сказала однажды кудрявая земнопони-малышка, — мне кажется, ты видишь меня насквозь. И ищешь, куда бы лучше ударить. Это очень страшно.»

Жест №3 (невольный): Прямой взгляд всеми глазами одновременно — воспринимается как сверхинтенсивный, оценивающий угрозу и уязвимости. Следует фокусироваться на основном взгляде.

Тантабас начал вести внутренний каталог. Он сознательно ограничивал движения, старался держать руки ближе к телу, приседать или садиться, чтобы быть ниже (что также пугало, но меньше), научился смотреть, слегка повернув голову, чтобы скрыть активность дополнительных глаз. Это было сложнее, чем любой бой. Бой — это поток, инстинкт. Это — постоянный, изнурительный контроль над каждым мускулом, каждой привычкой, вшитой в его существо годами борьбы.

А потом случился звук.

Это было на исходе первой недели. Тантабас сидел на камне у ручья, отрабатывая внутреннюю циркуляцию Реверсивной Проклятой Энергии для ускорения регенерации мелких шрамов. Процесс сопровождался едва уловимым, низкочастотным гудением — вибрацией энергии в его энергетических контурах, резонирующей в его двух грудных полостях и втором рту. Для него это был фоновый шум, признак работающей «системы». Он его просто не замечал.

К нему осторожно подошёл пегасёнок с подправленным крылом, Орех. Он что-то хотел спросить о предстоящем путешествии, но, постояв рядом секунд тридцать, начал нервно переминаться с копыта на копыто, его уши прижались к голове.

«Что?» — спросил Тантабас, прекращая медитацию. Гул стих.

«Ты… ты прекратил, — облегчённо выдохнул Орех. — Этот звук… Он как комариный рой где-то глубоко в земле. Или как злобное жужжание разъярённого шершня, которое чувствуешь костями. От него зубы сводит и хочется убежать, спрятаться. Мы все это слышим, когда ты долго сидишь один. Мы думали… это твой способ сказать «не подходить».»

Тантабас замер. Его лицо, обычно являющее собой маску холодной расчётливости или яростной усмешки, выразило чистейшее смущение. Он, стремящийся к абсолютному контролю, годами оттачивавший маскировку своей ауры («Тихий омут»), пропустил такой очевидный, такой пугающий для окружающих побочный эффект! Это была вопиющая оплошность. Тактический просчёт уровня новичка.

Он опустил голову, прикрыв ладонью два своих основных глаза — жест усталости и досады, который, к счастью, не значил у пони ничего плохого.

«Я… не знал, — его голос прозвучал приглушённо. — Это не нарочно. Это просто… работает моя внутренняя сила. Я не замечал этого звука.»

Орех, видя его искреннее смущение, просиял. Страшный Призрак оказался не таким уж всезнающим и пугающим! Он может ошибаться и даже смущаться!

«Значит, ты можешь его выключить?»

«Мне придётся научиться, — твёрдо сказал Тантабас, поднимая голову. В его глазах загорелся новый, не боевой, но не менее решительный огонь — огонь сложнейшей задачи по самоконтролю. — Если я хочу находиться среди других… мне нужно контролировать не только жесты и взгляд. Но и самый тихий звук своего тела.»

С этого момента его тренировки обрели новое измерение. Теперь он часами сидел в медитации, стараясь не только направлять энергию, но и гасить любые её внешние вибрации, любые звуковые проявления. Он учился быть не только невидимым для магического чувства, но и бесшумным для обычного слуха. Это было сложнейшей задачей на тончайшее управление, сравнимой с созданием «Хора Рассекающих Мыслей».

К концу второй недели гул почти исчез, превратившись в едва уловимое, тёплое биение, которое можно было почувствовать, только прикоснувшись к нему. Пони заметили и это. И их страх постепенно начал уступать место чему-то новому — осторожному уважению к тому, кто прилагает титанические усилия, чтобы просто… не пугать их. Это было, пожалуй, самым странным и самым важным уроком за все эти годы. Сила заключалась не только в том, чтобы разрушать, но и в том, чтобы сдерживать себя ради других. И этот урок, неожиданно преподанный жеребятами и простыми пони, оказался для Тантабаса ценнее любого боевого мастерства.

Глава 45. Интерлюдия: пришествие Хаоса.

Место: Небесная Цитадель, главное королевство племени Пегасов, парящее на гигантских кучевых облаках, скреплённых древней погодной магией. Место порядка, дисциплины и небесной эстетики, где каждый завихрение ветра подчинено расписанию, а радуги появляются строго по утверждённому графику.

Время: За несколько лет до рождения Селестии и Луны. Эпоха разобщённых племён.

---

Это началось не с гула или взрыва, а с несвоевременного смешка.

Капитан Грозового Дозора, привыкшим взором осматривавший идеально выстроенные ряды кучевых башен, вдруг почувствовал, как его левое крыло дернулось в такт какой-то внутренней мелодии. Мелодии, которой не было в природе. Он тряхнул головой — и увидел, как шпиль центральной казармы медленно, как цветок, раскрылся в форме гигантского кекса, усыпанного искрящимся инеем вместо глазури.

Величественный Зал Совета, где вожди пегасов решали судьбы погоды, замер в немой сцене. Мраморный стол посередине вдруг стал резиновым и, весело подпрыгивая, издавал при каждом ударе звук, похожий на кваканье лягушки. Карты и свитки на стенах ожили, превратившись в стайку разноцветных бабочек, которые принялись выкладывать на стенах неприличные, но геометрически безупречные узоры.

На улицах воцарилась тишина, полная недоумения. А потом хохот.

Не весёлый, а тот, что рождается на грани истерики и ужаса. Потому что гравитация в Небесной Цитадели перестала быть константой. Одни пони парили вверх ногами, безуспешно пытаясь поймать улетающие вверх копытами облачные кирпичи, из которых была сложена мостовая. Другие шли по стенам, как по полу, а с потолков капала не вода, а тёплый, душистый мёд, который, достигая «низа», застывал в виде маленьких стеклянных фигурок, изображающих самих же пегасов в гротескно-паникующих позах.

В эпицентре всего этого, на самой вершине бывшего шпиля-кекса, сидел Он.

Его форма была… текучей. То он был похож на причудливого гибрида пони, козла и дракона, то расплывался в калейдоскоп из узоров и пятен, то собирался обратно, но уже с крыльями бабочки и львиным хвостом. Шея была обвита не то шарфом, не то змеёй. В лапе (или копыте?) он небрежно вертел жезл, на кончике которого, словно марионетка, танцевала и корчила рожи миниатюрная копия Верховного Вождя пегасов.

— Ну что, нравится? — голос прозвучал одновременно со всех сторон, то ли писклявым шёпотом, то ли оглушительным грохотом циркового барабана. — Такая скукатища тут у вас была! «Расписание», «дисциплина», «погодные нормы». Бу-у-у. Всё предсказуемо, всё одинаково. А теперь!

Он щёлкнул пальцами (или когтями?). Небо над Цитаделью, всегда выкрашенное в идеальный лазурный цвет, вдруг стало в полоску. Розово-лимонные полосы. И с него, как из сита, посыпались не капли дождя, а мягкие, пушистые ватные шарики, которые при ударе о поверхность взрывались тихим «буп!» и оставляли после себя маленькое, пахнущее перечной мятой пятно.

— Представляете, как весело? Никто не знает, будет ли завтра солнце восходить с запада, а суп в миске — превращаться в набор жонглёрских шариков! — Он подлетел к группе оцепеневших стражников, чьи доспехи сплавились в разноцветные блестящие бантики. — Вы больше не рабы скучного «порядка». Вы — зрители, участники и жертвы великого, бесплатного, вечного шоу! И я — ваш скромный режиссёр-постановщик. Можно просто — Дискорд. С ударением на «скор». Потому что всё будет очень-очень быстро меняться.

Он махнул жезлом. Река, питавшая Цитадель, изменила течение и пошла вверх, к полосатому небу, превратившись в бурлящий, играющий всеми цветами радуги водопад наоборот. Облачные дома надулись, как мыльные пузыри, и поплыли вразнобой, сталкиваясь с тихим хлопком и меняя жильцов местами.

Дискорд наблюдал за этим, приложив ладонь ко лбу, как заправский драматург. В его глазах — разного цвета и разной формы — светилось не злодейское удовольствие, а чистейшее, детское любопытство и восторг артиста. Он не хотел разрушать. Он хотел переделать. Сделать скучный, предсказуемый мир интересной, вечно меняющейся игрой. А её участники, к его лёгкому огорчению, пока что не оценили его гениальность. Они кричали, метались, пытались найти логику в безумии.

— Ох уж эти консерваторы, — вздохнул он, сдувая с кончика жезла крошечного пегасика-марионетку, который превратился в бумажный самолетик и улетел в полосатое небо. — Никакой благодарности за избавление от рутины. Ну ничего. Они привыкнут. Или станут частью декораций. В любом случае — скуке конец!

Он расправил свои пёстрые, не подчиняющиеся никакой биологии, крылья/плавники/перья и взмыл вверх, оставляя за собой шлейф из конфетти и звуков разбитого стеклянного гармониума. Его смех, многоголосый и пронзительный, раскатился по искажённой Цитадели, став её новым, хаотичным гимном.

Небесная Цитадель перестала существовать как оплот порядка. Она стала «Парящим Карнавалом» — непостоянным, непредсказуемым и крайне опасным местом, где физические законы были лишь слабыми рекомендациями. Весть о «сумасшедшем духе, укравшем небо у пегасов», мгновенно разнеслась по Эквестрии. Ужас перед непознаваемым, абсурдным хаосом стал новой реальностью.

Это событие стало первой ласточкой грядущей Эпохи Раздора. И оно заставило другие королевства — земли единорогов и земнопони — срочно искать способы защиты. Страх сплотил их, но также и посеял первые зёрна паранойи. Именно в этот момент растущий, но пока скрытый от всех хаос в мире создал питательную среду для иных сил. Где-то в глубине Вечнозелёного леса молодой Тантабас, уже не томящийся в плену Белого Шпиля и скитающийся по дорогам, мог неосознанно почувствовать приток новой, дикой, искрящейся энергии в мире — энергии чистого, неконтролируемого хаоса. Энергии, которая была так же далека от его расчётливой, сконцентрированной ярости, как небо от земли, но которая тоже ломала правила.

И где-то далеко, в недрах магической бездны или на звёздных просторах, две новорождённые силы, Свет и Тьма, День и Ночь, возможно, впервые пошевелились в своих снах, чувствуя диссонанс в колыбели мира. Их время приближалось.

Глава 46. Интерлюдия: урок под искажёнными звёздами.

Место: Высокогорная обсерватория, высеченная в скале на нейтральной, ничейной земле. Место, настолько удалённое от распрей племён, что отсюда, кажется, можно было разглядеть сам каркас мира. Здесь не было пегасских облачных замков, единорожьих мраморных шпилей или земнопоньих тёплых пещер. Только камень, ветер и бескрайнее, холодное небо.

Время: Первые часы после пришествия Дискорда в Небесную Цитадель. Весть ещё не достигла земли.

---

Звездопад той ночью был странным. Не по графику.

Старейший из ныне живущих единорогов, чья борода, казалось, была сплетена из серебряных лунных лучей и пыли забытых свитков, нахмурил седые брови. Его рог, покрытый сложнейшим узором — картой былых и грядущих небесных путей — едва заметно дрогнул.

— Интересно, — пробормотал Стар Свирл, поправляя очки на переносице. — Созвездие Колесницы сдвинулось на пол-градуса. Без видимой причины. И Сумеречный Путь… его течение сегодня будто бы содержит новый, неописанный оттенок фиолетового. Ты видишь, моя дорогая?

Его ученица, юная единорожка по имени Астралия (потомки назовут её иначе, но это имя будут знать лишь те, кто жил с ней в одно время), прильнула к окуляру другого телескопа. Её грива, цвета тёмного неба с вкраплениями серебристых искр, колыхалась в такт магическому фокусу. Она была не из знатного рода. Её нашли в развалинах деревни, погибшей в стычке между племенами. В её глазах Стар Свирл разглядел не страх, а жадную, ненасытную любознательность и тихую, стальную грусть. И потенциал. Огромный, пугающий потенциал.

— Вижу, Учитель, — её голос был тихим, но твёрдым. — Но это не просто новый оттенок. Это… искажение. Как будто ткань неба где-то далеко натянули и слегка перекосило узор. И звёзды в Квадрате Пегаса… они не сдвинулись. Они моргают асинхронно. Нарушен базовый ритм.

Стар Свирл сдержанно кивнул, скрывая внутреннее беспокойство. Она видела. Быстрее и глубже, чем он ожидал. В её магическом чувстве была не просто точность, а какое-то врождённое, интуитивное понимание системы, великой взаимосвязи всего.

— Хорошо, — сказал он, отходя от инструмента. — Оставь телескопы. Сегодня урок — не об астрономии, а о гармонии.

Он повёл её к краю обсерватории, где каменный пол обрывался в пропасть, а небо лежало перед ними, как чёрный бархат, усеянный алмазными гвоздями.

— Три племени видят мир по-разному, — начал Стар Свирл. — Пегасы — в динамике, в потоках, в давлении и подъёме. Земнопони — в ритмах, в токах, в силе, что идёт из самой сердцевины мира. Единороги — в узорах, в формулах, в энергии, что плетёт саму реальность. Но это, — он ткнул рогом в небо, — это одна система. Одно полотно. И каждая нить важна.

Астралия молча слушала, её взгляд блуждал по звёздам.

— А что, если одна из нитей… порвётся? Или запутается? — спросила она вдруг, глядя именно на тот участок неба, где, как они оба заметили, была аномалия.

Стар Свирл замолчал. Он чувствовал это. Не только как астроном, а как старый маг, чья жизнь неразрывно сплетена с магическими полями мира. Где-то только что произошёл разрыв. Не катастрофический, не взрывной, а… игривый. Как если бы великий часовщик ткнул пальцем в идеально отлаженный механизм, просто чтобы посмотреть, как забавно разлетятся шестерёнки.

— Если нить порвётся, полотно расползётся, — тяжело сказал он. — Но если её вовремя подхватить и вплести обратно, с учётом новой, пусть и хаотичной, петли… ткань может стать прочнее. Или приобрести узор, которого раньше не было. Уродливый или прекрасный. Понять это — и есть высшая мудрость.

Он посмотрел на свою ученицу. В её глазах отражались не только звёзды, но и всполохи далёкого, невидимого с земли хаоса, уже начавшего менять мир. Она не знала, что видит отголоски Пришествия. Она просто видела изменение.

— Я не хочу просто понимать узоры, Учитель, — тихо сказала Астралия. — Я хочу… чтобы никто больше не терял свой дом из-за того, что другие не видят целого. Как эти племена. Они ссорятся из-за кусков полотна, не видя картины.

В её голосе впервые прозвучала не грусть, а решимость. Та самая, что через годы заставит её встать между тремя враждующими армиями, поднять рог и выкрикнуть заклинание, рождённое не в книгах, а в этом самом понимании взаимосвязи всего. Заклинание, которое обратит в бегство не монстров, а страх и непонимание.

— Это и есть твой путь, — прошептал Стар Свирл, и в его голосе была горечь и гордость. Горечь, потому что он знал — мир катится к великой Смуте, и ей, этой хрупкой единорожке, придётся нести его тяжесть. Гордость — потому что в ней он видел ту самую недостающую нить, которая сможет связать разрозненное воедино. Даже перед лицом надвигающегося хаоса.

Внезапно одна из «моргающих» звёзд в Квадрате Пегаса вспыхнула неестественно ярко, выбросив короткую, изумрудную вспышку, и вернулась к своему ритму, но теперь он был другим. Более… весёлым.

— Любопытно, — сказала Астралия, не отрывая взгляда. — Похоже на смех.

Стар Свирл смотрел на эту вспышку, и холодная тяжесть легла ему на сердце. Он ничего не знал о Дискорде. Но он понял главное: эпоха предсказуемых небесных законов кончилась. Начиналась эпоха испытаний. И его величайшим вкладом в историю будет не открытие новой кометы, а эта девочка, стоящая рядом и видящая в хаосе оттенки и ритмы.

— Запомни эту ночь, Астралия, — сказал он, кладя копыто ей на плечо. — Запомни искажённые звёзды. Они — первый урок. Мир никогда не будет прежним. И тебе предстоит найти в нём новую гармонию. Или погибнуть, пытаясь.

Она кивнула, не испугавшись. Её глаза по-прежнему были прикованы к небу, уже не как к учебнику, а как к карте будущего поля битвы, самой важной битвы — битвы за смысл против бессмыслицы, порядка против хаоса, единства против разобщённости.

А далеко-далеко, в искажённой Цитадели, Дискорд, устроив из туч гигантские качели, хохотал, и его смех, несясь по искажённым магическим потокам, был той самой изумрудной вспышкой в глазах провидца и его ученицы. Игра началась.

Глава 47. Прибытие каравана.

День прибытия каравана выдался ясным и ветреным. Тантабас наблюдал с окраины, как к деревне подтягивалась вереница тяжело гружёных повозок, запряжённых выносливыми земнопонями. Во главе ехал сам Смелый Грош — крепкий единорог с умными, оценивающими глазами и шрамом через морду, говорившим о том, что не все торговые пути были безопасными.

Прежде чем позволить встретиться, староста деревни и пара уважаемых матрон отвели торговца в сторону. Тантабас, с его чутким слухом, улавливал обрывки разговора:

«…незлой, просто… другой. Очень. Сильный. Не пугайся его вида…»

«…помогал нам четыре месяца. Ищет дорогу домой, к своему зверю…»

«…поручимся за него. Он не нападёт первым, если не спровоцировать…»

Смелый Грош слушал, кивая, его взгляд несколько раз скользил в сторону четырёхглазого гиганта, неподвижно стоявшего у дерева. В его глазах читался профессиональный интерес, смешанный с естественной осторожностью.

Наконец, их подозвали. Тантабас подошёл, сознательно сдерживая ауру и стараясь не делать резких движений. Он кивнул торговцу, что было максимально мирным приветствием в его арсенале.

«Так ты и есть наш Серый Призрак? — голос у Гроша был хрипловатым, но добродушным. — Слухи бегут впереди тебя, приятель. Одни говорят — демон, другие — дух леса. А пони здесь говорят — просто заблудившийся путник с… нестандартной внешностью. И четырьмя руками, что, между нами, очень практично для погрузки тюков.»

Тантабас ощутил лёгкое недоумение. Ни страха, ни подобострастия. Деловой подход. Это было… ново.

«Меня зовут Тантабас. Мне нужен путь к восточным лесам, к холмам у Вечнозелёного Леса. Деревня, что зовётся Серые Холмы.»

«Знаю такие места, — Грош почел подбородок. — Маршрут не близкий. И не самый безопасный в нынешние времена. Слыхал, у пегасов на небесах какой-то переполох, вот-вот и до земли дрянь какая докатится…»

Переговоры шли своим чередом. Грош выкладывал условия: сопровождение, охрана, помощь в случае поломки повозки. Тантабас соглашался, его цели были просты и совпадали с интересами каравана: безопасно добраться. Атмосфера была почти что дружелюбной, деловой.

Именно в этот момент мимо них, направляясь к колодцу, прошли две молодые кобылки-земнопони. Они шли, мягко касаясь друг друга плечом, а потом одна из них нежно поправила веточку в гриве другой, и в их взгляде промелькнуло такое тёплое, такое открытое чувство, что его невозможно было истолковать иначе как глубокую привязанность.

Тантабас, невольный свидетель этой сцены, сморщился. Его лицо, обычно являвшее собой маску холодной сосредоточенности или ярости, исказилось в гримасу искреннего, глубокого отвращения. Это была не злоба, не ненависть, а почти физиологическая реакция, продиктованная глубинными пластами чуждой культуры, вросшей в его душу. Он даже неосознанно отвел взгляд, как от чего-то непристойного.

Староста и Смелый Грош заметили эту реакцию. Минуту висело неловкое молчание.

«Э… что-то не так?» — осторожно спросил староста, следя за парой, которая, ничего не заметив, наполняла у колодца вёдра.

Тантабас выдохнул, пытаясь привести лицо в порядок, но отторжение всё ещё читалось в складках вокруг его ртов.

«Там, откуда я родом, — начал он глухо, — это считается отвратительным. Оскорбительным. Есть даже особое ругательство для такого. Позорное.»

Смелый Грош поднял бровь. Староста выглядел озадаченным.

«Я… понимаю, что здесь иначе, — продолжил Тантабас, с трудом подбирая слова, пытаясь быть честным, но не грубым. Он чувствовал, что зашёл на минное поле социального взаимодействия. — Может, они и любят друг друга, это их дело. Но брак… Брак — это про союз родов. Про продолжение рода. Про наследников и наследие. А такая пара… какое может быть наследие? Какое потомство? Это просто… бессмысленно. Пустая трата времени.»

Он произнёс это с убеждённостью человека, излагающего аксиому, не требующую доказательств.

Наступила пауза. А потом Смелый Грош фыркнул. Не со зла, а с неподдельного, житейского веселья. Староста кашлянул в копыто, скрывая улыбку.

«Ох, парень, — засмеялся торговец, покачивая головой. — Да у нас половина деревень так и стоит! Две тётушки-портнихи, два жеребца-лесоруба… Любовь-то она разная бывает. И семья — не только про жеребят. Просто про дом. Про то, чтобы было с кем печку растопить и сказку на ночь послушать.»

«А насчёт наследия, — добавил староста мягко, — так они же наследие друг для друга и оставляют. Сад высадят, дом построят, ремесло передадут племянникам или ученикам. Жизнь-то на одном потомстве не заканчивается.»

Тантабас слушал, и в его голове что-то с трудом, со скрипом, пыталось сдвинуться с мёртвой точки. Это не было принятием. Это было осознанием, что его аксиома здесь — просто чья-то странная, никому не нужная теорема. Он молча кивнул, давая понять, что услышал, но не согласился. Это был тупик, в который он не хотел углубляться.

«Ладно, ладно, не будем о грустном, — махнул копытом Грош, возвращаясь к делу. — Итак, условия. Ты едешь со мной. Охраняешь караван. Особенно ночью и на перевалах. Помогаешь, если увязнем. А я тебя довезу куда надо, а после последней ярмарки и вовсе сверну специально к твоим Холмам. Честно? Мне такой охранник, как ты, только на пользу. Одного твоего вида хватит, чтобы разбойники трижды подумали.»

Тантабас снова кивнул, на этот раз с облегчением. Вернуться к простым, понясным договорённостям было куда проще.

«Договорились. Когда выдвигаемся?»

«Завтра на рассвете. Готовь свои… э… четыре кулака к работе, — ухмыльнулся Грош. — И не хмурься так на влюблённых. От этого у тебя на лбу морщины появляются. И без того вид не сахар.»

Тантабас лишь хмыкнул в ответ, но внутренне отметил про себя ещё один пункт в растущем списке «странностей этого мира», которые ему предстояло либо принять, либо просто научиться игнорировать. Путь домой начинался не только с километров, но и с медленного, мучительного пересмотра стен, которые он сам вокруг себя возвёл. И первая трещина в этих стенах появилась от чего-то такого малого и такого для него отвратительного, как простая, искренняя любовь двух кобылок.

Глава 48. Малая мудрость.

Путешествие с караваном Смелого Гроша оказалось для Тантабаса монотонным циклом подъёмов, привалов и ночёвок под звёздным, а теперь ещё и слегка полосатым небом. Он шёл не в обозе, а рядом, его четырёхглазый взгляд постоянно сканировал обочины дороги, чащу леса, линии горизонта. Его присутствие действовало на возможных грабителей, как ледяная вода: за всё время не показалось ни одной подозрительной тени.

Дни текли медленно, заполненные стуком колёс, храпом вьючных животных и негромкими разговорами пони. Тантабас мало участвовал в беседах, предпочитая слушать. Он впитывал информацию, как губка: названия поселений, местные обычаи, слухи о странностях в небесах (весть о Дискорде, наконец, докатилась и сюда, обрастая нелепыми подробностями). Он вёл внутренний каталог, пополняя его новыми правилами: какая шутка считается обидной, как правильно предлагать помощь, какой жест означает среди земнопони благодарность, а не вызов.

Однажды под вечер, когда солнце клонилось к закату, окрашивая облака в тревожные багровые тона, караван преодолел особенно крутой подъём. Пони устали, даже бодрый Грош выглядел измотанным. Но когда последняя повозка благополучно встала на ровное плато, торговец обернулся, окинул взглядом свой целый и невредимый караван, и на его морде расплылась широкая, искренняя улыбка облегчения и удовлетворения.

Тантабас, шагавший в паре шагов от него, увидел эту улыбку. И что-то в ней, в этом моментальном переходе от усталого напряжения к открытой радости, вызвало в нём давний, почти забытый отклик. Фраза, услышанная когда-то в другой жизни, вырвалась наружу тихим, задумчивым бормотанием, но в вечерней тишине её отчётливо услышали и Грош, и пара пони-погонщиков.

«…Если видишь улыбку, не думай, что знаешь, что под ней. Улыбка — полезный инструмент. Воодушевляет друзей, сбивает с толку врагов и гарантирует контроль над всеми трудностями на пути.»

Он произнёс это нараспев, с лёгкой, чуждой для пони интонацией, как будто цитируя чью-то сухую, прагматичную мудрость.

Наступила короткая пауза, нарушаемая лишь скрипом колёс. Погонщики переглянулись. А Смелый Грош медленно повернул голову к Тантабасу, его улыбка не исчезла, но в глазах появился новый, оценивающий блеск.

«Ха! — фыркнул он, но без насмешки. Скорее с уважением. — Прямо в яблочко. Точнее не скажешь. Мудрая у тебя мысль, приятель. Очень мудрая.»

Один из молодых погонщиков, земнопони по имени Камешек, протёр пот со лба и неуверенно спросил:

«Значит… это как маска? То есть, ты улыбаешься, даже когда не весело?»

Тантабас повернул к нему два своих основных глаза, размышляя.

«Не маска. Инструмент. Как… молоток. Им можно построить дом, а можно разбить череп. Всё зависит от цели и силы удара. Улыбка, показанная вовремя, может успокоить испуганного жеребёнка, — он кивнул в сторону одного из молодых помощников, — или заставить конкурента на торгах усомниться в своей цене. Она создаёт пространство. Контролирует его.»

Грош задумчиво кивал, его собственная улыбка теперь казалась чуть более осознанной, почти профессиональной.

«Верно. Бывало, идёшь по опасной тропе, сердце в пятках, а сам улыбаешься во весь рот своей упряжке. Они видят — хозяин не боится, значит, и им бояться нечего. И страху как не бывало. Контроль, говоришь? Весьма.»

«Слишком сложно, — вздохнул Камешек. — Я улыбаюсь, когда хорошо. И хмурюсь, когда плохо. И всё.»

«И это тоже стратегия, — неожиданно парировал Тантабас. — Искренность — мощный инструмент. Она либо внушает доверие, либо делает тебя предсказуемым. Нужно знать, когда какой инструмент использовать.»

Разговор постепенно сошёл на нет, сменившись привычным стуком колёс. Но что-то изменилось. Для пони Тантабас перестал быть просто сильным и странным существом. В его словах они уловили холодный, расчётливый ум философа-прагматика, мыслящего категориями силы, контроля и эффективности. Это пугало немного, но и вызывало уважение.

А для Тантабаса этот эпизод стал ещё одной меткой на карте понимания этого мира. Его старая, человеческая мудрость здесь имела ценность. Её не отвергли как чуждую, а признали. Он медленно, шаг за шагом, не только находил дорогу домой, но и начинал находить точки соприкосновения между своим, выкованным в горниле одиночества и ярости мироощущением, и простой, эмоциональной жизнью пони. И возможно, эти две вещи были не так уж и далеки друг от друга, как ему казалось вначале. В конце концов, и то, и другое было о выживании. Просто на разных уровнях сложности.

Он бросил взгляд на Гроша, который, насвистывая, проверял крепление тюка. Улыбка на морде торговца была уже другой — лёгкой, привычной, рабочей. Инструмент, подумал Тантабас и, к собственному удивлению, ощутил не отторжение, а что-то вроде профессионального признания. Он и сам нередко пользовался куда более острыми инструментами.

Глава 49. Изменения.

Рассвет ещё только размывал чернильную густоту неба по краям, окрашивая его в холодные сиреневые и розовые тона. Воздух был чист, колок и пахнул сырой травой и дальним дымком. Тантабас стоял на краю лагеря, неподвижный, как каменное изваяние, если бы не лёгкий пар, вырывавшийся из обоих его ртов при дыхании.

Он проснулся без усилия, как всегда в последние годы — за мгновение до того, как самый бдительный из стражников-пони открывал глаза. Раньше, подумал он, глядя на багровую полоску на востоке, я ненавидел утро. В прошлой жизни он был "совой". Цикл его дня начинался ближе к полудню, а пик продуктивности наступал глубокой ночью. Проснуться до девяти было пыткой, организм бунтовал тяжёлой, свинцовой слабостью. Будильник ставил на 12:00, и то вставал с чувством, будто его выдернули из тёплой пустоты небытия.

А теперь... Теперь он вставал раньше солнца по необходимости, выжидал, выжидал, выжидал. Сначала в лесу — чтобы успеть выследить добычу до того, как она скроется в чаще. Потом в плену — чтобы уловить момент, когда смена стражников наиболее расслаблена. Теперь — просто потому что тело отвыкло спать дольше. Оно требовало действия, проверки периметра, оценки угроз. Это был не выбор, а инстинкт, вбитый годами.

Его взгляд скользнул по спящему лагерю. Повозки, груды тюков, силуэты пони, сбившихся в кучки для тепла. Слышался храп, посапывание, скрежет зубов во сне. Простые, уязвимые звуки жизни. Он смотрел на них и чувствовал странное, чуждое чувство... не ответственности, нет. Скорее, привычной наблюдательности. Он привык быть стражем. Даже когда этого не требовалось.

На горизонте, в долине, утопавшей в утреннем тумане, угадывались очертания следующей деревни — очередной точки на бесконечном пути Гроша. Тантабас не испытывал к ней интереса. Его мысли были далеко на востоке, за горами и лесами, в краю, где воздух пахнет хвоей и влажным камнем, а в чащобе его ждёт малахитовый барс, который, быть может, уже перестал ждать.

Изум. Образ верного зверя возник в сознании с болезненной чёткостью. Теплота шерсти, доверчивый взгляд золотистых глаз, тихое урчание. Единственное существо в этом мире, которое приняло его без страха и условий. Которое смотрело не на четыре глаза или четыре руки, а просто на него. Связь, которую он, скрепя сердце, признавал дружбой. Её потеря — точнее, этот вынужденный разрыв — болела тише, но глубже, чем память об унижениях на арене.

Он вздохнул, и пар от его дыхания смешался с утренним туманом. Он изменился. Не только телом, став вдвое выше пони и обрасти мускулатурой живого орудия. Изменилось нечто внутри. Жёсткая, практичная кора наросла поверх того, что когда-то было обычным, слабым человеком, страдающим от недосыпа и жизненной бесцельности.

«Было ли это взрослением? — тихо спросил он у безмолвного рассвета. — Или просто огрубением? Стиранием всего лишнего, пока не останется только голое намерение и сила, чтобы его исполнить?»

Он больше не был «совой». Он стал хищником, который не спит глубоко. Он больше не был тем, кто пасует перед трудностями. Он стал тем, кто их методично, с холодной яростью, уничтожает или обходит. Он перестал быть жертвой обстоятельств и начал — медленно, с чудовищными затратами — превращать их в ресурс.

В нём не было ностальгии по старой слабости. Только констатация факта.

«Впрочем, — его голос прозвучал в тишине хриплым шёптом, обращённым к самому себе, — каким бы ни был источник этих изменений, даже с учётом цены... я рад наконец измениться.»

Он закрыл два основных глаза, позволяя дополнительным продолжать сканировать окрестности. Внутри бушевало знакомое, тяжёлое чувство, но теперь он знал его имя не «тоска», а «нетерпение».

«Я устал. Устал от вечного повторения цикла дня, где ты ничего не решаешь. Устал от слабости. И физической, и ментальной. От того, что мир может пнуть тебя, а ты только упадёшь и будешь ныть. Теперь... теперь пусть попробуют пнуть меня.»

Где-то в лагере фыркнул пони, переворачиваясь во сне. Скоро проснётся Грош, начнётся новый день пути, новые мили, отделяющие его от дома. Но теперь каждый шаг — это не бесцельное блуждание. Это движение по вектору. Вектору, ведущему к месту, где его, изменившегося, возможно, всё ещё ждут. И это ожидание, эта цель, грели изнутри сильнее, чем любое утреннее солнце.

Он повернулся спиной к восходящему светилу и пошёл будить торговца. Пора было в путь. Дом был ещё далеко, но теперь у него была карта и попутчики. А это, как он с холодным удовлетворением отметил, уже на порядки лучше, чем бродить наугад, питаясь одной яростью и отчаянием.

Глава 50. Интерлюдия: корни и когти.

Место: Деревня Серые Холмы, окраина Вечнозелёного леса.

Время: Параллельно путешествию Тантабаса с караваном Смелого Гроша.

Овс

Боль утраты и чувство вины были тупыми, постоянными спутниками первые месяцы. Овс видела, как уводили Тантабаса в цепях, и чувствовала себя бессильной. Она не была воином. Её магия, едва прорезавшийся рог единорожки, годилась разве что для того, чтобы зажечь светлячка в темноте или подогреть чай. Но она была умной. И упрямой.

Она не сбежала в страхе, не замкнулась в себе. Она сделала то, что умела лучше всего: стала связующей нитью. Именно она убедила перепуганных жителей деревни не покидать насиженные места, не смотря на гнев короля Аргироса. «Хранитель ушёл, но он вернётся, — говорила она, и в её голосе звучала непоколебимая уверенность, которой сама не до конца чувствовала. — А пока его зверь остался. Он защитит нас.»

Изум стал её проектом и её отдушиной. Лечение малахитового барса от ран, нанесённых королевскими магами, было делом долгим и трудным. Овс проводила дни у его логова, меняя повязки, принося еду, тихо разговаривая. Сначала барс лишь угрюмо ворчал, позволяя ей приближаться только из-за слабости. Но постепенно, улавливая в её запахе след хозяина и чувствуя её неподдельную заботу, он признал её.

Изум стал её самым молчаливым, но самым преданным другом. А Овс, благодаря ему, нашла своё место в новой, пошатнувшейся реальности деревни. Она стала посредником не между мифическим Хранителем и пони, а между самой деревней и её собственными страхами.

Она организовала ночные дозоры, где не было места панике — только чёткие смены и сигналы. Научила молодых единорогов с ещё неокрепшей магией не бить энергией наугад, а фокусировать её на создании простейших звуковых или световых сигналов. Она подружилась со старой земнопоньей знахаркой, переняв знания о травах, и с бывшим солдатом-пегасом, который научил её основам тактики обороны на местности.

Она нашла близких друзей: скептичного, но добросердечного кузнеца-единорога, который чинил инструменты и учил её основам металлической магии; весёлую пегаску-разведчицу, принесшую первые диковинные слухи о «безумии в небесах»; молодую, слишком серьёзную для своего возраста земнопони-строительницу, укреплявшую частокол.

Овс не стала воительницей. Она стала стержнем. Той, кто помнила все детали, улаживала споры, знала, у кого какие таланты, и как их применить на общее благо. Её сила была не в роге или копытах, а в способности видеть целое и связывать разрозненные части в работающее целое. Она растила не личную мощь, а устойчивость своей маленькой общины. Каждый вечер, глядя на звёзды, она мысленно рассказывала Тантабасу о прошедшем дне, как раньше делала это в лицо. И тихо обещала, что когда он вернётся, он найдёт не выжженную пустошь страха, а живой, окрепший дом.

Изум

Боль для Изума была проще. Острая. Физическая. Раны на теле зажили, благодаря Овс и её травам. Но рана в душе — глубокое, звериное чувство провала — гноилась.

Он был Стражем. Наследником. Его родитель доверил ему самого важного в мире хищника. А он… он не смог. Магия королевских единорогов была коварной, запутанной, она опутала его, как паутиной, и вывела из строя, пока хозяина уводили. Он видел его взгляд — не упрёк, нет. Скорее, приказ. Выжить.

Изум понял этот приказ по-своему. Выжить — значит стать сильнее. Настолько сильнее, чтобы больше никогда не подвести.

Его тренировки были безжалостными и молчаливыми. Он уходил глубоко в чащу, подальше от любопытных глаз. Его врождённая защитная магия, раньше работавшая как инстинктивный щит, стала объектом мучительных упражнений. Он не просто создавал барьер — он учился придавать ему форму: сферическую для полной защиты, клиновидную для тарана, острую, как лезвие, для разрезания. Он бился с деревьями, с камнями, с потоками воды, заставляя свой щит выдерживать всё большие нагрузки.

Он помнил приёмы, которые подсмотрел у хозяина. Не саму проклятую энергию — её он повторить не мог, — но принципы. Экономия движения. Использование инерции. Слабое место. Он нападал на стаи лесных волков не с рёвом, а в тишине, отрабатывая точность, скорость, убийственную эффективность одного удара. Он учился маскироваться не только окрасом, но и магией, приглушая своё природное свечение, становясь призраком в листве.

Иногда Овс находила его измождённым, с ободранными лапами и потухшим взглядом. Она не уговаривала остановиться. Она приносила еду, воду и сидела рядом. Её молчаливое присутствие было единственным утешением. Она была его связью с хозяином, живым напоминанием о том, ради чего он всё это делает.

«Он вернётся, — говорила она, гладя его по холке. — И мы должны быть готовы. Я — чтобы показать, что дом стоит. Ты — чтобы больше никто не смог отнять его у нас.»

Изум тыкался мордой в её копыто и тихо урчал. В этом урчании была благодарность и клятва. Он не просто выживал. Он готовился. Каждая мышца, каждый коготь, каждая капля магической силы точились для одной цели: когда хозяин переступит порог, Изум больше никогда не будет для него слабостью, обузой. Он станет орудием в его руках, его тенью и его непробиваемым щитом. Он стане тем, перед кем дрогнут даже королевские маги. Цена не имела значения. Лишь бы больше не видеть того взгляда — взгляда, когда тебя оставляют, потому что ты недостаточно силён, чтобы идти рядом.

И так, день за днём, деревня на Серых Холмах крепла двумя разными путями: один — через единение и ум, другой — через одинокое, яростное совершенствование силы. И оба эти пути вели к одной точке на горизонте, к одному имени, которое стало для них синонимом дома. Они ждали. И готовились.

Глава 51. Интерлюдия: золотая клетка страха.

Место: Белый Шпиль, сердце Королевства Единорогов.

Время: Параллельно путешествию Тантабаса и событиям в Серых Холмах.

Белый Шпиль по-прежнему сверкал на солнце. Его остроконечные башни, высеченные из магического мрамора, по-прежнему парили над облаками, демонстрируя незыблемость и превосходство. Тронный зал по-прежнему поражал роскошью: полы из самоцветной крошки, витражи, прославляющие подвиги единорожьих магов, парящие светильники из застывшего заката.

Но в самом сердце этой роскоши царил запах страха. Тонкий, едва уловимый, как миазм от несвежего цветка.

Король Аргирос сидел на своём высоком троне, но его поза была не царственной, а скованной. Его белоснежная шерсть, всегда безупречно ухоженная, казалась чуть потускневшей у висков. В глазах, некогда излучавших лишь надменную уверенность, теперь жила постоянная, блуждающая тень.

Тень четырёх глаз и четырёх рук.

Побег того… того Чудовища с арены стал не просто позором. Он стал отравой, медленно разъедающей разум короля. Каждую ночь Аргирос просыпался от одного и того же кошмара: он снова стоит на трибуне, а внизу, по колено в крови его лучших стражников, стоит подросток-монстр. И смотрит на него. Не с яростью, а с леденящим душу, скучным презрением. И произносит ту самую фразу, от которой король сжимался в комок даже во сне: «Целых два года я был вашим главным развлечением. И вся ваша королевская гордость оказалась сломлена… подростком. За которого вы заплатили сотнями жизней своих лучших магов.»

«Подросток…» — Аргирос с силой сжал подлокотник трона, и по мрамору пробежала сеть тонких трещин. Его магия, всегда мощная и отточенная, теперь порой вырывалась неуправляемыми всплесками, выдавленными наружу грузом паранойи.

Он окружил себя охраной. Не просто стражей, а целыми легионами. Личная гвардия, некогда насчитывавшая дюжину ветеранов, теперь состояла из пятидесяти магов, отобранных лично. Они стояли не только у дверей, но и в нишах вдоль стен, на балконах, даже в виде невидимых дозоров за иллюзионными панелями. Каждый входящий в тронный зал подвергался не трём, а двенадцати проверкам на оружие, яды, чуждую магию и даже на «намерения». Придворные шептались, что король видит заговор в каждой тени и бунт в каждом шёпоте.

Его политика стала откровенно агрессивной и недальновидной. Униженный и напуганный, он искал подтверждения своей силы вовне. Переговоры с вождями племён Пегасов и Земнопони, и без того хрупкие, теперь проваливались один за другим. Он требовал всё больше дани, выдвигал заведомо неприемлемые ультиматумы, видя в любом компромиссе проявление слабости, которую могут использовать.

— Ваше Величество, делегация из Облачного Карнавала (так теперь называлась бывшая Небесная Цитадель) вновь отказывается обсуждать квоты на дождевые облака, — докладывал усталый канцлер. — Они говорят, что у них… «свой хаос на повестке дня».

— Хаос! — взорвался Аргирос. Его голос, некогда бархатный и властный, теперь срывался на визгливую ноту. — Они погрязли в анархии из-за какого-то дурацкого духа, а нам несут эту чушь?! Послать к ним легион! Пусть наведут порядок! Наши маги развеют этот жалкий фарс!

— Но, Ваше Величество, легионы уже растянуты на восточных границах из-за стычек с земнопонями из-за рудников. А слухи о «духе», как его называют, Дискорде… они говорят, он может менять реальность просто по прихоти. Магия против него может быть бесполезна…

— НИЧТО не может быть сильнее магии единорогов! — завопил король, вскакивая с трона. Охранники вздрогнули и взяли под козырьки. — Все против нас! Пегасы прячутся за своей анархией, земнопони роют норы, как крысы, и все они смеются! Смеются, зная, что у меня ускользнул… ускользнул…

Он не смог договорить. Слово «пленник» не поворачивалось на языке. Признать, что тот, кого он считал диковинным зверем для травли, обернулся катастрофой для его престижа и рассудка, было невыносимо.

Весть о том, что в далёких землях видели существо, подходящее под описание беглеца, заставила Аргироса заболеть на три дня. Он не выходил из внутренних покоев, увешанных дополнительными защитными рунами, которые он сам же и начертил дрожащим рогом. Он приказал удвоить, утроить патрули на всех дорогах, ведущих к Белому Шпилю. Каждую ночь он лично проверял дозоры, доводя стражу до изнеможения своей подозрительностью.

Королевство единорогов, некогда сияющий оплот порядка и могущества, превращалось в осаждённую крепость, осаждённую не армией, а призраком. Золотую клетку тронного зала Аргирос построил себе сам. И ключ от этой клетки, король знал это с ледяной ясностью в редкие моменты самоосознания, находится в руках того, кого он сам загнал в угол и дал причину вернуться. И этот кто-то шёл. Аргирос чувствовал это каждой дрожащей фиброй своего существа. Он не знал, когда. Не знал, как. Но он знал — это неизбежно.

И всё, что он мог — это окружать себя всё более толстыми стенами и всё более несчастными воинами, в тщетной надежде, что их хватит, чтобы сдержать бурю, которую он сам и выпустил на волю.

Глава 52. Охрана каравана.

Путь каравана Смелого Гроша был не туристической прогулкой. Дороги между разрозненными поселениями в эпоху, предшествующую объединению, кишели опасностями. Для Тантабаса эти недели стали чередой коротких, жестоких и предельно эффективных уроков по географии угроз этого мира.

Стычки.

Разбойники-земнопони из разорившейся деревни попытались устроить засаду в узком ущелье, рассчитывая на внезапность и численность. Они не учли «четырёхглазого демона», шедшего в авангарде. Тантабас даже не использовал «Хор». Он просто вошёл в их строй. Четыре руки, движущиеся с непостижимой скоростью, ломали дубины, выбивали из копыт камни, а точечные удары пальцами в нервные узлы валили с ног самых крепких. Всё кончилось за двадцать секунд. Разбойники, не получившие ни одного смертельного ранения, но испытавшие вселенский ужас, разбежались. Грош лишь присвистнул: «Экономия на стрелах. Мне нравится».

· Стая гиеноподобных тварей с кристаллическими шипами на спине напала ночью. Их клыки могли прокусить камень, а магия единорогов против них была малоэффективна — их кожа гасила простые заклинания. Тантабас испытал на них «Давление». Его чёрно-розовая энергия, разъедающая материю на микроуровне, облепила их, как смола. Кристаллы потускнели и рассыпались, шкура покрылась язвами. Твари с воем отступили. Маги-единороги из охраны каравана смотрели на него после этого с суеверным страхом и уважением.

· Пара гигантских пернатых змеев (местный аналог грифонов, но более примитивных) решила поживиться вьючными животными. Тантабас, не имея возможности эффективно сражаться в воздухе, использовал технику звука. Собрав проклятую энергию в горловых резонаторах обоих ртов, он издал короткий, сверхнизкочастотный рёв, не слышимый для пони, но катастрофический для чувствительного вестибулярного аппарата летающих тварей. Они сбились с курса, врезались друг в друга и, оглушённые, рухнули в лес. Караван даже не остановился.

С каждой подобной стычкой репутация каравана, а с ней и плата за охрану, росли. Смелый Грош был в восторге.

Третья деревня на маршруте была крупнее предыдущих, населённой в основном земнопонями и пегасами, с небольшим кварталом единорогов-ремесленников. После того как Тантабас в одиночку отогнал от пастбища стаю ядовитых параспрайтов (летающих тварей, высасывавших жизненные силы из растений), благодарные жители засыпали караван дарами: тканями, едой, редкими травами. Часть досталась и ему.

Бродя по импровизированному рынку, присматривая за грузом, Тантабас вдруг остановился у лотка старой пегаски-ткачихи. Его взгляд привлекла не функциональность, а форма. Висевшая на стойке накидка была сшита из плотного, тёплого полотна цвета воронёной стали, с широкими рукавами и сложным, но строгим перехватом на груди, напоминавшим упрощённое кимоно. В этом был намёк на порядок, на стиль, чуждый хаотичной практичности его текущего существования.

Он купил её, отдав несколько блестящих минералов из своей зарплаты. Ткачиха, кивая, протянула ткань, даже не взглянув на его полуголое тело — для пони отсутствие одежды было нормой, они носили её лишь для особых случаев или защиты от стихий.

И только держа в руках прохладную, плотную ткань, Тантабас с отстранённым удивлением осознал: он никогда по-настоящему не одевался. В первые леденящие годы детства он закутывался в грубые, вонючие шкуры, чтобы не умереть от холода в пещере. Потом, освоив «Усиление тела» и внутренний нагрев, он вовсе перестал замечать температуру. Его «одежда» последних лет — это были лишь жалкие остатки тряпья с арены или грубо выделанные куски кожи для защиты особо уязвимых мест в бою. Обноски. Он ходил в обносках, как последний нищий, даже когда его сила росла.

Он механически примерил накидку. Ткань легла на его широкие плечи, рукава удобно скрыли две его нижние руки, оставив свободными верхние. Это было… непривычно. Не стесняло движений, но создавало барьер между ним и миром. Цивилизованный барьер.

Его взгляд упал на его собственные ноги — босые, покрытые сетью белых шрамов и огрубевшей, почти как копыта, кожей. Обувь ему была так же не нужна, как и шуба. Но раз уж он начал это… «обновление», стоило довести до конца. На том же рынке он нашёл мастера, делавшего прочные сапоги для путешественников, работавших в каменистой местности. Подобрать что-то на его непониную, да ещё и крупную ступню было сложно, но в итоге он ушёл с парой высоких, грубых ботинок из толстой, но гибкой кожи. Он обулся. Ощущение было странным, отчуждающим землю, но в этом тоже был свой смысл — дистанция.

Вернувшись к каравану, он вызвал лишь несколько любопытных взглядов. Грош оценивающе кивнул: «Принарядился, я смотрю. К лицу. Теперь хоть на ярмарку в столицу веди».

Тантабас не ответил. Он стоял, ощущая непривычный вес ткани на плечах и непривычную жёсткость кожи на ступнях. Это были не доспехи. Это были не шкуры. Это была просто одежда. Вещь, которую носят не для выживания, а для… чего? Для презентации себя миру? Для собственного, смутного комфорта?

В этом простом акте покупки он с неожиданной остротой ощутил пропасть между тем, кем он был — одичалым, яростным существом, выживающим любой ценой — и тем, в кого он, возможно, начинал превращаться: существом, у которого есть дом, чтобы вернуться, средства, чтобы купить ненужную, но приятную вещь, и даже… пусть условные, но социальные связи.

Он посмотрел на дорогу, уходящую на восток, к следующим четырём деревням, а потом — к Серым Холмам. Он шёл не просто к месту. Он шёл к версии себя, которую оставил там, и теперь вёз с собой нового, слегка отёсанного цивилизацией, одетого в чуждое, но уже своё кимоно. Путь домой становился всё короче, и с каждым шагом он понимал, что возвращается не тем же самым. И это его больше не пугало, а… интриговало.

Глава 53. Вопрос доспехов.

Дорога из пятой деревни, крупного поселения земнопони у подножия гор, была особенно тяжёлой. Повозки, доверху гружёные добытой в местных шахтах рудой и инструментами, скрипели и медленно ползли в гору. Настроение у каравана было уставшим, но хорошим — торговля прошла удачно, а присутствие Тантабаса гарантировало, что даже с таким ценным грузом на них вряд ли позарятся.

Именно в такой атмосфере усталого расслабления к Тантабасу, шагавшему, как обычно, в голове колонны, подтянулся молодой единорог-погонщик по имени Искринка. Он давно поглядывал на нового, необычного охранника со смесью страха и любопытства, а сегодня его взгляд задержался на сером кимоно и новых, грубых ботинках.

«Эй, Тантабас?» — начал он, немного нервно переступая копытами.

Тантабас повернул к нему два своих основных глаза, дав понять, что слушает.

«Я тут подумал… раз ты одежду купил, такую… стильную, — Искринка кивнул на накидку, — то почему бы не взять что-то… ну, более серьёзное? Настоящие доспехи? Или оружие? Вон у капитана Гроша в обозе есть пара старых, но добротных клинков. На твоём месте я бы…»

Тантабас не дал ему договорить. На его лице, обычно бесстрастном, появилась лёгкая, кривая усмешка, в которой читалось не высокомерие, а чистая, почти лабораторная констатация факта.

«Оружие? — переспросил он, и его голос прозвучал с оттенком вежливого недоумения. — От оружия в моих руках для меня больше вреда, чем пользы. Я слишком хорошо умею работать со своим телом. Каждый мускул, каждый сустав, каждый удар когтя или кулака — это точный инструмент, которому я учился с пелёнок. А вот с тем же мечом… — Он сделал легкий, почти невесомый взмах рукой, имитируя удар клинком. — Нет. Это чужая логика. Чужая длина, чуждое равновесие. Чтобы овладеть им так же, как я владею собой, потребуются годы. Глупо менять отточенную часть себя на неудобный кусок железа.»

Его слова услышали не только Искринка, но и несколько других пони, шагавших рядом. Они переглянулись. Идея, что собственное тело может быть совершеннее закалённой стали, была для них диковинной.

«Ну, ладно, оружие… — не сдавался Искринка. — Но броня? Хоть какой-то нагрудник, поножи? Выглядит же полезно!»

Усмешка Тантабаса стала чуть шире.

«Броня выглядит полезной. На деле же против противников моего уровня она слабо поможет. Любой, кто сможет пробить мою кожу и мышцы, усиленные энергией, скорее всего, пробьёт и лист железа. А вот веса на плечи добавит — это точно. Скорость, манёвренность, выносливость — всё это упадёт. Мне важнее не выдержать удар, а уклониться от него. Или сделать так, чтобы удар был бессмысленным иным способом.»

В разговор встрял пожилой земнопони-извозчик, Камнелоб. Он фыркнул, поправляя упряжь:

«Броню-то можно зачаровать, парень. Усилить. Сделать лёгкой, как пёрышко, и прочной, как скала. Пускай не сразу и дорого, но можно.»

Тантабас на этот раз кивнул, признавая справедливость замечания.

«Можно, — согласился он. — Вот только любое зачарование на мне долго не живёт. Моя… внутренняя энергия. Она имеет свойство разъедать, портить чужую магию на контакте. Слабое зачарование сгорит за день-два. Сильное — потускнеет за неделю. А сам я зачаровывать не умею. Обучиться? Долго. Сложно. И не в приоритете. Так что в моей ситуации доспехи — это лишь красивые, тяжёлые железки. Не более.»

Он закончил фразу и снова уставился вперед на дорогу, как будто тема была исчерпана. Для него это и было так — простой расчёт эффективности.

Но для каравана его слова стали поводом для долгого, жужжащего обсуждения на привале.

«Слышали? Его собственная сила «портит» магию! — шептались маги-единороги из охраны. — Это же… это кошмар для любого заклинателя! Как с ним вообще воевать?»

«Он считает своё тело совершеннее меча, — размышлял вслух Искринка, глядя на свои копыта. — Представляете? Не нужен тебе ни клинок, ни доспехи, если ты и так идеальное оружие.»

«Да он как те легендарные берсерки-пегасы из старых сказок! — восторгался молодой пегас-разведчик. — Только те от ярости силу черпали, а этот… он холодный, как лёд. Он не безумец, он… инженер. Инженер собственного тела.»

Смелый Грош, подливая себе травяного чаю, хмыкнул:

«Мудро рассуждает. Зачем таскать лишний вес, если он не работает? Зачем учиться чужому, если своё уже доведено до предела? Деловой подход. Прямо как в торговле: не тащи на себе весь товар, вези только то, что точно продашь и по хорошей цене. Его товар — это он сам. И цена, я гляжу, только растёт.»

Для простых пони-погонщиков Тантабас после этого разговора окончательно перешёл из категории «страшный, но полезный монстр» в категорию «непостижимый, но уважаемый специалист». Его отказ от доспехов и оружия они восприняли не как браваду, а как высшую степень уверенности в своём мастерстве. И эта уверенность, подкреплённая тем, как он раз за разом расправлялся с угрозами голыми руками, вселяла в них чувство спокойной, почти абсолютной безопасности.

Тантабас же, слушая краем своего чуткого слуха эти разговоры, лишь мысленно отмечал: ещё один культурный барьер преодолён. Они приняли его странность не как недостаток, а как особенность. Как часть его силы. И это было… удобно. Путь к дому становился не только короче в географическом смысле, но и проще в социальном. Его принимали. На своих условиях. И это было, пожалуй, самой неожиданной победой за всё это путешествие.

Глава 54. Шутки у костра.

Ночь опустилась на лагерь каравана плотным, тёплым покрывалом. Над головой — уже привычное слегка искажённое, местами полосатое небо, где звёзды мигали с нерегулярными интервалами. У главного костра, отгоняющего не столько холод, сколько мрак и тишину, сидели несколько стражников-единорогов и земнопони, сменившихся с ночного дозора. К ним, соблюдая дистанцию, но всё же в пределах круга света, присоединился Тантабас. Его новая накидка отбрасывала причудливые тени от пламени, а четыре глаза отслеживали не только лесную чащу, но и игру огня.

Долгое время царило молчание, нарушаемое лишь треском поленьев. Потом самый молодой из стражников, единорог по имени Светляк, не выдержал.

«Тантабас? — начал он осторожно. — А… кто ты такой? То есть, твой вид. Мы никогда не видели таких. Ни в легендах, ни в… нигде.»

Тантабас медленно перевёл на него взгляд. Вопрос был ожидаем.

«Я — человек, — сказал он просто. — Просто с… особенностями. Наследственными.»

«Че-ло-век? — растянул слово другой стражник, земнопони. — Ничего не слышал. А все люди… такие? С четырьмя руками и…» Он сдержанно жестом показал на свои глаза.

«Нет, — ответил Тантабас, и в его голосе прозвучала абсолютная, безличная правда. — Я один такой. Один в своём роде.»

Эта фраза, произнесённая без тени жалости или гордости, нависла в воздухе, делая атмосферу ещё более тяжёлой. Осознание абсолютного, врождённого одиночества целого вида (или того, что от него осталось) было слишком громоздким для небольшого ночного костра.

Пытаясь разрядить обстановку, пожилой стражник-единорог по прозвищу Седина хмыкнул.

«Ну, раз уж мы тут собрались… Не знаешь каких-нибудь… ну, смешных историй? Бывало же что-то забавное? Хоть твои люди и… особенны, но наверняка умели шутить?»

Тантабас задумался. В его памяти всплыли обрывки другой жизни — не магические трактаты или техники боя, а глупые, бытовые анекдоты, услышанные когда-то мимоходом. Он решился. Попробовать вписать их в здешний контекст было новой, странной задачей.

«Хорошо. Сидят как-то два… грузчика. Один другому жалуется: «Представляешь, вчера моя женщина… э-э… кобылка, — поправился он, — говорит мне: «Сходи к кузнецу, помоги доброму пони». А он ей: «Дорогая, что такого у кузнеца случилось, что я ему помочь должен» А она: «Ну как, что?! Вон кузнец какие горячие подковы кует, что каждый день к нему сосед наш ходит и говорит: ну что, дунем?!»

Сначала — тишина. Потом один из земнопони фыркнул, потом ещё несколько, Тантабас видел как разгорается веселье в глазах работяг, уже через несколько минут над местом стоянки разнёсся настоящий ржач. Прошло примерно минут десять перед тем как последние смешки перестали тревожить округу.

«Ладно, ладно, — ухмыльнулся Седина. — А есть ещё?»

Тантабас, ободрённый, продолжил, всё больше теряясь в адаптации.

«Приходит… ну, скажем, торговец, к мудрецу и говорит: «Мудрец, а мудрец, скажи мне, сколь лет ты живёшь под этим небом?» Мудрец отвечает: «Я прекратил об этом беспокоиться примерно годам к статридцати» Торговец в удивлении: «Как так?! Земнопони столько не живут, скажи в чем твой секрет?!» Мудрец ему в ответ:«Я ни разу в своей жизни не вступал в споры.» «Невозможно!» Крикнул ему торговец. «Возможно.» Ответил ему мудрец... И умер.»

Только после того как Тантабас закончил, он осознал, что анекдот немного мрачноват и только он занервничал как рождался просто неистовый гогот, а он вспомнил, что рядом с ним не просто изнеженные пони которые и мухи не обидят, а настоящая охранники каравана, что не раз испачкали свои копыта в крови. Он мысленно облегчённо выдохнул, тем временем на его обычно хмуром лице заплясала лёгкая улыбка.

«Или вот историю вспомнил, — сказал он, увлекаясь. — Гонятся как-то три охотника-пегаса за… нет, не за облачками, а за… за дичью. Долго гонятся. Один и говорит: «Ребята, а зачем мы вообще за ней гонимся? Мясо мы не едим, чучело из неё мы не сделаем?» Второй отвечает: «Зато азарт! Чувствуешь, как кровь в жилах стынет, когда она от тебя удирает?» А третий молчал. Потом говорит: «А мне батя в детстве не позволял гоняться за живностью просто так. Говорил, нехорошо. Только если есть нечего.»

Смех у костра резко оборвался. Светляк смотрел на Тантабас с искренним недоумением.

«Погоди… твои… люди, они что, охотились не только чтобы есть? Ради… «азарта»? Как грифоны-сквалеры с гор? Но те хоть потом всё съедают… или делают трофеи. А просто так, для чувства? И при этом… осуждали это?»

Тантабас замер. Он совершил ошибку, привнеся слишком много человеческой, далеко не самой лучшей, специфики. Он быстро сориентировался:

«Это был… плохой пример. Из глупых историй о глупых людях. Не все такие. Многие осуждали.» — Он попытался смягчить, но было поздно.

«А что за «батя» говорил? — спросила одна из стражниц, пегаска. — Это как… старейшина табуна? Почему его слова для того охотника что-то значили, если он всё равно гнался? У вас вожаки не бьют за непослушание?»

«И что за «чучело»? — подхватил земнопони. — Это типа как из шкур делать украшения для пещеры?»

Вопросы посыпались, как из рога изобилия. Тантабас, желая просто развлечь компанию, случайно приоткрыл ящик Пандоры с обрывками человеческой культуры: моральными дилеммами, лицемерием, сложными семейными отношениями и странными ритуалами.

Он отвечал уклончиво, обобщённо, сводя всё к «обычаям далёких земель, которых уже нет». Он рассказывал о «старейшинах», которые воспитывают молодняк словами, а не копытами; о странной привычке делать из добычи не только пищу, но и неодушевлённые напоминания; о сложных, не всегда логичных правилах, которые одни люди устанавливали для других.

Пони слушали, заворожённые. Для них это было не смешно. Это было дико, непонятно, местами абсурдно и даже жутковато. Но в этом абсурде сквозила какая-то грандиозная, чужая сложность.

«Слушай, — наконец сказал Седина, когда Тантабас умолк, исчерпав запас безопасных объяснений. — Твои «люди»… они звучат как существа, которые сами себе всё усложнили. У нас всё проще: есть табун, есть вожак, есть закон «береги своих». А у вас… каша какая-то в головах была. И смешно, и грустно одновременно.»

Тантабас лишь кивнул, глядя на огонь. В его глазах отражались не только языки пламени, но и далёкие огни другого мира, другого времени. Он снова почувствовал эту пропасть. Но теперь, сидя у костра с теми, кто слушал его странные истории, он ощущал её не как ледяную пустоту одиночества, а как… как расстояние. Большое, но уже не бесконечное. Он перевёл взгляд на своих спутников, которые теперь спорили, можно ли вообще понять логику существ, которые гоняются за дичью без цели и слушают старших, но не подчиняются.

Он не стал вмешиваться. Он просто сидел, слушая их голоса, и впервые за долгое время мысль о том, что он «один такой», не вызывала в нём привычной горечи. Потому что, даже будучи единственным в своём роде, он сейчас не был одинок. И это, как ни странно, значило больше, чем любая общность в прошлом.

Глава 55. Возвращение домой.

Путь длиной в четыре с половиной месяца, сотни миль, семь деревень и бесчисленные стычки завершились для каравана Смелого Гроша на опушке знакомого леса. Воздух здесь пах иначе — хвоей, влажным мхом и дымом очагов, который Тантабас помнил в мельчайших оттенках. Перед ними, на склонах холмов, раскинулась деревня Серые Холмы. Частокол стал выше и крепче, появились новые постройки, но душа места осталась прежней.

Караван только начал выстраиваться на подъездной тропе, когда стражник-единорог на смотровой вышке замер, всмотрелся в высокую, странную фигуру, шедшую рядом с повозкой Гроша, и, бросив свой пост, стремглав помчался в деревню.

В доме старосты шёл неспешный разговор о распределении зимних припасов. Старый земнопони, чья грива окончательно поседела, терпеливо объяснял тонкости управления Овс — умной, повзрослевшей единорожке, в чьих глазах читалась не детская восторженность, а спокойная, уверенная ответственность. Она уже давно стала его правой копытой, а теперь и признанной всеми наследницей.

Внезапно дверь распахнулась. Запыхавшийся стражник выпалил:

«Староста! Овс! Он… он вернулся! Тот… четырёхрукий! Идёт с караваном Гроша!»

В комнате повисла тишина. Староста медленно поднялся, опираясь на посох. Овс же не сказала ни слова. Её лицо, обычно такое сосредоточенное, дрогнуло. Она резко встала и выбежала из дома, даже не попрощавшись. Она знала, что староста пойдёт неторопливо, по-хозяйски. А у неё не было ни минуты, чтобы ждать.

Тем временем Тантабас, договорившись с Грошем об окончательном расчёте (торговец, кряхтя, отсчитал ему щедрый бонус «за образцовую службу»), сделал первый шаг по родной земле. В этот момент из чащи, обгоняя даже ветер, вылетела тень цвета малахита и яшмы.

Изум не лаял, не рычал. Он мчал молча, как зелёная стрела. Его глаза, огромные и горящие, были прикованы к хозяину. Тантабас только успел развернуться, как двести фунтов мускулов, магии и безграничной радости обрушились на него с размаху.

Удар был таким, что Тантабас, никогда не терявший равновесия в бою, с громким «Уф!» рухнул на спину, подняв облако пыли. Изум немедленно обхватил его всеми лапами, тыкаясь мордой в шею, в подбородок, издавая звук, который был не рыком и не мурлыканьем, а чем-то средним — счастливым, переполненным ворчанием, граничащим с рыданием.

Стоявшие рядом пони из каравана и выбегавшие из деревни жители в ужасе замерли. Гигантский барс только что атаковал их благодетеля!

«Охрана! Луки!» — кто-то крикнул.

Но крик застрял в горле. Потому что они увидели, как Тантабас, лежа под огромным зверем, не пытался бороться или оттолкнуть его. Наоборот — все четыре его руки обняли барса, одна — сильно сжала у его холки, другая — грубо потрепала за ухом. И со второго рта Тантабаса, того самого, что обычно скрипел угрозами или холодными фразами, вырвался низкий, хриплый, но совершенно безошибочный… смех. Смех облегчения, радости и абсолютного признания.

«Изум. Дурак. Вырос же, — проговорил он, всё ещё смеясь и отдуваясь. — Совсем меня задавить собрался?»

Зверь только урчал ещё громче, облизывая его щёку шершавым языком.

И тут до всех дошло. Не нападение. Это — встреча.

«И… и это его питомец?!» — прошептал Смелый Грош, вытирая пот со лба. — «Да он же… он же размером с небольшую повозку!»

«Друг, — поправил кто-то из старейшин деревни, с улыбкой качая головой. — Он всегда говорил «друг».»

В этот момент к клубку из рук, ног, шерсти и смеха подбежала Овс. Она остановилась в паре шагов, запыхавшись. Её глаза блестели. Она смотрела на Тантабаса — повзрослевшего, одетого в странную, но красивую накидку, обросшего дорожной пылью, но живого, здесь.

Тантабас, наконец уговорив Изума слезть, поднялся, отряхиваясь. Он встретился с ней взглядом. Тысячи слов, отчётов, объяснений и вопросов витали в воздухе между ними. Но ничего из этого не понадобилось. Он увидел в её взгляде то же, что и у Изума — безоговорочную радость его возвращения. И что-то ещё: зрелость, уверенность, силу. Она не была той испуганной кобылкой, что когда-то заговорила с ним. Она стала лидером.

«Овс, — кивнул он, и в этом кивке было больше уважения, чем в любом поклоне.

«Добро пожаловать домой, Хранитель, — ответила она, и в её голосе дрожали не страх или восторг, а глубокая, выстраданная уверенность.

Тантабас шагнул к ней, отстранив на мгновение тычущегося в бок Изума. Одной из верхних рук он полез за пазуху своего кимоно.

«Привёз тебе кое-что. Из путешествия.»

Он вынул не оружие, не драгоценность, а аккуратно свёрнутый в трубку кусок плотной, вощёной ткани. Развернув, он показал ей. Это была карта. Не магическая и не идеально точная, но нарисованная умелой рукой торговца. На ней был проложен маршрут от Серых Холмов через все деревни, где побывал караван, до самых границ известных земель. По краям были заметки: «здесь водятся кристальные гиены», «перевал опасен весной», «в этой деревне лучшие кузнецы», «здесь видели странные искажения неба».

«Чтобы знала, что вокруг. И кто где, — сказал Тантабас просто. — Полезная вещь.»

Овс взяла карту дрожащими копытами. Это был не просто подарок. Это был символ доверия, признание её новой роли. Это был ключ к миру за холмами, который он для неё принёс. Она подняла на него сияющий взгляд, но ничего не сказала. Слова были не нужны.

А вокруг них уже собиралась вся деревня, и караван, и стражники. Они смотрели на гигантского барса, который, утолив первый порыв, теперь важно и преданно сидел у ног хозяина, и на их Хранителя, который, похоже, привёз с собой не только себя, но и частичку большого мира. Долгое путешествие закончилось. Начиналось что-то новое. Но сейчас, в этот момент, это было просто — возвращение. И это было достаточно.

Глава 56. Предупреждение.

Овс сделала широкий, приглашающий жест копытом в сторону ворот деревни. Тантабас на мгновение замер. Перед его внутренним взором всплыли последние воспоминания об этом месте: не радость, а тихий, леденящий ужас пони, наблюдавших, как его уводят в цепях. Он помнил, как они отводили взгляды, как матери прикрывали жеребят. В его расчётах было место для мести королю, для воссоединения с Изумом, даже для странной, осторожной дружбы с Овс. Но не для... приглашения домой.

«Они... будут бояться, — произнёс он глухо, больше для себя, глядя на частокол. — Вид мой не стал приятнее.»

Овс только покачала головой, и в её глазах светилась тихая, непоколебимая уверенность.

«Пройдём, Хранитель. Тебя ждут.»

Изум, уловив неуверенность хозяина, мягко толкнул его колено головой, подталкивая вперёд.

Тантабас переступил порог. И мир не рухнул. Не раздалось криков. Не полетели камни.

Первыми его увидели жеребята, игравшие у колодца. Они не разбежались. Один, самый маленький, даже указал на него копытцем и радостно пискнул: «Смотрите! Вернулся!» Жеребята обступили его и Изума на почтительной, но не пугливой дистанции, глаза их сияли любопытством, а не ужасом.

Потом вышли взрослые. Кузнец, чей дом он когда-то спас от падающего дерева, кивнул ему, уважительно приложив копыто к груди. Земнопони-знахарка, которую он когда-то вытащил из трясины, старчески улыбнулась беззубым ртом и махнула. Молодые стражники, которых тренировала Овс, вытянулись в почтительном, а не оборонительном строю. Не было бурного ликования — была тихая, тёплая, твердая радость. Признание. Не просьба о защите, а благодарность за неё.

Тантабас шёл по главной улице, и его аналитический ум, всегда ищущий подвох, угрозу, не находил ничего, кроме искренности. Он видел, как пони смотрят на Изума не со страхом, а с восхищением; как их взгляды скользят по его новому кимоно с одобрительным любопытством; как старики кивают, словно говорят: «Ну вот, и славно».

Овс шла рядом, и на её морде играла едва заметная улыбка гордости. Гордости не за него, а за них, за деревню. Она видела его недоумение и читала в нём как открытую книгу. Все эти месяцы, пока он скитался, она не просто поддерживала порядок. Она кропотливо, день за днём, переписывала легенду. Она рассказывала не о страшном демоне из леса, а о Хранителе. О том, кто защитил их, когда пришли солдаты короля. О том, кто оставил им своего могучего зверя для защиты. Она превратила его образ из источника страха в символ стойкости, в часть их собственной истории. И теперь, видя результат, Тантабас понимал. Он смотрел на неё, и в его четырёх глазах вспыхнуло редкое чувство — не ярость, не расчёт, а глубокая, безмолвная признательность. Она сделала то, чего он никогда не смог бы сделать сам: сделала ему дом.

---

Беседа за столом в доме старосты была неспешной. Старый земнопони, мудрый и наблюдательный, молча изучал гостя. Овс разливала травяной чай.

«Стал ты... солиднее, Хранитель, — наконец произнёс староста, его взгляд скользнул по могучим плечам Тантабаса, по рукам, каждая из которых была толщиной с его ногу. — В два с половиной раза выше любого из нас, да и шире... Мускулы, что скалы. Кажись, и барса твоего одним мизинцем поднять сможешь.»

Тантабас лишь кивнул, отхлёбывая чай. Потом он поставил чашку и посмотрел прямо на них.

«Я и Изум уйдём. Скоро. Через несколько дней.»

В комнате повисла тишина. Овс не выглядела удивлённой, лишь чуть опустила уши.

«Путь мой не закончен, — продолжил Тантабас. — Деревня ваша крепка. Овс — хороший лидер. Вы научились защищаться сами, а Изум... он больше не нужен вам как страж. Его место со мной. Ваша же защита — в ваших копытах и головах. Я своё сделал. Вернулся. Теперь — другие цели.»

Староста медленно кивал, принимая эту логику. Его взгляд, однако, снова вернулся к исполинской фигуре гостя.

«Сила твоя... она пугающая. Но я стар, я видывал разное. И мне видится... это ещё не предел. Ты говоришь, как существо, которое ещё не достигло вершины. В тебе нет самодовольства матёрого воина. Есть... нетерпение пути.»

Тантабас снова кивнул, на этот раз с лёгким удивлением. Старик был проницателен.

«Верно. Это не предел.»

Староста перевёл взгляд на Овс, как бы спрашивая. Овс тихо сказала, глядя на свои копыта:

«Ему девятнадцать лет, староста. По нашим меркам... это почти жеребец-первогодок. Только вступивший в силу.»

В воздухе повисло тяжёлое, осознанное молчание. Староста откинулся на спинку стула, и в его глазах мелькнуло что-то между благоговейным ужасом и смиренным принятием.

«Девятнадцать... — прошептал он. — Боги лесные... Такой мощи в таком возрасте... Что же будет, когда ты достигнешь настоящего расцвета? Тридцать, сорок лет?»

Тантабас не ответил. Он лишь смотрел в окно, где Изум, свернувшись кольцом, дремал на солнышке, охраняя порог. Вопрос старосты висел в воздухе, но ответа на него не было. И это, пожалуй, было самым пугающим и самым обнадёживающим одновременно. Он вернулся не просто сильным. Он вернулся растущей силой. И его путь, только начавшись по-настоящему, уже уводил его за горизонт, оставляя эту тихую, крепкую деревню и гордую, умную кобылку, которая сделала для него больше, чем любая армия. Она дала ему то, чего у него не было никогда — место, которое он, пусть и ненадолго, мог назвать домом. И теперь, имея этот тыл, он мог идти дальше. Твёрже. Увереннее.

Глава 57. Прощание.

На следующий день, едва первый луч солнца коснулся входа в пещеру, Тантабас уже был на ногах. В его движениях не было спешки — лишь холодная, отточенная эффективность. Он собирал немногие пожитки: прочное кимоно, запасённую еду в плотных мешках, инструменты из обсидиана, подаренные когда-то пони, и главное — карту, купленную у Гроша, на которой он уже наметил примерный маршрут на запад, туда, где по слухам, должны были вот-вот явиться миру новые силы.

В его голове прокручивались расчёты. Просто путешествовать — бессмысленно. Нужна цель, нужна репутация. Но как её обрести, если в каждой новой деревне повторяется одно и то же? Он вспомнил лица пони из тех пяти поселений, что посетил с караваном. Страх. Оцепенение. Быстрые, украдкой взгляды и поспешное отворачивание. Даже одежду — это кимоно — ему продали лишь после долгих уговоров, и то не лучшего качества, словно стараясь поскорее отделаться. Он был для них не потенциальным союзником, а стихийным бедствием, которое временно приручил Смелый Грош. Так не построить ничего прочного. Нужен другой подход. Нужны… легенды иного рода. Или явная, неоспоримая сила, с которой вынуждены будут считаться.

В разгар этих мыслей на входе появилась тень. Овс. Она стояла, переминаясь с копыта на копыто, её обычно уверенный взгляд был растерянным. Она пришла прощаться, но слова застревали в горле.

Тантабас прекратил упаковывать вещи, дав ей понять, что слушает. Молчание затянулось. Тогда Овс начала говорить. Не о будущем, не о делах деревни — о прошлом.

«Знаешь, когда я впервые увидела тебя, я думала, что умру от страха, — её голос был тихим, но чётким в утренней тишине пещеры. — Четыре глаза. Четыре руки. Существо из кошмаров. Но ты… не напал. Ты просто смотрел. А потом начал помогать. Незаметно. И страх сменился… любопытством. Потом уважением.»

Она шагнула ближе, её глаза блестели в полумраке.

«Когда ты заговорил со мной… это был самый смелый и самый глупый поступок в моей жизни. Но ты оказался не монстром. Ты был… одиноким. Таким же, как я после того, как мою первую деревню разрушили. Только твоё одиночество было… больше. Глубже. И я подумала — может, мы сможем его скрасить друг для друга? Хотя бы чуть-чуть.»

Она рассказала, как наблюдала за ним из укрытия, как пыталась понять его логику, как создавала легенду о Хранителе не только для других, но и для себя самой — чтобы было проще принять его странность. Как её уважение переросло в дружбу — ту, что она осмелилась признать только теперь, когда он снова уходил.

Изм лежал рядом, положив массивную голову на лапы, и его золотистые глаза переводились с хозяина на кобылку. Он молчал, но его присутствие было частью этого разговора.

Когда она закончила, в пещере воцарилась тишина, нарушаемая лишь её немного учащённым дыханием. Затем она, будто преодолевая последний барьер, резко закрыла расстояние и обняла его. Не как вожак, не как союзник — как друг. Её грива пахла дымом и травами, а её объятия были тёплыми и хрупкими на фоне его каменной мускулатуры.

Тантабас замер. Все его четыре руки оставались по швам. Он не отвечал на объятие, но и не отстранился. Это был непривычный, сбивающий с толку контакт.

«Тантабас, — прошептала она прямо ему в грудь. — Ответь мне честно. Ты… ты будешь жить вечно? Не стареешь?»

Он закрыл глаза. Правда, которую он нёс в себе как тяжкий груз, требовала выхода.

«Да, — прозвучало тихо и безрадостно. — Или, по крайне мере, очень-очень долго. Старение… я его почти остановил.»

Она глубже вжалась в него, и её голос дрогнул.

«Тогда… обещай мне. Не закрывайся. Не отгораживайся от других, как каменная гора. Терять тех, кого любишь… это больно. Невыносимо больно. Я знаю. Но если ты перестанешь пускать кого-либо в своё сердце из-за страха этой боли… тогда ты и правда станешь монстром. Одиноким и вечно холодным. Держи его открытым. Хоть немного. Ради… ради памяти о тех, кто был рядом. Ради нас.»

Просьба была абсурдной с точки зрения его выживания. И бесконечно мудрой с точки зрения того, что он мог потерять, если её не послушает. Он стоял, ощущая тепло её тела и ледяную тяжесть вечности на своих плечах. Наконец, он медленно, будто скрипя всеми суставами, кивнул.

«Хорошо. Обещаю. Попробую.»

Она отстранилась, смахнула с глаз влагу и попыталась улыбнуться.

«Это всё, что я хотела сказать. Возвращайся иногда. Хоть на день. Чтобы мы знали — ты жив. И чтобы ты знал — у тебя есть место, куда можно вернуться.»

Он смотрел на неё, на её взрослое, умное, слишком серьёзное для её возраста лицо. И в этот момент в нём что-то надломилось — последняя внутренняя преграда, которую он возвёл между собой и этим миром.

«Овс, — сказал он, и его голос прозвучал непривычно мягко. — Ты… ты стала мне другом. Хоть я и старался держаться подальше. Чтобы… не было так больно, когда придётся уходить.»

Признание, вырвавшееся наружу, было горьким и очищающим одновременно. Он сказал это не только ей, но и самому себе, окончательно смирившись с этой уязвимостью.

Она улыбнулась уже по-настоящему, сквозь слёзы.

«Это я и так знала. Иди. Удачи.»

Тантабас кивнул, взвалил на плечи собранный мешок. Изум тут же встал, потянулся, готовый к дороге. Они вышли из пещеры вместе. На прощание Тантабас лишь обернулся, ещё раз встретился с ней взглядом, а затем развернулся и зашагал прочь, его исполинская фигура и малахитовый барс быстро растворялись в утренних туманах леса. Овс смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду, держа в копытах тёплую уверенность: что бы ни ждало его впереди, он не забудет. И его сердце, пусть и защищённое броней из силы и расчёта, теперь навсегда будет хранить в себе частичку тепла этого места и этой дружбы.

Глава 58. Планировка.

Дорога, ведущая от Серых Холмов на запад, была нехоженой и тихой. Тантабас шёл мерным, не устающим шагом, его мысли работали быстрее, чем двигались ноги. Изум бесшумно скользил где-то среди деревьев справа, являясь живым периметром безопасности.

«Репутация,» — это слово отдавалось в нём металлическим звонком. Раньше она была ему не нужна — достаточно было страха. Но страх порождает изоляцию, а изоляция в мире, где ему предстоит искать контакт с будущими вечными правительницами, была тупиком. Вспомнились лица испуганных пони в чужих деревнях, их спешное отворачивание. Даже при деньгах и мирных намерениях он оставался изгоем. Стратегия «Хранителя» или «Призрака» работала локально, для одной деревни, где была Овс, чтобы смягчить его образ. В масштабах всего мира он был никем. Вернее, кем-то вроде стихийного бедствия, о котором ходят слухи.

«Изменить это,» — холодно констатировал он. Нужно было стать не легендой страха, а фактором. Силой, с которой не просто боятся иметь дело, но вынуждены считаться. Как? Через демонстрацию силы, конечно. Но не слепой жестокости, как на арене. Через силу, применённую целенаправленно и, что важнее, публично. Нужен был случай. Конфликт, где он мог бы выступить на чьей-то стороне не как наёмник, а как... гарант. Стратегический союзник. Идеальным кандидатом был, конечно, король Аргирос. Но прямой поход на Белый Шпиль сейчас был самоубийством. Нужно было расти, искать союзников, копить влияние.

Он мысленно прикинул сроки. До его двадцатилетия в этом теле оставалось четыре с половиной месяца. Не так много. Но достаточно для разведки, для первых шагов. План начал обретать контуры:

1. Картография и разведка. Уточнить маршрут к предполагаемому месту будущего появления аликорнов (он помнил общие черты географии из прошлых знаний, но нужны были точные ориентиры).

2. Набор «капитала». Не только денег (дары и оплата Гроша ещё были), но и магических артефактов, знаний, полезных контактов. Возможно, стоит посетить какие-нибудь уединённые общины мудрецов вроде Старсвирла, если удастся найти.

3. Политика. Узнать больше о текущем раскладе сил между тремя племенами, об их конфликтах. Где слабые места? Где тлеют войны, в которые можно было бы осторожно вмешаться?

4. Собственная мощь. Её нужно не просто поддерживать, а приумножать. Он достиг плато, но плато — не предел. Нужны новые техники, лучший контроль, может быть, даже... попытка понять магию пони, чтобы эффективнее ей противостоять или имитировать.

Мысли привели его к глубокому, скалистому ущелью в стороне от тропы. Место было безлюдным, идеальным для испытаний. Он остановился, дав знак Изуму остаться на входе.

Здесь, в каменном амфитеатре, Тантабас провёл несколько часов, превратив ущелье в полигон. Он не просто повторял старые приёмы — он тестировал их на прочных скалах.

· «Хор Рассекающих Мыслей»: От одной тонкой нити, режущей камень как масло, до сгустка из сотен нитей, который дробил многотонные валуны в мелкий щебень за секунды. Он экспериментировал с формами — создавал не режущие веера, а сжимающиеся сети, которые превращали камень в песок; ударные тараны, оставлявшие в стенах кратеры.

· «Порча/Давление»: Он сосредотачивался на глубине и скорости. Мог ли он не просто разъесть поверхность, а за несколько секунд «просверлить» ею скалу насквозь? Оказалось, мог. Мог ли растянуть поле «Порчи» на большую площадь, создавая зону разложения? Да, но это требовало чудовищных затрат энергии.

· Регенерация (РПЭ): Он наносил себе контролируемые порезы, наблюдая, как мгновенно срастается плоть. Попробовал ускорить процесс ещё больше — тело откликалось, но после появлялась лёгкая, едва заметная усталость. Предел есть. И он упирался в мозг и запас накопленной позитивной энергии.

· Наконец, звук: Собрав энергию в резонаторах обоих ртов, он издал направленный звуковой импульс. Воздух задрожал, и в дальнем конце ущелья с грохотом обрушилась часть скального выступа, не от удара, а от резонансной вибрации. Прогресс. Теперь это можно было использовать.

Он стоял в центре усыпанной щебнем площадки, его кимоно было в пыли, но тело дышало ровно и мощно. Он был силён. Очень силён. Но достаточно ли для будущих битв с теми, кто сможет двигать солнце и луну? Вопрос повис в воздухе.

И именно в этот момент, когда в ущелье стояла звонкая тишина после грохота, его чуткий, усиленный энергией слух уловил другой звук. Не эхо его тренировки. Он шёл издалека, с запада, сквозь лес и холмы. Крики. Не просто испуганные — отчаянные, полные ужаса и ярости. Звук боя. И запах дыма, едва уловимый.

Тантабас замер, все четыре глаза сузились. Изум у входа в ущелье поднял голову, насторожив уши, и издал низкое предупреждающее ворчание.

Земнопони. Крики несли акцент, знакомый по деревне Серые Холмы. И шли они, судя по всему, с той самой границы, что он мысленно только что отмечал на карте — границы с королевством единорогов.

Холодный, аналитический расчёт пронёсся в его голове. Конфликт. На границе. Земнопони против кого? Вероятно, против единорогов Аргироса. Публичное место. Возможность продемонстрировать силу не как агрессор, а как защитник. Шанс получить первую искру признания за пределами своей деревни. И… возможность нанести ущерб интересам короля, даже на его периферии.

Ни тени сомнения. Никаких лишних раздумий о рисках. Это был шанс.

«Изум,» — бросил он, и его голос прозвучал как скрежет стали. — «Идём. Есть работа.»

Он рванулся с места, не бегом, а длинными, мощными прыжками, которые мгновенно набирали скорость, оставляя за собой лишь клубы пыли. Малахитовый барс, будто и не отдыхал, бросился следом, его гибкое тело сливалось с зеленью, лишь золотистые глаза метались, выслеживая путь. Они мчались на звук битвы, как два орудия возмездия, выпущенных из пращи судьбы. Четыре с половиной месяца до двадцатилетия. И первый шаг к новой репутации начинался не с мирных переговоров, а с криков о помощи и запаха дыма. Идеально.

Глава 59. Маленькая месть.

С вершины холма, скрытый чащей, Тантабас одним взглядом окинул поле боя. Хаос. Дым от горящих домов окраины деревни земнопони. Сверкание десятков магических щитов, за которыми единороги методично, строем, выпускали залпы сокрушительной энергии. Земнопони, лишённые врождённой магии, отчаянно оборонялись: кто-то метал копья и камни из пращей, кто-то, используя знание местности, заманивал зазевавшихся магов в капканы или под внезапные оползни, которые сами же и провоцировали. Но перевес был на стороне дисциплинированной, вооружённой магией армии. Крики, звон, вонь гари и крови.

И на лице Тантабаса, в тени капюшона его кимоно, появилась улыбка. Не весёлая, не радостная — холодная, тонкая, как лезвие его «Хора». Шанс. Шанс укусить короля Аргироса за самое больное — за его военную мощь, за его престиж. И сделать это на публике. Идеальнее не придумать.

Он не стал кричать, предупреждать или объявлять себя. Он просто сошёл с холма в долину. Первыми его заметили, конечно, единороги с фланга. Один из офицеров, руководивший залпом, обернулся на странное, слишком большое и прямоходящее существо в серой накидке. Его мозг, заточенный под сражение с пони, на секунду завис, пытаясь классифицировать угрозу.

Тантабас не дал ему времени. Верхняя правая рука качнулась вперёд. Не в его сторону. В сторону группы из пяти магов, поддерживавших большой защитный купол над основной ударной группой.

«Хор. Веер.»

Невидимые для обычного глаза нити проклятой энергии рассекли воздух. Не по живой плоти — по магии. Они прошили магический щит, как раскалённая проволока — масло. Щит с треском развалился, а нити, не теряя силы, прошли дальше, отсекая рога у двоих магов и глубоко врезаясь в плечи ещё у троих. Крики боли и паника — лучший союзник в такой момент.

«В атаку! Давите, пока они в замешательстве!» — рёв какого-то старого земнопони-вожака прорвался сквозь гул. Ошеломлённые, но не глупые земнопони увидели брешь и ринулись в контратаку, пользуясь моментом паники в рядах магов.

Тантабас уже переместился. Он не бегал — он возникал там, где строй единорогов был крепче всего. Его метод был простым и ужасающе эффективным:

1. «Давление» на щит. Он подходил почти вплотять к мерцающему барьеру, упирал в него ладонь, и чёрно-розовая энергия начинала разъедать заклинание, как кислота — металл. Щит тускнел, трескался и рассыпался за 5-7 секунд.

2. Вход в строй. Как только защита падала, он входил внутрь. Четыре руки работали с ужасающей скоростью. Он не убивал каждого — это было неэффективно. Он ломал. Выбивал рог (источник магии) точным ударом когтя. Ломал ногу, чтобы жертва не могла бежать. Выбивал оружие из копыт и разрывал сбрую. Он превращал отряды элитных магов в кучку искалеченных, беспомощных существ, кричащих от боли и ужаса.

3. «Сеть» против залпов. Когда с другой стороны пытались ударить по нему сконцентрированным лучом магии, он разворачивал перед собой не щит, а плотную «Сеть» из «Хора». Магическая энергия, попадая в неё, не отражалась, а дробилась, рассеивалась и разъедалась, словно попадая в мясорубку из его собственной, враждебной всему чужому, энергии.

Изум действовал отдельно, но в унисон. Он выскакивал из дыма или из-за поворотов руин, его малахитовый щит принимал на себя случайные выстрелы, а сам он рвал горла или ломал ноги тем, кто пытался бежать или зайти с тыла к хозяину.

Это был не бой. Это была системная дезорганизация. Тантабас бил не по живой силе, а по системе управления, по дисциплине, по самой вере единорогов в непобедимость своей магической тактики. За считанные минуты его появления стройные ряды превратились в хаотичные группы, охваченные паникой. Офицеры кричали, пытаясь восстановить порядок, но их голоса тонули в рёве боли и всеобщего смятения.

Земнопони, сначала шокированные появлением монстра, быстро сообразили. Незнакомец бил их врагов. Этого было достаточно. Они с удвоенной яростью набросились на дезориентированного противника, довершая начатое. Битва превратилась в серию мелких, жестоких стычек.

Тантабас отслеживал потери. Его собственные — несколько глубоких порезов от случайных, но точных магических «кинжалов», пара ожогов. Регенерация уже работала, стягивая края ран. Он чувствовал расход энергии, но запас был глубок. Вражеские... Он видел, как тают ряды единорогов. 460... 400... 350... Каждый павший или искалеченный маг — удар по военной машине Аргироса.

Через несколько часов непрерывной, методичной бойни команда на отступление, наконец, была подана. Рог протрубил, полный животного ужаса. Оставшиеся единороги — их было меньше двухсот — бросились бежать, давя друг друга, бросая раненых и оружие. Дисциплина рассыпалась в прах.

Тантабас остановился. Дымчатый воздух резал легкие. Вокруг лежали тела, стонали раненые. Земнопони, окровавленные, измождённые, но победившие, медленно собирались в группы, с недоверием и диким ужасом глядя на него.

Он встретился взглядом с тем самым старым вожаком. В глазах земнопони был не благодарность, а ошеломление, страх и вопрос: «Кто ты и зачем?»

Тантабас не стал ждать ответа. Он не стал ждать, пока страх перерастёт в агрессию или попытки «задобрить» нового монстра. Он уже сделал что хотел.

Он повернулся и пошёл прочь с поля боя, шагая среди дымящихся руин и тел. Медленно, не скрываясь. Пусть запомнят. Пусть видят его спину, уходящую в сумерки. Пусть гадают.

Изум, окровавленный, но сияющий хищным удовлетворением, последовал за ним, бросив последний предупреждающий взгляд на выживших пони.

Они ушли. Не сказав ни слова. Не взяв ничего. Просто оставив после себя спасённую, но глубоко потрясённую деревню и двести с лишним трупов солдат короля.

Идеально, — подумал Тантабас, скрываясь в лесу. — Страх передо мной у них уже есть. Теперь появится и слух. Слух о том, что там, где воюют с единорогами Аргироса, может появиться серый призрак на двух ногах. И тогда чаша весов склонится не в пользу короля. А мне лишь нужно будет решить, на чью сторону её склонить в следующий раз.

Он шёл, а в его голове уже строились планы. Слух разойдётся. Его следующая цель — найти тех, кто сможет не просто испугаться, а воспользоваться этим слухом с умом. Возможно, те самые будущие принцессы или их ранние последователи. Но это позже. Сейчас же главное было сделано. Первый камень в фундамент новой, грозной репутации был заложен. И полит кровью солдат ненавистного короля. День прошёл не зря.

Глава 60. Часть замысла.

Путешествие Тантабаса приобрело чёткий, мрачный ритм. Он двигался на запад, но не по прямой, а петляя вдоль невидимой, кровавой границы, где амбиции короля Аргироса сталкивались с упрямой волей племён земнопони. Его план кристаллизовался: использовать оставшиеся до появления аликорнов месяцы, чтобы методично подрывать военную машину ненавистного короля, помогая его жертвам. Каждая отбитая атака, каждый уничтоженный отряд магов делал сразу три дела: спасал жизни, портил репутацию Аргироса и сеял в мире слухи о «сером демоне», берущем сторону угнетённых. Это была стратегия партизанской войны, идеально подходящая для одного сверхмощного бойца.

Однажды его путь привёл его в слишком знакомые места. Воздух стал другим – влажным, густым, пахнущим гниющими листьями и старой тиной. Чаща сомкнулась, пропуская лишь лучики света, падающие в золотистую водную гладь. «Лягушатник». Именно так он мысленно называл это место – безопасное, скрытое от глаз болотце в глубине Вечнозелёного леса, где почти двадцать лет назад он очнулся в теле младенца Сукуны.

Он остановился на краю, глядя на неподвижную воду, в которой отражались его четыре глаза. Изум, почуяв внезапную задумчивость хозяина, лёг рядом, положив голову на лапы.

Мысли Тантабаса, обычно сфокусированные на тактике и силе, устремились в метафизические дебри. Он вспомнил ту встречу – скучающего бога в пустоте, его ленивое предложение «новой жизни в более интересном мире».

«Зачем?» – вопрос, который он давно отодвигал как бесполезный, теперь встал во всей своей неудобной грандиозности.

Этот бог, эта сущность, способная творить миры и перекраивать судьбы, выбрала его. Конкретного молодого человека из России, ничем особо не примечательного. И не просто выбрала, а подобрала ему тело – не абы какое, а тело Рёмена Сукуны, обладателя чудовищного потенциала проклятой энергии. И отправила не куда попало, а в мир My Little Pony, но в эпоху его дикого, жестокого детства, за двадцать лет до ключевых событий.

«Случайность?» – внутренний голос прозвучал с ледяным сарказмом. Нет. Такие сущности не действуют по воле слепого случая. Каждая деталь – его прошлые знания о вселенной, его новый, идеально подходящий для выживания и роста облик, само время и место – всё это было подобрано. Смастерено, как сложная головоломка, чтобы наблюдать, как он будет её решать.

Бог сделал вид, что всё это – просто удачная находка для развлечения от скуки. Но Тантабас не верил. Зачем такой могущественной сущности притворяться? Было ли это частью правил некой игры? Или он, Тантабас, был не просто зрителем в божественном театре, а… испытательным образцом? Сущностью, помещённой в контролируемые, но экстремальные условия, чтобы посмотреть, как она изменится, к чему придёт, какие новые, невиданные формы силы породит отчаяние, одиночество и ярость в таком странном сосуде?

Он смотрел на своё отражение – на бледно-розовую кожу с чёрными отметинами, на четыре руки, на второй рот. Это тело было не случайным подарком. Это был инструмент. И мир, в который его бросили, — испытательный полигон. Вся его жизнь здесь, со всеми её битвами, страданиями, крошечными победами и редкими моментами тепла, возможно, была всего лишь занимательным экспериментом для высшего существа.

Горечь, холодная и бездонная, подступила к горлу. Он был пешкой. Игрушкой. Даже его мечта о бессмертии и силе, его желание стать неоспоримой частью миропорядка – разве это не было предсказуемой реакцией существа, брошенного в такой мир?

В этот момент Изум, почувствовав мрачное напряжение хозяина, потерялся о его ладонь своей мордой. Тёплый, шершавый язык лизнул кожу. Простой, животный жест привязанности и беспокойства.

Это прикосновение вырвало Тантабаса из пучины циничных размышлений. Он опустил руку, грубо потрепав барса за ухом. Изум заурчал.

Тантабас вздохнул, и с этим вздохом будто выпустил часть накопившейся ядовитой горечи. Его взгляд на отражение стал твёрже.

«Впрочем, — проговорил он вслух, и голос его звучал устало, но без прежней горечи, — а какая разница, был ли этот выбор случайным или нет?»

Он встал, отряхивая накидку от лесного сора.

«Если уж я тут, то буду жить для себя. Мои цели — мои. Моя ярость — моя. Моя… дружба — моя. И плевать, что за мной кто-то всемогущий следит. В прошлом ведь были люди, что верили в бога и в то, что тот за ними следит. И жили же как-то. А то, что сам я знаю, а не верю в это… дело мало меняет.»

Он повернулся спиной к «лягушатнику», этому месту начала своей второй, странной жизни. Теперь оно было просто точкой на карте. Не колыбелью судьбы, а географическим фактом.

«Неважно, зритель он, режиссёр или учёный. Я — субъект в этой реальности. И у меня есть дела. Аргиров ещё не низвергнут, а принцессы… их ещё нужно найти.»

Он бросил последний взгляд на тихую воду. Эксперимент или нет, но он уже внёс в этот мир слишком много перемен, чтобы его можно было просто стереть или переиграть. Он стал частью уравнения. И если за ним наблюдают, то пусть наблюдают за тем, как переменная «Тантабас» ломает все прогнозы и стремится к бесконечности.

«Пошли, Изум. Пора наносить королю очередной визит. На сей раз… поближе к его дому.»

Он зашагал прочь, его фигура растворялась в зелёном полумраке леса. Сомнения остались где-то позади, у болотца. Впереди была война, цель и медленное, неотвратимое движение к тому, чтобы стать силой, с которой будет вынужден считаться не только король, но, возможно, и сам незримый наблюдатель. Ибо даже в самом строгом эксперименте образец иногда выходит из-под контроля. И Тантабас намерен был выйти. Полностью.

Глава 61. Интерлюдия: безмолвный гнев в Белом Шпиле.

Место: Тронный зал Белого Шпиля. Золото и мрамор больше не сверкали — они казались тусклыми, будто впитали в себя тяжёлую, гнилостную атмосферу страха и ярости, что висела в воздухе.

Время: Спустя несколько месяцев после начала «рейдов» Тантабаса на границах.

---

Свитки. Их было десятки. Они лежали вокруг трона, на столах, валялись на полу, как опавшие листья, но вместо осенней грусти они несли запах поражения, паники и крови. Король Аргирос сидел, вцепившись копытами в подлокотники так, что мрамор трещал. Его белоснежная шерсть казалась жёлтой при тусклом свете магических кристаллов, которые он приказал приглушить — яркий свет резал глаза, истерзанные бессонницей.

Он не читал. Он впитывал яд, строчку за строчкой.

«…нападение на караван с рудой у Перекрёстка Трёх Скал. Отряд сопровождения (50 опытных боевых магов) уничтожен. Выжившие сообщают о существе на двух ногах, с четырьмя руками…»

«…разгром гарнизона в деревне Каменное Копыто. Защитные барьеры прорваны неизвестным способом, магическая инфраструктура выведена из строя. Потери: 87 убитых, 120 раненых, 35 пропали без вести. На стене остался… вырезанный след, напоминающий четыре расходящихся когтя…»

«…земнопони из клана Твёрдой Глины, ранее находившиеся на грани капитуляции, получили неожиданную поддержку во время ночной атаки. Наши маги-заклинатели подверглись точечному уничтожению. Атака сорвана. Моральный дух легиона «Багряный Щит» упал ниже критического…»

Слово «серый демон» не фигурировало ни в одном официальном донесении. Его запретили упоминать под страхом смерти. Но между строк, в дрожащих почерках полевых командиров, в осторожных формулировках канцлеров, оно читалось в каждой букве. Он. Чудовище с арены. Подросток, за которого заплатили сотнями жизней. Теперь он был не пленником, не диковинкой. Он был бичом.

Гнев Аргироса был уже не пламенным, яростным взрывом, каким был в первые недели после побега. Он сконденсировался, превратился в нечто твёрдое, тяжёлое и чёрное, как обсидиан. Он точил его изнутри. Каждый новый свиток был ещё одним ударом резца по этой глыбе ненависти.

Он всё представлял. Видел, как это существо, это нечто, с холодной, методичной жестокостью разбирает на части его прекрасную, отлаженную военную машину. Не честным сражением армий, а подлыми, точечными ударами. Как ядовитый паук, кусающий в самые уязвимые места.

«Все планы…» — мысль шипела в его голове. План по подчинению земнопони и контролю над их рудниками — в руинах. План по демонстрации силы пегасам, погрязшим в своём хаосе, — провален, ибо теперь его собственное королевство выглядело уязвимым. План по укреплению абсолютной власти, по сплочению единорогов под знаменем непобедимости — насмешка. Его авторитет трещал по швам. Шёпоты в коридорах, украдкой брошенные взгляды придворных, полные не страха перед ним, а страха за него и за самих себя.

Он поднял голову. Его глаза, запавшие и обведённые тёмными кругами, уставились в пустоту тронного зала, уставленного бессмысленной теперь охраной. Он не видел их. Он видел его. Четыре насмешливых глаза, смотрящие на него с тем же скучающим презрением, что и на арене.

«Избавиться. Навсегда.»

Это было не желание. Это была навязчивая идея. Единственная мысль, дававшая смысл его бодрствованию. Но как? Послать ещё один легион? Тот станет просто ещё одним списком потерь в новом свитке. Нанять убийц? Какие убийцы справятся с тем, кто в одиночку вырезал полторы сотни магов, будучи в цепях?

Его рог, некогда сиявший чистейшей магией, теперь иногда выдавал нервные, неконтролируемые разряды, опалявшие гобелен на стене. Магия… его магия, магия его предков, оказывалась слабой против этой… этой чуждой энергии, что разъедала заклинания как ржавчина!

Внезапно его взгляд упал на один из старейших, пыльных свитков, лежавших в стороне. Доклад не о потерях, а об… археологической экспедиции годичной давности. Раскопки на севере, у Ледяных Пиков. Там нашли не город, а обломки чего-то более древнего. Упоминался артефакт. Не созданный единорогами. Даже не созданный, судя по всему, пони. Нечто древнее. Первобытное. Подавляющее магию. Экспедиция сочла его слишком опасным и неустойчивым, запечатала обратно.

Аргирос медленно, будто против собственной воли, потянулся к тому свитку копытом. Мысли зашевелились, лихорадочные, отчаянные.

Если магия единорогов бессильна… может, сила, столь же древняя и чуждая, как само это чудовище, сможет его уничтожить? Риск? Колоссальный. Артефакт мог стереть с лица земли не только цель, но и половину королевства. Но что оставалось? Медленная смерть от тысячи порезов, наносимых этим серым призраком?

Он сжал свиток в копытах. На его измождённом лице застыла не улыбка, а оскал — животный, лишённый всякого величия.

«Хорошо, — прошептал он хрипло, и шёпот этот был страшнее любого крика. — Не можешь победить врага своим оружием… найди оружие, которое ненавидит всё живое, включая тебя самого, и наведи его на врага.»

Он поднялся с трона. Охранники вздрогнули.

«Приготовить мой личный дилижанс, — голос прозвучал ледяной глыбой. — И вызвать ко мне начальника той самой экспедиции на Ледяные Пики. Немедленно. Мы едем на север.»

Это был акт отчаяния. Признание своего бессилия. Но для Аргироса это было единственным оставшимся ходом в игре, где противник нарушал все правила и методично стирал с доски его фигуры. Он готов был высвободить древний ужас, лишь бы тот сжёг на своём пути серого демона. Даже если пламя опалит и его самого. Лучше смерть в огне, чем медленное низвержение под презрительным взглядом четырёх глаз.

Глава 62. Интерлюдия: первый вздох среди стужи.

Место: Небольшая деревня единорогов «Серебристый Ручей», затерянная в предгорьях, далеко от великих королевств.

Время: Глубокая зима. На несколько месяцев позже событий с Тантабасом и за несколько недель до его двадцатилетия.

---

Воздух в доме плотный, тёплый, наполненный запахом сушёных трав, горящего воска и молока. Снаружи же мир сковал беспощадный, неестественный для этих мест холод. Иней узорами, похожими на когтистые ветви, полз по стёклам окон, а дыхание замерзало в воздухе мгновенной дымкой.

Но внутри, в этот миг, царила только радость.

«Две! Две доченьки!» — голос отца, крепкого единорога-ремесленника по имени Ясный Свет, дрожал от счастья и изнеможения. Он прижимался мордой к шее своей жены, Сияющей Гривы, которая, уставшая, но радостная, лежала на мягкой подстилке, обнимая двух крошечных, только что обтёртых жеребят.

Первая, та, что появилась чуть раньше и чуть крупнее, уже тихо попискивая, уткнувшись в бок матери. Её шёрстка была белоснежной, как первый снег, а пушистая, ещё влажная грива отливала нежным розовым цветом, словно заря над заснеженным полем.

Вторая, поменьше и потише, лежала, прикрыв глазёнки, её тёмно-синяя, почти лазурная шёрстка контрастировала с гривой цвета глубокой ночной синевы, с едва уловимыми серебристыми искорками.

«Селестия… и Луна, — прошептала мать, касаясь губами макушек дочерей. — Добро пожаловать в мир, мои звёздочки.»

Соседи и родственники, толпившиеся в главной комнате, ахали и улыбались. «Двойное благословение!» — «Какие красавицы!» — «Смотрите, у старшенькой грива как рассвет!» — «А у младшенькой — как звёздное небо!»

Но даже в этой волне счастья, как острые льдинки, вплетались другие разговоры, перешёптывания у порога, куда выходили покурить трубку или принести ещё дров.

«…не слыхал, чтобы так холодно было в Заречье даже в самую лютую стужу, — ворчал старый дед, поправляя шаль на плечах. — Земля как камень, корни мёрзнут. И это при том, что пегасы из Облачного Карнавала клялись, что зиму отведут подальше. Совсем работать разучились, только своим хаосом и заняты.»

«Пегасы-пегасами, а у нас-то в закромах что? — откликнулась тётка, закутанная в платки. — Урожай прошлой осенью так себе был. Земля будто силы потеряла. Говорят, земнопони в своих норах всю силу земли на себя перетягивают, эгоисты. Вот и мёрзнем, и голодаем понемногу.»

Слухи ползли, как мороз по стёклам. В соседних деревнях единорогов уже шептались о том, что магия земли ослабевает. В ещё уцелевших пегасьих общинах, не захваченных хаосом Дискорда, роптали на земнопони, что те не могут «уговорить» землю родить больше. А земнопони в своих укреплённых посёлках злобно бурчали про «верхних зазнаек», которые губят погоду, и «рогатых эгоистов», которые высасывают из мира всю магию для своих войн. Недовольство, голод и холод создавали горючую, ядовитую смесь. И где-то в глубоких ледяных пустошах, на самых окраинах мира, древние, почти забытые сущности — Вендиго — начинали шевелиться в своём сне, подпитываясь этой всеобщей злобой и страхом, делая зиму ещё лютее, а сердца — холоднее.

Но здесь, в этой комнате, перед крошечными, беззащитными сестричками, всё это казалось далёким и неважным. Ясный Свет гордо показывал дочерей всем желающим, а Сияющая Грива смотрела на них с бесконечной нежностью.

«Вырастете большими, сильными и добрыми, — шептала она, не подозревая, насколько пророческими окажутся её слова. — И, может быть, принесёте в этот мир немного тепла.»

Селестия, старшая, во сне потянула крошечное копытце. Луна, младшая, чуть глубже зарылась в бок матери, слово ища защиты от холода, что пробирался даже сквозь стены дома.

Они были всего лишь двумя новорождёнными единорожками в маленькой деревне. Никто не видел над их колыбелькой сияющего ореола или знамения. Их гривы были просто красивыми. Их судьба — просто счастливой жизнью в любящей семье. Так думали все.

А за окном, в темноте кромешной, лютый ветер выл, складывая снег в сугробы странной, тоскливой формы, и мороз сжимал мир в ледяной хватке всё сильнее. Мир, в который они пришли, был болен раздором. И выздороветь ему могли помочь только чудо или катастрофа. Или две маленькие сестры, которым предстояло вырасти и стать этим чудом. Но до этого было ещё очень, очень далеко.

Пока же они просто спали. А взрослые, порадовавшись, снова погружались в заботы о дровах, скудной еде и тихой, нарастающей тревоге, списывая лютую стужу на ошибки соседей и капризы природы. Никто не связывал этот холод с рождением двух девочек. И уж точно никто не думал, что однажды им придётся спасать этот замерзающий, расколотый мир.

Глава 63. Начало истории.

Двадцать лет. Рубеж, отмеченный не праздником, а ледяным ветром, выворачивающим душу наизнанку.

Тантабас стоял на склоне одинокого холма, игнорирующий пронизывающий холод лучше любого камня. Его тело, достигшее к этому возрасту поистине исполинских размеров (почти втрое выше средней пони и вдвое шире в плечах), было покрыто сетью свежих и старых шрамов — отметин месяцев, проведённых в жестоких, партизанских стычках с патрулями Аргироса. Он стал призраком на границах, кошмаром для королевских легионов и смутной надеждой для земнопони. Но сейчас его мысли занимало не это.

Перед ним, в круге вытоптанного снега радиусом в пару метров, происходило невозможное. Снег под его ногами на мгновение становился сухой, тёплой каменной плитой. Воздух терял ледяную влагу и наполнялся запахом пыли и статики. Это длилось двадцать секунд. Потом реальность с хрустом возвращалась на место, и снег снова скрипел под босыми ступнями.

«Расширение Территории». Первый, робкий, неуклюжий проблеск высшей техники, которая когда-то была коронной у оригинала этого тела. Не атака. Не барьер. А подмена. На крошечном клочке пространства его воля, подкреплённая чудовищной концентрацией проклятой энергии, на мгновение диктовала свои законы. Пока что — только менять окружающую среду на инертную, нейтральную «территорию Сукуны». Без ловушек, без гарантированного попадания. Просто… контроль. Но и это было колоссальным прорывом, стоившим месяцев медитаций и чудовищных затрат силы. Второе использование сокращало длительность вдвое. Третье — до нескольких секунд. Потом требовался долгий отдых. Но это было начало.

Однако даже эта техника не могла заглушить другой, более тонкий и проникающий холод. Это была не просто стужа. Это был магический холод. Он пробивался сквозь усиленное тело не как удар, а как яд. Он просачивался в энергетические каналы, замедлял циркуляцию энергии, вызывал глухую, ноющую ломоту в костях. Он точил, как вода, текущая в щели скалы. Тантабас знал, что это значит. Он помнил. Вендиго. Духи вечной зимы, питающиеся раздором и ненавистью. Их время пришло раньше, чем в тех смутных «знаниях», что он принёс с собой. Его вмешательство, его война с Аргиросом, которую он вёл все эти месяцы, — она не остановила раздор, а, возможно, даже подлила масла в огонь страха и ненависти. Мир катился в пропасть ледяного хаоса быстрее, чем предполагалось.

«План меняется,» — холодно констатировал он сам себе. Поиски новорождённых Селестии и Луны, которым, по его расчётам, должно было быть уже несколько месяцев, пришлось отложить. Сейчас найти их — означало обречь на смерть в замерзающем мире. Сначала нужно остановить зиму. А для этого нужна она. Ученица Старсвирла. Та самая, что, согласно легендам (которые теперь могли и не сбыться), должна была объединить племена и изгнать Вендиго.

Слухи, добытые от спасённых караванов и допросов пленных единорогов, указывали на одно место: старая, полузаброшенная астрономическая башня на северо-западе, на самой границе владений единорогов, что расположилась довольно недалеко от Белого Шпиля. Туда, якобы, удалился старый мудрец со своей перспективной ученицей. Туда и лежал его путь.

Он сделал шаг, собираясь двинуться в путь, как вдруг в памяти всплыл другой, более свежий слух, услышанный пару недель назад от перепуганного торговца-пегаса. Дискорд. Дух хаоса не просто развлекался в своём «Парящем Карнавале». Он расширял зону влияния. И теперь его «весёленький беспорядок» царил на опушках Вечнозелёного леса, захватывая окрестные деревни. Пони там страдали не от холода, а от чего-то похуже — от абсолютного, сюрреалистичного безумия, где законы физики и логики были лишь дурной шуткой.

На лице Тантабаса, обветренном и суровом, появилось выражение глубокого, почти физиологического отвращения. Хаос, беспорядок, насмешка над самой структурой реальности — это противоречило всему его существу, настолько противно, что его второй рот издал нечто похожее на глухой рык. Да, в тех обрывочных воспоминаниях о «будущем» Дискорд в итоге становился… терпимым. Исправленным. Но сейчас он был раковой опухолью на теле мира. Ещё одной угрозой, которую нужно устранить.

Мысленно он поставил новую задачу в свой долгосрочный план, рядом с «Низвергнуть Аргироса» и «Выйти на контакт с Аликорнами»: «Обезвредить Дискорда. Силовым содержанием. Пусть будущие принцессы потом разбираются с его «исправлением», когда сами окрепнут. Сейчас же он — помеха для выживания всех.» Он представлял, как они с Селестией и Луной (уже окрепшими, обученными) окружают этого пёстрого психа и запечатывают в камень. Наипрекраснейшая картина.

Но сначала — зима. Сначала — ученица мудреца.

Тантабас бросил последний взгляд на заснеженную равнину, где его одинокая фигура казалась чёрным монолитом на белом листе. Вокруг бушевал магический холод, предвестник конца. Он развернулся и зашагал на северо-запад, к башне Старсвирла. Его шаги были тяжёлыми и неумолимыми. Изум, выросший за эти месяцы ещё больше и покрытый шрамами, бесшумно возник из-за холма и последовал за ним, его малахитовый окрас казался неестественно ярким на фоне всепоглощающей белизны.

Он шёл не как спаситель. Он шёл как гарант. Гарант того, что история не свернёт в тупик раньше времени. Что у него ещё будет шанс встретиться с теми, ради кого он затеял эту долгую игру. А по пути, если попадётся ещё один отряд королевских магов… что ж, двадцатилетие нужно отмечать. И лучшим подарком для себя он считал очередной удар по гордости Аргироса. Холод ему в этом не помеха.

Глава 64. Не то время.

Недели превратились в месяцы. Холод не отступал, он лишь становился хитрее, пробираясь под самую кожу. Магический город у подножия одинокой горы с резной башней на вершине был не похож на военные лагеря, которые Тантабас привык атаковать. Здесь не было явных укреплений — только ажурные мосты, парящие сады и аура спокойной, глубокой магии, которая резала его собственные энергетические чувства как фоновый шум.

Именно здесь, по слухам, жил Старсвирл. Но Тантабас, наблюдая из чащи на окраине, с холодной ясностью осознал новую реальность: он больше не просто «чудовище». Для Королевства Единорогов он был Врагом Государства №1. Ликом, который, наверное, рисовали на плакатах для стражников. Существом, за поимку или убийство которого, без сомнения, обещали несметные награды и титулы. Пройти через такой город, даже ночью, с его уникальной внешностью, означало спровоцировать бойню, которой он хотел избежать. Ему нужны были мудрец и его ученица живыми и, желательно, не в панике.

Поэтому он скрывался. Днём отлёживался в пещерах или густых ельниках, ночью подбирался ближе, его четырёхглазое зрение и «Тихий омут» делали его призраком. Он видел караваны учёных, студентов магии, снабженцев. Слышал обрывки их разговоров — споры о звёздах, о холодной зиме, о политике. Но ни слова о седовласом мудреце или его протеже.

Раздражение, холодное и тягучее, начало подниматься в нём. Он терял драгоценное время, пока мир замерзал.

И тогда, на пятый день наблюдений, он услышал это. Два молодых единорога, тащившие тележку со свитками, болтали у колодца на самом краю поселения, не подозревая о невидимом слушателе.

«…и до сих пор не понимаю, зачем мастер Свирл так внезапно собрался. Уезжать в такую стужу!»

«Говорил, что звёзды указывают на крайнюю необходимость. Что нужно искать «источник разлада» не в книгах, а в мире. А ученицу свою, Астралию, взял с собой. Уже неделю как их нет.»

Неделю.

Слово ударило Тантабаса как обухом по голове. Весь его осторожный подход, всё это скрытное ожидание — оказалось бесполезным. Он опоздал. Они ушли.

Первой реакцией была вспышка ярости — короткая, сжигающая, направленная на самого себя за непростительную потерю времени. Потом включился холодный анализ.

Они ушли неделю назад. В такую погоду, даже с магией, далеко уйти не могли. У них была цель — «искать источник разлада». Логичнее всего искать его в эпицентрах конфликтов. А где главный конфликт сейчас? Границы земель земнопони, где его собственные рейды лишь подливали масла в огонь, или… или на север, к Ледяным Пикам, откуда и ползла эта магическая стужа.

Но чтобы догнать, нужно было двигаться. Быстро. И для этого нужно было либо рисковать, прорываясь через город по кратчайшему пути, либо делать огромный крюк, теряя ещё больше дней.

Тантабас стоял, сжав все четыре кулака так, что кости затрещали. Глаза его метались, сканируя город, дороги, горные тропы. Риск входа был велик. Но время было ценнее.

«Нет, — прошептал он себе. — Не через город. Слишком шумно. Слишком много неопределённости.»

Он отступил обратно в лес, к Изуму, который, почуяв напряжённость хозяина, уже был настороже. Тантабас быстро развернул свою потрёпанную карту, купленную когда-то у Гроша. Его палец с коротким когтем ткнул в точку города, потом провёл линию на северо-восток, в обход населённых пунктов, по диким тропам.

«Они пошли туда, — твёрдо сказал он, больше убеждая себя. — Искать источник зимы. Значит, нам туда же. Только быстрее.»

Это была азартная ставка. Но другой не было. Ждать больше — нельзя.

Он взглянул на Изума. Барс понимающе кивнул массивной головой. Никаких лишних звуков.

«Бежим, — сказал Тантабас, и в его голосе прозвучала стальная решимость, заглушающая усталость от месяцев скитаний. — Нам нужно нагнать их до того, как они найдут то, что ищут. Или до того, как их найдёт что-то другое.»

Он не стал собирать лагерь. Он просто рванул с места. Длинные, мощные прыжки его исполинского тела сносили молодые деревца, но он выбирал тропы, где снег был плотнее, а следы — менее заметны. Изум бежал рядом, его малахитовое тело сливалось с темнотой хвойного леса, лишь горящие золотом глаза и пар из ноздрей выдавали его присутствие.

Они не просто бежали. Они почти летели, как два призрака, оставляя за собой лишь вздымающиеся фонтаны снега. Тантабас гнал себя, чувствуя, как магический холод цепляется за энергетические каналы, пытаясь замедлить его. Но внутри него горело теперь не только привычное пламя ярости, но и новое, острое чувство — азарт погони и глубокая, неприятная догадка. Если он ошибся с направлением… если Старсвирл и его ученица погибнут в этой стуже, не успев ничего сделать… то его шанс повлиять на ход истории, спасти мир от вечной зимы и создать почву для встречи с принцессами — испарится.

Он не мог этого допустить. Поэтому он бежал. Вперёд. Сквозь снег, холод и сомнения. Надеясь, что его инстинкты стратега и охотника не подведут его в самый ответственный момент.

Глава 65. Встреча.

Следы были едва заметными — примятый под тонкой ледяной коркой снег там, где разводили магически защищённый костёр; аккуратный срез ветки у ягодного куста; едва уловимый, нежный, почти учёный запах старых свитков и древней магии, затерявшийся среди запахов хвои и мороза. Для любого другого это были бы лишь приметы дикого леса. Для Изума, чьи чувства были обострены магией и тоской по одному-единственному другу хозяина, — это был ясный, как выжженная на снегу тропа, путь.

Изум шёл впереди, низко припадая к земле, его нос трепетал, улавливая молекулы чужого присутствия. Тантабас следовал за ним, его огромная фигура двигалась неожиданно бесшумно, каждый шаг — точное размещение ноги, чтобы не хрустнула ветка, не зашуршал снег. Его мысли, однако, были далеко не так спокойны, как его движения.

«След найден. Они близко. Возможно, на полдня-день впереди. Хорошо.»

Но это «хорошо» тут же обросло колючими шипами новых вопросов. Главный из них: как? Как подойти? Как заговорить? Время на осторожное наблюдение, на создание легенды, как с Овс, — вышло. Он догонял их в глухой чащобе, где любая внезапная встреча будет воспринята как нападение. Особенно, если эта встреча — с четырехглазым, четырехруким исполином, за которым тянется шлейф из слухов, страха и крови солдат короля.

Он представлял себе сцену. Вот он выходит из-за сосны, поднимая руки в жесте мира (который пони, как он теперь знал, могли счесть угрожающим). Старый мудрец, скорее всего, мгновенно выставит защитный барьер, а его ученица, та самая Астралия, — возможно, начнёт заряжать атакующее заклинание. Первое слово, первое движение определят всё. Ошибка — и он получит в лицо сгусток чистой магической энергии, а в ответ... в ответ ему придётся защищаться. И тогда о каком-либо союзе можно будет забыть.

«Нужен подход. Не как воина. И не как просителя.», — анализировал он, перебирая варианты.

1. Сила. Показать мощь, заставить говорить с позиции страха и уважения. Рисковано. Старсвирл, судя по слухам, был не из робкого десятка. Такой подход мог ожесточить его, сделать непримиримым врагом. К тому же, это противоречило конечной цели — Тантабасу нужны были не запуганные слуги, а сознательные союзники, которым можно доверить судьбу мира в своё отсутствие.

2. Логика и знание. Выйти и сразу выложить козыри: «Я знаю, что вы ищете источник зимы. Это духи Вендиго, питающиеся раздором. Я знаю, как их остановить — нужно объединить племена. Я могу помочь, ибо у меня есть сила и информация». Это честно. Но как доказать, что он не бредит и не ведёт их в ловушку? Откуда у лесного монстра такие познания?

3. Прямота и уязвимость. Самый опасный путь. Подойти без агрессии, назвать себя, признать, что он — тот самый «серый демон» с границ, но что у него иная цель. Сказать, что он ищет их, потому что верит, что именно ученица Старсвирла способна изменить ситуацию. Риск в том, что его могут счесть хитрым манипулятором или сумасшедшим. Но здесь мог сработать фактор личности мудреца. Учёный. Исследователь. Любопытство — его слабость. Вид редкого, разумного, неклассифицированного существа, говорящего на его языке и предлагающего тайные знания, может перевесить первоначальный страх.

«Выбирай,» — приказал он себе.

Изум вдруг остановился, замер, уши настороженно навострились. Тантабас мгновенно застыл, слившись со стволом древней ели. Впереди, сквозь частокол деревьев, виднелся просвет — небольшая поляна. И на ней... слабый, почти невидимый в сером зимнем свете мерцающий купол. Защитное поле. И внутри — две фигуры. Одна — высокая, с длинной седой бородой, склонившаяся над разложенной на снегу картой. Другая — молодая, с гривой цвета ночного неба, что-то говорящая ему и жестикулируя копытцем в сторону северных гор.

«Итак. Момент истины.»

Тантабас закрыл глаза на долю секунды. Глубокий вдох. Выдох. Свежий, обжигающий холодом воздух прочищал мысли. Он мысленно отбросил варианты с демонстрацией силы и с излишней многословностью. Осталась прямота с упором на знание.

Он посмотрел на Изума, кивнул. Останься здесь. Не выходи, пока не позову. Барс понимающе прижал уши и затаился в кустах.

Тантабас сделал ещё один шаг вперёд, на край поляны. Он сознательно не активировал «Тихий омут» в полную силу, позволив тени своей чужеродной, тяжёлой ауры коснуться края магического барьера. Эффект был мгновенным.

Защитный купол вспыхнул ярче, зазвучал, как натянутая струна. Старсвирл резко поднял голову, его рог вспыхнул готовым к бою светом. Астралия вскрикнула и отпрыгнула назад, её собственный рог засверкал нерешительным, но настороженным сиянием.

Тантабас поднял все четыре руки ладонями наружу, в том самом жесте, который, как он теперь знал, для пони был жестом отсутствия оружия, а не полной капитуляции. Он не стал подходить ближе. Он просто заговорил. Его голос, низкий и скрипящий, прозвучал на удивление спокойно, без угрозы, но и без заискивания.

«Старсвирл. Астралия. Я не пришёл сражаться. Я пришёл говорить. О том, что вы ищете. Об источоне этой зимы. Я знаю, что это такое. И знаю, что может это остановить.»

Он видел, как в глазах старого мудреца вместо паники вспыхнуло острое, жгучее любопытство, смешанное с глубочайшим недоверием. Ученица же смотрела на него с открытым ужасом, но её взгляд тоже цеплялся за его слова.

Именно на этом любопытстве ему и предстояло сыграть. Следующие слова должны были быть безупречными. Он сделал паузу, давая им осознать его форму и услышать его речь, а затем начал с самого главного, с того, что не оставляло сомнений в его осведомлённости:

«Холод, что точит кости и магию — это не природа. Это Вендиго. И они уже близко.»

Глава 66. Клятва.

Мерцающий купол не погас, но его свечение из тревожного перешло в напряжённо-оценивающее. Слова о Вендиго сделали своё дело — они были слишком специфичны, чтобы их мог выдумать случайный лесной бандит.

Астралия первая нарушила тягостное молчание. Её голос дрожал, но не от страха (хотя он тоже был), а от возмущения и недоумения.

«Я? Остановить… это? — Она махнула копытом, указывая на промёрзший до костей лес. — Я изучаю звёзды и магические течения! Моя цель — понять корень раздора между племенами, найти точку соприкосновения! Не… не сражаться с древними духами зимы!»

Тантабас не стал спорить. Он лишь слегка наклонил голову.

«Ваша цель — остановить раздор. Их сила, — он кивнул на север, — питается раздором. Чем сильнее ненависть и страх, тем лютее мороз. Вы остановите раздор — вы лишите их пищи. Цель, по сути, одна. Просто уровень угрозы… выше, чем вы предполагали.»

Его взгляд переместился на Старсвирла. Старый мудрец молча изучал его. Его глаза, глубокие и знающие, скользили по четырём рукам, останавливались на дополнительных глазах, будто пытаясь прочесть не физическую, а метафизическую структуру этого существа.

«Откуда у тебя такие знания? — наконец спросил Старсвирл. Его голос был сухим, как пергамент, и таким же непроницаемым. — И, что более важно… зачем? Зачем «серому демону границ», сеющему хаос в войсках короля, вдруг беспокоиться о вечной зиме?»

«Потому что в вечной зиме не будет того, ради чего я всё это затеял, — ответил Тантабас без колебаний. — Не будет королевств, которые можно низвергнуть. Не будет сильных, с которыми можно говорить как с равными. Будет только лёд и смерть. Это не входит в мои планы.»

Честность этой циничной прагматичной причины, кажется, поразила Старсвирла больше, чем любая ложь о благородстве. Он медленно кивнул.

«Допустим. Но доверять тебе я не могу. Угроза, о которой ты говоришь… она реальна. Я чувствую её в потоках магии. И она требует моего личного внимания в другом месте. Источник этой стужи… он может быть лишь симптомом. Мне нужно копать глубже.»

Астралия испуганно посмотрела на учителя. «Мастер…»

«Я не оставлю тебя одну, дитя, — сказал Старсвирл, и в его голосе впервые прозвучала нежность, быстро растворённая в металле решимости. — Но мой путь лежит к Ледяным Пикам, к истоку. Твой… твой путь лежит к сердцам племён. И если это существо говорит правду, то его сила может быть тебе полезна как защита. Но нужны гарантии.»

Тантабас нахмурился. «Какие?»

«Магическая клятва. Контракт. Обязующий тебя помогать Астралии в её миссии и не причинять ей вреда.»

Тантабас задумался на секунду, потом его лицо исказила лёгкая, кривая усмешка. «Ты случаем не про «пакт»? Ну, то есть, когда условия обязаны выполнять оба, иначе получат сильный откат?»

Старсвирл отклонил голову, и в его глазах вспыхнул тот самый интерес учёного к редкому феномену. «Ты знаешь о высших формах магических обетов? Да. Не просто контракт, а именно пакт. Нерушимый. Но…»

«Но контракт можно разорвать ценой больших потерь, а пакт — нет, — закончил за него Тантабас. — Смертью одного из участников или выполнением всех условий до конца. Я предпочитаю пакт. Он честнее.»

Изумление на лице мудреца было почти комичным. Этот монстр, этот солдат удачи, не только знал тонкости высокого магического права, но и предпочитал более жёсткую, но честную форму.

«Хорошо, — тяжело сказал Старсвирл. — Заключим пробный пакт. На время этой миссии. Я, как мастер, буду гарантом. Условия: ты обязуешься защищать Астралию от физических угроз на её пути к объединению племён, не причинять вреда ей и её делу, и делиться имеющейся у тебя информацией о Вендиго и других угрозах. Взамен… что ты хочешь?»

Тантабас мотнул головой. «От тебя? Ничего. Моя помощь Астралии — это уже часть моих планов. Но в пакте я не буду слугой. Лишь… проводником и щитом. На время путешествия. И она должна прислушиваться к моим советам, когда речь идёт об угрозах, о которых я знаю больше. Разумное сотрудничество, а не слепое подчинение.»

Старсвирл обменялся долгим взглядом с Астралией. Она всё ещё была бледна, но в её глазах теперь горела не только боязнь, но и решимость. Она кивнула, почти неощутимо.

«Принимается, — сказал мудрец. — Астралия, приготовь чернила из звёздной пыли и крови добровольца. — Он посмотрел на Тантабаса. — Твоя капля будет нужна.»

Ритуал занял недолго, но был полон торжественной тяжести. Свиток с условиями вспыхивал при их оглашении. Когда Тантабас протянул ладонь, и Изум, по его мысленному приказу, осторожно сделал на ней крошечный надрез когтем, старая пегаска-помощница Старсвирла ахнула. Кровь Тантабаса была не алой, а тёмной, почти чёрной, и слегка дымилась на морозном воздухе. Она упала на свиток рядом с каплей серебристой крови Астралии.

Магическая печать вспыхнула золотым и чёрным одновременно, сплелась в сложный узор и впиталась в кожу на запястье Астралии и в ладонь Тантабаса, оставив едва заметный, тёплый шрам-талисман. Пакт был заключён. Тантабас почувствовал лёгкое, но неотвратимое давление на свою волю — не физическое, а магическое. Нарушение условий будет иметь цену.

Старсвирл, выглядевший после ритуала усталым, но удовлетворённым, собрал свои вещи.

«Путь мой лежит на север. Ваш — на юг и запад, к деревням земнопони и остаткам пегасьих общин. Помни, дитя: слушай его в бою, но сердце племён понимай сама. А ты… — он посмотрел на Тантабаса, — береги её. Миру она нужна целой.»

Тантабас лишь кивнул. Пакт был заключён. Первый, самый трудный шаг — установление контакта — был сделан. Теперь начиналось настоящее путешествие. Не одиночная охота, а партнёрство с тем, кто должен был изменить историю. И ему предстояло быть не главным героем этой истории, а её… гарантом и скрытым двигателем. Для Тантабаса это было новой, сложной ролью. Но он был готов её играть. До конца.

Глава 67 Беседа у костра

Тяжелая тишина воцарилась после того, как фигура Старсвирла растворилась в зимнем лесу. Напряжение, державшее Астралию собранной, слегка отпустило, и её взгляд, блуждающий в поисках хоть какой-то точки опоры в этой немыслимой ситуации, упал на Изума.

Магический барс, почувствовав, что непосредственная угроза миновала, вышел из кустов и устало плюхнулся у ног Тантабаса, положив огромную голову на лапы. Его малахитовая шерсть отливала в тусклом свете, а золотистые глаза, полуприкрытые, внимательно следили за новой кобылкой.

«Ох… — вырвалось у Астралии, и в её голосе был не только страх, но и неподдельный, профессиональный интерес мага, изучающего редкие феномены. — Это же… малахитовый барс. Страж. Их считают… неприручаемыми. Неподкупными. Как…» Она запнулась, боясь перейти какую-то невидимую черту.

Тантабас, тем временем, почти на автомате начал работу. Его силы были на исходе после дней погони и нервного напряжения переговоров. Четыре руки действовали синхронно и экономично: две верхние ломали сухие ветки для костра, две нижние расчищали от снега площадку у скалы, создавая хоть какую-то защиту от ветра. Он делал это молча, сосредоточенно, и его усталость была видна в чуть замедленных, хоть и всё ещё точных движениях.

«Приручить? — переспросил он, не отрываясь от работы. Голос звучал глухо, без прежней скрипучей энергии. — Никто его не приручал. Его родитель оставил его мне. Потому что я показался… сильным. Достойным. Он выбрал остаться. Я выбрал принять.»

Астралия медленно моргнула. Концепция была чужда. Пони приручали животных, заботились о них, дрессировали. Здесь же речь шла о выборе. О взаимном признании. О союзе, а не подчинении.

«Выбрал… — повторила она. — Но… как он понимает тебя? Как вы… общаетесь?»

«Не словами, — Тантабас нагнулся, разжигая огниво. Искры упали на сухой мох. — Интонацией. Действием. Намерением. Он чувствует мою энергию. Я чувствую его. Это проще, чем кажется. Особенно когда больше не на кого положиться.»

Костер разгорелся, отбрасывая дрожащие тени на скалу и на две столь разные фигуры. Тепло, пусть слабое, начало отгонять всепроникающий холод. Астралия, всё ещё стоя, смотрела то на барса, то на его хозяина. Её любопытство боролось со страхом. Ей хотелось спросить о многом: о четырёх глазах, о руках, о том, откуда он вообще взялся. Но каждый вопрос казался грубым, потенциально оскорбительным. Он был её защитником по пакту, но он же был и монстром из рассказов, существом, только что заключившим с ней магический обет под наблюдением её учителя. Спросить «что ты такое?» казалось непростительной бестактностью.

Тантабас, закончив с костром, наконец опустился на землю, прислонившись спиной к скале. Он закрыл основные глаза, оставив дополнительные приоткрытыми для наблюдения. Усталость накрывала его волной.

«Спрашивай, если хочешь, — сказал он, словно уловив её колебания. — Пока я не уснул.»

Астралия сделала осторожный шаг ближе, села на противоположной стороне костра, поджав копытца.

«Я… я просто никогда не видела такого союза. Зверь и… и разумное существо. Как равные. Не хозяин и питомец. Это… красиво.»

«Выгодно, — поправил Тантабас, не открывая глаз. — Он спас мне жизнь не раз. Я спас ему. Доверие, выкованное в таких условиях, прочнее любого контракта. И… он не надоедает с глупыми вопросами.»

В его голосе не было злобы, лишь констатация факта и лёгкая, уставшая ирония, направленная, кажется, скорее на саму ситуацию, чем на неё.

Астралия рискнула ещё на один вопрос, самый безопасный из тех, что крутились у неё в голове.

«А как его зовут?»

«Изум.»

«Изум… — она произнесла имя, и барс приоткрыл один глаз, ухо дёрнулось в её сторону. — Это… это что-то означает?»

«Означает «изумруд», а также «изумление». За цвет, ценность и за неожиданность нашей встречи.»

Наступила пауза. Огонь трещал. Астралия смотрела на пламя, потом на Тантабаса. Его огромная, измождённая фигура в потрёпанном кимоно, со шрамами, видными в расстёгнутом вороте, казалась сейчас не столько угрожающей, сколько… невероятно одинокой. И в то же время — не одинокой, потому что с ним был Изум.

«Спасибо, — тихо сказала она. — Что… что рассказал. И что согласился на пакт. Я… я постараюсь не быть обузой.»

Тантабас открыл основные глаза и посмотрел на неё через пламя. Его взгляд был тяжёлым, усталым, но лишённым враждебности.

«Ты не обуза. Ты — цель. Моя задача — доставить тебя живой и способной выполнить свою работу. Всё остальное — детали. А теперь спи. Завтра рано вставать. И, Астралия…»

Она встрепенулась, услышав своё имя.

«Да?»

«Не пытайся меня «приручить». Или понять до конца. Это бесполезно. И… — он снова закрыл глаза, — быть прирученным мне не хочется.»

Он сказал это не как угрозу, а как предупреждение. Как констатацию непреложного факта о самом себе. Астралия кивнула, хотя он этого уже не видел. Она завернулась в свой плащ, глядя на двух своих новых, невероятных спутников. Страх ещё не ушл, но его теперь разбавляло острое, жгучее любопытство и крошечная, робкая надежда. Возможно, с таким защитником у неё и правда есть шанс. А он, похоже, засыпал уже через секунду, его дыхание стало ровным и глубоким, лишь рука лежала на холке Изума, который, кажется, дремал уже давно. Впервые за многие дни Тантабас позволил себе отключиться, зная, что пакт и чуткость зверя обеспечат ему если не полную безопасность, то хотя бы предупреждение об опасности. Это было максимумом доверия, на которое он был сейчас способен. И для начала — достаточно.

Глава 68. Душевная дорога к земнопони.

Путь на юг, к предполагаемым землям крупнейших кланов земнопони, был долгим и молчаливым. Магическая зима не ослабевала, и каждый день начинался с пронизывающего ветра и хрустального льда на ветвях. Астралия шла, закутанная в плащ и шарф, её рог иногда светился, пытаясь анализировать аномальные потоки холода. Тантабас двигался рядом, его исполинская фигура рассекала снежные сугробы, а Изум то шёл впереди, прокладывая тропу, то исчезал в чаще на разведку.

Тишина между ними была не враждебной, но плотной, неловкой. Их связывал магический пакт, но не понимание. Астралия, чей ум был воспитан в логике звёзд и магических формул, чувствовала необходимость систематизировать и этого нового, самого необычного «фактора» в своей жизни. После нескольких дней молчаливого продвижения она решилась.

«Эм… — её голос прозвучал громче, чем она планировала, в зимней тишине. — Мы… мы взяли изначально не ту ноту на нашей первой встрече, давай познакомимся заново. Я Астралия. А тебя… как зовут?»

Тантабас, не замедля шага, повернул к ней два основных глаза. Казалось, он обдумывал, стоит ли вообще отвечать на что-то столь очевидное.

«Тантабас, — прозвучал лаконичный ответ. — А зверя ты уже знаешь.»

«Танта-бас, — она произнесла по слогам, пробуя странное имя на вкус. — Это… что-то означает?»

«Лже-первый. Или тот, кто притворяется первым. Подходящее имя.» В его тоне не было ни гордости, ни смущения — лишь констатация.

Астралия кивнула, переваривая информацию. Потом, собравшись с духом, задала следующий, более рискованный вопрос.

«А откуда ты… такой? Я никогда не читала ни о чём подобном. Ни в одном бестиарии, ни в одном историческом свитке.»

Тантабас шёл ещё несколько шагов, прежде чем ответить. Он смотрел вперёд, на белую пелену леса.

«Оттуда же, откуда и все. Родился. Вырос. Выжил.»

«Но… в одиночку? С самого начала?»

«С самого начала, — подтвердил он. Его голос стал чуть более отстранённым, как будто он пересказывал доклад о тактических манёврах, а не свою жизнь. — Очнулся в лесу. Младенцем. Ни родителей, ни сородичей. Только тело, которое нужно было обуздать, и мир, который пытался убить.»

Астралия слушала, испытывая неверие, отвращение, ужас и желание утешить одновременно. История, которую он начал рассказывать обрывками, по мере их продвижения, была историей чистейшего, голого выживания. Он рассказывал о первых годах в пещере, о борьбе с холодом и голодом, об изучении собственного тела и той странной, тёмной энергии, что была его единственным инструментом. Он говорил о первой победе над волком, о годах тайного наблюдения за деревней пони, скрытой в чаще.

«Именно там, — сказал он в один из вечеров у костра, глядя на языки пламени, — я впервые увидел, как могут жить… вместе. Не просто стаей. А общиной. Земнопони, пегасы, единороги. Все в одной деревне. Они спорили, конечно. Но они строили дома вместе, делили урожай, защищали друг друга.»

В его голосе, обычно абсолютно плоском, прозвучала едва уловимая, странная нота. Не тоска, а что-то вроде… констатации утраченного эталона.

«Сейчас этой деревни нет. Её разорили. Но тогда… это было первое доказательство, что в этом мире есть нечто большее, чем просто борьба за существование. Потом они разделились. Разошлись по племенам.»

Астралия сидела, сгорбившись, её глаза были широко раскрыты. Она изучала историю раскола, но слышать о нём от того, кто был его случайным свидетелем-аутсайдером, было совсем иным опытом. Его рассказ был лишён пафоса, политики или сантиментов. Это был взгляд хищника, наблюдающего за стадом, которое сначала держится вместе, а потом делится на враждующие кланы. И в этом взгляде, к её удивлению, она уловила не злорадство, а нечто похожее на холодное разочарование. Как будто он увидел возможный путь, а потом наблюдал, как мир отвернулся от него.

«И ты… ты так и не вошёл к ним? В ту первую деревню?» — спросила она.

Тантабас покачал головой.

«Нет. Я наблюдал. Учил язык по обрывкам разговоров. Пытался понять правила. Потом… потом пришли другие. Солдаты. И всё кончилось.»

Он не стал вдаваться в подробности плена, арены, побега. Это была ещё одна глава, слишком личная и пропитанная яростью, чтобы делиться ею сейчас. Но и сказанного было достаточно.

Для Астралии образ «серого демона» начал трескаться и усложняться. Перед ней было не просто оружие ярости. Это было существо, выкованное в абсолютном одиночестве, с детства видевшее гармонию лишь как мимолётную картину из прошлого, а потом вынужденное бороться с миром, который эту гармонию забыл. Его цинизм, его прагматизм, его стремление к силе — всё это обретало мрачную, но чёткую логику.

«Значит, ты… веришь, что то, что я пытаюсь сделать — объединить племена… это возможно? — спросила она тихо. — Раз ты видел это когда-то своими глазами?»

Тантабас посмотрел на неё, и в его четырёх глазах отразился огонь.

«Я верю в то, что видел. Я видел, что это работало. Пока не перестало. Ваша задача — не повторить прошлое. А создать что-то новое. Что продержится дольше. И для этого, — он кивнул на север, откуда дул ледяной ветер, — нужно сначала пережить настоящее.»

Он встал, чтобы сменить Изума на дозоре. Разговор был окончен. Но что-то изменилось. Астралия смотрела на его спину, уходящую в темноту за пределы круга света от костра. Он был не просто сильным союзником по пакту. Он был живым доказательством того, что её цель — не пустая утопия. Она когда-то существовала. В памяти этого странного, одинокого, страшного и бесконечно уставшего существа. И если это было хоть раз — значит, возможно и снова. Эта мысль согревала её сильнее, чем любой костёр, в долгой, холодной дороге, что лежала впереди.

Глава 69. Помощь.

Дорога тянулась бесконечной белой лентой. Астралия отставала, её дыхание сбивалось не столько от темпа (Тантабас неуклонно держал скорость, приемлемую для пони), сколько от груза. За её спиной болтались не только собственные вещи и магические инструменты, но и тяжёлые мешки с неприкосновенным запасом еды, подарки для возможных переговоров (ткани, редкие кристаллы) и прочая походная утварь, которую Стар Свирл счел необходимой. Она не жаловалась, но каждый её шаг стал чуть тяжелее, а взгляд, который она бросала на своего молчаливого спутника, был полон немых вопросов, смешанных с усталостью.

Тантабас, шедший впереди, заметил это своим периферийным зрением. Он слышал её учащённое дыхание, видел, как она спотыкается о скрытый под снегом корень. Его аналитический ум взвесил факты: её выносливость падает, скорость падает, уязвимость растёт. Это неэффективно. Кроме того, её немое, но навязчивое любопытство витало в воздухе почти осязаемо, мешая его собственному сосредоточению.

Не говоря ни слова, он развернулся, подошёл к ней и, прежде чем она успела опомниться, аккуратно снял с её спины самые тяжёлые мешки. Одним движением он перекинул их через своё плечо, где они повисли, казалось, невесомыми на фоне его мускулатуры. Его вторая пара рук даже не была задействована.

Астралия замерла, ошеломлённая. «Я… я справлюсь!» — вырвалось у неё, но в голосе было больше облегчения, чем протеста.

«Вижу, как справляешься, — сухо парировал Тантабас, уже поворачиваясь, чтобы идти дальше. — Ты тащишь лишний вес. Я — нет. Логично. Не благодари.»

Но она всё же прошептала: «Спасибо.»

Они прошли ещё с полчаса в тишине, теперь уже Астралия шла заметно бодрее, но её взгляд, полный неутолённого любопытства, буквально жёг ему спину. Наконец Тантабас вздохнул — долгий, шумный выдох, из которого в морозный воздух вырвались два клуба пара.

«Эээх, — проговорил он, не оборачиваясь. — Спрашивай уже. Дорога долгая, а твоё любопытство слишком уж сильно виднеется. Не спорю, это конечно мило для меня смотрится, но если я буду смотреть за тем, как ты мучаешься от вопросов, то сам себя перестану уважать.»

Астралия покраснела бы, если бы её щёки не были уже розовыми от холода. Он подловил её.

«Как ни крути, а ты всё же девушка, — продолжил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, усталая ехидца, лишённая злобы. — А там, откуда я родом, девушки являлись любопытными созданиями. Так что спрашивай, пока я в настроении.»

Это признание, столь неожиданное и странно галантное в устах четырёхрукого исполина, заставило Астралию на секунду забыть все заранее подготовленные вопросы о его магии или происхождении. Её интерес переключился на само это заявление.

«Подожди… — она ускорила шаг, чтобы поравняться с ним. — Ты сказал «там, откуда я родом». У твоего… вида… так принято? Мужчины… обязаны защищать и поддерживать женщин? Почему?»

Тантабас хмыкнул, глядя прямо перед собой.

«Всё просто. У моего вида женщины по физиологии в среднем на двадцать процентов слабее мужчин в плане физической силы. Меньше мышечной массы, другая структура скелета. Это биология. И эта биология стала фундаментом для культуры, для социальных ролей. Мужчина — добытчик, защитник. Женщина — хранительница очага, продолжательница рода. Упрощённо, конечно. Бывало по-разному. Но основа — вот в этом дисбалансе.»

Он говорил об этом как учёный, констатируя факты, без тени ностальгии или осуждения.

«Хотя забавно, — добавил он, и в его голосе появилась та самая горько-гордая усмешка, — что я даже среди мужчин своего вида был бы… нестандартен. А здесь… — он развёл двумя верхними руками, словно демонстрируя окружающий мир, — здесь эти правила не работают. У пони, насколько я видел, такого жёсткого разделения нет. И правильно. У вас иная биология, иная история.»

Астралия слушала, широко раскрыв глаза. Концепция была для неё совершенно чуждой. У пони, конечно, были свои социальные роли, связанные с талантами и магией, но они редко жёстко привязывались к полу. Идея о том, что целое общество могло строиться на изначальном физическом неравенстве, была одновременно пугающей и дико интересной.

«Значит… для тебя помогать мне нести груз — это как… следование внутреннему кодексу? Даже здесь?» — спросила она осторожно.

Тантабас на мгновение задумался.

«Скорее… инерция. Привычка к определённому порядку вещей. И практичность. Ты будешь эффективнее, если не будешь выдыхаться через три часа ходьбы. А мне твоя эффективность нужна. Так что да, можно назвать это кодексом. Кодексом здравого смысла, приправленного старой культурной привычкой.»

Он посмотрел на неё, и в его четырёх глазах мелькнула искорка того самого ехидства.

«Удовлетворила любопытство? Или хочешь теперь анатомические схемы моего вида сравнивать с пони?»

Астралия смущённо потупилась, но улыбка тронула уголки её губ.

«Пока… пока достаточно. Спасибо. И… ещё раз спасибо. За помощь.»

«Не за что, — буркнул Тантабас, снова ускоряя шаг. — Просто помни: я помогаю тебе дойти живой до цели. Всё остальное — побочные эффекты. Не ищи скрытых смыслов.»

Но Астралия уже искала. И в этом странном, суровом существе, с его грубой силой, холодной логикой и неожиданными проблесками чего-то, напоминающего о давно забытых рыцарских правилах чуждого мира, она начинала видеть не просто союзника по пакту, а невероятно сложную личность. И этот новый слой понимания делал предстоящий долгий путь немного менее пугающим и бесконечно более интересным. Изум, шедший поодаль, лишь тихо фыркнул, будто понимая, что его хозяин, сам того не желая, начал очередную, на этот раз социальную, битву — битву с собственным прошлым и с любопытством юной единорожки.

Глава 70. История встречи.

Пейзаж начал меняться. Бескрайние снежные равнины уступили место холмистой местности, где из-под снега кое-где проглядывала замёрзшая, бурая трава и торчали голые камни. Астралия сверилась с картой, которую она нарисовала со слов учителя и своих собственных расчётов.

«Ещё пара дней, и мы должны выйти к первому поселению, — сказала она, больше для себя. — Клан «Твёрдого Сланца». Они не самые дружелюбные, но уважают прямые слова и силу.»

Она шла рядом с Тантабасом, её взгляд снова задумчиво скользнул по его профилю. Вопросов накопилось ещё больше, но теперь ей было неловко просто выпаливать их. Тантабас, кажется, уловил это колебание. Он не обернулся, когда заговорил, его голос прозвучал неожиданно в тишине, нарушаемой лишь хрустом снега под ногами.

«Ладно, — сказал он, и в его тоне слышалось что-то вроде уставшей деловитости. — Раз уж я буду отвечать на твои вопросы, то ожидаю аналогичного от тебя самой. Равноценный обмен. Информация на информацию. Вот мой первый вопрос: что вообще ты делала раньше? Ну, в плане, когда ещё не попала к Старсвирлу в ученики.»

Астралия вздрогнула, затем задумалась. Никто не спрашивал её об этом так прямо и просто.

«Я… — начала она, глядя на свои копыта. — Я не из знатного рода. Моя первая деревня… она была смешанной, как и та, про которую ты рассказывал. Но не такой мирной. Постоянные стычки, недоверие. Потом… потом её разорили. Пегасы-мародёры с соседних облаков, если быть точной. Я осталась одна. Выжила чудом, спрятавшись в погребе.»

Она сделала паузу, собираясь с мыслями.

«Потом я скиталась. Пыталась найти место, где могла бы быть полезной. У меня уже тогда был интерес к звёздам, к магии как к системе. Я подметала полы в библиотеках, помогала старым картографам, слушала разговоры мудрецов у колодцев. Всё, чтобы получить доступ к знаниям. Пока один старый единорог, друг Старсвирла, не заметил, как я по памяти исправляю ошибки в астрологической схеме на рыночном стенде. Он и направил меня к учителю.»

Тантабас кивнул, не выражая ни жалости, ни одобрения. Просто принял информацию к сведению. История была знакомой в своей основе — выживание, поиск своего места. Только инструменты были другими.

«Теперь мой вопрос, — сказала Астралия, почувствовав, что лёд тронулся. — Изум. Родитель отдал его тебе. Но как так вышло? Как они… как вообще барс, такой гордый и сильный зверь, решил доверить своё дитя чужому, да ещё такому… непохожему на всех?»

Тантабас замедлил шаг. В его памяти всплыли образы леса, не такого холодного, каким он был сейчас, а зелёного, густого и полного опасностей.

«Мы с его родителем… познакомились, когда я был ещё подростком. Вернее, столкнулись. Он охранял свою территорию. Я искал еду и безопасное место. Мы были равны в силе на тот момент. Оба молодые, оба голодные до победы.»

Он говорил медленно, подбирая слова, непривычные для таких воспоминаний.

«Первый бой закончился ничьей. Мы изранили друг друга и разошлись. Второй бой случился через несколько месяцев. Мы оба стали сильнее. Снова ничья, но уже с уважением. Мы не пытались убить друг друга. Мы… мерились силой. Как два воина на тренировочном поле. Он использовал свою магию щитов и когти. Я — свою энергию и руки. Мы изучали друг друга.»

Астралия слушала, затаив дыхание. Она не могла представить таких отношений между существом и диким зверем.

«Таких боёв было много. С каждой встречей мы росли. Он учился предсказывать мои атаки, я учился обходить его щиты. Это было… взаимное обучение. Без слов. Потом, в один из дней, он пришёл ко мне не один. С ним был детёныш. Совсем маленький, неуклюжий комок малахитового меха.»

Тантабас на секунду замолчал, глядя вперёд, но видя совсем другое.

«Он подтолкнул ко мне этого малыша. И ушёл. Не оглядываясь. Я понял. Это был его последний урок. Последний вызов. Не сразиться со мной, а… доверить мне самое ценное. Проверить, способен ли я не только брать, но и защищать. Может, он чувствовал, что его время подошло к концу. Может, видел во мне что-то… Достойное наследия.»

Он потрепал Изума за ухом, когда тот проходил мимо. Барс урчал, тычась головой в его ладонь.

«Так Изум остался со мной. И его родитель… я больше не видел его. Но каждую свою победу, каждую освоенную технику я отчасти посвящал тому первому, единственному, кто был мне не добычей, не врагом, а… равным.»

Астралия смотрела то на Тантабаса, то на Изума. В её голове сложилась картина, совершенно непохожая на басни о приручении. Это была история признания. Признания через силу, через уважение, через передачу ответственности. В этом было что-то древнее и прекрасное, и бесконечно печальное.

«Значит… ты для него не хозяин, — тихо сказала она. — Ты… преемник.»

Тантабас хмыкнул, но на этот раз в звуке не было усмешки.

«Можно и так сказать. Он — наследство. И обязательство. И… — он посмотрел на барса, который теперь шёл впереди, высоко подняв голову, — напоминание о том, что даже в этом мире можно встретить не только врагов.»

Он снова ускорил шаг.

«Достаточно вопросов на сегодня. Нужно найти место для ночлега до темноты.»

Но Астралия уже не смотрела на него просто как на странного союзника. Теперь она видела в нём целый мир — мир суровых законов, уважения, выкованного в бою, и неожиданной, глубокой преданности, корни которой уходили в серию безмолвных поединков в глубине леса. И этот мир становился для неё немного понятнее. И, как ни странно, немного ближе.

Глава 71. Особенности.

Астралия споткнулась о скрытый под снегом корень, едва не грохнувшись в сугроб. Она отчаянно замахала копытами, пытаясь удержать равновесие, и в итоге устояла, но довольно нелепо.

Рядом раздался хриплый, отрывистый смех. Она выпрямилась, покраснев от досады и смущения, и уставилась на Тантабаса, который стоял, слегка согнувшись, и явно старался сдержать дальнейшие приступы веселья.

«Что… что такого смешного?» — пробормотала она, отряхивая снег с бока.

«Аха-ха-ха, ох, ох, прости, — отдышавшись, выпрямился Тантабас, потирая нижней парой рук живот. Глаза его искрились редкой, почти что беззлобной усмешкой. — Просто я вспомнил свои первые попытки освоиться со своим телом. Ты знаешь, я ведь не обычный 'человек' — я крупнее, имею вторую пару рук, пару глаз и даже второй рот, да и когти на руках. Так ещё вдобавок два правых глаза большие.»

Он сказал это с интонацией, в которой смешалась грусть давних трудностей и сдержанная гордость многолетнего преодоления. Это был редкий момент, когда он сам, без давления, заговорил о своей уникальности.

«Это сильно сказалось на моём управлении телом в начале этой жизни, — продолжил он, уже более спокойно, возобновляя движение. Астралия поспешила за ним, забыв о досаде, её уши навострились. — Сколько было ситуаций, когда я 'проклинал' свои лишние руки, ох, не счесть. Представь: пытаешься поднять еду ко рту, а вторая пара рук норовит шлёпнуть её на землю. Или бежишь, а дополнительные конечности путаются в ногах. Или смотришь прямо, а эти большие правые глаза норовят сфокусироваться на какой-нибудь мухе на дереве, сбивая общее восприятие глубины. Это был… хаос. Контролируемый только огромным усилием воли.»

Астралия слушала, заворожённая. Она видела его теперь — абсолютного хозяина своего могучего тела, каждое движение которого было выверено и смертоносно. И сложно было представить, что когда-то это тело было для него обузой.

«Нет, конечно, для боя иметь всё это отлично, — продолжал он, разминая одну из верхних рук, — а когда ты полностью контролируешь эти конечности, так и вовсе это становится неоценимым преимуществом. Видеть почти на 360 градусов, парировать сразу несколько атак, хватать противника с разных сторон… Но сколько сил на освоение всего этого ушло. Годы. Буквально годы ежедневных, изнурительных тренировок, просто чтобы не падать при ходьбе и не бить себя же по лицу случайным движением.»

Он замолчал, и в тишине было слышно лишь их шаги и вой ветра. Астралия переваривала услышанное. Её научный ум уже формулировал вопросы.

«Значит… твоя нервная система… она изначально была приспособлена для управления таким… сложным аппаратом? — осторожно спросила она. — Или тебе пришлось… достраивать её?»

Тантабас бросил на неё удивлённый боковой взгляд. Вопрос был неожиданно точен.

«И то, и другое, — признал он. — База была. Инстинкты, рефлексы — они работали, но были сырыми, как у жеребёнка, который только встал на ноги. Мне пришлось сознательно их шлифовать, перенастраивать, создавать новые нейронные связи. Это как… взять сложнейший музыкальный инструмент, к которому прилагается лишь базовая схема, и методом проб, ошибок и постоянной практики научиться на нём виртуозно играть.»

«А когти? — не унималась Астралия, её страх окончательно сменился жадным интересом. — Они всегда были такой длины? Они… растут? И насколько они прочны?»

«Растут, — кивнул Тантабас, рассматривая кончики своих коротких, но отточенных когтей. — Медленно. А прочны… Довольно. Могу оставить царапины на камне. Резать дерево и кожу — как ножом по маслу. Но это не магия, просто очень плотный материал, усиленный моей внутренней энергией. Я их постоянно подтачиваю о скалы.»

«А второй рот… он… он тоже ест? Или это только для… для твоей техники звука?» — Астралия запнулась, вспомнив, что знает о его способностях лишь из пугающих слухов.

Тантабас на мгновение замер, затем медленно повернул к ней голову. Оба его основных глаза и оба больших правых сфокусировались на ней с необычной интенсивностью. Он видел не страх, а чистый, ненасытный исследовательский интерес.

«Ты задаёшь опасные вопросы, учёная, — сказал он, но в его голосе не было угрозы, скорее предупреждение. — Да, он может есть. Но в основном это резонатор. И… часть системы распределения энергии. И оружие. Всё вместе.»

Он решил не углубляться в детали «Давления» или «Порчи». Этого было пока слишком много.

«И да, слухи, которые ты наверняка слышала, — о том, как я рву магию и плоть, — они… недалеки от истины. Но не задавай пока, как это работает. Для этого нет простых слов на твоём языке. И тебе, честно говоря, лучше этого не знать в деталях. Довольно того, что эта сила сейчас на твоей стороне. По пакту.»

Астралия сглотнула, кивнула. Она понимала, что наткнулась на границу. Но даже то, что она узнала, перевернуло её представление. Он был не просто монстром. Он был сложнейшим биологическим и магическим конструктом, над совершенствованием которого он трудился каждодневно, как самый усердный учёный-экспериментатор над самим собой. В этом было что-то пугающе грандиозное.

«Спасибо, — тихо сказала она. — За… за то, что рассказал. Мне важно это понимать.»

Тантабас фыркнул, снова повернувшись к тропе.

«Не благодари. Просто помни: то, что ты видишь — это результат двадцати лет труда. Не дарованная сила. Не проклятие судьбы. Труд. Кровавый, потный, одинокий труд. И у меня нет причин останавливаться.»

Он замолчал, и Астралия поняла, что разговор окончен. Но в её голове уже звенели новые гипотезы, строились теории. И образ Тантабаса в её сознании окончательно сменился с «непознаваемой угрозы» на «невероятно сложную, тяжело давшуюся систему». А к таким системам, как знал любой исследователь, нужен был особый подход. Уважительный, осторожный, но настойчивый. И она, как ученица величайшего мудреца, была готова его применить.

Глава 72. Вопросы.

Деревня земнопони «Твёрдый Сланец» оказалась не городом, а крупным, хорошо укреплённым поселением, встроенным прямо в склон холма. Дома были высечены из серого камня или сложены из плотных брёвен, а улицы больше походили на тропы между скалами. Воздух пах дымом, влажной землёй (несмотря на мороз) и крепким пивом.

Их появление вызвало эффект, предсказуемый для Тантабаса и шокирующий для Астралии. Пони не бросались в панику, не кричали. Они замирали. Разговоры обрывались на полуслове. Земнопони, коптившие рыбу у костров, резко отворачивались, делая вид, что не видят ничего. Маленькие жеребята исчезали в дверях, а из-за приоткрытых ставней за ними следили десятки испуганных глаз. Образовалась тихая, пульсирующая пустота вокруг них, радиусом в несколько метров. Астралия шла, чувствуя этот тяжёлый, молчаливый страх, как физическое давление.

Тантабас же, казалось, не обращал внимания. Его четырёхглазый взгляд скользил по окружающему миру с аналитическим интересом. Он смотрел на стойки с вялеными овощами и копчёным мясом, оценивая запасы. Его взгляд задерживался на полуоткрытой двери кузницы, где висели инструменты. Он даже на мгновение остановился у небольшого лотка, где старая кобыла продавала грубо переплетённые свитки и древесную кору для записей — импровизированную библиотеку.

Астралия, заметив это, не выдержала.

«Если ты хочешь что-то купить… почему не подойдёшь? Может, договориться?»

Тантабас хмыкнул, не отрывая взгляда от свитков.

«Я бы и с радостью. Но они же просто убегут, закроют лавку прямо передо мной или и вовсе прямо откажут продавать. Было, проезжали уже. Один раз торговец так испугался, что уронил весь свой товар и спрятался под повозкой. Пришлось уходить, чтобы не доводить до сердечного приступа. Экономически невыгодно.»

В его голосе не было обиды или горечи. Только холодная, уставшая констатация факта, как о плохой погоде. Но именно эта отстранённость вызвала в Астралии острое чувство чего-то вроде жалости. Не к монстру, а к разумному существу, которое не может совершить простейшую бытовую сделку из-за своей внешности. Она молча пообещала себе, что если ему что-то понадобится, она купит это сама. Это было практично — ему нужны силы, ему нужны ресурсы. И это было… по-понивечески.

Чтобы разрядить атмосферу, Тантабас задал свой вопрос, глядя, как мимо них, пятясь задом, проскальзывает земнопони с корзиной дров.

«А у тебя есть какие-нибудь друзья? Родственники? Знакомые? Кроме Старсвирла.»

Астралия покачала головой, глядя под копыта.

«Родственники погибли. Друзья… настоящих, близких, наверное, нет. Были товарищи по учёбе, коллеги в библиотеках. Но все они далеко. А сейчас… сейчас есть только учитель. И теперь ты. По пакту.»

Она сказала это без драмы, просто как факт. Её жизнь была жизнью искателя знаний, а такие жизни редко бывают многолюдными.

Потом её взгляд упал на Изума, который шел чуть позади, его малахитовая шерсть казалась чужеродным пятном в этом серо-коричневом поселении. И её осенило.

«Погоди, — сказала она, обернувшись к Тантабасу. — Ты ведь не носишь еды для Изума. Да и не покупаешь. А чем ты кормишь своего барса?»

Тантабас наконец оторвался от созерцания лавок и посмотрел на неё с лёгким удивлением, будто вопрос был странным.

«Охотой. Я охочусь ночью, когда меньше свидетелей. Олени, кабаны… что найдётся. Плюс сам Изум крайне самостоятелен и может сам о себе позаботиться.»

В этот момент Изум, словно понимая, о чём речь, прошёл мимо и рявкнул коротко, но громко, заставив пару земнопони в окрестностях вздрогнуть и ещё глубже зарыться в свои дела. Рявк звучал почти как «Конечно!».

«Видишь? — сказал Тантабас, и уголок его верхнего рта дрогнул. — Он не питомец на довольствии. Он партнёр. Со своими обязанностями. И добыча пропитания — одна из них. Я помогаю, если добыча крупная или если мы на вражеской территории, где нельзя шуметь. В остальное время он сам прекрасно справляется.»

Они дошли до центральной площади, где располагался дом старейшины — их цель. Астралия с новым пониманием смотрела на своих спутников. Она видела не просто воина и его зверя. Она видела самодостаточную, отлаженную систему выживания, существующую на периферии общества, которое их боялось. Систему, в которой каждый выполнял свою роль, и где даже такая простая вещь, как покупка еды в лавке, была невозможна из-за непреодолимого барьера страха. И она, Астралия, была сейчас единственным связующим звеном между этой замкнутой системой и миром, который ей предстояло спасти. Ответственность вдруг показалась ей ещё тяжелее, но и цель — ещё яснее.

Глава 73. Рабы.

Центральная площадь «Твёрдого Сланца» была оживлённой, шумной и пропахшей потом, навозом и дешёвым самогоном. Но среди этой обыденной суеты, у дальнего загона для скота, царила особая, гнетущая атмосфера. Три минотавра — массивные, с тусклой шерстью и потрёпанным оружием за спиной — громко расхваливали свой «живой товар». В деревянных клетках и на привязи стояли, сидели или лежали несколько десятков пони. Земнопони с пустыми взглядами, пегасы с подрезанными крыльями, единороги с тусклыми, опоясанными подавляющими обручами рогами. На их боках были выжжены клейма. Одни смотрели в землю, другие — с тупой покорностью, третьи — с тлеющей, бессильной ненавистью.

Астралия, проходя мимо, замедлила шаг. Её грива чуть взъерошилась, ноздри расширились. На её лице появилось выражение глубокой, знакомой неприязни. Не шока, не ужаса — именно неприязни, как к грязи или плохому запаху. Она видела такое раньше, на окраинах других городов, в портах. Это было частью пейзажа её мира — уродливой, но неотъемлемой. Она потянула платок повыше, словно стараясь закрыться не только от холода, но и от этой сцены, и ускорила шаг, чтобы поскорее миновать это место.

Тантабас же остановился. Не из сострадания или гнева, а из холодного, аналитического интереса. Его четыре глаза медленно скользили по фигурам рабов, по лицам торговцев, по толпе земнопони, которые кучковались поодаль: одни с вожделением смотрели на крепких работников, другие с отвращением, третьи просто равнодушно. Для него, в его прошлой жизни, такое зрелище было немыслимым на публичной площади. Здесь же это был просто… бизнес. Уродливый, отвратительный, но вписанный в логику этого жестокого, разобщённого мира.

Внутри него что-то содрогнулось. Примитивное, человеческое отторжение. Желание разнести этих минотавров в клочья, разломать клетки. Но поверх этого сразу же нарос холодный слой прагматики. «Это не моё дело», — прозвучал внутренний голос, твёрдый и безжалостный. «Здесь десятки деревень, сотни торговцев. Убью этих трёх — завтра придут другие. Корни не в них. Корни — в спросе. В страхе. В привычке сильного гнуть слабого. Это система. А систему нельзя сломать одним ударом. Нужны поколения. Законы. Иная мораль. То, что пытается сделать она», — он кивнул в сторону спины Астралии.

Он видел проблему не как отдельную несправедливость, а как симптом гниющей цивилизации. И лечить симптом бессмысленно, если не бороться с болезнью. А его задача — обеспечить выживание тому, кто, возможно, сможет начать это лечение. Не более того.

Он развернулся и последовал за Астралией, которая уже торговалась у стойки со скудными зимними овощами. Они купили то, что нужно было: еду, крепкие верёвки, новую флягу. Тантабас молча принимал покупки и упаковывал их, его лицо было каменной маской. Он заметил, как продавщица, земнопони в годах, дрожала, передавая товар Астралии, и бросала на него испуганные взгляды. Ему было всё равно. Его мысли были далеко.

Только когда они окончательно покинули деревню, и за ними закрылись тяжёлые ворота частокола, Астралия нарушила молчание. Она шла, уставившись в снежную тропу впереди.

«Я ненавижу эти зрелища, — сказала она тихо, но чётко. — Каждый раз. Кажется, что привыкнешь, но… не привыкаешь. Просто учишься не смотреть.»

Тантабас шёл рядом, его шаги были беззвучными на утоптанном снегу.

«А почему не пытаешься остановить? Сейчас. Тогда.»

Астралия горько усмехнулась.

«Одна? Против трёх минотавров и, возможно, половины деревни, которая с ними торгует или боится их? Это самоубийство. И даже если бы я смогла… это ничего не изменит. Они придут снова. Или придут другие. Пока есть спрос, будет и предложение.»

Её слова почти дословно повторяли его собственные мысли. Он кивнул, впечатлённый, несмотря на себя, её трезвым, печальным анализом.

«Верно. Это системная болезнь. Лечить нужно причину, а не симптомы. А причина — в вашем… в нашем разобщении. В страхе. В отсутствии единого закона, который был бы сильнее копыт и рогов минотавра.»

Астралия взглянула на него с удивлением. Он снова говорил с такой… глубиной понимания. Не как воин, а как философ или историк, видевший крушение империй. Откуда у существа, выросшего в лесу в одиночку, такие мысли? Подозрение, давно тлевшее в ней, шевельнулось снова. Он понимал мир с какой-то неестественной, почти что врождённой ясностью. Но она не стала спрашивать. Некоторые двери, чувствовала она, пока лучше не открывать.

«Значит, ты считаешь, что то, что я пытаюсь сделать… это и есть лечение причины?» — спросила она вместо этого.

«Это начало лечения, — поправил он. — Долгий, трудный путь. И да, возможно, единственный. Поэтому мы здесь. Поэтому пакт.»

Он посмотрел вперёд, на бескрайнюю белую даль. В его голосе не было надежды, лишь холодная решимость.

«Мы не можем спасти тех, кто в клетках сегодня. Но, возможно, сможем сделать так, чтобы через двадцать лет таких клеток не было вообще. Или чтобы их было меньше. Это не так эффектно, как героическое освобождение. Но, возможно, важнее.»

Астралия молча кивнула. Его слова, циничные и лишённые иллюзий, странным образом утешали её. Он не предлагал пустых обещаний. Он видел ту же уродливую правду, что и она, и всё же шёл вперёд. Не как спаситель, а как… гарант изменений. И в этом была своя, суровая честность.

Они шли дальше, оставляя позади деревню, её страх, её грязь и её молчаливое страдание. У каждого в голове была своя картина будущего, которое нужно было выковать из льда и крови настоящего. И оба понимали, что путь к этому будущему начинается не с разрушения клеток на площади, а с долгого, терпеливого движения к следующему поселению, где, возможно, удастся посеять первое зёрнышко той самой иной морали.

Глава 74. Ответ Аргироса.

Неделя пути погрузила их в ритм однообразного марша: снег, холод, редкие привалы. Дорога пролегала теперь по пустынной, холмистой местности, где редкие перелески лишь подчёркивали безлюдье. Именно здесь, на узкой тропе между замёрзшими оврагами, их и поджидали.

Бандитов было поней десять — пегасы с потрёпанными крыльями и земнопони с жестокими лицами. Они высыпали из-за скал, рассчитывая на лёгкую добычу: одинокую единорожку и её странного, но, как им казалось, неопасного спутника (их информация явно устарела). Их первая ошибка.

Тантабас отреагировал мгновенно. «Изум, левый фланг», — мысленная команда, и малахитовый барс как тень метнулся в указанную сторону. Сам Тантабас встретил атакующих правой верхней и нижней парами рук, его движения были сокрушительно быстрыми и точными. Он не убивал сразу — ломал крылья пегасам, выбивал оружие из копыт, выводил из строя. Астралия, застигнутая врасплох, зажгла рог, создавая ослепляющие вспышки и путая ряды нападающих, но её магия была поддержкой, не более.

Первый этап схватки занял меньше минуты. Шестеро бандитов уже лежали на снегу, корчась от боли. Оставшиеся четверо отступили, их уверенность сменилась животным страхом. Но их предводитель, хромой земнопони с одним глазом, выхватил из-за спины не оружие, а странный предмет — похожий на короткий жезл из тусклого металла, увенчанный кристаллом, который мерцал неестественным, болезненным фиолетовым светом.

«Получай, урод!» — закричал он, нацелив артефакт на Тантабаса.

Тот инстинктивно поднял левую нижнюю руку, чтобы блокировать или отвести удар. Из жезла вырвался не луч или снаряд, а тонкая, почти невидимая волна искажённого пространства. Она не сожгла и не проткнула — она аннигилировала. Воздух затрещал, и рука Тантабаса от локтя и ниже просто… исчезла. Не было крови в привычном понимании — края раны выглядели так, будто плоть и кость были аккуратно и мгновенно стёрты с реальности, оставив после себя гладкий, обугленный срез, из которого сочилась чёрная, дымящаяся жидкость.

Боль была запредельной, яркой и белой. Тантабас зарычал, больше от ярости, чем от шока, и его оставшиеся три руки сработали быстрее мысли. «Тонкий разрез» из «Хора» рассек земнопони пополам прежде, чем тот успел понять, что произошло. Остальные бандиты, увидев это, с воплями бросились наутек. Изум загнал и покалечил двоих, но ловить всех не было смысла.

«ТАНТАБАС!» — крикнула Астралия, подбегая к нему, её глаза полные ужаса. Она видела ужасные раны, но такое… «Держись! Я… я попробую исцелить, наложу шину…»

«Отойди, — прорычал он сквозь стиснутые зубы. Лицо его было бледным, по нему струился пот, но в глазах горела не боль, а холодная, бешеная ярость. — Не трогай рану. Смотри и не мешай.»

Он упал на колени, уставившись на обугленный культяпок. Его тело содрогалось от напряжения. Астралия замерла, не понимая, но подчиняясь. И тогда она увидела.

Из раны, из окружающего воздуха, из самого тела Тантабаса начало сочиться золотисто-розовое сияние — тёплое, живое, совершенно непохожее на ту тёмную энергию, что она чувствовала от него в бою. Эта энергия сконцентрировалась на месте ампутации, и плоть начала… нарастать. Сначала кость, белая и чистая, прорастала из культи, как побег растения, только с чудовищной скоростью. Потом вокруг неё начали сплетаться мышцы, сухожилия, нервы, обвиваясь вокруг костной основы. Кожа растягивалась, закрывая новообразовавшуюся плоть. Процесс сопровождался влажным, хлюпающим звуком и запахом озона и свежей крови. Это было одновременно отвратительно и завораживающе.

Тантабас сидел, уставившись в пространство, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. Каждый миг регенерации, должно быть, причинял адскую боль — мучительную ломоту, зуд и жжение, — но он не издал ни звука. Лишь мышцы на его шее и плечах вздувались от напряжения.

Через пять минут на месте страшной раны была новая рука. Совершенная, целая, с неповреждённой кожей и короткими когтями. Она была чуть бледнее остального тела, но уже двигалась, когда Тантабас медленно сжал и разжал кулак, проверяя функциональность.

Астралия стояла, не в силах вымолвить ни слова. Она видела магию исцеления, но это… это было за гранью любого известного ей заклинания. Это было чудо, купленное невероятной ценой. В её голове смешались ужас, восхищение и целый рой новых, жгучих вопросов.

Тантабас поднялся, пошатываясь. Он выглядел истощённым, как после многочасового боя.

«Всё в порядке, — процедил он, отвечая на её немой вопрос. — Просто… затратно. Теперь понятно, почему они были так уверены.»

Его взгляд упал на труп предводителя бандитов и на тот самый жезл, валявшийся в снегу. Астралия, следуя его взгляду, осторожно подошла и подняла артефакт кончиком рога, не касаясь. Её брови сдвинулись в изучении.

«Это… это сделано в Королевстве Единорогов, — сказала она тихо. — Я видела подобные узлы подавления в трудах по сдерживающей магии. Но этот… он не подавляет. Он стирает. И кристалл… он настроен на что-то очень специфичное, чуждое…»

Она подняла на Тантабаса понимающий и одновременно испуганный взгляд.

«Они изучали тебя. Когда ты был в плену. Твою энергию. Твою… природу. И создали это. Оружие, созданное специально против тебя.»

Тантабас медленно кивнул. В его четырёх глазах плескалось ледяное пламя ярости, но теперь оно было направленным, сфокусированным.

«Король Аргирос, — произнёс он имя как приговор. — Он не просто боится. Он действует. И раздаёт игрушки своим прихвостням в надежде, что те случайно меня найдут и уберут. Значит, мой труд на границах не пропал даром. Он достаточно напуган, чтобы тратить ресурсы на такое.»

Он шагнул вперёд, взял жезл из магического поля Астралии. Его новая рука сжала металл, и по нему побежали трещины — его «Давление» неспешно разъедало магический артефакт, превращая его в бесполезный хлам.

«Хорошо. Очень хорошо. Теперь это личная война перешла на новый уровень. Он посылает охотников с игрушками. Что ж… посмотрим, кто кого переохотит.»

Он выбросил рассыпающийся жезл в сугроб.

«Собирайся, Астралия. Мы ускоряемся. И с этого момента — никаких пожалей. Если на нас нападут с такими штуками, я буду убивать на месте, не оставляя шансов на ответный удар. Понятно?»

Астралия, всё ещё бледная, но собранная, кивнула. Страх за него сменился новым пониманием масштаба угрозы. Их путь был не просто дипломатической миссией. Это была теневая война, и король единорогов только что официально открыл второй фронт — фронт охоты на её защитника.

«Понятно, — сказала она твёрдо. — Тогда нам нужно быть быстрее и умнее. И знать врага в лицо. Включая его игрушки.»

Тантабас посмотрел на неё с неожиданным, коротким кивком одобрения. Она училась. Быстро.

«Изум, — бросил он. Барс, уже вернувшийся после погони, ткнулся мордой в его новую руку, обнюхивая, и тихо заурчал. — Всё в порядке. Идём. Теперь у нас есть дедлайн. Нужно успеть сделать твоё дело до того, как король изготовит что-нибудь по-настоящему неприятное.»

Они двинулись дальше, оставив позади место засады и груду тел. Но в воздухе теперь висело нечто большее, чем зимний холод. Висело осознание настоящей, изощрённой опасности. И для Тантабаса это было почти… освежающе. Война входила в ту стадию, где он чувствовал себя как дома.

Глава 75 Разница энергий

Путь после стычки с бандитами стал напряжённым. Астралия шла, постоянно поглядывая то на Тантабаса, то в сторону, будто ожидая новой засады. Но больше всего её разум занимало не это. Перед её внутренним взором снова и снова всплывало зрелище нарастающей из ничего кости, плоти, кожи... Чудо, явленное в самом пугающем и отталкивающем виде.

Сначала она молчала, переваривая увиденное. Но к концу того же дня, когда они разбили лагерь в небольшой пещере, её терпение лопнуло.

«Тантабас, — начала она осторожно, пока он раскладывал костёр. — Эта способность… регенерация…»

«Нет,» — отрезал он, даже не оборачиваясь, голос был плоским и окончательным.

«Но ты даже не знаешь, что я хочу спросить!» — в её голосе прозвучала лёгкая обида.

«Знаю. Ты хочешь, чтобы я кого-то исцелил. Или научил тебя. Или и то, и другое. Ответ — нет.»

Астралия нахмурилась. «Но почему? Ты же видишь, сколько вокруг страданий! Представь, какую пользу можно было бы принести! Если бы ты мог помочь раненым, больным…»

Тантабас резко развернулся, и в его четырёх глазах вспыхнуло раздражение, холодное и резкое, как удар ножа.

«Астралия. Вспомни условия пакта. Я не слуга. Я не целитель по вызову. Я — защита. Щит и меч на твоём пути к твоей цели. Исцеление всех страждущих в твои цели не входит, а в мои — и подавно.»

Он отвернулся, с силой ткнув палкой в сложенные ветки, от чего они с треском вспыхнули.

«И даже если бы входило… это невозможно. Точнее, настолько непрактично, что равно невозможно.»

Астралия хотела возразить, но что-то в его тоне заставило её замолчать и просто ждать. Она видела, как он борется с раздражением, стараясь перевести его в привычное русло холодного объяснения.

Через минуту он выдохнул, и напряжение в его плечах немного спало. Он сел на камень, глядя на пламя, и заговорил уже более спокойно, с интонацией преподавателя, разбирающего сложную, неудачную теорию.

«Я отказываю не потому, что не хочу помочь. Я отказываю, потому что эта техника — не волшебная палочка. У неё слишком много фундаментальных изъянов. Первый и главный: она не лечит. Она откатывает время твоего собственного организма назад, до состояния «до травмы». Понимаешь разницу?»

Астралия медленно кивнула, её ум уже схватывал концепцию.

«Значит, она не работает с болезнями? Или с врождёнными дефектами?»

«Совершенно верно. Только с травмой, полученной недавно. И тут второй изъян: чем дольше рана на тебе, тем больше требуется энергии для её «отката». Не линейно, а по экспоненте. Потерял палец секунду назад? Легко. Час назад? Уже в разы труднее и болезненнее. День? Забудь. Концентрация и затраты энергии становятся запредельными. Мозг бы не выдержал перегрузки.»

Он поднял свою недавно восстановленную руку, разглядывая её.

«Третий изъян: почти невозможно применять на других. Чтобы «откатить» чужой организм, нужно досконально понимать, к какому состоянию его откатывать. Нужна идеальная ментальная карта здорового тела этого существа. У меня такая карта есть только для меня самого. Я знаю каждую свою клетку, каждый нерв, каждый капилляр. А твоё строение, строение пони… оно для меня — тёмный лес. Я с большим трудом могу представить, как устроен твой скелет, не говоря уже о внутренних органах или магических узлах вокруг рога. Одно неверное «движение» энергии — и я не вылечу, а сотру тебе часть печени или спутаю все нервы в ноге. Риск неприемлемый.»

Астралия слушала, и её первоначальный энтузиазм таял, сменяясь холодным пониманием сложности. Это была не магия, а высочайшая хирургия на уровне души и энергии, доступная лишь самому себе.

«Четвёртое, — продолжал Тантабас, словно зачитывая пункты из внутреннего устава. — Энергия. Та, что ты видела — обратная, позитивная. Её нельзя просто взять из воздуха. Её нужно готовить. Я месяцами накапливаю обычную, «проклятую» энергию, а потом кропотливо, по крупицам, преобразую её в позитивную. Это долго, муторно, и запас всегда ограничен. Потратить его на что-то, кроме спасения собственной жизни в критический момент — верх расточительства. А теперь представь, что нужно лечить других.»

Он замолчал, давая ей всё обдумать. Костер трещал. Изум, свернувшись клубком, тихо посапывал.

«Значит… старые раны, хронические болезни… ты не помощник,» — тихо заключила Астралия, больше не как просительница, а как учёный, принимающий неутешительные данные эксперимента.

«Именно. Я могу, возможно, помочь с чем-то мелким, свежим. Синяк, царапина, недавний порез. Если прямо сейчас. Но со всем остальным… нет. Извини.»

Он сказал это без злорадства, даже с оттенком… чего-то вроде усталого сожаления. Астралия опустила голову.

«Прости. Я… я набросилась. Просто, когда видишь такую возможность… хочется верить, что она может всех спасти.»

Тантабас фыркнул, но уже без злобы.

«Да что уж там, сам понимаю. Когда видишь такие возможности, то хотелось бы помочь близким. Но в следующий раз, сдерживай свои порывы, хорошо? Сначала спроси «как», а потом уже «можно ли» и «почему нет».»

«Хорошо, — кивнула Астралия. Она помолчала, а затем задала вопрос, который крутился у неё в голове с тех пор, как он упомянул «проклятую энергию». — Тантабас? А что такое… эта «проклятая энергия»? Ты никогда не называешь её магией. Для меня это… странно.»

Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнул интерес. Вопрос был в тему.

«Потому что это не магия. Это принципиально разные вещи. Магия, — он махнул рукой, указывая на её рог, — это энергия мира. Внешняя сила. Вы, пони, учитесь её чувствовать, пропускать через себя, придавать ей форму заклинания. Вы как… дирижёры оркестра, который играет всегда, даже без вас.»

Он сжал кулак, и вокруг него на мгновение сгустилась едва видимая, искажающая свет аура. От неё веяло холодом, давлением, безмолвной угрозой.

«Проклятая энергия — внутренняя. Она рождается во мне. Из моих эмоций. Гнева, ярости, страха, отчаяния, ненависти… даже просто из ощущения дискомфорта, легкой боли. Любое негативное переживание — топливо. Я научился дистиллировать эти эмоции, концентрировать их, преобразовывать в силу. Это не заклинание, заимствованное у мира. Это моя воля, моя ярость, ставшая оружием. Это сила, которую мир не даёт, а которая берётся у мира наперекор.»

Астралия смотрела на него, и в её понимании наконец сложилась полная картина. Магия пони была гармонией с миром. Его сила — была борьбой против него, против собственной слабости, против всего, что причиняло боль. Это объясняло всё: его чужеродность, его разрушительное влияние на заклинания, его абсолютную самодостаточность и ту глубокую, врождённую печаль, что таилась в его глубине. Он был вечным двигателем, работающим на собственном страдании.

«Значит… ты никогда не сможешь использовать нашу магию?» — спросила она шепотом.

«А зачем? — Он разжал кулак, и аура исчезла. — У меня есть своя. Она может быть не такой… универсальной. Зато она абсолютно моя. И её никто не может отнять или подавить, не уничтожив сначала меня самого.»

Он откинулся назад, прислонившись к стене пещеры. Объяснение, кажется, истощило его больше, чем короткий бой.

«Вот и вся разница. Вы черпаете из океана. Я выжимаю воду из камня. Теперь спи. Завтра идём дальше. И помни — никаких чудесных исцелений. Только холодный расчёт и твои дипломатические таланты. Договорились?»

«Договорились,» — тихо ответила Астралия, укутываясь в плащ. Но в её голове уже звенели новые мысли, новые гипотезы о природе силы, о эмоциях как о топливе, о двух противоположных путях к могуществу. И хотя чудотворцем он не был, как учитель, открывающий совершенно иную вселенную законов, он был бесценен. И от этого мысль о его потере стала вдруг ещё страшнее.

Глава 76 Особенности проклятой энергии

Тантабас остановился посреди шага и медленно повернул к ней голову. Его четыре глаза сузились, и во взгляде застыло то самое обещанное раздражение, холодное и тяжёлое, как свинцовая плита. Тишина повисла между ними, нарушаемая лишь свистом ветра и тяжёлым дыханием Изума.

«Очередь, — произнёс он с металлической интонацией. — Сначала я. Потом ты. Таков был уговор.»

Астралия сглотнула, но не отступила. Вопрос жёг её изнутри, и страх перед его реакцией был слабее потребности понять.

«Я знаю, но… я не смогу думать ни о чём другом, пока не спрошу. Пожалуйста. Всего один. Потом — сколько угодно твоих.»

Тантабас смотрел на неё несколько долгих секунд. Потом его плечи чуть опустились, а раздражение в глазах сменилось на усталую покорность неизбежному. Он вздохнул, и пар от его дыхания вырвался густым облаком.

«Задавай. Но помни: это твой бесплатный пропуск. Больше — никаких срывов очереди.»

Астралия кивнула и выпалила вопрос, который не давал ей покоя:

«Погоди, но если вся твоя ма… кхм, проклятая энергия и техники работают от негативных эмоций, то получается, что, помогая… ты сдерживаешься?»

Тантабас хмыкнул, но в этом звуке не было веселья. Было что-то вроде горького признания.

«Нет. Точнее, не совсем. Дело в том, что если бы я не сдерживался, то действительно был бы куда сильнее, чем есть сейчас. Представь ярость, не знающую границ. Отчаяние, превращённое в чистую разрушительную силу. Страх, парализующий всё вокруг. Это был бы ураган. Но в этом урагане не было бы руля.»

Он поднял руку, и на кончиках его пальцев забрезжил тусклый, зловещий свет «Порчи».

«Я мог бы использовать тот же «Тонкий разрез» с максимальной силой, если бы отпустил все ограничения. Но в этом случае он начнёт… влиять на меня в ответ. Это обратная связь. Чем больше ярости я вложу, тем больше ярости вернётся ко мне, усиленное самой техникой. Это спираль. Я буду хотеть резать, жечь, разрушать всё больше. И в какой-то момент… я не смогу остановиться. Контроль испарится. Вернуться к тому, что я есть сейчас, станет почти невозможно. Я стану не стратегом, не существом с целями… а просто стихией. Орудием собственной, ничем не сдерживаемой ненависти.»

Он потушил свет на пальцах и сжал руку в кулак, как будто силой загоняя обратно какую-то тварь.

«Для меня это неприемлемо. Потому что, как ни крути… — он замолчал, и его голос стал тише, почти шёпотом, полным странной, хрупкой надежды, — а плохим я себя не считаю. Я могу быть жестоким. Безжалостным. Прагматичным до цинизма. Но я не хочу становиться рабом этой силы. Не хочу терять себя в ней. Сдержанность, контроль — это не слабость. Это цена за то, чтобы остаться тем, кто я есть. Чтобы помнить, зачем мне эта сила. Чтобы она служила мне, а не я ей.»

Он посмотрел на Астралию, и в его взгляде читалась не просьба о понимании, а просто констатация.

«Так что, помогая или нет, я всегда сдерживаюсь. Просто потому, что иначе меня не будет. Останется только пустота, наполненная гневом. А у меня… есть дела. Есть цели. Есть даже… обещания.»

Последние слова он сказал так тихо, что Астралия едва расслышала. Но она поняла. Он балансировал на лезвии каждый миг своей жизни. Его сила была палкой о двух концах, и он предпочитал держать её за безопасную рукоять, даже если острие при этом было не таким острым. Это была не добродетель, а высший прагматизм: сохранить оператора дороже, чем выжать из машины последнюю каплю мощности.

«Теперь, — голос Тантабаса снова стал твёрдым и безэмоциональным, — моя очередь. И вопрос будет сложным. Готовься.»

Астралия кивнула, всё ещё переваривая услышанное. Внутри неё бушевало смятение. Она видела в нём не просто союзника или угрозу. Она видела вечную внутреннюю битву, титаническое усилие воли, направленное не на завоевание мира, а на сохранение собственного «я». И это, возможно, было самым сильным и самым пугающим, что она о нём узнала.

Глава 77 План капкан

Два месяца в пути превратили их в отлаженный механизм. Холод стал их постоянным спутником, но и он уже воспринимался как часть ландшафта. Город земнопони, к которому они наконец подошли, не был похож на деревню «Твёрдый Сланец». Это было настоящее подземное царство, вырубленное в толще горы: огромные залы, освещённые светящимися грибами и кристаллами, многопоньные галереи, шум рынков и грохот кузниц. Здесь пахло камнем, металлом, землёй и тёплым дыханием сотен пони.

Стоя у массивных, украшенных резьбой каменных врат, Тантабас окинул взглядом это кипящее жизнью подземелье и повернулся к Астралии. На его лице появилась та самая кривая, немного саркастическая ухмылка.

«Ну и каков план, о, объединительница? — спросил он, растягивая слова. — Просто пойдём к главе общины, будем стучать копытом в грудь и кричать «дружба — это магия»? Или что-то более… изощрённое?»

Астралия, уже привыкшая к его колкостям, лишь покачала головой. Её глаза горели решимостью, но в них читалась и тень усталости от долгого пути.

«План есть. Мы просим аудиенции у Старейшины Камня. Не будем тратить время на уговоры всех сразу. Ему одному я изложу суть: зима — не природная. Её источник — духи Вендиго, питающиеся нашим раздором. И что единственный способ остановить их — показать всем племенам общего врага.»

Она посмотрела на Тантабаса, её взгляд стал твёрже.

«Я предложу ему организовать встречу. Не здесь, не в его крепости, и не в владениях пегасов или единорогов. На нейтральной, древней земле. В Пещере Ветров у горы Эверхост. Туда могут прийти лидеры всех трёх племен с охраной. А там… там мы покажем им этого врага.»

Тантабас присвистнул, но беззвучно. План был дерзким. И опасным.

«Покажем. То есть, натравим этих самых Вендиго на собрание главных лиц Эквестрии. Надеясь, что вид ледяных духов заморозит не только тела, но и политические амбиции. Смело. Глупо. И, возможно, единственный работающий вариант в этой ситуации.»

Он замолчал, его четырёхглазый взгляд будто просчитывал варианты развития событий.

«Чтож, — наконец произнёс он с оттенкой мрачного принятия. — Видимо, забота об отвлечении Вендиго от всей этой важной толпы будет на мне. М-да, задача… Опасная. Придётся быть самой сочной приманкой в истории. Но, впрочем, для того я и здесь. Чтобы помогать именно с такими… деликатными ситуациями.»

В его голосе звучала не гордость, а холодная констатация факта. Он был оружием. И сейчас его собирались применить по самому рискованному сценарию: выманить древних духов льда, чтобы те проучили упрямых политиков. Ирония ситуации не ускользала от него.

«Одно условие, — добавил он, глядя прямо на Астралию. — Если твои вожди, увидев этих тварей, решат не мириться, а просто сбежать, предоставив нас с тобой и Вендиго разбираться друг с другом… я не буду их защищать. Моя задача — отвлечь угрозу, чтобы ты могла говорить. Не геройствовать за тех, кто в этом не нуждается.»

Астралия кивнула. Она понимала. Это был не акт милосердия, а стратегическая операция с высокими рисками.

«Договорились. Я постараюсь сделать так, чтобы до побега дело не дошло. Но… я ведь предупреждала. Убедить их получится не сразу. Возможно, придётся… наглядно продемонстрировать, что враг общий. Даже если это будет больно.»

Тантабас хмыкнул. «Значит, спектакль будет с настоящим морозом и страданиями. Как в жизни. Ну что ж, я всегда любил реализм. Пошли. Пора познакомиться со Старейшиной Камня. Посмотрим, насколько твёрдой окажется его голова.»

Он сделал шаг вперёд, к вратам, за которыми кипела жизнь одного из сильнейших племён этого мира. Изум, шедший рядом, тихо рыкнул, будто предчувствуя грядущие битвы не только с ледяными духами, но и с каменным упрямством тех, кого они пришли спасти. Астралия, собрав всю свою волю, последовала за ними. Первый и самый трудный шаг к объединению начинался не с красивой речи, а с мрачного прогноза и готовности стать приманкой в ледяной ловушке.

Глава 78 ГНИДАя стража этой двери

Они подошли к монументальным вратам, высеченным в скале. Десять стражников-земнопони в доспехах из тёмного, лакированного дерева и с каменными наконечниками на копьях преградили им путь. Их взгляды скользнули по Астралии, задержались на Тантабасе с плохо скрываемой настороженностью, и почти все разом уставились на Изума.

Предводитель стражи, коренастый самец с шрамом через морду, выступил вперёд. Он даже не смотрел на Тантабаса, уставившись прямо на малахитового барса.

«Проход закрыт, — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Зверя такого в город не пустим. Угроза безопасности. Убирайте его.»

Астралия шагнула вперёд, расправив плечи.

«Мы пришли по важному делу к Старейшине Камня. Этот барс — не дикий зверь. Он со мной. Он не нападёт.»

«Не нападёт, — саркастически передразнил её другой стражник. — А мы так и поверим. Убирайте этого зверя, или убирайтесь сами.»

Астралия начала уговаривать, повышая голос, говоря о своей миссии, о том, что они пришли от Старсвирла, что у них нет враждебных намерений. Она пыталась говорить логично, апеллировать к разуму.

Тантабас стоял в сторонке, слегка склонив голову набок, наблюдая за этой сценой всеми четырьмя глазами. Его мысли текли холодным, оценивающим потоком.

«Деревянные доспехи. Умно. Для травоядных — этично и практично против тупых ударов. Каменные наконечники… уже менее умно. Против хорошей стали или магии — пшик. Но для отпугивания бродяг и диких зверей сойдёт.»

Его взгляд скользнул по лицам стражников. Он видел не просто страх перед Изумом. Он видел ритуал. Они должны были показать свою бдительность, свою силу. Отказать в проходе странному зверю — это простой, понятный способ продемонстрировать контроль. То, что за этим зверем стоит существо, разгонявшее целые отряды магов Аргироса, они либо не знали в деталях, либо предпочли не думать. Им было проще бояться того, что можно увидеть и понять — большого хищника.

«А она… пытается говорить с ними языком разума, — мысленно комментировал он действия Астралии. — Глупо. Они сейчас не в состоянии слушать доводы. Они исполняют роль. Им нужно либо показать силу, превосходящую их правила, либо дать то, что они смогут выдать за свою победу — например, уступку.»

Он слышал, как Астралия, уже слегка хрипя от напряжения, говорила: «Я поручусь за него! Он будет под моим присмотром!»

«Поручится. Мило. Но бесполезно. Её слово здесь ничего не весит. Они не знают её. Они видят юную единорожку со странными спутниками. Её авторитет равен нулю. Нужен был Стар Свирл лично. Его бы, возможно, услышали. Её — нет.»

Стражники стояли на своём, их лица становились всё угрюмее. Предводитель уже положил копьё на плечо, готовый к действию. Ситуация катилась к глупому, ненужному конфликту.

Изум, почуяв напряжение, лишь лениво поднял голову и зевнул, демонстрируя пасть, полную острых зубов. Это движение заставило стражников ещё больше напрячься.

Тогда Тантабас, не меняя позы, тихо, но так, чтобы его услышали все, произнёс:

«Астралия.»

Она обернулась, её глаза полны разочарования и беспомощности.

«Ты тратишь время, — сказал он всё тем же ровным, бесстрастным тоном. — Они боятся зверя. Это идиотизм, учитывая, что настоящая угроза замораживает их посевы и изводит их детей где-то там, на поверхности. Но они — стража. Их работа — бояться видимой угрозы у ворот. Невидимую же угрозу им не дано понять.»

Его слова заставили стражников наконец перевести на него взгляд. В их глазах читалось уже откровенное раздражение и задетое самолюбие.

«Так что предлагаю решение, — продолжил Тантабас, глядя прямо на предводителя. — Изум останется снаружи. У этих ворот. Он не войдёт в город. Вы сможете наблюдать за ним, и он за вами. А мы с Астралией пройдём к вашему старейшине. Быстро решим дела и уйдём. Ваши правила соблюдены — зверь не внутри. Ваша безопасность — под вашим же наблюдением. И мы перестанем тратить время друг друга на эту… демонстрацию.»

Он не предлагал, он констатировал. Он дал им простой выход, который позволял им сохранить лицо. Они не уступили силе. Они пошли на разумный компромисс, предложенный странным существом. Изум же, услышав свою кличку и уловив суть, фыркнул и лёг у самых ворот, положив голову на лапы, демонстративно игнорируя стражу. Вид огромного, но спокойного зверя, явно подчиняющегося команде, был дополнительным аргументом.

Предводитель стражи переглянулся со своими, потом снова уставился на Тантабаса. Он искал подвох, но предложение было на удивление… здраво.

«Он… не тронет никого?» — спросил он, уже не так уверенно.

«Если его не тронут — нет, — ответил Тантабас. — Он умнее иных, кто стоит здесь с копьём. Он понимает, где его место в этой игре.»

Стражники зашептались. Наконец предводитель кивнул, всё ещё хмурый.

«Ладно. Зверь — снаружи. Вы двое — внутрь. Но только к старейшине и обратно. И никаких фокусов.»

«Никаких, — согласился Тантабас. Он посмотрел на Астралию. — Идём. Твой дипломатический дебют продолжается. Только в следующий раз начинай не с логики, а с поиска их страха и способа его… легитимно обойти. Это умнее.»

Астралия, всё ещё взволнованная, но поражённая простотой решения, лишь кивнула и пошла за ним, когда тяжёлые каменные ворота с скрежетом приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить двоих. Изум остался лежать снаружи, его золотистые глаза полуприкрыты, но уши навострены. А Тантабас, переступая порог, мысленно отметил: «Первый барьер взят. Глупо, но предсказуемо. Интересно, что за идиотизмы приготовил для нас сам Старейшина Камня.»

Глава 79 Подготовка к диалогу

Встреча с доверенным лицом Старейшины Камня (самого вождя звали Гранитный Холм) прошла удивительно гладко. Старец оказался неглупым; слухи о «сером демоне», воюющем с единорогами, и о его странной спутнице-ученице Старсвирла уже дошли до него. Он согласился на аудиенцию, но не сразу — через день. «Пусть ваши ноги отдохнут от дороги, а мои уши — от дневных докладов», — сказал он, и в его глазах читался не страх, а расчётливый интерес.

Тантабас и Астралия согласились. Им и правда нужна была передышка. Они ненадолго разделились: Астралия отправилась искать постоялый двор (или его подземный аналог) и, возможно, разузнать свежие слухи. Тантабас же вышел за ворота, к Изуму.

Малахитовый барс не спал. Он лежал, свернувшись у скалы, и его золотистые глаза внимательно следили за всем вокруг. Тантабас подошёл, сел рядом, положив руку на его холку.

«Слушай, — сказал он тихо, на их общем, безсловесном языке прикосновений, взглядов и намерений. — Мы остаёмся на день. Ты ждёшь здесь. Но если мы не вернёмся завтра к закату… уходи. На ту самую поляну, что мы видели по дороге. Ту, где три кривые сосны стоят кругом. Помнишь?»

Изум повернул голову и ткнулся мордой ему в плечо — коротко, резко. Помню. Но уйдёте вместе.

«Постараемся, — усмехнулся Тантабас. — Но на всякий случай. Если будет бой, не лезь в город. Стены тесные, магия земнопони в камне сильна. Твоё дело — быть свободным. Чтобы было кому за меня отомстить, если что.»

Изум зарычал, но не в знак протеста, а как клятву. Он понял. Он будет ждать на поляне у трёх сосен.

Уладив дела с самым важным существом в своей жизни, Тантабас вернулся в город. Астралия ещё не вернулась на условленную площадь — небольшую, вымощенную гладким камнем площадку у подножия гигантского сталагмита, служившего чем-то вроде городского маяка.

Тантабас остался один среди чужих, медленно текущих толп земнопони. Его не трогали, обходили широкой дугой, но уже без паники — скорее с осторожным любопытством. Он стоял, прислонившись к каменной колонне, и его мысли, свободные от сиюминутных забот, унеслись вглубь, к самой сложной и личной из его задач.

«Расширение Территории».

Пока это были лишь робкие попытки подменить пару метров реальности. Но в тех обрывочных знаниях, что он унёс из прошлой жизни, эта техника была вершиной. И у каждого, кто достигал её, территория была уникальна. Она была не просто силовой техникой. Она была манифестом. Воплощением воли, личности, самого способа мышления владельца.

Годжо Сатору с его «Бесконечным миром» — абсолютная, недостижимая изоляция, бесконечность между ним и угрозой. Эгоистичная, совершенная защита гения, считающего себя сильнейшим.

Оригинальный Сукуна с «Гробницей Зла» — территория абсолютного уничтожения, где всё, что попадает в радиус, бесследно стирается беспрерывными невидимыми атаками. Воплощение чистой, ничем не обременённой разрушительной силы и царственного презрения.

Итадори Юдзи с «Искуплением»… даже мысль об этом вызывала у Тантабаса странное чувство. Территория, основанная на договоре, на принуждении к правилам, на сдерживании. Ирония судьбы, учитывая его носителя.

«А что будет у меня?» — вопрос висел в холодном подземном воздухе.

Его техники… «Хор Рассекающих Мыслей». Не одна атака, а сеть, управляемая единым сознанием. Контроль. «Давление» («Порча») — разъедающая, точащая основа всего, подтачивающая любую структуру, магическую или физическую, до состояния небытия. «Расширение» пока что — просто подмена пространства на нейтральную, инертную «территорию».

Что из этого сложится в единое целое? Какая картина мира отразится в этой технике?

Территория абсолютного контроля? Пространство, опутанное невидимыми нитями «Хора», где каждый шаг врага предопределён, а каждый его щит разъеден «Давлением» до того, как он будет поднят? Неплохо. Эффективно. Но… безлико. Как чертёж.

Территория тихого апокалипсиса? Пространство, где материя тихо, неотвратимо распадается на составляющие, где магия гаснет, а воля врага разъедается, как в кислоте? Ближе к его природе. Но слишком пассивно. Слишком… печально.

Или… или что-то третье? Что-то, что объединит не только его техники, но и его опыт. Одиночество наблюдателя в лесу. Жестокую ясность арены. Холодный расчёт стратега. И даже… ту странную, новую роль гаранта, защитника, в которую он втянут сейчас.

Возможно, его территория не будет просто полем смерти. Она может стать… «Судом»? Пространством, где действуют его законы, где каждый попадающий внутрь подвергается «анализу» его «Хором» и «Давлением», где его воля определяет степень угрозы и меру ответа. Не слепое уничтожение, а избирательный, безжалостный вердикт.

Или «Наследие»? Пространство, где будут видны следы всего, через что он прошёл — ледяные узоры одиночества, кровавые мазки ярости, прочные нити связи с Изумом, даже, возможно, бледные отголоски доверия к таким, как Овс или… Астралия.

Мысль была странной. Его территория — это глубинная проекция его души. А что, если в этой душе, помимо ярости и расчёта, уже засели семена чего-то другого? Семена, которые он сам отрицает, но которые уже проросли?

Он сжал кулак. Нет. Его территория должна быть оружием. Чистым, эффективным, без сантиментов. Но даже оружие может быть разным. И его оружие всегда несло на себе отпечаток его ума.

«Какой бы вид она ни приняла… она скажет правду обо мне. Даже ту, которую я, возможно, не хочу видеть сам. Интересно… испугает ли меня то, что я увижу?»

Он услышал знакомые шаги и обернулся. К площади подходила Астралия, неся две краюхи какого-то тёмного хлеба и узелок. Её лицо было сосредоточено, но спокойно.

Встретив его взгляд, она спросила: «Договорился с Изумом?»

«Договорился, — кивнул Тантабас, отгоняя прочь сложные мысли. — Он будет ждать. Ну что, нашла где переночевать, оракул?»

«Нашла. И кое-что выяснила. Гранитный Холм… он не любит единорогов. Но он боится этой зимы. В этом наш шанс.»

«Значит, играем на страхе, а не на разуме, — заключил Тантабас. — Умно. Пошли. Завтра нам понадобятся силы. И… ясно изложенные аргументы.»

Они пошли к постоялому двору, оставляя площадь пустеть в подземных сумерках. А в голове Тантабаса, как навязчивый мотив, продолжала звучать незавершённая мысль о территории, которая ждала своего часа, чтобы явить миру его истинное лицо. И он с нетерпением и лёгкой тревогой ждал этого момента.

Глава 80 Слова ниже пояса

Аудиенция проходила в Зале Корней — огромном, естественном гроте, где корни древних деревьев с поверхности спускались по стенам, переплетаясь в причудливые узоры и служа одновременно и украшением, и опорами. Старейшина Гранитный Холм восседал на троне, вырезанном из цельного сталагмита. Рядом с ним, на чуть менее высоком сиденье, расположился его сын — молодой, крепкий земнопони по имени Базальтовый Натиск. Его взгляд с самого начала неотрывно следил за Астралией с таким неприкрытым, оценивающим интересом, что у Тантабаса внутри что-то насторожилось.

Астралия говорила хорошо. Чётко, логично, со знанием дела. Она описывала природу Вендиго, связь духов с раздором, необходимость объединения. Она предлагала нейтральную территорию — Пещеру Ветров. Гранитный Холм кивал, задавал уточняющие вопросы, ворчал о коварстве единорогов и нестабильности пегасов, но в целом атмосфера была деловой. Тантабас стоял в двух шагах позади Астралии, неподвижный, как изваяние, его «Тихий омут» скрывал ауру, но четыре глаза всё замечали. И он заметил, как взгляд Базальтового Натиска скользит не по лицу Астралии, а по линии её шеи, гриве, бедер и хвосту. Не любопытство учёного или политика. А вожделение собственника.

«Идиот,» — холодно констатировал Тантабас про себя. «Думает не о том, как спасти свой народ от льда, а о том, как заполучить новую игрушку для коллекции. Типично.»

Когда Астралия закончила и сделала паузу, ожидая ответа, Гранитный Холм почесал подбородок.

«Твои слова имеют вес, ученица Старсвирла. И угроза… она реальна. Но собрать всех в одном месте… риск огромен. Нужны гарантии. Сильные гарантии.»

И тут его сын, Базальтовый Натиск, впервые заговорил. Его голос был на удивление мягким, почти масляным.

«Гарантии могут быть разными, отец. Например, узы доверия. Скреплённые… родством.» Он улыбнулся Астралии. «Ты умна, красива, происходишь от великого учителя. Ты стала бы драгоценным украшением нашего клана. И прочной связью с мудрецами-единорогами. Рассмотри это как… условие нашей поддержки.»

В зале повисла тяжёлая, неловкая тишина. Придворные земнопони переглядывались. Некоторые смотрели с одобрением, другие — с брезгливостью.

Астралия побледнела. Она повернулась к Тантабасу, её глаза были полны немого вопроса: «Он что, предлагает то, о чём я думаю?»

Тантабас наклонился к её уху, его шёпот был резким и ясным, как лезвие.

«Он хочет тебя в свой гарем, учёная. В награду за твою же миссию по спасению его жалкой шкуры. Глупо, мелочно и отвратительно.»

Астралия вздрогнула, затем выпрямилась. Её голос дрожал от возмущения, но звучал твёрдо.

«Старейшина. Ваш сын… он предлагает брак? Как условие?»

Гранитный Холм кашлянул, избегая её взгляда. Он был старым политиком и понимал, что сын действует грубо, но сама идея союза с ученицец Старсвирла ему не казалась плохой.

«Мой сын выражается прямо, но… такие союзы скрепляли племена испокон веков. Это обеспечило бы доверие, дитя.»

«Я отказываюсь, — сказала Астралия без колебаний. — Моя миссия — объединить всех, а не стать чьей-то наложницей. И я не товар для обмена.»

Базальтовый Натиск вскочил с места. Его притворная мягкость испарилась, сменившись обидой и гневом выскочки, которому отказали.

«Ты отказываешь мне? В моём собственном доме? — Его голос зазвучал громко и резко. — Стража! Возьмите её! Пусть остынет в темнице и обдумает своё решение!»

По знаку из тени колонн двинулись четверо крупных стражников. Астралия отступила на шаг, её рог засветился защитным заклинанием.

И тогда заговорил Тантабас. Он не кричал. Его голос прорвался сквозь шум, низкий, вибрирующий, полный такой леденящей, абсолютной презрительной ярости, что даже стражники замедлили шаг.

«Принуждение женщины. Самое низкое, самое жалкое, самое отвратительное, что может сделать самец, которому отказали. Ты не воин. Ты не лидер. Ты — испорченный щенок, который привык, что все его игрушки падают в пасть.»

Он шагнул вперёд, встал между Астралией и стражниками. Его «Тихий омут» рухнул. Всю тяжесть его ауры, всю накопленную за годы ярость, всё холодное презрение к этой ситуации он выпустил наружу. Воздух в Зале Корней стал густым, тяжёлым, давящим. Меньшие сталагмиты на стенах затрещали.

«Ты думаешь о своём гареме, когда мир замерзает? Ты говоришь о «доверии», пытаясь купить его телом той, кто пришла тебя спасать? Ты — идиот. И твой отец — идиот, если позволяет этому продолжаться.»

Гранитный Холм вскочил, багровея от гнева и оскорблённой гордости. «Как ты смеешь!»

«Я смею, — перебил его Тантабас. — Потому что вы все здесь будете мертвы через год. Замёрзшими трупами в ваших тёплых пещерах. И всё из-за вашей мелкой, тупой, жадной до власти и плоти глупости!»

Базальтовый Натиск, вне себя от ярости, пронзительно крикнул: «Убейте его! Убейте их обоих!»

Тантабас больше не сдерживался. Он не стал использовать «Хор» или «Давление». Он просто ударил. Всей мощью своего тела, усиленного проклятой энергией, он ударил кулаком в пол прямо перед собой.

Эффект был сокрушительным. Каменный пол не просто треснул — он взорвался под ударом, превратившись в волну сокрушительной силы и летящих обломков, которая прокатилась по залу. Колонны из переплетённых корней с грохотом рухнули, потолок засыпал всё камнями и пылью. Зал Корней, символ власти и устойчивости клана, превратился в зону хаоса и разрушения за одно мгновение.

В облаке пыли и криков Тантабас схватил ошеломлённую Астралию за гриву. «Беги!» — прохрипел он, и они рванули к одному из обвалившихся проходов, который теперь вел наружу.

Они бежали по перепуганным, заполненным бегущими пони улицам, направляясь к воротам. И именно тогда, обернувшись на крики погони, Астралия выкрикнула. Не заклинание. Не проклятие. Слова. Громкие, чёткие, летящие через весь хаос к ушам выбравшегося из-под обломков старейшины и его приближённых.

«ГРАНИТНЫЙ ХОЛМ! ТЫ УВИДЕЛ ЕГО СИЛУ! ЭТО — НИЧТО! РЯДОМ С ТЕМ, ЧТО НЕСЁТ ЗИМА! ПРИХОДИ НА ГОРУ ЭВЕРХОСТ! ПРИВЕДИ СВОИХ! УВИДИШЬ ВРАГА, КОТОРЫЙ НЕ СПРОСИТ ТВОЕГО РАЗРЕШЕНИЯ И НЕ ПОЖЕЛАЕТ ТВОИХ ЖЁН! ОН ПРОСТО ЗАМОРОЗИТ ТЕБЯ И ВСЁ, ЧТО ТЫ ЛЮБИШЬ! ПРИХОДИ И УВИДИШЬ! ИЛИ УМРИ ТРУСОМ В СВОЕЙ ДЫРЕ!»

Её слова, полные отчаяния, ярости и абсолютной правды, прорезали гул разрушения. Они не были дипломатичными. Они были ударом ниже пояса по гордости воина. И поэтому — сработали.

Тантабас, уже вышибая ворота одним ударом плеча, услышал их и, уже вырываясь на свободу, крикнул ей на бегу: «Неплохо! Говоришь на их языке! Теперь — беги!»

Они вырвались из города, оставив позади руины зала, крики и слова Астралии, висевшие в холодном воздухе как вызов и как последняя, отчаянная надежда. Гранитный Холм, откашливаясь от пыли, смотрел им вслед. Его лицо было искажено яростью, унижением… и холодным, растущим страхом. Не перед силой Тантабаса. А перед теми словами. О враге, который не спросит разрешения. Он посмотрел на своего перепуганного, ошмёточного сына, потом на разрушенный тронный зал, и в его старых, хитрых глазах что-то надломилось и перестроилось. Возможно, он и вправду придёт. Чтобы увидеть. Чтобы убедиться. А там… там уже будет не до гаремов и гордости. Там будет вопрос выживания.

Глава 81 Разбор результатов

Изум ждал их на условленной поляне, его малахитовая шерсть сливалась с сумраком подступающих сумерек. Увидев их, он издал короткий, тревожный рык и бросился навстречу, обнюхивая обоих, проверяя на раны. Только убедившись, что они целы, кроме ссадин и пыли, он успокоился.

Они уходили от города быстрым шагом, не бегом, но без остановок, пока огни «Твёрдого Сланца» не скрылись за холмами. Только тогда Астралия сникла. Она опустилась на заснеженный валун, спрятала лицо в копытах. Её плечи слегка дрожали — не от страха, а от глухой, жгучей обиды, унижения и разочарования.

«Всё пошло не так, — прошептала она сквозь копыта. — Всё испортилось. Из-за… из-за этого…»

Тантабас стоял рядом, не зная, что делать. Разрушать — умею. Убивать — практикую. А вот что делать с расстроенной кобылой (единорожкой, поправил он себя мысленно) — этого в его арсенале не было. Внутри клокотало привычное раздражение на глупость и пошлость произошедшего, но под ним шевелилось что-то новое, неприятное и иррациональное — чувство, будто он как-то виноват. Не сдержался. Разрушил зал. Могло быть иначе? Вряд ли. Но…

Он тяжело вздохнул и, к собственному удивлению, нарушил молчание. Голос его звучал непривычно негромко, без обычной скрипучей резкости.

«Слушай. Это… не неудача.»

Астралия подняла на него заплаканные глаза.

«Как не неудача? Мы чуть не начали войну с целым кланом! Ты разрушил тронный зал!»

«Мы пришли, чтобы убедить их прийти на гору, — сказал Тантабас, глядя куда-то мимо неё, в темнеющий лес. — И в конце концов, ты это сделала. Ты выкрикнула ему в лицо то, что он боится услышать больше всего — что он может умереть трусом. Что враг не будет торговаться. Это не дипломатия из учебников. Это удар по самолюбию старого воина. И это сработает. Он придёт. Он обязан прийти теперь, чтобы доказать себе и другим, что он не трус. Поэтому это не неудача. Это… грязный, уродливый, но успех.»

Он произнёс это с такой искренней, лишённой всякой иронии убеждённостью, что Астралия перестала плакать. Она смотрела на него, и в её глазах медленно проступало понимание. Он был прав. Её отчаянный крик был, возможно, единственным, что могло пробить броню гордыни Гранитного Холма.

Небольшая, робкая улыбка тронула её губы.

«Ты… пытаешься меня утешить?»

Тантабас смущённо отвёл взгляд, почесав затылок одной из верхних рук.

«Я… констатирую факты. Просто с другой точки зрения.»

Улыбка Астралии стала шире, теплее. Она встала, отряхнулась.

«Спасибо. И… спасибо за то, что вступился. За то, что назвал это… отвратительным. Мне почему-то кажется, что для тебя это значит больше, чем просто слова.»

Тантабас не ответил. Для него это и правда было аксиомой, настолько же базовой, как необходимость дышать. Видеть в разумном существе лишь объект для обладания — это был признак слабости, глупости и морального уродства в одном флаконе.

Астралия посмотрела на него — на его огромную, израненную, одинокую фигуру, стоявшую в снегу, — и вдруг сказала тихо, но очень чётко:

«Знаешь, ты на самом деле хороший друг, Тантабас.»

Он замер, будто его ударили током. Все четыре его глаза уставились на неё с выражением полного, абсолютного недоверия. Друг? Он? Существо, созданное для одиночества и битвы? Тот, кто годами учился не привязываться, потому что любая привязанность — уязвимость? Его мозг отказывался обрабатывать эти слова. Но под шквалом недоумения и отрицания, где-то в самой глубине, пробился слабый, тёплый лучик чего-то другого. Приятно. Было приятно это слышать. В прошлой жизни его «друзья»… они смеялись над ним. Использовали. Никто никогда не сказал ему ничего подобного просто так, без выгоды. Никто не ценил его попыток помочь, его странного, неумёлого участия.

Он не знал, что ответить. Спасибо? «Я не друг»? Ни то, ни другое не было правдой в этот момент. Он просто пробормотал что-то невнятное и потёр переносицу.

Астралия, видя его замешательство, мягко рассмеялась. Её настроение заметно улучшилось.

«Ох, Тантабас. Теперь я знаю, что ты не можешь, а? Руку заново вырастить — пожалуйста. Развалить каменный зал одним ударом — легко. А вот просто принять комплимент…»

Тантабас фыркнул, на этот раз уже с привычной долей сарказма, возвращаясь на твёрдую почву знакомых взаимодействий.

«Есть кое-что. Базовая техника. «Чёрная молния». Должен был освоить ещё… очень давно. Но не получается.»

Астралия насторожилась. Он редко говорил о своих неудачах.

«Что это?»

«Техника скорости и потока. Мгновенное перемещение, удар со скоростью молнии. Выводит всё тело в состояние сверхпроводимости для проклятой энергии на доли секунды. В теории — можно наносить такие удары бесконечно, если тело выдержит. Большинство овладевших могут сделать два, от силы три удара, прежде чем перенапрягутся. Я… не могу сделать ни одного. Вернее, могу запустить процесс, но он срывается. Не хватает… чего-то. Чего-то в самом рывке, в переходе в это состояние.»

Он говорил с досадой, редкой для него. Эта техника была пробелом, дыркой в его арсенале, и он не понимал, почему.

«Я пытался в детстве, в юности. Но тогда не хватало контроля, да и не до того было — выжить бы. А теперь… будто стена какая-то.»

Астралия задумалась. Она смотрела на него не как маг, а как исследователь, пытающийся понять систему.

«Ты сказал — состояние «потока». Как в бою, когда всё идёт само, и ты не думаешь, а действуешь?»

Тантабас кивнул.

«А в обычных боях ты себя сдерживаешь. Контролируешь. Планируешь. Это противоположность потоку, — она говорила медленно, выстраивая гипотезу. — Может быть, тебе не хватает… вызова? Не просто опасности, когда много врагов и нужно считать удары. А… поединка. С кем-то одним. Равным. Где можно забыть про контроль, про расчёт, и просто… рвануть вперёд на пределе, зная, что противник выдержит этот первый удар и ответит тем же? Чтобы запустить этот «поток», нужно оказаться на грани, где контроль уже невозможен, но есть только ясная цель — превзойти другого.»

Она говорила предположительно, но её слова попали в точку. Тантабас молчал, обдумывая. Все его бои последних лет — это были либо избиение слабейших, либо тактические стычки с группами, где нельзя было терять голову. Даже битвы в детстве с родителем Изума… тогда он был слабее, и это была борьба за выживание, а не состязание в мастерстве. Ему не хватало равного. Того, против кого можно было бы выпустить всю мощь первого удара, не боясь превратить его в кровавое месиво, потому что тот сможет парировать.

«Возможно, — наконец сказал он. — Возможно, ты права. Нужен достойный противник. Чтобы было куда бить. Чтобы не было выбора, кроме как рвануть вперёд, отбросив всё. Интересная теория, учёная.»

«Я всегда рада помочь, — улыбнулась Астралия. Она взглянула на темнеющее небо. — Но сейчас нам нужно двигаться. Пещера Ветров ещё далеко. А у тебя… появилась новая цель для тренировок. Найти кого-то, кто сможет выдержать твою «Чёрную молнию».»

Тантабас хмыкнул, вставая.

«Легко сказать. Таких в этом мире… единицы. И почти все — враги. Но что ж… это делает поиск интереснее. Пошли.»

Они снова двинулись в путь, но теперь атмосфера между ними была иной. Грусть и напряжение развеялись, сменившись странным, новым взаимопониманием. Астралия видела в нём не просто силу, а сложную личность со своими неудачами. А Тантабас… Тантабас впервые за долгое время носил в душе не только ярость и целеустремлённость, но и тёплый, смутный отголосок слов «хороший друг». И пусть он не знал, что с этим делать, но этот отголосок грел его сильнее, чем любой костёр в этой проклятой, вечной зиме. А впереди была гора, встреча племён и обещанный бой с духами льда. Возможно, там он и найдёт того самого «равного». Или создаст условия, чтобы наконец-то выпустить на волю ту самую, застрявшую в нём, «Чёрную молнию».

Глава 82 Земнопони собираются

ИНТЕРЛЮДИЯ: УРОКИ РАЗРУШЕНИЯ

Место: Подземный город земнопони, временная резиденция старейшины.

Время: Несколько часов после бегства Тантабаса и Астралии.

Пыль в зале корней ещё не осела. Гранитный Холм стоял посреди руин, не обращая внимания на суетящихся вокруг рабов и воинов, которые растаскивали обломки и выносили раненых. Его трон лежал на боку, расколотый надвое падающей балкой из корней. Воздух забит каменной пылью и унижением.

Внутри старейшины бушевала буря, но снаружи он был холоден и неподвижен, как скала, чьё имя носил. Его мысли, тяжёлые и грубые, как булыжники, перетирали случившееся.

Сын. Базальтовый Натиск. Его отправили в покои — «отдохнуть». От ярости старейшины его спасла только кровная связь. Идиот. Мальчишка, думающий, что мир — это его личная кладовая, где всё можно взять силой или угрозой. Он увидел кобылку с умными глазами и сразу — в гарем. Не думая о том, кто за ней стоит. Не думая о словах про вечную зиму. Мелкий. Жадный. Слабый. И это больнее всего. Его наследник оказался слаб умом.

Она. Астралия. Ученица Старсвирла. Говорила чётко, без лести. Глаза горели не жадностью, а убеждённостью. И она отказала. Прямо, глядя в лицо. В его мире, где сила решает всё, это был поступок… странный. Глупый? Нет. Слишком осознанный для глупости. Смелый. И её последние слова… Они висели в ушах, как набат.

«Он просто заморозит тебя и всё, что ты любишь!»

В этом была ужасающая, простая правда. Враг, который не будет торговаться, не захочет ни трофеев, ни рабов. Только холода и смерти.

И… ОН. Существо. Тантабас.

Гранитный Холм закрыл глаза, снова переживая тот момент. Не крик, не угрозы — тихий, полный ледяного презрения голос, назвавший поступок сына отвратительным. А потом… потом удар. Не магия в привычном понимании. Не луч энергии, не взрыв заклинания. Просто чистая, чудовищная физическая сила, усиленная чем-то тёмным и чуждым. Сила, которая не ломала, а стирала камень, будто он был песком. Такая сила не нуждалась в хитростях или переговорах. Она сама была аргументом.

И это существо… оно вступилось за кобылку. Не как за собственность. А как… за союзника. За того, кого нельзя трогать. В этом был свой, извращённый кодекс. Не понятный земнопони, но узнаваемый. Кодекс воина, а не разбойника.

«Приходи и увидишь! Или умри трусом в своей дыре!»

Её крик добил его. Не сила Тантабаса. Слова девчонки. Потому что они били в самое больное. Он, Гранитный Холм, переживший десятки стычек с единорогами и пегасами, вождь сильнейшего клана земнопони в регионе… трус? Сидящий в норе, пока мир замерзает? Мысль была ядом.

Он открыл глаза. Взгляд упал на входящего командующего стражи.

«Потери?» — спросил он хрипло.

«Раненых двадцать. Погибших… пока нет, старейшина. Зал разрушен. Но каркас пещеры устоял.»

«Хорошо. Слушай приказ.»

Голос Гранитного Холма зазвучал с привычной, железной властностью, но в нём появилась новая нота — не гнев, а холодная, стратегическая решимость.

«Собери отряд. Не гвардию. Лучших. Триста бойцов. Проверенных. Умных. Тех, кто не побежит от странного вида или магии. Готовь припасы на долгий путь в стужу. Тёплую одежду, прочные накопытник, оружие против… против чего-то бестелесного. Лёд, духи — что знают шаманы.»

Командир замер в недоумении. «Куда путь, старейшина?»

«На гору. Эверхост. В Пещеру Ветров.»

«Но… это нейтральная территория. Далеко. И… собрание?»

«Будет собрание. И мы на нём будем. — Гранитный Холм повернулся к нему. — Этот… монстр. И та единорожка. Они показали две вещи. Первая — есть сила, против которой наши стены и копья — пыль. Вторая — есть угроза, которая сильнее даже его. Та, что замораживает миры. Я не позволю своему клану сгнить в страхе или быть уничтоженным поодиночке. Если уж умирать — то видя врага в лицо. И, возможно, с союзниками, какими бы жалкими они ни были.»

Он помолчал, глядя на трещину в потолке.

«Говорят, на западе есть дух хаоса. Дискорд. Он крушит небо, смеётся и переделывает реальность в шутку. Это — безумие. Непредсказуемое, как ураган. А этот… Тантабас. Его сила не безумна. Она ужасающе целенаправленна. Как топор палача. И он, кажется, направил этот топор пока не на нас, а на ту зиму. Предпочту иметь дело с холодным топором, знающим свою цель, чем с безумным ураганом или безликим морозом, который скроет всё.»

Приказ был отдан. Весть поползла по городу, вызывая ропот, страх, но и странное облегчение — старейшина наконец-то действовал. Не отсиживался.

Позже, когда Базальтовый Натиск, всё ещё бледный от злости, попытался протестовать, Гранитный Холм обернулся к нему. Его взгляд был пустым и тяжёлым.

«Ты останешься. Править в моё отсутствие. И если я не вернусь… помни. Править — значит думать о выживании всех. Не об удовлетворении своих хотелок. Выжмешь из этого урока хоть каплю мудрости — может, и не сгубишь наш род окончательно. А теперь — выйди.»

Сын ушёл, сжавшись от непривычной холодности отца.

Гранитный Холм остался один. Он смотрел на карту, где была отмечена далёкая гора. Он не доверял единорогам. Не доверял пегасам. И уж тем более не доверял четырёхрукому чудовищу и его идеалистичной спутнице.

Но он доверял инстинкту выживания. И сейчас этот инстинкт кричал, что собраться вместе — единственный шанс. Даже если это собрание будет на краю пропасти, устроенное силами, которых он не понимает. Лучше попытаться схватиться за край, чем пассивно ждать, когда лёд заползёт в твою спальню. Унижение от разрушения зала и дерзости гостей стало горьким, но эффективным лекарством от гордыни. И теперь, как истинный земнопони, он начинал долгую, трудную подготовку к походу в самое сердце надвигающейся бури.

Глава 83 Дрожащие перья наполнились решимостью

ИНТЕРЛЮДИЯ: ХОЛОДНЫЙ РАСЧЁТ НАД БЕЗДНОЙ

Место: «Последний Вихрь» — облачный форпост на самой границе ещё контролируемых пегасами небес. Не город, а скорее военный лагерь на уплотнённых бурей тучах, затянутых для прочности ледяной коркой.

Время: Параллельно бегству Тантабаса и Астралии из «Твёрдого Сланца».

---

Она ненавидела лёд. Королева Циклон, Повелительница Восточных Ветров, видела в нём оскорбление самой природе её народа. Лёд — это остановка, оковы, смерть полёта. А теперь он был повсюду: иней на стропах палаток, ледяные иглы в гривах стражников, зловещее сияние на горизонте, где бушевала не их, не пегасская зима.

Но сегодня ненависть отступила перед холодным, тошнотворным недоумением. Она сидела в своей походной палатке, уставленной не дворцовыми безделушками, а картами, примитивными астролябиями и сводками. Перед ней лежали три свитка. Три разных отчёта об одном и том же событии у разрушенного моста в предгорьях.

Первый, от её лазутчика-«невидимки» (пегаса, чья талантовая магия сводилась к мимикрии с облаками): «...существо на двух ногах, движется неестественно быстро. Четыре верхних конечности. Одна атака — и боевая формация магов Аргироса рассыпалась как пыль. Не магия, ваше величество. Не та магия. Это было... давление. Разложение на лету.»

Второй, перехваченный у гонца земнопони: «Серый Призрак снова заступился! Разбил рогатых заклинателей! Говорят, он ревёт, как сходящая с гор лавина, а глаза у него горят, как угли в пепелище!»

Третий, донесение от выжившего единорожьего офицера, найденного контуженным в овраге: «...не менее ста пятидесяти войнов мы потеряли. Уничтожены без возможности эвакуации. Существо игнорировало сковыющие чары, подавляло заклинания на подлёте. Мы не воевали. Нас... изничтожали.»

Королева Циклон отодвинула свитки. Её крылья, обычно гордо расправленные за спиной, были плотно прижаты к бокам, словно защищали от сквозняка, которого не было. В голове, привыкшей вычислять траектории штормов и баланс сил между кланами, царил сбой.

Сто пятьдесят. За одну стычку. Не в полномасштабном сражении, не при штурме крепости. На патрулировании моста. Её собственные лучшие "громовержцы" могли бы, возможно, нанести такой урон, но ценой чудовищного перенапряжения и потерь. А здесь — одно существо. И это не Дискорд с его превращением реальности в шутку. Это что-то, что вписалось в их жестокую, понятную логику войны и переломало её через колено.

«Тантабас, — прошептала она, пробуя на язык это странное, непоничье имя. — Хранитель. Призрак. Демон.»

Недоумение было лишь верхним слоем. Под ним, глубже, в том месте, где рождался инстинкт лётчика, видящего нарастающую грозовую стену, клубился страх. Не истеричный, а расчётливый, от того лишь сильнее.

Она провела копытом по карте. Вот Парящий Карнавал — бывшая Небесная Цитадель, теперь клоунский кошмар Дискорда. Абсурдная, непредсказуемая угроза. Она могла понять ярость, гордыню, жадность. Его — игровое, вселенское равнодушие — нет.

Вот север, откуда ползёт холод, который не поддавался разгону. Её метеорологи шептались о «дышащей пустоте», о морозе, пожирающем саму магию погоды. Она не знала слова «Вендиго», но в сводках с земли читала о застывающих на бегу целых поселениях. Угроза неумолимая, безликая, как падение в пропасть.

И вот теперь — это. Третий игрок. Плотный, смертный, но с силой, ломающей армии. Движущийся по земле с целеустремлённостью, которой сейчас так не хватало ей самой.

Их стало три. За какой-то один оборот сезона. Три сущности запредельного масштаба, ворвавшихся в хрупкий мир её войн и договоров. Как будто само небо — её небо! — дало трещину, и из разлома хлынуло нечто, для чего они, пони, были не партнёрами, не врагами, а... фоном. Декором.

Она подняла голову, глядя на потолок палатки, за которым шумел вечный ветер на краю мира. Почему сейчас? Почему все сразу? Это был не стратегический вопрос. Это был вопль существа, увидевшего, что правила игры, которую оно годами оттачивало, внезапно сожгли.

В палатку вошёл её старый командир, Седой Шквал. На его морщинистой морде был тот же отпечаток усталой тревоги.

«Циклон. Решение по каравану из "Твёрдого Сланца"? Они настаивают на эскорте до Эверхoста. Говорят, собираются все старейшины. Говорят... говорят, что нашли способ говорить с холодом.»

Королева фыркнула. «Говорить с холодом. А мы тут разучились говорить даже между собой.» Она снова посмотрела на свитки. На цифру «150». На описания четырёх рук и режущего взгляда. Это существо было опасно. Но оно било Аргироса. А Аргирос, в своей слепой гордыне, был врагом номер один уже много лет.

Хаос... Лёд... И новый, острый клинок в темноте.

«Дать им эскорт, — тихо сказала она. — Минимальный. Наблюдательный. И чтобы наши глаза и уши были на той горе. Если уж мир сошёл с ума и выпустил на волю всех своих демонов разом...» Она замолчала, её взгляд стал острым, как лезвие. «...то нужно хотя бы понять, какие из них съедят друг друга первыми. А нам — удержаться в воздухе, пока они дерутся.»

Когда Шквал вышел, она осталась одна со свитками и картой. Страх не ушёл. Но его вытеснила ледяная, отчаянная решимость шахматиста, увидевшего, что против него сели играть незнакомые монстры с неизвестными правилами. Её народ висел на краю. Дискорд отнял дом. Холод отнимал небо. А этот Тантабас... он мог отнять последнюю надежду на какой-то, любой, порядок.

«Слишком много вас появилось, — прошептала она в пустоту, и её голос звучал не как мольба, а как обвинение, брошенное в лицо несправедливой вселенной. — Один клоун, одна пустота и... один демон-одиночка. И мой народ — между вами. Нет. Мы не будем вашим фоном. Мы пережили бури посильнее.»

Но даже себе она не могла признаться, что впервые за всю жизнь не видела траектории, по которой можно было бы провести свой народ сквозь эту новую, немыслимую бурю.

Глава 84 Надежды мира и тоскующий друг

ИНТЕРЛЮДИЯ: ДВА ОЧАГА В МЕЖДУВРЕМЕНЬЕ

Часть 1: Родительское зрение

В хижине на краю увядающего мирта было тепло и слишком тихо. Тишину эту нарушали только потрескивание поленьев в очаге и чересчур осознанное, размеренное дыхание двух взрослых единорогов. Они не спали. Лунный Шов, худощавый землемер, и Рассветная Роса, чья грива ещё пахла полевыми травами, лежали, прижавшись друг к другу, и смотрели в темноту, где стояла скромная люлька.

В ней, сплетённая из гибкой лозы, спали две их дочери. Селестия, старшая, — с розоватой, словно первая полоска зари, гривкой. Луна, младшая, — с синевой глубокого предрассветного неба. И с ними творилось непонятное.

Над люлькой, в луче настоящей луны, проникавшем сквозь щель в ставне, не парили пылинки. Они застывали, образуя сложные, хрустально-хрупкие узоры, похожие на снежинки или звёздные карты. Тени в углу комнаты не лежали, а стелились неестественно ровно, будто жидкий бархат. Воздух в хижине был разный: около колыбели — густой и сладкий, как мёд, а у двери — звеняще-прозрачный и холодный.

«Это не просто талант», — прошептала Рассветная Роса, и в её голосе не было страха, а лишь глубокая, усталая тревога. «У них… у них в крови что-то большее. Как будто они родились уже договорившись с миром о других правилах.»

«Правила вокруг и так рушатся, — отозвался Лунный Шов, притягивая её ближе. — А наши жеребята… похоже, знают, как строить новые.»

Он говорил о большем, чем магия дочерей. Сегодня с утренним караваном пришли вести, от которых кровь стыла. Не просто слухи — подтверждённые донесения от родственника, служившего в обозе.

Королевство единорогов, эта непоколебимая твердыня магии и порядка, вело себя как растрёпанный осиный улей. Аргирос, всегда такой холодный и расчётливый, метался. Говорили о панических приказах, о розыске каких-то древних, запретных артефактов, о том, что во дворце Белого Шпиля царит парализующий ужас перед возвращением некоего «демона с арены». Целые регионы выпали из-под контроля, их магические гарнизоны уничтожены или отозваны в панике.

А земнопони… земнопони, всегда такие упрямые и недоверчивые, вдруг зашевелились с пугающей согласованностью. Говорили о странных союзниках — не о наймитах, а о чём-то или ком-то сильном, что заставило даже гордые кланы прислушаться к призывам о каком-то «Великом Сходе». Это было не похоже на их обычную оборонительную тактику. Это походило на подготовку к наступлению.

«И пегасы не лучше, — тихо добавила Роса. — Циклон заперлась в своих последних облаках. Дискорд отнял у них небо, а теперь… теперь, говорят, и земля отворачивается. Этот холод…»

Она не договорила. Холод был самым страшным. Он приходил не со стороны пегасов, не от единорогов. Он шёл из ниоткуда, из самых недр мира, и его не могли остановить ни упрямство земнопони, ни магия единорогов, ни крылья пегасов.

«Три осиных улья, — резюмировал Лунный Шов, и в его голосе звучала горечь учёного, видящего, как его карты горят. — Один взбешён изнутри, второй вдруг обрёл осиные жала, а третий заморожен в полёте. А над всем этим — зима, которая смеётся над нашими размышлениями.»

Они смотрели на спящих дочерей. На своих двух маленьких вселенных и пушистых комочка счастья, которые уже сейчас, во сне, переписывали законы физики в масштабе своей колыбели.

«В такое время мы их родили, — прошептала Роса, и это была не жалоба, а констатация леденящего факта. — Мир ломается. И они… они выглядят как те, кому предстоит склеивать осколки. Или… управлять ими.»

«Мы сбережём их, — сказал Шов, но его копыто невольно потянулось к простому посоху у двери — не магическому, а обычному, дубовому. — От холода. От безумия. От этой… всеобщей дрожи в земле. Мы просто родители. Наше дело — очаг и защита.»

Но в тишине хижины, нарушаемой лишь магическим шепотом спящих жеребят и далёким завыванием не их ветра, оба понимали: их очаг был всего лишь тонкой свечой в начинающейся всемирной метели. И как уберечь пламя, когда рушится сам дом — они не знали.

Часть 2: Бремя Хранительницы

В Серых Холмах был вечер, густой и безветренный, будто сама природа затаилась. Воздух звенел от мороза, и звёзды выглядели колючими, ледяными осколками. В доме старосты, теперь больше похожем на штаб, было тепло от камина, но это тепло не доходило до Овс.

Она сидела за грубым столом, заваленным не отчётами об урожае (с ними было покончено), а свежими, пахнущими дальней дорогой и страхом, свитками. Гонцы от Смелого Гроша, всегда деловитые, теперь писали с оттенком суеверного ужаса. Её копыто, державшая перо, непроизвольно затряслось.

«…не просто рейды, Овс. Он меняет баланс сил. Аргирос отзывает легионы с южных рубежей. Земнопони на западе, у Твёрдого Сланца, вдруг осмелели и что-то затевают — и все шепчутся, что за ними стоит «Серый Дух». Твой Хранитель больше не призрак. Он стал… фактором. Как шторм или землетрясение.»

Другой свиток, от случайного торговца-пегаса, чудом прорвавшегося через аномальные бури, был лаконичнее и страшнее: «Видел это собственными глазами. Разрушенный вход в город земнопони. Не осада — один удар. Говорят, он вступился за мудреца в синем плаще. Говорят, он теперь не один. С ним ученица звёздного старца. Они идут на восток. И за ними тянется шлейф паники и слухов, длиннее, чем у метеора.»

Овс отложила перо. В груди было странное, противоречивое чувство. Гордость — да. Он, её одинокий, неловкий великан, стал легендой, о которой говорят на всех перекрёстках. Страх — острый, как ледяная игла. Он бросал вызов не патрулям, а городам. Он привлекал внимание таких сил (Старсвирл! Его ученица!). Он плясал на краю пропасти, в которую уже свалилось королевство единорогов.

И самое грызущее — одиночество. Изума не было на его привычном камне у леса. Верный барс был там, с ним, деля опасности. А она… она осталась. Хранительницей очага. Администратором. Символом его наследия в Серых Холмах. Она добилась того, что его здесь почитали не как монстра, а как благого духа-покровителя. И теперь эта роль стала её клеткой.

Она встала, подошла к окну. Деревня спала, прикрытая усиленной её стараниями охраной. Она была в безопасности. В тепле. В уважении. И это казалось вдруг невыносимо мелким, тесным.

«Что с тобой там происходит? — прошептала она в стылую ночь, обращаясь к востоку, куда, как говорили, он направлялся. — С кем ты говоришь у костра? Кто эта ученица, что заслужила идти рядом?..»

Разумом она понимала: его путь — это путь бури, и её место — в тихой гавани, которую эта буря когда-то создала и теперь защищала издалека. Но сердцем… сердцем она хотела быть там. Увидеть эти четыре глаза, которые смотрели на неё без надменности ещё тогда, когда она была никем. Услышать этот странный, раскатистый голос. Просто знать, что он цел.

Она потушила свечу, погрузив комнату в синеватый мрак, подсвеченный углями камина. Тишина стала абсолютной. Ни шороха барсиных лап, ни тяжёлого, успокаивающего дыхания снаружи. Только треск поленьев да собственное, чуть учащённое сердцебиение.

Она была сильной. Она была лидером. Она переписала легенду и сплотила деревню. Но в эту минуту, в тёплой и безопасной пустоте дома, Овс чувствовала себя не Хранительницей Серых Холмов, а просто кобылой у окна, с тоской вглядывающейся в холодное, полное опасностей небытие, куда ушёл её друг. И это одиночество было куда страшнее, чем любая угроза из присланных свитков.

Глава 85 Распределение направлений

МЕСТО: Перекрёсток у старых каменных столбов. Одна дорога, более утоптанная, уходила на восток, к подножиям облачных городов. Другая, каменистая и менее проторённая, петляла на северо-запад.

ВРЕМЯ: Утро, через неделю после событий в «Твёрдом Сланце».

Пыль, поднятая их копытами и тяжёлыми шагами Тантабаса, медленно оседала в холодном воздухе. Астралия уже направилась было к восточной развилке, но резкая остановка её спутника заставила её обернуться.

Тантабас замер, как гора, внезапно наткнувшаяся на невидимую преграду. Все четыре его глаза были прищурены, взгляд метнулся по горизонту, затем упал на облачные выступы вдали. Изум, шедший рядом, тут же насторожился, уловив изменение в позе хозяина.

«Тантабас? Дорога на пегасов — в ту сторону, — Астралия махнула копытом на восток. — Что случилось?»

«Мы туда не пойдём. Точнее, ты пойдёшь, но не сейчас и не так, — его голос был низким, обдумывающим. Он повернулся к ней, и его нижние глаза, большие и пронзительные, уставились на неё с непривычной интенсивностью. — У меня пробел в плане. Я не могу защитить тебя в облачном городе.»

Астралия нахмурилась. «Но Пакт...»

«Пакт остаётся в силе. Именно поэтому я говорю об этом сейчас, а не когда над нами будут носиться разгневанные пегасы. Я не летаю. Временные крылья, чары левитации — моя энергия, «Порча», разъедает их почти мгновенно. На высоте в тысячу футов я буду не защитником, а обузой на верёвке. Ты останешься одна против целого племени в их стихии. Это глупо.»

Он сделал паузу, давая ей осознать. Потом ткнул пальцем в сторону севера. «Сначала — империя грифонов. Нужен элитный отряд наёмников. Лучшие крылья и когти, которые будут твоей тенью в небе, пока ты будешь вести переговоры.»

«Грифоны? Но... откуда у нас деньги на целый отряд?» — Астралия не сомневалась в его способности найти наёмников, но экономика была явно не его сильной стороной.

«Это моя забота, — отрезал он, и в его тоне прозвучала та самая железная уверенность, что обращала в бегство армии. — Ты — мой... друг. И мой союзник по Пакту. Я не позволю, чтобы из-за моей неспособности летать тебя запугали или, того хуже, сбросили с облаков. Грифоны будут.»

Слово «друг», сказанное так прямо и без обычной для него оговорки о стратегии, слегка смутило Астралию. Приятное тепло разлилось по груди, но тут же столкнулось с потоком аналитических мыслей. Он всегда был расчётлив, но эта готовность броситься в империю враждебных грифонов и раздобыть огромную сумму... для неё? Она снова отметила странную закономерность: с Овс, с ней... он проявлял особую, почти рыцарскую щепетильность, когда дело касалось кобыл. Как будто принёс с собой из своего загадочного прошлого какой-то жёсткий кодекс.

«Хорошо, — медленно сказала она, принимая логику. — Но пока ты будешь у грифонов, что буду делать я? Ждать здесь?»

«Нет. Ты пойдёшь туда, где твоё присутствие имеет вес, а моё — смертный приговор, — он кивнул на юго-восток, туда, где вдали должен был находиться Белый Шпиль. — Королевство единорогов. Ты — ученица Старсвирла, астролог. Для них ты — уважаемый учёный, не враг. Ты сможешь пройти прямо ко двору и договориться с Аргиросом о встрече на горе Эверхост. Пока ты будешь ходить по коридорам и вести дипломатические беседы, я успею сходить к грифонам и вернуться к подножию твоих облаков с охраной. Разделение сил и времени.»

Это было... блестяще. И безумно рискованно. Отправлять её одну в логово к королю параноику, а самому идти в земли известных своей жадностью и свирепостью грифонов. Но стратегически — безупречно.

«Я... согласна, — сказала Астралия, чувствуя, как груз ответственности становится тяжелее, но и твёрже. — Но как ты найдёшь дорогу к грифонам? Ты же сам говорил...» Она не стала договаривать про топографический кретинизм, но её взгляд был красноречив.

Тантабас хмыкнул, и это было почти что улыбкой. «Да. Без посторонней помощи я, скорее всего, приду к морю или в какое-нибудь болото. Поэтому мне нужен артефакт. Направляющий компас или камень. Но не для меня.»

Он опустил одну из своих верхних рук, положив ладонь на холку Изума. Барс урчал, прижимаясь к его ноге. «Моя энергия разъедает магию при контакте. Даже просто держа в руках зачарованный предмет, я его испорчу за несколько часов. Но Изум — магический страж. Он может стать проводником. Дай мне предмет, который будет указывать путь к столице грифонов. Я прикреплю его к его ошейнику. Он поведёт. А я... я последую за ним.»

Астралия задумалась на мгновение, затем кивнула. Световой вспышкой её рог извлёк из небытия небольшой, отполированный до зеркального блеска камень цвета тёмного янтаря. На его поверхности светился слабый, пульсирующий рунический знак.

«Компас-сердцевина, — объяснила она, передавая камень. — Он всегда указывает на самое сильное скопление магии в заданном радиусе. Столица грифонов, Ихний Каменный Коготь, пропитана древней ритуальной магией. Он приведёт вас прямо к вратам. Дотрагивайся до него как можно реже.»

Тантабас взял камень не пальцами, а сжал его в ладони, обёрнутой обрывком ткани от своего кимоно. Он почувствовал, как под кожей затрепетала знакомая волна отторжения — его проклятая энергия встретила чужое чаротворчество. Но через ткань процесс замедлился. Этого хватит.

Он ловко привязал камень к прочному ошейнику Изума прочной кожанной петлёй. Камень замер, а затем медленно развернулся, указывая чётко на северо-запад.

«Итак, план ясен, — сказал Тантабас, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. — Ты идёшь к Аргиросу, играя роль мудрой посланницы. Я иду за крылатыми наёмниками для твоей защиты. Встречаемся у восточного подножия облачного хребта через... десять дней. Если я задержусь — начинай переговоры с пегасами сама, но не взлетай выше, чем можешь упасть без увечий.»

Астралия смотрела на этого четырёхрукого, четырёхглазого демона, который планировал для неё походы в империи и беспокоился о её безопасном падении. В её сердце что-то перевернулось.

«Тантабас... спасибо. За то, что думаешь об этом. За то, что называешь другом.»

Он отвернулся, делая вид, что проверяет крепление камня у Изума.

«Не за что. Это логично. Мёртвый или запуганный союзник бесполезен. А ты... ты слишком ценна, чтобы терять из-за моих недостатков.»

Но сказано это было без обычной сухости. С оттенком чего-то, что заставило Астралию мягко улыбнуться. Она повернулась, готовясь ступить на свою, одинокую теперь, дорогу.

«Десять дней. Будь осторожен. И... постарайся не разрушать их столицу, пока нанимаешь охрану. Это может негативно сказаться на цене.»

Он фыркнул, и это было почти что смехом.

«Не обещаю. Но постараюсь. Удачи, Астралия. Пусть твои слова будут острее, чем когти Аргироса.»

И они разошлись: серебристая единорожка — на юг, к центру магии и паранойи, а человекоподобное существо с малахитовым барсом — на север, к гнезду крылатых хищников, унося с собой камень-компас и непоколебимое намерение купить для своей подопечной самый дорогой в мире зонтик из когтей и клювов.

Глава 86 Путь к грифонам

МЕСТО: Сухие предгорья на подступах к Гранитному Хребту, отделяющему земли пони от империи грифонов.

ВРЕМЯ: Поздний вечер, звёздная, почти безветренная ночь.

Пыль дороги, поднятая за день, наконец осела. Тантабас замедлил шаг, его четыре глаза, привыкшие выискивать угрозы в каждом камне, теперь методично сканировали обочину, скальные выступы, редкие чахлые деревья. Он искал не зверей и не патрули. Он искал признаки их присутствия: следы частых проходов в обход тропы, пятна гари от костровищ в неположенных местах, обрывки грубой ткани или стрелу, застрявшую в стволе.

Ранее в день они миновали маленькую, сгорбившуюся от страха деревушку земнопони. На вопрос о бандитах старожил лишь нервно покосился на северо-запад, в сторону узкого каньона, и пробормотал: «Там, говорят, своё гнездо свили. Змеиное логово. Боятся даже грифоны-разведчики залетать. Отнимают последнее…» Этого было достаточно. Координаты — размытые, но есть. План — прост до бесхитростности: найти логово, опустошить его казну. В его голове уже складывалась сумма, необходимая для найма элитного отряда крылатых наёмников. «У разбойников, промышляющих на торговых путях к самой империи грифонов, должно быть достаточно золота, артефактов… или, на худой конец, хорошего оружия для продажи», — размышлял он, ощущая холодный прагматизм этого предприятия.

Но сейчас свет стремительно угасал, окрашивая скалы в багровые и лиловые тона. Тантабас остановился, оценивая ситуацию. Гнаться в каньон ночью, полагаясь на камень-компас, привязанный к ошейнику Изума? Глупо. Топографический кретинизм превратит погоню в хаотичное блуждание по лабиринту ущелий. Нужен свет, нужна ясная голова.

«Ночлег, — тихо сказал он, больше себе, чем спутнику. — Потом — на охоту.»

Он нашёл небольшой откос, частично защищённый от ветра выступающей скальной плитой. Без лишних усилий, почти не думая, он собрал сухой валежник. Щелчок пальцев, сконцентрированная искра проклятой энергии (достаточно чистой, без яда «Порчи»), и костёр ожил, затанцевав жадными языками пламени, отбрасывающими длинные, пляшущие тени.

Тантабас опустился на землю, прислонившись спиной к прохладному камню. Изум тут же устроился рядом, поджав мощные лапы, и положил тяжёлую, полосатую голову ему на колени. Правая верхняя рука Тантабаса автоматически легла на загривок барса, пальцы вцепились в густую шерсть, ощущая под ней твёрдые мускулы и спокойный, мощный ритм сердца. Левая верхняя — поправила пламя. Нижние руки лежали на земле, ладонями вверх, будто ловили холод ночного воздуха.

И тогда он поднял голову.

И замер.

Небо, очищенное от дневной дымки и далёких магических штормов, предстало во всей своей немыслимой, холодной красоте. Млечный Путь раскинулся гигантской серебристой рекой, усеянной алмазной пылью мириад звёзд. Отдельные светила горели так ярко, что, казалось, протыкали саму ткань ночи ледяными иглами. Ни туч, ни дыма. Только бесконечная, глубокая, всепоглощающая темнота и её бесчисленные сияющие дети.

Тантабас выдохнул. Странный, почти неслышный звук, в котором смешались усталость, признание и что-то очень близкое к благоговению.

«М-да… — прошептал он в тишину, нарушаемую лишь треском костра. — Похоже, я во всех своих жизнях буду в душе той ещё совой. С любовью к ночи. Хех.»

Его голос, обычно такой твёрдый и расчётливый, смягчился, стал тише, будто боялся спугнуть эту хрупкую мгновенную гармонию.

«Она… так приятно укутывает, — продолжил он, глядя в бесконечность. — Будто в огромное, тёмное одеяло, что скрывает тебя ото всех. От чужих глаз, от чужих ожиданий. Здесь, под ней… можно просто быть.»

Рядом Изум тихо вздохнул, его уши чуть повернулись, улавливая каждую интонацию в голосе хозяина. Барс медленно перевёл взгляд с огня на небо, его изумрудные глаза отразили мерцание далёких звёзд. Он не понимал слов, но понимал состояние — ту редкую, почти несвойственную Тантабасу форму покоя.

Прошло несколько минут в молчаливом созерцании. Затем Изум аккуратно потянулся и мягко ткнулся холодным носом в ладонь его нижней руки — беззвучный, но совершенно понятный намёк: пора спать. Отдых нужен.

«Не сейчас, друг, — Тантабас почесал его за ухом, не отрывая взгляда от звёзд. — Я… я сейчас посижу. В прошлой жизни я редко мог видеть такое. Свет городов, смог… но иногда выходил. Ночью. Всегда один. Шёл куда-нибудь в парк или на пустырь. И просто стоял, задрав голову. Это был единственный момент, когда чувствовал… не одиночество даже. Скорее, тихое перемирие с самим собой.»

Он замолчал, дав мыслям течь свободно. В этой жизни ночное небо было сначала запретной роскошью — в детстве в лесу оно означало повышенную опасность. Потом — просто потолком клетки в Белом Шпиле, подсвеченным чужими магическими огнями. Затем — недостижимым потолком арены. Позже — ориентиром в бесконечной, спешной гонке против времени и судьбы. Вечная спешка. Вечный контроль.

А сейчас… Сейчас он был один (если не считать верного зверя). Никто не ждал от него немедленных действий. Никто не угрожал. Астралия была в относительной безопасности на своём пути. Деревня под защитой. У него была одна чёткая, почти простая цель на завтра: найти разбойников, взять деньги. Никакой сложной дипломатии, никаких тонких игр с принцессами или королями. Только сила, направленная на конкретное, понятное зло.

Это позволило отпустить контроль. Хотя бы на эту одну ночь.

Изум, видя непреклонность в его позе, снова вздохнул — на этот раз с выражением, которое у разумного существа можно было бы назвать понимающей уступкой. Он устроился поудобнее, не убирая головы с его колен, и медленно закрыл глаза. Его дыхание стало глубоким и ровным. Он заснёт, но его сон будет чутким, а слух — настороженным. Он будет охранять этот редкий момент покоя своего хозяина.

Тантабас остался сидеть. Костер догорал, превращаясь в груду багровых углей. Холод ночи начинал потихоньку пробираться сквозь одежду, но он его почти не замечал. Его взгляд был прикован к звёздам. Он не искал в них созвездий этого мира. Он просто смотрел. И вспоминал. Вспоминал запах асфальта после дождя, тусклый оранжевый свет фонарей, пытающихся затмить небесный свет, и то странное, щемящее чувство единения с космосом, которое приходило тогда и приходило сейчас.

Он сидел так до глубокой ночи, пока самые яркие звёзды не начали смещаться к западу, а первые намётки на рассвет не тронули восточный горизонт тончайшей серой полоской. Только тогда он, наконец, склонил голову, позволив векам сомкнуться, но не для сна, а для короткой, глубокой медитации, под аккомпанемент дыхания спящего барса и безмолвную симфонию звёзд над головой. Завтра будет битва и добыча. Но эта ночь принадлежала только ему и памяти о далёком, одиноком небе, которое, как оказалось, было одним и тем же во всех мирах.

Глава 87 Денег нет но мы держимся

МЕСТО: Узкий каньон в предгорьях Гранитного Хребта, известный как «Змеиное Жерло».

ВРЕМЯ: Полдень, через три дня после ночи под звёздами.

Логово оказалось именно там, где указывали слухи: в узкой расселине, скрытой нависающими скалами. Подходы прикрывали два дозорных — потрёпанные пегас с тусклой шерстью и грузный единорог со шрамом через глаз. Они больше походили на отбросов своих племён, чем на профессиональных разбойников.

Тантабас наблюдал с высоты скального выступа, все четыре глаза холодно анализировали обстановку. Лагерь внизу — десяток походных палаток, яма для костра, клетка из грубых веток и несколько фигур, прикованных к скале цепями. Рабы. В основном кобылы, пара жеребцов и… два грифона? Молодые, с подрезанными маховыми перьями. Его взгляд сузился. Мусор. Слабый, жестокий, бесполезный мусор, добывающий пропитание за счёт тех, кто ещё слабее.

«Изум, — тихо произнёс он, не отводя взгляда от часовых. — Тишина. Только часовые. Убери их. Раскроют тебя — начинаю я.»

Массивный барс лишь шевельнул ушами в знак понимания. Его малахитовый окрас слился с тенями скал, превратив его в живое, струящееся пятно тени. Он исчез.

Спустя несколько минут со стороны пегаса донесся короткий, приглушённый хруст, быстро заглушённый рычанием. Единорог обернулся, его рог засветился тревожным светом — слишком поздно. Из тени за его спиной выросла зелёная молния. Ещё один тихий, влажный звук, и второй дозорный рухнул как подкошенный.

Тишина в лагере продержалась ровно пять секунд. Потом из одной из палаток вылез похмельный земнопони, потягиваясь. Его взгляд упал на неподвижное тело единорога.

«ТРЕВОГА!»

Лагерь взорвался суетой. Из палаток посыпались сонные, перепуганные бандиты. И тогда в игру вступил Тантабас.

Он не стал спускаться. Он спрыгнул с выступа, обрушившись в центр лагеря как живой метеор. Земля содрогнулась от удара. Первый же взмах «Хора Рассекающих Мыслей» — невидимый веер из сотен энергетических нитей — рассек пополам три ближайшие фигуры, даже не дав им понять, что произошло. Хаос сменился паникой, паника — слепой яростью. На него посыпались заклинания, полетели ножи и топоры. Он парировал заклинания «Порчей», разрывая их структуру ещё в воздухе, превращая в безвредные вспышки света. Металл звонко отскакивал от его усиленного тела или резался на куски «Хором».

Изум работал на периметре, отсекая пытающихся бежать. Его движения были стремительны, смертельны и абсолютно тихи. Один удар лапой — и пегас терял голову. Молниеносный бросок — и глотка земнопони разорвана.

Это не был бой. Это была зачистка. Двадцать семь разбойников, отбросов трёх племён, оказались абсолютно не готовы встретить силу, против которой их численность, жестокость и жалкая магия ничего не значили. Через несколько минут всё было кончено. Тишину нарушали лишь треск догорающих палаток, запах крови и приглушённые всхлипы из клетки.

Тантабас, не обращая внимания на разбросанные тела, подошёл к заточённым. Его вид — четырёхрукий, четырёхглазый, с кожей, забрызганной не его кровью, — заставил узников отпрянуть в ужасе, прижавшись к дальней стене. Он без усилий разорвал цепи и сломал решётку клетки.

«Выходите. Вы свободны, — его голос звучал плоско, без эмоций. — Идите, пока не передумал.»

Первой осмелилась пожилая кобыла-земнопони. Она вышла, дрожа, и упала перед ним на колени.

«С-спасибо… благодарю, дух или демон… ты спас нас…»

За ней потянулись остальные — шесть пони (четыре кобылы, два жеребца) и два молодых грифона, самка и самец, с опасливым блеском в глазах. Благодарности посыпались робким, сбивчивым потоком.

Тантабас отвернулся, его взгляд уже сканировал лагерь в поисках сокровищницы.

«Ничего особенного. Просто избавился от мусора, — отрезал он, направляясь к самой большой, укреплённой палатке. — Идите, иначе умрёте в здешних горах.»

Но когда он откинул полог палатки, его ожидало разочарование. Несколько мешков с зерном, ящик потрёпанного оружия, горстка серебряных монет королевства единорогов и пара безделушек, явно сорванных с жертв. Ни намёка на завалы золота или артефактов. Этого хватило бы на пару недель сытой жизни… но не на эскадрон грифонов-ветеранов.

Холодная, ясная мысль пронзила его мозг: ПРОСЧЁТ.

Он стоял посреди жалкого «богатства», сжимая кулаки. Наивно. Глупо. Бандиты этого уровня — падальщики, они тратят награбленное на выпивку и еду сразу. Искать другие шайки? На это уйдут недели. И нет гарантии, что у них будет больше. Он вышел из палатки, его лицо было каменным.

Узники робко стояли рядом, не решаясь уйти. Они смотрели на него с благодарностью, смешанной со страхом.

«Ждать больше нечего, — проворчал Тантабас, больше себе. Он собрал все найденные припасы — сушёное мясо, хлеб, мешки с зерном — и грубо сложил их перед бывшими рабами. — Берите. Это всё равно не унесу. А вам до поселения идти полдня.»

Он взглянул на Изума. Барс уже вернулся, вылизывая лапу. «Проводим их до края каньона. До той деревни, что на пути. Мёртвые гражданские бесполезны, а живые…» Он не закончил, но мысль была ясна: живые могут что-то знать или быть полезны позже.

Путь до окраинной деревни земнопони прошёл в почти полной тишине. Освобождённые шли сзади, поглядывая на широкую спину своего невольного спасителя и его грозного зверя. Тантабас шёл впереди, погружённый в тяжёлые размышления. План трещал по швам. Нужны были деньги. Много. И быстро.

«Ограбление казны Аргироса? Слишком рано, спровоцирует тотальную войну раньше срока. Наёмничество? Нет времени на выполнение контрактов. Продажа услуг? Кому?..» Мысли крутились по замкнутому кругу, не находя выхода.

У края каньона он остановился, указав в сторону дымка, поднимавшегося из-за холма.

«Деревня там. Дальше сами.»

Грифонша, самая смелая из бывших рабов, сделала шаг вперёд.

«Мы… мы не знаем, как отблагодарить. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь в Каменном Когте… спроси в нижнем городе о Хельке или её брата Гарра. Мы… мы запомним.»

Тантабас лишь кивнул, не вникая в слова. Его мысли были уже далеко. Когда группа скрылась из виду, он повернулся к Изуму. Камень-компас на ошейнике барса упрямо показывал на северо-запад.

«Что ж, друг, — его голос был низким и полным холодной решимости. — План «А» провалился. Придётся импровизировать. Идём. К грифонам. Посмотрим, что можно выторговать… или взять иначе.»

И они снова зашагали по пыльной дороге, оставив позади пепелище логова и проблему, которая теперь висела над Тантабасом тяжёлым, нерешённым вопросом: где в этом мире, полном войны и страха, раздобыть целое состояние за считанные дни? Ответа пока не было. Но он будет искать его на пути к Каменному Когтю.

Глава 88 Это огромный паааууУУк в углу комнаты

МЕСТО: Глубокая пещера в отрогах Гранитного Хребта, в нескольких днях пути от Каменного Когтя.

ВРЕМЯ: Поздний вечер, две недели в пути от места освобождения рабов.

Пыль и усталость двух недель пути висели на них тяжёлым грузом. Тантабас наконец счёл нужным остановиться не просто на ночлег у дороги, а в укрытии. Пещера, обнаруженная Изумом по запаху сырости и камня, казалась идеальной — просторный вход, уходящий вглубь холма, сухой пол. Они развели небольшой, хорошо контролируемый огонь у входа. Тантабас сидел, опираясь спиной о камень, и методично перебирал в уме варианты.

Деньги не нашлись. Небольшие группы бандитов, встречавшиеся по пути, давали лишь жалкие гроши. Идея с грабежом была наивной и исчерпала себя. Нужен был новый план.

Его верхние руки складывали и раскладывали невидимые карты возможностей, пока нижние чесали за ухом Изума, свернувшегося калачом у его ног. «Деньги — это посредник. Истинная валюта — сила и услуги. У меня есть первое. Могу предложить второе», — думал он, его взгляд был устремлён в пустоту, но видел сложные схемы.

«Изменим тактику, Изум, — тихо проговорил он. Барс приоткрыл один глаз. — Не будем искать золото. Будем искать… проблемы. Проблемы важных грифонов. Военные, политические, личные. Решим их. Взамен попросим не монеты, а временную присягу их личных воинов. Горстка от одного клана, горстка от другого… сложим в полноценный отряд. Это избавит от необходимости торговаться о жалованье и гарантирует лояльность — они будут слушаться своих господинов.»

Он вздохнул, осознавая подводные камни.

«Но это потребует времени. Найти нуждающихся, доказать свою силу, выполнить задачу… Дни. Возможно, недели. Но…» Он мысленно прикинул сроки до встречи с Астралией, до собрания на Эверхoсте, до неизбежного пика зимы. «У нас есть запас. Полгода, если действовать жёстко и эффективно. Придём к точке встречи не с пустыми когтями.»

План, хоть и рожденный от безысходности, начинал обретать чёткие контуры в его голове. Он чувствовал знакомое холодное спокойствие стратега, видящего путь через хаос. Они отдохнут несколько часов и двинутся дальше.

Примерно через два часа относительного покоя Изум внезапно поднял голову. Его уши настороженно дёрнулись, ноздри расширились, втягивая воздух. Тихий, почти неслышный рык замер у него в глотке. Тантабас тут же пришёл в состояние полной боевой готовности, не делая резких движений. Все четыре его глаза сканировали темноту за пределами круга света от костра. Его собственный слух, обострённый энергией, уловил то, что встревожило барса: лёгкий, сухой, многоногий шорох, доносящийся из глубины пещеры. Не одиночный. Множественный.

«Неужели…» — мысль, обёрнутая в ледяную плёнку старого, детского ужаса, мелькнула в голове.

Из темноты, из узкой расщелины в дальней стене, выползло оно. Размером с крупную собаку. Брюшко — раздутое, матово-чёрное. Восемь длинных, шипастых лап с мерзкой грацией ступали по камню. Множество глазок тускло отражали свет костра. За ним показалось второе. Третье.

Гигантские пещерные пауки. Не сказочные, а самые что ни на есть настоящие. И они явно считали пещеру своей.

В Тантабасе, в самых потаённых уголках его сознания, где жил страх мальчика из другого мира, что-то дрогнуло и съёжилось. Мелких пауков он поборол — логикой, силой воли, пониманием их безвредности. Но эти… эти были воплощением кошмара. Живые, дышащие, шевелящиеся воплощения того, от чего кровь стынет в жилах.

Но там, где отступил бывший человек, вступил воин. Страх был мгновенно сжат, заморожен и отодвинут в самый дальний угол. На его место хлынула холодная, чистая ярость — ярость на угрозу, на нарушителей его покоя, на самоё олицетворение отвратительного.

«Изум. Фланги. Не дай окружить, — его голос прозвучал низко и ровно, без тени паники. — Я — центр.»

Первый паук, словно почуяв решение, ринулся в атаку. Он двигался с обманчивой скоростью, его челюсти-хелицеры щёлкали в предвкушении. Тантабас не отступил. Правая верхняя рука взметнулась вперёд. «Хор Рассекающих Мыслей».

Невидимые лезвия со свином рассекли воздух. Но паук был живучим. Только три его ноги были отсечены, прежде чем он дёрнулся в сторону. Липкая белая струя паутины выплеснулась из его брюшка. Тантабас левой рукой выбросил сгусток «Порчи». Паутина, коснувшись тёмной энергии, потемнела, рассыпалась в труху и пыль ещё в полёте.

В это время Изум с рёвом влетел в строй пауков сбоку. Его клыки вонзились в сочленение головогруди и брюшка одного чудовища, когти вспороли другому несколько глаз. Бой завязался яростный и хаотичный. Пауки пытались окружить, плести сети, кусать. Тантабас двигался в центре этого кошмара, его четыре руки работали как самостоятельные боевые единицы: две управляли «Хором», расчищая пространство и отсекая лапы, одна постоянно была наготове с «Порчей» для уничтожения паутины, четвёртая парировала редкие, но сильные удары клешневидных хелицер.

Он не кричал. Он не издавал ни звука, кроме резких выдохов и свиста рассекаемого воздуха. Его лицо было искажено не страхом, а крайним, ледяным сосредоточением и глубочайшим, физиологическим отвращением. Каждый хруст панциря, каждый мерзкий шелест многоножьих лап, каждый вид бьющегося в агонии членистоногого монстра заставлял что-то внутри него содрогаться. Но его тело, его техники, его воля работали безупречно.

Одного из самых крупных пауков, который попытался прыгнуть на него сверху, он встретил ударом «Тихого Омута», сконцентрировав энергию в кулак, и буквально впечатал в потолок пещеры с такой силой, что каменная крошка посыпалась сверху. Другого, поползшего по стене к Изуму, пронзил сфокусированным лучом «Порчи», растворив половину его брюшка в чёрное месиво.

Бой длился недолго, но для Тантабаса каждый миг тянулся вечностью, наполненной отвратительными звуками и видами. Когда последний паук затих, раздавленный мощной лапой Изума, в пещере воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием победителей и тихим потрескиванием огня.

Тантабас стоял, слегка согнувшись, его руки дрожали от мелкой, сдерживаемой дрожи — не от усталости, а от после-адреналиновой реакции и остаточного омерзения. Он сделал несколько глубоких, контролируемых вдохов, заставляя свой разум взять верх над инстинктами.

«Всё чисто?» — хрипло спросил он.

Изум, обнюхивая трупы, коротко фыркнул — утвердительно.

Тантабас заставил себя осмотреть пещеру до конца. Гнездо оказалось небольшим. За расщелиной он нашёл лишь остатки прошлых жертв — кости мелких зверей. Ни сокровищ, ни яиц. Он с облегчением выдохнул.

Его взгляд упал на блестящие, прочные фрагменты хитина пауков, особенно на массивные головогруди и клешни. Отвращение снова подступило к горлу. Но прагматизм был сильнее.

«Хитин… Должен быть прочным. Возможно, ценным для грифонских оружейников или алхимиков. Хоть что-то полезное из этого… кошмара.»

Сжав зубы и игнорируя липкое ощущение на руках, он с помощью «Хора» аккуратно отделил самые целые и крупные пластины от тел. Он не стал ковыряться в брюшках — этого он вынести не мог. Из кусков палаток бандитов, что всё ещё лежали в его свёртке, он быстро смастерил грубую, но прочную сумку. Сложив туда хитиновые трофеи, он прикрепил её к спине Изума.

«Не золото, но пусть будет хоть какой-то козырь в торге. На безрыбье и камень мягкий» — пробормотал он, старательно вытирая руки о сумку.

Он потушил костёр. Спать в этой пещере больше не хотелось. Запах крови, паутины и страха висел в воздухе.

«Идём, Изум. Выберемся на воздух. Эта ночь… была неприятной. Но продуктивной в своём роде.»

Они вышли из пещеры под холодные, безразличные звёзды. Тантабас вдохнул полной грудью, смывая из лёгких запах смерти и паутины. Впереди был Каменный Коготь, переговоры и новая стратегия. А позади — лишь тёмное отверстие в скале и память о битве, где он победил не только монстров, но и тень собственного, давнего ужаса.

Глава 89 Дебил не мамонт, никогда не вымрет!

МЕСТО: Горная тропа, петляющая среди голых скал. Воздух тонок и холоден. До Каменного Когтя — меньше недели пути.

ВРЕМЯ: Полдень.

Тантабас шёл, неспешно меряя тропу своими длинными шагами. Изум двигался чуть впереди, его зоркие глаза и чуткий нос сканировали путь. В голове Тантабаса, как чёрные шестерёнки, прокручивались варианты первого контакта с грифонской знатью. Кого искать? Военачальника с проблемой на границе? Купца, чьи караваны грабят? Алхимика, нуждающегося в редком, опасном ингредиенте?..

Мысли прервались. Изум замер, подав короткий, предупреждающий рык. Скалы над тропой зашевелились. С них, с грубыми криками и лязгом оружия, спрыгнули шестеро. Не пони. Грифоны. Но не гордые воины империи, а их блеклое, жалкое подобие. Оперение тусклое, потрёпанное, доспехи — ржавые обломки, в глазах — привычная жестокость голодных падальщиков. Они растянулись поперёк тропы, перекрывая путь.

«А вот и местная "достопримечательность"», — без всякого удивления подумал Тантабас, останавливаясь.

В его голове, холодно и чётко, начал работать анализ. Видят же. Четыре руки. Четыре глаза. Рост вдвое выше самого крупного из них. Мускулы, что не скрыть под простой одеждой. Спокойная, не беглая походка хищника, а не жертвы. И рядом — малахитовый барс размером с телёнка, чей взгляд уже вычисляет, кого рвать первым. Логика кричала: «УГРОЗА. ОПАСНОСТЬ ВЫСШЕГО ПОРЯДКА. БЕГИ».

«Но нет. Они стоят. Смотрят. И в их взглядах… нет, не расчёт. Даже не жадность в чистом виде. Тупость. Самоуверенная, вселенская тупость. Слепая вера в то, что их пятеро, у них есть когти и клювы, а значит, они — хозяева положения.»

Мысль была настолько абсурдной, что внутри Тантабаса что-то дёрнулось. Не страх, не гнев. Изумление. Глубина их непонимания граничила с философским откровением о природе идиотизма.

«Вот даже не знаю, — прошла в его сознании первая часть мысли, окрашенная сухим сарказмом, — смеяться мне...»

Лидер, коренастый грифон с встопорщенным пером на голове, выступил вперёд, размахивая зазубренной алебардой.

— Эй, урод! Четверорукий! — его голос был хриплым и громким, рассчитанным на запугивание. — Видишь, дорога платная! Складывай всё ценное из своих мешков! А зверю твоему ошейник сними — блестит больно уж красиво! Быстро, а то когтями порвём!

Его подручные захихикали, бряцая оружием. Один, помоложе, жадно посматривал на свёрток с хитином за спиной Изума.

«…или плакать, — завершилась мысль Тантабаса, холодная и плоская. — От их тупости.»

Он даже не стал отвечать. Ответом стало движение.

Изум, получивший мысленный приказ, метнулся не вперёд, а вбок, вскарабкавшись на скалу с немыслимой скоростью, чтобы отсечь путь к бегству.

Тантабас же просто шагнул навстречу. Первый грифон с алебардой замахнулся. Это была грубая, медленная дуга. Тантабас левой нижней рукой, даже не ускоряясь, поймал древко у самого наконечника, как ловили бы падающую палку. Хруст пальцев, ломающих дерево, прозвучал громко и отчётливо. Правая нижняя рука в это же мгновение, сложенная в кулак, со всей мощью его усиленного тела вонзилась грифону в грудину. Тот не крикнул. Из его туши с силой вырвался лишь глухой «хрусть» и слюна вместе с воздухом, прежде чем он отлетел назад, сгибаясь пополам, и рухнул на камни.

Остальные замерли на долю секунды, их мозг отказывался обрабатывать информацию. Потом с рёвом бросились в атаку все сразу.

Это не было боем. Это было демонстрацией. Тантабас не использовал «Хор» или «Порчу». Только тело, скорость и чудовищная сила. Он ловил удары когтей на предплечье (они скрежетали, но не оставляли и царапины), уворачивался от клювов с минимальными движениями, отвечая короткими, страшными по эффективности ударами. Ладонь, сложенная «клинком», рубящим ударом по шее. Прямой удар пальцами в горло. Захват крыла и резкий рывок с хрустом оторванных конечностей.

За спиной у него Изум тихо и эффективно «занялся» теми, кто попытался сбежать или зайти с тыла.

Один из грифонов, тот, что помоложе, отползая в ужасе, судорожно начал рыться в потрёпанной сумке на поясе. Его движения были паническими, полными последней надежды. Он вытащил что-то, завернутое в тряпку — небольшой кристалл тускло-лилового цвета, испещрённый рунными-знаками, которые Тантабас тут же узнал. Единорожья магия. И не просто любая. Это были руны сдерживания, подавления, разложения чужеродной энергии. Специализированные.

«Аргирос. Он не просто создаёт и собирает артефакты. Он уже их раздаёт. Всем подряд, в надежде, что хоть кто-то наткнётся на меня и нажмёт кнопку.» Мысль пронеслась, ледяная и ясная.

Грифон, дрожащими лапами, пытался активировать кристалл, что-то выкрикивая. Тантабас, отбросив очередного бандита в скалу, двинулся к нему. Не бегом. Спокойным, неотвратимым шагом. Ужас в глазах грифона достиг апогея. Он зажмурился…

«Хор Рассекающих Мыслей» — тончайшая, невидимая нить — бритвенно чисто отсекла ему лапу с зажатым кристаллом. Крика не последовало — только тихий стон. Кристалл, падая, был пойман на лету другой нитью «Хора» и аккуратно подтянут к Тантабасу. Он взял его, обернув ладонь тканью. Энергия внутри камня болезненно заныла, встретив его ауру, но не активировалась. «Позже изучу», — отбросил он мысль, сунув артефакт за пояс.

Через минуту всё было кончено. Четверо лежали бездыханными. Последний, тот, что лишился лапы, и ещё один, с оторванным крылом, сидели, прижавшись к скале, в немом ужасе. Изум, стоя рядом, не спускал с них взгляда, с языка капала кровь.

Тантабас подошёл, его тень накрыла пленников. Он смотрел на них без злобы, без гнева. С холодным, практичным интересом.

— Ваш тайник, — сказал он ровным голосом, не требующим повышения тона. — Где вы прячете награбленное? Не здесь же на тропе.

Грифоны переглянулись. Тот, что с оторванным крылом, заикаясь, выпалил:

— В… в расщелине! За поворотом! Под камнем с красной полосой! Всё там! Всё, что у нас есть! Пощадите прошу!

«Раз уж попались, так почему бы и не забрать. Пусть там и мало скорее всего», — мелькнула в голове Тантабаса простая, прагматичная мысль.

Он кивнул, как будто удовлетворённый.

— Спасибо за информацию.

Затем он повернулся, делая вид, что уходит. Пленники судорожно выдохнули, надеясь на чудо. Они его не увидели. Лёгкое, почти небрежное движение пальцев его правой верхней руки. Едва заметная вспышка проклятой энергии.

Две тончайшие, невидимые линии «Хора» — «Рассекающие Мысли» — прочертили воздух. Одна — по горлу грифона без крыла. Другая — по шее того, что лишился лапки. Не было ни звука, ни жеста. Только тихий, аккуратный разрез, и два тела беззвучно осели на землю.

Тантабас даже не обернулся. Он уже шёл в сторону поворота тропы, к скале с красной полосой. Изум флегматично последовал за ним, облизнувшись.

«Глупость, жадность, тупое везение… и уже раздаваемое оружие против меня, — думал он, отодвигая камень и находя под ним жалкий кожаный мешок с горстью серебра и парой медных бляшек. — Аргирос действует быстрее, чем я думал. Значит, и у меня времени меньше. Нужно ускориться.»

Он взвесил мешок в руке. Сущие гроши. Выбросил бы, но принцип «дарёному коню» и базовый прагматизм заставили сунуть его к остальному скарбу. Хоть на еду для Изума.

— Ну что, друг, — обратился он к барсу, глядя на дальние очертания гор, за которыми должен был лежать Каменный Коготь. — Теперь у нас есть два козыря: хитин и информация. Посмотрим, что грифоны ценят больше. Идём. Пора заводить полезные знакомства.

Глава 90 Где взять деньги? Давно известно 8 800...

МЕСТО: Внешний торговый район у подножия Каменного Когтя, столицы Империи Грифонов.

ВРЕМЯ: Почти вечер.

Каменный Коготь оправдывал своё название. Город не столько строился, сколько выдалбливался в отвесных скалах гигантского горного массива. Башни были продолжением пиков, мосты — искусно переброшенными между ними каменными арками, а жилища — гнёздами и пещерами, расширенными и украшенными резьбой. Воздух гудел от шума рынков, лязга оружия в тренировочных залах и пронзительных криков грифонов, патрулирующих небеса.

Появление Тантабаса и Изума не вызвало паники, но создало волну настороженного, любопытствующего молчания. Грифоны — существа гордые, воинственные и практичные — не отводили взгляда. Они останавливались, щурились, поворачивали головы на 90 градусов, оценивая. В их глазах читалось не страх, а непонимание и немного агрессивное внимание. «Что это? Новый вид тварей? Мутант? Дух? Почему ни на кого не похож? Почему с барсом? Опасен? Съедобен? Можно ли с ним заключить сделку или стоит проткнуть копьём на всякий случай?» Их культура не знала панического ужаса перед неизвестным — только холодную оценку угрозы и потенциальной выгоды.

Тантабас игнорировал взгляды, двигаясь с невозмутимым спокойствием, за которым скрывалась работающий как компьютер разум. Его цель была ясна: найти нуждающегося аристократа. Он начал с окраин — с торговцев, разносчиков городских слухов.

Он подошёл к старому торговцу оружием.

Грифон с поседевшими перьями на висках чинил наконечник копья. Тантабас приблизился, положив на прилавок одну из хитиновых пластин.

— Хитин пещерных пауков, прочный и в какой-то мере гибкий. Знаешь, кому из богатеев может понадобиться такой материал… или помощь в добыче чего-то посерьёзнее?

Торговец взвесил пластину на когтистой лапе, постучал по ней. Щёлкнул клювом.

— Крепко. Но лордам нужно не сырьё, а готовые изделия. Что насчёт работы, я тебя впервые вижу в этом городе но выглядишь ты серьезно, так что могу рассказать о проблемах общества, за скромную плату конечно же.

— Сколько?

—Я честный торговец, десять серебренников и мы договорились.

Тантабас хмуро посмотрел на грифона «Дурит падла, но будет быстрее заплатить так чем лезть в торги»

— Ладно держи.

На прилавок звонко падают монеты.

— Вот это хорошее дело, значит слушай. У графа Остроглаза проблемы с набегами гарпий на шахты — но у него своя дружина. Баронесса Стальное Перо ищет редкий корень в Теневом ущелье — но посылает проверенных наёмников, а не… кого попало. — Его взгляд скользнул по четырём рукам Тантабаса. — Тебе к ней лучше не лезть — зря время потратишь. Ей или всё, или ничего.

— «Бесполезная информация, и за это я заплатил десять серебра?! Ладно проехали. Не хочу привлекать стражу в первый же день.»

Наш профан в делах торговли пошел дальше по улице, чтобы увидеть красильню.

Молодой грифон, вывешивал яркие ткани.

— Слышай паренёк, у кого из местных воротил есть дела куда своих посылать жалко, а наймиты не хотят рисковать своей шкурой? — спросил Тантабас, опуская серебряную монету в ёмкость с водой.

Подмастерье оглянулся, понизив голос.

— Пф. Да все друг на друга зуб точат. У клана Золотых Когтей с кланом Бронированных Крыльев старый спор о руднике — там драки каждый месяц. Но это их внутреннее. А вот… — он ещё больше понизил голос, — шепчутся, что у лорда Каменного Клюва сын пропал. Глупец на охоту за мантикорами на Краю Ветров подался. Ищут уже неделю. Сам лорд тучей ходит. Дружина его — тоже. А толку. Ни мантикор, ни сына найти не могут.

— «Вот это хоть что-то. Так клан Каменного Клюва, надо запомнить.»

Чуть дальше по дороге Тантабас увидел Измождённого носильщика у складов.

— Слушай работяга, не слыхал ли ты случаем что там у знати творится? Мне каждый встречный так расписывает, а суть не говорят.— грифон-носильщик грустно и с некоторой хрипотцой рассмеялся. — У них всегда проблемы. Им вечно чего-то мало. Про мантикор слышал? Ходят слухи, что наследник Каменного Клюва, Гарран, хотел славы. Теперь, может, стал славным помётом для трав местных. Жаль парня — хоть и горделивый был, но не злой. В отличие от его отца. Тот, лорд Каменный Клюв, теперь зол на весь мир. Охрану свою за проявленную слабость чуть не до полусмерти избил.

— Спасибо за пояснения, а то все кружева вьют и нихрена не рассказывают. Ну, что же мне дальше идти пора, ещё раз спасибо.

Скоро наши два товарища дошли до врат в более богатый район.

Вот бывалый стражник стоит у ворот в средний город.

Тантабас, проходя мимо, будто невзначай бросил:

— Интересно, у кого из этих гордецов хватит ума нанять кого новичков со стороны за дёшево для грязной работы, а не гнать своих на убой ради эфемерной чести.

Стражник, старый воин со шрамами, оценивающе посмотрел на него.

— Хм? Редкая птица скажу я тебе, среди пернатых лордов будет думать. Много гонора. Но Каменный Клюв… тому сейчас не до пантов. Ему нужен результат. Любой ценой и любыми когтями. Слышал, даже к шаманам пещерным обращался. Те отказались — мантикоры не духи, с ними их магия слаба.

Собрав эти крупицы, Тантабас отошёл в тень под огромной каменной аркой, где его не толкали и не пялились так откровенно. Изум прилёг у его ног, следя за окружением. Тантабас смотрел в пространство, его четыре глаза были слегка расфокусированы, губы чуть шевелились. Он говорил тихо, почти шёпотом, обращаясь к барсу, как к живому дневнику, привыкнув озвучивать мысли.

— Сопоставляем данные, Изум. Клан Каменного Клюва. Лорд — суров, горд, в гневе. Проблема — конкретна, не политическая, а физическая: потерянный сын-наследник. Место — Край Ветров, логово мантикор. Риск — высочайший. Их собственные силы не справились или увязли. Обращались к шаманам — те отказались. — Он помолчал, обдумывая. — Идеальный клиент. Отчаяние гасит гордыню. Готов заплатить любу сумму или исполнить просьбу в пределах разумного. Тем, кто приведёт сына живым.

Он бросил взгляд на неприступные, охраняемые ворота, ведущие в верхний город, где находились особняки знати.

— Прямой стук в ворота с предложением услуг — вызовет подозрение. Потребует времени на проверки, аудиенции, унизительные допросы. Времени нет. — Его взгляд стал острым, стратегическим. — Нужен прямой контакт. Без свидетелей. Минуя привратников, советников и прочую шелуху.

Рядом проходила группа молодых грифонов-ремесленников, громко споря о цене на медь. Они не слышали его шёпот.

— Значит, план такой, — продолжал тихо Тантабас, гладя Изума по загривку. — До наступления темноты изучаем периметр их владений в верхнем городе. Ищем не самые очевидные пути. Ты, друг, снаружи будешь глазами и ушами. А я… я проберусь внутрь. Найду этого лорда Каменного Клюва в его же каменном гнезде. И предложу ему сделку. Не как проситель, а как сила, которая уже здесь, и которая знает, чего хочет. Быстро. Чисто. Без лишнего шума.

Он встал, расправив плечи. В его глазах загорелся знакомый холодный огонь — огонь предвкушения сложной задачи, которую нужно решить не грубой силой, а точным, хирургическим ударом по обстоятельствам.

— Пора менять правила игры, Изум. Если грифоны не ищут помощи, помощь найдёт их сама. Идём. Нам нужно найти тень, в которой можно исчезнуть до вечера.

Глава 91 Отчаянная сделка

МЕСТО: Верхний город Каменного Когтя, внешняя стена поместья клана Каменный Клюв.

ВРЕМЯ: Глубокий вечер, луна скрыта за облаками.

Особняк был не столько домом, сколько укреплённым гнездом на уступе скалы. Высокие стены из тёсаного камня, узкие бойницы, пара тяжёлых, окованных металлом ворот и регулярные патрули грифонской стражи на стенах и в воздухе. Тантабас наблюдал из тени соседней башни, его четыре глаза отмечали маршруты и интервалы.

«Хмм, — мысленно взвешивал он, — и как мне туда пробраться? Так ещё и незамеченным. У меня нет специализированных техник на скрытность… «Тихий омут» гасит ауру, но не делает невидимым. Прямой штурм отметаем — нужны переговоры, а не война.»

Он следил, как очередной стражник с зажжённым фонарём медленно прошёл по стене, зевнул и скрылся за углом.

«А хотяяя… — в его сознании, как молния, сверкнула идея, — что если попытаться быть не скрытным, а… достаточно быстрым? Чтобы стражники просто не успели осознать факт моего перемещения. Не маскировка, а скорость, превосходящая их способность к восприятию. Прямо из этой тени — на ту стену, затем — в тот тёмный проём, что выглядит как слуховое окно. Мгновенный рывок. Рискованно, но иного выхода нет.»

Он положил руку на голову Изума, присевшего рядом.

«Останешься здесь. На земле, в тени. Следи. Если хозяин этого гнезда прилетит или, наоборот, выйдет — подашь сигнал. Тихий рык. Я услышу.»

Барс кивнул, его зелёные глаза уже были прикованы к движущимся фигурам на стенах.

Тантабас сделал глубокий вдох, сосредоточился. «Усиление тела» — энергия побежала по его внутреннему каркасу, мышцы сжались, как титановые пружины. Он не был мастером «Чёрной молнии», но базовое ускорение дающее взрывную скорость на короткой дистанции, он мог выжать из своего тела.

Стражник на стене повернулся к нему спиной, чтобы зажечь трубку. Сейчас.

Тантабас исчез из тени. Не было звука шагов, только смутный, промелькнувший силуэт, который глаз, привыкший к ночным полётам, мог бы принять за порыв ветра или игру облаков. Он оказался на стене за долю секунды, присев в глубокой тени зубца. Его нижние руки коснулись камня для баланса. Патруль в воздухе пролетал в двадцати метрах, глядя в другую сторону. Следующий рывок — и он уже проскальзывал в узкое, незарешеченное слуховое окно, ведущее, судя по запаху воска, пыли и старого пергамента, в библиотеку или кабинет.

Он оказался в просторном помещении с высокими потолками. Полки с свитками и книгами, огромный стол из тёмного дерева, карты на стенах, очаг с тлеющими углями. Запах кропотливого труда, старости и металла. Кабинет. И судя по отсутствию личных вещей, хозяин сейчас не здесь.

Тантабас занял позицию в углу за высокой спинкой кожаного кресла, откуда контролировал и дверь, и окно. И стал ждать. Часы пробили где-то в глубине поместья. Он не двигался, слившись с тенями, его дыхание было настолько тихим, что его не отличить от сквозняка.

Почти через час до него донеслись тяжёлые шаги по коридору, грубый голос, отдающий распоряжения слуге: «…и чтобы больше никто не смел беспокоить! Никого не впускать!»

Дверь отворилась. В кабинет вошёл грифон. Не старый, но и не молодой — в самом расцвете сил, который уже начинал отягощаться грузом власти и забот. Его оперение, когда-то блестящее, сейчас казалось тусклым, перья на загривке были взъерошены. Глаза, острые и жёлтые, были подёрнуты дымкой усталости и глухого, сдерживаемого бешенства. Это был лорд Креган Каменный Клюв. Он тяжело опустился в кресло за столом, потирая переносицу клювом.

Охрана осталась за дверью. Шаги затихли.

Тантабас сделал шаг из тени. Его тень упала на карту, разложенную на столе.

«Приветствую вас в эту ночь.»

Креган вздрогнул, как от удара током. Его крылья распахнулись в боевой стойке, когти впились в ручки кресла. Он не закричал — инстинкт старого воина взял верх.

«Кто… КАК ты сюда… ОХРАНА!»

«Прошу прощения за столь внезапный визит, но иначе вы бы меня не впустили, — продолжил Тантабас, его голос был ровным, почти учтивым, но в нём вибрировала сталь. — И не стоит звать охрану. Я поставил барьер тишины.»

Я им, конечно, не владею, хотя стоит начать барьеры изучать, но он-то этого не знает, — промелькнула быстрая, внутренняя ремарка Тантабаса.

Лорд Креган замер, его взгляд метнулся к двери, затем обратно к незваному гостю, впиваясь в его четыре руки, четыре глаза, странную одежду. Он слышал слухи. «Серый демон с востока». И этот демон сейчас в его кабинете.

«Чего ты хочешь от меня?» — выдохнул он, и в его голосе теперь было больше измождения, чем гнева.

«Информации. И возможности предложить сделку. Говорят, вы потеряли нечто ценное. Наследника.»

Лицо Крегана исказила гримаса боли. Он сдался, обрушившись в кресло.

«Гарран… Мой сын. Глупый, заносчивый птенец. Решил доказать всему клану, что он достоин когтей отца. Отправился на охоту на мантикору к Краю Ветров. Взял с собой трёх проверенных воинов из личной дружины. Этого… этого должно было хватить на одну тварь. Но…» Он сжал клюв. «Прошло два дня. Никто не вернулся. Ни один.»

«Вы искали?»

«Как ты думаешь?! — в голосе лорда прорвалась ярость отчаяния. — Сначала ждал — думал, задержались. Потом отправил ещё один отряд на разведку. Они нашли… обрывки доспехов. Кровь. Следы борьбы. Но ни тел, ни самого логова мантикоры. Только… только перья моего сына, застрявшие в расщелине. Отправлять больше воинов — безумие. На мантикору нельзя идти абы кем и в абы каком количестве. У меня остались два ветерана, которые способны на такое. ДВА! Этого не хватит даже чтобы отвлечь эту тварь, не то что убить или… или найти хоть что-то.»

Тантабас кивнул, как будто услышал именно то, что ожидал.

«Я могу спасти вашего сына. Или, как минимум, найти его тело и принести вам доказательство его судьбы. За награду.»

Креган горько рассмеялся.

«Награду? Золота почти нет. Казна… казна истощена спорами с другими кланами. Я могу предложить земли, которые ты не сможешь удержать, или титул, который здесь ничего не будет значить для такого… как ты.»

«Мне не нужно ваше золото, — Тантабас сделал шаг вперёд, и его нижние глаза сверкнули в полумраке. — Мне нужны когти и клювы. Не ваши лучшие ветераны. Мне нужны воины для моей… свиты. На постоянной основе. Отдайте мне, скажем, троих из числа тех, кто вам не критично важен. Неудачливых, молодых и голодных, провинившихся — не важно. Тех, чью потерю вы почти не ощутите.»

Лорд Каменный Клюв смотрел на него с немым недоверием. Это было слишком странно. Слишком специфично. Но в этом предложении не было жалости, не было подачки. Это был холодный, циничный бартер: услуга на живой ресурс. И в его отчаянном положении это звучало… приемлемо.

«…Троих? — переспросил он, уже подсчитывая в уме, кого можно отдать: того дерзкого лейтенанта с неподходящими связями, двух младших отпрысков боковой ветви, которые всё равно не видели перспектив… — Троих. И что, ты пойдёшь на Край Ветров один?»

«Со своим зверем. Нам не нужна толпа, которая будет путаться под ногами. Скорость и сила — наш метод.»

Креган долго смотрел на него, словно взвешивая душу этого странного существа на невидимых весах. Отчаяние перевесило.

«Хорошо. Сделка. Ты приносишь мне Гаррана живым или… или неоспоримые доказательства его гибели. Я передаю тебе трёх грифонов. Их имена и приказ будут готовы к твоему возвращению.»

Тантабас кивнул и повернулся к окну, собираясь уйти тем же путём.

«Подожди, — остановил его лорд. — Как тебя зовут? Демон с востока? Призрак?»

Тантабас обернулся, его профиль чётко вырисовывался на фоне лунного света из окна.

«Тантабас.»

«Креган Каменный Клюв, — отозвался грифон. Он замолчал, а когда заговорил снова, его голос стал тихим, почти неслышным, лишённым всей прежней власти и гнева, — …прошу… найди его живым.»

Тантабас не ответил. Он лишь слегка склонил голову и растворился в темноте, выскользнув в слуховое окно так же бесшумно, как и появился. Лорд остался сидеть в своём кабинете, глядя на пустое место, где только что стояло существо, предложившее ему последнюю, призрачную соломинку надежды в обмен на трёх ничего не значащих воинов. Сделка была заключена. Теперь всё зависело от способностей этого «Тантабаса».

Глава 92 След взят

МЕСТО: Скалы за пределами Каменного Когтя, ведущие к региону, известному как Край Ветров.

ВРЕМЯ: Глухая ночь, несколько часов после встречи с лордом Креганом.

Тантабас материализовался из темноты рядом с Изумом так же внезапно, как и исчезал. Барс даже не вздрогнул — он почуял приближение хозяина за несколько секунд.

«Дело сделано. Теперь твоя работа, друг, — тихо сказал Тантабас, опуская руку на его голову. — Нужен след. Отряд грифонов: молодой наследник и трое воинов. Отсюда они уходили два дня назад. Ищи.»

Изум заворчал, низко припав к земле. Его ноздри расширились, втягивая холодный ночной воздух, полный тысячей запахов: камня, пыли, помёта других существ, редкой горной травы. Он двигался зигзагами у подножия стены поместья, отыскивая ту единственную, нужную нить. Через несколько минут он остановился, ткнулся носом в определённое место на пыльной тропе и посмотрел на Тантабаса, издав короткий, уверенный звук.

«Нашёл? Отлично. Веди.»

Они рванули в ночь. Изум бежал впереди, его малахитовое тело сливалось с темнотой, лишь изредка мелькая в лунном свете. Тантабас следовал за ним с той же неумолимой, грузной скоростью, его шаги были тяжелы, но невероятно быстры. Скалы и ущелья проносились мимо.

В голове Тантабаса, пока тело работало на автопилоте, кипела аналитическая работа. Мысли текли чёткими, холодными ручьями.

Барьер тишины. Пригодился бы. Вернее, пригодился уже. Риск был, но блеф сработал. Нужно добавить в список разработки. Но не в приоритет.

Мысленным взором он видел свою внутреннюю «очередь» техник, как чертёж или список задач.

1. «Чёрная молния». Прорыв в скорости, вхождение в «поток». Ключ к победе над равными. Блокирован отсутствием достойного противника-одиночки. Ждёт своего часа.

2. «Стрела Ашуры». Концепция ясна: сгусток проклятой энергии, сформированный в метательный снаряд, но не простой. Три ипостаси в одной: проникновение, горение, распад. Огненная атака, но не просто огонь — это должно быть проклятое пламя, пожирающее не только материю, но и магическую защиту, и, что критично, духовную сущность. Идеальное оружие против Вендиго, существ из льда и отчаяния. Название — из глубин прошлой жизни, из мифов о многоруких и многоголовых божествах-воителях. В активной разработке. Приоритет — высокий.

3. «Геппо» (Отскок от воздуха). Техника мобильности. Не полёт, а серия сверхбыстрых, взрывных отталкиваний от сжатых пластов воздуха (или собственной энергии) для мгновенных смен направления, уходов с линии атаки, преследования в трёх измерениях. Против летающих пегасов или тех же Вендиго, парящих в буре, — незаменима. Концепция набросана. Средний приоритет.

4. Барьеры. Защитные, изолирующие, подавляющие. «Тихий омут» — лишь первый шаг, сокрытие ауры. Нужны щиты, способные парировать магические атаки, и клетки, способные удерживать. Добавлено в очередь. Низкий приоритет относительно урона и мобильности.

Всё упирается в время и условия для тренировок, — с холодным раздражением констатировал он. — Сначала спасаем глупого птенца. Затем — техники. Потом — Вендиго.

Изум вдруг замедлил ход, зарычав. Они вышли на край высокого плато. Ветер здесь свистел с дьявольской силой, срывая с ног и вырывая из гор щебень. Впереди зияла чёрная пропасть, а за ней — хаотическое нагромождение острых пиков и глубоких расщелин. Край Ветров. След вёл прямо к краю обрыва, где виднелись явные признаки борьбы: сколы на камнях, глубокие царапины от когтей (и не только грифоньих), пятна давно засохшей, тёмной крови. Обрывок ленты с гербом Каменного Клюва трепетал на колючем кусте.

Изум обнюхал место, затем посмотрел вниз, в темноту пропасти, и снова на Тантабаса, всем видом показывая: След обрывается. Они упали. Или были утянуты.

Тантабас подошёл к самому краю. Его четыре глаза всматривались в мрак, пытаясь уловить движение, звук, намёк на логово.

«Не похоже, что их просто сбросили, — пробормотал он, анализируя царапины. — Слишком много следов когтей, пытавшихся зацепиться. Их тащили. Вниз.» Он взглянул на Изума. «Придётся спускаться. Осторожно. То, что утащило четырёх вооружённых грифонов, явно не одна мантикора. Или не та, на которую они охотились.»

Он сделал шаг вперёз, к самому краю бездны, оценивая крутизну скалы и рёв ветра. Первая часть поисков завершилась. Теперь начиналась настоящая охота — в логове хищника.

Глава 93 Место смерти

МЕСТО: Глубокий каньон в сердце Края Ветров.

ВРЕМЯ: Предрассветные часы.

Спуск оказался коварным: скользкие камни, внезапные обрывы и вездесущий вой ветра, заглушающий любые другие звуки. Изум, как прирожденный скалолаз, находил едва заметные уступы и трещины. Тантабас следовал за ним, его четыре руки и цепкие пальцы с короткими когтями давали ему преимущество, сравнимое с альпинистским снаряжением. Они двигались не вниз по прямой, а по диагонали, следуя зловещему следу: ссадинам на камнях, клочьям перьев, застрявшим в расщелинах, и тёмным, уже почерневшим от времени брызгам крови.

Запах смерти достиг их ноздрей раньше, чем глаза увидели источник. Горький, сладковатый и неприятный. Изум замер, издав предупреждающее ворчание. Тантабас замедлил шаг, его энергия уже тонким слоем выделилась вокруг, готовясь к мгновенной реакции.

Они вышли на небольшую, скрытую от ветра каменную площадку. И увидели их.

Трое грифонов в потрёпанных, но всё ещё узнаваемых доспехах цвета клана Каменного Клюва. Их тела были разбросаны по площадке, как сломанные куклы. Картина была ужасающей и красноречивой. Один был практически разорван пополам — огромные когтистые лапы разодрали кирасу вместе с тем, что было под ней. У второго была разворочена грудная клетка, а на шее зияли две аккуратные, но глубокие дыры от жала — яд, судя по почерневшим краям ран, сделал своё дело быстро. Третьего, судя по всему, швырнули о скалу — голова была неестественно вывернута, крылья сломаны в нескольких местах.

Тантабас подошёл ближе, не выражая ни отвращения, ни жалости. Его взгляд был взглядом тактика, анализирующего поле боя.

«Быстро. Жестоко. Профессионально, — пробормотал он. — Но не так, как убивает одинокий хищник. Слишком много разных типов повреждений для одной особи.»

Он присел рядом с телом, имеющим раны от жала. Осмотрел их. Затем перешёл к тому, что был разорван. Следы когтей были разного размера, разной силы удара. Его мозг, натренированный годами наблюдений за природой и боями на арене, сложил пазл.

«Погоди, — замерла мысль. — Одиночные хищники. Да. Но это в обычных условиях. Неужели у них сейчас какой-то особый сезон? Сезон размножения? Или, что более вероятно… может, просто трое братьев или сестёр из одного выводка? Бывает же, что такие выводки, особенно в скудных горных регионах, остаются вместе дольше обычного, охотятся сообща, пока не определятся с территорией. Пусть и редко. Но если пищи много… или если они охраняют что-то общее…»

Он встал, окинув взглядом мрачный каньон.

«Впрочем, сейчас это не важно. Важно то, что наследник по всей видимости жив. Но серьёзно ранен.»

Его вывод был основан на отсутствии. Среди этих трёх тел не было ни одного с оперением, которое было бы явно ярче или с другими геральдическими отметинами. И, что более важно, не было следов утаскивания молодого грифона. Только борьба и смерть на месте. Значит, наследника, Гаррана, либо унесли сразу, как приманку или живую добычу «про запас», либо он смог отступить — раненый — дальше в каньон, пока его охрана отвлекала чудовищ.

«Изум, — его голос прозвучал тихо, но чётко. — Ищи след живого. Отсюда. Он должен быть. Раненый, испуганный, истекающий кровью. Веди.»

Пока барс снова принялся за работу, принюхиваясь к кровавому месиву и отходя от него, Тантабас совершил быстрый, практичный жест. Он подошёл к наиболее сохранившемуся телу — тому, что был отравлен. «Хором Рассекающих Мыслей» он аккуратно, с хирургической точностью, отделил от наруча пластину с прочеканенным гербом Каменного Клюва — скрещённые когти над горной вершиной. Пластина была погнута, исцарапана, но узнаваема. Он смахнул с неё крупные капли засохшей крови и сунул за пояс.

«Доказательство для отца. Мало ли что мы найдём дальше. Или не найдём.»

Он бросил последний взгляд на растерзанные тела. Никаких личных вещей, оружия, которое стоило бы брать, не осталось — всё было либо разбито, либо утеряно в пропасти. Только смерть.

Изум подал сигнал — он нашёл слабый, прерывистый след, ведущий в узкий, тёмный проход между двумя скалами, больше похожий на расщелину, чем на туннель. След паники: смазанная кровь на камнях, обрывки перьев, зацепившиеся за острые выступы.

Тантабас кивнул. Теперь его движение изменилось. Раньше он шёл быстро, полагаясь на силу. Теперь каждый шаг был обдуман. Его верхние руки были полусогнуты, готовые в любой миг выпустить «Хор» или «Порчу». Нижние — слегка разведены для баланса. Все четыре глаза постоянно сканировали округу: тени на стенах, движение камней сверху, любую аномалию в рёве ветра. Он не сводил взгляда с Изума, чьи уши были прижаты, а тело напряжено как тетива.

Мантикоры. Не одна. Возможно, три. Лично для меня — не проблема, если встретить в лоб. Но в этой тесноте, с возможностью засады сверху, с их ядом и скоростью… Это не значит, что они вообще не могут доставить проблем. Плюс… Его мысли снова сделали холодный, прагматичный вираж. …плюс, они могут дорого стоить. Трофеи. Головы, жала, когти мантикор — особенно редкой, групповой особи — должны цениться у грифонов на вес золота. Возможно, даже больше, чем хитин пауков. Это могло бы стать дополнительной валютой или знаком уважения.

Он не стал делиться этой мыслью вслух. Сейчас главное — найти живого наследника. Всё остальное — вторично. Но семя идеи уже было посажено в плодородную почву его стратегического ума.

«Тише, друг, — прошептал он Изуму, входя в тёмную расщелину. — Охота только начинается. И теперь мы — не только спасатели. Мы тоже — охотники.»

Глава 94 Возвращение блудного сына

МЕСТО: Глубокий грот в скале, заваленный камнями и костями прежних жертв.

ВРЕМЯ: Рассвет, пробивающийся сквозь щели в своде.

Изум привел его к месту, откуда доносилось прерывистое, хриплое дыхание и слабый запах свежей крови, смешанный со страхом. В глубине грота, за грудой камней, которые он, судя по всему, натаскал в панике, сидел молодой грифон. Его оперение, когда-то, должно быть, яркое и ухоженное, было покрыто пылью, грязью и запекшейся кровью. Лицо искажено болью и истощением. Но самое ужасное было ниже.

Гарран, наследник клана Каменный Клюв, потерял левую заднюю лапу. Ампутация выглядела чудовищно — не чистая, а рваная, словно её отгрызли или вырвали с мясом и сухожилиями. Остаток культи был туго перетяжен окровавленным обрывком плаща, но сочившаяся сукровица и явные признаки начинающегося воспаления говорили сами за себя. Рядом валялся изящный, но теперь погнутый и окровавленный клинок.

Увидев Тантабаса, Гарран судорожно рванулся за оружием, но слабость и боль тут же пригвоздили его к месту. В его глазах был животный ужас.

«Не… не подходи! Оставь меня!»

Тантабас остановился в нескольких шагах, оценивая ситуацию. Он медленно опустился на корточки, чтобы казаться менее угрожающим.

«Успокойся. Я не от мантикор. Меня прислал твой отец. Лорд Креган.»

Имя отца, произнесённое твёрдо, словно гвоздь, вбило в сознание Гаррана крупицу рассудка. Ужас в его глазах сменился немым вопросом, затем — слабой, почти детской надеждой.

«Отец?.. Но ты… кто ты?»

«Тот, кто нашёл тебя. Теперь замолчи и не двигайся.»

Тантабас подошёл ближе, игнорируя сжатый в беспомощной лапе клинок. Его верхние руки осторожно развернули самодельную повязку. Картина подтвердилась: старая, запущенная рана. Запах гноя. Он достал из своего походного свёртка чистую (относительно) тряпицу и флягу с крепким алкоголем, купленным ещё у Смелого Гроша для дезинфекции. Без лишних церемоний он промыл рану. Гарран в немой боли сжал клюв, сдерживая стон.

«Жаль, рана была получена аж два дня назад, — констатировал Тантабас, накладывая свежую, плотную повязку. — А то вылечил бы.»

«Вы… вылечили? Ногу?» — в голосе Гаррана была не надежда, а скорее попытка ухватиться за любое соломинку.

«В теории. Но не сейчас. Слишком поздно. Инфекция пошла вглубь. Сейчас главное — остановить заражение и доставить тебя живым.»

Когда острая боль немного отступила, Гарран, всё ещё бледный, но уже более собранный, спросил:

«Как… как вы меня нашли? Здесь, в этих лабиринтах…»

Тантабас кивнул головой в сторону входа в грот, где в тени стоял Изум, его глаза светились в полумраке.

«Благодаря чутью моего друга. Его нос и твой страх — лучшие проводники.»

Гарран покосился на малахитового барса, в его взгляде мелькнуло что-то помимо страха — привычное высокомерие, пробивающееся даже сквозь шок: «Зверь…» — прошептал он, но не стал развивать мысль.

После необходимых процедур — глотка воды, немного еды — Гарран смог более-менее внятно рассказать, что произошло. Они наткнулись не на одну мантикору, а сразу на трёх. Охранники вступили в бой, отдав приказ наследнику бежать. Он побежал. Одна из тварей успела схватить его за ногу — он вырвался, оставив её в её пасти. Дальше — паника, бегство вслепую, попытка спрятаться.

«Достойная смерть для твоих воинов. Они купили тебе время», — лишь прокомментировал Тантабас, помогая грифону встать на одну здоровую и две передние лапы. Опора на поврежденную культь была невозможна. Дорога обратно предстояла долгая и трудная.

Они двигались медленно, с частыми остановками. Через несколько часов, когда они уже выбирались из самого глубокого каньона, ветер стих. Не естественным образом, а резко, как по команде. Изум тут же замер, зарычав, шерсть на его загривке встала дыбом. Тантабас оттолкнул Гаррана за выступ скалы.

Из трёх разных расщелин, словно тени, материализовались они. Три мантикоры. Чудовищные гибриды скорпиона и льва размером со слона. Бронированные тела, разящие хвосты с каплями яда на кончиках жал, пасти, полные зубов. Их глаза, холодные и разумные, были прикованы к группе. Особенно — к Гаррану. Они пришли забрать свою ускользнувшую добычу.

«Вот и воссоединение», — холодно подумал Тантабас, выходя на открытое пространство. «Изум, охраняй птенца. Не подпускай.»

Бой был жестоким, но предсказуемым. Тантабас стал центром смерча из когтей, жал и зубов. Он не использовал «Хор» широко — экономил силы. Вместо этого он работал телом и «Порчей». Он ловил удары хвостов, позволяя яду касаться его кожи, где тот мгновенно нейтрализовался его собственной токсичной энергией. Его кулаки, усиленные проклятой энергией, ломали хитиновые пластины, словно хрупкий фарфор. Одной мантикоре он вогнал руку прямо в пасть, разорвав её изнутри сгустком «Порчи». Другой «Хором» рассек несколько суставов на ногах, повалив её, и добил, сконцентрировав удар в точку между глаз.

Но они были быстры, скоординированы и яростны. Один хвост, проскользнув через защиту, оставил глубокую, рваную рану на его плече. Другой коготь процарапал бок, едва не достигнув внутренностей. Тантабас лишь хмыкнул, отбрасывая тушу второго чудовища, и на секунду сосредоточился. По ранам пробежали волны обратной проклятой энергии — Реверсивной Проклятой Техники. Плоть зашевелилась, стягиваясь, кровь остановилась, раны закрылись, оставив лишь розоватые следы новой кожи. На это ушло несколько секунд и не так уж много энергии — повреждения были свежими.

Гарран, прижавшийся к скале под защитой ощетинившегося Изума, наблюдал за этим с открытым клювом. Его шок начал отступать, уступая место потрясению и… жгучей обиде.

«Ты… ты мог исцелить себя! — выкрикнул он, когда Тантабас, добив последнюю мантикору, подошёл к ним. — Почему тогда не… не вылечил меня?!»

Тантабас, вытирая с руки чужую кровь, посмотрел на него своими нижними глазами. Взгляд был не злым, но абсолютно бесстрастным, как у хирурга, объясняющего очевидное.

«Потому что то, что я сделал, — не лечение. Это откат состояния моего тела на несколько минут назад. К здоровому состоянию. Чтобы сделать это с твоей раной, мне пришлось бы откатить твой организм на два дня, до момента, когда нога была ещё цела. Концентрация энергии, нужная для такого отката во времени… она испепелила бы тебя изнутри, как сухой лист. Твой слабый, истощённый организм не выдержал бы и десятой доли. Ты бы умер в муках, а твоя нога так и осталась бы отгрызенной.»

Объяснение, холодное и неопровержимое, повисло в воздухе. Гарран смотрел то на свои забинтованные остатки ноги, то на гладкую кожу на плече Тантабаса, где минуту назад зияла рана. Высокомерие в нём снова уступило место горькому пониманию собственной уязвимости и чудовищному разрыву между ними.

Тантабас тем временем подошёл к головам поверженных чудовищ. «Хором» он аккуратно, стараясь не повредить трофеи, отделил их от тел. Три массивных, страшных головы с остекленевшими глазами. Тащить тела было немыслимо, но головы — весомый знак.

«Изум, — позвал он. Барс подошёл, явно недовольный необходимостью тащить на себе не только груз, но и седока. — Придётся потерпеть. Возьмёшь его.»

Изум неохотно, но покорно встал рядом с Гарраном. Тантабас помог грифону взобраться на спину барса, что было непросто с одной ногой. Гарран, цепляясь за шерсть, казался одновременно благодарным и униженным. Быть транспортируемым, как мешок, на спине зверя…

«Держись крепче. Не упади, а то обратно не поедем, — сухо предупредил Тантабас, взвалив на себя свёрток с головами мантикор. — Теперь у нас есть что показать твоему отцу. И кое-что для переговоров.»

Они тронулись в обратный путь. Гарран сидел на спине Изума, погружённый в прострацию, изредка всматриваясь в спину своего спасителя — этого четырёхрукого, четырёхглазого существа, которое говорило о его отце как о равном, убивало мантикор с пугающей лёгкостью и отказывало в исцелении не из злости, а из холодной, неумолимой логики. В его мире, где всё делилось на господ, слуг и вещи, появилась новая, неудобная категория: сила, которой нет дела до его титула. И эта сила теперь вела его домой, попутно неся головы его кошмаров как разменную монету.

Глава 95 Ты тут никто, понял?!

МЕСТО: Тронный зал поместья Каменного Клюв, несколько часов спустя.

ВРЕМЯ: Поздний вечер того же дня.

Величественный зал, высеченный в скале, был полон. Придворные, воины, слуги — все столпились, чтобы увидеть возвращение наследника. Шёпот прокатился волной, когда в дверях показался Тантабас, неся на плече свёрток, сочащийся тёмной кровью, а за ним, опираясь на костыль, с перебинтованной культей, ковылял Гарран. Изум шёл позади, как тень, его присутствие заставляло ближайших грифонов невольно отодвигаться.

Лорд Креган сошёл с каменного трона. Его лицо, увидев изувеченного сына, дрогнуло, но железная воля снова собрала его воедино. Он подошёл, обнял Гаррана одним крылом, и его жёлтые глаза устремились на Тантабаса.

«Ты сдержал слово. Он жив.»

«Частично, — Тантабас бросил на пол свёрток. Он развернулся, и три отвратительных, но впечатляющих головы мантикор с глухим стуком покатились по каменным плитам. — Охрана погибла. Доказательство. Он выжил. Наша часть сделки выполнена.»

В зале замерли, глядя на трофеи. Убить одну мантикору — подвиг. Три… это было из ряда вон. Лорд Креган кивнул, скупой жест уважения.

«Да. Выполнена. И отплатить я тебе обязан. Но… — он сделал паузу, и Тантабас почувствовал, как в воздухе запахло не попыткой обмана, а административной рутиной. — Но передать тебе трёх свободных грифонов в постоянную свиту — не так просто. Они не рабы. Они — подданные империи, присягнувшие своему лорду. Чтобы их присяга перешла к тебе, тебе нужен… статус. Хотя бы временный. Титул, пусть и низший, но признанный Советом Когтей. Иначе их уход будет считаться дезертирством, а ты — укрывателем. Это вызовет вопросы, санкции…»

Тантабас медленно нахмурился. Все четыре его глаза сузились. Кидает? Нет. Слишком глупо после показанных голов. Значит, система. Проклятая бюрократия, которая существует даже в обществе крылатых хищников. В его взгляде вспыхнуло холодное раздражение. Он ненавидел, когда простые сделки осложнялись условностями.

В этот момент к нему, прихрамывая, подошёл Гарран. Он намеренно не смотрел на Изума, стоящего рядом, как будто барс был не разумным существом, а живым инвентарём. Его голос был тихим, но твёрдым — шок отступал, и в нём просыпалась отцовская расчётливость, смешанная с новой, горькой благодарностью.

«Отец говорит правду. Так устроены наши законы. Звучит как отговорка, знаю. Но есть другой путь.»

Креган посмотрел на сына, слегка удивлённый его вмешательством. Гарран продолжил, обращаясь уже к Тантабасу:

«Лорд Гранитный Коготь. Его владения — шахты на южных склонах. У него… проблема. Большая. Шахту, самую богатую на чёрный камень и самоцветы, захватили твари. Говорят, гигантские пауки. Рой. Ни его шахтёры, ни воины не могут выбить их. Он отчаялся и уже думает затопить шахту, похоронив сокровища вместе с чудовищами. Сила, способная справиться с тремя мантикорами… будет ему очень интересна.»

«И что? Мне снова вломиться к нему в покои ночью?» — сухо спросил Тантабас.

«Нет, — вмешался лорд Креган, подхватывая мысль сына. — Так не сработает. Но я могу отправить к нему гонца с письмом. Официально. О том, что к нему направляется… уважаемый специалист по решению сложных проблем, который уже оказал услугу нашему дому. Это даст тебе легитимность на пороге. Он встретит тебя сам, а не стража. А репутация, которую ты только что заработал этими головами, будет лучшей рекомендацией.»

Тантабас молча обдумывал. Новое задание. Новые твари. Пауки. Внутри что-то сжалось от старого отвращения, но разум уже видел выгоду: новая услуга, новая награда. Возможно, на этот раз — сразу и воины, и, может, даже часть сокровищ шахты.

«А мои трое грифонов?» — спросил он прямо.

«Они будут ждать своего нового господина, — уверенно сказал Креган. — Я их уже определил. Они будут знать о сделке и готовиться к переходу. Но формально перейдут под твоё начало только после того, как ты обретёшь хоть какой-то официальный статус. Реши проблему Гранитного Когтя — и он, как лорд, сможет даровать тебе временный титул «Странствующего Очистителя» или что-то подобное. Этого будет достаточно для легального перевода воинов.»

Тантабас посмотрел на Гаррана, затем на его отца. Система работала против него, но предлагала путь через систему. Это было… приемлемо.

«Хорошо, — резко кивнул он. — Шлите письмо. Я буду ждать приглашения. Где?»

«В «Заброшенном Гнезде». Это таверна у подножия скалы, где останавливаются чужаки и наёмники, — сказал Креган. — Там тебя будут знать. И головам мантикор там найдут применение — они станут твоим пропуском в любой разговор о цене.»

Тантабас ещё раз кивнул, уже поворачиваясь к выходу.

«Жду вашего гонца. Не задерживайте.»

Он не стал прощаться. Изум, бросив последний оценивающий взгляд на Гаррана и его отца, развернулся и последовал за хозяином. Они вышли из прохладного, пахнущего камнем и властью зала в пронизывающий ветер ночи.

По пути к таверне Тантабас мысленно перебирал факты. Гигантские пауки. Опять. Значит, снова придётся бороться с отвращением. Но если их рой… это может быть серьёзнее, чем три мантикоры. Нужно будет оценить масштаб. И на этот раз добыча может быть куда ценнее хитина — самоцветы, чёрный камень… Возможно, это даже выгоднее, чем просто наёмные когти. Но когти тоже нужны. Для Астралии.

Он вошёл в шумное, дымное пространство «Заброшенного Гнезда». На секунду все замолкли, уставившись на четверорукого великана и его малахитового зверя. Тантабас прошёл к дальнему столику, бросив на него один из мешков, откуда виднелась шерсть и кость мантикоры.

«Комната. И еда. Для меня и для него. Без вопросов.»

Хозяин таверны, видавший виды старый грифон с одним глазом, лишь кивнул, бросив взгляд на мешок. Этого было достаточно.

Тантабас сел, положив руки на стол. Очередная пауза. Очередная задача. Но теперь у него был задел: трофеи, слава, и обещанные, пусть и пока виртуальные, воины. Оставалось лишь дождаться официального приглашения в очередное логово чудовищ.

Глава 96 Опять работа?

МЕСТО: Таверна «Заброшенное Гнездо», нижний город Гранитного Когтя.

ВРЕМЯ: Полдень следующего дня.

Приглашение пришло с рассветом: лаконичный свиток с печатью Гранитного Когтя, доставленный молчаливым грифоном-воином. Тантабас развернул его, пробежался глазами по выведенным угловатыми буквам словам о «встрече по взаимовыгодному вопросу» и «обсуждении возможного сотрудничества». Суть была ясна.

Теперь он сидел за грубым деревянным столом в углу таверны, медленно разгрызая жёсткую полосу вяленого мяса. Его мысли, как всегда, работали на несколько ходов вперёд.

Титул. Временный, номинальный, но легитимный в глазах их закона. Ключ к получению обещанных трёх грифонов от Крегана. Но мало. Слишком мало. Его взгляд упал на стоящий в углу свёрток с головами мантикор. Головы. Трофеи. Валюта. Их аристократы любят такие доказательства силы. Не только как украшение залов, но и как знак престижа. Можно выторговать за них не только признание, но и… юнитов. Натуральный обмен: доказанная мощь на верные когти.

Мысленно он прикидывал: Трое от Крегана. Ещё, скажем, пятеро-семеро за головы мантикор от других лордов, впечатлённых или нуждающихся в демонстрации своего влияния через обладание такими трофеями. Плюс те, кого, возможно, удастся завербовать уже как наёмников на полученные от шахты средства…

Он тихо положил кость на тарелку. Рядом, под столом, Изум методично и с громким хрустом разгрызал собственную сахарную кость, не обращая внимания на изредка посматривающих на него грифонов.

«М-да, — тихо прошептал Тантабас, больше для себя, но в привычной манере обращаясь к барсу. Его верхняя рука потянулась к походной сумке, где лежал скромный мешочек с его сбережениями: горсть серебра и меди от бандитов, пара мелких самоцветов, найденных по пути. Он взвесил его на ладони. — А где же мне найти денег на прокорм этого отряда? Что будет иметь, по примерным прикидкам, 20-30 голов. На снаряжение, еду, возможно, оружие…»

Он посмотрел на жалкое содержимое мешочка, затем на Изума, который поднял голову, услышав изменение в интонации.

«Ну что ж, — продолжил он с лёгким, почти невесомым вздохом обречённости. — На время до битвы с Вендиго, пожалуй, хватит. Если экономить и брать трофеями. Ну а дальше… что-нибудь придумаю. Всегда же придумывали.»

Его мысли вернулись к предстоящей встрече. Наследник Гарран, передавая приглашение, снова предупредил: «Не пытайся повторить трюк с проникновением. Гранитный Коготь — параноик хуже моего отца. Его кабинет — это ловушка внутри ловушки. Шанс быть обнаруженным или убитым до первого слова — девять из десяти.»

Смешная опасность, — подумал тогда Тантабас с долей презрения. — Любую ловушку можно сломать, если знать, где она. Но холодный расчёт тут же поправил его: Но неприятная в перспективе будущего диалога. Если я вломлюсь, он увидит в первую очередь угрозу, а не потенциального решателя проблем. Переговоры начнутся с позиции силы, но и с позиции врага. Гарран прав. Шанс на удачное проникновение без последствий для договорённостей почти нулевой. Придётся играть по их правилам. Пока что.

---

МЕСТО: Приёмная зала в укреплённом поместье лорда Гранитного Когтя.

ВРЕМЯ: Час после полудня.

Поместье напоминало скорее казарму или форт. Всё было строго, функционально, без излишних украшений, кроме трофеев на стенах — шкур различных горных зверей. Сам лорд Гранитный Коготь соответствовал обстановке: массивный, с каменного цвета оперением и пронзительным взглядом маленьких, острых глаз. Он сидел за простым, но прочным столом, уставленным картами шахт и отчётами.

«Итак, «Тантабас», — начал грифон, не предлагая сесть. Его голос был похож на скрежет камней. — Креган пишет, что ты решил его личную проблему с изяществом и эффективностью. И принёс впечатляющие… сувениры. У меня тоже есть проблема. Шахта. «Глубокая Жила». Самая богатая. Захвачена. Не бандитами. Тварями. Гигантские пещерные пауки. Целый рой.»

При этих словах по спине Тантабаса пробежал невольный, холодный мурашек. Его пальцы слегка дёрнулись. Опять они. Эти многоногие, отвратительные… Мысль была полна глубокого, иррационального омерзения, которое он тут же задавил железной волей. Отряд нужен. Отряд нужен срочно. Для Астралии. Для плана. Значит, придётся.

«Почему вы сами не отвоюете её обратно? — спросил Тантабас, его голос прозвучал ровно, без тени внутренней борьбы. — У вас есть воины.»

Гранитный Коготь хрипло рассмеялся, звук был похож на обвал.

«Сами? В шахту? Глупость. Мы — грифоны. Наша сила — в небе, в открытом пространстве, в манёвре. В тесных туннелях, где нельзя расправить крылья, мы — как слепые птенцы. Паутина… — он сделал отвращённый жест когтем, — для нас, как и для большинства других, кроме, может, драконов с их адским пламенем, — это ловушка смерти. Липкая, прочная, опутывающая. Попадешь в неё — конец. А сами твари… быстры, ядовиты, атакуют из темноты и с потолка. Отправлять туда воинов — значит обрекать их на бойню без шанса. Я не настолько богат, чтобы тратить жизни впустую ради упрямства.»

Он пристально посмотрел на Тантабаса, его взгляд скользнул по четырём рукам, задержался на глазах.

«Но если верить нашему… общему другу, — он явно имел в виду Крегана, — и твоим трофеям, для тебя подобные затруднения не должны быть проблемой. Верно?»

Тантабас выдержал его взгляд. Внутри всё сжималось от предстоящего кошмара, но на лице — ни тени сомнения. Он кивнул, один раз, чётко.

«Верно.»

В этом коротком, сухом слове не было хвастовства. Была констатация факта, холодная и неоспоримая, как удар топора по дереву. Лорд Гранитный Коготь медленно кивнул в ответ. Сделка, не сформулированная вслух, но понятная обеим сторонам, была заключена. Тантабасу предстояло спуститься в ад из паутины и многоногих теней, а грифонский лорд — заплатить ему за это той валютой, которая была нужна четверорукому чужаку: легитимностью, титулом и, возможно, чем-то ещё.

Глава 97 Договор века

Тантабас, закончив свою короткую фразу, заметил едва уловимую тень в глазах лорда Гранитного Когтя. Не страх, не уважение — скепсис. Хорошо скрытый, но для четырёх глаз Тантабаса очевидный. Барон явно сомневался, что один, даже столь необычный, воин сможет очистить целую шахту от роя пауков. Тантабас сделал вид, что не заметил. Пусть сомневается. Результаты будут говорить сами за себя.

«Что ж, раз уж я решу эту проблему, — произнёс он, намеренно делая паузу, чтобы подчеркнуть «когда», а не «если», — то могу ли я попытаться договориться с вами об другой, особой сделке? Сделке, не связанной с шахтой напрямую.»

Лорд Гранитный Коготь наклонил голову, его острый клюв слегка приоткрылся от любопытства.

«О другой сделке? Интересно. Но что у тебя есть для предложения? Пока что я вижу только проблемы и обещания.»

Тантабас кивнул в сторону стоящего у двери его свёртка, откуда торчали рога и часть морды мантикоры.

«У меня есть три головы. Трёх взрослых мантикор, убитых в одном бою. Я готов их отдать. Взамен на кое-что менее осязаемое, но более… живое.»

В глазах грифона промелькнуло самое настоящее, ничем не прикрытое удивление. Он откинулся на спинку своего коженного кресла, изучая Тантабаса, как загадочный артефакт.

«Отдать… трофеи? — он произнёс это слово с лёгким оттенком непонимания. Для грифона продать или отдать такой трофей — всё равно что отрезать и продать часть собственной славы, материальное доказательство подвига, которое повышает статус в глазах сородичей. Это было странно. Более чем странно. — Головы таких тварей… это доказательство силы. Зачем тебе от них избавляться?»

Потому что они бесполезны, пока просто лежат в углу, — думал про себя Тантабас, но вслух сказал иначе: «У меня своя система ценностей. И свои потребности. Эти головы для меня — валюта. И я хочу обменять их.»

Барон медленно кивнул, делая вид, что ему это не очень-то и нужно, хотя алчный блеск в его глазах выдавал обратное. Представить эти головы в своём зале, повесить над камином… это подняло бы его престиж среди других лордов невероятно. Он скрестил когти на груди.

«Хмм. И что же ты хочешь за эти… бесспорно великолепные, трофеи?»

Тантабас выпрямился, его голос прозвучал чётко и без эмоций, как зачитывание пунктов договора:

«Мне нужна свита. Слуги. Воины. В общем и целом — разумные существа, которые будут мне служить верой и правдой. О, и не поймите неправильно, — он слегка поднял одну из верхних рук, — я прекрасно понимаю, что лучших, самых верных лично вам грифонов, мне не видать. Но я надеюсь хотя бы на несколько из тех, кто, быть может, глупо провинился, или… иначе перешёл вам дорогу. Кого вы сочтёте возможным передать без ущерба для себя.»

Внутри лорда Гранитного Когтя что-то ёкнуло от чистой, неподдельной радости. Это было не просто выгодно. Это было божественно удачно! У него как раз был список: двое молодых бездарей из боковой ветви, вечно попадающих в драки; трое неудачливых воинов, проваливших последнюю вылазку и теперь болтающихся без дела, подрывая дисциплину; пара старых слуг, которых он давно хотел заменить на более расторопных. Головная боль. Лишние рты, требующие пищи и внимания в и без того сложное время. И этот… этот чудак готов забрать их в обмен на трофеи, которые поднимут престиж всего его дома! Мало того — это даёт прекрасный повод внедрить в свиту Тантабаса своего человека, того самого «неудачливого воина», который на самом деле был хитрым и преданным информатором. Барон будет знать обо всём, что делает и куда движется этот опасный странник.

Он сделал серьёзное, слегка задумчивое лицо, потирая подбородок когтем.

«Свита, говоришь… Разумные слуги… Это необычная просьба. Но учитывая ценность предлагаемого… — Он сделал паузу, как бы взвешивая. — Возможно. Возможно, у меня найдётся несколько… личностей, чьи таланты могли бы раскрыться на новом поприще. Под твоим, хм, своеобразным лаповодством. Они, конечно, не элита, но… с задатками. Да.»

Тантабас наблюдал за ним, видя игру, но интерпретируя её по-своему. Он видел расчёт, но принял его за обычный торг аристократа, выжимающего максимум выгоды. Мысль о том, что для грифона избавиться от «лишних ртов» — это не убыток, а облегчение, даже не пришла ему в голову. Как бывшему человеку из мира, где человеческий капитал, лояльность и навыки были главной ценностью, такая логика казалась иррациональной. Для него «разумные» — это потенциал, который можно обучить, воспитать, направить. Он покупал не обузу, а затравочное ядро своей будущей силы.

«Значит, договорились, — сказал Тантабас, не улыбаясь, но с лёгким кивком. — После очистки шахты вы получаете головы. Я — письменный указ о временном титуле и… список имён новых членов моей свиты. Со всем их нехитрым имуществом.»

«Договорились, «Странствующий Очиститель», — с лёгкой, едва уловимой иронией в голосе произнёс лорд, уже мысленно представляя, как будет рассказывать на совете о том, как «его новый протеже» добыл для него такие трофеи. — Мои люди проведут тебя к шахте «Глубокая Жила» завтра на рассвете. Удачи. Тебе понадобится удача… и крепкие нервы.»

Тантабас лишь хмыкнул в ответ, уже разворачиваясь, чтобы уйти. Удача? Нервы? Ему предстояло снова спуститься в ад из паутины и многоногих кошмаров. Но теперь у этого ада была чёткая цена: титул, трое грифонов от Крегана и, возможно, ещё несколько — в обмен на доказательства его силы. Циничный, но рабочий обмен. Он вышел из зала, не подозревая, что только что совершил для грифонского лорда сделку века, а для себя приобрёл не просто слуг, а целый набор будущих проблем и единственного шпиона в своей пока не существующей команде.

Глава 98 Dungeon master вошёл в пещерку

МЕСТО: Подходы к шахте «Глубокая Жила», у подножия южных склонов.

ВРЕМЯ: Хмурый полдень, через три дня после договора.

Вести его должны были двое грифонов из свиты Гранитного Когтя. Когда они развернули грубую, начертанную на кожаном пергаменте карту, чтобы показать маршрут, Тантабас остановил их жестом.

«Карта бесполезна, — сказал он ровным тоном, не допускающим возражений. — Мой спутник ориентируется иначе. Ему нужен запах. Привязка. Дайте мне что-нибудь, что пропитано атмосферой самой шахты. Кусок руды, инструмент шахтёра, даже тряпку. Чем сильнее пахнет местом — тем лучше.»

Один из проводников, помоложе, хмыкнул:

«Что, сам дорогу найти не можешь? Мы же покажем!»

Тантабас медленно повернул к нему свою голову. Его верхние глаза оставались неподвижными, а нижние — большие и пронзительные — сузились.

«Я могу найти дорогу куда угодно. Вопрос — в скорости и точности. Мой зверь приведёт нас прямо к цели, без блужданий по второстепенным тропам. Это эффективно. И не требует от вас лишних усилий на объяснения, которые могут быть… неверно истолкованы.»

Он не сказал «потому что я в них не разберусь». Он сказал «неверно истолкованы», возведя потенциальную ошибку в ранг проблемы коммуникации, а не своей слабости. Грифоны переглянулись. Старший, более опытный, кивнул и, порывшись в своём походном мешке, достал запылённый, слегка проржавевший кирку с обломанным древком.

«От последней партии, что успела выбежать. Бери. От неё ещё пахнет пылью «Глубокой Жилы»… и чем-то кислым.»

Тантабас взял кирку, стараясь не касаться её голой кожей (мало ли, какие чары могли быть на шахтёрском инструменте), и поднёс к носу Изума. Барс обнюхал её, его ноздри дрогнули, вбирая сложный коктейль запахов: камень, металл, пот, страх и… что-то органическое, чужеродное. Он коротко фыркнул и посмотрел на Тантабаса.

«Достаточно. Веди.»

Изум повёл их не по самой очевидной тропе, а более прямым, хоть и сложным маршрутом, безошибочно находя нужные повороты. Тантабас шёл за ним, его разум уже готовился к тому, что ждёт впереди. Не просто к бою. К испытанию. И не только для тела.

Пауки. Снова. Целый рой. В замкнутом пространстве. Идеальный полигон, — думал он, и мысль эта была одновременно и леденящей, и притягательной. Нужно попробовать. Создать не просто сгусток энергии, а нечто цельное. Форму. «Стрела Ашуры». Концепция есть. Огонь, разложение, проникновение. Против паутины — идеально. Против их хитина… посмотрим.

Он шёл, и в его ладонях, скрытых от посторонних глаз, уже плескалась, формировалась и гасилась проклятая энергия. Он не выпускал её, а лепил в уме, пытаясь придать ей форму не размытого удара, а компактного, стремительного снаряда. Огненного, но не от температуры, а от ярости и ненависти, сконцентрированной до предела.

Через три дня они стояли перед зияющим, как рана в склоне горы, входом в шахту. Деревянные крепи почернели, часть обрушилась. Из темноты тянуло затхлым, сырым воздухом, смешанным с тем самым кислым, органическим запахом и сладковатым душком падали. Было тихо. Слишком тихо для места, которое должно было кишить жизнью, даже чудовищной.

Тантабас отдал проводникам свой свёрток с головами мантикор на временное хранение. Те, бросив последний жалостливый взгляд на вход, поспешили отойти на безопасное расстояние.

Остались только он и Изум. Тантабас стоял перед чернотой тоннеля. По его спине снова пробежали ледяные мурашки. Древний, животный ужас шептал что-то на недоступном языке инстинктов. Он сжал кулаки, ощущая, как под кожей бегут токсичные волны энергии. Затем выдохнул. Глубоко. И прошептал, почти беззвучно, как мантру, обращаясь не к Изуму, а к самому себе:

«Это для Астралии. Это для Астралии… СОБЕРИСЬ.»

Фраза сработала как щелчок выключателя. Абстрактный ужас перед многоногими тварями был вытеснен конкретной, ясной целью: защитить ту, кто стала ему другом. Четкой задачей: получить отряд. Прагматичной необходимостью: испытать новую технику. Страх не исчез, но был отодвинут, поставлен на службу холодной ярости.

Он посмотрел на Изума. Барс уже стоял в боевой стойке, его шерсть слегка взъерошена, глаза горят зелёным огнём в полумраке.

«Изум. Следи за моей спиной. Вперёд не иди. Следи за тем, чтобы к нам не подкрались сзади. Если я прорвусь вглубь — оставайся у входа, перекрывай отход. И… берегись паутины.»

Изум ответил коротким, резким звуком — не рыком, а скорее твёрдым, почти человеческим «Мявк», — и его поза стала ещё собраннее. Он понял. Он будет щитом для тыла.

Тантабас развернулся к туннелю. В его правой верхней ладони проклятая энергия закрутилась в тугой, нестабильный вихрь. Он сосредоточился, вкладывая в неё не просто силу, а образ: стрела, пронзающая тьму, несущая очищающее уничтожение. Энергия сопротивлялась, пыталась рассыпаться в обычный сгусток «Порчи». Но он давил, концентрировал, формулировал.

С хрустом и шипением между его пальцев вспыхнул сгусток черно-багрового пламени. Но это было не просто пламя. Оно было тёмным, липким, будто сделанным из сгустившейся ненависти. Длина — чуть больше предплечья. Форма — грубая, угловатая, но это была стрела. Она дрожала в воздухе, удерживаемая его волей, пожирая свет вокруг себя.

Первая попытка. Нестабильно. Мощность… низкая. Но форма удержана.

Он шагнул в темноту шахты. За ним, бесшумной тенью, последовал Изум. Тоннель поглотил их, и сразу же из глубины, словно в ответ на вторжение, донёсся тихий, многоногий шорох. Охота началась.

Глава 99 Безумие короля - безумие народа

ИНТЕРЛЮДИЯ: ЗВЁЗДЫ И КАМЕННЫЕ СТЕНЫ

Место: Башня Астрономических Расчётов, Белый Шпиль, столица Королевства Единорогов.

Время: Вечер, через несколько дней после расставания с Тантабасом.

Воздух в башне был густым от запаха старого пергамента, пыли, магических реактивов и напряжённой, почти осязаемой мысли. Свет кристаллов, подвешенных к сводчатому потолку, мягко освещал груды свитков, сложные астрологические карты на столах и силуэты нескольких мантийных фигур. Астралия стояла у центрального стола, её грива, убранная в практичный узел, казалась серебристым пятном в этом полумраке учёности. Но её мысли были разделены, как расщеплённый луч света.

Одной частью сознания она впитывала информацию, что лилась на неё от трёх архимагов — старейшин башни. Слова были сухи, наполнены фактами, слухами, анализами.

«…король Аргирос практически не покидает своих покоев в западном крыле. Приёмные залы пустуют. Все решения теперь проходят через его верного маршала, Гранита Сияния, но и тот действует лишь в рамках параноидальных указов. Страх перед возвращением «демона с арены» съедает его рассудок изнутри, — говорил первый, маг с лицом, испещрённым шрамами-рунами. — Двор разделён. Одни, самые рьяные, требуют тотальной чистки и поиска предателей, якобы пустивших тварь в самое сердце королевства. Другие, более осторожные, шепчутся о безумии короля и ищут пути смещения, но боятся… боятся не столько его, сколько того, что придёт после.»

Второй архимаг, кобыла с пронзительным взглядом, добавила, перебирая хрустальные фишки на карте:

«Экономика на грани. Военные расходы взлетели до небес. Снаряжаются экспедиции за древними артефактами в самые гиблые места, откуда не возвращаются. Налоги душат окраины. Твоё появление, Астралия, как ученицы Стар Свирла… оно может быть воспринято по-разному. Для кого-то — луч надежды, связь с мудростью и стабильностью. Для других… возможная угроза, новый фактор в и без того шатком уравнении.»

Третьим голосом, тихим и шипящим, как песок, заговорил самый древний из них:

«Брожение есть. Но открытого мятежа нет. Слишком сильна привычка к порядку, слишком велик страх перед хаосом, который уже царит за стенами. Твой учитель… его отсутствие и молчание многих тревожит. Твои слова о надвигающейся угрозе с севера, о Вендиго, могут либо всколыхнуть это болото, либо утопить тебя в нём. Будь осторожна в формулировках. Королю нужны враги осязаемые. Духи зимы… для него слишком абстрактны, пока мороз не склюёт его персонально.»

Астралия кивала, запоминая, раскладывая по полочкам ума. Эта информация была бесценна. Она знала, куда и с какими аргументами ступать. Но другая, большая часть её мыслей, была там, далеко, на пыльных дорогах, ведущих к империи грифонов.

Они уже должны были дойти. Нашёл ли он тех грифонов? Как он собирается их нанять? Уговорить? Купить? Или… Она мысленно видела его — четырёхрукого, с четырьмя глазами, полными холодного расчёта. Нет, он не станет уговаривать. Он найдёт самый прямой путь. Через силу, через демонстрацию мощи, через сделку, где он будет диктовать условия. Такой уж он… Тант.

Это короткое, почти интимное прозвище, родившееся в её мыслях, заставило её на мгновение отвлечься. Друг. Он стал им. Не сразу. Не через приязнь с первого взгляда — как можно было проникнуться приязнью к такому? Через действия. Через упрямую, грубую, но абсолютную надёжность. Через готовность разрушить тронный зал из-за оскорбления, нанесённого ей. Через странные, вынесенные из ниоткуда принципы. Через тихие разговоры у костра, где за маской расчётливого стратега проглядывало существо, знакомое с одиночеством куда глубже, чем она.

Их разлука беспокоила её физически, как ноющий шрам. Она привыкла за эти недели к его массивному присутствию рядом, к тихому диалогу с Изумом, к ощущению, что за спиной у неё — несокрушимая стена. Теперь она была одна в самом сердце вражеского, параноидального королевства. И он — блуждал где-то среди хищных грифонов, решая задачу, которая казалась невыполнимой: быстро собрать отряд крылатых бойцов.

Но он справится. Он — Тант. Он всегда находит выход. Пусть даже этот выход будет выглядеть как пролом в стене, — подумала она с лёгкой, тревожной улыбкой. Она доверяла ему. Полностью. Это доверие было осознанным выбором, и оно было тем якорем, что держал её сейчас в этой башне, среди чужих и опасных политических течений. Она оставила вопрос с грифонами на его откуп. У неё здесь была своя битва.

«Благодарю вас за щедрость знаний, — наконец проговорила Астралия, собирая свои заметки. Её голос был твёрдым, ученическим, но в нём звучала сталь, унаследованная от учителя. — Это проясняет картину.»

Один из архимагов, тот, что был должен Старсвирлу старый долг за спасение жизни, кивнул:

«Мы сделали, что могли. Теперь твой ход, ученица. Что намерена делать?»

«Просить аудиенции у короля, — ответила Астралия без колебаний. — Как ученица Старсвирла Бородатого, наблюдающая аномалии в звёздах и магических потоках. У меня есть информация, жизненно важная для безопасности всего королевства. И предложение.»

Другие двое переглянулись. Их помощь не была альтруистической. Одна кобыла надеялась, что влияние Астралии смягчит короля и отменит новый, разорительный налог на магические исследования. Древний маг видел в ней инструмент, чтобы вытащить на свет информацию о реальных угрозах, которые игнорировал двор. Их мотивы были прозрачны для неё, как стекло. И это было нормально. В политике Белого Шпиля чистой благотворительности не существовало.

«Аудиенция будет запрошена, — сказала маг-кобыла. — Силами башни. Но гарантий нет. Король… непредсказуем.»

«Этого и не требуется, — Астралия уже поворачивалась к выходу. — Достаточно возможности быть услышанной. Остальное — моя забота.»

Она покинула башню, ступив на мостовую, освещённую уже не кристаллами, а холодными, магическими фонарями Белого Шпиля. Воздух здесь пах властью, страхом и ледяным ветром с севера. Она шла к скромному жилищу, предоставленному ей башней, но её мысли снова улетели далеко.

Береги себя, Тант. И ты, Изум. Вернитесь целыми. У меня тут… тоже без вас непросто.

Она вошла в тихую комнату, закрыла дверь и на мгновение прислонилась к ней боком, закрыв глаза. Перед внутренним взором снова встали не политические интриги, а образ: четверорукая фигура у костра, тихо что-то объясняющая малахитовому барсу. Её друзья. Её странная, неожиданная и такая необходимая опора в мире, который, казалось, решил разлететься на куски. Завтра — аудиенция. А сегодня… сегодня она позволяла себе немного тихой, безмолвной тревоги за тех, кто был далеко.

Глава 100 Тащи огнемет

МЕСТО: Шахта «Глубокая Жила», нижние ярусы.

ВРЕМЯ: ...неизвестно. Часы, слившиеся в один кровавый, липкий кошмар.

Тьма шахты была не просто отсутствием света. Она была живой, шевелящейся, дышащей множеством тихих, мерзких звуков. Тантабас двигался вперёд, и каждый его шаг отзывался эхом по бесконечным туннелям. Но эхо это то и дело прерывалось — шелестом быстрых лап по камню, дребезжащим шипением, глухим плюхом падающего с потолка тела.

Это был не бой. Это была силовая тренировка в аду.

Проклятая энергия гудела в его жилах, питаемая постоянным, фоновым отвращением и яростью. Он сознательно сдерживал разрушительную мощь «Хора» и «Порчи», используя их лишь как скальпель, а не кувалду. Вместо этого, в его правой ладони снова и снова рождалась стрела.

Первый выстрел был жалким: багровый сгусток, больше похожий на комок грязи, чем на стрелу, едва чиркнул по хитину паука и разбился о стену, оставив лишь чёрную подпалину. Тантабас скрипнул зубами, размытая, нестабильная. Нужно чётче формировать образ. Огонь — не просто свет. Это жар ярости. Разложение — не плавление, это точечный распад связей. Проникновение — не удар, это ввинчивание. Он думал, стрелял, анализировал. Каждая неудача стоила ему новых царапин — Изум рычал сзади, отгрызая лапы тварям, пытавшимся воспользоваться моментом.

Когда паук внезапно выскакивал из боковой пещеры в двух шагах, времени на эксперименты не было. Тогда в ход шли базовые техники, но даже их Тантабас усложнял до предела. Вместо простого разреза «Хором» он представлял, как энергетическая нить должна пройти не сквозь хитин, а между молекулами, раздвигая их, не ломая, а разъединяя. Это требовало чудовищной концентрации. Иногда получалось — паук распадался на странно гладкие, словно отполированные срезы. Чаще — просто разрезался пополам с обычным хрустом.

«Чтоб вас, — прошипел он сквозь зубы, выпуская очередную, уже более стабильную стрелу, которая прожгла лапу пауку и вонзилась в паутину на стене, мгновенно обратив её в чёрный пепел. — Сколько ещё этих чёртовых пауков?!»

Он не обращал внимания на пот, стекающий по спине, на мелкие царапины, которые он тут же залечивал обратной энергией, на усталость, которая начинала грызть мышцы. Его разум работал на пределе: расчёт траекторий, оценка угроз, постоянная лепка и выпуск «стрелы Ашуры». С каждым часом форма становилась чётче, пламя — темнее и «липче», будто горячая смола. Оно уже не гасилось от соприкосновения с паутиной, а пожирало её, распространяясь по нитям с жадностью.

«Нет, серьёзно, — бормотал он, проламываясь через очередной завал из паутины и костей, — эту шахту что, забросили несколько десятилетий назад, а мне сказали, что недавно?! Почему уже несколько часов бесперебойного убийства этих пауков будто не имеют значения, и их до сих пор много?!»

Вопрос висел в гнетущем воздухе без ответа. Шахта казалась бесконечной, а её обитатели — неиссякаемыми. Изум, обычно бесшумный, начал издавать короткие, усталые фыркания после особенно яростных схваток. Его шерсть была в клочьях липкой паутины, которую он вынужден был выгрызать.

Ещё час. Ещё два. Время потеряло смысл. Тантабас уже не думал о технике как об эксперименте. «Стрела Ашуры» стала его основным оружием. Она теперь стабильно вылетала из его руки, оставляя в воздухе багровый след, и пробивала хитин на телах пауков, вонзаясь в уязвимое сочленение или глазной кластер. Это был прогресс. Пробить брюхо или головогрудь она пока не могла — не хватало мощи или правильного угла атаки. Но это уже было грозное оружие против паутины и для точечных ударов.

Наконец, после того как очередная стрела испепелила гигантскую, пульсирующую яйцекладку в дальнем зале (от чего Тантабаса чуть не вывернуло), наступила… тишина. Не та, что была при входе — напряжённая и зловещая. А пустая. Вымороженная. Запах свежего пепла и гари перебил кислую вонь.

Тантабас остановился, опираясь о стену. Его дыхание было хриплым и прерывистым. Вся одежда висела лохмотьями, пропитанная кровью, ядом и сажей. Он оглядел проход, ведущий обратно наверх. Ни шороха, ни движения.

«Ххха… хха… чёрт возьми, — выдохнул он, глядя на Изума. Барс сидел, тяжело дыша, его могучие бока ходили ходуном. — Мы кучу грёбанных часов потратили на эту шахту. Если этот грифон не выполнит свою часть сделки и будет как-то интриговать… то я его убью.»

Изум, уставший до предела, лишь слабо, но очень выразительно мявкнул, качая головой в знак полного и безоговорочного согласия.

Они побрели к выходу. По пути Тантабас, уже не спеша, размышлял.

М-да, я, конечно, понимаю, что пауки размножаются быстро. Но это же гигантские, мать их, пауки. Их организмы не должны так быстро вырастать. Да и еды… еды не должно быть в таких количествах. Но вот они. Так откуда они взялись? Магическая аномалия? Последствия Дискорда? Или… Он отбросил мысль. Впрочем, неважно. Дело сделано. А собирать с них части… сил моих нет. Поэтому потом вернусь со своими грифонами и вместе их разделаем. Ну, надеюсь, они не сгниют, ну или их не съедят другие хищники, иначе будет обидно.

На выходе из тёмного тоннеля их встретил слепящий полуденный свет. Двое грифонов-проводников сидели в отдалении, явно готовые уже сняться с места и доложить о гибели чужака. Когда из тёмного проёма показалась фигура Тантабаса, они замерли.

Вид был впечатляющим в самом жутком смысле. Существо, покрытое запёкшейся грязью, дымом и следами многочисленных, уже заживших царапин. За ним, как измождённый дух войны, выступил малахитовый барс, с которого капала слизь и свисали клочья паутины. От обоих исходило почти физическое волновение усталости, ярости и… завершённости.

Тантабас остановился перед ними, его четыре глаза, красные от напряжения и пыли, уставились на проводников.

«Дело сделано. Шахта чиста. Везите обратно. Докладывайте вашему лорду.»

Его голос звучал хрипло, но в нём не было просьбы. Это был приказ, выкованный в многочасовом аду. Грифоны, не сказав ни слова, лишь резко кивнули и, бросив последний, полный суеверного страха взгляд на тёмный вход за спиной Тантабаса, развернулись и пошли в сторону лагеря. Они шли молча, украдкой поглядывая на своего невероятного подопечного. Тантабас шёл следом, шатаясь от усталости, но с прямой спиной. В его правой руке, сжатую в кулак, он всё ещё чувствовал призрачное тепло и форму «стрелы Ашуры». Техника была далека от совершенства, но семя было посажено. И оно уже дало первые, чахлые, но смертоносные ростки. Остальное — вопрос времени и практики. А времени, как он чувствовал, оставалось всё меньше.

Глава 101 Барон ничего

МЕСТО: Тронный зал поместья лорда Гранитного Когтя.

ВРЕМЯ: Вечер, через три дня после возвращения из шахты.

В зале пахло воском, камнем и… откровенным недоумением, смешанным с уважением. Лорд Гранитный Коготь не встал со своего трона при входе Тантабаса, но его поза, обычно расслабленная и властная, сейчас была неестественно прямой. Он смотрел на вошедшего так, будто видел призрак, прошедший сквозь стену.

Тантабас предстал перед ним в том же виде, в каком вышел из шахты — в потрёпанном, покрытом засохшей грязью и следами паутины кимоно. Изум, отдохнувший, но всё ещё с местами выдранной шерстью, стоял рядом, сверля грифона своим изумрудным взглядом.

«Ты… выжил, — произнёс наконец лорд, откашлявшись. — И, если верить донесениям моих подчинённых, выполнил задачу. Шахта… очищена.»

«Как и было оговорено, — голос Тантабаса звучал ровно, но в нём чувствовалась усталость, прошитая насквозь все кости. — Теперь ваша очередь.»

Барон медленно кивнул, его когти постукивали по ручке трона.

«Да. Моя очередь. Сначала… объяснение. Ты, наверное, задавался вопросом, откуда там столько тварей.» Он сделал паузу, собираясь с мыслями. «Это была цепочка глупых решений. Сначала — миграция. Холод с севера, тот, что становится всё сильнее… он выгоняет многих подземных обитателей из их обычных мест. Пауки пришли с ещё более глубоких, тёплых пластов. А потом… потом мои шахтёры, копая новую штольню, пробили свод в огромную естественную пещеру. Их логово. Мы разбудили рой. И не смогли сдержать. Они заполонили шахту за считанные дни. Обычные методы не работали.»

Тантабас слушал, не комментируя. Вендиго. Их ледяное дыхание уже меняет экосистемы, нехорошо. Значит, время действительно поджимает.

«Но это уже не имеет значения, — отмахнулся барон. — Ты справился. И теперь, согласно нашему договору и древнему праву…» Он сделал знак слуге. Тот принёс небольшой ларец. «Я, лорд Гранитный Коготь, жалуют тебе, существу известному как Тантабас, временный титул барона-очистителя имперских земель. Со всеми формальными правами и обязанностями.» Он вручил Тантабасу пергамент с печатью и сложной вязью. Тот взял его, даже не взглянув.

«И землю, — продолжил грифон, с едва уловимой иронией. — Угодье… «Каменная Чаша». Заброшенный карьер в двух днях пути отсюда. Чисто символически, конечно. Но по закону, барон должен иметь хоть клочок земли.» Слуга протянул деревянную табличку с выдолбленными границами «владений». Тантабас молча взял и сунул её во внутренний карман своего кимоно, сшитый им же для важных мелочей. Символическая земля его не интересовала, но документ мог пригодиться.

«И, наконец, — голос лорда стал деловитым, — оплата за трофеи. Три головы мантикор. Исключительная редкость. В обмен на них…» Он хлопнул в ладоши. Из боковой арки вышли пятеро грифонов. «…пять слуг. Верных, разумных, способных.»

Тантабас окинул их оценивающим взглядом:

1. Самка, стройная, с внимательными глазами — представлена как Лира, бывшая горничная и помощница по хозяйству. Слишком любопытная для своей должности, как было сказано. Она тут же сделала почтительный, но изучающий полупоклон, её взгляд скользнул по Тантабасу с непривычным для слуги интересом.

2. Вторая самка, коренастая, с шрамами на предплечьях — Гроза, воин из низшего звена охраны. «Чересчур самостоятельная и несговорчивая для строевой службы».

3. Крупный самец с тяжёлым взглядом — Борн. Воин, неплохой боец, но «отличающийся крайне несвоевременными и неуместными увлечениями». Тантабас заметил, как тот бросил короткий, скрытый взгляд на портрет молодой грифонши на стене, прежде чем опустить глаза.

4. Молодой, тощий самец с нервным подёргиванием крыла — Скрежет. Подмастерье кузнеца, «постоянно что-то ломающий и страдающий от недостатка концентрации».

5. Пожилой самец с потухшим взглядом — Грунт. Бывший шахтёр, «потерявший мотивацию после несчастного случая и ставший обузой».

«Они твои, — заключил лорд. — Со всем их имуществом и долгами… то есть, без долгов, разумеется. Теперь их судьба — в твоих руках.»

Тантабас кивнул, его четырёхглазый взгляд на секунду задержался на Лире, которая тут же мягко улыбнулась. Слишком старается. Возможно, шпион. Или просто хочет выслужиться. Неважно. Главное — чтобы слушались.

«Принято. Мои трофеи — ваши. Наша сделка завершена.»

---

МЕСТО: Дорога к поместью лорда Каменного Клюва.

ВРЕМЯ: Следующие несколько дней пути.

Тантабас не стал медлить. Получив от Гранитного Когтя сопроводительное письмо к Крегану, он сразу двинулся в путь. Его новая «свита» неловко семенила сзади, неся свои нехитрые свёртки. Изум шёл в арьергарде, время от времени бросая на них неодобрительные взгляды.

По пути, на привалах, Тантабас давал им простые задачи — развести огонь, принести воды, поставить палатку. И понемногу, между делом, узнавал.

«За что тебя отдали?» — спросил он у Грозы, когда та ловко орудуя когтем, разделала тушку горного козла.

Та хмыкнула, не поднимая глаз.

«Сказали — несговорчивая. А по правде — не хотела закрывать глаза на то, как старшие по патрулю делили добычу с разбойниками. Доложила. Меня и сплавили.»

Борн, когда его спросили, лишь угрюмо буркнул: «Не там смотрел». И всё. Тантабас не стал настаивать.

Скрежет, пытаясь починить пряжку на сумке Тантабаса, сломал её окончательно. «В-всегда так… у меня лапы не из того места…» — пробормотал он в ужасе.

Грунт молча копал яму для костра, его движения были механическими, без искры.

Лира же была вездесуща. Она предлагала помощь, задавала осторожные вопросы о том, куда они идут, что за планы у нового господина, не нужно ли ему чего. Её интерес казался почти естественным для услужливой служанки, пытающейся угодить. Тантабас отвечал односложно или вовсе игнорировал. Её настойчивость лишь укрепляла его догадку, но не вызывала раздражения. Пусть докладывает. Если её доклады заставят других грифонов считать меня более могущественным или предсказуемым — тем лучше. Главное, чтобы в бою выполняла приказы.

Одежда на нём действительно была одна — потрёпанное кимоно. Он зашивал наиболее крупные разрывы грубыми, но прочными стежками на привалах, не обращая внимания на внешний вид. Функциональность и сохранение тепла были важнее.

Через три дня они подошли к знакомым стенам поместья Каменного Клюв. Тантабас, в своём видавшем виды облике, но с прямой спиной и свитой из пяти грифонов (пусть и неказистых), предъявил пропуск и документы. Его вели к лорду Крегану. Первая часть плана была выполнена. Теперь предстояло получить обещанную тройку и, наконец, двинуться к месту встречи с Астралией. В голове Тантабаса уже складывались контуры будущего отряда и тактики против Вендиго. «Стрела Ашуры», едва освоенная в паучьем аду, должна была стать ключом. Но для этого нужна была настоящая, масштабная битва. И она приближалась с каждым днём.

Глава 102 Да святится имя твоё...

ИНТЕРЛЮДИЯ: ШЁПОТ В «ПОТЁМКЕ»

Место: Посёлок «Нижнее Крыло», лачуги у подножия шахтёрского холма, владения Гранитного Когтя.

Время: Вечер, через несколько дней после очистки «Глубокой Жилы».

Воздух в таверне «Потемок» был густым, как пыльная взвесь: пар от похлёбки, дым дешёвых сигар из южных земель и тяжёлый, привычный запах безысходности. Но сегодня к этой привычной горечи примешивалось что-то новое. Не радость — слишком рано для радости. Настороженная, недоверчивая надежда.

Гарт, старый грифон-проходчик, чьё левое крыло было навсегда сломано обвалом пять лет назад, сидел в своём углу и медленно, словно бередя старую рану, размешивал деревянной ложкой мутную баланду. Его уши, однако, были не на миске, а на гудящем, как потревоженный улей, зале.

«…говорят, вынес оттуда три головы песчаных скорпионов, да таких, что каждую на стену вешать — чести на всю жизнь хватит!» — неслось от стойки.

«Скорпионы? Да ну, братцы! Там же пауки были, ясное дело! Мой зять в охране у лорда — он видел, как того чужака после выводили! Весь в… в этой мерзости, и дымом от него пахло, будто изнутри!»

«Четыре руки, слышал? Четыре! И глаза — тоже четыре! Видел сразу во все стороны! И зверь с ним — малахитовый, как из самой горы вытесанный, зубы — как кинжалы!»

«Да какой там зверь! Сам-то он что сделал! «Глубокая Жила»! Её десять лет как списали! Лорд уж затопить хотел! А этот… этот пришёл, и за три дня — чисто! Шахтёры-то, что на разведку ходили, говорят — ни шевеления, ни паутинки! Только гарь стоит, да пепел на стенах!»

Гарт невольно потер культую, что осталось на месте лапы, которая когда-то держала кирку. «Глубокая Жила». Для него и таких, как он, это название было синонимом конца карьеры, страшной сказкой, которую рассказывали молодым, чтобы те не лезли в старые штольни. А теперь… чисто.

«А про наследника Каменного Клюва слышали?» — новый голос, таинственный и громкий, перекрыл гул.

Все замолчали. История с Гарраном была притчей во языцех — примером того, как спесь и глупость знатных могут погубить даже лучших воинов.

«Того, что на мантикор полез? Так его тот же самый и вытащил! Живого! Ногу, правда, потерял птенец… но жив! Лорд Креган, слышно, чуть не на крыльях летал от радости! И всё тот же… четерёхрукий.»

В таверне воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Грифоны переглядывались. В их мире, где сила уважалась, но всегда была приправлена жестокостью, расчётом или высокомерием, происходило нечто новое. Чужак. Не грифон. Страшный, как ночной кошмар. Но он… чинил то, что сломали их же господа. Возвращал шахты. Спасал сыновей, пусть и глупых.

«Как его… звать-то?» — тихо спросил молодой шахтёр с ещё не обветренным до конца клювом.

«Танта… Тантабас, вроде. Словно камень с горы срывается, когда имя его произносишь.»

«Тантабас… — прошептал Гарт, впервые за вечер оторвавшись от своей миски. Звук имени был странным, чужим, но в нём чувствовалась тяжесть и мощь. — А зачем он это делает? Что ему с нашей шахты? Или с этого блажного птенца?»

Вопрос повис в воздухе. Никто не знал ответа. Но в этой неизвестности начало проклёвываться нечто большее, чем простая благодарность.

«Сила, — сказал кто-то из темноты. — У него сила не как у наших лордов. Не для пиров и драк за рудники. Его сила… она как буря. Приходит, сметает всё дурное, и уходит. Не просит наград.»

«Смерть ходит с ним рядом, — добавила старая грифонша, знахарка, сидевшая у камина. — Но смерть только для тех, кто сам её заслужил. Для скверны. Для чудовищ. Он… он как молот в руках горных духов. Бьёт туда, где гнойник.»

Разговор пополз дальше, обрастая домыслами, суевериями, благодарностью, смешанной со страхом. Кто-то вспомнил древнюю легенду о «Каменном Страже» — духе гор, который раз в сто лет принимает облик, чтобы покарать жадных и защитить слабых. Кто-то шептался, что это дух павших шахтёров, наконец обретший форму для мести.

Гарт слушал, и в его уставшем сердце, где годами копилась только горечь и боль от бесполезного крыла, шевельнулось что-то тёплое. Он не знал, кто такой Тантабас. Демон, дух, химера — неважно. Он прочистил «Глубокую Жилу». Значит, может быть, когда-нибудь… может быть, и другие старые шахты оживут. Может, внуки его снова возьмут кирку без страха.

Он поднял свою почти пустую кружку с дешёвым пивом. Не для тоста — для молчаливого жеста. Другие, заметив это, постепенно смолкли.

«Не нам судить, кто он и зачем, — хрипло проговорил старый проходчик. — Но шахта дышит снова. И птенец жив. Значит… пусть идёт своей дорогой. И… пусть его сила находит тех, кто её заслуживает.»

Это не была молитва. Ещё нет. Это была констатация и смутная надежда. Но зёрна были брошены в благодатную почву страха, уважения и нужды. В тёмных тавернах, у потухших печей заброшенных шахт, в домах тех, кого спасло или коснулось его действие, имя «Тантабас» начали произносить не только со страхом, но и с оттенком чего-то, что могло однажды превратиться в почитание. Пока — лишь как к грозной, непостижимой, но справедливой силе, пришедшей извне и разбивающей старые кошмары. А в мире, полном новых кошмаров вроде Дискорда и ползучего холода, такая сила не могла остаться незамеченной. Она начинала обрастать легендами ещё до того, как сам Тантабас успевал сделать следующий шаг.

Глава 103 Нужно больше РАБотников

МЕСТО: Поместье Каменный Клюв, тронный зал.

ВРЕМЯ: Утро, через несколько часов после возвращения Тантабаса.

Три новых грифона стояли перед Тантабасом, переданные лордом Креганом без лишних слов — как живое исполнение долга. Один — задумчивый и молчаливый стратег, сосланный за излишний пацифизм в вопросах карательных рейдов. Другой — дерзкий молодой разведчик, слишком часто пренебрегавший уставами ради результата. Третий — бывший инструктор по боевой подготовке, чья карьера рухнула из-за конфликта с вышестоящим офицером. Креган сдержал слово: он отдал не откровенный сброд, а тех, чьи таланты были обузой для строгой системы, но могли быть полезны в руках независимого лидера.

Теперь у Тантабаса было восемь грифонов. Восемь пар крыльев, восемь клювов. Мало. Капля в море по сравнению с тем, что требовалось для противостояния Вендиго и обеспечения безопасности Астралии в небе.

Прежде чем развернуться и уйти, Тантабас обратился к лорду Крегану, его голос был низким и деловым:

«Ваша проблема решена. Но в ваших землях или среди ваших… знакомых. Есть ли ещё кому может понадобиться помощь подобного рода? За соответствующую плату, разумеется.»

Он мысленно прикидывал: Ещё три- четыре контракта. С дворянами, богатыми торговцами, может, даже с какой-нибудь гильдией. Каждый — за горстку грифонов. Тогда можно будет собрать критическую массу.

Лорд Креган покачал головой, и в его взгляде читалось не нежелание помочь, а скорее усталое знание реалий.

«Тантабас, ты очистил шахту, которую считали потерянной, и вернул мне сына. Слухи об этом уже разносятся. Но знатные грифоны… они горды и подозрительны. Обратиться к чужаку, да ещё такому… нестандартному, за помощью — для многих значит признать собственную слабость. А слабость здесь стоит дороже золота. Я не знаю, кто рискнул бы теперь, после твоих «успехов», открыто нанять тебя. Возможно, если бы угроза была у них прямо под клювом… Но таких, что уже на грани отчаяния, как были я с Гарраном, я не знаю.»

Тантабас кивнул, не выражая разочарования. Он и ожидал подобного. Система защищала себя. Значит, нужно искать обходные пути или цели иного рода.

«Понял. Тогда наше дело здесь окончено.»

Он вышел из поместья, ведя за собой свою странную процессию: восемь сбитых с толку, напуганных или заинтригованных грифонов и малахитовый барс, взирающий на них как на потенциальную добычу, которая почему-то временно под защитой.

---

МЕСТО: Лагерь в день пути от Каменного Когтя, в горном ущелье.

ВРЕМЯ: Поздний вечер.

Лагерь был разбит с минимальным комфортом, но с чёткой организацией. Тантабас, сидя у костра, который разожгла Лира (слишком старательно), раздавал приказы. Его собственное кимоно висело на просушке у другого костра — он остался в простых штанах, его торс, покрытый шрамами и чёрными отметинами, был открыт холоду, который его, казалось, не беспокоил.

«Вы — не гости. Вы — ресурс. Пока не доказали обратного. Завтра на рассвете — тренировка. Гроза, Борн, ты и ты, — он ткнул пальцем в двух новых от Крегана, — будете отрабатывать спарринги. Не до смерти. До первого серьёзного удара. Лира — отвечаешь за провиант и учёт снаряжения. Скрежет — найди все сломанные вещи в лагере и попробуй починить. Не получится — разбери на запчасти. Грунт — укрепляй периметр, копай дренажные канавки. Остальные — на охоту. Нам нужно мясо.»

Приказы были отданы без повышения голоса, но с такой неоспоримой уверенностью, что никто не посмел переспросить. Даже Борн, самый угрюмый, лишь мрачно кивнул.

Когда все разошлись по своим задачам или устроились на отдых, Тантабас встал. Он натянул своё слегка подсохшее, но всё ещё немного мокрое кимоно.

«Изум, ты здесь. Следи. Я возвращаюсь в город. Информация не находится сама.»

Барс, свернувшийся у тлеющих углей, лишь приоткрыл один глаз в знак понимания.

---

МЕСТО: Окраинный базар Каменного Когтя, район «Перекрёсток».

ВРЕМЯ: Глубокий вечер, базар почти пуст.

Тантабас шёл по почти опустевшим рядам, его фигура отбрасывала длинные, искажённые тени в свете редких фонарей. Он не искал ничего конкретного — скорее, ловил обрывки разговоров, наблюдал. Его вид — высокий, четырёхрукий, с лицом, не выражающим ничего, — заставлял редких прохожих шарахаться в сторону.

Именно поэтому он сразу заметил аномалию: в дальнем конце базара, у лавки торговца металлоломом, собралась кучка грифонов. Это не была мирная беседа. Голоса звучали резко, жесты были угрожающими. Слышалось рычание и звонкий удар когтя о камень. Двое грифонов, явно не солдаты, а скорее ремесленники или мелкие торговцы, стояли спиной к спине, окружённые тремя другими, более крупными и агрессивно настроенными.

Конфликт. Не дворцовые интриги, не война кланов. Что-то приземлённое, бытовое, но от того не менее острое. Тантабас замедлил шаг. Его четыре глаза анализировали ситуацию без эмоций. Драка из-за долга? Территориальный спор? Конкурентная борьба? Неважно. Важен был сам факт: кипение страстей, которое могло указывать на глубинную проблему. А где проблема для одних, там — потенциальная возможность для других. Он не стал вмешиваться, лишь остановился в тени навеса, наблюдая, как будет развиваться ситуация. Его возвращение в город не было напрасным. Нити начинали нащупываться — не в бальных залах, а здесь, в грязи и шуме ночного базара.

Глава 104 Это наш поставщик

МЕСТО: Окраинный базар Каменного Когтя, район «Перекрёсток».

ВРЕМЯ: Глубокий вечер.

Тантабас стоял в тени, слушая. Слова долетали обрывками, но картина складывалась ясная, как день.

«…три поколения тут стояли! Мой дед эту лавку своими когтями сколотил!» — кричал один из двух окружённых, тощий грифон с потёртым фартуком кузнеца или жестянщика.

«А теперь она нужна Гильдии, червь! Ты думал, откупишься прошлым? Контракт просрочен, аренда не уплачена!» — рычал самый крупный из троицы, его оперение лоснилось в свете фонаря.

«Как не уплачена?! Я внёс! Ваш же приказной сказал — ждать перерасчёта из-за новых налогов! А вы… вы просто хотите место! За бесценок!»

Второй грифон, помоложе, видимо, сын или помощник, пытался вставить слово:

«Отец прав! Мы всё внесли! Это вас северные поставки подвели, а вы на нас сваливаете!»

«Молчи, щенок! Или сегодня же полетишь в сточную канаву без крыльев!»

Тантабас слушал, и что-то холодное и тяжёлое начало сжиматься у него в груди. Не просто отвращение к грубой силе. Нечто глубже, знакомое, из другого мира, но от того не менее отвратительное. Зажравшиеся богатеи. Система, которая давит того, кто слабее. Который просто пытается выжить честно. Перед его внутренним взором мелькнули не картинки, а ощущения: холод подъезда, запах сырости и отчаяния, голоса из новостей о выселениях, о людях, выброшенных на улицу потому, что «рынок», «реновация», «государственные интересы». Он видел не грифонов. Он видел людей. И ярость, которая всегда клокотала где-то глубоко под слоями расчёта, поднялась, горячая и чёрная.

Он сделал шаг из тени. Его появление было внезапным и абсолютно беззвучным. Трое нападавших обернулись, их агрессия на мгновение сменилась ошарашенным ужасом перед этой внезапно материализовавшейся грозовой тучей плоти и костей.

«Обсуждение окончено, — произнёс Тантабас. Его голос был тихим, но он прозвучал, как обвал в гробовой тишине. — Уходите.»

Лидер троицы, оправившись, выпятил грудь.

«А ты кто такой, чтобы…»

Он не договорил. Тантабас не стал двигаться. Он просто посмотрел на него всеми четырьмя глазами. Взгляд был лишён угрозы. В нём была лишь абсолютная, ледяная уверенность в том, что следующее слово этого грифона будет последним в его жизни. Уверенность настолько плотная, что её можно было потрогать.

Грифон отступил на шаг, сглотнул. Его подручные уже пятились.

«Ты… ты пожалеешь! Гильдия не простит такого вмешательства!»

Но это была уже пустая бравада. Они развернулись и почти бегом скрылись в темноте переулков.

Торговец и его сын стояли, дрожа, глядя на своего невероятного спасителя.

«Кто… кто вы?» — прошептал старший.

Тантабас выдохнул, позволяя ярости осесть, превратиться в холодную решимость.

«Тот, кому нужен поставщик. Вы торгуете чем?»

«Я… жестянщик. Чинил котлы, посуду, делал простую утварь… но сейчас…»

«Отлично. Теперь ты будешь поставлять провиант для моего отряда. Мясо, зерно, что съедобно. Будешь получать оплату. Сможешь восстановить лавку или работать откуда удобно. Согласен?»

Это было не предложение. Это была констатация нового порядка вещей. Для грифона, у которого только что отнимали последнее, это прозвучало как спасение с небес. Он закивал, чуть не падая на колени.

«С-согласен! Благодарю! Имя моё — Карат. А это сын, Зак. Мы… мы не подведём! А кому и куда поставлять?»

«Моим грифонам. Их пока восемь. Лагерь в дне пути отсюда. Завтра узнаешь место. Сейчас идёшь со мной.»

По дороге к лагерю, пока Карат, немного оправившись от шока, робко расспрашивал о примерных объёмах и предпочтениях в еде, Тантабас размышлял о другом. Его взгляд мысленно возвращался к восьми грифонам в лагере. К их почти безропотному подчинению.

Когда наступила пауза, он спросил, глядя прямо перед собой в темноту тропы:

«Почему, если я выторговал этих грифонов у их лордов, они пошли за мной? Почему? Я не понимаю. Разве они не сами решают, кому служить?»

Вопрос прозвучал искренне, почти наивно, что было резким контрастом с его обычно железной волей. Карат на мгновение замялся, удивлённый.

«Ааа… вы, я смотрю, не отсюда, верно? — сказал он, подобрав слова. — Дело в том… что для них некуда возвращаться. Их отдали. В нашем мире, если лорд отдал тебя, твоя прежняя жизнь кончена. Сбегать… куда? На чужой земле беглеца либо убьют, либо обратят в рабство, что куда хуже. А служить новому хозяину… пока он даёт крышу над головой, еду и не бьёт насмерть по пустякам — это уже удача. Вы им… что-то платите? Или хоть кормите?»

«Кормлю. И платить буду, когда будут средства. И место под сон есть,» — отрезал Тантабас.

Карат тихо свистнул.

«Тогда да они за вами в огонь и в воду пойдут, хозяин. Для таких, как они… это даже не служба. Это благодать. Роскошь. Большинство лордов считают, что долг и честь — достаточная плата. А про сытый желудок и тёплую подстилку… это уж как повезёт.»

Тантабас шёл дальше, но внутри у него что-то перевернулось. Роскошь. Для него — базовые условия человеческого (или разумного) существования: оплата труда, питание, безопасное место для сна. То, без чего в его прошлом мире начинались забастовки и суды. Здесь же это было милостью, за которую готовы были служить верой и правдой.

Он прибыл в лагерь, приведя с собой ошарашенного торговца. Грифоны его свиты, увидев нового грифона, лишь с любопытством покосились, но, получив краткий приказ Тантабаса «Это наш поставщик. Слушайте его в вопросах провианта», — кивнули. Ни вопросов, ни возражений.

Тантабас отправил Карата к Лире для обсуждения деталей, а сам остался у потухающего костра. Он смотрел на своих «слуг», которые готовились ко сну, и на Изума, прильнувшего к его ноге. В голове звучали слова торговца. Роскошь. Благодать.

Он, Тантабас, бывший человек из мира, где ценность разумной жизни была хоть и попираемой, но провозглашённой аксиомой, оказался в мире, где эта ценность измерялась сытостью и отсутствием побоев. И его базовые, принесённые из прошлого принципы делали его в глазах этих существ не просто хозяином, а щедрым благодетелем.

Это открытие не радовало. Оно леденило. Оно означало, что мир был ещё более жесток и безнадёжен, чем он думал. И что его будущий отряд будет держаться не на высокой идее или даже личной преданности ему, а на простом, животном удовлетворении базовых потребностей. Было над чем подумать. И было от чего почувствовать тяжёлую, холодную ответственность.

Глава 105 На встречу к рогоноске

МЕСТО: Лагерь Тантабаса в ущелье.

ВРЕМЯ: Утро следующего дня.

Утренний туман ещё цеплялся за скалы, когда Тантабас вызвал к себе Карата. Торговец явился быстро, с глиняной табличкой для записей в когтях — видно было, что он принял новую должность со всей серьёзностью.

«Обсудим детали, — начал Тантабас без предисловий. — Мой отряд не останется здесь надолго. Скоро мы двинемся к землям пегасов. Поставки должны будут следовать за нами. Это возможно?»

Карат задумался на секунду, поскребывая когтями табличку.

«Возможно, хозяин. Конечно, дорога займёт больше времени, да и рисков прибавится — звери, непогода, а в тех краях и разбойничьи шайки могут встретиться… Но если знать конечную точку или хотя бы район — мои люди смогут проложить маршрут. Только… место нужно будет указать точно. Или хотя бы ориентир.»

Тантабас кивнул. Логично. Его топографический кретинизм был его личной проблемой, но для снабжения точность была критична.

«Как только определимся с местом следующей стоянки у облачных городов, я передам тебе ориентиры. Через Изума или через гонца.» Он помолчал, обдумывая следующий шаг. «А затем, после переговоров с пегасами, конечной точкой будет… место собрания трёх племён. Гора Эверхост, пещеры Ветров. Ты знаешь её?»

Торговец широко раскрыл глаза.

«Эверхост?! Да это же… легендарное место на самой границе! Туда только отчаянные торговцы мехами да искатели приключений забредают! Там собираться будут?..» Он осекся, поняв, что лезет не в своё дело. «Простите. Да, я знаю примерно. У меня есть старая карта караванных путей. Я смогу отметить район. Но точное место…»

«Достаточно будет района, — сказал Тантабас. — Когда мы там обоснуемся, я дам знать точнее. Возможно, через тех же птиц или магию, если удастся договориться с единорогами Астралии.»

Казалось, договорённость достигнута. Но пока Карат что-то бормотал себе под клюв, записывая, в голове Тантабаса завертелась новая мысль. Раньше он видел в этих грифонах лишь инструмент — временных телохранителей для Астралии в небе, а затем, возможно, ударную силу против Вендиго. Но вчерашний разговор перевернул представление. Эти существа были не «ресурсом», а обязательством. Он вырвал их из одной системы, чтобы бросить в свою. А что будет с ними, когда надобность в них отпадёт? Когда Вендиго будут побеждены (или он погибнет, пытаясь), а Астралия обретёт безопасность?

Мысль выбросить их, как использованный инструмент, вызвала в нём глухое, знакомое отвращение. Так не поступали с разумными. Даже в этом жестоком мире он не мог опуститься до уровня тех лордов, что сбрасывали со счетов жизни.

Но и таскать за собой постоянно растущий отряд вечно… нецелесообразно. Они не смогут следовать за мной в любые передряги, да и содержать их всех…

И тут решение пришло, ясное и практичное. Овс. Деревня Серые Холмы. Она окрепла, но внешних угроз хватало. Ей нужна была постоянная, качественная охрана. А Овс… Овс была прагматична, умна и, что немаловажно, справедлива. Она не из тех, кто смотрит на слуг как на расходный материал. Она наладила жизнь в деревне, значит, сможет обеспечить и этих грифонов работой, едой, крышей над головой. Для них это будет не изгнание, а новая, стабильная жизнь. А для деревни — усиление обороны в лице восьми (или больше) опытных в своих областях грифонов.

Он почти физически ощутил, как груз ответственности с плеч сдвинулся, превратившись не в выбрасывание отработавших своё подчинённых, а в передачу в надежные копыта. Это было… правильно.

«Хорошо, — резко сказал он, прерывая мысли торговца. — План утверждён. Ты получаешь задание, деньги — по мере выполнения. А теперь иди, обсуди с Лирой текущие нужды. Завтра мы выступаем.»

Карат, уловив в тоне окончание разговора, поклонился и поспешил прочь.

Тантабас остался один, глядя на просыпающийся лагерь. Его грифоны начинали день: Гроза и Борн уже скрещивали тренировочные копья, Скрежет ковырялся у повозки, а Лира, бросив на него быстрый взгляд, принялась что-то энергично сортировать.

Он не знал, сколько ещё грифонов присоединится к нему по пути. Но теперь он знал, что будет с ними, когда их служба ему завершится. Они не станут ненужным балластом. Они найдут дом. Это было не рыцарским благородством, а холодной, стратегической утилизацией ресурса с максимальной эффективностью и минимальными этическими издержками. И в то же время — единственно возможным в его системе координат поступком.

«Изум, — позвал он тихо. Барс поднял голову. — Кажется, у нас появился долгосрочный план. И точка, куда можно вернуться.»

Он посмотрел на восток, туда, где должны были быть облачные города пегасов и где его ждала Астралия. Путь был долог, но теперь он шёл не только с целью, но и с грузом, который не намеревался бросать на полпути.

Глава 106 Запрос о работе

МЕСТО: Лагерь Тантабаса на окраине грифонских земель.

ВРЕМЯ: Поздний полдень, неделя после договора с Каратом.

Неделя прошла в размеренном, почти рутинном ритме. Тантабас не сидел сложа все четыре руки. Он патрулировал окрестности с Изумом, выявляя и устраняя мелкие угрозы для ближайших поселений — одичавших хищников, оползни, перекрывавшие тропы. Открыто он не искал благодарности, и её, в привычном понимании, почти не получал. Грифоны были скупы на слова и жесты признательности. Но что-то менялось.

В лавках на окраинных рынках, куда он теперь заходил с Каратом, продавцы перестали пятиться в ужасе. В их глазах читался уже не чистый страх, а настороженное любопытство, смешанное с чем-то вроде уважения. Цены для него и его людей стали чуть ниже, а качество товаров — чуть выше. До скидок и подарков дело не доходило, но атмосфера изменилась. Слухи, которые он косвенно сеял своими действиями, делали своё дело: «Четверорукий чужеземец не трогает тех, кто не лезет. И рубит головы тем, кто лезет. И чинит то, что сломано». В мире, где порядок часто держался на грубой силе и капризе лордов, такая предсказуемость была на вес золота.

На заработанные средства (и на часть аванса от Крегана, полученную за очистку шахты) Тантабас обновил свой вид. Местный портной, дрожащий от страха, но подгонявший мерку под чёткие указания, сшил ему новое кимоно. Оно было из плотной, тёмно-серой ткани, способной скрывать грязь и не рваться от первого же напряжения. Главное — у него было четыре аккуратных, усиленных кожей рукава, и сам крой учитывал ширину его плеч и спины. Одежда перестала быть лохмотьями и стала функциональной оболочкой.

Штаны были просты и прочны. А вот обувь… обувь была особым «подарком» от самого Карата, нашедшего её среди экзотических товаров. Пара деревянных сандалий на высокой платформе, с ремешками, охватывающими подъем. «Выглядят так как будто привезли их из азиатских странах моего мира», как мысленно определил Тантабас, глядя на них со смесью недоумения и усталой покорности судьбе. Они были крайне неудобны. Каждый шаг требовал баланса, заставлял мышцы ног и спины работать иначе. Но в этой неудобности была своя, извращённая польза — постоянная тренировка осанки, устойчивости, контроля над телом. Он принял этот вызов, как и все прочие.

Сейчас, ближе к вечеру, он отдыхал на камне у затухающего костра, куда ещё не внесли дров. Новое кимоно было расстёгнуто, обнажая торс, по которому струился лёгкий пар после интенсивной тренировки со «стрелой Ашуры» — он пытался увеличить её скорость и уменьшить время формирования. Его мысли, как всегда, были заняты анализом.

Разумные (грифоны) стали относиться ко мне лучше. Это плюс. Значит, можно рассчитывать на более стабильное снабжение и меньше проблем с местными. Слухи работают. Но…

Его размышления прервал громкий треск и ругань на грифонском. Он, не поворачивая головы, нижними глазами увидел, как Скрежет, пытавшийся починить колесо телеги, уронил на себя весь набор инструментов, а следом за ним оступился и шлёпнулся на землю один из новых «воинов» от Крегана, которого звали Ворон. Тот просто поскользнулся на мокром от росы камне.

Тантабас медленно выдохнул. Вот они, его «элитные» телохранители для покоряющей небеса принцессы. Не все они были воинами. Лира была шпионкой (или старательной служанкой), Скрежет — разрушителем, Грунт — ходячей меланхолией, а некоторые из тех, кто числился бойцом, имели сомнительные навыки или мотивацию. Качество… низкое. Нужно больше численности, чтобы компенсировать это. Или… настоящие профессионалы, которых мне не отдадут.

Именно в этот момент к периметру лагеря, осторожно обходя Изума (который лишь приоткрыл один глаз), подошёл грифон в аккуратной, но неброской ливрее. Посланник. По выправке — не солдат, а слуга, но слуга высокого дома.

«Господин Тантабас?» — почтительно, но без заискивания, произнёс он.

Тантабас повернул к нему голову, верхние глаза остались полуприкрыты, нижние — оценивающе изучали гостя.

«Я.»

«Меня направляет граф Остроглаз. Его сиятельство просит вас об аудиенции. Он слышал о ваших… способностях и хотел бы обсудить возможность взаимовыгодного сотрудничества.»

Внутри Тантабаса что-то холодно щёлкнуло. Наконец-то. До них дошло.

Он кивнул, делая вид, что обдумывает расписание.

«Передай графу, что я буду у него через несколько часов. После завершения дел здесь.»

Посланник поклонился — чуть глубже, чем требовал простой этикет, — и удалился тем же осторожным шагом.

Когда он скрылся из виду, Тантабас поднялся, на ходу застёгивая кимоно. Его мысли уже работали на опережение.

Ну, наконец-то они решились. Просить о помощи… или же пытаться нанять, не боясь за свою репутацию. Как ни крути, а мне нужно ещё некоторое количество грифонов. Иначе те, что есть, — он мысленно кивнул в сторону Ворона, отряхивающего перья, и Скрежета, собиравшего раскиданные инструменты, — не смогут с должным качеством защитить Астралию в случае чего. Нужен хотя бы десяток боеспособных, да ещё и с парой умелых разведчиков. Посмотрим, что предложит этот граф… и какую цену он заломит. Или какую проблему подкинет.

Он крикнул в сторону лагеря, голосом, не терпящим возражений:

«Все! Сбор через час! Проверка снаряжения и оружия! Гроза, Борн — вы за старших. Лира — отчёт по припасам. Я ухожу на встречу. Изум, со мной.»

Он потянулся, чувствуя, как непривычные сандалии заставляют мышцы голени напрягаться. Путь к силе и влиянию всегда был тернист. Иногда — буквально, из-за дурацкой обуви. Но он продолжал идти. Впереди была новая сделка, новые грифоны… и всё приближающаяся тень Вендиго, против которой его пока ещё скромный, неуклюжий отряд должен был стать хоть какой-то защитой.

Глава 107 Очередная сделка

МЕСТО: Поместье графа Остроглаза, верхний город Каменного Когтя.

ВРЕМЯ: Поздний вечер.

Особняк графа Остроглаза был не просто большим. Он был огромным. Массивное сооружение из тёмного, отполированного до зеркального блеска камня, с бесчисленными башенками, арками и витражными окнами, занимало целый уступ скалы. Когда Тантабас с Изумом подошли к главным воротам, его верхние глаза слегка прищурились. Внутренний голос, навеянный обрывками воспоминаний из прошлой жизни, проворчал с лёгкой, почти невесомой усмешкой: "Как там говорил Шрек... Интересно, что он этим компенсирует?"

Ворота открылись. Их встретили двое стражников в начищенных доспехах — не потрёпанные ветераны, а вышколенная, холодная охрана. Их взгляды, скользнув по четырём рукам и четырём глазам Тантабаса, а затем по массивному барсу, не выразили ни страха, ни удивления. Лишь профессиональную оценку угрозы.

«Граф ожидает. Проследуйте за слугой. Оружие оставьте.» — голос был ровным, как надгробная плита.

«Оружие — это я. И он, — Тантабас кивнул на Изума. — Без него разговор не состоится.»

Стражники обменялись взглядом. Один из них кивнул, и из тени арки вышел пожилой грифон в строгой ливрее. «Пожалуйте. Его сиятельство готов принять вас… и вашего зверя.»

Их проводили через лабиринт коридоров. Вскоре к ним позади пристроилось ещё четверо вооружённых грифонов, державших дистанцию, но явно сопровождающих. Тантабас игнорировал их, его внимание было приковано к звукам, доносящимся из глубины особняка. По мере приближения к массивным дубовым дверям, они становились отчётливее: низкий, сдавленный от ярости голос, прерываемый резкими, отрывистыми фразами.

«…неприемлемо! Пятнадцать! За месяц! На моих же дорогах! Вы передадите ему, что если его «подчиненные» ещё раз посмеют…»

Слуга постучал, дождался короткого, резкого «Войдите!» из-за двери, и распахнул её.

«Его сиятельство граф Остроглаз. Прибыл Тантабас, как вы и приказывали. И… его спутник.»

Тантабас переступил порог. Кабинет был огромен и мрачен, обставлен тяжёлой мебелью из чёрного дерева. У массивного стола, спиной к камину, стоял граф Остроглаз — грифон с пронзительными, холодными глазами и острым, как клинок, клювом. Перед ним, пятясь к выходу, был другой грифон, в дорожном плаще, с лицом, искажённым смесью страха и досады. Увидев Тантабаса, тот резко отпрыгнул в сторону, пробормотал что-то невнятное и почти выбежал из комнаты, протиснувшись между Тантабасом и косяком.

«Прошу прощения за этот… спектакль, — сказал граф, его взгляд скользнул по Тантабасу, затем задержался на Изуме, вошедшем следом и беззвучно занявшем позицию у двери. — Деловые неурядицы. Садитесь.»

Тантабас не сел. Он стоял, слегка склонив голову, давая графу возможность его рассмотреть.

«Вы знаете, зачем я здесь. Говорите о проблеме.»

Граф Остроглаз хмыкнул, оценивая прямоту.

«Хорошо. Кратко: на моих торговых путях, особенно на южных подступах к перевалу «Каменная Пасть», орудует шайка. Не просто разбойники — организованные, дерзкие. Они грабят караваны, вымогают дань с поселений, уже убили пятнадцать моих людей за месяц. Мои солдаты… не справляются. Они либо бессильны их найти, либо, что вероятнее, кто-то предупреждает бандитов об их перемещениях. Мне нужно, чтобы эта проблема была решена. Уничтожена. Навсегда.»

«И что вы предлагаете в обмен?» — спросил Тантабас, его голос не дрогнул.

Граф скрестил когти на столе.

«Я слышал о ваших… предпочтениях в оплате. Золото вас не интересует. Вы просите разумных. Слуг. Воинов.» В его голосе сквозил тонкий налёт снисходительности, будто он говорил с ребёнком, не понимающим истинной ценности вещей. Он считает меня идиотом, — мгновенно осознал Тантабас. Полагает, что я не понимаю, как дорого стоит моя сила, и довольствуюсь малым.

«Я могу отдать вам несколько… особей. Тех, чьи услуги мне более не требуются. Скажем, троих. За решение этого вопроса.»

Тантабас молча кивнул, принимая этот расчёт. Спорить, доказывать свою ценность — бессмысленно. Он не планировал здесь оставаться, ему нужны были тела и крылья, а не уважение местной аристократии. Но просто так уйти с тремя грифонами… этого мало.

«Согласен, — сказал он ровно. — Но с одним дополнением к нашему устному договору. Вы организуете мне деловые встречи. Хотя бы с двумя-тремя другими представителями знати, имеющими… схожие с вашей проблемы. Вам это не составит труда, а для меня это часть оплаты.»

В глазах графа Остроглаза мелькнула быстрая, как вспышка, переоценка. Снисходительность сменилась внезапным, живым интересом и даже уважением. Ах вот как! — словно говорил его взгляд. «Бесполезные» слуги — лишь предлог, ширма! Он хочет связей! Доступа к кругу влиятельных персон! Это… это уже умно. По-настоящему умно.

Граф медленно кивнул, и его поза стала чуть менее напряжённой, чуть более уважительной.

«Хитроумно. Очень хитроумно. Я недооценил вас. Договор дополняется: я представляю вас тем, кому ваши… специфические услуги могут понадобиться. Взамен вы очищаете мои пути от этой мрази.»

Он поднялся, протягивая коготь для символического скрепления сделки. Тантабас, после секундной паузы, пожал его своей верхней правой рукой.

«Где искать эту шайку?»

«Мои люди предоставят вам все карты и последние донесения. Сегодня же. Удачи, «очиститель». Надеюсь, ваши методы столь же эффективны, как и ваша проницательность.»

Тантабас вышел из кабинета, Изум следом. По пути к выходу он уже обдумывал тактику. Бандиты на дорогах. Скорее всего, имеют укрытие в горах. Нужно будет использовать Изума на след, а самому действовать быстро и жёстко, возможно, взять одного из новых грифонов-разведчиков для прикрытия с воздуха.

Он не испытывал ни злости на снисходительность графа, ни удовлетворения от его «переоценки». Была задача. Была награда. И был новый, полезный шаг вперёд: доступ к другим господам через рекомендацию. Всё шло по плану. Пусть и медленнее, чем хотелось бы. Грифоны для Астралии понемногу собирались. И каждый новый контракт приближал его к цели — к отряду, способному если не победить Вендиго, то хотя бы дать ей шанс на спасение.

Глава 108 Начало пути в небеса

МЕСТО: Лагерь Тантабаса у подножия восточных хребтов.

ВРЕМЯ: Утро, через три недели после первой встречи с графом Остроглазом.

Зачистка первой бандитской шайки заняла меньше суток. Изум взял след у последнего ограбленного каравана, Тантабас двинулся по нему с такой неумолимой скоростью, что бандиты, устроившие пир в пещере, даже не успели схватиться за оружие. «Хор Рассекающих Мыслей» и парочка прицельных «стрел Ашуры» (они уже лучше держали форму и пробивали простые доспехи) сделали своё дело молча и эффективно.

Возвращение к графу было делом пяти минут — чтобы бросить на пол его кабинета мешок с отличительными знаками бандитов (как доказательство) и получить своё. Граф, впечатлённый скоростью, даже слегка охнул. Тантабас не стал задерживаться — забрал четырёх новых грифонов (охранника с подорванным здоровьем, двух сварливых сестёр-оружейниц и одного молодого хронического должника) и отправил их в лагерь под началом Грунта. Старик сначала уставился на него пустыми глазами, но когда Тантабас коротко бросил: «Ты отвечаешь за них, пока меня нет. Научи их лагерному порядку», в этих глазах мелькнула искра — не радости, а хотя бы значимости. Кто-то снова доверил ему ответственность.

Затем последовали две встречи, организованные графом. Первая — с баронессой Среброкрылой, чьи горные рудники терроризировала другая, более мелкая, но от того не менее наглая банда. Вторая — с лордом Железным Хвостом, у которого проблема была тоньше: не бандиты, а алчный управитель, который десятилетиями завышал налоги и запугивал свободных горожан, присваивая разницу. Первую проблему Тантабас решил силой, вторую — доказательствами, которые «нашел» после очень убедительного разговора с управителем в тёмном переулке. Доказательства он передал горожанам, а не лорду — пусть сами решают, что с ними делать. Это был не расчётливый ход, а скорее вспышка того самого старого принципа: если система гнила, нужно дать инструмент тем, кого давят. Он даже не взял за это лишних грифонов — только обещанных лордом пятерых. Но незаметно для всех, он «схитрил»: потребовал у лорда Железного Хвоста денежную компенсацию «за срочность и деликатность работы», вдвое превышающую изначальную договорённость. Лорд, обрадованный, что скандал удалось замять без его прямого участия, не стал спорить.

Теперь, вечером третьей недели, Тантабас стоял на краю лагеря и смотрел на своё… хозяйство.

Двадцать три грифона. Не считая Карата, который теперь был скорее доверенным поставщиком, чем слугой. Они копошились у костров, чинили снаряжение, тихо спорили или просто сидели, глядя в огонь. Среди них были:

· Бывшие воины разной степени сохранности (Гроза, Борн, ещё трое от графа Остроглаза).

· Ремесленники и неудачники (Скрежет, сёстры-оружейницы, молодой должник).

· Слуги и «неудобные» (Лира, пожилой Грунт, пара тихих горничных от баронессы).

· И несколько просто отчаявшихся, которым некуда было деться.

Казна Тантабаса, которая после первых успехов казалась бездонной, стремительно оседала. Сегодня он провёл выплату — первый настоящий гонорар для всех, включая Карата. Звяканье монет и удивлённые, а затем жадные взгляды грифонов были ему ответом. Они не привыкли к честной оплате. Для них это диковинка. Значит, будут держаться, — холодно констатировал он.

Но, мысленно прикидывая расходы на путь к пегасам, содержание отряда в чужой, возможно, враждебной земле и непредвиденные траты, он понял: денег хватит только на этот путь. Впритык. И то лишь благодаря той лишней сумме, что он выбил у лорда Железного Хвоста. После… после, если всё сложится и Вендиго будут отогнаны, а Астралия в безопасности, ему придётся делать то, что он уже наметил: отправлять этот сброд в Серые Холмы. И задолжать Овс. Не деньгами — их у деревни, скорее всего, тоже негусто. А обязанностью содержать и интегрировать два десятка грифонов. Он почти физически чувствовал её усталый, но понимающий взгляд. «Опять ты, Тантабас, подбрасываешь мне проблем… но на этот раз — с крыльями и когтями. Ладно. Разберёмся.» Ему было… неловко. Непривычно. Он ненавидел быть обязанным. Но иного выхода не видел. Бросить их было бы глупо и расточительно с практической точки зрения (выброшенные ресурсы) и… неправильно. С точки зрения того смутного морального компаса, что он тащил за собой из прошлой жизни.

«Итоги, — прошептал он себе, глядя на зарево заката над горами. — Двадцать три тела. Разной полезности. Навыки — базовые. Лояльность — куплена на еду, кров и монеты. До элитного отряда, как до луны. Но для прикрытия Астралии с воздуха, для демонстрации силы на переговорах с пегасами… сгодится.»

Он повернулся к лагерю. Все взгляды, как по команде, устремились на него. В них уже не было прежнего животного страха. Была настороженность, любопытство, у некоторых — зарождающееся подобие уважения. Они видели, как он работает. Видели, как он платит. И, что важнее всего, видели, что он не бросает своих. Даже таких, как они.

«Слушайте все! — его голос, усиленный энергией, прокатился по ущелью, заглушая шум ветра. — Завтра на рассвете выступаем. На восток. К летающим городам пегасов. Задача — охрана и демонстрация. Дисциплина — абсолютная. В чужих землях — держаться вместе, выполнять приказы мгновенно. Кто отстанет — будет оставлен. Кто ослушается — будет наказан. Всем ясен итог последних недель? Вы — не рабы. Вы — наёмники. Я — ваш работодатель. Пока вы полезны — у вас есть оплата, еда и крыша над головой. Станьте обузой — контракт будет расторгнут. Жестоко. Вопросы?»

Вопросов не было. Тишина была красноречивее любых слов. Они его поняли. Чётко, без сантиментов.

«Тогда готовьтесь. Завтра начинается новый этап. Изум, со мной. Нужно проверить карты.»

Он ушёл в свою палатку, оставляя за спиной гул нарастающих разговоров. В его голове уже строились карты предстоящего пути, расчёты походного порядка, варианты встречи с пегасами… и глубже, под всеми этими слоями стратегии, тихое, навязчивое ожидание. Скоро он снова увидит Астралию. Узнает, справилась ли она с Аргиросом. И сможет, наконец, двинуться к главной цели — к горе Эверхост, к битве с зимой, к своему месту в новом миропорядке. А этот разношёрстный отряд грифонов был лишь первым, неуклюжим шагом к этой цели. Шагом дорогим, рискованным и, возможно, наивным. Но другим путём в небо ему было не подняться.

Глава 109 Новая вера

ИНТЕРЛЮДИЯ: КАМЕННЫЙ ШЁПОТ МЕЖДУ ЧАШАМИ

Место: Таверна «Трещина в Скале», нижний город Каменного Когтя.

Время: Поздняя ночь, через несколько дней после отбытия Тантабаса.

Воздух в «Трещине» был густым от пара похлёбки, дыма дешёвого угля и запаха немытой шерсти. Здесь собирались те, кто не имел доступа к блестящим залам верхнего города: шахтёры с потухшими глазами, подмастерья с потрёпанными когтями, разносчики и мелкие торговцы, чьи крылья никогда не знали ухода. И здесь, среди скрипа деревянных кружек и приглушённого ворчания, рождался новый фольклор.

«...и говорят, он не стал их резать, как наши бы сделали, — шептал тощий грифон-угольщик, его перья были навсегда пропитаны чёрной пылью. — Он просто... посмотрел. И они рассыпались. Как труха. Как будто сама смерть на них дыхнула.»

«Не просто смерть, — поправляла его старая знахарка, костяные амулеты на её шее позвякивали. — Смерть — она для всех приходит. А это... это возмездие. Целенаправленное. Он не трогает тех, кто просто живёт. Он приходит к тем, кто гнобит жизни других. К бандитам, что душегубят на дорогах. К управителям-кровососам, что последнюю медянку выбивают.»

«Дух, — хрипло выдохнул кто-то из темноты. — Горный дух. Только не из старых сказок про золото и удачу. А новый. Для новых времён. Для времён, когда небо стало карнавалом, а зима лезет в кости.»

Слова висели в воздухе, обрастая плотью. Грифоны — народ практичный и воинственный — не были склонны к легкомысленному мифотворчеству. Но мир вокруг них трещал по швам. Дискорд, этот «дух хаоса», превратил их былую столицу в насмешку над реальностью. Холод с севера, против которого бессильны были и крылья, и когти, и магия, казался дыханием чего-то древнего и равнодушно-злого. В этом мире абсурдных угроз появление фигуры вроде Тантабаса требовало объяснения. И объяснение нашлось в самой архаичной части их сознания — в духах.

Но не в благодетельных покровителях. В чём-то другом. В силе, которая не просит и не дарит, а карает. Которая является не за молитвой, а за вопиющей несправедливостью или угрозой.

«Вы слышали, что в Перешейке теперь говорят? — тихо спросил молодой гонец, закутываясь в плащ. — После того, как он того управителя Железного Хвоста... «убедил». Все в той деревне теперь шепчутся, когда гаснет свет. Не молятся, нет. Они... они как бы вспоминают его описание. Четыре руки, четыре глаза. И говорят: «Если придёт опять нужда — пусть видит, что мы не скверну плодим». Как заклинание.»

«Это не заклинание. Это... напоминание себе, — сказала знахарка. — Что есть сила, которая видит не только титулы и богатства. Которая может прийти, если перегнуть палку. Дух Справедливого Гнева. Или... Дух Каменного Воздаяния.»

Идея нравилась. Она была тёмной, суровой и прагматичной — такой же, как и их жизнь. Этот «дух» не обещал урожая, здоровья или удачи в торговле. Он обещал только одно: что тот, кто слишком уж озверел, может однажды ночью услышать тяжёлые шаги у своей двери и увидеть в проёме четверорукий силуэт. Это была не религия надежды, а религия сдерживания. Религия для слабых, дающая им призрачное утешение, что у могущественных тоже есть чего бояться.

Наверху, в сияющих залах и кабинетах знати, об этих шепотках если и слышали, то не придавали значения. Для лорда Остроглаза или баронессы Среброкрылой это были просто суеверные бредни черни, очередная странная традиция, которая зарождается и угаснет, как многие до неё. «Пусть себе болтают про какого-то «духа», — думали они, отхлёбывая вино. — Лишь бы налоги платили и не бунтовали». Они не видели в этом угрозы, ибо не понимали, какую мощную силу может обрести идея, вшитая в коллективное бессознательное народа, живущего в страхе и бесправии.

Тем временем, в других тавернах, у других костров, история обрастала деталями. Его зверь стал «тенью из малахита, что выгрызает ложь из душ». Его умение находить скрытое превратилось в «всевидящие очи, что заглядывают за каменные стены и в чёрные сердца». Даже его топографический кретинизм, о котором никто не знал, мог бы быть истолкован как «блуждание духа, ибо путь его не лежит по дорогам живых, а следует зову скверны».

Это было только начало. Семя, брошенное в треснувшую, вымороженную почву эпохи. Прошли бы столетия, и из этого семени могло бы вырасти нечто грандиозное и пугающее: целый пантеон, где Тантабас занял бы место не просто легендарного героя, а божества-карателя, вечного стража некоего неписанного, жестокого баланса. Его имя, очищенное временем от приземлённых деталей вроде «наёмничества» или «сделок», стало бы символом Неотвратимости.

Но пока что это был лишь шёпот в темноте. Шёпот, который был слабее воя ветра в ущельях и несравнимо тише безумного хохота Дискорда, нависшего над бывшей столицей пегасов. Однако у этого шёпота было одно свойство, которого не было у хаоса: он нёс в себе логику. Суровую, мстительную, но понятную каждому, кого хоть раз в жизни давил сапог сильного. И потому у этого шёпота было будущее. Будущее, которое растянется на тысячу лет и превратит имя странного четверорукого существа в нечто большее, чем память. В архетип.

Глава 110 Политическое болото

ИНТЕРЛЮДИЯ: ЗЕРКАЛО ДЛЯ ПАРАНОИКА

Место: Приёмный зал «Мерцающих Зеркал», королевская резиденция Белого Шпиля.

Время: Полдень, через неделю после прибытия Астралии в столицу.

Воздух в зале был не просто холодным — он был простерилизованным. Каждая пылинка, казалось, замерла в страхе перед владельцем этих покоев. Король Аргирос сидел на своём высоком троне из бледного мрамора, но не как владыка, а как пленник в самой роскошной из клеток. Его когда-то гордое лицо было обтянуто кожей, под глазами — тёмные впадины паранойи. Десять стражников в сияющих доспехах стояли не только у дверей, но и между колонн, образуя живой частокол из стали и настороженных взглядов.

Астралия стояла перед ним, маленькая серебристая фигурка в простом синем плаще. Она чувствовала на себе тяжесть десятков глаз: не только короля и стражников, но и придворных, что жались у стен, жадно ловя каждое слово. Она знала, о чём они шепчутся. О чём все они думают.

«Итак, ученица Старсвирла, — голос Аргироса был похож на скрип ржавых петель. — Ты просила аудиенции — ты её получила. Говори. О каких «небесных угрозах» и «сбоях в магических потоках» ты несёшь весть? И главное… — он наклонился вперёд, и его глаза, горящие лихорадочным огнём, впились в неё, — …почему мы должны слушать ту, что, по слухам, путешествует в компании монстра?»

Вопрос повис в воздухе, острый как клинок. Астралия не дрогнула. Внутри что-то ёкнуло — не страх, а раздражение. Он. Он уже здесь, в этой комнате, хотя его нет. Он отравляет всё, даже до того, как его имя будет произнесено.

«Ваше Величество, — её голос звучал ясно и спокойно, отточенный годами учёбы, — я путешествую по воле моего учителя, чтобы наблюдать знамения. Знамения, которые говорят о великом дисбалансе. О духе хаоса, искажающем реальность на западе. И о духах древней зимы, что набирают силу на севере, питаясь нашим раздором. Это угроза не одному племени, а всем.»

Она сделала паузу, давая словам осесть.

«Что касается моих спутников… — она позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку, — пути исследователя часто пересекаются с разными существами. Одни предлагают знания, другие — защиту на опасных дорогах. Я ценю помощь, откуда бы она ни пришла, если она служит общей цели — пониманию и выживанию.»

Она не солгала. Не сказала «я не с ним». Она сказала «я ценю помощь». Это была словесная акробатика, на которую её вынуждала ситуация. Подтвердить союз — значит быть объявленной сообщницей и изгнанной или схваченной. Отрицать — значит предать того, кто уже стал ей другом. Этот баланс был утомителен.

«Помощь? — Аргирос язвительно рассмеялся, и звук этот был неприятным, сухим. — Ты называешь помощью то, что это чудовище вырезало полторы сотни моих лучших магов? Что оно терроризирует мои границы? Что оно — порождение самого низа арены, поднявшее лапу на короля?!»

Каждое слово било по Астралии, как хлыст. Он не знает его. Не видел, как тот сдерживает свою ярость, чтобы не напугать жеребят. Как он говорит о долге и принципах, принесённых из ниоткуда. Как он назвал меня другом. Внутри неё кипело глухое, праведное негодование. Но на лице — лишь лёгкая тень сожаления.

«Ваше Величество, я не была свидетелем тех событий. Я могу говорить лишь о том, что видела сама. А видела я лишь то, что все племена разобщены, пока настоящий враг — зима, что не различает гербов, — наступает на всех. Я пришла с предложением: собрание на горе Эверхост. Место нейтральное. Чтобы посмотреть в лицо общей угрозе и найти общий язык, пока не стало слишком поздно.»

Переговоры тянулись ещё час. Аргирос метался между приступами ярости, паранойи и редкими проблесками остаточного государственного мышления. Он требовал гарантий, клятв, заложников. Астралия парировала фактами о растущем холоде, о неудачах его экспедиций за артефактами, намёками на то, что другие племена уже рассматривают эту возможность. Она играла на его страхе остаться в изоляции, на его истощённой казне, на желании хоть как-то восстановить пошатнувшийся авторитет.

В итоге, ценой невероятных усилий, она выжала из него хлипкое, условное согласие. «Я подумаю. И, возможно, пошлю наблюдателя.» Это было максимумом, на что он был способен сейчас. Но и это была победа.

Однако цена этой победы оказалась высокой. Когда аудиенция закончилась и Астралия покидала зал, к ней подходили придворные — маг, надеявшийся через неё получить доступ к архивам Старсвирла; аристократ, чьи земли страдали от поборов и желавший «совета» великого астролога; ещё один, просто жаждавший прикоснуться к славе мудреца. Каждому она была вынуждена давать осторожные, уклончивые, но обязывающие обещания. «Я передам ваш интерес моему учителю», «Я упомяну вашу проблему, когда он вернётся». Она знала, что Старсвирл, погружённый в поиски источника зимы, максимум кивнет, выслушав её, и снова уйдёт к своим звёздам. Но для придворных даже этот кивок был желанной валютой. Она набрала долгов — не денежных, а политических, социальных. Долгов, которые когда-нибудь придётся отдавать.

Вернувшись в свою скромную комнату в башне, Астралия закрыла дверь и на мгновение прислонилась к ней, чувствуя, как дрожь усталости и сдерживаемых эмоций наконец вырывается наружу. Перед её мысленным взором снова встал образ: четверорукая фигура у костра, беззвучно объясняющая что-то барсу. Танта.

Надеюсь, ты уже в пути. Надеюсь, ты нашёл своих грифонов. И надеюсь, ты придёшь к облакам раньше меня. Мне будет нужен хоть один честный голос рядом, среди всей этой… придворной падали, — подумала она с горькой нежностью.

Она подошла к окну, глядя на северо-восток, туда, где лежали земли грифонов. Путь оттуда сюда, если идти пешком с отрядом, займёт месяцы. У неё было время, чтобы подготовить почву среди пегасов. Но каждый день этой подготовки стоил ей кусочка себя, заставляя играть в игры, которые она презирала. Она продавала авторитет учителя и свой собственный, чтобы купить шанс на мир. И единственным утешением было то, что где-то там, в горах, её странный, яростный друг делал то же самое — в своём, прямолинейном и безжалостном стиле. Они работали на одну цель с разных концов. И она верила, что их пути снова пересекутся. До того, как настоящая зима настигнет их всех.

Глава 111 Мне бы в небо

МЕСТО: Предгорья у подножия облачных хребтов пегасов, временный лагерь.

ВРЕМЯ: Раннее утро, спустя полтора месяца пути и полмесяца ожидания.

Лагерь, который сначала был просто хаотичной стоянкой, теперь напоминал муравейник с чёткой иерархией. Тантабас потратил первые две недели ожидания не на пассивный отдых, а на оптимизацию. Он разделил своих двадцать три грифона на группы: боевое ядро под началом Грозы, разведку и дозор под присмотром самого внимательного из разведчиков, хозяйственный блок во главе с Лирой (она оказалась до жути эффективной в организации быта) и группу поддержки, куда попали ремесленники вроде Скрежета и сестёр-оружейниц. Старик Грунт, к всеобщему удивлению, оказался неплохим тактиком для обороны лагеря – знание подземелий и слабых точек пригодилось и на поверхности.

Каждое утро начиналось с тренировок. Изум стал живым учебным пособием. Его скорость, реакция и врождённое чутьё делали его идеальным противником для отработки координации. Тантабас проводил спарринги: грифоны (сначала по одному, потом парами и тройками) пытались «загнать» или хотя бы коснуться барса на ограниченном пространстве. Изум, получивший четкий приказ не калечить, но и не сдаваться, превращал эти упражнения в адский квест на выживание. После таких тренировок даже самые заносчивые грифоны начинали ценить командную работу.

Но главной своей задачей Тантабас видел не просто муштру. Ему нужно было спаять эту разношёрстную массу в нечто единое. Он ввёл простую, но жёсткую систему: общая казна отряда, куда шла часть выплат и трофеев, с последующим распределением на общие нужды (ремонт, медикаменты, качественная еда). Он лично разбирал конфликты, не вникая в предысторию, а вынося вердикты, исходя из ущерба для общей задачи. Постепенно, медленно, в глазах его «слуг» стал проступать не просто страх или расчёт, а что-то вроде причастности. Они были не кучкой изгоев, а… отрядом. Пусть странным, с ещё более странным предводителем, но своим.

Всё это время, в перерывах между управленческой рутиной, Тантабас продолжал своё главное исследование – «Стрелу Ашуры». Прогресс шёл по двум направлениям.

Первое: упрощение и ускорение базового выстрела. Он экспериментировал с жестами и обнаружил, что может использовать три руки, чтобы сформировать подобие лука – две верхние и одна нижняя создавали энергетический каркас, а четвёртая, натягивая воображаемую тетиву, сжимала и формировала снаряд. Это увеличивало мощность выпущенной стрелы на колоссальные 75%, делая её способной пробивать не только лапы, но и брюшной хитин крупных тварей. Но плата была высока: полная концентрация на 5 секунд, в течение которых он был почти беззащитен, а весь процесс «каста» растягивался до 30 секунд в боевых условиях. Это была не техника для ближнего боя, а артиллерийский расчёт.

Второе направление было ещё амбициознее: не одна стрела, а несколько, сжатые в одну. Принцип был прост в теории и адски сложен на практике: создать несколько мини-стрел и, не выпуская их, сжать в единый конгломерат. Мощность должна была расти не линейно, а экспоненциально с каждым добавленным слоем. Однако концентрация, требуемая для удержания такой нестабильной конструкции, была запредельной. Пока что его рекорд – три «слоя», слитых воедино. Результат был впечатляющим – при тестовом выстреле в скалу осталась не воронка, а аккуратная, оплавленная по краям скважина глубиной в полметра. Но на подготовку ушло почти десять минут медитативной сосредоточенности. Это было оружие последнего шанса, «ультимативная» техника, которую можно было использовать либо для сокрушительного первого удара из засады, либо в безвыходной ситуации, чтобы выиграть время или ценой всего пробить броню чего-то действительно огромного.

Именно над этим он работал в то утро. Лагерь уже кипел своей жизнью: где-то гремели котлами, где-то звенело оружие на тренировочных площадках. Тантабас стоял в удалении, на вытоптанном пятаке, его четыре руки были заняты сложным, медленным танцем концентрации. Перед ним в воздухе, дрожа и испуская волны сконцентрированной ненависти, висела багрово-чёрная сфера, внутри которой угадывалось вихревое движение. Он пытался добавить четвёртый слой. Пот струился по его вискам, мышцы на руках и спине напряглись до дрожи. Изум сидел в десяти шагах, не сводя с него глаз, готовый в любой момент ринуться и оттащить хозяина, если тот потеряет контроль.

Еще немного… Сжать… Но не дать коллапсировать раньше времени… Концентрация…

Мысли были острыми, как лезвия, отсекая всё лишнее. Мир сузился до дрожащей сферы энергии и счётчика в его голове.

И в этот момент его верхний правый глаз, не участвовавший в прямом контроле над техникой, зафиксировал движение на дальнем краю долины. Серебристая точка, едва различимая на фоне серых скал и низких облаков. Она двигалась не так, как птица или грифон. Узнаваемо, привычно.

Всё. Концентрация разбилась вдребезги. Многослойная сфера с глухим хлопком, больше похожим на вздох, развалилась, рассеявшись в воздухе безвредным тёплым ветерком. Тантабас даже не обратил на это внимания. Он выпрямился, сбросив боевую стойку, и прикрыл нижние глаза, чтобы лучше сфокусироваться дальними.

Это была она. Астралия. Шла одна, её синий плащ развевался за спиной. Она дошла.

Он стоял неподвижно несколько секунд, наблюдая, как фигура приближается, становится четче. Внутри что-то сложное и тёплое сменило ледяную сосредоточенность тренировки. Было облегчение (жива, цела), тут же набежавшая волна вопросов (как прошли переговоры с Аргиросом? что с пегасами?), и что-то ещё, что он не стал пока анализировать.

«Изум, — сказал он тихо, не отрывая взгляда. — Идём. Наше ожидание подошло к концу.»

Барс, уловив изменение в интонации и направлении взгляда, встал, потянулся и издал короткий, понимающий звук. Тантабас, сбросив остатки концентрации, развернулся и спокойно, но без промедления, направился навстречу. За спиной остался лагерь, отряд, незавершённая техника и два месяца пути. Впереди была встреча, ради которой всё это и затевалось. Теперь можно было двигаться дальше. К облачным городам, к переговорам, к зиме, что ждала своего часа.

Глава 112. Встреча после долгой разлуки.

Место: Подножие облачных хребтов, временный лагерь Тантабаса.

Время: Раннее утро, полумрак рассеивается.

Тантабас замер на месте, наблюдая, как серебристая фигурка уверенно движется по каменистой равнине. Астралия. Живая, целеустремлённая, в своём синем плаще, который уже успел покрыться дорожной пылью. Он не двигался. Просто смотрел, как она приближается, и в его груди разрасталось странное, незнакомое тепло, которое он не мог объяснить логикой. Дошла. Значит, всё в порядке. Значит, можно двигаться дальше.

Он видел, как она ускорила шаг, потом перешла на лёгкую рысь, а затем, когда расстояние сократилось до нескольких десятков метров, Астралия вдруг рванула вперёд с такой скоростью, на которую способны только единороги, отточившие магию ускорения. Тантабас на мгновение опешил: Зачем она так спешит в конце пути? Осталось же всего ничего…

Он не успел додумать. Астралия подлетела к нему и, не сбавляя темпа, буквально прыгнула, обхватив его торс передними копытами. Тантабас стоял, как вкопанный, его четыре руки безвольно висели вдоль тела, а четыре глаза выражали полнейшее недоумение. Что происходит? Почему она меня обнимает? В его прошлой жизни объятия были редкими, почти ритуальными — с родителями по праздникам, не более. Он не понимал, как можно за столь короткое время стать настолько близким, чтобы вот так, без предупреждения…

«Тант! — выдохнула Астралия ему в грудь, прижимаясь крепче. — Ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть! Эти недели в Белом Шпиле… я чуть с ума не сошла от всей этой придворной фальши! Вот если бы ты был рядом, ты бы просто стоял и смотрел на них своими четырьмя глазами, и они бы все разбежались! Мне бы не пришлось улыбаться этим лицемерным рожам!»

Она говорила быстро, взахлёб, и Тантабас, наконец, начал осознавать, что это действительно происходит. Она действительно прыгнула на него, обняла, и, кажется, не собирается отпускать. Его правая нижняя рука неуверенно, как будто пробуя воду, поднялась и осторожно коснулась её спины. Надо что-то ответить…

«Эээ… — выдавил он фразу с глубоким смыслом и невероятным философским подтекстом. — Я тоже рад тебя видеть... Как прошла встреча с королём?»

Но Астралия уже отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Её глаза сияли искренней радостью, и только потом, краем глаза, она заметила то, что происходило за спиной Тантабаса.

Лагерь. Полноценный лагерь с палатками, кострами, какими-то конструкциями. И грифоны. Много грифонов. Два с лишним десятка пернатых, крылатых существ, которые в этот момент замерли в самых разных позах. Кто-то уронил котелок с похлёбкой, и тот с грохотом катился по камням. Кто-то застыл с открытым клювом, забыв про оружие в когтях. Несколько самок, включая Лиру, смотрели с таким выражением, будто перед ними разверзлись небеса. А самый молодой из грифонов, Скрежет, прошептал достаточно громко, чтобы все услышали:

«Да ладно, не убил что ли?!»

Астралия почувствовала, как жар приливает к мордочке. Она резко отпустила Тантабаса и отступила на шаг, одёргивая плащ.

«Ой… я… кажется, тут есть… аудитория?» — пролепетала она, с ужасом осознавая, что только что на глазах у двух десятков незнакомых существ вела себя как жеребёнок, дорвавшийся до матери после долгой разлуки.

Тантабас проследил за её взглядом и, наконец, осознал масштаб сцены. Двадцать три грифона, его «отряд», наблюдали за ними с таким интересом, будто это было лучшее представление в их жизни. Он почувствовал, что его собственное лицо, покрытое чёрными отметинами, слегка нагревается — что-то, что можно было бы назвать смущением, если бы он помнил как смущаться.

Мы стоим посреди лагеря, как два идиота. И все на нас смотрят. Надо это прекратить.

Он кашлянул, прочищая горло, и его голос приобрёл привычную деловую твёрдость:

«Хмм… может, пойдём в мою палатку? Я расскажу сначала, как у меня всё прошло, а потом и ты поделишься новостями. Здесь… не самое подходящее место для разговоров.»

Он махнул рукой в сторону одной из палаток, чуть больше остальных, и, не дожидаясь ответа, направился туда. Астралия, всё ещё красная, поспешила за ним, стараясь не смотреть на грифонов, которые провожали её взглядами, полными любопытства и, кажется, зарождающегося уважения.

Изум, всё это время сидевший чуть поодаль и наблюдавший за сценой с непроницаемым выражаем морды, неторопливо поднялся и потрусил следом, бросив на грифонов короткий взгляд, который можно было интерпретировать как: «Да, она может. И вы бы лучше не лезли с вопросами».

Палатка Тантабаса была аскетичной, но функциональной. Спальный мешок из шкур, несколько свёртков, карта, разложенная на грубом столе из досок, и масляная лампа, дающая ровный, спокойный свет. Астралия вошла и, наконец, позволила себе выдохнуть.

Тантабас опустился на корточки у входа, жестом приглашая её сесть на мешок. Изум улёгся у входа, перекрывая доступ и заодно показывая, что разговор будет приватным.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Астралия — с теплотой и облегчением. Тантабас — с тщательно скрываемой неловкостью, которая постепенно сменялась привычным аналитическим холодом. Он первым нарушил молчание.

«Ты сильно изменилась, — сказал он, и это прозвучало не только как комплимент, но и как наблюдение. — Взгляд стал… жёстче. И ты похудела. Плохо кормили при дворе?»

Астралия фыркнула.

«Кормили отлично. Вот только кусок в горло не лез, когда вокруг одни змеи. Но давай сначала ты. Я видела твой лагерь. Двадцать с лишним грифонов! Ты что, выкупил целый клан?»

Тантабас хмыкнул и начал рассказ. Говорил он сухо, фактологично, будто отчитывается перед преподователями в прошлой жизни. Но Астралия слушала затаив дыхание. Она видела не просто перечисление событий — она видела за каждым словом тяжёлый путь, риск, битвы и невероятное упорство.

«…Изум взял след, и мы спустились в каньон. Там были три мантикоры, а не одна, как мы изначально думали. Они убили охрану, а наследник потерял ногу, но смог убежать. Я нашёл его в пещере, перевязал…»

«Подожди, — перебила Астралия, — ты сам перевязывал рану грифону? Ты же говорил, что твоя регенерация не работает на других?»

«Так она и не работает. Но обработать то рану и наложить повязку может любой, у кого есть руки. У меня их четыре, так что справился. Потом пришлось убить этих тварей. Отрезал головы — они пошли в счёт оплаты. Отец наследника, лорд Каменный Клюв, сначала пытался увильнуть от сделки, мол, бюрократия, титулы… Но я не собирался уходить с пустыми руками. В итоге он отправил меня к другому лорду, у которого были проблемы с пауками в шахте…»

«Пауки?! — Астралия вздрогнула. — Ты же их вроде… ну…»

«Боюсь, — признал Тантабас без тени смущения. — Но я справился. Провёл там несколько суток, выжигая их гнёзда. Заодно тренировал новую технику. «Стрела Ашуры». Пока слабая, но против паутины и мелких тварей работает отлично. За ту шахту я получил титул — барон-очиститель, чисто символический, но для перевода грифонов в личное подчинение сгодился. И ещё пятерых грифонов в придачу.»

Астралия слушала, и её глаза становились всё шире. Он говорил так, будто это было обычным делом — спуститься в логово кошмара, убить сотни тварей, получить титул, и всё это ради того, чтобы собрать для неё отряд.

«А потом, — продолжал Тантабас, — я помог ещё двум аристократам. Одному — разобраться с бандитами, другому — с алчным управителем. За это получил ещё грифонов. И связи. Один из них, граф Остроглаз, организовал мне встречи с другими. Так и набралось двадцать три. Плюс торговец Карат, который будет нас снабжать. Я выплатил всем первый гонорар… и теперь у меня почти нет денег, — добавил он с кривой усмешкой. — Хватит только на то, чтобы добраться до пегасов и обратно. Потом придётся или снова брать заказы, или… или отправлять их в одно место, где их примут.»

Астралия нахмурилась.

«В какое место?»

«В деревню Овс. Серые Холмы. Там нужна охрана, а эти ребята, хоть и разношёрстные, но боевой опыт уже получили. Овс сможет их обеспечить едой и кровом, а они — защитить деревню. Я… задолжаю ей. Но это лучше, чем бросить их на произвол судьбы.»

Астралия смотрела на него, и в её глазах читалось что-то очень тёплое, почти материнское или наставническое. Она поняла. Этот внешне холодный, расчётливый стратег, который мог уничтожить армию, не моргнув глазом, нёс в себе странный кодекс чести. Он не мог просто выбросить тех, кто служил ему.

«Ты удивительный, Тантабас, — тихо сказала она. — Ладно, теперь моя очередь.»

Она рассказала о своём путешествии в Белый Шпиль. О башне астрономов, о долгах перед архимагами, о бесконечных интригах и паранойе Аргироса. О том, как ей пришлось лавировать между словами, чтобы не солгать, но и не выдать их союз.

«…он называл тебя монстром, чудовищем, порождением арены, — голос Астралии дрогнул. — Говорил, что ты вырезал его магов, что ты угроза всему порядку. И каждый раз, когда он это говорил, мне хотелось… хотелось сказать ему, какой ты на самом деле. Что ты спас меня от позора в «Твёрдом Сланце». Что ты называешь меня другом. Что ты готов пройти через ад, чтобы собрать отряд для защиты… меня. Но я молчала. Потому что если бы я сказала правду, меня бы тут же схватили и переговоры бы провалились. Я… я ненавидела себя за это молчание.»

Она опустила голову. Тантабас смотрел на неё, и его лицо оставалось непроницаемым, но внутри что-то дрогнуло. Она защищала его честь там, где он сам не мог этого сделать. Она рисковала собой.

«Ты поступила правильно, — сказал он твёрдо. — Дипломатия — это искусство лжи ради правды. Ты добилась своего? Он согласился?»

Астралия кивнула, но без радости.

«Согласился. С огромной натяжкой. Пошлёт наблюдателя, не больше. Но это уже победа. Ценой… обещаний. Я должна буду уговорить Старсвирла хотя бы сделать вид, что он интересуется их проблемами. А ты знаешь моего учителя, из моих рассказов — он максимум кивнёт и уйдёт обратно в звёзды. Но я пообещала. Теперь я должна этим аристократам и магам. Они будут ждать от меня… от нас… чего-то взамен.»

Тантабас кивнул, принимая информацию. Долги — это нормально. С ними можно работать.

«Значит, теперь мы должны друг другу и ещё куче народа. Хорошо. Это создаёт связи. Связи — это ресурс. Хуже, как по мне, когда ты никому не нужен.»

Астралия подняла на него глаза.

«Ты правда так думаешь? Ты не злишься, что я втянула тебя в это?»

«Я сам втянулся, когда согласился на Пакт, — отрезал Тантабас. — И я всё ещё считаю, что это правильное решение. Объединение племён — единственный шанс выжить перед лицом Вендиго. И Дискорда. И всего остального. Так что не кори себя. Мы сделаем то, что должны.»

Повисла пауза. Снаружи доносились приглушённые звуки лагеря: звяканье металла, голоса грифонов, шум ветра. Изум, лежащий у входа, зевнул, обнажив ряд острых зубов.

Астралия вдруг улыбнулась.

«Знаешь, а я ведь волновалась. Всё это время. За тебя. За Изума. Думала, вдруг ты не успеешь, вдруг с тобой что-то случится, и я останусь одна со всей этой политической грязью. А ты… ты пришёл. И привёл армию. Ну, почти армию.»

Тантабас позволил себе лёгкое подобие улыбки — одними уголками губ.

«Не армию. Отряд. Но для начала сойдёт. Им нужно ещё многому научиться. Координация хромает, дисциплина — на честном слове и монете. Но я работаю над этим. Изум помогает. Мы проводим тренировочные бои, он их гоняет. Толстеют на моих харчах — пусть отрабатывают.»

Астралия рассмеялась — искренне, легко, впервые за долгие недели.

«Представляю их лица, когда ты заставляешь их гоняться за Изумом. Бедные грифоны. Они, наверное, мечтают вернуться к своим лордам?»

«Некоторые — да. Но большинство… большинство впервые получили стабильную оплату, еду и отношение, при котором их не бьют за провинности, а просто… наказывают отсутствием денег. Для них это диковинка. Они начинают ценить. Я даже заметил, что ко мне стали обращаться с вопросами не только по делу, но и просто… поговорить. Странно. Но я терплю. Это часть управления.»

Астралия смотрела на него, и её сердце наполнялось странной радостю. Он, этот замкнутый, травмированный одиночка, научился не просто командовать, а вести за собой. Не через страх, а через справедливость и уважение. Она догадывалась, как это трудно для него.

«Я рада за тебя, Тант, — тихо сказала она. — Правда.»

Тантабас на мгновение замер. Потом медленно кивнул, принимая эти слова как данность, хотя внутри они отозвались чем-то тёплым и смущающим.

«Спасибо. Я… тоже рад, что ты цела. И что мы снова вместе. Теперь нужно решать, что делать дальше. У нас есть отряд, есть твои договорённости с аристократами, есть угроза Вендиго и хаос Дискорда. И есть пегасы, которые, по слухам, заперлись в своих последних облачных городах. Нужно идти к ним. Убедить присоединиться. И сделать это быстро, пока зима не стала необратимой.»

Астралия кивнула, её лицо вновь стало серьёзным.

«Ты прав. Времени мало. Я готова выступать хоть завтра. Но сначала… дай мне немного прийти в себя. И познакомь меня со своим отрядом. Им нужно знать, ради кого они здесь. Им нужно видеть, что я не просто абстрактная цель, а живой единорог, заслуживающий защиты.»

Тантабас согласно наклонил голову.

«Разумно. Завтра устроим общий сбор. Представлю тебя как… как важное лицо. Скажу, что ты — ключ к объединению племён и что от успеха твоей миссии зависит, вернутся ли они домой с деньгами и славой или замёрзнут в этой дыре. Это их мотивирует.»

Он поднялся, собираясь выйти. Астралия тоже встала.

«Тантабас… спасибо. За всё.»

Он обернулся, его четыре глаза на мгновение встретились с её глазами.

«Не за что. Ты — мой друг. А друзей не бросают. Даже если это нелогично.»

Изум, услышав слово «друг», одобрительно мявкнул и потёрся о ногу Тантабаса, прежде чем выскользнуть из палатки вслед за хозяином. Астралия осталась одна, но теперь она чувствовала не одиночество, а уверенность. Впереди была тяжёлая дорога, полная неизвестности и опасностей. Но рядом с ней был он — её странный, четверорукий, четырёхглазый, невообразимый, но самый надёжный друг в этом мире. И этого было достаточно.

Глава 113. Небесный порог.

Место: Лагерь Тантабаса у подножия облачных хребтов.

Время: Раннее утро, туман стелется по земле.

Серебристый свет едва пробивался сквозь плотную пелену облаков, когда Астралия закончила последние приготовления. Её временные крылья, сотканные из чистой магии и звёздной пыли, переливались на рассвете всеми оттенками синего и фиолетового. Она чувствовала их вес — непривычный, но не тяжёлый. Стар Свирл научил её этому заклинанию много лет назад, но применять его приходилось редко. Слишком много энергии требовалось, чтобы удерживать иллюзию полёта.

Тантабас стоял в нескольких шагах, скрестив нижние руки на груди, а верхние — слегка разведя для баланса. Его лицо было непроницаемо, но в глазах — во всех четырёх — читалась тщательно скрываемая тревога. Он не мог лететь. Его проклятая энергия разъедала магические крылья быстрее, чем их можно было создать. И этот факт бесил его до скрежета зубов, хотя он и не показывал этого.

«Ты готова?» — спросил он, его голос был низким, как всегда.

Астралия кивнула, поправляя сумку через плечо.

«Готова. Грифоны уже построены. Ждут только твоего слова.»

Тантабас повернулся к отряду. Двадцать три пары глаз смотрели на него с разной степенью напряжения. Гроза — с боевым азартом. Борн — с угрюмой решимостью. Лира — с вежливым, но холодным вниманием. Скрежет — с нервозностью, от которой у него дёргалось крыло. И все остальные — кто с любопытством, кто со страхом, кто с надеждой.

«Слушайте приказ, — произнёс Тантабас, и его голос, усиленный проклятой энергией, прокатился по лагерю, заставляя даже самых рассеянных замереть. — Вы летите с Астралией в облачный город пегасов. С этого момента она — ваш командир. Её слово — мой приказ. Вы будете слушаться её во всём, что не противоречит вашему выживанию. Вы будете охранять её ценой собственной жизни, если потребуется. Вы поняли меня?»

Тишина была ответом. И в этой тишине было больше понимания, чем в любых словах. Грифоны знали, что их новый хозяин не бросает угроз на ветер. Если он сказал «ценой жизни», значит, так оно и есть.

«Я спросил ещё раз, — его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Вы поняли меня?»

«ДА, ХОЗЯИН!» — двадцать три глотки рявкнули почти синхронно. Даже Скрежет, который обычно мямлил, выкрикнул это с неожиданной твёрдостью.

Тантабас кивнул и повернулся к Астралии.

«Удачи. И помни: если они попытаются сделать что-то глупое — грифоны умеют быть убедительными.»

Астралия слабо улыбнулась.

«Постараюсь, чтобы не дошло до убеждений. Увидимся внизу, Тана.»

Она взмахнула магическими крыльями, и ветер подхватил её, поднимая над землёй. Грифоны, расправив свои настоящие, живые крылья, взмыли следом — кто-то грациозно, кто-то с трудом, но все держали строй, как учили. Изум, оставшийся на земле, проводил их долгим взглядом, потом подошёл к Тантабасу и ткнулся носом в его ладонь. Хозяин молча почесал его за ухом. Оставалось только ждать.

---

Место: Облачный город пегасов «Серебряный Пик», главные ворота.

Время: Несколько часов спустя.

Город оказался именно таким, как описывали слухи: построенным из уплотнённых облаков, с башнями, уходящими в небо, и мостами, переброшенными между кучевыми образованиями. Но сейчас он выглядел не как гордый форпост воинственного племени, а как крепость в осаде. Стены были усилены магическими барьерами, на башнях дежурили усиленные патрули, а в воздухе — ещё до того, как Астралия приблизилась — она заметила разведывательные дозоры, которые кружили на периферии, готовые в любой момент дать сигнал тревоги.

Когда её силуэт и двадцать три тёмных пятна грифонов появились на горизонте, в городе поднялась суета. Сигнальные фонари зажглись, передавая тревожные сообщения. К воротам сбежались воины, их копья и мечи сверкали в лучах солнца, пробивающихся сквозь облачные просветы.

Астралия приземлилась первой, сложив магические крылья. Грифоны опустились позади неё, образовав полукруг. Никто не обнажал оружия — Тантабас чётко приказал не провоцировать, — но сам вид двух десятков хищных, клювастых, когтистых существ вызывал у пегасов откровенную панику.

«СТОЙ! — рявкнул командир стражи, старый пегас с шрамами на груди и седыми прядями в гриве. — Ни шагу дальше! Кто вы и зачем пришли? Говори быстро, единорог, иначе мы решим, что это вторжение!»

Астралия сделала шаг вперёд, подняв пустое копыто в жесте мира.

«Я — Астралия, ученица Старсвирла Бородатого. Я прибыла с миром, чтобы встретиться с главой вашего племени и обсудить возможность переговоров между всеми тремя племенами. Мои спутники — наёмники из Империи Грифонов. Они здесь для моей охраны и не причинят вреда, если их не спровоцируют.»

Командир стражи фыркнул, его крылья нервно дрожали.

«Наёмники? Сейчас? В такое время? — он окинул грифонов недоверчивым взглядом. — Ты хочешь сказать, что этот отряд — просто телохранители? Единорожка, мы не слепые. Мы видели, что внизу, у подножия, уже несколько недель стоит лагерь. Видели того… того четверорукого, который командует этими пернатыми. Мы знаем слухи из королевства единорогов. Знаем, кто такой Тантабас. И если ты его посланница, то миром здесь и не пахнет.»

Астралия внутренне напряглась. Значит, слухи дошли и сюда. Быстрее, чем я надеялась.

«Я не посланница Тантабаса, — твёрдо сказала она, хотя это было полуправдой. — Мы — союзники. Он помог мне добраться сюда, потому что дороги опасны. А его отряд… эти грифоны — не его личная армия. Большинство из них — изгнанники, которым некуда больше идти. Они служат за еду и кров, а не за желание захватывать чужие земли.»

Стражник за спиной командира, молодой и горячий, выкрикнул:

«Изгнанники? А мы должны им верить? Они могут быть шпионами! Или диверсантами!»

Один из грифонов, Борн, который стоял ближе всех, угрюмо буркнул:

«Шпионы? Мы, может, и изгнанники, но свою работу знаем. Если бы мы хотели атаковать, вы бы уже поняли это по первым убитым. А мы стоим и слушаем ваши оскорбления. Так что выбирайте выражения, крылатые пони.»

Напряжение стало почти осязаемым. Копья опустились чуть ниже. Мечи выскользнули из ножен на пару дюймов.

«Тихо! — рявкнула Астралия, поворачиваясь к грифонам. — Я приказала не провоцировать! Борн, замолчи!» Затем она снова посмотрела на командира стражи. «Прошу вас. Дайте мне возможность поговорить с вашей главой. Если после разговора она решит, что мы угроза, мы уйдём. Но если вы откажетесь даже выслушать, то вина за последствия ляжет на вас. Холод с севера усиливается. Вендиго не разбирают, кто прав, кто виноват. Они уничтожают всех.»

Командир стражи долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на грифонов. Потом — на своих людей. Наконец, он нехотя кивнул.

«Хорошо. Ты пройдёшь. Но твои… наёмники… пойдут позади, сцепленными рядами, и ни одного резкого движения. Если кто-то из них попытается взлететь без разрешения — мы будем стрелять на поражение. Ясно?»

«Ясно, — ответила Астралия. — Грифоны, вы слышали. Строй, шагом марш, никакой агрессии.»

Ворота со скрипом отворились, пропуская их в город.

---

Место: Улицы «Серебряного Пика».

Время: Полдень.

Облачный город внутри оказался не таким величественным, как казался издалека. Улицы были узкими, дома — тесными, и на каждом шагу чувствовалась атмосфера осаждённой крепости. Жители, в основном простые пегасы-ремесленники и торговцы, высовывались из окон и дверей, чтобы поглазеть на процессию. Их взгляды были полны страха, любопытства и, что хуже всего, презрения.

— Смотрите, грифоны! — прошептал кто-то из толпы.

— И единорог с ними. Что им здесь нужно?

— Наверное, хотят поживиться нашим горем. Как и все.

Астралия шла впереди, стараясь не обращать внимания на шёпот. За ней, сцепленным строем, двигались грифоны. Их крылья были сложены, когти убраны, головы опущены, но даже в таком «мирном» виде они вызывали у пегасов животный страх.

Именно этот страх вскоре перерос в откровенную враждебность. Первый конфликт вспыхнул, когда процессия проходила мимо рынка. Торговец-пегас, здоровенный детина с бычьей шеей, выкрикнул в сторону грифонов:

«Эй, пернатые! Что, своих земель мало? Прилетели на чужие хлеба? Или вас выгнали, как бездомных псов?»

Гроза, которая шла в первой шеренге, резко подняла голову.

«Псов? Это вы, крылатые крысы, бросили свою столицу при первом же чихе какого-то духа! А мы хотя бы сражались!»

Толпа ахнула. Несколько пегасов-стражников напряглись, хватаясь за оружие. Астралия обернулась, сверкнув глазами.

«Гроза! Я сказала — никаких провокаций! Замолчи!»

Гроза скрипнула клювом, но подчинилась, хотя её взгляд оставался вызывающим. Пегас-торговец, поняв, что его оскорбление не осталось без ответа, продолжил, теперь уже обращаясь к толпе:

«Слышали? Эти «воины» считают себя лучше нас! А кто проиграл войну грифонов с пони сто лет назад? Не мы!»

«А кто сейчас прячется в облаках, пока мир внизу горит? — выкрикнул Борн из задних рядов. — Тоже не мы!»

Астралия почувствовала, как ситуация накаляется. Толпа начала сгущаться, стражники — нервничать ещё больше. Она остановилась, развернулась к грифонам и повысила голос:

«ВСЕМ ЗАМОЛЧАТЬ! НЕМЕДЛЕННО!»

Голос, усиленный магией, прокатился по улице, заставляя замолчать даже самых буйных. Она обвела взглядом и пегасов, и грифонов.

«Мы здесь не для того, чтобы выяснять, кто из нас трусливее или агрессивнее. Мы здесь для того, чтобы предотвратить войну, в которой все погибнут. И если вы не можете вести себя цивилизованно, то хотя бы молчите!»

Наступила напряжённая тишина. Потом кто-то из толпы, молодой пегас, тихо сказал:

«А она права. Чего мы на них бросаемся? Они же не враги… пока.»

Стражники, поняв, что кровопролития удалось избежать, ослабили хватку на оружии. Командир, шедший рядом с Астралией, проворчал:

«Быстро учишься, единорог. У тебя есть талант к… убеждению. Но до дворца ещё дойти надо. А там тебя ждёт нечто похлеще уличной толпы.»

Процессия двинулась дальше. Конфликтов больше не возникало, но напряжение не спадало. Каждый перекрёсток, каждый мост, каждая площадь были усеяны взглядами — любопытными, враждебными, испуганными. Грифоны шли молча, стиснув клювы. Астралия — с прямой спиной и ледяным спокойствием на лице, хотя внутри у неё всё кипело.

---

Место: Облачный дворец «Серебряный Пик», главные ворота.

Время: Ранний вечер.

Дворец оказался ещё более впечатляющим, чем город. Построенный из кристаллизованных облаков, он парил над остальными зданиями, соединённый с ними длинным, ажурным мостом. Но у ворот процессию ждал новый удар.

Стражники, стоявшие у входа — отборные воины в сияющих доспехах, — преградили путь. Их командир, высокая пегаска с холодным, как лёд, взглядом, выступила вперёд.

«Дальше — только глава племени и её совет. Единорог, ты можешь пройти. Но твои… сопровождающие — нет. Они останутся здесь. У внешних ворот.»

Астралия почувствовала, как за её спиной грифоны зашевелились, готовясь возразить. Она подняла копыто, призывая к тишине.

«Почему? Они моя охрана. Без них я не чувствую себя в безопасности.»

Пегаска усмехнулась.

«Чувствуешь ты себя или нет — не наша проблема. Наша проблема — безопасность дворца. Впустить два десятка вооружённых грифонов внутрь? Это всё равно что пригласить волков в овчарню. Нет. Либо ты идёшь одна, либо вы все остаётесь снаружи. Выбирай.»

Астралия закусила губу. Она знала, что спорить бесполезно. Пегасы были напуганы до полусмерти, и их страх был разумен. Двадцать три грифона внутри дворца — это действительно угроза, даже если они пришли с миром.

Она повернулась к грифонам. Те смотрели на неё с ожиданием, смешанным с тревогой. Особенно Гроза и Борн — самые боевые, самые ненавидящие пегасов.

«Вы остаётесь здесь, — твёрдо сказала Астралия. — Я приказываю: не начинать конфликтов. Не поддаваться на провокации. Если кто-то из пегасов попытается вас задеть — игнорируйте. Если кто-то нападёт — защищайтесь, но без фанатизма. Я вернусь, как только смогу. Всё ясно?»

Гроза скрестила когти на груди, но кивнула.

«Ясно. Но если через час ты не выйдешь, мы…»

«Через час я выйду, — перебила её Астралия. — Не раньше и не позже. Ждите. И… берегите себя.»

Она повернулась к пегаске-командирше.

«Я готова. Проводите меня к главе.»

Стражники расступились, пропуская её. Грифоны остались снаружи, сбившись в тесную, напряжённую кучу. Пегасы, стоявшие на стенах, не сводили с них глаз. В воздухе запахло порохом.

Астралия шагнула в ворота, чувствуя спиной тяжесть двадцати трёх взглядов. Внутри неё боролись две силы: надежда на то, что переговоры пройдут успешно, и страх за тех, кого она оставила снаружи. Но выбора не было. Она должна была идти дальше. Ради всех.

---

Место: Коридоры облачного дворца.

Время: Почти закат.

Внутри дворец оказался ещё более величественным, чем снаружи. Высокие своды, украшенные фресками древних битв, колонны из сжатых грозовых туч, светящиеся кристаллы вместо свечей. Но Астралия не замечала красоты. Её мысли были заняты предстоящим разговором и грифонами, оставшимися у ворот.

Они продержатся. Я знаю, они продержатся. Тантабас учил их дисциплине. Но если кто-то из пегасов решит покрасоваться…

Она отбросила эту мысль. Нужно было сосредоточиться на главном — убедить главу пегасов прийти на гору Эверхост.

Пегаска-проводница привела её к высоким дверям из полированного облачного камня.

«Глава племени, королева Грозовая Последовательница, ожидает вас. Заходите.»

Двери бесшумно распахнулись. Астралия сделала глубокий вдох и шагнула внутрь.

За её спиной, далеко внизу, у главных ворот, двадцать три грифона ждали, сжав клювы и когти, готовые ко всему. Ночь над облачным городом опускалась быстро, и звёзды, казалось, горели ярче обычного, будто наблюдали за разворачивающейся драмой с высоты небес.

И где-то далеко, у подножия скал, в своём лагере, сидел Тантабас и смотрел на тот же звёздный купол, поглаживая спящего Изума. В его голове крутились те же мысли, что и у Астралии: «Справятся? Смогут ли они? И что я буду делать, если нет?»

Но ответов не было. Была только вера — хрупкая, тонкая, но такая необходимая. Вера в неё. Вера в них. И в то, что даже в этом безумном, раздираемом хаосом и холодом мире, ещё оставалось место для надежды.

Глава 114. Цена согласия.

Место: Облачный дворец «Серебряный Пик», зал переговоров.

Время: Вечер, закатное солнце окрашивает облака в багровые тона.

Зал переговоров оказался не таким помпезным, как ожидала Астралия. Вместо золота и драгоценных камней — полированный облачный камень, вместо громоздкого трона — длинный стол из спрессованных грозовых туч, за которым сидели те, кто управлял остатками некогда великого племени. Во главе стола, восседала королева Грозовая Последовательница. Её оперение, когда-то блестящее и гордое, сейчас выглядело тусклым, под глазами залегли тени, но взгляд оставался острым, как лезвие.

По обе стороны от неё расположились советники и генералы: старые вояки с израненными крыльями, молодые стратеги с холодными глазами, несколько гражданских чиновников, чьи лица выражали вечную озабоченность состоянием казны. Все они смотрели на Астралию с разной степенью враждебности, любопытства и усталости.

«Садись, ученица Старсвирла, — голос королевы звучал ровно, без намёка на гостеприимство. — Время у нас есть, но не бесконечно. Говори, зачем пришла, и постарайся быть краткой.»

Астралия опустилась на предложенное место — низкую облачную подушку, которая оказалась на удивление удобной. Она положила перед собой карту, которую составила вместе с Тантабасом, и начала:

«Ваше Величество, леди и лорды. Я здесь, чтобы предложить вам то, что не могут дать ни золото, ни оружие, ни магия — мир. Мир между тремя племенами. Или, как минимум, перемирие, достаточное для того, чтобы встретиться лицом к лицу с общей угрозой.»

Она развернула карту, указывая на северные территории.

«Холод, который вы наблюдаете уже несколько месяцев, — не природное явление. Это Вендиго. Духи древней зимы, питающиеся раздором и враждой между разумными существами. Чем больше мы ссоримся, чем больше воюем — тем сильнее они становятся. Если не остановить их, зима поглотит все земли, и даже ваши облачные города не спасутся. Вендиго способны заморозить само небо.»

В зале повисла тишина. Генералы переглянулись. Один из них, седой ветеран с повязкой на глазу, хрипло спросил:

«Откуда нам знать, что это не очередная уловка единорогов? Что ты не пытаешься ослабить нас перед решающим ударом?»

«Потому что у меня нет причин вас ослаблять, — твёрдо ответила Астралия. — Моя цель — не победа одного племени над другим. Моя цель — выживание всех. Старсвирл, мой учитель, сейчас на севере, пытаясь найти способ остановить Вендиго у источника. Он не вернётся, пока не добьётся успеха или не погибнет. Я здесь, потому что он попросил меня. Потому что я видела, что творится внизу. Земнопони гибнут от холода, единороги разоряют друг друга в междоусобных войнах, а вы… вы потеряли свою столицу из-за Дискорда.»

При упоминании Дискорда несколько генералов вздрогнули. Королева поджала губы, но промолчала.

«И что ты предлагаешь?» — спросила она наконец.

«Собрание глав трёх племён на нейтральной территории. Гора Эверхост, пещеры Ветров. Там, вдали от политических интриг и военных амбиций, мы сможем обсудить условия перемирия и совместные действия против Вендиго. Я уже получила согласие от земнопони — клан «Твёрдый Сланец» пришлёт своего представителя. Король единорогов Аргирос, хоть и с неохотой, но согласился отправить наблюдателя. Ваше слово, Ваше Величество.»

Королева медленно кивнула, но в её глазах зажёгся холодный, расчётливый огонь.

«Хорошо. Допустим, я согласна. Но что получим мы, пегасы, от этого союза? Наши города в небе, наши патрули, наши военные ресурсы — всё это стоит немалых средств. А вы просите нас рисковать всем ради какой-то общей угрозы, которую, возможно, выдумали ваши маги.»

Астралия сдержала вздох. Торг. Как всегда торг. Даже когда мир на грани гибели, они думают о выгоде.

«Вы получите то, что уже потеряли, — спокойно сказала она. — Безопасность. Возможность торговать с земнопони и единорогами, не опасаясь, что караван перехватят. Возможность отправлять патрули в дальние земли, не боясь, что их сочтут вторжением. И, самое главное, вы получите шанс не замёрзнуть насмерть, когда Вендиго наберут достаточно сил, чтобы добраться до облаков.»

Генерал с повязкой на глазу стукнул копытом по столу.

«Замёрзнуть? Мы — пегасы! Мы управляем погодой! Никакая зима нам не страшна!»

«Эта — страшна, — возразила Астралия, повышая голос. — Вы уже заметили, что ваши обычные методы разгона туч перестали работать? Что холод проникает сквозь магические барьеры? Что некоторые ваши дозорные возвращаются с обмороженными крыльями, хотя никогда раньше не мёрзли? Это Вендиго. Они не просто создают холод — они высасывают тепло из всего живого. И чем дольше вы будете спорить о выгоде, тем сильнее они станут.»

Королева подняла копыто, призывая к тишине.

«Довольно. Я слышала твои аргументы. Они… разумны. Но как правитель, я обязана думать о своём народе. Если я соглашусь на это собрание, что я скажу тем, кто потерял близких в войнах с единорогами? Тем, кто считает, что любой мир — это предательство памяти павших?»

«Скажите им правду, — тихо, но твёрдо произнесла Астралия. — Что война с другими племенами — это игра, в которой побеждают только Вендиго. Что каждый убитый пони с другой стороны — это ещё один шаг к всеобщей гибели. Что настоящий враг — не тот, кто отличается от вас в таких мелочах как наличие рога и отсутствие крыльев, а тот, кто пожирает тепло из ваших домов, пока вы спите.»

Наступила долгая пауза. Советники перешёптывались. Генералы хмурились. Королева смотрела на карту, разложенную перед Астралией, и её лицо было непроницаемо.

Наконец, она произнесла:

«Я согласна на встречу. Но на моих условиях. Во-первых, место и время назначаем мы. Во-вторых, на переговорах будет присутствовать мой личный представитель, который имеет право вето на любые решения, касающиеся пегасов. В-третьих…»

«Ваше Величество, — перебила Астралия, понимая, что если сейчас не остановить поток требований, торг затянется на часы, — я не уполномочена соглашаться на односторонние условия. Встреча на Эверхост — это место, которое не принадлежит ни одному из племён. Время — через месяц, когда луна будет в фазе полнолуния, что символизирует единство. Это уже согласовано с земнопони и единорогами. Если вы хотите что-то изменить, пришлите своего представителя на саму встречу. Там и будем торговаться.»

Королева прищурилась.

«Ты смела, единорожка. Это может быть как достоинством, так и недостатком.»

«Мой учитель всегда говорил, что смелость — это умение говорить правду в лицо, даже когда это опасно, — ответила Астралия. — Я просто говорю правду. Нам нужен мир. Всем. Даже если это потребует уступок.»

Генералы заворчали, но королева подняла копыто, и они замолчали.

«Хорошо. Пусть будет Эверхост. Через месяц. Я пришлю туда доверенное лицо. Но помни, Астралия: если это окажется ловушкой, если за этим миром стоит что-то другое… ты лично ответишь за последствия. И твой четверорукий друг тоже.»

Астралия кивнула, хотя внутри у неё всё похолодело. Она знает о Тантабас е. Конечно, знает. Слухи разносятся быстро.

«Это не ловушка. Я клянусь своей магией и именем своего учителя.»

Она протянула копыто, и королева, после секундного колебания, пожала его. Соглашение было заключено.

В этот момент дверь в зал распахнулась с такой силой, что облачная пыль взметнулась до потолка. В проёме стоял запыхавшийся стражник, его доспехи были помяты, а на морде застыло выражение ужаса.

«Ваше Величество! — выкрикнул он, не обращая внимания на этикет. — У главных ворот бой! Грифоны напали на наших! Есть раненые! Убитые!»

Астралия побледнела так, что её серебристая шерсть стала почти белой. Нет. Только не это. Не сейчас.

«Что? Не может быть! Я приказала им не провоцировать!»

Она вскочила и, не дожидаясь разрешения, бросилась к выходу. Королева и советники поднялись следом, но Астралия была быстрее. Она вылетела в коридор, магические крылья развернулись сами собой, и она понеслась к воротам, молясь всем богам, которых знала, чтобы она успела.

---

Место: Главные ворота облачного города «Серебряный Пик».

Время: Сумерки, почти ночь.

То, что Астралия увидела, когда приземлилась, заставило её сердце уйти в пятки. Всё вокруг было залито кровью. Пегасы и грифоны лежали вперемешку — кто-то стонал, кто-то уже не двигался. В воздухе пахло озоном, железом и страхом.

В центре схватки, прижавшись спинами друг к другу, сражались остатки её отряда. Гроза, вся в крови — своей и чужой, — отбивалась от трёх пегасов одновременно. Борн, с выбитым крылом, прикрывал Лиру, которая пыталась перевязать раненого Скрежета. Ещё несколько грифонов держали периметр, отгоняя наседающих стражников.

Астралия заметила тело молодого грифона, того самого, который всегда смотрел на неё с робкой надеждой. Он лежал лицом вниз, и его крылья были неестественно вывернуты. Мёртв. Ещё один мёртв.

«СТОП! — закричала она, врываясь между сражающимися. — ВСЕМ СТОЯТЬ! НЕМЕДЛЕННО!»

Магия, вложенная в крик, заставила замереть даже самых яростных бойцов. Пегасы опустили копья. Грифоны, тяжело дыша, отступили на шаг, но не опустили оружия.

«Что здесь произошло?! — Астралия повернулась к командиру стражи, тому самому, который впускал их в город. — Я приказала не провоцировать!»

Командир, с рассечённой бровью и злыми глазами, выплюнул:

«Твои «наёмники» напали первыми! Один из них ударил моего человека, когда тот проходил мимо!»

«Ложь! — выкрикнула Гроза, её голос был хриплым от ярости. — Этот идиот назвал нас животными и плюнул в Борна! А когда Борн оттолкнул его, они всей толпой набросились! Мы защищались!»

Астралия посмотрела на пегаса, которого указала Гроза. Тот отвёл взгляд. Всё ясно. Провокация. Идиотская, глупая провокация, которая стоила жизней.

В этот момент к воротам прибыла королева в сопровождении генералов. Её лицо, когда она увидела кровавую бойню, стало каменным.

«Что это? — спросила она ледяным голосом. — Я дала разрешение на мирный визит, а вы устроили резню у моих ворот?»

«Ваше Величество, это недоразумение… — начала Астралия, но королева перебила её.

«Недоразумение? Мои люди убиты, единорожка. Недоразумением это не назовёшь.»

Астралия поняла, что ситуация вышла из-под контроля. Королева была права — независимо от того, кто начал, вина ляжет на пришельцев. И она, как их предводитель, будет отвечать.

Бежать. Единственный шанс — бежать сейчас, пока они не окружили нас окончательно.

«Грифоны! — крикнула она, разворачивая магические крылья. — Отходим! Прикрывайте друг друга! Живо!»

Она взлетела, и отряд, повинуясь приказу, рванул следом. Пегасы попытались преследовать, но королева подняла копыто.

«Оставить! — приказала она. — Не надо больше смертей сегодня.»

Но некоторые стражники не послушались. Они бросились в погоню, и грифонам пришлось отбиваться на лету. Астралия видела, как ещё один из её подопечных — пожилой Грунт — камнем полетел вниз, пронзённый копьём. Как молодая самка, чьё имя она даже не запомнила, закричала и исчезла в облаках, схваченная за ногу пегасским арканом.

Она летела, не оглядываясь, чувствуя, как слёзы ярости и бессилия застилают глаза. За что? За что они погибли? Из-за какой-то дурацкой ссоры?

Когда они наконец оторвались от преследования и скрылись в темноте, Астралия пересчитала своих. Из двадцати трёх осталось шестнадцать. Семеро погибли. Семеро, которые доверились ей, которые слушались её приказов, которые… которые были не просто наёмниками, а частью странной, нелепой семьи, созданной Тантабасом.

Она летела к лагерю, сжимая зубы, чтобы не зарыдать.

---

Место: Лагерь Тантабаса у подножия скал.

Время: Глубокая ночь.

Тантабас ждал у костра. Изум, лежащий рядом, вдруг поднял голову и зарычал, глядя в небо. Хозяин проследил за его взглядом и увидел тени — много теней, летящих к лагерю. Но их было меньше, чем он ожидал.

Астралия приземлилась, пошатываясь. Её магические крылья рассеялись, оставив лишь сияющую пыль на спине. На боку зияла глубокая царапина, из которой сочилась кровь. Грифоны, те, что выжили, падали на землю, кто-то сразу ложился, кто-то стоял, тяжело дыша. Все были в крови, в грязи, в саже.

Тантабас поднялся. Его лицо, всегда непроницаемое, дрогнуло.

«Что случилось?» — спросил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не сталь, а тревога.

Астралия посмотрела на него. Её глаза были красными, но она не плакала. Не сейчас.

«Инцидент. У ворот. Кто-то из пегасов оскорбил грифонов, началась драка, потом бой. Королева… она не смогла остановить. Семеро погибли. Семеро, Тант. Я не смогла их спасти.»

Тантабас молча подошёл к ней. Его руки — две верхние — осторожно надавили на неё усаживая на камень. Затем, сосредоточившись, он приложил ладонь к её ране. Обратная проклятая энергия потекла в тело Астралии, затягивая порез, убирая боль, восстанавливая силы.

«Не двигайся, — сказал он тихо. — Сейчас всё пройдёт.»

Через минуту рана затянулась, оставив лишь розовый шрам. Астралия выдохнула, чувствуя, как усталость отступает, но не исчезает.

«Спасибо. Но… они не вернутся. Грунт, Рой, Звонкая… их больше нет.»

Тантабас отвёл руки. Его лицо, освещённое пламенем костра, было мрачным.

«Расскажи всё по порядку. С самого начала.»

Астралия рассказала. О переговорах, о торге, о соглашении, которое она всё-таки смогла заключить. О том, как ворвался стражник. О том, как она бежала к воротам, но было уже поздно. О том, как королева смотрела на неё ледяным взглядом. О том, как она приняла решение бежать, и как грифоны прикрывали её, ценой своих жизней.

Тантабас слушал, не перебивая. Когда она закончила, он долго молчал. Потом произнёс, глядя в огонь:

«Я не хотел этого. Я собирал их, чтобы защитить тебя. Чтобы никто не погиб.»

Он замолчал, и в его голове пронеслась мысль, холодная, как дыхание Вендиго: «Оно того стоило?»

Но он тут же отбросил эти мысли. Поздно. Он уже изменил слишком многое. Грифоны мертвы, но остальные живы. Астралия жива. И Вендиго всё ещё наступают.

«Поздно об этом думать, — сказал он вслух. — Мы ввязались в это. Теперь нужно закончить. Эверхост. Встреча глав. Перемирие. А потом… потом разберёмся, кто виноват и что делать.»

Он поднялся, его фигура на фоне костра казалась огромной, почти мифической.

«Отдыхайте сегодня. Завтра — похороним павших. Послезавтра — выступаем к Эверхосту. У нас есть месяц, чтобы подготовиться. И чтобы выяснить, кто именно спровоцировал драку. Если это был приказ — они заплатят. Если случайность — мы сделаем выводы.»

Астралия посмотрела на него. В его глазах — во всех четырёх — горел тот самый холодный огонь, который она видела в «Твёрдом Сланце». Огонь, который не гаснет, даже когда всё вокруг рушится.

«Тант… — начала она, но он перебил.

«Иди. Отдыхай. Я посижу с Изумом. Подумаю о том, что делать дальше.»

Она кивнула и, не говоря больше ни слова, побрела к палатке, которую для неё приготовили. За её спиной грифоны молча разбирали раненых, считали потери, готовились к завтрашнему трауру.

Тантабас остался у костра. Изум положил голову ему на колени, и хозяин, машинально почёсывая барса за ухом, смотрел на звёзды. Те же звёзды, что видел в прошлой жизни, когда был просто студентом, который умер слишком рано. Тогда он не знал, что такое ответственность за чужие жизни. Теперь знал. И это знание было тяжелее любого проклятия.

«Простите, ребята, — тихо сказал он в пустоту, обращаясь к тем, кто не вернулся. — Но я должен был послать вас туда. Но я обещаю: ваша смерть не будет напрасной. Мы закончим это. Мы остановим зиму. А потом… потом я найду способ, чтобы такое больше не повторилось.»

Костер прогорел до углей. Ночь тянулась долго, но Тантабас не спал. Он думал. Планировал. И готовился к следующему этапу — самому опасному, самому решающему. Эверхост ждал. Вендиго бесчинствовали. И он не мог позволить себе слабость. Не теперь. Не после того, как уже заплатили такую цену.

Глава 115. Кресты на ветру.

Место: Лагерь Тантабаса у подножия облачных хребтов.

Время: Раннее утро следующего дня, небо затянуто низкими тучами.

Рассвет пришёл серый и неуютный. Облака, обычно такие далёкие и воздушные, сейчас висели низко, почти касаясь верхушек скал, и ветер, пронизывающий до костей, нёс с собой не только холод, но и запах гари и крови, который никак не выветривался. Лагерь молчал. Ни обычной утренней ругани, ни звона котлов, ни хриплых команд Грозы. Только тихий, прерывистый шёпот и редкие всхлипы.

Тантабас не спал всю ночь. Он сидел у догоревшего костра, положив руки на колени, и смотрел в одну точку. Изум, чувствуя настроение хозяина, не отходил от него ни на шаг, положив тяжёлую голову ему на бедро. Астралия, которая тоже почти не сомкнула глаз, несколько раз выглядывала из своей палатки, но не решалась подойти. Она знала: сейчас ему нужно побыть одному.

Когда первые лучи солнца пробились сквозь тучи, Тантабас поднялся. Его движения были медленными, почти механическими, но в них чувствовалась твёрдость. Он оглядел лагерь: грифоны сидели у своих палаток, кто-то перевязывал раны, кто-то тупо смотрел в землю, кто-то тихо переговаривался, косясь на него.

Он подошёл к центру лагеря, где оставалось немного свободного места, и громко, чтобы все слышали, произнёс:

«Слушайте меня. Все.»

Голос его был низким, но чётким, и в нём не было ни жалости, ни гнева — только холодная, твёрдая решимость.

«Сегодня мы похороним тех, кто не вернулся. Тела их остались в облачном городе, и мы не можем забрать их, чтобы предать земле. Но мы можем сделать другое. Мы можем оставить здесь знак, чтобы помнить. Чтобы те, кто погиб, защищая нас, не растворились в безвестности.»

Он повернулся и направился к краю лагеря, где росли кривые, низкорослые деревья — горная сосна и какой-то колючий кустарник. Не оборачиваясь, он бросил:

«Гроза, возьми троих и нарубите веток. Прямых, крепких. Я покажу, что с ними делать.»

Гроза, которая сидела с перевязанным крылом и мрачным лицом, удивлённо подняла бровь, но перечить не стала. Она кивнула Борну и ещё двоим, и они молча отправились выполнять приказ.

Через полчаса перед Тантабасом лежала груда ровных, очищенных от коры веток. Он выбрал самые длинные и прямые, разложил их на земле крест-накрест, и, не объясняя ничего, начал связывать их в местах пересечения тонкими, гибкими прутьями. Грифоны, собравшиеся вокруг, смотрели с недоумением. Астралия тоже подошла, её глаза были красными, но сухими.

«Тант… что это?» — тихо спросила она.

«Крест, — ответил он, не поднимая головы. — Символ. В моей… в одной древней традиции, так отмечают место, где покоится дух ушедшего. Или просто ставят в память о том, кого нет рядом.»

Астралия хотела спросить, откуда он знает эту традицию, но вовремя прикусила язык. Она уже поняла, что некоторые вещи из его прошлого лучше не трогать.

Тантабас сделал семь крестов. Семь — по числу погибших. Затем он встал перед ними, и все четыре его руки замерли в странном жесте — будто он собирался что-то создать, но не энергию, а нечто иное.

«Я напишу их имена, — сказал он. — Чтобы те, кто придёт сюда после нас, знали, кто здесь лежит. Даже если тел нет, память остаётся.»

Он поднёс палец правой верхней руки к первому кресту. Проклятая энергия, обычно такая нестабильная и агрессивная, в этот раз повела себя странно. Она не рвалась наружу, не пыталась разъесть дерево, а словно… потекла. Медленно, плавно, будто вязкая смола. Тантабас выводил буквы — не грифонские руны, не понийскую письменность, а кириллицу. Имена, которые он запомнил со слов Астралии и грифонов.

ГРУНТ.

Старый шахтёр, потерявший волю к жизни, но нашедший её вновь, чтобы потерять навсегда.

СКРЕЖЕТ.

Молодой, вечно всё ломающий, но пытающийся починить. Погиб, прикрывая Лиру.

ЗВОНКАЯ.

Та, чьё имя он услышал лишь вчера. Молодая самка, мечтавшая увидеть небо за облаками.

Четыре имени. Пять. Шесть. Седьмой крест — самый маленький, для того, чьё имя никто не запомнил, но Тантабас вырезал на нём слово «Неизвестный». Потому что даже безымянный заслуживает памяти.

Когда он закончил, его пальцы слегка дрожали. Энергия внутри него гудела, но не так, как во время боя — иначе. Теплее. Будто что-то откликалось на его действия, одобряло их. Он отступил на шаг и посмотрел на ровный ряд деревянных крестов, врытых в каменистую землю.

«Встаньте в круг, — приказал он грифонам. — Все, кто может стоять.»

Они подчинились, хотя многие не понимали, что происходит. Лира стояла с каменным лицом, но её глаза были влажными. Гроза сжимала когти так, что они хрустели. Борн смотрел в землю, не поднимая головы. Астралия заняла место рядом с Тантабасом.

Он начал говорить. Не громко, но так, что каждое слово было слышно.

«Мы не принесли сюда их тел. Их забрали облака, чужая земля и чужая злоба. Но мы принесли сюда их имена. И мы принесли сюда свою память.»

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

«Эти семеро были не просто наёмниками. Не просто слугами. Они были частью… чего-то. Я не знаю, как это назвать. Отрядом? Семьёй? Скорее, просто людьми — разумными, — которые оказались в одном месте в одно время и решили, что лучше держаться вместе, чем поодиночке. Они знали, на что шли. И они выполнили свой долг. Они защитили ту, кого я просил защищать. За это я им благодарен.»

Он перевёл взгляд на кресты.

«Грунт. Ты был стар и устал. Но ты не сдался. Ты копал канавы, ты укреплял лагерь, ты учил молодых, как не замёрзнуть ночью. Ты умер, прикрывая тех, кто мог бы стать твоими внуками. Спи спокойно. Твоя работа здесь закончена.»

«Скрежет. Ты вечно всё ломал. Но ты же и чинил. Ты пытался, даже когда ничего не получалось. Ты умер, закрывая собой Лиру. Ты не сломался в тот момент. И это главное.»

«Звонкая. Я мало знал тебя. Но ты была смелой. Ты не отступила, когда другие дрогнули. Твоё имя теперь здесь, вмуровано в этот крест и в нашу историю. Оно не исчезнет.»

Он назвал каждого по имени, сказал о каждом несколько слов — коротких, рубленых, но искренних. Грифоны слушали, и в их глазах постепенно исчезало недоумение, сменяясь чем-то другим. Уважением. Благодарностью. Даже те, кто считал Тантабаса просто жестоким работодателем, теперь видели: он помнит. Он знает их имена. Он не выбросил их из головы, как ненужный хлам.

Когда он закончил, наступила тишина. Ветер шевелил кресты, и они тихо поскрипывали, будто переговаривались между собой.

Астралия сделала шаг вперёд.

«Я не знаю ваших традиций, — сказала она, обращаясь к грифонам, — но в моей земле, когда кто-то уходит, мы молчим. Мы слушаем ветер, потому что в нём — голоса ушедших. Давайте просто помолчим. Вместе.»

Грифоны закивали. Кто-то опустил голову, кто-то закрыл глаза. Даже самые суровые, как Борн, замерли в неподвижности. Молчание длилось минуту, другую, третью. Никто не произносил ни звука, только ветер выл в ущелье, разнося имена погибших по скалам.

Тантабас стоял неподвижно, глядя на кресты. И вдруг — на мгновение, всего на одно короткое, неуловимое мгновение — он почувствовал что-то странное. Будто невидимые нити потянулись от его груди к этим деревянным знакам. Будто кто-то — или что-то — откликнулось на его слова. Тепло, не физическое, а какое-то другое, разлилось внутри, и ему показалось, что он слышит голоса. Не слова — просто ощущение присутствия. Тех, кто ушёл.

«Хах, — подумал он с горькой усмешкой, — будто я хоть как-то связан с душами. Мои проклятые техники достались от Сукуны, а он даже близко не был связан с этим. Померещилось. Усталость и недосып.»

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Чувство исчезло, оставив лишь лёгкую, почти невесомую грусть.

«Всё, — сказал он вслух. — Ритуал окончен. Можете расходиться.»

Грифоны не расходились. Они стояли, глядя на кресты, и никто не решался уйти первым. Наконец, Лира, та, которую Скрежет прикрыл собой, подошла к самому маленькому кресту и положила к его подножию свой амулет — простой камешек на кожаном ремешке.

«Прости, — прошептала она. — Я даже не знала твоего имени.»

Потом подошла Гроза, положила к другому кресту обломок копья. Борн — высыпал горсть монет. Остальные тоже приносили кто что мог: кусок хлеба, перо из своего крыла, лоскут ткани. Тантабас смотрел и молчал. Это было не его дело — говорить, как им выражать скорбь.

Астралия подошла к нему и тихо спросила:

«Откуда ты знаешь этот ритуал? Кресты… я никогда не видела таких.»

«Из другого мира, — ответил он так же тихо. — Не спрашивай больше. Не сейчас.»

Она кивнула, понимая.

---

Место: Лагерь, после похорон.

Время: Полдень.

Через несколько часов, когда солнце поднялось выше и тучи немного рассеялись, Тантабас приказал собираться. Раненых перевязали, припасы пересчитали, оружие почистили. Грифоны, хоть и были подавлены, работали быстро и молча. Потери были тяжёлыми, но те, кто выжил, знали: горевать можно и в пути.

Астралия подошла к Тантабасу, когда он проверял упряжь на Изуме.

«Ты уверен, что мы должны идти сейчас? Может, дать им день?»

«Нет, — ответил он, не оборачиваясь. — Чем быстрее мы доберёмся до Эверхоста, тем быстрее закончим это. Вендиго не ждут. И пегасы, и единороги уже в пути — или, по крайней мере, должны быть. Нам нужно успеть подготовить место встречи. Установить границы. Разместить отряд. Много дел.»

«А как же… как же те, кто погиб?»

«Они останутся здесь. В памяти. В этих крестах. Но мы не можем стоять на месте и оплакивать их вечно. Они погибли, защищая будущее. Если мы провалим переговоры, их смерть будет напрасной. А этого я не допущу.»

Астралия посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах читалась грусть, но и уважение. Она понимала его логику, даже если сердцем была против.

«Хорошо. Тогда я помогу собираться.»

Через час лагерь был свёрнут. Палатки упакованы, костры залиты, припасы распределены. Шестнадцать грифонов, Астралия, Тантабас и Изум выстроились в походную колонну. Перед выходом Тантабас подошёл к крестам и, не говоря ни слова, просто поклонился. Один раз. Медленно. Потом развернулся и пошёл.

Изум, словно понимая важность момента, ткнулся носом в землю у подножия самого высокого креста, тихо мявкнул и последовал за хозяином. Грифоны потянулись следом, бросив последние взгляды на семь деревянных знаков, оставшихся скрипеть на ветру.

---

Место: Путь на Эверхост, горные тропы.

Время: Две недели пути.

Дорога была тяжёлой. Не столько физически — хотя скалистые тропы, ледяной ветер и постоянная нехватка топлива для костров давали о себе знать, — сколько морально. Потеря семерых товарищей висела над отрядом, как чёрное облако. Но Тантабас делал всё, чтобы люди (грифоны) не зацикливались на горе. Он распределял обязанности, давал чёткие, конкретные задания, требовал отчётов. Работа — лучшее лекарство от тоски.

Астралия помогала, чем могла. Она делилась своими запасами магии для обогрева, лечила мелкие раны (те, которые не требовали обратной проклятой энергии Тантабаса), подбадривала уставших. Постепенно грифоны начали привыкать к её присутствию. Если поначалу они относились к ней настороженно — единорог, чужачка, подруга хозяина, — то теперь видели в неё союзника. Она не кичилась своим положением, не требовала особого отношения, работала наравне со всеми.

Особенно показательным был случай, когда Гроза, всё ещё не оправившаяся от раны крыла, поскользнулась на мокром камне и упала в ручей. Астралия, не раздумывая, прыгнула за ней, вытащила на берег и согрела магией, хотя сама продрогла до костей. С тех пор даже самые недоверчивые грифоны стали смотреть на неё иначе.

Тантабас не вмешивался в эти процессы. Он видел, что Астралия справляется сама, и это его радовало. Она растёт. Скоро ей не понадобится моя защита. Но пока что… пока что я нужен.

Он также продолжал тренировки. Каждый вечер, когда отряд разбивал лагерь, он уходил в сторону и отрабатывал «Стрелу Ашуры». Три слоя он уже мог удерживать стабильно. Четыре — всё ещё разваливались после нескольких секунд, но он чувствовал, что прогресс есть. Иногда к нему присоединялся Изум, и они проводили короткие спарринги, отрабатывая синхронизацию.

Грифоны, глядя на это, понемногу начинали понимать, почему их хозяин так силён. Он не просто родился с этой силой — он работал над ней каждый день, каждый час, каждую свободную минуту. Даже после похорон, даже в пути, когда все валились с ног от усталости, он находил время для тренировок.

---

Место: Окрестности горы Эверхост.

Время: Конец месяца, канун полнолуния.

Гора Эверхост оказалась именно такой, как описывали легенды: огромная, конусообразная, с плоской вершиной, покрытой вечными снегами. У её подножия, в расщелинах, находились Пещеры Ветров — естественный амфитеатр, защищённый от непогоды, но открытый для всех, кто хотел прийти.

Тантабас и его отряд прибыли за три дня до назначенного срока. Первыми — как он и планировал. Это давало преимущество: они могли осмотреть местность, выбрать удобную позицию для размещения грифонов, установить периметр и подготовить место для переговоров.

Тантабас лично обошёл пещеры, отмечая возможные пути отхода, места для засад, укрытия от ветра. Он расставил грифонов на ключевых точках: дозорные на вершинах, охранники у входов, связные между группами. Астралия занялась обустройством «зала переговоров» — она очистила центральную пещеру от мусора, расставила камни для сидения, нанесла магические метки, чтобы сделать воздух теплее и суше.

«Ну как? — спросила она, когда Тантабас вернулся из очередного обхода. — Всё готово?»

«Почти, — ответил он, оглядываясь. — Не хватает только гостей.»

Он подошёл к краю площадки, откуда открывался вид на долину, и замер. Ветер дул в лицо, холодный, колючий, но в нём уже не было той леденящей безнадёжности, что на севере. Здесь, у подножия Эверхост, чувствовалось что-то… нейтральное. Словно само место было создано для встреч, а не для битв.

Астралия встала рядом.

«Ты волнуешься?»

«Нет, — соврал он. — Волнение — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Я просто… жду.»

Изум, сидевший у его ног, зевнул и положил голову на лапы. Ему было всё равно, кто придёт. Он знал только одно: если кто-то попытается навредить его хозяину или его друзьям — он будет рвать.

Тантабас положил руку на голову барса и посмотрел на запад, где солнце медленно садилось за горы. Завтра, послезавтра — в любой момент могли появиться посланники земнопони, единорогов, пегасов. И тогда начнётся самое главное. Переговоры, которые решат судьбу всех племён. Переговоры, ради которых погибли семеро. Ради которых он собирал этот отряд. Ради которых Астралия торговалась с королями и лордами.

«Знаешь, Тант, — тихо сказала Астралия, — я боялась, что не успею. Что ты не придёшь. Что грифонов не будет. А теперь… теперь мы здесь. Все, кто выжил. И это уже победа.»

«Победа будет, когда мы разойдёмся с миром, — ответил он. — И когда Вендиго отступят. А пока… пока просто ждём.»

Они стояли на краю скалы, два странных существа — единорожка и четверорукий гигант, — и смотрели вдаль. За их спинами грифоны заканчивали последние приготовления: ставили палатки, разводили костры, проверяли оружие. Лагерь жил своей жизнью, готовясь к тому, что должно было случиться.

Тантабас ещё раз мысленно перебрал план. Встреча. Демонстрация угрозы Вендиго. Переговоры. Соглашение. Потом — битва. Или не битва, если повезёт. Но он не верил в удачу. Он верил в подготовку.

«Ладно, — сказал он, отворачиваясь от заката. — Пойду проверю посты. Изум, останься с Астралией. Я скоро.»

Барс мявкнул, принимая приказ. Астралия кивнула, хотя ей хотелось сказать что-то ещё — что-то тёплое, ободряющее. Но она знала, что Тантабас не любит таких разговоров. Он предпочитает действия.

Она осталась одна на краю скалы, глядя, как его массивная фигура удаляется в сумерках. Семнадцать грифонов (считая его самого, Изума и её — девятнадцать) и гора, которая станет свидетелем истории. Она чувствовала, как в груди разрастается странное, почти болезненное чувство — надежда. Надежда на то, что всё получится. Что они не зря прошли через всё это. Что завтрашний день принесёт не новую боль, а первый шаг к миру.

«Пожалуйста, — прошептала она в пустоту, — пусть у нас получится.»

И ветер, словно услышав её, стих на мгновение, а потом снова завыл, но уже тише, будто соглашаясь.

Лагерь затихал. Костры догорали. Грифоны, уставшие после долгого перехода и строительства, засыпали кто где. Изум, как верный страж, улёгся у входа в пещеру, где спала Астралия, и закрыл глаза, но уши его продолжали ловить каждый звук.

Тантабас не спал. Он сидел на камне у самого края обрыва, глядя на звёзды, и думал. О тех, кого потерял. О тех, кто ещё мог погибнуть. О том, правильно ли он поступил, ввязавшись во всё это. И о том, что завтра — или послезавтра — всё решится.

«Может, и не зря, — тихо сказал он себе. — Может, мы что-то изменим. Может, они запомнят. А может, и нет. Но мы попробуем.»

Он поднялся, потянулся, чувствуя, как хрустят суставы, и направился к своему спальному месту. Завтра был новый день. И кто знает, что он принесёт.

На этом часть закончилась. Впереди была встреча. Впереди была битва. Впереди была зима, которую нужно было остановить. Но это уже совсем другая история.

Глава 116. Холодное собрание.

Место: Пещеры Ветров, гора Эверхост.

Время: Полдень, день полнолуния.

Пещеры Ветров встретили их тишиной. Не той зловещей, полной ожидания опасности, а скорее торжественной, будто само место понимало важность того, что должно здесь произойти. Своды пещеры уходили вверх, теряясь в полумраке, а стены, покрытые многовековыми натёками, мерцали в свете магических кристаллов, которые Астралия закрепила по периметру.

Тантабас стоял у входа, сложив нижние руки на груди, а верхние — слегка разведя для баланса. Изум сидел рядом, его глаза сканировали горизонт. Грифоны были расставлены по периметру: дозорные на вершинах, охрана у входов, связные между группами. Шестнадцать пар глаз следили за подступами к пещере.

Астралия нервно расхаживала по центральному «залу», поправляя камни, которые служили сиденьями, и проверяя магические метки. Её временные крылья были сложены, но готовы развернуться в любой момент. Сегодня она чувствовала себя не ученицей великого мудреца, а посредником между тремя мирами, которые ненавидели друг друга.

«Тант, — позвала она, не оборачиваясь. — Ты уверен, что грифоны не спровоцируют новый конфликт?»

«Они получили приказ, — ответил он, не отводя взгляда от горизонта. — Молчать, не вмешиваться, только охранять. Если кто-то из пегасов или единорогов начнёт первым — защищаться, но не нападать. Я ясно выразился.»

«А если начнут все сразу?»

«Тогда мы уйдём. И Вендиго получат ещё один кусок раздора на обед. Но я надеюсь, до этого не дойдёт.»

Астралия вздохнула и остановилась.

«Ты прав. Надеюсь.»

В этот момент дозорный на вершине подал сигнал: крылатые силуэты на востоке. Много. Пегасы.

---

Место: Пещеры Ветров, прибытие пегасов.

Время: Час спустя.

Королева Грозовая Последовательница прилетела с небольшим, но внушительным эскортом: два десятка отборных воинов, несколько советников и личный герольд. Она опустилась на площадку перед пещерой, и её крылья, блестящие в лучах полуденного солнца, сложились с гордой грацией. Но в её глазах, когда она увидела грифонов на стенах, мелькнула тень.

«Астралия, — произнесла она, не здороваясь. — Твои… спутники… всё ещё здесь.»

«Они здесь для охраны, Ваше Величество, — ответила Астралия, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И они получили строгий приказ не вмешиваться в переговоры.»

«Хорошо бы, — королева перевела взгляд на Тантабаса, который стоял чуть поодаль, и её глаза сузились. — А это, полагаю, тот самый… Тантабас?»

«Да. Он мой союзник и гарант безопасности этой встречи.»

«Гарант, который привёл с собой отряд наёмников, недавно устроивших резню в моём городе? — голос королевы стал ледяным. — Ты понимаешь, Астралия, что я не могу забыть эту ночь? Что мои пони погибли, а виновные так и не понесли наказания?»

«Ваше Величество, я уже объясняла: та драка была спровоцирована вашими же стражниками. Мои грифоны защищались. Я не оправдываю потери, но и брать всю вину на себя не собираюсь.»

Королева замолчала, изучая Астралию долгим, тяжёлым взглядом. Потом тихо сказала:

«Я знаю. Я разобралась. Те стражники, что начали… они уже наказаны. Но моя знать требует крови. Мой народ требует справедливости. И я, как их правительница, вынуждена… делать вид. Ты понимаешь?»

Астралия кивнула. Она понимала. Политика — это искусство делать вид, что ты веришь в то, во что не веришь, и требуешь того, чего не хочешь.

«Я не прошу вас любить нас, — сказала она. — Я прошу только одного: выслушать. И дать шанс миру. Ради тех, кто уже погиб. И ради тех, кто ещё может выжить.»

Королева вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, сколько Астралия не видела ни у одного правителя.

«Хорошо. Я слушаю. Но помни: моё терпение не безгранично.»

Она вошла в пещеру, сопровождаемая двумя советниками. Остальные пегасы остались снаружи, под пристальным взглядом грифонов. Напряжение висело в воздухе, как грозовая туча.

---

Место: Пещеры Ветров, прибытие земнопони.

Время: Ещё час спустя.

Земнопони пришли по земле, как и подобает их племени. Их делегация была немногочисленной, но основательной: глава клана «Твёрдый Сланец» Гранитный Холм, его новый советник (вместо сына, который, видимо, остался дома после позора), и пара крепких охранников с тяжёлыми копьями.

Гранитный Холм, грузный, с сединой в гриве, но всё ещё сильный, окинул взглядом пещеру, грифонов, Тантабаса (на нём взгляд задержался дольше всего), и только потом — Астралию.

«Ну и место ты выбрала, единорожка, — проворчал он, потирая переднее копыто. — Холодно, ветер, и эта пещера… ничего особенного. Зачем было тащить нас сюда? Не могли найти место потеплее?»

Астралия сдержала улыбку. Он не знает, что это место — не только нейтральное, но и идеальная ловушка для демонстрации угрозы.

«Пещеры Ветров — самое древнее нейтральное место в этих горах, — ответила она. — Здесь не ступала нога ни одного из племён на протяжении веков. Это идеальная территория для переговоров без предубеждений.»

Гранитный Холм фыркнул, но спорить не стал.

«Ладно. Где тут садиться? И надеюсь, у тебя есть хоть что-то согревающее? Мои старые кости не любят этот горный холод.»

«Магические кристаллы поддерживают температуру выше нуля, — сказала Астралия, указывая на светящиеся камни. — И я позабочусь, чтобы всем было комфортно.»

Глава земнопони кивнул и направился в глубь пещеры, где уже сидела королева пегасов. Он бросил на неё короткий взгляд, но не поздоровался. Между племенами не было войны, но и мира тоже не было. Только холодное перемирие, которое держалось на взаимном страхе и усталости.

---

Место: Пещеры Ветров, прибытие единорогов.

Время: Закат.

Единороги опоздали. Намеренно, как поняла Астралия, глядя на их напыщенную делегацию, которая появилась на вершине перевала, когда солнце уже начало садиться за горы. Их было немного: доверенное лицо короля Аргироса — маг по имени Гранит Сияние, тот самый маршал, который теперь управлял дворцом вместо парализованного страхом короля; два советника с надменными мордами; и отряд стражи в сияющих доспехах.

Гранит Сияние был высоким, стройным единорогом с идеально уложенной гривой и холодными, расчётливыми глазами. Он нёс перед собой свиток с королевской печатью — символ того, что его слова имеют силу закона.

«Астралия, ученица Старсвирла, — произнёс он, не здороваясь и не кланяясь. — Король Аргирос, наш повелитель, милостиво согласился отправить меня на это… собрание. Он надеется, что ваши слова о «всеобщей угрозе» имеют под собой хоть какие-то основания, а не являются лишь уловкой, чтобы ослабить наше королевство.»

Астралия сжала зубы, но ответила спокойно:

«Угроза реальна, и вы сами скоро в этом убедитесь. Проходите, садитесь. Мы ждали только вас.»

Гранит Сияние окинул взглядом пещеру, и его взгляд наткнулся на Тантабаса, стоящего в тени у стены. Он вздрогнул — совсем чуть-чуть, но Астралия заметила. Потом его губы искривились в надменной усмешке.

«А это, полагаю, тот самый… монстр? — он произнёс это слово с особым удовольствием. — Тот, кто вырезал наших магов? Интересно, как он оказался здесь, на мирных переговорах?»

Тантабас молчал. Его четыре глаза смотрели на мага, и в них не было ни страха, ни смущения. Только холодная, затаённая ярость. Арена. Клетка. Унижения. Сто пятьдесят магов, которые пытались меня убить. И этот… этот — один из тех, кто, возможно, отдавал приказы. Он ничего не сказал. Потому что если бы он заговорил, то не смог бы остановиться. А сейчас нельзя было срывать переговоры.

«Тантабас — мой союзник, — твёрдо сказала Астралия. — И гарант безопасности этой встречи. Без него я бы не смогла добраться сюда. Так что прошу относиться к нему с уважением, как к любому другому участнику.»

Гранит Сияние фыркнул, но промолчал. Он прошёл в глубь пещеры и сел на камень, который указала Астралия, стараясь держаться подальше и от пегасов, и от земнопони, и, конечно, от Тантабаса.

Изум, сидевший у ног хозяина, проводил мага долгим взглядом, потом перевёл его на Тантабаса. Барс чувствовал напряжение, исходящее от хозяина, и был готов к любому развитию событий.

---

Место: Пещеры Ветров, начало переговоров.

Время: Сумерки.

Когда все расселись, Астралия встала в центре пещеры, освещённая мягким светом магических кристаллов. Она чувствовала на себе взгляды — враждебные, настороженные, усталые. Три племени. Три мира. Три врага, которые собрались в одном месте, потому что страх перед общим врагом оказался сильнее ненависти друг к другу.

«Леди и лорды, — начала она. — Благодарю вас за то, что пришли. Я знаю, как трудно было вам решиться на этот шаг. Но я также знаю, что другого выхода нет.»

Она развернула карту, на которой были отмечены области распространения холода, и начала рассказывать о Вендиго — об их природе, о том, как они питаются раздором, о том, что зима уже поглотила северные земли и движется дальше.

Королева пегасов слушала, поджав губы. Гранитный Холм хмурился, почёсывая подбородок. Гранит Сияние делал вид, что внимает, но в его глазах читалось скептическое превосходство.

«И что ты предлагаешь? — спросил он, когда Астралия закончила. — Заключить мир? Прямо сейчас? Подписать договор, который завтра же будет нарушен первым же конфликтом на границе?»

«Я предлагаю начать с перемирия, — ответила Астралия. — Прекратить все военные действия на время, пока мы не разберёмся с Вендиго. Создать совместные патрули на границах, чтобы избежать случайных стычек. Обмениваться информацией о передвижениях холода и…»

«Совместные патрули? — перебил Гранит Сияние. — Ты предлагает нам, единорогам, летать с пегасами и копать землю с земнопони? Это унизительно!»

«Это необходимо, — твёрдо сказала Астралия. — Если мы не научимся доверять друг другу хотя бы в малом, мы никогда не победим Вендиго. А если мы не победим их, они уничтожат всех нас. Без разбора.»

Гранитный Холм стукнул копытом.

«Она права. Мы, земнопони, уже теряем урожаи. Посадки мёрзнут. Пони болеют. Если зима не остановится, к весне у нас будет голод.»

«А у нас — замёрзшие облачные города, — добавила королева пегасов. — И народ, который теряет веру в то, что мы можем их защитить.»

Гранит Сияние усмехнулся.

«Сентиментальность. Король Аргирос не подписывал ничего, кроме согласия на эту встречу. Я не уполномочен заключать мир. Только слушать и передавать.»

Астралия почувствовала, как внутри закипает гнев. Он пришёл не договариваться, а саботировать. Аргирос отправил его, чтобы ничего не решалось.

«Тогда слушайте, — сказала она, повышая голос. — И передайте своему королю, что если он не изменит свою позицию, то очень скоро ему нечем будет править. Потому что Вендиго не спрашивают, кто король, а кто слуга. Они замораживают всех.»

В этот момент воздух в пещере резко похолодел. Кристаллы, освещавшие зал, начали мерцать, их свет стал тускнеть. Из глубин пещеры, из трещин в скалах, потянуло ледяным, пронизывающим ветром.

«Что это?» — встревоженно спросил Гранитный Холм, поднимаясь.

Астралия побледнела. Нет. Только не сейчас. Мы не готовы.

Из тени, из дальней стены пещеры, начали проявляться три фигуры. Они были полупрозрачными, сотканными из инея и синего свечения. Их глаза горели холодным, бессмысленным огнём. Вендиго. Три духа древней зимы. Они не спешили атаковать — они наслаждались страхом, который источали собравшиеся.

«Вы звали нас, — прошептал один из них, и его голос звучал как треск льда. — Вы принесли раздор. Мы пришли за платой.»

---

Место: Пещеры Ветров, атака Вендиго.

Время: Тот же момент.

Пещера начала замерзать на глазах. Стены покрылись инеем, пол стал скользким, воздух — обжигающе холодным. Грифоны, сидевшие на постах, зашевелились, готовясь к бою, но Тантабас поднял руку: «Не вмешиваться! Охраняйте выходы!»

Он шагнул вперёд, заслоняя собой Астралию и правителей. Изум встал рядом, его шерсть встала дыбом, из пасти вырвалось низкое, угрожающее рычание.

«Тант, что ты делаешь? — крикнула Астралия. — Их трое!»

«Отвожу их от вас, — ответил он, не оборачиваясь. — Уводи правителей в глубь пещеры. Я задержу их.»

Он не ждал ответа. Он рванул вперёд, навстречу Вендиго. Первый дух, самый крупный, выбросил в его сторону ледяную волну, но Тантабас ушёл в сторону, используя «Геппо» — отскок от воздуха, который он отрабатывал неделями. Это был не полноценный прыжок, а скорее резкий рывок, но его хватило, чтобы избежать прямого попадания.

Он оказался между духами и выходом из пещеры, где застыли правители и их свита. Отвлечь. Заставить их атаковать меня, а не их.

«Эй, ледяные призраки! — крикнул он, разводя руки. — Я здесь! Самый лакомый кусок раздора! Попробуйте меня заморозить!»

Вендиго повернулись к нему. Их бессмысленные глаза вспыхнули. Они почувствовали в нём не просто тепло — они почувствовали ярость, ненависть, страх. Всё то, чем они питались.

Тантабас начал отступать в сторону бокового прохода, уводя духов за собой. Они последовали, их ледяные тела скользили по воздуху, оставляя за собой полосы инея.

Астралия тем временем уводила правителей в глубину пещеры.

«Быстрее! Там есть запасной выход! Мы должны уйти!»

«А он? — крикнул Гранитный Холм, кивая на Тантабаса. — Он останется?»

«Он… он справится. Он сильный. Мы только помешаем.»

Королева пегасов, бледная как мел, но державшаяся достойно, кивнула.

«Она права. Мы здесь — обуза. Нужно уходить.»

Даже Гранит Сияние, который только что насмехался над угрозой, теперь поспешно ретировался, его надменность исчезла, сменившись животным страхом.

---

Место: Боковой проход пещеры.

Время: Там же.

Тантабас завёл Вендиго в узкий коридор, где они не могли атаковать все сразу. Здесь, в тесноте, его манёвренность была ограничена, но и духи не могли развернуться в полную силу.

Первый выпустил ледяной шип — Тантабас парировал его «Порчей», энергия разъела лёд, превратив его в пар. Второй попытался окружить его морозной дымкой — Тантабас отскочил, используя «Геппо» снова, и ударил «Хором Рассекающих Мыслей». Невидимые нити прошли сквозь тело духа, но не причинили ему вреда — Вендиго были не из плоти, а из чистой магии холода.

Чёрт. Они неуязвимы для обычных атак. Нужно что-то другое.

Он вспомнил о «Стреле Ашуры». Огненная энергия, соединённая с проклятой, должна была нанести им урон. Но подготовка занимала время. А времени не было.

Третий Вендиго, самый быстрый, обошёл его с фланга и выдохнул струю холода. Тантабас не успел увернуться — ледяной воздух коснулся его плеча, и мгновенно рука онемела, покрылась инеем. Он зарычал от боли и ярости, активировал обратную проклятую энергию, оттаивая ткани.

Хватит играть в кошки-мышки.

Он отступил на несколько шагов, к месту, где коридор расширялся, и начал создавать «Стрелу Ашуры». Три руки сформировали каркас, четвёртая натянула тетиву. Три слоя. Четыре. Он пытался добавить четвёртый, но концентрация рассыпалась — слишком холодно, слишком больно, слишком быстро.

Три слоя. Этого должно хватить.

Он выпустил стрелу. Она пронеслась по коридору, оставляя за собой багровый след, и врезалась в ледяную стену, которую Вендиго начали возводить, чтобы отрезать ему путь. Лёд треснул, раскололся, и проход открылся. Но духи были целы — стрела прошла мимо них.

Не в них. В лёд. Чтобы открыть путь к отступлению.

Тантабас рванул в образовавшийся проход, уводя Вендиго за собой, дальше от правителей. Они последовали, их холодное шипение эхом разносилось по пещере.

Ну поехали, — подумал он, чувствуя, как силы тают, а холод сковывает движения. — Я буду вашим врагом. И сделаю всё, чтобы эти переговоры не были сорваны. Особенно из-за меня и моих необдуманных действий...

Он выбежал на открытую площадку с другой стороны горы, где ветер выл с утроенной силой. Здесь, под открытым небом, Вендиго были ещё сильнее — они черпали силу из самой зимы.

Тантабас остановился, развернулся и приготовился к бою. Три ледяных духа нависли над ним, их глаза горели голодным огнём.

«Давай, — прошептал он, сжимая кулаки. — Посмотрим, кто кого переморозит.»

И битва началась. Он отступал, уклонялся, парировал, но не мог нанести ответного удара — его техники почти не действовали на бесплотные тела. Он просто держался, оттягивая время, давая Астралии и правителям шанс спастись.

Каждая минута этого боя стоила ему кусочка себя. Но он не сдавался. Не мог. Слишком многое было поставлено на карту.

А в пещере, в глубине, Астралия слышала грохот и шипение, и её сердце разрывалось от беспомощности. Она знала, что Тантабас сражается там, один против троих, чтобы они могли жить. И она молилась — всем богам, которых знала, — чтобы он выжил.

Глава 117. Чёрная молния.

Место: Открытая площадка с другой стороны горы Эверхост.

Время: Закат переходит в ночь, небо затянуто ледяной дымкой.

Ледяной ветер хлестал по лицу, раздирая кожу в осколки, но Тантабас уже почти не чувствовал боли. Только холод. Бесконечный, всепроникающий холод, который пробирался сквозь мышцы, сквозь кости, сквозь саму проклятую энергию, циркулирующую в его теле. Три ледяных духа нависали над ним, их полупрозрачные тела переливались синим, а глаза — пустые, бессмысленные, но при этом такие голодные — буравили его насквозь.

Он отступил ещё на шаг. Скала за спиной — тупик. Дальше некуда.

Как же с ними бороться?

Он перебирал в голове все техники, все приёмы, все знания, которые вынес из прошлой жизни и из этой. «Хор Рассекающих Мыслей» прошёл сквозь одного из духов, не причинив вреда, — только оставил инеистый след на каменном полу. «Порча» разъедала материю, но Вендиго не были материей — они были магией, чистой, холодной, древней. «Стрела Ашуры» — он попытался выпустить её в упор, но дух уклонился с неестественной грацией, а стрела, попав в скалу, лишь оплавила камень.

Даже «Расширение Территории» — то самое, над которым он работал годами, — не помогло. Он попытался на секунду подменить реальность своей «нейтральной территорией», но Вендиго просто… вышли из неё. Как будто их не касались его правила.

Слишком слаб.

Мысль пришла неожиданно и ударила больнее любого ледяного шипа. Слишком слаб. Все годы тренировок, все битвы, все техники, которые я с таким трудом осваивал — они ничего не стоят. Перед настоящей угрозой я — ничто.

Он почувствовал, как внутри что-то ломается. Не тело — дух. Уверенность, которую он выстроил вокруг себя как каменную стену, дала трещину.

Первый Вендиго, самый крупный, снова атаковал. Ледяная волна накрыла Тантабаса с головой, и он едва успел выставить блок, сконцентрировав энергию в руках. Лёд треснул, но не исчез — он примёрз к его предплечьям, сковывая движения.

Чёрт. Если так пойдёт дальше, они просто заморозят меня заживо.

И в этот момент, словно услышав его отчаянную мольбу, из темноты вынырнула фигура. Старый, сгорбленный, но жилистый единорог с седой бородой, свисающей почти до колен. Старсвирл. В его глазах горел не магический огонь, а что-то другое — усталая, но несгибаемая мудрость.

«Кажется, ты в беде, иномирный воин», — сказал он, и его голос звучал спокойно, будто они встретились на прогулке, а не посреди битвы с древними духами зимы.

Один из Вендиго, тот, что был поменьше и быстрее, развернулся к Старсвирлу, почуяв в нём новую цель. Дух хаотично метнулся в сторону старца, выпустив веер ледяных игл.

Старсвирл даже не шелохнулся. Просто поднял копыто, и вокруг него вспыхнул золотистый щит. Иглы разбились о него, как волны о скалу.

«Спасибо», — выдавил Тантабас сквозь зубы. Слово далось с трудом — не от боли, а от гордости. Он не привык благодарить. Но сейчас это было нужно.

Старсвирл хмыкнул, не оборачиваясь.

«Не благодари. Это моя работа — защищать ученицу на её пути становления магом. А ты — часть её пути. Так что считай, что я помогаю себе.»

Второй Вендиго, самый агрессивный, попытался зайти с фланга, но Старсвирл перехватил его, бросив в сторону духа связку магических молний. Ледяная тварь взвыла и отступила на несколько шагов, но не исчезла.

Один дух остался у Тантабаса. Тот, что был средним по размеру, но самым хитрым. Он не атаковал напрямую, а кружил вокруг, выжидая момент.

Тантабас сконцентрировался, пытаясь оттаять руки. Обратная проклятая энергия потекла по венам, растапливая лёд, возвращая подвижность. Но каждая секунда этого «лечения» отнимала силы, которые нужны были для боя.

В этот момент из темноты, с другой стороны площадки, выскочила зелёная тень. Изум. Барс, закончив отводить пони в безопасное место, вернулся. Он не стал ждать команды — просто прыгнул на ближайшего Вендиго, вонзив когти в его ледяную плоть.

Дух взвыл — не от боли, а от неожиданности. Изум не мог причинить ему серьёзного вреда, но он мог отвлечь. И это было именно то, что нужно.

Тантабас перевёл дыхание. Теперь у каждого из трёх духов был противник: Старсвирл держал одного, Изум — второго, а он сам — третьего. Шансы стали чуть более равными.

Он посмотрел на барса и коротко кивнул. Изум, уловив жест, ответил тихим рыком. Благодарность не нуждалась в словах.

---

Но равновесие оказалось иллюзией.

Вендиго были сильнее. Каждый из них — чуть сильнее Тантабаса, а втроём они и вовсе представляли силу, которую невозможно было сдержать. Старсвирл, несмотря на свою магию, начал задыхаться. Его щит мерцал, пропуская холод. Изум, отбиваясь от ледяных шипов, получил несколько ран — глубокая царапина на боку, обмороженное ухо, кровь на морде.

Тантабас чувствовал, как силы покидают его. Каждый новый удар Вендиго был быстрее, точнее, беспощаднее. Ледяная волна обожгла бок — он увернулся, но не полностью. Кожа потрескалась, выступила кровь, тут же замёрзшая. Вторая атака — и левый глаз заплыл, залитый чем-то тёплым и липким. Третья — и он услышал хруст: не кости, а сухожилия в правой нижней руке. Боль была острой, но короткой — холод быстро анестезировал рану.

Он упал на одно колено, пытаясь активировать обратную проклятую энергию. Раны затягивались, но медленно, слишком медленно. Кровь из глаз и ушей начала капать на замёрзшую землю — признак того, что регенерация работает на пределе, что тело больше не может восстанавливаться так быстро, как разрушается.

Ещё немного — и я просто рассыплюсь.

Он поднял голову и увидел, как один из Вендиго — тот, с которым сражался Изум, — нанёс барсу удар ледяным хвостом. Изум отлетел к скале, ударился и замер, тяжело дыша.

Нет.

Второй Вендиго, тот, которого держал Старсвирл, прорвал щит старца. Старсвирл отступил, пошатываясь, его борода покрылась инеем.

Нет, нет, нет.

Третий Вендиго — его противник — воспользовался моментом. Ледяной шип, размером с копьё, вонзился Тантабасу в плечо, пригвоздив его к земле. Тантабас закричал — впервые за долгое время, впервые с тех пор, как попал в этот мир. Крик был не от боли. От ужаса.

Я проигрываю. Мы все проигрываем. Я — слаб.

Он сидел на коленях, прибитый к земле ледяным копьём, и смотрел, как Вендиго приближаются к нему. Три тени, три голодных духа, готовых высосать из него остатки тепла.

И вдруг стена, которую он строил годами — стена холодного расчёта, железной воли, уверенности в своей исключительности — рухнула.

Он вспомнил себя. Настоящего себя.

Студента. Двадцатилетнего парня из России, который боялся повернуть не на ту улицу, потому что мог заблудиться. Который ненавидел сдавать экзамены, потому что боялся, что его спросят то, чего он не знает. Который прятался за книгами и аниме, потому что реальность была страшной, непредсказуемой, жестокой.

Он никогда не был героем. Он был просто парнем, который умер и получил шанс на новую жизнь. Шанс стать сильным. И он ухватился за него, как утопающий за соломинку.

Но теперь, когда настоящая опасность смотрела ему в лицо, он понял: я всё тот же. Тот же испуганный подросток, который дрожит перед неизвестностью. Все эти годы я просто играл роль. Строил из себя стратега, воина, демона. А на самом деле я лишь мальчишка.

Его руки задрожали. Техники, которые он поддерживал, начали рассыпаться. «Хор» исчез, «Порча» погасла, «Стрела Ашуры» развеялась, не родившись. Он остался голым, беззащитным, с ледяным копьём в плече и кровью на лице.

Вендиго почувствовали его страх. Они набросились.

Ледяная волна накрыла его с головой. Он откатился в сторону, но недостаточно быстро — нога примерзла к земле. Второй удар — и рука, уже раненная, оторвалась по локоть. Кровь хлестнула фонтаном, окрашивая снег в алый.

Он не закричал. Он просто смотрел на обрубок, и в его глазах читался не гнев, а недоумение. Как? Как я мог допустить это?

Третий удар — в торс. Лёд пронзил бок, задев лёгкое. Тантабас захрипел, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл — только холод, только боль.

Он упал на спину, глядя в небо. Звёзды, которые он так любил, сейчас казались ему холодными и равнодушными. Такими же, как Вендиго.

Всё. Конец.

И тут, в этот момент полного отчаяния, что-то щёлкнуло у него в голове.

Нет. Не конец.

Он вспомнил слова, которые когда-то сказал себе в прошлой жизни, листая страницы манги и смотря аниме. «Проклятые техники — это философия. Это не просто сила. Это способ мышления. Это суть того, кто ты есть.»

А кто я? Кто я на самом деле?

Он закрыл глаза и начал думать. Не о том, как выжить. О том, чего он хочет.

Я хотел силы? Да. Но не ради силы. Я хотел перестать быть жалким. Жалким человеком, который влачит своё существование, рассчитывая на удачу. Который боится темноты, боится ошибок, боится будущего. Я хотел стать тем, кто сам решает свою судьбу.

Он открыл глаза. Вендиго нависали над ним, готовясь нанести последний удар.

Но сила — это не цель. Это средство. А цель… цель — стать богом.

Мысль была кощунственной, невозможной, безумной. Но в ней была правда. Та правда, которую он прятал от самого себя все эти годы.

Я хочу стать богом. Не в смысле всемогущества. В смысле — перестать быть рабом своих страхов. Перестать быть игрушкой в руках судьбы. Встать над этим всем — над хаосом, над холодом, над самой смертью.

Он почувствовал, как внутри него что-то меняется. Страх не исчез — он трансформировался. Перестал быть парализующим якорем и стал топливом. Проклятая энергия, которая всегда питалась его негативными эмоциями, вдруг загудела по-новому. Глубже. Темнее. Мощнее.

Я знаю, кто я теперь. Я — Тантабас. Тот, кто идёт к божественности. И я не остановлюсь, даже если умру.

Он начал подниматься. Ледяное копьё всё ещё торчало в плече, но он игнорировал боль. Кровь замёрзла на обрубке руки, но он не обращал на это внимания. Он смотрел на Вендиго, и в его глазах горел огонь — чёрный, как сама бездна.

«Чёрная молния», — прошептал он, и его голос звучал не как молитва, а как приказ.

Первая попытка — ничего. Энергия рванулась, но рассыпалась, не сумев сформироваться.

Вторая — тоже. Он слишком торопился, слишком боялся.

Третья — почти. На кончиках пальцев заискрилось что-то тёмное, но погасло.

Вендиго, почуяв его попытки, атаковали снова. Изум, истекая кровью, бросился наперерез, приняв удар на себя. Барс зарычал, но устоял. Старсвирл, шатаясь, создал ещё один щит, прикрывая Тантабаса от ледяных осколков.

Четвёртая попытка. Тантабас сосредоточился, отбросив все мысли о боли, о страхе, о смерти. Он думал только о своей цели. Стать богом. Перестать быть жалким. Встать над этим миром.

Энергия внутри него взревела. Она больше не была просто энергией— она стала сутью. Его волей, его желанием, его частью.

И на пятую попытку — Чёрная молния родилась.

Она вырвалась из его тела не как разряд, а как поток. Чёрный, густой, как нефть проклятая энергия. Она ударила прямо в грудь ближайшего Вендиго, и дух закричал — впервые за всю битву не от ярости, а от боли.

Ледяная плоть начала трескаться, плавиться, исчезать. Вендиго отступил, его тело мерцало, теряя форму.

Тантабас встал на ноги. Ледяное копьё выпало из плеча, рана начала затягиваться — быстрее, чем когда-либо. Обратная проклятая энергия текла теперь не ручейком, а рекой, восстанавливая разорванные ткани, отращивая новые сосуды, новую плоть на месте оторванной руки. Это было больно. Невыносимо больно. Но он улыбался.

«Понял, — сказал он, глядя на оставшихся двух Вендиго. — Наконец-то понял.»

Он шагнул вперёд. Его тело больше не дрожало. Страх остался, но теперь он был не врагом, а оружием. Он питал его проклятую энергию, делая её сильнее с каждым ударом сердца.

«Я — Тантабас, — произнёс он, и его голос разнёсся по всей площадке, заглушая вой ветра. — И я буду вашим врагом. Не потому, что должен. А потому что хочу.»

Он поднял руки — три оставшиеся и одну новую, только что отросшую, всё ещё розовую и нежную, — и чёрная молния заискрилась на кончиках пальцев.

Вендиго, впервые за всю битву, отступили. Их бессмысленные глаза вдруг обрели тень — тень сомнения.

Тантабас шагнул вперёд, заслоняя собой Старсвирла и Изума.

«Отдыхайте, — бросил он через плечо. — Теперь моя очередь.»

И битва началась заново. Но теперь он не отступал. Он держал обоих оставшихся духов — атакуя, уклоняясь, контратакуя. Чёрная молния била из его рук, разрывая ледяные щиты, плавя морозные копья. Он больше не был жертвой. Он был охотником.

Старсвирл, обессиленный, но живой, смотрел на него с уважением.

«Неплохо, — прошептал он. — Неплохо для начинающего.»

Изум, лёжа у скалы, поднял голову и тихо мявкнул. Он чувствовал, что хозяин изменился. Стал другим. Более… настоящим.

Тантабас сражался. Три Вендиго против одного него. Но теперь это был равный бой. Он не побеждал — но и не проигрывал. Он держал их, оттесняя от пещеры, от правителей, от Астралии.

«Я не остановлюсь, — прошептал он, уклоняясь от ледяной волны и отвечая чёрной молнией. — Я буду идти вперёд, пока не стану тем, кем хочу быть. Даже если это займёт вечность.»

Ночь над Эверхост затягивалась чёрными тучами. Где-то внизу, в пещере, Астралия слышала грохот и молилась. А Тантабас сражался. Впервые в жизни — не за выживание. За будущее. За то, чтобы стать тем кем хочется.

Глава 118. Интерлюдия: Последний аккорд.

Место: Внутренняя пещера Эверхост, запасной выход.

Время: Одновременно с битвой Тантабаса с Вендиго.

Астралия бежала. Её копыта стучали по каменному полу, дыхание вырывалось рваными облачками пара в ледяном воздухе. За ней, спотыкаясь и переругиваясь, спешили правители трёх племён — те, кто ещё час назад смотрели друг на друга с ненавистью, а теперь дрожали от общего страха. Королева пегасов Грозовая Последовательница, бледная, но гордая, несла своё раненое крыло. Гранитный Холм, глава земнопони, тяжело дышал, но не отставал. Гранит Сияние, доверенное лицо короля Аргироса, то и дело оглядывался назад, будто ожидая погони.

Грифоны замыкали колонну. Шестнадцать пар крыльев, шестнадцать пар глаз, сканирующих темноту. Гроза, с перевязанной головой, шла в арьергарде, подгоняя отстающих. Борн, хромая, нёс на спине раненого товарища. Лира, её лицо было каменным, следила за тем, чтобы никто не потерялся. Они не говорили ни слова — только тяжёлое дыхание и глухие удары копыт и лап.

«Сюда! — крикнула Астралия, сворачивая в узкий проход, который вела магическая метка, оставленная Тантабасом. — Там есть площадка за скалой. Дальше Вендиго не пройдут — слишком узко.»

Они вывалились на открытое пространство — небольшую каменную террасу, нависающую над пропастью. С одной стороны — отвесная скала, с другой — обрыв, с третьей — узкий проход, который можно было легко защищать. Здесь, по расчётам Тантабаса, они должны были быть в безопасности.

Астралия остановилась, переведя дух. Её временные крылья развеялись ещё полчаса назад — магия не могла держаться вечно в таком холоде. Теперь она была обычной единорожкой, беззащитной перед лицом ледяных духов, если те доберутся сюда.

«Все здесь?» — спросила она, оглядываясь.

Гроза кивнула, пересчитав своих.

«Шестнадцать. Все, кто выжил. Правители — тоже все. Потери… только те, кто остался с хозяином.»

При упоминании Тантабаса Астралия вздрогнула. Она посмотрела вниз, туда, где, по её расчётам, должна была находиться площадка, на которой он сражался. С этой высоты, с террасы, открывался вид на часть склона — и на то, что на нём происходило.

Она увидела его. Маленькую, но такую узнаваемую фигуру. Четыре руки, четыре глаза, тело, покрытое чёрными отметинами. Он двигался с немыслимой скоростью, уклоняясь от ледяных вспышек, контратакуя, отступая. Рядом с ним — ещё одна фигура, сгорбленная, но жилистая. Старсвирл. И зелёная тень — Изум, который кружил вокруг, отвлекая духов.

А над ними — три сияющих, переливающихся инеем силуэта. Вендиго. Они были прекрасны и ужасны одновременно. Их полупрозрачные тела изгибались в воздухе с неестественной грацией, а каждый взмах ледяного крыла оставлял за собой шлейф морозного воздуха.

«Великие духи…» — прошептал Гранитный Холм, подходя к краю террасы. — «Так вот они какие.»

Королева пегасов молчала. Её лицо было белым, как снег. Гранит Сияние, который только что насмехался над «выдуманной угрозой», теперь не мог отвести взгляда.

«Они… они сильнее, чем я думал», — выдавил он.

Астралия не ответила. Она смотрела, как Тантабас уклоняется от ледяного шипа, как он пытается контратаковать, как его техники проходят сквозь тела духов, не причиняя вреда.

Он не справляется. Они слишком сильны.

Она видела, как Старсвирл, её учитель, создаёт золотистый щит, отражая град ледяных осколков. Как Изум, рискуя жизнью, бросается на одного из духов, чтобы отвлечь его. Как Тантабас, истекая кровью, продолжает сражаться, хотя каждая секунда даётся ему с невероятным трудом.

Что я могу сделать?

Она перебирала в голове все варианты. Магия? Против Вендиго её заклинания были бесполезны — она не Старсвирл. Убедить правителей помочь? Они и так напуганы до смерти, а их воины либо далеко, либо тоже бесполезны против духов. Присоединиться к битве? Она только помешает — станет лишней целью, которую Тантабасу придётся защищать.

Ничего. Я ничего не могу сделать, чтобы помочь ему сейчас.

Осознание было горьким, как полынь. Она, ученица великого мудреца, которая так гордилась своими знаниями и дипломатическими талантами, была бесполезна в момент истинной опасности. Единственное, что она могла — это сделать так, чтобы его жертва не оказалась напрасной.

Она повернулась к правителям.

«Мы должны заключить союз, — сказала она, и её голос был твёрже, чем она чувствовала себя. — Прямо сейчас. Здесь. Не дожидаясь, пока Вендиго уничтожат нас всех поодиночке.»

Гранитный Холм нахмурился.

«Ты видишь, что творится? Там твой друг умирает, а ты говоришь о союзе?»

«Именно поэтому, — отрезала Астралия. — Он умирает, чтобы мы могли говорить. Если мы не воспользуемся этим шансом, его смерть будет напрасной. А я не позволю этому случиться.»

В этот момент снизу донёсся грохот. Они все обернулись и увидели, как Старсвирл, пошатываясь, отступает. Его щит погас, борода покрылась инеем. Один из Вендиго, самый крупный, перенёс внимание на него, и старцу пришлось уклоняться, тратя последние силы.

Изум, который держал второго духа, получил удар ледяным хвостом. Барс отлетел к скале, ударился и замер, тяжело дыша. Его шерсть была в крови, одно ухо обморожено, из боку торчал ледяной осколок.

«НЕТ!» — крик вырвался у Астралии.

Грифоны, стоявшие позади, зашевелились. Гроза сделала шаг вперёд, её глаза горели яростью.

«Мы не можем просто стоять и смотреть, — сказала она, сжимая когти. — Хозяин там один против троих. Мы должны помочь.»

«Он приказал вам охранять нас», — возразила Астралия, хотя в душе она уже знала, что не сможет их остановить.

«Он приказал охранять вас ценой жизни, — ответила Гроза. — Но если он умрёт, кому тогда служить? Мы идём.»

Она не стала ждать ответа. Она взлетела, и за ней — все остальные. Борн, хромая, но взлетев. Лира, с каменным лицом. Скрежет, дрожащий, но решительный. Шестнадцать грифонов, те, кто выжил после бойни в облачном городе, ринулись вниз, к месту битвы.

Астралия не остановила их. Она просто смотрела, как они исчезают в темноте, и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Простите. Простите, что не могу быть с вами.

Она повернулась к правителям. В её глазах больше не было страха — только холодная, отчаянная решимость.

«Теперь, — сказала она, — поговорим о мире.»

---

Королева пегасов стояла, опираясь на здоровое крыло, и смотрела на Астралию с усталым уважением. Гранитный Холм хмурился, но слушал. Гранит Сияние, который всё ещё не мог оторвать взгляд от места битвы, наконец повернулся.

«Ты серьёзно? — спросил он. — Сейчас, когда твой… друг… сражается с этими тварями?»

«Именно сейчас, — ответила Астралия. — Потому что если мы не договоримся, то следующим будем мы. Вендиго питаются раздором. Чем больше мы ссоримся, чем больше ненавидим друг друга — тем они сильнее. Вы видели, что они сделали с лучшим воином, которого я знаю. А нас здесь — просто кучка испуганных пони, которые ещё час назад готовы были перегрызть друг другу глотки.»

Она перевела дыхание.

«Я не прошу вас любить друг друга. Я не прошу забыть старые обиды. Я прошу только одного: объявить перемирие. Прямо сейчас. Здесь. И поклясться, что вы не нападёте друг на друга, пока мы не разберёмся с этой угрозой.»

Гранитный Холм стукнул копытом.

«Земнопони уже теряют урожаи. Пони мёрзнут. Мы согласны на перемирие. Но что взамен?»

«Вы получите то, чего у вас никогда не было, — Астралия посмотрела на него в упор. — Союзников. Пегасы могут разгонять тучи над вашими полями. Единороги могут защищать ваши границы магией. А вы, земнопони, можете кормить их. Вместе вы сильнее. Поодиночке — умрёте.»

Королева пегасов поджала губы.

«Ты просишь многого, единорожка. Мои люди не простят мне союза с теми, кто убивал их братьев.»

«А если вы не заключите союз, ваши пони умрут от холода, — парировала Астралия. — И тогда будет некому прощать. Выберите меньшее из зол.»

Королева замолчала. Гранитный Холм смотрел на неё, ожидая ответа. Гранит Сияние нервно перебирал копытами.

Снизу снова донёсся грохот — и крик. Чей-то крик, полный боли и ярости. Астралия вздрогнула, но не обернулась.

«Время идёт, — сказала она. — Каждая секунда промедления делает Вендиго сильнее. Решайтесь.»

Гранитный Холм вздохнул.

«Земнопони согласны. Клянусь землёй, которую мы возделываем, и небом, которое нас покрывает — мы не нападём на пегасов и единорогов, пока существует угроза Вендиго.»

Он протянул копыто. Королева пегасов колебалась ещё секунду, потом кивнула.

«Пегасы согласны. Клянусь ветром, который носит нас, и облаками, которые дают нам дом — мы не нападём на земнопони и единорогов, пока существует угроза Вендиго.»

Она коснулась копыта Гранитного Холма. Оба посмотрели на Гранита Сияния.

Тот побледнел.

«Я… я не уполномочен заключать союзы. Король Аргирос не давал мне таких полномочий.»

«Тогда свяжись с ним, — отрезала Астралия. — Используй магию, голубиную почту, что угодно. Но решение нужно сейчас. Если ты не подпишешь, ты обречёшь своё королевство на гибель.»

Гранит Сияния замялся. Он посмотрел вниз, туда, где продолжалась битва. Там, в свете магических вспышек, он увидел фигуру Тантабаса — того самого «монстра», которого король велел уничтожить. Тот сражался. Не за себя — за них всех. И король, который называл его чудовищем, сидел сейчас в своём тёплом дворце, далеко от опасности, и даже не прислал настоящего посла, способного принимать решения.

Как он мог так глупо проморгать эту угрозу? Как он мог так пренебрежительно относиться к такому существу? Будто король слеп… или просто труслив.

Мысль была крамольной. Он тряхнул головой, отгоняя её. Нет. Король Аргирос всегда действует в интересах королевства. Просто… он не знал. Он не мог знать.

Но семя сомнения уже было посажено.

«Хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Единороги согласны на перемирие. Я не могу подписать вечный мир, но я обещаю, что пока существует угроза Вендиго, королевство единорогов не нападёт на другие племена. Клянусь магией, которая течёт в наших рогах.»

Он протянул копыто. Королева пегасов и Гранитный Холм коснулись его.

«Союз заключён, — произнесла Астралия. — Да будет так.»

В этот момент лёд вокруг них начал таять.

Сначала это было едва заметно — тонкая корка на камнях превратилась в воду. Потом иней на стенах пещеры начал исчезать, а воздух стал чуть теплее. Снизу донёсся треск — это ледяные шипы, которыми Вендиго пытались заморозить склон, ломались и падали.

«Смотрите!» — воскликнул Гранитный Холм, указывая вниз.

Там, на площадке, где сражался Тантабас, лёд тоже таял. Вендиго, почувствовав, что их пища — раздор — иссякает, заметались. Их тела стали мерцать, терять плотность.

«Это работает, — прошептала Астралия. — Мы ослабили их. Наше единство — их слабость.»

Королева пегасов смотрела на тающий лёд, и в её глазах впервые за долгое время появилась надежда.

«Значит, мы сделали правильный выбор.»

«Да, — сказала Астралия. — Мы сделали первый шаг. Остальное — за ним.»

Она посмотрела вниз, туда, где её друг сражался за их будущее. Держись, Тант. Ещё немного. Мы уже почти там.

---

Гранит Сияние стоял у края террасы и смотрел на тающий лёд. В его голове крутились мысли, которые он не мог остановить.

Король не хотел этого союза. Он считал, что единороги могут справиться сами. Что Тантабас — просто чудовище, которое нужно уничтожить. Но если бы не это чудовище, мы бы все сейчас были мертвы. Или заморожены. Король ошибся. Он не просто ошибся — он поставил всё королевство на грань гибели.

Он вспомнил, как Аргирос метался по дворцу, крича о предателях и заговорах. Как он приказывал искать древние артефакты, вместо того чтобы укрепить границы. Как он смотрел на карты и видел только врагов, а не угрозу, которая была у всех перед носом.

Слеп. Король слеп. Или… или он просто боится. Боится признать, что есть сила, которую он не может контролировать.

Гранит Сияние тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Нет. Я не могу так думать. Я присягал ему. Я служу королевству. Просто… просто нужно будет поговорить с ним. Объяснить, что произошло. Он поймёт. Должен понять.

Но глубоко внутри, в том месте, где рождаются сомнения, он уже знал: Аргирос не поймёт. Он не захочет понимать. Слишком много страха, слишком много паранойи. И это семя сомнения, посаженное сегодня, будет расти. Медленно, но неумолимо.

Астралия, стоявшая рядом, заметила его задумчивость, но не подала виду. Она смотрела вниз, туда, где её друг — её странный, четверорукий, четырёхглазый друг — продолжал сражаться. И молилась. Всем богам, которых знала, и тем, которых не знала.

«Пожалуйста, — прошептала она. — Выживи. Мы почти закончили. Осталось совсем немного.»

Ветер, поднимавшийся с долины, принёс запах тающего льда и свежей крови. Но в нём уже не было той леденящей безнадёжности, что была раньше. Был холод — да. Но не смертельный. Была боль — но не беспросветная.

Была надежда.

И где-то там, внизу, Тантабас, сжимая в руках чёрную молнию, чувствовал, как Вендиго слабеют. Он не знал, что произошло наверху — но чувствовал. Лёд под его ногами таял, и впервые за всю битву он позволил себе улыбнуться.

«Сработало, — прошептал он. — Молодец, Астралия. Молодец.»

И битва продолжилась. Но теперь он знал — они побеждают. Не он один. Все вместе.

Впереди была ещё битва — но финал уже был предрешён. Союз заключён, семена сомнения посеяны, а лёд таял. Вендиго отступали. И Тантабас, израненный, но несломленный, стоял на своём пути к божественности.

Глава 119. Цена победы.

Место: Открытая площадка у подножия горы Эверхост.

Время: Глубокая ночь, небо затянуто тучами, но лёд под ногами тает.

Три Вендиго кружили над Тантабасом, как голодные акулы над тонущим кораблём. Их ледяные тела мерцали в темноте, отбрасывая синеватые тени на скалы, а каждый взмах крыла оставлял за собой шлейф морозного воздуха, который тут же таял, соприкоснувшись с тёплой кровью, сочащейся из бесчисленных ран Тантабаса.

Он стоял на коленях, опираясь на уцелевшие руки. Левая нижняя рука была сломана в двух местах и висела плетью. Правая верхняя — всё ещё держала форму, но пальцы дрожали от перенапряжения. Торс был покрыт глубокими порезами и ожогами от холода, одно лёгкое было пробито, и каждый вдох давался с хрипом и свистом. Кровь текла из ушей, из носа, из уголков всех четырёх глаз — обратная проклятая энергия работала на пределе, но уже не успевала за разрушением.

Он использовал «Чёрную молнию» трижды. Первый раз — чтобы прорвать ледяную стену и не дать Вендиго окружить его. Второй — чтобы отбросить самого агрессивного духа, когда тот попытался добить Изума. Третий — только что, чтобы контратаковать после того, как два Вендиго атаковали одновременно.

Три раза. Это был его предел. После третьей молнии его тело гудело, как перегруженный трансформатор, а проклятая энергия внутри казалась выжженной пустошью. Он больше не мог использовать эту технику — не сейчас. Нужно было время, чтобы восстановиться. Но времени не было.

Ещё немного, — думал он, уклоняясь от ледяного шипа и отвечая слабым разрезом «Хора», который лишь оставил царапину на теле духа. — Ещё немного, и Астралия заключит мир. Я должен продержаться.

Вендиго ослабли. Он чувствовал это. Их атаки стали чуть медленнее, чуть менее смертоносными. Лёд под ногами, который ещё час назад был твёрдым, как камень, теперь превращался в жижу. Где-то там, наверху, в безопасной пещере, правители трёх племён принимали решение. И от этого решения зависело всё.

Но сколько ещё? Сколько я могу держаться?

Он отступил ещё на шаг, споткнулся о камень и едва удержал равновесие. Вендиго, почуяв его слабость, набросились с новой силой. Ледяная волна накрыла его с головой, и он вынырнул из неё, покрытый коркой инея, дрожащий, но живой.

Выдохнусь. Я выдохнусь быстрее, чем они ослабнут. Если мир не будет заключён в ближайшие минуты…

Он сжал зубы и заставил себя подняться. Проклятая энергия, почти иссякшая, вспыхнула в последний раз, давая ему силы для очередной атаки. «Стрела Ашуры» — один слой, не больше, — вырвалась из его ладони и вонзилась в грудь ближайшего Вендиго. Дух взвыл, отшатнулся, но не исчез. Только потерял часть своей формы.

Бесполезно. Я не могу их убить. Только задержать.

Он перевёл дыхание и приготовился к следующей атаке. В этот момент — когда отчаяние почти затмило разум — он почувствовал это.

Тепло.

Не внутри себя — снаружи. Лёд под ногами начал таять быстрее. Иней на скалах исчезал, обнажая тёплый, серый камень. Вендиго, которые только что атаковали его с яростной уверенностью, вдруг заметались, их тела начали мерцать, терять плотность.

Она сделала это, — понял Тантабас. — Астралия заключила мир.

Усталость исчезла. Боль отступила. Он почувствовал, как внутри него — не в теле, а в душе — что-то перевернулось. Надежда. Дикая, отчаянная надежда, которая придала сил.

«НЕТ! — закричал он, бросаясь вперёд. — ВЫ НЕ УЙДЁТЕ!»

Он атаковал. Не думая о защите, не думая о ранах, не думая о том, что каждое движение отдаётся болью во всём теле. Он просто бил. Разрезами «Хора» — широкими, небрежными, но такими быстрыми, что воздух вокруг свистел. «Стрелой Ашуры» — однослойной, слабой, но достаточной, чтобы отогнать духов друг от друга. «Порчей» — в лицо, в грудь, в те места, где ледяная плоть была тоньше.

Вендиго отступали. Они были слабее — намного слабее, чем в начале битвы. Мир, заключённый между племенами, лишал их пищи, и они таяли на глазах. Но они всё ещё были опасны. Каждый их удар мог стать последним.

Тантабас получил новый порез на боку — глубокий, до кости. Он не закричал. Не остановился. Он продолжал атаковать, даже когда кровь хлынула рекой. Ещё один удар — ледяной шип вонзился в плечо, пригвоздив его к скале. Тантабас вырвался, оставив кусок плоти на острие, и снова ринулся вперёд.

Я не могу их исцелить, — мелькнула холодная мысль. — Обратная проклятая энергия на нуле. Если я получу ещё одну серьёзную рану — всё.

Он начал уклоняться. Не атаковать — просто уворачиваться, тратя последние силы на то, чтобы избегать самых опасных ударов. Вендиго, ослабленные, но всё ещё агрессивные, пытались достать его, но он был быстрее. Был жив. Был здесь.

И вдруг он увидел их.

В небе — тени. Много теней. Шестнадцать грифонов, те, кто выжил после бойни в облачном городе, летели к нему. Их крылья сверкали в свете тающих кристаллов, а клювы были раскрыты в боевых криках. Они неслись вниз, к месту битвы, готовые сражаться.

Зачем? — подумал Тантабас. — Я приказал охранять Астралию!

Но в этот же момент он увидел Изума. Барс лежал у скалы, в луже собственной крови. Его бок был разорван, одно ухо обморожено, из пасти текла кровавая пена. Он дышал — тяжело, прерывисто, но дышал. Ещё жив. Ещё можно спасти.

«Грифоны! — закричал Тантабас, не думая. — Спасите Изума! Унесите его отсюда! БЫСТРО!»

Гроза, летевшая впереди, услышала. Она резко сменила курс, и все шестнадцать грифонов ринулись к барсу, чтобы подхватить его и унести в безопасное место.

Что я делаю? — осознание пришло мгновенно, как удар молнии. — Зачем я послал их к Изуму? Старсвирл готовит заклинание! Они попадут под удар!

«НЕТ! — закричал он снова, пытаясь перекричать ветер и грохот битвы. — НЕ НАДО! УЛЕТАЙТЕ! ВСЕ! НЕМЕДЛЕННО!»

Но было поздно.

Старсвирл, стоявший на скале в нескольких десятках метров, завершил своё заклинание. Его рог вспыхнул золотистым светом, ослепительным, как солнце, и волна чистой, древней магии вырвалась наружу, устремляясь к трём Вендиго, которые заметались в панике.

Заклинание ударило точно в цель. Оно прошло сквозь тела духов, разрывая их ледяную плоть, выжигая саму их сущность. Вендиго закричали — уже второй раз за всю битву не от ярости, а от настоящей, животной боли. Их тела начали распадаться, превращаясь в облака пара и инея.

Но заклинание не остановилось на духах. Оно расширилось, охватывая всё большую площадь, и накрыло грифонов, которые как раз поднимали Изума с земли.

Тантабас видел это. Видел, как золотистая волна накрыла их, как тела грифонов дёрнулись в конвульсиях, как некоторые из них — те, что были ближе к эпицентру, — начали падать, охваченные золотистым пламенем. Видел, как Гроза, которая держала Изума за шкирку, пошатнулась, но устояла. Как Борн, закрывая собой товарища, получил удар в спину и рухнул. Как Лира, та, что всегда была слишком старательной, упала на колени, и её крылья сложились, как у мёртвой птицы.

«НЕТ! — закричал Тантабас, бросаясь к ним. — НЕТ, НЕТ, НЕТ!»

Он бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Кровь хлестала из его ран, но он не замечал. Он видел только их — тех, кто доверился ему, кто пошёл за ним, кто погибал сейчас из-за его глупого, необдуманного приказа.

Он добежал до них, когда заклинание уже рассеялось. Грифоны лежали на земле — кто неподвижно, кто шевелясь, кто тихо стонал. Тантабас начал перебирать их, проверяя, кто жив, кто мёртв.

Гроза была жива. Она сидела на земле, прижимая к груди обожжённое крыло, и смотрела на него пустыми глазами. Борн был мёртв. Ледяной осколок, пробивший его грудь, уже растаял, оставив зияющую рану. Лира была жива — она кашляла кровью, но её глаза двигались, она узнавала его. Ещё трое — те, чьи имена он не успел запомнить, — лежали неподвижно. Ещё двое — стонали, приходя в себя.

Изум лежал отдельно. Гроза успела оттащить его в сторону перед ударом, но барс был в ужасном состоянии. Его бок был разорван, из раны торчали рёбра, дыхание было прерывистым, а глаза — мутными.

Тантабас опустился на колени рядом с ним. Его руки — уцелевшие, дрожащие — легли на голову барса. Изум слабо мявкнул, узнавая хозяина, и попытался лизнуть его ладонь, но не смог — сил не было.

«Нет, — прошептал Тантабас. — Нет, только не ты. Только не ты, друг.»

Он попытался активировать обратную проклятую энергию. Ничего. Ресурс был исчерпан до дна. Он не мог исцелить даже себя, не говоря уже о Изуме.

«Пожалуйста, — он сжал голову барса, прижимаясь лбом к его лбу. — Не уходи. Я не переживу этого. Ты — моя семья. Единственная семья в этом мире. Пожалуйста…»

Изум посмотрел на него. В его глазах, мутных и затухающих, Тантабас увидел не боль, не страх, а только любовь. И прощение. И благодарность за те годы, что они были вместе.

Барс тихо вздохнул — и затих.

Тантабас не закричал. Он просто сидел, обнимая мёртвое тело, и смотрел в пустоту. В его голове крутились мысли — холодные, бессвязные, беспощадные.

Я убил его. Я послал грифонов спасать его, и они попали под удар. Но он всё равно умер. Из-за меня. Из-за моего глупого приказа. Из-за того, что я не подумал. Из-за того, что я ввязался в это… в этот канон.

Он вспомнил, как всё начиналось. Как он, студент из России, умер и получил новую жизнь. Как он думал, что это шанс — стать сильным, стать кем-то значимым. Как он строил планы, собирал отряд, сражался, побеждал. И как всё это оказалось прахом.

Я думал, что смогу изменить мир. Что мои знания из прошлой жизни помогут. Что тело Сукуны даст мне силу. А я просто… идиот. Который влез туда, куда не следовало. И теперь все, кто был мне дорог, платят за это.

Он посмотрел на грифонов — на тех, кто выжил, и на тех, кто нет. Они доверились ему. Пошли за ним. И погибли. Потому что он не смог их защитить. Потому что он отдал глупый приказ. Потому что он был слишком слаб, чтобы справиться с Вендиго без посторонней помощи.

Если бы я не ввязался в канон, Изум был бы жив. Грифоны были бы живы. Астралия, может быть, нашла бы другой способ. А я… я просто остался бы в своей деревне, тренировался, ждал своего часа. Но нет. Я решил, что я — герой. Я решил, что могу всё. А я — ничто.

Он почувствовал, как что-то внутри него ломается. Не тело — душа. Та самая стена, которую он строил годами, рухнула окончательно. Осталась только пустота и холод — хуже, чем любой Вендиго.

Старсвирл подошёл к нему, тяжело дыша. Его борода была в инее, глаза — усталыми, но спокойными.

«Вендиго улетели, — сказал он. — Они сильно ослабли. Пока заключён мир, они будут спать. Найти их будет невозможно — они ушли в глубины мира, туда, где нет тепла и света. Мы победили.»

Тантабас не ответил. Он продолжал сидеть, обнимая мёртвого барса, и смотреть в пустоту.

Старсвирл посмотрел на грифонов, на тела погибших, и вздохнул.

«Прости. Я не знал, что они будут так близко. Заклинание было направлено на Вендиго, но… оно слишком мощное. Я не смог его контролировать.»

«Не надо, — голос Тантабаса был тихим, безжизненным. — Это я виноват. Я послал их туда. Я отдал приказ. Я… я не подумал.»

Старсвирл хотел сказать что-то ещё, но замолчал. Он видел этот взгляд раньше — у солдат, потерявших товарищей, у магов, чьи ученики погибли из-за их ошибок. Спорить было бесполезно. Тантабас должен был пережить это сам.

В этот момент с террасы спустилась Астралия. Она бежала, спотыкаясь, её копыта скользили по тающему льду. Когда она увидела Тантабаса — сидящего на коленях, обнимающего мёртвого Изума, с пустыми глазами и лицом, залитым кровью и слезами, — она остановилась.

Он сломлен, — поняла она. — Не физически — душевно. Сейчас ему нужна не жалость, не утешение. Ему нужно… закончить дело.

Она подошла ближе, но не стала трогать его. Не стала говорить. Просто встала рядом, глядя на тела погибших грифонов, и молчала.

Тантабас медленно поднял голову. Его четыре глаза смотрели на неё, но в них не было узнавания. Только пустота.

«Я убил их, — сказал он. — Изума. Грифонов. Всех. Из-за меня.»

«Нет, — тихо ответила Астралия. — Виноваты Вендиго. И тот, кто развязал эту войну. Не ты.»

«Я отдал приказ. Я не подумал. Я… — он замолчал, потом покачал головой. — Неважно. Что сделано, то сделано. Нужно закончить дело.»

Он осторожно положил голову Изума на землю, погладил его по загривку в последний раз и поднялся. Его тело шаталось, кровь всё ещё текла из ран, но он стоял. И смотрел на восток, туда, где занимался рассвет.

«Похороним их, — сказал он. — А потом… потом поговорим о том, что делать дальше.»

Астралия кивнула. Она знала, что сейчас не время для разговоров. Не время для утешений. Тантабас должен был сам пройти через это — или сломаться навсегда. Она могла только быть рядом.

Старсвирл, стоявший поодаль, тихо произнёс:

«Мир заключён. Вендиго побеждены. Но цена… цена оказалась высокой.»

Тантабас не ответил. Он смотрел на своих мёртвых грифонов, на мёртвого Изума, и в его голове крутились одни и те же слова:

Я больше никогда не позволю себе такой ошибки. Никогда. Клянусь.

Но это была клятва, которую он не знал, сможет ли сдержать. Потому что в мире, полном хаоса и войны, ошибки были неизбежны. И цена их всегда была слишком высокой.

Глава 120. Разные тропы.

Место: Площадка у подножия горы Эверхост, место последней битвы.

Время: Раннее утро, рассвет окрашивает небо в бледно-розовые тона.

Тантабас стоял над семью свежими могилами. Семь крестов, вырезанных из грубых горных сосен, врытых в каменистую землю, где лёд уже растаял, обнажив мокрый, тёмный камень. На каждом — имя, вырезанное проклятой энергией, которая в этот раз не жгла, а текла плавно, почти нежно. Борн. Скрежет. Ещё пятеро, чьи имена он запомнил навсегда. Тела погибших грифонов, тех, кто не выжил после заклинания Старсвирла, лежали здесь, в братской могиле — так распорядилась Астралия, посоветовавшись с остатками отряда.

Позади него, на почтительном расстоянии, стояли те, кто пришёл проститься. Королева пегасов Грозовая Последовательница с опущенной головой. Гранитный Холм, глава земнопони, чьё суровое лицо было мрачнее обычного. Гранит Сияние, доверенное лицо короля Аргироса, который мялся в стороне, не зная, как себя вести. Несколько советников и стражников от каждого племени — те, кто выжил и кто видел битву своими глазами.

Рядом с Тантабасом, чуть ближе, стояли остатки его отряда. Семеро грифонов. Семеро из двадцати трёх. Гроза — с перевязанным крылом и пустым взглядом. Лира — бледная, но державшаяся прямо. Ещё пятеро — те, кто оказался достаточно далеко от эпицентра заклинания или успел прикрыться. Изума не было среди них. Изум лежал отдельно, под большим камнем, который Тантабас собственными руками сдвинул, чтобы укрыть тело друга от ветра и хищников. На этом камне не было креста — только грубо вырезанная надпись: «Изум. Самый верный».

Астралия стояла чуть в стороне, положив копыто на плечо Грозы, которая беззвучно плакала. Старсвирл, опираясь на посох, смотрел на могилы с усталым, но спокойным лицом.

Тантабас молчал. Он не произносил речей, как тогда, в лагере, когда хоронил первых семерых. Не приказывал встать в круг. Не говорил о долге и чести. Он просто стоял, смотрел на кресты, и в его голове крутились мысли, от которых хотелось выть.

Это я виноват. Если бы я не послал их к Изуму… Если бы я не ввязался в это… Если бы я остался в своей деревне, тренировался, ждал…

Он тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Но они возвращались снова и снова, как прилив, как холод, как те самые Вендиго, которые теперь спали где-то в глубинах мира.

Неудача. Полная неудача. Я хотел собрать отряд, чтобы защитить Астралию. Я собрал его. И половина погибла. Я хотел помочь заключить мир. Я помог. И из-за меня погибли те, кто доверился мне. Какой ценой? Стоило ли оно того?

Он посмотрел на свои руки — четыре руки, покрытые шрамами, засохшей кровью и чёрными отметинами. Руки, которые не смогли удержать тех, кто был ему дорог.

Что мне делать дальше?

Он думал об этом, стоя у могил, пока правители по одному подходили к крестам, бросали цветы или просто молча кланялись. Пегасы оставили несколько перьев из своих крыльев. Земнопони — горсть земли, принесённой с их полей. Единороги — магические кристаллы, которые замерцали в лучах рассвета.

Когда церемония закончилась, правители начали расходиться. Королева пегасов подошла к Астралии, коротко кивнула, что-то сказала — слишком тихо, чтобы Тантабас услышал, — и удалилась в сопровождении своих стражников. Гранитный Холм бросил последний взгляд на могилы, покачал головой и зашагал к перевалу, где его ждали земнопони. Гранит Сияние, мялся, но всё же подошёл к Тантабасу, открыл рот, словно хотел что-то сказать, но передумал и молча ушёл, оставив после себя лишь недоумённый взгляд, полный странного, неуместного уважения.

Остались только свои. Грифоны, Астралия, Старсвирл и Тантабас.

Тантабас всё ещё стоял у крестов, не двигаясь. Он смотрел на надписи, которые сам вырезал, и в его голове продолжался мучительный диалог с самим собой.

Отвести их в Серые Холмы. Это единственное, что я могу сейчас сделать. Овс примет их. Даст еду, кров, работу. У меня нет ресурсов, чтобы вести их дальше. И… я не хочу их вести. Не после этого. Не после того, как столько погибло.

Он мысленно прикинул запасы. Почти ничего не осталось — часть припасов сгорела в битве, часть украли, пока они сражались. Но на дорогу до Серых Холмов хватит. Ртов стало куда меньше. Семеро грифонов, он сам и Астралия, если она пойдёт с ними. Восемь ртов. Он справится.

А потом? Потом… потом я уйду. Один. Как и планировал. Только теперь — без Изума.

При мысли о барсе у него защемило в груди. Он сжал зубы, заставляя себя не думать об этом. Не сейчас.

В этот момент один из грифонов — тот, кто стоял ближе всех, — отделился от группы и медленно, почти неслышно подошёл к Тантабасу. Это был не Гроза — она осталась стоять с Астралией, прижимая к себе перевязанное крыло. И не Лира — та лежала на камне, уставившись в землю. Это был один из тех, чьё имя Тантабас не успел запомнить, но лицо узнавал. Молодой самец, с выбитым пером на клюве и шрамом на щеке, который он получил ещё в шахте.

Он остановился в шаге от Тантабаса, кашлянул, прочищая горло, и заговорил. Голос его был хриплым, но твёрдым.

«Хозяин… мы, грифоны, посоветовались. И я должен сказать тебе кое-что от всех.»

Тантабас не повернулся. Он продолжал смотреть на кресты.

«Мы не виним тебя в том, что случилось, — сказал грифон. — Мы знали, на что шли, когда присягали тебе. Ты дал нам еду, кров, оплату. Ты относился к нам как к разумным, а не как к расходному материалу. Никто из нас не ожидал, что всё будет легко. Мы видели, как ты сражался. Как ты рисковал собой, чтобы защитить тех, кто даже не был твоим народом. Мы… мы гордимся, что служили тебе.»

Тантабас молчал. Его плечи слегка дрожали — то ли от холода, то ли от сдерживаемых эмоций.

Грифон помолчал, потом добавил:

«Я знаю, что слова не вернут мёртвых. Но мы хотим, чтобы ты знал: мы не держим на тебя зла. Никто из нас.»

Он развернулся, собираясь уйти, но в этот момент Тантабас заговорил. Тихо, почти беззвучно, но каждое слово было чётким, как удар молота.

«Может, вы и не держите на меня зла. Но вот я сам — уже да.»

Грифон замер, не оборачиваясь. Потом медленно кивнул и пошёл обратно к остальным, оставив Тантабаса одного у крестов.

Астралия, стоявшая в стороне, слышала этот разговор. Её сердце сжалось от боли. Она хотела подойти к нему, обнять, сказать, что он не виноват, что всё будет хорошо. Но она знала — сейчас это будет бесполезно. Он должен пережить это сам. Или не пережить.

Она подождала, пока грифон вернулся, и только тогда сделала шаг вперёд.

«Тантабас, — позвала она, и её голос дрогнул. — Нам нужно поговорить.»

Он медленно повернулся к ней. Его четыре глаза были красными — от усталости, от бессонницы, от слёз, которые он не позволял себе пролить. Но в них не было злобы. Только пустота.

«О чём?» — спросил он.

Астралия подошла ближе, стараясь не смотреть на кресты.

«О том, что дальше. Мир заключён, но он ещё хрупкий. Правители разъедутся по своим землям, и если их не контролировать, если не напоминать им о союзе, всё может рухнуть. Нам нужно пройтись по королевствам, закрепить договорённости, убедиться, что никто не нарушит перемирие. Я не справлюсь одна, Тантабас. Мне нужна твоя помощь. Твоя сила, твоё имя, твоё присутствие. Вместе мы сможем…»

«Нет, — перебил он. Коротко. Жестко. — Не нам. Только тебе.»

Астралия замерла, не веря своим ушам.

«Что?»

«Ты слышала, — Тантабас отвернулся, снова глядя на кресты. — Я не пойду с тобой. Моё дело здесь закончено. Я отведу грифонов в Серые Холмы, к Овс. А потом… потом я уйду. Один.»

«Но… но почему? — в голосе Астралии прорвалась боль. — Мы же команда! Мы столько прошли вместе! Ты не можешь просто взять и…»

«Могу, — он повернулся к ней, и в его взгляде она увидела не холод, а что-то похуже. Горечь. Безнадёжность. — Посмотри на них, Астралия. Посмотри на этих грифонов. Их было двадцать три. Осталось семь. Изум погиб. Я погибал вместе с ними. Всё, к чему я прикасаюсь, превращается в пепел. Я не хочу, чтобы ты стала следующим пеплом.»

Она открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил, не давая ей и слова вставить.

«Я думал, что смогу изменить мир. Что мои знания, моя сила, моё тело — всё это даст мне право вмешиваться. Но я ошибся. Мир не меняется по щелчку пальцев. А цена вмешательства слишком высока. Я не хочу больше платить. И не хочу, чтобы платили другие.»

Он замолчал, давая ей осмыслить сказанное. Астралия стояла, не в силах вымолвить ни слова. Её глаза наполнились слезами.

Он уходит. Он бросает меня. После всего, что мы пережили… он просто уходит.

Она хотела закричать, зарыдать, броситься к нему, но что-то остановило её. Она увидела его спину — прямую, напряжённую, но такую одинокую. И поняла: спорить бесполезно. Он принял решение. И ничто не заставит его изменить его.

Тантабас развернулся и молча направился к остаткам своего отряда. Грифоны, видевшие весь разговор, расступились, пропуская его. Он не сказал им ни слова — просто кивнул, и они начали собираться в дорогу.

Астралия осталась стоять на месте, глядя ему вслед. Слёзы текли по её морде, но она не вытирала их. Она просто стояла и смотрела, как её друг — её лучший друг, которого она обрела в этом безумном мире — уходит от неё, унося с собой часть её сердца.

Старсвирл подошёл к ней, положил копыто на плечо.

«Не плачь, дитя, — сказал он тихо. — Он не отказывается от тебя. Он просто не может идти с тобой сейчас.»

«Но почему? — всхлипнула Астралия. — Мы же могли быть вместе. Мы же могли…»

«Его путь — другой, — мягко перебил старец. — Он думает, что приносит только беду. Что его присутствие губит тех, кто рядом. Он ошибается, но сейчас он не готов это понять. Ему нужно время. И расстояние.»

«Ты думаешь, он вернётся?»

Старсвирл посмотрел на удаляющуюся фигуру Тантабаса — четырёхрукого, четырёхглазого, такого странного и такого родного.

«Не знаю, — честно ответил он. — Но я знаю другое: ваши пути разделила судьба. Не ты, не он — сама судьба. И если ей будет угодно, они пересекутся снова. А пока… пока тебе нужно идти вперёд. Одна. Или с теми, кто остался.»

Астралия вытерла слёзы и посмотрела на восток, где солнце уже поднялось над горами, окрашивая небо в золотистые тона.

«Я справлюсь, — сказала она, больше себе, чем учителю. — Я должна.»

«Справишься, — кивнул Старсвирл. — Ты сильнее, чем думаешь.»

Они стояли на площадке, глядя, как Тантабас и его грифоны исчезают в утреннем тумане. Позади них остались могилы, кресты и тихий ветер, который нёс с собой запах тающего льда и свежей земли.

Впереди была дорога. Дорога, которая вела их в разные стороны. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где рождаются надежды, Астралия верила — это не навсегда. Это всего лишь «до свидания». А не «прощай».

Тантабас, шагавший вниз по склону, не оборачивался. Он слышал, как за спиной плачет Астралия. Слышал, как Старсвирл утешает её. Слышал, как грифоны перешёптываются, косясь на него.

Правильно, — думал он. — Так будет лучше. Для всех.

Он шёл, и в его голове уже складывался новый план. Довести грифонов до Серых Холмов. Передать их Овс. Затем — найти способ отомстить Аргиросу. Не вмешиваясь в канон. Минимально. Точечно. И после этого — уйти. Тренироваться. Совершенствоваться. Вдали от всех.

Я больше не буду героем. Я буду просто… тем, кто идёт своим путём. Один.

Он сжал кулаки и ускорил шаг. Впереди был новый день. И новая жизнь. Без Изума. Без Астралии. Без отряда.

Только он и его цель. Стать богом. Чтобы больше никогда не чувствовать себя таким беспомощным.

Но это была уже совсем другая история.

Глава 121. Возвращение.

Место: Окраина деревни Серые Холмы, вечер.

Время: Несколько недель спустя после битвы на Эверхост.

Дорога до Серых Холмов заняла почти месяц. Тантабас вёл отряд молча, не развлекая грифонов рассказами, не обучая их новым приёмам, не разбирая конфликты. Он просто шёл. Шаг за шагом, метр за метром, гора за горой. Грифоны следовали за ним, тоже молча. Они чувствовали его состояние — тяжёлое, почти мёртвое, — и не решались нарушить эту тишину.

Когда на горизонте показались знакомые очертания — частокол, дома, дымки над трубами, — Тантабас остановился. Он стоял на пригорке, глядя на деревню, и в его четырёх глазах, обычно таких зорких, сейчас не было ни радости, ни облегчения. Только пустота.

Овс заметила их первой. Она как раз проверяла укрепления на восточной стороне, когда её взгляд упал на фигуру, спускающуюся с холма. Четыре руки. Четыре глаза. Она узнала бы этот силуэт из тысяч.

«Тантабас!» — крикнула она, бросаясь навстречу.

Она бежала, её копыта взбивали пыль, сердце колотилось от радости. Он вернулся. Живой. Целый. Она не видела его так долго — месяцы, которые тянулись как годы. Каждую ночь она молилась звёздам, чтобы он вернулся. И вот — он здесь.

Но когда она приблизилась, её шаг замедлился. Что-то было не так. Его плечи, обычно расправленные, как крылья орла, были опущены. Руки висели плетьми — даже не сложены на груди в привычной позе. Спина слегка согнулась, будто он нёс на себе невидимую, но невероятно тяжёлую ношу. А глаза… его четыре глаза смотрели в землю, а не на неё, не на деревню, не вперёд.

«Тантабас… — повторила она, уже не радостно, а тревожно. — Что случилось?»

Она подбежала ближе и только тогда заметила: за его спиной, на почтительном расстоянии, стояли грифоны. Семь существ с потрёпанными перьями, в грязной одежде, с повязками на ранах. Они выглядели так же подавленно, как и он. А Изума… Изума не было.

Овс замерла. Её сердце, только что бившееся от радости, пропустило удар.

«Тантабас, где Изум?» — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он поднял на неё взгляд — и в этом взгляде она увидела такую боль, что ей захотелось закричать.

«Ничего, — сказал он, отворачиваясь. — Всё нормально.»

«Не говори мне «ничего», я вижу…»

«Его нет, — перебил он, и его голос стал жёстче, почти грубым. — Изума больше нет. Это всё, что я могу сказать.»

Овс отшатнулась, будто её ударили. Она открыла рот, чтобы что-то спросить, но Тантабас поднял руку — усталым, медленным жестом.

«Прости, — сказал он, и в его голосе проскользнуло раскаяние. — Я не должен был на тебя срываться. Ты не виновата. Просто… не поднимай эту тему. Пожалуйста.»

Овс кивнула, сглатывая комок в горле. Она хотела обнять его — так, как мечтала все эти месяцы. Но сейчас, глядя на его согбенную спину и пустые глаза, она поняла: объятия не помогут. Ему нужно было не утешение, а… просто быть рядом.

«Хорошо, — тихо сказала она. — Не буду.»

Тантабас перевёл взгляд на деревню. Оттуда уже выходили её жители — пони, вооружённые копьями, с любопытством и страхом. Старейшины, знакомые и незнакомые лица. Они смотрели на него, на грифонов, и в их глазах читалось удивление.

«Я привёл их не просто так, — сказал Тантабас, возвращаясь к деловому тону. — Овс, у меня к тебе просьба. Можно их оставить у тебя? На попечении и служении. Они могут быть хорошей охраной. Проверены в боях. Верность — не сомневайся, они доказали её не раз.»

Овс посмотрела на грифонов. Те стояли молча, косясь на неё с недоверием и надеждой. Семь существ, чья жизнь зависела от её решения.

«Ты уверен? — спросила она. — Они ведь…»

«Они мои подчинённые, — твёрдо сказал Тантабас. — И теперь я доверяю их тебе. Если ты согласишься, я буду должен тебе. Очень сильно.»

Овс почувствовала, как в груди что-то ёкнуло. Он говорит о долге. Как будто это сделка. Но она не хотела, чтобы между ними были долги. Она хотела… она даже не знала, чего хотела.

«Тантабас, ты не должен мне ничего, — сказала она мягко. — Я помогу им, потому что ты просишь. И потому что это правильно. Даже если ты ничего не дашь взамен.»

«Нет, — он покачал головой, и в его глазах на секунду вспыхнул знакомый огонь. — Я не могу просто взять и оставить тебе обузу. Я настаиваю. Что-нибудь. Услуга. Всё, что захочешь.»

Овс вздохнула. Она знала его упрямство — спорить было бесполезно.

«Хорошо. Тогда… тогда одна услуга. Если когда-нибудь деревня попросит тебя о помощи — ты поможешь. Вот и всё.»

Тантабас кивнул. Но Овс не видела, как его губы шевельнулись, формируя беззвучные слова. Как проклятая энергия на мгновение вспыхнула вокруг его пальцев, сплетая невидимую нить между ним и ней. Он не просто согласился. Он заключил пакт. Молча, тайно, не спрашивая разрешения. Потому что знал — если он что-то обещает, он должен это исполнить. Даже если это будет стоить ему жизни.

Теперь я обязан, — подумал он с горькой усмешкой. — Впрочем, я и так был обязан.

Тем временем из деревни высыпали всё новые пони. Сначала осторожно, потом всё смелее. Они смотрели на Тантабаса не с ужасом, как раньше, а с любопытством и даже с какой-то надеждой. Овс проделала огромную работу: месяцами она рассказывала им о том, что Хранитель сражается за них, что он победил Вендиго, что он — не монстр, а защитник. И теперь, когда он вернулся, живой и почти целый, их вера укрепилась.

«Тантабас! — крикнул кто-то из молодых. — Ты победил! Мы знали, что ты справишься!»

Другие зашумели, заулыбались. Кто-то захлопал крыльями, кто-то закричал «ура». Тантабас стоял, не двигаясь, и смотрел на эту радость чужими глазами.

Они не знают, — думал он. — Не знают, какой ценой. Не знают, что я проиграл. Что я не победил — меня спасли. Что я…

«Тантабас, — Овс тронула его за руку, выводя из оцепенения. — Ты слышишь? Они рады тебя видеть.»

«Слышу, — ответил он без эмоций. — Это хорошо.»

Она хотела сказать что-то ещё, но передумала. Вместо этого она повернулась к грифонам и громко, чтобы все слышали, произнесла:

«Добро пожаловать в Серые Холмы. Тантабас говорит, что вы заслуживаете доверия. Значит, я вам доверяю. Вы будете жить здесь, помогать охранять деревню, получать еду и кров. Взамен — верность и честная служба. Согласны?»

Грифоны переглянулись. Гроза, которая стояла впереди, кивнула.

«Мы согласны, — сказала она, и её голос был твёрдым. — Хозяин приказал. Мы исполним.»

Тантабас шагнул вперёд, обращаясь к ним в последний раз. Его голос был низким, но чётким.

«Теперь и впредь вы обязаны служить Овс верой и правдой. Как служили мне. Её слово — мой приказ. Её безопасность — ваша жизнь. Вы поняли?»

«ДА, ХОЗЯИН!» — семь голосов рявкнули почти синхронно, но в них не было прежней энергии. Только усталое принятие.

И в этот момент один из грифонов — молодой самец с выбитым пером на клюве — сделал шаг вперёд.

«Хозяин, — сказал он, запинаясь. — Я… я хотел бы пойти с тобой. Дальше. Я не боюсь опасностей. Я…»

«Нет, — отрезал Тантабас. — Ты останешься здесь.»

Грифон открыл рот, чтобы возразить, но Тантабас посмотрел на него всеми четырьмя глазами — и тот замолчал.

«Это приказ, — добавил Тантабас уже мягче, но всё так же твёрдо. — Вы нужны здесь. Ей. А я… я буду один.»

Грифон опустил голову и отступил назад. Овс заметила, как двое других, стоявших в глубине, обменялись быстрыми взглядами. Но промолчали.

---

Место: Деревня Серые Холмы, общинный дом.

Время: Вечер.

Пир был устроен в честь возвращения Хранителя и победы над Вендиго. Пони принесли лучшие угощения — мясо, хлеб, овощи, травяные настойки. Они смеялись, пели, танцевали. Дети подбегали к грифонам, разглядывая их с восхищением и страхом. Грифоны сидели в углу, молчаливые и настороженные, но принимали угощения, не отказываясь.

Тантабас сидел за главным столом, рядом с Овс и старейшинами. Он почти не ел, не пил, не разговаривал. Только сидел, смотрел в пустоту и изредка кивал, когда кто-то обращался к нему.

Овс видела это. Видела, как он отстранён, как его мысли где-то далеко, как он не радуется тому, что жив, что вернулся, что его ждали. Что-то сломало его, — думала она. — Не только смерть Изума. Что-то ещё.

После пира, когда гости разошлись, а грифонов расселили по свободным домам, Овс подошла к Тантабасу. Он стоял у окна, глядя на луну.

«Ты уходишь завтра?» — спросила она.

«Да, — ответил он, не оборачиваясь. — Рано утром.»

«Куда?»

«Не знаю. Куда-нибудь. Подальше.»

Овс помолчала. Потом сняла с шеи свой амулет — простой камешек на кожаном ремешке, который носила с детства. Подошла к нему и протянула.

«Возьми, — сказала она. — На память. Чтобы не забывал, что тебя здесь ждут. Что ты не один.»

Тантабас повернулся и посмотрел на амулет. Потом на неё. В его глазах, впервые за долгое время, появилось что-то тёплое.

«Спасибо, — сказал он, принимая подарок. — Я буду хранить его.»

Он надел амулет на шею, поверх старого кимоно. Камешек лёг на грудь, холодный и гладкий. И почему-то от этого простого жеста стало чуть легче.

«Овс, — сказал он вдруг, — подойди сюда.»

Она удивлённо шагнула вперёд — и он обнял её. Резко, крепко, прижимая к себе всеми четырьмя руками. Это было неловко, неожиданно, совершенно не в его стиле. Но в этом объятии было столько тоски, благодарности и боли, что Овс не выдержала — заплакала.

«Ты — единственная, кто не боялся меня, — прошептал он ей в гриву. — Ты дала мне дом, когда у меня ничего не было. Ты поверила в меня, когда я сам в себя не верил. Я никогда тебя не забуду. И никогда не пожалею о встрече. Даже если она принесла мне столько бед.»

Овс хотела ответить, но слова застряли в горле. Она просто стояла, прижавшись к его груди, и чувствовала, как его руки дрожат.

Через несколько минут он отпустил её. Отступил на шаг, вытер глаза — незаметно, будто от ветра, — и сказал:

«Прощай, Овс. Береги себя. И их береги.»

Он кивнул в сторону домов, где спали грифоны, развернулся и вышел на улицу. Луна освещала ему путь — одинокую фигуру, удаляющуюся в темноту.

Овс выбежала за ним, встала на крыльце и замахала копытом. Она не кричала — только махала, пока его силуэт не растворился в ночи.

«Возвращайся, — прошептала она. — Пожалуйста, возвращайся.»

Но ветер унёс её слова в пустоту.

Тантабас шёл, не оборачиваясь. Амулет на его груди тихо позвякивал в такт шагам. На востоке занимался рассвет.

Путь продолжался.

Глава 122. Пепелище старых обид.

Место: Дорога к городу единорогов «Серебряный Пик» (не путать с облачным городом пегасов), центральные земли королевства.

Время: Ранняя осень, четырнадцать лет спустя после битвы на Эверхост.

Дорога вилась между холмами, поросшими пожухлой травой и редкими кустарниками. Вдалеке, на горизонте, уже угадывались очертания города — шпили, башни, крепостные стены из светлого камня. Город назывался «Серебряный Пик» — одно из крупнейших поселений единорогов, известное своим храмом Солнца и Луны, где, по слухам, вот-вот должно было произойти нечто великое. Тантабас не знал точно, но догадывался. Календарь, который он вёл для себя, подсказывал: время приближалось.

Он шёл неспешно, его широкие шаги размеренно отмеряли расстояние. За четырнадцать лет скитаний его тело изменилось. Не внешне — те же четыре руки, те же четыре глаза, та же бледно-розовая кожа с чёрными отметинами. Но одежда стала другой. Вместо старого кимоно, давно истлевшего в дороге, на нём был длинный плащ из плотной тёмно-серой ткани, сшитый копытами странствующего портного-земнопони в обмен на защиту каравана от разбойников. Плащ был просторным, с капюшоном, который он сейчас не носил, и глубокими карманами, хранящими всё необходимое. Под плащом — простые штаны и рубаха, тоже тёмные, неброские. На ногах — удобные кожаные сапоги на деревянной подошве, напоминающие традиционную японскую обувь, но с мягкой стелькой и хорошей фиксацией. Он сшил их сам, научившись за годы одиночества многому.

За его спиной висела сумка — потёртая, но крепкая, с остатками припасов и несколькими книгами, которые он собирал в своих путешествиях. Всё его имущество. Четырнадцать лет — и ни кола, ни двора. Только плащ, сапоги, сумка и амулет Овс на шее, который он так и не снял.

Он шёл, и мысли его текли медленно, как смола. В голове, на самом краю сознания, иногда возникал шёпот — не голос, а скорее ощущение чужого присутствия. Он почти не замечал его, привык за годы. Шёпот говорил тихие, вкрадчивые вещи: «ты никому не нужен», «ты только портишь историю», «будущее, которое ты видел, должно было стать раем, а из-за тебя станет адом». Тантабас отмахивался от этих мыслей, как от назойливых мух, но с каждым годом это давалось всё труднее. Его меланхолия, едва заметная для окружающих, но глубокая, как колодец, прогрессировала. Он стал меньше улыбаться — впрочем, он и раньше не часто это делал. Он стал реже останавливаться, чтобы посмотреть на закат. Он стал… пустым. Не мёртвым — нет, он был жив, даже бессмертен теперь. Но внутри него словно выгорело что-то важное.

Четырнадцать лет, — думал он, глядя на дорогу под ногами. — Четырнадцать лет я брожу по этому миру, стараясь ни во что не вмешиваться. Не помогаю. Не спасаю. Даже не мешаю. Просто иду.

Он вспомнил первые годы после Эверхост. Как он пытался придерживаться своего решения — держаться подальше от «канона», не трогать историю, не изменять будущее, которое он знал из прошлой жизни. Он избегал городов, где могли быть важные события. Он обходил стороной места, где, по его памяти, должны были произойти ключевые моменты. Но мир был большим, и даже странствуя без цели, он то и дело натыкался на тех, кто нуждался в помощи. И каждый раз он проходил мимо. Сжимая зубы, опуская глаза, он проходил мимо. Потому что, если бы он остановился, если бы помог — он бы снова ввязался. А ввязываться он не хотел. Не после того, как его вмешательство стоило жизни Изуму и половине отряда.

Иногда он останавливался в деревнях, чтобы пополнить припасы. Иногда нанимался на временную работу — грузчиком, охранником, даже учителем фехтования для молодых пони, которым некуда было девать свою энергию. Но он никогда не задерживался дольше нескольких недель. И никогда не привязывался. Только однажды он чуть было не нарушил своё правило — когда в одной из земнопонских деревушек увидел девочку-сироту, которую хотели продать в рабство. Он стоял на базарной площади, сжимая кулаки, и чувствовал, как внутри закипает старая, знакомая ярость. Но потом он вспомнил Изума. Вспомнил грифонов, падающих с неба, объятых золотистым пламенем. И ушёл. Просто развернулся и ушёл. Пока не слышал криков девочки.

Эта ночь была одной из самых тяжёлых в его жизни. Он сидел у костра, сжимая амулет Овс, и смотрел на звёзды, которые когда-то любил. С тех пор он стал более пустым.

Гнев, что пожирал меня раньше, теперь стал углями былого костра, — продолжал он свои размышления. — Я всё ещё хочу мести Аргиросу. Но… стоит ли? Уничтожение будущего рая — а я знаю, что без моего вмешательства он наступит, — будет ли это оправдано?

Он не знал. И это незнание терзало его сильнее, чем любая боль. Он имел силы. Он чувствовал это. За четырнадцать лет его проклятая энергия выросла на порядок. Но он не шёл мстить. Потому что сомневался. Слишком сильно сомневался.

Я хочу лишь посмотреть, — решил он для себя, приближаясь к городу. — Посмотреть, как сёстры возвысятся. Как станут аликорнами. И остаться в стороне.

Город приближался. Уже были видны ворота, стража, повозки, въезжающие и выезжающие. Торговцы — жители — сновали туда-сюда. Тантабас заметил, что среди единорогов теперь попадались и другие расы. Пегасы с аккуратно сложенными крыльями, земнопони в простых рабочих одеждах. Их было немного, но они были. Значит, мир, заключённый на Эверхост, всё ещё держался. Не идеально, но держался.

Астралия справилась, — подумал он с горечью. — Справилась без меня. Как и должно было быть.

Он продолжил путь, и его мысли снова вернулись к самому себе. К тому, что он достиг за эти годы.

Чёрная молния. Та самая, что родилась в момент отчаяния, стала для него переломным моментом. Она не просто дала ему новую технику — она подняла его понимание проклятой энергии на качественно новый уровень. Раньше он управлял энергией интуитивно, на ощупь. Теперь он видел её. Буквально. Не глазами — чувствовал. Каждый поток, каждый завихрение, каждую частицу. Он мог различать оттенки, плотность, направление.

— Цвет, — тихо произнёс он вслух, проверяя, не сел ли голос. — Раньше я не придавал этому значения.

Его проклятая энергия была чёрной. Чёрной, как сама бездна, с лёгким, едва уловимым оттенком серого. Он думал о том, что цвет передаёт суть владельца. Его направленность, личностные черты. Чёрный — цвет поглощения. Цвет конца. Цвет одиночества.

— Девушка смогла бы дать более точное определение, — усмехнулся он уголками губ. — Но я не девушка.

Усмешка тут же погасла, потому что слово «девушка» невольно напомнило ему о ней. Об Овс. О той, кто ждала его в Серых Холмах четырнадцать лет назад. О той, чей амулет до сих пор висел у него на шее. Он почувствовал, как в груди заныло — не физически, а душевно. Старая, знакомая боль.

Она, наверное, уже забыла меня, — подумал он. — Или нет. Но я… я помню.

Боль усилилась, когда память услужливо подсунула образ Изума. Зелёные глаза, тёплая шерсть, тихое мявканье. Барс, падающий на снег, объятый золотистым пламенем.

Нет, — резко одёрнул он себя. — Не сейчас. Не надо.

Он перевёл дыхание и заставил себя думать о другом. О достижениях. О том, что удалось.

Бессмертие. Та самая цель, которую он поставил перед собой ещё тогда, в начале пути. Он достиг её. Он полностью остановил своё старение. Его клетки больше не умирали — они регенерировали, обновлялись, поддерживали тело в идеальном состоянии. Ему было уже за тридцать по меркам этого мира, но выглядел он на двадцать. Он мог жить вечно. Мог наблюдать за тем, как приходят и уходят эпохи, как рождаются и умирают цивилизации.

И не испытывал от этого ровно никакой радости. Только пустоту.

Бессмертие без цели — проклятие, — горько усмехнулся он. — Но цель у меня была. Была. А теперь… теперь я не знаю.

Он продолжил перечислять, чтобы не проваливаться в мрачные мысли.

Расширение территории (РТ). Он так и не научился делать его полноценно, но приблизился. Он разработал новую технику — нечто похожее на давление гравитации. Он выпускал проклятую энергию вокруг себя, создавая поле, в котором она подчинялась его воле. Это поле давило на всё живое, заставляло противников чувствовать тяжесть, замедляло их движения, сковывало волю.

Но техника была далека от совершенства. Против сильных магов — тех, кто мог сопротивляться чужому влиянию, — она почти не работала. Против обычных пони — работала отлично. Тантабас использовал её редко, в основном чтобы не тратить силы на мелкие стычки. Он назвал её «Тиски Духа», но в глубине души понимал, что это жалкое подобие настоящей территории.

Настоящее РТ — это создание своего мира, — думал он. — А я лишь умею создавать поле. Жалкое подобие.

Стрела Ашуры. Вот где был настоящий прогресс. Теперь он мог выпустить стрелу, способную уничтожить небольшой город. Не такой, как у Сукуны — не сверху вниз, дробя всё в пыль, — а прямо насквозь, пробивая стены, дома, башни, как игла протыкает ткань. Он научился складывать до пяти слоёв, и каждый новый слой увеличивал мощность экспоненциально. Пятислойная стрела могла прошить каменную гряду насквозь, оставив после себя аккуратный, оплавленный тоннель.

Взрывающегося эффекта он так и не достиг. Стрела не взрывалась — она проходила насквозь и исчезала, оставляя за собой лишь дым и гарь. Он пытался добавить шестой слой, но тот разваливался, не удержав и секунды. Возможно, когда-нибудь он научится. Возможно, нет.

Разрезы («Хор Рассекающих Мыслей») теперь он мог создавать сотнями. До тысячи он ещё не дотягивал — где-то около восьмисот было его пределом. Не уровень тысячи оригинального тела Сукуны, но внушительно. Он мог нарезать целый отряд в фарш за секунду, не напрягаясь. Но ему это было не нужно. Он избегал боёв.

Усиление тела работало постоянно. Его кожа, мышцы, кости — всё было уплотнено проклятой энергией до состояния, близкого к стали. Обычное оружие не брало его. Магия высокого уровня — всё ещё могла ранить, но редко. А вот скорость… со скоростью были проблемы. Он не стал намного быстрее, чем четырнадцать лет назад. Мог рывками, мог отскоками — «Геппо» он освоил почти в совершенстве, — но в длительном беге или марафоне уступал даже тренированному пегасу. Это было странно. Возможно, такова была плата за сверхпрочность. Возможно, он просто не нашёл нужного подхода.

А ещё кузнечное дело… — он поморщился, вспоминая. — Зачем я вообще в это ввязался?

Два года он провёл среди земнопони, обучаясь ковке металла. Ему казалось, что если он создаст проклятое оружие — что-то вроде тех, что были у Сукуны в его прошлой жизни, но адаптированное под этот мир, — он сможет стать сильнее. Он переплавил тонны руды, испортил десятки заготовок, потратил сотни часов на ковку, закалку, шлифовку.

Результат был нулевым. Проклятая энергия, которую он вкладывал в металл, не удерживалась в нём — она или разъедала его («Порча» действовала даже на неживое), или выветривалась через несколько дней. Несколько мечей, которые он всё-таки выковал (обычных, без энергии), он раздарил или продал. Ни одного проклятого оружия у него не появилось.

Зря потраченное время, — подвёл он итог. — Но хотя бы научился чинить собственные сапоги и плащ. И то хлеб.

Он вышел на пригорок, откуда открывался полный вид на город. «Серебряный Пик» был прекрасен — белые стены, сверкающие шпили, мосты, переброшенные через ров. В центре возвышался храм Солнца и Луны — два гигантских купола, один золотистый, другой серебристый, соединённые переходом. Именно там, по его расчётам, сегодня или завтра должно было произойти возвышение. Селестия и Луна, две маленькие единорожки, которым предстояло стать первыми аликорнами в этом мире.

Первыми ли? — мелькнула мысль. — Название-то вида откуда взялось? Странно. Но неважно.

Он знал, что сейчас сменой дня и ночи занимаются не они. Эту функцию выполняли около десятка сильнейших единорогов, которых называли «праведниками» или «святыми». Они опускали и поднимали Солнце и Луну, обеспечивая порядок в мире. Их должность была крайне почётной, и никто из других племён не оспаривал её.

А скоро всё изменится, — подумал Тантабас. — Две девочки примут на себя эту ношу. И станут богами. Как в том каноне, который я помню из прошлой жизни.

Он стоял на пригорке, и ветер шевелил его плащ. Вокруг, на дороге, сновали пони. Кто-то шёл пешком, кто-то ехал на телегах, кто-то летел в небе (пегасы). Разумные разных рас, разных цветов, разных профессий. И почти каждый, проходя мимо него, замедлял шаг. Некоторые бросали опасливые взгляды. Некоторые демонстративно отворачивались. Были и те, кто смотрел с открытой ненавистью.

Тантабас привык. Он видел на базарах вдов и вдовцов, чьи мужья или жёны погибли в войнах с участием единорогов. Он знал, что ненависть, которую он вызывал, — это отголосок тех лет, когда он был просто «чудовищем», вырезавшим магов Аргироса. Четырнадцать лет прошло, но память у пони была долгой.

«Вдовы, — подумал он, криво усмехнувшись. — И вдовцы. Хотя здесь почему-то и те, и другие сражаются с равным ожесточением. Загадка. В моём прошлом мире такого не было. Или было, но я не замечал.»

Он не обижался на их ненависть. Он понимал её. И, может быть, даже заслужил.

Он уже собрался продолжить путь к воротам, когда заметил нечто, заставившее его замереть.

Слева от дороги, на поле, стоял караван. Несколько крытых повозок, запряжённых пони — обычных крестьян, которые, сгорбившись, тащили их, как рабочий скот. Это было странно. Пони не использовали других пони в качестве тягловой силы — для этого были неразумные звери или магия. Но здесь, судя по всему, были именно пони-рабы. Или должники. Или пленники.

Но не это привлекло его внимание. Главное — клетки. Три большие клетки из грубого железа, прикрученные к платформам. Изнутри доносились слабые звуки — то ли стоны, то ли всхлипы. Тантабас не мог разобрать, кто там, но его чутьё — многолетний опыт выживания в этом мире — забило тревогу.

Что-то здесь не так, — подумал он, вглядываясь в караван. — Пони-тягловая сила, клетки, охрана… Обычные работорговцы? Но зачем им такой риск — везти рабов прямо к столице единорогов? Или…

Его взгляд упал на одного из погонщиков. Тот поднял голову, и Тантабас увидел его рожу. Грифон. Но не просто грифон — тот, у кого на плече была вытатуирована чёрная молния. Символ, который он знал.

Чёрный Коготь, — вспомнил он. — Банда, которая промышляла работорговлей на границах империи. Я думал, их уничтожили годы назад.

Он перевёл взгляд на клетки. Теперь он различал силуэты — не пони. Кто-то крупнее, с крыльями? Грифоны? Или…

Его опасное предчувствие усилилось. Что-то подсказывало ему, что этот караван связан с тем, что должно произойти в городе. Возможно, с возвышением. Возможно, с чем-то другим. Но он не мог пройти мимо. Не после всего, что было.

Нет, — сказал он себе. — Я не вмешиваюсь. Я просто посмотрю. Узнаю. И, если потребуется, сообщу страже. Но сам… сам я ввязываться не буду.

Он сделал шаг вперёд, направляясь к каравану. За его спиной город сверкал на солнце, готовясь к великому событию. Впереди — клетки, рабы и опасность, которую он ещё не осознал до конца.

Четырнадцать лет, — подумал он, поправляя плащ и проверяя, остроту своих когтей — усиленных проклятой энергией, и очень острых. — Четырнадцать лет я старался ни во что не вмешиваться. Похоже, сегодня этот срок истекает.

Он не знал, что ждёт его впереди. Но одно он знал точно — история, которую он так старался не трогать, сама шла к нему в руки. И уворачиваться было уже поздно.

Глава 123. Клетки у храма.

Тантабас стоял на пригорке, глядя на караван. Ветер шевелил полы его плаща, гнал по земле сухие листья. Внутри него боролись два желания: развернуться и уйти, как он делал последние четырнадцать лет, или спуститься и посмотреть. Посмотреть — ведь он ни к чему не обязывался, верно? Он просто подойдёт, оценит обстановку, убедится, что его предчувствие было ложным, и продолжит путь к храму. Никакого вмешательства. Никакой помощи. Только наблюдение.

Он сделал шаг вниз по склону.

Дорога к каравану заняла несколько минут. Пони-рабы, запряжённые в повозки, даже не подняли голов, когда он проходил мимо — они были слишком измотаны, чтобы обращать внимание на что-то, кроме дороги под копытами. Только один из них, старый, с седой гривой, скосил на него глаз, но тут же отвернулся. Страх был слишком привычным спутником.

Тантабас приблизился к первой клетке. Внутри теснились десяток пони — земнопони и пегасы, в основном. Грязные, оборванные, с потухшими глазами. Они смотрели на него без надежды — только с тупым, животным страхом. Он перевёл взгляд на вторую клетку. Там были грифоны — трое или четверо, с подрезанными крыльями и затупленными клювами. Один из них, молодой самец, попытался что-то крикнуть, но охранник, стоявший рядом, ударил древком копья по прутьям, и тот замолчал.

Работорговцы, — с отвращением подумал Тантабас. — Грязный бизнес, который процветает даже в мире, где вот-вот наступит эпоха гармонии.

Он уже хотел развернуться и уйти. Он не имел отношения к этому. Не его дело. Не его война. Но что-то — то самое опасное предчувствие — толкнуло его к третьей клетке. Она стояла чуть поодаль, прикрытая грубой тканью от солнца. Тантабас подошёл, откинул край ткани и заглянул внутрь.

Две кобылки. Маленькие, худые, с тусклой шерстью и перепуганными глазами. Одна — с розоватой гривой, в которой угадывались едва заметные блики будущего рассвета. Другая — с гривой цвета глубокой ночи, с прядями, отливающими синим. Они сидели, прижавшись друг к другу, и дрожали.

Тантабас замер. Кто это? Почему они кажутся знакомыми?

Память о каноне, который он знал из прошлой жизни, за четырнадцать лет скитаний стала тусклой, как старый пергамент. Он помнил основные события, имена, лица — но детали стирались. Он не сразу узнал их. Только когда младшая, та, что с синей гривой, подняла голову и посмотрела на него своими большими, испуганными глазами, в его сознании что-то щёлкнуло.

Луна. И Селестия. Будущие принцессы. Аликорны.

Он смотрел на них, и они смотрели на него. Кобылки отползли к дальнему углу клетки, прижавшись к стенке. Они не знали, кто он, но чувствовали. Обе были талантливыми — их магический потенциал, ещё не раскрытый, но уже огромный, позволял им улавливать то, что другие не чувствовали. Ауру. Ту самую, которую Тантабас научился скрывать, но которая всё равно прорывалась, когда он был рядом с кем-то, кто мог её ощутить.

Селестия дрожала крупной дрожью, пряча лицо в гриве Луны. Луна, хоть и боялась, смотрела на него с вызовом — или с отчаянной надеждой.

Они в клетке, — думал Тантабас, не отводя взгляда. — Как так вышло? В каноне их похитили? Или… нет. Я не помню. Чёрт, память подводит. Но они не должны были быть здесь. Не должны.

Его мысли заметались, как загнанные звери. Я уже нарушил канон. Самим фактом своего существования. Моё присутствие здесь, в этом мире, уже изменило его. А теперь я смотрю на них, на будущих богинь, и ничего не делаю. Но если я сделаю — я изменю историю ещё сильнее. А если не сделаю…

Шёпот в голове, который он почти не замечал последние годы, вдруг стал громче. «Не вмешивайся. Ты только всё портишь. Оставь их. Пусть идёт, как идёт. У тебя нет права решать за них.»

Тантабас заставил себя выдохнуть. Они здесь. Значит, так должно быть. Должно быть. Я не буду вмешиваться. Но если… если случится крайность…

Он не успел додумать. Рядом, сбоку, послышался грубый голос:

— Эй, ты! Чего уставился? Покупать будешь или так, глазеешь?

Тантабас медленно повернул голову. Перед ним стоял грифон — тот самый, с татуировкой чёрной молнии на плече. Крупный, с заплывшим глазом и кривым клювом. Одет в потрёпанную кожаную куртку, на поясе — тяжёлый меч. За его спиной маячили ещё двое охранников — помоложе, но такие же опасные.

Тантабас не ответил сразу. Он смотрел на грифона, а мысли его всё ещё крутились вокруг кобылок в клетке.

— Я спросил, — грифон повысил голос, но в нём уже не было уверенности. Он тоже чувствовал — что-то не так с этим странным существом в плаще. — Ты покупатель или нет? Потому что если нет — проваливай. Нечего товар разглядывать за так.

Тантабас перевёл взгляд на него. Четыре глаза — два обычных, два больших, на правой стороне — уставились на грифона с выражением, которое трудно было назвать злым или угрожающим. Скорее — пустым. И от этой пустоты по спине работорговца пробежал холодок.

— Нет, — сказал Тантабас, и его голос был ровным, без эмоций. — Я не хочу покупать.

Грифон нахмурился.

— Тогда что тебе надо? Раз не покупатель — уходи. Не мешай работать.

Тантабас помолчал секунду. Ему не нужны были проблемы. Не сейчас, не здесь. Он достал из кармана плаща несколько монет — серебро, не много, но и не мало — и протянул грифону. Тот удивлённо уставился на деньги, потом на него.

— Это за то, что посмотрел, — пояснил Тантабас. — Компенсация. Извини, что отвлёк.

Грифон хотел было возмутиться — мало ли капризных богачей ходит по дорогам, — но монеты были серебряными, а серебро не пахнет. Он проворно схватил их и сунул за пазуху.

— Ладно, — буркнул он, уже отворачиваясь. — Считай, что повезло. Бывай.

Он уже собрался уходить, когда Тантабас его остановил.

— Погоди. Ещё вопрос. За отдельную плату.

Он достал ещё несколько монет — на этот раз золотых. Грифон замер. Его глаза загорелись жадным блеском.

— Валяй, — сказал он, протягивая лапу.

Тантабас бросил монеты. Грифон поймал их, ловко спрятал и уставился на него в ожидании.

— Эти двое, — Тантабас кивнул в сторону клетки с сёстрами. — Как они оказались у тебя?

Грифон усмехнулся, обнажив жёлтые клыки.

— Рейдеры приволокли. Из какой-то деревни на границе. Сказали, что взяли в набеге. Хорошие экземпляры — молодые, здоровые, с магическим потенциалом. Дорого продадим.

— Родственники? — спросил Тантабас, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

Грифон пожал плечами.

— Откуда мне знать? Наверное, убили. Если бы выжили, тоже бы продали. Так всегда бывает.

Тантабас кивнул, не показывая эмоций.

— Понятно. Спасибо.

Он развернулся и пошёл прочь, оставляя караван за спиной. Грифон, получивший деньги, сплюнул на землю и вернулся к своим делам. Его охрана, расслабившись, последовала за ним.

Тантабас прошёл несколько шагов. Потом ещё. И ещё.

Не вмешивайся, — шептал голос. — Ты сделал правильный выбор. Они сами найдут выход. Это не твоя история.

Он почти поверил в это. Почти.

— Постойте! — раздался тонкий, звонкий голос из клетки.

Тантабас замер. Он узнал этот голос — он слышал его в своих воспоминаниях, когда думал о каноне. Луна. Будущая принцесса ночи.

Он медленно обернулся. Кобылка с синей гривой стояла у прутьев клетки, вцепившись в них маленькими копытцами. Её глаза были полны слёз, но в них горело что-то ещё. Отчаяние. Надежда. Храбрость, которая заставляла её кричать вслед почти незнакомому существу.

— Пожалуйста, — сказала она, и её голос дрожал. — Помогите нам. Мы не знаем, куда нас везут. Мы боимся. Вы… вы кажетесь добрым. Пожалуйста.

Тантабас стоял, не двигаясь. Почему она обращается ко мне? Они же боялись меня. Они отползли в угол, дрожали. А теперь…

— Почему ты думаешь, что я помогу вам? — спросил он, и в его голосе не было ни тепла, ни холода. Только любопытство.

Луна сглотнула. Рядом с ней, осторожно выглядывая из-за её плеча, показалась Селестия — старшая сестра, с розовой гривой. Её глаза были красными от слёз.

— Потому что… потому что я вижу, — сказала Луна, и её голос стал твёрже. — Вы смотрите на нас не так, как другие. Другие смотрят как на вещь. А вы… вы жалеете нас. Я это вижу. А если жалеете — значит, не враг.

Тантабас хмыкнул. Внутри него что-то ёкнуло — не боль, не радость, а что-то другое. Что-то, что он не чувствовал годами. Уважение? Восхищение? Обычный ребёнок, напуганный до смерти, смог разглядеть в нём то, что не замечали даже взрослые.

Она права, — подумал он. — Я жалею их. И ненавижу себя за то, что ничего не делаю.

— Как вас зовут? — спросил он, подходя ближе к клетке. — Назовите свои имена.

Луна моргнула, удивлённая вопросом, но ответила:

— Меня зовут Луна. А это — моя старшая сестра, Селестия. Наша фамилия — Саншай.

Тантабас удивлённо поднял бровь. Фамилия? У них есть фамилия? В каноне… в каноне её не было. Или была, но я забыл? Или… это всё изменения из-за моего присутствия?

— Зачем вам наши имена? — спросила Селестия тихо, первая за всё время подав голос.

Тантабас посмотрел на неё. Потом на Луну. Потом снова на неё.

— Я могу чувствовать ложь, — сказал он, и это была ложь, но полезная. — Это была проверка на честность. Вы не солгали.

Сёстры переглянулись. В их глазах зарождалась надежда.

Но Тантабас покачал головой.

— Я не помогу вам, — сказал он, и его голос был твёрдым.

Надежда в глазах кобылок погасла. Луна опустила голову, её грива упала на лицо. Селестия прижалась к сестре, сдерживая всхлип.

Тантабас хотел развернуться и уйти. Но что-то — горло, язык, сама душа — не позволило ему промолчать совсем.

— Не помогу, — повторил он, но тише, почти шёпотом, обращаясь не к ним, а к себе. — Если только не будет чего-то, что меня вынудит.

Он не знал, услышали ли они его. Он не оглядывался. Он просто пошёл — прочь от каравана, прочь от клеток, прочь от двух маленьких кобылок, которые должны были стать богами, а стали рабынями.

Я не вмешиваюсь, — повторял он про себя, как мантру. — Я не имею права. Это не моя история.

---

Город «Серебряный Пик» встретил его шумом и суетой. Улицы были полны пони — единорогов в основном, но попадались и пегасы, и земнопони. Все куда-то спешили, что-то несли, о чём-то спорили. Над крышами возвышались шпили храма Солнца и Луны — два гигантских купола, один золотистый, другой серебристый, сияли в лучах заходящего солнца.

Тантабас шёл, не глядя по сторонам. Он знал, куда направляется. Ему нужно было узнать, когда начнётся церемония. Когда сёстры — если их спасут? если нет? — должны были возвыситься. Возможно, он просто ошибался. Возможно, в каноне они тоже были в рабстве, а потом их освободили. Возможно, всё шло по плану.

Возможно, возможно, возможно, — горько усмехнулся он. — Сколько можно себя успокаивать?

Храм был виден отовсюду, но когда он подошёл к центральной площади, его ждал сюрприз.

Очередь. Огромная, извивающаяся, как живая змея, очередь из пони. Они стояли, переминаясь с копыта на копыто, переговариваясь, ссорясь, молясь. Все хотели попасть на церемонию. Все слышали пророчество. Все хотели увидеть чудо своими глазами.

— Вот чёрт, — тихо сказал Тантабас, глядя на эту толпу. — И как мне теперь туда попасть?

Он постоял несколько секунд, оценивая обстановку. Вход в храм охраняли стражи — не меньше десятка, с длинными копьями и магическими амулетами на шеях. Просто так не пройти. Даже с его силой — но он не хотел применять силу. Не здесь. Не сейчас.

— Ладно уж, — вздохнул он, доставая из кармана последние монеты. — Это должно стоить своих денег… я надеюсь.

Он направился к очереди, но не в её конец, а к боковому входу, где, по его опыту, всегда можно было найти служителя, готового за небольшую плату «ускорить» процесс. В конце концов, даже в мире магии и гармонии, деньги решали многое.

Он стоял в тени, глядя на толпу, и думал о двух маленьких кобылках в клетке, о работорговце с чёрной татуировкой, о том, что он сказал и чего не сказал.

«Не помогу, если только не будет чего-то вынуждающего». Глупец. Ты сам себя обманываешь. Ты уже решил, что вмешаешься. Просто ищешь повод.

Он нашёл служителя — молодого единорога в белой мантии. Переговоры были короткими. Деньги — золотые, последние — перешли из рук в копыта. Служитель кивнул и указал ему на боковую дверь.

— Пройдёте первым, — сказал он шёпотом. — Только никому не говорите.

Тантабас кивнул и шагнул в темноту.

Ну что ж, — думал он, поднимаясь по каменным ступеням. — Посмотрим, что здесь произойдёт. И, возможно, решу, стоит ли мне оставаться в стороне. Или пора снова браться за дело.

Глава 124. В ожидании чуда.

Место: Храм Солнца и Луны, город «Серебряный Пик».

Время: Глубокая ночь, за несколько часов до рассвета.

Тантабас шагнул из темноты бокового прохода в просторное помещение храма и на мгновение замер. Внутреннее убранство оказалось куда скромнее, чем он ожидал. Ни золота, ни драгоценных камней — только гладкий каменный пол, высокие сводчатые потолки и полукруглые ряды сидений, вырубленные прямо в скале, наподобие античного амфитеатра. В центре, на самой нижней точке, находилась обширная круглая площадка, выложенная светлым камнем с вкраплениями магических кристаллов. Это был тот самый «магический круг», о котором он слышал от местных. Именно здесь, по преданию, праведники — сильнейшие единороги — совершали ритуал поднятия Солнца и Луны, поддерживая порядок дня и ночи.

Сейчас в храме было людно, но не шумно. Пони — в основном единороги, но попадались и пегасы, и земнопони — рассаживались по местам, тихо переговариваясь, изредка переходя на приглушённый смех. Кто-то, уже заняв своё место, скучающе оглядывался по сторонам, кто-то, наоборот, расхаживал по проходам, убивая время в ожидании главного действа. Служители в белых мантиях бесшумно скользили между рядами, поправляя светильники и проверяя магические кристаллы на центральной площадке.

Тантабас окинул зал беглым взглядом. Только пони, — отметил он с лёгкой, почти ленивой отстранённостью. — Ни грифонов, ни минотавров, ни кого-либо ещё. Их мир, их праздник. Чужакам здесь не место. Впрочем, я и сам чужак.

Он поправил плащ и начал подниматься по ступеням, ища свободное место. Очередь, которую он обошёл за деньги, оказалась не единственным испытанием — внутри храма места тоже распределялись не абы как. Ближние ряды, ближе к магическому кругу, были заняты знатными пони в дорогих одеждах. Дальние — те, что повыше, — предназначались для простых зрителей. Тантабасу было всё равно. Он выбрал место на среднем ярусе, с которого открывался неплохой обзор, и сел.

Слева от него, на каменной скамье, примостился пожилой земнопони с седой гривой и усталыми глазами. Он что-то бормотал себе под нос, вероятно, молитву, и не обратил внимания на нового соседа. Справа сидел молодой единорог в простой, но опрятной одежде торговца. Он вертел головой, разглядывая прибывающих пони, и, заметив Тантабаса, вежливо кивнул, но тут же отвёл взгляд.

Тантабас устроился поудобнее, сложив руки на коленях — нижние, как обычно, под верхними. Плащ скрывал его четырёхрукость, если не присматриваться, но лица и глаз было не спрятать. Он чувствовал на себе взгляды — быстрые, осторожные, испуганные. Пони, сидевшие рядом, косились на него, но молчали. Никто не делал замечаний, не звал стражу. Видимо, плата служителю включала не только доступ, но и некую «нейтральность» охраны.

Через сколько же начнётся это представление? — подумал Тантабас, оглядывая полупустые ещё ряды. По его прикидкам, до рассвета оставалось часа три-четыре. Но он не был уверен — четырнадцать лет скитаний приучили его ориентироваться по солнцу и звёздам, но в каменном мешке храма не было окон.

Он повернулся к соседу справа — молодому единорогу-торговцу. Тот как раз смотрел в его сторону и, встретившись взглядом с четырьмя глазами, вздрогнул.

— Через сколько примерно начнётся это представление? — спросил Тантабас негромко, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Единорог побледнел. Его лицо, ещё секунду назад расслабленное, вытянулось, глаза расширились. Но длилось это недолго — может, секунду, может, две. Потом он как-то взял себя в руки, выдохнул и даже слегка усмехнулся.

— Это не «представление», — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая обида. — Это священный ритуал. Великое действо, которое наши праведники совершают каждое утро и каждый вечер, чтобы Солнце и Луна не упали с небес. Нельзя называть это так пренебрежительно.

Тантабас мысленно усмехнулся. Ага. Как и всеее дни и ночи до этого. Это такаая редкая и важная церемония... Сарказм был едким, но он не позволил ему прорваться наружу. Он прекрасно понимал, что для пони, живущих в этом мире, ритуал поднятия светил — не рутина, а основа мироздания. Но для него, видевшего другие миры, другие законы, это была просто магия. Впечатляющая, но обыденная.

— Нет, конечно, она важная, — сказал он вслух, стараясь, чтобы лицо не выражало того, что творилось в голове. — Я просто спросил через сколько примерно времени будет начало. Извини, если обидел.

Единорог посмотрел на него с сомнением, но, видимо, решил не спорить с существом, которое могло раздавить его одной левой. Он пожал плечами и ответил:

— Часа через три-четыре. Точно не знаю — зависит от готовности праведников. Может, и раньше, если звёзды сложатся удачно. Но обычно в такое время начинают собираться. К рассвету всё и будет.

Тантабас кивнул, качнув головой в знак признательности.

— Понял. Спасибо.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Единорог тоже отвернулся, но продолжал иногда поглядывать на него искоса. Тантабас не обращал внимания.

Рано пришёл, — с досадой подумал он. — И заплатил зря. Мог бы и в очереди постоять, ничего бы не случилось. Но ладно, что сделано, то сделано.

Он сидел, глядя на пустую центральную площадку, где скоро должны были появиться праведники. Мысли его, как и всегда в последние годы, вернулись к двум маленьким кобылкам в клетке. Они живы. Они здесь, рядом с этой церемонией. Рано или поздно — не сейчас, так чуть позже — они должны пройти свою «аликорнитизацию». Как там это называлось в каноне? Возвышение? Просветление? Неважно. Главное, что они — будущее этого мира. И если они в клетках, значит, так надо. Так должно быть. Судьба.

Он почти поверил в это. Почти.

Но в голове, на краю сознания, снова зашевелился шёпот — тихий, вкрадчивый, как змей. «Ты уже вмешался. Ты подошёл к клетке. Ты спросил их имена. Ты сказал «не помогу, если только не будет чего-то вынуждающего». Ты уже посеял семя. Не обманывай себя».

Тантабас тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не сейчас. Думай о другом.

Он решил отвлечься и подумать о своём развитии. О том, что не сделал за четырнадцать лет, но должен был сделать. О техниках, которые так и остались неосвоенными.

Барьеры, — мысленно перечислил он. — То же расширение территории должно быть окружено барьером. Хотя… странно, ведь оригинальный Сукуна не имел его. Его РТ было чистым, без ограждения. Но я — не Сукуна. Я — Тантабас. Моя личность другая, мои техники — тоже. С чего я вообще взял, что моё РТ будет похоже на его?

Он задумался. Расширение территории, по сути, — это создание собственного мира, где правила определяет владелец. Но для того, чтобы отделить этот мир от реальности, нужен барьер. Иначе техника будет нестабильной, расход энергии — чудовищным, а эффект — размытым. Сукуна, возможно, мог обходиться без барьера из-за своей уникальной природы — его «Малая шкатулка» работала иначе. Но Тантабас не был Сукуной. Он был человеком в теле демона. И ему нужна была база.

Как научиться барьерам? — думал он, хмурясь. — В аниме этому учили в академии. Показывали основы, принципы. Но я не учился в академии. Я вообще нигде не учился — всё, что умею, это методом тыка и через воспоминания о чужой жизни. А барьеры… они требуют какой-то базы, которую я не могу найти.

Он попробовал подобраться к ним за эти годы. Не раз. Экспериментировал с проклятой энергией, пытаясь создать непроницаемую стену, замкнуть пространство, изолировать себя от мира. Но каждый раз получалось либо слишком слабо, либо слишком грубо. Его «Порча» разъедала любые попытки создать статичную структуру, а «Хор» был слишком агрессивен. Барьер требовал другого подхода — плавного, терпеливого, почти женского. А он не умел быть терпеливым в этом смысле.

Видимо, придётся нащупывать наугад, — с горечью подытожил он. — В который раз за эти годы. Тыкаться, как слепой котёнок, пока не получится.

Его лицо, и без того мрачное, стало ещё угрюмее. Брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию, четыре глаза сузились, глядя в одну точку. Он не замечал, как выглядит со стороны — погружённый в свои мрачные мысли, сжимающий кулаки под плащом. Но пони вокруг замечали. Несколько зрителей, сидевших поблизости, бросили на него быстрые взгляды и тут же отвернулись, стараясь не встречаться с ним глазами. Один молодой пегас даже пересел на другое место — подальше. Тантабас не заметил.

Сколько можно? — думал он. — Четырнадцать лет. Четырнадцать лет я бьюсь головой об стену, пытаясь понять то, что другие постигают за месяцы. Барьеры. Проклятое оружие. Скорость. Всё, что мне нужно, чтобы стать по-настоящему сильным, ускользает. А то, что я уже умею, — лишь жалкое подобие того, что было у Сукуны. И что останется после меня? Ничего.

Он заставил себя выдохнуть. Хватит. Не сейчас.

Прошёл час. Другой. Храм наполнялся всё новыми пони. Ряды постепенно заполнялись, гул голосов становился громче. Тантабас сидел неподвижно, как каменное изваяние, и наблюдал. В какой-то момент его внимание привлёк шум у бокового входа.

Служители в белых мантиях что-то громко обсуждали, размахивая копытами. Потом отворилась большая дверь, и в храм въехала… клетка. Точнее, несколько клеток, установленных на колёсные платформы. Их тянули пони-тягловые — те самые, которых он видел у каравана. Рядом шли охранники-грифоны с чёрными татуировками.

Тантабас нахмурился. Зачем? Зачем они привезли рабов сюда? В центр храма, где будет проходить церемония?

Клетки поставили в дальнем углу амфитеатра, на самом верхнем ярусе, где места были дешёвыми и обычно пустовали. Изнутри доносились приглушённые звуки — всхлипы, шепот, звон цепей. Тантабас пригляделся и увидел среди множества тел два маленьких, знакомых силуэта. Селестия и Луна. Их посадили в одну клетку, но подальше от остальных, почти у самого края.

Что за чёрт? — подумал он с растущим беспокойством. — Это нормально? Выставлять рабов напоказ перед церемонией?

Он повернулся к соседу слева — пожилому земнопони, который всё ещё что-то бормотал, но теперь уже смотрел на клетки с недоумением.

— Простите, — тихо спросил Тантабас. — А зачем они привезли сюда рабов? Это обычно?

Земнопони вздрогнул, услышав его голос, но, увидев, что от него просто хотят узнать, ответил, понизив голос до шёпота:

— Нет… не обычно. Я много лет хожу на церемонии, но такое впервые. — Он поморщился, как от зубной боли. — Говорят, это новый указ — разрешить работорговцам показывать товар в храме. Чтобы больше покупателей видело. Но я… я не знаю. Мне это не нравится.

— Мне тоже, — машинально сказал Тантабас.

Земнопони покосился на него с удивлением, но ничего не ответил. Отвернулся и снова уставился на клетки, качая головой.

Тантабас проводил взглядом грифонов-охранников, которые, закончив с размещением, расселись на свободные скамьи поблизости. Один из них — тот самый, с татуировкой, — заметил его, но сделал вид, что не узнал. Деньги, видимо, были хорошей памятью.

Они выставили их напоказ, — думал Тантабас, и его внутреннее спокойствие дало трещину. — Селестию и Луну. Будущих богинь. Как скот на ярмарке. И никто — никто! — не возмущается. Только морщатся и отводят глаза.

Он сжал кулак под плащом. Не вмешивайся. Ты не имеешь права. Это не твоя история.

Но в голове уже крутилась другая мысль. А что, если именно это и есть тот самый «случай»? Что, если судьба свела их сюда, в этот храм, в этот момент, чтобы они прошли своё возвышение? Сёстры будут рядом во время церемонии. Возможно, магия круга, сила праведников, их собственный потенциал — всё это сработает вместе. И они станут аликорнами прямо здесь, на глазах у всех. Даже в клетках. Даже в цепях.

Он почти поверил в это. Почти.

Судьба, — мысленно повторил он, пробуя слово на вкус. — В магической битве говорилось, что проклятая энергия тесно связана с судьбой. А те, у кого её нет, не подвластны судьбе — как Тоджи. Но здесь, в мире МЛП… здесь магия есть у всего. У каждого камня, у каждого листа, у каждого пони. Значит, и судьба здесь работает иначе. Или так же, но с поправкой на магию. Как она будет взаимодействовать с моей проклятой энергией? Конфликтовать? Соединяться?

Он покачал головой. Впрочем, это я не узнаю скорее всего. Не стоит и думать об этом.

Но мысли не слушались. Они текли, как расплавленный свинец, тяжёлые и горячие. Он вспомнил Тоджи Фусигуро — человека без проклятой энергии, который был невидим для судьбы. Тоджи жил, как хотел, умирал, когда хотел, и ничто не могло его предопределить. Тантабас завидовал ему. Завидовал, потому что сам он был опутан судьбой по самую шею. Его перерождение, его сила, его встречи — всё это было частью какого-то грандиозного замысла, который он не понимал и не мог изменить.

Или мог? — спросил он себя. — Моё вмешательство уже изменило историю. Селестия и Луна в рабстве — этого не было в каноне. Значит, я уже повлиял. Может, и судьба — не приговор, а всего лишь направление. Которое можно скорректировать.

Он устало потёр лицо ладонью. Хватит философии. Думай о том, что можно изменить.

Но время шло. Ряды заполнились до отказа. Гул голосов стих, сменившись напряжённым ожиданием. Служители погасили лишние светильники, оставив лишь те, что подсвечивали магический круг. В центре зажглись кристаллы, испуская мягкое, переливчатое сияние.

Тантабас сидел неподвижно. Четырнадцать лет скитаний, четырнадцать лет одиночества, четырнадцать лет попыток забыть и не вмешиваться — всё это свелось к одному: он сидел на каменной скамье в храме, где должны были возвыситься богини, и ждал. Ждал, когда судьба сделает свой ход. Или когда он сам решится его сделать.

Спасибо бесконечной учёбе из прошлой жизни, — подумал он с кривой усмешкой. — Сидение на одном месте кучу часов подряд — это я умею.

Наконец, когда напряжение в зале достигло пика, из боковых дверей вышли они. Праведники. Десяток единорогов в длинных церемониальных плащах, расшитых золотыми и серебряными нитями. Их рога светились — каждый своим оттенком, от бледно-жёлтого до глубоко-синего. Они медленно, торжественно проследовали к магическому кругу и встали по его краям, образуя правильное кольцо.

Тантабас выпрямился, отбрасывая усталость. Его четыре глаза впились в происходящее.

Начинается.

Церемония поднятия Солнца — та самая, что должна была стать последней в исполнении праведников. Или нет? Он не знал. Он только смотрел, как единороги поднимают головы, как их рога начинают светиться ярче, как магический круг под ногами пульсирует ответным свечением.

Где-то на верхнем ярусе, в тесной клетке, две маленькие кобылки прижались друг к другу и тоже смотрели. Одна — с надеждой, другая — со страхом. Они не знали, что эта ночь изменит всё. Что они станут теми, кем должны были стать. И что странное существо в тёмном плаще, сидящее в средних рядах, наблюдает за ними с болью и надеждой, которые нельзя измерить словами.

Тантабас сжал амулет Овс на груди и замер.

Ну что ж, — подумал он. — Посмотрим.

Глава 125. Кровь на алтаре.

Место: Храм Солнца и Луны, центральный амфитеатр.

Время: Предрассветный час, магический круг сияет.

Десять праведников встали по краю магического круга, их церемониальные плащи переливались серебром и золотом в свете кристаллов. Они заняли позиции с отработанной, почти механической точностью — каждый знал своё место, каждый знал свою роль в ритуале, который повторялся сотни, тысячи раз. Никто из них не смотрел на клетки с рабами на верхнем ярусе. Никто не думал о пророчестве, которое вот уже несколько десятилетий передавалось из уст в уста, обрастая слухами и домыслами. Пророчество о двух сёстрах, которые придут, чтобы сменить праведников, чтобы взять на себя управление Солнцем и Луной. Чушь, конечно. Никто не может видеть будущее. Никакой единорог, даже самый сильный. Это аксиома.

Тантабас сидел на каменной скамье среднего яруса, сжав амулет Овс в левой верхней руке. Его четыре глаза были прикованы к магическому кругу, где вот-вот должно было начаться действо. Внутри него всё замерло — не от страха, а от странного, давно забытого ощущения близости чего-то великого. Он неосознанно подался вперёд, его плечи напряглись, спина выпрямилась.

Ну давай, — подумал он, глядя, как рога праведников начинают светиться. — Покажи мне чудо.

Свет был разным. У каждого единорога свой оттенок магии — у одного золотистый, у другого серебристый, у третьего синий, как полночное небо. Десять лучей ударили в центр круга, в переплетение магических кристаллов, и те отозвались, засветившись в ответ. Энергия потекла по невидимым линиям, создавая сложную, древнюю вязь. Воздух в храме стал тяжёлым, насыщенным, почти осязаемым.

И в этот же самый момент — Тантабас почувствовал это кожей, каждой частицей своей проклятой энергии — что-то изменилось на верхнем ярусе.

Он резко поднял голову и увидел. Два маленьких, едва заметных огонька вспыхнули в темноте — на крупах двух кобылок, запертых в тесной клетке. Кьютимарки. У одной — солнце, у другой — полумесяц. Они светились всё ярче, переливаясь, пульсируя в такт с магией, текущей по кругу.

— Вот оно, — прошептал Тантабас, и его голос утонул в нарастающем гуле.

Клетка не выдержала. Железные прутья, скреплённые грубой сваркой, разлетелись в стороны, как спички, когда две маленькие фигурки взмыли в воздух, окружённые сиянием. Селестия и Луна парили, их гривы развевались, будто под водой, а из спин, прямо на глазах у потрясённой толпы, начинали прорастать крылья. Маленькие, нежные, ещё не окрепшие — но настоящие. Аликорньи крылья.

На трибунах началось движение. Кто-то ахнул, кто-то вскочил с места, кто-то начал молиться. Но Тантабас не смотрел на толпу. Он смотрел на сестёр, и в его груди разливалась странная, горькая пустота.

Ну вот и оно, — подумал он, медленно поднимаясь со скамьи. — Событие, что не было показано. Появление аликорнов. И я… что сижу тут в сторонке. Хех.

Он почувствовал, как внутри него что-то обрывается. Та самая тонкая нить, что связывала его с надеждой, с желанием быть частью этого мира.

Наверное, стоит забыть обо всём и просто уйти. Продолжить идти по своему пути. Один. Как и всегда.

Он начал поворачиваться, чтобы спуститься по ступеням и покинуть храм. Но что-то — инстинкт, многолетняя привычка сканировать пространство на предмет угрозы — заставило его бросить последний взгляд на верхний ярус.

И он увидел.

Среди всеобщего хаоса, когда пони вскакивали с мест, когда служители бегали по проходам, когда охранники пытались навести порядок, — одна фигура двигалась иначе. Она не смотрела на парящих сестёр. Она ползла. Медленно, осторожно, скользя вдоль ряда клеток, используя панику как прикрытие. Её тело было скрыто серой мантией, а в зубах, зажатый крепко, поблёскивал нож. Короткий, узкий, явно зачарованный — Тантабас видел, как магия переливается на лезвии, делая его острее обычного.

Ассасин, — холодно, чётко, как приговор, осознал Тантабас. — Единорог. Под маскировкой. Его аура… неровная. Словно натянутая ткань, под которой скрывается что-то другое.

Он замер на полпути между «уйти» и «остаться». Голос в голове — тот самый, тихий и вкрадчивый — зашептал с новой силой:

«Не вмешивайся. Ты только сделаешь хуже. Оригинальный сюжет, рай в конце — всё это рухнет, если ты сейчас что-то сделаешь. Уходи. Ты здесь лишний.»

Но тело уже действовало.

Тантабас не помнил, как принял решение. Он просто рванул. Полное усиление тела — то, что он использовал редко из-за колоссальных затрат проклятой энергии — включилось мгновенно. Вены вздулись на руках, мышцы напряглись, каждая клетка загудела от переизбытка силы. В обычном состоянии его тело и так было прочнее стали, но сейчас… сейчас он стал в десятки раз сильнее. Быстрее. Смертоноснее.

В воздухе остался только шлейф его движения — чёрная молния, прочертившая храм от среднего яруса до верхнего за долю секунды. Пони, стоявшие на пути, не успели даже вздрогнуть. Он просто прошёл сквозь них — не задевая, не толкая, не причиняя вреда. Только ветер.

Ассасин не успел среагировать. Одна рука Тантабаса — нижняя правая — схватила его за горло, приподняв над землёй. Нож выпал из зубов и с лязгом покатился по каменному полу. Единорог захрипел, его глаза расширились от ужаса — он не ожидал, не мог ожидать, что кто-то заметит его среди всей этой суеты. Не ожидал, что тот, кто заметит, окажется настолько быстрым.

— Объяснись, — прорычал Тантабас, сжимая пальцы. — Кто послал? Зачем?

Единорог открыл рот, пытаясь что-то сказать, но слова застревали в перехваченном горле. Тантабас чуть ослабил хватку, давая ему возможность говорить. И в этот момент — завершилась церемония.

Свет погас. Кристаллы в магическом круге потухли, праведники опустили головы, их рога перестали светиться. В храме воцарилась тишина — звенящая, напряжённая. Все взгляды устремились туда, где только что парили две маленькие фигурки. Теперь они лежали на каменном полу центральной площадки, без сознания, но живые. Их крылья — ещё влажные, ещё трепещущие — были расправлены. На крупах сияли новые, изменившиеся кьютимарки.

Первым тишину нарушил чей-то сдавленный всхлип.

— Аликорны… — прошептал кто-то. — Пророчество… оно сбылось…

Потом зашумели все разом. Одни кричали от восторга, другие — от ужаса. Аристократы, сидевшие в первых рядах, смотрели на сестёр с завистью и злобой, их лица исказились гримасами ненависти. Третьи — те, кто был простыми зрителями — просто не понимали, что происходит. Как пони может получить крылья? Как это вообще возможно?

Тантабас не смотрел на них. Он смотрел на праведников. И те смотрели на него.

Десять пар глаз, холодных, оценивающих, враждебных. Их рога снова начали светиться — но не тем ровным, ритуальным светом, а агрессивным, пульсирующим, боевым. Они готовились атаковать.

С чего бы вдруг? — мелькнула мысль. — Я же не враг. Я…

— Ты, — раздался голос одного из праведников — того, что стоял в центре, самого старшего, с длинной седой бородой и острыми, как лезвия, глазами. — Отпусти его. Немедленно.

Тантабас перевёл взгляд на единорога, которого держал за горло. Тот, почувствовав перемену в расстановке сил, резким движением вскинул копыта и выпустил заклинание — ослепительную вспышку магической энергии — прямо в лицо Тантабасу.

Боль была мгновенной. Тантабас зажмурился, отшатнулся, его хватка ослабла, и единорог выскользнул из его рук, откатившись в сторону. Ассасин, кашляя и потирая горло, вскочил и отбежал к праведникам, прячась за их спинами.

Тантабас протёр глаза. Ожог был несерьёзным — регенерация уже начала затягивать кожу, возвращая зрению чёткость. Но осадок остался. Не физический — моральный. Они спланировали это, — понял он. — Ассасин, праведники, вся эта церемония… это была ловушка. Для кого? Для сестёр? Для меня?

— Зачем? — спросил он, поднимаясь в полный рост. Его голос был тихим, но в тишине храма его услышали все. — Зачем убивать детей? Зачем мешать пророчеству?

Главный праведник — архиепископ, как понял Тантабас по его богатому плащу и властной позе — усмехнулся. Усмешка была кривой, недоброй.

— Детей? Ты называешь их детьми? — он кивнул на бесчувственные тела Селестии и Луны. — Они — угроза. Угроза нашей культуре, нашей вере, нашему миру. Эти… лжебогини… не нужны нам. Не нужны никому.

Тантабас почувствовал, как внутри закипает гнев — старый, забытый, но такой знакомый. Гнев на эту расфуфыренную знать, на этих «индюков» в дорогих мантиях, которые решают, кому жить, а кому умереть, исходя из своих жалких политических игр.

«Это по вашему мнению не нужны», — подумал он с яростью. — «А по моему — вы просто боитесь потерять власть.»

— И как же вы поняли, что пророчество исполнится именно здесь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. На самом деле он тянул время. Оценивал их построение, искал брешь. Сёстры лежали за его спиной — полу-сознательно, полу-бессознательно он занял позицию между ними и праведниками, прикрывая их своим телом. Стойка была кривой — отработанная годами одиночества, без учителя, без спарринг-партнёра, на основе интуиции и воспоминаний о боях давно минувших дней. Но это было лучше, чем ничего.

Архиепископ самодовольно улыбнулся.

— Так же, как и ты, странник. Пророчество было сказано одним из нас. Единорогом. И его высочество король Аргирос, да продлятся его дни, счёл нужным выведать некоторые… подробности. О том, над чем у этих… — он скривился, как от зубной боли, — лжебогинь будет власть.

Тантабас замер. Аргирос? Он знал? Знал, что сёстры станут аликорнами? И… откуда?

Мысль, холодная и неожиданная, пронзила его сознание. Когда я бежал из Белого Шпиля, когда уничтожал его магов… возможно, среди них был тот самый прорицатель. Тот, кто предсказал возвышение. И они думают, что я… что я его допросил перед смертью. Что я узнал то же, что и они.

— Впрочем, — продолжил архиепископ, — твоё присутствие здесь стало для нас сюрпризом. Мы не ожидали, что «монстр» Аргироса почтит нашу скромную церемонию. Но это ничего не меняет. Убирайся, пока мы не передумали. Эти двое останутся здесь.

Тантабас не двинулся. Он смотрел на праведников, на их построение — идеальное, отработанное, но с одним слабым местом. Брешь между вторым и третьим, чуть левее центра. Если рвануть туда, пробить защиту «Хором» — не убивая, только раздвигая, как шторы, — можно выскочить за круг. А дальше — стража. Но стража не проблема.

Плевать, — подумал он, встряхнув головой. — Плевать, откуда они знают. Плевать, что они думают о моём прошлом. Главное — выбраться из этой клоаки и увести сестёр.

Он сделал шаг назад, ближе к Селестии и Луне. Его руки — все четыре — пришли в движение. Верхние — нацелены на врагов, готовые выпустить «Хор» в любой момент. Нижние — наклонились, подхватывая бесчувственные тела девочек, прижимая их к бокам. Кисти верхних рук остались свободными — достаточно для управления техниками.

— Ты глупец, — сказал архиепископ, заметив его движение. — Мы даём тебе шанс уйти живым. Не трать его.

Тантабас не ответил. Он рванул.

Брешь оказалась именно там, где он её нащупал. «Хор Рассекающих Мыслей» — не смертельные лезвия, а широкие, раздвигающие веера — отбросил двух праведников в стороны, открывая проход. Тантабас проскочил, сжимая сестёр в нижних руках, чувствуя, как их маленькие, хрупкие тела прижимаются к нему. Тёплые. Живые.

Праведники закричали. От них полетели заклинания — огненные шары, ледяные копья, электрические разряды. Тантабас уклонялся, пригибался, перекатывался, не выпуская ноши. Его верхние руки работали как метрономы, отбивая атаки «Порчей», разъедая магию ещё на подлёте. Один разряд всё же попал в плечо — боль обожгла, но регенерация тут же включилась, восстанавливая ткани.

Он выскочил из круга, пробежал по центральному проходу между рядами, перепрыгивая через ошалевших зрителей. Пони визжали, шарахались в стороны. Никто не пытался его остановить — только смотрели с ужасом и непониманием.

Ворота храма были закрыты. Тантабас выбил их плечом — дерево треснуло, металлические петли разлетелись. Он выбежал на площадь, и тут его встретила стража. Несколько десятков вооружённых единорогов, построенных в боевой порядок. Их рога светились, копья были нацелены ему в грудь.

— Стой, чудовище! — крикнул командир, молодой жеребец с горящими глазами. — Ты не уйдёшь!

Тантабас не остановился. Он просто прошёл сквозь них.

«Хор» — невидимые нити — скосил первую шеренгу, как траву. Не смертельно — только раня. Но достаточно, чтобы они упали и не мешали. Вторая шеренга попыталась атаковать магией — он развеял её «Порчей», даже не замедлившись. Третий ряд — самые смелые — бросились в рукопашную. Тантабас встретил их ногами, — короткие, резкие удары в головы, в шеи, в коленные суставы. Солдаты падали, хрипели, корчились от боли.

Он не хотел убивать. Не здесь. Не сейчас. Но если кто-то из них решит, что месть «монстру» стоит его жизни — что ж, это их выбор.

Один из стражников, старый, с седеной в гриве, узнал его. Узнал и закричал:

— Это он! Тот, кто вырезал наших магов! Тот, кто уничтожил отряд у моста! Бейте его! Бейте!

Тантабас вздохнул. Момент мести, — с горечью подумал он. — Неудачный для тебя, старик.

Он не стал ждать, когда его окружат. Он рванул вперёд, уворачиваясь от копий и заклинаний, и через минуту уже бежал по узкой улочке, ведущей прочь от площади. Стража осталась позади — кто-то раненый, кто-то просто испуганный. Кто-то, возможно, смотрел ему вслед с ненавистью, но догонять не решался.

Тантабас бежал, сжимая в руках две маленькие ноши. Селестия и Луна всё ещё были без сознания, их крылья безвольно свисали, касаясь его рук. В ушах шумела кровь, сердце колотилось где-то в горле, проклятая энергия гудела, требуя выхода.

Что я делаю? — мелькнула паническая мысль. — Я похитил их. Я нарушил всё, что обещал себе. Я снова ввязался.

Но тело продолжало бежать, а руки — прижимать к себе две хрупкие жизни. И где-то глубоко внутри, под слоями вины, сомнений и многолетней усталости, теплилась крошечная, почти неуловимая искра. Искра, которая не гасла четырнадцать лет. Искра надежды на то, что он не всё испортил. Что он ещё может что-то исправить.

Беги, — сказал он себе. — Беги, пока они не очухались. А потом… потом разберёмся.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, разгоняя остатки магического тумана. Звёзды над головой были яркими и равнодушными. Где-то там, вдалеке, занимался рассвет.

Тантабас бежал, унося с собой будущее этого мира. И не знал, куда приведёт его этот путь.

Глава 126 Костёр в лесу

Место: Лесной массив в нескольких часах бега от города «Серебряный Пик».

Время: Раннее утро, рассвет только начинает разгонять тьму.

Тантабас бежал. Ветки хлестали по лицу, корни норовили сбить с ног, но он не останавливался. Селестия и Луна, прижатые к его бокам нижними руками, были лёгкими — почти невесомыми, как две подушки. Их новообретённые крылья безвольно свисали, касаясь его колен. Он чувствовал, как они дышат — ровно, спокойно, — и это наполняло его странной, почти забытой заботой.

Он бежал до тех пор, пока в ушах не перестал шуметь городской гул, пока не стихли крики погони, пока не осталось только дыхание, шаги и шум леса. Только тогда он позволил себе замедлиться, перейти на шаг, а потом и вовсе остановиться. Тяжело дыша, он оглянулся назад. Густая стена деревьев скрывала горизонт. Ни огней, ни звуков погони. Только ветер, шелестящий листвой, и первые птицы, пробуждающиеся к новому дню.

Никого. Он оторвался.

Тантабас перевёл дух и нашёл глазами подходящее место — небольшую поляну, окружённую густыми кустами, с парой поваленных стволов, которые можно было использовать как сиденья. Он осторожно опустил свою ношу на землю, стараясь не потревожить спящих кобылок. Селестия и Луна лежали на мягком мху, их грудные клетки мерно вздымались. Крылья чуть подрагивали во сне — новое, непривычное ощущение для них.

Тантабас отошёл на пару шагов, осматриваясь. Лес был обычным — сосны, дубы, кусты орешника, кое-где пробивался мох. Безопасно. По крайней мере, на первый взгляд. Он решил развести костёр — не столько для тепла, сколько для света и отпугивания диких зверей. Охотиться он не собирался: нужно было проследить за тем, чтобы кобылки не пострадали, пока приходят в себя.

— Не буду с ними возиться, — тихо сказал он сам себе, снимая рюкзак и начиная собирать хворост. — Приведу в чувство, накормлю, и при первой же возможности сплавлю Старсвирлу. Они не должны быть со мной. Я не хочу, чтобы они были со мной. Им будет лучше без меня.

Он говорил это как мантру, повторяя про себя, но руки уже работали сами: накидал сухих веток, сложил их в аккуратный шалашик, достал из рюкзака трут. На кончике пальца вспыхнул огонёк — проклятая энергия, превращённая в пламя, — и сухая трава задымилась, занялась, перекинулась на ветки. Костер разгорелся, заливая поляну тёплым, мерцающим светом.

Тантабас встряхнул руку, туша огонёк, и сел на притащенное бревно, положив руки на колени. Он смотрел на пламя, но видел перед собой другое — лица праведников, их злые глаза, блеск ножа в зубах ассасина. И маленькие фигурки Селестии и Луны, парящие в воздухе, окружённые сиянием.

Я сделал это, — думал он. — Я снова вмешался. Я нарушил обещание, данное самому себе.

За его спиной, на мягком мху, началось движение.

Селестия очнулась первой. Она не сразу поняла, где находится — только чувствовала, что лежит на чём-то мягком, что вокруг пахнет дымом и хвоей, что её тело ломит от странной, незнакомой усталости. А потом она почувствовала их. Крылья. Расправленные, лёгкие, невесомые — но настоящие. Она замерла, прислушиваясь к себе, и ужас захлестнул её с головой.

— Луна! — прошептала она, тряся сестру за плечо. — Луна, проснись! Мы не в клетке! Мы… мы в лесу! И он… тот монстр… он здесь!

Луна зашевелилась, открыла глаза. Сонно моргнула, приподнялась на локтях, оглядываясь. Увидела Селестию, увидела свои собственные крылья, увидела костёр и Тантабаса, сидящего на бревне спиной к ним.

— Селестия, — сказала она тихо, но настойчиво, — не паникуй. Мы живы. Мы не в клетке. И если он хотел нас убить, мы бы уже были мертвы.

— Но он же… он стршный! У него четыре руки, он огроменный! И он говорил, что не поможет нам! А потом… потом он что-то сделал, и мы очутились здесь! — голос Селестии дрожал, она уже поднималась, пытаясь встать на дрожащие ноги. — Нам нужно бежать! Сейчас, пока он не видит!

Она схватила Луну за копыто, пытаясь утащить сестру в темноту леса. Но Луна, в отличие от неё, уже пришла в себя и не спешила поддаваться панике. Она вырвала копыто, села на землю и посмотрела на Тантабаса. Тот сидел неподвижно, глядя в огонь. Он не повернулся, не крикнул, не попытался их остановить.

— Подожди, — сказала Луна, и в её голосе прозвучала твёрдость, удивившая даже её саму. — Посмотри на него. Он не преследует нас. Он просто сидит. Если бы он хотел нам зла, он бы уже что-то сделал. А он… он просто развёл костёр.

Селестия замерла. Она посмотрела на Тантабаса, потом на костёр, потом на свои новообретённые крылья. Паника начала уступать место любопытству и растерянности.

— Но… почему? — прошептала она.

— Я не знаю, — ответила Луна. — Поэтому давай подойдём и спросим.

Она встала на ноги, отряхнулась и, не оборачиваясь на сестру, направилась к костру. Селестия помедлила мгновение, но потом, не в силах оставить сестру одну, последовала за ней.

Тантабас услышал их шаги — лёгкие, неуверенные, но направленные к нему. Он не повернулся, продолжая смотреть на огонь.

Они остановились в паре шагов от него, на краю света от костра. Тантабас молчал. Тогда Луна, набравшись храбрости, шагнула вперёд.

— Эм… господин… это вы спасли нас? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Тантабас медленно повернул голову. Четыре глаза — два обычных, два больших, на правой стороне — посмотрели на кобылок. Селестия вздрогнула, прижалась к сестре, но Луна выдержала взгляд.

— Да, — коротко ответил он.

— Зачем?

Тантабас помолчал. Потом полез в рюкзак, порылся там среди кучи хлама — старых тряпок,вяленного мяса и запасной одежды — и нашёл то, что искал. Несколько сухих лепёшек и кусок сыра. Мало, но хоть что-то. Он протянул еду кобылкам.

— Ешьте. Это немного, но больше у меня нет. Извините.

Селестия и Луна переглянулись. Потом Луна осторожно взяла лепёшку, разломила пополам, половину отдала сестре. Они начали есть, но глаза их были прикованы к Тантабасу. Селестия жевала, глядя на него, и в какой-то момент, проглотив кусок, спросила:

— Почему? Ты же сказал, что не поможешь. Что мы должны сами… а потом ты спас нас. Ты вынес из храма, ты бежал с нами. Почему? Почему ты кормишь нас? Почему просто сидишь здесь, хотя мог бы уйти? Зачем ты всё это делаешь, если не хочешь?

Вопрос повис в воздухе. Тантабас смотрел на неё, и его лицо — обычно непроницаемое, холодное — на мгновение дрогнуло. В нём мелькнуло что-то, что сама Селестия не смогла бы назвать. Может, усталость. Может, грусть. Может, надежда.

— Я не знаю, — ответил он, и голос его был тихим, почти безжизненным. — Правда не знаю.

Селестия опешила. Она ожидала чего угодно — оправданий, угроз, объяснений, — но не этого. Луна, стоявшая рядом, тоже посмотрела на Тантабаса с недоумением. Она хотела что-то спросить, но он заговорил первым:

— Может потому, что не хотел быть в стороне. Может потому, что не хотел, чтобы пострадали невинные. Может, хотел насолить ещё раз своему врагу… — Он замолчал, вздохнул, и в этом вздохе было столько горечи, что сёстры невольно переглянулись. — А может, всё вместе. Кто его знает.

Он отвернулся к костру, давая понять, что разговор окончен. Но Луна не унималась. Она сделала шаг ближе, присела на круп, чтобы видеть его лицо.

— Господин… как вас зовут? — спросила она, и в её голосе звучало не просто любопытство, а искреннее желание понять того, кто их спас. — Ты спас нас, и мы даже не знаем твоего имени.

Тантабас посмотрел на неё. На маленькую кобылку с синей гривой, которая смотрела на него с такой серьёзностью, что это было почти смешно. Если бы он всё ещё умел смеяться.

— Тантабас, — сказал он, потом, подумав, добавил: — Тантабас Вайер. Полное имя.

— Тантабас… Вайер… — повторила Луна, пробуя слова на вкус. — А кто ты такой? Какой расы? Я... Мы никогда не видела никого похожего на тебя. Только минотавры ходят на двух ногах, но у них нет четырёх рук и четырёх глаз. И шкура у тебя странная… без шерсти.

Тантабас усмехнулся — коротко, горько.

— Я — человек. Разумный вид, научное название Хомосапианс.

— Человек… Хомосапипнс… — сёстры переглянулись, и в их глазах загорелось любопытство. Они были детьми, в конце концов, а дети всегда хотят знать новое.

Селестия, забыв о своей недавней панике, подошла ближе, тоже села у костра.

— Откуда ты взялся? Где живут такие, как ты? Сколько тебе лет? Почему ты один? Почему ты спас нас, если говоришь, что не знаешь зачем?

Вопросы посыпались градом. Тантабас отвечал — коротко, односложно, но отвечал. Что он странник, что живёт один уже много лет, что ему тридцать четыре, что он потерял близких, что он не знал, зачем спас их, но сделал это. Он не рассказывал о прошлой жизни, о перерождении, о Сукуне — это было не для них. Но он отвечал на те вопросы, на которые мог дать ответы.

Луна спрашивала с бо́льшим энтузиазмом, чем Селестия. Она задавала вопросы о его путешествиях, о том, что он видел, о том, были ли у него друзья. Селестия больше интересовалась тем, что он чувствует, почему он такой угрюмый, почему не улыбается. Тантабас отвечал и на это, но каждый ответ давался ему с трудом — как будто он открывал старые раны.

— Хватит, — сказал он наконец, поднимаясь. — Уже поздно. Или рано, неважно. Вам нужно отдохнуть. Завтра я отведу вас к одному моему знакомому.

— К кому? — спросила Селестия, насторожившись.

— Старсвирл. Мудрец, астролог. Он знает о мире больше, чем кто-либо. Он сможет вас научить… тому, что вам нужно знать.

— Мы не хотим к незнакомому колдуну! — воскликнула Луна, вскакивая. — Мы хотим с тобой! Мы будем с тобой путешествовать, ты же странник! Может, нам вместе будет… не так одиноко?

— Нет, — отрезал Тантабас, и его голос стал жёстче. — Я не стану с вами возиться. У вас есть своя дорога, и я скоро перестану быть вашим попутчиком.

Луна открыла рот, чтобы возразить, но Селестия коснулась её плеча копытом.

— Оставь, Луна. Он прав. Мы должны сами идти своим путём.

— Но…

— Я сказала «нет», — Селестия сказала это тихо, но твёрдо, и Луна, нехотя, опустила голову.

Они ещё посидели у костра молча, думая каждая о своём. Тантабас смотрел на огонь, и в его голове крутилась одна и та же мысль:

Чтож, пусть и ненадолго, но я буду рядом с целыми будущими почти полными правительницами мира. Но только ненадолго. Я не должен привязываться.

Сёстры, уставшие после бессонной ночи и пережитых потрясений, начали клевать носом. Селестия первой прилегла на мох, свернувшись калачиком у самого костра. Луна посидела ещё немного, глядя на Тантабаса, но потом и она сдалась — закрыла глаза, прижалась к сестре и заснула.

Тантабас остался один. Он снял плащ, и накрыл их, аккуратно, чтобы не разбудить девочек. На мгновение он задержал руку над ними, чувствуя тепло их тел, слыша их ровное дыхание.

— Только до утра, — прошептал он в пустоту. — Завтра я отведу вас к Старсвирлу. И уйду. Как и должно быть.

Он сел на бревно и уставился на огонь. Ветви трещали, искры взлетали в небо, и ночь вокруг была тихой и спокойной. Впервые за четырнадцать лет Тантабас не чувствовал себя одиноким. Рядом с ним были две маленькие жизни, две искры будущего света, и он — он был их защитником. Хотя бы на эту ночь.

И этого было достаточно.

Глава 127 Новый день и старые страхи

Место: Лесная поляна, место ночёвки Тантабаса и сестёр.

Время: Раннее утро, солнце только начинает подниматься над деревьями.

Первый лучик света нового дня пробивался сквозь густую крону деревьев, разгоняя ночную тьму и окрашивая всё вокруг в золотистые и зелёные тона. Птицы уже проснулись и заливисто щебетали где-то в вышине, приветствуя наступающее утро. Роса блестела на траве, превращая поляну в россыпь мелких бриллиантов. Воздух был свежим и прохладным, наполненным запахами хвои, мокрой земли и утреннего тумана.

Тантабас сидел на том же бревне, где провёл всю ночь. Его поза почти не изменилась — лишь слегка сгорбилась спина, да руки опустились на колени, безвольно и тяжело. Он смотрел на потухший костёр, в котором уже не осталось ни углей, ни искр — только серая зола да несколько обугленных веток. В одной из рук он держал сухую палку и машинально тыкал ею в пепелище, не замечая, что это уже не имеет никакого смысла.

Его мысли были далеко. Они блуждали по коридорам прошлого, возвращаясь к тем моментам, которые он так старательно пытался забыть все эти четырнадцать лет.

«Изум, — думал он, и имя друга отдавалось тупой болью где-то в груди. — Ты был самым верным, самым преданным. Ты пошёл за мной, когда другие отворачивались. Ты был рядом, когда мне было хуже всего. А я… я послал тебя на смерть. Своим глупым приказом. Я хотел защитить тебя, а вместо этого…»

Он зажмурился, пытаясь прогнать образ — зелёные глаза, тускнеющие, закатывающиеся, последний вздох, затихающий на его руках. Единственная семья, которая у него была в этом мире.

«И грифоны, — мысль была ещё более горькой. — Гроза, Борн, Скрежет, Лира. Я собрал их, я привёл их к победе, а потом… я отправил их на верную гибель. Они доверились мне, а я подвёл их. Как я мог быть таким глупым? Как я мог не понять, что Старсвирл готовит заклинание? Я должен был видеть, должен был чувствовать…»

Палка в его руке сломалась, но он не заметил. Он просто продолжал механически водить обломком по пеплу, не замечая, что его действия стали ещё более бессмысленными.

Он вспомнил лица погибших. Не всех — только тех, чьи имена он запомнил навсегда. Грунт, старый шахтёр, потерявший волю, но нашедший её вновь. Скрежет, вечно ломающий всё, но пытающийся починить. Звонкая, чьё имя он услышал лишь перед её гибелью. И всех остальных — тех, чьи лица стёрлись из памяти, но боль осталась.

«Четырнадцать лет, — сказал он себе, пытаясь остановить этот поток. — Четырнадцать лет прошло. Хватит уже думать о том, чего не изменить. Ты не можешь вернуть их. Ты не можешь исправить то, что случилось. Оставь это в прошлом. Живи настоящим.»

Но мысли не слушались. Они возвращались снова и снова, как прилив, как та самая тоска, что жила в нём все эти годы. Он снова вспоминал, как бежал с горы Эверхост, сжимая в руках мёртвого Изума. Как хоронил своих грифонов. Как стоял перед Овс, не в силах сказать ни слова. Как шёл потом один, через пустыни и горы, через леса и реки, пытаясь забыть, но не в силах отпустить.

«Я подвёл всех, кого любил, — мысль была окончательной, беспощадной. — Я подвёл Изума, я подвёл грифонов, я подвёл Астралию, я подвёл Овс. И теперь я подведу этих двоих. Я знаю. Я всегда подвожу тех, кто верит мне.»

Он уже почти погрузился в это болото самобичевания, когда до его слуха донёсся тихий, робкий голос.

— Господин Тантабас? — Селестия сидела рядом, на мху, и смотрела на него своими большими глазами, в которых читались и робость, и надежда. Она уже не дрожала от страха, как прошлой ночью, но всё ещё держалась настороженно, словно не до конца понимая, можно ли ему доверять. — Простите, что беспокою… но у нас, кажется, нет еды с самого вчерашнего дня. Вы не знаете, есть ли у вас что-нибудь поесть?

И в этот момент её живот издал громкое, требовательное урчание, которое в тишине утра прозвучало почти как выстрел. В подтверждение этого звука, словно вторя старшей сестре, такой же громкий и недовольный звук раздался со стороны Луны, которая только начала просыпаться и потягивалась на мху, перебирая копытцами и невольно касаясь своих крыльев.

Тантабас вздрогнул, словно его окатили холодной водой. Он моргнул, повернул голову, и его четыре глаза, которые ещё мгновение назад были устремлены в пустоту, встретились с глазами маленькой кобылки. Он почувствовал, как по его спине пробежал холодок стыда. «Я совсем забыл, — с ужасом осознал он. — Они же голодны. Я сижу здесь, упиваюсь своими страданиями, а рядом — две живые души, которые нуждаются в еде. Какое право я имею жалеть себя, когда они зависят от меня?»

Он встряхнул головой, словно прогоняя остатки кошмара, и постарался сосредоточиться на текущем моменте. Его голос, когда он заговорил, всё ещё звучал хрипло и отстранённо:

— Что? Прости, я немного задумался. Ты что-то хотела?

Селестия вздохнула, и в этом вздохе, несмотря на всю её юность, чувствовалось терпеливое раздражение. Она на мгновение замялась, но потом повторила свой вопрос, уже чуть более чётко и настойчиво:

— Я спросила, есть ли у вас что-нибудь поесть? Мы с Луной ничего не ели с того момента, как нас забрали из деревни. И я… я очень голодна.

Тантабас почувствовал, как его щёки заливает краска стыда. «Да что же это такое? Я же должен был подумать об этом! Они же дети, они не привыкли голодать, и им явно нужно больше, чем мне.» Он неловко пошарил в своём рюкзаке, но внутри было пусто — только несколько монет, ветошь и засохший кусок хлеба, который он и сам бы не рискнул есть.

— Нет, — ответил он, и в его голосе прозвучало искреннее сожаление. — Прости, у меня ничего нет. Но я сейчас схожу и найду что-нибудь съестное для вас. Я быстро.

Он поднялся, чувствуя, как ноющая боль в спине напоминает о бессонной ночи. Он снова встряхнул головой, отгоняя остатки мрачных мыслей, и посмотрел на сестёр. В его взгляде было обещание: я вернусь.

— Не уходите никуда, — сказал он, уже отворачиваясь. — Я найду что-нибудь. Будьте здесь.

И прежде чем сёстры успели ответить, он скрылся в густой листве.

---

Место: Лес, окрестности поляны.

Время: То же утро, через несколько минут после ухода Тантабаса.

Тантабас шёл по лесу, стараясь не отходить слишком далеко от поляны. Его восприятие — та самая улучшенная чувствительность к энергиям, которую он развил за четырнадцать лет, — работала на полную мощность, позволяя ему ощущать каждое движение, каждое дуновение ветра, каждую дрожь листвы. Он чувствовал присутствие сестёр на поляне, их спокойное дыхание, их размеренные сердцебиения. Они были в безопасности.

Но в его голове, пока он шарил по кустам в поисках ягод и съедобных растений, продолжался внутренний диалог.

«Хмм, — думал он, раздвигая листья и находя несколько кустов дикой малины, — я как-то на это не обратил внимание. Но либо они ну очень уж бесстрашные… что не соотносится с тем, что я видел вчера, — он вспомнил, как Селестия дрожала в клетке и пыталась убежать, — либо они не понимают всего ужаса из ситуации, в которой оказались. Рабство, гибель родителей, побег, незнакомец с четырьмя руками… для обычного ребёнка это должно было быть сокрушительным ударом. А они… они ведут себя так, будто это просто очередное приключение.»

Он сорвал несколько пригоршней малины, аккуратно уложил их в лист лопуха, чтобы не раздавить, и двинулся дальше. Его взгляд упал на грибы, растущие у старого пня, но он сразу же нахмурился.

«Нет, эти ядовитые, — подумал он, приглядевшись. — А вот те, подальше… похоже на подосиновики. Но я не уверен. Лучше не рисковать. Найду что-нибудь ещё.»

Он продолжил поиски, но его мысли снова вернулись к сёстрам.

«Я не знаю их, — пришёл он к выводу. — Не знаю, что они пережили, как жили до того, как попали в рабство. Может быть, они умеют справляться с трудностями лучше, чем кажется. А может, они просто ещё не до конца осознали, что с ними произошло. Я не хочу лезть в их души. Это не моё дело. Мне нужно лишь отвести их к Старсвирлу и уйти.»

Он сорвал ещё несколько съедобных растений, в основном дикие травы и коренья, которые, как он помнил, можно было есть после простой обработки. Его поиски увенчались ещё одной находкой — небольшим кустом с синими ягодами, которые он осторожно попробовал и убедился, что они сладкие и съедобные. Он собрал их, добавил к остальной добыче и, убедившись, что поляна всё ещё спокойна, направился обратно.

---

Место: Лесная поляна, мгновение спустя после ухода Тантабаса.

Время: То же утро, сёстры остались одни.

Луна сидела на траве, перебирая копытцами свои новые крылья и пытаясь понять, как они работают. Селестия стояла рядом, её взгляд был устремлён в ту сторону, куда ушёл Тантабас. Между ними повисло напряжение, которое не исчезало, несмотря на тёплый утренний воздух.

— Селестия, — начала Луна, стараясь говорить спокойно, — может, хватит уже? Ты постоянно предлагаешь сбежать. Он ушёл. Мы могли бы сейчас просто встать и уйти.

Селестия резко повернулась к ней. В её глазах зажглась знакомая искра упрямства.

— И что нам мешает? Ты сама видишь, он оставил нас одних. Это наш шанс!

Луна вздохнула и покачала головой.

— Сели, мы это уже обсуждали. Он не желает нам вреда. Если бы он хотел нам зла, мы бы уже были мертвы или снова в клетке. Он спас нас, он вынес из храма, он сражался за нас. Неужели ты этого не видишь?

— Вижу! — воскликнула Селестия, и в её голосе прозвучала боль. — Я вижу, что он спас нас. Но я также помню, что было, когда мы доверились тому незнакомцу… до этого. — Она замолчала, и её глаза затуманились, а голос стал глуше. — Помнишь, он был в похожей мантии, говорил так же вежливо, смотрел так же по-доброму? И что потом? — Она сглотнула, пытаясь справиться с подступающими слезами. — Он привёл их прямо к нашему дому. И наши родители…

Луна побледнела. Её губы задрожали, а слёзы — те, что она сдерживала все эти дни — начали наворачиваться на глаза.

— Прекрати, — прошептала она, не в силах сдержать голос. — Прекрати, Сели…

Но Селестия уже не могла остановиться.

— Мы, дурочки, доверились ему, потому что он казался таким добрым, таким заботливым! А потом… потом мы видели, как они… — Она осеклась, заметив слёзы на глазах сестры. — Ох, Лу, прости, я не хотела. — Она подскочила к Луне, обняла её и прижала к себе, и её голос задрожал. — Прости меня, Луни, прости, я не должна была говорить об этом. Я просто… я просто боюсь, что снова ошибусь. Что мы снова кому-то поверим, и это снова разрушит нашу жизнь.

Луна судорожно всхлипнула, уткнувшись в гриву сестры. Её плечи вздрагивали, но она пыталась успокоиться.

— Я знаю, Сели. Знаю, что тебе страшно. Мне тоже страшно. Но если мы не будем никому верить, если мы будем убегать ото всех, кто пытается нам помочь, то что останется? Клетка? Мы не можем жить в клетке. И мы не можем жить одни. Посмотри на нас, — она отстранилась и махнула крыльями, — у нас крылья! Мы даже не знаем, кто мы теперь. И за нами охотятся. Почему — мы не знаем. А нам всего по четырнадцать лет, Сели. Мы не справимся сами.

Селестия закусила губу, не в силах возразить. Внутри неё боролись страх и гордость, но с каждым словом сестры она понимала, что Луна права. Они были детьми. Они не могли жить самостоятельно, особенно когда весь мир, казалось, ополчился против них.

— Духи… — прошептала Луна, переводя дыхание, — да, нам страшно, да, мы не знаем, кто он. Но если мы будем убегать от каждого, кто кажется нам странным, мы никогда не найдём защиты. В общем… в общем поэтому я и говорю, что нам нужно довериться ему. Да, это страшно, да, рискованно. Но, пожалуй, нам пора немного взять себя в копыта.

Селестия молчала. Она смотрела на сестру, и её упрямство постепенно таяло, уступая место чему-то другому. Она сглотнула и, поколебавшись, кивнула.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Хорошо, Лу. Ты права. Мы останемся. Но если он нас предаст, если он окажется таким же… — она не договорила, но Луна поняла.

— Я знаю, — ответила Луна. — Но я не думаю, что он такой. Не смотри на его внешность — у него добрые глаза. По-моему, он просто одинок. Такой же, как и мы.

Они обнялись ещё раз, крепко, почти отчаянно, словно ища друг в друге опору. Постепенно их дыхание выровнялось, и они успокоились. Луна первой отстранилась, и её лицо осветила слабая улыбка.

— Знаешь, Сели, — сказала она, стараясь разрядить обстановку, — если бы ты продолжишь ухаживать за своей гривой с таким же рвением, как ты ищешь поводы для паники, то ты точно найдёшь себе жениха. У тебя уже несколько клочков торчит в разные стороны.

— Чего?! — Селестия потянулась к своей гриве, в которой действительно торчали несколько непослушных прядок. Она попыталась пригладить их копытом, но они снова выбивались, упрямые и непослушные. — Ой, да что же это такое, вечно так!..

Луна прыснула со смеху, и смех этот был лёгким, искренним, и в нём почти не было боли. Селестия сначала нахмурилась, но потом, глядя на смеющуюся сестру, не выдержала и тоже улыбнулась. Это было первое мгновение лёгкости с того момента, как они покинули свой дом.

Когда смех стих, они сидели, прижавшись друг к другу, и ждали. Лес был тихим, только ветер иногда шелестел листьями. Но они уже не дрожали от страха. Они были готовы ждать.

---

Место: Лесная поляна, через двадцать минут.

Тантабас вышел из кустов, держа в нижней паре рук что-то вроде самодельной корзинки из листьев и коры, в которой лежала его добыча. Его плащ был слегка запылён, а волосы просто были слегка растрёпаны. Он остановился у края поляны, увидев, что сёстры сидят там же, где он их оставил. Внутри него шевельнулось что-то похожее на облегчение. Они остались.

— Это… это всё, что я нашёл, — сказал он, подходя ближе и опуская корзинку на землю. Он пододвинул её к сёстрам, словно извиняясь за то, что смог раздобыть так мало. — Надеюсь, вам подойдёт это пусть и скудное, но меню.

Он отошёл на шаг и, почувствовав всё ещё давящее на него чувство вины и неловкости, решил разрядить атмосферу. Он давно не общался с кем-то нормально, и все его навыки общения за четырнадцать лет одиночества атрофировались. Но он всё равно попробовал.

— Ну, — начал он, и его голос прозвучал чуть более жизнерадостно, чем он чувствовал себя на самом деле, — пусть я и повар от бога, — он позволил себе лёгкую усмешку, — но думаю, грибы лучше отложить. Иначе кому-то придётся бегать слишком много.

Он не был уверен, что его шутка будет понята. На самом деле, она была глупой, неуклюжей, и он почти сразу пожалел о том, что сказал. Но луна, которая как раз взяла в копытца один из грибов, подозрительно его рассматривая, подняла голову и спросила с лёгким недоумением:

— А почему бегать? Что ты имеешь в виду?

Тантабас пожал плечами, стараясь выглядеть серьёзно, хотя внутри ему было немного стыдно за свою попытку юмора.

— Ну, я имею в виду, что кусты будут пахнуть явно не одуванчиками. Если, конечно, они окажутся несъедобными.

Луна моргнула, переваривая сказанное, и вдруг — сначала тихо, а потом всё громче — начала смеяться. Это был смех лёгкий, искренний, почти детский, и в нём не было той боли, которая ещё недавно сквозила в их голосах.

Селестия смотрела на сестру с недоумением. Она не поняла шутку, не увидела в ней никакого смысла. Но она видела, что её сестра улыбается. И этого было достаточно, чтобы на губах самой Селестии тоже появилась робкая, почти неуверенная улыбка. Она взяла несколько ягод и, улыбнувшись Тантабасу, сказала:

— Спасибо за еду

Тантабас стоял, глядя на них, и чувствовал, как внутри него — впервые за четырнадцать лет — зарождается что-то тёплое. Не надежда, нет. Но что-то похожее. И он понимал, что, несмотря на все его попытки отстраниться, эти две маленькие кобылки уже начали проникать в его сердце. И это было одновременно и приятно, и страшно.

Глава 128 Разбор полетов

Место: Лесная поляна, место ночёвки.

Время: Позднее утро, солнце поднялось уже довольно высоко.

Тантабас подождал, пока сёстры закончат есть. Они управились быстро — голод давал о себе знать, — и теперь сидели на мху, довольно жмурясь и облизывая губы. Ягоды и травы, которые он принёс, были съедены подчистую, даже те грибы, которые он откладывал с сомнением, Луна всё же попробовала и, к счастью, осталась жива. Селестия последовала её примеру с большей осторожностью, но тоже не отравилась. Тантабас наблюдал за ними краем глаза, отмечая, что девочки, несмотря на всё пережитое, выглядят чуть более живыми, чем вчера.

— Раз все поели, — сказал он, поднимаясь с бревна и отряхивая плащ, — нужно выдвигаться. Нам предстоит долгий путь.

Селестия и Луна переглянулись, потом посмотрели на него. В их глазах не было вопросов о том, куда именно он их ведёт. Для них он был взрослым, сильным, знающим. Он спас их, накормил, сидел с ними всю ночь. Конечно, он знал дорогу. Конечно, он знал, куда идти.

Тантабас не стал разубеждать их в этом. Он просто выбрал направление — то, которое вело прочь от города «Серебряный Пик», — и зашагал вперёд, не оборачиваясь. Лес вокруг был густым, но проходимым, и он надеялся, что рано или поздно они выйдут к какой-нибудь дороге или деревне. Главное — не возвращаться туда, откуда они бежали. Всё остальное было неважно.

Топографический кретинизм, — с мрачной иронией подумал он, пробираясь сквозь кусты. — Кажется, я так и не научился с ним справляться за эти годы. Как и многому другому.

Он не сказал сёстрам о своей проблеме. Не потому, что стыдился — хотя, возможно, и поэтому тоже, — а потому, что не хотел их пугать. Они и так были напуганы до предела. Пусть думают, что он знает, куда идёт. Пусть верят в него. Это даст им силы идти дальше.

Селестия и Луна шли за ним, чуть поодаль. Они переговаривались вполголоса, и Тантабас, чей слух был обострён годами выживания, улавливал обрывки их разговора. Они обсуждали свои новые крылья — как они мешают, как тяжело ими махать, как странно ощущать их за спиной. Луна с восторгом говорила о том, как было бы здорово полетать, а Селестия скептически замечала, что сначала нужно научиться хотя бы ходить с ними, не спотыкаясь.

Тантабас слушал и молчал. Он знал это чувство. Он сам когда-то получил тело Сукуны — с четырьмя руками, четырьмя глазами, ртом на животе. И первые месяцы, а может, и годы, были пыткой. Новые конечности не слушались, глаза смотрели в разные стороны, а проклятая энергия рвалась наружу при каждом всплеске эмоций. Только время и практика сделали его тем, кем он был сейчас. Только постоянные тренировки превратили уродство в оружие.

Они привыкнут, — думал он. — Крылья — это не так уж плохо. Даже полезно. В некоторых случаях.

Он продолжал идти, внимательно осматриваясь по сторонам. Раньше эту роль выполнял Изум — барс всегда шёл впереди или сбоку, его чуткие уши и нос улавливали опасность задолго до того, как она становилась видимой. Теперь Изума не было, и Тантабас вынужден был сам сканировать каждое движение в лесу, каждый звук, каждый запах. Это отнимало силы и внимание, но он не мог позволить себе расслабиться. Не с двумя детьми на руках.

Шло время. Солнце поднималось всё выше, лес становился то гуще, то реже, но признаков жилья не появлялось. Селестия и Луна начали уставать — их шаги замедлились, крылья безвольно волочились по земле, задевая кусты и ветки. Они всё ещё разговаривали, но голоса стали тише, а реплики — короче.

Тантабас заметил это и замедлил шаг. Он не хотел их подгонять. В конце концов, они были жеребятами, которые только что пережили рабство и побег. Им нужно было время, чтобы прийти в себя.

Он оглянулся через плечо и увидел, как Луна споткнулась о корягу, потому что её крыло зацепилось за ветку. Селестия тут же подхватила сестру, но сама едва устояла на ногах — ей крылья тоже мешали, цепляясь за всё подряд. Они выглядели уставшими и растерянными, и Тантабас, глядя на них, почувствовал что-то похожее на сострадание.

Они не виноваты, — подумал он. — Они не просили этих крыльев. Но теперь они у них есть, и с этим нужно что-то делать.

Он остановился и повернулся к ним.

— Слушайте, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягче, чем обычно. — Я вижу, что ваши крылья вам мешают. Это нормально. Когда у тебя появляется что-то новое, оно всегда сначала мешает.

Селестия насторожилась, а Луна подняла голову с любопытством.

— Я предлагаю вам попрактиковаться в полётах, пока мы идём, — продолжил Тантабас. — Я буду ловить вас, если вы начнёте падать. У меня четыре руки, так что я справлюсь.

Луна сразу же загорелась.

— Правда?! Мы можем полетать? Я всегда мечтала об этом! Ну, то есть, я никогда не думала, что у меня будут крылья, но раз они есть, то почему бы и нет?

Селестия, напротив, смотрела на Тантабаса с недоверием. Она всё ещё помнила его слова о том, что он не хочет с ними возиться. Она всё ещё боялась, что он может их бросить. Но она видела, как загорелись глаза Луны, как её сестра, впервые за долгое время, выглядит по-настоящему счастливой. И она не могла этого испортить.

— Хорошо, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я попробую первой.

— Сели! — воскликнула Луна. — Почему ты первая?

— Потому что я старшая, — отрезала Селестия, хотя на самом деле она просто хотела убедиться, что это безопасно. Если Тантабас соврал, если он не собирается их ловить, то пострадает она, а не Луна. — И потому что я так решила.

Луна надулась, но спорить не стала. Тантабас, наблюдая за этим обменом, лишь покачал головой. Он не стал вмешиваться. Пусть разбираются сами.

Селестия отошла на несколько шагов, развернулась, посмотрела на свои крылья. Они были красивыми, непривычными, но уже достаточно большими и сильными, чтобы поднять её в воздух. Она глубоко вздохнула, оттолкнулась от земли и взмахнула крыльями.

Полёт длился ровно две секунды. Потом она накренилась в сторону, взмахнула неправильно, и начала падать. Тантабас появился рядом мгновенно — две верхние руки подхватили её под мышки, не давая упасть.

— Не так резко, — сказал он, опуская её на землю. — Ты слишком сильно машешь. Попробуй медленнее. И держи равновесие.

Селестия кивнула, тяжело дыша. Она была испугана, но не показывала этого. Она просто посмотрела на Тантабаса, кивнула ещё раз и снова оттолкнулась от земли.

На этот раз полёт длился чуть дольше — аж целых три секунды. Она снова начала крениться, но Тантабас снова её поймал.

Луна, наблюдавшая за этим, не выдержала. Она тоже разбежалась, оттолкнулась и взлетела — неуклюже, но с энтузиазмом. Тантабас, который как раз отпускал Селестию, едва успел обернуться, чтобы поймать и её.

— Ох, — выдохнул он, когда обе кобылки оказались в его руках одновременно. — Кажется, я пожалею о своём предложении.

Но было уже поздно. Селестия и Луна, подгоняемые азартом и желанием научиться, снова и снова поднимались в воздух. Они падали, он их ловил, они снова взлетали. Это было похоже на игру — опасную, но весёлую. Тантабас ловил их то одной рукой, то двумя, то подхватывал в воздухе, то успевал подставить ладонь, чтобы они не ударились о землю. Его четыре руки работали как хорошо отлаженный механизм, и постепенно он сам начал входить в ритм.

Я как жонглёр в цирке, — подумал он с неожиданной для себя иронией. — Только вместо шариков — две маленькие аликорнши.

Он не заметил, как на его лице появилась улыбка. Настоящая, искренняя, пусть и усталая. Он не улыбался так с момента смерти Изума — четырнадцать лет назад. Это было странно, непривычно, но в то же время… приятно.

Луна, взлетая в очередной раз, закричала от восторга. Её голос, звонкий и радостный, разносился по лесу. Селестия, которая сначала держалась настороженно, постепенно тоже начала смеяться — тихо, неуверенно, но всё же смеяться. Она поняла, что Тантабас действительно их ловит. Что он не бросит их. И это знание придавало ей сил.

Прошло несколько часов. Солнце уже клонилось к западу, когда сёстры наконец устали. Они приземлились сами — уже довольно уверенно, хотя и не идеально. Их крылья больше не мешали им так сильно, как утром. Они даже начали понимать, как ими управлять.

Тантабас, стоявший в стороне и наблюдавший за ними, вытирал пот со лба. Он тоже устал — не физически, а скорее морально. Ловить двух взбудораженных кобылок было той ещё задачей. Но он не жалел об этом.

— Вы уже неплохо летаете, — сказал он, когда сёстры подошли к нему. — Даже не верится, что ещё утром вы не умели.

Селестия гордо подняла подбородок.

— Конечно. Мы быстро учимся.

Луна, напротив, смущённо опустила глаза.

— Мы… мы, наверное, тебя сильно утомили. Прости, если что.

Тантабас посмотрел на неё и неожиданно для себя улыбнулся — мягко, почти тепло.

— Ничего страшного. Я давно не делал ничего подобного. Даже… приятно.

Он отвернулся, чтобы скрыть смущение, и зашагал дальше. Сёстры переглянулись и последовали за ним. Из их глаз почти полностью исчез страх. Они ещё не знали его, но уже начали понимать, что он не такой, каким кажется.

---

Место: Дорога через лес, ведущая к деревне.

Время: Ближе к вечеру.

Они шли ещё несколько часов, прежде чем лес начал редеть. Деревья становились ниже, кусты — реже, а сквозь листву начал пробиваться свет. Тантабас, шедший впереди, первым заметил признаки жилья: столб дыма, поднимающийся в небо, и далёкие очертания домов.

Деревня, — подумал он. — Наконец-то.

Он обернулся к сёстрам.

— Впереди деревня. Мы пойдём туда.

Селестия и Луна переглянулись. В их глазах мелькнула радость — они устали, проголодались, и перспектива ночёвки под крышей, а не на земле, показалась им благословением.

— Спасибо вам, о великие духи, — тихо сказала Луна, и в её голосе было столько искренности, что Тантабас на мгновение замешкался.

— Не за что, — буркнул он в ответ, задумавшись откуда им известно о сказаниях грифонов. — Идём.

Они вошли в деревню. Это было небольшое поселение на два десятка домов, окружённых частоколом. Большинство жителей были единорогами, хотя Тантабас заметил и пару земнопони, и одного пегаса. На них смотрели — сначала настороженно, потом с удивлением, а затем — с узнаванием.

Тантабас заметил это узнавание. Не в первый раз. За последние годы его слава — или, скорее, легенда — распространилась по всему континенту. Четверорукое существо, остановившее вечный холод. Четверорукое существо, сражавшееся с Вендиго и победившее. Он не искал этой славы, но она нашла его сама. И теперь, куда бы он ни приходил, его узнавали.

— Это он, — прошептал кто-то. — Тот самый… с четырьмя руками…

— Говорят, он остановил зиму…

— А кто это с ним? Единороги с крыльями? Не может быть…

Тантабас не обращал на шёпот внимания. Он просто шёл вперёд, к постоялому двору, который заметил ещё на входе. Сёстры шли за ним, прижимаясь друг к другу. Они тоже слышали шепотки, но не понимали их. Они не знали, кем был их спаситель в этом мире.

Постоялый двор был небольшим, но уютным. Внутри пахло едой, дымом и пивом. Трактирщик, пожилой единорог с усталыми глазами, стоял за стойкой и протирал кружки. Увидев вошедших, он сначала нахмурился, но потом, разглядев Тантабаса, его глаза расширились.

— Вы… вы тот самый… — начал он, но Тантабас перебил его.

— Мне нужна комната на ночь. Для меня и этих двоих.

Трактирщик посмотрел на Селестию и Луну, потом снова на Тантабаса. Он явно колебался. Тантабас понял почему — он достал свой мешочек с деньгами, открыл его и высыпал содержимое на стойку. Медные монеты, немного серебра. Мало. Очень мало.

— Этого хватит? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Трактирщик посмотрел на монеты, потом на Тантабаса, потом на сестёр. Он вздохнул.

— На эти деньги я могу дать вам одну комнату. С одной двуспальной кроватью. Не больше. И то… только из уважения к тому, что вы сделали для нас всех.

Тантабас кивнул.

— Согласен.

Он простился с монетами и получил ключ. Потом повернулся к сёстрам и протянул им его.

— Вот. Идите в комнату. Отдохните. Я пока пойду найду способ раздобыть нам еды на путешествие.

Селестия взяла ключ, посмотрела на него с секунду, потом кивнула.

— Хорошо. Спасибо.

Луна улыбнулась ему — робко, но искренне.

— Возвращайся скорее.

Тантабас кивнул и вышел на улицу. Вечерний воздух ударил в лицо прохладой. Он постоял немного, глядя на деревню, на дома, на пони, снующих туда-сюда. Где-то вдалеке слышался смех жеребят, лай собак, привычный шум жизни.

Мне нужно найти работу, — подумал он. — Хотя бы на пару дней. Чтобы заработать на еду и, может быть, на повозку. Или хотя бы на нормальные плащи для сестёр.

Он вздохнул и зашагал в сторону рынка, который заметил ещё при входе. В голове у него уже складывался план. Он не знал, что ждёт его впереди, но одно он знал точно: он не бросит этих двоих. Не сейчас.

Может, я и не создан для того, чтобы быть героем, — подумал он. — Но, кажется, у меня нет выбора.

Он скрылся в сгущающихся сумерках, оставив Селестию и Луну в тепле постоялого двора, впервые за долгое время чувствующих себя в безопасности.

Достижение получено — божественный жонглёр.

Глава 129. Кровь и Милосердие.

Место: Деревня, окраина. Постоялый двор.

Время: Поздний вечер, солнце уже скрылось за горизонтом.

Тантабас вышел за дверь и сразу почувствовал, как вечерний холод забирается под плащ. Он поёжился — не от холода, а от усталости. День был долгим: побег из города, ночь в лесу, полёты сестёр, дорога до деревни. Его тело, привыкшее к долгим переходам, было более менее в норме, но разум требовал отдыха. Однако отдых был роскошью, которую он не мог себе позволить. В кармане не оставалось ни одной даже медной монеты, а на руках — две голодные кобылки, которым нужна была еда, одежда и, возможно, повозка.

Он посмотрел на небо. Тёмно-синее, почти чёрное, с редкими звёздами, пробивающимися сквозь облака. Луна ещё не взошла, но её свет уже угадывался на востоке — слабое серебристое свечение, обещание скорого восхода.

Чёрт, — подумал он. — Уже ночь. Кто будет нанимать работника в такое время?

Он стоял, размышляя, стоит ли вообще пытаться что-то искать, или плюнуть на это и вернуться в постоялый двор, чтобы хотя бы выспаться перед завтрашним днём. Но мысль о том, что сёстры останутся голодными, заставила его стиснуть зубы и зашагать вглубь деревни.

Других вариантов нет. Даже если никого не найду — по крайней мере, попробую.

Он шёл по улочкам, заглядывая в окна. Свет горел лишь в нескольких домах, и в тех, судя по тишине, уже готовились ко сну. Кузница была закрыта, пекарня тоже. Рынок, который он заметил днём, пустовал — только брошенные ящики да забытая метла у прилавка. Тантабас бродил по деревне, чувствуя себя всё более неуютно. Он не любил быть на виду, не любил просить. А сейчас ему предстояло именно это.

— М-да, — пробормотал он себе под нос, остановившись у очередного закрытого ставня. — Это не большой город, где даже ночью найдешь приключений на пятую точку. Здесь все спят, как сурки.

Он уже почти сдался. Развернулся, чтобы идти обратно к постоялому двору, но в этот момент его восприятие — та самая улучшенная чувствительность к энергиям, которую он оттачивал годами, — уловило что-то. Слабый отголосок магии, маленький, дрожащий, как искра. Он был не похож на обычные ауры пони. Что-то в нём было… неправильное. Или, скорее, отчаянное.

Тантабас остановился. Его четыре глаза сузились, сканируя пространство. Аура шла со стороны старого амбара на краю деревни, того самого, что стоял у самого частокола. Он двинулся туда — тихо, бесшумно, как учился за годы одиночества.

Чем ближе он подходил, тем чётче становилась аура. Она была маленькой, но пульсировала страхом, голодом, злобой. Тантабас обогнул амбар и увидел то, чего не ожидал.

У двери одного из домов, стоявшего чуть в стороне, возился жеребёнок. Маленький — лет восьми, не больше. Истощённый, с торчащими рёбрами и грязной шерстью. Он стоял на задних ногах, пытаясь достать до замка на двери, и в его копытцах был зажат какой-то металлический предмет — отмычка, грубо сделанная, но всё же отмычка.

Тантабас подошёл ближе. Жеребёнок не слышал его — слишком увлечён был своим занятием. Он бормотал что-то себе под нос, ругался, когда отмычка соскальзывала.

— Что ты делаешь? — спросил Тантабас, и его голос прозвучал в тишине ночи резко и неожиданно.

Жеребёнок вздрогнул, обернулся, и его глаза расширились от ужаса. Он увидел перед собой огромную фигуру — четырёхрукую, четырёхглазую, закутанную в тёмный плащ. В лунном свете Тантабас выглядел как порождение ночных кошмаров. Жеребёнок не стал раздумывать. Он бросил отмычку и рванул в сторону — быстро, как только мог, петляя между домами.

Тантабас удивился. Он не ожидал, что ребёнок будет настолько быстрым. Но он не собирался его упускать. Ускорившись — не в полную силу, но достаточно, чтобы догнать, — он схватил жеребёнка за шкирку, приподняв над землёй.

— Стой! — рявкнул он, когда жеребёнок начал брыкаться. — Я не собираюсь тебя убивать. Успокойся.

Жеребёнок не успокаивался. Он извивался, пытаясь вырваться, лягался, царапался. Но силы были неравны. Через минуту он понял, что сопротивление бесполезно, обмяк и уставился на Тантабаса исподлобья. В его глазах не было страха — только злоба и вызов.

— Что ты делал у дома? — спросил Тантабас, опуская его на землю, но не отпуская. — Зачем пытался взломать замок?

Жеребёнок молчал. Он просто смотрел на него, сжав зубы, и не произносил ни слова.

Тантабас вздохнул. Он не любил давить на детей, но ситуация требовала информации. Он чуть ослабил контроль над своей аурой — ровно настолько, чтобы жеребёнок почувствовал холод, исходящий от его проклятой энергии. Не страх смерти, но что-то более древнее, более глубокое. Что-то, что говорило: «я опасен, и ты это знаешь».

Жеребёнок побледнел. Его колени задрожали. Но вместо того чтобы заплакать или замолчать, он вдруг оскалился и выпалил:

— Ты знаешь, кто меня нанял?! Ты знаешь, кто меня крышует?! Если ты меня тронешь, тебе конец! Меня прикрывают такие, что тебе и не снилось!

Тантабас удивился. Второй раз за вечер. Этот жеребёнок, маленький, голодный, измождённый, не боялся угрожать существу, которое могло раздавить его одним пальцем. Это было либо настоящей храбростью, либо отчаянной глупостью. И то, и другое вызывало уважение.

— И кто же это такой? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал заинтересованно и саркастично. — Кто этот важный, кто этот важный хрен, что крышует город?

Жеребёнок не понял, что из него выуживают информацию. Он принял вопрос за страх. Его глаза загорелись, и он начал говорить — быстро, сбивчиво, но с явным удовольствием от собственной значимости.

— Это Ломаный Клык! — выпалил он. — Он тут главный! У него банда, настоящая, не то что эти деревенские! Они пришли с юга, у них оружие, магия, всё! Хотя они и требуют с нас деньги — с беспризорников, с нищих, со всех, кто не может дать им отпор. Если не платишь — они тебя найдут. Они всех находят. А если ты им нужен — они тебя не убьют сразу. Они будут мучить. Долго. Пока ты не расскажешь всё, что знаешь. Ломаный Клык сам это делает. Ему это нравится.

Тантабас слушал, и его лицо оставалось непроницаемым. Но внутри что-то холодное и твёрдое начало формироваться. Он знал таких, как Ломаный Клык. В прошлой жизни, в этом мире — неважно. Садисты, которые находили удовольствие в чужой боли, которые считали, что сила даёт им право на всё. Он ненавидел их больше, чем кого-либо. Больше, чем Аргироса. Больше, чем Вендиго. Потому что Аргирос был просто высокомерным параноиком, а Вендиго — стихией. А эти… эти были людьми. Или пони. Но они выбрали быть монстрами.

— Где их логово? — спросил он, и его голос был ровным, почти мягким.

Жеребёнок, всё ещё не понимая, что происходит, махнул копытцем в сторону леса за деревней.

— Там! За частоколом, в старом охотничьем домике. Они там уже месяц. Пришли, обосновались, начали собирать дань. Никто не смеет им перечить — они сильные. У них даже маг есть, настоящий, не деревенский шарлатан.

Тантабас кивнул. Он получил всё, что нужно. Оставалось решить, что делать с жеребёнком. Убивать его он не собирался — это было бы слишком. Отпустить? Тот мог побежать к бандитам и предупредить их. Оглушить? На время? Это было разумно.

— Спи, — сказал он тихо, и легонько стукнул жеребёнка по затылку — не сильно, но достаточно, чтобы тот обмяк и заснул. Он положил его у стены дома, укрыл обрывком старого одеяла, которое нашёл тут же, и зашагал в сторону леса.

---

Место: Лес за деревней, старый охотничий домик.

Время: Глубокая ночь.

Логово бандитов он нашёл быстро. Оно располагалось в старом охотничьем домике, окружённом высоким частоколом. Внутри горели огни, слышались грубые голоса, смех, звон кружек. Тантабас подошёл ближе и увидел то, что заставило его кровь закипеть.

У входа в домик, на земле, лежал пони — старый земнопони, судя по всему, местный житель. Его избивали. Двое бандитов, крупных, с дубинами, методично наносили удары по рёбрам, по спине, по голове. Пони хрипел, пытался закрыться копытами, но силы были неравны. Рядом стояли ещё несколько бандитов и смотрели на это как на развлечение. Кто-то смеялся, кто-то делал ставки — выживет или нет.

Тантабас не стал ждать. Не стал скрываться. Не стал разведывать обстановку. Он просто пошёл вперёд.

Первый бандит, стоявший на страже у ворот, увидел его и открыл рот, чтобы крикнуть. «Хор Рассекающих Мыслей» — невидимые нити, бритвенно-острые, — прошёл сквозь его шею, и голова покатилась по земле. Тантабас шагнул через труп, не замедляясь.

Второй бандит, услышав шум, обернулся. Он успел увидеть только тёмную фигуру, прежде чем его разрубило пополам — аккуратно, как мясник разделывает тушу.

Третий, четвёртый, пятый. Тантабас шёл через лагерь, и смерть шла с ним. Его разрезы были точными, экономными, без лишних движений. Он не кричал, не рычал, не произносил ни слова. Он просто убивал. Механически, холодно, как жнец, который косит траву.

Бандиты начали сопротивляться. Кто-то бросился на него с мечом — Тантабас уклонился и снёс ему голову. Кто-то попытался использовать магию — слабые заклинания, которые «Порча» разъедала ещё в воздухе. Кто-то побежал — но «Хор» доставал их даже на бегу, рассекая сухожилия, заставляя падать, а потом добивая.

Он убил примерно тридцать бандитов. Он не считал — просто чувствовал, как жизни угасают одна за другой, как ауры гаснут, как тела падают на землю. Кровь заливала его плащ, руки, лицо. Но он не останавливался.

Он зашёл в домик, и там его ждало самое страшное.

Клетки. Много клеток. В них — трупы. Измождённые тела пони, грифонов, даже одного минотавра. Некоторые были обглоданы, некоторые — со следами пыток. В центре комнаты, на груде шкур, сидел главарь.

Он был крупным единорогом с тёмной шерстью и безумными глазами. И он насиловал кобылку. Молодую, светлую, с потухшим взглядом. Она не сопротивлялась — не было сил. Рядом лежали ещё несколько тел, со вспоротыми глотками. Свежие. Ещё тёплые.

Тантабас замер. Что-то внутри него — та самая стена, которую он выстраивал годами, — рухнуло. Его аура, обычно скрытая под маской «Тихого омута», вырвалась наружу. Волна чёрной, густой, как смола, энергии заполнила комнату. Температура упала. Свет от свечи погас, поглощённый тьмой.

Главарь — Ломаный Клык, как назвал его жеребёнок, — отшатнулся. Его глаза расширились. Он попытался встать, схватить оружие, но не успел. Тантабас уже стоял перед ним.

— Ты, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты — худшее, что может быть в этом мире.

Он не стал убивать его сразу. Он использовал «Тиски Духа» — технику, которую разработал, пытаясь постичь Расширение Территории. Гравитационное давление, сконцентрированное в одной точке, заставило Ломаного Клыка замереть в воздухе. Он не мог двигаться. Не мог говорить. Только смотреть, как Тантабас подходит ближе.

— Ты причинял боль другим, — продолжил Тантабас, и в его голосе не было эмоций. Только констатация факта. — Ты думал, что тебе это сойдёт с рук. Что ты — бог, которому можно всё. Но ты не бог. Ты — слизняк.

Он поднял руку, и «Порча» потекла по его пальцам — чёрная, едкая, живая. Он коснулся кожи Ломаного Клыка, и та начала разъедаться. Медленно, сантиметр за сантиметром. Главарь закричал — сначала от боли, потом от ужаса.

— Отвечай, где схроны? — спросил Тантабас, не прекращая. — Где ты хранишь награбленное?

Ломаный Клык попытался храбриться. Он выкрикнул что-то про месть, про то, что его найдут, про то, что Тантабас — урод и чудовище. Тантабас не реагировал. Он просто продолжал. «Порча» разъедала кожу, добиралась до мышц. Крики становились громче.

— Схроны, — повторил Тантабас. — Где они?

Главарь сломался быстро. Он начал говорить — про тайники в лесу, под полом домика, в дупле старого дерева. Тантабас слушал, запоминал. Потом убрал гравитационное давление. Ломаный Клык упал на пол, попытался ползти, но Тантабас снова применил «Порчу» — теперь медленнее, более мучительно. Его губы искривились в мрачной улыбке. Он хотел, чтобы этот кусок грязи почувствовал хоть сотую долю той боли, которую причинил другим.

Ломаный Клык ползал по полу, кричал, молил о пощаде, извивался. Тантабас смотрел на него с отвращением.

— Ты выбрал эту дорогу, — сказал он. — Ты знал, на что шёл. А теперь ты просто жалкий слизняк, который решил, что ему можно всё. Ты не бог. Ты даже не зверь. Ты — ничто.

Он закончил. Ломаный Клык затих, его тело обмякло, и последний вздох вырвался из расплавленного горла. Тантабас постоял секунду, глядя на останки, потом отвернулся.

И только тогда он вспомнил о кобылке.

Она сидела в углу, прижавшись к стене, и смотрела на него. Её глаза были полны ужаса. Не того ужаса, который она испытывала от главаря, а нового — от того, что она увидела. От того, как это четырёхрукое существо убивало, как оно мучило, как оно говорило. Она была готова упасть в обморок.

Тантабас посмотрел на неё. Он не сказал ни слова. Не подошёл. Не попытался утешить. Он знал: что бы он ни сделал сейчас, это только ухудшит ситуацию. Она была на грани истерики. Любое его движение, любой звук могли стать спусковым крючком.

Он просто развернулся и вышел. По пути он прошёлся по схронам, которые указал главарь. Денег оказалось немало — около года можно было прожить, не шикуя. Он собрал всё в мешок, взвалил на плечо и направился к выходу.

У входа он столкнулся с тем самым земнопони, которого избивали. Тот уже пришёл в себя, стоял на ногах, шатаясь, и смотрел на тела бандитов с ужасом. Но не на Тантабаса.

— Ты… ты спас меня, — прошептал пони, поднимая на него глаза. — Спасибо. Я не знаю, как тебя благодарить…

Тантабас поднял руку, останавливая его.

— Там, внутри, — сказал он, кивая на домик, — есть пострадавшая. Ей нужна помощь. Остальное неважно.

Пони понятливо кивнул, бросил последний взгляд на Тантабаса и побежал внутрь. Тантабас проводил его взглядом и зашагал прочь.

---

Место: Деревня, утро следующего дня.

Время: Раннее утро, солнце только поднимается.

Тантабас вернулся в деревню, когда первые лучи солнца начали золотить крыши домов. Он был уставшим, грязным, но с полным мешком денег. Он не стал заходить в постоялый двор — сначала нужно было заработать ещё. Он хотел, чтобы у сестёр было всё необходимое, а награбленное лучше было отложить как заначку на чёрный день.

Он начал искать, кому нужна помощь. И, к его удивлению, нашёл быстро.

Первый, к кому он обратился, был старый кузнец, который повредил плечо и не мог работать. Тантабас предложил помощь — не кузнечную, а целительскую. Он уже давно научился использовать обратную проклятую энергию для лечения, пусть и со скрипом в отношении не гуманоидных существ. Кузнец скептически посмотрел на него, но боль была сильнее недоверия.

— Ты уверен, что сможешь? — спросил он, морщась.

— Да, — ответил Тантабас. — Ляг. Расслабься.

Он положил руки — две верхние — на плечо кузнеца, и сосредоточился. Обратная проклятая энергия потекла по его пальцам, проникая в ткани, восстанавливая повреждённые мышцы. Это было не быстро, и не безболезненно — кузнец шипел сквозь зубы, — но через несколько минут опухоль спала, и боль утихла.

— Ох, — выдохнул кузнец, двигая плечом. — Ох, надо же. Я думал, что уже никогда… Спасибо, парень. Сколько я тебе должен?

Тантабас назвал цену — скромную, но достаточную. Кузнец заплатил без споров.

Следующим был дом на другом конце деревни. Там жила старая пони, которая не могла ходить из-за больных суставов. Тантабас потратил на неё больше времени — её тело было изношено годами, и обратная энергия работала медленно. Но результат был — она смогла встать и пройтись по комнате, плача от радости.

— Ты — посланник духов, — прошептала она, глядя на него. — Я знала, что такие существуют.

Тантабас не стал её разубеждать. Он просто взял плату и пошёл дальше.

К полудню он помог ещё двоим — молодому пегасу, у которого было воспаление крыла, и земнопони, который повредил ногу на пашне. Каждый раз он старался быть терпеливым, мягким, насколько это было возможно. Он не говорил лишнего, не объяснял, что делает. Просто лечил и уходил.

Потом он увидел, что в деревне строят дом. Молодая семья — земнопони и единорог — пыталась возвести стены, но работа шла медленно. Тантабас подошёл и предложил помощь.

— Ты? — удивился земнопони. — Ты же… не из наших. Ты герой, а не строитель.

— Герой тоже может таскать камни, — ответил Тантабас.

Он работал несколько часов — быстрее, чем обычный рабочий, потому что его сила и техники позволяли поднимать тяжести, которые другим были не под силу. Он использовал «Тиски духа» как телекинез, аккуратно перемещая блоки камня. Работа шла в разы быстрее, чем ожидалось.

К вечеру дом был почти готов. Семья заплатила ему — больше, чем он просил. Он не стал спорить.

Он заработал неплохо. Достаточно, чтобы обеспечить сестёр на несколько дней пути. Но он всё ещё не знал, куда идти дальше. Куда вести аликорнов. Кто поможет им? Старсвирл — единственный, кто приходил на ум. Но где его искать? Он мог быть где угодно.

Тантабас шёл по улице, размышляя, когда услышал обрывки разговоров.

— …представление! Настоящее! Говорят, там две единорога с крыльями! Никогда такого не видел!

— Единороги с крыльями? Это же… как это возможно?

— Не знаю, но все идут! Говорят, они летают и делают что-то удивительное!

Тантабас остановился. Два единорога с крыльями. Он уже знал, о ком речь. Селестия и Луна. Они не сидели в комнате, как он им велел. Они нашли себе занятие.

Он вздохнул и пошёл в сторону, куда направлялись все. Площадь, где проходило представление, была заполнена пони. Они стояли, задрав головы, и смотрели в небо. Тантабас поднял голову и увидел их.

Селестия и Луна парили над площадью, выполняя простые, но изящные фигуры и бросаясь магией играя сцену боя. Они махали крыльями, смеялись, что-то кричали друг другу. Внизу толпа ахала и хлопала. Девочки явно наслаждались вниманием. Они были счастливы.

Тантабас стоял в тени, наблюдая за ними. На его лице появилась улыбка — слабая, но настоящая. Впервые за долгое время.