Проклятые боги: Беззаветное отрицание

Пролог. Пеан бездне

Игра теней, о город при свечах!

Меандр увиваний ображëнных

В телах зверей — гуляние в ночах,

Отдушина сердец непринуждëнных.

— Скажи мне лжец, судьба к тебе нема?

Во врéтище во время карнавала,

Тряпьë и пепел, в чём твоя вина?

Какая суть меня к тебе взывала?

Какая шутка привела меня к тебе

И чья рука арканой смерти отвечала

На мой вопрос?

Врёшь о судьбе, забыв как бдить начало?

Так не бросай наивных слов всерьёз!

— Увы, удел твоих познаний невелик.

В присутствии мудрейших так бывает.

В раскладе карт я чётко вижу мутный лик

И покажу, какая смерть тебя пугает.

****

На пустыре утопал обнаженный мужчина, по колено охваченный оплавленным барханом песка. Вскинув голову вверх, он что есть сил кричал, дабы заглушить боль. Уходя всё глубже в бурлящее, тягучее вещество, человек раз за разом повторял слова проклятья, застывшие на его устах. Кровь закипала, плоть лохмотьями падала вниз, оголяя белые кости. Наконец, набравшись решимости, Эйн подал торс вперëд, падая в раскаленную субстанцию и... выставил руки, обрекая себя на еще большие страдания.

«Чем я заслужил подобное?! Каких богов прогневал? — вопросы путались в его голове, боль находила прибоями. Девятый вал и запекшаяся кровь непроглядной пеленой обволакивала выжженные глаза.

Еще бы долго крики расходились по испаленной земле, но мужчина почувствовал, как разжижаются его хрупкие опоры и испустив полный неразумения и страха вопль устремился в объятия своей смерти

****

Удар!

За круглым столом, усыпанным мириадами мерцающих и переливающихся точек находилось трое существ. Зал Плеяд казался неохватно обширным и в то же время ничтожно малым, как большой остров среди целого океана или луна в объятиях бескрайнего неба. Без стен и сводов, парящая черно-мраморная платформа идеальной формы, по периметру уставленная симметричным количеством белокаменных коринфских колонн. Удивительный контраст, придающий зале божественную изысканность.

— Найди его! Ищи снова!

Худощавый, невысокий юноша стоял, опираясь на круглый стол, удары по которому сотрясали пространство вокруг. Он сел, запустил обе руки в растрепанные черные волосы и сжал кулаки до белизны костяшек, после чего уставился в мерцающий мрамор. Страдающий разум старца в теле юнца. Круги под глазами, бессодержательный взгляд. Болезненно белая кожа и впалые щеки. Как физическая, так и наглядная душевная усталость сопутствовали ложному восприятию, да и монохромное одеяние не скрашивало картину. Темный, как ночь, сюртук поверх помятой рубашки. Брюки и туфли. Латная перчатка на левой руке с когтистыми перстами, от каждого из которых тянулась серебряная цепь. Малейшая деталь и встречный мог поклясться — пред ним восседает молодой вампир аристократических кровей.

— Да, брат, — напротив, над своим троном, воспарила девочка. Лет восьми. Она тянула руки вверх, как если бы пыталась сорвать одну из столь далеких звезд, надолго застыв в недвижимом положении. Пышное белое платье, тесьмяное голубоватой ленточкой, полнило хрупкую фигуру, а кончики неестественно длинных белоснежных волос подрагивали и извивались в воздухе.

Молчаливой оставалась высокая женщина, смотрящая в одну из точек на звездной проекции. Её накидка парила рядом с монолитным троном, а неглубокое декольте украшали две подвески, постукивающие и переплетающиеся между собой при малейшем шевелении. Одна была подобна столу, как обсидиан черный, полый круг. Другая же представляла собой крест, белый, как опоры бескрайнего свода. Особа легонько массировала правое запястье и молчаливо наблюдала за душевными терзаниями бога справа от себя. По мановению руки она исчезла, а невысокий худощавый мужчина бросил изнеможденный взгляд на опустевшее место и разорвал тишину.

— Что это значит? — на выдохе прошипел братик девочки, затарабанив перчаткой по монолитному столу.

— Не волнуйся, сам знаешь, я слежу за ней.

Милое создание в белом платьице приоткрыло глаза. Бездонная фиолетовая бездна воззрела на визави, и на лице её появилась мягкая, но такая наигранная улыбка.

****

— Не-ет!

Предсмертный выкрик преодолел пространство и эхом отдался в бескрайнем лесу. Стоящий на коленях человек упал на прохладную землю, поджал ноги к груди и закрыл глаза. Он лежал, ощущая влажность почвы и мягкое дуновение ветра. Своими ушами слышал переливы и щебетание птиц, глазами своими мог видеть зеленую траву и хвою. Беспредельный лес, окруживший его со всех сторон и свет солнца, сочащийся из-за крон, но всё дальше и дальше уходящий за горизонт.

— Неужели вновь? — Эйн в замешательстве стал разглядывать, сгибать и разгибать пальцы рук и ног. Рвал траву и рыл ими землю, после чего безмятежно уставился на трухлявый пень.

Мысли человека обрели размеренный ход. Вспомнилось все произошедшее намедни. После испытанного страшно хотелось привести свой внутренний мир в порядок и успокоиться. Тело пробирала дрожь. Нащупав шею, он схватил серебряный амулет, изображающий бюст женщины с аметистовым оком на месте головы. Сжал подарок отца. Поднявшись на ноги, убедился не только в отсутствии одежды, но и в другом — на указательном пальце правой руки воплотилось малахитовое кольцо.

«Как такое возможно? Никогда не замечал за собой склонности к ношению подобных безделушек. До сего момента даже семейный амулет томился в забытой всеми кладовке. Что ещë более странно — их появление не сопровождается дискомфортом. Как если бы я давно свыкся… как если бы просто не ощущал, — Эйн не пытался снять кольцо. Оставил всë как есть, — какое нечто не даëт мне сгинуть уже во второй раз? Какое правило движет в порочном кругу мучений? Оказавшись посреди аридных песков, я был рад получить второй шанс, но сейчас...»

Он огляделся. Небольшую опушку со всех сторон окружала непролазная вегетация смешанных деревьев и кустарников. Сосны — великаны пожирали уходящий в закат солнечный свет, не пропуская его внутрь своей обители.

«Каковы мои шансы вернуться из загробного мира вновь? Жив ли отец, а возможно, всë это сон? Какой цели мне предстоит послужить?» — он почувствовал, как нечто острое буравит его ступню и инстинктивно отшатнулся в сторону лишь для того, чтобы неприятное ощущение дублировалось.

«Врятли я выживу оставшись здесь надолго, закат потерпит несколько часов, — Эйн оглядел неглубокий отпечаток на месте укола, — но разве мои шансы возрастут если я двинусь в путь? Кажется, найти источник чистой воды, а затем? Так или иначе, не делать ничего равносильно самоубийству, а я ни за что не отступлю. Уж лучше стать кормом диким зверям, чем сдаться, не испытав удачу». — Решимость переполняла его, или же то был адреналин, но, погрузившись в раздумья, он шагал вдогонку уходящему солнцу. Эйн рвал и резал ноги в кровь, трижды проклял свою беспомощность и скудоумие, но всë же шел, крепко сжимая зубы. Эта боль была ничем по сравнению с той, что он испытал накануне и лишь когда светоч полностью скрылся, а путь стал неразличим, усталость взяла своë. Собрав настил из колючего лапника, мужчина рухнул вниз.

«В моем родном мире не раз приходилось выживать среди лесов. Неотъемлемая часть профессии. Но здесь многие деревья выглядят незнакомыми. Например, почему у этого хвойного кора начинает бликовать в темноте? А у этого толстого, раскидистого великана листья намазаны клеем и стелются по земле на тонких лианах. Стоило разок задеть пару веток и насильно сделал себе депиляцию. Должно быть, множество мелкой живности заканчивают удобрением в липкой ловушке. Но на этом всë, даже немного печально. Я ожидал увидеть инопланетные пейзажи куда более непостижимыми и загадочными, а эти вполне мог вообразить намедни. Сейчас идти слишком опасно. Я не имею понятия о местной фауне, у меня нет напарника, потому разжигать костëр — ещë большая глупость. Днëм нужно достичь реки. Людям свойственна рациональность и расселяются они вдоль логистических маршрутов». — Он подмял под себя настил и обхватил плечи дрожащими руками. Наскоро сооруженный шалаш, основным материалом для которого послужили жутко клейкие листья, мог защитить от ветерка, гуляющего меж крон, но никак не от ночной зябкости. Похолодало слишком быстро. Тëплый пар изо рта не поспевал сдюжить с окоченевшими пальцами и лишь сейчас, дав своему телу команду вольно, Эйн в полной мере осознал неприятный опыт такого путешествия.

Вдалеке послышался протяжный вой, волна за волной, играющий плектром на струнах первобытных страхов. Рука с непривычки стала искать оружие. Сердце пропустило удар, ещë один и вжавшись в спину, бешено забило в барабаны тревоги. Звон в ушах лихо ускорял дыхание, а слабеющее тело замерло в ожидании приговора. Вскоре одну тональность поддержала другая, более низкая и приближенная к Эйну. Снова и снова истинные хозяева леса подавали свои голоса. Этой ночью он не сомкнул глаз.

****

В конце длинной галереи, парящей в астральном мире, высилась огромная двухстворчатая дверь, увитая золотыми лозами. По этому переходу, уставленному белоснежными колоннами, спешил иступленный молодой человек, пылающий жгучей яростью. Начищенные лоферы резво постукивали по орнаментированному мрамору, а цепи на перчатке спонтанно позвякивали на каждом шагу. Еще на подходе его взгляд был направлен вперед и устрашась столь знакомых глаз, исполинские ставни распахнулись, обнажая молочно-матовую пелену. Ничуть не притормозив, он погрузился в податливую, тягучую субстанцию, что рябью разошлась в стороны. Зыбилась и колыхалась взволнованным отражением на воде, после чего вновь приняла свой статичный вид. Астральная дверь столь же плавно закрылась, оставляя длинный коридор в своей исконной гармонии.

Мириады созвездий и цветов проносились мимо существа с умопомрачительной скоростью и пространство вокруг искажалось, то закручиваясь в спираль, то стягиваясь в единую сердцевину.

Оно вылетело из такого же портала на другом конце скоплением светлых точек, которые за доли секунды собрались воедино. На всë путешествие ушли лишь мгновения. Фигура оглядела место выхода, цыкнула и не сбавляя темпа направилась в огромный светозарный зал, в центре которого стояло не меньших размеров горнило. Жар от него расходился во все стороны, согревая саму душу и одаривая первозданным блаженством нежащихся повсеместно милых существ. Мурлыкающих ящерок с двумя тонкими парами крылышек. Огромный темнокожий великан стоял на одном колене и вглядывался в мерцающее всеми цветами вселенной пламя, пляшущее над раскаленными, на вид ничем не примечательными углями. Даже в припавшей позе он был вдвое выше своего гостя, сходствуя с непоколебимой скалой, отлитой из золота. Лысую голову украшали четыре вплавленные в череп параллельные вставки драгоценного металла, идущие ото лба к затылку. Торс обхватывал клепанный доспех. И аура, и глаза его пылали столь яростно что на их фоне пламя печи казалось тусклым, неприметным огоньком.

— Урос, — резкий окрик оторвал взгляд гиганта от танцующих искр и вернул его телу подвижность. Словно волшебное слово пробудило покоящегося тысячелетиями каменного стража.

Урос неспеша обратил внимание, выпрямился в полный рост, чем заставил своего гостя поднять голову еще выше. Расслабленно щелкнул пальцами правой руки в массивной золотой перчатке, пускающей множество тонких отростков вверх, к плечу, обвивающих мускулистую длань. Для обычного человека подобный щелчок показался бы пушечным залпом. Пламя в печи угасло, и великан приготовился внимательно слушать своего давнего знакомого.

— Проклятый старик снова отлынивает, — гость указал большим пальцем себе за спину, в сторону астрального перехода. — Я уже множество раз просил поддерживать бесшовное перемещение в твою кузню. Мое терпение не безгранично...

— Твоя импульсивность безгранична, — тихо вымолвил Урос. С каждым его словом Астральная обитель содрогалась, — неужели ты проделал весь путь лишь чтобы вновь побранить его нерадивость? Брось это, он многое делает для нас.

— Вот уж нет. Он многое делает для тебя, чтобы продолжать отлынивать от своих обязанностей. Каждый раз мне приходится напоминать ему подкручивать часы, синхронизировать потоки с Дентомой и... но да, ты прав. Я бы не стал утруждаться ради такого пустяка. Есть куда более важная причина. Один смертный избежал жатвы, Урос. Аркана зафиксировала астральные колебания, точку входа и выхода в двух разных мирах.

Правая бровь великана харизматично приподнялась, а губы расползлись в улыбке.

— Хо-хо, похоже на силу Истры. Он полубог?

— Наверняка. Я даже догадываюсь чьим отпрыском приходится. Позволь в следующий раз мне самому принять меры...

— В следующий раз? Значит, найдя его вновь ты не сдержался? Как теперь оправдаешься перед Талосом? Ведь знаешь, с каким трепетом он относится к своим распорядкам. Позволить? Нет, ни за что, — спокойный голос гиганта эхом отозвался в бескрайнем астральном пространстве за белыми колоннами. Зал затих на несколько секунд, лишь слышно было мурчание странных, но милых существ.

— Полубог. Порождение эксцесса нашей жизнедеятельности. Извращение смысла существования. И ты хочешь закрыть на такое глаза? Преторы спускаются в мир смертных, а я прошу лишь небольшого вмешательства.

— Успокойся, Мидир. Ты противоречишь сам себе. Контроль за соблюдением этих принципов не даëт тебе права их нарушать. Мы договорились ещë давно, ты без разрешения не лезешь в мою работу, я не лезу в твою.

— И именно поэтому я здесь! — сквозь зубы выплюнул слова вспыльчивый бог и погряз в размышлениях, отведя взгляд, покуда его душевные метания не прервал громогласный, но такой спокойный бас.

— Если не способен разобраться сам, запряги других.

— Ты смеёшься надо мной? Устроить подобное будет ещë сложнее. Намного сложнее.

— На твоë благо, некто оставил тебе в подарок достаточные для этого средства. Или я не прав?

— И это твоë личное желание? Окончательный вердикт!? Спустить гончих и ожидать в неведении? Иногда я тебя просто... не понимаю.

— Не окончательный, временный. Иди, Мидир. Не делай из этого большую проблему, чем она является на деле. Можешь считать это очередным экспериментом и будь моя воля, поверь, я бы оставил незаконного нетронутым.

— Да... — покатав у себя на устах многозначительный ответ, тëмный бог развернулся и побрел к золотой двери не опуская взгляд. На пути его ног лоснилось в сиянии звезд множество сопящих и мурлыкающих мириклов, коих он с осторожностью обходил стороной, после чего милые создания умолкали. Они вообще переставали издавать милые звуки, начиная яростно отхаркивать свои внутренности и биться в агонии.

Великан смотрел на это, не проронив ни слова.

— И так всегда. Ничего не меняется. Но смертный... да, это было неожиданно. Интересно понаблюдать, сможет ли эта искра устроить пожар? — великан щелкнул вновь. Дорожка из трупиков, ведущая к закрывшейся двери, испарилась фиолетовой дымкой и потоками стянулась в горнило печи. — Как красиво... и всë же ты не прав. Тайм хорошо выполняет свою работу, — пропел свои мысли огромный бог.

Впервые за долгое время он оказался доволен новостями и с трудом скрывал улыбку на своëм лице.

****

Раннее утро. На изрезанной извилистым ручьем лесной опушке, над разверстыми кронами возвышался чердак старого бревенчатого дома. Деревянные оконные ставни выглядывали на обкошенный двор, окруженный наточенным частоколом. Высокие хоромы по велению лесных хранителей выросли в затерянном остроге и с самого утра их толстые стены не прекращали трястись от неумолкаемой брани.

Входная дверь протяжно скрипнула. Почти облысевший мужчина худощавого телосложения, борода которого была неряшливо обкорнана ножом, натягивал на себя меховую шапку одной рукой, пока второй крепко сжимал изношенное двуствольное переломное ружье. На его плечах висела потрепанная торба, к которой был привязан многократно свернутый спальный мешок. Остальное обмундирование скрывала кожаная куртка с высоким, меховым воротником. Мужчина был чем-то разгневан, в его резких движениях читалось пренебрежение. Выходя на видавшее лучшие времена крыльцо, он судорожно расчесывал продолговатый шрам на шее, когда изнутри послышался скрипучий женский голос:

— Нету! Ничего нет! Ни муки, ни сахара, даже соль и та заканчивается. Чем мне детей кормить? Печь начала травить по-черному, одежда в труху рассыпается, а дыра в полу... У нас пол разваливается, — голос изменился, стал более грубым, резким и скорым, но всё еще скрипел как заржавелая калитка. — А этот и пальцем не шелохнет! Деревня то туда-обратно, так хоть бы мяса принес! Нету дичи, нету дичи. Так найди! Али ты думаешь, что она сама к тебе припрыгает, снимет тулуп, да в котел сиганёт? — Женщина нещадно бранила своего мужа, после чего начала хрипеть и зашлась мучительным приступом кашля.

— Папа стой, маманька помирает! Папа! — в унисон завопили детские голоса. Мужчина бросил назад испуганный взгляд, но после вновь нахмурился. Дверь с громким хлопком влетела в проем, вгоняя в дом холодный и свежий воздух.

— Да что ей будет, – прошептал он про себя, пытаясь успокоить терзаемое сердце. Злость его сошла на нет и появилось чувство вины за собственные обиду и равнодушие. Он стоял на крыльце вслушиваясь в протяжный кашель и детские крики.

— Мамочка, не умирай пожалуйста, мы тут, с тобой... — женщина заходилась всё новыми приступами, а дети всë громче звали на помощь отца.

Мужчина напрягся, потянулся к дверной ручке и... отпрял, стараясь не скрипеть крыльцом. Кашель прекратился, хозяйка успокоилась и постаралась восстановить сбитое дыхание.

— Пусть идет, мои сладкие. Папа принесет нам большого оленя, а мы пока пойдем по грибы. Вечером зажарим его во дворе до хрустящей корочки, приправив травами. А на костях сварим супчик. Не плачьте, милые, в этот раз голоду не застигнуть нас врасплох.

Мужчина выдохнул. Когтистая рука, сдавившая его сердце, ослабила хватку. Он любил своих детей. Любил свою жену. И ненавидел. Презирал не меньше, чем презирал себя.

Не был стар, но морщины и седина плотно въелись в физиономию. Глаза впали. Дрожащей четырехпалой рукой, он перекинул погонный ремень через плечо, заткнул почерневший серебряный кол за пояс, вынул из-за пазухи флягу и, взболтнув содержимое, отправился проверять силки на лишь ему одному ведомых тропах.

****

Полдень вступал в свою силу. Переваливаясь с ноги на ногу по траве, усыпанной солнечными бликами, меж деревьев шагал... оживший куст. Опираясь на сучковатый посошок, Эйн, до головы облепленный странными листьями, неспешно перебирался через коряги в поисках источника воды. Проведя ночь под открытым небом без тепла и заведя плотную дружбу с парочкой клещей, он осознал одно. Сейчас его, ослабевшего, больше всего волновала неотвратимая жажда и голод.

«Возможно, я немного переборщил со своим лесным облачением, — практически все части его тела, за исключением причинных и тех, что должны обеспечивать достаточную подвижность в несколько слоев были залеплены в жестковатые зеленые бронепластины, — амулет на груди мешает, но снять его я не рискну. Что ж, пусть будет так. Пустыня, лес. Если мне велением судьбы суждено начать здесь новую жизнь, первейшим и самым важным шагом на моëм пути станет поиск цивилизации, а вторым — продумать всë на тот случай, если я еë не найду. Не желаю больше терпеть эту боль и хочу одного — вернуть всë на круги своя».

Утром, когда начинало светать, он оступился и кубарем влетел в липкие лианы. А решив, что не хочет продолжать истязать свое тело столь экстравагантной пыткой, облачился в них полностью. Основная масса, на удивление, довольно прочного материала пришлась на импровизированные валенки. Практически до пояса. И, пусть передвижение было затруднено, он чувствовал себя вполне комфортно, утончив покров в местах сочленений.

«Моим опасением был яд или раздражитель. Глупая смерть. Но, думаю, имей чудотворный клейкий сок в своем составе подобные вещества, я бы уже знал. Мало того, похоже, они обладают антисептическими и гемостатическими свойствами, а еще приятно обволакивают кожу».

В своем темпе, с крейсерской скоростью он прошел от обеда до вечера, дважды испив прохладной воды из небольшого ручейка. Пробираясь и продираясь звериными тропами, Эйн надеялся, что рано или поздно удача вспомнит про него и одарит едой посерьезнее продолговатых оранжевых ягодок, изредка растущих на стелющихся по земле лозах, имеющих отвратный горький вкус и тех, сладеньких, голубеньких на кустах, от небольшого укуса которой его вот уже битый час выворачивает наизнанку. Конечно, он несколько раз видел или слышал пробегающую мимо мелкую дичь, а единожды лицом к лицу повстречал, огромного тонкошерстого оленя с завитыми в столб, напоминающий дерево, рогами. Морда существа была измазана кровью, посему ноги резко сменил курс и довольно долго неслись в одном направлении. Все его предположения подкрепились довольно существенным фактором, исключая место для сомнений. Таких тварей на его родине не было.

— Вновь следы? И кровь. Оно ранено? — Эйн много разговаривал с собой обо всëм, что приходило в голову. Часто шутил и смеялся, пытаясь разбавить давящую на него атмосферу. Он уже давно понял, что это место отвергает людей по огромным отпечаткам лап в грязи, залитым высохшей кровью лужайкам, оставшимся после чей-то трапезы и полуметровым кучам каловых масс, триумфально возвышающихся рядом с обглоданными костями.

Небольшие следы копыт и помятой травы кардинально меняли его курс, но ничтоже сумняшеся, мужчина двинулся на поиски возможной добычи, живой или уже мëртвой. Он бы никогда не решился пойти с палкой на дикого зверя, но голод брал верх над здравым рассудком. Мозг создавал картину раненного животного, бездыханно лежащего в высокой траве. Сочное, жаренное над костром мясо, манящий аромат. Мираж на почве хрупкости человеческой природы так дурманил взор, что Эйн напрочь выкинул из головы опасность, шедшую по пятам вместе с ним.

Временами под деревьями и на солнечных опушках ему попадались скопления упитанных грибов. Каждый раз, радуясь, как ребенок, он нежно исследовал свою находку, после чего с задумчивым лицом шел дальше, не позволяя себе нести лишнюю поклажу.

«Дары леса повсеместно, куда не погляди. Природа кормит, но вот развести огонь ей невдомек. Если к вечеру выслежу того бедолагу и сумею высечь искру, у меня будет хороший гарнир. Жуки едят шляпки, значит всё в порядке?» — с этими мыслями он обрывал с лиан липкие листья, в очередной раз неспешно латая прохудившийся в нескольких местах доспех.

Но вот, пробираясь через очередной бурелом, Эйн пролез под надломленным стволом и моментально дал на попятную, не сводя взгляд с пугающей картины.

Милый пушистик с огромными ушами, повернутый спиной и достигающий метра в холке, жадно вгрызался в небольшое парнокопытное, больше напоминающее толстого козла. Сидел на шее бедного животного, мышцы которого не переставали сокращаться в агонии. С противным, хлюпающим звуком заяц вычленял и отрывал тоненькие жилки сочащегося кровью мяса. Эйн нервно прикусил губу и выровнял своë дыхание. Он медленно пополз назад, под поваленные деревья, старательно избегая любого источника шума, что мог выдать его. Руки тряслись, тело прошиб холодный пот. Дуновение ветра сорвало ворох зыбленьких листочков, один из которых бесшумно поцеловал оголенную шею неожиданным прикосновением. Мужчина дернулся, ему составило огромной выдержки и силы духа, чтобы не издать испуганный вскрик. Уши зайца шевельнулись и, подобно обособленной системе, стали сканировать местность на источники неестественного шума, покамест остальное тело выгрызало глаза жертвы. Заживо.

Место преступления с самим участником скрылось за завалами. Отползя на достаточное расстояние, человек вслушался в окружающие звуки, но ритм собственного сердца надругался над его стараниями. Выдохнув, он повис на бревне, вглядываясь в проделанный им на карачках путь. Лишь капля крови с прокушенной от напряжения губы приобрела свой вкус на языке. Вкус горькой ошибки. Эйн смазал багрянец рукой, растер между пальцами. Посмотрел на свою ладонь, прикинул куда дует ветер, закинул голову вверх и не успел вымолвить и единого слова, как раздался визг.

Боль пронзила левое плечо. С наиболее высокой точки в округе — пережившего шквальный ветер ствола, серый комок спикировал на свою цель, опрокидывая ту наземь. Эйн ударился головой о сук и оказался под двумя надломившимися от сильного ветра брëвнами, что одним краем держались за свою бывшую опору, а вторым — лежали на земле. За время осознания произошедшего монстр прогрыз единственную защиту и хотел было почувствовать вкус свежей крови, как получил хук правой. Отлетев под бревно, заяц оскалил окровавленные зубы, прошипел и ловкими прыжками скрылся из виду. Человек поспешно вскочил на ноги, схватил брошенный в пылу сражения посох и хотел было бежать, но понял — некуда. Прошедший ураган не давал ему и единой возможности к поспешному отступлению.

«Зубы! У этой твари человеческие зубы и маленькие детские глаза, криво скошенные на морде! Деформированная мощная челюсть и… рога? Разве у него были рога? Да что не так с этим проклятым местом? Я не хочу, чтобы мои зенки служили гнусной скотине даже после смерти!» — мужчина встревоженно вертелся по сторонам, пытаясь предсказать, откуда может последовать атака. Вглядывался дальше и проницательнее в обширный валежник. Сердце задавало ритм в ушах, легкие судорожно гоняли прохладный воздух. Нападение ожидалось откуда угодно.

Хрусть!

Дерево, с которого ранее спикировал заяц, надломилось и с треском повалилось вниз. Жертва среагировала и присела в надежде, что поваленные бревна примут удар.

В воздух взлетела щепа. Мужчина нехило получил по спине, оказавшись прижат тяжелым грузом в районе таза, лицом к земле. Он не видел, что происходит на той стороне. Цепи беспомощности навились узлами, когда пришла резкая, режущая боль в ноге. Форма пасти оставила след в икроножной мышце. Страх смерти конвертировался в отчаянный крик.

— Ыа-а-а! — словно абсолютный хищник испугается громкого звука. Один край бревна потяжелел на пару десятков килограмм. Позвоночник ломило под крупной тяжестью. Он знал, ужасная особь находится прямо над ним, облизывается и пускает слюни на сочный, свежий пир, что так глупо встретил своего дегустатора. Мозг работал на полную, искал всевозможные решения, однако руки отказывались их принимать. Во рту пересохло...

«Так вот, как проносится перед глазами жизнь... в прошлый раз такого не было. Неужели сейчас я настолько напуган? Не важно, скоро и этот кошмар закончится. Не имеет значения, куда я попаду дальше». — Эйн до хруста сжал зубы, закрыл глаза в предвкушении предсмертной боли, как вдруг поймал себя на мысли. Бревно полегчало! И уже довольно давно. Тишина. Он несколько минут лежал, не способный поднять голову. Тело начинало знобить, стоило подумать, что можно увидеть над собой. Как в сонном параличе, подмяв под себя руки и затаив дыхание, мужчина затих в гнетущем ожидании.

«Неужели ушел? Он играл со мной... или, должно быть, приберег впрок? Отправился веселиться с прошлой жертвой, уверенно поставив шах и мат нынешней. Но какой хищник станет упускать добычу? Тварь перегрызла и скинула в мою сторону целое дерево. Он умнее, чем кажется». — Эйн, насколько позволял позвоночник, повернул торс и посмотрел вверх. Чувствовал, как начинали затекать ноги. Оценив свои силы, начал делать незначительные рывки в сторону, что в купе с гладкостью массивного ствола дали результат — вес одного края был перенесен на землю и ему удалось выкарабкаться.

«И на что оно надеялось? Глупая скотина, если хотела добить не стоило временить и...» — заметил неладное. В панике начал сгибать и разгибать все части своего тела. Ужаснулся: «Либо мне перебило хребет, что мало вероятно, ведь я еще могу ходить, либо лучше бы мне перебило хребет. Да я провел ночь в морозильной камере! Руки и ноги стали резиновыми, отказываются выполнять мои приказы и в сон клонит. Места ушибов и укусов больше не болят... я отчетливо помню, как та тварь вонзила гнилые клыки мне прямо в икру! Ничего! Черт! Боли нет!» — он поспешно подобрал посох и, прикладывая вдвое больше сил, стал неспешно переставлять ноги в сторону растущего неподалеку липкого дерева. Его мутило, ползла испарина, раны кровоточили, лоб горел, он инстинктивно потянул руку, дабы вытереть струю пота на шее и, к своему удивлению, обнаружил что это не пот, а свежая кровь. Сук пробил голову.

— Сильно пришлось. Ясно, — Эйн сделал несколько шагов. Ноги путались, — так вот... почему та добыча не сопротивлялась... анестетик... — случайно выбив свою третью опору, он зацепился за свисающие с кроны лианы, утыканные липкими листьями. Неторопливо сорвав один завел руку за голову и, собравшись с силами, с размаху прилепил его на кровоточащий затылок, чуть не выбив из себя оставшийся дух.

— Отдохну... немного... — приходилось проговаривать свои мысли, что уже не успевали сформироваться в нечто цельное. Солнце беспощадно буравило своим теплом распаренное до красноты тело.

****

Лесник густыми зарослями продирался к последнему силку. Позади него покачивалась перекинутая за спину чешуйчатая птица, напоминающая тетерева. Живая.

Ещë издали он заметил — веревка ловушки оказалась натянута и, сбросив с плеч торбу, поспешил проверить столь желанный улов. Начинало смеркаться, но намека на крупную дичь не случилось.

— Опоздал... — в петле болтался дочиста обглоданный позвоночник, в конце которого на тоненьких жилках висел окровавленный заячий череп. Остальные части этого конструктора были разбросаны поодаль. Вытащив останки из западни, он вернул петле изначальный вид и мельком глянул на темнеющее небо.

— Нужно возвращаться. Поиздержался, но если идти вдоль ручья до ночи должен успеть, — по исхоженным тропам мужчина спешил домой, как вдруг острый глаз приметил странные следы, тянущиеся в направлении недавнего бурелома. Туда, где пару лет назад он застрелил кабана. Отпечатки ног были плохо различимы, однако справа от них, на одинаковом расстоянии шли небольшие рытвины. Как если бы некто усталый и изнурённый опирался на сломанную ветвь.

— Плохо дело. Человеческие. — Он резким движением снял ружье, надломил его. Вытащил из специальной сумки на груди жаканы с небольшими насечками и загнал их в ствол вместо обычных патрон, после чего нашел раскидистое дерево и облепил себя природным камуфляжем. Теперь он был вдвое аккуратнее и настороженнее, прислушивался к каждому шороху и обращал внимание на любую мелочь, что мог упустить неискушенный глаз. Следы были оставлены совсем недавно, и он хотел заметить неизвестное существо прежде, чем заметят его.

****

Оно никогда раньше не чувствовало себя столь гордо и надменно. Спесь не сходила с уродливой морды. Оно считало себя настоящим охотником — истинным победителем, владыкой этих земель. Существо чванилось от одной мысли о том, с какой легкостью наловило так много дичи. Тогда, в первый раз ему небывало повезло, но сейчас награда по праву принадлежала победителю. Оно решило, что в разы лучше тех, других, пребывавших с ним в одной норе, а раз так, то и достойно намного большего.

С этими мыслями оно неторопливо тужилось, опустошая переполненный пищеварительный тракт. Солнце ушло за горизонт и небо темнело, меняя голубую палитру на всë более и более тëмную. Тварь в полной мере оценила проделанную работу. Мягкие лапки превратились в твёрдые костистые наросты, а рога острыми копьями выперли вперед, как у быка. Голова выросла и потяжелела, чтобы без уродств вмещать на себе пару детских глаз. Само тело тоже стало крепче и выносливее. Мускулы наросли и рельефом выступали под тонкой шерстью. Но это не всë, ведь там, всего в сотне метров лежал еще один питательный ресурс, вобрав который оно превзойдёт любых обитателей дремучих лесов. Мощные лапы подбрасывали монстра втрое выше его головы. Рога же, как острые клинки, запросто обрубали толстые сучья. Каждая встреченная им жертва часами оставалась обездвижена и скована единственным укусом. Оно получало удовольствие, наблюдая как эти жалкие существа боязливо дрожат под его лапами. Смотря, как алая кровь фонтанирует из их шей и слушая, как бурлит в горле. Нравилось быть вершителем судеб, а не тем, чью судьбу вершат за него.

Всего в десяток прыжков оно достигло места минувшей битвы и замерло. Жертвы и след простыл. Под бревном не было слышно отчаянного бормотания, не было следов, ведущих к полуживой добыче, но был запах... Оно встало на мускулистые задние лапы, вытянулось и закрыло налитые кровью глаза. Черный нос стал заметно подергиваться, улавливая даже самые верхние ноты. Инстинкты завопили! Страх! Оно резко дернулось в сторону....

«Бах!» — Эхом отдался звук выстрела. Куст в дюжине локтей зашевелился и принял человеческие очертания.

…

— Глаголь?

****

Эйн бежал. Каждый скачëк давался ему с невероятным трудом, но бежал он с закрытыми глазами, с легкостью минуя любую преграду. Мужчина перестал бороться с тяжестью век, что подобно гильотинам рухнули вниз, отрезая его тело от внешнего мира. Но всë видел! За тонкой дымкой он с легкостью мог различить массивные силуэты высящихся в чащобе великанов. Целую экосистему существ, роящихся у него в ногах. Он воспринимал и чувствовал каждый объект, что обволакивала пурпурная аура. И жадно поглощал еë! Всеми частями тела, словно пылесос направлял странную дымку в себя. Как если бы осваивал новую функцию в давно изученном устройстве. Был не удивлен а, скорее, разочарован своим неведением.

Сейчас мужчина делал это как нечто само собой разумеющееся, словно дышал. Каждая клетка его тела, как пустая ячейка впитывала внутрь неестественную дымку. Становясь крепче и выносливее. В каждом живом существе и объекте концентрация еë была различна, фиксирована, но серебристый амулет отца выделялся на общем фоне. Он был яркими светочем в ночи. Путеводным маяком, подражающим аппетиту хозяина. Его репликой.

«Оно гонится за мной? Что застит мой взор? Туловище парит как пушинка, так легко! Онемение почти прошло, усталость сняло рукой, а раны... за каких-то пару часов в отключке от них не осталось и следа. Я ощущаю невероятный прилив сил», — впервые он чувствовал себя так бодро и просто бежал, не оглядываясь бежал покуда не вышел на усыпанную грибами опушку.

«Да их хоть косой коси. С мясом вышла осечка, но я сейчас готов хоть пальцы грызть, — Эйн открыл глаза, и легкая пурпурная вуаль слилась воедино с непроглядной тьмой. Лес принял своë естественное обличие, оставив мужчину слепым в крадущейся тишине. — На родине многие племена, встреченные мною в экспедициях использовали особый наркотик для достижения медитативной суггестии». — Улыбка растворилась на его лице, и он принялся оценивать ситуацию.

«Когда схватился за то дерево, сознание покинуло меня и зрение моë помутилось, а потом... яд в листьях открыл истину? Других объяснений увиденному не найти, лишь только если пережитое — галлюцинация, а я до сих пор валяюсь в грязи, пуская слюни. Нет и намека на одышку после километрового забега с препятствиями. Еще вчера от таких нагрузок любой упал бы замертво. Раны, было, начали болеть, но и эта боль постепенно сошла на нет, — Эйн сорвал суховатый гриб и решил сделать то, чему суждено было статься еще в первую ночь — разжечь костер и поесть, ведь больше всех полученных ран его мучал лишь голод.

«Когда деревья моей страны начали погибать, никто не задумался искоренить источник проблемы. Вместо этого они собрали миссионерские общества, целью которых стала колонизация затерянных земель и поставка возобновляемых ресурсов по морю», — он напряг пальцы и проскреб ими по коре, оставив в руке древесную труху для розжига. Нарвал в охапку хвойных лап, сложил как попало, вогнал руку в землю подобно штопору и, подцепив ею дëрн, принялся копаться в земле.

«Удивительная сила. Мог бы я выявить еë природу... нечто трансцендентное наставляет на истинный путь, или даёт выбор им пренебречь? Нечто, что будоражит людские сердца и восхищает дам, или ввергает их в бездну отчаяния. Справедливость в руках имущего. Любой вариант для меня притягателен», — наконец, найдя подходящие камни, в вырытое кострище полетели первые искры.

Ветки разгорались неохотно. Не прошло и минуты, как растерянный и огорченный мужчина застыл, глядя на свою ладонь, где умещались скрошившиеся от жуткого давления осколки сероватого камня.

****

Астральная обитель. Зал Плеяд. Дряхлый старик в черной накидке скоплением белых пятен вылетел из двери, стоящей на краю необъятной пурпурной пропасти. На фиолетовых каймах широкого капюшона, скрывающего лицо, сиял циферблат золотистых символов. Всем телом он опирался на массивный сучковатый посох, не столь давно срезанный с ветви величественного древа. Неспешно переставлял ноги, вышагивая в центр зала, к черному столу, посредине которого проекцией левитировало бесчисленное скопление разноцветных точек. Подобных тем, что окружали это место, но намного, намного меньше и тускнее. Недалеко от стола, в воздухе качалась взад-вперед маленькая девочка в белом платьице. На сей раз — с красной тесьмой. Она сидела на хитросплетении тончайших нитей астрала, тянущихся куда-то вверх. Богиня разительно отличалась от иных творений мироздания. В ней не было присущих им уродств, а гладкая кожа на идеально пропорциональном лице была бледна и чиста. Иногда казалось, что перед тобой сидит фарфоровая кукла, погруженная в сон искушенным керамистом. Закрыв глаза, она наслаждалась минутами своего покоя.

Старик неспешно ковылял к обсиженному месту за черным, как смоль, столом. Он неторопливо подобрал под себя подол, облокотил посох на подлокотник черно-мраморного трона и протяжно выдохнул. Проделанный путь явно дался ему непосильным трудом. По мере происходящего нервная улыбка девочки сквозила всё большим отвращением и негодованием. Открыв глаза она поняла, что дряхлый пердун даже не смотрит в её сторону. Он вальяжно откинулся на спинку трона, словно тот являлся удобным креслом и вот-вот готов был задремать. Чело богини дрогнуло и покрылось неестественными морщинами, но вскоре успокоилось и вернуло себе прежнюю гладь. Медлительно проползли минуты и вот, астральную тишину нарушили тихие посапывания визитёра.

— Вам что-то нужно, господин Тайм? — бога, удобно примостившегося на черном мраморе, выкинуло из транса. Хмыкнув, он открыл глаза и снял капюшон, позволив в полной мере различить свое лицо. Теперь же перед девочкой предстал дряхлый, беззубый старец. Редкие седые волосинки на его голове завивались и комкались в толстые локоны, а густая засаленная борода устилала колени. Он прокашлялся и прокряхтелся, прежде чем начать говорить.

— Ты... не видела Истру? Кхм... Уросу понадобились Юй, Кцай и один артефакт Ликорис. Решил вновь поиграться с созданием разумных существ. Баланс, гнев, любовь и всё такое. Вскоре и Мидиру не придется сидеть без дела, — Тайм внимательно вгляделся в звездную карту. Среди десятков, сотен тысяч подобных, на ней исчезли две тусклые точки, — хотя он, как погляжу, не скучает.

Богиня ухмыльнулась.

— Если так нужно, пусть они, как обычно, воспользуются астральными переходами.

— Да, в этом есть небольшая загвоздка...

— Не перекладывай свою работу на других, Тайм. Поддерживать астральные переходы в состоянии апории летящей стрелы — твой долг. Или мне рассказать всë брату? — она чуть помедлила и добавила, — к тому же, зачем спрашивать, если ты и сам знаешь где она находится?

— Я не стану бегать по всей звездной карте за этой егозой. Не успеваю зайти в один проход, как та оказывается на другом конце, словно у нее астральный червь в одном месте. И что она там делает? Ну услужи старику, как и всегда, пока Урос не учинил истерику. Ты ведь знаешь какой он. А как всë уляжется, клянусь провести обслуживание переходов, будь оно неладно.

— Дядюшка Тайм... — девочка состроила невинные глаза дурочки, но её осëк голос, потяжелевший на несколько тональностей.

— Хватит... ты же понимаешь, как я к этому отношусь... Аркана. В отличии от остальных я вижу тебя насквозь. Сколь не пытайся подрожать эмоциям живых существ, этот облик — фальшь. Доказательство твоей зависти и комплекса неполноценности. Пока что единственная, кому личные мотивы мешают выполнять работу надлежащим образом здесь — ты, — старик бросил взгляд исподлобья, речь его была неспешной, но внушительной. Богиня внемлила каждому слову. Её лицо исказила злобная гримаса, качели завибрировали, словно струны и сквозь зубы она выплеснула досаждающие помыслы:

— Хах... за столько лет мне стоило научиться не воспринимать твои слова всерьёз. Нет, вообще не воспринимать твои слова. Помню, Урос говорил, мол, нам не хватает нечта, что есть в тебе. А я всë гадаю, что это? Змеиный язык или яд, льющийся из него? Хорошо, я выполню просьбу. Но не ради тебя.

— Эту черту характера ты тоже подсмотрела у людей? Воровка.

— Завались! — Аркана не стремилась отказаться от выполнения столь незначительной просьбы, лишь хотела подначить старика так же, как делал это еë брат. В ходе словесной перепалки гордость девочки оказалась задета. Её руки взмыли вверх, а на челе выступили морщины. — Я предупредила их, но знай, ты взваливаешь на свой горб больше ненависти, чем сможешь утащить. А теперь иди и не мешай работать томным сопением, старый пердун. Если продолжишь в том же духе, даже Урос рано или поздно отвернется от тебя. Никто не в праве помыкать мной. Хм.

Старик высоко поднял густую бровь, то ли от удивления, то ли от недоверия к своим ушам решил воспользоваться глазами.

«Мне никогда тебя не понять. Тебя и твоих приземленных желаний», — он поднялся, опираясь на внушительный посох. Побрел восвояси. Казалось, еще более неторопливо, чем раньше. Прокряхтел, услышав язвительное предупреждение.

— Да, и еще. Тебе лучше не попадаться на глаза братику. — Аркана осталась довольна собой и сочла, что в полной мере отомстила за своë унижение.

— Хо... — Тайм же не на секунду не сбавил ход. Вскоре его силуэт скрылся за чередой белокаменных колонн.

****

Треск костра сливался с песнью ночного леса. Грибы, аккуратно насаженные на тонкие прутики, источали чудесный природный аромат, от которого у Эйна текли не только слюни, но и слезы. Его радости не было предела, ведь он впервые за двое длинных, изматывающих суток по-настоящему почувствовал себя в безопасности. Тонкие, игривые языки пламени плясали, пожирая сухой хворост, но взгляд его был прикован к наливающимся золотом грибам. Эйн обобрал всю опушку и сейчас рядом с ним лежали лесные дарования всевозможных сортов и размеров. С маленькими шляпками, с большими на тоненькой ножке, просто шляпки без ножек и ножки без шляпок, а над огнем нависли три самых красивых на вид — девственно чистых и нетронутых природой толстячка. Он сидел и сам того не замечая, начал судорожно сжимать свободную кисть... как стрелок, готовый выхватить свой пистолет.

«Пора!» — моментальный рефлекс. Рука сама спружинила к пылающему жаром грибу и целиком закинула его в рот.

— Мм-м! — застонал Эйн от боли, но продолжил жевать. Он не чувствовал вкуса, так как обжег язык, однако пережитое ощущение прокатившейся по пищеводу еды было лучшим за последние сутки. Один за другим на убой жадно шли белковые хранилища, полные питательных веществ и вот, ему вновь пришлось ждать новой партии, в этот раз разноцветной и уже не такой элегантной как первая и вторая, но всё еще столь желанной. Рыжеватая вкусняшка аппетитно захрустела на зубах…

— На твоем месте я бы не жрал следующий. Его называют лютомор. Созвучно со словом яд, не правда ли?

— Ха-ах! — от испуга гриб поперек горла встал у отскочившего на пару метров странника. Первым, что бросилось ему в глаза, были ружейные стволы, пристально взирающие в его сторону. От истертых гашеток за дерево уходила чья-то жилистая рука. Свет костра не выдавал притаившуюся фигуру, однако Эйна он преподносил как на блюдечке.

— Человех... вы... х-хых... — проклятый кусок душил его, заставляя выдавать хриплые гортанные звуки... паника... скажи кому, что он окажется в подобной ситуации, не поверил бы. Не верил и Эйн. Он и не надеялся встретить человека в подобной глуши, кто же знал, что бесшумно подкравшийся охотник найдет его первым.

Выпученными глазами он смотрел в сторону тени. Хрипя в полуприсяде, Эйн выставил обе руки вперед и неспеша двинулся в сторону пришельца, чтобы установить контакт. По его мнению, подобный жест был преисполнен покорства, но в глазах охотника это смотрелось совсем иначе. Полуголая нечисть стелилась по земле, дрыгаясь как змея. Рычала да лапища свои к горлу тянула...

— Сдохни, тварь! — нервы его и так натянутые до предела, лопнули.

Раздался выстрел.

— Кхы-а!! — вместе с грибом из пасти Эйна вылетел душераздирающий вопль. От боли он откусил себе кончик языка и сейчас катался по земле, прижимая к груди изуродованную левую культю, из которой пульсирующим фонтанчиком била и била кровь... Она не останавливалась, заливая его торс. Тонкой лентой окрашивая лесной настил, на котором валялись оторванные пальцы. Эйна рвало. Неподготовленный желудок не смог перенести столь резкого возбуждения. Его глаза вновь невольно окутала фиолетовая дымка, окружение превратилось в цветное месиво, кровь в котором напоминала медленно угасающую туманную вуаль. Он не мог поднять взгляда, изо всех сил сжимал локоть и громко хватал ртом воздух, задыхаясь в собственной жидкости, однако слышал медленно приближающиеся, тихие шаги.

— Што..й! Стой прош... б-ууэ... — в попытке поднять голову он заметил ошметок на своем плече, что моментально вызвало ответную реакцию.

Эйн ощутил холод, когда мужчина плеснул в него из фляги. Прохладная жидкость коснулась волос и побежала дальше по лицу. Почувствовал жжение, когда пара капель попала на отстреленную культю.

— Вот же... неожиданность! — ошарашенный охотник резким взмахом откинул ружье в сторону и попытался поднять Эйна за плечи, тут же получив наотмашь локтем по ноге. Да так что сам чуть не сложился пополам. — Это ж каким надо быть...

По мере того, как Эйн приходил в себя, он начал замечать обеспокоенно суетящегося вокруг незнакомца.

«Он напал, а теперь чего хочет? Добить или помочь?» — стоило начать подниматься, как он в отместку словил решительный удар в плечо, от которого вновь оказался распластан ниц. Хотел было сбить человека ногой, но увидев в его руках кусок ткани быстро сообразил, что к чему.

Они поняли друг друга и без слов. Человек сел, вытянул руку вперед и что есть сил сжал зубы, а охотник поспешно стал еë перетягивать. Мужчина обвязал ткань чуть ниже бицепса и начал тянуть, тянуть, тянуть…

«Его что, никто не учил накладывать жгут? Как же больно, так можно и без руки оставить!» — в мыслях Эйн уж начал проклинать своего мучителя, но ретировался, когда кусок ветоши прорезал зеленые бронепластины на руке и впился в кожу. Дело чуть не дошло до мольбы.

— Хватит! Хватит! — он одернул руку, о чем очень сильно пожалел в сию же секунду. Культя и рёбра зашлись приступом острой боли... рёбра?

Эйн, невзначай, не рассчитав силы надавил на левый бок и в глазах его помутилось. Он согнулся, уперевшись на здоровую руку. Постарался прислушаться к тому, что говорило тело. А оно кричало в агонии.

— О... — Удивленно вздохнул лесник, смотря на сочащиеся красным листья.

— О? — Переспросил Эйн, сознание которого не удержалось в теле и медленно повалился на твердую землю.

****

Именованный мир с двумя лунами. Озарённая лучистым светом обитель объятий богини. Огромное, допотопное древо устремлялось на множество верст, вздымая небеса своей могучей, раскидистой кроной. Солнечный свет встречал природный занавес стойко, но, будучи побеждённым, достигал его нутра лишь в утренние и закатные часы. Могучий, необъятный взглядом ствол нависал на столь же массивных корнях. Среди величественных ветвей перекликались пернатые обитатели, почитаемые в безбурных краях священными символами. Их гнездовья окружали благоустроенные дома, слагающие из себя примитивную инфраструктуру. Гроздьями путались в ветвях, прятались в листве или пребывали в подвешенном состоянии, крепко анкируясь толстыми лианами. От них в разные стороны разбегались, покачиваясь на легком ветру, хитросплетения подвесных мостов. Гибких, прочных, приспособленных переносить сотни тысяч вальяжных шагов за один день. Сплетающих бульвары и площадя, или рвущихся тупиками, на которых ждали своих привилегированных наездников большеклювые летающие ящеры. Каждая ветвь несла на себе огромные города с мельтешащими жителями. Высоко в кроне располагалась великая столица, пребывающая под вечным надзором богини, а выше всего, выходя за зеленый массив и пронзая облака своими шпилями, взвивался дворец Тихих Надежд, где вечным сном дремала та, кому принадлежал этот мир. Опустимся же вниз, где крепкие, массивные корни обвиваются сотами нагроможденных бунгало.

Одно из скромных обиталищ. Кровать, свисающая пара тоненьких ножек, столь гладких и чистых. Утренний свет отражался от них бликами. Толстое одеяло, сшитое из огромных листьев, подергивалось и медленно сползало в сторону, открывая солнцу заспанное личико девушки с длинными и острыми ушами. Она медленно подняла руки вверх. Потянулась. Теплый и мягкий матрас, набитый одуванчиковым пухом, манил в свои объятия, но эльфийка, понежившись, собралась с силами. Поднялась, начав утренние процедуры.

Дуновение лёгкого ветерка через открытые ставни и вот, мысли её взвили в небеса. Ноги пустилась кружиться по залитой светом комнате. Такая чистая и безупречная, элегантная и совершенная, легкая и хрупкая. Белые шелковистые локоны спадали на спину и грудь, а синие глаза завораживали пуще ясного, безоблачного неба. Девушка была непомерно счастлива, ведь сегодня её жизнь кардинально изменится к лучшему. Пройдя через мучительные тренировки и многочисленные невзгоды, она добилась того, к чему столь рьяно стремилась. Настал тот день, когда Тира примет присягу и её торжественно нарекут стражем священного древа. Отнюдь ей непотребно ютиться в мелкой комнатушке, отчетливо слыша всю повседневную жизнь любвеобильных соседей. Исчезнет нужда пить второсортную, застоялую росу и тратить часы в очередях к лифтам верхнего города. Наконец, выглянув в окно, она сможет лицезреть живописные картины, а не грязные корни. Сможет порвать рутинное кольцо повседневности, сможет... За ставнями взгляд лесной феи выцепил опавший лист, летящий к земле. Очередной. Своим размером тот мог запросто запеленать еë дом. Гигант спикировал на кроны карликовой вегетации, заставив те трещать под своим весом.

«Неужели нищие пророки на улицах говорят правду и вечное лето придет в упадок? Богиня пробудится от глубокого сна и покинет нас? Это уже четвертый за неделю, что я видела. А не видела я еще больше». — Девушка, оттолкнувшись от пола, повисла на высокой оконной раме и наблюдала как к нему на всех парах спешит передовой отряд сборщиков, стропящих зеленое полотно к огромным птицам рух, которые после, по воздуху, буксируют свежий материал на швейное производство. Там полотна высокого качества по особой эльфийской технологии наминают, расслаивают и шьют из них прекрасные платьица для зажиточных дам в столице или седла для наездников.

— А оставшееся идет в еду богачам... Нет, вы только представьте, эти толстосумы действительно считают, что, поглощая листья первозданного древа становятся ближе к богине и приобретают часть еë силы. Боюсь представить, как они оправдывают тот факт, что самые состоятельные подтирают ими зад, — девушка вздохнула и оглядела спальное белье, прохудившееся в нескольких местах.

«Наверное, высшего качества упал. Вон, как они все взволнованы». — Тира могла различить лишь небольшие силуэты снующих внизу работников. Еще недавно она металась среди них, но благодаря высоким врожденным способностям к управлению магией сдала общепринятый экзамен на стража древа и готовилась пополнить ряды защитников великого порядка. Понаблюдав за рьяными потугами, в дремотную голову пришло осознание. Перед любым она предстала в неглиже! Поспешно задернула шторы.

«Повезло. Единственное окно в этой дыре выходит на безлюдный пейзаж. Если приглядеться вдаль, видна ветвь, на которой расположен город Цветущего Благоухания — самый большой город боковой ветви». — Рассуждала она, облачаясь в повсеместно используемые рекрутские одеяния, пошитые из более низкосортных материалов. Листья, даже оторвавшись от ветви, не увядают долгие десятилетия, словно время не властно над ними. Несмотря на свою гибкость и мягкость, внешний их слой прочен как сталь. Этот эффект достигается благодаря высокой концентрации содержащейся в них маны. Мана. Так эльфы прозвали изначальную энергию вселенной.

Те, кто живут в объятиях матери поклялись уважать и почитать её обитель — первозданное древо, возникшее задолго до их прихода. За верную защиту и уход оно одаривает всех ответной милостью. В этом симбиозе эльфы многие века сосуществуют, не зная невзгод, печали и голода. Мощная, раскидистая крона, листья и корни укрывают от любой непогоды. Сладковатый нектар и роса, пища каплями проступает каждое утро, опавшие листья даруют кров, а врученная сила — долголетие. Вечное лето...

Когда все приготовления подошли к концу, Тира достала из небольшой кладовки в углу комнаты деревянный посох с обточенным навершием и потянула на себя скрипучую дверь. Десять лет назад, в ходе ужасающей трагедии одна из наиболее хрупких ветвей древа надломилась, вырвав твердь из-под ног невинных. Этот день стал настоящим горем для всех эльфов. В память о погибших старейшины решили провести величайшую реконструкцию — столица и периферия перестроились упавшей древесиной. Иные опасные факторы пресекались во избежание повторения ужасной трагедии. Жаль, до нижнего города молот строителей так и не добрался. Материалы оставались, но сложные архитектурные нагромождения не выделяли пространства полномерно подступиться к проекту. Посему, не откладывая сырьё, было вынесено решение потратить запас на улучшение жизненных условий наверху, в высшем свете.

«Сегодня мне вручат мой именной посох! Чудотворный посох хранителя древа, вырезанный из священной коры и теплящийся его силой! Ммм...» — Обнимая любимую игрушку, девушка вышла из дома на дощатый настил, подобно змее обвивающий гроздистый улей из эльфийских домов, Соединяющий между собой все лачуги и направления. Путь вëл её к огромному транспортёру. Одному из тех, что поднимаются из нижнего города в далекую высь.

****

Дверь астрального перехода была выше Уроса, однако ему часто приходилось пригибаться, даже при отсутствии необходимости. Пусть великан и тщательно скрывал, иногда его высокомерие проявлялось в подобных мелочах. Он в корне не понимал негодование темного бога насчет нарушений в работе увитых золотыми лозами врат. Как для художника, красота астрального перемещения для него являлась предметом величайшего вдохновения, незыблемой отдушиной.

Вылетев скоплением белых пятен на другом конце, он прислушался. На этот раз создатель не нёс с собою обязательств, поэтому сменил облачение. Бардовый палюдаментум свисал с широких плеч, пристегнутый золотой застежкой с ярко-красными рубинами. Тяжелые поножи сменились на сандалии, но правую длань всё так же неизменно сковывала золотая перчатка, пускающая тонкие ростки дальше по руке. Великан неспешно миновал уставленную колоннами галерею, вглядываясь в бесконечное астральное пространство между ними. Оно, в свою очередь, игралось блеском на золотых пластинах в его голове. Бог не спешил, наслаждаясь видами, но даже так проходил любое расстояние вдвое быстрее своих собратьев. Каждый шаг четырехметрового гиганта содрогал белый мрамор, потому зайдя в зал он стал ступать мягко и осторожно, дабы не потревожить никого столь непотребным образом или не обрушить вниз звездную карту. Подойдя к столу, положил свои руки на спинку самого большого, черного как смоль трона. Но не сел. Предстал пред вечной обитательницей Зала Плеяд, открывшей глаза — Арканой.

— Господин Урос, странно видеть вас вне стен кузни, — еë сразу заинтересовало столь редкое событие. Она не часто пересекалась с сияющим богом и подобные встречи происходили всë реже с момента возведения астральной обители.

— У моей кузницы нет стен.

Богиня на секунду растерялась но, быстро образумившись, хихикнула в кулачек. Взглянула на Уроса который, похоже, не шутил.

— Кхм, неужели своевольная Истра так и не соизволила посетить вас? Иначе зачем еще столь занятой личности удостаивать меня своим присутствием? — Великан истуканом застыл, наблюдая за еë качелями. Со стороны божественной этики подобное считалось грубостью. Девочка, в ответ, постаралась скрыть свою брезгливость за маской безразличия.

«Вот уж действительно неясно, с кем общаться труднее, с тем надоедливым стариком или камнем... разговариваю сама с собой...» — Она невзначай задела струны, поддерживающие всю незамысловатую конструкцию и качели, задребезжав, растворились, опуская владычицу на законное место. Её трон в сравнении с остальными пятью смотрелся детским стульчиком.

Она не сильно любила это место. Из-за высоты стола и переливаний звездной карты облик брата, сидящего напротив, ускользал от вездесущих глаз. Внезапно великан заговорил и клянусь, не будь тусклые миры проекцией, они бы жемчугом посыпались вниз.

— Нет, Истра еще давно исполнила мое указание, и я успешно закончил работу к намеченному сроку. Причина моего визита куда проще, я явился дабы избежать лишних ушей или посредников. Скажи... где сейчас находится семя? — Урос активно зашевелил губами в ожидании ответа. Нервный тик в момент раздумий. Однако поняв, что желаемого не добьется, задал вопрос помягче: «Хотя бы скажи, в каком состоянии оно пребывает?»

— Оно... статично, как и всегда. Изменений нет.

— Ясно. Да. Постарайся не допустить дальнейший рост, — гигант сделал обеспокоенный вид, встал из-за стола и дополнил себя: «Я немного погуляю по обители. Может быть, встречу Мидира и лично передам ему одно послание. Если он сейчас не на очередной жатве», — после чего неспеша отправился ко входу.

— Извольте, если вы желали узнать такой пустяк, почему вновь не прислали старика? Вы же не надеялись, что лично перед вашей персоной я разболтаю место заточения алавастра?

Урос обернулся и, покатав слова на языке, тихо ответил...

— Он не захотел.

Шаги великана стихли в глубине коридора. Аркана еще долгое время всматривалась в звездную карту, после чего связала свое сознание с богом смерти силой, похожей на телепатию, но намного глубже. Проницательнее. То была астральная связь.

— Братик, происходит что-то странное...

****

— Эйн... — спокойствие. Мягкая темнота окутывала и проникала в его мысли. Чувство собственной осмысленности нарушилось. Сознание поплыло в пустом мире.

«Сон? Хотя, возможно, просто загробное царство. Всë закончилось? Или я выйду отсюда и забуду о существовании этого места? Да здравствует новый мир! Крайне сомневаюсь, что был спутан с оленем. Тот человек спустил курок намеренно. В прочем, почем мне его винить? Любой бы сделал так же», — поток мыслей оборвал такой далëкий и иллюзорный женский голос, звучащий лишь в его голове, как из рупора. Но мужчина не слышал его а, скорее, чувствовал?

— Эйн... Я наконец-то нашла тебя. А значит и она скоро найдет. Тебе повезло так долго скрываться на столь видном месте. Вещь, лежащая прямо перед глазами, однако забытая и потерянная на долгое время. Время... оно сильно ограничено, поэтому внимательно выслушай меня, повторить дважды нам не дано. Ситуация, в которой ты оказался... назовем еë исключительной. Не имеющей аналогов и непоправимой. Во всяком случае, не мной и не сейчас. Мало кто способен вытащить тебя из западни. В первую очередь, это ты сам, — голос сделал паузу и перевел тему, — да, лишь единожды раньше мне довелось тебя лицезреть. Столь мимолетная давность... та счастливая дура, которой я завидовала, вновь поманила рукой, сказав, что приготовила сюрприз... Проклинаю день, когда нырнула за ней в астральный проход. Она была не лучшим родителем, ведь на другом его конце лежал ты. На голой земле. Ты... полубог, Эйн. Мы с твоей матерью были... соперницами? Важно другое. Лакриматорий, оплетающий твою шею — еë дар и проклятие. Уверена, сосуд слез принес немало несчастий, так знай — принесет куда больше. Он жаждет твоих чувств и не побрезгует самым дорогим. Должно быть, несладко придется... видел ли ты еë? Энергию, что заключена во всех творениях старшего бога. Говорят, разные расы воспринимают еë по-разному, но описания всегда сходятся. В твоём случае, должно быть, нечто гадкое и извращенное? Ведь ты её сын! Хи-хи-хи... — смех существа был слишком заразителен. Настолько, что заискрился внутри слушателя. Тогда и пришло осознание — он могила. В прямом смысле, подобно спектральному наблюдателю, единственное, что парень мог противопоставить пронзающему потоку информации — просто кивать головой.

— Рано или поздно научишься лучше понимать и использовать эту силу. Ведь куда бы ты не ступал, другие будут страдать, а когда вместе с ними будешь страдать и ты... что ж, в скором и сам разберешься. Если желаешь завершить цикл мучений, просто снять амулет не получится. Ты не сможешь. Что-что, а в этом твоя мать сильна. Но способы всегда найдутся. Сейчас среди богов творится полный бардак и вызван он был твоим появлением. Кто-то тебе не рад, кто-то желает смерти, однако есть и подобные мне. Те, кто считают нынешний устой неверным. Ложным. Те, кто готовы просить о помощи, за которую ты сможешь получить столь желанное воздаяние. Что ж, время поджимает. Аркана никогда не дремлет. Особенно тщательно она следит за мной и весь наш разговор состоялся лишь благодаря моему сыну. Знай, мы ещë свяжемся. Старик от меня так просто не отстанет. Первое что ты должен сделать — умереть, Эйн. Но не сейчас, обожди пару дней, покуда Реликсарус не восстановится. Опосля с тобой свяжется Тайм. Он пребудет проводником к искуплению, наставником, ведь отнюдь, единственной целью твоего существования станет его прекращение. Подумай об этом на досуге. Надеюсь, предстоящая встреча с Сототом придаст тебе уверенности. Волнения Реликсаруса ослабевают. До встречи, Эйн. Выясни, где находится артефакт падшего бога. И да, не смей задействовать силу кольца. Не снимай его не при каких обстоятельствах. Подумай о своей безопасности. О своëм предназначении, — голос стихал как журчание отдаляющегося ручья, пока полностью не растворился в нахлынувшей волне боли, превратившись в тоненький писк.

«Как же много она... полубог!?» – мысленно прокричал Эйн, словно то было единственным словом, что он вынес для себя из странного монолога. Стрекот ночных насекомых сливался с потрескиваниями костра и странным металлическим скрежетом, но парень не спешил открывать глаза, претворившись спящим.

«Дурной сон, сотканный из переплетения моих неадекватных фантазий в поврежденной голове? Думаю, вряд ли мозг способен выдать нечто столь сумбурное за истину. Да и готов я теперь поверить во всë, что угодно. Тот голос казался таким отдаленным и в то же время убедительно близким. Звучал прямо внутри, но транслировался откуда-то извне. Телепатия? Какая-то высшая сущность, подруга моей матери заметила страдающего и решила выйти на прямой контакт, назвав полубогом... но полубоги — это дети богов и людей. Артефакт падшего бога, астральная энергия — этот пурпурный цвет, моя мать богиня, а отец человек! Как такое случилось? Лакриматорий — подарок, что принесет несчастье не только мне, но и людям вокруг. И смысл моего существования, да? Думаю, если тело не переносится вместе с сознанием, а воплощается в новом мире, сейчас мой гроб опускают в сырую землю, а над ним стоит и плачет отец. Им и невдомек, где я нахожусь. Живой и... живой. Почему он мне ничего не сказал? Ни о матери, ни о амулете. Словно вся жизнь до сего дня была лишь иллюзией. Да и тот голос тоже многое умолчал. Общая картина ясна, но, если не вдаваться в детали... мне нужно умереть. Какая отвратительная история. Покуда весь мир лежит на моей ладони, как речь может зайти об эвтаназии? — вернувшись мыслями в реальность он ощутил накатившую и пробравшую до костей боль. Его сердце забилось чаще, а веки стали подрагивать. — Если мне не дано вернуться, я бы хотел зажить спокойной жизнью здесь. Неважно где. Жаль, в ближайшем будущем судьба сулит распорядиться за меня. Да будет так, я взял в долг достаточно. Как только разберусь в ситуации лучше, скажу тому голосу свой ответ».

— Слышу, как поменялось твое дыхание. — Эйн замер, прислушиваясь к новому голосу. Такому отчетливому и натуральному, не то, что был с минуту назад. В его голове моментально возник вопрос: «Как я понимаю этого человека? И то существо, мы все разговариваем на одном языке? В моëм мире языковые барьеры стëрты, но я и подумать не мог, что подобное открытие ждет меня здесь».

— Не прикидывайся. Я еще не настолько стар, чтобы меня провел кто-то вроде тебя. Я виноват перед тобой, но не думай, что буду ползать на карачках и подтирать зад. Выкинешь что-нибудь этакое и останешься без второй. — Пока он говорил скрежет металла стих, а после вновь возобновился, но уже с большей интенсивностью и иной тональностью. Точили другую сторону.

Эйн приоткрыл глаза и цветная глаукома перед ними стала фокусироваться, собираться в отчетливые формы лишь для того, чтобы разбежаться вновь. Он не вытерпел подобной диффузии. Опустил тяжелые веки. Прислушался к ощущениям своего тела. Не что-то конкретное, но боль, подобно зубной, распространялась повсеместно. Средоточась на переливании птиц, треске хвороста и резких, разрывающих лесную симфонию отзвуков кричащего металла, он решил приподнять голову. Боль со всего тела собралась и комком лезвий прокатилась в брюшной полости. Голосовые связки выдали нечто похожее не шаркающий под подошвой песок. Собрав все свои силы, раненный выкашлял из себя:

— Воды!

Лязганье затихло. Охотник пристегнул нож обратно на пояс, вынул из сумки кожаный бурдюк и подошел к тяжелораненому.

— А тебе повезло. Крепкий ты. Дробь внутрь не попала! Ха-ха, представляешь, застряла неглубоко ну, и я её это... ты не боись, я и не такое видал... — мужчина, не сбавляя бдительности, подсел ближе и неспеша открыл флягу, — дробинки то я вынул и ножичком дырки прижег, но орал ты... некстати в сознание пришел. Все волколаки подумали, что собрат на помощь зовет. Вот и пришлось тебе еще чуть приложить. Прикладом. Но ты главное не боись, рука — это не самое. Вот, у сынишки моего вообще с этим всë плохо, так он ногами, ногами. Потешно, конечно, но мамке помочь пытается. Смышленый он у меня, голова светлая, не то что я. Только вот без помощи брата пока не обходится. Недавно было дело, иду я зна...

— Воды-ы!! — раздался душераздирающий хрип Эйна, всë это время пытающегося поднять здоровую левую руку и выхватить флягу, жонглируемую активной жестикуляцией охотника. Виски гудели, в приоткрытых глазах до сих пор маячили разноцветные огоньки, а плечо не хотело слушаться.

Охотник спохватился, приподнял его голову, что очередным комом боли отдалось в животе, поднес сосуд и начал постепенно вливать жидкость. Эйн жадно глотал каждую каплю, стараясь не торопиться, ведь чувствовал, что поперхнуться сейчас было смерти подобно. Он приоткрыл глаза. Теперь уже более отчетливо видел флягу армейского образца и трясущуюся, сухую и жилистую четырехпалую руку, усеянную темными пятнами разных цветов и размеров. Прохладная струя бежала вниз по пищеводу до тех пор, пока не оборвалась.

— До следующего ручейка пару верст. Но ты имей ввиду, что мне тебя еще волочь. А ты нелегкий. А щас тебе есть надо... видел я, как те грибы из тебя выходили... голодный небось, — с этими словами он поднял здоровую руку Эйна и вложил туда что-то теплое, мягкое и шершавое, словно посыпанное солью, — но ты это, ты ж вроде не головорез какой... или тебя свои оставили и до гола раздели? Да еще и излепленный весь тягунчиком, вот я и подумал, что тварь из чащи выбралась... не серчай, я не хотел. Как закряхтел тогда, еще и руки выставил. Тут в последнее время опасней стало, жена вечно пилит, ну ты и сам понимаешь, городской же вроде. Да? — мужчину прорвало так, словно он годами не разговаривал с людьми и вот, нашел себе собеседника под стать, который не перебьет и своего не влепит.

«Человек в годах, мотëрый и виной тому горький опыт. Чувство вины его искренне и опасность мне не страшит, вот только мотивы не ясны. Из всего ранее им сказанного — он из местных, скорее всего лесник, что со своей семьëй решил уединиться вдали от городской жизни. Аскет или мизантроп? Врятли. По уровню развития этот мир далек от нашего, а основная масса людей живет в городах, вот только что он имел ввиду о головорезах?»

Эйн длительно слушал его. Или делал вид, что пытается вслушиваться в нескончаемый поток практически бессвязных историй, жалоб и причитаний. Внимание было сосредоточено на мягких ощущениях в правой руке, разжав которую он увидел кусок красноватого мяса. Он был чуть теплым, а через секунду стал еще и невероятно вкусным, солоноватым. Эйн долго жевал жесткий, практически резиновый провиант и туман в его голове начал проясняться. Только сейчас у него хватило сил повернуться, а вместе с тем пришло осознание что лежит парень на импровизированной волокуше, в каркас которой пристоен его драгоценный посох, а рядом сидит раздетый до пояса мужчина.

«Теперь, полагаю, пришло время играть немощь. Хотя, даже сейчас я не чувствую сил подняться на ноги. М-да. Представляю его лицо в противном случае, жаль, вторую дробь я не переживу».

Он огляделся, сделал какие-то выводы и широко улыбнувшись, мягко засопел, придавая размеренный темп своему дыханию. Погружая себя в сон.

— Тяжко... — протянул охотник и посмотрел на изуродованную им культю, стянутую тканью и листьями. Сев, он продолжил точить нож, которым еще недавно срезал с неë лишние куски.

«Таким темпом до дома сутки пути. Дойти то дойдем, но... надеюсь, подобного не повторится. — Шрам на его шее зазудел при одной только мысли, — нет, я... я должен сделать все, чтобы подобное не повторилось», — он взглянул в сторону мирно сопящего чужестранца, срам которого теперь прикрывали его панталоны.

В этот раз никаких снов Эйн так и не увидел.

****

Очнувшись, полубог почувствовал, как ломит всё его тело. Волокуша медленно тянулась по вытоптанным звериным тропам, подпрыгивая на каждой кочке, а впереди, таща за верëвку и пыхтя как паровоз, шагал мужчина. Каждый раз, когда транспортное средство, сооруженное из палок, листьев и изорванного спального мешка застревало он, с ругательствами разворачивался и шел устранять проблему. Двустволка его всегда была на готове и висела на погонном ремне, а роскошное одеяние в виде кожаной куртки, пошедшей на подушку раненному, сменилось голым торсом. Остальной груз переехал в ноги.

Несмотря на свой внешний вид, худощавый мужчина был довольно выносливым, пусть и плохо переносил постоянную нагрузку. Охотник часто разговаривал. Каждый раз, когда Эйн был в сознании, он разговаривал с ним, зачастую получая односложные ответы. Когда Эйн спал он тоже разговаривал, пусть и делал это сам с собой. Раз в два часа им приходилось делать привал, разводить огонь и готовить новый кусок жесткого, заячьего мяса. Полубог еще при первом пробуждении понял, что его гонитель пал от руки могучего лесного стража и не мог нарадоваться, смотря на тушку бесноватого зайца.

«Святая ли вода? Та жидкость, коей он меня окропил. Тогда блестящий кол, что заткнут у него за пояс, да и пули в двустволке, выходит, из серебра? Но против кого? Заяц явно не был похож на баснословного упыря, — Эйн задумался, после чего опроверг сам себя, — а нет, очень даже похож».

Мужчина не знал, в каком состоянии находится его рука. Она была полностью облеплена большим количеством листьев и начинала спонтанно болеть и чесаться. Иногда в тех местах, где болеть и чесаться уже не должна. Но в целом, после здорового сна чувствовал себя намного лучше. Разве такое возможно?

За всë недолгое время их путешествия Эйн не инициировал ни слова. Он питал разносторонние чувства к произошедшему с ним событию. С одной стороны, хотелось накинуться сзади и вывернуть шофëру шею. С другой. Разве полубога должно волновать нечто столь приземленное?

Иногда ему очень хотелось поддержать диалог охотника. Хотелось излить всю душу случайно попавшемуся под руку человеку, подобно тому, как тот изливает свою. Рассказать о том, что ему довелось пережить и о том, что смерть не стала ему концом. Но собственные обида, гордость и страх заглушали любое слово, любой вопрос, что желал сорваться с уст. А еще Эйн часто спал. Несмотря на улучшение общего состояния, жар окутывал его тело, частый озноб переходил в тягучую боль. Спальный мешок смягчал перемещение, но кости всё равно время от времени прогибали мягкую подстилку и с грохотом брякались о твердую землю. Каждый раз, когда в его глазах мутнело и он погружался в дрëму, какая-то кочка непременно выводила его из блаженного состояния.

Однако, несмотря на все сложности его пребывания в полубреду, он внимательно вслушивался в слова мужчины и складывал бессвязный пазл, бесперебойно заглушающий пение птиц, в общую картину. Ему многое удалось прояснить, но некоторые значительные вопросы так и оставались не затронуты болтливым попутчиком. За те часы, что он провел в сознании, Эйн научился прекрасно ориентироваться на местности, узнал много о флоре и фауне, плохих и хороших приметах, как правильно расставлять силки и как охотник души не чает в своих отпрысках.

Наконец, он решил раз и навсегда развеять мучавшие его сомнения и собравшись с духом задал до простого банальный вопрос:«Что это за место?», от которого исходящий испариной мужчина вздрогнул, после резко обернулся назад и задумчиво посмотрел на вальяжно разлегшийся груз. Запыхавшийся, он взглянул по сторонам, медленно поворачивая голову, после чего ответил ничтоже сумняшеся.

— Лес? Созвучно кстати. Со словом отчаяние.

«Созвучно, да?»

Эйн сделал вид, что остался доволен ответом, пока охотник удивлялся, что его попутчик вообще способен на связную речь. Поначалу он настороженно относился к калеке в волокуше, но поняв, что тот не хочет, да и не может предпринимать вредоносных решений, ослабил бдительность. Он не знал, что будет делать, когда притащит домой тяжелораненого. Он вообще не любил думать в перспективе, лишь надеялся, что решение это не обернëтся к худшему. Заметив, как его собеседник вновь хочет задать вопрос, охотник скомандовал себе сделать привал. До пункта назначения оставался один рывок.

Освежеванная туша зайца, с которой давно спустили кровь, мельчала с каждым привалом. Чешуйчатая птица в мешке продолжала оповещать о своем похищении всю округу. Если бы не этот инцидент, он бы еще вчера жарил упитанного зряблика на костре в окружении своей семьи, но понимая, что вместо еды принесет в дом лишь чужака находился в подавленном состоянии.

Из его рассказов Эйн понял многое. Мужчина живет в лесу со своей родней, у него трое замечательных детей и любящая жена. Тварь, что сейчас едет вместе с ним на волокуше — перевертыш. Они становятся сильнее, когда пожирают других существ, и способны приобретать их качества. Перевертышем может сталь любое живое существо, родившееся в безлунную ночь. Даже человек. Подобно безлунному небу, их истинная личина загадочна и полна тайн. А еще они обладают крайне питательным, диетическим мясом.

Этот мир заселен волколаками и вампирами. Охотник вскользь упомянул об этом, когда описывал Эйна в момент их первой встречи. А вода в серебряной фляжке, как и предполагалось, святая. Из местной деревни, в которую бедному, по его словам, мужчине предстоит в скором идти целых пятнадцать верст.

— Что вы продаете? Или обмениваете? — Эйн повернул голову в сторону доставшего огниво охотника и, на удивление, смог приподнять еë.

Мужчина достал огниво и принялся высекать снопы искр в сухой трут. Кресало и кремень были связаны между собой куском пожелтевшей бечëвки.

— Шкуры. В основном. Покупаем соль, муку, специи. Одежду. Обувь. А еще инструменты, керосин для ламп. Много чего. А продаем только шкуры. Жалко, я его дробью пришил. Попортил. Полностью считай. Эх, если б такую через посредников в город сбыть, будет тебе и стол от еды ломиться, и ружье новое.

Он опустил руку на двустволку и начал гладить еë, чем вызвал неоднозначную реакцию Эйна. Парень решил зайти издалека, пытаясь избежать ответных вопросов.

— А сами вы были в городе? — он общался уважительно, потому как был куда младше. Второстепенными причинами стало строгое воспитание, и попытка казаться как можно более приветливым. Вызвать хорошее первое впечатление.

«Хотя оно и так оказалось испорчено», — усмехнулся про себя Эйн.

— Нет. До него пару недель пути. Я не могу настолько оставить жену и детей. Точнее раньше не мог, а сейчас не могу и подавно. Но скоро, думаю всë получится. Деньги то я в тайне от этой бабы скопил, теперь только ждать надо. Судьба сама рассудит.

Эйн немного напрягся поняв, к чему клонит мужчина.

— Тут, в этом лесу еще мой прапрадед жил. Тогда все из городов бежать стали, ибо, мол, твари начали из темноты ночной выходить и людей жрать. И мои родичи вместе с тремя... а, нет... с четырьмя семьями в этот лес ушли и здесь и укрылись. И поначалу жили тут не тужили, еда была, силы были, деньги были. Отгрохали хоромы чуть ли не до небес, а после не так у них что-то пошло и ту, четвертую семью трое остальных похоронили. Мне батька в детстве рассказывал. Я остальное не упомню, но выродились они все и остались только папка, мамка да мы с сестрой. А папка потом в лес ушел и пропал. Мать нас пыталась одна вытянуть, да с горя и бессилия повесилась... — мужчина замолчал. Он понял, что сболтнул лишнего и решил направить разговор в другое русло.

— Ну что всё обо мне да обо мне. Я перед тобой всë как есть выложил, теперь твоя очередь. Ты ж со стороны города вышел, городской небось!? Колись, как там живется? Я хоть детям расскажу, чего им светит. Э, я имел ввиду сам расскажешь, сам. Но мне ведь тоже интересно! — мужчина замолчал и в ожидании ответа посмотрел на Эйна, но так и не дождавшись, продолжил, — в деревне только и говорят, что надо в города устремляться. Мол, с последней красной луны двести лет минуло, поизвились монстры, друг друга пожрали и нет нужды от них по лесам прятаться. Остались только самые сильные, мудрые, но с ними и договориться можно. Да и люди из городов возвращаются сюда всë меньше. Вот Горий, торговец. Раньше отменную сталь привозил. И лопаты, и топоры. До сих пор верой и правдой служат. Да пять лет как запропастился, не слуху не духу. А у него в деревне матушка-старушка. Всë новые весточки ждет. А пишет он часто, мол, жена, дети уже, богатством обзавелся, обещается приехать скоро, да никак вырваться из дел не может. А она его в ответных письмах торопит. Давай, пишет, приезжай, внучиков покажи, а я вас пирожками побалую, как в детстве. Да не доедет я думаю. Не, доехать то доедет, а не к кому. Больная она стала. Месяц назад я был, еле ходила уж. И кашель злорадный, как у моей... эх... — помрачнел, морщины на его лице стали намного выразительнее. — В общем, нет больше стали хорошей. Привозят во, — указал на нож в кобуре, — точить изо дня в день надо. Считай, в руках разваливается.

Мужчина понял, что его вновь понесло, посмотрел на Эйна и томно выдохнул, — вот и поговорили.

Последний был внимательным слушателем. Это не раз пригождалось полубогу в налаживании контактов с далекими пигмеями. Умение воспринимать и постигать традиции, для их дальнейшей аккультурации. Слова четко улавливались его ушами, но взгляд был пристально уставлен на ровный строй муравьев, бегущих по дереву. Внутри их маленьких телец билась и пульсировала розоватая дымка. В траве и стволах — более тусклая. Охотник был окрашен в насыщенные, пурпурные цвета, приближенные к фиолетовому. Лишь несколько пятен внутри оставались смолисто чëрными, цепляли взгляд и становились занозами, подобно заметному человеческому уродству, то было уродство внутреннее. Избегая абстрактности, можно сказать, парень видел состояние тела мужчины. Чувствовал, как бьëтся его сердце и как легко его остановить.

Он давно осознал в каком положении оказался и даже не предполагал, что ему делать. В глубине души Эйн понимал. Ему уже никогда не вернуться к прежней жизни, не встретить отца и друзей. Всë это время в тонусе его держала жестокая борьба за выживание в кошмарном лесу, а сейчас, выслушав рассказ охотника, осталась пустота. Он далеко не так представлял себе посмертие. Не так, как его пророчат проповедники на родине. Обычный мир, наполненный страданием и болью.

Имея в распоряжении бесконечный цикл перерождений что, в сути, является худшей формой бессмертия, он действительно начал упускать ценность жизни. Как ребенок, заполучивший желанную игрушку и тут же потерявший к ней интерес.

— Я не помню, как оказался в лесу. При мне были амулет и кольцо, даже памяти я лишился. — Эйна хватило лишь на жалкую ложь.

— Амулет, да? Славная побрякушка. Да только кольца на твоих пальцах я не видел. Даже на оторванных. А знаешь, как легко вычислить нежить? Она грезит воспоминаниями о прошлом, — его рука потянулась к ружью, что не могло остаться незамеченным. Не излишне будет сказать, в такие моменты Эйн ненавидел свою поспешность. Выставив имущество на показ, он допер: «Неужели его не видно? Да, появление украшений и для меня оставалось загадкой, нет, остается до самых пор, но даже так...»

— Непримечательное обручальное кольцо. Я его потерял. Вот и все.

— Аа... м, жаль, что так вышло. Этот лес особенный. Приглянись ему что, назад уже не воротит, — после этих слов мужчина задумался и утих. Молчание продолжалось даже во время короткой трапезы. — Хорошее мясо. Жестковатое, но хорошее. Правда, жри эта тварь только зверей, было бы лучше. Но ничего, считай благородной местью за наших собратьев. В городе то небось еды навалом, да?

— Да...

— Но здесь не город. Здесь из еды только ты сам. Хе-хе... — Эйн никак не отреагировал. Постарался не вникать, пропустить мимо ушей и больше думать о своëм голоде, нежели о том, чем питалось создание. В каком-то роде, данная тема для него болела.

Мужчина поднялся и отошел справить нужду. Не стоит и говорить о том, с какими трудностями столкнулся в этом вопросе Эйн. Однако сейчас он был сосредоточен на фиолетовой дымке перед глазами. Игрался, рассекая её руками, вглядывался в живые организмы, источающие розоватую ауру, и поглощал... ненасытно поглощал... то, что ему не принадлежит.

— До дома час пути. Если темп не сбавим, доберемся еще пополудни. Там то Литра тебя на ноги поставит. Она больше сведает во врачевательстве, ворожбе. Даже колдовство знает. Говорит, сам тëмный детей проклял. Ты, как придем, главное, лежи и не дергайся. А я со всем разберусь. Как подумаю, куда тебя тащить — дурно становится. Неужто нечистый... силушку всю повышиб?

Эйн закрыл глаза. Дымка, которую он пропускал через свое тело рассеялась, а волокуша вновь затряслась и зашуршала по траве.

— Вот же... он обернулся и ударил рукой по лбу, — совсем одичал! С людьми незнакомыми давно не общался, вот и не придал значения. Мисаул меня звать. Мисаул Портной. В деревне, правда, шрамом кличут. Но ты меня так не называй. А тебя то как?

— Эйн. Эйн Фельтьер.

«Нет смысла скрываться, с тем же успехом я могу использовать псевдоним, но зачем? Остается уповать на отсутствие в этом мире вудуизма».

Охотник задумался, словно выговаривая в голове столь странное в его краях имя и пробормотал в пол оборота: «Эйн значит... жену мою Литра звать. Созвучно, не правда ли?»

«И в каком месте?» — подумал лежачий.

****

Звездная карта переливалась многочисленными спектрами цветов. Лишь белые точки на ней висели статично, словно тусклые светлячки, навечно застывшие в вязкой смоле.

За круглым столом, на черно-мраморных тронах восседало несколько фигур. Все они собрались в связи с чрезвычайным происшествием, что содрогнуло астральную стабильность во всех мирах. Среди них недоставало лишь великана, задерживающегося по пути из своей кузни. На этот раз зал без стен и сводов, обставленный белокаменными колоннами, встретил нечастого гостя. Высокая женщина невероятной красоты. Кожа её была гладка и чиста, а в движениях читался зрелый шарм. На объемном бюсте, украшенном декольте по-прежнему висела пара странных амулетов, а окружающее её пространство искажалось и рябило. Взгляд, полный апатии изредка косился на спящего старика.

Справа сидела маленькая девочка, руки которой по обычаю тянулись вверх. Она прикрыла глаза и лишь её волосы, воспаривши, легонько переплетались между собой. Белое платьице с красной тесьмой сменилось темным, поглощающим свет, испускаемый проекцией звезд. Шесть тронов, пятеро богов. Слева от старика восседало вечно юное, темное существо, мрачный вид которого создавал давящую атмосферу. Оно нервно стреляло взглядом по сторонам, замирало и набивало ритм костяшками пальцев по круглому столу. На несколько секунд фокусировалось на сидящей напротив него девочке, а после на длинном коридоре, в ожидании недостающего участника собрания. И так по кругу. Нервно.

Пустое место подле него оставалось таковым всегда. Мидир сам многократно выступал с предложением отринуть прошлое, при этом жадно ища любой повод за него зацепиться. Видя это, валуном преткновения единогласно служил весь пантеон — все боялись убрать последний камень сдерживания. Пусть лучше трон остается горьким напоминанием, нежели одиноким кенотафом перед убийцей, потерявшим себя.

Внезапно, где-то поодаль раздались тяжелые шаги. Великан, облаченный в свой привычный доспех, молча прошествовал в сопровождении равнодушных взглядов собравшихся и опустился в свой исполинский трон, по правую руку от Арканы.

Реакция Мидира не заставила себя долго ждать. Не успел Урос как следует усесться, тот вскочил и... замолчал в ожидании сосредоточенной тишины от других богов. Он хотел было стартовать незамедлительно, но вместо слов в бескрайний мир эхом отозвался храп Тайма. Статная женщина, неподвижно смотрящая на звездную карту, перевела вопросительный взгляд на Уроса, который всë понял и тихо пропел своим зашкаливающим басом: «Тайм!» — старик ласково пробудился и выровнял свою спину. Разумеется, до хруста. Мидир оперся растопыренными пальцами о стол. Цепи на его левой руке звонко ударились друг о друга. Прочистив горло, он не стал откладывать сути собрания.

— Впервые за двадцать с лишним лет мы встретились за этим столом. На этот раз вновь по моей просьбе.

— А разве могло быть иначе? Хе, — стоило богу начать, как его перебила язвительная насмешка. Мидир же продолжил как ни в чëм не бывало. Ни на толику ноты не дрогнул его голос.

— В настоящий момент Аркана ведет расследование одиннадцати тысяч искажений, одновременно нарушивших состояние астральной энергии в отдаленных мирах. Причина подобного мне неизвестна до сих пор, и мы все рассчитываем на помощь достопочтенной Арканы... в этом нелегком деле. Моя же версия такова. Крупный сбой в работе астральных переходов, вызванный несогласованностью временных потоков. Их диссонансом, в следствии халатности. Я не прав, достопочтенный Тайм?! — голос перешел в крик, костяшки пальцев вновь застучали по поверхности стола, нога забила об мраморный пол. Он уперся взглядом в дряхлого старика, который удивленно повернул голову и промямлил:

— Это безоснова...

— Не Тайм виноват в случившемся, — Урос выставил руку вперед, останавливая ложные обвинения. — Мидир, если ты не доволен его работой, не нужно искать оправдания, чтобы высказать свое негодование. Я предполагаю, пусть раньше таких прецедентов не случалось, лишь одно существо вне наших взоров способно создать сопоставимое количество колебаний.

— В таком случае, мы всë это время игнорировали червя в яблоке, — темный бог давно знал правду, однако не находил ей логических объяснений. Или не желал копать глубже, — нужно принять меры и изолировать его.

— Нет необходимости, — проронила слова молчунья, чья накидка терпеливо ожидала свою госпожу рядом с троном, — подобной выходкой он не нарушил никаких табу, а небольшие волнения астральной энергией не принесут сильного вреда ни одному миру без существ с особой восприимчивостью. Мотивы не ясны, но, думаю, пока он не несет вреда, подобное можно считать элементом первозданного хаоса. — Великан вслушивался в её слова и соглашался с ними легкими кивками. Истра улыбнулась в ответ. Кажется, она знала на каких струнах следует играть.

— В таком случае, мы должны узнать истинную причину. Всему должно найтись объяснение, Реликсарус не из тех... кто оправдывает подобные действия вселенским застоем, — темный бог понял, что проигрывает спор и попытался пойти на компромисс.

— Ты на что намекаешь? — Урос обиженно поджал губы.

— Я тоже считаю, что пусть хаос и является первозданным элементом, будучи необузданным он может пошатнуть баланс между остальными. Но с этим вопросом спешить не стоит, — неторопливо прохрипел молчавший ранее старик. После этих слов темнокожий великан насупился еще больше. Такого удара в спину он ожидать не мог. — Покуда его действия не опасны для мироздания, не представляют угрозы и для нас. Мелкие дыры всегда можно залатать, главное, чтобы из них не полезло что-то ещë. Хех-хе, изнанку астральной энергии никто не отменял. Больше всего меня волнует иной вопрос. Неужели наш миротворец не желает обсудить нечто более... неотложное? — он крепко сжимал посох, покрывшийся бутонами, зеленеющий и пускающий корни. Пусть Тайм и надеялся не подать виду, за него говорил благоухающий букет в руках. Злорадный старик был крайне доволен невыгодным для тëмного бога раскладом и все это поняли.

— Хорошо, — Мидир, наконец, уселся вместе с остальными и взглянул на Уроса. — Этому недоразумению суждено было иссякнуть ещë в зародыше. Но ты мне не позволил. Тот же факт, что оно переросло в проблему и, отчасти, затронуло каждого из нас, не может не печалить, — он сделал глубокий вдох, осëк взглядом старика, вновь норовившего влезть без разрешения, и продолжил, — великий раскол одарил нас разумом, наделил целью. Создал мироздание таковым, каким мы помним его на заре. Безбрежный простор, лишь концепция. Замысел, что нам предстояло воплотить. Нерушимая парадигма, постулаты которой стали основой нашего существования, системой правил. Если Архэ — отец, то они — отцовское наставление, обязанное блюстись. Мы стали следовать правилам, когда возвели это место. Мы следуем правилам и сейчас, а он! — Бог указал на звездную карту, — он является прямым последствием их нарушения, Урос! Или вы забыли, как много они для нас значат? Как много они значат для меня!? Я не желаю компромисса, иначе всë, что было сказано ранее — не более чем астральная пыль. Закрой глаза. Всего раз. Позволь мне уладить всë самому, а если нет — пленить его Аркане.

Великан задумался. Он хотел возразить, но не мог найти изъяна в логике Тëмного Бога, вот-вот готов был согласиться с его суждениями, пусть даже в ущерб своему эго.

— Кхе-хе, — старик решил отплатить здоровяку той же звонкой монетой, что стала дня него спасением ранее, — достопочтенный Мидир, не будем так спешить. Мы все уважаем вашу искренность, как и признаём ценность слов. Нам всем, в конце концов, пришлось принести большую жертву в их подтверждение. Однако ваш подход, по всей видимости, устроит не каждого. Я предлагаю решить этот вопрос по старинке.

— Нет! Это не вопрос, это проблема. Зачем было создавать правила, которым мы не следуем!? — Взвинтился бог, поняв, что ему вряд ли удастся выиграть голосованием. Цепляясь за последнюю нить надежды.

— Напомню, этим ты сам желаешь нарушить правила. На мой взгляд, лишь делаешь из мухи слона. Лицемерно ищешь той справедливости, что станет тебе примирением, — не осталась в стороне Истра.

— Это вынужденная мера!!

— Кхе-кхе, вынужденная мера... а в прошлый раз я не слышал от тебя подобного. Или смерть Нихилла тоже была вынужденной мерой?

— Я...

«Интересно, что чувствует братик? Боль? Раскаяние? Ах, как я хотела бы оказаться на его месте...»

— Тихо!.. — их спор прервал громогласный голос Уроса.

Его взгляд был направлен на девочку, вышедшую из своих астральных скитаний и медленно плывущую к звездной карте.

— Что ты можешь сказать нам, Аркана? — как ни странно, утихли все. Непредвзятое мнение — самое ценное в решении споров.

— Я согласна с братом. Инцидент со змеем показывает — даже столь незначительная переменная способна посеять хаос подобный произрастаемому в заполненном алавастре. Что уж говорить о факторе, который мы не в силах контролировать. По правде, мне не пленить его так же, как не способна я пленить Истру. Проанализировав всë как следует, могу быть уверенна — он обладает подобием еë силы.

— Кхе-хе, то есть, у нас есть еще один бог, рассекающий пространство?

— Полубог. Не путай, старик, — Мидир повернулся в сторону девочки, — то есть, ты хочешь сказать, что он сможет преодолеть изолированный купол?

— Да, подобно нашей подруге, он перенесется в другое место. С разницей лишь в том, что сделает это после смерти. Я не знаю, что гарантирует успех в таком случае.

— Мне нравится идея Тайма, подобное следует решать голосованием, — Урос поднял руку и тихо спросил: «Кто желает пустить смертного на самотек?»

...

Ввысь неспеша потянулась еще одна рука, на которой левитировал несоразмерного размера браслет. Всего одна. Урос помрачнел, его золотая длань сжалась до деформационного хруста, но возражать он не стал. Лишь бросил надменный взгляд в сторону старика. Мидир же посветлел. Ликуя в душе, он воскликнул: «Отлично! Теперь те, кто видит в нëм угрозу!»

— Угрозу? Кхе-хе, неужто могущественный бог смерти испугался? Лишь ты разглядел в нëм угрозу.

Не обратив внимание, он торжественно оглядел зал. Маленькая ручка истово тянулась, словно желая выступить сразу за два голоса. А затем тоже посмотрел на старика, который, видимо, успел задремать после нанесенного уязвления и сидел с закрытыми глазами.

— Тайм! — Вновь раздался громогласный голос.

— Я не сплю. Кхм-хе, просто воздерживаюсь.

Улыбку с лица юноши как рукой сняло.

— В таком случае, желаешь или нет, придется идти к компромиссу, Мидир. Ты своеволен, но данное обещание постарайся держать.

— Да... компромисс. То, о чем мы говорили намедни, бог созидатель? Признаю, так даже лучше. Снизойди я в мир, не имел бы гарантий изловить его. А у них шансов на это куда больше...

— Прошу, хотя бы в этот раз, без самодурства. Вот увидишь, рано или поздно смертный сдастся сам.

Урос поднялся.

— Теперь же, прошу меня простить. В этой голове вновь созрел блестящий плод. Мидир, зайди ко мне как разберешься с делами, твоя помощь будет кстати. И захвати с собой палец Дентомы, — с этими словами гигант ушел, оставив после себя зал, заполненный тишиной.

Стоило Уросу покинуть свой трон, старик вспомнил о чем-то и вжался всем телом, пытаясь излишне не попадаться на глаза темному богу.

Истра, недоумевая, всë это время смотрела на Тайма. Она понимала, что тот догадывается о природе сил Эйна. В конце концов, поддержать контакт стало его задумкой, о чëм они договорились наедине. Будь иначе, она бы не пошевелила и пальцем ради чужого дитя: «Почему же он воздержался? Не хотел ставить себя на одну из сторон, привлекать излишнее внимание? Если Эйн так важен для нашего плана, разве не разумно было обеспечить его защиту? Отправить к Сототу... почему я должна рисковать своим благополучием и благополучием своего сына ради еë жалкого отпрыска?» — с этими мыслями она исчезла. Исчезла столь мимолетно и беззвучно, что оставшиеся несколько томных мгновений искали её взглядом.

Маленькая девочка вновь воздела руки, уйдя в изучение и ревизию планет, на которых еще недавно произошли сильные волнения.

Тëмный бог запустил пальцы в волосы и принялся разглядывать вкрапления на черном, как смоль, мраморном столе. Он еле слышно бормотал, пытаясь что-то придумать, а когда ничего не пришло на ум, повернулся и увидел старика, бесшумно ковыляющего в сторону коридора с астральной дверью. Прищурился, натянул на лицо мягкую улыбку, жутковато смотрящуюся с уставшими, бессонными глазами и пропел так тонко, как только мог.

— Та-айм...

Старик дрогнул, по его спине пробежали мурашки. Он и не подумал обернуться, накинул на себя капюшон и рванул с места быстрым шагом, даже не опираясь на посох, который по какой-то причине стал увядать. Замедлил ход лишь когда оставил крайне удивленного бога далеко позади.

«До грядущей поры всё должно оставаться по-прежнему. Их выбор... и мой».

****

Минантис — теократическая патриархальная монархия, лежащая на длани творца и создателя. Идеальный климат, сформированный благодаря географическому положению, возвел в апогей аграрную и винодельную промышленность в этом регионе. Небольшая площадь, занимаемая ею между двумя соседними странами, с лихвой окупается постоянным притоком путешественников, торговцев и паломников. На всëм континенте это место сослыло самым процветающим и мирным за последний десяток лет. Даже ночью солнце не угасает в сердцах верующих — зажигаются минареты и люди тянут руки в молитве, надеясь, что завтра светоч вновь одарит их своим теплом. Огромные, белокаменные города повсеместно увенчаны золотыми фресками, повествующими о мифах и легендах, заставляющих сердца благочестивых биться чаще. Золотые шпили крепостных башен и священных мест увенчаны эмблемами, расходящимися во все стороны извилистыми лучами. Бескрайние поля пшеницы, тут и там пронизанные торговыми трактами. Жители, с ног до головы окутанные золотым убранством. Так за морями описывают страну вечного солнца.

Но существует стезя пуще земледелия и вина. Тайна, что поколениями передавалась у титулованных дворян и церковнослужителей. Это дело приоткрывает завесу тайн над органическими и минеральными диффузиями и многие, многие старцы и ученые желают получить секреты, лежащие в её основе. Алхимия. Наука преобразования. Изменения не только формы, но и сути вещей.

Гора избрания Науль. Вериглар. 261 год основания. Архикафедральный собор. Пресвитерий. Молодая девушка в латном доспехе, преклоняя колено, смотрела в пол. На еë шее висела жемчужно-белая камея, изображающая бюст слепой женщины, обрамленный драгоценными камнями. Волосы, сплетенные в большую косу, пылали красным. Редкая алхимическая мутация, ставшая исключительной в этих краях. Считалось, что такой человек носит на себе наследие первого копья. Основательницы веры и единственной воочию наблюдавшей лик истинного солнца. Алледы. Ходят легенды, как она стала избранной и поднявшись на гору Науль, ощутила на себе благодать и провидение господа. Вернулась мессией, что не могла видеть сама, но озаряла путь другим.

Перед ней стоял человек в филигранно иссеченной узорами рясе с епитрахилью. Он был повернут спиной и смотрел в огромное мозаичное окно, с обеих сторон окруженное сияющими на солнце аркбутанами. Оно выходило на бедный район города. Мужчина любил смотреть именно в это окно. Он говорил, что так находится ближе к людям и чувствует их страдания даже отсюда.

— Скажи, молодой рассвет. Что стоит в сердце этого города? Вера? — мужчина был неподвижен и всматривался вдаль. Девушка приподняла голову, демонстрируя солнечным лучам, пробивающимся сквозь узорчатое панорамное окно свои глаза. Глаза цвета распустившихся роз. Цвета крови, что навсегда отпечатался в памяти этих земель.

— Люди. Люди стоят в центре города. Без людей город — лишь пустые стены и здания, так вы учили меня, — еë мягкий голос заставил архиепископа улыбнуться.

— Собор. Так мне ответил твой подчиненный, Домуар. От тебя же я другого вывода не ожидал, но если бы он прозвучал... Многие из перстов чисты и наивны как взгляд ребëнка, что во всëм пытается разглядеть лишь прописные истины из букваря. Люди — те, кто стоит во главе и определяют ценность религии. Без преданных умов любая идея пуста, но иногда... им нужна твердая рука. Символ, за которым суждено следовать. Столетия назад таким лидером стала Алледа, так кто сейчас способен вывести нас из темных времен, как не ты?

Мужчина обернулся. Ослепленный на один глаз, его лицо было худощавым, а руки тонкими, хилыми. Кожа покрыта зелеными пятнами и каждое слово давалось ему с превеликим трудом. Он понимал, что умирает и не мог этого остановить. Болезнь подобралась решительно, давно нанеся удар. Истекающий кровью, старик желал убедиться в безошибочности своего выбора.

— Титулы, что нам даны — лишь ярлыки. Признаки превосходства над мирским. Это должен помнить любой аристократ, жаль, не каждый внемлет — где ты окажешься, если выбить лестницу из-под ног? Внизу. Уважай людей, заботься о них, как заботишься о своëм хлебе. Встань на их сторону и будь уверена— опора под твоими ногами крепка. Он этого не понимает. Мы были слишком невнимательны, упустили момент, когда змей обвил Вериглар и впрыснул свой яд. Не поддавайся его миазмам, сколь бы сладки они не оказались...

— Благодарю вас за наставления, ваше преосвященство.

— Вот и славно. Передай Навьелату, что тот может готовиться к церемонии. А теперь ступай. Последние часы жизни я хочу провести в тишине и спокойствии.

Девушка встала и удалилась, стараясь не шуметь сабатонами. Архиепископ сел на стоящий рядом стул, чуть слышно шепча: «Я не дамся тебе, Навьелат... мой разум мне принадлежит... принадлежит...»

****

Небольшой острог с деревянным частоколом. Волокуша остановилась перед массивными воротами, со стороны входа запечатанными на засов. Охотник считал, что лесным тварям не дано преодолеть столь "хитрый" замок. Да оно и без надобности, если они захотят, добрая половина с легкостью сможет перепрыгнуть трехметровый забор. А на чрезвычайный случай, если его семье придется поспешно отступать — на заднем дворе и в сарае есть секретный лаз. В самом же доме — защищенный погреб с пятидневным запасом вяленного мяса, который периодически убавлялся или пополнялся, в зависимости от исхода охоты.

— Сегодня опять из запасов брать придется. А завтра в путь. Во крику то будет. Сейчас только появлюсь на глазах, так спуску мне не даст. А если еще и тебя притащу... — Мисаул замер, словно колебался, стоит ли вообще открывать врата, после чего выдал: «Ты покамест погоди чутка. Я зайду, объясню мол, так-то так. А как гнев на милость сменит, вернусь за тобой. Если она, конечно, не померла еще». — С этими словами мужчина приоткрыл одну створку и протиснулся внутрь.

Приближался полдень, солнце занимало позицию в зените, а Мисаул всë не спешил возвращаться.

«Двадцать минут! Какой консилиум заставит бросить больного на этом пекле? Не удосужился даже под дерево меня оттащить, греет не хуже, чем в аду, а я знаю, о чем говорю. И ничего не слышно. Думал, как минимум, вещи из окон полетят, или, в крайнем случае, люди».

Эйн попытался приподняться и с радостью отметил, что ему это практически удалось. Упершись на здоровую руку, он сел, огляделся. Дом располагался на холме. Отсюда открывался неплохой вид на окрестные земли. Точнее, леса. Выгодная позиция, с учетом плохой видимости снизу. Всё из-за густых крон. Частокол был обточен на скорую руку. Некоторые бревна казались кривоваты и сучковаты, но все они были ровно такого размера, который смог бы перетащить на своей спине один человек. Пара сегментов ограды показались полубогу более свежими. Судя по всему, что-то приходилось латать.

«Дети малы, а жена больна. Должно быть, сложно вести хозяйство в одиночку. Вот только откуда эти смутные сомнения? Что-то не так было в его словах. Нечто важное, что я упустил или не обратил внимания. Ох, и не нравится мне эта затея. Чувствую, если и суждено переместиться вновь — здесь мне в этом помогут».

Скрип...

За частоколом скрипнула тяжелая деревянная дверь. Послышались едва различимые детские голоса. Эйн быстро занял привычное положение и закрыл глаза, пытаясь сойти за спящего. Солнечный свет слепил его сквозь веки, а желание зажмуриться и скривить гримасу приходилось подавлять, плотно стиснув зубы. Ворота медленно приоткрылись, послышался знакомый голос Мисаула: «Ты, главное, не дергайся. Если будет спрашивать откуда и почему, скажешь, как и мне. Меньше разговаривай, больше лежи. Сказала, на ноги тебя поставим и в деревню спровадим. До тех пор будешь по хозяйству помогать. На твоë счастье».

Первая мысль, что пришла в голову Эйна: «Бедного мужика держат в заложниках». Настолько незначительным было его влияние в решении семейных вопросов. Но когда волокуша, цепляясь за высокую траву въехала внутрь укрепления, Эйн, на секунду приоткрывший глаза, в корне переменил свое мнение. Перед ним предстала картина, заслужившая увековечиться в памяти. Появилось резкое желание вскочить и убежать обратно в густой лес, лишь бы не подходить ближе.

Недалеко от крыльца возвышался двухметровый силуэт. На голову выше мужичка, неспеша переставляющего ноги. Его объем... поражал воображение. Женщина, упитанная и тучная, с легкостью укрывающая за своей спиной трëх ребятишек, таращащих хищный взгляд на незваного гостя. Эйн не успел рассмотреть их, так как поспешно закрыл глаза. Литра не была страшной или пугающей, однако и красота вокруг неë не витала. Двойной подбородок уже переходил в тройной, но больше всего на женщину сказывалось влияние недуга.

«Я ошибся. Как сильно я ошибся! Нужно прямо сейчас уносить свои ноги, если не хочу стать рагу и повторить судьбу своих друзей-исследователей!!»

— Мама, а он живой? — послышался детский девичий голос.

— Он голый! В папкиных панталонах и тягунчике!

— Это хто его так? Кабан разодрал?

И два мальчишеских, один из которых звучал уверенно, а другой — шепеляво.

— Как есть кабан, Веди. Здоровый такой, страшный. Грибы ел.

— Так отчего ж ты, немощь ходячая его не застрелил? И вообще, а ну в дом! Живо по своим комнатам! — голос хозяйки был тонким и скрипучим, что совсем не соответствовало подобному телосложению.

— А в-вдруг он этот... увасный хищник и папку обманул...

— Это мы сейчас и проверим. Вени, а ну живо забери Вичи и Веди. И быстро отсюда! Иначе я вам такую трëпку задам! — Литра волновалась за своих чад. Она не подавала виду, но боялась и сама. Знала, на какую глупость способен еë муж и из описаний его первых впечатлений была уверена, что тот притащил в дом вампира или волколака. Весь спектр этих эмоций Эйн смог прочесть в тусклой дымке, попутно втягивая её в себя.

Самый старший из ребят задумался, схватил младшего брата с сетрой и потащил за собой в дом.

— Да который раз говорю, нормальный он. Нормальный. На него и серебро и вода святая не действует. На кой мой язык бескостный сболтнул мол, рычал аки зверь? Ну наврал я, прутнелиз окаянный, наврал. — Женщина схватила подвернувшиеся под руку вилы и пошла на сближение с дорогим гостем. Мисаул что-то болтал, медленно пятясь перед ней назад и упорно жестикулируя руками до тех пор, пока отступать стало некуда. — Ты же говорила! Сама! Выходим и обратно сошлем. Восвояси.

Литра всë шагала и вот, когда её от Эйна отделяло лишь щуплое тело мужчины, она легонько протянула руку и сдвинула того в сторону. Полубог напрягся. Он открыл глаза и посмотрел на четыре стальных шипа, что могли в любую секунду проделать в нëм дыру. Невольно сглотнул. Мужчина понимал, что лучше не делать резких телодвижений. С его новоприобретенной силой не составило бы труда отнять это заржавевшее орудие пыток и направить его в сторону противника. Однако лесник, доселе пытавшийся его отгородить, невзначай сбросил двустволку с плеча...

— Амулет! — прервал его метания резкий возглас, — а ну снимай кулон, нечисть проклятая.

Литра замолкла в ожидании ответных действий... Которых не последовало. Парень замер в оцепенении раздумывая, не послышалось ли ему?

В тяжелом ожидании напряжение на её лице вылилось в смешную гримасу, а Эйн застыл в ступоре. Он хорошо помнил предупреждение трансцендентной сущности и не хотел ничего трогать.

— Я... — его правая рука медленно потянулась к шее и нащупала холодную серебряную цепочку. Медленно стянула её с головы, отвела в сторону и выпустила на землю. Амулет прошуршал по скошенной траве, прозвенел цепью и блеснул на солнце.

Толстая женщина пристально смотрела на всë это. Сзади копошился муженек, глаза его бегали по сторонам. Чтобы выживать в кошмарном лесу столько лет и иметь возможность прокормить свою семью, мало обладать ружьем с серебряными гильзами. Стоило парню подать знак, испустить ауру опасности или начать обращаться... хлоп и всë. Именно он представлял наибольшую угрозу для Эйна.

Секунды тянулись медленно. Литра, не сводя глаз, подцепила вилами загадочную подвеску и откинула её в сторону.

— Ладно. Затаскивай его в дом. В подвал. Койку уложи ему и дверь закрой. Детей не подпускай! Я пока всë подготовлю и принесу. Раны осмотреть нужно, обработать. Но не выглядит он как тяжелораненый. Как нечисть выглядит, такой же бледный, худощавый. Живенький больно.

«Так ты определись, нечисть или очень даже живенький! Надеюсь, я не совершил нечта непростительного. Кольцо всë еще при мне. Если такова цена, заплатить еë не станет излишним», — Эйн наблюдал, куда полетел его драгоценный амулет и постарался запомнить местоположение или, хотя бы, попросить вернуть вещь. Однако опомниться не успел, как жиленький мужичок схватил его за силки и потащил к крыльцу. Дверь со скипом отворилась, открывая вид на заваленную хламом террасу. Женщина взяла ружье и не скрывая своей настороженности проследовала за ними.

Эйн не видел, куда тащил его мужчина, но прекрасно видел, мимо чего он его протаскивал. Небольшая пристройка вела к тяжелой двери, которая в отличии от входной не скрипела и не дребезжала. Она казалась крайне массивной, несколько сантиметров толщиной и уже многие десятки лет укрывала обитателей этого дома от любых опасностей, что могут скрываться в лесной глуши.

«Думаю, если здание начнут штурмовать те зайцы, им вряд ли удастся так легко прогрызть подобную преграду. Уж проще будет пробиться с боков. Но не станет ли она и моими кандалами?» — Эйн больно ударился ногой о печь, дымоход которой уходил куда-то вверх, на второй этаж, а известь кусками ссыпалась, оголяя оранжевые кирпичи. Кажется, он отколол от нее еще одну часть.

Справа от печи много места было выделено под кухню, по совместительству — обеденный зал. Здесь на полках хранилась многочисленная деревянная и металлическая утварь, столовые инструменты и порожние мешки. Посредине стоял дубовый стол, а в углу разместился стол разделочный, от чьего убранства у Эйна сжалось внутри.

Только сейчас он заметил, как старые доски жалобно скрипят под колоссальным весом Литры, но она, кажется, смирилась и старалась не обращать на это внимания.

Следующей шла довольно просторная комната. По внешнему виду можно было судить — здесь в былые времена, люди, построившие это место могли вместе собраться, отдохнуть и по десятому кругу послушать удивительные истории из своего прошлого. Некая общая гостиная, куда рано или поздно стекались все жильцы этого дома. В левой её части по порядку шли заколоченные двери. Комнаты, выведенные из эксплуатации сверху до низу, были забиты тоненькими дощечками, что не пошли на растопку печи.

«Это так нынешние жильцы отказались от своего прошлого? Словно тлеющие угли вражды минули поколения и в конце прибрели подобную форму. Судя по всему, не заколоченными остались только те двери, что изначально принадлежали семье Мисаула».

Подвал. Как раз одной из таких оказался глубокий спуск в подвал. Охотник подождал, пока жена выйдет вперед, приоткрыв дверь и, развернув Эйна дабы тот мог протиснуться с ним в проход, аккуратно ступил на уходящие вниз ступеньки.

«Кто вообще делает подобные бункеры в деревянных домах?» — когда Эйна повернули, он заметил нечто интересное. В углу зала на второй этаж вела массивная деревянная лестница. Грубая, она явно не вписывалась в общий интерьер старинного дома. Словно была перестроена из сподручных материалов. Лежащие на двух ребристых брусьях, доски еще недавно выточены рубанком. Под лестницей расположилась двуспальная кровать, и в этот момент Эйн понял, что в ходе не самой удачной перепланировки гостиную переоборудовали под спальню. Из проема на второй этаж выглядывали три макушки. Они внимательно следили за своей матерью и странным чужаком, которого уже начинали спускать в тëмные глубины. Женщина сверху смотрела на уморительную картину того, как худощавый Мисаул, пытаясь держать равновесие, облокачивается на раненного всем телом, сгибая того в три погибели, лишь бы не полететь кубарем вниз. Лицо Эйна в такие моменты становилось незабываемо.

В конце лестницы их ждала еще одна металлическая дверь, впечатанная в стену из красного кирпича. Спуск, как и сам подвал находился под землей и света сюда не проникало от слова совсем. Мужчина не спеша облокотил полубога о стену и принялся нащупывать замочную скважину еще недавно висевшими на гвоздике ключами. Он было хотел что-то сказать, но, повернул голову и заметил жену с ружьем в руках. Решил прикусить язык, пока не предоставится следующая возможность.

Наконец ключ попал в скважину. Послышалась пара последовательных щелчков, и железная дверь отворилась. Литра не шла за ними, ей это было в тягость. Она прикрыла первую дверь и принялась подготавливать всë необходимое.

В подвале царила кромешная тьма. Мисаул, полагаясь на тактильные ощущения вошел в отворившийся зев, откуда тут же раздался металлический звон.

Вспых!

Тëмный коридор озарил свет керосиновой лампы. Хозяин довольно хмыкнул и повесил её на прежнее место, освещать промерзлое помещение. Еще на входе Эйн уловил характерный запах, а сейчас увидел перед собой подвешенное вяленое мясо, обернутое в тугую марлю.

«И это всë? Даже если здесь холодно, в таких условиях подобный провиант испортится за пару недель. Хотя, в тех мешках, кажется зерно. На случай бедствия они будут сидеть тут и есть зерно? Отбиться от монстров можно из ружья, но от голода оружия не существует. Я не видел ледника и, если это все запасы что у них есть, как они вообще сводят концы с концами? Всë опаснее и опаснее. Как же холодно! Неужели самое мудрое решение, что они смогли принять дабы обезопасить себя — запереть меня здесь? А еще, судя по всему, у них есть собаки. Краем глаза я заметил две пустые будки за домом. Даже если побегу, так просто уйти не получится. С другой же стороны, Мисаул вышел на меня в одиночку. Значит псов всë-таки нет?»

— Ты прости уж. Что получилось так. Посиди тут пока, шкурами укройся, — мужчина указал на неприметный тюк в углу, — у неë так часто бывает, побесится да успокоится. Потом сменит гнев на милость, быстро тебя на ноги поставит. Чужаков не любит просто. Мы после тебе определим комнату. Хлипенькую, но всë лучше, чем тут, пустых то навалом. Когда батька жив был... ну, давно еще. Все комнаты открыты были. В нашем доме во всяком случае. Это Литра настояла наглухо всë забить, когда дети родились, чтобы не бегать за ними повсюду.

И тут Эйна осенило. Вражда и призраки прошлого? До чего же глупо. Эти люди не стали бы зацикливаться на нечте столь бессмысленном. Всё оказалось куда проще, приземленнее. Куда как важнее.

— А, ну... тут же можно сказать, два дома соединены. Вот тот, старый, уже сотню лет как не используется. Давно там ноги моей не было. Да и смотреть в той рухляди нечего, а чтобы дети не ходили, я их монстрами отпугиваю. Ссутся потом, правда, за что баба меня того, — мужчина ударил кулаком о раскрытую ладонь, — но так безопаснее. Руины на то и руины. Там раньше склад был, пока всë в сарай не переехало. Небось, погнило без ухода. Ливни у нас — дело частое.

— Мисаул!

— Иду! — Он среагировал на глухой голос откуда-то сверху и подскочил в сторону двери.

— А собаки... есть у вас?..

Охотник застрял в проеме от неожиданного вопроса. Он не понимал, что в его речи могло к нему подтолкнуть. Глаза опустились в пол, лицо занял задумчивый взгляд.

— Нет... нету собак. Луччи и Заря они... позапрошлый год... э-ээ... со словом грусть созвучно, да... — мужчина замялся, задумался, но резкий голос вырвал его из транса.

— Мисаул! Пролежень недобитый! А ну тащись сюда! — Эйну хватило понять, что не смог сказать мужчина.

«Страшно представить, с каким трудом ему далось это решение, но мне плевать. Теперь я уверен наверняка — в крайнем случае действовать предстоит решительно и выбора предстанет два: подготовиться, либо занять место на кухонном столе».

Охотник поспешно закрыл дверь на замок и выбежал наверх с криками: «Да иду я! Иду!»

Эйн остался один в холодном подвале, окруженный лишь тусклым светом керосинового фонаря. Наедине со своими мыслями. Но лишь стоило ему сосредоточиться, становилось также светло, как днем и фиолетовый спектр изгонял ночь. Но не только внутри. Он выходил дальше, за железную дверь. Эйн чувствовал три разрозненных сердцебиения впереди, чувствовал силуэты и столь же отчетливо чувствовал, как они вглядываются во тьму подобно тому, как его глаза взирают оттуда на них.

«Как странно. Да, я лишь учусь, но аура одного кажется такой... неестественной? Это тот младший, которым так гордится мой мучитель? Думаю, когда в семье родился инвалид, мать была вне себя от горя и, судя по рассказам Мисаула о её характере, решила, что во всем виноваты потусторонние сущности, — Эйн поднял руку и снял обвязанный ломтик мяса с крючка, уйма которых висела на протянутых по подвалу нитках, — после этого детей у них не было... выглядит съедобным. Если мне отказали в таковой чести, придется устроить тëплый приëм себе самому».

Бум!

Полубог одернул взгляд и быстро сообразил, откуда донесся приглушенный стук. Неугомонные дети. Стоило на секунду отвлечься, как они поменялись местами. Старшего мальчика, что еще недавно всматривался в щель, вытеснила сестра, чьë лицо больше всего запомнилось Эйну еще там, наверху. Сложно судить, но на первый взгляд ей было около двенадцати лет. Три ребенка с разницей в два года каждый. Младший же брат, с нерабочими руками упал на пол, чем и вызвал такой грохот. Старший в это время смотрел на него со стороны, сжимая и разжимая кулаки.

«Пожалуй, таким людям тяжело среди сверстников. Даже если это родня. Но что самое удивительное, он не сказал ни слова, не разрыдался. Не смеет перечить старшему брату, что обижает его? Но почему не пожалуется родителям? Неужели привык к подобному... не то, чтобы меня это сильно волновало, но когда видишь людей насквозь, так и норовишь разобраться в их психологии. Дурная привычка, что в нужный момент способна спасти жизнь. Например, не выполни я тогда указаний Литры — дела бы приняли дурной исход. Хотя, то было понятно интуитивно».

Пока мужчина размышлял о своëм, мальчик поднялся на ноги и ушел в сторону второго этажа. Вместе с тем, окружающая его дымка тоже растворилась.

«Значит, десять локтей? Расстояние, на которое способен зреть полубог — какие-то десять локтей». — Столь же внезапно он почувствовал, как справа из ничего проявился силуэт женщины и был поражен до глубины души. Насыщенность, плотность, количество астральной энергии в еë теле в разы превышали всë, что приходилось ему встречать до сих пор. Литра искала какие-то ингредиенты в мешках, на фоне которых огромная туша прямо-таки сияла. Практически столь же ярко, как сиял амулет на еë шее.

Глаза Эйна сию же секунду налились кровью, а зубы заскрежетали.

— Ты... да как ты..! — он с трудом подавил резкое желание подняться и оторвать еë жирную голову вместе со своим кулоном, но вскоре расслабился. Сейчас ему с трудом давалось оценить уровни их сил и могло статься так, что голову оторвут ему. Куда спешить? Лакриматорий на глазах пожирал её жизнь.

Через несколько минут наблюдения за странной семьей дверь в подвал скрипнула. Первым вошел Мисаул, держащий в руках аккуратный бумажный сверток. Он виновато посмотрел на Эйна, после чего сделал пару шагов и отошел в сторону, облокотившись о стену. За ним последовала Литра. Она даже не пыталась скрыть обновку, а издевательская ухмылка не сходила с её лица. Эйн улыбнулся в ответ. Так напряженно, что у него свело скулы.

— Ткань и листья, — она указала на облепивший раненного тягунчик и перевязь, что до сего момента непоколебимо стягивала его грудь.

Эйн продрогшими, трясущимися от холода руками начал оголять свои раны. Этот процесс оказался безболезнен и отчасти даже приятен. Еще на первом мотке парень заподозрил неладное и вот, впервые за долгое время, когда появилась возможность вздохнуть полной грудью, он задержал дыхание. Боялся даже шевельнуться.

— Вот же... — перед его глазами маячило столь знакомое ружье, а женщина уже кричала во всë горло:

— Пришей его!! Быстрее! Я ж тебе тварь говорила, что нечисть домой привел! Ну!

Охотник напрягся. Четырехпалая рука лежала на гашетках, хватило бы всего одного мановения. Но что-то внутри него отговаривало слушать жену. Надежда мелькала во впалых глазах. И с этой надеждой он ждал. Не хотел принимать поспешных решений. Не мог взять на себя ещë больший грех.

— Амулет! Это всë амулет! — Эйну хватило мгновения, чтобы оглядеть почти затянувшиеся шрамы на груди и придумать столь искусную ложь, — на амулете лежит великое благословление, что способно отгонять зло, залечивать даже самые трудные раны и удачу приносить! Я не вру! Вы только посмотрите, как аметист в нем блестит и переливается! — Эйн заметил, что заставил женщину задуматься над чем-то и решил задавить еë до конца стадным мнением, — и муж ваш, я уверен, тоже видит. А знаете что? Спасибо. Спасибо вам огромное. За моë спасение вы заслужили не только благодарность. Я настаиваю, он принадлежит вам и вам по праву. Прекрасно будет смотреться на такой элегантной и эстетичной женщине. Ваш муж может это подтвердить. Он способен вылечить все ваши болезни, и вы будете жить долго и счастливо. — Мисаул усердно закивал своей жене. Она, в свою очередь, не могла скрыть накатившей улыбки.

— Это понятно, я тоже так думаю. Но лесная птичка нашептала мне, что у тебя было интересное кольцо...

— Да, оно потерялось. Бесследно. — Эйн сохранял спокойствие, в душах проклиная Мисаула.

— Хах... тут уж ничего не поделаешь, — Литра с досадой вздохнула и было хотела сказать что-то ещë, но зашлась внезапным приступом режущего кашля.

— Хххх...кха... а кхак... кха... амулет рабо... кха, — она схватилась за раскаленную грудь, готовясь вырвать из нее легкие.

— На всë высшая воля. Если он признает ваше сердце чистыми помыслы благими, одарит своей благодатью.

Пока Литра приходила в себя, Эйн с удивлением подчеркнул отсутствие видимых изменений своего тела. Оно, безусловно, стало крепче, но рельефный каркас мышц оттого не выступил. Ему ещë не довелось в полной мере ощутить новоприобретенную силу астрала, однако даже сейчас он понимал, насколько она противоречила законам его и этого мира. Астральная дымка всë продолжала бурным потоком втекать внутрь, словно по закону сообщающихся сосудов и заполняла каждую клетку его тела. Тем не менее важной была иная особенность. Поглощал он жизненную силу других существ. Иными словами — стерилизовал пространство вокруг себя, изничтожая любой микроорганизм.

— Кхах... если узнаю, что ты мне соврал! Чистое сердце говоришь, хе-хе, будет тебе чисто сердце... — Мисаул мысленно осенил Эйна символом лесных божеств, в которых верил, положил тканевый сверток и поспешно удалился в дом.

«Я остался наедине с жутким монстром. Способным проглотить человека целиком... что она хочет сделать? Сама же сказала, там лечить уже нечего, оставь человека в покое!»

— К твоему счастью, я не только хороший врачеватель, но и медиум. Ты веришь в духов?

— Нет...

— Ничего, скоро начнешь, присядь, — женщина приземлила седалище рядом и развернула свëрток, из которого на бетонный пол тут же посыпались чëрно-синие, жемчужные ягоды. В них Эйн узнал те самые сладковатые бусинки, от которых его выворачивало наизнанку. Они ударились и раскатились по сторонам, затерявшись в темноте подвала.

— Подношение зверю. Лучше принять внутрь, но и так тоже сойдет. Иначе эффект окажется слишком сильным.

— А?.. — Эйн чуть было расхлопнул варежку, чтобы задать вопрос, как рука женщины вбила в его рот нечто мягкое и блевотно-мочалистое. Закрыла его, приподняла подбородок и провела по горлу, заставив проглотить. Парень даже не понял, как это гадкое вещество оказалось внутри.

— Приправа для вкушающей.

— Для кх...кого?

Наконец, пришло время содержимого свëртка. Полубог, с трудом сдерживающий рвотный рефлекс, кинул на него беглый взгляд и вздрогнул. С белой ткани Литра подняла две красных свечи и кусок воска. Эйн постарался не думать, где она нашла природный краситель. Спустя всего пару секунд он держал в руках по зажженной свече, пытался вглядеться в дрожащий свет и терпел. Терпел! Терпел куски слюнявого и пережеванного воска, что фонтаном брызжали ему в лицо. Одновременно с церемонией осквернения человеческого достоинства, она зажгла связанный звериным волосом пучëк диких трав, положила его внутрь небольшого полого браслета с отверстиями и стала кадить перед лицом, бормоча себе под нос молитвы духам, как учила еë мать, а еë — еë мать.

«Абзац...», — единственное слово, желавшее сорваться с его губ.

— Эйн, говоришь, Фельтьер? — когда женщина дожевала воск до конца, она встала, достав из свëртка два оставшихся предмета — гвоздь и куклу, после чего вышла из комнаты, заперев за собой железную дверь. На все два оборота.

«Куда я попал? Зачем? Неужели она не могла просто одолжить амулет обратно? Какое отвратительное месиво я сожрал и почему огонь стал таким зелëным? А, нет... синим. Или уже фиолетовым... разве тут не было двери? Мясо и ягоды... Куда делись мясо и ягоды, руны... мясо и ягоды? Четырнадцать пальцев, четырнадцать пальцев и мать пауков... нет... где я? — в глазах потемнело, а мысли спутались. Где-то глубоко внизу, в огромной пещере. Звук бьющей капели, темнота, ни стен, ни свода... рык, громкий и отчетливый. Чавканье, шепот, всë смешалось перед его глазами. Звон в ушах и демоны, бесконечное множество существ, скачущих в тенях. Они елозят, жуют, скребут, режут, рычат, зудят... так и норовят залезть под кожу, отложить под ней свои яйца. — Дыхание, но не моë. Я ощущаю его на своей шее. Чей-то язык и слюна. Четырнадцать пальцев и мать пауков... не мои мысли... отец... оно обвило мою шею, трëтся и елозит, пытается распробовать... Нет, я не дамся. Не так просто, я...»

Зубы задрожали, уши заложило и на глаза накатили слëзы. Мужчина хотел дëрнуться в сторону, но не смог пошевелиться. Его руки по локоть истекали кровью, а на груди вместо ран зияли сквозные дыры. Боль. Страх. И существо, сидящее на его спине, пожирающее изнутри. Рык приближался. Стук копыт, млеяние ягнят, четырнадцать пальцев и мать пауков. Срыв.

Глухой крик вырвался из подвала и настиг всех обитателей старого дома.

****

— Болезнь есть чума, вкушающая есть пламя, зверь есть избавление. Два подношения, две свечи и верная рука что направит. Смрад, открывший врата. Пламя пожрет недуг, недуг взовëт к избавлению, избавление пожрет пламя. Металлический привкус долга, что останется, — девочка из раза в раз повторяла заученные слова. Глаза еë вспыхнули фиолетовым, но опустить взгляд в подвал она не посмела, — Хозяин лесов с семью когтями на двух лапах и Хозяйка глубин. Четырнадцать пальцев и мать пауков. Звери высшего порядка, голодные хранители. Наши прародители. — Наконец, она вывела себя из транса и размеренное еë дыхание стало сильным, прерывистым.

— Вичи, а прошлый так же кричал? Или ещë громче? — спросил старший из ребят у сестры.

— Не помню. Это два года назад было, — ответила она, отдышавшись и ещë крепче прижалась к его руке, — но если мама обратилась к зверю, сильно, должно быть, он еë разозлил. Жертва зверю — мощная магия связи, которую создала и часто практиковала ещë наша бабка. Главной еë целью является установление контакта со старшей сущностью путем жертвоприношения вкушающей — более слабой сущности, манимой человеческой болью... и помëтом летучей мыши. Для первого и используется кукла с гвоздем. Лечение больного является лишь побочным эффектом. Вкушающая начинает пожирать боль и раны больного, а чтобы та на увлекалась, в конце вкушающую пожирает зверь и даëт свершившим ритуал своë благословление. В деревне говорят, мол те, кто помечен зверем ступать в лес могут не боясь, покуда с тобой его запах — дикие звери не страшны.

Они сидели на краю небольшой кровати в детской спальне. Вторая кровать стояла напротив, в ней лежал младший мальчик. Одетый в обноски старшего брата, исхудалый и больной. Жизнь обошлась с ним несправедливо.

— Тот воопсе не кричал. Тока папка раненный кричал. Когда прошлый за оленем ушел. И волосы рвал есë. Папка тогда три дня в подвале сидел...

Сама комната была небольшая, да и постельного белья на всех членов семьи не хватало. Литра сама настояла на том, чтобы старший брат спал рядом с сестрой, хоть отец и был категорически против.

— Всë то ты помнишь, тебе тогда шесть было, — девочка закинула обутые ноги на его кровать и даже бровью не повела. Издевки над братом уже вошли у нее в привычку. А калека не был против. Он покорно подвинулся и лëг на бок, повернувшись к ним спиной, — и вообще, если бы мама того оленя не поймала, мы бы померли все. Так ей еще и отца на себе пришлось тащить. А плакал он только оттого, что мы вместе с Глаголем в город не пошли. Папка слабый, старый уже. Вени скоро сильнее станет, и мы тогда поженимся, как мама и говорит...

— Да замолчи ты! — Вени одернул руку и сжал зубы, но увидев недобрый взгляд сестры, вернул всë как было. — Веди, не было такого. Да и ты не права. На самом деле папка того оленя поймал. А матушка сказала на себя, потому что хотела над ним поглумиться.

Вичи не слушала его. Она потянула руку брата на себя и аккуратно зажала между ног, но тот быстро выбрался из западни и отсел от сестры, которая тут же прильнула вновь.

— Мама говорит, что юродивый он. Глупости только и мелет. Надо в город уходить, надо в город уходить. А я не хочу в город уходить! И дядьку привел еще одного. Прошлый нас хоть сладостями угостил и истории рассказал, а этот как зверь. Кричит даже по-звериному. И прибить его нужно, как зверя.

— Не зверь он! И папка плав! — младший брат резко обернулся, чем напугал их обоих, — и Глаголь мне сам сказал, что за оленем идет... а после, небось, за Нидеем в город сбежал.

— Точно, Нидей. А то уж и забыл, как его звали. Жаль, Глаголь нам весточки из города не шлëт. В деревне то почта есть, рассказал бы хоть, как поживает.

— Потому и не шлет, что видеть вас больше не хочет. И я не хочу! Вот уйду один с папкой, тоже ничего не пришлю.

— Замолчи ты уже!

Вичи пяткой прописала в лицо младшего.

— Веди, я... — Хотел было успокоить Вени брата, но она сжала его ладонь до болезненных ощущений. Оставалось лишь наблюдать, как кровь тонкой струйкой стекает из носа а слëзы наворачиваются на его глазах.

— Если пожалуешься, маме расскажу, что это ты тогда еë зеркальце разбил!

— Но это ш ты рашбила! — говорил он сквозь слëзы.

— Так, а кому она поверит!? Она тебе никогда не верит и мне она говорила, что ты как папка юродивый.

— Ладно, пойдем, Вичи. Может, родителям помочь надо, брось это... — Вени потащил её к двери, а когда девочка скрылась из виду, вернулся в комнату и проговорил шепотом:

— Веди, пожалуйста, не говори отцу. Скоро всë изменится. Потерпи еще немного. Помнишь нашу клятву на мизинчиках?

— Угу, — кивнул он, утирая промокшие глаза, — а это правда, што когда маманька помрет мы все в город поедем?

Вени замялся. Он думал, что сказать брату, но заметив следящую за ними Вичи сухо выдал:

— Вы с папой точно поедете... точно...

****

— Нам не страшно пламя епископов, огненной дланью клеймящих наших жен и детей! Нам не страшны монстры, что ползают и поджидают снаружи. Нам не страшны голод и поветрие, ибо не тронут они праведных и чистых духом. Так какой кары мы боимся? Бог давно покинул эти земли и проказа пустила корни в сердцах людей. Навьелат — вот кто настоящий кхах... — шею человека, выступающего на подмостках со свистом рассëк метательный клинок.

— Инквизиция! — в один голос завопили люди в переулке, где проходила агитация. Они рванули кто куда, в рассыпную. Сброшенные вниз, среди бегущей толпы блеснули колбочки с привязанными к ним пробами из белого металла. Флаконы, наполненные щелочью, быстро достигли земли.

Хруст!

Огромное облако пара взмыло и моментально расползлось во все стороны. Оно поглотило в своих объятиях самых нерасторопных. Затем более быстрых. А после всë затихло. Когда сероватая пыльца опала, исхудавшие бунтовщики мирно спали, расположившись во всевозможных позах. Лишь на подмостках лежал человек, с бурлящим звуком извергающий из себя темноватую кровь.

— Действуйте как обычно. Мужчин, что покрепче, в тюрьмы. Женщин и детей заклеймить в отступники, тех кто уже заклеймен — убить. Стариков в расход. — На крыше здания стоял человек в белом плаще с капюшоном, окаймленным золотыми узорами. Его лицо скрывала маска с огромными, выпученными глазами и гривой на оправе. Руками, облаченными в золотые латные перчатки с религиозной символикой, он рылся в небольшой наплечной сумке. В окружении его стояли личности столь же причастные, однако в отличии вид имеющие более шаблонный. Без излишеств роскоши, лишь практичность в выполнении поставленной задачи. Белые накидки и скрытые позолоченными масками лица.

Получив распоряжение, они молча прыгнули вниз, попутно распутав из-под широких пол плащей стальные цепи. На одном их конце крепился острый хопеш, сильно изогнутый и больше напоминающий крюк. Другой же цеплялся к наручу особой формы, позволяющему быстро привести оружие в боевую готовность. Мужчина, наконец, достал из сумки золотистый порошок и тщательно натер правую руку. Рисунок на его ладони и перстах начал нагреваться и исходить паром. Епископ шагнул вперед, с крыши, и легко приземлился на ноги рядом со спящим мужчиной, которого уже опутывала чëрная цепь. Он расправил пятерню, положил еë на лоб бунтовщику, медленно выжигая знак солнца с расходящимися лучами. Спящий никак не реагировал на резкую боль. Как только рука оставила ужасающий дымящийся след и запахло жаренным мясом, инквизитор пошел клеймить следующих неугодных.

****

Архикафедральный собор. Главный зал, на который было потрачено, возможно, всë золото мира. Драгоценные колонны взвивались копьями в высокие своды и лишь танцующий огонь свечей на замысловатых канделябрах нарушал тишину своими потрескиваниями. В центре этого места на массивных цепях, немного отрываясь от земли, висел богато украшенный гроб, обставленный цветами. Над ним стоял молодой мужчина в белой рясе с епитрахилью и смотрел на лицо умершего старика. Позади, преклонив колено, стояла девушка. Еë шлем был прижат к груди, а огромный фламберг возложен в руки терпеливого слуги — старика в преклонном возрасте, лицо которого было замотано белой тканью.

Нарушив царившее молчание, она поднялась и, сделав два шага назад, приняла полуторный клинок. Неясная дрожь пробивала всë тело, то-ли так сильно давила возложенная ответственность, то-ли ужасающая аура нового архиепископа, от которой страшно было отвести взгляд.

— Именем первой госпожи, благотворной и милостивой Алледы я, проклятый рассвет принимаю клятву твою. Служи великому солнцу и людям, как доселе служил своему чреву. Отрекись от благ, ибо станут они ношей твоей, от прошлого, ибо в свете Его ты преисполнишься и от будущего, ибо принадлежит оно не тебе.

Девушка подошла ближе, мужчина обернулся. Его карие глаза ужасали своей глубиной, затягивали и завораживали. Было отчетливо ясно — он не коренной минантиец, после чего ребром вставал уже иной вопрос. В остальном же его вид не был примечателен, человек из глубинки, немного рябой, но не более того. Теперь на колени припал он сам, перенял клинок, направив его остриë на свою голову.

— Закрепи свои благие намерения с памятью земли, взрастившей тебя. Земля помнит каждый луч, коим была одарена. Докажи свою верность и отдай самого себя так же, как отдашь свою плоть и коли однажды собьешься с пути помни, какую жертву принëс.

Мужчина стиснул зубы и с размаху засадил церемониальный меч себе в глаз. Хлынула тëплая кровь, послышался скрежет зубов. Когда остриë покинуло глазницу, он как ни в чëм не бывало поднялся на ноги. Девушка улыбнулась. Это единственная поддельная эмоция, на которую у неë хватило сил.

— Архиепископ Навьелат, теперь я могу называть вас так и если вы способны меня слышать, я не смею откладывать свои чаяния. Прошу, остановите Парфенона. Я знаю, это вы неделю назад отдали приказ. Город ещë не залечил своих ран, но вновь истекает реками крови. Те бунтовщики, что остались — лишь жалкие крысы.

— А крыс нужно гнать пламенем. Я понимаю, дорогая Калея. Слепец не расскажет другому слепцу, как прекрасно небо. Если ты желаешь меня упрекать, тебе и самой придется открыть глаза на истинную суть вещей. Мы здесь как скот, ждущий своего часа на бойне. Лишь собрав вместе все силы люди способны противостоять катаклизму, а они... мало того, что эти обреченные пошли против церкви. Они отринули веру!

— Ваши слова жестоки... любой заслуживает прощения.

— Нет, если подступиться к этому с другой стороны. Считай происходящее естественным отбором, сокращающим количество голодных ртов, — мужчина замолчал и задумался, глядя на негодующее лицо девушки. — Тары с зерном пустеют и в верхнем городе, и в погребах торговцев, а запасы подходят к концу. Прошлый год был неурожайный, а в этом... мы не способны прокормить всех голодающих. Стены города вместили больше беженцев, чем на то было рассчитано. Остается уповать на план Дамьена, проложить безопасный маршрут в Альвию.

— Ни один тракт сейчас не безопасен. Я уверена, группа во главе с первым перстом левой руки разбита, как и все до неë. Наш единственный шанс в найденном послании...

— Забудь... пора забыть про усадьбу герцога Лоа. Люди и члены семьи Лоа не смогли бы протянуть там и дня, а сама формула пестицида находится лишь в головах главной ветви. Эта вылазка не стоит подобных рисков, останки гонца, принесшего письмо о помощи так и не нашли. Дамьен уже посылал несколько групп...

— Но то были группы! Мы можем выслать армию! Вы отправите инквизиторов, мы с Шимилом соберем заключенных и наемников. Выждем сухой погоды и выдвинемся в очищающий скверну поход.

— Четыре тысячи, — девушка осеклась, а мужчина нравоучительно продолжил. Казалось, он совсем не обращал внимания на то, как истекает водопадами крови. — Четыре тысячи преданных и ревностно верующих дьяконов. Четыре тысячи трупов, что сейчас прахом, подгоняемым ветром, рассеяны по улицам. Вместе с теми, кто жестоко оборвал их жизнь. Мы смогли подавить этот бунт ответным насилием, но гнев в сердцах людей еще не угас. Стоит нам ослабить хватку на шее культа строенной луны, второго такого будет не избежать. А ещë дождь. Достаточно морякам хоть немного прогадать с погодой — новые жертвы будут не на их совести. На твоей. И Дамьена, который, я уверен, согласится на любую авантюру, что не пойдëт ему в убыток.

Наконец, мужчина понял, что чувствует себя неважно и оперся об одну из несущих колонн.

«Тц, змей. Архиепископ Айектгамей был прав, ещë немного и город окажется в его пасти. Спорить с ним — отнимать добычу у дикого зверя».

— Простите мою дерзость, Госпожа, напомню, вечером у вас назначена встреча с госпожой Розалиной, — Калея испугалась за внезапное вмешательство своего лакея, хотела было начать вымаливать его прощение, но, заметив чрезмерное равнодушие Навьелата, успокоилась. Даже слишком чрезмерное для проступка, нарушающего церковный этикет.

— С вашего позволения, я вызову лекарей-алхимиков из башни и оставлю вас. Желаю сполна насладиться своей властью... и монокулярным зрением, ваше преосвященство. Пойдем, Полтс. — Копьë церкви вместе со своим слугой беспромедлительно покинули собор.

Новый архиепископ остался в одиночестве смотреть на старика, чьë посмертное ложе начинали охватывать тонкие языки пламени. На его лице промелькнула улыбка.

— Скоро вызывать будет некого...

Он посмотрел в конец зала, откуда из-за колонны вышел темноволосый мужчина смазливой наружности. В руках он держал золотую маску со слезами, которые по непонятной причине текли вверх, а ехидное лицо выражало лишь одну эмоцию — нетерпение.

— Хорошо, иди. Оставь лишь одного, самого глупого, дабы продолжал работу. Покажи милость церкви. Остальных убей. Сойдут и те улики, что я тебе дал, никто не пойдет против воли епископа. Прилюдно обвини в заговоре, заткни рот и заживо сожги на костре вместе со всеми рукописями за последние пару месяцев. И самое важное — не подпускай копье к этому делу. Займи её чем-нибудь. Чем угодно... а теперь ступай, — он подождал, когда епископ удалится, пожал плечами и, отвернувшись, засунув два пальца в глазницу, вытащив оттуда остатки... — Вы начали копать рано. Слишком рано. Хм. Сами виноваты.

****

Эйн встал. По пробуждении он не был уверен, от чего потерял сознание, но немного поразмыслив и вспомнив, перефразировал вопрос у себя в голове: «От чего именно?». Чем больше он вспоминал, тем сильнее его кидало в дрожь, тем чаще приходилось смотреть за спину. На удивление, боль полностью отпустила. Ноги ощущали твердь, а рука безболезненно пыталась сжать отсутствующие пальцы, чем вызывала сильный диссонанс. Грудь оказалась туго перебинтована.

Дверь подвала бесшумно открылась и внутрь вошел седоватый мужчина, держащий в руках скомканную одежду.

— Пошли, как я и говорил. Без дела она тебя не оставит. Надо дрова наколоть, а после срубить дерево и снова наколоть, на целую зиму. Дровник доверху заполнить, этого в уплату долга будет достаточно. Долго ты, кстати, спал. Думали, не помер ли, — Мисаул не сильно удивился, увидев Эйна стоячим. Для человека, разделяющего кров с медиумом, он был мало сведущ в мистике, однако в массовое помешательство поверить не мог в меру своей заниженной самооценки. А вот в исцеляющие высшие силы он верил охотно, ибо и сам не раз испытал их на себе. — Меня не будет до вечера, так что ты... ээ-э, — мужчина поджал губы, хотел найти обнадеживающие слова, однако, ничего не пришло в седую голову, — старший будет за тобой поглядывать. Литре сегодня не здоровится сильно, бегать за тобой она не станет, вот и велела ему отдать пистолет. Старый. Дедов ещë, военный. Тогда всем желающим выдавали, эх, было время... ну дак вот, — он перешел на шепот, — я ему сказал, чтобы тебя не боялся особо. Но и ты тоже не вытворяй. Мы ж хотели тебя в наручники заковать, а потом как поняли, что никак не выйдет, так пол от смеха трясся. Ты уж прости, что о больном. Комната твоя наверху, горгулья эта тебя жрать не будет, не подымится, но детей послать может.

Мужчина вложил в его руку склянку с ужасно вонючей мазью: «Пятерых клещей мы из тебя целиком достали, а вот еще двух... ну ты понял», — Эйн судорожно начал проверять свои ноги и тело, — четверо суток потерпи, как всë подготовим, в деревню пойдем. Там с одним человеком можно договориться, он тебя в город и переправит. Пристроит там. В залог, конечно. А потом, как обоснуешься, так и выплатишь всë.

Они поднялись наверх. Большой зал был пуст, но вопреки ожиданиям, в двуспальной кровати под лестницей никого не было. С кухни доносился приятных аромат. Практически неразличимый, но всë же приятный.

— Мы поесть успели и тебе оставили. Солнце уж выглянуло, поиздержался я. Ты тут не на правах гостя, конечно, но и не загоняйся. Перетерпи чуть, а я уж, как-нибудь, четыре дня ещë одного жильца протяну.

С этими словами он незамедлительно вышел на улицу, оставив в доме тяжкий груз, что лежал на его душе. Эйн зашел за перегородку, отделяющую кухню и зал и заметил на столе деревянную тарелку с серовато-белым содержимым. То являлось крайне пресной кашей из каких-то злаков. С краю лежали два небольших кусочка вяленного мяса. Еще ни одна еда не ощущалась ему столь вкусной и изысканной. Еще ничто не вызывало подобного наслаждения. Он хотел растягивать этот момент как можно дольше, но повар явно поскупился на размер порции и снедь быстро закончилась. Всë это время за ним пристально следил чей-то взгляд. Он не дрогнул даже когда Эйн повернулся и заметил его присутствие. Только сейчас он понял — за исключением рук, недуг коснулся и челюсти мальчика, что имела крайне необычный, даже пугающий прикус.

— Ты же Веди? Разве это тебе было сказано приглядывать за мной? — Эйн понял одну неожиданную загвоздку, — он не знал, как ему следует разговаривать с членами этой семьи.

— Нет, я просто шмотрю. А Вени наверху. Он мне шказал смотреть, а ешли что не так, так шразу к нему бежать! — мальчик перестал прятаться и зажестикулировал своими культями. Как мог. — Папка наказал строго настрого тебя не трогать. Кто ослушается, тому он обновки из деревни не принесет, — тут мальчик перешел на шепот, — а Вичи брата уговаривает тебя застрелить. Вени то не дурак, он её шлушать не станет. Да вот только она тоже не лыком шита. На раз-два его уговорит.

Эйну было сложно разобраться в каждом отдельном слове, сказанном мальчиком, однако общую картину он понимал и был не рад услышанному.

«А малой то не промах», — воскликнул он в сердцах. На секунду Эйн даже пристыдился своего плана.

— Это печально и, признаться честно, мне страшно. Мисаул говорил, что дал вам пистолет. Он заряженный?

— А как же, папка хотел рашрядить, но ему не позволили.

— Ну надо же, дикий лес, монстры кишат, а у вас всего один пистолет на всю семью. Не порядок это.

После подобной провокационной жалости гордость мальчика, что по рассказам Мисаула очень любил следить за хозяйством в доме, была задета. — Да нет же, у наш его навалом! В шарае на складе две винтовки, пиштолеты и даже гранаты есть. Так мало того, там в железном ящике кое-что особенное припрятано. Жалко, Глаголь с собой автомат унëс.

— А кто такой Глаголь? — он доел остатки каши со дна и задумчиво посмотрел по сторонам в поисках чего-то похожего на раковину, где можно мыть посуду.

— Как кто? Брат мой. Ему в этом году пятнадцать ишполнится. Папка говорит, он вместе с Нидеем в город убежал. Да только странно там всë получилошь, ибо мне он одному чëтко и ясно сказал: «Пока я не приду с оленем, не ешь мясо, Веди». И сбежал с автоматом наперевес. Если чештно, — малец сделал руками рупор и перешел на шепот, — все так думают. А я думаю, что его в лесу съели.

Эйн окончательно запутался. Он улыбнулся и хотел спросить о личности Нидея, но мальчик опередил его.

— Мамка пойдет утром в сарай за нитками. У нас там шклад, но пока она их отыщет... грибы подвесить хочет. Они до этого во дворе на поддоне шушились, а теперь будут в подвале висеть. А ешли бы папка из-за тебя не опоздал, мы бы еще тогда шделали рагу.

— Ладно. Иди, зови брата. И топор мне дайте, — Эйн встал из-за стола и направился к выходу, но как только мальчик скрылся из виду, остановился у двери.

«Все входы на ночь запираются, это простые меры предосторожности. В идеале ключи должны быть в двух экземплярах. Один у Литры, другой у Мисаула, но оснований так полагать немного. К тому же, на окнах решеток нет и если припрет, уходить буду через них. Главная проблема в огнестреле... и детях. А еще Литре стало хуже. Не из-за амулета ли? Выходит так, что я подсыпал яд человеку? Решено, теперь настало время выгадать момент для побега. Эти люди не держат на меня зла, но их нравы ни к чему хорошему не приведут».

Он уже заканчивал колоть дрова, когда из дома показались трое детей. Они подошли к Эйну, поглядели как тщетно он старается орудовать колуном одной рукой и в рядок уселись подле него. Полубог почувствовал себя заключенным. Самый высокий, старший мальчик, у которого что-то торчало из-за пояса, начал первым.

— Мама мимо не проходила? — Эйн не был настроен на разговор по душам с мелкими аборигенами, но уважив Мисаула, коротко отсек: «Нет».

— Значит, всë еще копается. Или упала и подняться не может. Такое уже было. Ей сегодня особенно нездоровится. Веди, сходи и проверь.

— А пощему я то?

— Так у меня пистолет, а Вичи помочь не сумеет.

Мальчик косо посмотрел на брата, потом на Эйна. И как можно быстрее побежал, чтобы не оставлять их надолго одних. Когда младший брат скрылся за углом дома, Вичи ехидно улыбнулась. Она подобрала с земли камень с острой кромкой, замахнулась и бросила Эйну в висок. Тот даже не шелохнулся. Снаряд отскочил как от стали. Девочка осталась недовольна таким результатом и на этот раз взяла полено. Поняв, что не докинет с большого расстояния, демонстративно встала и подошла ближе, толкая его вперед всем телом. Эйн повернул голову и тут уж не ясно, в чьëм взгляде пребывало больше надменности. Мелкая дрянь была почти вдвое ниже него, но откровенно нагло смотрела прямо в глаза.

«Как же тщетно... за кого ты меня принимаешь? Столь жалкая провокация не дотягивает даже до детской. Хотя, признаться, бросить камень в обидчицу хочется исключительно интуитивно», — Эйн хотел было ответить укором, но заметив, как мальчик позади демонстративно потирает ствол, лишь прикусил губу и, улыбнувшись, продолжил работу.

Вичи посмотрела на брата с намеком — лучшего шанса может и не быть, а тот, в свою очередь, начал неспеша поднимать руку.

— Так кто такой Нидей? — Эйн вспомнил слова Веди и заподозрив неладное, решил тянуть время. Он повернулся к детям спиной, чтобы не провоцировать лишний раз. Наступательно перешел в дружеский разговор. Хотя бы до прихода Литры, а если не получится... вести разговор на самом универсальном языке. Вот что случается, когда власть в руки получает вменимый простак. Но, несмотря на его удивление и напряжение, громкого выстрела и острой боли не последовало. Мальчик и сам не спешил давить на курок, несмотря на немые вопли сестры.

— Нидей тут до тебя был. Года два назад. А тебе про него Веди разболтал? — он старался не смотреть на Вичи, которая всячески жестикулировала и подавала сигналы действовать. Десятилетняя девочка сама стремилась выхватить пистолет и прикончить мужчину. Она стала набрасываться на брата, в ход пошли кулаки.

«Я ведь полубог? Так с чего должен терпеть их насмешки? Подумаешь, пистолетный выстрел. Стоит им надавить на курок и все свои действия я сочту самообороной... нет. Не паникуй, не дай такой мелочи выбить тебя из колеи», — он продолжал колоть дрова. Со лба тонкими струйками потекла испарина.

«Всего один взмах. Их головы покатятся по поляне. Но разве я могу совершить нечто подобное? Когда Мисаул помог мне в трудную минуту... минуту, помог? А с каких пор я стал считать его своим спасителем? Однажды надев маску, так легко забыть, что находится под ней!» — Его рука крепко вцепилась в рукоять. Звуки борьбы за его спиной становились громче. Он развернулся, чтобы набрать крутящий момент для удара и...

Бах!

Эйн отпрыгнул от испуга. Мальчик случайно нажал на курок в ожесточенной схватке за право владения оружием. Пуля ушла в бок и судя по всему, остановилась в частоколе, знатно перепугав и всполошив всю окрестность.

— Что там у вас происходит!!! — из-за дома уже бежала, содрогая землю, мать, наперевес со старой винтовкой. Поспевая за ней плëлся Веди.

Эйн опустил топор и наблюдал за вставшими по струнке детьми: «И это человек, которому поплохело!?»

— Мама, это всë он! Он хотел...

— Не слушай еë, мама. Дядя не виноват, она всë...

— А ну умолкли... живо! — Женщина перескрипела своих чад тонким сопрано, после чего зашлась приступом глухого кашля. Эйн не знал, что делать в такой ситуации. Лишь надеялся на благоразумие Литры, да только им тут даже не пахло.

К удивлению для него, хозяйка, откашлявшись, молча подошла к Вени и отняла у того огнестрел, сопроводив действие увесистым подзатыльником.

Парень выдохнул с облегчением: «Значит, мне не показалось. Она действительно любит своих детей и любит их одинаково. Иначе всё спускала бы с рук».

— Плохо я вас воспитала. Плохо! Сейчас будете у меня все полы драить! А ты!.. — Голос её был хриплым, надрывистым. Она указала на Эйна, потом подумала и сбавила тон, — ладно уж... ты хоть до вечера управься. Тебе Веди ещë одно деревце покажет. Его тоже надо. То древесина живая, особенная, еë дым нечисть отпугивает. Но и отомстить она может, так что аккуратнее. Задобрить еë надо или усыпить перед рубкой. На обед не приходи, у нас двухразовое питание. Занимайся.

С этими словами она взяла оружие подмышку и потащила детей в дом, оставив Эйна с деформированным, словно неудавшаяся глиняная скульптура, мальчиком.

«Один разумный калека всяко лучше двух моральных инвалидов». — Подумал Эйн и принялся дальше размахивать одной рукой, попутно расспрашивая Веди обо всëм, что его интересовало в их повседневной жизни.

****

Один из отдаленных безымянных миров. Человек в тëмном одеянии завис высоко над землëй. В его руках вихрем буйствовала чëрная сфера. Она закручивалась, порождая вокруг огромные торнадо и поглощала, втягивала в себя сами облака. Усталость не сходила с бледного лица, одежда и волосы развевались на ветру. Нескончаемые потоки иглами лезли в глаза, перехватывали дыхание, однако за бессилием своим разбивались об его удрученное спокойствие.

Многими верстами ниже копошились в непреодолимом ужасе многочисленные табуны разумных существ. Бескрайние поля золотящихся колосьев усевали колпаки белых юрт и черные пятна, меж которыми насались обитатели гибнущей планеты. Они кучковались друг подле друга в надежде на спасение или, может, желали в последний раз увидеть своих близких. Парнокопытные с человеческим торсом устремляли свой взор в небеса, молили о пощаде, но всë тщетно. Ужасающее проклятье. Чума в мгновение ока распространялась и пожирала всë живое и неживое на своем пути.

Находящиеся в отдалении от очага еще недоумевали о своей наивности. Они с радостью встретили рассвет и собирались вновь пойти на охоту за огромными кабанами, ютящимися в редкой полосе лесов, но рассудок помутился в здравых умах. Сначала острые глаза охотников заметили пигментацию на собственных телах. Тëмные подкожные пятна, как синяки. Они медленно расширялись и чесались, причиняя невероятную боль. Первое чувство — страх за свою жизнь. Неотъемлемая истина, справедливая для каждого. Самосохранение есть эволюция, как эволюция может быть эгоизмом? И второе — страх за жизнь, нет, состояние своих близких. Страх мерзкой, коварной и склизкой натуры. Страх оказаться единственным, кому не повезло, или страх остаться незамеченным, не сопережитым. И не на кого уповать. Некого винить. Пятна разрастались и соединялись вместе, образуя темное полотно. Кентавры чесали пораженные чумой места, сдирая с них лишь золистую труху. Они кричали в агонии, вторя друг-другу в ответ. Трава под копытами тлела, оставляя на земле следы пожарища. Децимация миров и ни одной искорки не было в этом коллапсе. Ни одной иллюзии на жизнь. Лишь потемневшие небеса, олицетворившие в нутре своем неотвратимую смерть.

Человек в тëмных одеяниях не смел опустить взгляд. Крик душ терзал его ножом по стеклу. Он терпеливо ожидал момента кульминации, когда в его голове раздался голос, нарушивший недюжую концентрацию.

«Братик, я нашла! Нашла точку выхода! Она всë это время была рядом, в той же группе Энсим. Жду твоего появления».

Рука Мидира дрогнула и затряслась. Он понял, что теряет контроль над феноменом и поспешно выронил его вниз, в бушующий вихрь всепожирающих ураганов. Та же за считанные доли секунды достигла земли и зависла в локте от нее. Вызванный аномально скорым снижением, воздушный удар цунами поднял толстый слой золы, оголив гладкую, как обсидиановое стекло почву. Планетарная сфера превратилась в хрупкую новогоднюю игрушку, способную расколоться от единого прикосновения. Тела мëртвых существ на расстоянии нескольких верст от эпицентра волны рассыпались в прах. Теперь целый мир напоминал безжизненную пустыню. Кладбище чаяний и надежд великой цивилизации. Тëмная сфера пошла рябью, заволновалась и стала аморфной, тягучей. Она неспеша двинулась вниз, растворяясь в измененной до неузнаваемости среде. След темного бога уже давно растаял и лишь крошащийся на части мир напоминал о недавнем его присутствии.

****

— Вам понравилось использовать мою силу, господин Мидир? — существо, сказавшее это, выглядело по человеческим меркам ну просто ужасно. Горбуна с ног до головы покрывали огромные волдыри, воспаления и коросты. Он улыбался гнилой улыбкой, смотрел воспаленными глазами, а руками не расставался с пластмассовой машинкой в красных цветах.

— Хорошо, Пестис. Можешь возвращаться в свой мир. Впредь я буду вызывать тебя чаще. Не думал, что чума — столь эффективный способ жатвы, однако полностью контролировать процесс крайне затруднительно даже для меня.

— Скромность губит таланты. Не говорите так, господин Мидир. Вы с первого раза смогли безошибочно использовать незнакомую вам силу, да еще в таком масштабе. Меня всегда восхищала ваша стойкость и преданность делу. Но теперь прошу, верните еë... — он вытянул вперед гнойную руку, длинные ногти на которой отслаивались и ломались.

Тëмный бог, увидев просящий жест, поднес когтистую длань с цепями к своему глазу и подцепил желтоватую радужку, переливающуюся маслянистыми пятнами. Он аккуратно вложил её в руку коллеги, после чего тело и одежда того стали рассыпаться в ту самую пепельную труху, от ног до головы. Покамест улыбалось беззубое лицо, нижняя часть тела как прах по ветру направилась в сторону астрального перехода и скрылась в молочно-белой пелене за распахнутыми золотыми вратами.

Мидир наблюдал вслед за уходящим богом, а когда остался совсем один, прошептал себе под нос: «Никакой пунктуальности... и как Урос таких терпит?»

Обождав несколько секунд, он направился вслед за существом, однако путь свой держал в главный зал плеяд. Чувство долга угасило горечь. Он не сгорал от нетерпения, не злился и не был рад. Впервые за долгое время тëмный бог был серьезен и эта черта, пожалуй, явилась в нëм основополагающей.

Войдя в зал без стен и сводов, минуя галерею белых колонн, он увидел Аркану. В этот раз еë состояние лучилось житейским, человеческим пресыщением, а лоб подрагивал. Подобное случалось каждый раз, когда еë названный братик возвращался с жатвы.

— Если он пребывал в скоплении Энсим, почему ты потратила столько времени на поиски?

— Прости. Я не думала, что он возымеет наглость оказаться так близко. В любом случае, ушло всего двое суток...

— Вот как. Во внешнем мире прошло четверо. Чертов старик, он это специально? Я же предупреждал держать временные потоки на одном уровне! Так вот почему я ждал дрянного Пестиса так долго!? — На секунду он забылся, но, выказав всю свою ярость, вновь вернулся к насущному, — ты говорила, что нашла лишь точку выхода. Почему не его местоположение?

— В прошлый раз я почувствовала перемещение на безымянной, пустой и безжизненной песчаной планете. Его астральная энергия выделялась на фоне бесконечных пустошей, но сейчас... я отчетливо ощущаю всех живых существ в этом мире, однако его аура ускользает от меня. Словно находится за туманной дымкой.

— Ясно. Что за планета?

— С именем. Лютомор, в честь грибов, что там произрастают. Заброшенный эксперимент Уроса по олицетворению астральной среды.

— Отчëт.

— За этим к Талосу. Будь добр, брат. Иногда ты забываешься в понукании мной. Я, конечно, не Истра, но делов и у самой по горло.

Мидир тягостно вздохнул.

— Без самодурства значит... что ж, это не проблема для гончих. Им не составит труда напасть на астральный след и быстро выследить его положение. Но вот пленить... ммм, — он сжал кулаки, напрягся и закрыл глаза, словно претерпевал душевную боль или неприятное внешнее воздействие. Заговорил с самим собой: «Ты правда надеялся, что я не почувствую постепенное изменение течения времени? Чем ты вообще занят?! Почему я всегда должен подгонять... кха-а... снова?» — Мидир схватился за голову, — да ты что, издеваешься... ну попадись мне в следующий раз...»

****

Вечером Эйн взял тарелку и направился в свою комнату. Впервые. Он практически не чувствовал усталости и во время работы волновался лишь за целостность инструмента. Даже с одной рукой, по силе превосходил самых лучших атлетов в своем мире, вот только...

«Хватит деревьев на мою голову. Начинает тошнить. И ведь всë рассчитал, угол падения, подстраховался, но нет. Трещит, валится на север и тут раз, меняет своë направление! А я от него, вокруг ствола, так оно вернулось в исходное положение и думает, ждет когда остановлюсь. Куда я, туда и оно. Минут десять бегал. Никогда бы не подумал, что буду у дерева прощения просить. Как же низко я пал», — Веди проводил его до коморки сбоку от детской. Раньше она использовалась как склад, но после обрушения пола первый этаж засыпало банками, посудой и древним сервизом. Мисаул настил обновил, да вот только из этой бойни живыми вышли лишь несколько тарелок и чашек, которые в скором тоже вышли из эксплуатации. Новую посуду покупать было неэкономно, да и неэффективно. Семья питалась из деревянных тарелок, временами обновляемых старшим братом. Вени в целом любил вырезать по дереву. Это он, по словам Веди, унаследовал от дедушки, хоть тот и не застал внука.

Коморка два на два метра кое-как вмещала в себя подранный матрас, тумбочку и двух вмиг почивших жуков на стене. Судя по всему, была обустроена для Нидея еще два года назад и не открывалась с той поры. Пыль толстым слоем облепила все поверхности, а теперь взвилась вверх. Эйн окинул это дело взглядом, кашлянул и, ничтоже сумняшеся, пошел отдыхать в свой родной подвал.

Он не гордился этим, но смог подружиться с Веди. Мальчик проявлял большой интерес ко всему неизведанному и имел дух настоящего исследователя. Изначально Эйн хотел разговорить ребенка и узнать, где они хранят оружие, какими тропами можно добраться до деревни, сколько потайных входов выводят из дома, как здесь прибывал некий Нидей, но быстро сдался под нескончаемым потоком встречных вопросов. Пусть и смог узнать всë необходимое, умственно очень устал и желал отдохнуть. Подытожил он так. Все старые инструменты, обмундирование и оружие переехали в сарай, после обрушения склада в нежилом доме. Дорогу в деревню ведает лишь Мисаул, а перечисленного огнестрела хватит, чтобы вооружить каждого члена семьи. Малой намного больше знал о располагаемом хозяйстве чем его сверстники, перелазав все кладовые и ведя подсчет всему инструменту, подражая отцу. Этим он и заслужил уважение Эйна. А вот другие дети... они были больше привязаны к матери. Вичи, девочка, обучалась еë искусству врачевания и с рождения могла видеть незримое.

«Похоже, в темноте подвала одна лишь она представляла, что я такое. Но как много видела? Голос из моих снов сказал, что каждый чувствует астральный мир немного иначе в зависимости от своих корней, взглядов на жизнь и, возможно, фантазий. Интересно, что во мне смогло разглядеть это ненастное дарование?»

И еще один факт, который немного развеял и насмешил Эйна. Лестница на второй этаж была новой в случае одного нелепого обстоятельства. Литра слишком много весила и, однажды поднимаясь наверх, хлипкая конструкция не выдержала. Пострадала она не сильно и к ритуалам прибегать не пришлось, а муж быстро восстановил подъем и укрепил двумя дополнительными опорами. К сожалению, страх повторения подобной трагедии никуда не делся, и вскоре перерос в боязнь высоты. Эйн же решил, что подниматься наверх не было сильной необходимости. Его и так всë устраивало. За весь день он всего несколько раз пересекался с томной женщиной. Со стороны могло показаться, что он еë избегал, однако первичное суждение было предвзятым. Избегала его она.

Итак, он сидел в глухом подвале и пытался проглотить абсолютно безвкусную кашу с тремя полосками сушеного мяса, запивая всë это водой неизвестного происхождения. После трëх суток лесного хардкора, полубог был рад расслабиться и побыть в тишине, наедине с собой. Тишине... Эйн на уровне подсознания услышал наверху топот и крики, но после тяжелого рабочего дня не мог сделать и шага в сторону лестницы. Переполох становился громче, верхняя дверь глухо скрипнула. Затем распахнулась железная дверь в подвал. К удивленному Эйну выбежал испуганный и ошарашенный Веди. Он заикался и жадно глотал воздух ртом, дополняя скомканную речь жестикуляцией:

— Ты ш... наверху нет... а я... хах... папка там это! Помоги!

Эйн сам не понял какой бес заставил его сорваться с места и в три прыжка вылететь из подвала. Неужели он за столь короткое он время успел проникнуться сильным уважением к этому человеку? Неужели вместе с болью ушла и злость на бедного мужчину, оставляя второе по силе чувство, сострадание? Или всë было куда как приземленнее и руководствоваться приходилось чувством собственной безопасности? Он выбежал из дома и помчал в сторону открытых ворот.

— Ыаа-аа, — рядом со входом в захлеб плакал старший. Подле него стояла сестра, поджав губами и взирая на мать. Литра тащила за ворот своего мужа и слëзы катились по её щекам. Она редко плакала и даже два года назад, когда семье приходилось голодать, а Мисаул получил свой шрам, стойко сдерживала свои чувства. Но сейчас, глядя на подранную ногу мужа и понимая, что всякая магия бессильна вернуть всë как было, грозовая туча отчаяния пролила свои капли. Увидев Эйна, рыдающим голосом она взмолилась:

— Помоги! Помоги ты! — не столько прося о помощи, сколько подсознательно пытаясь переложить всю ответственность, забыться и отринуть действительность.

Парень вмиг очутился рядом с лесником и лишь сейчас увидел всю плачевность его состояния. Нога, плотно перетянутая жгутом выше колена, болталась как порванный лист и явно нуждалась в ампутации. Другие конечности тоже были переломаны в нескольких местах, а руки лишены большинства ногтей. Обратный путь ему, по всей видимости, пришлось преодолеть ползком и даже так, истертое временем ружьë, как верный друг осталось висеть на стойких плечах. Эйн остолбенел. В диких условиях последних экспедиций видеть подобное приходилось не раз, но каждый раз был для мужчины как первый. Он не знал, что может сказать человеку в таком состоянии, пусть и сам в нëм оказывался. Не знал, как подступиться, чтобы взять его на руки. Но когда наклонился, Мисаул в полубреду схватил его за ворот, подтащил поближе к себе и засипел слабым тенором:

— Хозяин леса и хозяйка глубин со своей свитой. Созвучно со словом беда. Неслись куда-то сломя голову, чудом жив остался. Как славно, что ружье заклинило, такую бы наглость они не спустили. И всë же я рад. Смог наших покровителей своими глазами увидеть, пусть даже и поплатился. Ты... побудь тут еще недельку. Я оклемаюсь, тогда и пойдем в деревню, уж Литра что-нибудь придумает, — Замолчал. Уставился на свою жену. Губы шевелились, но охотник не издавал ни звука. Однорукий Эйн схватил его за торс, взвалил на плечо и потащил в дом. Он понимал, что ребра тоже могут быть сломаны, однако не предполагал других возможностей быстро переместить мужчину.

****

«Не повезло ему. Каков шанс выйти и наткнуться на беду? Литра велела сидеть в подвале и всë бы ничего, но есть один нюанс, причиняющий дискомфорт и шепчущий безумием. Словно месть за грязные мысли, кармическое наказание за прошлые проступки, ведь в подвале она закрыла ещë и детей. Орущих и плачущих детей. Ну, во всяком случае двоих. Младший держится спокойно и теперь я понял, чем он отличается от отца. Веди умеет думать наперед».

Мальчик сидел, уставившись в кирпичную стену, размышлял о чëм-то своëм. Такому самообладанию можно было позавидовать, но Веди не видел и половину того, что видел Эйн. Парня будет в кошмарах преследовать картина того, как он наточенным топором рубил сочленения неподатливой плоти и дробил кость. Единственный наркоз, который Литра дала Мисаулу — три жевательных листочка и благовония, коими недавно морила его самого в подвале.

«Мисаул может не выжить, тогда что ожидает меня? Лучше бежать прямо сейчас? Когда железная дверь начнет отворяться, выбить её со всех сил и броситься наутек, заведомо прихватив ружье...»

— Пошли, — не успел Эйн закончить свою мысль, как тонкий голос выдернул его из состояния отрешенности. За бесконечными рыданиями Вени он совсем не услышал скрип железных петель. Литра стояла в проходе. На еë лице выступали нотки усталости с вкраплениями печали. Прошла добрая пара часов с момента оказания незамедлительной ампутации и всë это время она делала то, что умеет лучше всего. Защищала будущее своей семьи, и кто знает, что послужило оружием на этот раз. Амулет на шее пропал, а правая рука, которую она прятала за спину, чтобы не пугать детей, оказалась испещрена многочисленными ритуальными порезами. Фиолетовая дымка вокруг еë тела ослабла, энергия жизни ускользала как песок, сквозь сжатые пальцы. Медленно, но неотвратимо.

Эйн поднялся наверх первый. Для женщины было крайне затруднительно преодолевать наклонные и вертикальные поверхности, потому и ждать её пришлось... долго. Парень уже давно имел некие догадки насчет того, из-за чего могли голодать дети два года назад.

Мужчина лежал на кровати, весь в бинтах и тягунчике. Со стороны было сложно понять, находится ли он в сознании, как и оценить общее состояние, но зрея в саму суть диагноз прояснялся. Первым в глаза бросался амулет с аметистом на его шее.

«Не жилец. Дело идет к беде. Не уверен, знает ли она, но за прошедшие сутки цвет их кожи сменился под стать мертвецам. Отвратительная дилемма — своей ложью медленно и мучительно убивать человека. Я отплатил ему за зло ещë большим злом. Звучит злопамятно. Придя в этот мир, обрëк их на смерть. Даже сейчас ощущаю, как рушу нечто связующе-крепкое. Воздвигнутое долгими годами семейных уз».

Литра, наконец догнала Эйна и встала рядом с ним.

— Мне нужно уложить детей. Приглядывай. Эта ночь станет для него решающей, — она чуть помедлила, развернулась и уйдя за перегородку добавила, — и для тебя тоже.

Кулаки сжались сами собой: «Она либо крайне храбра, чтобы угрожать мне... либо крайне глупа, чтобы не понимать этого». — Он нахмурился, подтащил стул к полуживому Мисаулу и, усевшись, стал вслушиваться в его ровное дыхание. Уже что-то.

«Создается стойкое ощущение дежавю. И атмосфера гнетет. А месть не так сладка, как я еë себе представлял»

— Воды... — Эйн среагировал на слабый голос и уголки его губ дернулись. Приподняв голову мужчины легким движением руки, напоил его из стоящей рядом кружки.

Высохшими губами тот жадно смаковал каждую каплю чистой жидкости и даже не смотрел на полубога. Опорожнив сосуд, Мисаул в полубреду прохрипел: «Ещë воды. Больше воды».

«Как я тебя понимаю...»

Эйн хотел звать хозяйку, но вовремя заметил, как заснул его пациент. Ну или просто потерял ко всему интерес. Или умер. Так или иначе, даже дыхание его стало вялым и чуть ели слышимым.

— Эйн это ты..? — спустя пару минут мужчина заговорил. Видимо, сознание еще не до конца оставило искалеченное тело.

«Даже в таком состоянии, он не дает побыть в тишине...», — да, это я. Созвучно со словами… всё ещë жив.

— Уходи, Эйн. На юг, вдоль реки. Иди, иначе всë будет прямо как тогда, — он шептал почти неслышно и Литра подслушать разговор не могла, — всë как тогда...

Поначалу Эйн подумал, что Мисаул обращается непосредственно к нему, но это было не так. После первой фразы он, скорее всего, напрочь забыл про каких-либо собеседников и просто выражал свои скомканные мысли в слух. Так ему было легче. Он говорил обо всëм, интересном и нет. Слушатель же пользовался положением, задавал наводящие вопросы щекотливого и личного характера, на которые человек в ясном рассудке ответ бы воздержал. Полубог частенько оборачивал голову убеждаясь в конфиденциальности их разговора.

— Литра — твоя сестра? — догадки и теории. Результат кропотливой наблюдательности и желания к познанию. Фольклор, истории жизни, болтливость Веди и многое другое составили в голове мужчины картину, коей лишь предстояло предать цвета. И если женщина пророчила ему последнюю ночь, когда, как не сейчас?

— Не сестра. Жена. Мы договорились забыть об этом.

Эйн вздохнул. Он знал это ещë давно, там, в лесу, Мисаул проговорился сам.

— Твой сын... Глаголь мëртв. Ты знаешь, как он погиб?

Тишина. Мисаул замолчал, глаза под опущенными веками зашевелились.

— Ах.... Глаголь, прости. Прости меня, но не могу я похоронить тебя как подобает... да и хоронить то нечего. Моя наивная внушаемость, еë коварство...

— Чьë. Чьë лицо было у той твари, которую мы жрали несколько дней. Ты слышишь меня, Мисаул? Хватит прятаться. Забыв своë прошлое, тебе его не изменить, — Эйн в порыве повысил свой голос. Напрягающие его факторы копились, оставаясь неразрешенными. Чем больше догадок он строил, тем сильнее не хотел в них верить, — что созвучно со словом Глаголь?

Сквозь закрытые веки мужчины стали наворачиваться слëзы. — Заяц... моя... это всë моя вина. И в том, что родился моя. И в том, что умер моя. И в том, как умер тоже моя. Но почему именно тогда... именно он смог нас подслушать. И всë из-за неë. Почем нельзя иначе было, зачем... — морщины на его лице уподобились руслам рек. Мужчина корил себя и жену снова и снова, вновь и вновь, словно на исповеди. Выплескивал всë то, что годами отравляло его душу и сердце. Подобно треснувшему сосуду, из него лились дурные воспоминания лишь с одной целью. Может быть. Хоть кто-нибудь, кто способен слышать и слушать осудит и простит его грехи. — Два года назад был голодомор. Хозяева леса делили территорию, и дичь всякая в другие края бежала. Не птиц, не зверья. Сами по несколько дней не ели, чем было пытались детей прокормить. Жена исхудала так, что нож поднять не могла, кожа да кости. Так мало того, зима приближалась и холода нам пережить бы не вышло. Как сейчас помню, в который раз отправился у деревенских помощи просить, но не было еды. Откуда ж ей взяться. А на обратном пути, отчаявшись, встретил паренька раненного. Чуток тебя помладше, годов так с двадцать пять. Но сумка за плечами здоровая-здоровая. То Нидей был. «Никак судьба смилостивилась», — думал я, по гроб жизни обязался, когда он нам свой провиант в уплату лечения отдал. Нидей бандитом был, да не простым, а городским отщепенцем на пути к искуплению. Хорошим парнем, добрым. Пришлось его приютить, вот только...

— Продолжай.

— Вот только надолго тех консерв не хватило. Там было то на одного... а нас шестеро. Экономили как могли, а дальше всë...

Под конец голос мужчины стал колебаться и зазвучал громче. Полубог вновь обернулся. Он уже знал, что за ним стояла заплаканная женщина, держащая в руках двустволку. Она скуксила лицо и, покачивая головой, словно пытаясь отговорить себя, смотрела на Эйна.

— Стой, Литра Мельница. Жена Мисаула Портного. Неужели в тебе нет ни капли человечности? Помимо твоей семьи есть и другие. Те, кто тоже желают жить. Чувствовать, бояться и плакать. Смерть Нидея ничему вас не научила? Скажи. Скажи, какого было жрать его и вспоминать доброту, с которой он к вам отнесся? — Эйн встал и приподнял обе руки вверх. Женщина направила на него заряженное ружье. Все его мысли заполнили три слова: «Лишь бы осечка». Тело напряглось и заболело в заранее условленных местах, готовое вновь принять в себя холодную картечь.

Секунда. Две. Три... Литра вздрогнула, обратившись к нему криком:

— Когда!!? Когда этот чëртов амулет заработает?! — мужчину отбросило в сторону невиданной ранее мощью. Эйн не мог описать этот феномен в силу своей неосведомленности, но почувствовал, из каких эмоций он проистекает. — Прошу! Умоляю! Заставь его работать! Великие звери глухи к моим мольбам. Сколь бы я не проливала кровь, не задабривала и не звала, им плевать... что делать? — она демонстративно показала глубокие порезы, служащие завершающей частью нехитрого, но мощного ритуала.

«Надеюсь, мне приготовлен личный котел в аду. Успокаивает лишь одно — они там тоже окажутся. Так или иначе, если ты желаешь искупить вину, старик, знай. Твои мучения сейчас продлевают мне жизнь».

— Заработает. Он уже работает! — Эйну самому не верилось в бред, струящийся из его рта, но отчаявшаяся женщина готова была принять за чистую монету что угодно, — видите? Ваш муж приходит в мир яви! Даже разговаривает... его грехи давно прощены, амулет ждет лишь одного. Когда Мисаул простит себя сам.

— Он безгрешен! Безгрешен! Я... это я заставила его убить Нидея. О, великий зверь, выслушай меня! — женщина бросилась к кровати, схватилась за перебинтованную руку мужа, словно та держала еë на краю обрыва и стала шептать навзрыд, — когда пришла к наказанному месту, они оба лежали. Этот дурак, видимо, промедлил и чужак ему горло вспорол. О зверь, никогда я не молилась тебе столь преданно, как в тот день. Как молюсь сейчас. Но не знала я, что Глаголь наш план услыхает, а как домой с Мисаулом на горбу воротилась, его и след простыл. Пришлось всем врать... и самой себе врать пришлось. Но если бы не Нидей, мы бы тот месяц не протянули... это всë мои грехи, так карай меня, а не его...

...

«Безгрешен, да? Это решать не тебе. Я полубог, как-никак. Мои глаза зрят в суть вещей и в том, что верно для меня они не лгут, ведь сам себе я верен. Если в моей компетенции инкриминировать этих двоих, пусть так и будет. Возможно, это и есть их потаенное желание, — с тяжелыми мыслями Эйн упал на пыльный матрас и погрузился в сон. Ещë долго в его голове эхом раздавался женский плач.

****

— Герцог Шимил Шендин! — непримечательный мужчина в богатом камзоле, занятый изучением толстой кипы бумаг у себя на столе, поднял глаза на девушку, бесшумно зашедшую в его владения.

«Вот же, как не вовремя! Я ведь приказал страже никого не впускать... плохо, я ещë не готов!»

Она никогда не стучалась, ибо не видела в подобном столь великой необходимости и каждый еë визит был внезапен. Не была к такому готова и стража, весталка прошла насильно. По стечению обстоятельств, палата герцога находилась наверху тюремного здания, и чтобы до нее добраться, предстояло миновать хотя бы один длинный коридор с клетками, под завязку забитыми несчастными людьми и бесчестными нелюдями. Прошедшая инквизиция поставила всех на один край доски. Выжгла единое клеймо.

В этот раз на чистой и невинной девушке не было тяжелого доспеха. Она пришла в красной блузе, поверх которой всë также висела белая камея. Волосы переплетались в венец, а ярко-алого цвета глаза отблесками отливали от пламени многочисленных свечей, позволяющих герцогу вести свою документацию даже поздней ночью. Удивительно дорогостоящее удовольствие. Своевольный прикид дополнялся проявившимся исчадьем бунтарского периода — облегающими кожаными штанами. Удачный случай, когда внешний вид не пострадал в угоду тамошней моды.

«И как ей не было страшно идти через тех упырей? Иногда беспокойно становится даже мне, а с еë фигурой... — мужчина сглотнул. Герцог давно знал молодую Калею, давно с ней работал и многому научил, но даже будучи намного старше, не мог не восхищаться исключительной красотой столь элегантного создания, — чëртов Дамьен дал мне примерное описание образа и роли, чтобы в неë вжиться, но вот про отношения с другими людьми упомянуть забыл. Потому я и запретил всякие визиты в надежде уменьшить шанс раскрытия. Кто ж знал, что с ней такое не проканает».

— П-присаживайтесь, достопочтенное копьë церкви. Кажется, я запрещал визиты... — голос мужчины колеблился. Он указал на стул для гостей и ухмыльнулся в ответ нахмурившейся девушке.

— С каких это пор я стала достопочтенным копьëм церкви? Обращайся ко мне как и всегда, мы ведь наедине. Не думала, что у тебя есть настроение шутить.

Скулы герцога свело. Как ученик перед доской, его взгляд застыл в потолке в поиске верного ответа. Человек, скрывшийся под личиной благородного Шимила Шендина щелкнул в своей голове несколько переключателей, после чего продолжил.

— Леди Калея...

— Леди? Последний раз так ко мне обращался жирный отпрыск семьи Риберхуэнов. Незачем этот театр.

— Ладно, Кали, успокойся. Я просто хотел побыть один и, если ты пришлане по делу, уж постарайся объясниться. Выкладывай, что там у тебя.

«Кали? Угораздило ведь. Я еще давно знал, что герцог и копьë церкви ладят друг с другом, но чтобы настолько близко... мне вряд ли удастся остаться незаподозренным».

— Нет, ну ты видел это?! — она даже не успела сесть, как криком сорвалась в сторону герцога, — какой-то бред! Да что они себе позволяют? Как можно так низводить и порочить светлые умы? — Калея схватилась за голову, опершись локтями письменный стол. Мужчина перед ней легонько улыбался, скрывая за этой улыбкой совсем иную эмоцию — боязливый мандраж.

— И не говори, Навьелат строит козни. Он ведь пару дней назад вступил в свою должность, так? Мерзко, наверное, смотреть как человек ослепляет себя, — весталка невольно приоткрыла рот и подняла брови. Сегодня её друг явно был не в себе.

— Нет... я ведь про пьесу...

— Ах, точно, пьесу...

...

— Ту...

— Да, ту самую пьесу. И что с ней?

— Отложили. Поэтому я и пришла... сказать, что пьесу отложили. Ты ждал её полгода, все уши прожужжал, что хочешь сходить.

— Ах... кхм. Да, на той неделе... я передумал. Лучше расскажи про мерзкого подонка. Как всë прошло?

Калея застыла, протирая глаза. Ей не верилось, что она разговаривает со своим старым другом. Ожидала, что тот будет в отчаянии. Расстроен и потерян, но никак не заинтересован. Облик Шимила Шендина в еë глазах таял, стекал воском с лица, обнажая истину.

— Я надеялась оставить политику на пороге. Как всегда, поболтать ни о чем. Сам всë знаешь, зачем спрашивать моë мнение... я попросила его отозвать инквизиторов, по твоим наставлениям. Волнения утихли, нет больше смысла истязать измученные души и тела. Здравые помыслы и чистое сердце, или как-то так, да? И тебе, должно быть, ведомо, чем он мне ответил. Ради этого я и пришла навестить тебя. Боялась обнаружить в петле, но, видимо, прогадала. Раз тебе плевать, возможно оно и к лучшему. Со многими я была знакома лично. Лишь по работе, но всë же... видеть тебя таким спокойным я не ожидала. Они были твоими друзьями! И тебя это не злит?

Мужчина молчал. Он сжал кулаки и напрягся, готовый отыграть крайнюю степень своего огорчения.

«С-серьезно? Друзьями? Да мы с ним едва виделись, а о местонахождении Ульдины он меня спрашивал чаще, чем здоровался, старый сердцеед. Калея вряд ли знает, какие у них были отношения, Шимил ведь ещë недавно был женат, вот только спорить с ней себе дороже».

— Калея, прошу, хватит. Когда я спросил о церемонии, я не имел ввиду еë последствия. Не дави на больное, нам не вернуть мëртвых, улики церкви неопровержимы.

— Да кто поверит в эти жалкие доказательства? Ты? Ярый скептик всего и вся? Он просто притянул всë за уши и нашëл виновных, но вырезать больше сотни человек! Устроить кровавую бойня прямо в стенах исторического достояния, небесного шпиля? Сколько из предоставленных обвинений правдивы хоть на половину? Шимил, пожалуйста. Подскажи, что мне делать со всем этим... если ты остался тем человеком, кто способен дать мне верный совет.

— Не спеши, Калея. Айектгамей учил тебя служить народу, но знаешь... иногда всем нам полезно побыть эгоистами. К тому же, я волнуюсь за твою безопасность и... ты меня поняла. Навьелат не стоит того, чтобы с ним связываться.

— Мне всегда казалось, что ты один из немногих, старик. Из готовых поставить на кон свою жизнь ради жизни других. Почему сейчас пошел на попятную? Или их смерть так тебя подкосила?.. Я просто... хочу сделать хоть что-то, пока ещë могу.

— Кто мы такие, чтобы бежать от судьбы? Боги? В происходящем нет твоей вины, не должно быть и забот.

— Да... но ты вдумайся, оставить одного Бушуя и начать втирать людям, что тот ближе всех подошел к созданию ультимативного пестицида и вообще горбатится за грехи всех своих собратьев! Да он же просто начитанный уборщик, не постигший и основы знаний, — девушка умолкла и взяла со стола обставленную печатями бумажку. Делала вид, что читала, но на деле просто хотела повертеть что-либо в руках. — Что касается герцога Лоа, я договорилась организовать всë в течение пары - тройки дней. Выбери из всего сброда полторы сотни человек покрепче и посерьезнее. Это будет четвертая масштабная вылазка на север. Точнее нет, в этот раз — операция по спасению человечества. Полагаюсь на тебя, старик, — Калея выпрыгнула из-за стола и направилась к выходу, обиженно шепча себе под нос: «Надеюсь, твоя беспокойная голова поправится».

Когда дверь в кабинет защелкнулась, ложный Шимил положил руки на колени и сжал пальцы. Лишь бы унять дрожь. На секунду в его взгляде промелькнула надежда, но что есть луч надежды, вторенный в глубины отчаяния?

— Значит... только Бушуй, да?

****

Многими часами ранее. Скопление миров Энсим. Многонаселенная планета, покрытая дремучими лесами. Где-то на опушке, хранящей в своей памяти человеческие следы. На дереве небольшая птичка с замысловатым оперением потчевала своих птенцов рогатой гусеницей. Она выбирала, кому же в этот раз достанется угощение и медлила, а когда наконец решилась, замертво выпала из гнезда, в котором остались лежать три мертвые тушки. Всë живое в радиусе нескольких вëрст встрепенулось и утихло. Словно сама смерть на костяных крыльях спустилась в мир земной. Воздух тяжелел на глазах, стягивался, превращаясь в тугую пелену и собирался в три сияющие звездным светом точки, что разрастались, пожирая отобранные жизни. Белые сферы наращивали массу, меняли свой размер и цвет, пока не возымели вид живых существ. Теперь на освещенной полуденным солнцем поляне пребывали поистине ужасающие создания, имевшие право удостоиться места в кошмарах. Омерзительные и обезображенные собственной жестокостью, изможденные души, жаждущие выплеснуть свою ненависть на всëм сущем. Гончие.

Одно из покрытых извилистыми рогами существ, больше напоминающее огромного пса, стало тонко принюхиваться к пожухлой земле. Трехметровый зверь имел две пары глаз и огромные лапы с когтями, способными резать сталь. На его худощавом теле сквозь ужасающие раны виднелись рëбра и позвоночник. Можно было подумать, что прохудившаяся шкура просто накинута на массивный скелет. Из торса, головы и даже самих костей вылезали, подобно штопорам, твëрдые образования, кажущиеся шипами, сковывающими движения и причиняющими жуткую боль. На товарищах чудища, терпеливо ждущих своего собрата, они тоже были. Друг подле друга стояли гниющий толстяк с непропорционально большим животом и высокое гуманоидное существо без зубов, старик. Рот первого обвивала перевязь, а голова многим походила на свиную. У последнего рога росли в основном в районе паха, образуя нечто подобное юбке, но при каждом шаге терлись и щëлкали друг о друга, выводя обладателя такого достоинства из зоны комфорта. Все угольно-черные, восставшие после кремации тела в непроглядной ночи не вмещали на своей поверхности и единого лунного блика. Закрой пес свои глаза, пылающие синим пламенем, не один идеальный хищник не сумеет посоперничать со столь искусной маскировкой. Днëм же, наоборот, трое ходячих уголька сильно выделялись на фоне лесной растительности.

Спустя несколько минут пëс напал на астральный след, но когда поднял голову — заскулил и отпрыгнул от неожиданности. Там, где ещë недавно вздымались вверх сосновые великаны возник пустырь в сотню локтей, посреди которого встречать гостей пришли хозяева этих мест. Оставшиеся пни торопливо доедались жуками разных форм и размеров и вот, когда пир подошел к концу, пред вторженцами в полном своем величии предстали...

— Это ещë что? Многоногий козел и паук? — за всем этим зрелищем прямо из астральной обители наблюдал облаченный в тëмные одеяния бог. Он с усмешкой вздохнул, глядя на противников и обратился к Аркане, восседающей на противоположной стороне стола, — теперь то я осознал, почему этот эксперимент провалился. И это называется воплощением окружающей среды? Урос переоценивает дарованную им жизнь, если брать в расчет изнанку и бесконтрольность преобразований, глупо было рассчитывать на нечто стоящее.

— И всë же, проблем не появится?

— Проблем? Хм, ладно. Так и быть, расскажу тебе одну интересную историю... нет, сразу три. Что ты знаешь о ярости? — девочка явно не была намерена гадать, однако, в очередной раз натянув на себя фальшивую улыбку, подыграла:

— Лишь то, что чувство это губительно и тебе оно присуще, братик.

— А что о трусости? Могут ли две столь разных черты, два магнита с одинаковыми полюсами соприкоснуться?

— Нет.

— Нет... верно. А вот стать двумя сторонами одной монеты могут. Плебей, что в малодушии своëм нарушил тысячелетний порядок и убоявшись смерти навлëк еë на свой увядающий мир. Решил, что сможет спастись, уподобившись богу. Поразительное проявление слабости. Вот почему мы не должны стремиться к мирскому.

— Трудно сказать... больше похоже на глупость.

— Тогда как насчет чревоугодной жадности? А может зависти? Представь, свинью, имевшую в своëм распоряжении все богатства мира. Всю жизнь она отжиралась лучшими блюдами, предавалась разврату и похоти, но погрязнув в безнравственной праздности потеряла возможность видеть небо. Веки еë заплыли жиром, а поднять голову не было ни сил, ни желания. Вместо этого в отекший мозг пришла гениальная в своей глупости идея — показать всему миру истинную власть и узреть голубое полотно, что может быть проще, чем перевернуть его?

— Он смог увидеть небо?

— Да, жаль, мне не довелось узреть это лично. Представь крики, с которыми земная твердь ускользала из-под ног тамошних обитателей, после чего они устремлялись ввысь, навстречу своей смерти.

— Иногда можно лишь поражаться, насколько глупы его создания. А что в конце? Какова третья история?

— Она про обиду.

— Из-за этого чувства ты избегаешь Тайма?

— Ч-что? Нет! Он меня просто раздражает. Обида и неприязнь — разное. Не отходи от темы, она, в конце концов, самое глупое и провокационное, что ты могла услышать. Скажи, как много для нас сделал Архэ?

— Высший бог породил нас... мы всем обязаны своему отцу и будем вечно исполнять его волю.

— Да... нам достаточно того, что он вверил в нас свои надежды и чаяния. А теперь представь существо, затаившее обиду на своих родителей. Обиду за их жадность. За слишком малое число наложниц. После, за недостаточно роскошные блюда, а после за чрезмерную опеку. Оно искало причины для обиды, словно то был смысл его существования, но вот, когда поводов не осталось, даже тогда последний повод был найден. Существо обиделось на мир за то, что тот даровал ему недостаточное количество половых органов. Только вдумайся. Как своей нахальной глупостью он оскорбил Уроса! Но родителям было лишь в усладу выполнить очередной каприз своего чада. За чередой душевных уродств они потеряли здравый смысл и отчет своим действиям, оскопив тысячи рабов и пришив их части тел к сыну. Мучительная смерть.

Аркана расширила глаза. За бесчисленные лета практики даже она не понимала, как реагировать на сказанное. Мидир остался рад, застигнув богиню врасплох, но со стремлением продолжить помрачнел.

— Эксперименты над астральной средой и особыми душами схожи. Когда Нихилл создавал мне подарок, он тоже действовал по технологии олицетворения. Жалкие существа на этой планете неровня тем силам, которые он вложил в каждое из своих творений. В своëм роде они единственны и волноваться не стоит. Если же что-то пойдет не так, я просто отзову всех назад, — он расслабился и, откинувшись на спинку трона, застучал костяшками пальцев по круглому столу. Воспоминания ударили особенно больно, — дело может затянуться, но из всех, кто у меня есть, лишь эти трое покажут максимальную эффективность. В противном случае кто знает, моë слово весит ничуть не меньше слова Уроса. Он слишком зазнаëтся...

— Братик, мы ведь всë решили.

— У нас была ничья, ещë ничего не решено. Если дело наберет обороты, мне придется вмешаться, даже выступив против нашего творца, — бог в тëмном одеянии встал из-за стола и стремительным шагом направился в промежуток между колонн. Он коснулся белого камня и, не раздумывая, шагнул вниз, в бескрайний простор за пределами понимания.

— Опять за свое... а я потом вытаскивай... — девочка не спешила делать сказанного. Она знала, что подобная выходка — лишь желание уединиться и отдохнуть. Некий экстремальный эскапизм, одна из многих привычек, появившихся у него на почве постоянного стресса. — Кажется, впервые он летел несколько недель, пока сам дядя Урос не пришел приводить его в чувство... страшно подумать, что творится в голове братца. Боюсь, он уже никогда не станет как прежде, — лоб девочки вновь стал заметно подрагивать. — Ладно, думаю, я тоже заслужила время на отдых. Хочу еще разок посмотреть, как гниют и распадаются те бедные лошадки... братик такой изобретательный, а астральный мир помнит всë, — она воспарила и подняла руки вверх, заплывая радостной улыбкой и наслаждаясь увиденным, словно хорошим фильмом.

****

Три фигуры стояли друг напротив друга в свете звëзд. Их лица, как и голоса были скрыты недостатком восприятия сновидца. Позади, среди обсидианового стекла шумел размашистой кроной дуб, зеленеющий и цветущий.

Вид сменился. Отчетливый крик «Шазам!» и вот, зал опустел, а древо увяло, скинув с себя последний лист.

Книга... бездонная, словно сны, пожрала дитя.

Пятиокая кукла смотрит, как часы идут в обратном направлении... и замирают.

****

Поздняя ночь. Пыльная коморка на втором этаже старинного дома. Эйн рывком вышел из глубокого вещего сна. Хотел встать, но понял, что парит в кромешной пустоте. Вновь. Подсознание разразилось таким далëким, но знакомым женским голосом. По степени навязчивости он достигал уровня собственных мыслей, насильно возникающих в голове.

— Эйн, время пришло. Реликсарус даст тебе возможность ускользнуть. Старик устроил диверсию, чтобы я смогла тебя предупредить. Он отвлек внимание, практически остановил время в астральной обители. Всего пару мгновений пролетело для еë обитателей, но многие часы для всех остальных, посему моë сообщение придет с задержкой. За столь малый промежуток Аркана меня вычислить не должна. Мидир поспешно вернулся с жатвы. Тебя обнаружили. Гончие должны быть в пути и наверняка вышли на твой след, не дай им себя настичь. Сам тëмный бог преследует тебя по пятам. Он затаил обиду на всех, кто нарушает табу а тем более — остается безнаказанным. Не медли, как только решишься, я направлю тебя к мудрому Сототу. Этот идиот был должником твоей матери, найди и спроси его об артефакте умершего бога, но будь аккуратен. Он подлец и искренность ему не присуща. Позже с тобой свяжется старик. Надеюсь, найдет способ. Пришло время позаботиться о себе самому. Больше не смей... подвергать моего сына опасности.

— Хах!.. — Эйн вскочил во второй раз. И вновь дать ответ своим галлюцинациям стало недосягаемой роскошью. Что-что, а вопросов у него накопилось в достатке, — парень поднялся с порванного матраса.

«В такие моменты излишняя человечность и самоотверженность губительна. Я давно всë решил, постоянно взваливая на плечи чужие беды, можно упасть под собственной ношей. Идти по головам мерзкое, но верное решение. Вот только наложить на себя руки из-за игр разума... я ведь не идиот? Для начала попытаю удачу помочь себе самому. В случае, если всë, что я услышал правдиво — вряд ли мне удастся избежать своей участи».

Прикоснувшись к деревянной дверной ручке, мужчина вслушался и, не уловив каких-либо звуков извне, легонько толкнул еë от себя. Коридор обволакивала ночная тишина. Эйн аккуратно прошел по настилу мимо детской и спустился на первый этаж. Литра бы ни за что не оставила своих чад в промерзлом подвале и когда те заснули поборола страх, отнеся всех наверх. Женщина, посапывая, спала сидя на стуле, рядом с мертвецки выглядящим мужчиной. Ружье висело на своëм обыденном месте. Парень мягко ступал босыми ногами по шершавой древесине и, спустившись вниз, первым делом направился к двустволке. Впервые ему довелось взвесить в руках воплощение боевой мощи, погладить истертый со временем приклад и с лëгким щелчком надломить оба ствола. Зарядив их и сохранив несколько патрон про запас, он запрыгнул в пару охотничьих сапог, что так и не дождутся своего владельца и хотел было идти, оставив проклятый амулет на шее мужчины... но не смог. Снять аметистовый кулон, не потревожив его нынешнего владельца было той ещë задачей. Эйн даже не подозревал, что способен столь долго задерживать свое дыхание, да и в ловкости мог сравниться с лучшими фокусниками и иллюзионистами своего мира. Отточенные рефлексы и контроль тела. Больше минуты он старательно пытался, порхая как бабочка, ловкими движениями высвободить зажатую между складок защëлку и, получив результат, незамедлительно развернулся чтобы покинуть это место... застыл. Как вкопанный застыл, ощутив на себе слабую хватку чьей-то руки. Седоватый мужчина, коего по ошибке можно было назвать стариком, открыл глаза. Лишившись серебряного амулета, он скинул с себя зловещее проклятие, погрузившее его в сон. Растресканными губами он промямлил нечто членораздельное:

— Уходи... я прощаю тебя... — его рука обмякла, повиснув в воздухе. Зоркие глаза так и не закрылись. Они неподвижно застыли во времени и живой их блеск растворился в темноте комнаты. Мужчина скончался в возрасте сорока девяти лет от полученных травм, отравленный собственным чувством вины и чужим враньем. Эйн остался совершенно один.

****

Погибель рода шествовала в дом,

Круша старинные устои и поверья.

Рой саранчи, минув любые двери,

Владыка бездны и предвестник — Абаддон.

Экстерминация людских надежд и вот,

Овцою стал пастух, кто гонит стадо.

Принятие созвучно тем, кто ждет,

А кто не ждал — созвучна лишь расплата.

Мытарство тем, кто хочет умереть,

Проступки тяжкие так просто не избавить.

Созвучна ненависти пагубная снедь,

А смерть созвучна тем, кто нас оставит.

****

— Я тоже тебя прощаю, — он перевел взгляд на спящую женщину, — но только тебя. В основе любого желания лежит людская корысть. Сама жизнь — проявление жадности и пусть она не смогла обойти стороной, своим желаниям ты не потакал. Иначе почему не спустил курок, когда хотел защитить семью? Впрочем, никто и не говорит, что жадность — это плохо, однако, когда в желании сохранить собственную жизнь ты низводишь другую... — он говорил еле слышно, дабы не потревожить сладкий сон измотанной Литры. — Неважно. В касании моральных ценностей сложно оставаться непредвзятым. Всë сказанное мною верно до той поры, покамест оно не уткнётся в чужое мнение. Прощай, Мисаул. Мне не за что тебя благодарить, — Эйн вышел на улицу через окно и направился в указанном направлении. На юг. В сторону ближайшего населенного пункта. Он вновь оказался один, в лесу, в полной темноте. В месте, куда так не хотел возвращаться. Но в этот раз пробиваться сквозь бурьян и запинаться ногами о корни и поломанные ветки было не столь хлопотно. В воздухе витал землистый петрикор. Видимо, за ту небольшую часть ночи, что Эйн кемарил, успело проморосить.

«Да какие гончие в такую погоду способны учуять мой запах? К тому же, я полубог на перевес с заряженной двустволкой. Да даже медведя голыми руками повалю! Астральная энергия продолжает поступать в мое тело, заполняя его изнутри. Пусть не со стартовой интенсивностью, но всë же... интересно, если так продолжится, смогу ли я стать сильнее того самого бога смерти? Хах, шутка, — он отмахнулся рукой и настороженно поднял голову вверх. Мало ли, — каким же делом я смог нарушить негласное табу? Если мой проступок настолько велик, будь я хоть трижды полубог — свалился с сердечным приступом...

Эйн остановился и задумался. Он оглянулся в сторону давно скрывшихся за деревьями харом.

«Так значит, та планета расплавилась как воск по одному лишь велению тëмного бога? Страшно представить, чью дорогу я переступил, вот только факт — вместо личного присутствия он удостоил меня своими приспешниками, говорит о скованности его действий. В конце концов, с этим миром могло произойти то же, что и с предыдущим, — Эйн пошагал дальше, — если подумать, единственное, чем я мог обратить на себя внимание высшей сущности — способность переходить границы миров, а если этим я перешел границы дозволенного, всë встает на свои места. В случае, когда убить не получается, нужно поймать и изолировать. Поэтому голос в голове предупреждал не попадаться гончим. Как низко я пал... в моëм случае, наложить на себя руки не слабость, а решимость, способная уберечь этот мир. Может, не стоило разряжать всë оружие в доме?»

Холодный ветер сорвал ворох листьев, один из которых приземлился на его макушку. Ночная зябкость одолевала дрожью, а голова начала гудеть. Приближалось нечто нехорошее и Эйн это понял, вот только подготовиться к такому он не успел...

АУУУУУУУУ!!!!

Сердце бешено забилось и чуть не выпрыгнуло из груди! Протяжный вой прозвучал далеко позади и сшиб с ног сильнее любого удара. Вселял в душу настоящий страх, намного сильнее страха темноты или неизведанного. Заставлял в ужасе бежать и сдавливал дыхание. Эйн чувствовал, как его внутренности обожгло кипятком, а кровь пошла носом. Он не отдавал отчет своим действиям и не оборачиваясь нëсся стремглав прочь от источника ужасающего шума, переполненного астральной энергией. Силой воли он не выпускал ружье из рук и летел через густые заросли. Лес стих. Звери и птицы, что мирно спали в своих гнëздах или охотились, замертво упали от рëва самой бездны...

«Как далеко? За холмом или уже следует по моим пятам? Плохо слышу, гул в голове и кровь пошла из ушей... агх... вот же...» — он налетал на колкие ветви и раскидистые лапы хвойных деревьев, падал, вставал и вновь пускался в бег. Двустволка, обильно извалянная в грязи, плотно прижималась к груди. Лелеялась, как новорожденное дитя, способное противостоять ужасным преследователям...

****

Тëмная ночь. В это же время, в старинном доме, доживающем свой последний век. Бревенчатый частокол нещадно вывернут и скинут с холма, а от него к разгромленной в щепу пристройке тянется широкая склизкая траншея.

— Мама! — Мальчик, стоя на лестнице в захлеб кричит, пытаясь зубами оттащить свою мать наверх. Женщина брыкается, пуская пузыри кровавой рвоты. Еë руки сжимают погасший талисман, истративший всю свою силу. Хозяева этих лесов больше не слышат еë мольбы и вот, потеряв всякую надежду, она из раза в раз повторяет лишь одно слово... из раза в раз... насколько хватает сил...

— Беги... милый мой, беги... — под нечестивое чавканье толстого беса, что с неумеримым аппетитом дожирает еë нижнюю часть тела. Органы, мышцы и кости, подобно навесным мостам связуют две разорванные половины...

Мальчик кричит, сквозь призму слëз и злобы видя перед собой ужасающую рожу жирного, покрытого гноем и рогами тëмного существа. Чувствует запах горы гниющих тел, исходящий у него изо рта. Он столь слаб, столь беспомощен и напуган... «Моя опора, будущий рыцарь, силач...» — все слова отца оказались ложью. Отца, бездыханно лежащего на смертном одре, до неузнаваемости изуродованного ненасытными челюстями.

«Как мы заслужили такое? Почему не ушли с братиком Глаголем, папа? Иногда ты твердил, что грядëт искупление... так скажи, чем подобное можно навлечь? — Литра издала свой последний, наполненный болью хрип и отправилась вслед за мужем. Очищающие талисманы оказались бессильны против созданий ныне утерянного чистилища, а ружье, единственная надежная мера защиты, бесследно исчезло. Монстр не обращал внимания на ребëнка, от которого и след уж простыл. Он желал утолить свой бесконечный аппетит, наслаждаясь упитанной жертвой. Его распахнутая пасть, ранее скованная печатями, но ныне — освобожденная, ни в какое сравнение не шла с человеческой. В определенный момент ему надоело кусать вывалившийся сальник и рот разошелся в стороны до ешë более колоссальных размеров, поглощая нижнюю часть туловища целиком, а затем приступая и к верхней. Когда голова Литры Мельницы скрылась в бездонной темноте желудка, чудовище перевернулось на бок и стало облизывать окровавленные руки, переваривая сытный ужин. Только сейчас, за всей массой существа стала заметна нехватка его ног и были то вовсе не последствия битвы с женщиной. Она не смогла дать достойный отпор, нет. Чудовище приползло в дом таковым, пострадав в ином противостоянии. Женщина умерла, сделав для своего ребëнка всë, на что было способно её никудышное тело. Когда монстр появился в дверях и устроил погром, разбудив младшего из ребят, она заслонила того собой, выталкивая подальше от опасности. В ней была сила, способная движить человеком даже в приступе вопиющего страха... не та, что придает скорости мчащемуся Эйну. Его главный стимул — любой ценой избежать смерти. Сила более веская и значимая. Материнская любовь.

...

Мальчик босым хромал по острым камням. Он выпрыгнул из окна открытой комнаты на втором этаже и сильно повредил левую ногу, которая неприятно хрустела, отдаваясь болью с каждым новым шагом. Он не вернулся обратно в детскую, не стал полагаться на брата с сестрой, даже не предупредил их. Лишь промчал мимо открытой двери, а на вопрос «Что стряслось?» окинул обоих порицающим взглядом. Хотел запомнить блаженно неведующими, всë ещë способными улыбаться, а после забыть навсегда. Веди держал точный курс в сарай, где и без керосинового фонаря помнил на ощупь каждый уголок. Каждую деталь, которую отец столь сильно любил перебирать в его компании. Он знал, что слаб, но шок от увиденного нитями решимости заплетался в смертоносную авантюру. Решимости покончить с загадочным демоном, истребившим его семью.

...

Второй этаж. Обмочившийся Вени стоял, расставив руки широко в стороны. Из темноты дверного прохода за ним наблюдала пара черных глаз-пуговок. Огромный кошмар, голова которого едва пролазила во внутрь, пересекался с ним взглядом. Его пасть обвалилась вниз, заливая настил гноем, кровью и слюной, а из разверзшейся бездны на мальчика смотрела голова матери. Основное тело монстра лежало за дверью, протирая пол распоротым пузом, покуда Вени раз за разом запинался в скороговорке всевозможных молитв. За ним, в стену у окна вжималась Вичи, держа на готове украденный пистолет. Еë губы дрожали, а проницающий суть вещей взгляд, как и у мальчика, был переполнен безумным ужасом. Дети не верили в происходящий кошмар. В глубине подсознания надеялись, что всë ещë спят.

Ствол взял точное направление, но тоненькие пальцы не сгибались от колющего холода, охватившего их души. Троица играла в гляделки, пока чудовище не издало протяжный вздох, похожий на свиной визг, а за дверью, дальше по коридору, образовалась огромная куча фекалий с примесями непереваренных костей... Жирдяй сделал резкий рывок вперед, на который бедные дети даже не успели среагировать. Он толстыми руками обхватил Вени за плечи и что есть дури рванул в стороны, забрызгивая девочку кровью своего защитника. Пока монстр демонстративно выжимал себе в рот все соки из разорванного мальчика, Вичи, будучи не в состоянии сделать вдох или пошевелить пальцем захлебывалась в слезах. Девочка собрала все силы, подняла пистолет вверх и приставила его к подбородку. Глядя на пожираемого брата, голова которого так и не перестала шевелить губами, она незамедлительно спустила курок.

Щëлк!

...

Щëлк! Щëлк... Щëлк...

...

...

****

Веди вытащил из деревянного ящика два ошейника с колокольчиками.

— Заря, Луччи... помогите мне... — дверь в сарай оставалась открытой, дабы слабый лунный свет хоть немного подсобил ему в тяжелом деле. Прямо перед ней растянулась леска с ошейниками, прижимая с обеих концов увесистыми брусками.

Тяжелый железный ящик под стеллажом мальчику пришлось выталкивать ногами. С трудом отворив две тугие защелки, он попытался нащупать содержимое. Даже в спешке, калека делал всë вдвое медлительнее обычного человека и предметы зачастую валились из его слабой хватки, но недостаток дееспособности ребенок зачастую покрывал своей смекалкой. Один за другим из чемодана он вынимал продолговатые бруски и обматывал их витками гладкого провода. В полной темноте все очертания, завывания ветра и скрип под ногами пугали, заставляли оглядываться назад и утирать холодный пот со лба. Веди понимал — счëт идет на секунды и с пущей скоростью, плотно навивал петли троса на стопку прямоугольных брусочков. Всë, как тому его учил отец. По правде говоря, мужчина рассказывал сыну о подобном лишь в образовательных целях, однако мальчик почерпнул из его слов намного больше, чем следовало.

— Есть! — Веди снял с себя верхнюю одежду и накрыл поделку, дабы слабое лунное сияние, проходящее через открытую дверь, не запороло единственный шанс. Он взял моток шнура и, распрямляя его, направился к массивному люку между стеллажами. Веди спрыгнул вниз, вскрикнув от хруста в ноге и медленно захромал вглубь забытого тоннеля.

«Удивительно, как дедушка с прадедушкой смогли вырыть все эти ходы...»

Бдух... В темноте мальчика, прошедшего несколько шагов сбила деревянная опора. Если там, наверху, лунный полумесяц хоть немного озарял силуэты, то под землей... абсолютная тьма. Он прошел на достаточное расстояние, затаился и хотел было начать подготовку...

Динь!...

...

...

Динь... Дилинь...

...

Не звука. Лишь дыхание. Прерывистое дыхание Веди и призрачный звон далëких колокольчиков, что по неизвестной причине разносился по всему тоннелю. Душа мальчика ушла в пятки и сжалась подобно тальке в его руках. Слишком рано... Он рухнул на землю, вынул из кармана капсуль-воспламенитель с ударным механизмом и продрогшими руками попытался нащупать конец детонирующего шнура. Дыхание сбивалось и дрожало, напрасный взгляд пытался просверлить густую тьму.

«Я видел его размер, чудовищу сюда не протиснуться. Даже если план не сработает, здесь я буду в безопасности...»

Динь...

Конец шнура оказался в его руке! Лишь легонько проведя по земле он нащупал детонатор и неуклюжими руками... будь они прокляты! Зубами запихнул в него провод.

Динь... Динь...

«Почему!? Почему я не слышу его шагов? Скрипа старых половиц под беспощадной тяжестью? Не чувствую зловонного дыхания...» — слëзы стали наворачиваться на глаза мальчика. Он не понимал, потому был бессильно напуган. Чувствовал себя обманутым, но, ломая зубы об твëрдый металл и кроша эмаль изо всех сил старался поджать шнур в гильзе.

Динь...

«Он вообще заходил? Или разгадал мой жалкий план и сейчас издевательски стоит на улице, звеня сорванным колокольчиком... или смог протиснуться в узкий лаз, подбирается ко мне, отвлекая внимание... мама... папочка... когда мне стоит нажать кнопочку? Когда оно окажется прямо надо мной... когда? Но...какую кнопочку? Где я? Кнопочка только что была в моих руках, я ведь не мог еë потерять? И люка нет, и веревочки. Я... сплю? Что это за чувство?.. Как же сложно, я что, лезу куда-то вверх? Нужно... проснуться... как... проснуться? Я... этот запах... такой же, как в доме... нет... неужели... н-нет...»

Скольз!

Руки мальчика не удержались за лестницу, и он упал вниз, на прохладную землю. Сверху на него плюхнулась невероятно зловонная и жгучая капля.

— Откуда... — Веди поднял голову вверх и чуть не проглотил собственный язык. Пропищал, подавившись втянутым воздухом. На месте люка разверзлась тëмная пучина, переполненная острых зубов. Еще немного и он бы добровольно влез в воронку со свисающим вниз полуметровым языком.

Гноящееся жерло схлопнулось подобно смертельному капкану и расплылось в огромной оскалистой улыбке. Толстяк лежал прямо посреди кладовой и крохотными глазками наблюдал за Веди. Монстр не долго размышлял. Его зрачки расширились, и ребëнка вновь поклонило в сон.

— Не в этот раз! — тëплая кровь затопила его вкусовые рецепторы металлическим привкусом. Веди укусил свою руку с такой силой, что чуть не оторвал кусок предплечья. Он кинулся вглубь длинного тоннеля, нащупал шнур и пошел по нему вперед.

— Монстр не пройдет... но я... засыпаю, — зубы сжимались всë крепче, жаль, это не помогало. Ему хотелось вставить острые иглы в глаза, лишь бы не смыкать веки.

— Я... нет... — голова потяжелела и тело накренилось вниз, после чего распласталось между опорами. Глаза закрылись...

...

Клац! — рука нащупала детонатор...

...

****

Эйн стоял на лесной опушке, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. По его плечам медленно стекала кровь. Он не слышал окружающих звуков — барабанные перепонки лопнули после третьего воя, раздавшегося еще пару минут назад. Его астральная энергия не могла защитить тело от подавляющих волн, а внутреннее кровотечение ставило точку в вопросе отступления — все капилляры полопались и его состояние перешло в фазу истощения. Еще недавно их с преследователем разделяло целое поле, а сейчас...

«Где он? — всë, что ему оставалось — в панике озираться по сторонам и надеяться не быть застигнутым врасплох. Мурашки пробежали по телу и остановились у сердца, после чего сдавили его когтистой лапой». — Хах... снова вой... голова сейчас взорвется, а ведь я его даже не слышу, просто чувствую. Нет, не в этом дело. Он атакует меня волнами астральной энергии! Что, неужели боится? Хочет измотать, не вступая в противостояние?

Эйн упал на колени, в тщетных попытках облегчить боль.

«Для обычных людей оказаться в эпицентре — смерти подобно... сердце норовит взорваться в груди хотя, полагаю, мой нынешний уровень запросто сравняли с человеческим. Зазнался... но не страшно. Главное отдавать себе отчет», — стоило мужчине оторвать взгляд от земли, пред ним предстал лютый зверь, возвышающийся над его головой. Огромная тëмная гончая замерла и не двигалась, таращась на него пылающими синим глазами. Обдумывая свой дальнейший шаг. Пëс сам не знал, что ему делать. Он уже выполнил вводную свыше и, подобрав под себя лапы, просто уселся на землю.

Давление, чуть не прикончившее Эйна, полегчало и ушло совсем, оставив его оторопело крутить в руках оружие. Он сидел в паре метров от гниющего создания и взвешивал свои шансы, понимая, что дуплет или поспешный бег — далеко не благоприятный выход из ситуации. Мог проявить инициативу, но страх и здравый смысл подсказывали — инициатива не оставит ни малейшего шанса инициатору. Как зверëк, загнанный игривым хищником.

— Может, договоримся? Сколько костей тебе платит бог смерти? В моëм теле их наверняка больше, хех... — Лëгко отшутился. Прощупал почву, сбавил повисшее напряжение.

— Ты ведь желаешь меня поймать, да? — пëс незаинтересованно отвернул голову. Кажется, он хорошо понимал человеческую речь. — Неужели я для тебя и взгляда не стою? Дожили. Мне интересно, где твои друзья? Ты их дожидаешься? Если понимаешь, чего молчишь? Хотя я тебя и так не услышу...

«Правильно. Зачем мне бояться? Ведь еще недавно твердил себе в лицо... я бессмертен! — Эйн сел. Он скрестил ноги и облокотился на ствол липкого дерева, стараясь не приковывать к себе взгляд, — напоминает мою первую ночь в этом мире. Как иронично, ведь эта станет последней. Эх... вот куда человека заводит отчаяние...»

Немного посмаковав последние минуты своей жизни, он достал кусок вяленного мяса и, надкусив, неожиданно для себя самого выдал:

— Сыграем пока ждëшь? Не хочешь? Не волнуйся, от тебя не убудет. Далеко я на своих двоих убежать не смогу, считай это разминкой... — никакой реакции. Лишь навостренные уши дрогнули и прислушались к шорохам ночного леса. Сущность, подобную этой никогда не возьмут столь жалкие провокации, и полубог это прекрасно понимал. — Или ты зассал?

...Зверь подскочил на ноги и зарычал. Аура в его лапах стала сгущаться с невероятной скоростью. Мужчина удивленно схватил ружье, — тогда слушай, правила просты. Если я хоть раз смогу тебя задеть, с тебя фора десять минут. Согласен? — существо оскалило клыки. В тот же момент Эйна передернуло током. Он никак не мог ожидать, что его голову заполнит чужая речь:

— Я не трус, но и ты держи своë обещание. Не сумеешь задеть — станешь моим рабом. Без права на побег.

«Хах, словно у меня было такое право... но разве условия справедливы? Десять минут в обмен на рабство? Ну да, иначе с чего бы ему соглашаться... я ведь смогу уйти невредимым?»

Эйн улыбнулся, отошел несколько шагов назад и замер в низком старте. Волк тоже подогнул задние лапы, готовясь к рывку. Подготовка и решимость заняли всего несколько секунд, два ронина застыли, созерцаемые молочным полумесяцем, единым судьëй, ставшим свидетелем их битвы. Эйн решил начать первым. Его ноги с силой спружинили вперед и вверх. Ружьë взмыло, уставившись на врага темнотой своих стволов. Реакция монстра не заставила себя долго ждать, синее пламя в глазах потухло, а чëрная шерсть окуталась пеленистой мглою. Серебряная дробь влетала в силуэт из дыма, рассеяв его беспорядочным облаком, что сразу ринулось в его сторону.

Эйн прогадал. Переоценил свои силы, надеясь предугадать мощный рывок высоким прыжком и сейчас с большим ускорением приближался к земле. Пëс принял осязаемый облик за его спиной, когда тот находился в полëте, легонько прикусил за ногу и что есть сил впечатал в подножную твердь.

«И это всë? Пацан что, с силами не управляется? Иначе зачем полагаться на столь жалкие трюки? Ещë слабее, чем кажется. Пока я трус, ни одной атаке меня не настичь. — Выстрел. Зверь, не выпускающий ногу из пасти, вулканическим пеплом взмыл в небеса. Эйн сильно приложился головой и сломал руку, взявшую на себя весь урон от падения, однако сумел надавить на вторую гашетку. Он не чувствовал боли, но и перезарядить ружье в состоянии контузии не мог. Руки не слушались, в ушах появился звенящий тиннитус. На коже тут и там вылезли заметные кровоподтеки и красные волдыри. Само нахождение вблизи существа разрывало Эйна изнутри.

Крак!

Ружье надломилось о землю и выплюнуло гильзы. Парень вытряхнул из кармана два оставшихся патрона и загнал их вместо отстреленных. Кровь хлынула из его глаз, ушей, рта, носа и других всевозможных отверстий. Мелкими каплями она потянулась к воющей на луну фигуре. Поднималась, карабкалась вверх по тоненькой паутине, а после вспыхнула синим пламенем, окрасившим его шерсть. Эйн не видел происходящего. Он захлебывался в собственных жидкостях и пытался избавить свой взор от бесконечно набегающей красной пелены.

— Ты проиграл. Да, это несправедливо, но его желания всегда возвышались над моими. С тех пор, как мы слились воедино. Прости, это жестокая ноша, но также и справедливая плата за принятый вызов. Сейчас я не трус. Я пылающий обидой гнев, а раз так — не премину обречь тебя на исход под стать моему.

Подобный купальскому костру, огромный волчий скелет вышел из бушующего вихря синего пламени, держа в своих зубах экзувий чьей-то руки. Вдалеке раздался взрыв, оставшийся незамеченным на фоне инфернального урагана, и земля задрожала, всë сильнее и сильнее, пока не пошла волнами. Деревья затрещали, ломясь друг о друга. Эйна несколько раз подкинуло в воздух, прокатило кубарем и насадило спиной на поломанные сучья. Гиповолемический шок. Голова шла кругом, кровь откачали из тела и пальцы отказывались сгибаться. Из ран ничего не текло, кожа побледнела. Сквозь пелену смыкающихся глаз он увидел на горизонте огромное земляное цунами. Лес выворачивало наизнанку. Отрубленная рука вылетела вперед, впилась в его плечо. Полубог больше не смог терпеть. Он нащупал рядом с собой двустволку и посмотрел ей в дуло.

— Выкус-си...

Выстрел.

****

Парой часов спустя. Где-то в лесу мховая подстилка, находящаяся во власти корней раскидистого дерева, дрогнула и разверзлась, открывая зев узкого лаза. Ребëнку чудом удалось избежать катастрофы. Когда земля стала трепетать и изгибаться из стороны в сторону, ему повезло пройти весь тоннель и оказаться под могучими корнями, уберегшими его от судьбы быть погребенным заживо. Веди, весь в грязи, вылез наружу и посмотрел в сторону рухнувшего дома. Ему пришлось пройти три сотни локтей, а после проползти ещë столько же. Прадед не учел влияния времени и лесной массив вдавил гнилые опоры в землю. В паре мест приходилось подкапывать проход ногами. Мальчик отряхнулся, сориентировался на местности относительно дома и двинул на юг по вспаханной пустоши. Его выразительные глаза таили в себе величайшее отчаяние. По лесу прошел настоящий ураган, вырвав каждое деревце и каждый куст на многие версты вперед и малец, пусть был умëн не по годам, даже вообразить не мог, что привело к подобному коллапсу. Беззвездное небо — гигант Полифем, наблюдающий с непостижимых высот таинственным спутником. Вот только Веди часто смотрел на луну, потому сразу осознал — что-то с ней было не так.

Луна в этом мире — нечто большее, чем безжизненный кусок камня. Она всегда глядела в ответ. Эйн был верен в своих финальных умозаключениях. Все создания в этом лесу утеряли свою человечность. Как перевертыш, сожравший ушедшего Глаголя. Как Литра Мельница, во благо своей семьи готовая резать невинных агнцев и Мисаул Портной, поддавшийся еë манипуляциям. Как дети, выросшие уподобившись диким зверям и перенявшие безумие своих родителей. С малых лет приученные убивать и манипулировать... Чудовищный мир делает монстром каждого своего обитателя, в той или иной степени. А луна смотрит за этим, подталкивая изменения своей полихромной призмой. Творя отвратительных существ, чудовищ, подобных тому, что сейчас возвышается над онемевшем мальчиком...

Веди в ужасе задрал голову высоко вверх и попытался оценить размеры антропоморфного существа. Четырехметровый старик, по ошибке принятый ребенком за дерево, уставился прямо в него. Широкая улыбка светилась доброжелательностью на благоутробном лице, столь дисгармонирующим с внешним видом. Многочисленные морщины и странные вкрапления в черной коже старили, а он всë не отводил от Веди глаза... то был взгляд дедушки на приехавшего внука. Взгляд преподавателя на выделившегося ученика. Взгляд маньяка, нашедшего свою жертву. Мальчик не сразу заметил многочисленные рога ниже его пояса. Некоторые из них выпирали ровными, некоторые закручивались в спираль, но вкупе казались извращенным перфомансов психопата. Шипы, с насаженными на них лесными обитателями. В основном небольшими, однако в довершение тварь сумела догнать и убить целого кабана, вяло свисающего с самого большого рога, в районе паха. Долговязый аккуратно снял зверя, испытав при этом невероятное удовольствие. Его ноги тряслись, а тело выгибалось назад. Веди постепенно, шаг за шагом отступал обратно к секретному лазу, который остался далеко позади. Сломанная нога являлась сильной помехой, но даже так, он готовился броситься наутек. Монструозный старик закончил обряд онанизма, развëл руки в стороны и, сделав резкий выпад в направлении закричавшего мальчика, бесследно исчез. Растворился в воздухе, как сахарная вата в воде, оставив после себя лишь мимолетное искажение. Напуганный Веди остался оглядываться по сторонам. В голову закрадывались мысли, что он просто спит и вскоре ночной кошмар рассеется подобно этому монстру.

****

Астральная обитель. Зал плеяд.

Аркана молча глядела на вечно юного бога, страшась навредить себе лишним словом. Мидир сидел в своей привычной позе, запустив руку в волосы и нервно покачивал головой. Неотрывно созерцал в созданное богиней астральное зеркало. Внезапно связь прервалась, и в сию же секунду бог смерти с криком выдернул у себя пышный клок растрепанных волос. Он встал со своего трона, а на месте появившейся лысины моментально наросли новые локоны. Отряхнутая рука бегло застучала по круглому столу и тишину нарушил спокойный, но выразительный голос:

— Это полный. Полный провал. Выдрессированные псы без контроля превращаются в диких волков, повинующихся своим инстинктам. Когда в товарищах согласья нет...— он взглянул на девочку, ожидая еë понимания и получив таковое в виде немого кивка, продолжил. — Проще доложить ему о глупости этой затеи, нежели отчитывать всю троицу. Благо, обошлось без потерь. На худшее я и не рассчитывал.

— Братик, опять...

— Это просто безумие... и как вновь найти его крошечную ауру в мириадах этих бесконечных миров? Если Урос желает спускать такое с рук, пожалуйста. Я сам расколю алавастр и посмотрю, как он будет разбираться... — юноша поднялся, развернулся и пошел в сторону коридора, но добавил, — ...при помощи своих гончих.

— Брат. Это опять происходит, — наконец, Аркана смогла заполучить его внимание. Осознание к темному владыке пришло лишь несколькими секундами спустя, когда его силуэт поглотила облачная пелена астрального перехода. Мидир больше не намеревался терпеть выходок змея и принял решение всерьез взяться за игнорируемые ранее проблемы.

****

— Ты ходишь по тонкому льду, старик.

Где-то на краю пространства. Безжизненный безымянный мир из металла и камня, балансирующий между тремя черными дырами. Куда ни посмотри — бесконечный пейзаж из голых скал, застывших в круговороте проносящихся по небу далëких светил. Казалось бы, монументальные воронки рассекают сверкающую гладь смуглых небес с умопомрачительной скоростью, но нет... сама планета взведенным волчком кружится посреди них. На пустыре вгрызаются в каменную твердь два монолитных трона, стоящих друг напротив друга. На одном восседает дряхлый старик с циферблатом на золотой кайме широкополого капюшона, на другом — высокая белокурая женщина с декольте, искажающая пространство вокруг себя лишь фактом своего присутствия и накидка, послушно парящая под правую руку с шипастым обручем.

— Уж не боись, подо мной не проломится. Я читаю этого сосунка как открытую книгу. Свихнувшийся юнец, застрявший в тупике суровой реальности. Если природа человека — совершать ошибки и после сожалеть о них, то он человечнее любого из нас, ха-ха-кхе-ке... — старик держал в руках цветущий и благоухающей посох. Единственное вкрапление зеленого спектра в каменной пустыне. Он был рад вновь встретиться наедине со своей старой подругой. Тайм хотел сказать что-то еще, но подавился своей слюной, закряхтел и закашлялся, приводя Истру в некое замешательство.

— Из всех нас ты один выбрал подобный облик, а теперь мучаешься. Я понимаю эту привязанность, однако, когда она мешает сосредоточению... разве это практично?

— Уж тебе ли не знать, вечно задумчивая госпожа. Ты всегда себе на уме. Следить за пространством — тяжкое бремя, потому и выбор твой пал на сильную и терпеливую женщину. Забавный факт, мы все приняли облик соответствующий или характеризующий нашу работу. Некое подсознательное желание, проистекающее из стремления к умиротворению. Удовлетворяющее мотивы вселенной. Так строится и людское общество. Ну, а ещë... мои молодые наработки имеют кучу изъянов. В попытке сделать их более человечными, я явно переборщил.

«Конечно-же, этот облик изъянов лишен...» — заключила про себя богиня.

— Теперь же вопрос, волнующий меня с начала встречи. Дорогая Истра, зачем ты затащила нас в эту глушь? Мы всегда знаем и чувствуем, где находятся другие боги, стоит лишь сосредоточиться. Скрываться бессмысленно, да и не от кого. Конечно, приятно побыть в тишине с единомышленником, поразмышлять на общие темы, но... ох, от этого беспокойного неба моя голова идëт кругом, кхе-хе... с тем же успехом мы могли устроить мирные посиделки в астральной обители.

Его посох вернулся к первозданному состоянию высохшей палки.

Истра подняла голову вверх и застыла в таком положении. Она не выражала эмоций, стараясь не терять концентрации, но где-то в глубине восхищалась зрелищем хоровода звëзд.

— Здесь красиво.

На плечи богини пространства была возложено поистине колоссальная миссия. Следить и поддерживать расстояние между мирами, контролировать их изнутри и снаружи, а также препятствовать чужому вмешательству в их константность. Истра всегда находилась в напряжении, не давая себе лишний повод упустить что-то из виду и лишь в такие моменты могла расслабиться. Старик обмозговал еë ответ, промямлил его пару раз про себя и неуверенно выдал:

— И всë же я знаю, что тебя грызет. Не волнуйся, ты переоцениваешь Мидира и, клянусь, я боле не стану подвергать тебя опасности. Ни тебя, ни твоего сына. Ты дала парню последние наставления? Апирия — дорога в никуда.

— Нет, не успела. Да и зачем, пусть освоится сам. Не ты ли хотел, чтобы он набрался опыта?

— Хм-м, ладно. Но подтолкнуть паренька всë же стоит. Настал тот самый момент, дорогая Истра. Момент, когда всë может измениться и все шаги давно намечены. Нам осталось лишь ступать по ним...

— Тайм... Реликсарус только что...

— Хм... — Старик осëкся на полуслове. Он прищурил глаза, выставил вперëд обе руки и невнятно забормотал себе под нос: «П-подожди, Мидир бы не посмел навредить твоему сыну! Уверен, он не пойдет против Уроса, а если бы и пошел, вмешалась Арка... йай! — Тайм вжался в своë кресло в нелепой позе, завидев в руках собеседницы гладкий сгусток белого света.

— У-успокойся, кхе-хе, Истра! Не действуй с горяча! Реликсаруса запечатали, не более того! Он сделал достаточно, — сияние в еë руках и не думало угасать.

— Да, иначе для бога времени всё было бы окончено. Помни, в боевой мощи я могу уступить лишь двум существам и тебя в их коротком списке нет...

— Знаю, знаю... твой сын, сейчас это ведь он связался с тобой?

— Да...

— Вот и всë. Что он сказал?

— По велению Мидира, Туррис обманом сковал его силы. За неповиновение. Любая энергия Реликсаруса, возвращается обратно в его тело.

— Уроборос! Кхе-хе, да, Туррис умеет удивить. Дай ему спуску, и он обдурит любого, даже меня. Чего стоит вспомнить, как он множество веков хранил свой глаз в карте, благодаря чему мог наблюдать за происходящим из тени. Точнее, из сияния звëзд. Вот шума то было, когда Талос начал проводить ревизию. Но ты забылась, Истра. Трижды. Во-первых, он на нашей стороне. Все его фокусы заканчиваются там, где приходит самоосмысление. Мидир не был строг, осталось лишь ждать, когда к твоему сыну вернется собственное Я. Во-вторых, жертвы — движитель прогресса. Путь к изменениям зачастую проложен по чужим костям. Если ты желаешь видеть будущее таким, каким вижу его я, тебе самой следует научиться взвешивать риски. Ну а в-третьих... кхе. Хе, — его мимикрия замерла, голос потяжелел, а глаза округлились, готовые вылететь из орбит. Богиню пространства одернуло от волны астральной энергии, прошедшей по еë телу, а белый сгусток в руках бесследно исчез, — ты учинила мне серьезную обиду. Не забывай, час ещë не настал. Прибереги свои силы и помни, есть нечто важнее разрушительного превосходства. Веришь или нет, благодаря своей решимости я в миг способен одолеть Мидира или Уроса.

Истра отпрянула от своего трона и воспарила вверх, после чего, окинув безмолвную пустошь своим взглядом, исчезла, оставив старика в одиночестве наблюдать круговерть бесчисленных звезд.

— Кхе-хе, посмотрим, как всë сложится. На этот раз...

Глава 1. Осока и первоцвет

Агораномия, торговля и закон.

Колосья дикие склоняются снопами...

Расцветший холм, увенчанный мощами.

Две сотни лет благой тянулся сон.

Привязанность, лояльность, лишь добро

Творил отступник здравых убеждений.

Когда придëт неотвратимый час лишений,

Тавро создателя иль изверга тавро

Падëт на череп мой? По чьей зловещей воле

Мне предстоит укутать сердце в сталь?

Спалить дотла свой дом и нет ужасней боли,

Сокроет пепел безграничную печаль.

****

Картина золотом, пред взором лучезарного творца. Человек в позе эмбриона под палящими лучами солнца неистово сжимал свою голову. Агонии и боли не было, но Эйн имел отчетливое ощущение, как его мыслящая часть тела подверглась щепетильной обработке между молотом и наковальней. Для сравнения, в прошлый раз его пару секунд шпарило воображаемым кипятком.

«Остаточная реакция на смерть? Или, может быть, я синхронизируюсь и настраиваюсь под этот мир? Как же светло, не могу приоткрыть глаза. А еще звон в ушах», — он почувствовал под собой каменную твердь. Краеугольные кирпичи сливались в единое полотно.

«Брусчатка? То существо смилостивилось, даровав мне шанс влиться в цивилизацию?» — Эйн попытался приподнять заржавелые веки. Неразличимый шум в его голове начал выравниваться в понятные голоса различных тональностей. Низкие, высокие, кто-то кряхтел, кто-то скулил, а Эйн внимательно слушал и вновь удивлялся тому, как бегло способен их понимать. Однако, общий фон всех обсуждений и выкриков сводился к одному — растущему возмущению.

— Еретик! Правильно говорится, нет человечного в жуках, копошащихся в земле. Своим деянием ты попираешь всех нас!

— Да как ты посмел!? Перл за перлом, сколько будет продолжаться этот жалкий мятеж? От отчаяния крыса начала жрать свой собственный хвост? Раз за разом, вы унижаете себя всë сильнее.

— О, ты не имеешь права...

— Стражу!! Мельников! Инакомыслящий посягнул на мощи великой святой!

Эйн смог свыкнуться к солнечным лучам и открыл глаза лишь для того, чтобы получить в лицо вторую вспышку яркого света. Отблески снопами отлетали от начищенных до блеска золотых куполов, эмблем и крыш. Человеку, что вырвался из непроглядного ночного купола, подобные блики иглами впивались в глазные яблоки. Архитектура пусть и отдавала востоком, в изяществе своих форм превосходила всякие ожидания. Драгоценный металл бросался в глаза, но главным еë достоинством был вовсе не он. А вот люди... в своем мире Эйн никогда не видел столь напыщенных и напичканных золотом индюков. Богатство не имеет много мер, чем измерять свою жадность, как ни в унциях? Да только к миру, где вечным эквивалентом кроют дома, эта истина вряд ли касаема. Степень социального различия терялась в диссонансе наблюдающего, но одно парень мог сказать точно — самыми зажиточными, с высоты обычного человека, казались крыши.

— Не толпитесь, отравляя воздух. Стража скоро прибудет! — примечательной чертой их внешности, сочтенной Эйном нелогичной в силу общей схожести, было вовсе не наличие длинных тканевых одеяний, прошитых позолотой и уберегающих от палящего солнца, а маски. Респираторы с отсеками для благовоний и без, а также тканевые повязки.

— Он там! Смотрите! Какая наглость, какая стража? Зовите инквизицию!

Эйн полностью прозрел и наблюдал, что находится на мощеной городской площади прямо перед огромным каменным саркофагом небывалой красоты. Резные многотонные плиты извивались барельефами статуй весталок, переходящих в контррельефы облаков среди солнечных лучей. Все женщины держали один и тот же меч, оставляя справа на плите свободное место, коего не коснулась рука скульптора. Произведение искусства окружали десятки дорогостоящих свечей и десятки огарков, что менялись на новые неравнодушными богачами. А подняв голову вверх, он узрел величественный собор, возвышающийся на высоком холме в самом центре огромного города. Примат храмовой архитектуры. Свежесть морского бриза наполнила его легкие, а восхищение — сердце. Уходящие вдаль крики разносились по многочисленным бульварам и скверам, притягивая к месту памятного воздаяния всë большее количество зевак.

— У кого-нибудь есть Аддикта Альн-Заякх? Нам всем нужно молиться, подобное кощунство не останется безнаказанным.

Громкий топот и звон кольчуг. Толпа расслаивалась, расступалась и как одно целое указывала в сторону человека, сидящего и потирающего свои глаза. Великие артефакты остались нераздельны с его телом даже после смерти и, казалось бы, повод для радости, но мысли о собственном самоубийстве всë никак не выходили из его головы.

«Грустно. Даже противно. Люблю сыпать песок на чужие головы, вот только сам закопан по шею. Когда это осознаешь, на душе остается гнусный осадок. Понимаю, не мне было выбирать методы, но это который раз подтверждает — мои слова стоят не больше, чем моя решимость. Интересно, знай, что отдам свою жизнь в последний раз, боролся бы за неë более ревностно? О-о, насущное, избавь от сожалений. Если мои судьба и цель существования, сулимые голосом, пересекутся — такой исход вряд ли станет удовлетворительным. Тем более сейчас, когда я встретил людей. Найду Сотота, что должен быть неподалеку. Узнаю о том артефакте, а после? Постараюсь жить до тех пор, пока гончие вновь не пойдут по моему следу? Чувствую себя паршиво, скулы сводит при мысли о становлении рабом неизбежности. Нет, раб способен распрощаться со своей жизнью. У него есть право на смерть, а у меня отняли даже его! Покой потребно заработать... достойная мотивация. Как человек, я умер в тот момент, когда покинул дом. Сколько протяну как полубог? Хах... — Эйн отдышался. Он неспеша поднялся на ноги, — помочь богам совершить переворот... Не значит ли это избавиться от своего гонителя? Богиня, подруга моей матери, странный голос... почему единственной наградой в еë перечне оказалось избавление?»

Выйдя из своих размышлений, он закрутил головой и был в ужасном смущении и растерянности, осознав, что именно вызвало столь бурную реакцию окружающих лиц. Приближение стражи теперь казалось не таким странным, а, скорее, пугающим.

«Как я мог забыть? Если тогда счесть отсутствие одежды можно было как плату за пребывание в пылающем аду, сейчас ясно как день — предметы, не обладающие астральной энергией или не прилегающие к моему телу, перенестись не могут», — инстинктивно он прикрыл наготу рукой. Толпа хором отреагировала на подобный жест, а приближающиеся солдаты ускорились, выставив вперëд свои нагинаты. Вначале двое, после ещë четверо. На крики горожан в центр сбегались все боевые единицы, несущие свою службу неподалеку. Мужчине повезло — мощи святой оказались сакральным достоянием и служили местом назначения многих паломников. Приставить стражу к святыне — осквернить проделанный ими путь, защищать после смерти того, кто оберегал других при жизни — насмехаться над его достоянием. Так подумал один ревностный служитель народа и запретил страже приближаться к святым мощам ближе, чем на сотню локтей. В противном случае мужчина мог попасть в окружение, не успев продрать глаза.

Эйн застыл в ступоре.

«Извиниться? Сдаться? Упасть ниц? Когда дело дойдет до допроса, правда сожрëт меня заживо. Покуда лакриматорий на шее, безумие вновь и вновь будет следовать по стопам. Подобно тени, при изволении злого рока вплетенной в судьбу, обречен ли я на вечные стенании, или получил карту в безнадежном лабиринте игрищ высших сущностей? И наконец... метка на моëм сердце. Я чувствую, как гнутся кости, движутся сосуды. Что ими овладело, чем они живут и какую суть приобрели? С каждым вздохом оно нагло крадëт мою астральную энергию. Мою жизнь!» — босые ноги напряглись и что есть сил рванули в неизвестном направлении, прямо в толпу людей, расступившихся пред ним подобно полчищу крыс, бегущему от огня. Они старались быть непричастными, незаметными. Тычали пальцами в виновника переполоха, натягивая свои маски ещë выше к глазам. Эйн нëсся по наклонной улице вниз, на невероятном легке, расталкивая зевак в стороны как кегли и приковывая всеобщее внимание своим внешним видом. Больше всего был шокирован извозчик, через телегу которого мужчина переметнулся мощным прыжком. Не каждый день над твоей головой проносится голый идиот, преследуемый толпой вооруженных мельников.

— Как бы только этим всë и закончилось... — возница стянул со своей лысины соломенную шляпу и прижал ту к груди.

Сам город по своему строению напоминал пирамиду под палящим солнцем и чем ближе люди спускались к еë основанию, тем реже их одаривала его благодать. Судя по беглым наблюдениям Эйна, он оказался на возвышении этой пирамиды и сейчас неуклонно спускался вниз, сильно опережая своих преследователей. Ему повезло попасть на широкое дорожное полотно, пронизывающее большую часть города и служащее для передвижения большого потока грузовых дилижансов, пребывающих из-за городских стен. Сейчас же улица свободно дышала от цоканья копыт и скрипа колес, превратившись в одно огромное торжище. Полубог скакал по головам зевак. Его тело двигалось с поразительной гибкостью и скоростью. Ещë неделю назад мужчина и подумать не мог, что способен на такое.

«Затеряться в толпе не выйдет, а скрыться в переулке... может статься так, что я загоню себя в угол. Надежнее всего оторваться от преследования в нищем районе города, или покинуть его с концами. Чем дальше спускаюсь, тем беднее становятся торговые лавки, люди, и тем меньше позолоты на крышах. Там, в самом низу, всë серое и неприглядное. Нищета не сияет среди бедности, отсутствию одежды они самое большее удивятся».

— Во имя первого копья! Не минуты покоя, прыткий какой! Не жалейте сил, тюрьмы и так переполнены! — во всë горло трезвонил запыхавшийся полноватый лысый мужчина с роскошными усами, кольчугу которого дополнительно украшал немалых размеров святой символ, — не долго ему искушать судьбу!

«Бедный район города, как есть. Нечто неотъемлемое и справедливое. Улицы стали уже, людей больше. Даже свет здесь кажется таким густым, окутанным миазмами отчаяния... и зависти. Стены ветхих домов окрашены беззаконием. —Эйн свернул в переулок и скрылся меж старинных домов с золотой черепицей. В хитросплетении однотипных строений было легко потерять ориентир, но огромный собор, возвышавшийся над всем мирским всë, еще мелькал своими шпилями. Заглянув вдаль, за него, легко просматривалась башня, высотою своей подпирающая безоблачное небо.

«Продолжу в том же темпе и простым людям меня не догнать. Надеюсь, здесь нет никого вроде Литры. Она, в конце концов, могла использовать необузданную грань вселенской силы. Полубогиня, подобная мне или сущности иной природы? Возможно ли, что передача сил наследственна? Кажется, тот малец упомянул, как их бабка или прабабка заключала контракты с Хозяином Леса. Мерзость...» — задумавшись, парень случайно налетел на полного мужчину в котелке. Переулок оказался слишком тесен для двоих. Деловой фрак с заостренными лацканами, под ним — стягивающий корсет. Слишком подозрительно. Бессмысленно. Тот хотел было что-то сказать, но Эйн просто пролетел вперед. Прохожий осекся на неразборчивом полуслове, прислушался к топоту многочисленных ног, улыбнулся и поспешно ушел в кирпичную стену, подобно тому, как нож прорезает кусок сливочного масла.

Жаль, сам Эйн, даже будучи полубогом, в силу своей наследственной природы врятли способен вытворять подобные хитрости. Именно поэтому его путь в конечном итоге закончился тупиком, образованным слишком плотным нагромождением старинных строений. Он обернулся, вздохнул и полез вверх по наиболее рельефному зданию, когда в паре локтей от выступа вонзилась сорокадюймовая стрела. А затем ещë две, каждая всë ближе к его руке. Нет, отправитель снаряда не примечивался. Он явно предупреждал: «Слезай, иначе следующая станет последней». Кадавра сложно напугать болью. В какой-то степени он с нею примирился. Мощная регенерация в купе с высоким порогом, вот только способности его тела были далеко не безграничны. Сейчас астральная энергия перестала бурлить внутренним потоком, а из-за метки еë количества с трудом хватало для поддержания сил на намеднишнем уровне.

Мужчина повернул голову, встретившись взглядом с черноволосым юношей. Худым, но жилистым. В руках тот держал огромного размера блочный лук, новшество, сильно выделяющееся на фоне средневекового духа. Его зелëные, змеиные глаза не отрывались от цели и пусть заурядный облик путал восприятие, человек то был явно не простой. Определенный аспект его просто зашкаливал.

— Слезай, иначе... — но Эйн уже не слышал и не слушал. Даже не пытался. Он оказался в пяти метрах над землей, напротив третьего этажа. Через окно лицезрел, насколько плотно забиты комнаты бедняками. В одной каморке могли ютиться по шесть человек, не встречая в этом ничего зазорного.

«Субаренда? Или беженцы? Они все выглядят исхудавшими и изможденными... а там, вроде, оплакивают кого-то... люди наверху живут куда лучшей жизнью. Складывается впечатление, что город — стеклянный сосуд, давление молекул в котором вот-вот разорвет его на части. Пока я бежал, видел вдалеке огромные врата. Они были закрыты. Днем. Город оказался в изоляции?»

— Я предупреждал... — чуть, еле слышный голос паренька раздался вновь. Стоило Эйну увидеть, как тот достал из кармана граненый пузырëк с бесцветной жидкостью, привязанный к стальной пробе белого металла, пришлось невзначай прибавить скорости. Сам сосуд был мутно-коричневым и имел на себе криво нарисованное обозначение черепа с двумя пересеченными костями.

Тут как тут, из переулка вылетел запыхавшийся толстый усач с парой солдат. Эйн подбирался к крыше, но такая торопливость его удивила. Понял, что просчитался.

«Ставлю, змееглазый тоже видит астрал. Не думаю, что он промахнется».

Скрипнув, пробка вылетела из флакона и содержимое обильно полилось на стрелу. Не такую, как были до этого. Менее зазубренную и смертоносную, того же цвета, что и проба на пузырьке. Белый металл схватился алой пеной и брызгами. Высокопоставленный толстяк покряхтел, переведя дыхание и тоже достал голубоватый пузырëк, флакон-распылитель, коим обильно забрызгал в глаза лучнику.

Звонкий щелчок тетивы. Непродолжительный свист, Эйн сделал резкий рывок в сторону и вверх, зацепившись за край крыши и вскрикнул от неожиданной боли, пронзившей всë его тело. Руки ослабли, голова пошла кругом и на короткое время ориентация в пространстве была нарушена. Сильный рвотный рефлекс, парень из последних сил подтянул себя наверх и повалился на золотую черепицу, обагряя еë своей кровью.

Усатый лысик, без намека на сильную ауру, довольно хмыкнул. Похлопал змееглазого, натирающего свои зенки, по плечу: «Так держать, Варрос. Ещë одно достижение в твою копилку. Не зря ведь тебя зельем из Люмсюха сдобрил, а-хаха! Точности тебе не занимать, это я и так знаю. Ты скажи лучше, он сразу того?»

Варрос проморгался, бросив в сторону офицера надменный взгляд, полный недовольства. Его глаза покраснели и воспалились, такова была цена за использование зелья провидца. Каждый хочет узреть грядущее, пусть даже его имитацию. С подобными мыслями зельевары из Люмсюха изготовили зелье, повышающее интуицию, восприятие и человеческие рефлексы до небывалых значений. Всего один глоток, и даже слепец поймет, как полетит муха.

— Эта бадяга была лишней. Она, может, и взбудораживает человеческое начало, но сильно притупляет животное. Еще раз брызнешь — руки оторву.

Толстяк нахмурился, но промолчал. Ему к недоимке было устраивать розги с молодым героем и всеобщим примером подражания среди солдат. Тем более в момент, когда позади них стала стягиваться толпа, криками воодушевления переходящая в аплодисменты.

— Стрела угодила точно в печень. Половины часа хватит, чтобы раскаяться и познать всю тягость смерти... сказал бы я, но наконечник был из Альн-Заякха. Сами знаете, что происходит, когда он контактирует с щелочью или кислотой. Двойственность. Луна и солнце. Яд и снотворное. Аддикта был поистине великим алхимиком, раз смог создать нечто столь безумное.

— Д-да... оно даже быка моментом валит... — удивленно почесал голову офицер, поднял взгляд выше и вопросил на выдохе, — тогда почëм он встал и стрелу твою в руках крутит?

Зрачки змеиных глаз расширились, человек нахмурился, схватил офицера за плечо, что тот чуть было не вскрикнул. — Это... точно... приказ леди Калеи?

— Как есть. П-приказ госпожи. — Яксоркс невольно дотронулся до солнца на своей груди и отвел взгляд. Хватка ослабла. Снайпер скрылся за углом, провожаемый надоумевшими взглядами мельников.

«Вот же... напугал. Не хотел я врать, просто спонтанно получилось».

Эйн уселся в слепой зоне, на пригретые солнцем фрагменты золотой крыши. Он внимательно изучал снаряд, скрасивший его и без того радужное приключение. — Голова идет кругом. Наконечник полностью расплавился в моëм теле. Сильнодействующий яд. Жарко.

Солнце, ласкавшее ранее, пекло как не в себя. Пот ручьями бежал с его головы. Обезвоживание, сухость и жажда.

«Какой же чертовски большой город... интересно, сколько миллионов человек здесь живет? Чувствую себя великим исследователем. Первооткрывателем. Мессией, что направит сбившееся стадо на путь истинный. Весь мир в моих руках... открыт, как бутыль хорошего вина. Вино и женщины. И солнечные дни. Что ещë согреет мою душу? Стану героем и... спасу мир от злых богов. Да... что-то не так...»

Он попытался встать, но ватные ноги потеряли равновесие, а лицо встретило рифлëный настил. Осоловелые глаза покосились.

— Уф... как жарко... как удивительно печет солнце... прямо-таки... у меня что, стоит? — Эйн поднялся на ноги и принялся обмахивать себя руками. Казалось, его тело раскалилось, плавя позолоту на крыше. Он расставил руки в стороны и застыл в ожидании прохладного бриза.

В глазах плавали разноцветные кружки, то нарастающие, то сходящие на нет. Скачущие и пожирающие друг друга.

«Ну, хоть не единороги, блюющие радугой...» — он руками трогал воображаемые картины, смешивал маслянистые краски, растворенные в воде и с трудом держался на ногах, пока снизу озадаченные стражники, под руководством толстого офицера, копошились в поиске лестницы. Хотелось танцевать и боль отступила вместе с пришедшем чувством эйфории. Яд начал сплетаться с нервной системой. За стеной блаженства он понимал, что всë очень и очень плохо, но праздное удовлетворение не покидало головы...

— Не стрелять! На той стороне дома наши собратья уводят мирян. Оцепить территорию и покарать на месте. Обойдемся без аутодафе, — горланил Яксоркс.

— Э-ээ, появление галлюцинаций... их командир наиболее уязвим... бежать бессмысленно, — мужчина проговаривал мысли в слух, чтобы окончательно в них не потеряться, пока внизу затевалась настоящая заварушка. Со всех строительных складов в округе, к злополучному трехэтажному общежитию тянулись десятки лестниц, а через крыши перебрасывались толстые канаты. Одну такую мужчина невзначай отшвырнул ногой. Бравому воину, желавшему первым пойти на штурм, небывало повезло подняться лишь на три ступени. Удар о землю с высоты человеческого роста редко летален, но спесь сбивает знатно. Те, кто не успел отойти, тоже получили свою порцию. Канаты натянулись, мельники на другом конце здания затаскивали наверх своих товарищей, даже не подозревая, на какую судьбу их обрекают.

— Командир Яксоркс, госпожа Калея и еë пятый перст левой руки, Датрий Альдин, скоро будут здесь.

— Ч... что? Нет, как это возможно? Кто... кто посмел их предупредить? Варрос? Он бы ни за что не успел, и даже так, зачем им тащиться в такую даль ради одного еретика? Да и сам змееглазый куда-то запропастился, если узнает, что я ему соврал тц... Скорее, кончайте его! Чтобы к приезду Госпожи здесь была тишь да гладь!

Мужчина продолжал голышом танцевать на крыше, собирая внимание бедняков со всего нижнего города. Солдаты с наточенными нагинатами лезли со всех сторон, перекидывая через пропасть между домами попавшиеся под руку доски. Со стороны казалось, что легион мельников решил сыграть в царя горы.

«Ох, если провинюсь, Датрий мне трëпку задаст. В этот раз точно не обойдется, уж я его нравы то знаю. Будет глумиться, пока не посинеет».

Жильцы смежных домов, затаив дыхание смотрели в окна. Испуганные матери прятали своих детей по шкафам и под кровати, вставали за спины вооруженных мужчин и молились своему светозарному богу, лишь бы ужас недельной давности не повторился... достаточно горечи было вкушено.

— Дядька прыгает и скачет, злобных мельников дурачит! Аха-ха... — исхудалые и поникшие дети с соседнего двора впервые за долгое время искренне смеялись, звали своих друзей и родителей. Ветошь на лицах большинства имела на себе значительные кровоподтеки и чем младше дите, тем их становилось больше. Тем более болотный цвет они приобретали. Толпа на узких улочках продолжала расти... бедняки прибывали из разных уголков города, перешептывалась и переглядывалась. Не вмещаясь в тесных переулках, буквально лезли по чужим головам. Некоторые, самые хитрые, сами забирались повыше и описывали происходящее, на сколько хватало словарного запаса.

— Как бес движется. Якоянный! Дрыгает всеми частями голыми, как луною прокаженный. И ногами босыми лестницы сбивает, а потом прыгает и за ступни держится. Больно то, босыми видимо! — Бородатый рассказчик вещал охающей толпе актуальные события в реальном времени. Люди всë еще испытывали абсолютный страх и благоговели перед инквизицией, но сейчас, впервые оторвавшись от удручающей повседневности и оплакивания умерших, просто наслаждались необычайно захватывающим зрелищем.

Все. Кроме стражников, летящих вниз с высоты трехэтажного здания к своим товарищам. Падающих и не встающих боле. Схватившегося за голову командира, считающего секунды до своего приговора, а также самого Эйна, пинающего мячи вокруг блюющих единорогов и уже выходящего на новый рекорд. Тем немногочисленным везунчикам, коим удалось попасть наверх, был дан прямой приказ — бить на поражение. Да, толстяк сильно превышал свои полномочия, но причина тому была основательна — бремя показательной казни в полной мере легло бы на его плечи, а привнеся сюда ответственность за количество потерь при задержании обычного еретика, получается простой вывод — легче убить его как опасного преступника, получив свой пуд почестей.

Улицу заполонил звон железных кольчуг. Бедолаги в лëгких доспехах ворохом сыпались с неба, кубарем скатывались с крыши в попытке удержаться за её край или просто летели вниз. Несколько человек падали спиной, не успев как следует сгруппироваться и их болезненные стоны быстро умолкали.

— Где этот грëбанный Варрос? Это точно Аддикта Альн-Заякх? Всего с неделю назад, тем же методом мы навеки усыпили разбушевавшегося быка на балу в усадьбе графа Риберхуэна. Спустя минуту тот валялся на земле. А этому хоть бы хны! И силища то... может, он один из тех, за кем тут же идут инквизиторы? Всегда делаю, а потом думаю. Кхы... если всë действительно так, не сносить мне головы! Ыыы...

Покуда Яксоркс душил себя раздумьями, Эйн, вооружившись отнятой расписной нагинатой без устали сбивал с крыши огромных белок, желающих навредить пасущимся единорогам, и разговаривал сам с собой, поднимая вселенские темы. По его лицу медленно стекали слюни, а глаза закатывались назад. Так могло продолжаться вечно, покуда из примчавшегося на полной скорости экипажа не вышел рыцарь в полном латном доспехе красного цвета в сопровождении лакея с перебинтованным лицом, несущего огромный волнистый фламберг. Он шел мимо солдат и офицеров, падающих ниц в раболепном трепете, соблюдением субординации нарушая ход операции. Подобравшись поближе, рыцарь двумя руками, облаченными в железные перчатки, подцепил диковинный шлем с вертикальной гривой. Лицевой стороной он напоминал закрытый щиток с прорезями для глаз, начисто отполированный и заостренный в районе шеи. Сама конструкция была более узкой и явно подогнанной под владельца, в отличии от обмундирования рядовых солдат. Головной убор дуэлянта. За лакеем копья церкви поспевал, так величаемый, пятый палец левой руки. Гундосый мужчина с прямой осанкой и резкими чертами лица.

— Г-госпожа... Калея... — усатый толстяк тоже рухнул ниц, не имея смелости поднять взгляд на молодую девушку с рубиновыми глазами, принявшуюся оценивать окружающую обстановку. Она посмотрела вверх, на голого психопата и тут же, смутившись, отвела взгляд.

— Яксоркс, на твоë счастье или беду, шепчущая змейка прервала мой деловой визит к нашему стратегу. Дамьен распорядился выдвинуть на место отряд дьяконов, во главе со священником. Отзови людей. Твоя инициатива убить мутанта похвальна, а похвалит тебя Варрос, передавший мне весточку. Он очень хочет тебя увидеть. Перед казнью. Осознаешь последствия своего самодурства?

— Да...

— После смерти Перпатилио управление опытными образцами перешло к Дамьену, а его нрав ты знаешь. Зачем отдал приказ?

— Простите, я не подумал. И в мыслях не было, что оно — создание шпиля.

— Ладно... постараюсь загладить твою вину. А сейчас наблюдай...

Девушка приняла меч из рук своего слуги и, вознеся его в небо, вновь скривилась от увиденного.

«И почему мне стыдно за то, что вытворяет это животное... что люди подумают о порядке в городе... — щеки её розовели, делая монохромный облик еще более таковым. Извилистый клинок взмыл в воздух пламенной иглой и пробежал по золотой черепице волнами, вшивая в неë свою раскаленную нить. Носился семо и овамо, пока не закончил шить и не вернулся в руки владелице. Благородный металл тут же тягучими каплями полился вниз. Кажется, девушку мало волновала сохранность зданий, как и целостность солдат, которые термическим ожогам предпочли падение с высоты.

— Изолируйте его до прихода инквизиции. Попытается вновь уйти — не гнушайтесь вновь использовать Аддикта Альн-Заякх. Так просто его не свалить. Найдите писаря и составьте отчет в шпиль, указав опознавательные черты мутанта. Пусть Бушуй пороется в архивах и сделает сверки.

— Хвала мудрой госпоже Калее, ваши труды не оценимы никакими почестями, — лепетал гундосый мужчина, — позже я сам поговорю с Яксорксом, сделаю всë, дабы вам не пришлось беспокоиться лишний раз. Но скажите, решение Дамьена нельзя изменить? Вы же знаете, у меня семья и двое детей, я... — лицо девушки наполнилось безразличием, и она поспешно направилась к экипажу, — леди Калея, подождите!

— Доложите мне обо всëм позже. Инквизиторы прибудут с минуты на минуту, а мое присутствие здесь факультативно. Если желаете изменить своë решение, разговаривайте со стратегом лично, — стоило ей развернуться спиной, как мужчина изменился в лице. Насупился подобно обиженному ребенку, дразнящему свою мать.

Эйн начинал выдыхаться. Прохладный бриз обжигал лëгкие изнутри, а солнце плавило мозг и всë бы ничего, но мозг плавило не только солнце. Скачущий по раскаленному металлу, боль была столь жгучей, что он протрезвел. Бредовые галлюцинации сходили на нет и остался лишь переполненный вакханалией красок мир. Глаза мужчины разбегались в стороны, но один контрастирующий объект он видел удивительно четко. Силуэт в белом плаще. Мужчина в золотой маске с языком до шеи, стоящий на крыше соседнего здания. За ним возникло ещë двое. Следом еще трое. Шесть инкогнито раскручивали длинные цепи с крюками, благодаря которым им и удалось выполнить нечеловечески акробатические трюки. Они напряженно уставились на голого богохульника. Тот смотрел на них, пытаясь вместить всех призраков в плывущий зрительный диапазон. Зеваки внизу затихли и попрятались во всевозможные щели. Лишь самые безрассудные продолжали наблюдать за развитием событий из своих укрытий. Дьяконы с рождения воспитывались в духовных семинариях. Когда на почве нескончаемой вражды Люмсюх задавил Минантис подавляющей силой своих препаратов, стране вечного солнца пришлось искать достаточную мощь, чтобы дать отпор. Таковой послужили алхимические изыскания в анатомической области, направленные на укрепление и изменение человеческого тела, превращение его в бесчувственную машину религиозного фанатизма. Так уж повелось, священник во главе пятëрки — их учитель и наставник, коим он был на протяжении всей жизни. Не только несущим слово, но и исполняющим волю бога. Человек обычного происхождения, чья набожная семья с детства заставляла посвятить всего себя вере и служению высшей цели. Подготовка огнем и мечем, после которой от человеческого облика мало что остается... ведь тот, кто исполняет волю солнца не может не искупаться в его лучах.

— Нам приказано брать его живьем. Парфенон еще не уверен в принадлежности мутанта. Это выяснится позже, когда они сверят информацию из архива. Так или иначе, будьте осторожны. А сейчас! Тиски! — стоило мужчине прохрипеть название манëвра, дьяконы стремглав кинулись в разные стороны. Двое принялись заходить справа, двое — слева, и один, самый крупный из всех, пошел в лобовую атаку тараном.

Эйн пятился назад, увязая в плавком золоте. Безуспешно пытался уследить за всеми противниками сразу, приближаясь к краю крыши... тщетно. Воздух рассëк свист, похожий на змеиное шипение. Мужчина с трудом успел увильнуть от стрелы, что моментально отрезала его путь к отступлению, отняв драгоценные секунды. Дьяконы двинулись резко и молниеносно, вызывая у того радужный винегрет перед глазами.

Здоровяк подобрался быстрее всех и, сделав мощный прыжок, на секунду завис над головой полубога.

Звон!

Цепь с хопешем на конце устремилась вниз и удавом обвилась вокруг шеи. Звенья с характерным звуком ударились друг о друга и натянулись, напрочь выбивая дыхание и землю из-под ног мужчины. Но Эйн не покатился кубарем, а лишь припал на колено. Помогая себе руками, возвратил стабильное положение. Крики боли от множащихся по телу ожогов превратились в гортанные хрипы. Двухметровый здоровяк приземлился и тянул со всех сил. Его дружки были на подходе, а он всë недоумевал, как человек может сохранить равновесие после его рывков.

За всем этим со стороны наблюдали рядовые солдаты. Некоторые из них к этому моменту уже разбежались по своим делам, но подавляющее большинство не спешило. Они уносили раненных, эвакуировали людей и подсчитывали убытки, однако все без исключения приостановили свои задания, желая лицезреть поимку неуловимого психопата.

С начала битвы прошла лишь пара секунд и вот, Эйн наконец перетянул великана торсом, заняв устойчивую позицию. Тяжелые кольца цепко обхватили его шею. Хопеш плотно зацепился за одно из звеньев, исключая возможность так просто их скинуть. Но парень и не желал высвободиться. Он закинул руки за голову, схватился за свои путы и используя импульс всего полубожественного тела резко рванул его вперед и вбок. От молниеносного движения изображение в глазах посыпалось пикселями, но своего он добился. Усмешка удачи или внутренний голос, но играя в тир из проб и ошибок он с первого раза попал в яблочко, нащупав слабое место любого дьякона. Здоровяк завопил и устремился в неконтролируемый полет. Под широкими полами их накидок магнитный наруч с цепями надевался непосредственно на ведущее, белое как мрамор предплечье. Вот только для обеспечения большего удобства и во избежание выброса всех звеньев, первое к нему карабинилось. Создатель подобного обмундирования вряд ли полагал, что его используют против носителя настолько насмехательским образом.

Мужчина вращался вокруг своей оси, раскручивая инквизитора подобно молоту на стальном гибком тросе. Снаряд кричал и снопами искр расплескивал стекающую крышу, подлетая после каждого удара оземь. Его собратья стояли вне зоны поражения с разинутыми под маской ртами, то и дело поглядывая на столь же удивленного священника. Но в отличии от своих жалких подчиненных, служитель не прибывал в растерянности. В глубине души воспитатель волновался за своих сыновей и мало того, метался в ярости. Он достал из внутреннего кармана крупную медную монету номиналом пять флюэнов, прокрутил между пальцами и плашмя, до щелчка вставил в странный механизм, двумя ремнями закрепленный на его руке. В предназначенное отверстие вложил пробу странного металла с красными вкраплениями. Боëк щелкнул, произошла алхимическая реакция преобразрвания с выделением кислорода и округлый предмет под огромным давлением вылетел в направлении задурманенной головы, целясь разорвать еë в клочья...

Пятью секундами ранее, в полутора тысяч локтей. Высокая колокольня, величаво смотрящая на увядающий город. Человек на последнем этаже не зрил. За него это делала небольшая змейка, повисшая на шее. Он вновь прислушался к еë шепоту, сплюнул оскорбления в душе, достал из колчана сразу две стрелы, что тут же сплелись в одну и натянул тетиву.

Насущное. Монета хрустнула и разлетелась в пыль рядом с головой Эйна. Так же, как и одно из звеньев цепи. Никто недоумел о том, что произошло, а в кустах двумя улочками поодаль скрылись два чешуйчатых хвоста. Раскрученный донельзя здоровяк улетел в стену рядом стоящего здания и, пробив несущую кладку, скрылся под завалами кирпичей. Полубог же наоборот отлетел назад. Не удержавшись на ногах, он сполна окунулся в океан ужасающей боли. Всë его тело покрылось золотой коркой в вперемешку с отвратительными ожогами и жутко несло паленым волосом. Скопом все служители церкви навалились на нарушителя, попытка не навредить в их понимании размывалась жизненными тяготами, переходя в выражение — жив, да и ладно.

— Кхэээ... — Эйн приподнял голову вопреки давлению, оказываемому на неë сверху. Утопая в жидком металле. В груди его воспылал бескрайний океан настоящего пламени, готовый поглотить и сожрать душу своими языками. Метка гнусного и яростного бога, пронзившая сердце разверзла насос, зажгла в глазах голубую лучину и расползлась внутри подобно заразе, коей не присуще избавление. Кровеносные сосуды резво двинулись в ритм цимбал.

— Что он делает? Будет атаковать? — один из дьяконов начал паниковать и его волнения были подхвачены остальными. Священник впопыхах достал еще одну монету, но лучник на башне и не думал шевелиться. Пребывающие внизу тоже напряглись, услышав предостережение. Кто знает, чего можно ожидать от человека, впечатавшего в стену алхимически продвинутого воина. Щелчек пускового механизма, решимость взять ответственность не себя...

— Ыа-а... — Эйн напрягся всем своим телом... — бу-э-эээ... — и вывернул содержимое своего желудка в остатки тягучего месива.

Золото водопадами сходило вниз, просачивалось сквозь щели, заставляя многочисленных жильцов оставить свой кров. Вместе с нажитым имуществом разгоралось глубокое отчаяние, поднимаясь в воздух едким дымом.

— ...

Шея расслабилась, и еретик упал лицом в собственную рвоту, потеряв сознание. Мужчины переглянулись между собой с лëгкими смешками. Нет, дьяконы были лишены излишних эмоций, просто нервы начали сдавать. Отправленный в полет являлся сильнейшим среди пятерых друзей, а сейчас выползал из дыры, с трудом подбирая под себя ноги. Священник убрал монету.

— Сворачиваемся... его нельзя клеймить...

****

— Ты всегда так, Урос. Твое самолюбие, тщеславие и гордыня непереносимы! Слишком привык смотреть на всех сверху вниз, считаешь — твоë желание закон? Лицемер с манией величия и самодур побольше чем я! Как ребенок, которому не дано понять — мир не обязан крутиться вокруг его мимолетных порывов.

Бог смерти взглянул на воздевшую руки вверх Аркану.

— Поддержание миропорядка изначально было нашей первостепенной целью, ведь без него мы никто. В достоянии отца пантеон обрел смысл своего существования, так зачем ты его уродуешь... чего хочешь добиться? С какой целью создал семя, заключенное в алавастре? — светозарный взгляд бога создателя помрачнел.

— Мы все сожалели о своих решениях и сожалеем по сей день. Но не путай решения неразумные и рациональные, ведь вторые всегда направлены на поддержание порядка, а поддержание порядка, по твоим словам, должно стать проявлением общей воли.

— Не начинай, Урос. Хватит. Прошу... Ты знаешь, что я имею ввиду.

— Я устал, Мидир. — Аркана отвлеклась от своих дел, навострив уши. Великан же изрëк после небольшой паузы: «Буду откровенен, если ты того желаешь. Всë больше смысла я нахожу в словах старика. Мне чужды его стремления, но общий посыл уже давно не выходит из головы. Так не может продолжаться вечно... идеи... ускользают от меня. Слишком долго я сшивал из ткани миры, чтобы они вновь были покроены на лоскуты. Раз за разом, пока рулон не исчез. Мы договорились называть это чувство апатией. Всë, что мне остается — вновь и вновь собирать потертые клочки, сшивая из них новый узор. Последние сотню лет я не могу придумать ничего оригинального, лишь перемешиваю поблекшие цвета», — гигант пытался играть голосом, но тот всё равно казался невероятно низким и однотонным. Содрогающим.

Вечно юный, тëмный бог пребывал в состоянии просветления. Иными словами — в ступоре. Короткая речь Уроса приоткрыла его глаза на корень бед, подтолкнула вперëд. Не лишним будет сказать — подстегнула к выбору.

— Хаос не есть тот выход, которого ты ищешь, Урос...

— Я не вижу других. Мирозданию давно пора самому выбрать свой путь. Во всяком случае без меня во главе...

Мидир напряженно улыбнулся. Он постарался не замечать его выходок и получалось у него, не будет лишним сказать, с трудом.

— Какой смысл, если этот путь выберет кто-нибудь другой?

— Плевать. Ведь это буду не я. К тому же, такого никогда не произойдет. Ты и сам знаешь, смертному не нарушить высший порядок.

— Смертному?.. — Мидир замолчал. Он смотрел на бога-творца, который посчитал себя победителем в споре и надменно зашагал прочь, не желая выслушивать чужие аргументы. Когда Урос скрылся из виду, бог смерти повернулся к Аркане.

— Что скажешь?

Девочка посмотрела на названного брата и лоб еë задергался. Она на несколько секунд погрузилась в рефлексию.

— Когда одно из звеньев цепи разрушается, она рвëтся. Ничто не станет как прежде, еë связь слишком основательна... но и астральный мир не так прост. Я смогу, верь в меня.

Мидир изменился в лице. Он застучал пальцами по столу и цепи на странной перчатке зазвучали в такт. Правый глаз задергался.

«Старик, неужели ты думаешь, что знаешь меня как облупленного? Посмотрим, что ты скажешь, лишившись своих рук».

Девочка смотрела на брата. Его состояние всегда колебалось на грани нервного срыва, однако в моменты переисполнения решимости было сложно не заметить в усталых глазах спокойствие и рассудительность. Черты, столь присущие прошлому ему. Не омраченному тяжестью душ.

«Спустя столько лет я могу сказать уверенно — горькая утрата сильно повлияла на брата, но ещë сильнее на него повлияли еë последствия. Если всë продолжится, судьба старика станет незавидной. Жаль, мне не дано понять за что они борются, — Аркана сосредоточилась и почувствовала присутствие бога на отдаленной и безжизненной планете, мирно спящего в высоком каменном троне, — шестерни этого механизма изначально вращали колесо. Все пути ведут нас в будущее и наибольшую власть над ним имеет тот, кто это будущее определяет. Как наивно... я всегда стремилась уподобиться остальным богам, а они стали похожи на людей. Брату невдомек, что он сам является одной из шестерней. Он единственный, кто не может этого принять».

****

Сон во сне, упрятанный от посторонних глаз. Обман, уличить который не дано слабому восприятию сновидца. Праздник битвы на расколотой пустоши, где жизнь одного стала погибелью другого. Провал, обернувшийся вспять криком «Дрейнхорс!» и великое молчание песка, что прервется сотни лет назад.

****

Потолок. Кандалы на ногах. Нужник. Кожный зуд под застывшей коркой золота, облепившей тело и голову. Золотые стопы. Правый глаз и добрая половина волос тоже попали в западню, а отдирать покров, попутно снимая с себя скальп, мужчина не горел сильным желанием. Именно о такой жизни и мечтал Эйн. Сейчас он сидел в состоянии сильной ломки и втыкал в трещины на стене. Как же хорошо, что добросердечные стражники смилостивились подать ему воды. Две бетонных амбразуры, три локтя шириной, достаточно освещали камеру утренним заревом и выводили прямиком на оживленную улицу. Первым же его открытием при пробуждении стало лютое вонище, исходящее извне — то одинокий золотарь, почистив выгребную яму, шел вдоль тюремных стен с полной тележкой добра. Впрочем, внутри несло не меньше — сигнал к пробуждению прозвучал два часа назад, и заключенные успели разобраться со своими ежедневными процедурами. Просыпание застигло полубога многим позже, да только в туалет он не хотел. Было нечем. Со временем обонятельный эпителий привык и отходы жизнедеятельности стали не так сильно разъедать мозг, но неприятный осадочек едких испарений остался в горле. Железные прутья, преграждающие путь к свободе, не выделялись своей толщиной и прочностью. Сказать не таясь — они не сильно отрезали путь полубогу, однако встречаться лицом к лицу со змееглазым ублюдком, зачастившим прохаживаться мимо его камеры, не хотелось. Да и одетому в тюремные лохмотья Эйну было абсолютно плевать на побег. Он не находил слов, чтобы выразить свое негодование и просто желал начать этот уровень заново.

Парня резко одернул крик с последующим смехом. Крик доносился с улицы, а смех — дальше по длинному коридору с заключенными. Эйн улыбнулся.

«У каждого в жизни свои мелкие радости. У кого-то — получить жалование, у кого-то — прожить ещë один день, а у кого-то — обливать людей помоями. Мне же достаточно сохранить своë имущество, потому я сейчас расстроен. Лакриматорий пропал с моей шеи, а с его пропажей некто обрел уйму проблем на свою голову».

Не о какой звукоизоляции не могло быть и речи. Пленников друг от друга отделяла одна лишь стена и при желании человек мог спокойно обогнуть её рукой со стороны решетки, просунув пятерню в чужую камеру. Повсеместно слышались некие крики, стоны, брань и пердеж. Эйну повезло, ведь его соседи оказались не такими шумными.

По пробуждении стража вместе со стаканом воды порадовала его замечательной новостью — он пропустил первый прием пищи. А на вопрос, когда будет следующий, получил ехидный смешок. О своих товарищах по несчастью мужчина не знал практически ничего, а о дальнейшей судьбе — и того меньше. Завести конструктивной беседы всë никак не получалось из-за недостатка информации и тем для разговора. Сложно вставить слово в обсуждение своего внешнего вида. Этим людям явно больше запомнится его изуродованная сторона. Всë ограничилось кратким знакомством и обменом несколькими вопросами, больше похожими на проверку на вшивость. Эйн отвечал интуитивно и многолико и случилось так, что сам того не замечая присоединился к касте почитателей некой «Строенной луны». Или он так думал.

«Что бы могло значить «На чьей стороне урожай косишь?» и как понять, верно я ответил, или нет? Не подумав, ляпнул «Там, где растет пуще», они помолчали да заугукали... решили — дурачок. Но мужик в камере справа, Оен вроде... уж больно меня прощупать пытался. Раскусить. Мне теперь стоит ожидать заточку в печень? Если перережут горло, умру наверняка. Не уверен, что смогу оттянуть летальный исход регенерацией, а от своих принципов я отходить не намерен — буду выживать любой ценой, пока не смогу обрести власть над своей судьбой. Если подумать, лакриматорий — не проклятие и уж точно не благословление, а лазейка, что поможет миновать порог. Епитимья, ведущая к смирению, достигнув которого страдания зачтутся вдвойне... или, хотя бы, закончатся».

Эйн еще немного поглазел на проходящих снаружи людей. Каждый старался держаться подальше от камер с заключенными, в надежде не повторить судьбу того бедолаги. В отличие от верхнего города, их одежда не выделялась обилием красок и вариаций, но из золотых элементов оставались вариативные украшения. Преобладали балахоны разного покроя и подпоясанные рубахи в купе с тряпичными онучами.

«Золото здесь не в цене, но носят его как богатые, так и бедные. От мала до велика. Иметь при себе подобный шик — часть их вероисповедания? Стандартное облачение фермеров и батраков? Усталые люди бредут своей дорогой, какую цель ищут? И почему их столь много? Бежали в поисках укрытия в момент изоляции города? Разве не должны работать на своих виноградниках, дабы прокормить семью? Не думаю, что в средневековье трудящееся сословие могло найти много дел в крепостных стенах. Сама инфраструктура выглядит обширной, вот только количество населения — еще более колоссально. Работы нет. Народ голодает. В этом нет ничего странного. Удивительно то, что нам вообще положена еда».

В коридоре послышались вкрадчивые голоса стражников, после — мерзкие домогательства заключенных и, наконец, их оголтелый крик. Трое человек следовало вдоль взбудораженных и возбужденных пленников к камере прибывшего.

— Неужели стоит посадить человека в клетку, как обнажается его звериное нутро? А у тебя действительно поразительная регенерация. Мне докладывали, в каком состоянии ты был доставлен сюда, — тринадцатый рассвет в гражданском гардеробе остановилась и принялась буравить его взглядом. Парень не знал, куда деть свои глаза и просто пялился в пол, стараясь не засматриваться на свой лакриматорий в еë руке, — Варрос — человек внесший немалую лепту в твою поимку, отдал мне это со словами «Подвеска мутанта, питавшая его стойкость». Судя по внешнему виду — артефакт еретического происхождения. Идол, олицетворяющий ложного бога. Но иной человек упорно настаивал на его бесцельности. Что скажешь? Где правда? — она подалась вперед, схватившись бархатными ладонями за железные прутья. Красная блуза, облегающие кожаные штаны, высокий каблук и драгоценные капли топазов в висмутовом эргете. Завораживали.

— Лишь одно. На вашем месте я бы не стал его надевать. Мало ли, какая неудача... — Эйна перекосило от жгучей обиды. И стыда.

Девушка удивилась. Не внезапной тишине, повисшей в воздухе, а инициативе, проявленной заключенным. Предупреждение, что мог себе позволить либо глупый... либо неведующий, не отнимая первого. Мужчина действительно впервые видел данную персону и даже не понимал с кем разговаривает, но уверен был в одном. Она невероятно сильна. Астральный след выходил из рук и тянулся куда-то вдаль, пронзая любые преграды на своëм пути, рассеивал еë силы, но даже так, Калея многократно превосходила Эйна или Варроса. Что уж говорить о простом люде. Столь хрупкая на вид и стойкая внутри.

Вне несения службы копьë церкви чувствовала себя расслабленно и беззаботно. Подобное же отношение к своей особе она позволяла лишь близким друзьям и епископам. Иметь репутацию и власть в патриархальном обществе — значит уметь их поддерживать. Так её учили с детства, такому принципу она следует по сей день. Калея пребывала в приподнятом настроении после прочтения новой части любимого романа и испытала не сильное отвращение, а скорее небольшую неприязнь. Не подав виду, она продолжила.

— Как ты себя чувствуешь? Печень уже зажила? — вопрос был задан даже не из банальной вежливости. Просто как завязка для допроса. По бумажке. И Эйн это понял. Он улыбнулся в лицо рубиноглазой.

— Глупцы не видят того, что вижу я. Ком застревает в горле. Довольно масок, мне, признаться, нечего скрывать. Но правда не всегда будет соответствовать вашим ожиданиям.

— И что же ты видишь?

На всëм этаже нарастал гомон. В большинстве своем люди сохраняли спокойствие, но среди них находились и отпетые отбросы общества. Сквернословящие подонки, кричащие всякую презренную похабщину, обнажающие себя и своë гнилое нутро. Тянули руки, проклинали, норовили кинуть дерьмом, а когда зловонная масса наконец оказалась в воздухе, стражник принял удар на себя, отбив снаряд голой ладонью. Испражнения разлетелись в стороны, забрызгав его доспех. Покамест тюремщики наводили порядок своими дубинками, две вышестоящих сущности равнодушно обменивались вопросами. В своих умозаключениях Эйн решил прощупать почву. В конце концов, голос в его голове ничего не говорил про пол некого Сотота и им вполне могла оказаться столь безобидная на вид девушка. Нет, вся их встреча могла оказаться не случайной и являться частью проверки. Чем боги не шутят.

— Моë имя Эйн.

— Калея Веньер. У тебя странное имя. Оно не в ходу в наших краях. Мы сделали сверки в шпиле, ты не числился мутантом ни до, ни после катаклизма и упоминаний о тебе тоже нет. Дамьен сказал распорядиться тобой на своë усмотрение, но прежде чем отправлять вместе со всеми, я решила убедиться в безопасности экспедиции лично. Кстати, яд что тебе вкололи не оказал никакого воздействия. Аддикта Альн-Заякх, в честь отца основателя алхимии Аддикты. Особый металл, испарения которого при контакте с щелочью вызывают снотворный эффект, а при контакте с кислотой — психодислептическую смерть.

— Постой, экспедиция? Мне бы не хотелось покидать город. Видишь ли...

Полубога передернуло. Он надеялся на беды со своим слухом, но десятизначное слово слишком глубоко отпечаталось в памяти, чтобы быть забытым. В прошлом исследование новых земель в миссионерском конвое не принесли ему ничего кроме боли. Физической и душевной.

— Изначально тебя хотели пустить на исследования. Жаль, в шпиле сейчас небольшая нехватка алхимиков, — еë рука качнулась вперед, прокидывая сквозь прутья решетки амулет с бюстом женщины, — если хочешь искупить своë преступление, это твой единственный шанс, — Калея убедилась, что стражники заняты и никто не навострил уши на их разговор. — Решением совета епископов, за осквернение святыни был вынесен приговор смертной казни. Мне пришлось немало поторговаться за твою жизнь. Люди с такой силой, как у тебя — редкость. Благодари своих предков, некто из них был очень могущественным мутантом. Ты ведь тоже видишь то, чего не видят другие? Многие мои знакомые потеряли эту черту из-за слабости крови. Многие же... так и не смогли её приобрести. Я, Варрос и два старика — все, кто остались одарены в столице.

— Возможно... зачем ты отдала мне амулет, девочка?

Калея усмехнулась в ответ наглецу. Но не стала спорить. Мужчина действительно был куда старше. Она чуть задумалась, после чего пожала плечами: «Приказ свыше. Почему бы и нет, я не нашла в нëм ничего опасного. Как не вижу опасности и в тебе. Не дай мне повода передумать».

«Ничего опасного? В таком случае ты очень везучая. Ни во что меня не ставит. Ладно, оно и к лучшему. Это должно избавить от лишних проблем».

— Помнишь вчерашние события? Как оказался голым посреди площади в районе пика Науль? Когда и как попал в город? Ты имеешь отношение к отцу Навьелату? Или один из тайных слуг Парсенона?.. Знай, я тоже имею немалую власть и вожу близкую дружбу с тем, кто тебя заточил. Если выдашь нечто стоящее... — девушка перешла на шепот, — например, предоставишь инкриминирующие улики...

— Я не знаю, кто такой отец Навьелат и не помню предшествующих событий. У меня амнезия. Я пришел сюда в поисках мудрого бога, а увидел лишь загнивание и распад. Хотел показать невинность своих намерений и получил сполна, — девушка приподняла бровь вверх и сделала вид, что не расслышала пункта о потере памяти.

— Прозелит? Если ты искал мудрого бога, в этих землях определенно его нашел. Я дала ответ, сколько бы лжи не было в вопросе. Теперь твоя очередь. Что ты знаешь о последователях строенной луны? Как считаешь, может ли зараза распространяться из Люмсюха?

— Амнезия же...

Эйн затих и понял, что диалог намерен стать односторонним, ибо каждое его слово, каждое движение и эмоция... читались как по написанному рубиновыми глазами. Девушка ждала в ответ не искренность или тартюфизм, а реакцию на собственные слова, резкие душевные перипетии, сыщущие отражение в любом внешнем проявлении. Во всяком случае он наверняка понял, что перед ним не мудрый бог Сотот. Либо же бог Сотот был не только мудрым, но еще и крайне скрытным.

— Почему городские ворота закрыты?

— ...

Ее явно не устроила позиция, занятая пленником. Лицо стало серьезнее.

— Можешь молчать, но не забывайся пред кем ты находишься. Пытать тебя долго и бессмысленно, а вот обратить жизнь в ад я всë еще могу. Надеюсь, наш разговор пойдет на лад после твоего возвращения, — она подозвала к себе тюремщиков и собралась было уходить, когда из-за решетки вновь раздался голос.

— Ладно. Сотот. Где мне найти Сотота? Я скажу всë, что знаю, в обмен на информацию. И освобождение. — Мужчина не хотел грубить, но и врать не хотел. Знал, что она не выполнит всех требований, однако в глубине души уповал на результат.

Калея резко обернулась.

— Днëм, посмотри в безоблачное небо, — после чего еле слышно добавила: «Невежественный идиот, потерявший память».

Она ушла а Эйн так и не понял, в какой момент оказался стоять на коленях, держась за прутья. Провожать её взглядом.

«Ну надо же. В какой я заднице. Подытожим. Голос в голове, подруга моей матери пообещала отправить меня к одному должничку. Мудрому и подлому Сототу, чтобы тот поведал об артефакте умершего бога и этой информацией я мог бы расплатиться за собственную смерть. Да... провал мотивации еще на старте. Здесь со мною свяжется некий старик и даст вводную, вот только что делать до этого момента? Где искать того самого Сотота я не представляю даже в душе. Кроме того, координаты прибытия намеренно закинули меня в переделку, словно на то и был расчет...»

— Мужик.

«...Калея Веньер. На счëт нее меня терзают смутные сомнения. Благодарность и настороженность? Если она не соврала, безвозмездно отмолить жизнь незнакомого человека — дорого стоит. Город, попавший в изоляцию. Пандемия неведомой болезни, крыши из золота и странная магия, заставляющая испаряться металл. А ещë полубоги, что намного сильнее меня. Лучше сидеть тише воды».

— А мужик... — как только толстая дверь в конце коридора захлопнулась, человек в камере справа от Эйна заговорил. Его, кажется, звали Оен. Мужчина делил стены нектом менее общительным, чьë имя парень не запомнил.

— Ну ты и даешь. Да ты... да о тебе вся столица только и говорит! От любой букашки под кустом, до герцога Риберхуэна верхом на своëм быке. Вчера вечером, как только к нам ты загремел, я подцепил снаружи знакомого из сопротивления. Он мне всë как на духу. Говорил мол, сам видел. Глазами Алледы клялся... я думал брехня, но чтобы к тебе сама копье церкви пожаловала... скажи честно, ты сынок богача или епископа? А? Чтобы такое вытворить, да а живых остаться. Уж извиняй, что наседал так. Просто не знал, с какой стороны к вопросу подойти.

— ...

— Знаю, что мутант, можешь не скрывать. Я бы тоже мог быть, но кровь силу у отца моего потеряла. Про таких как вы у нас, титулованных дворян, поговорка есть. Два раза поел, три раза посрал. Мол, откуда третий раз взялся, одна луна ведает. Кто вас знает, бояться или наоборот связи водить? Но это ж надо было упороться, да так, чтобы целый взвод мельников выкосить! Вот и думай теперь.

— Кого?

— А хер у тебя говорят хе-хе, до колен был, — добавил некто из левой смежной камеры, чем было не вогнал полубога в оцепенение, — слыхал, ты Эйн. Меня Квыса звать. Ты главное не путай, а то мы скоро свидимся, хе-хе. Тут связи полезно иметь и не зазорно, а в моих глазах ты уважение уже, считай, получил. На политику мне плевать, но то как себе имя сделал... Я вот тоже было, два года назад, так прославился, а потом...

— Я-я тогда Мивра. Знакомы будем... — молчаливый сокамерник Оена имел высокий подростковый голос, что только начинал ломаться. Однако из слов второго можно было почерпнуть ошибочность суждения, — не из бунтовщиков даже, и плевать я хотел на строенную луну и на вашу богиню. Меня за одно со всеми взяли. Заклеймили. Я вообще не виновен, под горячую руку попался и всë тут. С концами, ни весточки не могу матушке отправить, а она, небось, горем кручинится. Вот, сижу тут уже с неделю. Я между прочем истинно верующий в солнце... да слушать меня стражники не хотят.

— Заткни свою веру и свое солнце куда подальше, — послышался далëкий голос, — здесь все равны и всех ждет одна судьба только из-за проклятого солнца. Попробуй хоть слово вякнуть, когда мы окажемся за стенами— первый пойдешь на фарш нищим! Понял?

Парень вновь умолк, не сказав ничего в ответ. Возможно, надеялся, что его голос забудут.

— Я слышал, о чем ты с ней разговаривал, — продолжил Оен, — еë мало кто в лицо знает, но по описаниям один такой человек на всю столицу.Сразу ясно кто пред тобой, ну и красавица конечно... тринадцатая весталка, проклятый рассвет. Жаль девчонку. А тебе ли правда память отшибло? И хватило же наглости так грубить, нынешнее копье церкви может, и выглядит безобидной, да по рассказам ничем не уступает таким героям древности, как Алледа или Полох. Двенадцать лет назад сам видел, как шестилетняя девочка в одиночку сшивает весь неприятельский флот вихрями рубинового пламени, а в мече еë по приданиям заключена сила всех предыдущих весталок. Даже в патриархальной стране эти тупицы еë чтят как великую святую. Ну так как оно? Почти на равных поговорить с подобным существом?

— Пугающе.

Пленники кивнули головой. Про себя они все были согласны, а дабы не ущемить собственное достоинство, перевели тему.

— А, точно. Еще одна новость снаружи. Вы уже слышали про быка? — начал Оен.

— Это который в усадьбе Рыбрехуена?

— А что там?

— Риберхуэна!

— Ну так вот, привели значит на пир быка...

— Так там бал был.

— Завались, Крыса, какая к черту разница!

— Квыса я! Моя бабушка была почетной дворянкой в матриархальной Альвии! Минорва де Квыса! Вот и назвали в честь фамилии... оскорбляя меня, ты поганишь величественный род!

— О, уж простите, господин Крыса де Квыса!

— Тц...

— Хватит уж мула за хвост тянуть, ну, что там с быком?

— Это с неделю, как и произошло. Говорят, хотели прямо перед гостями забить, кровь слить, разлить в медные бокалы и выпить, а мясо приготовить.

— Кровь то? Странные у людей предпочтения. Высшее общество всегда для нас было и будет загадкой.

— Не знаю с чего быку такая честь, но говорят, необычным он был. Без алхимиков, небось, не обошлось. И кровь у него по россказням, не чистая. Сам герцог изволил свою щедрость показать, а показал беспечность, потому как взбесился бык. Охраны же на балу не было. Человек пять затоптал или рогами прошил, включая бедную вдову герцога Лоа. Я их всех знал. И еë знал. Святая женщина... а как пришли мельники туда... — Оен перевел дух. Рассказчиком он был славным, того не отнять.

— Ты всех под одну гребенку мелешь? Какие?

— Наемники, думаю. Быстрее всех добрались, ибо под Риберхуэном их много ходит. Но сделать они не могли ничего. Бегали да знатных особ уводили. У зверя то зенки покраснели, пар изо всех щелей повалил!

— А сзади? — молчаливый Мивра очень хотел вклиниться в разговор и не нашел ничего лучше, чем сморозить подобную глупость.

— Изо всех, говорю! Ну и бучу он там учудил. Пришлось армию вводить. Там люди знающие, так его Альн-Заякх и оприходовали. И обратно в шпиль направили. Остальному верить не стоит...

— А мне понравилась версия хе-хе, где он придворных дам начал...

— Много там версий. Но наши считают, что в том голубой сахар замешан.

Эйн слушал удивительные байки и истории, не вставляя ни единого слова. Старался придерживаться принципа "Молчи — за умного сойдешь".

— Стража говорит, с нами инквизиторов не будет. Да и от своих я слушок получил. Навьелат ими дорожит, ибо за них на своем троне цепляется. Мол, если много людей отправить, снова бунты начнутся.

— Да они нас просто на смерть высылают, и не сдались вовсе эти Лоа! Ничего тогда не закончилось.

— А ты как хотел? Большинство протестантов положили, но и пленили немало, а с пленными то что делать? Вот и шлют их на верную смерть за ворота. В экспедиции, да какие экспедиции, если нет там уже ничего? Одни трупы. Тфу...

В процессе осмысления услышанного глаза Эйна становились всë шире и шире.

— Я... не из этих краев... кхм... точнее, я вообще не уверен откуда я. Просто потерял память. Да. Не помню ничего до вчерашнего дня. Вы не могли бы это... посвятить меня... в события. Все. Сразу.

— Эээ, ну... так. Ха-ха... Сразу и не понять, врешь ты или просто юлишь, — Оен за стеной замолчал. Эйн не мог видеть его лица, но представлял примерное выражение.

— Ахаха...

— Нья-ха-ха... давай, Оэн. Вперед и с песней! Мы все послушать хотим твоего мнения...

— Да, а чего сразу я то?

— Не вертись ты как рогоз болотный! У нас целый день впереди. Вспомним хоть как оно раньше то было. Заодно и о себе снова расскажешь. Как так получилось, что сын маркиза свою жизнь в карты спустил.

— Обойдетесь.

— С борделей начинай! — крикнул кто-то в дали, а потом послышался глухой удар и человек утих. Только сейчас Эйн заметил, что все заключенные замолкли и слушали. Просвещенный мужчина горестно вздохнул, кашлянул пару раз и начал размеренно и протяжно.

— Страна у нас небольшая. Минантис... родина алхимии и виноделия. Моя колыбель и отчизна. Знаю, люди здесь сидят из всех слоев общества и говорить прямо будет оскорбительно, неприятно, но это, луна побери, лучшее место для толстосумов. Мне очень повезло оказаться в богатой набожной семье и с детства иметь практически всë, что пожелаю. Жизнь в Минантисе в целом складывалась хуже, нежели в Альвии или Люмсюхе — дружелюбные соседи, для которых наша территория не раз становилась полем конфронтации интересов. Но в мирные времена люди жили лучше, чем где бы то ни было. Ключевое слово — жили. Что ещë... ах да, население всегда было велико. Особенно в Веригларе и особенно в период после закрытия врат и до великой чистки. В далëкие времена Алледы, наши щедрые и изобильные земли населяли разрозненные и воюющие племена. И не было между ними мира и понимания, как не было и религии. Или была... усидчивостью я никогда не блистал, а на теологии любил поспать, уж не серчай. Основала веру в единого светозарного бога госпожа первая жрица, первый рассвет и первое копьë церкви, ослепленная его благодатью. В прямом смысле, конечно. Алледа. Волосы её были яркими, как пламя, а... ну, госпожу Калею ты видел, есть с чем сравнивать. Копьями церкви становятся лишь молодые красноволосые и рубиноглазые девочки в возрасте от шести до двадцати лет...

— Строгий отбор. А после двадцати?

— Нет, я назвал не возраст пригодности, а временные рамки. До двадцати копья не доживают. Являясь избранницами бога, они имеют право выбрать его изволение. Архиепископа, что сам подсчитает их срок. По его истечении, девушки спускаются в крипту под архикафедральным собором, а что случается с ними после, не ведомо никому. Интересно одно. Спустя пару лет, из цикла в цикл, неравнодушные служанки прицерковных приютов находят на пороге сверток со младенцем, которому суждено стать следующим копьем.

— А сколько госпоже Калее? — Эйн сразу приуныл. Даже не понял почему, но ему стало тоскливо. Предначертанная смерть — его судьба, посему кому, как ни ему понимать еë тягость. Сколь бы гнилым ни было нутро полубога, желать подобного юной леди он не мог.

— А ты на кой интересуешься? Хе-хе, ладно уж, на неë тут у каждого интерес поднимается, — не остался в стороне Квыса, которого явно забавлял рассказ, — да вот только оседлать бушующее пламя дано не каждому. Уж точно не тебе, забывчивый мутант. Я твою рожу, сплавленную с золотой коркой как вспомню, так сразу блевать тянет. Тобой только ха-ха, железо в кузне ковать.

Дамоклов меч, повисший над пустомелом в левой камере чуть было не оборвался. Стену, разделяющую их хорошенько тряхнуло, а с потолка посыпалась мелкая крошка. Негодяй подавился очередной метафорой, что чуть было не сорвалась с его языка и затих, видя, как старинные кирпичи сдвинулись от внезапного удара. Но там, где есть одна овца, будет и стадо. Слово за слово, его тут же подхватили сплетники из других камер.

— Да, уж я бы еë поучил уму разуму!

— Как говорится, старших надо ублажать...

— А вот в народе поговаривают, что она с архиепископом...

— Да много чего в народе поговаривают! — Оен осëк выкрикнувшего, — ты слушай больше! Единственную правду твердят, редкая алхимическая мутация это всë. Уж не знаю, где таких красных плодят. Я ни разу не видел, но если ж уродилась и коснулась её длань солнца, то только в копья и дорога. За две сотни лет был случай, когда близняшки весталками стали. И обе девушки... но в памяти себя увековечила лишь одна, вторая же стала клятвопреступницей и была предана анафеме.

«Изволение бога? Если я всë понял верно, Навьелат и Калея могут помочь мне встретиться с Сототом. Остается лишь придумать, чем мне заслужить их доверие».

— Как некто способен стать волей бога? Он выполняет указания свыше?

— Разные мнения ходят, но каноничностью своей славится одно. Во первых, архиепископ приказов не исполняет, а действует исходя из провидений свыше, что видит выколотым глазом. Глаз выкалывают во время церемонии посвящения. Эти провидения он толкует, связует с положением в стране и руководствуется как незыблемой инструкцией, ведущей всех вперëд. Напыщенные священники говорят, мол, бог наш настоящий и в отличии от иных не оставит праведников в беде... хах, уже оставил. В последнее время их сладострастные речи слышны не так часто, всë реже собирают толпы фанатиков и всë меньше достигают людских сердец. Катаклизм открыл всем глаза.

— Катаклизм?

— И не говори. Не дави на больное, дойдем еще, — он продолжил шепотом. Так, чтобы услышал только Эйн в смежной камере: «Меня ж так на смех поднимут, стыдно такие вещи банальные сидеть и как ребенку разжевывать. Ещë и ты сам масла в огонь подливаешь...»

Однако он даже не замечал, сколь вдумчиво слушают его люди, узнают для себя уйму нового, размышляют, вспоминают былое и передают его слова дальше, тем, кто находится слишком далеко, чтобы услышать.

— В отличии от матриархальной Альвии, у нас считают так — если бы всевышний желал, дабы миром правили женщины — наделил их большими силами. Я сейчас не про редкие исключения. В любом случае, мы — привилегированный класс и попытайся доказать подонкам на верхушке обратное. Если всех создал мужчина, так и править вверено мужчинам, — Оен сделал паузу, остужая свой ораторский пыл, — в Люмсюхе всë иначе. Туда я ездил с отцом в политических целях, покамест тот был в добром здравии. Страна зельеваров, вечной темноты и красивых юных нимф. Божественно великолепных девушек. Не прибедняясь скажу, такое счастье упустить я не мог и рассудя как знаток — наши публичные дома тамошним... не чета. Запомни, вражда с Люмсюхом из-за веры изначально сталась прикрытием. Истинной целью всех конфликтов было страстное желание завладеть чужими тайнами и секретами. Минантис создает золото, они варят серебро. Они создают мутантов и Минантис создает мутантов. Минантис попадает в опалу… а от Люмсюха не единой вести. Кстати, про алхимию. Еë в изначальном и непостижимом виде людям тоже показал всевышний. А мудрые старцы ныне переработали всë под свои нужды.

— Тогда не такие уж старцы и мудрые, что им всë на блюдечке преподносить пришлось! — осмелился некто вдалеке.

— А разве не Аддикта основоположник алхимии? Помнится, мне матушка рассказывала, — сильно поразился Мивра.

— Это тоже верно, да только я не хронист. Аддикта, по моему мнению, и был одним из тех мудрецов. Как в трактате церковном «Рассуждения о природе вещей» написано было, так я вам и передаю. Меня его по детству учить заставили и знания эти не раз пригождались в полемике, да при обворожении девиц своей толковостью. Уж слишком они падки на умных мужчин, что в состоянии их выкупить и на хорошие истории с крупицей вымысла, что способны усластить их горечь, — Оен любил жестикулировать руками, но видеть это мог лишь вечно опечаленный Мивра. — Аддикта возвел шпиль небеса рассекающий с первым архиепископом, да и архикафедральный собор достраивали по его чертежам. Есть одна шутка, про Полоха, заблудшего в крипте под ним. Ибо все ходы потаëнные да ловушки заостренные наизусть знают лишь алхимики. После того, как солнце заходит за горизонт, его последние лучи отражаются от зеркал на вершине шпиля и еще несколько минут освещают верхний город. Посему то говорят, что даже в самые короткие и облачные дни, мы дольше всех одарены Его благодатью...

Пробегая по узким улочкам, Эйн замечал башню в дали. Но шпиль, рассекающий небеса... слишком громкое звучание. С большого расстояния было сложно оценить точный размер постройки, однако в игольчатом пике она явно не превышала пяти сотен локтей.

— Ладно, хватит мудрить истории свои. Ты лучше расскажи, как до всего этого жил, сынок маркиза. Я таких как ты обычно в тëмных переулках отлавливал. Упоротых в щи разной дрянью из Люмсюха, выбивал дурь и брал за свою терапию небольшую плату, хе-хе. А у тебя, небось, каждый день стол от жратвы ломился, а по вечерам постель согревала альвийская знать? — злорадствовал Квыса.

Оен одной своей аурой сквозь несколько стен выражал глубокую антипатию к подобным выскочкам, но стойко держался и продолжал историю. К Эйну он оказался куда более терпим, возможно, считал единственным товарищем по несчастью.

— Нет, Квыса. Твои слова подчеркивают беспутный образ всего дворянства, но никак не человека моих убеждений. Не кривя душой, выпить и пройтись по борделям я любил чуть ли не с раннего возраста, однако в отличии от отпрысков современной знати, погружаясь, постигал многолетние научные труды астрономической направленности. Трепетал при виде небесных тел, а также увлекался геральдикой. В моей повседневной жизни имели место быть конные прогулки, балы, дорогая одежда... я зачастую кутил с отпрысками герцогов, что временами заканчивалось вмешательством инквизиции. По счастливой случайности, смог завести знакомство с самим Парсеноном— единственным епископом, оставшимся из старой семëрки.

— Да ведь ты сам назвал то, от чего окрестился! Тоже мне, чистый телом и душой.

— Ы-ый, тебя послушать, так ты святой! А сам горазд...

— И как, повеселился?

— Да. Меня в девятнадцать до полусмерти прилюдно избил ровесник, пьяный сынок жалкого нетитулованного дворянина, получивший надел, имущество и достоинство маркиза по счастливой случайности. Сдружился с молодым, мать его, герцогом Риберхуэном и спас его на охоте, за что тот на богатство не поскупился. Даже родившегося сына в его честь назвал — Галос. Обеспечил жизнь, что я себе и представить не мог, ибо моим состоянием до двадцати распоряжались родители, а после от меня постепенно отреклись, выделяя жалкие копейки, которые я тут же просаживал по кабакам. Тогда моей сестре был год. Я уж и забыл о минувшем, а через пятнадцать лет, придя навестить могилу скончавшейся матушки, случайно застал их друг подле друга. Прямо на кладбище. Он назвал меня шурином, после чего схватил еë за зад и усмехнулся. Оказалось, родители еще в младенчестве заключили их договорной брак, желая хоть как-то возродить угасающий род. Такого оскорбления я принять не мог и вновь схлопотал. Нынче вынужден жевать восьмью зубами, но и это еще не всë... — мужчина отдышался, дабы перевести дух.

Эйн прикинул и ужаснулся, ведь этот Галос был вдвое старше сестры Оена.

«Страшно представить, какая злоба полыхала в нëм на тот момент. Страшно и сложно, ведь у меня братских связей никогда не было».

— Отец разочаровался в старшем и непутевом сыне, так и не нашедшем себе партию. Не сумевшем удостоиться своего титула. Он погиб несколько недель назад, покуда я сидел в заточении, от мховой чумы. В наследство папаша завещал всë своë имущество, и завещал не мне. Галосу. Даже не сестре, чужому выродку, что поимел ее, гори оно всë пропадом. Нет, плевать. Раньше надо было думать головой. Теперь это не моë дело и преданным я остаюсь лишь строенной луне и своей матушке, которая два года назад, перед кончиной, переписала на меня наше летнюю виллу в нижнем городе. Жаль, отнюдь я врятли смогу туда попасть. Там красиво, но обилие цветов временами режет глаз. Она была свято верующей.

— Куда нас пошлют?

— В усадьбу Лоа. Говорят, Герцог Лоа свои владения поливал особым пестицидом, рецепт которого еще давеча по заказу алхимики разработали, да те, кто его помнит уж сгинули, а те, кто создал — и подавно. Вот поэтому у него самый большой урожай был во всей стране и не было конкурентов. Уже и не будет. Все сорняки напрочь мëрли, а посаженные растения — хоть бы хны. Современники думают, что в пестициде этом лежит формула нашего спасения, стоит над ней поалхимичить немного. Посылали в пекло несколько отрядов, дабы те в целости вернули отпрысков Лоа, или нашли формулу. Да никаких результатов они не добились и решили проход в Альвию пробивать. Дураки. Но нету больше в столице алхимиков, что смогли бы их вразумить... а тут как снег на голову — мельники после дождя в разрушенном доме подранную лошадь нашли, без всадника. На ней сумка, а в сумке письмо челобитное, просьба о помощи от самой Ролианны Лоа. Жаль девочку, уж не знаю, выжил ли еë отец, но от матери на торжестве том проклятый бык и места живого не оставил. Однако новость это хорошая. Есть, значит, места, где люди схорониться успели и ждут терпеливо нашей помощи...

— В стране алхимиков закончились алхимики?

— ... Как есть, закончились. Давно они под Навьелата копали, давно искали причину катаклизма, работали над возможным решением и, говорят, почти преуспели, да откуда ж им было знать, что он в это время копал под них. И что-то нашел. Или кого-то ненадежного. Стоило безумцу заиметь крупицу власти, в воздухе понесло гарью. Чего только стоит подавление бунта силами инквизиции с месяц назад. Он тогда пусть и был епископом, но приказ отдал своему положению несоразмерный. И неоспоримый. Кто прав, кто виноват, ясно одно — правила диктует тот, в чьих руках сила. А большего я и не знаю, новости сюда доходят не из первых рук... и не из гибких уст.

— Вы сжигаете инакомыслящих?

— Мы? Упаси, о луна. Инквизиторы. Раньше придавать святому огню отступников было тяжким грехом, а старик Айектгамей оказался либо тираном, либо гением. Борьба с гробокопательством стала его нововведением, да только расхитителям могил с пропажей таковых пришлось менять род деятельности на куда более... вредоносный. А церкви выделять средства для профилактики каннибализма. В беспроглядной бедности любой кусок мяса на вертеле кажется аппетитным, даже если это сожженный на колу сосед. Дряхлый дед как угадал — сейчас старые привычки помогают отчаявшимся не сгинуть от голода. Если заметишь ребенка, несущего чью-то руку, знай, то идут не убийца и жертва, а агнец и мученик.

Оен умолк. Он глубоко задумался над тем, чем продолжить свой рассказ, но тут вмешался Квыса.

— Я не был никогда человеком приличий, поэтому приход второго судного дня тоже встречал за решеткой. Драка в таверне, с кем не бывает. Она меня и защитила. С месяц назад всë это было, а я лишь через сутки обо всëм узнал. Столько криков, запах палëных волос и мяса. Склады с продовольствием в нижнем городе полыхнули как спички, люди в гневе начали искать виновных и вспомнили, что пламя всë это время раздували дворяне своими притеснениями и философией благородной крови. И пошли с вилами в верхний город, делить их хлеб. И встали у ворот, а там их встретили толпы священников, навсегда утоливших бесноватый голод. А всë треклятый культ строенной луны, как дурман — сердцеед, подливающий масло в огонь.

— Тебе то самому в свои слова верится, подонок? — протянул Оен с упреком.

— Вы, лунатики, и дали толчëк народной массе. Любой повод ищите, не удивлюсь, если поджог складов — ваших рук дело, прокаженные демократы. И чума тоже. Ничем не брезгуете в достижении своих целей, выродки.

— Два месяца назад я ужинал с матерью, — подхватил рассказ Мивра, что долго репетировал у себя в голове. В итоге перенервничал и сорвался невпопад: «Мы живëм в районе «Голубой крысы». Э-это бордель. У нашего дома нет адреса, поэтому его жильцы говорят просто: «у Голубой крысы». Я, кстати, там работаю. Мама по возрастной поре отдала меня в проституты из-за смазливого лица, сказав, что я удался как человек. Ведь у большинства наших знакомых постоянной работы попросту не было... такие как я нравятся женщинам постарше...

Из дальней камеры раздался надрывистый смех, от которого парень замялся, но закрыться в себе ему не дал Оен, хлопнувший по плечу: «мог и не говорить, но не боись. Здесь судьба потрепала каждого. Эти люди смеются не над тобой, а над тем, какой участи им удалось избежать».

Мивра кашлянул пару раз и продолжил, его голос заметно дрожал: «Голубая крыса» находится недалеко от городских ворот. По тем временам редко доводилось узреть их закрытие, раз в полгода, когда проверяли работу механизмов. Каждый раз земля ходила ходуном, посуда падала со столов, а ужасающий скрежет створ и рëв шестерен заглушал стоны, доносящиеся с верхнего этажа. И тот день не стал исключением, все, кто был в отдалении, подумали, что это очередное обслуживание. И я подумал. Как сейчас помню, вторые сутки не смолкал сильный проливной дождь. Редкость для наших краëв. День подходил к концу, начинало смеркаться, когда матушка позвала к столу. Я потянулся за хлебом и услышал крик с улицы. Крик о помощи, вопли боли. Усажающие догадки проносились перед глазами, ведь окон не было. Я долго стоял, держась за дверную ручку. Прислушивался. Затем приоткрыл дверь и выглянул на залитую кровью улицу.

— А дальше?

— Ничего. Бульвар у дома встретил меня тишиной. Там никого не было, возможно, я слишком долго решался, возможно, инквизиторы подоспели слишком быстро. На залитой брущатке предсмертными стонами утихала кровавая бойня. Шмоты и лоскуты мяса валялись везде и всюду, а городские врата ещë долгое время оставались закрытыми, пока не стали впускать внутрь толпы беженцев. Отец мой цирковым акробатом работал. В детстве мне много историй рассказывал, как лев дрессировщика заживо сожрал, как змея целиком человека проглотила, как в руках хозяина цирка, заядлого курильщика, ящик с порохом рванул. Но подобное я даже в кошмарах представить не мог.

— То арбузы были, да?

— Я лишь позже узнал, слухи, они быстро разлетаются... Мол, твари те ожили, которые оживать не должны были.

Эйн пару секунд косо смотрел в стену, а когда понимание наконец пришло, ему стоило огромных усилий не излить своего негодования. Человек за стеной говорил столь вдумчиво и вкрадчиво, что сейчас приходилось думать, шутит ли он.

— Инквизиция и мельники лихо спохватились, да только истребили не всех. Их с неделю потом по переулкам отлавливали. Комендантский час превратился в комендантские сутки, а когда пошла новость, что столько тварей в городе из-за дворянских оранжерей, откуда те пëрли, народ задергался. Это была первая ступенька ненависти к богачам. Одна из многих. Ну так, что дальше?

— Да всë. Мы с мамой дома заперлись и сидели, еду приносили раз в два дня. Бегали те, кто посмелее и брали свою долю. Да вот только таких дельцов шестеро сменилось, а предыдущих никто не видел больше.

— А отец?

— А что отец? — удивился Мивра.

— Отец где был?

— ...А... – Мивра замялся, но лишь потому, что не понял вопрос, — десять лет уж как в живых нет. Упал с каната. В дребезги.

Эйн, наконец, собрался с мыслями. Он давно осознал, что во всех мирах люди говорили на одном языке. По прихоти богов, их лени или иной причине, но арбуз? Возможно, имеет место быть разница в произношении? Неужели катаклизм, о котором они говорят и закрытие городских врат связано с арбузами? А вооруженных солдат в этой стране называют мельниками? Ему не хотелось показаться простачком, поэтому закономерно возникшие вопросы так и не вышли за пределы его головы.

«Посмотри в безоблачное небо. Сотот... имя мудрого бога, правящего этим миром. Но разве высшие сущности могут вмешиваться в существование людей? Думаю, нет. Иначе почему столь могучий бог смерти послал на мои поиски своего жалкого пса, а не пришел лично устранить проблему? И Навьелат... наверняка знает, где его искать. Если солнце не идëт к горе, гора пойдет к солнцу».

— Ладно уж, бывает, чего парня зазря обижать. Давайте к чему-нибудь веселому, — послышался голос из дальней камеры.

— К борделям! — В шутку крикнул Квыса.

— Тьфу ты...

— Ничего там интересного уже нет. Только первые пару раз, — заключил Оен.

— Да он там и не был никогда, вот у него и шило в жопе. Стесняется, маленький.

— Давно ты у меня нарываешься! Да, там. В последней камере! Софиш вроде? Я твой голос хорошо запомнил, выйдем —зубы так далеков глотку вобью, что будешь их из задницы вытаскивать!

Меж двумя скоморохами разразился нешуточный конфликт, быстро достигший чутких ушей тюремщиков. Разгневанные стражи порядка, вынужденные прервать свой полдник, вышли наперевес с увесистыми дубинками и под оправдательные крики непричастных открыли первую попавшуюся камеру. Оен только рад был скинуть с себя бремя излишнего внимания и подсел поближе к стенке, чтобы поговорить с мутантом наедине.

— Слушай... слушай, Эйн. Держится всë это в тайне от населения. Уж не знаю, почему так сложилось, но малая часть знати всегда были мутантами. И дети их будут, но в меньшей степени. Да и среди простого люда таковые есть, но они скрываются тщательно, ибо их без охранной грамоты в шпиль на опыты пустят, либо инквизиции на костер. Бытует мнение, что такие как ты пошли от героев древности, ибо доказано было, что у сыновей Полоха осталась толика его силы. Жаль, древний тот род прервался еще на третьем поколении. Отшибло тебе память или нет, я-то сразу... почти сразу понял, что кровь у тебя дворянская! Ты фамилию свою помнишь? Я в геральдике поразительно сведаю, всех маркизов да герцогов подчистую знаю. Коли помочь тебе смогу, то и ты будь добр замолвить за меня меня словечко, а?

— Эйн. Эйн Фельтьер.

После услышанного бывший дворянин замялся.

— Фельтьер... диковинное. Ну, слышать то я не слышал, а может и подзабыл, не в этом дело. Звучит высокородно... да еще как! Почти Лоа, Шендин или Риберхуэн. Гордость у меня еще осталась, негоже дворянской крови за стенами города подыхать, понял? На остальных то мне плевать, но ты парень не промах, я если тебя к нашим приведу...

— К нашим?

— А ты как думал? Мы, братья строенной луны всегда вместе держимся. Своих не бросаем. И связь я с нашими покамест тут качурился не терял. Как и время.

Эйн понял, к чему ведет человек за кирпичной перегородкой. Он предлагает бежать и присоединиться к ополчению. Вот только сможет ли ополчение устроить ему аудиенцию к правителю, а не к его хладному телу?

После подобного вопроса мужчина выругался в душе. Оен понимал, что их разговор не останется не замеченным Миврой, но не сильно беспокоился о слабохарактерном бедняке. Что касается остальных, перепалка шла в самом разгаре и стража с криками колошматила виновных и невиновных, ненароком избегая некоторых клеток. Пока всеобщее внимание было приковано к деспотичному наказанию, Оен продолжил.

— Нас куда больше, чем ты думаешь! — представитель бывшей знати повертел головой, пытаясь понять, подслушивает его Мивра или нет и узнав, что да, всë равно продолжил, — граф один, Талье Ван Сопхос. Из Люмсюха. Глаза людям открыл. Рассказал, как иначе жить можно. Ибо давно пришло время перемен, взять золотые узда правления, иметь власть над своим будущим, свободу мысли. Мы, люди, возвели эту страну такой, каковой видели еë наши предки и будут видеть потомки. И давно стоит взять пример с соседей, ибо вера в Люмсюхе не властителем является, а законом человеческой милости и добродетели. Подобно углям наш орден затаил пламя в безветренную ночь. Стоит упасть сухой хворостинке, оно очистит души и сердца от скверны. Если застой ведет к загниванию, что есть застой, как не чума? Поветрие — наша кара. И наша расплата, — и добавил после небольшой паузы, — только ты о всем услышанном никому не слова. Военная тайна, если сдашь, не думай, что сумеешь отделаться.

Эйн угукнул, но про себя подумал: «Тайна, известная каждому, существует лишь для тех, кто еë хранит».

Спор начал утихать, когда руки тюремщиков дошли до камеры Квысы. Он сбавил голос под градом карательных замахов.

— Последней тлеющей соломинкой стал поджег складов с продовольствием в нижнем городе. Не слушай Квысу лишний раз, он хорошего не расскажет. Люди на высокородных ополчились, ибо стало это крупной каплей, но лишь одной из многих. Наши руки всегда были и будут чисты. Да к тому же многие из знати напрямую свое недовольство притоком бедняков выражали, прямо в лицо, на площадях и скверах настаивали их на рогатины поднять, да тварям на съедение оставить, авось не тронут. Тогда-то мы за шанс и ухватились, водрузили дубину народного восстания на их головы. То было делом времени, оставалось лишь немного ускорить неизбежное. Да... инквизиторы выкашивать стали всех под чистую. Женщин. Детей. Стариков. Тогда не клеймили даже. Да еще и дворяне подливали масло в огонь, совершая тем самым страшную ошибку. Что от человека останется, если забрать его еду? Убить родных и близких, оправдывая свои деяния верой в какого-то светящийся хер на небе?.. Уж не знаю, что там остается, но это что-то мы превратили в оружие. Люди боятся не инквизиторов, они страшатся за свои семьи и будущее, а когда свет впереди меркнет... хе, нет ничего страшнее разъяренной толпы. В тот день епископы это осознали. Теперь мы ждем вторую лучину, дабы разжечь дымящиеся угли вновь. Люди называют нас культом строенной луны, но не верь в этот бред. Мы — орден сопротивления. Народное ополчение. На нашей стороне есть свои политики и средства к борьбе. Меня не бросят на верную смерть, я верю своим братьям. Когда придет время и мы выйдем в город, я подам сигнал к бегству. Маршрут процессии заключенных мне известен. Останется самое трудное — добежать до улочки, где нас встретят и уведут ходами тайными. Без надзора инквизиции ничего невозможного в этом нет. Кандалы не станут помехой. Их снимут, как только покинем промерзлые стены. Всë понял?

— Да... – Эйн всë понял. Особенно то, что в его случае лучше не иметь дел с оппозицией, — что насчет тварей снаружи?

— Да луна их ведает, не видел никогда, и столько же рад не видеть. Сам всë скоро узнаешь, если раньше не сгинешь. Главное смотреть в оба и не навинчивать себя. Но вот о чем действительно стоит задуматься — в стенах города и своих монстров хватает. Орден копал под этого Навьелата как мог. Узнали немногое. Родился он не в столице. Где-то в глуши, в отдаленной деревушке близ Альвии. Повезло, что в богатой и набожной семье, иначе никаких упоминаний о его прошлом и вовсе бы не осталось. Здесь то и начинаются странности. Внезапно юный помазанник господа срывается среди ночи и пропадает из отчего дома. И вот, спустя уже полгода числится среди епископов в Веригларе, да только старше лет на десять, чем следовало. А его семью мëртвой находят. Тут и так всë понятно становится — дело нечистое. Мутант, не иначе. Быстро больно он связи нарастил, небывалую верность и фанатичность в поступках своих да словах выказывал. Но никак ему не стать было изволением бога, ибо в его роду пятна нашли. Видимо, родственники дальние прозелитами были или отступниками. А главное еще впереди... два месяца назад всë началось. Правильно Мивра говорил, нахлынули эти твари моментально и повсеместно. Словно по щелчку. Не только снаружи, с прилежащих ферм, но и с многочисленных оранжерей верхнего города. Сам понимаешь, что тогда происходило. Так в довесок к этому люди начали задыхаться, пылью странной отхаркиваться и кровью зеленой. Валило в основном стариков и детей, кто покрепче кое-как справлялись. Алхимики назвали недуг мховой чумой, а чуть погодя добрая половина из них заживо сожжена была.

— Алхимиков, или больных?

—... Да. Нашлись, вроде как, неопровержимые доказательства того, что это они всë подстроили, и по их вине зараза разнеслась. Прошлый архиепископ Айектгамей тоже не был божьим одуванчиком, но учëных из шпиля, как и полагается, уважал. Зачем пустил самозванца? Думается мне, он уж тогда болен был. Хватку ослабил. Да не только он, многие политики, деятели и епископы тоже сгинули. Включая претендентов на становление. Иссякли. Так и встал очевидный выбор между нечистокровным и некомпетентными...

— А народ?

— Трясëтся от страха и усердно молится. Имеет толику власти через своих неравнодушных благодетелей наверху. Считай, не имеет вовсе. Так что думаешь? Время перемен?

— Конечно.

Мужчина за стеной довольно хмыкнул и прокричал на весь коридор.

— Конечно! Ради строенной луны!

— Повторишь это когда мы выйдем, подонок!

Мивра тоже хотел упрекнуть Оена, будучи искренне верующим в солнце. Хотел...

Эйн ещë долго слушал байки из жизни заключенных, поддакивал и пытался отшучиваться. Следовал общественным настроениям, ибо не в силах был их направлять.

«Борцов, так или иначе оберегающих люд в последние два месяца, называют мельниками. Толика гордости в напоминании — все они выходцы из низов, стоит чтить свои корни и не зазнаваться. Мутация распространилась на все виды сельскохозяйственных культур, а также мхи, папоротники и водоросли, миновав стороной лишь сорняки и деревья. Насколько стало ясно от глашатаев, слово в слово передававших результаты исследований покуда те проводились, эти аберранты полностью перестраивают свой организм. Они поедают живых существ не в качестве источника пищи, коим на самом деле является обычная вода, а в качестве удобрения, питательных веществ, что позволяют им расти. Подобная эволюция в конечном итоге может привести к селекции видов, порождающей на свет воистину невиданных тварей. Такое уже происходило. На восточной стене города до сей поры осталась выбоина.

«Урожай пожирал фермеров, после чего культивировал сам себя. Злая насмешка».

Все маршруты снабжения были перекрыты. Переправиться как по морю, так и по суше невозможно. Стоит человеку приблизиться к причалу — из голубой глади тут же тянется многочисленная зелень, готовая покрепче обвиться вокруг ног и затащить бедолагу в свою обитель. Минантис — страна вин, но в настоящее время ходить по улицам, подвыпившим сильно чревато. Кто знает, когда тебя пошатнет в сторону воды. Помощи от соседей тоже ждать не стоит. Теократия находится в полной изоляции, а новости из-за границы не идут. Послать гонцов будет равносильным взвалить на себя их смерти. Твари берут измором, биться с ними чревато, а в мясе проку мало. Непитательно. Остается уповать на светлые умы, что смогут вовремя создать верный пестицид.

«В какое удивительное место я попал... стыдно не назвать такое везением, как и вменить себе обратное... но неужели из всех миров лишь мой был сносным? Или всë дело в свыкании? Не могу расквитаться с мыслью, что стал мальчиком на побегушках, но и поделать с тем ничего не могу. Столь суровая кара на мою голову, а я не ведаю, чем еë заслужил. Зачем моя мать вручила мне лакриматорий? Обрекла на жизнь. Залог моего существования — потакать еë эгоистичным порывам даже после смерти. А цель... как мне избрать цель, если я сам был избран ею? Как раб без собственной воли, скиталец в поисках прозрения. Может, оттого даже подобные места и ситуации успокаивают сердце?»

Эйн в своих раздумьях на заметил, как гнет цепное звено подобно эспандеру. Вернув ему прежнюю форму, он продолжил слушать. В этот раз выступал Мивра.

Паренек вечно рассказывал повседневную нудятину, не забывая частенько упоминать свою любимую матушку, за что часто получал нагоняй от сокамерника и принудительный "пропуск хода" от соседей. Видимо, интересные истории из его жизни закончились ещë до прихода Эйна, а раскрывать постыдные он не горел желанием.

Квыса же наоборот, всегда был изворотлив и готов поделиться чем-то новым. Часто хамил, не раздумывая о последствиях. Даже полубогу. Портрет Эйна в его отношении состоял из трëх слов: «Очень мерзкий циник». Почему мерзкий? Всë просто. Просто кто-то видел в нем своë отражение. Он много приукрашивал и преувеличивал, добиваясь восторженной реакции слушателей и столько же выдумывал, купаясь во всеобщем потрясении. Такой человек нигде не пропадет. Даже сам Эйн зачастую давил лыбу от его колких шуточек. Полная безнравственность. Сколь бы находчивым не был этот индивид, в душе останется подонком, готовым вогнать нож в спину по самую рукоять.

«Разбойник из романов, коими зачитываются благородные дамы. Думаю, о такой популярности не мечтал даже Оен».

Что насчет дворянина? Он всегда был внимателен к мелочам, а рассказы из его уст лились сладким нектаром. Речь грамотного и обученного ораторскому искусству человека в корне отличалась от рассказа трактирного плута. Да и сами истории при своей невероятности, отличались подлинностью. Такого всегда приятно слышать и слушать.

«Я не готов соглашаться на его предложение, да и судьба этого мира мне безразлична. С другой стороны, самые правильные дороги зачастую приоткрываются самым неожиданным образом. В нынешней ситуации мои руки связаны и было бы неплохо ослабить узел».

Так они просидели до вечера. Мужчина прибывал в шоке от плесневой похлебки, что дали заключенным во время второго приëма пищи. Но есть хотелось куда сильнее.

«Грибы не несут заразу. Уже что-то. Готов поставить, стража питается лучше. Есть много способов разозлить человека, и наиболее действенный из всех — заставить его голодать. На что они понадеются, когда вверят оружие в наши руки?»

С улицы донеслись равномерные, ритмичные постукивания. Двое человек в масках с глупыми рожицами, избегая редких взглядов поздних гуляк, катили по серым кирпичам бочки с неизвестным содержимым. Даже не прислушиваясь к их сердцебиению своим астральным чутьем, было ясно — они сильно нервничают.

Парень проследил их взглядом, вздохнул и откинулся в кучу тряпья, служащую ему койкой.

****

— Зачем ты сделал это, Мидир? Ты знаешь, на кого точишь зуб!?

— Ты про сына? Приложи я к этому руку, Реликсарус бы подавился своим хвостом. Если хочешь, обращайся к Туррису. Он сейчас в группе миров Энсим по моему особому поручению, у Абаддона заболел живот. И да, это первое предупреждение.

— Кому?!

— Вам. Не стой над душой, Истра. У меня нет ни желания, ни времени разбираться с этим сейчас. Ты же знаешь, это не на долго. Как только мы закончим с насущными проблемами, вернем твоему сыну свободу. Змееныш слишком сильно мешается, в этой вакханалии нужно начать хоть с чего-то... зачем же так паниковать?

Женщина не подала эмоций. Она мимолетно оглядела злорадную улыбку на его лице и пропала.

«Он хочет меня инкриминировать... угрожает.А значит догадался и ищет повода. Что будешь делать дальше, Тайм?»

Бог смерти в одиночестве наблюдал протяжную галерею колонн. Он напрягся, закрыл глаза и ясно выразил свои мысли:

«Аркана. Вызови сюда старика. Он еще не поплатился за свою оплошность. И не переставай следить за Истрой, пусть она даст хоть повод. Задавим их в зародыше», — оборвав связь, он шагнул в молочную пелену открытых врат.

Мириады созвездий пронеслись пред его глазами, срастаясь в единую спираль, окрасились в фиолетовый и замерли. Сноп белых сгустков на другом конце принял отчетливый вид среди огромного архива. Мидир утëр кровавую пелену со своих глаз, осыпая своего знакомого проклятиями. Во время перемещения грань пространства прохудилась, выбрасывая часть энергии путника в изнанку. Такое случается, однако Истра всегда моментально выявляет и заделывает прорехи, как прошло и в этот раз. Будь Тайм чуть более прилежен к своей работе, подобных травм было бы возможно избежать — при бесшовном перемещении объем утечек сокращается до минимума.

Высокий деревянный свод. Хитросплетение многоэтажных коридоров соединяется лестницами и подъярусами, уходя в центр, где образует читательный зал. Настоящая паутина, посреди которой располагается логово паука. Скамьи для прений, доска, астролябии и многое множество карт и открытых книг на рабочем столе, оставленных хозяином дворца знаний. Философские учения и трактаты из разных миров, хронопись, всевозможные наблюдения за смертными созданиями Уроса, пути их эволюции и степень постижения постижимого. Всë сущее со времен великого раскола дословно перенесено на астральные носители.

Кабинет пустовал, вдалеке раздавалось размеренное биение часового механизма. Бог смерти огляделся. Подошел к письменному столу и уставился на красное перо в золотой чернильнице. Его равнодушие сменилось лëгкой улыбкой, сердцебиение остановилось, а усталые глаза закатились вовнутрь. Череп вытянулся вперед, руки и ноги с хрустом выломались наизнанку, порвав чëрный костюм. Стали длиннее, ступни и пятерни сменились когтями. На затылке выросло два рога, зубы высыпались на пол, одалживая своë место клыкам. Кожа посинела, из спины вылетели две пары насекомых крыла, наросла мускулатура и вот, напротив пера парило существо необыкновенной наружности. Ни то горгулья, ни то — мëртвый пëс.

Стук.

Одна из книг между полками упала на пол, открывшись на странице со сборником анекдотов из скопления миров Рюэ.

Стук-тук...

За ней посыпались следующие, много, много историй заканчивалось, так и не начавшись. Обращаясь в слизь. Лестницы, полки, своды, да и сам архив плавился на глазах, стекал в реки зелëной жидкости. Все они устремлялись к перу, а когда то насытилось — всë вокруг изменило свой внешний вид. Точнее будет сказать, вернуло себе прежнюю форму. Архив стал огромной лабораторией с бесчисленным числом колб, образцами ткани, что в них мариновались и экспериментами в клетках по периметру. Мидир вернул себе человеческий облик, а перо пред ним стало... напоминать нечто живое. Точнее, очень хлипкого и дряблого мужчину средних лет, лицо которого дрожало как кусок желатина. Он пытался сказать нечто внятное или пародировать человеческую речь, но голос скакал подобно гелиевому мячу. Тëмному богу пришлось отречься от своих слов.

— Можешь не утруждать себя, Иовт. В этот раз лучше не стало. Живые существа тебе всë никак не даются.

Облегченно выпустив из себя газ, манекен рухнул вниз. Кожа с его лица растаяла, оставив в желатиновой массе два глаза и тридцать шесть зубов, которые начали клацать друг о друга, выдавая нечто куда более членораздельное.

— Я... смог... тебя... обмануть?

— Да, смог. Поначалу.

— Моя... маскировка?

— На высоте. До последнего думал, что ты — перо. Скажи, зачем ты превратился в архив Талоса?

— Просто... шутка. Скажи... кем... был... ты?

— Я запомню, что у тебя есть чувство юмора. Это Ывао. Катализатор Уроса, запечатанный в его кузнечном молоте. Чем больше астрала пожирает Ывао, тем тяжелее становится. Так куются планеты.

— Дрейнхорс... удивится. Я... расскажу?

— Почему бы и нет. Но за это, скажи, где сейчас Талос? Мне нужно передать ему отчетность и внести небольшие изменения в график. Библиотека всегда находилась по этим координатам, зачем же было их менять. Надеюсь, ты его не сожрал?

— ... можешь... оставить... мне. Я... передам.

— ...

— Талос... сказал... притворяться. Я... притворяюсь. Лаборатория... Сотота. Он... разрешил. Основа.

— А врата?

— ...

— Почему произошла смена координат? Истра будет сильно недовольна.

— Украл.

****

Архикафедральный собор. Пресвитерий. Пятеро человек, усевшихся на перинах бурно дискуссировали, ели мясо, пили вино, а вокруг них подносили напитки и танцевали полуобнаженные пленницы из Альвии. Лотерно не поскупился, но как ценителю, сие торжество показалось ему слишком мягким. По одному в их покои заходили священники и знать, проводили доклады, после чего удалялись восвояси. Во время праздного времяпрепровождения высшие чины церкви рассказывали новости, делились советами и идеями, своими достижениями, а если не прëт — упарывались дурью. Совет епископов. Высший управленческий орган. С приходом западных тенденций и появлением дворянства, роль такового долгое время занимал совет герцогов, уполномоченных мандатом миротворца. Однако видя, в какие игрища они превратили мирную жизнь людей, архиепископ Айектгамей по молодости решил обратить апофеоз вседозволенности к корням. Сейчас же дворянские титулы имели намного меньший вес, нежели половину столетия назад, да только за ширмой отрицательной репутации несли намного больше пользы, нежели кучка выродков, вставших во главе с приходом Навьелата. Среди них непостижимым образом оказались воротилы преступного мира, наемные убийцы и прощеные преступники, коих коснулась его амнистия. Все, кто в той или иной степени мог составлять аппарат насилия. Люди, знающие представителей власти, хватались за голову, но старательно игнорировали акт вопиющего непотизма.А что они могли?

Своей фаворитом деспот избрал Карно. В прошлом — мерзкого насильника и убийцу, дожившего до сих дней лишь благодаря уязвимости в божьих заповедях. Еще недавно брюнет собственноручно резал глотки ученых в шпиле, и кто знает, что сделал с молодой Ульдиной — лидером исследований и главой башни. Сам Навьелат тоже находился внутри. Он с ухмылкой наблюдал за пирушкой жалких идиотов и за городом, что пожирал сам себя. Архиепископ сделал практически всë, что велел ему бог и лишь ждал. Ждал, когда отчаяние нагрянет в сердца людей, а хаос накроет столицу.

****

Палата Герцогов. Место, ныне зачастую используемое для ежемесячных собраний с широким участием как представителей церкви, так и дворянства, а также для приема иностранных делегаций и решения вопроса ежегодных торжеств. Огромное эллипсоидное здание с прилегающей эспланадой.

Внутренний декор кардинально отличается от собора витиеватыми и изогнутыми линиями, обилием грандиозных композиций и символов. Словно архитекторы намеренно заключили в белокаменных стенах всю суть, историю и достояние своей страны. Худощавый бородатый мужчина с моноклем на глазу сидел за одним столом с захмелевшей девушкой.

Копье церкви придерживается трезвого образа жизни, но изредка хитрому Дамьену удается споить еë коварными и не всегда гуманными способами. Нет, не из злого умысла. Просто алкоголь открывает душу и развязывает язык, делает то, чего так сильно не хватает закрытой в себе Калее. Зачатую он является тайным оружием знати, коварством шпионов и опорой стратегов. Первое средство, чтобы завести дружескую беседу и узнать, какой хомут затянут на сердце человека.

Отчасти, спаивать людей у него вошло в привычку. Впрочем, Калея вряд ли замечает, что у каждого еë знакомого есть свои методы пробить этот внутренний барьер. Сама же девушка имеет слабость легко поддаваться на уговоры. С момента становления проклятым рассветом, копью множество раз приходилось тесно сотрудничать с графом Шимилом и викарием Дамьеном — великолепным стратегом и крайне мудрым человеком, что уже давно прославился своей меркантильностью. Они с детства стали для неë надежной опорой, обучали и наставляли вместо нудных священников. Можно сказать не соврав, сделали холодную жизнь девочки куда теплее.

— Ты подлец, старик. И как тебе... смелости хватило накачать пирожки тëтушки Магнолии этой гадостью. Она ведь так старалась... — Калея сидела за длинным прямоугольным столом, в объятиях темноты. Лишь недружелюбная луна ласкала её бархатную кожу своим бездушным свечением. Пред ней стояло плетëное лукошко, с оставшимися внутри пирожками. Отложив от себя недоеденный кусок, она тяжело вздохнула и уткнулась носом в домик из скрещенных рук.

— Тебе, пожалуй, хватит. И нет, ты не права. Покуда корзина стояла пред твоим носом, к ней я не прикасался. А стояла она там всë время.

— М-мм... как тогда?

— Не всë так сразу, Кали. Может быть, однажды я тебе расскажу. Хек, не дуйся. Твое тело невероятно крепко, но перед пирожками ты устоять не в силах. И перед сладким. И перед «Какой же ароматный чай» тоже.

— Хватит припоминать мне прошлые разы!

— Раньше мои попытки были куда изощреннее и не всегда заканчивались успехом, ныне же ты сама протягиваешь руку в расставленный капкан. Почему же так? Ею движут слова, что должны быть сказаны? Знаешь ведь, я всегда готов выслушать чужое мнение, а о плате за верный совет ты даже не узнаешь... — бородач поправил монокль на правом глазу, линза которого была специально затемнена, дабы скрыть небольшую гетерохромию. Карие глаза, один из которых был гораздо светлее.

— ... Пока не станет слишком поздно. Я буду долго... припоминать тебе заморское насекомое, чей токсин имеет хмелящий эффект. И подобным ты занимался, сколько я себя помню, старик, — мужчина ещë не был стар, но уже по юности имел пышные бороду и усы. В детстве Калея услышала, как Шимил в шутку обратился к нему подобным образом, и на злость для Дамьена взяла прозвище в обиход. Поначалу стратег сердился, а спустя десяток добрых лет, когда осознал, что время берëт своë, начал в шутку говорить, что его сглазили, — кому придет в голову споить двенадцатилетнюю девочку, чтобы выведать у неë комбинацию личного хранилища Айектгамея!? Тогда-то ты и получил своë клеймо на левое плечо.

— О, оно служит хорошим напоминанием, но я ни о чем не жалею! К тому же, тебе в то время было не легко. И моей вины здесь нет. Это наш бдящий герцог предложил дать малютке отдохнуть. Друзей у тебя не было, в театр ты не хотела, вот и пришлось импровизировать. Кстати, как он там? Еще не заржавел, сидя рядом с железными прутьями? Слышал, ты приходила подбодрить его на днях. Ворвалась, растолкав тюремщиков и давай мозги пилить. Да, дела. Давненько я его не навещал, но и ты понимать должна — ему не сладко сейчас приходится.

— Я... — девушка резко изменилась в лице, словно вспомнила о чем-то. Она уставилась на стол перед собой, а еë глаза затмила печаль, — ... в последнее время... я тоже к нему не наведывалась.

Мужчина поджал губу и чуть сдвинул челюсть, выражая полное недопонимание.

— Ты что же... обиделась? Ладно тебе уж, не заигрывайся в детство. Ты и сама знаешь, он тебя за дочь свою считает. Нет у тебя никого ближе и уже не будет! Я знаю, что вы разговаривали. Мне Лия передала.

— Нет, не обиделась. Просто...

— Шимил сейчас больше всего в твоëм присутствии нуждается, даже если говорит обратное. Сам мне рассказывал, что скучно ему там до жути и гнетëт. Хоть какая-то отдушина в этом всëм, ты к нему наведываешься.

Девушка откинулась на спинку кресла и закрыла покрасневшие глаза руками. Рубиновые зрачки засияли.

— Ну и чего ты? Ладно, будет тебе. Это общественная зала, как мы перед маркизами оправдаем твои слëзы? Ещë поймут меня не так, да вздëрнут.

— Да нет же, просто... — девушке не пришлось долго собираться с мыслями, — помнишь платье... двенадцать лет назад? На той самой девочке из дома Лоа...

— Единственная наследница Пиртиха Лоа, Ролианна Лоа, так? Когда ты вышла присягнуть святым мощам в боевом обмундировании, она ярче всех сияла в толпе. Перья громовой птицы. Стоит им зацепить человеческий взгляд, искры молний пробегают в синеватом пушке. Приковав внимание однажды, они его не отпустят. Торжество пришлось перенести, а Герцогу Лоа — лишиться руки за срыв церемонии. Но и твоих слëз было пролито не меньше. Ты про тот случай?

— Да. Я до сих пор не могу себя простить, но тогда, в глазах шестилетней девочки... это казалось до ужаса несправедливым и обидным. Та жестокость, с которой меня воспитывали священники, мешала смотреть на вещи здраво, а зависть застила глаза. Калея двенадцать лет назад не понимала, почему не может примерить нечто столь красивое, ведь сама была невероятно богата. Расплакалась прямо на публике, что люди сочли моей величайшей искренностью и радостью во служении. Лишь Шимил смог прочитать между строк. Я была как две капли воды похожа на его дочь, потому и понимал он меня с полуслова. Тайком, под глупым предлогом, привел в свой дом и познакомил с семьëй. И Лия улыбалась мне в ответ. И Найада была жива, а с нею мы целый день напролет одевались в красивые платья, играли в куклы.

— Дочь Шимила, Найада Шендин, умерла от сердечного недуга пять лет назад. Тогда его состояние было куда хуже. Один мой знакомый назвал бы такое помешательством. Да и сейчас в его поведении нет ничего странного. Он отойдет, просто дай ему время.

— Два пса в персиковой роще.

— ...?

— Пьеса в большом театре, показ которой он ждал последние полгода. В свете последних событий и смерти главного актера еë отложили, вот я и хотела поддержать, выслушать его мнение. Вместе поругать состав. А он... о ней даже не вспомнил. Пока я сама не сказала. Я знаю его много лет и манеры речи, и повадки, и даже улыбка... всë в нëм изменилось. Говоря с Шимилом Шендином и не говорила с ним вовсе.

Стратег напряженно выдохнул. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

— «Присаживайтесь, достопочтенное копьë церкви». В шутку или нет, он встретил меня как вышестоящего. Как ту, пред кем обычно склоняют головы, а не склоненные — летят с плеч.

Мужчина со спокойным лицом обдумал всë и взвесил шансы на успех.

«Как славно, ведь твои глаза видят далеко не все... У Калеи нет выбора. А у меня нет оправданий. Она либо с нами, либо против нас. Либо узнает сама, либо я ей расскажу. Либо возненавидит, либо решит убить. Круг замкнут, девочка не должна понять... или должна умереть».

— Как бы я ни говорил, тебе не стоит посещать его ближайшее время. Я сам поговорю с Шимилом на днях. Поверь, по нам не видно, но годы берут своë. Этот человек подобен высококачественному листу стали. Один или два жалких удара не смогут нанести ему никакого вреда... но если обстановка накалится, то рано или поздно даже самый крепкий металл поддастся деформации. Среди алхимиков шпиля было много его друзей, и друзей Лии. Пусть вечный свет озаряет их путь. Подожди немного. Скоро всë образумится...

Мужчина сам не заметил, как в его руках появилась бутылка. Возможно, от нервов, а возможно волшебным образом, одно было ясно это — знак.

— ... Кстати о насущном, ты закончила приготовления? Подобрала состав?

— Да, лично. Пойдут полторы сотни заключенных, две сотни мельников, из которых четверть наемников и девять дьяконов во главе со священником. Возглавит их пятый перст левой руки — Датрий.

— Десять инквизиторов!? — мужчина аж подпрыгнул — в смысле... кхм. Это просто прекрасно. Так наши шансы на победу увеличатся. А знаешь, я не пожалею отправить и своих людей. Подкрепление из шпиля будет очень кстати.

— Победу?

— Успех. Я хотел сказать шансы на успех. До земель графа Лоа неделя пешего хода, а они направляются и того ближе. Думаю, через десяток дней нас ждут добрые известия, как раз ко дню твоего рождения, ипостаси благоденствия. Больше никакой информации из каменоломни не приходило?

— Боюсь, что нет. Как думаешь, кроме спасения Ролианны Лоа и еë людей, мы сможем добыть или воссоздать пестицид?

— Всë зависело от записей о поставках за прошлые годы. Тех, что безумный фанатик Карно предал огню. Мы знаем, пестицид всегда готовили личные ученые графа Лоа, но вот редкие и секретные компоненты доставлялись ему напрямую из шпиля. За внушительное финансирование, не без этого. Сама же формула, разработанная дедами, тщательно оберегалась в стенах усадьбы и в головах его потомков, а сейчас... можно сказать, была утеряна. И даже если мы найдем готовый продукт, кто возьмется расшифровывать его рецепт? Можно возложить ответственность на знатоков среди нетитулованных дворян, однако не думаю, что кроме семьи Датч кто-либо разбирается в алхимии столь же глубоко, как ученые из шпиля. Особенно как госпожа Ульдина, вечно чем-то недовольная, но поистине талантливая личность. Эх... мне будет не хватать еë рассказов о трансмутации минералов в органы, светящегося радостью лица, смеха... хотя нет. Пожалуй, переживу. Пусть солнце вечно озаряет ей путь. Такая несправедливая судьба для молодого гения... еë бы ожидала уйма свершений.

Дамьен проследил за движениями глаз Калеи и понял, что та начинает засыпать. Пришлось прибавить несколько децибел в голосе.

— А как там недавний инцидент? Не думай, что я взваливаю на тебя собственную ответственность. Тяжелые решения зачастую учат нас самостоятельности. Что ты приняла на его счет? Смогла ли что-то выяснить?

Девушка сделала вид, что не поняла. Точнее вообще не подала виду, показывая свое безразличие.

— Вот как... значит результатов не много. Пойдет вместе со всеми? Проблем не возникнет?

— Он голыми руками пробил кирпичную кладку двухметровым дьяконом. Конечно, проблемы будут. Должны быть, но... он рьяно желает на свободу. Лично встретиться с нашим богом или вроде того.

— Оценка неплохая. А информация?

— Крайне несговорчивый. Частично ненормальный, но в силе ему со мной не тягаться. Уговоры тоже бессмысленны, а при попытке сделки заломил мне такие условия...

— Пытки?

— А кто ими займется? Палач умрет от старости, выдирая ногти щипцами.

— Ты ведь не думаешь его помиловать?

— Мне судьба еретика безразлична. А вот Навьелату нет, что очень сильно настораживает. По правде говоря, он желал личной встречи. Самому провести допрос. Допрос, прямо как тот, что ведешь ты, старик. Ммм! Ненавижу эту твою сторону.

— А что тебе поведали глаза?

— Иногда ты столь проницателен, что я невольно забываю — кровь в твоих венах полностью утратила свою силу. Концентрация дымки в теле нарушителя на среднем уровне и неестественно колеблется. Выдающийся результат для безымянного без рода и племени. Да и способность к самоисцелению застает врасплох. Отсутствие страха смерти... всë это сыграло на моем решении отказаться от пыток. Может стать идеальным щитом на войне, способен эту же войну развязать.

— Твоим щитом?

— ... Эх... люди, что в клочья рвут законы этого мира всегда куда влиятельнее остальных.

— Как обстоит с амулетом?

— Мне было сложно понять отсутствие наглядных сил. Холод в пустоте. Я почувствовала озноб, взяв его в руки. Словно серп жнеца, игривая рапсодия судьбы зазвучала тонкими нотками. И аметистовое око, что за нею наблюдает. Навьелат в письме пожелал вернуть амулет владельцу, не оговаривая причин. Одно это кажется необычным. Да кто я такая, чтобы перечить?

— Интересно. Последи за архиепископом. Возможно, он желает использовать мутанта в своих целях. Я знаю, ты справишься. О, смотри, — он неспеша встал и подошел к окну, — ещë одна неделя пеплом разносится над столицей. Он кружит и опускается на головы грешников, чья вина утопает в крови. Безумцы, запятнанные по локоть. Видишь куда тянется пепел? Возжжение знаменует новое начало... или наш отсчет до смерти? Что для тебя важнее, жизнь твоих близких, или жизни, зависящие от твоего выбора? Скажи...

— Не могу.

Дамьен снял свой монокль, протëр платком, выждал паузу и спросил: «Почему?»

— Этот выбор мне не принадлежит.

— Брось, Айектгамей с детства втирал тебе этот бред. Ты не слуга народа, ты его надежда. Защита. Так прислушайся к биению своего сердца, в ритме том сокрыты слова правды.

— Те люди... что дороги мне... тоже люди, коих я поклялась защищать. Но и остальные тоже кому-то дороги. Ради спасения большинства я готова пойти на жертву...

— Вот и славно...

— ... Но, если выбор загонит меня в тиски, пусть жертвой стану я. Возможно, всë может измениться, однако сейчас в ритме своего сердца я отчетливо слышу слова: «Этот выбор мне не принадлежит».

Девушка, немного пошатнувшись, подошла к мужчине и положила голову на его плечо. В Веригларе было всего три официальных символа. Собор — воплощение учения, шпиль — апогей знаний и мудрости и святые мощи всех предыдущих весталок, саркофаг с барельефами, движимый древним механизмом. Расположенный на горе избрания Науль так, чтобы быть заметным любому жителю столицы. Средоточие веры и надежды. Минарет, содрогающий небеса своим величием. Побуждающий последователей тянуть руки к своему богу. Плита поднятого комплексом шестерен вместилища разверзается в стороны, выпуская из его недр бушующее пламя, природа которого иллюзорна. Возвышенна.

— Тебе пора, Калея. Завтра ещë присутствовать на марше... Не едь в свою резиденцию, просто воспользуйся комнатой для гостей.

— Я так и планировала, что толку тревожить возницу. Палаццо покровителя слишком далеко. Сохрани свет в своëм сердце, старик.

— Сохрани свет в своем сердце, непослушная леди.

Девушка удалилась, оставив Дамьена одиноко взирать на облака едкого дыма, ветром гонимые в сторону архикафедрального собора.

«А ведь прошлый костровой за такое... стал прошлым костровым. Месяц... должно хватить. Столько я ещë протяну. Нужно лишь дождаться результата экспедиции и можно начинать. Шимил... прости, но если девочка станет преградой планам, моя рука не дрогнет. Пусть еë слова решительны, глаза в сумасшествии бегали по сторонам, алкоголь всегда расскажет правду, даже если сделает это не устами. Она не сможет принять твоей смерти. Не от моей руки, — мужчина прикоснулся к хорошо загримированному синяку на своем лице, — а у Навьелата слишком нездоровый интерес к еретику. Вернуть неизвестную реликвию в руки чужестранца как игрушку. Еще один нестабильный фактор и в этой войне он либо за нас, либо против. Надеюсь, та троица знает,что нужно предпринять во втором случае».

— Кха...

Дамьена охватило удушье. Он упал на колени, сжимая своë горло, сдавливая кадык, разверзаясь жутким, кровавым кашлем.

— Тварь... снова напоминаешь о себе? Будь ты проклята, Ульдина! Как смела играть с моими чувствами? Буээ...

С очередным рвотным позывом его глотка расширилась, мучительные слëзы боли показались на глазах. Грудь вздулась, сердце вдавило в рëбра. Зубы впились в язык, обрезая его на корню. Тут же впиваясь в следующий. Дамьен рукой заталкивал то, что было не должно выходить наружу... но всë тщетно.

— Посмотри, что ты сделала со мной... посмотри... буэ...

Челюсть хрустнула и повисла, лишая мужчину дара говорить. Пара серых лëгких выпала на пол, повиснув на трахее. В ужасной агонии он рванул их от себя. Комки плоти оторвались и покатились по залитому кровью полу, всë ещë такие горячие, такие свежие. Такие сочные...

— Дамьен?

— ...

— Тебе не хорошо? Мне стоит позвать лекаря?

— ...

Мужчина поднялся. Очертания его спины предстали перед девушкой в тусклом свете луны. Пламя минарета слепило, за чередою всполохов прятало кровь на красном камзоле. Его зубы дрожали, бились друг о друга, высекая с синеватых губ слова демонического проклятия.

— Нет, всë хорошо. Я... искал свой монокль. Он упал.

Голос Дамьена хрипел, неестественно колеблился, ломался сбитым дыханием. Девушка прищурилась, но алкоголь делал своë дело. Рассудок мутнел, глаза закрывались от усталости и мелкие детали ускользали от еë взора. Стоило активировать зрение, астральные краски наплывали друг на друга, усугубляя положение да так, что ей пришлось сдаться.

— Ладно, ты тоже отдыхай, не истязай себя репетицией к завтрашней конференции, лучше иди поспи. За этим столом соберутся те, кто и слова не внемлет. Половина нынешнего состава — избалованные отроки скончавшейся знати, так для кого стараться?

— Да, ты права. Права. Не беспокойся, иди. Я не стану себя нагружать.

Голова Дамьена медленно повернулась, озарив девушку в ночнушке мягкой улыбкой. Морщины на лице разгладились, в глаза его вернулся молодой блеск. Та, в свою очередь улыбнулась в ответ, тихонько зевнула в кулачек и скрылась в темноте за распахнутой дверью. В полудреме поднимаясь на второй этаж, со спокойствием на душе и в предвкушении сладкого сна девушка пыталась собраться с мыслями. Что потревожило еë светлый ум? Нечто во взгляде старого друга? Нечто, что зацепилось за кромку сознания. Нечто, что забудется на следующий день и нечто столь важное...

Дамьен с трудом сохранял равновесие. С каждым днëм ему всë хуже давался контроль над собственным телом, с каждым днëм мутации прогрессировали, но подобная безнадежность казалась ему ироничной. Его шея хрустнула, на пол оборота проворачиваясь по своей оси и вернула голову в исходное положение.

****

— Торопитесь, клейменые твари!!!

Сегодня Эйн не выспался. Он до самого утра своим рентгеновским видением наблюдал за ночной жизнью города и был удивлëн, что таковая вообще имела место быть. Когда первые лучи на горизонте дотронулись до верхушки шпиля, стража ржавыми ключами заскрежетала в замочной скважине и сейчас подгоняла ровный строй пушечного мяса к выходу, стараясь не обращать внимания на покрытого золотой коркой мутанта. Знала, чем это может обернуться. Где Квыса, Оен и Мивра мужчина даже не представлял, так как вышел из камеры немногим позже спокойного большинства. Остался в группе с отъявленными негодяями, надзор за коими был удвоен, если не утроен. Зато смог более внимательно рассмотреть строение как снаружи, так и внутри. Ничего примечательного в нем не было, кроме подвала из которого тоже тянулись толпы народа. Изначальное предназначение здания вряд ли имело нечто общее с общественным порядком. Наскоро переоборудованная гостиница в условиях переполненности тюрем. Торцовые стены комнат демонтировали для наблюдения за узниками.

Вставших спозаранку, свыкшихся к темноте как к стигмате на своей голове, их всех пленял солнечный свет. Чувство мнимой свободы, как мотыльки, летящие к пламени. Взыскавшие снедь утолят свой аппетит, не оставив ничего в прок, так и отчаянные тянутся к огню, чтобы в нëм догореть.

«Боковую дорогу перекрыли. Торговые лавки наскоро демонтировали, прилежащие бульвары с уймой толпящихся зевак тщательно охраняют мельники. Эпидемия, а им не слыхано, что нужно держать дистанцию? Или это и есть переболевшие? Больше сотни заключенных режут босые ноги о камни, вряд ли нас выведут за врата в таком виде. Кандалы не станут проблемой? Но мы до сих пор скованы, к мероприятию подошли куда ответственнее, чем предполагал бывший дворянин. Как мне найти его в этой толпе? Если подумать... человек с тем же количеством астральной энергии. Тот, что будет постоянно оглядываться по сторонам в ожидании помощи. Некто с благородной осанкой. Осталось приметить кого-то подходящего под описания. Присоединиться к оппозиции или стать кормом. Я сделал свой выбор. Хотя нет, вступать в их орден не обязательно, достаточно преждевременно выйти из сложившийся ситуации и спланировать аудиенцию».

Минуя взор мельников и расталкивая скованных по ногам узников, Эйн незаметно пробивался в начало колонны, покамест не приметил в толпе чрезмерно смазливое лицо. Даже продолжительное заключение не повредило богатой шевелюре, зелëные глаза и гордыня, сквозящая со всех щелей.

«Определённо, голубая кровь. А кто рядом с ним?»

Двое мужчин смотрели друг на друга. Второму, ростом чуть менее двух метров и небывалой мышечной массой в сотню мер, первый доходил разве что до груди. Меж тем среди них разгорался нешуточный конфликт, что не мог оставаться незамеченным.

— Тупая гора, как скот на бойне. Кусок мяса, обкаченный препаратами. У тебя мозги не заплыли? — кричал первый, в панике оглядываясь по сторонам, пока качëк тряс его в воздухе, подхватив за подмышки.

— Что ты хотел сделать, когда мы выйдем? Забить зубы в мою глотку? Знаешь, а ведь раньше я работал палачом. Мне приходилось мно-ого пытать людей, но о таком изощренном методе я не слышал. Твои слова глубоко засели в моей голове. Не терпится попробовать.

Здоровяк занëс руку, мужчина проскулил слова пощады.

«Нет, не Оен. Да это же Квыса и, кажется, его оппонент из дальних камер? Вижу, у них всë хорошо...» — приглушенный звук удара эхом отдался в ушах, привлекая к себе всеобщее внимание. Здоровяк вздохнул и отпустил мужчину, схватившегося за лицо. Эйн пошел дальше.

Каковым же было его удивление раскрыть истинную личину искомого человека, так и не раскрыв его лицо. Молодой парнишка, куда помладше Эйна озирался по сторонам, следуя гуськом за низкорослым, но крепким бородачëм. Как горный гном, Оен размеренно шагал вперед. Хорошо слажен и мускулист, в вальяжности своей раскован и искренен.

«Не будь я уверен наверняка, ни за что бы не поверил. Дворянин? Скорее старый пахарь...»

Эйн подошел ближе и легонько хлопнул Оена по плечу. От напряжения тот подпрыгнул и схватился за ушибленное место.

— Это что еще за х... а, котелочек, ты? — меж густых бровей отвращением бросался в глаза пятиконечный ожег.

— А кто ещë...

— Я-то думал вас всех в конце поведут. Ну и лицо, конечно. Да ладно, не грусти. Золотое говно тоже сияет, на владелицу таверны из Люмсюха похож.

— Сказала мне проштампованная бочка эля...

Паренек, шагающий рядом с ними, был куда поменьше и боязно оглядывался по сторонам, стараясь не с кем не столкнуться. Без сомнений — Мивра. Видя, как лыбятся друг на друга его однострадальцы, всë что ему оставалось — мягко поддержать их ещë одной улыбкой.

— И где твоя подмога? — начал Эйн с самого неудобного вопроса из возможных.

— Тише ты! Придут они, говорю! Думаешь, я один здесь из наших? Глаза у меня зоркие, толпу взглядом окинул и сразу — знакомые лица, не иначе как высокопоставленные. Талье Ван Сопхос таких не бросает. Он никого не бросает, просто остальные обычно, хе, долго не хранятся. Видишь солдат в закрытых шлемах? Выправки никакой, я такое как говно на пальцах чую. Все бывалые вояки за вратами гниют или от чумы, а это — мобилизация. Молокососы. Я, ты, Мивра и все, кто успел согласиться. Человек пятнадцать. Как пить дать — прорвемся. Главное момент подобрать, пока к воротам не подошли. Через минут шесть ходу будем миновать узкий переулок... там золотой люк в водосток поддëрнут и прилегает слабо. Наши должны пару вëдер с водой разлить, что тут же в густой пар превратятся. Как крикну, ты в авангарде со своей то силушкой нам путь пробиваешь и все в темноту секретными лазами. Так, что погони и стать не станется. Согласен?

Эйн кивнул, как вдруг его взгляд зацепила необычная тень от пристроенной к зданию колокольни. Нечто мимолетное мелькнуло и скрылось за несущим верхние балки пилоном.

«Мне ведь не показалось? Не могу разглядеть астральным зрением, дистанция не позволяет. Десять локтей — слишком мало».

Процессия, сопровождаемая металлическим лязгом стальных кандалов, неспеша продвигалась вперед. Мужчина не раз и не два краем своего глаза замечал маячащие силуэты на позолоченных крышах, но стоило сфокусироваться — они исчезали подобно миражу, а глаза резало утреннее солнце.

— Оен, что-то не так.

— Что? — Бочонок был сильно взвинчен, так ещë и золотоглавый подливал жгучий эль. В отличии от Эйна, не страшащегося смерти, срыв плана означал бы гибель его надежд.

— Я вижу слежку. Они быстрые, следуют за нами по крышам и держатся на расстоянии.

Мужчина замер и оглянулся по сторонам. Выражение на его лице стало серьезнее.

— Не мути воду, котелочек! Если ты струсил, мы пойдем без тебя. Даже будь то инквизиторы, другого нам не дано. Нельзя упустить свой единственный шанс! Выбирая между двумя кострами, я сгорю на том, что сложил собственными руками.

«Да и мне плевать. Руководства от голоса в голове не поступило, путь до аудиенции с богом извилист и лишь смерть способна оборвать мои планы. Пускай выбор падëт на тот костëр, что разгорится быстрее, а тому сподоблен лишь нечаянный ветер».

— Я... я еще раз подумал но я, наверное, не с вами... — прошептал Мивра, услышав о возможных рисках.

Оен обернулся на ходу. Немного помялся, окинул парня взглядом и понимающе кивнул, затреся руками перед собой, мол: «Опомнись, что ты несëшь...»

Группа шла вперед. В течении пары минут добрый десяток человек неспеша сместился к правом краю оцепления, вытесняя других заключенных. Широкая улица заканчивалась, разделяясь на две части остроугольным зданием. Эйн усердно напрягал свои извилины, пытаясь уличить нависшую опасность, что аккомодировала рукотворную возвышенность в орлиное гнездо.

В это время в голове бородатого гнома работал таймер. Левая дорога, отделëнная домом вела вверх, на улицу Тлеющей Камелии. Правая же вниз, к площади у ворот и соединялась с широким трактом, тянущимся как многие мили в верхний город, так и за пределы высоких стен. На протяжении всего шествия заключенных, из-за широких спин оцепления мельников выглядывали зеваки-верхогляды.

«Проклятый Талье! Что может быть важнее моей жизни?! Плевать, даже в одиночку, это стадо баранов не уведëт меня за собой!»

— Три... один! Вперëд!! — Оен поднял руку вверх быстрее, чем стража успела среагировать. Одиннадцать смельчаков отделилось от толпы и общим флангом смели двух мельников, преграждающих путь. Салаги в кольчуге не соблюдали дистанцию и, как следствие, не смогли выставить свои нагинаты. Узкий переулок заполнился топотом и лязгом цепей. Дворянин получил не хилый удар тыльной стороной ладони по шее и в бессознательном состоянии был подхвачен Эйном. Девять человек бежали, расталкивая толпу в закоулке под восторженные крики и подбадривания товарищей по несчастью. Прорвав оцепление, они смешались с зеваками и пропали из виду.

Эйн колебался, но не мог сделать и шага. Чем дальше отдалялся топот, тем сильнее были его сомнения, а астрал неумолимо молчал.

«Неужели я ошибся и слежка — игры моего разума? Тогда медлить нельзя, ведь в ином итоге Оен меня из-под земли достанет...» — ноги не успели дëрнуться, как окоченели во внезапном ступоре.

Дзынь!

В группу зевак полетел сверкающий на солнце предмет, раздался вскрик и человек взмыл в воздух. Ударился о стену, а вниз тонкой струйкой побежала красная жидкость. Цепи на ногах обвисли, узник болтался на крюке, кричал и задыхался от боли. Пытался высвободить себя, но тщетно — хопеш вошел между ребрами. Беднягу раскручивало и било о стену, а ужасающее оружие проникало всë глубже и глубже, превращая органы в месиво. Всë это под аккомпанемент беспрестанных завываний. Тут передернуло даже Эйна. За первой цепью устремилась вторая, третья. Подвешенных становилось всë больше, как и белых пятен на крышах. Место побега превратилось в демоническое пиршество, разносящее крики мучеников и наполняющее ими чужие сердца. В конце переулок накрыл кровавый дождь, оросив горожан, падающих в обморок или извергающих свой ранний завтрак себе по ноги.

«То-то же. Оен еще спасибо скажет, отправившись на боковую... десять из одиннадцати... На одного крюка не хватило...»

Не успел Эйн опомниться, как одна из цепей за пару секунд раскалилась докрасна и голову мертвеца, пойманного за подбородок, разрезало как по маслу. После этого она вновь устремилась вниз и из толпы взмыл в воздух последний беглец. Видя, какая участь настигла остальных он потерял любую надежду и испуганно прильнул к земле, закрыв голову руками. Это его и спасло. Крюк зацепился за тюремную робу и везунчик, подобно котенку в материнской хватке, расслаблено завис в воздухе.

Великая обида, несправедливое отрешение. Не кара, но воздаяние. Смазливое лицо с кровоподтеками, разбитое как хрусталь. На крюк поймали подлеца, а наживкой послужила его собственная импульсивность. Квыса молчал, но его глаза молили о помощи. В душе гнобил тех, кто не оказался на его месте.

Впервые услышав о побеге, он усмехнулся. Носиться по пылающей хижине из угла в угол, туша еë своими харчами? Избавьте. Крысы первыми покидают судно, выйти за стены города — значит обрести свободу не материальную, но духовную. Столь вольному характеру претит наблюдать, как люди маринуют себя в бочке, сколоченной своими руками. Вот только будучи экстравертом и костяком всех компаний, Квыса не привык, чтобы его мнение низводили грубой силой, ибо в основе своей сам таковую и представлял.

Разъяренный, он проигнорировал здравый смысл и плутовскую чуйку опасности. Сполна насладился результатами своих ошибок. Несколько раскаленных добела хопешей подобно пасти, кусок за куском рвали плоть и вытаскивали кости. Ноги и руки разлетались в стороны, а кишечник, перетянутый через несколько крюков, напоминал гирлянду с игрушкой — обвисшим торсом.

Бросив укорительный взгляд на Оена, Мивра смог воспользоваться небольшой остановкой на пути к площади. Он блеванул. Туши мешками свалились в безлюдный переулок, а процессия пошла дальше, пока мельники точили колья для придания их огню. Один из солдат обратил пристальное внимание в сторону Эйна, несущего поклажу. Сказал что-то своему сослуживцу и дальше, как ни в чëм ни бывало, продолжил распугивать чрезмерно любопытный народ.

Поникшая голова над скопом поникших судеб. Косматый палач Софиш даже при выходе на пенсию продолжает лишать людей жизни, пусть делает то не своими руками. Здоровяк, неторопливо ковыляющий в толпе, хотел лишь проучить зазнавшегося подонка. Не думал, что всë так обернется.

«Экспедиция за стены еще не началась, а мы уже потеряли одиннадцать человек».

Белые плащи перестали скрывать себя.

...

Площадь перед городскими вратами. Чтобы добраться сюда от тюремного здания, потребовалось более часа пешей ходьбы. Более сотни сбитых в кровь ног и более сорока литров крови. Тех, кто задерживал марш били до появления второго дыхания. Тех, кто слишком спешил — до появления одышки.

«Подавляющая сила или пушечное мясо? Что они желают узреть и что узрят в итоге...»

Мивра тоже чувствовал себя отвратительно и завидовал чрезмерной энергичности полубога. Он не задавал вопросов, но негодовал — зачем тот оставил жизнь Оену даже после разоблачения тех рисков, коим он их подверг. Решил держаться поближе к мутанту и надеялся вернуться живым и невредимым из этой авантюры — Эйна стороной миновали даже стражники.

— Как думаешь, Эйн? Квыса заслужил такого исхода? Мне его жаль. Он был несчастным человеком.

— Почему? Разве бесконечный кутëж и веселье каждую ночь могут сделать человека несчастным?

— Любого человека может сделать несчастным его чревоугодие. Если каждый день — пир, однажды пир в душе не наступит. Яркие моменты оседают серостью, а тусклые становятся ещë темнее. Может, именно поэтому он так жаждал покинуть городские стены? Ведь в кромешной тьме даже слабая лучинка разгорается вездесущим светом надежды... надежды, которой Квыса был лишен.

— ...

Наконец, приблизившись на достаточное расстояние, Эйн разглядел мощëную золотым кирпичом площадь. Огромное открытое пространство с многочисленными статуями героев древности, провожающими путников в последний путь. Отсюда открывается величественнейший вид на грандиозных размеров золотые врата. Страшно было даже представить, сколько весила подобная махина, ибо она уходила вверх на десятки локтей. По бокам от ворот стояли две статуи из благородного металла, основанием для которых служили рычажные механизмы. Алледа — девушка с повязкой на глазах, облокоченная на рукоять фламберга, чьë лицо имело поразительные сходства с намеднишней красноволосой визави и Полох — мужчина, чья физиономия и тело скрывались за толстыми слоями доспехов.

Ещë издалека Эйн заметил на площади вооруженных людей у многочисленных телег с амуницией. Не все были похожи на солдат, однако большинство несло при себе оружие и выбор такого не падал далеко. Копья, алебарды в перспективе, короткие одноручные клинки и цепи, как у инквизиторов. Издержки чрезмерной самоуверенности, цена за которую будет оплачена кровью.

«Наëмники...» — мужчина долго слушал байки в четырех стенах и начал разбираться со здешним жизненным укладом. Прошлым и нынешним. Особенно пленили его истории о сотворении мира, пропитанные божественностью. Так он чувствовал близость к своим корням.

Все эти люди внимательно ловили и вкушали каждое слово, каждый жест госпожи в красных доспехах. Калея произносила мотивирующую речь, наставляла бойцов, а также давала указания двум офицерам и пятому персту левой руки — Датрию. Гундосому крепкому мужчине с квадратным подбородком и выразительными скулами, что будет руководить освободительным батальоном. В небольшом отдалении на ящиках сидели двое инкогнито с персональной поклажей. Они никак не сводили взгляд с инквизиторов на крыше, после чего мимолетно пересеклись им с Эйном. Сердце мужчины пропустило удар, чернильницу водрузили на стол.

Всë тут же подгоняемый морем бриз трепал толстый брезент вместительных кибиток, а подле них сидели женщины — кухарки, большинство из которых понурили головы. Немногие плакали. Оно и понятно — ни одна доселе долгая вылазка за стены не увенчалась успехом. С правой руки Копья Церкви стоял еë верный лакей и камердинер. Старый мужчина, чьë состояние находилось на грани, а лицо скрывалось под мотками белой ткани.

Лошади запрягались по одной... слишком мало для долгого пути, слишком слабые, изнеможденные. Вовсе не тяговые. Между ними, от одной к следующей, бегал мальчик лет десяти, в белом халате. Он доставал из сумки твëрдую голубоватую алхимическую субстанцию, похожую на сахар и скармливал еë каждой кобыле или жеребцу, пока не пропал из виду.

Калея дождалась, когда мельники подгонят заключенных и растянут их рядами для пущей слышимости. Эйна она заметила сразу, ведь парень больше всех выделялся на общем фоне, неся на плече тело. Но лишь прошлась взглядом и заострила его на крышах зданий, где сейчас по струнке стояли инквизиторы в белых балахонах. Оценив расстояние до представителей Навьелата, она начала криком:

— Сегодня... я объявляю развёрнутой шестую экспедицию на земли герцога Лоа... что пролегают многие, многие горизонты вдоль тракта Веригла и удостоены в величании одним из чудес, коим одарил нас светозарный владыка. Несколько дней назад мои верные проводили зачистку близлежащей земли — летней резиденции графа Бивельтра в северо-северо-восточном направлении. Ныне покойного. Да стережет его вечный свет. Во время операции была обнаружена мëртвая лошадь без всадника, останки которой пришлось сжечь — внутри разросся немалых размеров папоротник, ранивший двух солдат, попытавшихся обыскать седельную сумку. Небезуспешно. Их жертва не будет забыта. В таковой обнаружилось письмо с запросом оказания срочной продовольственной помощи из каменоломни и будь случай иным — риски не стоили и шага в такую даль, но писала дочь графа. Ролианна Лоа. Печать отсутствовала. Сургуч в шахте — редкое удовольствие, однако знакомые доверенные лица подтвердили. Почерк действительно еë...

Эйн просквозил девушку взглядом. Исключительно из здорового любопытства, разглядеть что-либо он и не надеялся. В последнее время полубог начинал понемногу разбираться в слоях и хитросплетениях астрала... и чуть не выпал из строя. Настолько ярко, настолько далеко и ослепительно резонировала еë аура с мечом в руках лакея. Подобно вольфрамовой нити, связь между ними заполняла многие версты спокойствием.

«Вот, что есть истинный светоч во тьме. Надежда города, а не тусклое кострище слепой веры. Жаль, не всем дано это узреть, а кому дано — не способен утолить восхищения».

За яркой вспышкой названный мутант разглядел лишь две вещи. Во-первых, девушка нервничала, а разум еë не был чист. Телепатией обладают лишь боги и кто знает, что гложет еë в этот момент. Во-вторых, похмелье. Не спрашивайте, как и в каком месте он смог увидеть последствия интоксикации спиртными напитками.

— Кх-кхм, десяток человек умерло по дороге, моя госпожа. Офицер Августьяс не без помощи дьяконов смог предотвратить попытку побега, — прохрипел старик под своими бинтами.

— Есть потери среди солдат?

— Нет, госпожа Калея... кха... — он легонько кашлянул, но этого было достаточно. Тряпьë на лице тут-же пропиталось болотистой, гнилой кровью, воздух наполнился запахом разложения.

— Спасибо, Полтс. Я не держу тебя. Иди к своей семье.

— Госпожа... я надеялся встреть ипостась благоденствия вместе с вами. День, когда воплощение нашего бога даже ночью низводит луну с небес. День вашего рождения. Прекрасный летний дар. Мне жаль... простите меня...

Девушка прикусила язык, чтобы сдержать слëзы. Полтс был одним из немногих. Одним из тех, кому она могла доверить свою жизнь, но годы взяли своë. Лучшие лекари-алхимики бессильны, когда организм теряет силу сопротивляться. Чума лишь ускоряет этот процесс.

Мужчина возложил огромный фламберг ей в руки. На секунду их взгляды встретились, а после расстались навсегда. Девушка улыбнулась, повернулась к публике и продолжила свою речь.

— Не стоит забывать про дюжины храбрецов, поваров и учëных, хорошо проспонсированных советом герцогов. Достаточно хорошо, чтобы предать решимости в опасном пути. А теперь самое важное. Если на этот раз всë завершится успехом, приговоренные к смерти заключенные получат мою амнистию... и протекцию перед инквизицией.

По толпе тут же пронеслась волна перешептываний, слабых по отдельности, но вкупе образующих шторм, заглушающий все ораторские потуги: «Так мы... м-мы... были приговорены? Но я ничего не сделал, всë, в чëм меня обвиняют — ложь!»

— Почему бы тебе самой не выйти наружу, шавка Навьелата!

— Освобождение? А что я сделал чтобы оказаться заточенным?

Девушка терпеливо дождалась пока негодование утихнет, жестом усмирив разгневанных стражников.

— Самоотверженность... символами клятвы она начертана на острие моей судьбы, рукоять которой вверена людям, но я лишь клинок. Клинок не в силах сражаться без крепкой руки, что его направит. Мы не сможем избавиться от ужасающей угрозы, нависшей над нашими семьями, не поднявшись на их защиту... — она мельком взглянула на дьяконов, что статуями возвышались над головой, — эта угроза намного страшнее Навьелата и его шавок. От неë нельзя скрыться в тëмных переулках, замести следы или направить по ложному... и это голод. Вспомните, что делает из нас зверей, вспомните и подсчитайте свои скромные запасы. Именно столько осталось жить вашим близким прежде, чем те начнут жарить соседей на кострах. Осознайте, за что мы боремся, задумайтесь о будущем и хоть ненадолго перестаньте печься о своих животах. Совет герцогов был щедр. Когда всë закончится, наиболее рьяные, заметные и, что самое главное, выжившие служащие, получат титулы и богатства с наделами, иные же — увековечат свою память на кенотафе в верхнем городе. То же воздаяние ждет и наемников в случае исполнения контрактных обязательств... достаточно достать сам пестицид или раздобыть его формулу, пусть придется тисками тащить еë из дрянных отпрысков Лоа. Мой пятый перст, Датрий Альдин, укажет вам путь. Дезертиров казнят на месте. Наши надежды... в ваших руках.

Эйн даже сквозь закрытые шлема почувствовал натянутые улыбки солдат. Услышал смех заключенных, узрел, как поднялся общий настрой.

«Пастух пастухов... даже мне пришлось задуматься о причинности своих действий, забыться... самоотверженность, да? Самое губительное чувство на моей памяти. Не дикое племя — долг пожрал моих друзей. Я же не имею на него права, как не имею права винить себя. Если желаю достучаться до небес, мне предстоит взлететь выше всего земного».

— За сим дарую вам благословление проклятого рассвета, в какой бы тьме вы не оказались, пусть новый день идет по вашим пятам... — на этом церемония была окончена, а Калея, насладившись бурной реакцией публики, направилась в сторону экипажа. Старый Лакей ещë долго наблюдал ей в след. Сердце его было наполнено раболепством, жаль разум к нему не прислушивался.

Узников подводили к повозкам, где выдавали амуницию, одежду и тарелки с горячей похлебкой в вперемешку со слезами приговоренных кухарок. Нет, бедные женщины не были преступницами, но иного выбора им и не дали. Кормили скромно, вот только на вид, запах и цвет то было многим лучше, нежели варево Литры. Эйн знал, насколько важен верный настрой в долгом и тернистом пути.

Оену тары не досталось — женщины руководствовались своим мнимым чувством справедливости, по которому Эйн присвоит драгоценную вторую порцию себе. Пришлось оставить коренастого дворянина полежать в стороне.

У повозки с арсеналом мужчину встретил пузатый офицер со сверкающей лысиной, на кольчуге которого блестела особая эмблема. Яксоркс пренебрежительно окинул взглядом златолицего, крикнул двум солдатам в кибитку размер одежды, ошибившись на несколько пунктов, и наскоро выдал все вещи на руки, после чего указал в сторону деревянных стеллажей. Опасался или обиделся, но старался не разрывать зрительный контакт, чем сильно напрягал.

«Мне кажется, или раньше мы встречались?» — Эйн пожал плечами. Металл на его груди пошел трещинами.

Стойки с оружием пахли ржавчиной. Подобно акции благотворительности, куда отдают всë старое и не нужное — привлекать к работе кузнецов и делать заказ на две сотни остриëв было дорого и нецелесообразно. Пустые труды, что в первый же день усеют поле брани, а в первый же год уйдут в землю. Выбирать приходилось под стать своей очереди, под стать армейского арсенала, откуда выцедили самое худшее из самого плохого. В основном — нагинаты, копья, мечи, алебарды и цепи. Какой-то шутник додумался подсунуть сломанный арбалет.

Эйн помялся с манатками в руках, посмотрел на огромную очередь за своей спиной и взял копьë, древко которого выглядело наиболее крепким. Прикинул вес и, будучи крайне огорченным, пошел мерить обновки. Тут всë просто. Навыками обращения со средневековым оружием ближнего он не обладал, а научиться не представлял себе возможным. В своем мире он нес насилие порохом, голыми руками или верным кортиком. Посему, недолго думая, выбор пал на нечто простое и понятное в обращении — измалеванное временем копьë. Запятнанное битвой и ржавчиной, запах смерти надежно засел на его острие. Подобранное с тела неизвестного солдата недалеко от врат.

Выдавать заключенным оружие было всецело опрометчивым решением. В первые минуты разгорелся спор, и один человек бездыханно прильнул к земле, после чего полетели головы двух зачинщиков.

«Естественный отбор. В конце должны остаться либо самые сильные, либо самые мудрые».

Датрий выдохнул с облегчением — подобное не попадëт на глаза его начальнице, а чуть погодя сплюнул с мыслью: «Уж лучше бы попало». Мужчина уже простился со своею семьëй и товарищами. Уговоры не помогли, Дамьен настоял вверить освободительный батальон в его руки. Руки, что боле не скованы цепями субординации, но имеют прежнюю власть. Гусиное перо обмакнули в кровь.

Эйн, вновь поднявший дворянина, наблюдал как шестеро мельников всем весом наваливаются на рычаги у основания статуй, а массивные врата откликаются на их старания и движутся с места.

Мивра вовсю начищал тканью свой самотык. Короткий стилет, что провалился между полками. Выбор он оправдать так и не смог.

— Тракт Веригла, великий путь, по которому покорители из северных земель больше трëх тысяч лет назад переходили наш континент. По преданиям, свои огромные корабли они запрягали в чудовищ и катили на брëвнах, а сам тракт тянулся лишь на десятую часть того, сколько тянется сейчас. Между прочем, представители многих домов восхищаются той славной эпохой, что отразилась на их семейных гербах. Сейчас же бояться нечего, отряды по зачистке хорошо постарались и вокруг столицы тварей не так много, — знакомый голос раздался откуда-то сзади, заставив Эйна и Мивру обернуться, — теперь поставь меня, юродивый, ставь уже. Я тебе не мешок с углëм.

— Ясно... — Эйн спустил бывшего дворянина на землю. Тот пару раз вздохнул, набрался смелости, замахнулся и запустил кулак в лицо своему спасителю, где его нейтрализовала золотая маска. Послан отправителю. Оен вскрикнул и схватился за расшибленную руку, а Эйн как ни в чем не бывало пошел примерять свои обновки.

Старый поддоспешный гамбенезон оказался впору — солдаты в повозках тоже спутали размер и чудом предоставили оптимальный вариант. А вот кирасу мужчина отложил в сторонку. От неë сильно несло мертвечиной. Да и жара сильно давала о себе знать. На том и порешил.

Основная часть солдат и осужденные шли пешими. Первые старались втиснуться в переполненные наемниками и поварихами повозки. Инквизиторы и офицеры имели своих скакунов, неизвестные в капюшонах бесшумно слезли с ящиков, примостившись рядом с кучером. Девять телег, три из которых доверху забиты продовольствием. Всего двадцать две лошади, пожертвованные высшим сословием.

— Лаборант Бушуя подкормил запряженных скакунов? — спросил Датрий у Яксоркса, что старательно пытался влезть в седло.

— Ну... бегал где-то здесь. Видно, накормил уж.

— Вот и славно. Дайте каждой по курице, им нужно много белка, — Датрий перекинул через плечо генеральскую палетку с поворотной застежкой в виде солнечного луча.

Яксоркс взгрустнул и взглянул в сторону продовольственных телег. Терять свой ужин на благо лошадей ему было не в радость.

Раздался горн, колëса двинулись и застучали по брусчатке под шум шагов. Окровавленная сумка с голубым сахаром навсегда потеряла своего хозяина.

Четыре сотни человек вышли за городские стены и направилось вдаль, по выжженной пустоши.

****

Взгляд единого отца...

Один молот кузнеца.

Гномы накопали медь,

Чтобы смог Коллапсис петь.

Три печати у реки —

Мëртвых будет не спасти,

И четыре у разлома

Тварям всяким вопреки.

Пять столпов венчают трон,

А под ними пантеон,

Эбонитовый экзувий —

Был шестой преображен.

Семь грехов — ужасный враг,

Уподобишься — дурак,

Восемь грозных великанов

Стерегут исчадье врат,

А за ними ждëт война.

К солнцу движется луна

И когда огонь погаснет,

Мы натерпимся сполна.

Девять сил сойдутся вновь.

Ныне — лить свою же кровь

И в дарованном единстве

Все забудут про богов.

Иллюзорные нити уходили в бесконечную ночь, усеянную небесными светилами. Звенящим, душещипательным голоском милая Аркана напевала себе под нос считалочку. Она качалась и астральные искажения туманностями танцевали вокруг.

— Это плохой стишок. Кто тебя ему научил? — девочка вздрогнула и обернулась навстречу тëмному богу. Нашкодила.

— Если скажу, разозлишься еще сильнее.

— Не разозлюсь...

— Разозлишься.

Мидир улыбнулся. Он подошел к своей сестре и погладил еë по голове, убрал длинные локоны с лица. Та насупилась.

— Можешь не говорить, но помни. На тебя я никогда не разозлюсь. Просто... эта считалочка врятли понравится Уросу, постарайся больше еë не петь, — он потрепал девочку за бархатные щеки, отчего те налились румянами, после уселся в черно-мраморный трон, вглядываясь в звездную карту. А ведь еще недавно бушевал в гневе...

— Талос окончательно закоснел в своëм стремлении изучить и понять изнанку. Шесть сотен лет назад мы проводили исследования, дабы предостеречь угрозу и создать защитные меры в случае таковой, но в своих изысканиях открыли разлом, из которого потоками ужасающих существ хлынул изнаночный астрал. Я, Урос, Истра и Иовт смогли сдержать натиск, зашив прореху нитью из паутины ткача туманностей и запечатав еë твоими силами. С тех пор исследовать ту часть мироздания, что ведома лишь нашему отцу осталось под строгим запретом, но этот мудрый идиот... не только подвергает себя опасности, он втягивает в дело безобидного и глупого Иовта!

Он прилег на стол, не сказав ни слова боле. Разум в спокойствии, уста в молчании.

— Если Талос за что-то взялся, хвататься его бессмысленно.

— Да... кстати об этом, кому как ни тебе подменять писаря в его отсутствие.

— ...?*! Но брат... я зрею, но не сведаю... раньше Нихилл...

— Забудь, что было раньше. Здесь всë просто. Например скажи, как продвигаются эксперименты по селекциям и симуляциям.

Девочка хотела возразить, но вспомнив, кто пред нею стоит, задумалась. Еë нежный лоб задергался, изошел морщинками, а взгляд устремился вдаль.

— Пестис?

— В том числе.

— В таком случае... результатов немного. На данный момент Пестис находится в затруднительном положении. Сосуды, что Урос поставляет ему, лопаются один за другим. Существа из плоти и крови слишком слабы, чтобы впитать его силу. Приходится заниматься поиском альтернатив. Туррис занят несварением Абаддона, как ты и приказывал. Свиноголовый идиот пожрал часть той безымянной планеты, затянув еë в свой живот и с тех пор его схватил недуг. Фабьюла сказал— ничего серьезного в этом нет, но истина глуха к словам лжеца. Не нужно далеко ходить, чтобы понять — бог обмана неискренен. Исайа и Сотот заканчивают свои проекты. Они уже находятся в финальной фазе своего завершения. Последний ожидает получить результат в течении пары месяцев и вскоре наши ряды вновь пополнятся. Состояние Ликорис стабильно, преждевременного пробуждения не ожидается. Реликсарус надежно запечатан и не будет создавать проблем астральными колебаниями. Истра... ничего не предпринимает.

— Вот видишь? Твоя усидчивость поражает. Приложи столько же сил в поиске смертного...

— Тебе весело, Мидир? — старик бесшумно подобрался сзади, застигнув вечно молодого бога в врасплох.

— Дорогой Тайм. Разве похоже, что я веселюсь? С чего кстати? Или считаешь, что твои выходки достойны подобного внимания? На что ты скалишь свои клыки?

Бог времени улыбнулся. Он предвидел каждый из вопросов.

— Я ни на что не претендую. И ничего не имею против тебя, Мидир.

— Знаю. Иначе бы ты здесь не стоял.

— Лишь пытаюсь пробудить в тебе нетерпеливость и безрассудство. И получить свой выговор.

— Что?

— Склонность к агрессии и поспешность. Какую пустоту внутри себя ты пытаешься ими заполнить? Думаешь, оградил себя от человечности, став жестоким и беспощадным? Да только отказываешься принимать действительность — жестоким и беспощадным тебя сделала человечность. Говоришь, что не желаешь ничего менять, но сам столь изменился со смерти Нихилла...

— Иди, Тайм. Достаточно. Выполняй свою работу, как и прежде, только не лезь ко мне.

Видя, как точно пришлись его слова, старик отступил, медлительно ковыляя к астральным вратам. «Не выгадал время, у него слишком приподнятое настроение», — бормотал он про себя, покамест не скрылся за молочной пеленой.

— Скажи, он издевается надо мной? Я не один слышал это точно и ясно?

— Я практически уверена, что так оно и есть.

****

Два с половиной человека прислушивались к дрожащему пламени свечей. И подозрение, и презрение, и страх мерещился им в тенях. Стены обширного винного погреба пахли сыростью, а капли дождя на ветру исполняли йодль грусти и скорби. Дом винодела, ставший последним прибежищем для внезапных гостей, дышал наладом и, казалось, ломился под массой безжизненных тел и струй напористой стихии.

Они сидели на откупоренных бочках, наслаждаясь лëгким винным ароматом, не решаясь придаться наслаждению, ибо причин его отринуть было куда больше. Дубовый стол, за которым пару месяцев назад мирно кемарил стражник, оказался рад вновь послужить привычному делу — на него прилëг один из путников, куда более истерзанный, но и куда более живучий, нежели все остальные. Он был слеп, однако зрел намного чëтче иных, покамест окончательно не погрузился в сон.

У второго мужчины, сидящего напротив, в руке лежало гусиное перо, аккуратно обмакиваемое в стоящую неподалëку чернильницу. При тусклом свете лучины он старательно выводил каждую букву на желтоватом пергаменте и синючие губы его дрожали, а исходящий жар устрашал летнее пекло. Глубокая рана на ноге гноилась и начинала смердеть.

Мивра с детства учился каллиграфии. Ещë до того, как отдать его в публичный дом, рачительная мать сделала всë возможное, чтобы еë дорогое чадо получило образование. Учение — свет, и чем гуще тьма вокруг, тем ярче его дар. Но о утрата, человек сам решает, как ярко ему озарять и зачастую огромный, непосильным трудом сложенный костер лишь тлеет, исходясь жалкими искрами. Беда в нехватке ветерка, что распалит трескучие доски. То были его личные суждения, ибо лишь нездоровые помыслы делают здорового человека неполноценным.

Чуть поодаль отдыхала девочка. Подогнав под себя и перекинув через плечо онамеднись добытую генеральскую палетку, она заплетала лошадиный хвост в косы, напевая себе под нос нечто непринужденное,как птичьи переливы. Качая ногами.

Игнеревая кобыла, насильно закинутая в погреб, не была против и тихонько фырчала, вспоминая светлые дни и зеленые луга, где оставался жив еë табун.

Под протяжный негодующий вздох, драгоценный лист пергамента украсила жирная чернильная клякса: «Неделей ранее мы покинули наш родной дом. Прямо как сейчас, те дни отдаются болью в моих ногах. Ногах моего попутчика. Я рад ей, ибо боль освежает память. Проливает свет на размытые силуэты в моей голове. И не найти их слов, и ныне кто подскажет? Ведь все они молчат и взглядом манят меня за собой...»

****

— Вставай, Мивра. Или лишишься головы как те трое. Офицеры и сами выдыхаются. Да и лошадям нужен отдых. Скоро будет привал.

— Погоди... я не чувствую ног... они...

Оен посмотрел на Эйна, который всë понял, вздохнул и взял парня на закорки. Косые взгляды стражников, коих приравняли и приговорили самим фактом отсутствия лошадей, были полны зависти и ненависти. Всë росло число тех, кто вопреки уставу снимал с себя тяжелые кольчуги и бросал наземь, или отдавал в руки осужденных потехи ради. Умалчивая, что хранение будет временным. Сложно сказать, кто в этой ситуации был глупее.

Оен сбил свое дыхание в нескончаемом словесном припадке. Постоянно требовал воды и тараторил как умалишенный, с головой уходя в воспоминания. Мотивы горести о давно ушедшем — мантра для отступников. Так они напоминают себе, зачем преступили черту.

— ... Сотню лет назад весь совет в штыки воспринял предложение старого маркиза Дохусим. Ржал, если откровенно. Мол, какое право имеют женщины на имущество, если сами таковым являются? Да только не зря у семьи Дохусим на фамильном гербе йовиа изображен. Существо из северных земель, что запрягали тащить корабли. Не человек и не медведь. Стоило маркизу встать в свой полный рост и вдарить по столу, те сразу свои языки и поглотали: «Кто чудовище в святые залы впустил?» — завопили чиновники. Да только чудовище — не чудовище, а добра он куда больше сделал, нежели они посрали за свою жизнь. До последнего был предан тому, во что верил. А верил он в дочь свою... жаль, одной ночью пламя от канделябра пожрало их поместье... и жизни. Однако деяния Мисена Дохусим тянутся по сей день. Глядишь, скоро женщины на правах мужчин будут жить, ибо Талье его дух освобождения унаследовал. Это я к чему. Поговаривают многое, да об одном знаю точно — маркиз был излишне волосат. А ты, случаем, не правнуком его не приходишься?

Огромный палач Софиш шагал подле Оена и с каждым дуновением ветерка, приподнимающим брезент скрипучих кибиток, пытался выцелить мелькающие сочные формы поварих.

— Т-ты слушаешь вообще?

По другую руку от рассказчика плëлся Эйн, взваливший на себя Мивру. Он настороженно относился к здоровяку, однако понимал, что реальной угрозы тот не представляет.

— Удивительно, мы уже многие горизонты идëм вперед во всеоружии, но так и не повстречали препятствий на своëм пути. Так ли страшен коллапс, про который все говорят?

— А ты хочешь препятствий? Помни, котелочек. Выжженные поля, что ты видишь перед собой — великое спасение, но и великая жертва. Мельники отдавали свои жизни от ворот, защищающих город, до моста. А дальше жизни пойдем отдавать мы, — бывший дворянин не держал зла на полубога. Даже извинился и поблагодарил, узнав о провале плана. Однако он до последнего верил и был предан Талье, пусть больше и не посвящал ему хвалебных панегириков, — бойся смерти. Она всегда приходит неожиданно.

— Много ли ты знаешь о смерти...

Осужденные шли вперед в окружении нервных солдат. Один идиот решил поправить меч в ножнах, и крики его еще долго раздавались позади каравана. Было сложно не сочувствовать безрукому глупцу, но все молчали. Молчали и скалили зубы на ублюдка, что играючи посмел возомнить себя карой свыше.

В голове колонны скакал один единственный офицер — высокий, молодой мужчина с голубыми глазами. Не смотря на свой возраст, он выглядел опытным в обращении с мечом и служил сигналистом, отвечая за экстренное принятие решений. Был общительным, не сквернословил. За ним на сотню метров растянулся под завязку груженый обоз. Внутри вереницы повозок теснились кухарки, наемники и алхимики — выходцы из нетитулованного дворянства. Замыкали колонну на лошадях, десяток инквизиторов, офицеры и еще пара солдат, подменивших инкогнито, ныне спящих в повозках. О личине таинственных обывателей знал, пожалуй, только сам Датрий. Остальным приходилось ломать голову — не то дьяконы, не то астрологи. Копьë церкви замяла упомянуть об их присутствии, а мельники то и дело бросали косые взгляды. То же касалось взгляда полубога. Вдумчивого и опасливого — там было на что посмотреть.

Перед столицей на многие горизонты простилалась выжженная пустошь. Пепел, подгоняемый ветром, забивался в глаза и ноздри. Взмывал ввысь, и с каждым таким порывом Эйн всë больше обращал внимание на дыхание лошадей. Оно было зверским. Громким и напористым, сердцебиение раздавалось мотором, а воспалившиеся глаза слезились. И удивление, и страх он испытал, когда заметил перья в красноватой жиже, водопадами вытекающей из распахнутых зевов. Бес внутри и снаружи, и лучше не пересекаться с ним взглядом.

— Скоро будет река. Сделаем привал перед тем, как пересечем мост, – молодой офицер часто озирался назад, а когда улучал подходящий момент — разговаривал с людьми. Всем была по нраву его непредвзятость, даже Оен за столь сладострастными речами не смог углядеть злого умысла. Глядя на него, невольно забывалось всë плохое и мельники представали в новом свете, и их самоотверженность имела пущий вес.

— Моряки уверены — грядëт недельная засуха. Путь до каменоломни займëт пять дней, чем короче будут привалы, тем дальше отступит риск. Отдых, конечно, тоже важен. Жаль, не все это понимают. Если к тому времени небеса начнëт затягивать — останемся ждать на той стороне, вместе с людьми дома Лоа. Запасов еды хватит, чтобы обеспечить пять сотен человек месяцем сытой жизни.

— А если моряки прогадали и дождь начнется с минуты на минуту? — вопросил мужичëк из толпы.

Офицер улыбнулся. Казалось, он знал ответ на все вопросы, именно потому чуйка бывшего дворянина дëрнулась: «Ага, лжец!». А ведь он даже не успел ответить.

— В таком случае... нам придется свернуть начатое и повернуть обоз вспять. Вернуться назад ни с чем и вернуться назад всë утеряв — нечто совсем иное.

— Да... да... и тогда нам всем не сносить головы.

— Не сносить головы? Ты прав. Даже моя жизнь им не важна. Одним командиром меньше, одним больше, что есть город как не толпа, что есть толпа как не ресурс? Но лошади — дело совсем иное. Мы далеко не первые искатели, вышедшие за стены. Конюшни при ипподромах давно пустеют, сохранить в целости жеребцов — значит сохранить свою задницу.

— А наши задницы в счëт не идут? Караван батраков в пустыне, раз вам так важна тяговая сила, почему бы не запрячь нас? Чем ценнее жизнь, тем она сохраннее.

— Ты не представляешь, о чëм говоришь. Шагай в своë удовольствие и надейся, что до этого не дойдет.

— Видел, чем вы кормили лошадей. И не думай, жалкие отговорки не помогут. За кусок курятины я бы в одиночку тащил эту телегу до самого Люмсюха! — офицер лишь улыбнулся.

— ... Я прикажу кухаркам добавить побольше мяса в суп.

— Во-от! Слыхали? Наш человек, хе-хе. Помни, мой клинок всегда прикроет твою спину! — гомон прошелся по толпе. Пролетел и мигом утих, когда молодой офицер воздел вверх правую руку.

Он долго и тщательно вглядывался вперëд, вынул из-за пояса сигнальный рог, набрал воздуха в лëгкие и дунул что есть сил. Один сигнал — вереница прислушалась, насторожилась. Из хвоста к нему навстречу выдвинулась пятерка замыкающих. Совет с ними длился не долго, ибо возражений так и не последовало. И вот, вздыхая и пыхтя, собирая на себе изумленные взгляды, десяток мельников растаскивали большие каменные жернова из арсенала, теснили ими кухарок в переполненных телегах.

— Готовьте огонь, держитесь кучнее подле первой, четвертой, седьмой и арсенала! — кричал пятый палец левой руки, — будь то кожа или ткань, все, чьë одеяние не способно пережить град — укройтесь за собратьями во стали.

Услышав это, Эйн невольно прощупал свой гамбенизон. Вот только доблестных защитников в начищенных кольчугах перед собою он не узрел, ибо не было среди мельников тех, кто способен поднять клинок ради других.

— Я вижу! Там, впереди... золотые колосья. Оен, что это? Зачем они достают жернова? — невнятно тараторил перепуганный Мивра.

— Пшеница... посеялась по истлелой земле... ну что за напасть, и прямо перед мостом. Слабая, но многочисленная. Опасность вероятная по бестиарию Перпатилио, да осветит солнце его путь. Советую держаться подальше и прикрыть лицо, иначе будет крайне неприятно.

— Мужайтесь, мы подожжем поле как только приблизимся. Проложим ковровую дорогу до намеченной цели. Вращайте жернова и страх будет перемолот в муку, но ступайте осторожно и бесшумно — ничто не должно заглушить их скрежет.

Наблюдая улыбки людей, Датрий был уверен в своей мотивационной речи, вот только не учел одного — лишь натянутые струнами нервы поднимали уголки их губ. Чем дальше продвигалась колонна, чем сильнее ветер разносил шорох колосьев, тем плотнее солдаты прижимались к повозкам, мешая тем продвигаться. Начиналась давка, несколько человек с криком падали под колëса, но подняться уже не могли. Парнокопытные пыхтели всë громче, хвосты стояли дыбом, а глаза вылезали из орбит.

Осуждëнные всë чаще смотрели назад, на поварих внутри телег а они, в свою очередь, смотрели на них в ответ. И тех, и других меж собой отделяли ряды наточенных нагинат. Одни уповали на бравых солдат, другие же их проклинали.

В последнем ряду раздался болезненный крик. За ним еще один, и ещë. Больше трëх шагов назад — уже дезертир и острые лезвия не щадят плоть предателей.

«Проигнорировав приказ и встав за живые щиты, они смеют пользоваться своим положением и устраивать подобное потехи ради...»

— Туда их, защитники наши, выставляйте лиходеев проклятых.

— Не ори ты, дура!

— Две сотни локтей... поджигайте стрелы!

— Стойте!!! Сто-ойте! — закричал мужчина в первом ряду, — приглядитесь получше. Я-то всю жизнь землю возделывал, такое отличить легко могу, какая пшеница, если то овëс посеян. Неужто вам колосья не видны?

— Овëс?

— А ведь правда, если присмотреться... как есть овëс, — По всей толпе пошли лëгкие перешептывания и колонна встала в ожидании последующих приказов.

— Опасность грозящая. По бестиарию Перпатилио. И дальше нам с тобою ходу нет, — развел Оен руками, глядя на Мивру что, наконец, пожалел спину своего боевого товарища. Гордыня не давала бородатому презрителю светозарной паствы просить у таковой пожитки. Вымаливать средства к существованию у своих лишителей, лишителей своего народа — не просто злость брала его, а стыд. Потому сейчас бывший дворянин, что отвратясь смог принять не из первых рук сапоги с высоким голенищем, щеголял в том, что заимел еще месяц назад. Без оружия. Без средств защиты от внезапной напасти.

— Оен, у тебя кровь из носа, — заприметил Мивра.

Коренастый, как гном, мужчина провëл по лицу локтëм. Уголок его рта дрогнул и опустился вниз.

Пятый перст левой руки подозвал к себе несколько ответственных человек. Священника с языкастой маской, двух офицеров и учëных мужей... тут то и начался горячий спор рехнувшихся. Лживые аргументы, благочестивые слова долга, чести, решимости вылетали как кости на игральной доске. Все они имели за собой вес, но вес таковой, сколько имеют точки на кубиках в руке тавлейщика.

— Оен, что не так с овсом? — Мивра достал свой стилет из-за пазухи. Краем глаза он заметил, сколь нервно озирается по сторонам палач Софиш. Словно человек, умысливший сотворить глупость или навострить лыжи, что сопоставимо.

— Он ядовит. К тому же инвазивен.

— Н-но... мы ведь просто проходим мимо, что может случиться? Если не трогать его руками... и...инвазивен? Это как?

— ... Узнаешь...

— И неужели этот клочëк земли нельзя обойти? Всего одно поле? — вопросил Эйн.

— Да. А за этим полем мост через Фасиль. Если повернуть и идти против течения, до следующего такого больше трëх дней пути. Если по течению — вся седмица. Будь Датрий благоразумен, мы бы развернулись назад. Но я на то даже не уповаю.

— Тогда, где будет привал?

— На другом берегу. А теперь не шуми нельзя дать жерновам утихнуть.

Эйн видел, как спешилось руководство. Стройным рядком рассели по кибиткам, вытеснив оттуда парочку трусливых мельников.

Колëса скрипнули и караван утих. Облака в лазурном небе плыли громче, нежели слышались неторопливые шаги, а каменные круги кричали от несмиримого голода.

Десять... пять локтей. И вот, рука тянулась набрать целую горсть золотистых семян. Летний ветерок доносил ушам далëкое журчание воды. Ритмичный стук сердец звучал в ушах сонором. Колосья в алейроновой броне тряслись гремучими змеями. Запугивали. Они корчились и извивались, стоило скрежету каменной мельницы настигнуть их. Подобно жертве перед абсолютным хищником, не только люди дрожат пред страхом смерти?

Дыхание жеребцов усилилось... животный страх, выброс адреналина, кровь прилила к мозгу... красные глаза надулись и лопнули. Голубой допинг сыграл злую шутку. Ослеплëнные, они заржали во всë горло и в ту же секунду усталых путников и повозки осыпало мелким градом.

— О, это плохо... — Оен повернулся спиной к полю, сложил руки на груди, постарался опустить голову. Товарищи последовали его примеру и самым первым на амбразуру кинулся Эйн, в попытке прикрыть их голые спины. Жернова в повозках тоже старались увеличить обороты, мельники что есть сил вращали диски, но о незадача. Все их усилия с каждым оборотом становились всë тщетнее. Ошалелые люди предпринимали всë возможное, но каменные круги молчали. Словно в вакууме. Овëс пулями запускал свои ядовитые семена, что рвали ткань и въедались в неприкрытую плоть. Каждая очередь раздавалась криками боли, тарабанила по натянутому брезенту кибиток и любой выстрел провоцировал выстрел последующий.

— Ну же! Крутите! — голосил Датрий осознав, что происходит, но мельники и так крутили. Паниковали, били холодный камень так, словно он должен дать ответ — в чем причина его молчания?

— Будьте прокляты, лунные дети! Все, кто хочет жить! В телеги! — то были последние слова неопрятного мужчины с сифилисом на лице. Лысая голова слетела с плеч, стоило мельникам опомниться, только этого было достаточно. Злаковый град не прекращался, кровоподтеки сливались в реки. Решимость солдат дрогнула и масса полутора сотен заключенных, разом навалившись, пробила хлипкий порядок.

— Я вас так отымею!!... — первым вперед вылетел мускулистый палач Софиш, пуская слюни на телегу с кухарками. Недели заключения сделали своë дело. Играючи он отбросил в сторону двоих, троих и в пару прыжков очутился за толстым слоем брезента.

Люди смешались. Кучера натянули вожжи. Колосья били всë чаще и точнее, дрожали меньше и крики брани и ругани усугубляли положение.

— Поганые пастушьи дети! Что вы делаете, луна вас побери! Сыны подстилок моего деда, крутите усерднее! Почему, почему ничего не работает? — Датрий в гневе драл своë горло, но истина была такова, что делал он это не смея высунуть голову из своего укрытия, — хлещите! Гоните лошадей!

Израненный кучер на последнем издыхании натянул вожжи вправо, повозка выбилась из ровного строя и пошла на обгон по широкому тракту. Высокий метаболизм лошади возрос в разы, слепая кобыла взорвалась кровью, ядовитые семена овса в еë венах пустили свои корни и пружинами пробили путь наружу. Дым валил из ноздрей, словно та работала на угле.

— Вперед! — скомандовал и Яксоркс. Одна за одной кибитки разъезжались в разные стороны. Кости и хребты хрустели под тяжелыми колëсами, приговоренные бежали вслед, прикрываясь несчастными. Хватались за края повозок, падали, будучи сбитыми и взрывались кровавым аэрозолем, когда у них из-под кожи вырывались десятки хищных ростков.

Разговорчивый фермер поднял голову вслед уходящему спасению. Из его рта, выворачивая челюсть наружу, колосился благоухающий багровый сноп. Из ноздрей, ушей, глаз и пробивая темя... сейчас мужчина походил на пугало. Крики превратились в неразборчивое мычание, глаза иссохли и кровь уж не сочилась из ран. Мумия сжала оберег на шее — дорогой подарок сына в виде испорченной в детстве монеты. Ноги неспеша двинулись вперед, разум опустел и сердце уж не билось, но нечто инородное внутри движило ими. Войдя в злаковые по пояс, он лëг отдохнуть. Свет в конце погас. Душам не увидеть загробный мир.

...

Пятью минутами ранее Эйн Фельтьер не стал церемониться. Он не представлял, что могло пойти не так, но взглянув на амулет почуял — так и случится. До того, как повозка успела тронуться, он воспользовался всеобщим замешательством, подхватил и метким броском отправил Мивру внутрь. Нелепая случайность или проклятие лакриматория, стилет выскользнул из его рук, пройдясь по горлу молодого мельника, что по глупости своей выбросил закрытый шлем. Других перекрывающих путь он устранил более преднамеренно — одному вырвал кадык, а второго вырубил и откинул в поле, и улыбка не сходила с его лица. Полубог упивался своей силой.

Ждать пришлось ещë пару попуток, ведь из первой последующей, закручиваясь волчком, вылетела голова любвеобильного палача по имени Софиш, а за ней, виляя пушистым хвостом, отправилось голое тело. Внутри пульсировал астрал. Детали тихого ужаса так и остались в тайне, но удивленный мужчина не стал претендовать на его место, дождавшись еще одной. Покрепче сжав копьë, кабанчиком нырнул вперед, преждевременно подбросив коренастого низкорослого дворянина в воздух. Заставил кучера уступить место на козлах, столкнув того и усадил Оена за вожжи. Поймал на себе вопрошающий взгляд, однако лишь пожал плечами, мол: «Сам разберешься, не маленький».

— А вы-с.. хто? — За спиной Эйна из повозки высунулся наëмник, что, по всей видимости, в пути смог отыскать бутылочку — другую огненной воды. Отчего такое пренебрежение?

Он пытался нащупать на поясе меч, на что парень закрыл его пасть о деревянную перегородку, отправив отрезвляться во внутрь, к своим сопящим товарищам.

«Невероятно, и это экспедиция храбрецов, что поставив свои жизни на кон должны спасти последний островок человечества?» — он растормошил Оена, начинающего терять восприятие действительности из-за двух прорезающихся на плече ростков.

Бородатый леприкон пришел в себя резким выкриком, заставившим Эйна дернуться, после чего задал мучивший его вопрос: «Мивра жив ещë, как думаешь? Или его оттуда ногами вперед выталкали... жалко ж паренька», — одновременно с этим руля.

— Не паникуй, я меткий. А ещë везучий. Ты бы лучше о себе подумал. Корень, должно быть, глубоко засел.

— Ничего страшного, хе-хе, на мне после кружки-другой да позабористее даже вши не приживаются! Аха-ха...

— О, я говорю с безумцем! — их крики заглушал град органических пуль, — ты что, не боишься смерти?

Оен хотел отшутиться, но вздрогнул и чуть было не выпустил управление ослепшей лошадью. Дерево и дерево, никто не обратил внимание, увидев вдали высокий ствол с раскидистой кроной, да и не было тому достаточного резона — отвлекаться на нечто обыденное, вот только когда кибитка впереди, откуда вылетел труп Софиша, разлетелась в щепки отправляя женщин, солдат и лошадь в кювет, стало совсем не до смеха.

— Эволюция, мать его! Вот что бывает, если удобрять сорняки трупами!

Огромный колос бил редко, но метко. Очередной пушечный выстрел свистом пронесся над головой. Кистень семян отгибалась назад и, резко возвращаясь в исходное положение, запускала новый снаряд. Позади послышался грохот и крик. Превратив поле в башенную защиту, злой рок лишь продолжал насмехаться над путниками. Неудача, шедшая по пятам, словно подстрекаемая кем-то. В небе сверкнули огни. Как пыльца, они устремились и осыпались по кольчугам солдат, безболезненно претерпевающих мучительный обстрел, терпеливо шагающих вперед в железных панцирях. Застряли в соплетении колец... и засияли ярко-ярко. Смерть, перетëртая в острых клювах. Наводка... для артиллерии. Секунда, две, три. Мужчина уже стряхивал муку с живота, как случайно полапал свои кишки. Огромная дыра зияла на месте торса, он прохрипел и упал, а зараженный ворон, просверливший отверстие, доклевывал его печень. Над облаками кружила голодная стая.

Сидя подле Оена, Эйн краем глаза заметил слева от себя белое пятно и повернул голову, а там инквизитор вовсю раскручивал свой хопеш. Лошадь под ним неслась на последнем издыхании, вся в инвазивных ростках, но на удивление зрячая — мальчик в белом кафтане не кормил кубиками скаковые породы. Лишь те, что были запряжены. Недолго думая, воздух прочертило копьë. Прошло с сильным опережением, но свою работу оно выполнило. Реакция несущего слово была молниеносной — торс отогнулся назад, цепь вылетела в стремлении сбить угрожающий объект...

«Эх, издержки профессии», — подумал парень, смотря как лошадь валится на левый бок, падает, взрывается кровавым аэрозолем и исчезает из виду.

— Загнал, — усмехнулся Оен.

— Аккуратнее, не дрова везешь.

— Ты что-то сказал? — вторил ему полубог, услышавший чей-то возглас.

— Н-нет, ты о чем...

Разговор друзей прервал внезапный толчëк. На ровной дороге! А это значит, что либо у кибитки отвалилось колесо, либо сейчас, прорезав жалкий брезент, в них прилетит крюк. Упоротая лошадь неслась сломя голову под градом, превращающим еë тело в решето. Минуя пушечные выстрелы огромного колоса, что остался далеко позади. Если его подозрения подтвердятся, то просто поразительно, как человек на скорости пятнадцати узлов способен запрыгнуть в движущийся объект, не свернув себе шею.

— Котелочек!

— Погоди-ка! — он хлопнул Оена по плечу, зацепился за верхнюю каркасную дугу и с распряжки влетел в благоухающий спиртным полог, ногами вперед. И... никого. Никого необычного, лишь семь пьянчуг, коих подобно мешкам бросает из стороны в сторону.

— Вот как. А вы не страпоном деланы, — мужчина поднял взгляд выше, прошагал по осоловевшим рожам, что не могли найти свои руки в пространстве и уставился на обманку — закинутый на крышу плащ, малость прогибающий еë своим весом. На подобное способен повестись кто угодно, но не человек, познавший астрал, ведь основная масса жизненной силы проистекала...

— Снизу!!! — точный и направленный удар золотой ногой в дно повозки. Аккуратный ровно настолько, чтобы не надломить несущую балку или ось. Эйн ушел по голенище, вспахав землю торчащей оглоблей. Оен забранился, лошадь от натуги фонтанами забрезжила в разные стороны. Эйн не попал... а еще застрял. Почувствовал, как смазанный ядом клинок проходится по сухожилию, а когда вытащил ногу не обнаружил ступни.

— Ыыыы... ААА!!!

Заливая наемников струями пульсирующей крови, он бросил взгляд в проделанную дыру, откуда ему в голову вылетел крюк. Звон в ушах, кровь пошла носом — золотая пластина, застывшая на лице, приняла на себя весь урон. Мужчина упал, пытаясь прийти в себя... три, четыре...

— Ну что там? Котелочек? Чего кричишь? – Оен не мог оставить вожжи, но всё равно нашел время повернуть голову. А когда в дюйме от его лица нечто пробило брезент, кратко кивнул и пригнулся пониже к скамье.

— Мост, Эйн! Мы практически добрались! Слышишь? Метель скоро стихнет, кто как не мы выйдем из неë победителями? Так что держись до конца!

И действительно, град семян стихал. Его сменяло размеренное бурление неумолимых вод. Но Эйн не слышал, он пытался сфокусировать взгляд на отравленном клинке, приставленном к его горлу.

Золотая маска, сброшенная вместе с накидкой, скрывала за собой плешивого мужчину в годах. С пятнами на коже. Полное отсутствие брони, портянки на ногах, повязанное тряпьë, чтобы прикрыть наготу. Малый вес, недоедание и невероятный боевой опыт — всë для того, чтобы повысить маневренность. Превратить человека в настоящую машину для убийств. Механизм, способный перемолоть полубога... и как противостоять десятку таких?

Небольшие ножны на портупее. Там же — пузырьки неизвестного алхимического порошка. Наручи необычайной формы на мертвецки белых, как известняк, руках. Старик страдал. Кровоточил, с ног до головы усеянный ростками, что корнями истязали плоть и пили тëплую кровь.

«Как он остается в сознании? Ради чего борется, ведь его жизнь окончена... а если так, почëм готов отнять и мою?» — Эйн сплюнул кровавый сгусток и прищурил глаза. В тусклом отражении зрачков мелькнул знакомый силуэт. Клинок был занесëн, взведен и импульс пошел от плеча.

Бах!

Повозку тряхнуло в сторону. Инквизитор оступился и отлетел назад так, словно его с силой оттолкнули.

— Тише! Тише там! — крикнул Оен, чуть не потеряв управление безбашенной лошадью, а знакомый силуэт в глазах Эйна исчез. Доли секунды замешательства как камень, переложенный из чаши в чашу весов. Оттолкнувшись рукой, полубог подлетел вверх и, провернувшись в воздухе, провëл точный хук-кик по плечу старика, так и не осознавшего, что ему помешало.

Эйн приземлился, потеряв инициативу на пару мгновений. Мужчина захрипел, забрезжил свежей кровью, давая жизнь новым росткам, но сгруппировался и моментально контратаковал в перекате, подбирая с пола выпавший из рук клинок. Горизонтальный удар в ахиллово сухожилие приходился лишить противника возможности передвигаться своими силами и практически достиг своей цели, но был вовремя предупреждëн новым подскоком. Оловянный солдатик так и завис в воздухе, вводя старика в ступор, а стоило тому поднять глаза — в лицо с размаху прилетел кирзовый сапог. Уж что-что, а обувь Эйну выдали достойную. Он зацепился за одну из дуг и, набрав скорости, сокрушающим ударом пятки выбросил незваного гостя на мост, налету хватая цепь, которую тот метнул для кровавого размена. Несущий слово был побежден тремя подошвами в лицо.

Град окончательно утих. Звенья натянулись, Эйн покрепче сжал в руке крюк-хопеш и разразился экспансивным смехом, чуть не улетев вслед за инквизитором. Раздался приглушенный звон, удар и вот мужчина уже волоком тащился по мосту из слепящего золота. Да, свыкнуться с таким трудно и каждый раз рука — бокал стяжателя, тянется к драгоценным камешкам, чтобы себя насытить.

«Построить побольше мостов? Нет, мы возведем всего два, огромных и золотых. Поставим проходную и будем купаться в роскоши...» — Эйн успел заметить, как после броска остальные звенья по порядку вылетели вперед. Первое пришедшее в голову — магнит, последовательно воздействующий на каждое кольцо как в одну, так и в обратную сторону. В дополнение шла, разве что, необычайно гладкая форма наручей.

— Мутант... закопаем знамя вражды! Я разгадал опасность и врознь от неë не уйти! Скрежет жерновов стих не по нашей вине, помоги остановить убийц Перпатилио!

— А я-то думал, ваш язык отнимают подобно рабам. Перпатилио мëртв, об этом ведают даже дети и знай, будь моя воля — я бы и сам не против присоединиться к доминирующей стороне. Тц...

Эйн вскрикнул. Цепь в несколько мгновений раскалилась добела. Дед, видя намерения мутанта, на лету втëр золотой порошок нагрева Аддикта Ардеат в свой наруч. Пальцы полубога припеклись к металлу, кожа горела, слазила лоскутами. В воздухе повеяло жаренным, на ладонях хорошо отпечаталось тавро глупой надменности. Связаны вместе. Мужчина, потянув время своим разговором, приближался, сматывая звенья в исходное положение. Кажется, жар его не беспокоил.

— Лево на борт! — крикнул Эйн, оставив Оена в замешательстве.

— На борт?

— Влево бери! Влево!

В голове у мужчины всë спуталось, он в панике натянул левую вожжу и лишь спустя секунду задался логичным вопросом: «Вправо? Влево? Да это же мост!»

Повозка дала левее, человек на цепи с размаху влетел в золотой парапет, но у полубога образовалась проблема поважнее. Он загорелся. Начиная с рук, стихия перекинулась на тело и пошла дальше, воспламеняя брезент. Вскоре дымила вся задняя часть кибитки. Сквозь едкие клубы, источаемые тканью, Эйн не подозревал о преследователях. Когда трое всадников подобрались на расстояние двадцати локтей, стало слишком поздно.

— Эйн, что за запах? Кто-то жарит мясо?

— Н-нет... прохрипел полубог видя, как приходят в кондицию лоскуты его мышц.

«Медиум — медиум-велл с хрустящей корочкой. Я смогу регенерировать подобное?»

— Бери левее.

— Куда левее-то? Дальше река!

— Левее, иначе встреча с Сототом может не состояться!

— Встреча с кем?

Оен послушал и вот, колëса заскрежетали о парапет.

«Из-за густого задымления они не видели наших лиц. Теперь нужно уходить...»

Эйн прыгнул в каркас плечом, от удара повозка кувыркнулась через ограждение и полетела с моста, утаскивая лошадь за собою вслед. Приличная высота, бурное течение. Люди внутри кричали. Дыхание перехватило. Оен с чего-то вслух вспоминал свою сестру. Видно, жизнь пролетела перед глазами.

Парой секунд спустя на место прибыла троица инквизиторов. Ни зачинщика утрат, ни следов бойни. Бурные воды, схоронившие в своих пучинах десяток запятнанных душ. Они осмотрели тело своего товарища, насаженного на игольчатый парапет. Истерзанное, избитое, поросшее овсом. Приняли единогласное решение скинуть труп под мост, где бог не увидит сколь сильно искалечили его последователя, а вследствие не прогневается.

Вода оказалась чистой и освежающей. Остужающей. Исходящий паром, одноногий кадавр всплыл наверх, вытянув мужчину, что тут же вдохнул поглубже и закричал, не обращая внимание на состояние своего спутника: «Что! Что ты наделал, идиот! К берегу, быс... бло...» — его слова пузырьками утихли в толще воды. И то верно — ни один пьянчуга не поднялся со дна и Эйн, заподозрив неладное, нырнул за ним. Астральное зрение с тюремными байками поставили картину на место. Хищно обернувшись вокруг слабеющих тел, всевозможная подводная растительность затаскивала пищу на дно. Наëмники уже не оказывали сопротивления, мучения лошади закончились подводной грядкой. Лишь коренастый дворянин барахтался, в молчании крича: «Что за тварь нырнула за ним с поверхности?».

«Водорослям место внизу пищевой цепи, что есть ересь как не переиначивание законов природы», — размышлял про себя Эйн, обрывая хваткие щупальца, кольцами обвивающие его шею. Душили обеих. В глазах начинало темнеть...

«Оен...»

****

— Брат, в системе Рюэ вспышка астральной энергии, — девочка опустила руки.

— Где именно?

— Именованный мир... Зартх-эээ... будь проклят Сотот с его длинными названиями.

— Сотот? Зартхуйаларатх. Названия — лишь перечень слогов. Не зацикливайся над произношением. С этим связана Истра?

— Нет.

— Жаль. Один из его артефактов? Ведь знаешь, в подобной активности нет ничего необычного, за столько лет мудрый бог оставил после себя множество следов. Что, несомненно, наказуемо, но Урос...

— Природа всплеска не человек, не предмет и не фактор, а сила, способная их изменить. Небольшая опечатка в тексте, что не является ошибкой, но меняет смысл предложения.

— Может быть артефакт, скрывающий присутствие? Тогда есть повод...

— Я не знаю брат, для этого и предназначен артефакт, скрывающий присутствие. Пребывая там лично, как претор, дала бы точный ответ.

— ...

— А ещë... если я найду полубога, ты ведь исполнишь своë обещание?

Мидир улыбнулся, но не искренне. Лишь натянуто, играючи. Опустошенная улыбка, хуже любой печали.

— Я тебе что-то обещал? Уже не припомню.

Девочка изменилась на глазах. Еë белоснежный лоб задëргался, брови и нос нахмурились, платьице затрепетало. Взгляд, полный зависти она вторила на звëздную карту. Астральную проекцию, а первопричина взглянула оттуда в ответ.

— И даже так, как я могу? Запятнать столь чистый, невинный сосуд. Не ведать границы добра и зла, духовно превосходить творения Уроса — благо, моя глупая сестра. Отречься от соблазна — его дар. Мы все слабы, но не ты. Ты идеальна, так зачем идти по тропе из конфет, если она в конечном итоге приведет в гости к ведьме?

— Только ты разжигаешь котëл в еë хижине...

— Слишком много метафор.

Они умолкли. Долго, сидели, смакуя убаюкивания астрала.

...

— Брат, замена старику уже нашлась?

Аркана уткнула пальчик в свою ладошку.

— Не стоит забегать вперед.

— С этим ничего не поделать. Я способна выполнять работу Истры, тебя может заменить Пестис, только вот...

И постепенно завращала им по часовой стрелке.

— Висельник справится.

— Но заставить его...

— А если не справится, Урос сумеет поставить всë на самотëк.

Клубок астральных нитей, размером с напëрсток образовался в крохотной руке.

— Возможно Урос прав. С каждым годом я всë больше замечаю хаос в ваших сердцах. Словно замысел создателя, он язвами всплывает на теле, побуждая вопрос: «Архэ создал нас идеальными?». Идëм ли мы по пути, намеченному нам отцом, или свой путь мы в праве выбрать самостоятельно? Возможно, в сокровенном желании я познаю ответ...

— Глупая сестра! Тебе не понять вселенской горечи, потому и стремления к порядку тебе не понять. Идеальными? Конечно же нет. В том и проявляется безграничная мудрость отца. Любой недостаток — лишь испытание, что дано им превозмочь. Испытание, лежащее на предначертанном пути. Как и хаос, возникший в наших сердцах.

Сверкающий моток истлел в астрале, будучи аккуратно брошенным за пределы платформы.

— ... Возможно, это смог осознать только ты. Но скажи, если мы были созданы для поддержания порядка, сколько богов должно погибнуть, чтобы его достичь? Или сие тоже его замысел? Будет ли конечный порядок предначертанным? И кто станет его поддерживать?

Мидир не дал свой ответ. Поднялся с трона и удалился в сторону астральных врат. Но, так и не дойдя до них пару шагов, повернулся и спрыгнул вниз, за белоснежные колонны. В бескрайнее пространство, где среди пыльной органзы туманностей играло с клубком радостное созвездие кота.

****

— Мозг... закипает!? — Эйн жадно глотал воздух, сдавливая свою голову. Он смотрел на малахитовое кольцо, еще недавно вспыхнувшее ярким изумрудом, но сейчас угасающее, теряющее тот тëплый отблеск. Оно светочем, зелëным фонарем в ночи озарило подводный мир и спасло двух утопающих от предначертанной им смерти.

Крик души, нет, бескорыстный порыв заставил артефакт реагировать — поборники жизней отступили, оплетая и разрывая друг друга в клочья. Ничего не стояло на пути, и ноша была легка, но...

«Мой разум... сгорает. Эти воспоминания не мои. Одни стонут... мучительно... и протяжно. Вторые жгут... порохом вырезают себя внутри. Сосуды, кости... движутся внутри. Выстраивают пентакль. Сенамира в триединении...» — полубог упал подле дышащего собрата. Нечто в его теле разрасталось, нечто ликовало и нечто — страшилось. Откинув опаленную голову, он поддался нахлынувшей волне и погрузился в царство Дентомы.

В его снах.

Далëкое, далëкое прошлое. Мир без имени, покинутая игрушка в тленных объятиях разложения. Преждевременный закат великой цивилизации — лишь преждевременный итог очередного эксперимента. Страдания и реки слëз, кровавые жертвоприношения бессмысленны, безвозмездны. Боги не уходили безвозвратно, правда намного невыносимее для тех, кто посвятил им свое существование.

О зиккурат, закованный во льдах.

Патлатый предок молит о пощаде.

Наука древняя отринута в годах — и вóт,

Плебей пред дланью óтнятою ждëт,

Когда предтеч захлопнется исчадье

И страхи вопиют в родимых голосах.

«Прошу, К'хтайа-йа, твой народ в пыли!

Со льдами смешан, сломлен и подавлен.

Отринув страх, молю тебя, гори!»

И силы возжелав нутро вкусило плоть,

Останки ярости, опавшие звездою.

«Я стану К'хадинг-ир! Я в силах превозмочь!

Лучиной стану в ложе под землëю...

И боле не страшусь я грохота машин.

Отцы отцов, на вас я возлагаю

Вину за реки крови средь руин

И глупость вашей мудрости вменяю.

****

Тем же временем. Округ Солис. Большой аукционный дом и бал лишь для себя — за красотою масок пустота, ведь так и быть должно. И будь то тени, звери иль мираж пугает лишь одно — увидеть в зеркале того, кто в их глазах предстанет.

Роскошный зал, стулья в бархате и сомелье за карточными столами протягивают вина гостям. Одинокая скрипка наполняет шум вокруг радостью лазурной капели. Солаи Виоле — гений во звучании.

Катаклизм приравнял всех, заперев в городе? Чушь. Организаторы сегодняшнего вечера расскажут правду, не выпуская из рук золотых бокалов. Кто знал, что празднество в этом году спонсируют мертвецы? Сбылись надежды юных наследников — чем не повод, чума привнесла новый порядок.

Калея не была избалованной девушкой, но уже давно приняла подобный расклад общества и наслаждалась праздничной атмосферой вместе со всеми. Чтобы не выделяться среди толпы и оставаться инкогнито, помимо маски приходилось носить неудобный парик. Она положила себе полную тарелку морских деликатесов, что оказались в невероятном дефиците в последнее время и сейчас радостно уминала их рядом со своей знакомой.

— Госпожа грациозная лань, изволите ли вы делать ставки? — прилюдно девушки с юных пор придерживались основных правил этикета, но оставаясь наедине общались на «ты». Конечно, сюда они пришли рука об руку и прекрасно знали, кто находится под маской. Выбор Калеи был прост, ей понравилась мягкая мордочка травоядного.

— Ещë не решилась, великолепный феникс. Своим азартом я могу попасть в немилость дам — как можно выбрать лишь одно? Колье и серьги, кольца и драгоценности.

— У вас точно не хватит средств скупить все лоты... — шатенка усмехнулась в кулачëк, но, увидев настрой своей подруги, добавила: «С другой стороны, проблема в том, что может и хватить.

— Розазель! — бесцеремонный выкрик как нож по стеклу. Маркиза схватилась за свою маску страшась, что та разлетится в дребезги.

Приковывая к себе взгляды, полные отвращения, циник гордо промаршировал в эскорте их двух дружков. Неотесанный и невежественный пентюх, богатый болван, в лице которого все присутствующие узнали инфантильного маркиза Галоса.

«Вот же, еще хуже сынка Риберхуэна. Даже странно, что его нет рядом, но этот... где только не успел прослыть своими глупыми выходками. Что ему нужно от Рози и откуда он еë знает?» — глаза Калеи потупились в сторону. Не хотелось бы встревать в этом образе.

— Чëртова дура, я ведь приказал тебе подождать меня. На кой ты удрала раньше времени? Что на себя напялила, позорница? Мы это обсуждали, хочешь поговорить как в тот раз?!

Он приблизился и схватил девушек за руки, словно те были его рабынями. Подобное отношение к копью церкви неминуемо каралось жесточайшей расправой, но сейчас, на месте сием стояла безымянная лань.

— Я... лишь служанка госпожи Рози... — глаза маркизы округлились до пяти флюэнов. Мужчина усмехнулся, наклонился и прошептал самозванке на ушко так, чтобы слышала половина залы: «Ты лжëшь, потаскуха. Я перепробовал всех служанок и горничных в еë доме, но тебя там не видел. Ну давай, покажи своë личико и расскажи, кто разрешал вам общаться, низкородная тварь без права и имени».

Молчание. Маркиз был мерзок, но по-своему беспокоился за честь возлюбленной.

— Ааа... да плевать. Розалина, я жду тебя в пурпурном ложе на первом ярусе. И захвати с собой эту служанку, нам будет о чëм поболтать. Если под маской не уродина. Хотя, в этом я могу тебе доверять.

Он ушел в минутное молчание, что тут же наполнилось бурными обсуждениями произошедшего.

Схватив Калею там же, где и муж, Розалина потащила ту на открытый воздух — безлюдную террасу, огражденную балюстрадой. Туда, где сможет побороть постыдное удушье.

— Кали, я... госпожа копьë церкви, достопочтенный тринадцатый рассвет... — она припала ниц в мольбе, втаптывая в грязь их многолетнюю дружбу. Девушку в парике чуть не вырвало. Настолько плохо стало ей на душе, — прошу, простите моего суженного! Он бывает резковат и груб, часто рубит с плеча. Поспешен и глуп, но вовсе не желает вам зла. Не знаю, что на него нашло… точно! Влияние дурной компании. Ему хочется произвести впечатление, только и всего. И тем более, откуда ему было знать, кто именно находится под маской...

— Рози...

— Если вы желаете его наказать, обратите свой гнев на меня! Галос единственный, кто у меня остался. Отец, матушка, брат...

Калея выдохнула. С горечью. Еë осанка и движения изменились. Стали выверены до толщины мизинца, — как давно вы помолвлены? Почему я не знала этого раньше?

— Мы уже обручены.

Уж тут глаза по пять флюэнов выкатились у Калеи. Еë зубы заскрежетали как клавиши фортепиано, отделенные от струн.

— ... Даже не знаю, что сказать... это так неожиданно. Значит... теперь миледи? — выдохнув, она улыбнулась. Напряжение сошло на нет.

— Если вы... т-ты беспокоишься о своей партии, у супруга есть множество влиятельных друзей... — поняв, что суженному ничего не угрожает, девушка оправилась. Уголки губ потянулись вверх, правая рука схватила левое плечо. Шатенка опустила взгляд, осознав неловкость своего выбора и, не сумев поднять его, прошептала раскаянно, неуверенно: «Я, пожалуй, пойду».

Калея окликнула ей вслед. Беспокойство имело под собой надежную основу. Не из лучших побуждений, лишь чтобы успокоить собственное сердце.

— Рози, — девушка-феникс обернулась. Калея не стала наседать. Она улыбнулась и ласково, утвердительно пропела, — всë ведь... в порядке, так?

Розалина кивнула и скрылась за шторой цвета королевского пурпура.

Взгляд в хмурое небо. Руки упëрлись в белоснежную балюстраду.

Шимил, ныне — лучшая подруга. Кого они видели в алоокой девочке десять долгих лет назад, и кого видят сейчас? Капля предательства окропила еë чуткий нос.

— Дождь... скоро близится ливень. Моряки не могли умолчать о таком. Теперь и Дамьен... хотя, чему я удивляюсь? Чего же ты пытаешься достичь, погубив нашу последнюю надежду? — Много ли осталось тех, кому она могла поистине доверять?

****

— Ты подонок, Эйн. И безумец. Но ты вновь спас мою жизнь, — коренастый дворянин выжимал свои обноски, глядя на златолицего. Златоногого. Успевшего регенерировать свой эпителий, — не будь я твоим должником уже во второй раз, выбил бы всю дурь, да пачкать кулаки кровью себе же выйдет дороже, ведь кровь будет моей. Твою шкуру ничто не берет, как броня, чес слово... — из его плеча пробивались, извиваясь, два зеленющих колоска.

— Эх, эти теперь только прижигать надо. Ноги немеют. Кхе-кхе! Кха...

— Кровь. — мужчина указал в сторону дворянина, зашедшего внезапным приступом кашля.

Оен утëр слюну рукой, навострил и вновь поднял взгляд, улыбнувшись.

— Ничего, с каждым бывает. Подумаешь, зеленоватая. Через это все в городе прошли. Я вот, по второму кругу. Главное, чтобы хуже не стало.

— Ха... — рука нащупала аметистовый кулон. Столь гладкий... изящный. Серебряная цепь лишь лежала на плечах, но тем не менее душила.

«Мои страдания окупятся сполна? — и звенья лопнули, осыпавшись блистающим дождем. Последний отблеск драгоценного камня поглотила пучина бурных вод, — познав смерть столько раз, я так еë и не познал. Лишь боль и пусть сомнений в сердце нет, не ведать страшно, ведь расскажет лишь вернувшийся. А я не уходил. И тем, кто нужен мне не дам — иначе и рассказать будет... некому».

— Ты... что наделал? Ты хоть...

— Что?

— Хоть представляешь, сколько он стоил, ирод!? Если тебе не нужен, мог бы мне отдать! Ыыыы...

Мужчина было бросился вперед, но вовремя осознал, что ни за какие тысячи флюэнов он не готов подойти к воде.

— Ладно, транжира. Не время тут отлëживаться, — Оен поднялся на ноги и осмотрелся. На берегу Фасиль, под мостом, обращенным в золото неведанными изысканиями всë было тихо.

— Без нас не уйдут. Ты это видел? — Эйн двумя руками демонстративно указал на обрубок ноги, медленно, но верно регенерирующий в новую конечность. Громадную волчью лапу, — да я конструктор! Как, по-твоему, щеголять перед всеми в таком виде?

— Ну... мало ли, подцепил чего. Ты не расстраивайся, главное, чтобы вшей не было, — отшутился мужчина, почувствовав на себе мимолëтный укор, — а если ж не хочешь рубить, намотай портянки да затяни потуже.

Эйн с грустью посмотрел на свои портки, что так хорошо на нëм сидели, после чего принялся аккомодировать штанину для иных нужд, разрывая по спирали на ленту. О причинности подобных метаморфоз он не знал, но вполне себе догадывался. Уж врятли в его родословной затесались вервольфы или оборотни, а вот поселиться внутри могли и теперь разлагали астральное тело как яд.

«Следует научиться вопрошать голос у себя в голове, иначе это может плохо кончиться».

— Не думаю, что в той суматохе остались свидетели. Да и они, вероятнее, поверят в то, что светило потухнет, нежели парочка глупцов сможет выплыть из реки живыми. Как ты это сделал?

Эйн пожал плечами, как вдруг над их головами раздался душераздирающий крик. Мельник спрыгнул вниз, с высоты десяти собственных мер, размахивая руками. Экстремал что-то кричал, просил его поймать, но до земли так и не долетел. Одновременно на него спикировали две соломенных зомби-птицы, разрывая на части прямо в воздухе, после чего упорхали восвояси. Впрочем, никто не думал и пальцем шелохнуть. Пловцы утëрли кровавые капли со лба и двинулись в путь.

Лагерь расположился в шаговой доступности у выжженного виноградника. Огражденное высоким плетнем хозяйство уже не раз становилось опорной точкой в угасающих землях. Последним островком безопасности, подготовкой перед дальним рейсом. Безлюдные степи впереди, а позади — огромные клубы смолистого, фиолетового дыма. Путь отрезан окончательно.

— Как бы ветер не в нашу сторону... уж не знаю, насколько оно ядовито, но накроет нас и мало не покажется. Ох... сильно же меня мутит. А тебе небось хоть бы хны. По-дружески, расскажи в чëм секрет? Как стать таким же непробиваемым?

— Человек желает чего-то ровно до того, покуда не заполучит. А заполучив нечто столь желанное, единственное, жизнь и превращается в существование. Поразительно, но сколь бы ею не упивался, свою силу я отдам за дарма. Лучше спроси у инквизиторов, они мутанты похлеще меня.

— Инквизиторы, инквизиторы. Ходят, небось, как цветущие поляны. Они с тобою и рядом не стояли. А раньше то я думал, всё одно.

Эйн улыбнулся, а Оен не стал навязываться. Лишь спросил, задумавшись: «Так твоя жизнь превратилась в существование? Ты добился того, что желал? И стал ли от того счастливее?»

— Хах... нет. Не добился. Я всё еще живой. Чувствую себя таковым.

— Но молодец. Смог вкусить сладкий плод, не отравив свою душу. Сила и власть меняют людей, взять тех же епископов. Любой на твоем месте сослыл бы подонком. Отдать свою силу за дарма? Один раз вцепившись в вожжи, как выпустить их из рук? Мдэ... поэтому, положив руку на сердце, без преувеличения могу сказать, что восхищаюсь тобой. Признаю в тебе человека благородного и великодушного. Даже если кровь в тебе не дворянская, Эйн Фельтьер.

«Только тебе невдомек, какая дурь на роду заставляет меня быть искателем, а не душегубом. Отдать силу за дарма? Бесплатным бывает только сыр в мышеловке».

— Так ты знал?

— С самого начала. Какой из тебя дворянин? Я пытался войти к тебе в доверие.

— А сейчас?

— Вошел. Иначе был бы мëртв. Знаешь, я хорошо умею читать прошлое и настоящее людей. Достаточно посмотреть за повадками. Поступками. Каждая профессия пахнет по-разному, но глядя на тебя... на какие дарма ты бы хотел променять свою силу? Нечто незначительное?

— ...?

— А, не забивай голову. Мы почти пришли. Хромай, хрипи, сделай вид мученика. Нам не сладко придется.

Дежурный патруль заметил их еще издалека и насторожился. В виду ландшафта путь следования был прозрачен как обработанный кусок горного хрусталя. Вытащив нагинаты из убитых птиц, мельники поспешили навстречу незнакомцам.

— На колени!

Эйн надавил на плечо Оена, заставив того согнуться в три погибели. Тирады о человечности бессильны, когда вокруг на многие горизонты нет ни одного человека. Многие взбунтовавшиеся, сумевшие пересечь мост, пытались доказать свою невиновность, после — пользу, а затем они уже ничего не могли доказать.

— Как вы выжили, твари? Как оказались в низине? Сколько душ сгинуло на этих полях по вашей вине? Мы были снисходительны и дали вам шанс, а вы... пусть солнечный свет выступит свидетелем, сейчас прольëтся кровь!

— Не спешите, — раздался голос старика. Инквизитор в языкастой маске вместе с тремя подчиненными проследовал обратным путем. Полы его белой накидки были испачканы в крови, у остальных кровавые пятна усыпали всë одеяние. Двигались они вяло, медлительно. В четверть силы, получив много ран. — Я сам с ними разберусь. Идите и доложите толстому усатому мальчишке — выживших больше не будет.

— Н-но ведь... мы видели, как несколько человек прыгали вниз. Среди них был мой друг! Возможно, они всë ещë живы!

— Ты глуп, раз печешься о подобном. Яд тяжелее воздуха. Он тянется по земле и оседает в низинах так же, как оседает в теле. Вот почему многие в лагере не чувствуют своих ног. Те, кто не успел выбраться, не выберутся никогда, — двое осужденных нервно переглянулись, — а теперь прочь!

Священник сделал шаг вперед, заставив Эйна отступить.

— Да... мы понесли потери немалые, — тонкие щели для глаз в языкастой маске предстали крепостными бойницами, — но незначительные.

Эйн так и не понял, предназначались ли эти слова лично ему, однако невольно напружился. К Оэну же подошел один из дьяконов, поднеся ладонь к его плечу. Бородач было дëрнулся и отпрянул назад, но замешкался, внезапно вскрикнув от боли. Что-то чавкнуло. Кожа мужчины оттянулась, оставляя в протянутой руке два небольших ростка. Оен взвыл. Боль, что раньше ощущалась подобно легкому холодку сейчас разрасталась и пульсировала, протягивая свои терновые ветви всë глубже... и глубже...

— Приложи тëмную ткань и попроси средство, для свертывания крови.

— Чтобы убить корни? — поинтересовался Эйн, глядя на катающегося по земле соратника.

— Нет, замедлить распространение яда.

Старик, доселе стоявший безмолвной куклой дëрнул рукой. Священник отправил вперед своих подопечных, попутно надевающих особые респираторы под маски.

— Мутант. На твоих руках смерть моего дьякона. Не думай, что смогу тебя простить, но в том и моë упущение — стоило предупредить их заранее. Навьелат к тебе лоялен, потому и приказал вернуть странный амулет. Он верит в тебя и ждет скорейшего возвращения. Наша задача проста — бесприкословное подчинение его приказам. С этого момента помни — твои задачи совпадают с нашими. Вернувшись обсудим план — убийц Перпатилио нужно остановить и начать следует... с малого, — механизм на его руке издал щелчëк, проглотив пятифлюэновую монету. Развернувшись, старик оставил полубога и вот, минуту спустя лишь крики Оена, прильнувшего к земле напоминали о его недавнем присутствии.

— Прижигать надо, говоришь?

— Ыыыыыыы...

****

— О ваша светлость... я пришел с последним докладом. И пусть вас не пугает гниющий смрад моего тела, я не принесу много неудобств, — мужчина в чëрном плаще покорно преклонялся пред единственным извелением. Все его конечности плотно переплетали бинты, а под ними густыми подтëками уползала зелëная слизь. Архиепископ по своему обыкновению смотрел в огромное окно, выводящее на нижний город во всей своей красе. Потерянная душа в пустующей зале, призрак в замке, взирающий на безнравственность своих потомков. Запустение столицы становилось духовным.

— Ты умираешь?

— Да, ваше преосвятейшество.

— Будет сложно подобрать тебе замену. Я способен доверить эту миссию многим, вот только кому способна довериться она... стать драконом на страже капризной принцессы — тяжкая задача. В прочем, недавно я отыскал подходящий вариант.

Улыбка Арлекино, преисполненная печали. Венок изо льда.

— Ты славно нëс свою службу. Ну же, не томи.

— Калея знает, что продолжать преследования было вашим приказом. Знает жестокость, с которой Карно изничтожил просветлëнные умы шпиля. И если в ней появится крупица злобы, девочка способна стать помехой.

— Да... это я пророчил. Меры будут предприняты.

Ошеломление появилось в глазах старика. Не найдя в себе силы возразить, он молебно вопросил, встав на колени: «Сжальтесь, господин! Почëм скощать сей малый срок? Мало ли лишений пало на плечи одного человека?»

— Великодушие Айектгамея — уродство. Жизнь копья циклична, возвышенна над существованием смертных, потому незыблема в веках. Он же посмел увидеть в символе нашего государства, орудии теократической монархии, обычного человека.

— Я...

— И твоя привязанность безосновательна. Все эти годы тебе был дан простой приказ — следить, докладывать и в случае чего предупреждать неугодное. Скажи, что могло стать изъяном в моëм выборе.

— Вашем? Но ведь меня на должность камердинера избрал...

— Да ну?

Человек под рулонами ткани задрожал. В откровении визави осознал, что не покинет эту залу. Потому решился.

— ... Я-я тайно любил Ардинайю. Вы... кхе... может и не застали прошлый, двенадцатый рассвет, но я как сейчас помню еë совершенный, вечно задумчивый и загадочный лик. Самый прекрасный голос из всех. И не было ни дня, когда бы я перестал их сравнивать... две капли воды... как мать и дочь. Моя кончина предрешена. Я не чувствую биения своего сердца в груди и свет прошу пролить, ведь будет он со мною погребëн.

Елейный шепот сладок словно сон,

Визирь познаний рад для вас стараться.

Устами страждущий внемляюще пленëн —

Отнюдь, его уста с любыми согласятся.

— Нет. Нее-ет... — крик перешел в стенания. Мужчина схватился за грудь, бинты на глазах пропитались кровью, — почему всë именно так? Она должна была уйти! За что!? Ардинайа! Ты демон, чудовище!!

— Тысяча дорог ведут к заблуждению, и лишь одна — к истине. Жаль, но я всегда считал это высказывание глупым. К истине не должно вести путей, Полтс. Люди счастливы в своëм неведении, слепцы представляют этот мир намного краше, чем он есть. Не держи на меня зла. Я осознаю свой грех и грех мой не в том, что я сделал, а в том, на что я ради этого пошел. В апогей его возведет последний рассвет, а последний закат — очистит без следа.

— Тебе не уйти безнаказанным...

Архиепископ щëлкнул перстами. Предсмертный вздох оборвался хрипом. Бинты клочьями разлетелись в стороны, обнажая истинную красоту человеческой природы, сокрытую за годами угнетения в бренном теле. Искупление в преображении, ведь каждый из нас в конечном итоге дарует жизнь, становясь частью чего-то большего. Посреди громадной залы в свечах, росло густое зелëное насаждение осоки и первоцвета.

— Мне убрать это недоразумение? — карие глаза, длинные жесткие волосы неряшливо свисают лианами вниз. Восковое лицо, белые перчатки и излишняя чистоплотность. Проявление шаблонной доброжелательности, но полное отсутствие понятий морали. Кто знал, что под золотой маской епископа Карно прячет маску социопата. Рецидивист, заслуживший прощение не будучи прощенным.

— Недоразумение? Это есть суть трансмутации. Идеальная метаморфоза. Оставь всë как есть.

В воздухе повисло неловкое молчание.

— Подходящий вариант... ты ведь говорил про меня? Кому ещë доверять, как не мне? Ведь я знаю суть. Помни о нашем договоре, когда всë закончится — я тоже обязан вознестись.

— Нет, ты нужен мне здесь. Другой вариант куда менее надëжный, но куда более осуществимый, — Навьелат не удосужился повернуть голову на своего единомышленника. Достал ежедневник и принялся вносить в него результаты собственных наблюдений. За животными.

Не скрывая своего разочарования, епископ удалился восвояси. Приятный медовый аромат первоцвета разрастался, наплывая на резкий запах восковых свечей.

****

К востоку от владений Лоа. Небольшой хребет, усеянный старинными штольнями. Вгрызаясь в каменную твердь под тремя уступами, скалу буравил широкий рукотворный проход с огромной зубчатой герсой, а разверзаясь за ней, представал глазам пустотелый дворец древних великанов — каменоломня в недрах горы, пожирающая еë изнутри. Много лет назад в стремлении расширить зону собственного влияния молодой Пиртих Лоа делает самое необычное приобретение в своей жизни — карьер, белый камень из которого ещë во времена дедов шел на постройку ныне озолоченных столичных стен. Тогда верховный чин даже не подозревал, насколько значимым это спонтанное решение станет для его семьи.

Лагерь горняков работавших здесь доселе разросся, заполонив собой нутро скалы, но летний зной не покинул их повседневной обыденности — будь то солнечный свет или непогода, любой каприз природы люди, заточенные в четырех стенах встречали через огромную дыру в сводах.

В опущенном шатре, на тюфяках с сеном отдыхала невысокая девушка с каштановыми волосами. В ухоженных чертах еë лица, чистой и мягкой коже блистало высокое происхождение. Лëгкая и прозрачная ткань одеяний придавала комфорта чуткому сну, а прелесть форм завораживала. Завораживала мужчину, что томно дышал в ожидании еë пробуждения.

— Ролианна... радость моя, — тон гудел басом, Люберт был настолько огромен, что с трудом умещался под натянутым пологом. Один его палец толщиной мог сравниться с еë запястьем. Неряшливый вид, запах гнилых зубов изо рта. Дождавшись, когда принцесса откроет глаза, он промычал вновь.

— Гораций мëртв. Я позабочусь, чтобы он ушел достойно. Как повар.

— Гораций? Как? — девушка вскочила. В еë глазах бегали огоньки волнения, — похорони его с почестями. Я... постараюсь утешить Нанайю. И отряд... собери отряд! Мы должны направить в города как можно больше людей, — она схватила его за руку и, привстав на мысочки, замотала той из стороны в сторону как маятником. При этом с трудом дотягиваясь Люберту до пояса.

— Дура... твоя безопасность для меня превыше всего, а безопасность способны обеспечить люди. Ведь ты не глупа, зачем посылать их на верную смерть?

— Н-но...

— Я не приму другого расклада. Не могу тебя потерять, мне плевать на остальных. Только ты видишь во мне того, кем я хочу для тебя быть, — лëгким движением руки он развернул и нагнул еë над перинами.

— Но если однажды я умру...

— Нет!

— Пообещай! Если однажды я... ах... ты обязан защитить моих людей. Даже если они воспротивятся!

Болезненно-сладострастные стоны обратили на себя внимание всей округи, а после утихли в ежедневном гомоне толпы. Старый пентаспаст, скрипя, поднимал в воздух высеченный каменный блок. Ещë один день, ещë одно надгробие.

— За что мне эти мучения под старость лет? Ещë один день, ещë одно испытание. Я клялся в верности не этой уличной куртизанке, а еë отцу! Дис де Гран, скажи, может ли человек потерять всë в один день, если до этого дня он ничего не имел? — до боли худощавый старик ударил по бочке прежде, чем на неë присесть. Беззубый, желтокожий. Его седые локоны больше напоминали солому — ломились от одного взгляда. Серая, потрепанная шинель укрывала промерзлые кости от дождя. Он примостился к молодому человеку в богатых одеяниях, излишне налегающему на бутылку. Графу Дис де Грану из матриархальной Альвии, бегущему от пертурбационных реформ, хотелось разойтись в гневе и выть от беспомощности одновременно.

— Потерять ничего не имея, или потерять возможность заполучить, старик. Я больше так не могу... я любил еë! Мы были помолвлены!

— Знаю...

— Слышать это изо дня в день...

— Знаю.

— На той неделе сестра Лилиан, ныне несчастный Гораций, что дальше? Я или ты? Какая разница, сколько раз монстр назовет себя защитником?

— Скажи, старик... может... — он протянул бутыль своему верному другу. Не алкоголь. Доверие. Как жаль, но Рогвард не разглядел его в старинном стекле.

— Нет, ты же знаешь. Мне нельзя.

Эхо стонов последний раз прокатилась песней веков по хладным монолитам и утихло, достигнув своей кульминации.

— Пора остановить безумие, — дрожащей рукой мужчина нащупал во внутреннем кармане своего камзола пузырëк с пробой белого металла, последние капли спиртного пролились по его губам и ноги, коих не покинула прежняя крепость рванули вперед, к шатру.

— Аддикта Ардеат? Дис, не глупи...! — рука старика упустила мягкий атлáс, пошатываясь, граф пробежал сорок локтей по каменной тверди и скрылся за ширмой, напевая себе под нос нечто про судьбу истинного воина.

Раздался женский крик. Бранные ругательства, проклятия. Львиный рëв великана, сотрясающий тлен неупокоенных душ в старых штольнях и пушечный рокот. Полог шатра чудом остался цел под напором ударной волны, а в следующую секунду к ногам лицезрителя подкатилась голова дорогого друга с пузырьком, до боли вбитым в черепную коробку.

Рогвард покрепче сжал рукоять своего цвайхендера — бастарда. На его лице появился хищный оскал, но вовремя сказанные себе слова оставили руки железного капитана связанными: «Он тоже клялся защитить род Лоа. Покуда это так, моя сталь не вкусит его плоти. Ада и рая нет, Дис. Куда же ты спешил? Но благодаря твоей жертве я понял одно — не имея права распоряжаться своей жизнью, я всë ещë имею право увидеть рассвет. И следующий за ним. А затем ещë... лишь сейчас осознав, я не стану спешить с ним расстаться, ведь если светозарный бог действительно существует — ему на нас плевать. Да осветит солнце твой дальнейший путь. Друг.

****

— Мне плевать на них!

Тенторий. В четырех днях пути до точки назначения. За наскоро сложенным столом собрались мудрость и гордыня. Решимость и чувство собственного превосходства. И всë это в одном человеке. Датрий печально оглядел выживший состав — двух офицеров, двух дьяконов, оставшихся в лагере и половину потрепанного научного персонала, чья миссия состояла в полевой диагностике найденного образца, или попытке его воссоздания.

— Плевать на этих плебеев! Будь проклят Шимил оказаться с ними в одной камере! Подвергнуть святому огню их недостаточно... я понимаю, что тюрьмы переполнены, но меньше вреда принесло бы перебить их всех, нежели выпустить в качестве живых щитов, — статный мужчина ударил по столу кулаком, после чего осел под суровым взглядом несущих слово дьяконов.

— Кхм... Августьяс, слушаем тебя. Для тех, кто только подошел. Сколько у нас живых, тяжело раненных. И мертвых!? — прогундев, он и уставился на молодого офицера.

Датрию не приходилось вживаться в роль вышестоящего. Он ею жил, однако справлялся из рук вон плохо. Примерно также, как контуженный Августьяс с перебинтованной головой во второй раз боролся со своим докладом.

— Ыкх... потери среди солдат практически... велики. Многие находятся в лëгком состоянии. Всë благодаря хорошей экипировке и воинской смекалке... можно воды? Их героическая трусость позволила осуждённым пробиться к повозкам, чем вызвала лишние... многочисленные жертвы среди научного персонала и наëмников, не готовых к такому развитию событий.

— Наëмники, да? Бухали в дороге?

— Нет... что вы. Я как стëклышко.

— ...

— ...

— Точные числа. Сколько у нас человек?

В полусознательном состоянии молодой офицер потянул палец вперед и, сосчитав всех в тентории, оставшись при этом крайне довольным проделанной работой, с надменным видом заявил: «Одиннадцать».

— Славно. Тебе стоит отдохнуть, Августьяс. Я предлагаю обвинить оставшихся осужденных в дезертирстве и продолжить путь на легке. Что насчет транспорта? Сколько повозок смогло пересечь мост?

— Две с продовольствием, арсенал и лаборатория. По ту сторону остались целые, но старшая кухарка Агафья против возвращать еду. Она говорит, что ядовитый дым глубоко пропитал каждый еë кусочек и в пищу она будет непригодна.

— Агафья? Наша хвореющая Агафья? Где она? Почему я еë не видел?

— Точнее, Агафья не говорит, но я уверен, что сказала бы. Она умерла еще в городе — подавилась слюной из-за тряски.

Челюсть Датрия чуть не пробила стол. Он не ожидал услышать о смерти старой подруги таким образом, — сколько осталось сена и мяса для лошадей? Голубого сахара? Мы дотянем?

— Нет.

— Сена или мяса? Не дотянем? Чего нет?

— Лошадей.

Главный мозг завис. Всë, о чëм Датрий мог думать — теперь Агафьи нет и некому отгонять его от молоденьких кухарок, — ну ничего, Сатсемад рассчитает тяговую силу осужденных...

— Сатсемад ничего не рассчитает.

— ... И наша надежда переработать пестицид прямо на месте...

— Неосуществима без главного алхимика.

— Луна его забери... — обветренные губы зашуршали друг о друга. Тяжелый кулак упал на стол, — пока у нас есть возможность спасти Ролианну ничего не потеряно. Как единственный потомок семьи Лоа она должна знать секретную формулу...

— Одна лошадь умерла от старости, — как клин в дерево внезапно заключил Августьяс и упал со стула без сознания.

Глаз пятого перста левой руки непроизвольно задëргался. Мужчина поднялся из-за стола, аккуратно обошел инквизиторов и удалился восвояси, отдав лишь один приказ: «Децимировать каждого пятого».

Оглядев присутствующих, Яксоркс скривился, поняв, что слово осталось за ним.

— Я выставлю дозорных из числа наëмников. Они сегодня сильно проштрафились. Прошу не затягивать с едой. Добавьте побольше мяса, люди подавлены, а солнце уж маячит на горизонте. Нам предстоит тяжелый путь. Ещë одной напасти мы можем не пережить. Осужденных не трогайте. Это он с горяча.

Толстяк почесал свою лысину и слегка махнул рукой, оповещая об окончании собрания.

«Жернова... они должны были работать».

****

— Брось Галос, это дерьмовая идея. Лучше пойти в бордель. Мы уже не молоды, чтобы вновь заниматься подобными глупостями.

Нижний город. Двое мужчин бегали глазами по сторонам, отпугивая прохожих кортиками с драгоценной инкрустацией, пока их общий знакомый — печально известный маркиз Галос Цендин карабкался на забор заброшенной резиденции своего шурина.

— Будет вам, самое-то освежить хмельную голову перед новым заходом. Или струсили, лунные отродья?

— А если хозяин вернется? Он же брат Розалины, в конце концов.

— Тупые твари, да что мне еë брат? Знали бы вы где он сейчас... аха-ха! А если даже вернется, что с того?

Графы призадумались, пожали плечамии полезли вслед за своим дружком.

— Так-то оно так, да только будь аккуратен в своих словах, — пробормотал мужчина с классическими бакенбардами, получив в ответ лишь презрительную ухмылку на лице маркиза.

— Ох тыж... — спрыгнув вниз, двое из трëх оцепенели от увиденного.

— Это называется помешательство. Терпеть такое не могу. Чего стоите столбом? Раскурочим всë как следует. Давно хотел набить ему лицо, но ничего. Так тоже сойдет, хватит выпустить пар.

Последние лучи закатного солнца нежно пробежали по лепесткам прихотливой календулы. Горький аромат и запах вечернего петрикора стали смычком со скрипкой. Играли тьенто о щедрости старухи, восхваляли еë доброту. Барельеф златых лиц достопочтенных архиепископов отчужденно взирал на целое поле гибнущих цветов, растущих вперемешку со шпалерами виноградных лоз. К сожалению или к счастью, строка грозных и величественных ликов над окнами второго этажа заканчивалась достойно. Молодой Айектгамей улыбался на ней как тогда, в день своего воцарения.

Три тени под невежественным стягом бахвальства распахнули скрипучую дверь в покинутую резиденцию, но так уж вышло — тени не могут существовать без света и скоро тьма в еë недрах затянет глупцов в хоровод без начала и конца. Танец, что накроет весь город симфонией презрения. Бутон ненависти и вражды жаждет раскрыть в ней своë нутро, стать даром единственному голосу и его маэстро, ведь Ардинайа так любила петь. Мëртвым больше нет пути в загробную жизнь и ад опустел. Осока и календула — всë, чем они гордятся.

...

Кухня, обеденный зал, прихожая, парадный вход, комната слуг, покои камердинера. Звучание расколотого в дребезги стекла как сахар — то вкус бесправного вандализма. Семейные портреты больше не насладятся годами незыблемого покоя — акриловые лица срезаны и разбросаны по полу.

Стая виверн, поганящая чужие угодья. Трое мужчин с боем фарфоровых ваз пробивались на второй этаж. Воплотись в явь память обитателей этого дома, смогла бы их остановить? Смогла бы предотвратить грядущий расклад, или стала бы его частью?

— Смотрите в оба, Ансуз, Хагалаз. Старая карга была чрезмерно скупой. Может, под какой-то дощечкой осталось неплохое наследство, — маркиз шагал впереди. Солнце зашло и стены комнат поползли вверх. Стали хищниками. В тусклом свете луны тянули свои когти к шеям заблудших. Вместе с последними лучами света ушел и былой пыл. Хмельных соловьев поклонило в сон, стекло старых сервизов боле не ссыпалось на ковры.

— Это врятли. Здесь нет богатства. Уверен, хозяин сам искал не раз. Роскошь снаружи — лишь напоказ, во внутреннем убранстве куда меньше достоинства, — Ансуз с бакенбардами не унимался. Признаться, с течением лет мужчина смог взяться за ум и сейчас смотрел на товарищей надменно. Неуважительно. Ибо затей их не понимал, а оставался рядом с маркизом лишь ради наращивания связей коими, признаться, обзавелся.

— Завались, не сбивай настрой. Где здесь комната его мамаши? Сейчас будет самое интересное.

— Галос, что думаешь насчет охоты? — с ухмылкой пробормотал Хагалаз.

— Охоты? Какой охоты?

— Как в старые добрые. Охота на пленных альвиек в твоей усадьбе. Помнишь, как ты засадил стрелу ей в зад? Смеху то было... да?

Маркиз обернулся и посмотрел в глаза товарищу. Секунда, две, три. Во взгляде промелькнуло безумие. Его рука легла на плечо, а затем... раздался звонкий, совсем не наигранный смех.

— Ха-х-аха! Да... нашел что помянуть. Но ни одна, слышишь? Ни одна охота не сравнится с той, что сделала меня богачем. Когда всë закончится мы вновь проведем торжество, вот только охотиться будем на сук из Минантиса! Нет, на графинь! Клянусь, Навьелат знает, что делает. Он нам устроит райские кущи, ха-ха! А теперь пошли. Это, должно быть, спальни.

Ансуз и Хагалаз переглянулись между собой. Первый, вскрикнув, отшатнулся в сторону и потëр глаза, а когда вновь поднял их на удивлённых товарищей— всë вернулось на круги своя. Кто знает, что он мог увидеть.

Дверь в спальню скрипнула. Пыльные ламбрекены на витражных окнах встретили временных постояльцев нечестивым завыванием ветра. Силуэты дубовой мебели извивались в подсознании, воздух становился вязким, густым. Алкоголь в венах леденел.

— Какое самолюбие, ты погляди. Рама в серебре, ало-красные гранаты в драгоценной оправе и графиня с котом.

Над двуместной спальней нависал громадный портрет женщины в полный рост, нежно обнимающей в своих руках комок черной шерсти, не вписавшийся в композицию. Художник явно не учел подобного расположения и морщинистое лицо было плохо различимо под самим потолком.

— Несимметрично. Рядом был портрет графа, — подметил Хагалаз, ввалившись в скрипучее кресло.

— Ансуз, а ты говорил — нет богатств. Бери да иди.

— Вся моя семья давно запечатлена в бронзе. И это ты называешь богатством? Низкопробное люмсехское серебро. А ещë маркиз...

— Тц...

Поцелуй старой девы. Кроткость незабудки, последнее слово горбуна и сладость арии. Шепот душистых вин пошел на распев. Игристое меццо-сопрано зазвенело в головах. Нежное прикосновение. Сумасшествие.

Скрип. Хагалаз выскочил с кресла, вынув кортик из-за пазухи. Двое перепуганных донельзя мужчин невольно попятились назад, вооружившись.

— Успокойся, Хаг. Что с тобой? Шутник нашелся, тут и без тебя поджилки сводит.

Прыжком поднявшись к полотну он совершил косой надрез и тело женщины во холсте брызнуло кровью. Расплывчатая гримаса ужаса наползла на еë лицо, а комок чëрной шерсти зарычал, вперив в обидчика два жгучих, как свет масляной лампы в ночи, глаза.

— Хагалаз!

Мужчина опомнился от резкого крика, сознание приобрело очертания, вернувшись в тело и страшный зверь из его миражей покинул картину.

Опомнившись, он осмотрел полотно. Ни крови, ни ужаса на лице старушки. Засохшие краски в той кондиции, в которой их оставила кисть в руке мастера.

— Я... я победил?

— Да... да... да, хаха... умеешь же ты напугать. Победить бабку, да о доблести Фертэмо Хагалаза будут слагать легенды!

— Как же... вы не видели? — проведя рукой по двум разрозненным частям граф остолбенел, но не сказав ни слова более, отринул.

«Ведение? Предзнаменовение беды или пьяный бред...»

— Слушайте, я думаю...

— Ты посмотри! За картиной тусклый свет.

— И то верно... — маркиз поднялся на кровать, к приятелю и лëгким движением руки вырвал холст из запылëнной рамы. Гнилые доски за ней источали светло-голубое сияние. Такое инородное. Бесчувственное. Явь или сон? В каком из миров прибывало оно, а в каком пребывали они?

Хагалаз отступил. Его рука невольно потянулась к кинжалу, а глаза забегали. Мягкий голос в голове утих. Сменился на бормотание, скрип и шуршание неведомых существ. Так и оставшись стоять позади он, схватившись за голову, наблюдал как его друзья принудительно расчищают путь туда, где быть его не должно.

— Ешë немного, Ансуз, и детская мечта осуществится. Клад или нечто иное, говно не будет сиять.

Хруст. Доски проломились об упорные удары ног. В ход шли все усилия, пока шорох в голове Хагалаза сменялся вновь. На протяжное, душераздирающее рычание за правым ухом, но сколько бы тот не крутил головой — не мог настичь его источника. Былая спесь отступила в момент, мужчина больше своей участи пожалел о том, что увязался за ненавистным в душах Галосом.

— Ты видишь это? Теперь нам будет о чем вспомнить. И будь то пьяный угар, клянусь, он навсегда останется в моей памяти!

Маркиз набрал разгон и вылетел вперëд. Лазурный светоч, контраст астрала и темноты. Покой по воле разгневанного ныне был оборван. Усыпальница, замурованная в серый монолит, стены в локоть толщиной и слой люминесцентного мха. Неевклидова гробница в картине на втором этаже деревянной усадьбы реагировала на каждый шорох бирюзово-топазовыми волнами. И маяк, провокатор пульсаций на постаменте — серебряная диадема, окруженная аурой, словно наэлектризованная. Мхи жили. Тянулись к стопам. Трио вышло вперед и замерло, зачарованное неземным пением, вопрошающим к действию. Руки Галоса потянулись к цепочке рубинов в еë основании, пальцы судорожно стучали костяшками, лицо впало, уродуясь всë больше и больше по мере приближения.

Хагалаз закричал, нет! Завопил в безысходности и страх воплотился в нëм ужасом — рык сверлил, бурлил, ворочал мысли, доносился отовсюду. Волосы клоками полетели с головы и он не слышал своей мольбы.

— Нет!! — вылетел вперед Ансуз, одëрнув руку маркиза, — забудь! Нужно убираться отсюда!

Галос захрипел и закашлялся. Похлопав по плечу, он посмотрел в глаза своему другу. Двадцать долгих лет, памятных лет в моральном упадке и роскоши. Крепкий узел был распорот ударом кинжала. И ещë одним. И ещë. Ансуз повис на обезумевшем маркизе, что взрываясь от ярости, раз за разом вгонял сталь по самую рукоять. Скрип зубов... треск, — кровь шла ртом у обоих. Мандраж в исступлении, кровавая горячка и смерть во смятении. Человек ещë долго уродовал труп своего товарища, лишь когда пелена спала с глаз, когда руки покрылись мозолями и рубцами, он поднял взгляд.

Коридор. Без стен, без усыпальниц и мха. Битое стекло на коврах и два тела, служащих ему покрывалом. Хагалаз был мëртв. Лысый и беззубый, граф выдавил себе глаза чтобы не зреть и отнял слух, чтобы не слышать. Страж полакомился лишь тем, на кого затаил обиду.

Маркиз закричал. Его сердце в смятении пропустило удар. Стремглав вылетев на обозрение луны, он оступился и упал, свернувшись клубком на земле. Безумие, немой крик в слезах и диадема, плотно сжимаемая в руке. Поющая сладкие мотивы.

****

— Мивра?! — практически одновременно воскликнули Эйн и Оен, завидев своего знакомого. Парень нежился последними лучами закатного солнца. Весь в синяках и кровоподтеках. Кающиеся путники расположились поближе к огромному котлу, где бурлило нечто, похожее на кашу. Здесь все нечисты и все причастны. Желание выжить — не эгоизм, ведь вместо эго инстинкты хватаются за нити. Так за что их винить? Сводить под одну гребëнку лишь потому, что одним показалось недостаточно места. Смерть пары схоластов ничего не изменит.

Аромат витал в воздухе. Чьи-то глаза с вожделением вперились на еду, чьи-то на женщин, а чьи-то были сомкнуты в полудреме. Эйн тоже горел желанием упасть на траву и забыться сладким сном, да только опасность крылась в урекающих взглядах. Замыслив погрузиться в мир Дентомы, стало быть готовым из него не вернуться.

— Ты безумец, Эйн Фельтьер. Безумец и... меня приговорили. По твоей вине обвинили в деянии, кое я не задумывал совершить и казнят на рассвете, если не соглашусь тянуть телеги.

— Как и всех остальных. О тебе никто не вспомнит, так не строй из себя мученика. В чëм же особом ты повинен?

— В убийстве человека. Но это ложь! Отними бы жизнь — я запомнил!

«Подсознательно отталкивает вину, или был обвинен ложно? Как можно отнять жизнь и забыть об этом? Адреналин способен ударить в голову с такой силой, что вышибает память?

— Знаешь что? Эйн сделал ставку на твою повозку, и она сыграла. Будь благодарен хотя бы за это, иначе стать тебе снопом сена к зиме.

— Уж не тебе говорить мне об этом. Я сам решу, когда и за что мне быть благодарным. Но да, за это... спасибо.

— Ты... — к разговорившемуся Оену подошла кухарка в сопровождении солдат. Эйн с Миврой кивком пришли к невербальному согласию и отошли в сторону, дабы не попасть под распалëнную руку. Не колеблясь оставили своего товарища, ибо чистить картошку до самой ночи или ощипывать куриц на завтрак офицерам никому не хотелось. Пусть прочувствует на себе быт простых людей.

— Я потерял своë копьë, а раз не успел попасть в немилость и намерен жить — может понадобиться средство защитить себя. Арсенал?

— Да, я вопрошу вместе с тобой. Быть может, так смогу познать свою вину, да и стилет мой был расплавлен Аддикта Ардеат.

Эйн дëрнулся и прозрел. Застыл, хорошо обдумав ответ визави. Несомненно — человек перед ним лжец, но лгать он способен и сам себе. Так или иначе, астральный взгляд не уличил в нëм иного.

— Как... ты его убил?

— Я!? Ты тоже мне не веришь?

— Нет, что ты. Я лишь хотел узнать, как он умер.

Юноша утих, проведя глазами по карманам своих штанин и вытащил оттуда невзрачный пузырëк с золотым порошком.

— Это оказалось при мне, когда я пришел в себя. Мельники не стали обыскивать, лишь избили и оставили в покое. У мужчины по имени Сатсемад в черепе торчал раскаленный добела стилет. Порошок нагрева Аддикта Ардеат. Секретное оружие дьяконов, чьи руки белы по локоть. Для остальных — мучения, кара, клеймо и расплата за неповиновение. Не знаю, как он оказался у меня. Не помню. Ты доволен?

— На твоëм месте я бы убрал его куда подальше. Или выбросил. Понимаешь, чем чревато хранить подобное?

— Ты либо идиот, либо никогда не знавал бедности. Представь, за сколько его можно продать на черном рынке. Исключительный товар, добыть который — редкость. Особенно сейчас, когда головы алхимиков летят листьями по ветру. Церковь сама занимается утечками, а виновников свежует живьëм, сажает на рогатины и поджигает.

— Ты противоречишь сам себе.

— Ну, в крайнем случае можно будет долго готовить без огня или отапливать дом жаром медной грелки. Главное соблюдать пропорции и не втереть слишком много.

— Фиал ведь стеклянный. Почему содержимое не нагревает его?

— Н-не стоит недооценивать алхимию, — это всë, что смог сказать парень, пожав плечами. Не то, чтобы требовалось больше, но спереди их окликнул знакомый голос.

— Живое стекло. Одно из последних исследований Аддикта, которое пришлось завершать его приверженцам. Гениальная разновидность печати, обладающая зачатками сознания. Говорят, его прототип был богохулен. Святотатственен. Не ожидал увидеть тебя здесь. Хотя, разумно было полагать что с тобой ничего не случится. Мало кто знает о том, что с нами путешествует мутант, но многие догадываются, — голубоглазый Августьяс предстал перед ними с бинтами на голове, в тунике. Без нагрудника и кольчуги, открытый и беззащитный, словно книга. Он протянул руку и дружелюбно поздоровался, — не волнуйтесь, я умею хранить секреты. Они посмертно окажутся здесь. Как ваши, так и чужие, — офицер покрутил пальцем у своего виска.

— Жаль не иметь права сохранить их при себе. Секрет перестает быть таковым, как только о нем узнают, а знающий может использовать в своих целях.

— В таком случае ты можешь попытаться вырвать нежеланные фрагменты из моей головы.

— В таком случае ты не умеешь хранить секреты.

— Но я умею их вырывать.

Ознаменованием конца неловкого молчания стал приглушенный смешок.

Мужчина миновал осуждëнных и уже направлялся к воротам, откуда неспеша шагала пара вернувшихся фигур. Священник и единственный выживший дьякон.

— Язык твой враг.

Августьяс застыл в ожидании. На его лице появилась улыбка тонкая. Прозрачная.

— Это был ты. Ты помог мне разобраться с инквизитором. Один из убийц Перпатилио — ты.

— Лишь предположение? Или вспомнил что-то... что не должен был? Хм...

— Мнимой уверенности хватило, чтобы разрушить твой обман восприятия. К тому же астральная энергия... я всë понял. Воспоминания вернулись, стоило заподозрить их отсутствие. Это так?

— О чëм вы говорите? — удивлëнно промямлил Мивра и тут же замер в забытье. Эйн ненадолго повернул голову в бок, чтобы убедиться собственными глазами, после чего продолжил.

— Ловко. И вот, я знаю. Что теперь? Сотрешь вновь, а затем нападешь исподтишка?

— Не имеет смысла. Хах... да и приказ Дамьена на твой счет был более чем расплывчат. Усугублять наши отношения, а в следствии и шансы на успех, ради его игрищ я не хочу. Отец бы не одобрил. Пока сидишь тихо, ты не являешься моей мишенью, а я не являюсь исполнителем. Лишь страхую. С другой стороны, те двое искренне желают свободы. Желают спасти меня из пропасти, но роют еë всë глубже. Будь осторожен, Бэль любит видеть угрозу во всëм.

«Вот тебе и раз. Викарий Дамьен — предатель? Иначе зачем ему строить козни против инквизиции?»

— И всë же ты не умеешь хранить секреты. А ещë пустослов.

— Я дал тебе знать лишь необходимое. Слышал, что предложил тебе священник. Задумайся над тем, какую сторону выберешь. Если тебе не безразлична судьба выживших за теми стенами — пестицид не должен попасть в руки Навьелата. Фух. Давненько я не говорил на чистоту. Отец всегда хвалил меня за честность. Жаль, честным я мог оставаться лишь с ним, — Августьяс махнул рукой и пошел встречать раненных инквизиторов. Мивра осел наземь. В его голове промелькнула искра и он вернулся к бодрости.

— Ты помнишь случившееся? Не та ли сила погрузила тебя в беспамятство?

— Нет. Те, кто испытал подобное единожды будут панически страшиться, разматывая клубки своей памяти, но правда в другом. Сейчас я понял — воспоминания вернулись, стоило осознать их утрату. А если быть настороже всегда? Сумеет ли он вмешаться?

— Сумеет. Ты не узнаешь, когда и что потерял.

— Мда, правда... а ещë он умеет располагать к себе людей. Слишком уж хорошо. За годы практики не побоюсь сказать — мне не достичь его уровня.

Эйн промолчал.

«С одной стороны — инквизиторы и благосклонность Навьелата, с другой — поддержка некого Дамьена. Первый не намерен враждовать со мной при любом исходе, чего не сказать о втором. Вот только добиться своей цели мне стратег не поможет, а его люди ненадежны. Выбор прозрачен и очевиден, но прозрачный и очевидный выбор всегда хрупок как стекло. В данном случае о его кромку можно изрезаться».

Несмотря на тëплое время года, ночи в Минантисе холодны и не лишены извечно докучающих всем насекомых. Местные кровопийцы прозваны щелкунами — небольшие летающие пакости размером с ноготок. Когда они садятся на человека, единственное что он чувствует — болезненный щелчëк. А пораженное укусом место лишается небольшого кусочка плоти. Двумя отростками существа оттягивают кожу, а жвалами еë отсекают. Самыми излюбленными жертвами становятся те, на ком поменьше шерсти.

Ещë в трëх стенах Эйн любил забавляться, глядя на их тщетные попытки и сломанные об его дубовую шкуру надежды. Экспериментировал как ребëнок с муравейником. Так, например, любя сырость и холод, пламя костра и запах дыма они не выносят, не способны приблизиться и на десяток локтей. А еще выдают себя громким жужжанием, становясь лëгкой мишенью. Оказавшись без крыльев начинают прыгать, а без нижних конечностей не могут стабилизировать полëт.

Увидев, как Мивра ловит одного в воздухе, а после закидывает себе в рот, Эйна помутило. По воле случая такое могло считаться каннибализмом, а у странника к подобному феномену была особая неприязнь.

— Почему та провизия, что была на складах не стала прорастать и отращивать себе ноги?

— По той же причине, что стала приживаться на людях. Алхимики заключили — всему виной вода. Зараза расползается по ней. Как только прошел слух, все стали набирать дождевую воду, да тоже прогадали, ибо пакость из неë никуда не ушла. Тут даже лучшие умы стали руками разводить. А ещë нет боле на складах провизии, как и самих складов нет. Всë посжигали, псы шелудивые, чтобы народ голодал. Как только ценой игры стала жизнь, пожертвования богачей превратились в жертвоприношения.

— А как отреагировала церковь?

— Ты и сам знаешь. Стала сжигать и поднимать на колья бунтовщиков. Обвинила их в зачинении беспорядков, да так категорично, что они сами начали в это верить. Будто другие проблемы удалось разрешить. А как иначе? Всë истина под взором нетленного солнца...

«Плох мир, где истина определяется радетельностью глаголющего. Как жаль, что в человеческой природе заложена слабость усомниться в своëм чувстве добродетели. В своëм праве отстоять собственные убеждения. Подобно тому, как волны разбиваются о каменные глыбы, уверенность разбивается о мимолëтное замешательство. Слабость одного становится погибелью других. Как говорится, идеальная паства та, что слепо верит».

— Что вам?

От истории болезни до биографии, настроение и характер. Астральная аура стала для Эйна связкой ключей. Взгляд глубже задавал вопросы, ответы на которые находились на поверхности. За короткое время у него появилась игра — понять, о чëм думает человек в этот самый момент, прочитать его прошлое или на скорость определить дальнейшее слово в предложении. Подтвердить догадки удавалось не всегда, а когда удавалось, правда часто колола глаза.

Старик, охраняющий арсенал, решил прикорнуть, сняв свой душный шлем. Его напарник занимался полировкой полотна нагинаты. Белые, как снег, усы и тëмные, как смоль, внутренности. Жизнь, утекающая сквозь пальцы. Возраст давал о себе знать и мох глубоко укоренился в его теле. Организм не мог побороть болезнь — справиться ему было не под силу и настоящим чудом было то, что ему удалось удержать последние крупицы песчаных часов в своих руках.

Увидев страждущих, юнец потревожил бывалого воина лëгким хлопком. Тот приоткрыл глаза и прохрипел навстречу пришедшим.

— Неужто вспомнили старика? Вы как, с супчиком аль по делу?

— Мы потеряли свое оружие. Втроем.

— Я умею считать до трëх. Ваш друг должен присутствовать. Так нужно, — потревожив старые кости, мужчина поднялся, чтобы лучше оглядеть путников, — ты, златолицый. Неплохо тебя потрепало. Не загоняй себя слишком сильно. Иначе будешь как я.

В его улыбке было что-то близкое. Родное. Что он мог увидеть в незнакомом доселе полубоге? Мудрый всевышний? Сотот? Нет. Лишь очередной мутант, кровь которого практически утратила свою силу и правда, которую Эйн не желал принимать. Длительное ношение амулета, пятиконечный круг в его теле, волчья лапа под мотками портянок и многочисленная, длительная и болезненная регенерация сильно подкосили ментальное здоровье. Было сложно сказать, чувствовал ли старик всë, но то, что он чувствовал, хватало для выводов.

— Ладно уж, одна нога здесь другая в повозке. Берите что душе угодно, но не наглейте. Кхе... и ещë... почаще заглядывай внутрь себя.

В суть последнего предупреждения Эйн не вник. Он с обворожительной улыбкой карабкался вверх, напевая себе что-то под нос. Казалось, последним камнем преткновения, оберегающим его от становления на извилистый путь, была вовсе не собственная совесть. Лишь цель и голоса в голове. Следящие и кто знает, судящие? Теперь Эйн и сам не ответит, был ли он таковым всегда.

— Где куëтся это железо? — златолицый мужчина крутил в руках массивный двуручный меч, отданный на благо экспедиции под видом реликвии и хранящийся в продолговатом бархатном кейсе. Тëмное полотно клинка размывали белые, пенистые волны узоров. Мивра же с огоньками в глазах рылся в ящиках, выворачивая их содержимое наружу. По всей видимости, искал пузырьки с чудодейственным порошком и искал он явно не в том месте.

— Нигде. Сейчас — нигде. Хе, мы именуем наши земли страной земледелия, винокурен и мудрецов... а не кузнецов. На всю столицу сыскать не больше тридцати мастеров и то мастеров — громко сказано. Даже Шпарт Рыбий Молот не сравнится с альвийской принцессой, но сейчас эти титулы не больше, чем пыль на устах. Железо в твоих руках есть не абы какая работа, а древняя и дорогостоящая. Многослойная ковка с применением редкого алхимического порошка. Аккуратно положи на место. Надеюсь, однажды этот меч станет мне надгробием.

— А надпись на нëм эпитафией. Что здесь? — вдоль по полотну разбегалась строка символов.

— Чтобы не сгореть под солнцем, встретимся с ним ночью. А... облом.

— Это как?

— Он скован в Люмсюхе, а это их народная поговорка и военное ругательство. Эх... жаль признавать, работа добротная.

Да. Для обычного человека поорудовать таким с десяток минут — руки будут кричать о помощи, но для полубога закалëнное полотно казалось не менее хрупким, нежели стекло.

— Легковат...

— Да ну? — Мивра, перевернувший всë вверх дном, поглаживал два кухонных ножа, а на вопросительный взгляд мужчины дал незамысловатый ответ: «Такой мама хотела. Хорошая сталь, с месяц копить надо... вот она удивится, если я сразу два принесу».

— Твоя воля. Если внутри сокрыто такое богатство, почему мы вынуждены обходиться обносками?

— Хах, думаешь, им есть до нас дело? Все сборы и пожертвования — лишь саркофаги, тороватость которых изначально была мнимым благодеянием. Бесхребетные отроки, перенявшие титул отцов и утопающие в своëм самолюбии меряются нажитыми непосильным трудом предков богатствами. Сплошь лицемеры, выдающие своë бахвальство за нечто чистое и непорочное. Ах да, возьми, если легковат.

—...? — Эйн взглядом проследил за его пальцем и упëрся в массивный чëрный жезл.

— Что это? — он вытащил интригующую вещицу из-за ящиков и взвесил в руке.

— Лом, как иначе. Такой в каждой повозке должен быть. Универсальная вещь. Метра полтора. Даже не представляю как таким размахивать.

— А мне в пору. Увесистый. Только вот... — он несколько раз сжал и разжал пустующую левую руку, — чего-то не хватает.

— Щита?

— Это для казуалов.

— В таком случае... в бою зачастую важно иметь пространство для манëвра. Второй такой будет лишь мешать.

На этом моменте Эйн задумался и согласился отбросить подобную затею, но новоприобретенное средство обороны пришлось ему по душе — чувствовался вес да и в руке лежало как влитое.

— Что возьмëм бородатому повару?

— М-меч?

Оба переглянулись между собой, выхватили из кейса тот самый клинок с «морским» узором, заменив его на нечто схожее и выпрыгнули позади повозки. Прямо перед пятым пальцем левой руки... ошарашенный мужчина с выразительным подбородком хотел было закричать, но быстро разобрался что к чему, спрятав за своей спиной молоденькую кухарку. Его гениальный план катился под откос. Назначить старика и молокососа охранять самое отдалённое и тихое место в лагере, а после согнать их к костру под предлогом смены караула, обеспечив себе часок свободного времени. Четверо человек стояли, не в силах вымолвить и слова, покамест полное сомнений, биение их сердец не двинулось в одном ритме.

— Мы ничего не видели. И не слышали.

— И не крали, — Добавил Мивра, заводя новехонькие ножи за спину.

Мужчина оглядел их, посмотрел на девушку позади себя и протянул гундосым баритоном:

— А ещë вас здесь не было. И меня тоже. Я закрою глаза лишь зная кто ты, златолицый.

Эйн огляделся по сторонам, сделал вид что потерял перста из виду и вместе с Миврой направился обратно, когда заметил, как солдаты тащат куда-то дохлую лошадь. Еë окрас поблек, а прорастающая колосьями кожа была покрыта многочисленными пятнами и проплешинами. Мужчину не мог не заинтересовать подобный феномен. В последнее время память играла с ним не добрую шутку, но логическое мышление не допускало присутствия клячи под офицерской задницей.

— Жаль животину. Кобыла. Выжила после крушения повозки, добралась, таща за собой оглобли и потухла.

— Потухла?

— Как есть. Потухла. Пока вас не было я много чего видел. Огнем дышала, грива горела, пф... и всë. Ссохлась вся и наземь...

— И какого ты до этого момента молчал?!

— Да я... запамятовал, пока к нам офицер не подошел. Да и времени сказать как-то не выгадал.

— Еда!! Все сюда!

— Жратву раздают!

Усталые и изможденные, осужденные воспряли духом и полезли по головам, в надежде занять первые места у котла. Эйн не сильно торопился. Не сказать, что он не был голоден, просто слишком уж атмосфера, повисшая в воздухе походила на последнюю трапезу. Мог ли яд бурлить в каше по злому умыслу? Но стоило повернуть голову — в полной красе себя показывала военная подготовка и выдержка. Мельники, не сговариваясь, построились по двое и стали ждать своей очереди. Лагерь наполнил звук постукивания половников о деревянную посуду и аромат съестного. Это был первый полноценный приëм пищи за последние двенадцать часов.

— Что-то мне подсказывает... ночь будет долгой, — Оен сиял восторженным наслаждением. Его пальцы украшали многочисленные порезы и ссадины, — наконец, я осознал, что движет простыми людьми в дни тягот, даже когда руки опускаются вниз. Это уверенность. Уверенность в том, что после изнурительной работы наступит долгожданный отдых. С твоей души спадут оковы ожидания и она погрузится в состояние высшей умиротворенности.

— Рад за тебя. А что ты делал?

— Чистил картофель.

Мивра косо посмотрел на его руки и сплюнул в сторону.

— Страшно представить, какое там варево. В котëл к ведьме утекло немало крови.

— Не боись, отменно вышло. Намного лучше тюремных харчей.

— А ты...

— А что я? Я уже поел. Привилегия работы поваром.

— И что ты болтал про ночь?

— Аа, это. Смотрите, — бывший аристократ указал куда-то за вдаль. Стоит заметить, Эйн сразу посмотрел в верную сторону. Лишь Мивра поначалу не понял и уставился на указательный палец, — разыгравшийся ветерок несëт с собой недобрую весть.

Темнеющий горизонт хлыстало когтями молний. Туча шла со стороны столицы. Тянулась, проливая романс скорби по выжженной пустоши.

— Выходит, моряки просчитались. А нам за их ошибку придется платиться кровью.

Голубая прежде, кромка неба оказалась окутана тягучей тьмой. Струною она натянулась над полотнами далëких полей, заключив их в свои в свои леденящие объятья. Никто из них не видел настоящих ужасов дождя. А те в лагере, кто видел, уже примирились со своею судьбой.

— Посмотрим, сколько еще раз удача встанет на нашу сторону. С такой скоростью ветра приговор превратится в пытку. Сказать сложно, но если прикинуть на глаз... пять или шесть часов и нас настигнет сильное удивление.

— Удача не прикроет тебе спину, дворянин. А вот мы сможем, — Мивра протянул ему тряпичный свëрток с краденым... позаимствованным клинком.

Эйн улыбнулся и сжал свой полуторный жезл покрепче. В этот момент по его спине пробежали волны мурашек. Ветер с юга гнал не только мантилью небес, но и нечто иное. Жестокое в своей милости.

****

Базилика пойманных сновидений в глубинах астральной обители. Приют всех спящих, живущих во снах и во снах усопших. Блаженное место, где последние благословенны на вечное изобилие, или прокляты нескончаемым кошмаром. Станция для поездов, сошедших с рельс во власти душистой, искусительной Дентомы сказительницы.

Мидир вздрогнул. Он приоткрыл глаза, приподнялся на каменном одре и нежно отпустил иссохшую руку Еë мощей. Столь сердобольно. Столь благоговейно.

В компании бездыханного, истлевшего проводника, чей ропот внемлил до сих пор, он провëл годы полемики в минутах забвения. Сколь палаческой была несправедливая кара, столь же длительным оказалось покаяние судьи.

— Мать обители моих грëз и луна в дрожащей воде. Взгляд в тысячи миров, один из которых непременно воплотится в явь. Дентома. Я не в праве получить твой ответ после содеянного, но вновь увидеть старую подругу стало для меня великой честью. Спасибо. На большее я не уповал.

Юноша поднялся и цепи на его левой руке забрезжили покои тишины капельным звоном. Босые ноги робко ступили на холодный каменный пол и белая, как мягкое прикосновение инея кожа, мановением руки облачилась в роскошный сюртук. Вскоре размеренный топот покинул храмовый полог.

****

Безликий претор, волею твоя.

Бичуя кровь свою и разум свой терзаешь.

Скорбящей каплею падëт епитимья

На каст рубинами, что ты облобызаешь.

Померкнет в памяти двенадцатый рассвет,

Порочен голос мой, несущий очищенье.

Нутро защитников — конъюнкция в стилет,

Моя конфессия — то таинство отмщенья.

****

— Помнишь нашу первую встречу? Недомогание Найады становилось сильнее изо дня в день, и я всë чаще была вынуждена оставаться подле неë. Мечась семо и овамо, игнорируя свои обязанности, стала получать больше выговоров от опекунов. Шимил на время ограничил мои визиты к своей дочери и поддерживать наше общение стало возможным лишь благодаря тебе.

Скача над кромкой испавшей воды в неторопливом адажио, девушки вели милую беседу. Ночные улицы таили в своих тенях много опасностей, но Розалина не страшилась и взгляд еë был прикован к подруге. Она знала, что та способна защитить еë, как защищала всегда.

— Когда я впервые доставила письмо... помню удивление на твоëм лице.

— Конечно, ведь Найада терпеть не могла камеристок. Всей прислугой в доме становились мужчины от мала до велика. Кто знал, что предо мною стоит настоящая фрейлина.

Жемчужная луна отдавала свой прекрасный лик тысячам отражений, что в свою очередь даровали лик глубоким и задумчивым колодцам, мелькающим в глазах девушек. Как жаль, что в одном из них утонула печаль и сейчас разлагалась внутри, отравляя кристально чистую воду.

— Спасибо, Кали. Мне никогда не забыть тех тëплых воспоминаний, — ворота усадьбы были распахнуты в ожидании хозяйки и слуги встретили девушек благоговейным лепетом. Обычный народ никогда бы не узнал своего правителя в лицо, да только глаза не обманешь — красные локоны, промелькнувшие в невзрачной толпе, велят телу упасть ниц.

— Постой... — еë рука скользнула по лоснящемуся небесным блеском платью Розазель. Ладоши хлопнули, рождая пламенную нить, что собралась в свëрток алых лент.

— Это... неужели?

— Один из сегодняшних лотов. Самый обсуждаемый. Развяжи его по приходу домой.

Шатенка осторожно переняла подарок. В тот момент, когда их руки соприкоснулись, Калея не смогла сдержать свой порыв и заключила Розазель в объятиях. Прошептала ей на ухо.

— Прошу, не отрекайся от меня. Мои глаза видят тягость груза на твоих плечах. Мои уши слышат тайные мольбы твоего сердца. Если что-то не так, я всегда готова помочь, как ты однажды помогла мне. Рози, не уходи от меня. Ведь ты единственная, чей взгляд остался прежним. Единственная, кто позволяет мне забыть о том, кем я являюсь.

— ...

Шорох красных лент за спиной сменился на сдержанный плач. Сапфировое колье из серебра в дрожащих руках пробило порог чувств и обе девушки зарыдали лишь потому, что осознали правду. Подарок от чистого сердца стал проявлением жалости. У маркизы, чья семья занималась виноделием были сильные проблемы с деньгами, потому сегодняшний аукцион прошел для неë песком сквозь пальцы. Покуда маркиз и графы игрались с еë телом в ложе, она могла лишь безучастно наблюдать, как на сцене сменяются бронзовые, серебряные или даже платиновые украшения древних лет.

Она была безмерно счастлива и благодарна, но в глубине души знала — бесценный подарок и уйдëт в ломбард за бесценок. Этого хватит, чтобы содержать слуг ещë несколько месяцев. Чтобы разобраться с немногими долгами мужа, ведь всë богатство, коим он кичился в обществе или пред еë родителями давно проиграно на ставках и пропито. Вложено в статус, а последние копейки, оставшиеся в винных погребах еë семьи он тратит на бордели и гетер.

«Решено. Я во чтобы то ни стало сохраню нашу дружбу. Спрячу свидетельство уз так далеко от посторонних глаз, что потеряю сама. Оставлю в сердце и буду помнить, ведь правда горька — мы стали чуждыми друг другу, ты и сама это знаешь. Твой подарок держит тонкую связь, но и он лишь куплен за деньги».

Девушка долго улыбалась вслед уходящей подруге, но когда дверь усадьбы захлопнулась — полностью изменилась в лице. Аура астральной энергии расползалась по всему городу. Нет, уходила далеко за его пределы. Столь густая, что стало невозможным определить источник. Столь жестокая в своей непорочности — оставалось лишь благоговеть пред еë чистой волей. Даже те, кто не мог еë увидеть. Даже те, чья кровь почти истратила свою силу, в той или иной степени почувствовали еë угнетающее присутствие. Старики и дети, даже крепкие телом и духом что доселе сопротивлялись недугу приняли его и чистота их душ запечатлелась в воздаянии, а скверна — в милостивом отпущении. Улицы нижнего города превращались в цветущие луга. Улицы среднего — в ухоженные плантации, а верхнего — великолепные оазисы среди величайших памятников человеческой жадности.

****

— Талье! Сколь приятно и неожиданно! Дышите воздухом после проливного дождя?

Округ Солис. Преддверие большого аукционного дома, торги в котором иссякли ещë затемно. Двое мужчин пересеклись взглядом. Одежда, прошитая золотой канителью, монокль, скрывающий различие цвета глаз и борода, смазанная лампадным маслом. Дамьен явно собирался попасть на особое мероприятие и был нежданно удивлен встретить по пути своего знакомого. Тучный мужчина в деловом фраке и с тростью, напротив, был гладко выбрит. Выпирающий живот он скрывал за обтягивающим корсетом и надменно поднимал голову вверх, стесняясь своего второго подбородка. Роста он был небольшого, но вида опрятного. Всеми чертами походил на одного единственного и неповторимого любителя ячменного пива, которое, по его незамысловатым шутейкам, стало одной из причин переезда в Минантис, наравне с миссионерством. Талье ван Сопхос. Рядом же в ожидании застыл его слуга. Инкогнито высокий, но хилый. Балтеус на его поясе не устрашал, не устрашало и лицо, сокрытое плачущей театральной маской. Остальной образ терялся под тëмной накидкой. Но что судить по одежде? Если изменчивость есть ложь, то она — самое лживое, что нас связывает.

— Дамьен! Давно вас не слышал. Вынужден огорчить, ваша пунктуальность, как всегда, заставляет желать лучшего. Аукцион прошел, все лоты были разобраны. Ох, простите. Сегодня вы выглядите особенно бодрым, не желал вас расстраивать.

— О, об этом волноваться не стоит. Сие прекрасное здание — не то место, куда я желаю попасть и полагаю, нынче нам по пути. Но для начала... — стратег окинул слугу взглядом, — кто это с вами? Не желает ли он снять маску в моëм присутствии? Будь то тень, зверь иль мираж, не страшится ли навсегда остаться безликим? Я мог бы довериться вору и трусу, злодею и лжецу лишь зная их в лицо, как наниматель. Однако с такими приходится каждый раз кидать кости...

— Нет, мой друг. Тебе волноваться не о чем, мой слуга делает это не из собственной прихоти. Я сам ему велел, ведь ужасающие ожоги на его лице приводят проходимцев в панику.

— Вот оно как... — бородач улыбнулся и вернул себе шаг. Каждый в праве хранить секреты, а раз за него поручились — проблем не возникнет. Спустя еще пару сотен локтей по мощëной дороге троица свернула в закоулок, а там отворила железную дверь в подвал. Простучала по ней незамысловатый шифр, ведь настоящий пароль ждал далеко внизу. Крутая лестница, кромешная тьма вела в неизведанные глубины, но вот, в нутре катакомб воспылал тусклый свет фонаря и шорохом по кирпичной кладке прошелся шепот мужских голосов.

— Чем на этот раз станет причина нашей встречи?

— Скажите, с нынешними прогнозами... у экспедиции есть шансы на успех? Вы, судя по всему, возлагаете на нее некоторые надежды.

— Вы знаете, что я вам отвечу. Лишь желаете успокоить волнения в своëм сердце. По мне, возможно, не видно, но я неисправимый оптимист, ведь стараюсь не смотреть на вещи здраво. Если мы не сможем достать лекарство — революция свершится без него. Корень зла будет вырван и останется лишь разобраться с последствиями, высушив их на солнце. Если те трое не смогут подчистить следы, следы подчистит дождь, от которого я их не предостерëг. В конечном итоге порох завершит начатое. Всегда в плюсе.

— А если мой план провалится?

— А вот за него ручаетесь уже вы. И ручаетесь своей головой. Я своë дело сделал— выведал карту катакомб под городом со всеми несущими конструкциями у главы шпиля. К слову, как продвигаются успехи?

— Стараемся делать всë быстро, но сегодняшний дождь показал — осечек не избежать. Порох быстро сыреет при такой влаге, потому основной фронт работ следует перенести ближе к срокам. Конечно, предпринимаются все действия, чтобы защитить его.

— Нам хватит бочек?

— В ночную пору склады неумолимо пустеют.

— Ясно... это хрупкий баланс что необходимо блюсти... шаг влево, шаг вправо и вот мы уже стремительно падаем в пропасть своей же самонадеянности.

Свет стал ближе и вскоре в его пролитой всеразгаданности предстали два проводника с масляными лампами. Оба — слепцы. Мужчины средних лет, имеющие на челе выжженное клеймо в виде солнца с пятью лучами, опаляющими волосы. Несмываемое предупреждение — если подобного уличат в ереси, кара не заставит долго себя ждать.

Встретившись лицом к лицу ищущие и нашедшие поклонились. Поклонился и человек в театральной маске за ними.

— Не волнуйтесь, ваша дань уважения не канет в тень. Наши глаза способны зреть сквозь пелену, ставшую мне не проклятием, но покаянием. Да взойдут голубые луны.

— Да покажут они свои тайны.

Двадцать минут ходьбы, семнадцать поворотов, три потаëнные прохода и масса затопленных по пояс участков. Множество препятствий и неудобств — гарантия безопасности. Древние катакомбы шумели журчанием воды и свистом гулящего ветра. Пятеро человек вышли к подземному резервуару, что благодаря отверстию на потолке служил колодцем в среднем городе. Лампы погасли. Света внизу было достаточно. Дамьен и Талье достали из глубоких внутренних карманов небольшие маскарадные маски, ранее подготовленные для празднества.

— Ваш друг знает? — слепцы были внимательны. Ничего не могло укрыться от их острого предчувствия, ведь возможность зреть — адаптация, дарованная им сильной кровью. Для каждого астрал приоткрыл свою дверь, но лишь для избранных приоткрыл глаза.

— Да, он осведомлен. Пока человек безучастно смотрит на морскую гладь, та будет движиться своим чередом. Иногда, чтобы чего-то добиться следует замарать руки по горло или даже с головой. — Договорив, Дамьен не промедлил и секунды, нырнув в холодную воду. Не хотел, чтобы кто-то заметил шестой палец, выросший на его руке.

— Лишь тогда морская гладь содрогнется, приняв твою волю. Малая прихоть не способна наслать шторм, но вот создать волну... — за ним нырнул толстый Талье ван Сопхос и вскоре число наблюдавших на берегу сократилось до трëх.

— Тцк... — мужчина в маске ступил неспеша, приговаривая себе под нос: «Столько бессмысленных слов, чтобы описать ноту своей решимости промочить штаны. Потому я ненавижу стариков. Если огромная лужа посреди подземелья взывает к их музе сильнее дел государственного переворота, им стоило стать ныряльщиками за жемчугом», — последние его слова раздались глухим эхом и растворились в далëком шуме воды. Мужчина пропал из виду, заставив слепцов разорвать дистанцию и приготовиться к бою — его астральный след остался стоять в мягком присутствии луны на встревоженной глади, а после пошел вперед, исключительно чëтко повторяя каждое прожитое движение.

****

«На ночлег мы разбили лагерь рядом с мостом. Будучи живым, отец много гастролировал по всей стране и временами брал меня с собой. Он сбегал от матери, от городского шума, от мирской суеты, но и я сбегал вместе с ним. И каждый раз моему восхищению не было предела. Когда наша труппа проезжала по золотым кирпичам он говорил: «Смотри, как солнечный свет бликами откликается на каждом камне. В народе этот мост прозван тысячеликим. Помни сын, треклятая луна никогда не присмотрит и не сбережет тебя так, как это сделает солнце. В Люмсюхе ты такого не встретишь». Тогда я гадал, кто мог построить нечто столь величественное, грандиозное. Столь безупречное. А спросив у него, получил желанный ответ: «Лишь те, кому были дарованы лики могут одаривать ликами других. Бог дал нам жизнь для того, чтобы мы придали его деянию значимость или придавать ему значимость — смысл самого деяния, неважно. Наша искренность есть возвращение долга, а настоящий мужчина должен платить по счетам». Тогда я был слишком мал, чтобы понять, однако в нынешнем странствии, сколько бы мой взгляд не испещрял, не буглил, не усеивал несравненно обворожительную филигрань своим вниманием — всë в ней молчало и бездушные отблески не стали ответом моей преданности. Если солнце действительно следит за каждым из нас, делает это насмехаясь. Каждый раз, когда становилось хуже я вспоминал его слова в надежде на облегчение и каждый раз ошибался, уходя в водоворот очередной пертурбации. Стоит мне на секунду расслабиться и разомлеть, как тело напоминает о прожитом кошмаре агонией. Чувствую гнилостную вонь своей ноги и всë, о чëм молю — уйти в забвении и в памяти остаться...»

Очередной сверток бумаги подошел к концу и на замену ему пришел следующий. Мивра с озадаченной горечью оглядел оставшийся запас.

«Я начинаю терять сознание, — подумал он и опустил перо в чернильницу. Погасил свечу, — позволю себе короткий сон ведь знаю, он прервется в новом раскате небес».

****

Разожженный камин обрекал городскую усадьбу фамилии Цендин на уют. Прямо перед ним стояла дубовая бадья, где вопреки ночному холоду нежились две прекрасные девушки. Черноволосая маркиза и еë служанка аккуратно и неспеша мыли друг друга мягкими полотенцами. Их томное дыхание переходило в стоны, а струйные воды бежали по мягкой коже, хрупким плечам и розоватым грудям. Сладострастное наслаждение длилось так долго, что слилось воедино со временем, затерялось в нëм, нарушая счëт минутам блаженства.

— Общение с Калеей так выматывает... как сложно оставаться друзьями с огромной разницей в статусе. В имуществе. Приходится наперед продумывать каждое сказанное слово. Она не понимает, что я чувствую. Считает, что отдаляюсь от неë, а на деле сама бежит вперëд, не в силах обернуться. Ведь если обернется — ей придется принять правду, — Розалина потянулась к столику рядом с купальней и подняла сапфировое колье, лежащее на нëм. — Этот подарок — всë, что осталось. Прошу, спрячь его там, где не найдут глаза мерзавца. Иначе я не вынесу...

— Не волнуйтесь, — служанка прильнула к ней, прижалась и заключила в объятиях. Еë руки скользнули вниз, под воду, — я всегда останусь здесь, чтобы утешить вас.

— Миледи! — раздалось вдалеке и в комнату без предупреждения влетела бодрая старушка, заставляя обеих устыдиться в неловком смущении. — Вы окончили водные процедуры? Господин вернулся и желает вас видеть. Без промедлений, ну же.

Негодование было чëрным по белому написано на лице девушки. Галос редко возвращался по ночам, а если приходил — делал это в компании друзей и куртизанок, оставляя свою супругу не при делах.

Ключница подошла к резервуару и вытащила оттуда Розалину.

— Прошу, не позорьте меня. Ну же... вот ваши вещи, одевайтесь. Скорее...

Девушке пришлось выбежать в коридор босой, в одном халате, ощутить на себе резкий перепад температуры и поежиться, пока старушка принялась наводить порядок. Следом за ней выбежала служанка, с каштановых волос которой стекала вода. Полностью голая, пряча драгоценности в руках за своей спиной. У Розалины был хороший вкус на слуг, за что еë высоко ценил сам маркиз, но в красоте своей ни одна из простолюдинок в сравнение не шла с копьëм церкви, первой скрипкой Солаи Виоле или мадонной Вериглара — госпожой скромность и совершенство, ныне почившей. Ульдиной Дебетис.

— Я... пожалуй пойду. Сохраните свет в своëм сердце, — горничная сделала лëгкий книксен и побежала в комнату слуг, сверкая пятками.

«Куда такая спешка? Страшно подумать, что ждëт меня наверху».

...

Дом приходил в запустение сильнее с каждым днëм, коридоры на втором этаже не освещались масляными лампами и было то неудивительно. Недавно ушла ещë одна служанка, а те, что остались — мирились с безысходностью или работали за дарма, на чистой инициативе, что равносильно. Даже тяжелый женский труд в стране практически не оплачивался, потому многие бежали в матриархальную Альвию. Кому-то приходилось бросать свои семьи. Альвийские мужчины же наоборот, редко могли устоять перед привилегиями, открытыми им Минантисом. Во избежание обострения, таких нередко приходилось отлавливать и отправлять обратно целыми конвоями. Отец Квысы, заделавший сына на чужбине — тому прямое доказательство.

Тихий, нерешительный стук в дверь спальни на втором этаже. Окольцованная рука подрагивала от холода, или холод был лишь иллюзией леденящей луны...

— Мой милый Галос, — еë дыхание, скованное цепями, не нарушило покой маркиза, безразлично отвëрнутого от неë спиной. Нашедшего отражение в безликой стене. — Я пришла.

И дверь захлопнулась. Щеколда провернулась неспеша. Девушка сбросила с себя халат, чтоб глянцем засиять пред ночным оком и подошла к кровати, где сидел супруг. Отвела балдахин. Забралась на пуховые одеяла, затаилась в ожидании.

— Мой милый? — нежно, неспеша она потянулась к его руке.

...

Мужчина молчал. В тени его лицо казалось угрюмым. Равнодушным. И страх гнетущей дланью подобрался к горлу девушки.

«Неужели новый долг? Настолько большой, что придется продать отцовские погреба?.. Или потерять поместье? Как та графиня, слухи о которой опали чернью на уши людей? Выйти на улицу и торговать телом... точно! Калея! Если я попрошу... если вновь буду умолять...»

— Хы-ы... — тихо, практически бесшумно. Лишь начав успокаиваться и приходить в себя девушка услышала плачь. Свои стенания человек пред нею прятал, плотно стиснув зубы.

— Не волнуйся. Мы найдем способ заплатить по счетам. Я что-нибудь придумаю, Галос. Точно... я знаю, где взять деньги. Этого хватит на несколько месяцев...

Завывания не прекратились, лишь стали хриплыми. Похожими на шелест. Его рука приподнялась и, отведясь назад, нащупала тëплую щеку. Погладила мягкую кожу. Отринула, оставив девушку, что начала ластиться к ней без внимания.

— Почему... почему ты отвергаешь меня? Если то, что ты сказал в ложе будет правдой. Если любишь меня действительно сильно, почему приказал погубить дитя два года назад? Я сделала всë для тебя... так прошу... признаюсь, вознося к тебе мои мольбы и чаяния. Сможешь ли ты принять его вновь. Дать шанс доказать мою любовь... дать ему шанс появиться на свет... — она опустила руку на свой живот и с глаз еë скатилась зеленая, бесноватая слеза. Послышался шорох и голову еë увенчала диадема с тремя кроваво-красными рубинами. Ветви плодоносной дикой яблони пронзили пуховые одеяла, оплетая Розалину по рукам и ногам, терзая плоть своими шипами, но не было волнения и дрожи. И крика не было, лишь ликование астральной энергией лилось в еë тело извне. Лишь счастье и преданность своему возлюбленному, ибо еë мучения наконец воздадутся сполна. Ибо еë мучения ничто рядом с теми, что придется испытать ему. Ибо их жертва знаменует рождение дитя.

— Спасибо... милый... — сорвалось со сладострастных губ прежде, чем тернии заключили тело маркизы в кокон.

— Прости... милая... — захрустели голоса ветвей в горле, раздирая то на лоскуты. Галос сидел и ноги его всë сильнее врастали в пол. Кожа грубела, покрывалась рубцами. Из последних сил он воздел голову вверх, когда из его нутра ввысь выстрелил ствол, пробивая потолок и обрастая ветвями, листьями, соцветиями. Вместе, пока смерть не станет разлукой.

Что за ужасную участь подготовил им астрал? Могла ли кровь, наделенная силой, резонировать с потаенными, подавленными желаниями в глубине их душ? Пробудиться от арии, тянущей в головах и стать катализатором кошмару, не хватившему сил воплотиться в исходном замысле? Не божественное провидение и не чудо. Лишь ошибка природы, метаморфоза, достойная восхищения. Посмертие — величайшая награда для души, что никогда не попадет в загробный мир. И лишь исполнение желаний — величайшая награда для души, которое никогда не станет проклятием.

Звëзды стали тому свидетелями. Стали они и проводниками для тени, кружащей под окнами. Мужчина в накидке тëмной, как ночь, имел маску с ликом из золотого угля — черного золота. Пред ним ниспосланный свыше отблеск представал иллюзорными ступенями к окну второго этажа. Парсенон беспристрастный. Преданный своему делу старший брат, ответственный за теневую деятельность города. Последний епископ из предыдущего состава не решился отказать в помощи другу, да и сам возжелал справедливости. Шагнув вперед, он знал, кому противостоит. Знал, кого предаëт, и как блуждающий во тьме знал — проклят путь, ведущий в недра еë.

****

— Я готов выслушать ваше предложение.

Эйн ждал момента, когда его слова окажут наибольший вес, а дождавшись, предстал перед инквизицией. Священник в безмолвии окинул его взглядом и повернулся к своему дитяти, чьи широкие плечи буграми выпирали из-под накидки.

— Если я займу вашу сторону, помогу избавиться от убийц Перпатилио. Каковой станет награда?

Старик под языкастой маской склонился над дьяконом, прошептал ему свой ответ и безразлично отвернулся.

— Наставник скорбит и не желает тебя видеть. Как и любого другого. Уходи, — пробасил тот и последовал примеру наставника.

Эйн нахмурил брови и застыл в неразумении, но тут левый его глаз отдал фиолетовым цветом и всë стало ясно как день.

«Вот дрянь... язык мой — враг мой. Нельзя показать своего удивления. Нельзя показывать и страха. Я помню слова Августьяса не хуже, чем они запомнят мои слова, а потому останусь в опасности. Нужно уходить подальше от той игры, что затевалась здесь изначально, но неужели никто не понял? Никто кроме меня не осознал?»

Ни один мускул на его лице не выдал себя. Полубог ушел, пряча свои глаза.

— Оен, поднимай свою задницу, пора держать курс по ветру, — подобно тому, как священник обратился к дьякону, парень шептал своему товарищу.

— Как? Мимо патрулей? Да и куда, ты рехнулся? Золото в мозг заплыло?

— Видел, как избавлялись от лошадиных туш и отравленных трупов?

— Сжигали за территорией лагеря. Да, в твоих словах есть смысл. Вот только где мы найдем кладь? И как избавимся от надзора...

— Держи меч покрепче и стисни зубы.

Оен посинел и отринул назад с криками: «Постой! Я просто притворюсь!», — но было уже поздно. Кулак вылетел меж двух расставленных рук и прохрустел переносицей. Бородатый дворянин повалился к подоспевшему Мивре, что подхватил его голову.

— Жестоко... зачем так?

— А ты забыл, как он замахнулся на меня в городе? Поверь, это ещë легко.

Руки за руки, руки за ноги, они пересекали лагерь к самому дальнему патрулю, что тут же сблизился пресечь любое дезертирство.

— Это ещë что? Откуда? — мельники были взволнованы. Нет, сидели на иглах.

— Его благородие перст велел. Драка за еду — одному налили больше, чем другому, — Эйн указал на расквашенное лицо своего товарища, когда его грудная клетка резко поднялась вверх. Те приглянулись, потянулись чтобы проверить пульс. Не показалось ли...

— А ещë он болел сильно. Прокаженный до мозга костей. Стоило ему руку пожать, чешусь весь. Вот же тварь, — добавил Мивра. Мужчина с нагинатой одернул пятерню. Жив или нет, плевать. Это было не на их совести.

— Ладно, идем. Но сжиганием занимались не мы. Киньте его в кучу и готовьтесь к бою. Будем держать оборону до последнего, а как станет совсем невмоготу — закрываться в доме и прятаться по телегам. Авось прокатит. Приказ офицера.

Эйн пожал плечами. Сейчас думать приходилось не о причинах, а о возможных последствиях. Через жалкие пару часов, сонных и измотанных, их захлестнет ливень, а о том, кто дал ложные данные и желает погубить всю экспедицию — дело совсем иного масштаба.

— Вот сюда, — мельник указал на пепелище, источающее аромат сгоревшего мяса, дерьма и волос, но до того, как очередное тело успело коснуться земли, захохотал. — Слушайте, нам нужно прикрытие. Других уговаривать бессмысленно и опасно, а ты мутант... отсюда, вдоль по течению, есть надежное укрытие. Его мы видели, когда пересекали мост. Если переждем там и запрëм ставни, легко избежим смерти. Эти дураки послужат...

Эйн кивнул и улыбнулся в ответ.

«Бам!»

Последнее его слово слилось с металлическим шумом. Двое дозорных столкнулись шлемами с такой силой, что те поддались деформации. Из-под пластины на подбородке заструилась кровь. Возможно, они были мертвы.

— Вот это... сильно. — Полубог взвалил коренастого дворянина на плечо, последний раз взглянул в сторону лагеря и прибавил шаг.

****

— Нет, ветер слабый, но напористый. Бежать бесполезно, прятаться в доме — смерти подобно, а обороняться бессмысленно. Бросить воинов на произвол судьбы, самим укрыться в винном погребе? Ха, просеянные семена прорастут. Сколько дней нам придется переждать, прежде чем твари покинут эти места? Вот и думай теперь, как выйти сухим из-под дождя. А от Датрия так вообще след простыл. Топиться пошел никак? — на козлах повозки потчевали офицеры. Подойти к общему костру они противились — слишком много было шума, потому сейчас дрожали от холода, отгоняя от себя настырных щелкунов.

— Половина инквизиторов не покинула полей. И те двое... в трауре. Ни слова по возвращении... эх, не бывает грома без молнии. Сейчас промедление подобно смерти, но вот, мы сидим и ждëм, затаив дыхание. Запрокинув голову, жаждем ощутить вкус воды чтобы понять — она ли отнимет наши жизни.

Яксоркс икнул, достал пузырь с распылителем и несколько раз забрызгал себе в лицо неизвестное зелье, — пфф... притупляет животные? Показал бы я ему... бесит. Но всë не так уж и плохо. Уж со стороны проделанной дороги они переть не должны. Что думаешь, Август? Каковы наши шансы? Хах...

— Невелики. Но во чтобы то ни стало, давай выйдем из этой передряги живыми, — он протянул толстяку руку. Тот кивнул и с размаху крепко сжал еë. Отпустил. Завис, пуская слюни. Августьяс ухмыльнулся в ответ, шепча: «Отец... осталось трое. Но без твоих наставлений я колеблюсь. Оставлю всë на них...».

Неспеша слез с кибитки и скрылся в темноте, махнув рукой в сторону костра. Одно мановение из тысячи, но именно его ждал священник в языкастой маске. Он перенял этот жест, поднимая четверых дьяконов. Их костер погас и все они направились к предположительной стоянке убийц.

****

В глубине под городом, пещере на дне колодца, усеянной стягами трëх лун, толпа внимала речам своего основателя. Забравшись на возвышение рядом с законцованным серебром гобеленом, мужчина во фраке побуждал залу внушать себе каждое его слово, каждый жест. Он знал всех присутствующих в лицо. Знал, кто кроется за масками и был невероятно рад собрать под своим началом столь внушительную паству.

Дамьен же стоял рядом с ним и мог лишь поражаться мастерству риторики своего единомышленника. Прятал шестипалую руку в кармане, как вдруг отпрыгнул, словно ошпаренный. Из ковра на стене, отражающего лунный взор в гранитной чаше фонтана, появилась белая перчатка с небольшим клочком бумаги и вручила его графу Талье. Тот прочел содержимое, сжал губы и покосился на огорошенную толпу.

— Вот, о чем я вам твердил. Когда придет время, нам хватит боевой мощи, чтобы переломить исход. Пока такие люди на нашей стороне — бояться нечего. А сейчас, мне придется вас покинуть. Мой друг разберется с оставшимся. — Торчащая пятерня плотно уцепилась в его запястье и потянула за собой. Волны на гобелене улеглись.

— Вот же... — заметив неладное, Дамьен залез руками под маску и прежде, чем занять место друга, вытащил из-под неë нечто мягкое. Незаметно положил в карман и задумался.

«Снова испугался и нос поплыл. Нужно как можно меньше реагировать. Проявлять как можно меньше эмоций. Но что, черт возьми это было? Никогда раньше не видел подобной силы и этот гобелен... столь реалистичен? Спокойнее, Дамьен. Спокойнее. Стоит быть готовым ко всему, мне не составит труда добыть информацию».

****

Двумя часами позднее. Сеновал в трëх верстах от лагеря. Собрав прошлогодний настил в колкие подстилки, двое скитальцев мирно посапывали под шум порывистого ветра, пока третий, смотав портянки с ног, игрался со своею волчьей лапой. Он чувствовал, как нечто изнутри тянет его астральную энергию. Лишает последних сил. Как вены движутся в его теле, собираясь в пятиконечную звезду. Сквозняк напористо гулял и свистел меж подвешенными вилами. Где-то вдали эхо тысячеликого моста разносило поспешный стук молотков.

...

— К луне всë это, и так сойдет. Как жалкие нагромождения помогут нам спастись? Нужно было бежать вперëд. Бежать и не оглядываться...

— Чтобы встретить напасть в чистом поле? Молчи, так хоть помрешь сытым.

— Да от того не легче...

Осужденные перетаскивали выдернутый плетень, разбирали виноградные шпалеры и под строгим надзором мельников сколачивали ими вереницу выстроенных в заграждение кибиток.

Меж стройных рядов ходил и отдавал приказы совсем не стройный офицер: «Оборону легче всего держать в узком пространстве. Так мы сможем контролировать волны, что будут движиться с севера. Со стороны земель Лоа и близлежащих ферм. Женщины и схоласты укроются за нашими спинами. Вооружатся и прикроют солдат. Да, так опаснее, но...»

На мгновение стук молотков стал тише. Те, кто снял свои шлема или был без них первыми почувствовали леденящее прикосновение смерти. В небе сверкнуло.

Старик среди солдат, что уж с трудом дышал, оперся о грязное колесо кибитки.

— Я не хочу знать того, что будет дальше. Чувствую, как воздух полнится миазмами и не могу сопротивляться их сулениям. О, мой рок во снах, этот идиот долго противился твоему зову. Приди же в явь! Покажи мне, что всë это было не напрасно. Да осветит солнце ваш путь!

Густые волосы на его руках стали зелëной порослью. Он вскрикнул и упав, пролепетал ей: «Ты прекрасна!», — а засим растворился окончательно.

Яксоркс выставил руку вперед. Откупорил свой пузырëк и выпил один глоток. Его затрясло, зубы заскрежетали, мышцы вздулись из-под жира, заставив звенья на кольчуге с эмблемой лопаться. Он сглотнул дрожь в своëм горле и завопил, что есть сил: «Все! Занять позиции! На изготовку! Мы встретим их с минуты на минуту! Я покажу тебе человеческое начало, змеезенковый сопляк! Вспомни, в каком мире ты живешь, Варрос! Животное превосходство ничто, по сравнению с нашей мудрость! Лишь я здесь герой!»

Всеобщее внимание завлекла безвозвратная темнота впереди и никто не заметил двух работяг, что в немом ужасе открывали свои рты. Они в панике прыгали, размахивали руками и указывали пальцем куда-то вверх. Завывания ветра, шорох дождя и возгласы слились в слабый монотонный фронт, а после были подавлены режущим криком птиц.

Одинокий сеновал пронзило далëким заревом. Двое дремлющих вскочили от раздавшегося взрыва, дождь затих и вновь забил по крыше морским прибоем, за открытыми ставнями ворот раздались шаги и не успел Эйн активировать астральное зрение, как возопил в унисон пришедшему: «Ты!?»

Ослеплëнные и контуженные, солдаты прыгали с моста видя опасность на подлëте.

— Б... б-б-б...

— Бежим?!

— Б-баклажаны!

Сразу за первым заревом сверкнуло второе и третье, затем четвертое. Продолговатые объекты с локоть длиной падали вниз и взрывались, упустивших концентрацию мельников засыпало настоящей шрапнелью семян.

— Лучники! Бейте по воронам!!

Прокричал Яксоркс прежде, чем заметить у своих ног фиолетовый овощ и обреченно простонать. Раздался пятый взрыв.

...

Тем временем, голубоглазый офицер встал вкопанным перед тремя осужденными. В напряжении он сжимал и разжимал руки так, словно готовился выхватить револьвер.

— Опасность грозящая... — воскликнул Оен, щуря глаза от далëких вспышек.

— По бестиарию Перпатилио. Что с твоей ногой? — наконец, пришедший обратил внимание на примету, норовящую залезть в глаза куда сильнее опаленного златом лица.

Мивра тоже опустил взгляд и чуть не завизжал.

— Съел что-то не то.

Недолго думая, они стали ходить кругами. Топить друг дружку томным молчанием, пока не замерли.

— Ты умеешь контролировать астрал, — начал Эйн, — однако жизненной энергии в тебе не больше, чем в любом другом обывателе, потому твоя способность филигранна, но оттого не менее смертоносна.

— А ты можешь не только чувствовать его присутствие, но и наблюдать. Воочию. Даже среди образцов из шпиля такое — редкость. Кажется, были два ослепших господина...

— Прикоснувшись к своей жертве, оставляешь на еë теле активируемый отпечаток. Ты способен вмешаться в воспоминания. Не удалить, но оборвать нить, что их связует. Или даже переписать по собственному усмотрению, но лишь до тех пор, пока жертва не уличит их исчезновение. Дамьен обещал вам свободу в обмен на смерть инквизиции. Возможно, на мою смерть. Вы хотели убрать свидетелей, найти Ролианну и выкрасть формулу силой во благо трех лун. Тогда, на мосту ты помог мне убрать первого. Трое сгинули сами, но вот подмена священника стала для меня настоящим потрясением. Значит, вся тройка сгинула в полях. Их место заняли твои люди.

— Они шли на смерть. Надеялись добить моих товарищей, застрявших по ту сторону моста. От твоих глаз мало что скроется. Хах... Бэль и Ворсекс даже не поняли, как сбросили свои маски.

— Ты манипулировал памятью остальных дьяконов. Заставил думать, что священник жив. Чтобы всë прошло гладко, руководил из-за кулис, втираясь в доверие мельников. Кто знает, сколько ещë воспоминаний успел изменить. Даже Мивра пострадал по твоей вине...

— А ты обратень? Вервульф? Нужна ли тебе кровь и плоть? Обладаешь великой регенерацией даже самых болезненных ран... Хм. Думаю, мы оба заблуждаемся. Не так ли? Во всяком случае, твоего друга я исключительно честно не трогал. Помнишь мои слова? Я не желаю портить с тобой отношения. Не желал.

Эйн укоризненно взглянул на паренька, доставшего свои ножи. Тот, в свою очередь, лишь развел руками. Каждый раз ему всë меньше верилось в россказни проститута.

— Тогда что насчет иссохшей лошади? И дождь... этот Дамьен специально отправил всех на верную смерть? Как твоим дружкам удалось выжить посреди подожженного поля?

Августьяс лишь вздохнул.

— Не думай, что мы стали друзьями, но вам лучше убираться отсюда. Хотя нет. Уже слишком поздно. Знаете, так даже правдоподобнее. Убийцы Перпатилио.

За стеной раздался звон цепей и в миг три раскаленных крюка, проломив преграду захлестали в легко воспламеняемом помещении. Солома вспыхнула, Эйн вскрикнул и покрепче сжал лом в руке, когда хопеш зацепился за его лапу и потащил за собой в леденящую темноту.

...

Солдаты кидались в рассыпную. Рассыпались на запчасти ничуть не хуже поварих. Строй был нарушен, преданность потеряна. Гул в голове сопровождался криками птиц. Яксоркс, упавший под мост, держал на руках своего годовалого сына. Баюкал и пел ему колыбельную.

— Офицер!

Юный парнишка подбежал к толстяку. Его лицо было открыто, а из темя струилась кровь, что так и норовила укутать взор.

— Офицер! Пойдемте скорее! Нам нужно идти, отступать, обопритесь о мою нагинату! Пожалуйста!

— Н-нет, мой сын... я должен...

— Выбросьте это! — солдат вырвал пелëнки из рук и под отчаянные крики отца швырнул оземь. Так, что кровь ударила по камням. Так, что Яксоркс возопил и метнулся к своему дитя.

— Это не ваш ребëнок! Офицер! Это ваша нога!

Болезненный щелчëк в голове. Шестерни, в которых застряла боль провернулись, и усач вдохнул полной грудью, но тем не менее ужаснулся от увиденного за спиной юного альтруиста.

— Если доберемся до винодельни, сможем спастись! Я вам помогу, — навстречу толстяку протянулась дрожащая рука, вот только его рука застыла в указательном жесте.

"Хлюп"

— Ч... что это? — мельник потянулся к плечу, на которое с неба полилась белая, тягучая жидкость. Дрожь ударила по шее. Желание обернуться было подавлено нежеланием взглянуть в лицо собственной смерти. По штанине побежала тëплая струя. Зубы впились в губу, а предсмертный вздох нëс с собою гнилостную вонь огромной, смыкающейся пасти.

Яксоркса забрезжило кровью с фекалиями. По лицу ударила часть тонкой кишки.

— Они не должны быть... такими умными... — прошипел он сквозь слëзы, глядя на тварь пред собой. Огромный арбуз... нет, массивный коллапс на слоновьих ногах, запросто заглотивший человека, переминал во рту языком, отковыривая из толстого ряда до неприличного уродливых и больших лошадиных зубов застрявшие сухожилия. — К луне. К проклятой луне это всë, — пробка пузырька скрипнула в последний раз, горлышко припало к губам. Досуха. Сердце в груди остановилось... а после ломануло по рëбрам тараном. Стук кузнечного молота. Удары грозы. Бой в набат. Вздувшиеся вены на руке подобно нитям заставили еë потянуться к нагинате убитого. Крики заполнили разум, но то были крики ярости. Перед оскорбительной насмешкой природы в полный, трехметровый рост поднялся обезумевший каскад мышц, чьи воспалившие багровым глаза утратили в себе оттенок ясности. Ту ли мудрость он пытался доказать? Было ли пробудившееся начало... человеческим?

...

— Нет... как такое возможно? Вы ведь были уверенны — убийцы Перпатилио скрываются внутри... наставник... так почему перед нами человек, которого вы приказали защищать? Что же...

Пятеро инквизиторов окружили мужчину, с трудом подбиравшего под себя ноги, пока вспыхнувшая искра пожирала сеновал.

Все пути сошлись в одну точку. Белые накидки взмыли ввысь, маски слетели с лиц и клыки под ними поразили свою цель с фанатической беспощадностью. Двое дьяконов, стоявших впереди, даже не осознали за что были преданы. Ослабленные и измученные ядом, они испустили последний вздох.

«Женщина и мужчина. В середине третьего десятка. Одного возраста с Августьясом. Одна грудь была пронзена двумя острыми, как иглы, шпагами. Вторая с легкостью пробита кулаком. Даже не знаю, кому повезло больше, — он поймал на себе взгляд хищника. Именно в этот момент Эйн понял — так просто ему не уйти. Взглянул назад, на полыхающее хранилище сена и медленно поднялся, опираясь на стальной жезл. На волчьей лапе не осталось ни следа ожога. Материал огнеупорнее стоило ещë поискать».

— Я... забыл твоë имя, — дьякон отпрыгнул назад, разорвав дистанцию и взмолился златолицему мутанту. — Помоги! Я должен отомстить за наставника! Эта вендетта не может окончиться так несправедливо!

— Я знаю, что будет дольше, — Эйн обратился напрямую к убийцам. Женщина с каре и в свободных, не стесняющих движения одеждах выставила свою шпажку на вытянутой руке, — но желаю этого избежать.

— Ты выбрал сторону!

— Я ещë ничего не выбирал. Тогда, в лагере... просто прикидывал наилучший расклад.

— От тебя следовало избавиться раньше.

— Так почему бы не попытаться сейчас?

Ответа не последовало. Как и реакции. Слова были проигнорированы. Она застыла на несколько мгновений и ринулась вперед, в попытке закончить битву одним ударом. Перед лицом Эйна блеснула сталь, но прошла по касательной, стоило ему повернуть голову. На золотой корке появилась небольшая царапина, а одна из убийц кувырками отлетала прочь, наткнувшись на крошащий удар ногой.

— Бэль! — дëрнулся здоровяк с прямоугольной рожей, зарычал хриплым голосом и было попëр на полубога, но тут дорогу ему преградил дьякон.

Эйн прислушался к воспоминаниям извлечëнным из этого удара, пока наблюдал как оттесанный «Кирпич» пытался настигнуть изворотливого инквизитора.

«Нечто упругое, как резина. Воздух заимел отдачу и не дал моему выпаду настигнуть цели. Как не посмотри, у неë щит, — глядя на то, как поднимается Бэль, Эйн упустил момент. Дьякон не сдержал натиска и ушел на дальнюю дистанцию, подготавливаться к броску, а здоровяк прыгнул на полубога. Его грудь вздулась, набрав в себя уйму воздуха, а рука замахнулась для удара.

«Заблокирую!» — подумал он, выставляя наготове стальной жезл, но струсил в последний миг, уйдя от заведомо читаемой атаки перекатом, тем самым принимая важнейшее решение в своей жизни. Нынешней. Кулак кирпича в моменте замер, а затем подался вперед со сверхзвуковой скоростью, порождая громкий хлопок и ударную волну, заставившую ноги покоситься от неожиданности. Из ушей дьякона заструилась кровь, Эйн отделался сильным испугом и твëрдо решил для себя: «Уйти из-под атаки, во что бы это ни стоило».

— Тц... где Август? Бэль, видишь его? — крикнул здоровяк, глядя, как его рука иссыхает, теряет мышечную массу и сереет, — Бэль! Твою же, ты слышишь!? Иди внутрь, командиру может понадобиться поддержка! Тупая... овца... — у неë на лице было написано неразумение, а пошевелив извилинами и прикинув ситуацию, она восприняла сонорный крик как просьбу о помощи. Кинулась на подмогу, но не в желанном направлении, а на Эйна.

«Почему он кричит? Еë щит звуконепроницаем? Вот по какой причине жернова не возымели должного эффекта! Она окружила их барьером, устраивая саботаж! Щит... точно! Так они выжили в отравленном поле, — Эйн прозрел, уходя от очередного выпада. Малахитовое кольцо на его руке сверкнуло, и когда преследующий удар громилы, наконец, настиг цели, на месте златолицего оказалась напуганная физиономия ошарашенной подруги, перенявшей удар.

****

— Брат, вспышки в системе Рюэ повторяются вновь. На этот раз колебания более заметные, имеют знакомую природу.

— Зартхуйаларатх?

— Да.

— Выведи астральную проек...

— Отдыхаете, боги круглого стола? Как не погляди, у вас намечается нечто стоящее.

Старик еще издалека окликнул взвинтившихся Мидира и Аркану. Деревянный посох в его руках цвëл и благоухал. За густой сединой в бороде крылась коварная ухмылка.

— Тебя ничуть не уверили мои предупреждения, старик?

— Кого ты из себя строишь? — циферблат на его капюшоне переливался, отражая тусклый свет далëких и близких миров. — Слышал, снова вëл милые беседы с Дентомой. Жополиз. Хах! Нелепо. Как она может тебя терпеть после всего, что ты для неë сделал?

— Не медли, Аркана. А ты... убирайся!

— Нет, Аркана. Повремени. Я знаю, Мидир. Ты трус! Ты боишься меня, иначе не пошел бы просить еë о помощи. Боишься, ведь не понимаешь. Я же читаю тебя как книгу. Надеюсь, на встречу ты цветы не забыл? — Тайм усмехнулся и пристукнул посохом, да так, что его навершие превратилось в огромный букет белых роз.

Бог смерти лишь прикрыл глаза и затарабанил пальцами по столу. Прямо перед ними возникло нечто, похожее на зеркало. Его молочное полотно по текстуре напоминало астральный переход. Единственным отличием была картина ожесточенной битвы, что постепенно начала вырисовываться на белоснежной глади. Выжженную пустошь украшали реющие стяги, а солдаты под ними наваливались друг на друга, обращая голую землю в бесконечные горы трупов. Одни сияли на солнце, усыпая холмы драгоценными сокровищами, другие же разливались лазурными водами под стягом трëх голубых лун.

— Что это? Источник волнений среди них?

— Я... не уверена. Представляла себе совсем иную картину.

— Ох... хе-хе. Не серчайте, мой недосмотр. Должно быть, зеркальце открыло вам недалекое прошлое.

— И ты... — бледное существо в сюртуке побелело пуще прежнего, — ...после всего случившегося смеешь говорить подобное мне в лицо? Как долго надеешься играть на моëм терпении?

— Разве Урос разрешал тебе трогать смертного? Что же ты взъелся? Отрицаешь простую истину, ведь твоя обида до смехотворного приземлённа. Человечна.

Кулак юноши упал на мраморный стол, и проекция звездной карты в его центре посыпалась в пустоту алюминиевыми блестками. Старик вздрогнул, но продолжил напирать.

— Тихо, тихо. Я бы не делал поспешных решений. Люди начинают осознавать истинную ценность вещей лишь когда их лишаются. Уж ты должен-то знать... — густые брови старика приподнялись, дабы глаза могли насладиться проделанной работой. Он удачно подгадал время. Цель была на грани срыва, воздух в зале без стен и сводов похладел, — в глубине души мы все ведаем правду, а девочка перед тобой может еë подтвердить — в природе богов заложено уподобиться людям и выбранные нами облики — тому доказательство. Взращивая семена, Урос всегда стремился раскрыть в них наши недостатки. Те, что были заложены великим сотворением. Те, что ты так пытаешься скрыть. Сейчас я осознал — мы лишь завидуем их свободе. Их неведению. И пытаемся подражать... из зависти. Так же, как Истра подрожала своей подруге. Так же, как Аркана пытается заполнить пустоту внутри себя. Но тебе это чуждо. Тебе не нужно подражать, чтобы доказать... свою человечность. После этого и заикаться не смей, что лучше созданий Уроса. Ты жалкий идиот, приговоривший лучшего друга и сожалеющий об этом. Если во избежание подобного впредь решил стать расчетливой и жестокой машиной скажи, как может вершить жизни тот, кто не знаем им цену?

— Тыы... — стук стал беспорядочным, неритмичным. Его лицо свелось в жуткой гримасе. Голова загудела колокольным звоном.

— Да у тебя же едет крыша... видишь? Загробного мира больше нет, души перестали существовать вне тел, направившись в ядро. Их судьба тонет в твоем астрале осадком скорби. И тебя это устраивает? Что это? Неужели я вижу на твоëм лице сострадание? Будешь и дальше корчить из себя костяк парадигмы, постепенно сходя с ума?

— Откуда...

— Говорил ведь. Я читаю тебя, словно открытую книгу.

— Убью... уничтожу...

— Несомненно. Это единственное, что ты умеешь.

Резкий поток ветра в пустоте ударил в старика. Тот даже не пошатнулся, но когда приподнял веки, бог смерти исчез. Далеко, за пределами астральной платформы, в позе эмбриона свернулся и парил гигант. Настолько огромный что, казалось, встань он в полный рост и заслонил бы каждое из миллионов светил. Его глаза налились красным, источали чëрный дым, а тени под ступнями расползались, обволакивая бесконечный астральный простор. Когтистая длань на левой руке стала всепоглощающей материей, а колоссальные цепи на ней пронзили астрал. Пробили в нëм брешь и оплели собою планеты в материальном, ныне — якоря, поддерживающие существо.

— Вот, как выглядит твоë нутро? Л-ладно, Аркана, сделай что-нибудь.

Длань поглощала свою же необузданную тьму. Тени противились, но собирались под еë непоколебимой опекой. Закручивались в смерч. Беспощадный и беспрестанный. Невероятный катаклизм, масштабный циклон. Всë астральное пространство содрогалось и шло по швам от столь ужасающей силы. Белокаменные колонны вырывало с корнем и уносило прямиком в эпицентр. Проекции далëких звëзд гасли, разбиваясь одна за одной. Бреши, пробитые цепями, выпускали в реальный мир губящий, смертоносный астрал, ведь жизнь и смерть неотъемлемы.

— Нет... всё было не так... почему всё идет не так!?

Старик с трудом держался на ногах, а когда узрел перед собой знакомый силуэт, потерял дар речи. Издал жалостливый выкрик и с силой вбил свой посох в расколотую платформу, вокруг которого тут же забегали знаки, сорванные с капюшона.

— Шаза-ам!!! — закричал он.

Аркана наблюдала пришествие своего брата. Подобно непорочному голубю, тот завис над ними, являя своë присутствие. Ступил на каменную твердь и озарил бога времени взглядом ясным, рассудительным, каким казался в былую невидаль. Грим изнеможения покинул его лик, когтистая длань боле не была скована цепями, но злое бремя под ней не отступило. Он не был в праве его отпустить.

— Сие знамение я возлагаю хранить как знак моего очищения. Эссенция сожалений, бичевавших меня до сей поры, станет наказом в астральной пустоте. Тот воздух, коим я дышу стал чист... кристален как вода в ледниках. Неомраченен. Непредвзят. Лишь так велел себя мне рассудить и смерть... твой приговор.

— Дрейнхорс, шазам! Шазам-м!! — губы пересохли, их отчаянный лепет затерялся в порывах ветра... астральный вихрь за спиною бога достиг таких размеров, что даже Урос в своей обители вздрогнул. Аркана молчала, выставляя руки вперëд. По лицу еë читалось напряжение, с которым девочка старалась сшить лоскуты порванного пространства. Еë лоб задрожал, как вдруг... На нëм открылось три ока. Три вселенских колодца могущества, забрезжившие квазарами в мире, сопряженном с явью. Мидир неспеша, размеренно проследовал за бегущим стариком. Знал, что тому некуда идти. Как зверь, играющий с добычей. Сигил смерти проступил стигматой на мертвецки белой груди. Нет, он сам стал сигилом смерти.

— Истра-а!!! Дрейнхорс! — Тайм вопил, следуя к астральному переходу, но в ногах его не было достаточной силы сопротивляться беспощадному ветру. Он кряхтел и стонал, однако скакал вперед с трудом переставляя молодеюшие на глазах конечности. Морщины на дряхлом лице разглаживались, кожа приобретала живой оттенок, борода выпадала, а волосы под сорванным капюшоном обдались цветом. И вот, спустя пару секунд, к астральной пелене со всех ног летел прыщавый рыжий парнишка с двумя подбородками и до ужаса кривыми зубами. Но золотая дверь не посмела оказать милости виновному. Конец астральной галереи колонн надломился, утягивая последнюю надежду в безбашенный хоровод теней, где низвел её до атомов.

— Как же так... почему в этот раз всë изменилось? Нет... — он упал на колени, но когда прикосновение конца доиграло последний мотив, пришло осознание. Спокойствие, ведь тëмный бог солгал самому себе. Изменения не были значительны. У богов нет души, но если принять исключения... оставленное среди звезд знамение — лишь астральное очищение. Не более того.

Старик собрался с мыслями. Аннигилирующая длань почти настигла его плеча, но тут Мидир дëрнулся, оказавшись на том месте, где стоял десяток секунд доселе.

— Аркана только посмей! — эхом раздалось позади. Огромная платформа из чëрного мрамора отдала свои троны и, будучи расколотой, сама устремилась в эпицентр шторма.

— Истра...

Тайм зажмурил глаза. Крик позади оборвался. Оборвался и рëв бушующей стихии. Выдох. Вдох. Сердце парнишки билось в минорном мотиве. Скрюченный, он открыл глаза и увидел перед собой высокую женщину, браслеты на руке которой левитировали так непринужденно... рядом с ней обеспокоенно крутился пирамидальный спутник, каждые четыре выверенных секунды издающий надоедливый щелчок. Над головой по-прежнему пролетали три чëрных дыры, а под гузном ломил своей твердостью трон из холодного камня. Безжизненного, как и сама планета.

— Ч-что... всë вышло, как я и предполагал? — голос мальчишки становился грубее и ниже. Бог возвращал себе привычный облик, но неунимаемая дрожь в руках проследовала с ним через года.

— Это следует спрашивать уже у тебя.

— Спасибо, подруга. Ты... ты слишком долго соображаешь! Ещë немного и меня бы расщепило его касанием! Что это, рядом с тобой?

— То, из-за чего я так долго решалась действовать. Аркана. Привязала свой маячок к моей астральной энергии. Мы можем отследить местоположение другого бога, ведь все едины, но это — дополнительная мера слежения. Где бы я не оказалась — всюду следует за мной и контролирует каждое действие. Одно хорошо — не передаëт ей голоса. На то существует Исайа.

— Брось, богиня звука слишком самолюбива, чтобы быть на побегушках. Она всегда себе на уме. К тому же сейчас занята маяками, до наших дел ей проку нет.

— А где твой посох?

— А, забудь. Оставил им на память. Даже не верится, да? Вот она, всеподавляющая сила высшего бога. Одно его знамение всколыхнуло системы миров и до сих пор ходит по ним волнами. Надеюсь, с Арканой всë в порядке.

— Не прибедняйся, высший бог. С каких пор тебя стала волновать судьба законченной садистски? Уверена, спустись она в именованный мир, его ждала бы участь куда страшнее уничтожения. Впрочем, ты можешь взглянуть сам.

— Да, будь так добр... что? Нет, постой! — не успев договорить, он сжал кулаки. Приготовился к самому наихудшему сценарию.

Перед дряхлым стариком вновь предстал зал плеяд, посреди которого левитировала восьмилетняя девочка. От былого изящества, божественной красоты остались лишь жалкие огрызки колонн, кучи хлама и расколотая чëрная платформа, части которой растянулись по всему астралу и вели к огромному белому кокону, зависшему на цепях. Те, в свою очередь, уходили вверх и пропадали в пробитых брешах. Старик огляделся. Улыбнулся, заприметив недалеко от себя вбитый в отколовшийся булыжник посох, вокруг которого до сих пор вращались символы с капюшона.

— Где он?

Богиня промолчала. Тайм всë понял.

— Аркана, по возможности... при реконструкции зала, оставь мой посох. Он может нам пригодиться. Сомневаюсь, что Мидир вернется из изоляции с благими намерениями.

— Так было нужно. Лучшее решение для него... и для нас..

— Как долго?

— Пока буйный нрав не утихнет, а зал плеяд не будет полностью восстановлен. Мне предстоит уйма работы, но не думай, что теперь твои руки развязаны. К тому же, я чувствую, как мой купол трещит по швам. Он рьяно желает освободиться и поквитаться с тобой.

В лицо Аркане старик лишь улыбнулся. Улыбнулся всеми частями своего тела, глазами, руками. Каждый его жест источал искреннее победоносное ликование. Он вперил взгляд в кокон, на месте которого еще недавно нависало знамение.

— Это артефакт? Нить Ариадны?

— Нет. Полубожественные артефакты не смогут сдержать и толики его силы. К тому же, что нить Ариадны, что очарование Арахны слишком коротки для этого. Пришлось посетить Дрейнхорса и позаимствовать наброски туманностей.

— Наброски туманностей? Ты распустила наброски туманностей? Кхе-кхе-хе, Урос будет шокирован.

Тайм затих. Думал, как лучше начать непростой разговор или, точнее, перевести его в нужное русло, но Аркана решила играть в открытую. Этому существу была чужда робость. В обычае своëм она следовала и поддерживала общие настроения, полагалась на те решения, что принесут пользу еë брату. Проявление инициативы для богини астрала было редкостью, однако редкостью не абсолютной.

— Зачем ты укрываешь смертного?

Тайм встрепенулся. Его победоносные смешки забурчали и затихли, увязнув в густой бороде. Подняв голову, он щëлкнул пальцами и зеркало, парящее меж двух зависших в воздухе платформ, отобразило время нынешнее. В густой белой глади проступили силуэты, танцующие в ночи. Один из них то и дело источал энергию знакомую, родную и единую.

— Не говори ему.

— ...

— Перестань потакать его желаниям. Сама знаешь, так будет лучше.

— Почему не должна?

— Потому как иначе твой брат никогда не вернется. Изначальное, чистое желание порядка, рожденное из смерти Нихилла, было извращено в его голове чувством несправедливости. Неотринутым бременем, сводящим с ума. Пытающим. Ведь для него это не бремя, а нечто большее. Осколок над нами — лишь вина и тяжесть исчезнувших душ, лежащая на его плечах. А как иначе? Загробного мира больше нет.

— И она вернется вновь. Тогда в чëм смысл моей помощи? Если смертный стал катализатором его гнева, проблема кроется в существовании смертного. Даже я могу это понять.

— Вернëтся? Ты думаешь как машина. Променяешь перспективную ремиссию на мимолетное облегчение симптомов? Но да, нынче такова участь бога смерти. Его предназначение, ведь предназначение — есть наша добродетель. То, что наделяет смыслом к существованию. Впредь он не одарит тебя искренне-ласковой улыбкой, ибо до смерти друга он не просто существовал. Он жил. А теперь вынужден тащить на себе груз всех мертвяков.

Аркана задумалась, поманила рукой и расколотый обломок подплыл на своë законное место. Прошептала робко, нерешительно. Словно делала нечто аморальное.

— Что ты предлагаешь?

— Исполнение желаний.

****

Очередной удар молнии осыпался по земле пиками. Эйн схлестнулся в ожесточенном противостоянии с человеком, чей внешний вид сейчас заслуживал проявления не только жалости, но и величайшего сострадания. Кирпич кашлял кровью, она беспрестанно сочилась из ран, а сам он почернел, выдохся. Иссяк. Дряблая кожа, поседевшие волосы... полубог не жалел сил. Он беспорядочно прыгал вокруг неповоротливого силача, нанося целые комбо ударов в ожидании очередного замаха. Не будь рука, выбитая из плечевого сустава помехой — давно бы настиг и прикончил мутанта. Каждый подобный натиск оставлял на его теле безжалостный отпечаток — за пару минут боевого перфоманса кирпичное изваяние тут и там покрывали морщины и потемнения.

«Я понял! Понял его способность, стоило принять на себя прямой удар! Астрал, собранный воедино высвобождается в едином порыве и калечит, даже проходя по касательной! Чрезмерная прочность тела, всеподавляющая мощь и регенерация ран — он конвертирует отсчитанное ему время в ужасающее оружие. Сжигает собственную жизненную силу, делая это осознанно. Поразительный контроль... выходит, лошадь, умершая от старости, была запряжена в его повозку?»

— Кха-а...

Краем глаза Эйн заметил силуэт Оена, дрожащий за пределами горящего здания, что влетел куда-то в темноту с двух ног и, судя по последующему крику, не попал в цель. Оказалось, противостояние всë это время велось на два фронта. Что же до Бэль? Еë нападки отчаянно сдерживались дьяконом. За время наблюдений Эйн понял тактику боя женщины — астральный купол, окруживший еë не был твëрд, но чем более сильным приходился по нему удар, тем большее сопротивление он приобретал. Также обладал частичной звукоизоляцией и самовосстановлением, но главная суть крылась в еë орудии убийства — двух гибких и крайне тонких шпагах, имеющих право беспрепятственно миновать неньютоновский барьер.

Малахитовое кольцо сверкнуло вновь. Оставалось лишь выждать момент и вот, очередная молния расколола небеса, осыпаясь в глаза изумленному мутанту.

«Хруст!»

— Ыааа!! — Кирпич взвыл от боли. Прямое попадание ломом, его ладонь оказалась нанизана на один шомпол с внутренностями. Он припал на одно колено и безуспешно закричал: «Бэль, сзади!», — но было слишком поздно. Скрыв своë присутствие очередной иллюзией кольца, Эйн выудил пару секунд миновать барьер.

«А мне начинает это нравиться... но всë же...»

Хватка его здоровой руки сомкнулась на хрупкой шее. Бэль повисла над землëй в удушье, на еë глаза наворачивались слëзы. Взгляд был безнадежно устремлен куда-то в даль. Выгодав момент для передышки, дьякон не стал медлить и сию же секунду раскаленная докрасна цепь, магмовая кобра в ночи, проделала в неподвижном здоровяке ещë одну дыру. Намного больше прежней. Намного ближе к сердцу. Ворсекс изрыгнул кровь и сжал руку на звеньях.

— Кхэ... — страдания друга придали сил посиневшей мутантке. Эйн скривился, когда две шпаги крестом вошли в его локоть, ослабил хватку. Фиолетовыми зенками полубог видел, как барьер теряет очертания и растворяется мыльным пузырëм в воздухе.

— Балоретто! Отступай!

Разорвав дистанцию, она откашлялась и состроила напряженную гримасу. Скривилась, сложив руки в замок, соединив указательные пальцы пистолетом и направив их вперед. Эйн зарычал. Удивлëнный и, несомненно, напуганный таким порывом, златолицый мутант схватил шпагу зубами, проворачивая ту по перпендикулярной локтю оси. Кровь хлынула вниз фонтаном, подражая каплям дождя, растущим в дождь. Из его пасти вырвался вой, сбивающий дыхание, звенящий в ушах и нарушающий концентрацию. Слабая мимикрия некогда услышанному эхо. Вместо оторванной руки проклюнулась и всего за пару мгновений выросла когтистая лапа вервольфа. Мужчине не требовалось объяснять, сколь плохи его дела — он понял это сам, когда влекущий шепот, прежде сдерживаемый в глубинах подсознания, начал вторгаться в разум. Промедление стало для Бэль решающим, ведь в следующий миг полубог понял, где оплошал. Не смог сдвинуться и с места. Каждый его жест, каждый вздох сопровождался адской болью в груди. В своëм нутре астральным зрением он увидел чужеродную энергию. Шар, размером с теннисный мяч разрастался, выдавливая его лëгкие сквозь грудную клетку, но такой же шар сейчас медленно и верно убивал дьякона.

«Создает барьер внутри нас? Ужасная... беспощадная сила, требующая не меньшего сосредоточения. Вот почему она убрала свой щит. Жаль, что я не умею контролировать астрал как здоровяк, иначе бы с лëгкостью вытолкнул инородный объект... нужно не терять ясный ход мыслей. Голоса... пусть. Если предпринимать нечто конкретное в ситуации, где иного исхода попросту нет...»

Краем глаза Эйн заметил рядом с горящим сеновалом двух товарищей, поваливших наземь Августьяса, прижавших того и приставивших клинок к горлу. Балоретто тоже увидела это, погрязнув в ступоре. Кажется, без приказов она не была в силах что-то предпринять, или попросту боялась усугубить положение.

«Решено».

Пять когтей на выдохе вошли в его грудь. Эйн сложился в три погибели, тепло собственного нутра... пугало. Пробирало до дрожи. Мягкий и податливый комок внутри... Он ощутил его контраст, недвижимость. Дьякон кряхтел в агонии: «Быстрее, покончи с ней...». Бэль обессилевши упала на колени. — Нет... как же так? — шептали еë губы. Эйн поднялся на ноги, проглотил свою кровь и рывком вытащил шар из нутра. Ужасная рана на груди не исчезала. Словно сама регенерация не понимала, как с нею поступить. Он не чувствовал силы в своих ногах, вперëд его двигал единственный шанс.

— Бэль! — закричал Ворскс. Последними силами он поднял камень с земли, замахнулся свободной рукой и попытался попасть в идущего. Мимо. И второй тоже. На третий раз малахитовое кольцо воссияло и тень, в которую он метил растворилась, а полубог сделал ещë два шага и застыл, поравнявшись с дьяконом.

— Ещë немного. Прошу... отомсти... за наставника... — хрипел инквизитор на последнем издыхании.

— Балоретто! Очнись! — кричал здоровяк осевшей девушке.

И лишь сейчас, как гром среди ясного неба позади прозвучал чëткий приказ Августьяса: «Бэль... просто смотри!», — что был тут же пресечëн ударом морды в пол.

— Ну же... почему медлишь? Молю... наставник был хорошим человеком... его жизнь должна быть отомщена... — дьякон поднял свою мертвецки белую руку и сорвал с себя маску. Совсем молодой. Ещë парнишка.

— Я не знал, что инквизиторы умеют плакать... — Эйн смотрел в его карие глаза, тоска которых вымывалась хлестким ливнем. Стекала в пенные реки крови изо-рта. Золото на лице полубога отразило испуганный силуэт в очередной вспышке молний. Голова священнослужителя отлетела в сторону. Эйн застыл, завороженный мерцанием исходящего пламени, отраженном в блеске его когтей. Повернулся к послушно недвижимой женщине и возразил: «Я выбрал сторону», — после чего бездыханно упал лицом в грязь.

****

Мягкий сон стал мучением, в котором бородатый человек бежал по гниющим ветвям огромного древа. Вслед за ним неслись тени, а в руках он держал своë самое ценное сокровище — свëрток листьев с младенцем. Ветер шептал в его уши: «Исход непредсказуем», крик медных курантов возвестил мир о гибели, как вдруг утих, оборвавшись пеленою непроглядной тьмы. Подсознание сменило слой. Тысячи светлых точек, не застигших кошмарных грëз, тонкими мазками собирались в нечеткий силуэт. Как если бы искры из-под кузнечного молота олицетворили мастерство ремесленника, даровав ему облик.

Глубокое жжение в груди не покинуло Эйна даже в бессознательном состоянии, а один из краëв звукового спектра заполнился мнимым, эфемерным перезвоном колокольчиков. Далëкий голос был незнаком, но наполнен искренностью. Безмятежностью. Ему так хотелось довериться...

— Наконец, рад свидеться с тобой, сын Мистраль. Полагаю, ты не дорос изъявлять свои мысли, потому и представиться мне надлежит первому. Я — хранитель волшебных песков. Заслуженный вещатель любого исхода, секундант тщетного противостояния и эдит стабильности во всех еë проявлениях, но для тебя будет достаточно... дедушка Тайм. Если проще — твой союзник и благодетель, за счет мучений которого ты всë ещë свободен, мелкий негодник.

«Вот оно как... я ждал тебя. Долго и терпеливо», — попытался Эйн спроецировать мысленный ответ, но разочаровался, услышав его лишь в своей голове.

— Так уж вышло, Аркана — бесчувственная инцестофилка, ни в какую не идущая на уступки. Она дала нам время пообщаться, но закрыла глаза лишь в этот раз. Потому скажу начистоту, надумаешь вновь воспользоваться кольцом— сдохнешь. Даже если не можешь, я найду способ. Хотя, не того ли ты желаешь больше всего? Ха-ха, мне понравилось, с каким безразличием ты начихал на предупреждение Истры. В том есть и еë вина, но я объясню вкрадчивей. Раз и навсегда. Кольцо — ценнейший артефакт моего безвременно почившего знакомого. Узнай Мидир о его нынешнем владельце — головы богов полетят одна за другой. Оно скрывает твоë присутствие от родственных сущностей, ибо так пожелала Мистраль. В этом его главное предназначение, а ты... не гнушаешься использовать его неправильно, из-за чего сильно рискуешь. Кивни, если всë понял.

Бессмертный кивнул.

— Теперь о той погани, засевшей внутри. Сильно же она тебя потрепала. Да-да, дедушка видит всë. Изгнать такую непросто, ведь оно есть... испорченная воля мертвого бога, страждущего воплотиться вновь. Ох, Файанот... непостижимы пути твоих останков. Сколько бед ты приносишь даже сейчас. Запомни, теперь у Мидира есть второй повод искать тебя, но способы подавить это проклятие... существуют. В конце концов, частичка мала и не столь прожорлива. Если мои расчеты верны, вскоре ты найдешь своë спасение. Эх... я надеялся не переводить всë в диалог, но раз больше поболтать не о чем, тут уж ничего не поделаешь. Научим тебя контролировать астрал. Поразительно, как столь хрупкому существу удалось дожить до сего дня без знания столь простых основ. Хотя... удалось ли? Наверняка ты пытался заговорить или вопрошать у себя в голове, ведь где как не в ней мимолетные помыслы рождают слова, однако был неправ. Эта связь — моя личная прихоть, она состоялась по твоей безалаберности и собою представляет нить меж двумя астральными телами. Безликий силуэт, что ты способен наблюдать — мой образ на том конце. Направь свои помыслы к нему. Это проще, чем сходить в сортир. Давай.

— Я... а... эк...

— Так, хорошо. Немного практики и дело останется за малым. Тем же способом ты сумеешь раскрыть свой врожденный потенциал. Зная, кем была твоя мать... хочу лишь пожелать удачи. Валяй. Теперь можешь задавать вопросы. Я постараюсь ответить на все.

Колокольный звон в голове начал нарастать. Лез в мысли, мешая придать им форму. Эйн покрепче сжал кулаки, чтобы сосредоточиться и понял, что получил контроль над своим телом. Успокоившись, он передал клубок из слов сущности на другом конце.

— Так, где... мне найти... Сотота?

— Не знаю.

— ...? Но ты сказал, что ответишь... на все вопросы.

— Да. А ещë сказал, что постараюсь. Видишь ли, мы, боги, произошли от сущности ещë более возвышенной. Потому можем чувствовать подобных себе на любом расстоянии. Не будь на левой руке кольца, тебя бы прибежал встречать весь пантеон, вот только наша аура слишком велика и может охватывать целые миры. В точности определить еë источник способна, разве что, Аркана. Впрочем, искать его тебе не придется. Я уверен — Сотот сам обнаружил незваного гостя и искренне жаждет встречи. Нет, возможно, она уже состоялась. Просто ты этого ещë не осознал.

— Как он... нашел меня? Ведь кольцо...

— Тем же способом, которым тебя впервые обнаружила Аркана. Так уж вышло, что при перемещении в другой мир тела минуют астральный купол, поддерживающий экосистему каждого. Внутри таких время движется по-разному и в том моя заслуга, но волноваться не о чем — попадая внутрь ты начинаешь следовать правилам того или иного мира, подстраивая продолжительность жизни под коэффициент секундоисчисления. Иными словами, продолжительность жизни всех созданий Уроса примерно равна, и равноценно полна радостей и невзгод. Нет различий даже в восприятии, а нужна она во избежание резонанса. Подобно строевому шагу на мосту, миры, следуя одним днëм, могут порвать мироздание. Твоë появление с последующим временным сдвигом отследить куда сложнее, но для любого претора — бога сошедшего и наблюдающего, это возможно.

— Искомый артефакт поможет мне? Расскажи мне о нëм. Почему он так важен?

— Хах, так и думал. Смертные часто задаются вопросом: «Какая судьба мне предрешена?». Мой ответ — каждая, да только исход для неë всегда один. Когда решишь следовать к нему, то поймешь — он давно решил за тебя. Тропинка извилистая, узелковатая, но непременно ведущая вперëд. Владение информацией об артефакте тебе никак не поможет, а вот накопленный в его поисках опыт... ещë слишком рано о чëм-то говорить. Если ты хотел гарантий — забудь. Да и выбора у тебя нет, есть лишь моë слово, а оно куда надежней чужих обещаний. Сколько не отрицай, тебе придется привнести свою лепту в сотворение нового мира. Мидир, Урос и Сотот. Лишь трое знают местоположение наследия Нихилла и окажись оно в моих руках... на этот раз...

— Чего мне стоит опасаться?

— Бога смерти и его гончих, исследований Сотота, искаженного астрала внутри себя, Арканы и еë предательства, ведь оно — лишь вопрос времени и пожалуй, преждевременной смерти, ибо ты ещë не готов к еë последствиям. Туррис Каструм занят перспективным проектом. Надейся, что в нужный момент он освободит Реликсаруса. Множество факторов и это лишь известные мне.

— С чем из этого придется столкнуться?

— С собственным заблуждением. Я не провидец, сын Мистраль, иначе твоя помощь была бы непотребна.

— Расскажи о волке, наславшем на меня недуг. Как много осталось времени? Как сильно он охватил моë тело?

— Слишком долгая история. Она о человеке, постигшем две роковые стези — гнев и трусость. Проявленная им решимость, самоотверженность исходили из слабости. Страха разделить одну судьбу со своими близкими. Страха стать частью исконно порочного цикла. Хороший пример тому, что путь Уроса ведëт в никуда. Есть застои, которые не следует нарушать. В своей беспомощности он обезумел, Файанот поработил его тело и разум намного стремительнее, пока не был остановлен Нихиллом. Богом на страже загробного мира. Бывшим богом. Все гончие— его творения и подарок другу. А касаемо времени... три дня. За это время он закончит приготовления. Сделает из тебя сосуд, достойный своего пришествия, а затем найдет способ воплотиться. Следующий вопрос.

Невозмутимость Эйна сокрушилась об невозмутимость старика. На секунду он даже потерял связь в словах.

— Если артефакт — не единственное поручение, что будет дальше?

— Длительный контракт. В конце все обретут обещанный покой. С твоей помощью я изменю мироздание в лучшую сторону. Что-то ещë?

— Лакриматорий.

— Ах да, Истра меня посвятила. С ним что-то не так? Это твой билет к великим свершениям, не более того. Ты ценен ровно до того момента, пока с тобой есть благословление матери.

— Он отравлял моего друга. Я избавился...

— Идиот. Впрочем, скоро сам всë поймешь. Ты не можешь просто взять и оторвать часть себя. Только не говори, что не замечал, как сам имитируешь его ненасытность.

Гнетущий звон в голове превратился в голоса. Эйн почувствовал на своей щеке чьë-то прикосновение. Далеко не мягкое, похожее на удар ладонью. А после ещë одно. И ещë.

— Мою мать звали Мистраль? Отец всегда молчал, поведай мне о ней! Прошу, я чувствую, как слабеет связь...

— Нет.

— Почему?

— Сейчас тебе это ни к чему. Да и я мало еë знал. Продолжай в том же духе и рано или поздно всë поймешь.

Смазанный силуэт пошел кругами по воде и затих.

****

О зиккурат, закованный во льдах.

Патлатый предок молит о пощаде.

Наука древняя отринута в годах — и вóт,

Плебей пред дланью óтнятою ждëт,

Когда предтеч захлопнется исчадье

И страхи вопиют в родимых голосах.

«Прошу, К'хтайа-йа, твой народ в пыли!

Со льдами смешан, сломлен и подавлен.

Отринув страх, молю тебя, гори!»

И силы возжелав нутро вкусило плоть,

Останки ярости, опавшие звездою.

«Я стану К'хадинг-ир! Я в силах превозмочь!

Лучиной стану в ложе под землëю...

И боле не страшусь я грохота машин.

Отцы отцов, на вас я возлагаю

Вину за реки крови средь руин

И глупость вашей мудрости вменяю.

В челе моëм пылает ваш триумф.

Услада в нëм дарует восценение

Смертям бессмысленным. Будь проклят властный ум,

В чужих годах снискав своë спасенье.

Какая сила застит мне глаза?

Какая шерстью дурь идëт по коже?

Каскады стылые, орогенезис льда,

Из недр мëрзлый хлад изгнать поможет...

К'хтайа-йа! Ты ли здесь?! Я слышу голоса...

На тот ли путь меня они наставят?

Я стану К'хадинг-ир? Откуда злостный рык!?

Что я наделал? Дай мне всë исправить!

Чей гнев своим невежеством наклик,

Чей нрав глумливый я посмел забавить?

Изыди демон, что во мне возник!»

Он наблюдал незыблемый закон

В личине зверя меча и терзая,

Ведь ставя больше, чем имеется на кон,

Любой готов себя на кон поставить.

Среди метелей и белеющих пустот,

Поникший раб бесцельно следует трусцою

Покуда длань ему протянет только тот,

Чей смех корыстный сделает тюрьмою

Рассудок тлеющий и волю заберëт.

****

— Эйн! Эйн, успокойся, что ты несëшь! — Паренëк схватил руки полубога, плотно прижав их к земле. Тот не сдавался и вырывался, бормоча во сне.

— Бесполезно, ты видишь в каком он состоянии? Сначала грудь ему зашьем, а затем разбудим. Мивра, крепче держи, чтобы не вырвался. Почему он не регенерирует? Вместо этого продолжает обрастать шерстью... с ним всë будет в порядке?

— Луна его знает. Когда твой дружок с ножами резал мои сухожилия, ты этим вопросом не задавался!

— Вот именно. Из-за тебя мой Август пострадал! И вообще, нам нужен только златолицый. На кой они привязались, Август? Может, выпроводим их?

— Это кровь, пролитая за кровь. А еще у вас... иссохший виноград, калека и баба. Кто кого собрался выпроваживать? Мивра, крепче держи говорю! Как ему в глаза смотреть будешь, если криво выйдет?

— Если криво выйдет, в глаза мы ему уже не посмотрим.

— Бэль, убери барьер. Дождь, кажется, закончился, — голос мужчины хрипел.

— А если и так то что, в конец усохнешь? Мы под куполом, откуда тебе знать. Изюм! — женщина рассмеялась как трактирный буян за пиршеством.

— Затихни, Бэль. Не видишь? Пробудился.

Глаза убогого открылись. Пятеро человек вокруг него задержали своë дыхание. Ни единого звука не доносилось из-за стен небольшой сторожки на краю поля. Лишь хриплое дыхание Ворсекса, чья тягота полученных увечий превратила его в мумифицированные останки.

— В... воды! – Внутри Эйна бушевала песчаная буря. Горло жгло адским пламенем, а лëгкие промыли пылью.

— Нельзя! — крикнула Балоретто Мивре, подносящему полный бурдюк к умытым кровью губам.

— Ох, лучше тебе в зеркало не смотреться, — запричитал Оен видя, как к полубогу приближается иссохшая рука мужчины. Она коснулась головы и лежачего повело. Все мышцы в его теле сократились, задрожали.

...

— Как это остановить?

— Самостоятельно. Иначе — смерть. Моя сила... кха... сжигает продолжительность жизни, направляя еë в иное русло. Использование на живом существе не оставит тому пути обратно. Понял, почему пришлось ждать его пробуждения?

Эйн чувствовал, как слабеют руки. Как астрал стремится нитями, собирается в торсе и там сгорает, но запас его тут же восполняется извне. Он убивает товарищей. Пожирает. Вспомнив наставления Тайма, увечный выждал момент и оборвал исцеление. Почувствовал былую теплоту в груди. Осознал, что смог вздохнуть ею. Впервые за пару последних часов. Нечто принудительно спровоцировало его регенерацию. Полубог повернул голову и улыбнулся в лицо Августьясу.

— Без понятия, как ты не откис, — начал Оен, — мы тебя частями собирали. Ворсекс понял, что выросшие лапы тебя убивают и предложил пришить на их место запчасти с донора. Августьяс был против, твердил, что такое невозможно, но те две, на удивление, прижились. Друг, скажи, что с тобой? Сколько пальцев видишь? — дворянин, нависший над ним, проявлял беспокойство, пусть сам на деле выглядел не лучше. Внутри него росла и прогрессировала опухоль, существование которой он даже не пытался скрыть, но отрицал.

— Ты мне ничего не показываешь.

— Впечатляющий результат. Но неверный.

Блуждающее изображение сфокусировалось и перед глазами возникло два пальца.

— Два.

— Отлично. Столько пальцев на левой руке тебе не хватает. Подержи эту штуку, — В руку вложили нечто твëрдое, холодное и крайне липкое.

— Что это?

Ворсекс щелкнул пальцами, приковав внимание к своей горемычной персоне.

— Мир не всегда делится на добро и зло. Иногда причины не важны, есть лишь то, что следует защищать и то, что стоит на твоëм пути. Я это понимаю, поэтому не сержусь. Кхэ... но то, с какой жестокостью ты выпорол мои кишки наизнанку... вытаскивать было... если вкратце, это я их откусил. Пальцы. Чтобы выжить.

— Чтобы выжить?

— Да, мне приходится лицемерно отнимать силу чужой крови, для поддержания собственной.

Эйн оценил, в каком состоянии находится мутант. Одного взгляда хватило. Его тело обуглилось, глаза впали, кожа сморщилась одним словом — труп. После продолжительной регенерации казалось, всë, что поддерживало в нëм жизнь — два оторванных пальца.

«Моя жадность куда пагубней твоей».

— Где мы?

— Бэль, убери купол! Нам важно знать, что происходит снаружи, — вновь запричитал Кирпич.

— Не дёргайся, — Оен нагнулся к груди златолицего и надкусил нить. Эйн попытался приподнять голову. Зря. Сложно воздержать крик от увиденного. Общее состояние ниже головы могло потягаться с Ворсексом. Количество волос на его теле увеличилось многократно. Они стали жестче и гуще, тянулись из зашитого горнила на груди. Проведя по зубам языком, Эйн почувствовал четыре острых клыка.

«Регенерация подобных ран — сложный процесс. Он должен пойти быстрее с полученными знаниями, однако пагубное влияние изнутри лишь продолжает усиливаться. Если начать восполнять все ресурсы сейчас, я подвергну их огромному риску. Придется обождать».

— Да, дождь прекратился.

— Давай, Августьяс, — продолжил Оен, — расскажи котелочку всë то, что ведал нам.

Неловкая тишина. Все пятеро переглянулись.

— Что ж... — офицер прокашлялся. Непохоже, чтобы просьба была ему в тягость. — Со мной вы уже знакомы.

— Нет, если честно. Тебя очень легко забыть, — позубоскалил полубог.

— Понял, понял. По лицу так и не скажешь, но недавно мне минул третий десяток. Все...

— Третий десяток? Я думал, ты мой ровесник! — заключил Мивра, взглянув на Эйна, что был на порядок старше паренька. Он, похоже, тоже так думал.

— ... Все мы — дети шпиля. Среди дворян и простого люда всегда найдутся те, чья кровь сохранила в себе достаточно сил легендарных потомков. Высшее сословие скрывает свои силы, откупается от церкви, оберегая отроков, а челядь... отлавливают и казнят. Детей же подвергают жестокой дрессировке, превращая в оружие беспрекословного послушания. Так называл нас отец.

— Отец?

— Он говорит о Перпатилио, — подмигнула Балорэтто.

— Да, он отец для всех нас. Добрый и рассудительный. Безжалостный к врагам. Дамьен не такой... он хитер. Ко всем способен найти подход. Обещал нам свободу в обмен на пестицид. Внушил, что добыть его и укрыть от архиепископа — наше спасение. Надавил на глупую Бэль и еë жажду уйти из шпиля. Ты не был нашей целью, Эйн, но мог стать союзником или превратиться в помеху. Мне не за что извиняться, но я рад, что ты с нам.

— Я не глупая, а он изначально никак не мог определиться, на чей стороне быть. Мы просто помогли принять решение. Но не думай, что стали соратниками. Помни, твои друзья в заложниках. Ты можешь хоть трижды перебить каждого из нас, эти двое непременно окажутся мертвы!

— Я понял... скажи, что ты сделала с жерновами?

— Хах! Это легко! Создала прослойку между дисками подобно тому, как надула шар в твоей груди. Разве что первое повторить намного проще — камни не оказывают сопротивления.

— А я о чëм? Кто так легко рассказывает первому встречному о своих силах, глупая? И почему столь филигранная способность досталась такой как ты?

— Ему всë одно не разгадать принцип еë работы... — женщина вспомнила что-то и затихла на полуслове.

— Не суди и не судим будь. Нам дали вескую причину отстоять своё право жить. Взять того же Ворсекса. По нему не видно, но в душе он добряк. Знал бы ты, как здоровяк плакал по одной убитой кобыле. Действовать радикально его вынуждают обстоятельства.

— Хватит, Августьяс. Не позорь меня.

— Ему сильно не повезло с выпавшим жребием.

— Не ты ли тот добряк, что обезглавил Софиша? Крепкого палача, рванувшего в кибитку по головам? — спросил полубог.

— Я благодарен ему. Обед вышел сытным. Люблю начинать с головы, жаль, тот залп прервал трапезу. Не думал, что колосья могут достичь таких размеров.

Эйн улыбнулся. Немного дергано. Такое в культуре Минантиса не было чем-то отвратительным, но для него... охраняя миссионеров невольно удалось выучить золотое правило диких племен. Главное — не трогать мозг.

— После этого в нас прилетел снаряд. Повозка в дребезги, Бэль успела укрыть меня щитом и мы вдвоем терпеливо остались ждать снаряженный отряд инквизиторов, который, несомненно, двинулся на наши поиски. Перебить их не стало проблемой. За это время Августьяс изменил воспоминания остальных дьяконов... а дальше вы и сами знаете.

— Да-да, всем руководил обстоятельный Август. Мы бы без него никуда, правда? — Бэль ждала одобрения от голубоглазого офицера, но тот лишь отмахнулся. Настойчиво игнорировал привязанность подруги, пусть и улыбался в ответ. На её потуги не удавалось взглянуть без жалости. Даже к персоне волколака тот относился куда более вслушливо.

— Августьяс... пересекая мост, ты помог мне отбиться от насевшего дьякона, попутно стирая память об этом...

К такому откровению не был подготовлен ни один разум.

— Август, это правда? — удивленно воскликнула женщина.

— ... ответь, как тебе удалось сойти на ходу незамеченным?

«Похоже, их идеальный лидер не спешил делиться планами со всеми».

— Хм... секрет, из-за которого мне пришлось отделаться легкой контузией. Не думал, что ты способен пойти на столь безумный трюк. Уйти от погони, столкнув телегу с моста? Ход конём.

— Тогда последний вопрос. Что...

Шорох. Пожухлую траву подминали томные шаги.

— Щит!?

— Нет.

Все затихли и, как могли, схватились за оружие. Вскоре к тяжелой поступи добавилось прерывистое дыхание и стоны, а еще, спустя несколько мгновений, раздался скрип дверных петель.

— Я... — Яксоркс оцепенел в проходе не меньше, чем от его вида оцепенели остальные. Гладкая лысина приоткрывала череп. Опираясь на глефу, одноногий. Весь в крови, своей и чужой — его жизнь держалась на побочном эффекте голубоватого нектара из Люмсюха. Один взгляд. Вспышка света. Блудная память прокатилась колесом в бреду, — Августьяс, т-ты... и вы все...

Вымокший до нитки, он испуганно смотрел на путников.

— Искал тебя, друг... кто все эти люди? Только сейчас... почему вас не было на поле боя?

— Яксоркс...

— Датрий, ты, инквизиторы... как я мог забыть? Как мог забыть о вас? Немыслимо...

— Яксоркс.

— Но это неважно, не имеет значения. Экспедиции конец.

— Присядь, Яксоркс. Присядь. Ты хорошо постарался.

— Ты... думаешь?

— Помнишь, какое обещание мы дали друг другу? Всë наладится. Ты вернешься к сыну, — он указал на пустое место рядом с собой.

— Августьяс, там все мертвы. Даже твари. Мы должны возвращаться, пока новые нас не учуяли, а запах падали их привлекает вдвойне...

— Тише, Яксоркс. Да... давай вернëмся. Мы ещë не утëрли нос змееглазому подонку. Уверен, копьë нас простит. А теперь присядь... передохни и расскажи всë, что помнишь. Присядь.

— Д-да. Да. Нам всем нужно передохнуть. Вы бы... сходили за едой. Ну, к повозкам. Дождь прошел, если в тех обломках что-то осталось, думаю, вы двое вполне можете... — он окинул взглядом Оена и Мивру, но замолчал, почувствовав давящую атмосферу вокруг. Путники переглядывались между собой, однако больше всего, затаив дыхание, они наблюдали за Августьясом. Даже Эйн.

— Ладно. Я... не голоден, правда. Август, друг, но хотя бы воды... у нас есть вода? Хах... что произошло с этим осужденным на полу? Может, он сходит?

Эйн стиснул зубы.

Яксоркс сглотнул слюну.

— Августьяс, мы многое пережили вместе, но... Почему ты оставил меня?

— Да, мы дружим с детства. Наши отцы часто охотились вместе, — он положил руку на плечо толстяка, — у нас много совместных воспоминаний, правда?

— Да!.. Конечно!... Хах...

Офицер поднял голову. Рука друга сжимала его плечо. Не давала вздохнуть. Почему?

— Я очень благодарен тебе... очень... — зашептал обугленный труп в углу. Дыхание толстяка перешло навзрыд, словно от удушья.

— Знаешь, Августьяс... а ведь я не знаю тебя. Мы ведь... знакомы всего-то сутки. Я-я лучше сам... сам поищу еды, обязательно вернусь и поделюсь с вам, да. Вы, главное, никуда не ухо... кхыа... — гибкая шпага Бэль вошла прямиком в открытый рот. Никто не посмел отвернуться. Все смотрели в его беспокойные глаза, нашедшие своë последнее пристанище за тëплой, багровой пеленой. Августьяс прикрыл их рукой.

— Лучше тебе не видеть того, что будет дальше. А ты, Ворсекс... если уважаешь его жертву... не брезгуй. Когда все восстановятся, мы оправимся в путь. Отойдем от изначального маршрута, будем двигаться вдоль одного из притоков Фасиль. Нашей поклажи не хватит на всех. Еду... будем добывать по пути.

****

Несколько дней спустя. Гора Кеми, каменоломня графа Лоа. Старик припал на колено перед безжизненным телом молодой девушки, завернутым в белую простыню.

— Мда... я потерял и вас, моя госпожа, — он выпрямился и направился в сторону большого шатра, откуда доносились крики людей. Их гнев, негодование и злоба были направлены в огромного мужчину, ростом шесть локтей и весом в два десятка пудов. Даже в сидячем положении его голова возвышалась над остальными.

— Припади к земле, чудище! Чувствуешь? С запада надвигается наша смерть. Взрывая, вскапывая каменную твердь она движется единой стеной. Каковым бы не было твоë обещание, госпожа в мудрости своей не могла пожелать нам смерти.

Подойдя ближе, старик Рогвард полностью узрел лицо здоровяка.

— Моë обещание! Еë воля! Ваша благодарность! Это всë, этого достаточно. Я не покину Ролианну.

Тело Люберта, ранее истерзанное лишаем и псориазом, сейчас гноилось и источало ужасную вонь. Дис де Гран не пожалел яда. Дис де Гран вообще ни о чëм не пожалел.

— Отпусти нас! Мы в праве уйти по своей воле! — кроме оскорблений в его сторону летели камни.

— Вы все слуги моей возлюбленной, вы все под моей защитой! Этим всë сказано. Я не позволю покинуть каменоломню!

— Ты слишком высокого мнения о себе! — юноша из толпы вышел вперед, обнажая свой клинок. Старик напрягся. Великан ухмыльнулся и играючи схватился за лезвие.

— Люберт... — протянул железный Рогвард, обращая на себя всеобщее внимание. Возлюбленный Ролианны застыл но, ничуть не ослабив хват вырвал клинок из неумелых рук. Отбросил в сторону, заставляя юнца пятиться назад.

— А ты что скажешь, старик? Кто как не ты достоен послужить примером для этих людей. Нам ведь стоит остаться, ты так не думаешь?

— Примером? Я раб, лишенный хозяина. Скованный, в ожидании приказа устами мертвеца. Каким примером я могу стать для вас?

— Люберт!

Из толпы вышла женщина, старая кормилица семьи Лоа. Серьëзно переболев мхом, она полностью потеряла вкус, осязание и обоняние. Смерть Ролианны стала для неë последней каплей.

— Прошу, если ты обязался защитить каждого! Отправь поисковую группу. Нанайа заслужила проститься с сестрой, а если нет — упокоиться рядом с нею.

— Она мертва! Ребëнку не выжить за пределами ворот и дня, как ты этого не поймешь? Еë останки нам не помогут. Девочка сама виновата, — с этими словами небольшой ломоть кожи отслоился с его подбородка и шмякнулся об стол.

— Я отрекаюсь от госпожи! — крикнул кто-то в толпе, а после вперед выступил один из стражей каменоломни.

— Я тоже! Луна еë прокляни, теперь нам не нужна твоя защита, прокаженный!

В разбухшее лицо вновь полетел камень, но своей цели он не достиг. Всë произошло столь быстро, столь стремительно черепная коробка разлетелась по толпе.

— Сынок!.. — мужчина упал на колени подле бездыханного тела. Он тряс обезглавленный труп за плечи, прижимал к груди и кричал, завывая в слезах.

Рогвард стоял в стороне, обнажив свой цвай. Дилема в его голове болела по старым костям.

«Они отреклись... это не моë дело. Завтрашний рассвет. Хочу еще раз увидеть рассвет...»

— Ааа!!! — Взвыл умоисступленный отец, кидаясь на обидчика взыскать кровавый долг. За ним выбежало ещë четверо разгневанных.

«Я отрекаюсь», «Отрекаюсь от госпожи» — кричали они и Рогвард со спокойствием вздыхал каждый раз, когда их кровь обагряла камни. Слова отречения имели вес, ведь сталось бы иначе — бойни было не миновать.

****

Перо поставило жирную кляксу. Мивра тяжело вздохнул и смял листок.

— Заканчивай. Ливень стихает, ты так ничего не успеешь.

— Еще немного. Прошу, Эйн. Мама должна знать, через что я прошел... Через что прошли мои соратники. Понимать, что они погибли не напрасно. Что я тоже... погибну не напрасно. Эти строки — доказательство вашей доблести, моя небольшая лепта и пусть так, ведь иных достижений у меня нет.

Полубог достал из кармана эмблему с гербом и начал усердно тереть еë. На бронзовой сверкающей прямоугольной плашке был неясно различим искусный оффорт — виноградные лозы, обвившие тельце трëхкрылой птицы. В своих лапах та держала бутыль с вином, что на общем фоне казалась вплавленным внутрь сосудом.

Соорудив из бочек скамью, недалеко спала, посапывая, девочка.

— Как скажешь. Мне не долго осталось ждать, — астральный взгляд слепого полубога проскользил по ране на его ноге. Руки Мивры стали синеть, а дыхание становилось прерывистым и слабым. Эйн закрыл глаза и крепче сжал лакриматорий на шее. Сегодня амулет не получит желанной пищи. Он больше никогда еë не получит.

****

— Рози?! Что происходит? — Калея прикрыла рот одной рукой, пока второй придерживала девушку, одежду которой заменили яблочные тернии. Они плотными узлами обхватывали хрупкое, израненное тело. Извивались змеями и пронзали раздавшийся живот, питая существо в материнской утробе. Ранним утром Розалина Цендин самолично заявилась на порог палаццо покровителя, оставив копьë церкви наблюдать в немом ужасе. Что могло стать причиной злосчастной пертурбации? Как ей быть?

«Соберись, Кали. Всë ещë можно исправить... я должна...» — еë рубиновые глаза блеснули и в сей же момент время в голове замерло подобно тонкому льду. Розалина упала, оттолкнутая наземь. Девушка разорвала дистанцию, нить астральной энергии, исходящей из еë руки дëрнулась и в сей же момент окно третьего этажа вылетело, а в твëрдую хватку коростелью нырнул и лëг искатель пекла — полуторный фламберг, поколениями передающийся от весталки к весталке. Сейчас в еë взгляде твëрдо пылала решимость. Жрица приняла подвешенную стойку — один выпад и маркиза не вздохнëт ныне, но...

— Украли... подарок. Пища для дитяти... — в полубреду бормотала мать.

Решимость дрогнула. Ладони потели, ноги становились ватными от одной только мысли о предстоящем.

«Датч... — вспомнила она, — могу ли я побыть эгоисткой? Даже если спасение существует, это риск, о котором я буду сожалеть, но если нет...» — Калея цыкнула.

Розазель зашлась ужасным приступом кашля, отхаркивая из легких зелëную как водоросли мокроту.

— Мой сын... наследник и вкуситель... хранитель винных погребов...

Калея обхватила подругу, воздела меч к солнцу и оторвалась от земли, взлетая на огненных нитях.

****

Закрытая выставочная зала в верхнем городе, во владениях самого Шпарта. Богато украшенные бронзой и серебром оправы ярких пейзажей тонут в обилии красок. Облачëнный в чëрное золото старший брат считает секунды. Беспристрастный Парсенон удовлетворил назначенную встречу, но теперь сам был вынужден ждать.

— Брат!

Эхом раздалось за его спиной. Пришедший улыбался, держа в белых перчатках золотую маску с огромными глазами и взъерошенной гривой. Признак гевальдигера — епископа, наблюдающего за городом. Имевшего силу и власть не меньшую, чем для того надобно. Он развел руки в стороны, изъявляя желание заключить старшего в объятия.

— Здравствуй, Парфенон, — но в ответ получил скупую учтивость, — как поживают отец с с матушкой?

— Ну же, брат, к чему им твоя жалость? Я думал, ты отринул мирское.

Мужчина промолчал. Взглянул на младшего с решительной горечью.

— После столь продолжительной разлуки... позволь, ты никогда не рассказывал о своей работе. Всегда уходил от ответа. Со временем вопросов становилось всë больше... как и денег под твоей кроватью. Врать нам все эти годы... ради чего?

— Я лишь хотел обезопасить семью. Уверенность, что никто боле не ступит на этот путь... согревала мне душу. Я многое отринул ради тебя, многим пожертвовал...

— Хах, именно потому я здесь?

— ...

— Ты знаешь, зачем я пришел. Навьелат бы не оставил тебя в живых при любом раскладе. Связи в нижнем мире — единственная причина, по которой он временил с подходящей заменой. Но я могу всë исправить, брат! Покажи ему свое раскаяние... скажи... — янтарные глаза охотника вспыхнули. Один из гобеленов на стене пошел водной рябью, — это ведь ты... похитил диадему? — голос его звучал отовсюду, даже когда Парфенон исчез.

— Клевета. — Старший брат закрутился по сторонам. Он не знал, чего можно ожидать от нового епископа, но вполне догадывался. — Сколькие из этих полотен были нарисованы тобой? Сколькие из этих изваяний?

— Практически все... — зазвучало далëкое эхо, пробегающее по залу с разных сторон.

— Заманить меня сюда было хорошей идеей. Ещë и днëм, когда мои силы бесполезны. Этого ты добивался?

— Мне жаль...

— Не смей испытывать муки совести! Этим ты проявляешь неуважение. Сопляк, даже не понимаешь, за что борешься, но если борешься, иди до конца! Перед кем пытаешься выслужиться? Выбранный тобою путь — путь в никуда! Навьелат нас всех погубит!

— Навьелат возвысит всех нас! Нет спасения без жертвы, его устами говорит голос вселенной. Лишь избранные достойны открыть глаза в новой эпохе! Он избрал меня, брат!

— Ты сам себя избрал! — мужчина бежал вдоль галереи картин, разрезая каждую в лоскуты золотым хопешем. Возвращая отправителю сорванные с натюрмортов кинжалы. Минуя грады стрел из увековеченных баталий. Скульптуры известных мыслителей обращались демонами, живыми куклами, срывались с постаментов и норовили рассечь его тело. Опора статуи из огромной панорамы в центре зала надломилась, монументальное изваяние сверзилось вниз, грохотом обрушиваясь на каменный пол. Обрушивая тот в катакомбы под городом.

— Как ты меня вычислил? — сохраняя темп дыхания, человек нацелено двигался вперëд.

— Воровство — удел падших. Так ты меня учил?

— Украсть у вора — не проступок, а правосудие.

— Лишь для того, в чьих руках окажется украденное в конце концов. Кому ты передал диадему? Знаешь сколько жизней обрëк? Весь город по сей час цветëт и благоухает, яблони на бульварах пожирают людей!

— Я ли? — Парсенон нашел то, что искал. Нерешительные мазки ночного пейзажа, дешевые краски в нетвердой руке ребенка. Предмет детской гордости, заставивший вверить в брата свои надежды. Звëзды, луна и поляна, залитая еë светом. «Незыблемый ход оскверненной госпожи». Церковь не была против, ведь в названии присутствовало порочащее прилагательное.

Недолго думая, он ступил вперед и протянул руку.

— Ты боишься меня, младший брат? Я знаю, ты и твой зверь внутри. Прошу, открой мне дверь. Давай встретимся вновь.

Во власти тишины, погром утих. Полотна замерли. Небесное око пошло рябью, из него показалась белая перчатка. Вскоре галерея опустела. Навсегда.

Спустя минуту на месте разверзнутой битвы пылала оплавленная пустошь, а след раскаленной земли уходил за горизонт, сравняв с ним участок городской стены. Ветер разносил прах ночного неба.

****

Пятью минутами ранее. Входная дверь личного имения маркиза Датч чуть не слетела с петель.

— Лона!

Перепуганная женщина со взъерошенными волосами, увидев гостей, вскочила с постели и кинулась к алхимическому столу. Маркиз Датч, мужчина в полном расцвете сил подбежал и нежно перетянул беременную Розалину к себе на руки.

— Что случилось? Что с деву... ах! — внезапно вскрикнул он и осëкся, изрезавшись о шипы дикой яблони.

— Клади еë на стол! — крикнула женщина, смахивая с того кипы бумаг, колбы и пробирки с ценным содержимым.

— Убейте плод... спасите еë. Любой ценой, — четко проговорила весталка, не отпуская фламберг из рук.

Секунда на размышление.

— Ясно, а теперь выйди, Калея. Не стой над душой. То, что будет здесь происходить тебе не понравится... Винхент, подойди!

Мужчина приблизился, копьë церкви продолжила как ни в чем не бывало стоять на месте. Уголки еë губ дрожали, но то был страх не за жизнь подруги, а за исход совершенного выбора. Имела ли она право решать?

— Винехент! — женщина встрепенулась, прощупывая пульс. Отпрянула назад. Муж неспеша подошел к столу, прокрутил оправу своего монокля по часовой стрелке, пока на нëм не появился нужный символ.

— Нет... она ведь... как такое возможно?

— Мертва... уже несколько дней...

Копьë церкви всë услышала. Без колебаний она отдала прямой приказ: «Убейте дитя! Не дайте ему увидеть свет!». Взгляд еë был беспристрастен, но по щеке стекала слеза.

Женщина метнулась к расписному поставцу за кроватью, отодвинула верхний ящик и достала оттуда пробу белого металла. Бросила еë в колбу и принялась трясти.

— Лона!

— Да!?

— Воды... отошли... шейка матки... с палец... — промямлив, муж обратил внимание на уколотую руку, вены на которой посинели... разбухли.

Времени не оставалось. Пока мужчина пятился назад, держась за горло, задыхаясь от подступающей боли, Лона Датч вливала колбу с некротоксином в половое отверстие беременной мëртвой девушке.

— На этом всë? — спросила она у Калеи, лишь сейчас обращая внимание на состояние маркиза. — Милый!

То был её последний вздох. Оставшийся в легких воздух вышел из рассеченной спины. Из раздутого живота в копьë церкви вырвался клинок на лозах из тернии, отсëк красновласую голову, что тут же отпала клубком огненных нитей и хлыстом прошелся по внутренним стенам имения.

— Идунн... — прохрипела Розалина, здание рухнуло, хороня под завалами семью маркиза и их многолетний труд. В это время девушка в двух милях над городом воздела горящий фламберг к солнцу. То услышало еë зов, клинок соскочил прицельно вниз, вонзился в землю и в ту же секунду на место его падения обрушился солнечный луч, тринадцать локтей в диаметре, выжигающий в земной коре прямую дорогу в ад.

Сретение! Желанно был рождëн

Дум вопреки лелеять каждое мгновенье.

В стенаньях мучалось дитя,

Терзая пастями тела свидетелей своих.

Что есть начало как не чистота,

Конец есть очищение и вот,

Я призван был из прихотей людских,

Мой бич неправедным на праведных падëт

И каждый свинопас, что согрешил,

Отдаст земле частичку талых вод

Однажды им испитых. Чей жаркий блик

Идëт в противовес исходу здравому, желанному в секрете

От себя? И света луч возник, признательны ему

Лишь те, кто тонут в свете

Золотых лампад. Никак я в разум не возьму

И пусть,

Случилось так — ты добродетелью своей сгущаешь тьму.

Искатель пекла засвистел в воздухе, иглою прошивая каркасы соседних зданий. Трëхметровое долговязое существо с тремя парами рук в каждой имело по ребру матери, привязанными к запястьям терновыми лианами. Тело аки ртутная амальгама сочленялось с конечностями бежевыми сухожилиями. Три головы озиралась по сторонам, следили за магическим оружием. От каждой из трëх вверх уходила ветвь, и каждая ветвь грубо и беспечно оплетала парящую в воздухе длань.

Крики муравьëв, бегущих по улицам обрывались в агонии — стар и млад, люди падали наземь, обрастая осокой. Концентрация астральной энергии выворачивала жизнь смертных наизнанку, приоткрывая им её суть — где-то в среднем городе хозяйка принялась перчить и нарезать свои пальцы, годовалый ребëнок постарел и истлел в своей люльке, пока его отец вновь учился ходить.

Девушка стояла на безопасном расстоянии и смотрела на лица существа. Знакомые и ненавистные.

— Галос, Ансуз, Хагалаз. Глупые и бездарные люди зачастую стремятся увековечить себя не менее бездарными и недостойными поступками. Почему же именно такие всегда витают на слуху? Въедаются ржавчиной и остаются в памяти общества. Через сотни лет, вспомнит ли кто-нибудь о девушке скромной и смиренной, чья жизнь была изранена вашим чревоугодием и похотью? Нет. Но и о вас не услышат боле, уж я позабочусь об этом, — Калея сжала кулак. Каменные конструкции, прошитые нитями пламени стянулись в единую массу, заключая существо в своëм центре. Кирпичный шар вспыхнул.

Соседние здания рухнули домино, хороня жильцов под обломками. Малые жертвы крупных людей. В верхнем городе плотность населения не пробивала предел, когда утрата неизбежна — тратить нужно с умом.

«Я не знаю, на что способно существо. Наиболее безопасным метом его устранения и снижением опасности для города будет...» — она посмотрела в сторону океана так же, как много лет назад созерцала горящие паруса вражеских кораблей. Слепой триумф ведëт к просчету.

— Идунн... — из кокона послышались голоса, вторящие правду своего рождения. Мизинец подвешенной руки согнулся. Преамбула в манифесте об исполнении желаний гласит — лишь пять на одного.

Тишина. Нет, рокот в небесах заставил девушку трястись от ужаса. Фламберг взлетел вверх и принялся сшивать облака. Над городом повисла сеть огня, которой суждено остановить небесное тело, ибо в приближении его сгорает всë дотла. Огромный метеор, пред которым устыдится речной камень искал покой и долог был полëт. Ему не в праве знать, как им распорядится судьба и сколько жизней он в себя вберëт. Сеть поймала дичь, Искатель Пекла вверх еë тянул покамест не утих горячий нрав, пока небесный всадник не уснул. Повис.

— Идунн!.. — и уз носитель обделенный, загнулся следом. Каменные путы поглотила ртуть, устремилась ввысь, превратив существо в колосса выше городских стен. Тернии устремились вперед, рëбра на них вонзились в небесное тело, шесть рук тянули сферу, рвали сеть, покамест девушка судорожно пыталась найти способ остановить невиданного зверя.

— Копьë! Ты справишься?

Позади прозвучал тенор. Двое епископов пришли на выручку. Кузнец и мясник Шпарт, маска которого была вытянута вперед и напоминала огромный тесак или рыбий меч, отвечал за благополучие верхнего города, в то время как Лотерно — распутный друг его с золотым ликом, закрученным в спираль, стоял на страже города среднего.

— Нет, не уверена, что продержусь дольше. Где Дамай?

— Плакса спешит. Я на своëм веку никогда не сталкивался с подобным... сколь бы ужасны не были чудища древности, сколь бы имëн не несли, этому есть только одно название — крах. — Высоким голосом аллегорично заявил человек со спиралями на белой накидке.

— Перестань, поэт. Что нам делать, принцесса?

— Шпарт, обруби тернии. Лотерно, сможешь скатить камень за городскую стену?

— Не-а. Слишком он велик, госпожа непостижимого конца. Быть может, вы станетесь последней леди жрицей, и я буду несказанно рад разделить с вами ложе. Конечно, посмертное.

— А отклонить в сторону?

— Да, но, боюсь...

— Действуй!!

Тесак задрал лицо и прыгнул, оставляя после себя лишь столб из пыли, заставивший Лотерно прикрыться рукой и закашляться. Он воспарил подобно рыбе в воздухе, и подражая движениям морских обитателей изрезал тернии прямо под носом существа монументального в стремлении своëм. Фламберг вернулся к владелице, укутанный горящей сетью шар продолжил снижение, прямо на архикафедральный собор, как вдруг невиданная сила стала воздействовать на глыбу камня, внушая ей законы чуждые действительности.

— Нет, это не обман. Лишь просвещение. Идеальный мир тот, где всë повинуется золотому сечению! — кричал захмелевший Лотерно, прилегая к бутылке, — муза настигла меня во время битвы!

Несговорчивая глыба прямо во время падения стала подкручивать в сторону. Девушка знала, чем всë закончится. Она до крови прикусила губу, корила себя изнутри, ведь предала возложенные стариком надежды. Не смогла уберечь людей от гибели. Не смогла уберечь и подругу. Беспомощно смотрела, как распалëнный шар в диаметре десяти колоколен прокатывается по прежде живописным паркам в верхнем городе, бульварам в среднем и нижнем и на то, как ехидно смотрит на него злосчастная амальгама.

«Всë бесполезно. Всë кончено. Мои силы уже на исходе, я не смогла стать достойным оружием. Не смогла найти твëрдую руку, что меня направит и даже сейчас... как смею я в своей некомпетентности винить других?» — раскаленный метеор прокатился по выставочному залу, сплавив тот с землëй. Раздавил тысячи жизней, пробил стену и укатился в выжженное поле.

— Идунн! — Сущность, рождëнная из искаженного астрала — не джинн. На третьем желании всë не остановится и все головы в одну глотку завопили очередную просьбу.

— Шпарт! Обруби его связь с рукой! Без неë он слаб, — копьë взяла себя в руки. Плывущий по небу силач услышал всë чëтко и ясно, его золотая маска с огромным тесаком промелькнула рядом с навитыми терниями.

«Я загадал всем людям умереть, хранитель вин вкусил приток их душ так почему он силы возымел срубить мой лик? Не человек? Идунн не внял моë прошенье?»

Упала нить, связующая их. Одна из трëх, Искатель Пекла в тот же миг потешно пренебрег манифестом желаний, сшивая длань огнëм с поникшей головой.

— Идунн! — загнулся указательный палец. Человек-рыба, попутно избегая шести огромных рук вторую срезал нить, что связывала их. Горло Хагалаза тут же оплела пылающая масть.

«Пусть каждый здесь умрëт. За горизонт, за два! Прошу, великий, поспеши, да так, что б не осталось и души!»

Шептала девушка ему наперекор и головы прошитые шептали. Язык их опаленный приговор своим губам вверял: «Пусть моя жертва жизнью наделит всех мною же погубленных доселе!»

В сомнениях рука застыла. Что же ей сулит? О отрок, почему ты замолчал? Повешенный под сенью загнутых, покинули глаза причину всех очистить ото зла и третий лик упал. Поник.

Хранитель винных погребов испил из чаши яд. Гигант недвижимо навис над столицей, как погремушка над колыбелью младенца. Где-то в среднем городе семья подняла свои головы из тарелок супа. Старик, раздавленный в земле надулся, облик возвращая и пыль с себя стряхнул.

— Всë кончено? — Уставился поэт на тушу, тенью что накрыла воистину священный минарет.

— Я опоздал? — ему в ответ явил присутствие Дамай. Нарцисс с лицом слащавым. Носитель праха обреченный, чья маска полненная слез, его черты несла навзрыд. То человек был стройный, отягощенный вечным проклятием соленых берегов.

— Мы справились без тебя. Эта битва определенно войдëт в легенды. Навьелат не зря избрал нас! — хохотал Шпарт.

— Лучше займитесь восстановлением собственных владений. Множество людей потеряло свой кров.

—Да-да, разумеется. Я лишь хотел поблагодарить вас, о копьë. Без вашей поддержки мы бы не смогли одолеть грозное чудище. Что вы сделаете с телом? Не думаю, что оно съедобно и жизни я нëм больше не чувствую. Последнее желание, загаданное вами, было подлым.

— Знаю. Пусть висит. Рука ещë не мертва. Большой палец не загнут. Она замерла в ожидании последнего желания.

— Ну надо же, не могли бы вы загадать конец ужасам, постигшим наши земли?

Девушка подумала, улыбнулась, но прямо перед тем, как начала говорить, с неба упал второй солнечный луч. Намного мощнее того, который призвала она. Он испепелил длань и тело дотла настолько чистой вспышкой, что на их месте остался фантомный силуэт, а горожане, рассматривая диковинное существо, ослепли на несколько часов.

— Божественная... воля? — прошептала она, не доверяясь своим глазам.

****

— Отец ослаб... ему трудно различать лица и день за днем он проводит в бреду. Навещая его с матушкой, я всегда присаживаюсь подле, беру за руку и слушаю, внимательно слушаю истории минувших дней. Не уверен, узнаëт ли он меня, но каждый раз, касаясь чьей-то руки начинает говорить. Любую мелочь в надежде, что говорит с нами. С расчетом, что говорит в последний раз. Мой старший, лунный брат, тебе доверю тайны ужасные и богохульные. Те, что не должны быть раскрыты, но раскрыты были моим чрезмерным любопытством, лишь если выполнишь просьбу... прошу, навещай отца вместо меня... не дай ему умереть в тоске... — фальшивое небо наблюдало фальшивыми звëздами. Угрюмый Парсенон сжимал катану, сотканную из лунного света, по лезвию которой всë ещë струилась жизнь. Парфенон знал, чем всë обернëтся и всë же впустил внутрь коршуна. Картину, написанную в детстве... он желал разделить этот вид с тем, кто болью высечет его в своей памяти.

Рядом бездыханно покоился зверь. Столь темный клок шерсти и лишь кошачьи зрачки выдавали в нем живое прежде существо. Он пал, так и не сумев защитить хозяина.

Парфенон, изрезанный и пронизанный натянутыми струнами, шептал брату секрет становления его верности, а когда истина открыла старшему глаза, те чуть не выпали из орбит.

— Ты бредишь...

Их взгляды пересеклись в последний раз. Голос глаголющего ослаб и утих.

— Пусть будет так. Прости, ведь это я научил тебя не сворачивать с выбранного пути. Глупый брат, — Парсенон упал на колени и заплакал, прижимая жестоко изуродованное тело к своей груди. Он бы никогда не смог позволить своей сентиментальности вырваться на людях, но сейчас... — не бойся, эта тайна навеки останется здесь, ведь ты не оставил мне даже лазейки для выхода.

****

Архикафедральный собор, посреди которого раскинулся зелëный луг. Несколько часов спустя. Одноглазый архиепископ в рясе с епитрахилью поднëс огромный потир с рубиновой инкрустацией, вино из которого алой лентой заструилось по небольшому холмику в центре поросли. Покамест девушка в церемониальном доспехе ждала, еë разум полнился вопросами и вот, минуты спустя человек, наконец, поднял взгляд.

— Юдоль пролитых слëз и скорби, дорогая Калея. Она видна на твоëм лице за маской самообладания и сдержанности.

— Не льстите себе. Вам то по чëм знать...

— По нотам в голосе.

Сорвав бело-желтый цветок первоцвета, он полюбовался им и бросил в сторону, срывая следующий.

— Кто здесь погиб? Чью светлую память вы оскверняете?

— Свою.

— И только?

Мужчина улыбнулся в ответ: «Ты умница. Как бы не накручивала себя помни — город признателен тебе. Я признателен».

— Мне мало одной признательности. Я прошу вас расследовать причину произошедшего, нет, доверить расследование в мои руки.

— А я прошу тебя пожалеть силы. Тем более, расследованием занялся Бушуй.

— Этот самолюб?

— Вскоре придëт твой срок... до сей поры ты будешь отдыхать от несения обязанностей перед церковью.

— Мой срок? Предлагаете мне отречься на два года? Ни за что, этого не случится, пока власть находится в ваших руках. Лишь я в случае чего имею власть обвинить вас в безумии. Апостасии. Что, если проказа затмит ваш светлый ум?

— Брось, дитя. К тому же два года, дорогая Калея... Айектгамей был щедр или слишком слаб. Со сменой весталки знаменуется новая эра для нашей страны. Ты — счëтчик поколений и вышло так, что старому поколению пришло время уйти на покой. Как новый архиепископ, я давно назначил твой срок. Два месяца. Нет, уже меньше.

— !!!

— Не ты ли говорила мне, что приняла свою судьбу, какой бы она не была? Что ныне связывает тебя с этим миром?

Проклятый рассвет сжала свои кулаки, но не от ярости. Горькая беспомощность растекалась внутри, ведь человек перед ней был прав. Время ничего не значит, если клятва проводится не на часах.

— И всë же уйти... я не могу.

— Что ж, тогда... я вправе отречь тебя от церкви, как некогда отрекли Фрейлину. В конце концов, пробуждение чудища — твоя вина. Выбирай.

— Откуда вы... нет, я раскаиваюсь!

— Поговорим о твоëм раскаянии в назначенный срок. Я велю викарию обеспечить тебе лучшую и беззаботную жизнь, подарю нового камердинера, что же до искателя пекла... можешь оставить меч себе.

Низкий поклон, после которого сабатоны застучали по полу. Девушка так и не решилась ступить на зелëный ковер, а когда уходила прочь, позволила себе глупость: «Тот столб света... это ведь... нет, забудьте...»

Она ушла, заставив архиепископа усомниться в своей осведомленности.

«Их глаза так похожи. И лицо... о, ты ли это?» — подумал он, как вдруг из-за одной из колонн вышел епископ, снимая маску с тремя круглыми отверстиями. То был Карно.

— Парфенон исчез. Как и его брат. Мне самому стоит начать поиски диадемы?

— В этом нет нужды. Если судьба того желает, судный день наступит раньше времени, но... без пестицида люди не смогут обрести надежду.

— Надежду?

— Да, ведь когда под ногами есть твердь, падать гораздо больнее.

— Ясно... вы всë же избавились от этой заносы... кто станет за ней присматривать? Хах, если пожалуете мне того чудного порошка...

— Нет... я уже нашел подходящего кандидата. Наиболее подходящего. Того, что станет предан мне не меньше тебя... а еще замену для Парфенона

— Как интересно, но печально. Хотел бы я поиграть с еë личиком, — панибратски протянул он, видя как от злобы корежит лицо благодетеля. Исчез. Испарился, словно и не был.

****

— Осади лошадей, лихач!

Двигаясь по мощëным улицам, Калея крикнула извозчику. Среди толпы зевак, коим так редко удавалось лицезреть столь роскошную карету, зоркий рубиновый глаз выцепил нечто до боли знакомое. Каштановые волосы, чумазое лицо и аура под мешковатым платьем.

— Куда вам, госпожа? — улыбнувшись тремя гнилыми зубами спросил возница, но лишь пожал плечами, не услышав ответ из расписного короба. Зачастую о богатстве людей говорил их жевательный аппарат. Те, кто способны обеспечить десертами свой стол, снабжают работой и кузнецов.

Стоило лошадям сбавить ход, людская толпа рассосалась. Одно слово или дело вопреки угоды высокопоставленного господина — аутодафе не миновать. Ещë сильнее люди запаниковали, когда посреди улицы вниз низвергся столб огня, охватывая невинную девушку и растворился, унося еë прочь.

Тëмный закоулок в зелëной поросли, Калея сжимала в руке серебряное колье с сапфиром, возвышаясь над ошеломленной и растерянной служанкой, по щекам которой текли зелëные слëзы.

— Итак... — посмотрела она на девушку, что паче своим чаяниям была всë ещë жива, — ... поведай мне всë, о чëм знаешь сама.

****

— Мой род шел в бедности. Сказания предтеч, пред коими трепéщали иные не касались, не пугали, не озадачивали меня, ведь смерть крылась в насущном голоде. В холоде, пронзающем до костей. Ты видишь, во что вылилось это пренебрежение? Что оно со мною сотворило. Лишь спустя сотни лет скитаний во льдах я услышал правду от существа, взнуздавшего меня. Не боги и не предки... реки крови, что я пролил намного шире пролитых до меня. Возомнив, что имею силы решать я тут же решил судьбу миллионов, упустив тот факт, что их судьба давно была предрешена. Да, задолго до моего рождения ядро нашей планеты замерло и угасло. Волхвы дрожащими зубами пророчили столь очевидное, что их костями предки стали поддерживать костры. Нас ждало вымирание. То была цена достигнутого прогресса. Возможно, наказание или урок — изо дня в день жизнь становилась невыносимее и когда надежд на науку не осталось, люди обратились к вере. Всегда так — стоит чему-то случиться, хрупкие создания сбрасываются до заводских настроек, но о чудо. Их раскаяние было услышано дарованным шансом. Богоподобный артефакт сверзился с небес звездой, уничтожив своим падением Нафьерук, внедровь знаний всего мира и миллионы жадных до наук стяжателей. Кахтайа-йа. То, что по ошибке было принято за божество, являлось его рукой. Экзувием, точнее. Бурлящим злобой изнутри, но в пленении своëм податливым. Какой глупостью не преминут люди ради спасения? Уверен, так же думал искаженный астрал, медленно вращая ядро остатками своих сил. Все, до чего касалась жадность власть имущих превращалось в орудие манипуляций. Под руководством мудрецов был возведен зиккурат, и бесконечная энергия его ядра питала печи в домах, домны в шахтах и магниты, вращавшие наш мир. Впервые жизнь на планете стала ресурсом, владеть которым жаждали сильные и тщеславные. Жаль, правда такова— любой ресурс способен иссякнуть. Когда набат утих, а трон занял достойный, вскрылась суть — сама земля жаждет крови. Осознание было горьким, но справедливым. Безвозмездные чудеса существуют лишь в сказках, на дар следует отвечать даром, на жизнь... жизнью. Когда пришел мой век, светлые умы пустовали, а бога на вершине зиккурата потеснила тварь, долго и мучительно измельчающая людей на лоскуты, дабы вдоволь насытиться их страданием. Жертвы стояли рядами, принимая судьбу, вверенную потомками как данность. Однажды в эту очередь согнали и мою семью. Я не стыжусь принятого тогда решения. Любой хотел бы стать Кахадинг-ир, просто один трус был более удачлив. Я стыжусь лишь его последствий, тянущихся по сей день. Мне жаль, что тебе пришлось перенять эту ношу, но также спокойно осознать еë нынешнюю несущественность. Возможно, придет время, и мы встретимся вновь, а сейчас, — плебей в лохмотьях стал медленно исчезать, растворился иллюзией, оставив после себя лишь слабый баритон, — пусть в изоляции, но впервые за столько лет у меня появилась возможность задать ему вопрос.

«В какой момент я стал прорицателем?» — подумал Эйн, вслушиваясь в уходящее сновидение.

— Это всë наяву, я лишь дала шанс мечущейся душе быть услышанной прежде, чем она погрузится в сон, — ответил женский голос в его голове.

— Оно и пугает больше всего, госпожа Милея. Скажи, ты будешь всегда знать мои мысли? — место мужчины в подсознании заняла женщина. Не молодая, но в полном расцвете сил. Еë лицо было неразличимо, потому куда большее внимание приковывал шикарный бюст.

— Ещë до того, как они сформируются. С этим ничего не поделать. Как и с тем, что в тебе заключено сразу три существа. Я крепко-накрепко связала себя с твоей душой, сладенький. Жаль, не могу прочитать воспоминания.

— Что будет...

— С этим человеком? Тебе его жаль? В моëм плену он лицом к лицу встретится со своими страхами, но что беспокоиться о мертвецах? Наш жаркий поцелуй куда важнее, он связал нас. Сдерживая ярость внутри, я буду твоими ногами. Ты же станешь моими глазами, ушами и, возможно, не только, — полубог лишь кивнул, преисполненный благодарности, — ну а теперь... время просыпаться. Мне хочется узнать, как изменился мир.

— Хых! — Эйн скрючился, почувствовав колкую боль чуть выше паха. Густой волосяной покров, мучавший его последние дни сходил клоками шерсти. Он огляделся. В ручье на дне разлома по-прежнему играли солнечные блики. Сверху слышались знакомые крики товарищей, спешащих на выручку. По правую руку бессознательно валялся коренастый дворянин невысокого роста, по левую... медленно рассыпался в пыль экзувий незнакомого человека. Низкорослого и худощавого. Камни, залитые кровью, вернули героя к памяти.

«Минуя горный хребет мы не решились идти перевалом, выбрав путь более скалистый, но безопасный. Тот, по которому твари не смогли бы нас выследить. Бородачу стало худо, он оступился и полетел в ущелье, а вместе с ним и я, прыгнувший на выручку. Да только это место оказалось куда глубже, чем казалось на первый взгляд. Пришлось регенерировать и искать выход, волоча его на закорках... прямо как при первой встрече. Мне приходилось видеть многое, но найденное на дне этой впадины действительно поразило. Огромный кокон из хрусталя, внутри которого схоронились заточëнные останки... а вот дальше... ничего не помню».

— А дальше и не было ничего хорошего. Я благодарна твоей глупости, сладкий, но впредь постарайся не тянуть свои ручëнки к неизвестным артефактам. Обернись...

Эйн постарался вывернуть голову подобно сове, ведь с трудом мог пошевелить торсом, а там... в монолитную стену уходило оплавленное отверстие длиной несколько сотен локтей и диаметром со взрослую лошадь. В углу лежали две обугленных ноги.

— Постой, чем ты будешь? Какого...

— Никакого.

Он положил руку на свои нижние конечности и ощутил неестественную гладкость. Дëрнувшись от страха услышал звон колокольчиков и было заскулил от ужаса, когда голос в голове продолжил.

— Хилое существо перед тобой, ссыпающееся песком... мертво. Ты видишь это сам. Полох последний раз высвободил свою силу. Точнее, её оставшуюся часть...

«Полох? Тот Полох, о котором ты говоришь должен быть великим воителем. Гигантом с силами сотен, погибнувшем в бою с великаном из Люмсюха. Хочешь сказать, это его оболочка?»

— Ха-ха! Он то!? Гигант с силами сотен? Услышь тебя сейчас, хохотал бы до слëз. Даа... — в еë голосе проскочили нотки задумчивой грусти, — как сильно легенды могут извратить суть событий? Кажется, нам будет о чем рассказать друг другу.

«Нет! Постой! Что с моими ногами? Я уже видел подобное, это живое стекло? Если подумать, тот кокон...»

— Так тебе известно... так даже лучше.

«Но я способен регенерировать...» — прикинул он и принял неизбежное. Ощупал нижние конечности и вновь увы, гладкие, словно хрусталь.

— Конечно, ведь иначе был бы мëртв.

Эйн приложил немало усилий, дабы подавить панику: «Объясни мне. Кто ты? Чего ты желаешь?»

— Насладиться свободой, я ведь уже сказала. Сладенький. Ну же, не дуйся. Мне стоит больших трудов сдерживать... — Эйн оскалился. Его ступня захрустела и пошла трещинами, в глазах промелькнула голубая искра, — ... твой гне-ев?! Ладно! Ладно. Ты прав. Я — приëмная дочь Аддикта. Милея Ардеат. Того самого Аддикта Дебетис. Ты знаешь? После смерти сильных мутантов, их кровь продолжает бушевать. Полох был самым сильным, и приемный папаша назначил мне запечатать его, а затем сбросил сюда, вот и всë. Даже не представляешь, как это скучно — годами торчать в заточении с бесноватой тварью. Неужели ты подумал, словно я хотела тобой воспользоваться?

«Оболочка? Экзувий? Как тот, что испал в мир плебея. Правда, там была только рука, — он понял, что оголëн ниже пояса. Приподнял гамбенизон и убедился — всë его тело до пупка просвечивалось насквозь. — Не дури меня впредь. Коли имеешь точную цель, я помогу еë осуществить. Если она, конечно, не конфликтует с моей. Заключим честную сделку? Мне мало твоего поцелуя, чтобы быть уверенным в искренности намерений».

— Хм... — задумалась Милея. Удивительно, как точно Эйн мог прочитать еë чувства, лишь единожды взглянув на сосуд. Сомнения и обида, сокрытая радость, возможно? Она была явно удивлена такой властностью и твëрдостью духа у обычного человека. — По рукам. Но предупрежу — если попадëшь в западню, брошу тебя. Я тоже способна восстанавливаться, однако ощущаю боль и физические прикосновения-я!

«Ой, извини», — улыбнулся мужчина, схватив себя за стеклянную задницу.

— Что ты, по-твоему, делаешь!

«А ещë смущение».

— Что?

«Я чувствую твоë смущение. Прямо полный спектр эмоций. Куда человечнее, чем я думал. Считай, то было рукопожатием»

— Хоть раз ты...

«Не забывай. Всë таки это моë тело, не создавай лишних проблем... — Милея выругалась. В подсознании. Эйн встрепенулся. Его чуть не вывернуло наизнанку, и руки пробила дрожь. Он собрал в них силу, оттолкнулся от земли и прыгнул к ручью, откуда молниеносным броском достал серебряный лакриматорий с аметистовым оком. — Будь проклята, беспощадная судьба. Я приму твой вызов, ведь отрицаю нависший рок. И всë же интересно вышло, какими путями поток принëс его сюда? Где задержал? Где подсобил? Но по итогу доставил точь-в-точь вовремя».

— Что это? Я чувствую, как оно пожирает мои силы. Не против, если восполню их из тебя? Большая нагрузка, страшная вещь... погоди, зачем ты цепляешь его на шею?

«Это моë личное дело, и оно вновь напомнило о себе. Это ли имел ввиду старик?» — Милея ничего не поняла, решив помолчать. Для себя она отметила, что узами связалась с человеком куда более таинственным, нежели показалось на первый взгляд. Впрочем, деваться было некуда.

— Эйн! Ты живой!? — сверху раздалось эхо. Полубог улыбнулся, прокричав ему в ответ.

«Что же ты за человек, Эйн Фельтьер? Сердцекрад, каких поискать, вот только сейчас твое хрупкое сердце в моих руках. Не стоит пренебрегать клятвами, особенно когда заключаешь договор с мëртвыми».

****

Тем же временем, на поверхности. Взрыв, содрогнувший недра, заставил группу разбить лагерь рядом с покинутой штольней и отправиться на поиски пропавших компаньонов. Не будь сей разрушительной детали, несмотря на просьбы Мивры, Августьяс бы не дрогнули пальцем. Рисковать собой ради мертвецов не входило в его убеждения, но исходя от обратного, друзей в беде ему не позволял бросить титул примерного и восхищающего командира. В итоге на помощь пострадавшим двинулась Балоретто, дурашливо окружив себя непробиваемым щитом и спрыгнув вниз.

— Бэль одарена великой силой. Жаль, ей не хватает нечта, чтобы раскрыть еë в полной мере, — пробубнил голубоглазый офицер, кидая в костëр надломанный пруток. Ворсекс залечил его сухожилия, ведь работая с ним, желая того или нет, приходилось учиться подавлять бесконтрольный астральный поток. Жаль, продолжительность жизни при этом существенно мельчала.

— Думаешь, она сможет выбраться? — навис над пропастью Мивра. — Здесь куда глубже, чем кажется. К тому же Оен...

— Смертный? Брось, даже я по слабости своей крови врятли переживу падение с такой высоты. Что касается Бэль... хах, ты её не знаешь. В крайнем случае, отправим Ворсекса.

Здоровяк услышал, как его обсуждают и скривился. Уж слишком того не прельщали подземные авантюры, ведь помимо камней и кровожадных тварей, на его плечи свалилась ещë одна беда, ныне — сытая и мирно дремлющая на белой инквизиторской накидке.

«И как она продержалась в этих горах? Бедное дитя, — не мог он оторвать взгляд от десятилетней девочки, что завидев дым костра сама пришла в руки незнакомцев. Еë состояние можно было описать так: «Без разницы, что это за люди и что они с ней сделают. Даже если это не люди, пусть так. Ещë одного дня без еды ей не протянуть», — мы хотели расспросить еë обо всëм после трапезы, но она так быстро уснула...»

— Ворсекс!

— Тссс! — сторожевой пëс приложил палец к губам. Августьяс всë понял ровно в тот момент, когда этот палец превратился в кулак. Продолжить ему пришлось в четверть голоса.

— Она наверняка пришла с каменоломни. Как думаешь, сможет нам помочь? — Август подошел, подсел неторопливо и налил себе похлëбки. Проблем с утварью не было, на пути им то и дело встречались покинутые и вымершие деревни. Наибольшую сложность вызывали ингредиенты, а точнее их умерщвление.

— Это уж тебе думать, Август. Кто еë знает, но если поможет, было бы слав...

— Нет, ты не понял. Она нам поможет?

— Ну... наверное...

— Нет. Она нам точно поможет, — только сейчас здоровяк осознал, о чëм шла речь. Он покорно кивнул.

— Да... только, прошу, дай ей время. Я сделаю всë, что будет в моих силах.

— ЛОЖИСЬ!! — На выдохе провопил офицер. Ворсекс опомнился не сразу, но был готов спустя мгновение, когда изумрудные стрелы россыпью прохрустели по земле.

— Лу-ук... — протянул Мивра, вынимая из-за пояса ножи. Он с надеждой вновь посмотрел в расщелину и приготовился к битве. Снаряды не нашли свою цель, но зашипели, извергая из себя слезоточивый газ.

****

— Кхе-хе, какое лунное отродье приключилось с твоими ногами!? Кха! Ты свой хер видел? Вот-вот отломится! И что за побрякушку на себя нацепил... нет, я должно быть вижу предсмертный бред, — крепко выражаясь, Оен пытался занять свой взгляд чем угодно: дырой в стене, мечом за спиной, но его магнитом отрицания тянуло к хрустальным ягодицам своего спасителя. Интерес неподкупный и чистый, как ручей. Эйн лишь молчал, стараясь на все вопросы отвечать обычным кивком.

— Тут глубоко?

Кивок.

— А спасать нас идут?

Кивок.

— Куда делась шерсть?

Кивок.

— Сколько времени прошло?

И вновь кивок. Было тяжко выслушивать и разговаривать сразу с двумя голосами, но самая худшая новость маячила впереди — Эйн не мог управлять новыми конечностями, ведь те не были связаны с нервами. Как славно, что внутренний голос был вслушлив и добр, позволив хотя-бы отдавать приказы.

Оен кряхтел, стараясь найти безболезненное положение для сломанной руки. В темноте Эйн заметил, как позеленели его зрачки. Сложно сказать, тот ли человек предстал пред ним ныне, но манера говорить и любовь к жестикуляции остались для него неизменными, что утешало.

Сейчас ещë более странным для мужчины казался мутант, твëрдо направивший взгляд в своë стеклянное достоинство и безмолвно шевелящий губами.

«А он, кажись, приложился посильнее».

— Эйн! Оен? — из-за уступа сверху показалась женская мордашка. Полубог, не найдя других решений прикрыл срам рукой, а когда коснулся промежности растерянно воскликнул у себя в голове. Оен, не растерявшись, повторил его крик наяву, ведь на месте полового признака была пустота. Эйна охолостили в оловянного солдатика.

«Что ты творишь! Верни всë назад!»

— Во-первых, не «Ты», а «Любимая Милея». Во-вторых, ты дикарь, если не устыдился своего вида и в дополнение, пожалуй, мне просто неудобно. Если эта штука нужна вам не для поддержания равновесия, зачем тогда? Без неë намного проще.

«Для баланса. Природного», — не успел он возразить, как сверху упал человек в пузыре. Отскочил от земли в стену, а затем упал вновь.

— Эйн, луна побери! Что с твоими ногами!?

****

— Не бойся, эти дяди тебя не тронут. Не плачь и встань за их спинами, — Ворсекс, сам обливаясь слезами, пытался отцепить девочку, намертво прилипшую к его ноге и невольно ревущую.

— Отступаем. Они расположились на возвышенности, мы перед ними как на тарелке, — скомандовал Августьяс, прижимая сквозную рану в своëм животе. Его нагината лежала на земле, преломлëнное надвое древко разлетелось в щепу. Прикрывал его Мивра, имитируя вратаря — шатался из стороны в сторону в ожидании опасности.

— Я слышу... ещë несколько на подходе! — прокричал он, вытирая заплаканные глаза. Здоровяк прислушался: «Точно!». Он отбросил девочку ногой и тут же нанëс преждевременный удар рукой по земле. Промахнулся.

Из скалистого грунта на полной скорости вылетела морковь, закручиваясь подобно буровой машине. Ворсекс взвыл — тварь проникла в его тело, решив полакомиться печенью. Вторая и третья нацелились на раненного Августьяса под охраной труса. Мивра закрыл глаза и приготовился к худшему, однако боли так и не почувствовал. Прямо перед его лицом оранжевые существа застыли в воздухе... нет, если присмотреться... оказались насажены на тонкие стеклянные когти.

— Эйн!? Что с тобой?! — воскликнул кукловод, повернув голову, ведь удивляться было чему. Еще за пару мгновений до чудесного появления, из разлома послышался перфорирующий горную породу скрежет. По отвесной стене бежала стеклянная кисть, спаянная и срощенная с торсом двадцатисемилетнего мужчины, обхватившего своих спутников.

— Метаморфоза «Пелгаст», — воскликнул женский голос в голове. Стоило Эйну почувствовать твердь, как стеклянная ладонь встала на дыбы, разя неугодных аморфной остротой. Указательный, средний и безымянный пальцы молниеносно становились трëхметровыми копьями и били без промаха.

— Бэль! Защити девочку! — Ворсекс быстро подстроился в наступление, видя какая тварь приближается к ним с возвышенности. Вниз по скалам, на слоновьих ногах летел двухметровый арбуз. Возможно, шел по запаху дыма — они чувствительны к подобному, а после событий в городе стали ещë и невероятно умны. Молодняк дождя, не успевший вкусить плоти или эволюционировать.

— Если вы ощутили радость жизни, готовьтесь вкусить еë несправедливость, низшие создания, — удар захлопнул раскрытую пасть с рядами огромных зубов, но лишь ненадолго отвратил натиск. Новый залп луковых стрел просвистел в воздухе и вонзился в защитный пузырь Балоретто над Миврой и Августьясом. Они завязли, пронзив его на половину, а затем испустили слезоточивый газ внутрь изолированного пространства. Те двое стали задыхаться и кричать, вот только их сопливая паника не достигла глуповатой эспады.

Полубогу щит был ни к чему. Огромная стеклянная кисть под ним напружилась, оттолкнулась от земли и, взмыв в воздух, обрушилась кулаком на могучего противника. Налитая красным сердцевина забрезжила весь лагерь. Ворсекс отлетел к обрыву и лишь чудом не полетел вниз, возив ладонь в уступ.

Августьяс взял ножи, изнутри проткнул ими барьер, раздвинул в стороны так, чтобы было слышно и прокричал: «Бежим!»

****

— Мы закончили, господин Бушуй.

— Да... большие молодцы. Я проведу все нужные исследования, — посреди спальных покоев стоял самолюбивый старик в балахоне ученого, прошитом золотой канителью. Благородные серьги в его ушах и носу были небольшими стеклянными сосудами, а вставные зубы источали блеск при каждом сказанном слове. На морщинистой коже не выступило и следа хвори, вот только байки про здоровый дух в здоровом теле казались сродни бреду. Он явно чувствовал астрал.

Обратившийся мужчина позади нëс за собой уважаемый сан священника, но не было в его словах и толики уважения к последнему алхимику. Сухая глумливость звучала в них нижней нотой, ведь сейчас пред ним стоял не почтенный старец, а цель, за которой следует вести надзор.

Разверзшийся кокон слился воедино с существами, что когда-то были прислугой в доме. Тела застывшие в жестоком перфомансе насильно отдали свои жизни во благо рождения, отдал еë и отец — дерево усохло, было изъедено ненасытным аппетитом, ведь лунный шельмец лишил плод иных источников энергии. Наливные яблоки стали опадать с ветвей и гнить, превращаясь в жестоких существ, заполонивших всë имение. Именно их истреблением занимались назначенные в помощь старику дьяконы.

— Когда закончите... не времените с докладом. Мы не возлагаем особых надежд, да и проблема была исчерпана, потому в случае провала ответственность вас не затронет.

— Ха-ха! Юнец. Мой разум укреплен с годами, — обратился он к священнику, лицо под маской которого разминуло пятый десяток, — и наблюдения точны. Я самый величайший ум в стране, как смеешь ты усомниться? Одного взгляда на картину достаточно чтобы понять, в чëм был повинен мастер. Моë чутьë не подведëт.

— И что оно вам говорит? Всë же, информацией нас обделили.

— А вот и оно! У меня давно зреет теория о злокачественных удобрениях из Люмсюха, что контрабандой под видом спиртного перевозили в нашу страну ещë до эпидемии. Вы дегустировали их вина? Сплошная дрянь, тот вкус навеки остался на моëм языке и одно воспоминание о нëм портит совершенную изысканность родных сердцу напитков...

Боле человек в белой накидке не слушал. Он молчаливо кивнул, вздохнул и вышел восвояси, назначив охрану одному из своих подопечных. Перенести бред умалишенного мог не каждый.

****

Внутри одинокой хижины. Покамест любопытные взгляды неотрывно восхищались трансформациями стеклянных ног, а обсохшие губы заваливали вопросами их владельца, Ворсекс пытался успокоить новую спутницу. Девочка не унималась, сквозь слëзы звала отца и умоляла не возвращаться в проклятое место, обосновывая свой напор лишь всхлипами, порядком осточертевшими. Сомнений не оставалось, письмо было правдой и ребëнок — тому доказательство. В каменоломне сохранилась жизнь, а значит и шанс найти пестицид окрылял с новой силой.

— Ладно, кирпич, хватит нянчиться. Дай я... — Бэль потеснила здоровяка и Оен, зная к чему это приведет, закатил глаза. За время их совместного сотрудничества бородач насквозь видел практически всех своих спутников несмотря на то, что видел он в последнее время крайне дурно. Эспада была тайно и безответно влюблена в своего командира. Старалась учитывать лучший для него расклад. Настоящая ценность для Августьяса, что находил в ней друга или, возможно, предмет достижения цели? Удобно, когда пëс сам держит свой поводок, да только прок от вислоухого пса... ветер, гуляющий в еë голове, всегда веял одинаковую песнь: «Слушай, малявка. Давай расскажу историю. В твоëм возрасте одна девочка тоже не любила слушаться взрослых. Сбегала из скучной лаборатории с колбами, пинцетами, мишенями... и пряталась. Пару раз ей удавалось проскользнуть в ночной город и побродить там... украсть еду... подраться... повалять дурака, пусть даже несколько часов, этого хватало, прежде чем еë отлавливали, возвращая назад. Запирали в камере без окон, сажали на строгий паëк а ещë... пытали. Отец говорил, что учит нас умеренности, кроткости и сдержанности, пока самолично выдергивал ногти. Однажды обиженная девочка потерялась в городе на несколько дней и сильно там набедокурила. Церковь заставила отца наказать еë... чудовищным образом. Хочешь, чтобы с тобой было также? Если нет, перестань реветь и иди с нами», — она приподняла свой жакет, открывая взору ужасный шрам ни животе. Девочка, что, было, успокоилась и вслушалась в историю, расплакалась с новой силой, а Оен присвистнул и потерял сознание. Вновь.

— Тц... вот же мелкая...

— А ну заткнулись все! И вышли! — впервые здоровяк повысил свой голос. Дождался, когда попутчики нехотя оторвут от земли свои задницы и еле слышно обратился к девочке. Эйн, на всякий случай, наблюдал за происходящим в комнате астральным зрением сквозь стену.

— О, прекрасная принцесса. Я пришел сюда из далëких земель, ища вашей руки. Имя мне Ворсекс, пятый принц загадочного королевства. Примете ли вы нас, уставших путников, в своëм замке? Как могу я к вам обращаться?

Девочка явно прибывала в замешательстве, но внемлила его словам.

— Нанайа... но я не принцесса и у меня нет замка... не то, что у моей сестрëнки Ролианны.

— Тогда вы, леди Нанайа, должно быть, еë фрейлина? Зачем же ты сбежала от сестрëнки?

Она хотела что-то сказать, но насупилась и задëргала носом.

— Скажи, ты любишь лошадок?

— Очень. Особенно тех, что подарил сестрëнке отец. Она их очень ценила. Люберт настрого приказал к ним не прикасаться.

— И сколько животных?

— Три...

— Вот и славно. Ты ведь хочешь вернуться к ним, проведать сестрëнку? Заодно и расскажешь нам, как вы поживаете. А после мы все поедем в город и будем жить дружно... и счастливо. Правда?

Нанайа кивнула. Доброта Ворсекса подобрала ключ к детскому сердцу.

— Вот только... сестрëнка умерла.

— ...?

Их онемелые лица застыли в совершенно жестоком претерпевании осмысления действительности. Мивра, оценив значимость своих потугов сам чуть было не заплакал. Все, кто подслушивал за дверью резко ввалились в комнату.

— Это не важно. Нет! Прости, важно... мне жаль твою сестрёнку, но я хотел сказать... — начал Август успокаивать свою группу, — Лоа не дураки. Пиртих не допустит, чтобы государственная тайна канула в луну вместе с наследницей. Стоит поискать приданное и всë встанет на свои места.

— Признаться, такого никто не ожидал. Тебе стоит лучше продумать план, пока мы с фрейлиной вспоминаем, какой хорошей была сестрëнка. Правильно? — пробасил Ворсекс на всю лачугу так, что созданию рядом с ним пришлось прикрыть уши. — Нам далеко до назначенной цели?

— Хмх... по моим расчетам осталось немного. Кеми вот-вот должна показаться во всëм своëм величии. Начнëм последние приготовления, — вздохнул Августьяс, выбитый из колеи подобным заявлением девочки, а после добавил еле слышно: «Теперь, в худшем случае, придëтся идти на штурм. Не в силах помочь выжившим, сейчас мы больше похожи на шайку головорезов и отношение к нам будет подобающее. Они ждали припасов, а получат шесть голодных ртов, схвативших невинную девочку. Стоит выведать у неë как можно больше подробностей, план составим на подходе, когда информации станет достаточно».

Ворсекс безмолвно поднял Нанайю, посадил на свои массивные плечи, вышел на улицу и принялся катать за радушной беседой, пока Оен в недоумении смотрел на друга, вперившего взгляд в свои ноги. Иногда ему казалось, словно Эйн поехал головой и говорит с ними. Подобралась ли хворь к мозгу? Сейчас он хотел отдохнуть, ведь в последнее время сил сопротивляться сну практически не оставалось.

****

«Эти дни оказались более насыщенны, нежели вся моя жизнь. Я не жалею о том, куда она меня завела, какой исход приготовила. Единожды став частью чего-то большего, умереть в одиночестве уже не выйдет. Каждый из нас знал своë дело и вносил общий вклад. Какие бы испытания мы не вынесли — вынесли вместе и мой долг пролить каплю чернил на их оттиск в своей памяти...» Строчка прервалась на неисписанном листе. Эйн не издал ни звука. Просто перетянул чернильницу в свою сторону, вырвал перо из обмякших рук и лишь сейчас вспомнил, что не умеет писать. Халатность богов не коснулась письменности, кою люди выбирали для себя сами и пусть построение мыслей на листке было привычным, неясные закорючки мешали их изложению. Аккуратно сложив всë в офицерскую палетку, он прилëг головой на стол. Наконец, со смертью друга, Эйн смог расслабиться. До самого конца он опасался и не понимал, тот ли пред ним человек, что повстречался тогда, в тюрьме. Астральное зрение нещадно врало и для себя он осознал — в тишине намного спокойнее. Девочка посмотрела на тело ушедшего, что не спешило обрастать зеленью. Подбежала и дëрнула слепого полубога за руку. Дождь утих. ****

Со временем суровые контуры скал потеснили нежно-зелëную мягкость трав. На сей раз окончательно. Нанайа стала узнавать поросшие тропы, коими бежала впотьмах. — Так ты... искала отца? Девочка скакала на каркушках у здоровяка, дергая того за волосы. Он, в свою очередь, не был против помимо найденных припасов взвалить на себя уход за натерпевшимся ребëнком. Доброта или сожаление о детстве, иначе относиться к девочке он не мог.

— У сестрëнки мой папа служил поваром. Все говорят, что однажды ночью он ушел искать еду, но так и не вернулся.

— И после смерти сестрëнки ты решила последовать за ним? Вот уж... уверен, тебя ищут.

— А раз так, нас примут как гостей, — добавил Мивра.

— Или похитителей, пришедших за выкупом, — подытожил Августьяс.

Огромная нянька лишь хмыкнула им в ответ.

Иногда Эйна удивляло, как ужасающий воин, что одним ударом чуть не отправил полубога иммигрировать, менял свой настрой с доброжелательного на серьëзный и обратно.

— Среди бывших стражей принцессы... есть кто-то большой и злой? — Люберт большой. Прямо как ты, только еще больше. Он любил сестрëнку и был с ней до самого конца.

— Сильный?

— Бабушка Люпина говорит, что очень. Но старик Рогвард ещë сильнее. Его раньше все боялись, да только в последнее время оный поблëк. Заболел, но всë равно продолжал отдавать мне часть своего пайка, будто я ему дороже жизни! Ходит молва, что из-за болезни он не переносит алкоголь, да и сыскать его сейчас негде.

— Вот как...

— Августьяс, перестав улавливать асинхроичный топот шагов обернулся на оцепеневших товарищей. — Я не глупая и вижу, что еды у вас нет. Да и на рыцарей из сказок вы, признаться, не похожи. Вы хорошие, но, боюсь, внутрь вас не пропустят. Скорее даже... встретят на подходе. Только одного понять я не могу, — глаза путников на секунду застекленели. Мимолëтная проницательность юного создания заставила убийц из шпиля усомниться в собственной педантичности, — зачем вам понадобилось встретить сестрëнку? — Исключительно в еë собственных интересах! — отчеканил здоровяк как по написанному. — Ныне же... в интересах еë матери, что желает вернуть память о ней. — Скажи, у сестрицы Ролианны остались какие-нибудь бумаги? Пергаменты? Флаконы в наследство? Она ведь наверняка упоминала об этом. Хотя бы вскользь. Это знание способно сохранить множество жизней, включая и твою. — Нет... мы убегали, оставив любую ношу в поместье, пока взрослые защищали нас. Его возвысенство герцог Лоа остался держать оборону внутри. Обещал нагнать первую группу с рассветом, но... мы ждали их несколько дней, отбиваясь от арбузов, а потом Люберт приказал опустить герсу.

— В таком случае... Люберт позволит нам взять пару вещей принцессы? — ляпнул Августьяс, не подумав, но Нанайа, кажется, всë поняла. Поняла, вздохнула и закачала головой. Было ли еë спокойствие результатом внушенной неприязни к Люберту, или та не видела в краже ничего постыдного? Нет, дело в другом. Девочка словно пыталась заключить сделку, и голубоглазый офицер это почувствовал.

— Веди нас, Нанайа. Когда мы будем готовы, я подам сигнал. Раздобудь двух лошадок. Тех самых, что так ценила Ролианна. Вместе мы ускачем далеко-далеко, туда, где Люберт тебя не достанет. К герцогине Лоа, например... Ворсекс за тобой присмотрит.

— Но ведь герцогиню Лоа... бык... мм! — Эйн среагировал моментально и захлопнул рот Бэль.

— Две лошади, Августьяс? Что-то не сходится! Ведь нас будет семеро, двум лошадям никак не увезти такой груз. Придется искать телегу, — поднял панику Мивра. У него складывалось устойчивое впечатления, что им вот-вот пожертвуют. — А если так, нужно учитывать породу скакунов. Полагаться на удачу непозволительно...

Девочка не разобралась в сути спора, однако вспомнила нечто важное. — Сестрëнка в последние дни часто говорила, что должна передать свой родовой герб церкви. — Нам это что-то даëт? — спросил Эйн у бородатого знатока геральдики, после чего легонько ущипнул свой несмолкающий стеклянный зад. Оен кивнул и озадаченно покосился на подобный жест, находя поведение мутанта всë более и более странным: «Герб их — птица, спутанная плющом. В лапах своих бутыль несущая. Если мелкая не врëт, чую... кхе... то есть цель наша».

Ещë больше бордельного пса поразило, когда правая нога Эйна стала судорожно дëргаться. Смешным то могло показаться кому угодно, но вовсе не еë владельцу.

Проблема крылась в чрезмерном интересе женщины, заключенной в стекле, ко всему происходящему. Претерпев много десятков лет в роли надзирателя, она не могла примириться с пустотой утраченных знаний о внешнем мире, а Эйн... заполнить эту пустоту в полной мере не мог. Все вопросы к иномирцу всегда упирались в тупик, а дополнять еë философию мироздания существованием сущностей куда более эфемерных он пока не горел желанием. Милея непринужденно и добровольно делилась информацией о прошлом, фактами о первых алхимиках и их гениальности, ведь застала то время воочию, а взамен непрошенной болтовне назначала цену несопоставимую. Не получив же ничего в ответ, начинала выламывать голову свирепым насилием. Безуспешно, конечно, но выносить брюзгливый характер своих внутренних призраков куда сложнее, чем заткнуть их путëм непродолжительного физического воздействия.

— Спасибо, Нанайа. Это многое для нас значит. По мере подступления составим более подробный план. Поведаю его на месте. Оставайтесь рядом со мной и повинуйтесь моим приказам... до самого конца.

— Да! — в унисон крикнули Ворсекс и Балоретто. Эйн сдержался. С трудом. Его интересовало, сколько раз голубоглазый офицер промывал его память и что из неë вырывал. Временами, после длительных бесед Милее приходилось напоминать Эйну о забытых мелочах, зазоринах в образе идеального командира — еë присутствие для других было неразличимо, как неразличим был и пылающий злобой астрал внутри полубога. Ныне запертый и подавленный. Чувствовать — не значит понимать, смотреть — не значит видеть. Пред непросвещенными аморфная масса казалась послушным артефактом со своей «силой крови», коими полнились эти земли. Оставалось надеяться, что Августьяс не читал память, а лишь изменял еë посредством разрыва нейронов в гиппокампе. Так или иначе, он не желал навредить. Для Эйна этого было достаточно и, временами даже, забавляло... однажды он стëр всему лагерю память о том, как поднял и съел упавшую еду и вот шайтан — вспомнить даже о таких мелочах без надлежащего триггера не вышло бы! Полубог не искал себе друзей, но не был против обзавестись подобным товарищем. Не сыскать человека надежнее того, чьи сокрытые намерения чисты. Связь, построенная на доверии намного тоньше сотканной на взаимопонимании и выгоде. Чем ближе путники подбирались к назначенной цели, тем многократнее приходилось на последнем издыхании покорять очередную возвышенность. Последние несколько миль Оена приходилось тащить на спине. Тот понимал свою никчемность, но, хотя бы, молчал и не ныл, в отличии от Мивры. Ноги не чувствовали под собой мягкого грунта, мысы сбивались о камни, а эхо временами доносило до них жуткий рëв учуявших след существ. В такие моменты Нанайа закрывала уши руками, а группа невольно ускоряла шаг. — Смотрите! — Ворсекс указал куда-то вдаль, — мне ведь не кажется? Горизонт снова затягивает. — И то верно... нужно поспешить. — Бабушка Люпина всегда успокаивает меня в дождь, — девочка часто плакала, вспоминая о близких. В такие моменты она до боли натягивала волосы на голове своего носильщика. — Судя по всему, Люпина — добрая женщина. Ждëт тебя и сильно беспокоится. — Конечно! А ещë она была кормилицей сестрëнки, потому все еë слушают. Если я попрошу, она обязательно поможет нам сбежать, но... если вы победите Люберта... — взгляд Августьса ошпарился о девочку, ведь узрел в ней отражение. Не так искусно, но она врала. Не только им, но и возможно, самой себе. Даже ребëнок способен понять — родители не исчезают среди ночи, оставив своë чадо уповать на их возвращение. Вот, чем для него показалась эта просьба. Очередным заказом. Жаль, Августьяс осознал этого не сразу.

— Скажи, как давно Люберт... к вам присоединился? Он ведь... пугает тебя, не так ли? — начал Ворсекс петь свою обыденную песню.

Нанайа кивнула. — Мы бежали из поместья без него. Повстречались лишь в пути. Старик Рогвард сказал, что Люберт раньше работал лесничим и садовником. Прославился своим жестоким нравом. А с сестрицей его видели еще задолго до случившегося.

— Сколько дорог ведëт в каменоломню? Где вы храните припасы? — он продолжал опрашивать девочку не из подлой хитрости, а из великой нужды. Был благодарен за каждое сказанное слово и не в коем случае не потешался над юным созданием. Играя роль небезразличия легко вжиться в доверие не только к ребëнку. Друзьям приоткрываются даже искушенные умы. Подобную маску часто надевали на себя коршуны Парфенона. Троица мутантов, пересекаясь в работе с теми, переняли подлый прием и следующие несколько часов группа провела, слушая откровения и домыслы из уст девочки, чьë восприятие и взгляд на мир были... — Пришли... — Августьяс вздохнул полной грудью.

Гора Кеми встречала их заснеженными пиками, а каменоломня графа Лоа — отвесной каменной стеной, за которой располагалось огромное полое пространство без сводов, подобное выеденному яйцу, кромки которого загибались во внутрь. Напряжение витало в воздухе. Ворсекс аккуратно опустил девочку на землю и спрятал еë за камень. За массивной герсой каменоломни царило спокойствие. Слишком идиллическое для залитой кровью решетки. Беспокойство и страх на лице маленькой спутницы было сложно недооценить. Все шестеро вышли вперед — отправлять посла без верительной грамоты было слишком опасно. — Они не пытались скрыть. Здесь была кровавая бойня. Людей не выпустили за ворота и растерзали внутри, — Эйн вздохнул, покрепче сжав свой лом. Верный спутник оставался с ним до самого конца. — Тише. Растерзать способны не только монстры, — подметил Оен. — Чувствуете? Земля под ногами дрожит. — Смотрите! Там старушка! И действительно, за железной решеткой стояла женщина, которую под руку вëл один из местных. Он указывал пальцем в сторону путников и что-то говорил ей на ухо. Впрочем, с такого расстояния понять смысл слов казалось невозможным. Нанайа чуть было расплакалась и сорвалась с места, но Ворсекс вовремя одернул еë и приложил палец к губам: «Тщщщ! Мы пойдëм первыми. Поздороваемся с бабушкой Люпиной, а ты пока посидишь тут, хорошо?» — Но зачем?.. — А вы ещë кто, луна, такие? — голос раскатистым эхом объял дрожащие скалы, множество раз резонируя от окружающей горной породы. Все обернулись, но тут же поняли, что игра звука оказалась коварством. Эйн что-то крикнул и отпрыгнул в сторону. Августьяс вторил ему: «Сверху! Врассыпную!», — мутанты задрали головы, раздался хлопок, на землю упал объект, приводящий ковры каменной пыли в движение. Поднятые облака разошлись и разверзлись в разные стороны, проявляя путникам силуэт громадного мужчины. Бородач в язвах и струпьях, потерявший три сгнивших пальца, но всë ещë невероятно живучий. Он, не церемонясь сверзился с высоты огромной отвесной стены, содрогнув землю своим приземлением. Оголенный по пояс, весь в грязи и с раной в животе. Массу его тела можно было назвать сверхъестественной. Горы мышц выпирали под изуродованной миазмами кожей. Некоторые куски отслаивались, обнажая под собой разбухшие фиолетовые вены и зараженную плоть. Проказа коснулось и лица. Правая его часть опухла, превратившись в один большой гнойник. На запястьях двухсотмиллиметрового калибра, с трудом застегиваясь, висели золотые наручи, придавая рукам еще пущий объем и форму, а льняные штаны подпоясывал истертый кушак. Гигант хрустнул шеей и осмотрел незваных гостей. Навстречу к нему вышел Ворсекс. Он многого ожидал из описаний девочки, но никак не того, что ему самому придется высоко задирать голову. Непривычное ощущение — смотреть на кого-то снизу вверх. Непривычное настолько, что кулаки сами невольно сжимаются от напряжения. — Мы пришли с миром, Люберт. Я выражаю превеликие соболезнования твоей утрате. Мать Ролианны Лоа желает вернуть тело... Сходу услышав нечто отвратное, гигант не стал ждать лестных речей. Он мотнул головой, выдохнул и выкинул ногу вперед с такой силой, что остальным на секунду показалось, как она отрывается от тела. Оборванный на полуслове, Ворсекс не успел моргнуть. Не успел сгруппироваться. Не успел понять, как подобно пушечному ядру влетел в отдаленный монолит, разнося тот в крошки. — Нет! Ворсекс! — вскрикнула Бэль. От столь внезапного выпада все прикусили языки. Стоило оценить положение дел, боевой запал, что мимолетно промелькнул в их умах улетучился подобно испуганному воронью, а пока все в страхе обдумывали свой следующий шаг, Эйн не мог выбросить из головы лишь одну мысль. «Вот же... плохо. Полубожественная сила, ничуть не уступающая ауре весталки!»

— Ты пересекался с нынешней жрицей? Кто она? — не смогла сдержать своего присутствия Милея. — Если сила крови этого человека превосходит нынешнее копьë церкви... значит весталки выродились. Я чувствую, насколько он ничтожен в сравнении с Алледой или Полохом, но опасаться стоит. Твои глаза не видят его уязвимых мест? Вся аура Люберта светилась астральной энергией. Он зеваючи поманил рукой в ожидании следующего переговорщика. Никто и не заметил, как десятилетняя девочка, их главный козырь, пропала из-за камня. Спрятать еë было верным решением, ведь увидь Люберт в их группе молодого пленника... впрочем, теперь всë бессмысленно. Ворсекс под завалом камней подавал признаки жизни. Жаль, никто так и не удосужился посмотреть в его сторону. Августьяс хотел быстро взять роль в свои руки, да только громогласный голос Люберта прервал его. — Ха-ха-ха, вот оно как. Я чувствую, ты силëн. Сильнейший здесь. Уж не моей ли роднëй приходишься? — по направлению пальца Эйн смог понять, что великан обращается к нему. А вот как десятифунтовый кулак за долю секунды очутился рядом с его лицом, так и осталось загадкой. Мужчина уж было приготовился к худшему. Если Кирпич и сможет пережить подобный удар, то лишь благодаря сжиганию жизненной силы. Шея Эйна такого натиска не выдержит, однако... боли не последовало. Земля не вышла из-под стеклянных опор, успевших пустить в неë корни, а лицо осталось на месте. Лом по прежнему крепко лежал в руке. Ворсекс в сотне локтей уже поднимался на ноги, не получив ни единого заметного повреждения, а прокаженный гигант остался в недоумении чесать свои кулаки, встретившие серьезный отпор. Всë благодаря удивительной защите, которой Балоретто преждевременно накрыла всю команду. Люберт был в ярости. Считал свою неприязнь единственной верной реакцией. Готов был кинуться и растоптать врага, но позади него раздался крик. — Не смей, Люберт! Эти люди — гости нашей госпожи! — скрип шестерен. Герса массивных врат приподнялась и оттуда вышла старушка, ведомая за руку. — Иди к луне, карга! — Ты обещал Ролианне нас защитить, а в итоге перебил всех несогласных! Не уберег даже ребëнка...

— Ты покрываешь вторженцев?

— Присмотрись к западу! Настоящие вторженцы там. Но эти люди смогли! Они вернули Нанайю в целости. Если не примем их как гостей, опозорим честь госпожи. Опозорим честь рода Лоа. Не ты ли говорил, что ныне не посрамишь семью, ставшую тебе домом? — Тц... — Гигант выпрямился и развернулся. Пробурчал про себя слова проклятия и обратился к путникам: «Помните. Вы не гости, а пленники».

«Стоит ли следовать за этой тварью или лучше повернуть назад, пока не стало поздно?», — подумалось трусу с ножами. Эйн отряхнул осевшую на защитный купол пыль, обстучав тот изнутри. Стеклянные корни выплелись из каменной тверди. — Считайте это дружелюбным приветствием. Всë могло пройти куда хуже, — улыбнулся Августьяс. — Пойдемте. Выбора у нас уже нет, — дал отмашку Оен — Почему? — подметил Мивра. — Последуй совету старушки. Приглядись к западу. — В лес? — Да, в лес. Заметил гул в далеке? Дрожь земли. Чем бы оно не оказалось... — Ладно вам, перестаньте себя накручивать. Видите? Нас идут встречать. И действительно, навстречу путникам вышла Люпина. Взгляд еë казался скован инородным проявлением обеспокоенности. Волосы, поросшие мхом, рассказывали долгую историю противостояния человека с его неизбежным концом. Когда изменения в теле достигают подобных масштабов, начинаешь сомневаться, своим ли голосом говорит измученное существо? Может ли сей голос принадлежать сладкому дурману, помешательству, впутанному смертью в те самые локоны?

— Еды... нет. — твëрдо и уверенно заключила она, проделав челюстью несколько жевательных движений.

Офицер, не отрывая взгляд, лишь утвердительно покачал головой. — Вы... если надеетесь уйти живыми, прислушайтесь к своему последнему шансу. Он не даст иного. — А иного нам и не надо. Нить, приведшую сюда, мы сплели сами, — не колеблясь выдал офицер.

Бэль посмотрела на него со строгим возмущением. — Да, а он способен еë обрезать, — Люпина кивнула себе за спину. На железную решетку, песок под которой окрасился в багровые тона. — Три дюжины человек, полные мглистого безумия. Отчаяние и слабость духа шли с ними в ногу. Жаль, здравый смысл не поспевал. Иногда, делая всë, чтобы избежать плохого исхода мы лишь приближаем себя к еще более худшему. А ведь он клялся защищать нас... но с еë смерти... обезумел. Угроза с запада ползет, вскапывая каменную твердь и обрушится со следующим дождем. Если фруктовые сады герцога Лоа не сравняют всех с землëй, это сделает голод. Признаться, я ожидала увидеть караваны с людьми и продовольствием, но вы... неужто столица превратилась в могильник, как и близлежащие города? Теперь же подумайте и решите, что вы должны предпринять в первую очередь? Я согласилась помочь вам, но если вы добрались сюда не ради нашего спасения, то не потребны вовсе, будь праведниками... или демонами. — И мы поможем...

Женщина кивнула. Снаружи представление о размерах и строении места горнодобычи оказалось крайне обманчивым. В нутре скалы, напомнившей сгнивший зуб, стены были до совершенства гладки. Неясно, как гигант смог подняться на них, неясно и то, послужили ли их сотворению человеческие навыки. Несколько месяцев назад сие место было важным логистическим узлом, что денно и нощно встречало проходящие горным перевалом караваны мехов с дальнего севера. После строительства столичных стен каменоломня продолжила существовать неким распределительным пунктом, откуда драгоценные медные, железные и никелевые руды, добытые в принадлежащих герцогу шахтах, шли в близлежащие города. Рядом с каждой герсой стояла небольшая сторожка, имеющая доступ к подъемным механизмам. Стража косо глазела на вошедших. Эти люди не бежали из поместья, они изначально находились внутри, участвовали в досмотре поставок и перемещении тяжестей многочисленными полиспастами, что сейчас располагались вперемешку с палатками и тентами.

— Котлован для статуи бога. Таковым предполагалось будущее этого места. Сотни архитекторов отказывались браться за работу. Ещë сотни оканчивали жизнь, узнав, что взбрело в голову первому архиепископу, а со смертью инициатора всë утихло само, — ласково зашептал в голове женский голос. Эйн вздохнул зная, что Милея непременно запросит плату за информацию.

«Хочешь сказать, отсюда годами увозили камень лишь для того, чтобы позже вернуть всё в виде фундамента для статуи?»

— Ты сильно недооцениваешь алхимию. Мы ещë не научились наращивать скалы, но заполнить это пространство не стало бы проблемой. Например, вечным льдом. Адикта Йовиа. Субстанция, температура плавления которой куда больше еë цены. А теперь... кья! — Эйн дождался, когда королева знаний закончит свой рассказ, как обычно обрывая еë на самой нежеланной части. Оплате. — Фруктовые сады герцога? Что надвигается на нас с запада? — наконец, Оен не выдержал. Последние минуты он танцевал на иголках и витал в облаках, не будучи способным полностью сфокусироваться и сосредоточиться на насущном. Старушка, не сбавляя скорости шаркала вперед, но после вопроса остановилась, погладила Нанайю по голове и запричитала: «Милая, ты, наверное, сильно проголодалась. Иди и попроси себе побольше еды, а если та кухарка вновь станет препираться, скажи что я ей это припомню», — Люпина дождалась, когда девочка скроется за рядами палаток, оглянулась и, убедившись, что вокруг никто не услышит, продолжила. — Ты такой же, как я. Держишься лишь потому, как есть за что хвататься. Для меня это память. Милая Нанайа — еë живое проявление. Если еë потеря равносильна смерти, угроза с запада и есть смерть. Несколько дней тому назад мне резко поплохело. Спина стала обрастать длинной травой, а руки — цветами, лишь воля к жизни оттеснила неминуемый конец. Да и твоя, думается, тоже. Тогда-то наши бравые разведчики и стали замечать движения со стороны поместья. Плодоносящие деревья ожили и единой стеной двинулись вперëд, сметая на своëм пути всë рукотворное. Днëм они ускорялись, а в дождь безудержно неслись, содрогая скалы. Люберт не станет уходить. Не видит в них угрозу. Желает остаться стражем вечного покоя своей возлюбленной и клятвой верности тянет под землю всех нас. Может, в моëм отношении он и прав. Неужели пред собой ты видишь старушку, что вытянет тяготы столь долгого и опасного путешествия? Но вот для других... Скажи мне, сколько человек вы сможете спасти, не вступив в противостояние? Честно и без прикрас.

— Мы спасем девочку.

— Но кроме неë здесь есть и другие дети. Выбирать кого-то... не значит ли брать грех на свою душу?

— А иначе вы сожрете и их? — выкинул Эйн не задумываясь. То стало последствием сильной неприязни, испытанной им многим ранее. Сделав, а лишь затем подумав, он не мог остановиться на полуслове, — как еë отца? Плоть, что так манит — яд. Испив его однажды, пути назад не сыскать.

Все спутники застыли как один. Все, кроме Августьяса, что и так всë давно осознал. Каннибализм являлся давней традицией многих племен до их объединения. В настоящее время он, пусть и не был запрещен, глубоко презирался. Самый же большой отклик его слова нашли в сердце Ворсекса. От испытанного в сей миг ему подурнело.

— Я рассказала вам про молот... как ты узнал о наковальне? — По вашим лицам.

— Я слышал, черты людоедов куда острее, а взгляд полон безумия... — Оен закашлявшись, заметил, как дрожат его руки.

— Вовсе нет. Тех, кто лакомился человечиной в голодомор объединяет одно. Их кожа не сохнет... не бледнеет, сохраняет на себе здоровый румянец. Наверняка все знают, кто сегодня барахтается в котле. И всë же едят. Легче всего поймать и выпотрошить слабых... но не больных. Уж не пошла ли наша дорогая Нанайа лакомиться своими сверстниками?

Мивру вырвало.

— Никогда! Люберт свято любит детей и не даст их в обиду...

— А ты... насколько любишь их? Какую часть...?

— Вздор...

— Тогда не смей вгонять нас в грехи. Скажи, где могила твоей госпожи. Или вы еë тоже...

— Эйн! — Август хлопнул того по плечу. — Не ты ли говорил, что потерял память до того, как оказаться в тюрьме? Откуда такие познания?

Полубог не стал спорить. — Убейте Люберта. Избавьте его от страданий и избавьте от страданий нас самих. Тогда я скажу, где похоронена госпожа и вы сможете вернуть еë останки матери или куда бы то ни было, — поспешила старуха перевести тему. — Значит сделка? Так и быть, – Августьяс вышел вперед.

«Вот оно!» — воскликнул про себя полубог, испугав Милею. Хитрый лис не раздумывая ни секунды, схватил кормилицу за руку, пока второй подавал сигнал — первая распальцовка. Нет спасения без жертвы, ложь во благо всегда сопряжена с рисками. Важным становится лишь то, на чьë благо направлена эта ложь.

Прямо на глазах старушка впала в ступор. Еë лицо посветлело, на глазах выступили слëзы радости. — Спасибо вам... спасибо. Без его гнëта нам ничего не грозит. Те, кто пожелают уйти, как только стихнет дрожь — уйдут без опаски за свою жизнь. Те, кто пожелают остаться и ждать смерти, сделают это по собственной воле. Мы похоронили госпожу, замуровав еë саркофаг. Прямо внутри скалы, во-он там! — она указала пальцем за большой шатëр, в который ранее направился великан. — Я попрошу железного Рогварда запрячь лошадей, пасущихся на плато за северным входом. Будьте осторожны. Честь ему куда дороже жизни, да и жизнь свою он ни во что не ставит. Не проболтайтесь про останки Ролианны. К слову, добраться до них — та ещë задачка. Люберт завалил щель огромным валуном. Попытайтесь сдвинуть камень краном, а коли не выйдет, могу поискать взрывчатку. Тут её навалом. Среди выражений лиц компании будущих некросадистов лишь Августьяс смог натянуть каменную, нерушимую улыбку. Даже со стороны было видно, как приятно ему наблюдать за потугами спутников, старательно осознающих происходящее. — Спасибо тебе, матушка. Мы сделаем всë быстро... и бесшумно, — протянул он, глядя на Эйна. Тот мог лишь развести руками.

— В таком случае мы, пожалуй, поторопимся, но вести лошадей тягостно. Мой спутник вам поможет, — кивнул он Ворсексу. Тот кивнул в ответ и ушел. Группа отошла на приличное расстояние, переглядываясь между собой. — Не слишком ли это жестоко для тебя? Безрассудно и даже опасно. Слишком много триггеров, она точно вспомнит, — заключила Бэль. — Если повезет, мы успеем убраться еще до этого. К тому же, обмануть лжеца — что плохого?

— Лжеца?

— Эйн. — Да. Те, кто пожелает остаться будут по собственной воле ждать смерти? Ты переоцениваешь людей, Бэль. Думаю, тем, кто пожелает остаться прилюбился местный деликатес. А без Люберта они вдоволь отведают ягнят помоложе... надеюсь, Ворсекс приглядит за целостностью лошадей. — Твоя правда даже при лучшем раскладе, везение не на нашей стороне. — Лучшем раскладе? — Небо затягивало, а Люберт нас ждать не станет. Обратный путь встретит дождем. — Дождëм? Но это... это самоубийство! — наконец, осознав всю суть их плана, Мивра, взваливший Оена, опасливо зазарил по сторонам. — Знаю. На вас троих ложится самая тяжелая задача. Пока я и Бэль всеми силами будем отвлекать Люберта вы должны стащить треклятый луною герб дома Лоа у него из под носа, не издав и шороха. Эйн. Он может почувствовать силу твоей крови, потому попроси артефакт, служащий тебе вместо ног скрыть еë. Я знаю, он на это способен, иначе бы не выбрал тебя. — А если старуха вспомнит раньше времени? — Побежит трезвонить на весь лагерь. Ворсекс добр, но в моменте решителен и ещë... Бэль, с Любертом говорить буду я. Твоя задача — охранять шатëр и чтобы ты не услышала, помни. Внутрь... не ногой! Поняла?

— Да, — протянула она на выдохе. Сбывались худшие опасения девушки. Августьяс не видел в себе их компаньона. Не видел и человека. Перпатилио был сердцем для деревянной куклы. Ей же в этом сердце места не находилось. Эйн, не без помощи своего внутреннего соулмейта начинал прикидывать, как в одиночку сдвинуть валун, не издав при этом ни капли шума. — Тогда вперед, — воскликнул Август, и все вышли на исходные позиции. **** Нижний город. Роскошная вилла одного без вести пропавшего маркиза, окруженная цветущим полем календулы вперемешку с виноградными шпалерами, долгое время остававшимися без ухода. После палаццо покровителя с его роскошными и облагороженными садами, барельеф золотых лиц над окнами казался нечтом посредственным, а заложенный в него смысл — тошнотворным. Стоя в лëгкой тунике, прошитой золотыми нитями, девушка изучала свои новые владения и находила их запустение... умиротворяющим. Рядом с ней, опираясь на трость, переваливался с ноги на ногу бородатый мужчина в монокле, скрывающий за цветным стеклышком легкую гетерохромию. Дорогой фрак с платиновыми пуговицами выдавал в нëм зажиточного аристократа. Дамьен вовсе не чуждался своего положения в обществе, любил прихвастнуть богатством, выставляя его напоказ. Викарий говорил, что так не привлекает излишнего внимания, вот только излишнее внимание он привлекал одной своей персоной. — Во всëм стоит искать частичку своей радости, дорогая Калея. Шимил, узнав о твоëм горе, непременно заглянет тебя утешить. Он вскоре назначит встречу. — Шимил? Рада, что он волнуется. А вот ты спокоен как никогда раньше. — Жаль, тебе не дожить до того возраста, в котором можно понять мои чувства, малышка Кали. С твоего первого появления в высшем обществе мы готовились к этому исходу. Сама знаешь, есть вещи, изменить которые никто не в силах. В наше время остается днями напролет носить маски, скрывающие грусть, но Навьелат сорвал твою. Так скажи, что тебя беспокоит на самом деле? Девушка задумалась. — Слишком много желтого. Слишком фасонисто. Слишком роскошно и... нет собачки. — Либо дом в доках, либо то, что имеем. Но ты ведь знаешь, я не об этом.

— В доках несет рыбой при том, что рыбы там давно нет.Но здесь каждый день будет напоминать мне о долге...

— Если принесу щенка, твоя душенька будет довольна?

Она кивнула. Затем подумала и закивала быстрее.

— Вот и славно. Но ты не ответила на вопрос.

— А что мне ответить, Дамьен? Копье вышло в отставку, моë мнение не имеет веса. — Имеет, пока в него верят люди. Копья не выходят в отставку, они умирают. Нынешние епископы лишены и толики того благочестия, что имели предыдущие. Парфенон пропал без вести, а ведь он единственный мог осадить их дурной нрав. Навьелат сослал тебя подальше, отстранил от дел, дабы расчистить путь своим злодеяниям. Не говори, что сдалась лишь поэтому.

— Критикуешь — предлагай.

— Неужели правда желаешь встретить свой конец в темной крипте? Поскорее увидеть предшественниц? Если нет, подумай о людях, борющихся с несправедливостью до сих пор. О трëх лунах, в тайне сберегающих этот город от безумия. — Это крамола. Не более. Вы... они используют гнëт обездоленных, даруют надежду на второй шанс, а после бросают на нагинаты мельников. Истребляют друг друга. Навьелат лишь этого и желает... — Не случается революции без жертв. Знаешь, что такое настоящая крамола? Лиходейство епископов в зонах своего влияния. Уж мне ли не знать? Стол мясника Шпарта в верхнем городе каждый день полнится новыми жертвами. Под разделочный нож попадают девушки всех сословий, хрупкие красавицы, чьи семьи разорила чума. А о кровавых оргиях поэтичного Лотерно ходят слухи даже среди проклятых арбузов. Дамай, носитель праха своего, забыл про нижний город. Оставил тот на произвол судьбы. Уж не припомню, когда видел его в последний раз. Копья — избранницы нашего бога, но не рабыни. Помоги мне, Кали.

— Хочешь сказать, я могу игнорировать высшую волю? Вспомни Феррану и Фрейлину отступницу. Сейчас эта история назиданием шепчется сказителями в подворотнях. Фрейлина, избранная копьëм, поддалась мольбам. Разрешила своей сестре Ферране занять еë место в крипте. Все помнят, чем каралась подмена, и я не желаю, чтобы мой народ вновь пережил подобное.

— Игнорировать? Маленькая эгоистка. Ты всегда была таковой, потому Айектгамею пришлось вдалбливать в тебя нравственность силой. Сделай это не для себя, а для своего народа. Если согласишься, буду рад с тобой сотрудничать. Подумай ещë раз, ответ дашь при следующей встрече. И... ты точно желаешь взять ту служанку? Она, в конце концов, украла подарок Розалины. Или наш невозмутимый тринадцатый рассвет тоже падка на красивых девиц?

— Думай как хочешь.

— Славно. Архиепископ вскоре подберет тебе камердинера.

Мужчина улыбнулся, развел руками, вдохнул полной грудьюи пошел к карете, однако обернулся на пол пути: «Пища для размышлений, — воскликнул он, — если сила крови передается как наследственный дар, а весталок находят на улицах сиротами, кем могут быть твои родители? Если поймешь, найдешь причину отстоятьсобственную судьбу».

Девушка осталась удивленно взирать на спину уходящего друга и встрепенулась, когда заметила под сюртуком выпирающий горб. Чудеса — стоило ей проморгаться и выпуклость на спине исчезла сама собой.

Карета тронулась, покинутое имение, обретшее нового хозяина, скрылось из виду.

«Надеюсь, запах крови успел уйти. Тела тех графов сильно разложились, зрелище было не из приятных», — думал про себя Дамьен, выпрямляя свой позвоночник путем вытягивания. Через рот. ****

— Бабушка... нет... что с твоей шеей, бабушка? — девочка опустилась на колени перед старушкой, испустившей свой дух. Острая осока резала еë крохотные ладошки. Нанайа рыдала, выдергивая бесконечные заросли из безжизненного тела. — Вылечи еë! Как лечил своих друзей!.. — краснела она от гнева и беспомощности, заливаясь в слезах. На вершине травяного плато, выступающего над землей на десятки локтей, порывы ветра разносили истошные крики.

После сытной трапезы спасенная искала встречи с Люпиной. Прошмыгнув между зубьями герсы, как сделала в прошлый раз, она напала на след и было окликнула идущих впереди... но увидела нечто непростительное.

Ныне же Ворсекс возвышался подле них. Он не искал оправданий. Жизнь научила его принимать свою вину и сосуществовать с ней. В том тоже была частичка его доброты...

— Не выйдет... она мертва. Я не волшебник и не чудотворец. Просто мутант.

— Жаль, что Люберт не убил всех вас! Я... я всë расскажу дедушке! — Нанайа ринулась в сторону пастбища, как вдруг одернулась и взмыла в воздух. Здоровяк без труда поймал еë на бегу и заключил в объятиях. Крепко-крепко.

— Послушай, твоя бабушка умирала... я лишь помог ей прекратить боль. Она слишком рано вспомнила то, о чëм не должна была вспоминать. В том вина Августьяса, но по-другому поступить я не мог. Она покинула этот мир без боли... слышишь, Нанайа?..

— ...

— Я не желал ей вредить, в разуме моëм не было и секунды злого умысла, но данное с рождения тело исполняло долг. Долг чести пред моим другом, что даровал ему жизнь, достойнее которой я и мечтать не мог. Отступить в трудную для него минуту означало бы предательство, и я клянусь, прости меня, Нанайа... я не хотел.

— Дя... дя...

— Однажды мы все умрëм. Великое благо — умирать имея причину жить. Свой смысл я нашел во служении. Им одарил меня Августьяс и будь я проклят луной, если не помогу ему пережить гибель отца.

— Дя...

Из горла девочки раздался хриплый писк. Ноги судорожно забились в воздухе, руки дëргали белую накидку. Хруст позвоночника заставил волосы здоровяка встать дыбом.

— Прости меня, девочка, — ветер бил в спину несчастного мужчины, что ещë долгое время заключал в объятиях бездыханную куклу. Ворсекс уложил тело наземь, стянул с себя белый плащ и укутал в него тело. Нагой по пояс, направился к пастбищу. Если свобода станет примирением для Августьяса, ради неë он пожертвует собственной человечностью... да только много ли праведного осталось в существе, пожирающем себе подобных? Слова Эйна стали для него откровением.

— Сей мир отверг меня, так пусть примет хотя бы вас.

**** — Итак... — Люберт припал к бутылке. Алкоголь лился в него рекой, боль этого человека казалась неутолимой, а спрятанный в сундуке запас вина — неисчерпаемым. — На правах пленников. Сказал тебе... кажется... я. И что вижу перед собой? Да... наглость. Ты смеешь приходить в мой дом... и диктовать свои условия?

— Ыыы! Отец... — вопил от боли человек, пальцы которого поочередно покидали кисть. Кожа лопалась, костяшки отделялись от хрящей. Августьяс мечтал об анестезии, наблюдая как они становятся закуской в глотке изверга, насевшего над ним. Прижавшего к земле двадцатифутовой тушей и талдычащего из раза в раз, словно в бреду: «Что вам здесь надо, лунные крысы?»

Бэль, окружив себя звуконепроницаемым барьером, бушевала в ярости. Она больше не могла выносить стенаний любимого, но и приказу перечить не могла. Молила Эйна поспешить, но даже так, им пришлось бы бросить офицера умирать. Бесшумно вырвать его из лап палача попросту не представлялось возможным. Кажется, таковым и являлся его изначальный расчет. Разделить с друзьями радость и тяготы долгого пути, а затем, не найдя новой причины жить, пожертвовать собой. Нет, возможно, он еë даже не искал. **** — Ну же, Эйн! Ты мутант или кто? Если не поднажмем сейчас, потом будет поздно! Ребята и так стараются что есть сил, ты просто не имеешь права подвести их! Я не хочу умереть по твоей слабости, — Мивра не сводил глаз с окружения, пока Оен лежал в полубреду. Терял сознание и находил его вновь. Повторял имя сестры: «Розалина!», а затем обрушивал еë образ этажами ругательств. Эйн чувствовал, как амулет жаждет смерти этого человека. Кричит и тянет лапы к сердцу, аки дитя за желанной погремушкой, а тот противится в ответ.

Пред полубогом и его аморфной спутницей возвышался оппонент внушительный. Непоколебимый. Многотонный валун, вбитый внутрь лаза неистовой силой. Снаряд для горных гигантов не шелохнулся, не дрогнули не проявил ни капли жалости после стольких приложенных усилий, что любого бы повергли в отчаяние. — Бэль нахлопнула твои кряхтящие потуги куполом, но это не выиграет нам ни секунды! Время трапезы подходит к концу, когда миряне разойдутся по своим опочивальням, чей-либо взгляд выдаст нас с поличным.

— Тогда предложи хоть что-то!

— Я... — Мивра поднял голову вверх. На деревянную конструкцию над ними, — я умею пользоваться краном. У этого в качестве привода топчак. Шестикратный полиспаст и огромный выигрыш в силе. Человеку подобный груз ни за что не поднять, но ведь ты мутант! Только вот... я без понятия, как кантовать груз на высоте. Придется держать колесо, уповать на прочность конструкции и придумать, за что зацепить веревки.

— Не проблема! — скрипя душой, Эйн натужился и выгнул лом в своих руках в скобу, а после разогнул его и надломил в обратную сторону. Два железных штыря с силой вбил в валун, накинул на них петли и подошел к деревянному рычагу. Плюнул на руки, растëр и навалился на тот всем весом, а дабы не проскальзывать по гладкому камню, приказал Милее превратить ступни в острые колья. **** Игнеревая Мельба, вороной Залан'х-на-Тис и бурый Нерис. Подарок усопшего отца Ролианне Лоа, кобыла и два сильных жеребца, не попавшие под мясницкий нож лишь благодаря равнодушию Люберта к голодающим. Все трое пощипывали зеленоватую летнюю травку.

Сегодня старик соизволил сам развеяться вне стен горы. Беззубый и больной, с нездоровой кожей и без единого следа мховой чумы, кою он с легкостью выборол из своего тела. Личный телохранитель дочери герцога Лоа и ветеран великой войны с захватчиками из дальних земель, а также многочисленных стычек с Люмсюхом. Герой, чьей регалией за годы службы была обычная благодарность и признательность господина, положил под свою голову серую шинель и разлегся, наблюдая за хмурящимся небом. Человек в белой сорочке мирно жевал стебелек, вслух размышляя о том, сколь скоротечно время и даже не подозревал, как в нескольких сотнях локтей угасли души куда ценнее его. Рядом ждал своего часа ненасытный цвай, следы былых битв на котором проступали многочисленными зазубринами. Меч не точили очень давно, но правду говорят — чем больше битв прошел клинок, тем острее он становится в руках мастера.

— Так кто ты, говоришь, такой? — вопрос поставил Ворсекса в тупик иль сила слов, здоровяк застыл. Кадет пред генералом, давно столь сильная аура не пробуждала в нëм раболепства.

— Убийца стариков и детей.

Бровь Рогварда потянулась вверх.

— Что ж, убийца. Присядь подле меня. Не каждый день удается перетереть с глазу на глаз со своим эго. В конечном итоге, светоч будет палить нас одинаково.

— Не могу. Товарищи ждут, когда я вернусь с жеребцами.

— Вот как... — старик присел, выкинул обжеванный стебель, — прости, но лошади мне не принадлежат. Они не принадлежат никому. Они — честь дома Лоа, а я поборник чести. Так будет правильно... наверное. Возвращайтесь в столицу тем же путëм и методом. Если пережили одну непогоду, вторую претерпите без труда. Так и скажи Люпине. Уверен, это она тебя направила.

— Люпина мертва. Я убил еë.

— ...

На желтом морщинистом лице не дрогнуло ни единого мускула.

— Вот оно как... ради чего ты убиваешь, злой человек? — Рогвард поднялся. Его спартанская осанка ничуть не осела со временем.

— Ради друзей. И долга. А ещë ради людей, ищущих спасение в высоких стенах Минантиса. Есть человек, для которого наша победа способна стать спасительной искрой. Смыслом жизни, доселе утерянным.

— Я слишком стар для перемен. То, что вы зовëте смыслом... железный Рогвард некогда надеялся обрести его во служении, а вышло так, что во служении его он потерял. Без господина и госпожи, остался лишь старик, желающий увидеть рассвет. На деле ты куда добрее меня. Прости, добряк, ведь я не знаю, за что тебя убью. **** — Кха-а!!! — Пя-ять! Теперь вторая рука, ха-ха! Чего же ты не зовешь своего отца? Неужто он тоже глух к твоим мольбам? Мой отец всегда был глух! Всего раз поговорил с сыном. Приказал ни на шаг не приближаться к столице, опосля оставив одного. Священники, получавшие откровения в своих ведениях врут. Ни в одном храме ныне не услышать его голос, а светило меж облаков давно стало безжизненным. «Я должен... должен тянуть время всеми способами и если оторванный палец — цена за пару решающих секунд, я готов заплатить еë в десятикратном размере. Отец здесь не при чëм... я так решил. Ворсекс всегда мог меня залатать, сможет и впредь». — Ше-есть! — Нет! Кха!!! Аа-акх!! — Я милостив! Скажи, что вас привело? Истинную причину и смерть не станет мучительной. А иначе... стисни зубы покрепче.

Люберт вдавил колено в позвоночник пленнику. Августьяс хотел было закричать, только голос его осип и ужас хрипом покинул рот. Вурдалак приподнял беспалую руку... отвëл за спину и потянул. Раздался хруст. Конечность покинула плечевой сустав, кровь фонтаном забрезжила по земле.

— Се-е-емь! Давай, кричи!

— Бэль, нет! Я приказал оставаться снаружи!

На входе в шатер стояла эспада, покрасневшая от злости. Костяшки пальцев еë рук побелели, а зубы скрежетали друг о друга. — А твоя спутница желает встать на очередь? Теперь ты мне не нужен...

— Хватит, Август. В своëм эгоистичном порыве жертвенности ты не смог понять. Нам не нужна свобода, оплаченная твоей кровью. Мне не нужна свобода, где нет тебя.

— Дура... и что ты планируешь делать?

— Придумаю. Слышишь великан? Мы пришли сюда за... ах... — по щелчку еë знание преисполнилось правдой. Все мысли о возлюбленном, с коими она жила годами, перевернулись. Чувства внутри содрогнулись, сердце пропустило удар. Идеальный лидер, добрый мотиватор и смекалистый стратег обратился цербером, стерегущим еë личный ад. Бэль вспомнила всë, в чëм виновен раздираемый на части человек. Триггер, ключ к запертому замку множество раз всплывал в подсознании, но отвергался под видом ереси. Отвергался он и сейчас.

Луна за железными прутьями, несмолкаемая постоперационная боль без анестетиков и мальчик, что целую ночь оставался за дверью утешая еë обещаниями, на деле оказался тюремщиком. Августьяс излавливал и пытал других детей во благо отца, а затем стирал их память. Учил дисциплине, прививал верность и что самое худшее... лишал свободы. Вменял нынешний уклад за собственный выбор. Все убийцы шпиля оказались марионетками в руках такой-же театральной куклы.

— Зачем ты сделал это? Почему позволил вспомнить? Надеешься загладить вину? Да только твоя смерть ничего не изменит.

— Уходи, Бэль.

Наскоро поставленный мною над мужчиной барьер был прорван неспешными движениями маньяка. В воздух подлетела вторая рука. Раздался крик.

— Нам нужен герб Ролианны! Семейная реликвия... ради неë мы здесь! Не убивай его, прошу.

Стоило ей закончить, ноги девушки подкосились.

«Что это... за рык? Он исходит из моей груди? Нет, он сотрясает моë сердце», — охваченная внутренней дрожью, она оторопела скорее от неожиданности, нежели от волнения. Тот рык был волной астральной энергии, прошедшей сквозь еë тело со всеми вытекающими из глаз... из носа, пятнами на коже. Насос бился, разрывая стенки сосудов чрезмерным давлением. Резко похолодало как снаружи, так и внутри, в голове. Даже мурашки замерли от испуга как зверь перед абсолютным хищником. Августьяс потерял сознание от кровопотери.

— Гер-рб говор-ришь... Р-ролианны... — патлы гиганта пожелтели, нет, окрасились золотом. Распушились гривой. Глаза налились озерами крови, зрачки вытянулись в веретена, а ногти на руках и ногах выросли, разрывая мысы сапог. Когтистая длань оказалась занесена над головами мутантов, как вдруг дернулась и припала к земле вместе с торсом. Нос прокаженного великана задергался. Уши зашевелились и тот, уподобившись зверю, вырвался вперëд. Разорвал шатëр и растоптал зевак, потерявших сознание от серьезного кровоизлияния.

Первые капли дождя проникли сквозь пустотелый свод.

— Не волнуйся, Август. Ворсекс что-нибудь придумает. Если хочешь, я стану твоими руками, — женщина обняла своего командира, — но мне следует поспешить. Остальным будет сложно управиться без должной защиты. Свобода — то, чего следует добиваться самому. Думаю, такого исхода ты хотел.

Убийца помчалась вслед страшному зверю, чей разум ныне мало отличался от животного. За багровой пеленой на глазах виднелись лишь очертания задатков сознания. Выследить хищника по стойкому запаху спиртного не составляло труда для опытной охотницы.

Мëртвый взгляд Августьяса так и остался направлен вниз. Как и при жизни, на людей, чьë существование он не воспринимал всерьез. На шее голубоглазого трупа появилась колющая рана. Загробного мира больше нет. Ывао пожрëт мертвецов. Она не знала, на что его обрекает.

...

Феномен в мире грëз... отец, скажи!

Кем я пребыл в глазах твоих бесстрастных?

Твой силуэт в обветшей памяти лежит

Или мираж пустой, сподвижник дум ужасных?

А может быть мираж и вовсе ложь?

Я приглянусь и сердце леденеет.

Чей лик надеть, когда ты вдруг уйдешь?

Когда мой сон… всецело опустеет... **** Мивра лицом к лицу стоял со своей смертью. Возможно, разговаривал с ней. Эйн замер, удерживая колесо от вращения. Ему показалось, как на окровавленном лице друга промелькнула улыбка. Огромный валун завис в воздухе. Разъяренный Люберт оказался у могилы любимой в два прыжка и сейчас перебирал мародеров взглядом. Его ужасающий астрал давил сквозь щит Бэль, который она накинула на место проведения работ. Жаль, у людей в лагере такой привилегии не было. Все и каждый, чья кровь не обладала силой, лежали на земле, как если та стала бы для них последней ложей.

Зверь встретил взглядом Оена, невозмутимо налегающего на плиту саркофага...

«Подержи...»

— Не будь идиотом, нам нельзя разделяться! — спохватилась Милея, да только было поздно. Эйн обхватил стеклянные бëдра руками и приподнял торс вверх, снимая себя со штырей, на которые та насаживала тело в качестве крепления. Аморфная дама с хрустом подменила его в нелегком деле.

Зверь ринулся вперед, вжимая воздушную вуаль массой своего тела, а так как давление было постепенным, та с легкостью поддалась.

— Бэль! — закричал полубог при виде спешащей женщины и тут же потерял дар говорить, лишь зарычал. Совершил ошибку. Эйн обрастал шерстью, в глазах его вспыхнуло голубое, холодное пламя ярости. Лицо вытянулось, золото потрескалось, а пасть обзавелась острыми клыками. Пентакль из вен был завершен и в сосуде проявилось первое из начал, то, что было передано в лесу проклятой дланью. Бездумное, разрушительное и злое. Лишь малая часть души бога, желавшего воздать по заслугам своему палачу. Прыгая на передних лапах, оно бросилось на льва и вцепилось в глотку, но тот лишь замер в неразумении.

Зубы дворовой шавки рассыпались в щепу. Шкура оказалась непробиваема, да только чудище из сказаний не решилось на контратаку. Люберт, сам того не осознав, попал под воздействие сильнейшей, посмертной техники Августьяса. Проконтактировав достаточно долго со своим бичевателем, тот деформировал память вурдалака. Изменил связь между чувствами и образами. Неизвестно, кого пред собой видел лесничий, но всеми силами желал не навредить оному.

— Бэль, руби! — испуганно завопил Мивра видя замешательство могучего врага. Поманил рукой, осекся, ощутив мягкий шумоподавляющий кокон вокруг себя, но выдохнул. Его поняли и без слов.

Балоретто Странствующий Лист. На учебных полигонах женщина неспроста получила звание самого грациозного клинка. Под подошвами еë сапог затрепетала рябь, призвание дуэлянта — одолеть грозного противника одним точным выпадом. Подлетая в воздух и пробегая по материализованным барьерам, движения эспады походили на танец осеннего листа, сорванного с ветви шепотом легкого дуновения.

Добежав по воздуху до стрелы полиспаста, она оттолкнулась и спикировала вниз, жаля владыку каменной цитадели в прореху растерзанной хворью кожи. Люберт взвыл, исторгая из себя волны астрала. Головы людей вне барьеров полопались, разбрызгивая кипящую кровь. Взгляд его стал ясным. Лапа ударила по кокону труса, отправив того в полëт. Мивра буквально задыхался в собственных жидкостях, пока Оен, пыхтя над захоронением, порастал осокой. Бэль отступала по воздуху, стиснув зубы, как вдруг оступилась, потеряв ощущение собственной ноги. Нет! Потеряв ногу! Вместо конечности она увидела огрызок, а ещë морду чëрной ликантропоморфной твари, уносящей отожранный кусок через портал синего, ледяного пламени.

— Э... Эйн! — не успела воскликнуть она, как лишилась рук. Упала вниз без осознания случившегося. Застывший страх в глазах стал лакомством в пасти волколака, сомкнувшейся на еë лице. Жизнь столь хрупка, что осмысление еë утраты зачастую не успевает снизойти до утратившего. Душа покинула сосуд астральным облаком и направилась бороздить поля... Милея не знала, что делать — отпустить механизм, сбросив валун на Оена или продолжать держать, наблюдая как еë протеже разрывает людей на части. Защитные коконы развеялись без следа и ныне каждый промах нëс за собой последствия. Дрожь земли ощущалась всë сильнее.

Адский пëс без задних конечностей дожирал ошметки напарницы под пристальными взглядами бывших спутников, а когда покончил с трапезой и решил двинуться дальше, одеревенел. Шерсть животного встала дыбом. Люберт в теле зверя тоже повернул голову и с ужасающей силой шарахнул по земле. Высокие стены содрогнулись. Ввалились внутрь обломками. Гигант открыл для себя новое чувство — страх. **** Между тем. Затопленное разразившимся ливнем плато, озаряемое постоянными вспышками молний.

Опущенный в грязь лицом, иссохший старик жадно глотал кровь, разбавленную лужей под ним.

«Он монстр... сила, опыт, сноровка... превзошел меня во всëм. Изначально... не было и шанса выстоять, — Ворсекс закрыл глаза. Мутант страшился того, что будет дальше. Опустил голову в воду и вдохнул полной грудью, — заслуженно». **** Среди грохота сорванных вниз валунов, сердца нашли свой гнëт, пробирающий холодом до костей. Стук горных мастеров, хватка глубинных владык откликалась в них резонансом. Инструмент, пробивающий дорогу в индустрию, подавал свои голоса. Металлический топот по ошибке был воспринят ударами кирки.

Потертая шинель и белая сорочка. Кожа, отливающая серостью. Рогвард Железный неспроста получил второе имя. Могущественный мутант, чья память удостоена легенд, но легендами она обделена. Ярый противник алкоголя, вегетарианец и больной человек, микроэлементы в организме которого стали ядом. Синдром перегрузки железом вылился на лице старого генерала... непробиваемым панцирем. Вновь поднимая свой могущественный цвай, рыцарь на страже собственных принципов смог вздохнуть полной грудью. Он — безвольный раб своей нерешительности. Приверженец конформизма. Ослепленный мастер, берегущий увядший сад.

— Посмотри на итог своих стараний, Люберт. Этим людям больше не нужна твоя протекция. Осознаешь безнравственность трагедии, что наплодил? Кажется, я предупреждал. Оступишься единожды и уже не вымолишь прощения. Кто знал, что ты шагнешь во тьму? Дис де Гран, теперь... — маэстро не вел бесед, лишь оценивал ситуацию, когда за его спиной открылся портал синего пламени, откуда показалась извращенная сущность некогда разумного полубога.

— Сгинь! — железная хватка опередила клыки врага, вцепившись тому в кадык. Двулапая тварь оскалилась и зарычала, но Рогвард был неустрашим. Вскрыл её обитель, вытащил наружу и вогнал палец в глаз, выдавливая тот, пока второй рукой выворачивал пасть. Когда оторвал и ту, прижал волколака к земле и растоптал ребра ударом ноги.

Поднял глаза.

3... Милея наплевательски бросилась к полубогу. Деревянный топчак захрустел и провернулся, разгоняясь в обратную сторону. Многотонный валун устремился вниз.

2. Мивра прыгнул, сбивая поросшего травой Оена с ног. Тот уж не мог говорить, но, возможно, соображал. Лев скакнул на старика. Две шпаги в шее ничуть не сковывали его движений.

3. Меч вылетел из рук мастера, ударил по летящему камню и в момент обернулся острием на владельца. Звероподобный гигант вякнуть не успел, когда его голову смяло валуном, за долю мгновения преодолевшим невероятное для глыбы горизонтальное расстояние.

Три секунды понадобилось воителю с древним артефактом в руках, чтобы обезвредить двух сильнейших существ.

— Ко мне, бастард.

Цвай на полной скорости вернулся к хозяину, ударившись о его железную грудь как о магнит.

Груда мышц под камнем всё ещё проявляла признаки жизни. Кажется, сама смерть отказалась следить за порогом этого существа. Не просто трупное окоченение — Люберт всеми силами пытался скинуть с себя назначенный приговор. Тело его вернулось в подобающую форму, да только усилий не хватало. Ничтожный и раздавленный. Таковым гигант отдавал себе отчет о своем состоянии. Сознание великана застряло меж смертью и астралом, время практически остановилось. Достаточно, чтобы обдумать свою жизнь. Свой провал. ****

Родитель, предавши, наполнил мой досуг Рутинным бременем, опутывая в цепи И тлен влачительный отнюдь гнетет недуг, Любовь к прекрасному смирила нрав свирепый... Мне ваши лавры не нужны и отродясь, Стилетом в сердце бьëт ничтожное презренье И в раболепстве слышимом — подошвенная грязь, В подобострастье льстительном — слепое униженье. Мои порожние, постылые слова...

Я предал всë, чего так трепетно желала

Любимая. Безвременно покинута. Мертва. Трюизма в хмуром небе отзвучала: «Не я таков — судьба со мной черства»,

Душевной кары будет слишком мало,

Так пусть с рамен летит пустая голова! ****

— Ублюдок! — цвай откликнулся воле маэстро. Поднялся ввысь, обращаясь к древним стенам, сотрясенным ударом гиганта, и велел сим покориться. Иссеченный массив задребезжал, а по направлению лезвия, вниз сорвалась каменная пыль, осколки, валуны. Шрапнель бесчисленных снарядов как рокот недр, и в пыли... На толику мгновения Люберт заимел уникальную возможность наблюдать себя со стороны, после чего нить его страданий оборвалась окончательно, освобождая заживо тлеющее тело от нечеловеческих мук под горами обломков. **** — Эйн... в служении высшим силам ты не найдешь покоя. Лишь боль. Сколь бы не сотрясал воздух своим ничтожным сопротивлением.

Чей голос преследовал полубога через миры? Кто насылал кошмары во снах? Дыхание и мягкость губ... были слишком страстными для грез. Тонкое меццо-сопрано сменилось контральто. Милея звала своего... а кем он был для нее? Протеже? Любимым? Но этим телом не владела страсть. Лишь холодный расчет и жажда мести. Весь род мучителей будет вырезан под корень, а затем поднят из могил и осквернен, даже если суд уже свершился.

— Просыпайся, битва еще не окончена, смерть сильнейших не проходит бесследно, — внутреннее умиротворение. Средоточие дум... стеклянный кол в груди. Женщина воззвала к его боли.

— Теперь вы, — Рогвард действовал выверенно, четко и безошибочно. Мивра, трясясь поджилкам, выставил руку с ножом вперед, пока второй отчаянно рылся в своем подсумке на ремне. Вскрикнул, почувствовав чей-то хват на плече. Позади стоял Оен. Бородач боле не мог противиться этому зову. Похожий на болотную тварь, истекающий травяным соком, он поднес кулак к груди, поднял указательный палец и издал боевой клич.

Поросший травой, пускающий зеленые слюни, изуродованный маркиз ринулся вперед, стоная и оступаясь на каждом шагу. Все мысли меркли в голове и впереди горел один единственный путеводный маяк, эфемерный светоч, греющий поставленной задачей — выиграть одну, единственную секунду.

Старик не дрогнул ни на миг. Ему было не впервой рубить чудовищ. Светоч потух.

****

Считаю медяки в терпимости домах,

Кутеж и женщины — без дней отдохновенья.

Покой мой зиждется в усладах да стихах

И ром янтарный топит сожаленье.

Пророча смерть три осени досель,

Любой дурак слывет в глазах безумцем.

Свинина в соусе и мягкая постель...

Я жизнь свою поставлю чтоб вернуться

Хотя бы на секунду, краткий миг

Мерещась серость сущего уносит

И мама холиит, а батюшка — старик...

Сей гнев не выразить искусному перу.

Рассудок тлеет, разум злобою губя.

Никчемный брат изводит сам себя,

Он предал кредо — защищать свою сестру.

****

Оен, рассеченный пополам взорвался огромным облаком зеленых спор, что днями копились внутри. Кости разлетелись в стороны умелым броском тавлейщика. В носу Рогварда засвербело, глаза стали слезиться. Сомкнулись, и того было достаточно. Сквозь заразный аэрозоль пролетела живая склянка золотого порошка. Цвай рефлекторно скользнул по воздуху, ударил по стеклу, освобождая её содержимое.

— Что ты планируешь, старик? Неужели не видишь? Все мертвы!

— Так и есть. Отправив тебя к остальным, я уповаю встретить последний рассвет в своей жизни как воин. Дождаться бедствия с запада и рвать его в клочья, пока не иссякнет, — обреченно проговорил Рогвард, отряхивая себя от странного песка.

— Отпусти меня, я никому не сделал зла, — Мивра пятился назад, желая обернуться в панический бег.

— Смерть — милость, по сравнению с тем, что тебе сулит судьба беглеца. До города много горизонтов... ха... х...

Удушье. Дыхание его стало томным. Жадным до прохладного и сырого воздуха. Эффект Аддикта Ардеат прогрессировал с невероятной быстротой, генерал запекался внутри собственной кожи.

— Вот... как...

Мивра ликовал. На лице труса вырисовалась маниакальная улыбка, да только упоение длилось не долго.

— Никогда не любил столичных ассасинов. Не в том я возрасте, чтобы рисковать своими костями, но что поделать, — лицо его потеряло металлический блеск. Стало мертвецки белым, а затем наполнилось желтыми красками, — вскрывая панцирь не забывай, кто под ним находится! Бастард!

Содрогаясь гневом, рука старика схватила рикассо меж рукоятью и фальшгардой, подняла артефакт подобно копью и замахнулась...

— Пелгаст!

…Как грудь его в трех местах пробили три хрустальных копия и три слова, наполненные горем вознеслись в рыдающий небосвод: «Я есть глупец». Бастард покинул длань, рассекая ногу замешкавшемуся трусу.

Меж трещин в золотом слепке на лице прокатилась скупая слеза. Падая вниз, она была поймана лакриматорием. Иной реакции не последовало. Эйна рвало от одной мысли о проделанном. Он заживо поел свою подругу и шрамы на щеках будут долго напоминать ему о своей самонадеянности. Пусть регенерация тела шла полным ходом, залатать душу способен лишь священник. А еще глаз... воссоздать столь сложный орган не в состоянии даже полубожественная сила.

Не зрячий, но и не слепой. Образы в его голове искажались многогранным флюоритом. Проходили сквозь астральную призму, меняясь, укладывались слоями проекций. Каждый воспринимает энергию жизни по-разному, даже если общее направление её видения сходится. Утратив монокулярное зрение, Эйн приобрел зрение куда более глубинное, чем прежде.

Огромная длань под ним вытянула три пальца двенадцатиметровыми копьями, насадив на них грудь открытого со спины Рогварда.

— Подлец... ублюдок. Пронзив меня, ты не сделаешь себе чести... нет! Постой! Не ты, бастард! Я обращался не к тебе!Не звал те...

Артефакт завращался в воздухе и вбил последний гвоздь в крышку железного гроба.

— Подавись! — Эйн воскликнул искренне. Вкладывая душу в эти слова. Только знал бы он, какую её часть…

****

Тюрьма полнилась новыми лицами. Трещала по швам. Весть о пропаже гевальдигера волной бесчинств прокатилась по городу. Истязатель погибоша аки обре и некому было больше спускать своих псов. Недовольства сеяли пожар изнутри и люди разделились на два лагеря. Один — многочисленных пешек и второй, пешек немногочисленных. Тех, кто понимал, к чему всё идет, но мог лишь развести руками.

— Герцог Шимил!

В дверях личного, богато обставленного кабинета появился человек статуса, надлежащего встрече. Хромающий, как старушка, он вошел с самовольной непреклонностью, взял стул и, царапая пол, неспеша подтащил тот к своему собеседнику. Сел.

— Или будет лучше звать тебя Перпатилио? — Дамьен положил на стол тканевый сверток. — Как посмотрю, ты успел вжиться в роль. Больше скрываться нельзя, это вызовет подозрения. Готов утешить тринадцатый рассвет? Теперь для нее ты — отец.

— Знаю.

— Хм... — его скрюченные пальцы ухватились за края белой ткани, развернули содержимое, от которого в голове визави похладело. — Ты придумал, как это исправить?

— Оно...

— Коленный сустав. Выпал по дороге сюда. В последнее время кости стали особенно хрупки. Ломаются от единого удара, еще и аппетит... явная нехватка кальция.

— Вы ведь знаете...

— Не выходи из роли.

— Ты знаешь... без подходящего оборудования распад не предотвратить. Ульдина поглумилась над тобой самым богопротивным образом. Неудивительно, что кара настигла её в ответ.

— Я любил ее!

— И всё же сдал. Слышал, Лона и Винхент погибли в намеднишней катастрофе... если не считать чуму, она стала самым серьезным коллапсом за последнее десятилетие. Значит-с, в случае успеха вылазки, работа над пестицидом предвещает именно мне?

— Пока есть Бушуй, тебе не придется рисковать.

— Бушуй? Я рад, что он выжил, но ты ведь знаешь... старик рехнулся. Сбрендил. Окольными путями, однако даже в изоляции слухи добираются до меня вовремя. Шпиль подняли на смех после становления нового главы. Совет герцогов потребовал повторно расследовать произошедшее, мало того, ты и был инициатором требования! Злокачественные удобрения из Люмсюха вырастили гаргантюа... как можно полагать такое? Скорее уж проделки хвори.

— Может так...

Оба замолчали. Первый, потому как его нос съехал в район подбородка, а второй, потому как увидел это.

— Когда мои дети вернутся, какая судьба их ожидает? Навьелат наверняка захочет уничтожить пестицид, а дабы информация о нем не попала в чужие руки, на методы ты не поскупишься. Выгода любыми жертвами, не так ли?

— Выгода? Жертвы лежат в основе этого понятия, нет выигрыша без убытка, сия истина архаична и фундаментальна. Важно лишь то, кто в конечном итоге останется впереди. Даже девочка начала это понимать.

— Девочка? Неужели Калея...

— Еще нет, но пертурбации обстоятельств зачастую вынуждают людей пересматривать свои взгляды на мир. Её мир завертелся с приходом нового архиепископа. Немного приложенных усилий и он перевернется. Заиметь такого союзника...

— А если она узнает правду?

— В таком случае... моя смерть уже ничего не изменит. Механизм революции запущен, луна взирает на нас даже днем. Когда собор превратится в угли, а истина всплывет наружу, покорных не останется.

Дамьен поднялся, прохрустев своими ребрами. Достал из кармана на фалдах сюртука склянку, наполненную чудодейственным порошком.

— Это новая порция. Не забывай, кто ты есть. Трансмутация вредит рассудку. В прочем, не мне вам об этом говорить. И еще, дорой алхимик. Пища для размышлений. Какой свободы ваши дети хотели в мире, где каждый вздох обязывает нас перед богами, а смерть— их бранство? Не на меня вам следует серчать.

Стратег покинул компанию чужака. Бесспорно, он презирал алхимиков, но себя он презирал ничуть не меньше.

****

— Ты помнишь останки существа, что я стерегла? Негласный закон нашего мира, скрываемый с моих времен и поныне — ничто не уходит бесследно. Никто.

«Астрал или сила крови, как вы его называете? Тот, что высвобождается со смертью носителя и сеет хаос с разрушениями? Тот, что лишил меня права выбирать куда ступать? Мне ли о нем не знать, ведь доля бесконтрольно-злобной субстанции до сих пор живет внутри».

— Отчасти. Я нарушила пентакль, вогнав леденящий кол в твое сердце. Да только вот с восставшим существом перед тобой не сладить добрым словом. Говорят, сила экзувия напрямую зависит от талантов носителя. Если всё так, нам лучше бросить Мивру и бежать.

«Талант есть не врожденная особенность, а душевная предрасположенность к ремеслу, отточенная приложенным усердием. Этот астрал — лишь оболочка некогда великого человека. Действительно, экзувий — лучшее для нее определение, — полубог наблюдал, терпеливо ожидая своего противника. Бывший сосуд, вместилище дум Рогварда железного, вернулся тварью, клубящейся змеями под непробиваемой оболочкой. Безымянный бастард покорно слился с ним воедино... или был поглощен. Как бы то ни было, артефакт оделил ненасытный нрав источником нескончаемого пропитания. — Как его сразить?»

— Рассеять. Растворить. Полох был сильнейшим. Астральная диффузия, кою ты нарушил, длилась больше двух сотен лет и продлилась бы столько же.

— А как справиться быстрее?

— Заставить его растерять свой астрал, или иначе... выбить собственным, вкладывая свою жизнь в каждый удар.

«Если это соответствует наставлениям старика...», — Эйн сжал кулак.

— Какого старика?

— Хм...

****

— С чего ты взял, что этот человек согласится? Ты доверишь ему стоять на страже своего цветника?

— Ему нужно то, чем я обладаю. Он сделает ради меня все. Для таких, как мы с ним... убийство и предательство — ничтожный пласт безнравственности, не удостоенный внимания среди звезд.

****

Тысячи неуловимых взглядом железных игл летели дождем на голову полубога, оставляя на коже не только зуд, но и кровавые рубцы. Каждый бешенный выпад существа мог стать для него последним, а свирепый рев испускал волны астрала, бедственной мощностью сопоставимые с оползнями. Один из таких выбил железную герсу со стороны плато, обрушив вход.

Бой развернулся на территории всей каменоломни, недавние следы человеческой деятельности сметались песчинками на ветру. Существо не имело понятия формы принимая, зачастую, чудовищные вариации, но и Эйн не уступал ему в сообразительности — отдавал инициативу, подстраиваясь в темп и нанося ущерб незначительными, но частыми атаками.

Что сталось с Миврой? В поднятой пыли маленький человек ни разу не промелькнул перед глазами. Сгинул среди глухого грохота камней. Исчез, да и не был потребен в накале сражения.

****

— Так чего он желает?

— Встречи с богом. А я, как знаешь, могу осуществить подобное.

— И одного обещания будет достаточно?

— О, уж поверь, он согласится. В безысходности мы готовы ухватиться за любой шанс.

****

Голова Рогварда несколько раз провернулась вокруг своей оси, ужимаясь в тело с грацией поршневой помпы. Клубы змей под кожей обильно потекли в правую руку. Хлипкие ноги заплясали на месте и раскрутили тушу центробежной силой да так, что кулак на растянутом плече стал молотом величиной с лагерный котел. Существо запустило себя вперед неуклюжим, неуправляемым снарядом, ожидать который могла лишь неминуемая встреча с каменной стеной, уходящей ввысь на сотни локтей. Таран усеял южную сторону трещинами, Эйн с трудом избежал града летящих сверху обломков.

****

«Тайм боится. Ему лучше всех известно непокорство и своеволие времени. Он не допустит изменений отрепетированного сценария, только вот... темный бог доказал — случаются судьбы, предвидеть которые даже старик не в состоянии».

****

Из того места, где раньше была голова, гротескно вырвался ворох щупалец и сплелся в бутон. Железные лепестки шевельнулись и распахнулись, приоткрывая взор застывшим во времени, леденящим глазам в окружении трех десятков сероватых пестиков, прежде служащих частью жевательного аппарата. От каждого из них в воздух паучьей нитью воспарили неосязаемые струйки астрала. Веретеном они наматывались в левитирующий над бутоном сгусток. Капля энергии для слепца показалась крайне знакомой. Прямо как та, что недавно лишила его ног...

— Эйн! Гоплит! — раздался внутренний голос Милеи. Ноги его превратились в огромный стеклянный и что самое важное — обтекаемый щит. Космическое зарево заполнило фиолетовый спектр напором порочных частиц. Луч прошел по касательной, изъел горную породу как кариес, пожирающий эмаль. Та, в свою очередь, не выдержала собственного веса, сокрушаясь вниз. Огромная стена не просто обрушилась, поднимая в воздух слои каменной пыли. Терраформирование затронуло душу горы за живое, сходя на плечи наглецов лавинами. Щит Милеи выдержал. Еще бы. В отличии от физических повреждений, к астральному ущербу он был практически неуязвим.

Тем временем смертоносный бутон расцветал на могиле искателей во второй раз. Жар вокруг чудовища нарастал. Пекло в паре локтей от него плавило валуны.

«Треск...»

Уж что говорить о каплях дождя, образующих густую завесу пара еще на подлете? Уши закладывали высокодецибельные колебания, исходящие прямиком от шара. Прямо как те, слышимые Эйном в разломе меж скал. В постыдной тайне окрещенные им «Ревущей бомбой».

— Какое ребячество... — прошипела Милея, готовясь принять второй залп.

«Хруст»

Тучи отдали фиолетовым. Сквозь облака проглянул плачущий лик солнца, как вдруг Эйн почувствовал новую вспышку астрала. Люберт оказался куда живучее, чем он полагал. Гигант восстановился... либо погиб окончательно. Страшно подумать, что из этого могло оказаться смертоноснее. Так или иначе, бой больше нельзя было затягивать и о чудо! Скиталец, не помышляющий о своем триумфе, преуспел!

Небольшой камень, усмешка судьбы или происки хранителей... осколок скалы, несущественная пылинка на полотне переплетения решающих факторов, оборвавшая безвольное посмертие рыцаря. Преодолев круговерть астральной энергии, предначертанная судьбой или изъявленная нечтом куда менее трансцендентным, соринка заставила покинутый сосуд подавиться собственным лучом, что выстрелил перпендикулярно вниз, испепеляя тот дотла. Земля под ногами раскалилась. Оберегаемый щитом, Эйн почувствовал, как плывут золотые сгустки по его лицу.

— И правда... подавилось! Неужели в тот момент... ты проклял его? — вопросил внутренний голос, в ответ на который полубог лишь пожал плечами, принюхиваясь к исходящему от себя аромату паленых волос.

Горизонт прояснел. Неожиданное изменение в месте, сплошняком состоящем из скал. Однако лазерный срез, проделанный существом, поистине впечатлял. Неминуемая безысходность. Так ли можно описать преграду зеленых насаждений, после своего шествия оставляющих лишь безжизненную пашню? Плодоносный массив ускорился с дождем и уже подступал к цитадели, в обороноспособности которой возникли небеспочвенные сомнения.

Томительный, стонущий гул ненадолго сопроводило отчетливое цоканье копыт, показавшееся иллюзией в шорохе ливня. Эйн поднял с земли покинутый Бастард. Покрутил в руках и, вздохнув, с силой вбил в каменную твердь. Пусть послужит надгробием погибшим, а имя же его станет эпитафией. Какое же имя? Лишь бесчувственное напоминание о разнице сил и ничтожности, в сравнении с куда более старшим братом.

Обойдя место сражения, наш герой застал Мивру лежащим в груде истлелой плоти. В руке тот сжимал обломанную рукоять кухонного ножа, впитавшую в себя миазмы старшего сына. Рукоять стилета, рвущего милостивые узы смерти. Астральный взгляд молчал. Эйн чувствовал себя ужасно обманутым и остерегался каждого его вздоха, а когда растерянное замешательство и паника отступили, растолкал выжившего. Тот, в свою очередь, открыл глаза.

— Дай угадаю. Не помнишь?

— Не помню...

— Как удобно, — в голосе его прозвучало пренебрежение. Что-то в этом человеке отталкивало. Кривя душой, полубог протянул руку, а на предостережение Милеи постарался закрыть глаза. Нога его пульсировала обильным кровотечением. Оказать помощь в случившихся обстоятельствах не рискнул бы и лучший знахарь, а Ворсекс, исходя из увиденного, покинул мир...

«Ты была знакома с Полохом? Каким он казался в действительности?» — интерес Эйна не имел под собой основания. Его раздражал подступающий гул, а ласковый голос спутницы всегда мог занять пустоту в голове.

— Добрым. Доблестным. Как с картин. Сочетал в себе те качества, о которых шептались люди. Ораторы часто восхваляли его деяния в хвалебных панегириках. Всегда весел и временами пьян — груз ответственности не тяготил его плеч...

Надгробная плита, над которой корпел бедный Оен откинулась в сторону легким толчком. Люберт постарался затолкать останки любимой поглубже в щель, где они осели и... превратились в отвратное месиво. Похоже, яд продолжил поедать её даже после смерти. Полубог выругался, но не из брезгливости. Лишь потому, что оставил в схожем состоянии наивную Бэль. На его родине тела с почтением захоранивались в семейных склепах или общих могилах. Такой обряд означал посмертие в кругу семьи, ведь, как гласило поверие, души умерших вновь собирались за большим столом и обсуждали пройденный путь, после чего отправлялись в новый. Теперь всё казалось бессмысленным, да и оказать подобной почести друзьям он не мог — время собирать тела прошло. На развалинах каменоломни осталась лишь надежда и вера в то, что рухнувшие стены смогут стать для этих людей хорошим застольем. Окунувшись по локоть в трупный смрад, он продолжал слушать.

—... Оно не удивляет, ведь своим рождением Полох обязался Алледе. Он стал третьим даром нашего бога. Непорочное зачатие и божественная кровь. Сын не уступал матери, ведя её армии дикарей-кочевников куда менее стремительно, но куда более расчетливо. В те года наши территории ширились гораздо дальше сапфировых гор на западе и пересекали континент на севере. Ныне же... даже йовиа, и те вывелись.

«Вот оно! — он одернул руку, забрызгав себя ошметками переваренной временем плоти. — Плашка с гербом. Птица в лозах и бутыль. Надеюсь, Оен оказался прав».

— Кажется, ты упоминал о битве Полоха с Люмсюхским богатырем. Хочешь послушать, как всё было на самом деле?

«Нет, Милея. Ты и так сделала для меня слишком многое. Боюсь, настанет миг, когда я не смогу расплатиться за твои знания и доброту».

Девушка призадумалась и на ментальном уровне Эйн ощутил исходящую от стекла... обиду?

— Я не настолько меркантильная! В уплату будет достаточно возможности сосуществовать и питаться твоей силой. Просто... мне и самой было интересно узнать, что ты за человек.

Дорога к плато была перекрыта. Не добраться до лошадей. Руками поднимая железную решетку на входе, Эйн представлял, какой путь их ожидает. Путь, что не проделать с лишним грузом на плечах.

«Славно, раньше ты была куда как... постой, что? Питаться моей силой?»

— Восполнять то, что забрал твой амулет. Неужели не замечал? Когда привыкаешь к паразиту, перестаешь ощущать его влияние? А ведь именно по его вине у Оена случился рецидив. Ты убиваешь людей просто находясь рядом с ними. Удивлена, как парнишка всё еще стоит на ногах.

— Знаю... это уже не первый раз.

— Что?! — удивленно окликнул Мивра.

— Э... — звонко парировал Эйн, впадая в ступор от сказанного. Ошибиться в таком месте глупо. Еще же глупее казался тот факт, что его слова нарушили длительную, скорбящую тишину.

— Дядюшка Эйн!

Будь у него глаза и те полезли из орбит, а руки выпустили седалище пассажира на закорках. Когда их взгляды встретились, полубог смотрел на суть вещей, а не на их форму, потому растерялся еще пуще прежнего.

— Н-Нанайа? — Мивра закрутил головой по сторонам, после чего, как ребенок, вперил взгляд на своего извозчика. Хотел узнать верную реакцию.

По ту сторону врат их ждала десятилетняя девочка, взнуздавшая игнеревую кобылу и вороного коня с именем прославленного Люмсюхского изменника и героя Минантиса — Залан'х-на-Тиса.

— Здравствуй... — на лице полубога растянулась улыбка, а душа полегчала, — Полагаю, Нанайа?

Девочка кивнула. Перед отправлением Эйн не был многословен и всё же, увидев грустное лицо новой спутницы, сказал: «Судьба — джинн. Иногда она исполняет наши желания в очень странной форме. Например, в детстве я часто представлял себя бессмертным воителем. Глупо, правда? Но если твое желание стать свободной исполнилось таким образом... прими его как данность и будь счастлива за предоставленный шанс. Августьяс не мог и желать для тебя большего. Подумай сама, не найдя ради чего жить, он нашел, ради чего умереть. А умер он защищая тех, в кого верил».

****

Холст гонимых облаков светал, но тысячи небесных светил всё еще взирали на выжженные луга сквозь огромный лунный диск, что застил бескрайний простор. Сладкий запах вина из дубовых бочек ласкал и дурманил, оберегал, приводя в забытье, но стоило сорвать личину мнимой защищенности и приоткрыть люк — в ноздри подожженным порохом врывался гнусный смрад. Кровавый стяг минувшего противостояния еще колыхался на ветру.

От винодельни остался каркас и пара несущих стен. Когда началась резня, люди поспешили найти в них укрытие. Как оказалось, поспешили они... сильно. В любом из случаев, подвал оказался закрыт изнутри. Полубог не ожидал увидеть там перста, наложившего на себя руки, ну а Мивра... только рад был обнаружить в его палетке письменные принадлежности. Выбор Датрия окончить свою жизнь был понятен. Подобный провал карался серьезной ответственностью, а возвращение воспринималось дезертирством.

Эйн достал из-за пазухи рукоять. Ту самую, в присутствии которой он чуял на себе недобрый взгляд.

— Любишь же ты ворошить неприкосновенный покой, — промурлыкала Милея. В последнее время её лицо во снах становилось куда различимее, а с тем и сны казались слаще. Странный голос извне больше не тревожил, и полубог с большей охотой погружался в сладкую дрему.

«Не стоит равнять по себе, госпожа Ардеат. Покой для мертвецов, а ты еще жива. В той расселине я не потревожил сон принцессы, а освободил из заточения».

— Идем, Нанайа. По словам Августьяса, нас должны встретить у ворот, — по мере пребывания взаперти, спектр эмоций девочки претерпевал многочисленные неестественные изменения и всё же черты характера не позволяли ей свободно выражать свои эмоции. Эйн был рад за спутницу. Не каждому предоставляется второй шанс, однако та Бэль, что представлялась ему в привычном понимании, исчезла. Так говорила её душа, пусть астрал и твердил обратное. Она противилась жить прошлым. Стать той напуганной и израненной версией себя. Полубог же начинал сомневаться в своем здравомыслии. Так или иначе, природу столь вопиюще отвергающего основы мироздания феномена только предстояло разгадать.

****

Раннее утро. Стук дверного молотка. На пороге имения стояли трое мужчин в пошитых золотой канителью генеральских камзолах, старики сверху донизу увешанные знаками отличия. Встречала важных гостей молодая горничная с каштановыми волосами, недавно подписавшая контракт с новой хозяйкой. Работорговля в Минантисе была строгим табу со времëн первого рассвета, что объединила под светозарным знаменем дикие племена кочевников, делящие совместную неприязнь. Наступила эра контрактов и стальные кандалы сменились алхимическими печатями на тонких листках бумаги. Невольники поймут — рабство есть, было и будет. Со временем меняется лишь форма всадников, что ему сопутствуют. Ныне — уплата долгов, нищета и конечно, голод...

Сейчас, пойти в услужение — большая честь и привилегия, что дана не каждому. Семьи отдают старших сыновей и дочерей, дабы те начинали приносить деньги в дом. Ведь заключить такой договор — значит обеспечить себя стабильным заработком, а еще, возможно, пробиться в люди. Конечно, подходят не все. Предложение в этом деле многократно превышает спрос, особенно среди женщин. Уметь готовить простейшие блюда, стирать, убираться, иметь красивое тело и формы, соответствовать предпочтениям господина и удовлетворять его... потребности. В идеале — быть рыжим, ведь такие люди в качестве прислуги становятся оберегами или, иначе, привлекают богачей с рядом наклонностей. Список вещей, которыми должна обладать любая горничная, прописан в стандартном соглашении о найме и был составлен соответствующе мнению одного герцога, достаточно влиятельного, чтобы его мнение становилось общественным.

Голос девушки был тих и нерешителен, а этикет сильно хромал. В движениях читалась усталость и изнеможенность, но на эти промахи глаза закрывались сами собой, ведь если пред тобой павлин с грациозностью курицы — сие павлинья грация. У старперов на миг сперло дыхание.

— Госпожа Калея ожидала дорогих господ, но не успела подготовить свой убор к визиту... прошу пройти вас в зал приëма гостей.

— Мы подождем, молодая леди, — ответили они и как один скривились, услышав неподобающие слова, больше присущие устам портовой блудницы. Какой слуга посмеет посрамить честь своей госпожи?

Ручная кладь их была крайне разнообразной и конфликтовала самим смыслом своего предназначения, а лица выражали радушие и доброжелательность, пусть и скрывали льстивое угодничество.

Служанка провела троицу в зал и усадила за стулья, часть которых не вписывалась в интерьер и была куплена совсем недавно. Подала чай, коий те приняли, не открывая взгляд от еë обворожительных глаз и предусмотрительно накрыла место во главе стола тарелками с завтраком, принесенным поварами. Отодвинула стул по правую руку и заняла его, что само по себе считалось в дворянском обществе оскорбительным.

Заметив это, самый старый из перстов не выдержал.

— Дитя, как долго ты служишь в этом доме? — беззубым ртом промямлил Домуар, чья растительность на голове осталась в прожитых годах.

— Сегодня мой первый день... я сделала что-то не так? Простите, я выслушаю...

— Кто поставил тебя встречать гостей, своим поведением ты позоришь госпожу! — подтвердил Софиш, чей нос по молодости повидал немало алхимических порошков, отчего пребывал в ужасном состоянии. В его голове созрел план, как при помощи бесхитростного давления вынудить наивную особу сменить хозяина. — Я готов был закрыть глаза на мелкие недочеты, но это! Неужели тебя не научили что служанки должны стоять по левую руку госпожи, чуть отступив назад? Такое поведение порочит...

— Простите, но госпожа...

— Прерывать собеседника на полуслове... как оскорбительно по отношению к старшим! — не выдержал и третий, самый спокойный из всех, шепелявый, с кроличьей губой. Фандин. — Откуда у тебя столь дорогое сапфировое ожерелье? Копье знает об этом?

Понукания продолжались несколько минут и забавляли гостей что, в прочем то, не имели обид. Играли, устраивая крещение огнем, пока девушка не начала доходить до слез.

— Успокойтесь, Фандин. Дамуар, Софиш. Мирея — моя новая ключница. Рада вас видеть.

Стоило копью церкви бесшумно ступить из коридора, трое генералов вышли из-за стола и преклонили колено, что хрустом отдалось в их старческих костях. Девушка любила разглядывать эполеты сверху вниз.

— Госпожа Калея, мы рады поздравить вас с заселением. — В один голос. Удар каблуков стал выстрелом в их синхронизации.

Удивление, читаемое на лице девушки сложно было спутать. Она неловко приняла букет огненных цветов и коробку сладостей — засахаренных в меду фруктов, но не увидев среди знакомых лиц самого желанного, омрачнела. На миг.

— Прошу, встаньте, новый день светел, и он претит встречать дорогих гостей муштрой. К тому же, теперь я не в состоянии называться вашим генералом.

— Бросьте. Это ничто, по сравнению с той улыбкой, коей вы нас одариваете. До праздника летнего солнцестояния, ипостаси благоденствия, осталось всего пара недель, день вашего рождения станет для города дыханием жизни.

— В наше время дышать лишний раз бывает опасно. Скажите, как всё идет после ухода Датрия? Мне жаль, что вам приходится доводить его работу до ума. Возложить всё на вас было грубо с моей стороны.

— Мы не ропщем, госпожа. Практически весь состав перстов после неудачных походов сменился на молодняк. Светлые головы — всегда к добру, да только в нашем деле без опыта никуда. Потому светозарный владыка даровал старикам сильную кровь.

— Не волнуйтесь, уж нам хватит выдержки наставить молодняк на верный путь.

— А они...

— В делах. Боялись побеспокоить и решили отправить нас. С вашим уходом стало ещë тяжелее, кстати об этом... — Дамуар положил на стол кипу бумаг, что всë это время держал наготове. В качестве последнего «Подарка».

— Урегулирование вопросов с советом герцогов всегда было вашей прерогативой. Простите старые лбы, они не знают, с какой стороны подступиться. Оно и понятно, связей внутри у нас уже не осталось, придется делать всё без чьей-либо протекции. Также там дела расследований о контрабанде из Люмсюха по настоянию нынешнего главы шпиля, паспорт города с нанесенным и восстановленным ущербом от катастрофы и давешнее осквернение святыни.

— Прошу, проверьте. Эти бумаги пойдут в летописный архив.

— Надеемся на ваши благолепные очи, — подобострастно заявил самый дряхлый.

— Я всегда рада помочь, но с недавних пор... мое пребывание здесь стало куда более публичным. Аудиенции просят многие выскочки а я, как слуга народа, врятли могу отказать. Стоит поторопить Навьелата с поиском подходящего камердинера.

— Если что-то посмеет вас потревожить...

— Искатель пекла всë ещë при мне, а люди когда-нибудь уймутся. Лучше расскажи, вырубка плодоносных деревьев уже завершена?

Дамуар отступил назад, дав слово Фандину что прокашлялся и изрëк неприятную весть: «Нет, госпожа. Многие из них продолжают оживать, круша улицы города».

— Почему же? — еë тон изменился, стал более властным.

— Люди поднимают бунты в поисках ответов. Проповедники трех лун стали занозой в горле. Цепляются за любую возможность и распускают всë больше слухов, ждут. Мол, сжечь склады с продовольствием мало — решили добить их окончательно. Вырубить плодоносящие деревья в оранжереях. Да только уверен я, что плодами там даже не пахнет. Кору и ту пообглодали. Мало кто способен поверить в незримую угрозу, когда и нам доверия уж не сыскать.

— Деревья не движутся на глазах? Не движутся. Значит нам врут и пытаются что-то отнять, а когда пытаются что-то отнять нужно защищаться. Так мыслит дичь, наплевав, что за ней ведут охоту. Сейчас массы сдерживает страх, а страх способен рассеяться... или стать безумием. В обоих случаях церковь ожидает крах.

Девушка вздохнула. Казалось бы, такая мелочь, но этим вздохом она полностью описала своë отношение к происходящему.

— Всех предателей ожидает кара, — промямлил Домуар.

— Однозначно, — просвистел Фандин.

— Уповаем на вашу мудрость. Кто как не вы, тринадцатый светоч, сможете стать нашей опорой в столь тяжкие времена?

После всех речей гости не отказались оттрапезничать в компании милых дам. Когда время визита подошло к концу, Мирея протянула своей госпоже изящный конверт с сургучной печатью.

— Благородные стражи нашего бастиона. Боюсь, мой выход в свет станет знаком неуважения к нашему архиепископу, потому прошу вас передать это письмо лично в руки викария Дамьена Дебетис. Да будет светел ваш путь.

Персты поочередно поклонились и вышли из зала в просторный холл, где их встретил вислоухий щенок местной породы, грызущий кость и пускающий слюни прямо на ковëр.

Фандин распахнул двухстворчатую входную дверь и окинул взглядом черное, выжженное поле календулы.

«Эх, госпожа... свои истинные чувства вы скрываете намного хуже, чем Ардинайа. Новая веха подходит к концу... ещë мой прадед возводил эти стены, я же удосужился наблюдать их падение. Мы жили и живëм на костях наших предков, скрепленных лицемерными ритуалами под видом молитв. Слишком жестокая судьба для девочки — стать жертвой традиций, которые уже некому чтить».

****

Непроницаемая тишина содрогается сердцебиением. Миры-якоря стерты из архивных записей аватара мудрости. Обращены в ничто и память о них — не больше, чем памятью о камне в бурной реке. Существо, рожденное из сожалений, пробило грань и нависло метрономом, насмехаясь в лицо времени. Астральная обитель, затерянная среди юдоли бесконечных звëзд — отдаленных проекций, что вносят толику света в тронный зал плеяд без стен и сводов, черно-мраморный и белокаменный. Из зала сего исходит коридор, длиною во время что надлежит его пройти а в конце, пред обрывом висит золотая дверь, распахнутая лишь для тех, кто способен еë открыть. Прямо здесь и сейчас, вгрызаясь в тëмный мрамор и жадно поглощая живительный отблеск небесных светил, разрастался, своей кроной затмевая вереницу колонн, могучий дуб. Одна из его ветвей равномерно покачивалась из стороны в сторону — от неë вниз тянулись несколькодо кажущегося тонких нитей. Переплетаясь внизу, они образовывали качели, издревле служащие бескомпромиссным развлечением для девочки в белоснежном платьице с красной каймою. Напевая себе под нос мелодичный мотив, она слетела с них сродни бабочке на вымокшей траве — незамысловатая конструкция растворилась, подобно упавшей вниз росинке.

— Урос...

Рядом возвышался гигант в своëм боевом обличии. Золотая перчатка, пускающая вверх по правой руке пару спиралевидных отростков, хватко держала огромный, даже по меркам темнокожего кузнеца-великана молот. Весь вид божественного артефакта так и вопил архаичной яростью: «Мною. Куются. Планеты».

— Нам не о чем волноваться. Братик так никогда не поступит, я уверена, — двумя пальцами богиня провела в воздухе вертикальную мнимую черту и в сию же секунду, вторя еë движениям, несколько метров подле появился излом. Вначале он был подобен согнутым волокнам бумаги, потом стал разрастаться в стороны и, наконец, распахнул зев бескрайней пустоты.

«Хочешь ли ты вернуть своего брата?» — слова старикане дрогнули в её стремлении. Не на секунду. Лишь чувства впадают в дрожь.

— Не беспокойся, Аркана. Простая мера предосторожности, навязанная Таймом. Ты же знаешь его трусливый характер.Будь снисходительнее к старику.

«Снисходительнее? — думала она, — я простила ему первородный грех. Пошла вопреки воли брата. Не мне ли в пору вымаливать снисхождение?»

— Дядюшка Урос, надеюсь, вы вкрадчиво донесли ему все требования?

Пустота наполнилась звуками шагов, подобный далекому отражению в кромешном зеркале миров, возникший силуэт молодого мужчины,юноши, принимал всë больше очертаний.

— Хм... да, он явно не был рад, но принял всë как есть. Можешь не волноваться, теперь его присутствие в этой зале ограничено лишь нашими собраниями, — великан оперся на молот и расслабился, с улыбкой наблюдая за шествием потусторонней тени и вот, когда та переступила черту, выдохнул с облегчением.

— Твой внешний вид, Мидир. Рад вновь тебя увидеть.

— Спасибо, Урос. Аркана. Этот опыт был... отрезвляющим, — физическая оболочка вышедшего из бреши существа расходилась по швам, а от волос, повершающих темя остались жалкие клочки. Тут и там из чудовищных ран густой смолой сочилась сконцентрированная донельзя астральная энергия — золотистый ихор.

Подобно морской глади его лик перешел в штиль — неровности и рубцы втянулись и растворились на гладкой коже, а волосы отросли ровно до унифицированной прежде длины. Бог промолчал. Он окинул взглядом своих собеседников и оценил общее состояние главной залы, особенное внимание уделив дереву, что беззаботно упивалось бездонным скоплением астрала вокруг. Огромное формирование, нависающее в пустоте его не тревожило. Он не удосужился счесть свои недостатки достойными рассмотрения.

— Рюэ. Именованный мир Сотота, — взгляд существа, столь безжизненный и тяготеющий ранее, ещë более остеклился. Впалые щëки и мешки под глазами — тело бога нарочито выражало его внутреннее состояние. — Что ты нашла? Чей след... он намеревался скрывать?

— Там не было инородного присутствия, брат. Старик пытался тебя довести, только и всего.

— Нет. Перепроверь. А затем ближайшие миры, сама знаешь, как тяжело его вычислить.

— Твоë рвение похвально, но незачем так загонять себя ради смертного. Отдохни парочку дней. Разберись с накопившимся, а затем принимайся за работу, — Урос протянул руку, намереваясь похлопать Мидира по плечу, но тот отступил назад.

— Я достаточно... отдыхал. И теперь вижу, какой расклад не устроит тебя больше всего. Его я и буду придерживаться.

— Интересное дерево. Никогда бы не подумала, что Тайм способен на такое, кто знает какие трюки он прячет под своим капюшоном, — богиня попыталась остудить накалившуюся обстановку.

Тëмный бог поднял голову, заглянув в глаза великана, наполненные доменным пламенем.

— Какие бы надежды ты не возлагал на смертного, я не позволю им осуществиться. Богу времени можешь передать тоже самое.

— Вот как... — длань Уроса крепче сжалась на рукояти огромного молота.

****

— Сегодня наших братьев хранит луна. Патруль заблудших инквизиторов попал в сети справедливости нижнего города. Также я взяла ответственность за поджог нескольких прихрамовых богаделен и усердно занята отбором алхимиков для дальнейшего изучения вопроса Лоа, — взбудораженный, возбужденный голос женщины подобострастно отчитывался перед двумя мужчинами в театральных масках. Граф Талье и его скрытный друг были внимательными слушателями, а эхо в глубине запутанных катакомб — талантливым рассказчиком.

— Ты большая умница, Солаи. Приятно идти бок о бок с человеком, отстаивающим свою справедливость. Одно твое присутствие склоняет баланс сил в нашу сторону, а это дорогого стоит.

— Благодарю за вашу заботу, Талье. Когда-нибудь моя скрипка приоткроет людям глаза. Даже если понадобится резать шеи смычком.

— Да проляжет ваш путь в тени.

Двое слепцов в эскорте знаменитой особы взирали на тень за спиной основателя с трепетом. Страхом. Остались на стороже даже когда разошлись.

— Деса, Садэ... дальше я справлюсь одна. Знаю, вы не любите городской шум. Меня тоже тревожит людская суета...

В ответ раздалось удушающее молчание.

— ... Но, возможно, не так как вас.

Лево. Лево. Право. Провернуть маховик против часовой стрелки и подождать, когда спадет вода. После пятнадцать минут стоками, по пояс в испражнениях, чтобы избавиться от преследования и сбить запах ищеек. Дети, выросшие в трущобах венценосного города, не знают этих подземелий как свои пять пальцев, но точно не исчезнут в опасных глубинах без следа. Солаи Виоле одна из таких. Который раз выбираясь на поверхность в горделивом одиночестве, она доказывает себе ценность мнемотехнических тренировок с картами, костями... и ставками.

Так было и будет. Случилось и в этот раз — четыре дня назад ни одной задоринки не торчало за углом шестнадцатого по счету поворота, что уж говорить об огромном, вытянутом золотом тесаке. Сзади послышались шаги. Огни факелов слепили взгляд. Мысли старались выстроиться в план, но когда кирпичики в голове стали опадать спасительной лестницей, стало уже слишком поздно. Холодный и расчетливый удар в темя, по голове приложили шпалой отвергнутых надежд на спасение.

А дальше цепи. Пытки. Тлен. Существо оргазмировало наслаждением, нанося штрихи по израненной плоти. Мечеглавый кузнец Шпарт любил брать за образчик искусство кочевых племен. Он произвел фурор в пыточном ремесле, ведь давал своим жертвам насладиться процессом кровавых ваяний со стороны. Сквозь слои стекла и формалина. Последнее, что чувствовали отрубленные головы — как нечто мягкое проникает в их рот, но мысли первой скрипки страны остановились в исключительном порыве.

«Кто... меня... сдал?!»

****

«Сотни миллениумов нашего существования... пути Архэ неисповедимы. Когда-то и я испытывал удивление, восхищение и тревогу, полную надежд, но сейчас... При любом исходе мой долг — остаться у горнила. Единственное в нем утешение — игры пламени, роняющие блеклые и скоротечные искры на бескрайнее полотно сотканного мироздания. Но существует хаос рукотворный. Если моя воля — кремень, семя воссозданное из силы падших богов, квинтэссенция разрушения и катализатор бедствий, несомненно, кресало. Созданное мною в тлетворных помыслах, запечатанное в алавастре восьмью первородным созданиями, укрытое Арканой и Истрой так глубоко в пучинах бескрайней темноты, что я сам не в силах его отыскать. Надеюсь, мои желания не возьмут надо мной верх. Не хочется попусту убивать свою родню».

Урос отступил назад, одной рукой приподнял молот перед собой, после чего разжал кулак. Тот замер в стазисе, но вверх по рукояти поднялся метеоритный хвост, а обух в дюйме от земли раскалился. Колонны подле разлетелись в дребезги, напугав Аркану. Богиня не вставила и слова поперек, просто огорченно вздохнула — всë это ей восстанавливать...

«Недеяние — вот пик моих стремлений. Приземленное желание, добиться которого станет предательством. Я лишь хочу, чтобы ход вещей продолжался без нашего вмешательства. Что плохого в том, чтобы дитя само выбирало свой путь?»

****

Пятые сутки с небес не сходила беззвездная ночь. Мир, погруженный во тьму, пугал самим фактом своего существования. Разлагался на глазах. Каждые двенадцать часов земля содрогалась, расходясь волнами. Вскапывая саму себя. Заросли бурной вегетации поникли, пурпурным маревом возвращаясь к первичному, астральному этапу своего существования. Отдаленная глубинка и многие холмы вокруг, территория, что стала охотничьими угодьями ужасного зверя. Чернеющие дома обращались дряхлыми развалинами. Те же, что устояли, слыли путеводным маяком. Закручиваясь от порывистого ветра, из них исходили столбы серого дыма. Мëртвая тишина, глуховатый стук в дверь, показавшийся раскатом грома для жалких существ, ютящихся внутри. Отсчитывающих свои последние секунды.

— Почему... почему так рано, двенадцати часов ещë не прошло! — напуганные голоса и ошалелые глаза, слезы женщин, причитания стариков.

— Кто пойдет в этот раз?

— Пусть идут самые старые! Они своë отжили. Мы уже и решили всë!

— Нет! Прошу который раз, пощадите! Мне нужно дождаться сына! Горий, Горий приедет и придумает что, он же смыленный, вы и сами знаете! Привезет оружие...

— Не приедет твой Горий, Каина. Дорога в город упирается в стену, чëрную-причëрную, как само небо. Замуровали нас тут, оставили на съедение...

— Но как же так...

Пугающий стук раздался вновь, люди переглянулись между собой.

— Давай, я помогу встать. Дойдешь хоть сама?

— Дойду... в последний раз дойду...

Дверь скрипнула и распахнулась перед старушкой, что закрыла свои глаза и приготовилась к смерти. Но тишина. На улице стоял продрогший, изголодавшийся малец с двумя культями и деформированной челюстью. Его нога сильно опухла, а зубы стучали от холода.

— Скашите, здесь был Эйн? Эйн Фельтьер, так он назвался.

Удивленное молчание. Каина покачала головой. Она потянулась к ружью, что висело на стене рядом со входом.

— Тогда... кто смошет отвезти меня в город? Я сын Мисаула и Литры, живущих в доме на холме. Отец часто приходил в деревню...

— Тише старая, не перевëртыш он! — позади послышался крик, а в следующую секунду ребëнка встречал мужчина, потеснивший каргу, что уже сняла заряженное серебром оружие. — Где твой папка? Он жив ещë? Было, мне рассказывал, что в хранении у него взрывчатка старинная имеется, ну же, отвечай! Уж с нею то мы эту тварь...

Веди слушал, после чего уткнулся в землю и постарался собраться с мыслями. Решить, в какой последовательности стоит удовлетворять его интерес, а когда наконец сообразил и поднял голову, дом опустел. Ни старушки с ружьем, ни мужчины в дверях, ни кучкующихся в глубине комнаты жителей. Лишь глубокий астральный след, уходящий далеко в небеса. Его жадность поистине безгранична, упустив нечто единожды, он будет страстно желать заполучить это впредь. Охота продолжится, когда все надежды будут пожраны. Растеряны. Настанет время жатвы... для бедного агнца. Да только может статься так, что агнец сбросит овечью шкуру. Мальчик вздохнул и зашел в дом. Дверь за ним захлопнулась. У любого аппетита есть начало... а есть и конец.