Проклятие золотой крови

Глава 4

Холодное солнце севера изливало на землю обманчивый блеск, но лучи его были мертвы.

В полумраке покоев время словно обратилось в застывшую смолу: минуты раздувались, превращаясь в удушливые, нескончаемые часы.

Офелии казалось, будто норны спряли ее пряжу отдельно от всего мира, оставив одну в затихшей комнате на растерзание мыслей, что столь безжалостно мучали душу ее.

Она пыталась унять предательскую дрожь в руках: она исступленно вращала серебряный ободок на указательном пальце. Металл въедался в покрасневшую плоть, но дева не замечала раны — рок, нависший над ней, был стократ безжалостнее.

Вся жизнь не сузилась до одного мгновения: ждала она слова короля. Лишь от воли короля зависело, обрекут ли её на позорный брак с ярлом Сигрудом.

В очах короля зажглись колючие, насмешливые искры. Медленно, с торжеством хищника, он взором своим обвел задымленную пиршественную залу, безмолвно позвал дружинников своих, дабы разделить эту жестокую потеху. Оставить Офелию в живых после гибели рода ее, низвергнуть до бесправной рабыни, теперь же отдать ее в ложе врага, что погубил род ее великий, — в этом была его высшая, дьявольская забава. Конунг ухмыльнулся, отчего старый шрам на его щеке уродливо дернулся.

Эти слова, лишь прикрывавшиеся притворным милосердием, прозвучали страшнее любого смертного приговора.

Офелия подняла взор свой и натолкнулась на взгляд Сигруда. При виде девы в глазах молодого ярла вспыхнул опасный, голодный огонь.

Юноша весь подобрался, подавшись вперед, но взор его лишь разглядывал сундук с приданым. Пальцы юноши судорожно, словно повторяя взор очей своих, лихорадочно пересчитывали блестящие кругляки серебра. Он смотрел на сокровище с такой неприкрытой, яростной жадностью, будто уже зажимал его в кулаках и готов был пролить за него кровь.

— Слово мое свято! Отныне Офелия — невеста ярла Сигруда! — провозгласил конунг, и верные дружинники одобрительно ударили мечами о щиты.

Королева Идунн медленно взор свой перевела на юную Офелию. Лик правительницы хранило царственное, идеальное спокойствие, и ни одна живая душа в зале не ведала, какая буря бушует в душе ее. Тонкая фигура королевы была скована неестественным напряжением. Идунн сидела неподвижно, боясь сделать глубокий вдох — она знала, что вместе с воздухом наружу вырвется малодушный, рыдающий всхлип. Под рукавами заморского платья пальцы ее до белых костяшек впивались в ткань.

Смотрела она прямо перед собой, широко открыв очи свои, лишь бы не дать волю жгучим слезам своим перекатиться через край и выдать ее слабость.

— Пусть астролог назовет благословенный день! Громовой приказ конунга оборвал тишину.

Взор Офелии выхватил из толпы деву с волосами, подобными алому пламени. Очи ее, затянутые серым дымом, мгновенно вспыхнули зелеными искрами. Одеяние Корнелии — изумрудное шерстяное платье, что расшито узорами серебряных нитей, — подчеркивало утонченную, хищную красоту ее лика. Озорная улыбка девы мгновенно пропала, уступив место хмурой маске; спина ее выпрямилась. Взор ее очей будто погас и стал холодным, словно осеннее небо над Каттегатом.

— Корнелия! Ну-ка, назови мне благой день для свадьбы! — пророкотал конунг Ламофред.

— Время, благосклонное к союзу, наступит лишь в первый месяц зимы, государь, — она заговорила обманчиво тихим голосом, что утаил ярость ее.

— Уберите девицу с очей моих! Толку от ее пророчеств никакого! — зло закричал конунг.

Чужие грубые руки бесцеремонно и жестко перехватили Корнелию выше запястий, заставив ее болезненно охнуть.

— Наглость! Какое право вы имеете?! — вскричала она, пытаясь вырваться из хватки дружинников.

— Следи за языком, ведьма! Смерти ищешь, Корнелия? — процедил Ламофред.

В очах провидицы бушевал огонь, но она заставила себя замолчать и отвела взор от конунга, лишь бы не видеть его лик, искаженный маской гнева.

В миг этот ярл Сигруд двинулся вперед с пугающей, выверенной точностью. Шаг длинный, упругий, голова чуть опущена — так молодой вожак обходит свои новые владения. В каждом его движении чувствовался расчет и готовность к мгновенному броску. Дружинники Ламофреда невольно расступались перед ним, инстинктивно угадывая в этой хищной поступи зверя, который уже почуял вкус чужой крови. Сигруд властно сжал ладонь Офелии и промолвил, глядя ей в глаза:

— Моя милая Офелия, конунг благословил наш союз. Я рад, что день этот настал: мы связаны навеки, до глубокой старости. Надеюсь, мы пройдем через все горести и радости вместе, моя королева.

На устах Офелии заиграла безупречная улыбка. Лик ее застыл, уподобившись костяной маске: уста послушно растянулись в знак покорности. Но взор ее был ледяным и колючим. Эта улыбка не зажгла очей и не смягчила суровых линий лица. Едва Сигруд отвернулся, фальшивое смирение мгновенно сошло с ее уст, оставив лишь привычную горькую складку.