Проклятие Прометея. Книга вторая. Александр, сын Филиппа. Герой
Пролог. Что же делать? И боги спускались на землю
ПРОКЛЯТИЕ ПРОМЕТЕЯ
Книга вторая.
Александр, сын Филиппа.
Герой
Пролог.
Что же делать? И боги спускались на землю
Говорят, что именно в этом году китайцы начали возводить свою Великую Стену. Говорят, что от кочевников из Манчжурии...
***
Чертоги светлых олимпийцев великолепны. Не жалел Гефест, бог-мастеровой, ни золота, ни мрамора. Боги они вообще ни о чём не жалеют.
Солнце-Гелиос, смеясь, проскакал мимо на своей чудесной квадриге, стоившей жизни его сыну Фаэтону. Мимо - и чуть выше - по вечной своей дороге, с которой не смеет свернуть. Сын, тот посмел... Квадрига прогрохотала по небесной дороге, едва не коснувшись великолепных дворцов, успев отразиться в тысячах золотых зеркал тысячей несуществующих солнц, несущихся мимо, любующихся собой и окружающим великолепием и совершенством.
Многовершинный Олимп, обитель бессмертных богов, проводил солнце долгим взглядом, каким умеют смотреть лишь горы со своих божественных высот, недоступных людям.
Трудно сказать, счастливы ли оказавшиеся достойными этих вершин боги, для которых эти вершины оказались доступны. Бессмертны – да, конечно. А вот счастливы ли?
Они пируют и веселятся, они строят козни и попадают в сети чужих интриг. И ладно бы, если только своих же сестёр и братьев, а то ведь титаны с гигантами всякими, или и вовсе - люди...
Счастливы ли боги? Спросите у них сами.
Боги будут улыбаться, смеяться, хохотать – и смех их будет сотрясать небо, волновать море, колебать землю. Наверное, это от счастья.
***
Память богов коротка, ибо жизнь их бесконечна. Попробуй-ка помнить обо всём, когда не помнишь даже своего рождения. Да и не особенно хочешь вспоминать. Ладно ещё Зевсу Крониду – рог изобилия, куреты, громыхающие копьями о щиты, чтобы заглушить плач тогда ещё беспомощного бога-сына. Сына бога, который безжалостно пожирал свои чада, который ещё раньше оскопил и отправил во мрак небытия собственного родителя. Да, Кронос-Время не приносит своим вечно юным детям-олимпийцам приятных воспоминаний, потому что плавает нынче медлительной черепахой среди хаоса Тартара, низвергнутый туда благодарными отпрысками.
И потому память богов коротка. Не всякому приятно вспоминать прямую кишку родителя. Говорят, обманутый Зевсом, старик Кронос изрыгнул своих пожранных детей... Мало ли что там говорят – не стоит об этом вспоминать.
И боги не вспоминают. И не только об этом – о многом.
Коротка божественная память.
Бесконечно божественное существование.
Бесконечно скучно...
***
- Здравствуй, Мом-насмешник злоязыкий. С чем пожаловал в мои чертоги? Может, новую принёс забаву, что разгонит кровь в бессмертных жилах?
Зевсу, сыну Крона, царю богов, было скучно. Да и какие причины для веселья? Кануло время героев в Лету, Троянская война отгремела уже добрых девять веков назад (Сколько? Не помню!), последние герои-полубоги погибли по дороге домой или дома...
- Ты помнишь Трою, Зевс?
- Трою? – переспросил царь богов, грозный Тучегонитель, хмуря брови. – Нет.
Память богов коротка. И развалины крепкостенного Илиона так и не ожили – великий город остался в своём великом прошлом, и там же остались великие люди, бросившие некогда вызов богам.
- Где герои, Мом? Куда они делись?
- Боги не спускаются больше на землю, - усмехнулся, пряча блеснувшие глаза, злоязыкий бог. – Земным женщинам нынче не от кого рожать героев.
- Ну и что ты предлагаешь? – заинтересованно спросил Громовержец, облизнув губы, вспомнившие сладость поцелуев смертных красавиц. Сколько их было? Даная, Алкмена, Европа, Леда, Ио... Когда они были?
- Спустись на землю, Кронид. И остальных прихватим с собой, - не известно чему улыбнувшись, предложил Мом, предвкушая последствия новой забавы. Ох, сколько крови будет разогнано в бессмертных-то жилах, сколько изгнано её будет из тех жил! - Побудем людьми – какими были те, под Троей...
- Да, были люди в наше время, - задумчиво почесал густую бороду Зевс Тучегонитель, пересчитывая седые волоски, появившиеся благодаря как раз тем, под Троей. – Не то, что нынешнее племя... Может и впрямь – тряхнуть стариной?
- Потряси, потряси, - улыбнулся бог-насмешник.
- Что-что? – переспросил то ли не понявший, то ли не расслышавший его Громовержец.
- Вселенную, говорю, потряси. Потряси, старина, стариной...
***
Мом уходил улыбаясь. Светлые олимпийцы наверняка удивились бы, заметив, что направился злоязыкий вовсе не к себе. Он спустился в Аид – но не в гости к владыке подземного мира.
Тени окружили недобро улыбающегося бога. Тени...
- Радуйся, насмешник, - окликнул его кто-то в бесконечной череде бесплотных жалобщиков. – Ну? Что решили олимпийцы?
- Что же делать, - напел Мом, - и боги спускались на землю... Собирайся, Лаэртид.
- Новое путешествие?
- То же самое. Всё то же. Всё сначала.
***
И человек больше, чем человек, и камень больше, чем камень. И камень больше…
Камень упал снова.
И человек снова поднял его.
- Как ты учил меня, Хирон?
На этот раз человек не стал катить камень, бездумно подражая Сизифу. Он просто взвалил его на плечи. Потом засмеялся и поднял ещё один. И ещё...
И побежал к кажущейся недостижимой и непреступной вершине. Кажущейся...
- Никто меня не остановит! – разорвал молчаливый сумрак Аида звонкий крик.
И в испуге оборвали свои вечные стенанья тени. И – может, только кажется? – будто бы стали плотнее? Показалось? Но откуда тогда это пламя в бесцветных болотах глаз?
Огонь. Его огонь.
- Никто меня не остановит!
***
Что же делать, и боги спускались на землю.
Да и люди вернулись...
***
- Филипп – наш царь! – кричит в один голос тысячами глоток войско.
- Филипп!
- Филипп! Царь!
А кому же ещё быть царем, как не юному представителю царского рода, прошедшему с этими солдатами не одну дорогу, переживавшему одни с ними лишения, разделившему с ними сладость побед и горечь поражений?
Есть, конечно, законный наследник – прямой потомок царя погибшего... Но сколько ему лет? Да и кто он вообще? Неженка, слабохарактерный, если и вовсе не слабоумный, шестилетний мальчишка. Разве это царь? Разве такой царь нужен такому войску?
А Филипп – вот он. Божественно умён, божественно силён. Не говоря уже о том, что божественно красив. Настоящий царь. Хватит уже быть ему безымянной тенью за спиной мальчишки.
- Филипп - наш царь!
- Филипп – царь македонский!
Филипп улыбается, слушая эти крики. И, иссечённые многочисленными шрамами, могучие руки привычно ищут сверкающий перун... Нет, всего лишь сарисса, копьё-переросток...
Филипп улыбается. Гордо, властно. Как царь. Как – бог?..
- Филипп – наш царь! – орёт войско.
И нет-нет, но прорывается сквозь хор, через оглушающий ор, среди прочих выкриков:
- Филипп – наш бог!
И тяжёлая сарисса искрится в руке, подобная молнии.
Да, люди изменились за девять веков, минувших после сражений у Скейских ворот крепкостенного Илиона. Но теперь среди них есть Филипп, новый царь македонский. Новый герой. Бог, сошедший на землю...
Они, кричащие сейчас во всю мощь глоток, что он их царь, не знают пока, кто он – но они знают, какой он. И они, кричащие, и все прочие – они восхищаются им, боятся его, любят, ненавидят – как мало кого ещё из людей. Потому что таких людей давно уже нет. Кто остался под обломками "Арго", кто – под обрывом на скалистом Скиросе, кто – под стенами Фив семивратных, кто – у ворот Трои...
И вот теперь есть он. Филипп Македонский из династии Аргеадов.
- ...наш царь!..
- ...наш бог!
Пусть восхищаются, боятся, любят, ненавидят.
Мом-насмешник придумал хорошую забаву. Кронид давно уже не чувствовал себя настолько живым. Не бессмертным – ЖИВЫМ.
Правда, было нечто, одно, что пугало и холодило непривычно живую душу.
Да, будучи человеком, бессмертный сумел, наконец, вновь ощутить себя живым. Но ведь, значит, придётся когда-то и ощутить себя мёртвым. Не бессмертным, как всегда, что всё равно, что безжизненный, а именно – мёртвым, как это бывает только с живыми...
Но это не сейчас! И не до этого сейчас.
Сейчас:
- Филипп – наш царь! Царь македонский!
И тяжёлая сарисса искрится молнией.
И кто-то смеётся на самом краешке сознания – то ли радуясь с тобой, то ли злорадствуя.
Но и это тоже не важно. Филипп надеется, что не важно, что показалось, что... А тот, на краешке сознания, усмехнувшись ещё разок, прячется – будто и не было. А было ли?
- Царь! Царь! Филипп – наш царь!
Не было, - тряхнул головой новый царь македонский.
Не было.
***
Филиппу II, царю македонскому снились сны. Или только один сон – кто их различит?
Филиппу II, царю македонскому снились кони. Или только один конь – кто их различит?
Конь. Деревянный – от копыт до широкого, бычьего лба. Деревянный – но не громада, из-за которой пришлось расширять Скейские ворота крепкостенной Трои. Нет, снившийся царю конь был не велик – маленькая, миниатюрная даже, искусно вырезанная фигурка, подобная тем, которыми играют в свои странные игры индусы в своей далёкой и загадочной стране, лежащей на самом краю Ойкумены, если верить отцу и прочим родственникам истории. Очень искусно выполнена фигурка – кажется, вот-вот сорвётся с места, чтобы перескакивать через головы незначительных людишек-пешек; через огромные глыбы боевых слонов; через качающиеся на волнах морей крутобокие корабли вместе с моряками и воинами; через головы беспощадных и кажущихся всесильными героев, вольных идти, куда захотят, и даже через головы царей и тиранов всех мастей и родов, украшенные-увенчанные коронами, диадемами, тиарами, венками, сияющими нимбами...
Выше всех, через всех, одинаково не обращая внимания на ничтожество и величие, равняя одно с другим.
Выше и вне...
Кто потом придумает это выражение – "ход конём"?
Филиппу II, царю македонскому снился деревянный конь, готовый сделать свой ход, ход собой – и переступить через неприступное.
А потом - то, что шахматисты назовут дурацким словом "вилка". Когда и ничтожные люди, и бессловесные твари, и неразумные звери, и могучие герои, и сами боги замрут в страхе, не зная, куда шагнёт эта скотина деревянная.
Ход конём... Конь ходит буквой "Г" – неведомо откуда придёт в голову беспокойно спящему царю, хотя и нет такой буквы в благородном эллинском алфавите. "Гамма" – есть, а какое-то "гэ"... Нет такой буквы.
Но "Г" – это "гибель", и деревянный скакун ходит этой гибелью, переступая с ноги на ногу, как со смерти на смерть, перешагивая через головы, тела, армии, ворота, стены, государства, времена...
Выше и вне.
Филиппу II, царю македонскому, не ведающему страха ни в политических интригах, когда забываешь, кто тебе враг, а кто – ещё нет; ни в яростных битвах, где все враги ищут тебя одного; ни в беспорядочной личной жизни, где многочисленные и ревнивые женщины опаснее всех владык и армий, взятых вместе, - этому человеку становится страшно.
Он просыпается в холодном поту и долго не может понять, кто же он. Человек ли, живущий волею богов и воплощающий её на земле? Герой ли, преступивший в своём величии запреты бессмертных миродержцев? Бог ли, уставший от собственного всесилия и бессилия развеять тоску вечного существования – именно существования, потому что, какая же это за жизнь – без смерти?
А маленький, искусной работы деревянный конь с широким, похожим на бычий, лбом, кажется, переступает с ноги на ногу. Кажется...
Царь македонский просыпается и не может вспомнить, кто он. Филипп ли, владыка набирающей силу молодой державы; Одиссей ли Лаэртид, дразнящий богов, вырвавшийся из аидова мрака на самый краешек чужого сознания, но всегда готовый пересечь это сознание вдоль и поперёк, а то и вовсе рассечь надвое забавы ради; сам ли Зевс Громовержец, царь богов, решивший доказать людям, что...
Что?
А маленький деревянный конь переступает нетерпеливо, стуча копытами, фыркает едва ли ни презрительно.
Маленький. Крошечный. Миниатюрный. Его и увидеть-то можно только во сне... Но придётся расширять, ломая вековую кладку, Скейские ворота крепкостенной Трои; придётся открывать перед его дробной поступью сумеречные дороги в мрачное царство Аида и на светлые пики многовершинного Олимпа.
А можно и не расширять, и не открывать можно.
Он переступит через, он пройдёт сквозь, он поднимется выше и вне.
Филиппу II, царю македонскому снятся сны...
Но потом он просыпается – чтобы снова быть царём.
Филипп II, из династии Аргеадов, царь Македонии.
Но кто-то смеётся на самом краешке сознания...
***
Шестой день месяца, носящего в Элладе жутковато-торжественное имя - гекатомбеон. Македоняне называют его лоем, но от этого ничего не меняется, потому что они тоже – эллины. Спросите любого македонянина – хоть с прибрежных равнин, хоть горца, - и они, не задумываясь, скажут, что пришли в Македонию из Аргоса. Ну, пусть не они, а их предки, или даже предки их предков, или даже предки предков их предков... Короче, эллины они. И попробуйте с этим поспорить. И это ничего, что царь Филипп II сейчас штурмует Потидею, а его полководец Парменион громит иллирийцев. Потому и не важно, что – штурмует, что – громит. Если бы было наоборот, можно было бы поспорить, ну а так, когда первый македонский пехотинец уже поднялся на исщерблённую метательными орудиями стену, или когда первый иллириец уже повернул коня, чтобы бежать с поля уже проигранного сражения...
Попробуйте тут поспорить, рискните возразить.
Особенно в этот день – шестой день месяца гекатомбеона.
Это был олимпийский год – и спросите, чьи же кони оказались в этот день первыми на скачках в Олимпии?
Македонского царя Филиппа II, конечно!
Год великих побед, месяц великих побед, день великих...
Шестой день месяца гекатомбеона-лоя.
- Покажите мне сына! – приказала, сверкнув глазами, словно молниями, царица Олимпиада, с трудом приподнявшись на скомканной постели в своём гинекее в Пелле.
Мальчик был бледен, как свойственно скорее умершему, чем новорождённому. Да дышит ли он? Он, кажется, кричал, но теперь затих – словно умер, словно что-то умерло в нём...
- Выйдете все вон!
Никто не осмелился ослушаться царицу.
И потому никто не видел, как женщина, в чьих глазах плескалось нечто, похожее на божество и на безумие одновременно, положила молчаливый комок бездыханного и смертельно бледного тельца в пламя очага, как вспыхнула его кожа... Нет, огонь не причинил ему вреда, он просто помог разгореться другому огню - там, внутри, за бесцветной гранью смерти.
И когда огонь плеснул наружу из его глаз, вырвался долгожданным первым криком из лёгких – тогда руки матери вынули ребёнка из очага...
- Ланика!
Назначенная кормилица – красавица смуглянка из хорошего рода, ненамного светлее своего младшего братца Клита, и вовсе прозванного Чёрным, - поспешно вбежала в комнату царицы и приняла мальчика на руки.
- Ой! – воскликнула юная женщина. - Он такой горячий! Будто весь в огне! – произнесла и поспешно прикусила язык под взглядом Олимпиады. – Я просто боюсь, что он может быть болен...
- У него просто очень горячая кровь, Ланика. Слишком горячая, - прошептала царица, позволяя себе, наконец, устать после тяжёлых родов. – Слишком...
Кормилица заглянула в глаза новорожденному и удивилась снова. Глаза были разные: один – синий, другой – ярко-зелёный. Но не только цветом они разнились – словно два разных человека смотрели на мир глазами этого ребёнка.
- Такой горячий, - прошептала Ланика, давая ребёнку грудь. И только тут заметила золу, прилипшую к пылающей внутренним жаром коже.
Она никому не сказала об этом.
***
Мальчик родился в шестой день месяца гекатомбеона, в олимпийский год, в день великих побед...
Когда царица Олимпиада, супруга Филиппа II, заходилась криком, выпуская ребёнка на свет, рядом была ещё одна женщина, которую не видел никто, кроме роженицы. Разве что, сам младенец – но он ещё не умел говорить, он ещё и жив-то не был, но казавшиеся пустыми и мёртвыми глаза его блеснули – не слезами, нет! - радостью встречи.
А невидимая для прочих женщина улыбнулась и сказала лишь одно:
- Я буду ждать тебя...
А где-то в далеком Эфесе безумец Герострат бегал с факелом вокруг пылающего храма богини-охотницы, крича:
- Где ты, Артемис? Покарай меня! Что же ты? Где же ты?..
Она не слышала безумца. Она была не в храме, она была там – рядом с НИМ, она шептала неслышно для прочих:
- Я буду ждать тебя...
Наверное, храм в Эфесе действительно был чудом света. Ещё бы – ведь там жила настоящая богиня. Она отлучилась всего на день.
Шестой день месяца гекатомбеона.
Гекатомба – великое жертвоприношение. Много смертей, очень много крови.
Мальчика назвали Александром.
Защитником людей.
Великое жертвоприношение началось.
Пылала взятая штурмом Потидея...
Бежали разгромленные иллирийцы...
Падали в стойлах кони, победившие в олимпийских скачках...
Полыхал храм в Эфесе - пустующий храм богини-охотницы, подожжённый безумцем Геростратом...
- Покарай меня, Артемис! Где же ты?!
А далеко на востоке невысокие люди с жёлтой кожей и узкими чёрными глазами начали строить свою Великую Стену. Говорят, от кочевников из Манчжурии...
Гекатомба – значит великое жертвоприношение.
Шестой день...
***
- Почему Аргеады, Кронид?
- Ты можешь предложить лучшее, Кронид?
Посейдон лишь пожал плечами. Зевс же усмехнулся.
Новая игра захватила светлых олимпийцев, да и не только их – всякое божество – даже нимфы, сатиры и прочие дриады мелкие, - спешили выбрать себе место среди людей.
Троя едва не убила богов. Да, храмы остались, как остались и жрецы. Но остались и люди – люди без богов в сердцах. Люди, которые сами хотели решать свои судьбы и судьбы себе подобных. Тираны ли, демократы, цари, стратеги...
Люди изменились.
- Так покажем им, что они не совершенны! – восклицали, обрадованные новой забавой, пресветлые олимпийцы. – Покажем, насколько они не совершенны! Станем людьми среди людей, но не такими, как прочие люди. Сверхлюдьми! Героями, какие остались лишь в мифах, которым мало кто верит...
Боги тоже изменились. Ничто человеческое даже им не чуждо, а потому хочется побыть людьми, чтобы доказать им – и себе! – что лучше! Мы – лучше! Мы всё-таки боги, а вы всё-таки люди...
- Почему Аргеады, Кронид?
- Ты можешь предложить лучшее, Кронид?
Колебатель Земли, Владыка Вод, черногривый Посейдон кривил душой – или что там вместо неё у трижды пресветлых небожителей? Вместо крови – ихор, вместо жизни – вечность, а вместо души – что?
Не так важно это – важно, что кривил этой заменой Посейдон. И сам он был бы не прочь занять место на македонском престоле. Да, пусть зыбкое царство, не окрепшее пока – но что есть лучшего?
- Ты можешь предложить лучшее, Кронид? – усмехается братец Громовержец. Не зря усмехается.
Что лучше? Афины? Нет после Тесея в столице Аттики достойного царя – достойного вместить в себе бога морей. Расползлась держава по швам после ухода Посейдонова сына за край утёса на Скиросе-острове, толпа правит городом, криком крича на площадях. Место ли на орущей площади Колебателю Земли? Глотку драть козлом, да в словесах изощряться?
Спарта... Мудр был царь Ликург, суров и мудр – да только попрали его законы лакедемоняне – и нища Спарта, зла на всех, духом своим была сильна, но ослаб тот дух, а потому беспомощна нынче столица Лакедемона перед соседями.
Фивы? Вечные раздоры с соседями, ссоры из-за пустого места, а всей власти-то... Беотия да Фокида, так и норовящие в глотку вцепиться городу Кадма-змея при первой возможности. Нет, дурное место семивратные, издавна дурное. Сам Кадм, змеем ставший, Эдип-слепец, Семеро, эпигоны... Не хочется Колебателю Земли, Держателю Морей в Фивы, не хочется собой продолжить список несчастливцев.
А вот Македония пастушья да горная, граничащая с Фессалией, богатой великолепными конями и пастбищами, на которых те кони кормятся; с Фракией чубатой с её золотыми и серебряными рудниками; со скалистым сумрачным Эпиром, подбирающаяся всеми правдами и неправдами к морю Эгейскому.
Да – серая. Да – слабая. Да... Но там можно быть царем. Царем людей, не изнеженных богатством, не озлобленных нищетой, людей многое могущих и на всё готовых – было бы кому их повести, только дайте время.
- Я стану одним из Аргеадов, - заявил Зевс. Вроде и младший брат, а не стал спорить с младшеньким Посейдон. Пусть его! Потешится, а там видно будет.
Усмехнулся Громовержец, словно прочёл мысли старшего брата. Да что там читать-то?
- Решил ещё одного Геракла породить? – заметив ухмылку на лице мужа, ощерилась Гера, супружница верная.
И как углядела? Словно мысли читает... Хотя – что там читать-то? Ведь и впрямь от Геракла, Зевесова сына через Карана ведут род свой Аргеады. От Геракла, Зевесова сына, от Персея, тоже сына Зевса, от Эпафа, который тоже был Громовержцу сыном...
- Мало тебе в их роду деточек? Ещё одного хочешь в мир пустить?
- Дура баба! – буркнул Дий. Тихонько так, чтобы не расслышала. На сынка ещё оглянулся – на Геракла-то Алкида. Подумал же ещё, каким будет новый сын в этом роду, если этот – уже бог, уже равный папаше...
"Так ведь не богом же на землю спускаюсь, как раньше! – успокоил сам себя. – Человеком буду. А какие у человека могут быть дети-герои?"
- Аргеадом буду!
Сказал – и молнией лего-онько так... Чтобы никто больше спорить не смел, да место ненароком не занял. Пусть все знают!
Усмехнулся Мом, рядом оказавшийся. Аргеадом, значит?
Аргеады – род царей македонских. Только слышится в этом имени-роде...
"Арго" – слышится. И плещут волны о борта переполненного героями корабля.
И ещё слышится...
Ад.
Камень уже на вершине... Нет, скатился снова. Но снова, с начала бредёт человек с камнем вверх и вверх... Выше и вне... Вот он уже больше, чем человек – и пусть камень тоже больше, чем просто камень. Пусть! Потому что человек уже больше, чем человек, и чем камень, он тоже больше.
- Почему Аргеадом, Кронид?
- Ты можешь предложить лучшее?
Лучше уже не придумаешь, не предложишь...
ГЕРООН
Гробница – не для героя...
Мальчик всё сделал правильно там - под Троей, над Троей... Всё правильно. Он договорился со стариком Кроном и насмешником Момом, богом без родни – кроме разве лжи, которой его называют отцом. Старик Крон зол на детей, злоязыкому просто скучно – а парень всё сделал правильно.
Договор.
- Всякий раз после того, как тебе исполнится тридцать два, но до того, как исполнится тридцать четыре, ты будешь волен выбрать, Ахилл Пелеид, сын богини Фетиды, проклятие Прометея...
Всякий раз, когда ему будет тридцать три.
Есть такая детская шутка – сколько будет три и три? Отвечают обычно, что будет дырка. Но на самом деле будет тридцать три, мальчик.
Всякий раз.
- Ты можешь пойти по начертанному нами пути, покорясь судьбе...
Это он мог сделать и без договора, Крон. Что ещё?
- Ты можешь прервать свой путь...
Прервать? И тенью безликой-безголосой пропасть во мраке Ада-Аида? Прервите сами его путь – попробуйте! Нет? Хотя, может, вы и правы – свой Путь тяжёл, идти начертанным куда как проще, а остановиться и вовсе ничего не стоит. Но, только остановишься – и грош тебе цена, обол тебе в зубы.
- Ты можешь продолжать свой путь, но всякий раз - начиная его сначала...
А вот это – то, что нам нужно, рыжий. А то, что всякий раз сначала... Просто каждый следующий раз мы будем идти быстрее.
Они не знали, что предлагали, мальчишка – что получал. Заключив выгодную сделку с богом, не забудь пересчитать пальцы на руке.
Мы забыли. Рыжий забыл, и я с ним вместе. Но он-то молод, а я куда смотрел? На горизонт, ожидая белого паруса... А едва увидел чёрный - сломя голову шагнул в небо, в бездну, в...
И всё-таки там, под Троей, над Троей, да и в Трое крепкостенной, Илионе неприступном – всё правильно сделал парень. Хоть и по ошибке, а всё равно – всё правильно. Это хорошо, когда всё – равно, а потом всё – правильно. Потому что ошибиться совсем нельзя.
Потому что после Трои (и под, и над, и в ней) нас встретил Аид. Не нас – его одного. После... Я уже был там, и вот теперь пришёл туда снова – с ним. В нём.
Лета.
Чистая и прозрачная вода реки забвения отшибла парню память. Пусть не совсем, не навсегда, не как всем прочим – но всё-таки...
Это и была ошибка – его и моя.
Память, хлебнувшая воды из прохладной и освежающей Леты. Это не чёрные волны Стикса, в которых рыжий - как рыба. Это – Лета. А значит, и в следующий раз придётся начинать с самого начала, и пройти лишь не намного дальше...
Он ошибся – и теперь не мог досчитаться пальцев после казавшейся такой выгодной сделки. И теперь он толкает камень потяжелее Сизифова – вверх и вверх, снова и снова...
Лета не коснулась моей памяти – спасибо Ахиллу! – один палец.
Я не заключал договора – второй...
А может – целая рука?
Ушибленная память, скорчившаяся в самом дальнем, самом потаённом уголке его сознания – едва ли это страшнее Минотавра в коридорах возведённого Дедалом-мастером Лабиринта. И я бродил по коридорам – а парень толкал свой камень в гору. Просто парень, просто камень, просто в гору...
Я разбужу его память. Найду – и разбужу. Три и три – не дырка и даже не шесть.
Тридцать три.
После того, как исполнится тридцать два, до того, как исполнится тридцать четыре...
Времени хватит. Ведь хватит, Крон? И тебе, и детям твоим, светлым до не могу олимпийцам. Всем достанется! Пересчитывай пальцы, Уранид...
Они думали, что знают о нём всё – но кто может знать, что у человека за душой?
А у Ахилла Пелеида за своей душой есть ещё одна – моя.
Коридор, поворот, коридор... И самый тёмный, самый дальний угол...
Просыпайся, память! Блесни огненно-рыжими безуминками в глазах! Просыпайся, нам пора!..
Глава первая. От гинекея до мегарона
Глава первая.
От гинекея до мегарона
Словно камень свалился с души...
Свет. Свет в глаза и свет в глазах – в Её глазах...
Я так много хочу сказать тебе, дева-охотница, так много – но не нахожу слов. Нет таких слов, нужных, важных...
И я просто кричу. Кричу на весь свет и на весь мир. И молчу – тоже на весь мир.
Свет. Свет в глаза и свет в глазах...
- Я буду ждать тебя, - улыбнулась Она.
И ушла. Где-то далеко отсюда безумец поджёг Её храм и плясал теперь вокруг пожарища, напрасно призывая мою богиню. Она встретила меня - и ушла. Но теперь я знаю – Она меня ждёт. И я завоюю весь мир, я переверну его – чтобы только Её найти. А когда наконец найду, положу мир к Её ногам. Весь мир, весь свет, всего себя - в огонь Её храма...
И ещё – я вспомнил слова. Есть такие слова, они всегда были, с самого начала – как я мог забыть?
- Я люблю тебя!
Но Её уже не было здесь, и я не посмел их сказать. Она будет ждать меня – и я найду Её, даже если весь мир будет против – найду против воли всего мира, и скажу:
- Я люблю тебя...
Свет. Свет в глаза...
Нет слов, нет мыслей, не памяти. Ничего нет. Только этот свет. И мне становится страшно, потому что я всё забываю. Всё, что знал.
Хочется закрыть глаза, чтобы вспомнить, но там, за опущенными веками – тьма, тьма минувших веков...
Память, куда ты?
Уходит, махнув на прощанье тонкой изящной ручкой, шепнув улыбаясь:
- Я буду ждать тебя. Пока ещё рано...
- Нет, не рано! – хочется крикнуть мне. – Я не хочу!
Не хочу – но забываю. И кричу уже просто так, потому что больше ничего не могу. Я слаб, бессилен, беспомощен...
Свет всё ярче – и тепло. Тепло материнских рук, тепло тела, из которого я вышел.
Тело, из которого вышел? Кто же я тогда? Душа? Дух? Не помню. Память уже вышла прочь, вместе с теми, кто встречал меня, вышла после властного крика: "Выйдите все вон!" - крика той, чьи руки несут меня сейчас к теплу и свету, к огню, который не обжигает, который впитывается, втекает под кожу, горит внутри меня, грея, а не сжигая...
Закрываю глаза, и там, под опущенными веками, под прошедшими веками – искры этого огня, которые становятся языками, огненным смерчем... И мне уже не так страшно – потому что тьма ушла, потому что её прогнал этот огонь у меня под кожей.
Дар Прометея, - услужливо шепнула Память, заглянув ещё разок в гинекей царицы. Всего на миг, чтобы подарить мне это понимание.
Дар Прометея.
Проклятие Прометея.
Огонь под кожей...
- Такой горячий, - бормочет смуглая молодая женщина, беря меня на руки. – Будто весь в огне...
Мне смешно, и я улыбаюсь вслед вновь ускользающей памяти. Я – весь в огне? Скорее уж весь огонь – во мне.
- У него просто очень горячая кровь, Ланика. Слишком горячая. Слишком... – говорит та, что вывела меня на свет и разожгла во мне огонь. Тёплое тело, из которого вышел я – душа, дух, дух противоречия... Она несла меня в себе, не боясь. Она выпустила меня из себя... Что не боится огня? Вода. И в глазах у этой женщины плещется море. Бескрайнее, бесконечное...
- У него просто очень горячая кровь, Ланика. Слишком...
Смуглая кормилица подносит меня к теплой и упругой груди, пахнущей жизнью и молоком. Я впиваюсь в неё губами, беззубым ртом...
- Такой горячий...
И нежные смуглые руки отряхивают с моей кожи прилипшую золу.
Не помню.
Не знаю.
Не думаю.
Детство даётся раз в жизни. Даже в этой жизни оно дано мне лишь раз. Спасибо тебе, память, что подарила эти минуты, часы, дни, годы отдыха. Только не забудь вернуться...
Впрочем, о чём я? Ты же память, ты не забудешь.
***
Филипп, царь македонский, возвращался. Уходил – и возвращался. Уходил – и возвращался снова. Возвращался с победами, или возвращался побеждённым – но всегда возвращался. Иллирия, Фракия, бунты в союзной Фессалии, эллинские города-гордецы, стоящие на пути у растущего могущества Македонии...
Он входил в Пеллу – свою столицу, отряхивая пепел нездешних пожарищ, утирая чужую кровь или смывая свою, бормоча проклятия или довольно улыбаясь...
Потом он входил в свой мегарон, мужскую половину дворца-дома – и пил, заливая вином горечь временных поражений, отмечая радость побед. С ним были его гетайры – вернейшие из верных друзей, и его гетеры – продажнейшие из продажных подруг. На его пирах выступали великие ученые, навевая на гостей сон, и поэты – пробуждая в пирующих чувства, от высоких до самых низменных, смотря по тому, какие это были поэты, и какие это были стихи. Иногда гости просто молчали – иногда это тоже стоит послушать.
И Филипп возвращался.
- Тебя трудно узнать, - иногда говорили ему друзья.
- А вы посмотрите с другой стороны, - советовал царь, поворачиваясь к ним другим боком.
И ведь узнавали, а после удивлялись ещё, что за глупости лезут в голову, что за наваждение в глаза.
Филипп начинал смеяться или мрачнел неожиданно – для всех. Правда, чаще он всё-таки улыбался. Улыбался по-разному, улыбался каждому по-своему. Улыбка могла быть радостная, лукавая, горькая, насмешливая, презрительная... Да какая угодно!
Сколько улыбок у царя Филиппа? – спрашивали послы, введённые в заблуждение очередной из них.
Филипп II, царь македонский, лишь улыбался в ответ. Каждому. Каждому по-своему. Всем по-разному.
И его улыбкам верили...
А он возвращался снова и снова – и замирал на пороге гинекея, пытаясь изобразить хотя бы одну из своих бесчисленных улыбок. Не получалось. Всем и каждому – по-разному и по-своему, и только здесь... Там, в дворцовом гинекее жила гордая царица Македонии, дочь и сестра царя Эпира, супруга Филиппа, мать Александра...
Но Филипп застывал на пороге гинекея – и улыбка сходила с лица, словно кто стирал её мановением руки. Страшно было смотреть в его глаза в эти моменты, но – хвала небесам! – никто не заставал его на этом пороге. Слуги, рабы, друзья – все они опасались подойти к дверям в царский гинекей, когда там был Филипп. Не там – рядом. А там была гордая Олимпиада и её сын.
Их сын.
Александр.
- Я царь!..
- Но и я – царица!
- Я заберу мальчишку отсюда! Я сделаю его мужчиной! Он будет воспитываться как настоящий эллин, герой...
- Мужчиной он станет только с женщиной! – возражала царица. – А настоящие эллины до шести лет живут с матерью – и мой сын не будет исключением!
- Но когда-то ему исполнится шесть!
- Тогда ты и придёшь за ним...
Были ли эти споры, не были ли? Кто знает – никого не было рядом, когда Филипп останавливался нерешительно у входа в гинекей, и улыбка соскальзывала с его лица, подобно маске актёра.
Что скрывают под собою тысячи улыбок царя македонского? Никто не знал – никого не было рядом, когда он примерял или снимал свои улыбки.
- У басилевса Филиппа разные глаза, - перешептывались верные гетайры и неверные гетеры.
- Как у басилёнка Александра? Разного цвета?
- Нет, просто – разные...
Бывает ли такое? Наверное, бывает – не зря же шепчутся верные и преданные, не зря чешут языки неверные и предающие...
Мальчик встречал царя и отца своего на пороге гинекея. И два человека смотрели друг на друга своими разными глазами. Два ли человека?
И затягивали чёрные тучи правый глаз бородатого царя, и скользили в сгустившемся мраке ветвистые молнии. А из левого ока подмигивал мальчишке радостный безумец, и взгляд светился весельем, дразнящим богов...
Филипп возвращался – снова и снова. Всегда возвращался.
Александру было три года, когда царь Филипп вернулся в очередной раз. Из-под города Мефоны. Из-над города Мефоны, превратившегося в груду камней под слоем пепла. Этот пепел до сих пор не осыпался с подошв сандалий македонского владыки.
- Радуйся, Александр! – подмигнул насмешливо левым глазом басилевс.
И мальчик обрадовался встрече, впервые обрадовался – потому что не было ветвистых молний среди тёмных грозовых туч – правый глаз бородатого гиганта, который был ему отцом, скрывала повязка.
- А где он? Второй? – спросил наследник, указывая пальцем на повязку.
- Глаз? – усмехнулся царь, сверкая смеющимся оком.
- Ну, и глаз тоже...
- Он теперь слеп, этот второй... А глаз? Под Мефоной остался.
Под повязкой было пусто – как в Аиде, как в Тартаре.
- Он не ушёл, Александр. Он по-прежнему здесь. А то, что теперь он слеп... – Одноглазый снова подмигнул. – Радуйся, Александр!
- Радуйся, Филипп! – улыбнулся мальчишка.
Под чёрной повязкой было пусто.
"А где он? Второй?".
Молнии ветвями вплетались в темноту Тартара пустой глазницы под чёрной повязкой – но были бессильны.
А левый глаз искрился злящим богов весельем.
- Что у тебя с глазом, Филипп? – спросил верный Антипатр, хранивший для царя его столицу и страну во время частых походов.
- Да бог с ним, с глазом! – улыбнулся царь Филипп. Так он ещё никогда не улыбался. Впрочем, кто знает, сколько улыбок у царя македонского? Кто знает, чьи это улыбки...
***
Шесть лет. Мало кто, повзрослев, помнит, что было с ним в эти самые первые годы жизни.
Шесть лет. Говорят, в этом возрасте малыш Ахилл, сын Пелея и Фетиды, убил льва. Помнил ли он об этом потом, под Троей, убивая одного за другим героев крепкостенной? Помнил ли он об этом потом – умирая у ворот Илиона? И – потом?..
Маленький Александр не помнил – он знал. Ему рассказала об этом мать, царица Олимпиада.
- Знаешь, когда Ахиллу было шесть лет, он убил льва...
- За что? – живо спросил шестилетний Александр. Он не помнил – он хотел знать. За что юные герои убивают львов, вепрей, разбойников и прочих гидр лернейских.
- За жизнь, мой мальчик. За свою жизнь. Первого за свою жизнь...
- За свою первую жизнь, - радостно засмеялся, подхватывая игру, Александр, прерывая поток слов-воспоминаний, льющихся из уст матери. – Я тоже должен? Убить льва?
- Нет, ты уже можешь не убивать – хватит и одного. Того, первого, - совершенно серьёзно ответила сыну Олимпиада. – Сегодня тебе надо войти в мегарон.
- Я теперь настоящий мужчина? Герой?
- Ты всегда настоящий мужчина, мой мальчик. А герой? Героем каждый раз надо становиться. Мало убить одну Медузу, чтобы быть героем всегда. Надо каждый день убивать по Медузе...
- Или по Минотавру, - изменившимся голосом произносит мальчик.
- Или по Минотавру...
Шесть лет. Они пролетели – как река проплыла, унеся навсегда эти волны и даже память о них. Шесть лет – как Лета, и позади – ничего. Забвение. Струи Леты стирают воспоминания, не пускают память дальше...
- Ты похожа на реку, мама, - говорит будущий басилевс Александр. – Или на море. Я был в тебе – и до рождения, и все эти шесть лет... Мне страшно выходить...
- Но – надо, мой Ахилл, - вздыхает мать, не замечая оговорки. – Там – берег. Там – почва под ногами...
- Там можно упасть и разбиться.
- Или стать крепче – и подняться. А здесь ты утонешь, растворившись в женской заботе и ласке. Пора выходить на берег.
- Мне страшно. И я не знаю почему... Будто я уже был в этой реке – среди женской ласки и внимания, но кто-то явился ко мне из-за моря, и, разложив дары на берегу, сказал: "Выбирай!". Среди даров был меч...
- А что ещё? – спрашивает мать.
- А больше ничего. Всё остальное было той же рекой, морем, мягкими волнами, зовущими остаться, раствориться, утонуть... А я выбрал меч – и выбрался.
- Два раза из одной реки не выйти, мой мальчик, - вновь вздыхает женщина, сама похожая на реку, на море. – Как нельзя и войти в одну реку два раза.
- Но ведь река – та же?
- Но ведь ты – другой...
Шесть лет были рекой, морем, убаюкивающим шелестом волн, плеском и журчанием, пением далёких сирен, теплом потока, уносящего прочь все стремления, желания, страхи, воспоминания...
Память, ты вернёшься ко мне?
Шестилетний мальчик идёт к выходу из гинекея. Смуглая кормилица тайком утирает слезу.
- О чём ты плачешь, Ланика? – спрашивает у нее Олимпиада.
- Я боюсь за него...
- Бойся, - говорит царица. – Бойся за него – пусть он не боится...
Но страх не спешил покидать его. Вот дверь гинекея. Вот внутренний двор дворца. Там – дверь мегарона, мужской половины... Там всё иначе. Там не будет колыбельных и сказок по ночам. Там надо будет каждый день становиться героем, убивая очередного Минотавра, потому что Лабиринт кажется бесконечным, а жизнь героя – подвиг. Подвиг за подвигом. Без конца.
Лабиринт?
И чудовище – твой страх - рыскает по путанице коридоров.
- А его обязательно надо убивать?
И мальчик делает шаг. Наружу. Во вне...
Мужчины не встречают его на пороге мегарона – ещё слишком рано, и одноглазый царь с друзьями-гетайрами только готовятся к этому важному событию – его сын и наследник вступит во взрослую жизнь...
У самых дверей лежит меч. Кто-то считет царицу Олимпиаду колдуньей – а что надежнее меча из звонкой бронзы, какими воевали ещё под Троей, остановит злых духов и недоброе колдовство?
Меч из бронзы, какими воевали ещё под Троей. Даже чеканка на рукояти...
"Я узнаю тебя! – радостно поёт, играя ранними, первыми, рассветными, а то и вовсе предрассветными бликами лезвие. – Я знаю тебя!".
Страх...
Страх вспомнить.
Память о страхе.
Память...
Никто не видел глаз Александра в тот момент, когда он поднял меч.
Может быть, звонкая бронза из прошлых веков и могла остановить злых духов – но кто остановит этого ребёнка?
- Меня никто не остановит!
Хохочут верные гетайры царя македонского Филиппа, встречая наследника басилевса в шумном мегароне. Радостно улыбается сам царь, и лукаво светится его единственный глаз - светится радостью узнавания.
- Ты? – спрашивает Филипп, глядя на сына, с мечом в руке врывающегося в зал.
- Я, - отвечает тот, салютуя царю. Как равный равному.
- Ещё так рано...
Шесть лет протекли беззаботным потоком Леты, стирающей и уносящей прочь воспоминания. Но теперь ждёт твёрдый берег – и дары, разложенные на нём торговцами, так похожими на воинов.
- Что там было?
- Меч.
- А что ещё?..
А всё остальное – река. Из неё нельзя выйти тем же – и теперь он другой. Теперь всё – другое. И торговцев, похожих на воинов, сменят дети – новое поколение, так похожее на героев прошлого. Больше, чем просто похожее. И даже больше, чем героев...
Где-то в глубине опустевшего гинекея, словно на дне седого Океана, плачет женщина, так похожая на богиню, и в глазах у неё плещется море.
- У него слишком горячая кровь, Ланика. Слишком...
***
Коридоры. Кто бы мог подумать, что во дворце царя македонского столько коридоров. Не Крит же это в конце-концов, не Лабиринт Миносов-царей!
Но коридоры струились ручьями, реками, бурными потоками и тихими рукавами, сбивая с ног, затягивая, заглатывая...
Коридоры. Даже залы и комнаты казались продолжением их – просто кто-то снёс стены, размыл берега меж несколькими проходами-руслами.
Мальчик. Маленький – ему всего шесть лет...
- В шесть лет Ахилл убил льва.
- Мне тоже надо убить льва, мама? Ведь мне уже шесть!
- Нет, тебе уже не нужно...
Не надо убивать львов, права царица-мать, Олимпиада-эпириотка, колдунья - как думают многие, богиня – но кто об этом знает?..
Коридоры...
- Это похоже на Лабиринт Минотавра? – спросит сам у себя шестилетний мальчик.
- Да, - ответит он сам себе. - Здесь тоже живёт страх – и его надо победить.
- Убить?
- Нет, победить. Пусть страх останется, но пусть боятся другие...
Стены давили, стены, казалось, сдвигались, подобные Симплегадам, что в Понте Эвксинском когда-то губили моряков.
- Ведь похоже? – спрашивает сам у себя будущий царь македонский, спеша пройти меж страшных стен.
- Похоже, - отвечает он сам себе. – Но Симплегады теперь неподвижны – стоило лишь раз пройти меж ними, оставив страх позади... Скалы раздавили страх аргонавтов и подавились им, и застыли навсегда. Надо только оставить страх. Оставить позади...
И мальчик спешит пройти через кажущиеся бесконечными коридоры, комнаты, залы – пройти и оставить свой страх, оставить его позади...
- Радуйся, Александр!
Воин стоит на пути маленького "басилёнка", не давая пройти дальше, не давая оставить страх позади, давая страху его нагнать...
- Радуйся! – кричит Александр в лицо ставшему у него на пути. – Кто ты?
- Я - Леонид.
Вот уже и не дворец Миносов с Лабиринтом и Минотавром вокруг, и не скалы-Симплегады посреди Понта Эвксинского, пусть и похоже – стены стали горами, застыли неподвижно, неколебимо от начала веков. Фермопилы. И узкий проход меж двух хребтов, способный остановить любую армию, любую силу – даже богов, даже время, даже...
"Меня никто не остановит! – блеснули глаза мальчишки. – И ничто!"
- Леонид? – спрашивает он недоверчиво. – Спартанский царь?
- Нет, - неожиданно улыбается воин. – Леонид – учитель царя. Македонского царя. Будущего царя.
- Ты научишь меня не останавливаться?
- Конечно, для воина не должно быть непреодолимых преград.
- Тогда уйди с дороги!
- Не уйду, маленький басилевс. Я должен научить тебя не останавливаться – так учись. Пройди дальше! Ну же!
Фермопилы. С одной стороны – триста гордых эллинов, обречённых на смерть, с другой – бесчисленные полчища персов. Кто должен пройти через узкий горный проход? Кто из них, ответь, Леонид – учитель царя!
Глаза воина молчат, губы кривит усмешка. Кажется, вот-вот, и с этих губ сорвётся пренебрежительное:
- Что же ты стоишь?
Или даже хуже:
- Чего же ты стоишь?
Лабиринт. Симплегады. Фермопилы...
***
- И тогда ты понял, маленький царь, что Леонид спартанский и триста его воинов не стояли в ожидании смерти, которая уже ничего бы не решила. Не персы, а они пошли вперёд, потому что ширины Фермопил было мало, чтобы вместить их мужество. Говорят, Леонид погиб в одном шаге - у самого трона, с которого Ксеркс смотрел на эту бойню – на то, как гибли его бесчисленные воинства, не в силах удержать храбрецов... Или безумцев. В глазах Леонида Ксеркс увидел свою смерть – и приказал похоронить её с почестями, потому что боялся встретиться с ней снова. Но смерть добралась и до Ксеркса, как добирается до всех. Царь Леонид всё-таки сделал тот последний шаг, которого ему не хватило при жизни...
Леонид – учитель царя, твой учитель, - рассказывает тебе об этом, потирая ушибленное колено, держась за живот, прикладывая руку к разбитой губе...
- У меня в глазах тоже была смерть? – спрашиваешь ты у учителя.
- Нет, Александр, у тебя в глазах слишком много жизни – даже смерти с ней не совладать.
- Ты научишь меня не останавливаться?
- Это ты уже умеешь. А всему остальному – научу. Главное – не останавливайся, мальчик...
***
Шестилетний мальчишка с пылающим от переполняющих его чувств лицом бежит по коридорам царского дворца в Пелле.
- Меня никто не остановит! – кричит он.
И Минотавр спешит спрятаться в самом дальнем коридоре Лабиринта.
И Симплегады застывают неподвижно, чтобы никогда больше не сомкнуться на пути бороздящих Понт кораблей.
И Фермопилы слишком тесны для трёх сотен героев – и царь Леонид прорубает себе дорогу до самого трона Ксеркса...
Надо оставить страх.
Память о страхе...
Страх памяти...
Надо вспомнить! Так много надо вспомнить! И тогда...
- Меня никто не остановит!
***
В одном из залов царского дворца в Пелле пирует Филипп, царь македонский, в окружении своих друзей, товарищей, просто случайных собутыльников, мудрецов и дураков, забавляющих общество, музыкантов... Женщин, наконец! Флейтисток, танцовщиц, самых дорогих гетер, выписанных из самих Афин и самых дешевых рабынь, купленных здесь же в Пелле...
- Меня никто не остановит! – распахиваются от детского крика двери пиршественного зала.
Гости смеются. Они просто не понимают, не могут они понять до конца то, что видят. А что они видят? Распалённого бегом мальчишку с пылающим румянцем лицом, горящими глазами, искрящейся улыбкой...
- Тебе лучше уйти, Александр, - говорит Филипп, отгоняя от себя одну из девиц. – Тебе ещё не место здесь...
- Пожалуй, - презрительно кричит губы мальчик. - Мне не место здесь... Меня ничто здесь не держит! Особенно здесь!
Мальчишка выкрикивает это, словно рубит наотмашь мечом, умудряясь при этом презрительно кривить пухлые губы, смотреть сверху вниз на пьяных мужчин и бесстыдных женщин.
- Особенно здесь!
Увиденное противно ему – и двери захлопываются, оставляя в притихшем зале только возмущённый, брезгливый, презрительный детский крик:
- Меня ничто здесь не держит! Особенно здесь!
Даже самые бесстыжие гетеры покраснеют на миг, даже самые пьяные из гостей протрезвеют – и будут смущённо пялиться в пол, в потолок – стесняясь взглянуть друг на друга...
- Мальчик, - прошепчет царь, теребя чёрную повязку, прячущую пустую глазницу. – Совсем ещё мальчик. Ты ещё просто не понимаешь. Когда-нибудь именно это будет способно остановить тебя. Это всякого может остановить, или хотя бы задержать...
- Никто!.. – несётся по коридорам дворца. – Ничто!..
А в пиршественной зале возобновится угасшее было веселье, и будут женщины бесстыдны, развязны и непристойно доступны, а мужчины – пьяны, грубы и несдержанны.
Но иногда они будут неожиданно краснеть и смущённо прятать глаза – когда вспомнят мальчика на пороге...
- Особенно здесь!..
Совсем ещё мальчик.
***
В палестре были дети. Не очень много, но были. Другие дети.
- Кто эти дети, Леонид? – спросил маленький Александр, хотя и знал их всех – они играли вместе, пока он жил с матерью, к которой приходили изредка другие женщины со своими детьми. Но теперь-то он – мужчина, перешедший в мегарон, теперь он воин, теперь он – будущий царь! – Они тоже будущие цари?
- Нет, Александр, они не будущие цари.
- Тогда что они делают здесь?
В ушах мальчишки звучали настойчиво рассказы матери и няни-кормилицы о героях древности. И все эти герои – все до единого! – были либо царями, либо будущими царями, либо законными наследниками царей, которые не правили сами только по воле богов либо по собственной воле.
- Они здесь учатся, Александр. Они учатся быть рядом с тобой, учатся быть твоими друзьями – настоящими друзьями. Иногда настоящий друг бывает надежнее будущего царя. Чаще всего.
Мальчик кивнул.
- Ты хочешь сказать, что они лучше меня? – спросил он неожиданно.
Наставник весело усмехнулся, и всё же отступил на шаг – он ещё помнил коридор царского дворца, превратившийся на миг в Фермопилы, когда маленький Александр учился не останавливаться.
- Ты не понял меня, будущий царь Александр. Представь, что все здесь – будущие цари. Найдёшь ли ты среди них хоть одного настоящего друга?
Александр наморщил лоб, задумавшись. Все – будущие цари? Но какие же они тогда друзья? Если они станут царями, то он будет воевать с ними, подчиняя себе их царства – одно за другим...
- Я понял! Царь царю не может быть другом, пока между ними границы их царств. Настоящим другом может быть лишь тот, кто не может занять твоё место на троне!
- Ну... Примерно так, - помедлив, кивнул наставник. Но царственный ученик его уже не слушал.
- Радуйтесь, друзья мои! – кричал уже Александр, выходя на центр палестры.
Леонид улыбался - будущему царю нужны настоящие друзья. Хорошо бы, если он сможет найти их здесь. А уж сам Леонид научит их всему – и в первую очередь научит их быть рядом со своим царём, пусть пока и будущим. Хотя, вон того, кажется, не надо учить – он уже умеет это...
- Я буду называть тебя Патроклом, - произнёс Александр, обращаясь к мальчику чуть выше себя ростом, в чём-то схожим с юным басилевсом, и - со странными глазами... Такими знакомыми глазами... – Патроклом, - повторил Александр, заглядывая в эти глаза, за эти глаза, в самую душу...
- Зови меня Гефестионом, мой царь, - ответил мальчик. – Так будет лучше.
Потом были занятия. Для маленького Александра всё было в новинку, но он, казалось, не знал усталости. Ему не было равных в беге. Он боролся со всеми и со всякими – ничего пока не умея, но не умея и сдаваться – боролся, и в конце-концов побеждал, потому все они утомлялись, а он один - нет. Его можно было сто раз положить на лопатки и заламывать руки – он до крови прикусывал губы и продолжал вырываться. А потом, на сто первый раз, он всё-таки валил на землю измотанного соперника. Он же первым спросил, когда их будут учить владеть оружием.
- Когда вы все научитесь владеть собой, будущий царь, - улыбаясь в бороду, ответил Леонид.
- Все?
- Да.
- А если кто-то не поспеет за всеми?
- Значит, другие будут его ждать. Вы все должны быть одинаково умелы. Если хоть кто-то из твоих друзей подведёт тебя в битве только потому, что не смог научиться чему-то здесь...
- Я понял! Я научусь! За всех!
И он, едва ли не самый младший здесь, гонял остальных не хуже, чем их взрослые наставники и преподаватели.
"В самом деле, не хуже", - думал Леонид, глядя, как Александр подсекает вёрткого критянина Неарха. – Где он мог научиться этой подсечке? Он же здесь первый день. Что-то чисто аттическое..."
А мальчишка-басилевс жил движением, забывая обо всём, жил борьбой, каждым поединком, боем, битвой... А когда остальные – утомлённые, усталые, измождённые, - валились на песок, Александр выбегал на дорожку – и бежал. Круг за кругом...
- Никто не остановит меня!..
День закончился незаметно. Устали все – даже учителя. Только басилевич был так же бодр.
- Какой живой ребёнок, - устало улыбаясь, перешёптывались наставники.
- Слишком живой. Столько жизни в одном человеке...
За детьми приходили родители, или – чаще – домашние воспитатели.
- Ты всё-таки похож на Патрокла, - сказал Александр мальчишке с такими знакомыми глазами.
- А ты похож на Ахилла, Александр, - ответил Гефестион, мягко улыбаясь. – Но ведь одной Трои тебе будет мало?
И глаза царевича вспыхнули от этих слов. Одной Трои мало – этот мальчик, так похожий на Патрокла, прав. Их ждёт целый мир!
- Я буду звать тебя Гефестионом! – крикнул будущий царь вслед настоящему другу.
Мальчик остановился, обернулся, вырывая руку у своего наставника.
- Тебе не придётся звать меня, Александр. Я всегда буду рядом с тобой. Радуйся, Александр, мой царь!
- И ты радуйся, Гефестион, мой друг!..
***
К Леониду подошёл неслышно Лисимах-акарнанец – ещё один из педагогов маленького Александра, похожий на лису – и с такими же хитрыми глазами.
- Они похожи, правда, Леонид? – спросил он.
- Похожи? Друг на друга?
- Как Ахиллес и Патрокл. Если надеть на Патрокла доспехи Ахилла...
- Гефестион выше ростом.
- Когда они рядом, это почти не заметно.
Акарнанец был прав – рядом со своим царственным другом мальчик Гефестион становился... Нет, не меньше. Он просто становился достойным своего будущего царя. Настоящий друг. Если надеть на Патрокла доспехи Ахилла – даже боги будут сбиты с толку...
- Ты прав Лисимах, они похожи, - кивнул согласно Леонид. – Только не говори об этом слишком часто. Или не говори об этом слишком серьёзно.
- Я и не собираюсь. Македонии не нужно, чтобы её царь десять лет завоевывал один маленький, давно всеми забытый городишко. А вот вся Азия, а то и весь мир...
***
Всю дорогу из палестры Александр хмурился и о чём-то думал – о чём-то очень важном.
- Леонид, - нарушил он наконец тишину, - когда я стану царём Македонии, а после завоюю весь мир... Что, если я сделаю своих друзей царями? Одному дам Карию, другому – Египет, третьему – Сирию...
- Не делай их царями, маленький Александр. Пусть они останутся твоими друзьями. Если они станут царями – то тебе придётся воевать за своё царство уже с ними... Пусть лучше они по-прежнему останутся тебе друзьями.
- Хорошо, Леонид. Я подумаю об этом, - пообещал басилевич. А после, подумав немного, добавил: - Потом...
Настоящие друзья, наверное, лучше будущих царей. Но если ты сам – будущий царь? Почему твои друзья должны быть лучше тебя?
"Мира хватит на всех, - думал Александр. – И на друзей тоже".
Но даже мира мало. Как бы ни был он велик – его мало.
- А если я захвачу весь мир, Леонид, что скажут на это боги? Ведь это их мир... пока.
- Ну, у них-то ты этого не отнимешь!
- А кто меня остановит? Если я царь – мои друзья не могут быть царями, а цари – моими друзьями. Но если я буду богом? Одним на весь мир?
- Я учу тебя быть сильным и ловким, царевич Александр. А об этом спроси лучше у других педагогов, - ответил Леонид, стараясь улыбаться, и думал при этом: "Может, Лисимах, было бы лучше, если бы царь македонский десять лет воевал один маленький городишко? Может, Трои нам хватит? Мир слишком велик для меня".
На следующий день он поделился этим с сами Лисимахом.
- Для меня мир тоже слишком велик, Леонид, - ответил хитролицый акарнанец. – Но для этих мальчишек? Они ведь так похожи...
- На Ахилла и Патрокла, Лисимах?
- На богов, Леонид, - покачал тот головой. – Словно они их дети. Новое поколение. У Урана-Неба был Крон-Время, у Кроноса – Зевс с прочими олимпийцами... А у Олимпийцев...
Акарнанец не договорил. Да и что тут говорить – они так похожи...
***
- Кто это? – спросил Александр, брезгливо разглядывая хмельного кифареда. Тот был слеп, как Гомер, и пьян, как свинья. – Зачем ты приволок сюда этого выпивоху, Лисимах?
Лисимах ухмыльнулся довольно, будто кто его похвалил за усилия, и растолкал уснувшего аэда. Струны кифары, которую тот держал в руках, обиженно звякнули. Именно - обиженно. И вроде бы случайно коснулись их дрожащие пальцы...
Потом струны зевнули – сладко, протяжно...
- Это мастер, мой маленький Ахилл, - улыбнулся Лисимах. – Если уж у кого учиться игре на кифаре и лире, то только у него...
- А петь он умеет? – недоверчиво поинтересовался Александр. Струны лопотали о чём-то своём, будто переговариваясь на непонятном прочим наречии, словно делясь впечатлениями от оказанного им щедрого приёма в царском дворце. Сам же аэд молчал. А вдруг он не только слеп, но ещё и нем?
- Спой ему, певец, - подтолкнул музыканта Лисимах.
"Он ещё и глухой", - вздохнул Александр, заметив этот толчок. В самом деле, зачем толкать человека, если уже сказал, чего от него хочешь? Значит, слепой, как Гомер, и пьяный, как свинья, музыкант ещё и глух, как пень...
Но зато у него вдруг прорезался голос:
- Гнев, богиня, воспой, Ахиллеса, Пелеева сына!..
Бессмертные строки Гомера, вырвавшиеся из глотки хмельного музыканта, удивили Александра больше, чем даже если бы тот вдруг прозрел.
"А ведь может и прозреть, пожалуй!" – восхищённо подумал басилевич, но аэда оборвал на полуслове:
- Я и без твоих воплей знаю "Илиаду" наизусть, певец!
- Хорошо, - послушно кивнул тот и запел на тот же манер, но с дурашливыми интонациями: - Гнев, богиня, воспой Геракла Амфиктионида, грозный который без счёту тварей разил ужасных, посланных в мир богами на устрашенье смертным...
- И о Геракле мне всё известно, певец! Спой о том, о чём никто не знает!
Вздохнула кифара, потянулась к пальцам, засветились звёздами незрячие очи аэда.
- Хорошо, маленький царь...
И всё затихло, не в силах прервать зазвучавшую песню. Вроде тот же мотив, но всё совершенно иначе. И странная тишина вокруг – не слышно привычных шумов дворца с его людьми, собаками, заботами, суетой его бессмысленной...
Тишина, которую нарушают лишь звуки ненаписанной песни, начатой, но так и не завершенной пока.
- Гнев, богиня, воспой Александра, Филиппова сына,
А вместе с гневом – радость, в песне, подобной гимну.
Пойте, богини и музы, об Александре Великом,
Предке Ахилла, сына Пелея, с греками бравшего Трою.
Пойте о краткой жизни – жизни, подобной песне,
Ярче лучей Гелиоса-солнца мир осветившей смертных...
- Я ещё жив, аэд, - прошептал светловолосый мальчик, судорожно сжимая кулаки. – Рано петь о моей жизни – она ещё не закончена.
- Но ведь и песня только начата, - усмехнулся музыкант, уставив пустые бельма на маленького царевича. – Тебе её завершать.
- Хорошо, аэд. Но ты должен научить меня играть так... Чтобы небо замирало.
- Чтобы не слышало? – понял кифаред несказанное. – А, услышав – содрогнулось?
- Да! – вспыхнули огненно-рыжими искрами глаза маленького царя. И откуда эти искры в синем и зелёном глазах Александра? Рыжие искры?
- Возьми, - протянул кифаред свой инструмент мальчишке, не промахнувшись ни на палец. – Играй!
Пальцы сами знали, что делать, сами находили и извлекали из тёмных углов тишины нужные, трепетные и трепещущие звуки, продолжая песню аэда...
- Александр!
Это Гефестион. Вбежал, запыхался, едва может отдышаться и слово произнести...
- Что?
- Твой отец... И мать... Они ищут тебя! Такой переполох во дворце!
- А что меня искать? – и снова – пальцами по струнам. – Я никуда не пропадал, - сказал и плечами пожал недоумённо. А пальцы всё перебирали струны, любовно и властно отыскивая, рождая созвучья, сплетающиеся в невидимый прочим купол тишины вокруг...
Тишины? Только ли? Ведь его ищут – и не может быть, чтобы никто не успел заглянуть сюда!
Александр смотрел в пустые, мутно-белые глаза аэда. Смотрел – и продолжал играть.
- Ты ведь видишь? – спросил он. – Эту музыку? То, чего она касается?..
- Да, - улыбнулся слепец. – Я смотрел на мир, заполняя его звуками кифары.
- И ты отдаёшь её мне? А как же ты сам? Ты ведь теперь будешь просто слеп, как...
- Как Гомер? – усмехнулся довольно аэд. – Знаешь, а я не прочь стать таким же просто слепым. А кифара? Говорят, на ней играл сам Ахилл.
- И она до сих пор жива?
- Но ведь и сын Пелея и Фетиды был бессмертен, басилевич! Разве могла убить его стрела Париса или даже самого Феба-Аполлона? Так что играй на этой кифаре, Александр. А я буду просто слепым – как Гомер.
Лисимах-акарнанец улыбался, провожая музыканта.
- Хороший подарок, мой маленький Ахиллес? – спросил он, вернувшись.
Последнее слово заглушил, стер, скомкал гневный аккорд.
- Меня зовут Александр, Лисимах! Когда молчит кифара, меня зовут Александр! Запомни это! – голос царевича звенел словно натянутые струны или тетивы невидимых луков. Тех самых луков – Париса и Феба... Но аккорд отзвучал, угас – и маленький царь вспомнил про прибежавшего за ним друга. – Пойдём к ним, Гефестион. А-то они, наверное, с ног сбились...
***
Лисимах-акарнанец задумчиво смотрел вслед мальчикам.
- Ты прав, аэд, - прошептал он. – Разве могла бессмертного Пелеида остановить стрела Париса или даже Феба - солнечного лучника? А эти мальчишки так похожи на тех...
И хитролицый акарнанец пошёл следом – надо же было кому-то что-то объяснить встревоженным царю и царице по поводу временного исчезновения Александра. Не рассказывать же о слепом музыканте и его кифаре, в самом деле!
***
- Где ты был, Александр? – спросил Филипп.
- Мы занимались музыкой, царь, - ответил вместо своего воспитанника Лисимах, замечая молнии, сверкающие в единственном глазу Филиппа.
- Похоже, моему сыну пора найти нового воспитателя, - произнёс царь голосом, таящим в себе грозу.
Но сказал – и забыл. А молнии во взоре единственного ока сменились лукавыми искорками.
- Пойди, поиграй с друзьями, Александр, - сказал царь, кивая на кифару в руках сына. – Поиграй...
Олимпиада встретила Александра слезами. Целое море слёз.
- Не плачь, мама.
- Я думала, ты пропал, сынок! – укоризненно прошептала женщина.
- Я потомок Ахилла! Как я мог пропасть? – гордо спросил мальчишка, так похожий на того, родством с кем гордился.
- Как и он, - вздохнула его мать, так похожая на богиню. – Ну, иди, играй...
***
Пальцы сами ложились на струны, как в груди само бьётся сердце, как само колышет дыханье грудь после каждого вздоха...
Звучала музыка, а вокруг была тишина, которую слышали все, кому не дано было услышать и понять рождаемых струнами звуков.
- Я чувствую себя богом, Гефестион!
- А ты не боишься, Александр?
- Боюсь...
Это и впрямь страшно – чувствовать себя богом. Столь многое можно сделать, или разрушить, а то и вовсе – не сделать... Слишком много можно.
- Боюсь, Гефестион. Но ведь ты со мной?
- И не только я...
Вокруг сидели друзья – Неарх, Филота, Птолемей, Гарпал, Кен, Кратер, Клит по прозвищу Чёрный... Ровесники и те, кто старше, мальчишки, с которыми будущий царь занимался в палестре, и юные воины, уже успевшие побывать в походах с царём Филиппом.
Они были здесь, в пределах тишины, рождённой музыкой.
А мальчишка просто играл.
И мир закутывался в тишину, которую слушали сейчас те, кому недоступна была рождаемая детскими пальцами музыка...
- Где вы пропадали? – спрашивали у них потом неспособные слышать сквозь тишину.
- Играли, - откровенно отвечали любопытным мальчишки и взрослые воины. – Играли...
В шесть лет Ахилл убил льва.
А ты, Александр?..
- Я играл.
А лев?..
В руках мальчишки с разными глазами рождается музыка.
В глазах мальчишки просыпается память.
В памяти мальчишки гибнет первый лев...
Глава вторая. Быть Аргеадом
Глава вторая.
Быть Аргеадом
Можно быть Аргеадом. Просто Аргеадом – одним из многочисленных потомков выходцев из Аргоса, предком которых был сам обильный подвигами Геракл Амфиктионид.
Можно быть Аргеадом. Можно быть прекрасными дипломатами Александром I или Пердиккой II, можно быть деятельным Архелаем, настойчивым, даже упрямым Пердиккой III...
Можно. Но это ли – удел для бога, царя богов, самого могучего из бессмертных и смертных, желающего развлечься, насладиться земным величием, устав от величия небесного, внеземного?
И вот – умирает Архелай. Пердикка III начинает войну с иллирийцами – и гибнет в решающей битве. Не один – с ним на поле остались четыре тысячи его воинов и надежды Македонии остаться - да что там! – стать сильной державой. Кто должен стать царём страны разбитых надежд?
Обычай даст ответ. И он твердит, что царём должен стать, может стать только старший сын умершего царя.
- Аминта!
И шестилетнего мальчишку провозглашают царём.
- Он ребёнок. А мы все – почти покойники, - перешёптываются воины и военачальники.
Кто вдохнёт жизнь в умирающую, с трудом дышащую в сплошном окружении врагов страну? Кто вернёт им надежду?..
Можно быть Аргеадом. Можно быть шестилетним Аминтой, сыном Пердикки III, для которого трон Македонии – большая и такая неудобная игрушка.
- Игры кончены, мальчик! – произнёс бородатый человек, облачённый в полный доспех, снимая шестилетнего племянника с такого неудобного для того трона. – Теперь всё будет всерьёз!
И – молния сверкнула за окном, сверкнула – и ворвалась искристой ветвью в зал дворца македонских владык. Ворвалась, плеснула в глаза невыносимым светом, ослепила на миг...
Можно быть Аргеадом. Можно быть шестилетним Аминтой - со слезами на щеках, задыхающимся от рыданий, пятящимся испуганно от трона, возле которого стоит его суровый дядя Филипп. Тоже Аргеад...
Вот – место для Дия-Громовержца. Вот – тело для царя богов, мающегося от скуки. Этому телу всего двадцать три года, под этими ногами лежит земля – пока одной только терзаемой внутренними и внешними неурядицами Македонии... Но скоро у этих ног будет весь мир.
Широкие плечи, пылающие глаза, гордая осанка победителя и повелителя. И – сила. И – мудрость. И... И всё это теперь – Зевс Кронид.
Нет – это Филипп Аргеад. Пока – избранный войсковым собранием регент-опекун при царе-ребёнке. Но – Аргеад.
Через два года всё то же войсковое собрание лишит трона малолетнего Аминту. Эти игрушки не для детей. А царский регент-опекун сам станет царём и сядет на трон. Он завоевал это право – кто, как не он, достоин стать и быть царём?
- Филипп – наш царь! – кричат воины, улыбаются полководцы, хлопают по плечам друзья-гетайры, целуют подруги-гетеры...
Можно быть Аргеадом. Можно быть Филиппом II, царём Македонии. Можно быть Зевсом Кронидом, Дием-Громовержцем, царём богов...
Можно! Можно всё!
Но можно, останавливаясь перед зеркалами, глядя в гладь водоёмов, видеть своё лицо – лицо царя, лицо бога, лицо царя людей и богов... А ещё – невольную, своевольную, словно чужой волей рождённую усмешку, кривящую губы, и искры чужого и чуждого веселья в глазах. Мол, радуйся, царь. Мол, радуйся, бог... Радуйся – пока можешь!
И тогда ты отскакиваешь от предательской глади, не смея оглянуться, боясь встретить снова этот насмешливый взгляд. Медуза Горгона однажды посмотрела в зеркало – и Персей подарил её голову твоей дочери Палладе, которая "украсила" ею свою эгиду. Ты не повторишь этой ошибки, которой когда-то воспользовался твой сын Персей.
Можно быть Аргеадом, Кронидом, Филиппом, Зевсом... И – кем-то ещё. Кем-то, смеющимся над тобой из зеркал.
Может быть, - закрадывалась предательски трусливая мысль, - лучше было бы стать Аминтой?
Но поздно – и Аминта играет в игрушки, а его грозный дядя Филипп – играет в жизнь.
Смертным этого не понять – они не играют, они живут. Играют в жизнь боги – бессмертные играют в смертных. Развлекаются, радуются новой забаве, придуманной Момом-насмешником...
Но отражение в зеркалах улыбается всё злее, всё увереннее.
Радуйся, бог! Радуйся – пока можешь!
***
Можно быть Аргеадом. Но, наверное, для этого надо родиться Аргеадом. Родиться – и быть.
И когда люди, которых Громовержец до сих пор знал лишь с позиций "вид сверху", глядя ему в глаза, говорили:
- Тебя трудно узнать, Филипп, - то что он мог им ответить?
Только одно:
- Вы меня ещё узнаете.
Даже неистовая Евридика, мать Филиппа, уже успевшая погубить и собственного мужа – отца Филиппа и Пердикки – Аминту, и даже одного из сыновей – Александра, брата Филиппа и Пердикки, даже она начала бояться младшего сына, отданного ею когда-то заложником в Фивы к старику Эпаминонду, а теперь вот вернувшегося – неузнаваемым...
Одно дело быть богом – и быть самим собой. Но совсем другое дело – быть богом, но и кем-то ещё, кто уже почти был самим собой, и тобой быть не хочет...
- Я – Филипп Аргеад, - говорил сам себе двадцатитрёхлетний регент при наследнике, а затем, волею войска, и царь македонский. – Я – Филипп Аргеад, Филипп II...
А внутри кто-то хохотал и смотрел сквозь глаза на мир – смотрел, и сам себе выбирал путь, словно вожжи колесницы, перехватывая тело. Благо, выбранный этим внутренним смехачом путь, всегда оказывался верен, и Зевс был даже не прочь стать на время ведомым в этой игре. "Стать на время..." – усмехался он в густую чёрную бороду, вспоминая своего отца. Не Аминту – настоящего отца, Крона-Время. Стать на время...
А чужак не был особенно строптив – он только помогал, даже тогда, когда проявлял свой недюжинный характер и излишне упорствовал. Проявлял себя – и снова прятался в самый дальний уголок сознания, тихонько посмеиваясь оттуда неизвестно над чем (над кем?), а то и вовсе мирно посапывая.
- Кто ты? – спрашивал Филипп, глядя в зеркало глазами Дия-Громовержца.
- Я – Филипп II, Аргеад, царь Македонии, - лукаво подмигивал чужак (хозяин?), глядя в глаза с той стороны зеркала. А что он ещё мог ответить? Только это...
- Я – Филипп II, Аргеад, царь Македонии...
И грозный Кронид молча соглашался. Или не молча – и тогда сам повторял то же самое:
- Я – Филипп II, Аргеад, царь Македонии!
***
Была и ещё одна причина стать именно Филиппом Аргеадом, а не малолетним его племянником Аминтой III или ещё кем. Эта причина была не из последних, а скорее даже из самых первых и была. Не зря Гера устраивала скандалы на весь многовершинный...
Европа, Леда, Ио...
Эту звали Олимпиада. Маленькая царевна маленького Эпира, рождённая в мрачных горних высях, подобная богине, нимфе, нереиде...
Зевс смог отдать Фетиду своему внуку Пелею – раз уж связь с ней грозила гибелью царю богов. Но чем могла грозить ему эта маленькая эпирская красавица? Разве что смертью временно занятого им смертного тела в результате вспышки ревности – но ведь он и не собирался оставаться в этом теле вечно. Так только – доказать всем и себе, на что способен – и не только в делах государственных и ратных.
Фила, элимиотская княжна, знатная македонянка, искушённая в любовных играх и опасная, как львица... Иллирийка Аудата, звавшая себя Евридикой... Фессалийская царевна, родившая царю македонскому Арридея... Множество других, имён которых он не стремился не только запоминать, но даже спрашивать: пленницы, рабыни, случайные простолюдинки, попавшиеся на глаза...
Но ещё – маленькая, хрупкая, с глазами, полными до краёв океаном страстей, Олимпиада, которую Филипп встретил однажды на Самофракии во время дионисийских празднеств.
Этой женщине-девочке, похожей на богиню, глянулся могучий македонянин, она даже, кажется, влюбилась...
- Она должна быть моей! – решил Зевс, вступая в тело юного воина новым хозяином и повелителем.
- Она должна быть твоей, - соглашался тот, послушно отступая на задворки души. – Именно она...
И Кронид не задавался вопросом – почему?
Она должна быть его.
Уже ради этого одного стоит быть Аргеадом. И не малолетним Аминтой – а зрелым, напористым, неутомимым в любви и битвах Филиппом.
Сыном царя Македонии.
Братом царя Македонии.
Регентом при царе Македонии.
Царём Македонии.
И тихонько посмеивается чужак (хозяин?) в занятом теле, лукаво подмигивая из зеркал. Мол, ты сделал правильный выбор, бог. Я, мол, всё подготовил для тебя – пользуйся!
Но слышится и угроза в этом тихом и радостном смехе, слышится постоянно:
- Радуйся, бог! Пока можешь...
Чтобы быть Аргеадом, надо им родиться. Но хорошо, когда кто-то всё подготовил к твоему приходу. Плохо, что ты не знаешь всего, что он подготовил.
Да и откуда он мог знать, что придёшь именно ты?
- Она должна быть твоей, бог! – смеётся чужак (хозяин?), рождая воспоминания – лицо прекрасной эпирянки, так похожей на богиню. На которую из них? – Она будет твоей! Радуйся...
Он не произнёс "пока можешь". Но ты слышишь это – снова и снова.
***
Двор царя македонского Архелая был шумен, как и пристало царскому двору. Пиры, охота, снова пиры, сражения и снова пиры...
Вино, песни, женщины, беседы с философами о сути вещей и смысле жизни, и с друзьями-сотрапезниками о достоинствах той или иной красавицы. Заключающиеся союзы, зарождающаяся дружба или смертельная обида, способная привести к кровной мести и кровавым поединкам между бывшими друзьями...
- И как тебе эта новая гетера, Филипп? – спрашивал уже изрядно навеселе будущий царь Пердикка у своего брата.
- Уже не забавляет.
- Разве она не хороша?
- Она не лучше всех.
- Тебе не угодишь, братец! Может быть, ты бы предпочёл богиню?
- Я? Пожалуй. Или нереиду...
- Нимфу! Менаду! Музу! Хариту! – хохоча, продолжил список будущий царь-неудачник. – Пользуйся тем, что есть Филипп!
- Тем, что есть, я уже попользовался вволю, Пердикка.
Пир был шумен, как всегда, даже, пожалуй, больше обычного. Философы уже позабыли о высших материях и придавались низменным влечениям наряду с грубыми вояками. Расхваливаемая Пердиккой новая гетера, как говорили, выписанная нарочно из Афин, призывно посмотрела на молодого Филиппа...
- Она не лучше всех, - сказал он, обращаясь к старшему брату. – Но в конце-концов и не хуже остальных.
- То-то же! Вперёд! У Амура не хватит стрел для твоего сердца!
- Достаточно только одной, брат...
Новая гетера была не лучше всех. Сколько их уже было – искусных и холодных, невинных и развратных, стыдливых и развязных? Теперь и эта – была. Не хуже остальных. Но – не лучше всех...
- Ты великолепен, - сказала она, не спеша одеться. Скорее всего, так она и вернётся за стол – в волосах диадема, на руках браслеты - и всё. Ей нечего скрывать, и есть, что показать.
Филипп приподнял её лицо за подбородок и заглянул в глаза.
- Что ты ищешь там, воин? Там нет ничего, - улыбнулась красавица и тут же подавилась испуганно своей улыбкой. Потому что в глазах у мужчины было что-то ещё. Или кто-то. Чужой, далёкий от здесь и сейчас.
- Да, ты права, - произнёс он, ещё миг продолжая вглядываться в глаза. – Там ничего нет...
Он ушёл первым. Когда в зал вернулась гетера, она была одета и больше уже не улыбалась. Только изредка оглядывалась на Филиппа – то ли со страхом, то ли с интересом...
- Женщины боятся тебя – но любят. Все.
- Я ищу одну... И ту – не для себя.
Пердикка захохотал, услышав ответ младшего брата.
- А для кого же?
- Для того, кто придёт за мной.
- Наследника?
Жест Филиппа можно было понять как "да", можно – как "нет", можно и не понять вовсе. И улыбка, скользнувшая по губам, имела сотни значений – так же как и это загадочное "для того, кто придёт за мной".
- Я хочу попасть на праздник кабиров, - после очередной чаши, произнёс Филипп, глядя мимо пира, на котором присутствовал.
- Что ты там не видел? Толпу обезумевших менад, готовых разорвать тебя в клочья, как когда-то Орфея?
- Ты сам сказал, что женщины боятся меня – и любят, - пожал плечами Филипп. – Я хочу встретить ту, что напугает меня – и полюбить её.
- И даже не для себя! – снова захохотал Пердикка, пока ещё не Третий, пока ещё живой, пока ещё просто старший брат Филиппа, который тоже пока ещё не Второй, пока ещё... – Поезжай на Самофракий к своим кабирам! Но если менады, что собираются туда на празднества Диониса, порвут тебя на части...
***
Остров Самофракий встретил молодого Аргеада безумством праздника кабиров. Хмельные шествия, женщины, девушки, девочки, вьющиеся плющи и живые змеи на тирсах, что сжимают их руки.
Сам Дионис носился по лесам и горам среди неистовых менад, в которых превратились красавицы и простушки, жрицы и царицы, молодые и старухи, посвящённые в эти дикие таинства.
Филиппу было скучно от всех этих криков, бессмысленной беготни, распалённых женских тел и горящих глаз. Изредка мелькало среди деревьев и кустов, среди лиц и тел лицо дикого нравом бога Диониса, которого звали здесь Сабазием - хозяина безумного праздника.
Но разве не видел Филипп бога в лицо? Фрески, выполненные лучшими художниками в царском дворце в Пелле в угоду Архелаю, да и собственное воображение, которое казалось памятью, которое становилось памятью...
- Я знаю тебя? – спросил улыбающийся Вакх, подойдя ближе и заглядывая в глаза.
- Не знаю, Бассарей. С тобой мы не сталкивались.
Бог запрокинул голову, бросив смех в самое небо, а после протянул македонянину мех с вином.
- Выпей! Тебе скучно, ты мрачен, ты портишь мне праздник, смертный!
Вино ударило в голову.
- А теперь кричи! – приказал бог.
- Что?
- Не важно, смертный! Не важно! Главное – кричи! Побольше шума! Это мой праздник!
И Дионис, которого зовут Бромием – "Шумным", со смехом и криками скрылся в толпе безумствующих женщин, и впрямь схожих сейчас с вакханками, менадами, бассаридами...
А вино, предложенное богом, уже не мутило сознания, напротив – молодому и пылкому македонянину вдруг стало ясно как днём, несмотря на кружащую вокруг в безумном хороводе ночь, - ясно, зачем он здесь.
- Где же ты?! – кричал он, как и советовал ему шумный бог.
- Где же ты?! – спрашивал он у неистовой толпы, ловя в ней лица и взгляды, чтобы тут же отпустить...
- Где же ты? – спросил он, едва дыша, боясь, задав вопрос, не услышать на него ответ.
Но ответ прозвучал.
- Я здесь, - сказала маленькая девочка, в глазах которой, гася отблески мечущихся вокруг факелов, плескался седой Океан.
И он узнал её. И он вспомнил окончательно, кто он – вспомнил о том, что почти забыл... О том, кого почти не помнил.
- Здравствуй, богиня, - прошептал он, опускаясь на колени. И ему было страшно. Филипп Аргеад боялся женщину, девушку, девочку, что стояла сейчас перед ним, опустив сжатый в кулачке тирс. Змеи переползли с тирса на её руку, на шею, вплелись пугающими прядями в распущенные волосы – но она не обращала на них внимания. И самого Филиппа пугали не змеи – его пугали её глаза. Потому что там было что-то ещё, кто-то ещё...
- Ты не передумал, герой?
- Ты не передумала, богиня?
Оба вопроса прозвучали одновременно, и ответ на них был один.
- Нет.
Филипп стоял перед ней на коленях. Если бы только знал учёный-историк Фриц Шахермайр, насколько он будет прав, уподобляя Филиппа Одиссею...
- Моё имя – Олимпиада, - произнесла девочка. – Я – наследница эпирского престола...
- Знаю, - усмехнулся македонянин улыбкой, которая сердит богов. – А царь нынче – твой дядя Арибба? Жди сватов, царевна!
***
Где-то глубоко в Аиде, между бездонным Хаосом и миром смертных, человек толкал в гору камень. Сизиф, глядя на него со стороны, лишь изумлённо качал головой – его собственный камень был куда как меньше. Зато камень этого парня – куда как больше... Больше, чем просто камень.
***
Было много причин стать Аргеадом. И одна из них – маленькая царевна из Эпира, так похожая на богиню...
- Я буду Филиппом, - заявил Зевс. Прочие боги лишь пожали плечами – с Дием спорить...
- Какую красотку ты на этот раз приглядел? – привычно спросила привычно ревнивая Гера, сама пока ещё не решившая, кем же ей стать в мире смертных – царицей амазонок? Женой фараона? Или просто – одной из самых дорогих гетер Эллады, чтобы отплатить божественному супругу сполна за его похотливые похождения?
Зевс не ответил. Он смотрел вниз, в Эпир, где стояли перед царём Ариббой послы царя Македонии. Там был пир. И всё бы хорошо, но кифара в руках одного из музыкантов мешала услышать, о чём говорят во дворце.
***
После скажут, что Арибба отказал нищему брату наследника македонского престола – тогда ещё брату, тогда ещё наследника. Царём он станет позже.
- Рубак и полководцев у меня хватает, - якобы ответил Арибба. – Такой зять мне не нужен.
Такой – пока ещё брат пока ещё наследника.
Может быть, так оно и было. Но почему же тогда царь Эпира дал поговорить наедине своей юной племяннице и македонскому рубаке?
Кифара играла негромко, и струны даже не звенели – вздыхали, не мешая им слышать друг друга.
- Ты не передумал?
- Ты не передумала?
Вопрос прозвучал одновременно, и ответ на него был один...
- Я говорил с прорицателем Аристандром... Он так похож на Гелена – и никогда не ошибается. ОНИ уже втянули деревянного коня в Трою. Подожди, я скоро приеду снова – и уеду с тобой. Хотя, это буду уже не я. Или – надеюсь, - не только я.
- Я подожду, хитроумный царь, - улыбнулась девушка.
- Я ещё не царь.
- Но ведь хитроумным ты остался, герой? Муж, преисполненный козней коварных и мудрых советов...
Кифара смолкла, в последний раз вздохнули струны – слушай, небо.
- Когда ты приедешь в следующий раз, дядя скажет тебе: да.
- А ты?
- И я...
***
Где-то высоко, на одной из вершин Олимпа многовершинного улыбался в бороду Зевс Кронид. Была одна важная причина стать именно Филиппом Аргеадом – может быть, даже самая важная.
Она скажет "да", когда ОН приедет в следующий раз.
- В следующий раз приеду уже я, - ухмыльнулся царь богов.
И откуда ему было знать, что он уже втянул деревянного коня в свою Трою? Да и какая Троя? От неё давно уже остались одни лишь развалины да надгробные курганы.
А когда ОН приедет в Эпир в следующий раз, она скажет ему "да".
***
- Что ты делаешь здесь, Александр?
Здесь – это у дверей в гинекей, женскую половину царского дома. Двери закрыты – но что мешает толкнуть створки и с восторгом окунуться в то время, в те, такие недолгие шесть лет беспечного детства, когда можно было забыть обо всём, или, вернее – не вспоминать, не помнить... Не помнить – и не бояться.
Но ты уже вышел из этой реки – и вернуться в неё снова нельзя. Потому что вернёшься в неё уже не ты. Не тот ты – беспамятный, беззаботный, беспечный... Можно войти в эту реку снова – не собой. Но тогда ты уже наверняка не вернёшься, не вынырнешь из её потока. Потому что нельзя в одну реку войти дважды, как нельзя одному выйти из неё больше одного раза.
- Я смотрю в прошлое, Леонид. Вспоминаю то время, когда можно было ни о чём не помнить.
- Что же вспоминать тогда об этом времени? Просто забудь!
"Просто забудь"! Ему легко говорить об этом. Ему просто об этом говорить. А тебе? Когда подлец Лисимах каждый день зовёт тебя Ахиллом, когда сам едва удерживаешься от того, чтобы назвать Гефестиона Патроклом?
- Надеюсь, ты пришёл не за сладостями к матери? – сурово спрашивает Леонид, будто изобличал тебя в тягчайшем из преступлений.
Но суровость его притворна, да и не нужна. Сладости и прочие вкусности, которые пытаются подсунуть тебе мать, Ланика-кормилица и все эти живущие при царском доме девки, тётки, девочки, что смотрят на тебя одинаково влюблёнными глазами, ты давно привык раздавать, а то и просто выбрасывать. Это – просто...
- Ты можешь снова перерыть мою постель, Леонид.
- И ничего не найти?
Наставник устраивал проверки регулярно. И знал, что ничего не найдёт, но просто выполнял свои обязанности. Басилевич должен вырасти воином, а не неженкой. Но ничего лишнего в комнате Александра не находилось, хотя все эти женщины, живущие во дворце и глядящие на малыша одинаково влюблёнными глазами...
"И ведь он совсем ещё мальчик! – думает Леонид с некоторой даже завистью. – Только-только переступил порог мегарона! Что-то будет, когда он вырастет?"
Правда, пока юного царевича женщины ещё не волнуют, а потому часть их любви достаётся и кое-кому из наставников – в том числе, и самому Леониду. А Лисимах, тот вообще...
- Ты хочешь вернуться в гинекей? – интересуется наставник, тоже разглядывая закрытые двери. – Некоторые девочки там очень хороши...
Александр ответил Леониду таким взглядом, что тот прикусил язык. До крови, до солоноватого привкуса во рту.
- Это меня не задержит, - бросает мальчишка. – К тому же Она ждёт меня.
- Кто – она?
Наставник знает, что ответа не будет. И ещё он знает, как замирает его царственный ученик пред статуей Артемис-охотницы. И слышал эту историю про Герострата-безумца, который поджёг храм девы-лучницы в далёком Эфесе в самый день рождения Александра. Говорят, это и возможно-то стало лишь потому, что богиня в тот день покинула храм. А кто не знает, что Артемида – покровительница рожениц? А кто не знает, кто именно родился в тот день?..
Может быть, его действительно ждёт Она...
- Ты завтракал, Александр?
Мальчишка улыбается.
- Лучший завтрак – ночной поход? Да, Леонид?
- Да, - улыбается и наставник – ученик хорошо усвоил его уроки. – А лучший ужин – это скудный завтрак. Ну так как? Насчёт завтрака?
- Я соберу друзей! В поход – так армией!
- А кто будет врагом?
- Главное, чтобы были друзья! А враги всегда найдутся!
Царевич убегает – готовиться к походу. Леонид ещё раз посмотрел на двери гинекея. Где-то там, за тяжёлыми створками, почти не выходя, живёт Олимпиада. Кстати, его, Леонида, дальняя родственница.
- Ты похожа на богиню, Олимпиада, - говорил он ей когда-то, вовсе не желая польстить.
Сейчас он скорее сказал бы – на менаду или эринию. И вовсе не потому, что страшная – царица была и осталась прекрасна. Просто рядом с ней было страшно. Было и осталось...
Леонид спешно уходит вслед за своим царственным учеником. Впереди ждёт поход. А всё прочее – позади. Не стоит вспоминать!
А вслед ему, из-за едва приотворённой двери гинекея смотрит дочь, племянница и сестра царей эпирских, жена царя македонского, женщина с глазами богини... Олимпиада знает, что её сын приходит иногда к гинекею – и знает, что он не войдёт внутрь, не окунётся в эти, оставшиеся, застывшие здесь шесть лет его жизни, те самые шесть, лет, когда можно было обо всём забыть, можно было не вспоминать...
Царица почти не выходит из своих покоев, словно волны реки, моря, Океана, погрузившись, растворившись, затерявшись среди этих, таких недолгих и таких счастливых шести лет, когда можно было не помнить о том, что ждёт её сына.
Можно было не помнить – забыть было нельзя.
И когда малыш замирает вот так, как сегодня, перед дверями гинекея, просто невыносимо хочется позвать его – и не отпускать, оставив здесь, в этих стенах, навсегда.
- Тогда ты была бы не нереидой, а сиреной, - грустно улыбаясь, упрекает сама себя за несбыточные надежды царица, глядя вслед убегающему Александру и медленно бредущему - словно отступая, словно прикрывая спину своего царя, - Леониду. Позвать, заманить – и оставить здесь навсегда...
- Меня ничто не остановит, мама! И никто не удержит!
Конечно. И поэтому она так и не решается его позвать – просто молча любуется, не смея выйти за порог, растворившись в этих шести недолгих годах, навсегда застывших в стенах гинекея...
К дверям подбежал мальчишка. Не Александр – другой. Хотя тоже сын Филиппа – от фессалийской красавицы незнатного рода, имени которой Олимпиада так и не смогла запомнить. А имя мальчишки – помнила. Арридей. Он старше Александра, но кровь в его жилах не позволяет ему зваться наследником – раз уж мать простолюдинка...
- Арридей!
Мальчишка останавливается и поднимет глаза.
- Иди сюда! У меня найдётся для тебя кое-что вкусное.
Тот кивает, легко соглашаясь, и вбегает в дверной проём, на время скрывшись из виду за распахнутыми створками. Да, он старше Александра, но, кажется, так и не вырос из своих давно минувших пяти лет. Нет, не кажется – у царицы Олимпиады всегда есть что-нибудь вкусненькое для малыша Арридея, а значит, есть причины, по которым Арридей много времени проводит здесь, в гинекее, где застыли болотной неподвижностью шесть беспечных лет – только шесть, всегда шесть...
- Ты скорее сирена, чем нереида, царица, - шепчет сама себе Олимпиада, подавая огромный сладкий пирог – Арридей очень любит такие. Арридей, которому вечно будет шесть, до скольких бы лет он ни дожил. Вечное детство в омуте, скрытом в гинекее царского дома в Пелле.
А то, что потом злые языки будут трепаться, будто царица довела до безумия незаконнорожденного сына Филиппа – не больше, чем досужие сплетни. Она никогда не делала мальчику ничего плохого. Просто она спрятала его в этих шести беззаботных, бездумных годах, в которых не смогла удержать своего маленького Александра... Ахилла, как зовёт его Лисимах. Слишком много болтает этот акарнанец.
- Что у тебя есть, тётя Олимпиада? Ну?! Что?!!
Арридей. Его легко удержать – лаской, сладостями... И при чём здесь дикий нрав царицы и эпирская кровь, текущая в её жилах? Бастард Филиппа сам льнёт к ней...
Александра это не удержало – ласки, сладости, материнская любовь. Но что мешает, кто запретит ей представить, что этот мальчик, Арридей – её сын?..
Именно это и мешает – его легко удержать здесь, в четырёх стенах, в тёплых объятиях, в вечных шести годах.
- Моего сына ничто не удержит, и никто не остановит, - с гордостью шепчет женщина с глазами богини, гладя по голове чужого сына, уплетающего подаренные ею сладости. Шепчет – и улыбается.
- Мой Александр...
Она старается не смотреть в лицо мальчику, которого обнимает сейчас, балуя лаской и нежностью, недоданной другому – своему.
И в глазах у женщины – море. Солёное - как слёзы.
***
- Персы в городе! Персы в Пелле! Персы в столице Македонии!
Крики перепуганными птицами неслись по улицам столицы, сливаясь в жуткий гул, плеща холодными волнами в лица.
- Персы в городе!
Кричали женщины, плакали дети, молились старики, выли, поджав испуганно хвосты, собаки...
- Персы!
Но почему молчат мужчины? Где грозные боевые кличи? Где песни, с которыми на устах воины идут навстречу смерти? Где? Ведь...
- Персы в городе!
Вопли барабанили в уши, словно тараны в крепостные стены. Ты пробуешь заткнуть уши руками, надеясь не слышать, не знать...
- Персы в городе! Персы въезжают в Пеллу!
Крик всё равно давит на тебя, как глубокая вода, хороня на дне своей тяжестью, в самой пучине страха.
Царя Филиппа нет в столице – царь Филипп в очередном походе. А злейшие враги всех эллинов – персы, уже здесь.
- ...в городе!..
И снова узкие, переплетающиеся в узлы коридоры царского дворца превращаются в Фермопилы, и радостно звенит бронза старинного меча, какими сражались ещё под Троей...
Где же воины? Где верные друзья? Где охрана?
- Гефестион! – кричишь ты, несясь по коридору, сжимая в руке меч.
- Я здесь, Александр.
Он всегда рядом, он всегда спокоен, он всегда верит в тебя.
- Ты слышал? Персы!
Тебе страшно. Очень страшно. И такой же, этот же страх ты видишь за маской спокойствия на лице твоего верного Патрокла.
- Тебе страшно, Гефестион?
- С тобой? Нет. Пусть боятся персы!
"Пусть боятся!" – звенит бронза.
"Пусть боятся!" – звенит натянутой струной каждая жилка в твоём теле. Пусть...
И ты бежишь вперёд – как когда-то спартанец Леонид. Фермопилы не удержат мужества, узких коридоров царского дворца в Пелле мало для тебя...
И ты бежишь вперёд, бежишь, как только можешь быстро – навстречу тем, что должны бояться тебя. Бежишь, чтобы убежать от собственного страха, бредущего следом по тёмным коридорам. Прочь! Вперёд – бояться должны они!
И Леонид-лев с тремя сотнями своих воинов бросается навстречу несметным полчищам врагов, и вот уже лишь шаг остаётся до походного трона Ксеркса...
Полумрак коридора оборвался – и в лицо тебе радостно улыбнулся лучезарный Гелиос, отражаясь улыбкой в блеске бронзы меча в твоей руке.
Где же побоище? Где варвары – режущие, убивающие, грабящие и насилующие? От кого защищать и защищаться, страх перед кем нужно убить в себе?
Страх так и не догнал тебя, заблудившись в коридорах царского дома. Зато тебя догнал запыхавшийся Гефестион.
- Они испугались тебя? – спросил он, тоже не увидев ничего похожего на битву, но замечая обнажённый меч у тебя в руке.
- Ещё нет, - улыбаешься ты. – Но я их заставлю.
Персы едут важно и степенно, горделиво поглядывая по сторонам с высоких сёдел своих холёных коней. Послы. Пока – послы. А раз послы – значит, боятся, иначе прислали бы сразу армию. Если хотят договариваться – значит боятся.
И пусть пока они боятся твоего отца – Филиппа Македонского. Не тебя. Пусть. Потому что это – пока.
- Я заставлю их!
Чёрные глаза персидских послов, как по команде, останавливаются на тебе, и ты чувствуешь, как вспыхивает твоя кожа, как огонь разгорается внутри тебя, как рвётся он наружу...
И персы, как один, отводят глаза. У них во взорах – безлунная, беззвёздная, беспросветная ночь.
- У тебя огонь в глазах, Александр, - тихо произносит Гефестион. – Не обожгись...
Или – "не обожги"?
***
По коридорам дворца, сменив вопящую бессмысленно Панику, теперь носится не менее бессмысленная Суета.
- Некому принять!..
- Царь Филипп в отъезде!..
- Олимпиада не желает видеться с персами!
- Кто же примет послов? Кто? Ведь царя нет...
Ты ловишь Суету за подол и долго смотришь в глаза, выжигая дотла бессмысленные крики.
- Послов приму я. Приготовьте мне одежду. И... Займите пока гостей.
- Чем? – Суета послушно уступила место Порядку и Послушанию.
- Спойте им.
Порядок и Послушание переглянулись – и послушно кивнули. Когда они уже готовы были пропасть за поворотом коридора, ты крикнул вслед:
- И не забудьте их угостить!
***
Олимпиада была больна. Глаза царицы лихорадочно блестели, кожа была бледна и холодна, губы сурово поджаты...
- Это правда, Александр? Персы ворвались в Пеллу?
Оставить сына рядом с собой, ни в коем случае не отпустить, укрыть, спрятать, уберечь в волнах своей заботы...
- Это послы, мама.
Всё равно! Всё равно! – блестят глаза. Царице страшно. Уберечь, укрыть...
- Останься здесь...
- Нет, я выйду к ним!
- Но ведь есть же царь!
- Филипп в отъезде.
Мать не знала про время, живя здесь, в гинекее, она забывала о времени и жила одной лишь памятью, купаясь в ней, утопая и не желая спасаться, вынырнув...
- Мой маленький Ахилл...
- Меня зовут Александр, мама. Меня ждут послы.
- Ты справишься, сынок...
Он уже уходил, когда она прошептала вслед:
- ...со всем.
***
Пурпурные крылья плаща, кажется, жгут плечи. А вот новые сандалии не кажется – действительно трут ноги. Те самые ноги, что не достают сейчас до пола, когда ты сидишь на троне. Говорят, что когда царь персидский сидит на своём троне, то под ногами у него стоит ларец с десятью тысячами золотых монет – надёжно удерживая царя царей у земли. Под подошвами твоих сандалий пустота.
Сначала ты хотел положить под ноги щиты и мечи – но это выглядело бы слишком глупо.
И тогда решил обойтись без всяких подставок. Пусть варварского владыку удерживает на земле ларь с золотом – тебя не удержит ничто! Выше ноги от земли!
Выше и вне...
Послы улыбаются в крашеные бороды, кланяясь тебе, и в бездонных ночных небесах их глаз горят лукавые огоньки звёзд.
- Мы приехали повидаться с царём, но видим маленького бога, - произносит один из персов, думая, что польстил тебе.
- Я тоже думал, что приедет царь, - улыбаешься ты. – Однако вижу лишь слуг его.
Ты чувствуешь, как хмурятся стоящие рядом македонские воины и греческие гости царского дворца – хмурятся, пытаясь скрыть довольные улыбки. Персы растерянно переглядываются...
- Но я рад и вам! – продолжаешь ты, ободрённый этими улыбками и этой растерянностью. – Я не заменю вам царя Филиппа, как и вы не замените мне царя Оха. Но давайте просто порадуемся вместе, что вы в моей столице, а не я – в вашей!
- У нас несколько столиц, Александр, - произносит, явно смущённый твоей задиристой мальчишеской наглостью, старший из послов. – Удивительный Вавилон, богатейшие Экбатаны, Персеполь, основанный Киром Великим, Сузы, наконец...
- Я побываю во всех! – обещаешь ты тем же тоном. – Где меня встретят лучше?
- Мы всюду будем рады тебе – как гостю.
- А если я захочу задержаться надолго? Мне придётся вести с собой войско как залог вашего гостеприимства?
- Одному тебе будет легче побывать всюду, маленький царь, - бормочет перс.
И тебе становится весело – неудержимо, невыносимо. Ты уже видишь, как и не пытаются скрывать улыбки македоняне и греки, слушающие ваш с послами разговор, как испуганно перешёптываются персы в последних рядах, то ли недоумённо, то ли возмущённо разводя руками, скрытыми в широких рукавах их цветастых нарядов.
- Целых четыре столицы? А, переезжая из одной в другую, ваш царь берёт войско и казну с собой? И тот самый ларец с десятью тысячами монет, что, как говорят, стоит у него под ногами - тоже?
- Золота у нас хватает во всех столицах! – заносчиво выкрикивает перс помоложе, ещё не носящий бороды.
- Только золота? А войско всё-таки приходится водить следом? И пока царь в Персеполе, в Вавилон, Экбатаны и Сузы может свободно прийти каждый? Даже я? Даже один? – дразнишь ты их вопросами, особенно этого молодого. - А хороши ли дороги между вашими столицами? Сколько времени понадобится, чтобы добраться из одной столицы в другую? А как далеки ваши крупнейшие города от Геллеспонта?
Самый старший из персов смущённо теребит бороду, явно не зная, что ответить, а то и просто боясь. В конце-концов, в зале ведь не только ты – мальчишка, едва-едва переступивший порог мегарона. В зале есть и профессиональные воины, полководцы, учёные, которые запомнят всё, что он скажет – и качество дорог, и их длину, и численность армий, охраняющих столицы, и расстояния, отделяющие столицы от такого узкого Геллеспонта...
Но – бояться должны они! И ты – мальчишка, едва переступивший порог мегарона, - заставил их бояться.
- Мы пришли к тебе с миром, маленький царь... – начинает перс.
- Что ж? Я принимаю его! А теперь – отдыхайте, ваш путь был долгим. И... Я думаю, вы захотите дождаться царя Филиппа – чтобы рассказать ему о дорогах между вашими столицами!
***
- Они испугались, Александр.
- Пусть. Бояться должны они! – отвечаешь ты Гефестиону, пинками гоня свой собственный страх по коридорам дворца, а затем и по тропинке, ведущей в палестру.
- Я тоже испугался. За тебя, Александр. У персов не отобрали оружие при входе, а ты их испугал и оскорбил, наверное, тоже. Тот, самый молодой, всё время хватался за меч...
- Бойся за меня и дальше, Гефестион. А я – царь, и я должен быть бесстрашным. Кстати, ты слышал, как перс называл меня царём? Я так и хотел ему сказать, мол, я уже сейчас для тебя царь...
- А ещё он назвал тебя маленьким богом, Александр.
- Я его за это прощаю. Ну? Кто первым до палестры?
Ты был первым. Как всегда. Гефестион немного отстал – но совсем немного. Иногда тебе кажется, что он может бегать так же быстро, как ты, и всё делать – так же, как ты, и быть таким же, только нарочно чуть пропускает тебя вперёд...
- Ты поддался?
- Нет, это ты победил. Ты всегда побеждаешь.
Он прав – и тебе приятно слышать это.
А твой страх? Он так и не добежал до палестры. Наверное, устал и вернулся во дворец – ждать тебя там. Иногда так не хочется туда возвращаться.
Потому что вместе со страхом там ждёт и память. Память о чём-то большем...
Так не хочется возвращаться.
Глава третья. Демосфен. Голос Времени
Глава третья.
Демосфен. Голос Времени
- Царь Филипп под Олинфом.
- Он возьмёт его.
- Он всегда берёт своё.
Разговор двух воинов охраны дворца резанул по ушам, задел душу – и, кажется, разбудил, или хотя бы заставил лениво и сонно приоткрыть один глаз спящую память.
"Он всегда берёт своё".
С каких пор Олинф – своё для македонянина Филиппа II?
И память, прежде чем снова закрыть глаза, открыла рот. И хорошо бы, если бы только для того, чтобы зевнуть. Нет, она ещё и прошептала злорадно: "Здесь всё – Его".
И это "Его" было больше царя македонского Филиппа. Это было чем-то в нём...
- Пусть в нём и останется! – кричишь ты, сжимая кулаки, стискивая в них липкие щупальца предательского страха, подло тянущиеся к тебе.
- О чём ты? – спросил Неарх-критянин, в очередной раз хитрой подножкой завалив Птолемея, сына Лага. Гефестион, Филота, Гарпал, Эригий – все как один оборачиваются на твой злой выкрик, забыв о борьбе, спорах, играх и всём прочем, что сейчас занимало их.
- О чём ты, Александр?
- О царе. Если этот мир будет принадлежать ему – что же достанется нам?
- Ты хочешь сказать, что твой отец Филипп заберёт всю славу, а на нашу долю не останется ничего великого? – переспрашивает дотошный Птолемей. Наверное, хочет записать твой ответ. Ты недавно заметил, что он записывает твои подслушанные слова, подсмотренные поступки... Нет, не подслушанные и подсмотренные – услышанные и увиденные. Потому что он – твой друг. Уж лучше, если о тебе пишет друг. А если и переврёт где-нибудь...
- Да, именно это я и хотел сказать.
- Как же так – не останется ничего великого? – смеётся Неарх, исподтишка вновь валя в песок сына Лага. – А сам Филипп? Что же будет более великого?
Мальчишки. Ты, они – мальчишки. И – Он, для которого всё своё в этом мире, да и мир сам – не более чем игрушка, забавка.
Что же будет более великого?
Ты прав, Неарх. На нашу долю останется одно великое дело, даже если все прочие свершит царь Филипп, даже если он завоюет весь мир, который и так принадлежит Ему.
Нам останется Он сам.
Птолемей Лаг запишет это так, как понял. Да и ты уверил его, будто именно это и хотел сказать. И он будет прав. Будет – потом, когда всё кончится. А сейчас прав смуглолицый Неарх-критянин, и почему-то он кажется тебе очень старым знакомым... Более старым, чем сам Неарх – такой же, как и ты мальчишка. Более старым и более знакомым... Как в Гефестионе ты узнаешь Патрокла, так и в Неархе...
Так и хочется спросить: кто ты, Неарх? Да и любого из них - твоих друзей. Кто вы? Кто я?
Так хочется спросить...
- Царь Филипп взял Олинф, - переговариваются воины.
- Он всегда берёт своё...
Он всегда берёт своё!
- И даже Демосфен с его речами ничего не смог поделать, - добавляет кто-то. – Первая Олинфская! Вторая Олинфская! Как они, должно быть, вопили на своих площадях! Эти афиняне только и умеют, что языками трепать.
- Но ведь была и Третья Олинфская речь Демосфена – и афиняне послали помощь...
- Как же! – хохочет знаток аттической политики. – Послали! Наёмников Харета и Харидема! Да кто они перед царем Филиппом? Букашки перед Зевсом!
Ты проходишь мимо. А в голове назойливой мухой кружится: "Если этот мир будет принадлежать Ему, что великого останется нам?". И ещё одна муха – слова Неарха: "А сам Филипп? Что же будет более великого?".
Говорят, когда-то Зевс не решился жениться на Фетиде, которой суждено было родить сына, что станет могущественнее его.
Может, и Филиппу стоило избегать Олимпиады? – жужжит и кружит третья муха.
Да только что об этом думать теперь? Деревянный конь уже в Трое, и пора выходить тем, кто в нём сокрыт...
Спи, память! Мне страшно! Мне всего восемь лет!
" - В шесть Ахилл убил своего первого льва...
- Я тоже должен?
- Нет, тебе уже не надо..."
Мне уже восемь. И вместо первого льва надо убивать свой страх, неотступно крадущийся следом по путанице коридоров и комнат. Ты боялся, Ахилл? Того самого льва – боялся? Нет, ты просто не мог – тебе нечего было вспоминать в твои шесть лет. А мне есть, что вспомнить, и память грозит вот-вот проснуться... Я боюсь.
Если бы и мне было достаточно убить всего лишь льва.
***
- Кто такой этот Демосфен, Леонид? О нём все только и говорят.
Наставник брезгливо и досадливо морщится.
- Конечно, о нём говорят! Ведь и сам он только и делает, что говорит. Правда, это он умеет – болтают, может и до смерти заговорить.
- Или договориться до смерти, - пробуешь пошутить ты, но получается не очень весело, да и наставник не принимает игривого тона. Он даже начинает испуганно озираться, чего ты вовсе не ожидал, особенно здесь, под защитой стен дворца могущественного македонского царя Филиппа.
- Сейчас Демосфен всё больше говорит о Филиппе, Александр. А его слова могут долететь и сюда – и ударить по голове сильнее камня, выпущенного из пращи. Глупцы могут звать его Баталом...
Ты смеёшься, но под взглядом Леонида смолкаешь и послушно краснеешь. Баталом называют ту часть тела у мужчин, о которой не особенно принято говорить.
- Ты зря смеёшься, маленький царь. Этот Батал таков, что дотянется до чужих афедронов сквозь любые границы и стены – и надерёт так, что мало не покажется!
Да, Леонид, конечно, иногда забывается – вояка, он и есть вояка, - но слушать такое тоже полезно. Хотя бы для того, чтобы научиться не краснеть при подобных разговорах в будущем – а-то ещё подумают про тебя...
- А ещё его зовут Аргасом-змеем, - продолжает Леонид.
- Почему?
- Говорят, нрав у него, как у змеи – желчный и ядовитый. И голос такой же. А в глаза – лучше не смотреть...
Тут наставник смотрит в твои глаза – и поспешно отводит взгляд. А сам ты вспоминаешь глаза царя Филиппа – когда не было ещё чёрной повязки поверх правой глазницы. Да и теперь, когда из-под повязки таращится, кажется, сам мрачный Тартар и рвётся наружу через непрочную ткань...
- Но кто он, этот Демосфен? Царь? Колдун? Бог? – не отстаёшь ты от Леонида.
- Он – площадной крикун, - сердито буркает бывалый вояка. – Но кричит он так, что слышно его на всех площадях всех городов. Выйди сейчас на рыночную площадь Пеллы – и ты услышишь голос Демосфена.
- Даже здесь?
- Даже здесь. Он демон, Александр.
- Демон Сфен? Демон Силы? Сильнейший демон? Тогда почему же он только болтает? Применил бы силу...
- На востоке говорят, что сначала было слово, басилёнок. Сначала всего. Понимаешь, какая это сила – слово? Только словами древние боги создавали мир, а значит одними словами можно его и разрушить. Или даже не словами – словом. Одним.
- А ты знаешь это слово, Леонид?
- Я? Нет. Я учу тебя быть сильным и смелым... И, боюсь, мне больше нечему тебя учить, мальчик. А про слова спросишь у других учителей.
- Обязательно спрошу.
Словом – разрушить мир? И создать мир – словом?
Обязательно спрошу.
***
- Мама, кто такой Демосфен?
В гинекее царицы спокойно и тихо – как на дне океана, куда не добираются штормы и бури, бушующие на поверхности. Даже время остановилось здесь. Даже тебе хочется порой остановиться здесь...
- Демосфен? – переспрашивает Олимпиада. – Сёстры болтали, будто видели, как этот человек говорил с морем – и море слушало его, и море слушалось его, и умолкало, подчиняясь звукам голоса.
- Так он и впрямь – демон? Демон Сфен – демон силы?
- Скорее уж сильнейший демон, сынок.
- Бог? – спрашиваешь ты с восторгом – вот бы с кем схватиться! Это не лев и даже не страх.
- Не знаю. Но ходят слухи, что ещё когда он лишь учился ораторскому искусству, то становился перед зеркалом – и разговаривал с кем-то внутри себя. А тот, кто внутри, учил его.
- Ну и как?
- Говорят, Демосфен может словами остановить меч. Он подвешивал клинок над головой...
- Как Домокл из Сиракуз? – наигранно удивляешься ты, так же наигранно хвастаясь своими знаниями. Хотя – кто не знает о Домокле и его мече?
- Да, Александр. Только нить, на которой был подвешен меч, Демосфен протягивал над огнём – а после заставлял клинок падать рядом. Говорят, волновался сначала, дёргал плечом, ожидая и боясь удара и боли... Но зато теперь его не испугать блеском оружия.
- Я не буду пугать его блеском оружия, мама. Я просто посмотрю ему в глаза!
И, вырвавшись из объятий царицы, из сгустившегося здесь времени, из плена беззаботного детства, ты бежишь прочь из гинекея.
Иногда ты даже не уверен в том, чего же боишься больше – вспомнить обо всём том, что тебя ждёт, или, остановившись, оставшись однажды в уютном гинекее, забыть обо всём, и остаться навеки ребёнком, как безмозглый Арридей, твой сводный брат. В отличие от прочих, ты знаешь, что сын Филиппа и фессалийской красавицы не глуп и не безумен – он просто по-прежнему ребёнок, навсегда ребёнок. И ты боишься такой судьбы – и радуешься, что это не твоя судьба, и мчишься, сломя голову, прочь от этого страха навстречу страху иному. Но с этим другим страхом можно хотя бы бороться – а значит можно и победить его...
Зеркало.
Оно вырастает на пути как стена – бросая тебе навстречу тебя.
Что там говорила мать о Демосфене?
Ты смотришь в свои глаза. Такие разные...
И вдруг из зеркальной глади в лицо тебе полыхает огонь – тот, что горел в последнюю ночь над Илионом. И армия мертвецов, выбравшись из чрева деревянного коня, высыпается смертельным посевом на улицы-площади крепкостенной Трои...
Кровь, смерть, гибель, разрушения...
И – никакого страха. Безумная ярость и безумная ясность. Всё просто и понятно – как посмотреть в глаза.
И ещё.
- Я буду ждать тебя...
Её глаза, в которых ты тонешь – и стрелы, летящие в грудь, и...
- Александр!
Словно удар по голове. Или – холодная вода в лицо. Холодная, как гладь растерянно пялящегося на тебя зеркала.
А рядом... Патрокл? Гефестион?
Гефестион! И всё становится на свои места.
- Царь Филипп вернулся, - говорит твой друг. – Он взял Олинф.
- Он всегда берёт... Своё.
- А что сделаешь ты?
- Мы, Гефестион. Мы тоже возьмём – и своё, и его. Все возьмём – и отдадим без сожалений.
- А что же оставим себе?
- Надежду. Разве этого мало?
И вы смеётесь. Надежду вы оставите себе. Разве этого мало? Жаль, что рядом нет Птолемея Лага – он бы это записал.
***
Греки в Пелле не вызвали того шума, что персы, – к грекам в Пелле привыкли. В конце-концов, себя македоняне тоже считали эллинами.
Но это были не просто греки – художники, поэты, скульпторы, - которых всегда полно при дворе македонских владык. Это были послы. Такие же настороженные и враждебные, как черноглазые и краснобородые персы. И такие же самоуверенные и надменные. Если персы кичились своим могуществом и властью над почти всем обитаемым миром и неисчислимыми полчищами своих войск, то греки гордились – и кичились, - своей культурой и древней славой, поистёртой о прошедшие годы. Кажется, никто из народов Ойкумены не звал всех прочих "варварами" – только заносчивые эллины. Чужаками, врагами – так называли все. Но варварами, дикарями, не знающими человеческого языка, а, следовательно, не заслуживающими человеческого обращения – такое себе позволить могли только высококультурные эллины. Да и македонян они называли если и не варварами, то полуварварами – но уж никак не полуэллинами...
С послами беседовал Филипп, а ты в это время рассматривал их со всех сторон – и удивлялся.
- И они считают себя лучше всех? Лучше нас? Но в чём они лучше?
- Они просто слишком горды собой, Александр. Даже собственными недостатками, - отвечает Лисимах. Или он, или Леонид почти всегда были рядом с тобой. Присматривают? Присматриваются?
- Настолько горды, что возводят недостатки в достоинства? – удивляется не меньше тебя Гефестион. В отличие от Лисимаха и Леонида, он рядом с тобой всегда – не требуя смены. Как тень. Как второй ты.
- Именно настолько, Гефестион, - отвечает второму тебе акарнанец.
- В таком случае они просто глупы! – говоришь ты, продолжая внимательно разглядывать глупых послов. Филипп улыбался им, но греки были мрачны и злы. Да и царь улыбался не так как всегда – хотя он всегда улыбался по-разному, но в этот раз... Царь был зол. И, похоже, даже растерян. Что-то шло не по его, что-то рушило его планы, мешало ему – и он ничего не мог поделать. Царь и послы говорили – и не понимали друг друга. Кричали – и не слышали. Говорили о своём и слышали лишь себя.
Что-то было не так. Явно не так – но ты не мог понять, что. И никто не мог понять, даже там, в зале, где царь Филипп принимал гостей. Особенно там. Вот царь уже не улыбается – а такое казалось просто невозможным, ведь всем известно, что у македонского владыки тысячи улыбок – на каждый случай, для каждого...
Но нет, кто-то, похоже, знает, в чём дело. Вот этот высокий грек, больше похожий на воина, чем на оратора. Вот он отвернулся на миг от стёршего с лица улыбку Филиппа – чтобы спрятать в широкой ладони свою довольную ухмылку. Один из этих глупых гордецов и гордых глупцов – что он знает, о чём не догадываются другие в этом зале? Что мешает Филиппу убедить послов, растопить подходящими улыбками их уверенность в собственной правоте, навязать гостям из Эллады свою волю? Что мешает? Кто?
- Говорят, Демосфен в одном из своих выступлений заявил, что для всей Эллады было бы счастьем, если бы царь Филипп умер, - говорит меж тем Лисимах, мрачно, как и ты, наблюдавший за происходившим в зале. Царь Филипп был непривычно бледен – и так же бледна была его речь, более похожая на беспомощную немоту, будто кто лишил его красноречия, вырвав язык из-за улыбающихся обычно губ. Теперь же губы басилевса были плотно сжаты – и говорили другие.
- Почему? – спрашиваешь ты Лисимаха.
- Потому что наследников, которые по праву могли бы претендовать на трон, только двое. Слабоумный Аминта, сын Пердикки III, навсегда оставшийся ребёнком - у которого твой отец отобрал трон. И ты – по словам Демосфена, такой же слабоумный, как и твой двоюродный брат.
- Значит, по мнению Демосфена, я – дурачок?..
А послы всё говорят.
И молчит одноглазый царь.
И прячет в ладони улыбку больше похожий на воина грек.
"Для всей Эллады было бы счастьем, если бы царь Филипп умер", - сказал Демосфен.
И теперь – послы из Афин говорят, а македонский владыка молчаливо и согласно кивает, не в силах ответить им. И один из греков больше похож на воина, чем на оратора... Случайно? Или – на всякий случай? На тот случай, если одних слов окажется недостаточно?
Ты обводишь взглядом зал – и видишь закрывающиеся глаза, бледнеющие лица, бессильно обвисающие вдоль тел руки, подкашивающиеся ноги...
"Он площадной крикун. Но кричит он так, что слышно его на всех площадях всех городов. Он – демон".
"Говорить он умеет - даже, болтают, может заговорить до смерти..."
И ты смотришь в зал, и замечаешь, как проталкиваются сквозь царскую свиту Танат-смерть и Гермес, готовые увести прочь души. Лишние души...
А послы всё говорят. Кажется, они даже не раскрывают ртов - слова льются сами, слова произносятся где-то очень далеко отсюда кем-то другим, для кого эти послы – лишь орудия…
Звон. Резкий – как удар грома. Ты даже рад, что в руках твоих не меч, а кифара – и струны разрывают вязкий гул чужих слов, словно молния – небо.
И вот ты уже посреди зала – и изумлённо, словно внезапно разбуженные, смотрят в твою сторону Филипп и его воины, советники, друзья... И испуганно таращатся греческие послы, словно выброшенные на берег рыбы, беспомощно разевающие рты.
Но звон-гром уже сменяется послушной твоим пальцам мелодией-гармонией. Дурацкой совершенно, детской, а потом простецки-грубоватой – под какие поют непристойные песенки простолюдины, какие иногда с удовольствием слушают на своих пирах басилевс и его приближенные, устав от высокого слога придворных поэтов...
- Площадь есть среди Афин,
Где по множеству причин
Собирается народ
И орёт.
На той площади Батал
Для эллинов глотку рвал,
Но слегка повысил тон –
И порвался афедрон!..
Ты, дурачась от души, поёшь и дальше подобную же чушь, сочиняя всю эту бесстыдную ребяческую ерунду на ходу. И они смеются. Все, даже послы из крикливых Афин. А ты оглядываешься – снова и снова, не обращая внимания на смеющихся. Где же они? Но ни Таната Жестокосердного, ни крылоногого Гермеса уже нет – они никого не уведут сегодня отсюда. И пусть Демон Сфен распинается в своих Афинах – его слова не долетят сюда. И последний аккорд – словно последний кирпич в стене на границе твоей страны. В стене, через которую не прорвутся злые и беспощадные слова. А если и прорвутся – то запутаются беспомощно, как в силках, в звоне струн твоей кифары – и испуганно ринутся обратно.
А царь Филипп снова улыбается. Каждому по-своему, каждому по-разному. И вот уже согласно кивают послы, не зная что, да и не умея ему возразить. И сжимает огромные кулаки посол больше похожий на воина. Но – только похожий. Потому что один в царском дворце – не воин. Не сделает он ничего один, да и с целым войском ничего он не сделает.
Когда послы отбыли восвояси, царь Филипп позвал тебя к себе. Он не бранил тебя за непристойные куплеты. Но в живом его глазу лукавые искорки взгляда хорошего знакомого то и дело сменялись блеском далёких молний.
- Зачем ты помог мне? – спросил он. И – что это в его голосе? Благодарность? Удивление? – Зачем ты помог мне?
- Я не помню, - ответил ты тихо, но твёрдо.
Он понял.
Ты не помнишь – но вовсе не причин, заставивших тебя спасти царя Филиппа и того, что в нём.
Ты не помнишь того, почему не должен хотеть его спасти. А когда вспомнишь – обойдёшься без помощи чужих губительных речей-заклинаний и послов, больше похожих на воинов или наёмных убийц. Ты всё сделаешь сам. Но – потом. Потому что сейчас...
- Зачем ты помог мне?
- Я не помню... Пока ещё не помню.
Но память уже просыпается, уже рвётся наружу сквозь лабиринт страхов в коридорах твоей души. Скоро она вернётся...
- Я не помню... Пока ещё не помню.
- Хорошо, я помогу тебе, - сказал царь. Что было в этот миг во взгляде его единственного глаза – лукавая искра или ветвистая молния? Ты не успел разглядеть.
Глава четвертая. Аристотель. Святилище нимф
Глава четвертая.
Аристотель. Святилище нимф
"Аристотелю от царя Македонии – радуйся! Я хочу, чтобы ты стал учителем моего сына Александра, мудрец. Ты ведь тоже хочешь этого? Я не жду ответа, Аристотель – я жду тебя".
В тот же день царский гонец отплыл в Метилену на острове Лесбос.
Мудрец радовался. Он не стал писать ответ – он приехал в Пеллу сам.
***
Шестой день месяца гекатомбеона. Снова этот день. Который уже раз?
- Тебе уже двенадцать, - смеётся Чёрный Клит, брат моей доброй кормилицы. Как там, интересно, Ланика? Как там мама в застывшем, словно пред взором Медузы Горгоны, гинекее? Хотя, нет, там – не камень, там – вода. Река, море, Океан... Войдя в эту воду, мой сводный брат Арридей так до сих пор и не смог вынырнуть. И эта застывшая вода уже не отпустит его, лёд сковывает поверхность, лёд постепенно добирается до самого дна. Может быть, для оставшегося навсегда ребёнком Арридея так и лучше. Но как там мама и Ланика?
"Он такой горячий", - часто слышал ты голос кормилицы. Он – это ты, ты - такой горячий. А теперь ты здесь – не там. А там – лёд, там все замерло, как в глазах Медузы...
Шестой день месяца гекатомбеона. Он приходит снова и снова, и я становлюсь другим, становлюсь старше, становлюсь ближе к тому рубежу, тому углу, повороту, за которым ждёт память-Минотавр, которую предстоит победить. Но ни в коем случае не убивать! Что-то (кто-то?) внутри меня, иногда выглядывающий из-за моих глаз, когда я останавливаюсь перед зеркалом, шепчет, кричит, просит, требует: "Не убивай этого Минотавра!". Наверное, он прав...
Шестой день месяца гекатомбеона. Снова. Он приходит снова и снова – и я новый прихожу на смену себе прежнему. И это – тоже часть той памяти-чудовища, что поджидает меня в коридоре лабиринта-времени. Часть - самый кончик рога, который одинаково может вонзиться в грудь и украсить шлем... А может остаться на бычьей голове чудища, которое пойдёт за мной, пойдёт рядом.
Скажи я об этом сравнении смехачу Неарху или вот тому же – этому, что стоит сейчас со мной рядом, - Чёрному Клиту, он сравнил бы не с кончиком рога, и вонзалось бы это не в грудь... Ну, ладно, Клит – он всё время среди взрослых, на пирах, где вино, женщины... А откуда эти глупости на языке у Неарха? А! Боги с ними двоими и их глупостями!
Шестой день... Снова. Который уже раз?
- Тебе уже двенадцать, Александр, - смуглая рука сильно хлопает меня по плечу. Откуда у Клита такая тёмная кожа? Спросить? Нет, не буду.
- Мама говорила, что Ахилл в шесть убил своего первого льва, - вспоминаю неожиданно.
- Значит, тебе пора уже валить второго! – хохочет брат моей кормилицы. Похоже, он немного пьян. Немного сильно пьян. – Олимпиада права, Александр! А ведь прошло уже три олимпиады с твоего рождения! Во время той, самой первой, царь Филипп одержал целых три победы!
Я знаю об этом и без напоминаний Клита – мне об этом прожужжали все уши. Потидея, которую взял сам Филипп... Интересно, что было в тот момент в его глазах – искры или молнии? Хотя глаз у него тогда было два, хватало и на то, и на другое. Потом – разгром иллирийцев – спасибо Пармениону. А в самой Олимпии – кони Филиппа оказались самыми быстрыми...
- Три олимпиады прошло, а Олимпиада-царица не меняется, - произносит Клит серьёзно, но икает в конце, словно извиняясь за свою серьёзность. И впрямь пьян. Вон и глаза у Чёрного уже вкось. – И сестра моя Ланика не меняется... Будто время стало в царском гинекее. Стало – и стоит как... Как Демосфен посреди Афин!
И – хохот. Демосфен... Или Батал, как его часто называют, этого Демона. Время стало, как батал...
Наверное, это и впрямь смешно, и ты уже готов рассмеяться вслед за Клитом.
Но вдруг, из-за очередного угла-поворота сознания-лабиринта выскакивает, злобно скалясь, память – и бьёт наотмашь, и топчет копытами...
Время стало, как Батал... Как Демосфен... Время – как Демосфен!
Время, я ведь знаю тебя в лицо! Знаю, видел – и вот теперь ещё и помню. И мне страшно, потому что я видел портрет афинского крикуна – грубый, но точный. Я узнал тебя, Время!..
- Ты меня ещё узнаешь... – шепчет Кронос.
- Это против правил! Мы заключили договор! – кричу, шепчу, молчу я. Кричу – чтобы ОН услышал. Шепчу – потому что боюсь, что он услышит, боюсь, что вспомню что-то ещё. А молчу – потому что рядом Клит... ему это слышать необязательно.
Но только Время, которое - как Демосфен, подходит всё ближе, говорит всё громче...
- Ты меня ещё узнаешь!
И мне страшно. И я готов убить Минотавра-память, вопреки просьбе того, кто во мне. Но Время-Демосфен – этот торчащий посреди Афин Батал, - именно этого он и хочет, этого и добивается...
И я бью.
Бью наотмашь, так что струны едва не рвутся – едва...
И голос Времени глохнет. И трезвеют глаза Черного Клита.
- Что случилось? – спрашивает он.
- Ничего, - говорю-пою я, перебирая стонущие струны. – Это просто настал шестой день, шестой день гекатомбеона. Пролетели три олимпиады, пролетели двенадцать лет. В шесть Ахилл убил первого льва, а я ищу, где второй мой лев...
Клит трезв. Он всё видит и слышит – и всё понимает. Он вспоминает вместе со мною, но, похоже, он помнит больше.
- Александр! Будешь играть с нами в осаду Трои?
Это прибежали Неарх и Эригий. И, конечно, Гефестион. Наши с ним роли в этой игре ни разу не менялись...
- Будешь играть с нами в осаду Трои, Александр? – спрашивает мой Патрокл. Нет – Гефестион!
Конечно, буду, но сейчас я смотрю в глаза Клиту, в глаза, в которых плещется память, готовая захлестнуть меня, накрыть штормовой волной. А он неотрывно следит за моими руками, и я замечаю, что мои пальцы продолжают теребить обиженно рыдающие струны...
- Играй, Александр, - кивает Клит.
И я убегаю играть. В осаду Трои. И мы снова возьмем её сегодня, и мы с Гефестионом будем живы, и ничто нас не остановит...
- Но ведь Патрокл и Ахилл погибли! – снова возмутится кто-то из мальчишек.
- Нас это не остановит! – смеюсь я, и Гефестион молча кивает, соглашаясь.
***
Ночной поход принёс успех – и богиня Ника приветствовала меня вместе с первыми лучами солнца-Гелиоса.
Радуйся, богиня!
Радуйся, лучезарный титан!
И я буду радоваться.
Глупые троянцы ждали нас, как всегда, со стороны Скейских ворот. Но нельзя же десять лет стучать лбами в одни и те же ворота! В конце-концов есть и калитки – и не только для ослов, гружёных золотом, как считает царь Филипп.
Глупые троянцы! Как они кричали? "Это не по правилам!". "Так не было!". Они бы ещё посоветовали мне перечитать Гомера!
- Перечитай! – кричит ослеплённый обидой парень – уже не помню, как его зовут. Сын кого-то из проксенов царя. Грек. Эллин. И я – варварский царевич, играющий не по правилам, попирающий ногами написанное их великим поэтом! – Перечитай Гомера, Александр! Такого не было! Гомер такого не писал!..
- Гомер вообще ничего не писал, - обрываю его на полуслове. – Он был слеп! Он и не видел ничего – откуда ему было знать?
- А ты – видел?! – горячится этот выскочка, который, похоже, более слеп, чем Гомер и Тиресий вместе взятые, да ещё и царь Эдип вместе с ними. – Ты вообще должен был умереть, раз уж ты у нас Ахилл! Это всем известно!
Ну, тут уж я его уем, с потрохами проглочу, как старик Крон своих детей в своё время.
- Всем известно, - говорю, подмигивая Гефестиону, - что без Ахилла греки не смогли бы взять Трою! Перечитай Гомера! Они его потому и звали – Одиссея посылали с Диомедом и Нестором. Потому что без него они взять Трою не могли!
И ему нечего возразить, потому что это и впрямь всем известно. Что под Трою плыли женихи Елены – только женихи Елены. И исключением был Ахилл – только Ахилл.
- Но ведь... Стрела Париса... Стрела Аполлона-Феба! – это уже все "троянцы" пытаются вспомнить, как я должен был умереть. Пусть напрягаются, пусть морщат лбы, ища несуществующие воспоминания.
Пусть!
Они не только не помнят – они даже не знают, как всё было.
Ахилла потому и звали в поход на Илион, что без него город взять было невозможно. А его взяли! Так что хоть стрелы Эрота вспоминайте, хоть геракловы, ядом гидры лирнейской смазанные – а без Ахилла Трою взять было невозможно!
- Мы победили! – кричу, и моё войско отвечает мне дружным хором, и что-то внутри меня бьётся от радости, от гордости...
Ночной поход принёс нам победу.
- Мы всегда будем побеждать! – кувыркается через голову Неарх.
- С таким царем – всегда! – это уже Птолемей Лаг. Без всяких кувырков.
Эригий, Гарпал, Филота...
Гефестион.
- Почему ты молчишь, мой Патрокл?
- Может надоесть всегда побеждать одну и ту же Трою. Это как раз за разом вкатывать на вершину горы камень. Да, это всегда победа. Камень можно катить с одной стороны, с другой, с третьей... Но это будет всё та же гора, Александр.
Гефестион не любит быть Патроклом вне игры, и я знаю, что он прав. Потому что и я теперь не Ахилл – игра окончилась. Я – Александр. И Трои мне будет мало – потому что это всего лишь всё та же гора и всё тот же камень.
Но я – другой!
Мы – другие!
- Мы одолеем не только Трою, Гефестион! Мы вкатим наш камень на самую высокую гору – поставим его на вершине – и заберёмся с него на небеса! Эй, Неарх, хочешь на небеса?
- Мне и здесь неплохо, - улыбается критянин. – Но с тобой – хоть в Аид!
- С тобой – хоть в Аид, - соглашается с приятелем Птолемей.
Они все согласны. Небеса, Аид...
Взятая "Троя" лежит у наших ног, и "троянцы" уже не спорят с тем, как мы обошли правила, обойдя их с тыла, войдя в город не через Скейские, а через Дарданские ворота. Но не деревянного же коня для них выстругивать!..
- Конь!.. – раздаётся чей-то восторженный голос.
Я ещё не понимаю, но что-то бьётся в груди, порываясь туда – навстречу голосу.
- Конь!
- Царю Филиппу подарили коня!
- Конь!
- Чудо!
- Не конь – Минотавр...
Это проходят мимо нас, мальчишек, восхищённо переговариваясь, гетайры отца. И старые рубаки, вроде Антипатра, и молодые, ненамного старше нас – Кен, Кратер, Клит Чёрный...
- Все берёшь свою Трою, маленький Александр? – смеётся брат моей кормилицы. – Ещё молоко на губах не обсохло, а уже пора валить второго льва?
Он помнит наш разговор. Это радует меня – и пугает. Он – помнит. Мне ещё только предстоит.
- Царю Филиппу подарок привели, - рассказывает Клит по дороге, когда мы все – и "греки", и забывшие о поражении "троянцы" устремляемся вслед за взрослыми. – Чудо, говорят, а не конь. Быкоголовый, говорят. И зовётся – Буцефал. Минотавр почти...
И во мне что-то замирает – память? Тоска? Радость?
Радость! Сегодня я радуюсь – я взял Трою против правил, без всяких деревянных коней...
Но нельзя же совсем без коня! И я радуюсь – предстоящей встрече с конём-Минотавром. Жду – и что-то замирает внутри, в потаённом уголке, за самым крутым поворотом, в конце самого длинного коридора... Память? Чудовище с головой быка, которое надо не убить, а победить?
- Просто чудо, а не конь! Минотавр! Спасайся, кто может! – смеясь, переговариваются гетайры.
Царь был уже на лугу, куда привели гарцующий подарок. Ещё не до конца оправившийся от раны, полученной в последнем походе, Филипп всё же не смог отказать себе в удовольствии полюбоваться чудо-зверем, которого от меня пока закрывала плотная стена спин свиты и друзей царя. Ну да ничего – что мне эта стена, что мне чья-то спина? Сегодня я взял Трою!
И мы дружным клином прорываемся к царю, заставляя невольно расступиться могучих взрослых, опешивших от нашей (моей!) наглости.
Всё! Победа!
Рядом с царём, обращённым ко мне чёрной повязкой на пустой правой глазнице, стоят с гордым видом ксен Демарат-коринфянин и фессалиец Филоник. У обоих такой довольный вид, что и не понять, кто же из них преподнёс Филиппу красавца жеребца. Слышно только, что говорят о цене... Ого! Подарок, называется! Тринадцать талантов! Нет, уж фессалийцы могли бы своему тагу (как они называют моего отца, предпочитая "тага" "царю") подарить коня и задаром – всё-таки сами признали его вождём! Да и коринфяне – не только же ксенов-заложников в знак дружбы присылать в набирающую силу Пеллу – можно и скакуна преподнести. Но – тринадцать талантов?
В общем, чей же это "подарок", я так и не разобрался толком.
А ещё – так и не мог решиться поднять глаза на самого коня. В ушах сладким звоном звучало: "Буцефал! Быкоголовый!" и отдавалось жутковатым эхом в душе-лабиринте: "Быкоголовый! Минотавр!".
Я прислушивался к разговорам; я тщетно старался догадаться, кто же – Филоник или Демарат – хозяин подарка; я поражался непомерной цене – и не смел поднять глаза от земли...
От земли, по которой металась чёрная безумная тень, страшная и дикая. Эта тень рвалась ко мне, вырываясь из призрачных рук-теней теней-конюхов. Чёрная - чернее воронова крыла, чернее ночного неба, чернее повязки на правой глазнице царя Филиппа и чернее иссечённой молниями бездны под этой повязкой. Тень. Что-то из прошлого, что-то... Кто-то...
Быкоголовый...
Минотавр...
Одно сливается с другим и бьёт мне в лицо холодным потоком липкого страха и мрака.
И спины гетайров вновь становятся стеной, стенами, сотнями стен с заблудившимися меж них коридорами-судьбами, коридорами-жизнями...
Вот и мой коридор – судьба? Жизнь? Он петляет, пугая меня острыми углами и крутыми поворотами, за которыми ждёт неизвестность – тёмная и страшная.
Минотавр. Быкоголовое чудовище из прошлого. Чёрная тень, беснующаяся на яркой зелени травы под ногами... Или это каменные плиты древних коридоров, покрытые мхом и плесенью?
Стук копыт – такой тяжёлый и лёгкий одновременно. Тяжёлый настолько, что раздавит меня, не заметив, даже не остановившись, впечатав в камень плит, в зелень трав, в пыль, в кровь. И лёгкий до такой степени, что даже мне не убежать от него, как бы я ни рвался, как бы ни спешил.
И только поэтому я не убегаю – я обречённо бегу навстречу, я поднимаю глаза...
Коридор. Всё-таки коридор. Прямой, как жизнь без лжи и лести, прямой, как стрела, летящая тебе в грудь... Или в босую пятку – куда бы ни целился убийца, он не станет пускать кривые стрелы.
Нити в руках моих нет – потому что я не собираюсь возвращаться. И нет меча – потому что я не собираюсь убивать Минотавра.
Я поднимаю глаза...
- Да неужели никто из вас не может укротить этого жеребца?! – брызжет слюной раздражённый Филипп. Кажется, ещё чуть-чуть, и он начнет швырять молниями. Несколько гетайров – ха! даже Клит! – сидят на земле, потирая ушибленные при падениях места и отряхивая травинки с хитонов. А царь продолжает кричать: – Этот конь бешеный?! Он обуян демоном? Богом? Тогда ему место на алтаре, а не под всадником!..
- Похоже, это твоим гетайрам место у алтарей, а не на коне, - тихо говорю я, продолжая смотреть в землю.
Глаз отца (левый, не скрытый повязкой), оборотившего ко мне свой грозный лик, извергает молнию в говорливого наглеца, испепеляет, развевает по ветру прах... И Филипп отворачивается, смутившись.
- Не будь я ранен, я бы сам!..
Кто-то ещё из гетайров подходит к коню, а мой взгляд уже оторвался от тени на земле, я уже любуюсь стройными копытами, могучим телом...
Поднять глаза выше я боюсь – боюсь увидеть человеческий торс и встретить человеческий взгляд. Нет, не гетайра, сумевшего усесться верхом – гетайр уже откатывается прочь, уворачиваясь от копыт и потирая ушибленный при падении зад...
- Нет! – глухо, но решительно произносит царь. – Этому зверю место на алтаре! Только бог сможет его оседлать!
- Ну, уж нет! – неужели это кричу я? Я... – Отдать такого коня какому-то богу?!
Я поднимаю глаза. Я повышаю голос. Я...
И – он. Нет, я не увидел человеческого торса – это, конечно, был не кентавр. И взгляд мой не встретил рогов на широком "бычьем" лбу. Не увидел, не встретил – хотя и то, и другое скользило в чёрной, мечущейся в стоптанной траве под копытами зверя, тени.
Посреди чёрного лба горит белая звезда...
- Может, ты сам сумеешь с ним справиться?
Громы и молнии сейчас всё-таки посыплются. Так всегда бывает после такой тишины, которая повисла над вытоптанным могучими копытами лугом. Кажется, все даже дышать перестали, ожидая моего ответа разгневанному царю.
Спины-стены, коридоры-судьбы, и моя – прямая как стрела. Минотавр преградил мне путь бы – я бы Минотавра оседлал!
- Я сумею с ним справиться!
Тень кидается мне под ноги, тень охватывает меня со всех сторон – и превращается в причудливый клубок переходов, рождённый гениальной фантазией Дедала-Мастера. Но где же ты, Минотавр?
Вот – он.
Вот – я.
Кто чудовище, кто герой из нас? Люди рассудят потом, а сейчас – один на двоих коридор...
Вот – я.
Вот – он.
Кто победит из нас, кто умрёт? Мы решаем сейчас, мы решаем вдвоём, остальное – потом... И один на двоих коридор...
Один – на двоих...
Мы смотрим друг другу в глаза. Я и чудо-зверь, так похожий на кентавра и на Минотавра. Так похожий на мою память и на мой страх.
Есть такой ритуал – приношение коня. Вроде бы далеко на востоке, в Индии, которая не больше, чем сказка, считают, что совершивший сто ашвамедх – так они зовут это приношение - одолеет бога-громовержца.
Деревянный конь посреди Трои.
Чёрный, как ночь, конь со звездой во лбу – здесь.
Второй раз? Только второй? Уже второй?
Ты готов, бог-громовержец?
На миг я встречаюсь взглядом с одноглазым Филиппом.
Испепеляющие молнии и искры радости сливаются в едином потоке света.
- Радуйся, царь! – кричу я, бросаясь к коню, взлетая на спину, впиваясь пятками в бока, руками в гриву. – Радуйся!..
А потом быкоголовый уносит меня к горизонту. И дальше. И выше.
Ты был прав, Гефестион – побеждать Трою может надоесть. Мне уже надоело. Мы вкатим камень на самую высокую гору и уже с него доберёмся до неба.
- Тебе страшно? – косит на меня глазом мой скакун. Быкоголовый. Минотавр? Нет, Буцефал!
- Нет! – кричу в ответ на взгляд-вопрос.
И стены Лабиринта рушатся, как тогда – откуда я помню это? почему это помню я? – на Крите, во дворце Миносов. Разве это был я? Или что-то во мне...
Стены рушатся – нет больше коридоров, но остался Путь. Один на двоих?
- На всех, - бросается через плечо влажный взгляд мой конь, чёрный, как мой детский страх, но со светлой звездой на широком бычьем лбу, звездой, что укажет мне Путь. Мой Путь. Один. На всех...
- Неужели, это только второй раз? Сколько же ещё предстоит!
И страха больше нет. Ни больше, ни меньше – вообще нет.
Я возвращаюсь, чтобы начать – продолжить? – свой Путь.
- Македония слишком мала для тебя, Александр, - слышу голос Филиппа, но никак не могу разглядеть, что же в его взгляде – искры? Молнии? – И весь этот мир мал. Лучше бы ты поискал для себя другой.
А я смеюсь.
Я радуюсь.
Сегодня я взял Трою – против правил. И Гефестион был прав, когда сказал, что мало побеждать одну только Трою.
Сегодня Филипп II, царь Македонский, мой богоравный отец, сказал, что этот мир для меня мал.
Ты прав, отец. Но прости, мне нужен именно этот мир! И я возьму его. А потом – потом! – поищу другой. Или создам!
Гетайры царя, потирая ушибленные при падениях места, смотрят на меня, тринадцатилетнего мальчишку с нескрываемым восхищением. Крикни я сейчас: "Пойдёте ли за мной?" – и они пойдут, даже не спросив, куда зову, куда поведу. На край мира. На небеса. Выше и вне...
- Такое чувство, будто у твоего коня чего-то не хватает, - скажет мне позже Гефестион, когда Буцефала уже отведут в стойло. – Головы, что ли? Вроде, как кентавр, только...
Я мог его понять. Я бы тоже не нашёл слов, чтобы объяснить, что половина кентавра – та, которая человек, - соскочила с коня – со второй половины себя же, кентавра... Не нашёл бы я подходящих слов – их нашёл Гефестион. "Головы не хватает".
Но очень скоро объявилась и голова.
***
- Хирон?! – воскликнул я невольно, увидев впервые своего нового учителя, прибывшего по приглашению царя Филиппа с острова Лесбос. Воскликнул – и стал внимательно осматривать его в поисках чего-то недостающего, но очень важного. Чего-то не хватает... Конского туловища! Но - где же?.. И не сразу сообразил, вспомнил, что Буцефал – тот самый конь "без головы" – стоит себе спокойно в конюшне. А я - здесь. И, чувствуя себя совершенно безголовым, спрашиваю вполголоса: - Хирон?
Человек смеётся в ответ. Можно даже сказать, ржёт.
- Зови меня Аристотелем, Александр!
А потом Гефестион скажет мне, косясь на беседующего с царём приезжего мудреца:
- Знаешь, такое странное ощущение, будто у твоего... нашего нового учителя чего-то не хватает. Ну... Вроде как бы кентавр, но без...
- Я знаю, - отвечу я Гефестиону, избавляя от необходимости подыскивать нужные слова. А потом отведу в стойло – в гости к Буцефалу, который радостно заржёт при виде меня.
А Гефестион хлопнет себя ладонью по лбу и воскликнет:
- Вот! Теперь всё на своих местах!
А через несколько дней мы отправились в Миэзу. Аристотель, я, Гефестион, Неарх, Эригий, Птолемей...
Мои первые учителя и наставники останутся в Пелле. Перед самым отъездом я услышал, как Лисимах прошептал Леониду:
- Они так похожи...
И замечу, как, соглашаясь с недосказанным, но понятным ему, кивнет Леонид.
Похожи? На кого? Сможет ли мой новый учитель ответить на этот вопрос?
Сможет – пойму я очень скоро.
Похоже, он знает ответы на все вопросы. Иногда я даже боюсь спрашивать, а он – отвечать. Но он – знает. И я – спрашиваю.
***
Я очень хотел взять с собой в Миэзу Буцефала – чтобы всё было на месте, чтобы всё было вместе...
- Нет!
Своего отца я знаю лучше всех этих многомудрых послов и политиков, которые приезжают к нему со всего света, чтобы попытаться добиться даже не "да" или "нет", а хотя бы наиболее подходящей из тысячи имеющихся в его распоряжении улыбок. На этот раз он не улыбался, и это "нет" значило именно "нет".
- Но ведь будет чего-то не хватать... – всё же попробовал объяснить я, не зная, как можно это сделать. Чего будет не хватать? Аристотелю Буцефала? Филипп засмеётся – философ не ездит верхом. Буцефалу Аристотеля? Филипп засмеётся – Буцефал не подпускает к себе никого кроме меня. Мне будет не хватать одного из них? Даже не смешно...
- Аристотеля тебе хватит, - сказал царь. – Хватит с головой, - сказал он, даже не подозревая, возможно, насколько и в чём он прав. "С головой"... – А Буцефал останется в Пелле!
Пришлось обойтись Гефестионом, Гарпалом, Неархом, Эригием, Лаомедонтом, Филотой. И Аристотелем, конечно. Аристотелем, которому чего-то не хватает...
- Почему мой отец Филипп пригласил тебя? – спросил я у философа, увенчанного золотыми погремушками на зависть многим модницам из богатых родов, умащённого благовониями, больше присущими женщинам, излишне аккуратно постриженного, причёсанного, завитого... Мне было тринадцать, и сам я ни в благовониях, ни в драгоценностях не нуждался, искренне считая доблесть украшением мужчины – к чему мне другие украшения?
- Для чего царь Филипп пригласил тебя?
- Чтобы я сделал из тебя человека, - ответил мудрец и вдруг заржал. Так не смеются и не хохочут изнеженные и холёные мудрецы – так только ржут. Кентавры. Или просто кони. И я с радостью убедился, что всё в порядке. Что всего хватает, и всё на месте, не смотря на то, что Буцефал в Пелле, а Аристотель – здесь, в Миэзе, на берегу Стримона.
- И ты будешь делать из меня человека?
- А ты хочешь быть человеком? Просто человеком? – прищурился мой новый учитель, становясь вдруг таким невообразимо старым в свои всего-то сорок один год. И чёрная тень заметалась в невысокой траве у нас под ногами – словно кто раскачивал солнце, словно колебал мир под этим солнцем...
Просто человеком?
- Знаешь, мудрец, иногда – хочу. Чтобы просто. Чтобы человеком.
- Я могу научить, - произнёс он совершенно серьёзно. Но что в его глазах мелькнуло при этих словах? Разочарование? Страх?
- Переучивать придётся, - сказал я, глядя ему в глаза, видя, как страх и разочарование уходят прочь. – Я буду собой – научи меня этому.
- Это будет не просто.
- А я и не стремлюсь, чтобы было просто. Такая простота – для трусов.
Я почти не боялся, когда говорил это. Почти. Но и это было не просто – и в этом было величие.
- Падать с небес очень больно, мальчик.
- Нет смысла идти, если главное – не упасть. Я поднимусь снова. И снова...
***
Он учил меня. Не ночным переходам и хитрым подсечкам, не верховой езде и ударам мечом и сариссой. Да, он не учил меня многому. Но зато он учил меня тому, чего я не знал, не умел, не помнил...
- Будь собой, Александр.
- Познай себя, Александр.
- Изучи себя.
- Загляни в себя...
И снова коридоры Лабиринта, и снова минотавры моих страхов, и я бреду без путеводной нити и оружия...
- А теперь выйди из себя!
И я выхожу – выше и вне. И нет стен, границ и пределов...
Нет ничего – даже меня самого нет. Потому что я вышел во вне.
Но приходится возвращаться. И снова копаться в себе, как в выгребной яме, как в ларе с драгоценностями, как в кровоточащей ране в поисках застрявшего наконечника стрелы, как в руднике в поисках полезной породы, как в свитке, пытаясь отыскать нужный стих, как в веере ударов противника в поисках бреши, как...
- Менехем учил меня геометрии, и сказал, что в этой науке нет исключений для царей – и параллельные прямые никогда не пересекутся, и кратчайшее расстояние всегда – перпендикуляр, и... И многое другое! Это правда?
- Менехем, конечно, прав, - кивает Аристотель, соглашаясь то ли с упомянутым мною геометром, то ли с какими-то своими мыслями. – Цари такие же люди, как и все.
- А я? А Гефестион? Неарх? Птолемей? Эр...
- Вы – почти боги! – гадко хихикает Каллисфен, племянник Аристотеля, прибывший с нами в Миэзу, наш ровесник.
- Вы – почти боги, - без тени усмешки произносит его мудрый дядя.
- А Ахилл? Патрокл и другие? Они – кто?
- Они – почти то же, что и вы.
- Как и мы – почти боги?
- Да.
- Значит, когда-нибудь мы станем богами? – спрашивает Гефестион.
- Ага! – хохочет глупец Каллисфен. – Как Ахилл и Патрокл стали Александром и Гефестионом.
Он смеётся. А Аристотель – молчит, вглядываясь в наши лица. И я хочу спросить у него, правда ли, что в шесть лет сын Пелея убил льва. И боюсь задать вопрос. Потому что он ответит. Потому что он знает.
- А боги? Они – почти кто?
***
- Это – мир. Это – Эллада. Это – Македония. Это – Срединное море, это – Пропонтида и Понт Эвксинский. Это – Азия. Это место, где стояла Троя. Это – Персия. Это...
Это. Этого было много, если перечислять, тыкая пальцем в карту. И так мало, если просто смотреть на эту карту со стороны, не перебирая в голове горсть названий, что требует запомнить и знать учитель.
- А где небо? – спросил Неарх, уже избороздивший указательным пальцем все моря и реки, что можно разглядеть на изображении мира.
Аристотель промедлил с ответом – словно не ожила подобного вопроса. Но и Неарх ответа не ждал. Он смотрел нам в глаза – мне, Гефестиону, Эригию, зазнайке Каллисфену (еще один Сфен! Ты-то в чём сильнейший?), Птолемею, Гарпалу...
- Я знаю! – заявил вдруг Неарх. – Небо – мы! И глаза – звёзды. Вон, у Александра как светятся!
Карта была отлита из меди, и кое-где по её поверхности ползали чудом попавшие туда муравьи.
- Мы – боги... – прошептал восторженно Птолемей Лаг. – Мы – боги!
Мы потом долго все веселились, хохотали, радуясь "открытию", сделанному Неархом и Птолемеем, насылая на медную Ойкумену бедствия и благодеяния...
А случайные муравьи ползали по горам и морям, не обращая на наше величие ни малейшего внимания.
- Они – герои? Почти боги? Да?
- Нет, но... А может быть, ты и прав, Александр. Может быть, в их муравьином мире есть свои муравьиные боги, и именно эти букашки, что попали на карту – именно они и есть те самые герои, что почти как их боги.
- Александр – царь муравьиный! – провозгласил Неарх, торжественно высыпая мне на голову несколько моих "подданных". Муравьев. Мирмидонов...
Муравьиный царь. Мирмидонский царь...
Ахилл Пелеид.
- Давайте возьмём Трою? – предложил я.
- Не по правилам! – радостно поддержал предложение Неарх. Остальные дружно закивали.
- Как это – не по правилам? – деланно удивился Аристотель.
И мы показали ему. А когда закончили, я заметил, что записывает что-то не только Птолемей Лаг, но и племянник Аристотеля – нудный зазнайка Каллисфен. Неужели, про меня? Интересно, что он там написал, и что – Птолемей... Хотя, время покажет!
***
- Мир и правда так мал, учитель?
- Нет, мальчик. Просто ты слишком велик.
***
- Аретэ – это высшая доблесть, добродетель, достоинство... Это состояние души, это – сама жизнь героя. Героя не на один раз – когда убил кого-то, вот и весь твой подвиг, - а героя на всю жизнь.
- А в чём проявляется аретэ, учитель? В сражениях и победах?
- Иногда и смерть может стать высшим проявлением аретэ.
- Смерть в бою?
- Не обязательно. Смерть в плену, например, тоже может...
Аристотель прочитал нам свою поэму об этом пресловутом аретэ. Поэма о настоящих героях. Или, если точнее, о настоящих людях. Тех самых, которые герои не на раз, а на всю жизнь. Геракл, Ахилл, братья Диоскуры... Друг Аристотеля Гермий, казнённый по приказу персидского царя Оха Артаксеркса.
- Гермий? Это ведь имя бога! Неужели персы научились бороться с богами? Или перестали их бояться?
- Гермий – это просто имя, Александр. И персы – просто люди. Я рассказал вам о своем друге и его гибели – а казнён он был за связь с царём Филиппом, - чтобы показать, как величие духа, внутренняя доблесть может оказаться выше смерти, выше страха смерти, даже выше жизни...
- И выше страха жизни, - смеясь, закончил за учителя Неарх, которому явно не сиделось на месте. – Аретэ-каретэ! Может, искупаемся?
И мы отправились купаться. В конце концов, просвещённые эллины сами сказали, что образованный человек тот, кто умеет читать и плавать. Нельзя же нам, как людям образованным, упускать такую важную часть своего воспитания!
И мы плавали, пересекая Стримон вдоль и поперёк, борясь с бурным потоком, друг с другом...
Чем не высшая доблесть?
Аретэ-каретэ!
Выше смерти и страха смерти, выше жизни и даже страха жизни – выше.
***
- Александр! – выдернул меня из сна возбуждённый шёпот Птолемея. – Пойдём скорей! Я такое покажу!
Гефестион, конечно, скользнул за нами следом. Точнее – за мной.
Показывал там не Птолемей. Но посмотреть, пожалуй, было на что... Пожалуй. Я ушёл не досмотрев, даже не обращая внимания на удивлённые взгляды, брошенные в мою сторону Гефестионом и Птолемеем.
Пусть смотрят.
Всего лишь нимфы.
Красивые, голые, бесстыдные в своих развлечениях.
- Ты что, Александр? Это же нимфы! Настоящие! Голые! Видал, как они друг дружку! Мне бы туда...
Рабыни, крестьянки, юные и не очень, дальние и не очень родственницы – Птолемей был чуть старше нас и уже знал в этом толк. Да и остальные, кроме разве что Гефестиона... Хотя, кто его знает, моего лучшего друга – вон как на него девушки заглядываются!
А тут – нимфы! Настоящие...
- Ты что, Александр?
- Там нет Её, - говорю. И ухожу.
- Да там всё есть, чего только захочешь! – пытается убедить меня Птолемей, но тут же убегает обратно, боясь пропустить самое интересное. Может, и сам к ним выйдет, может, чего и достанется...
- Они красивые, Александр, - говорит Гефестион. Он всё-таки ушел следом за мной, оставив сына Лага наедине с бессмертными и бесстыдными красавицами.
- Но там нет Её, Гефестион.
- А где же Она?
Её храм в Эфесе сгорел, когда Она пришла встретить меня в этой жизни. И теперь Она ждёт. Ждёт меня. Там. В Азии. Она обещала.
- Она в Азии. Я знаю. И она ждёт меня там.
- Ты пойдёшь за ней?
- Да!
- А кто она?
Её храм в Эфесе сгорел в день моего рождения. Но не говорить же об этом - даже Гефестиону. И я молчу в ответ.
А ещё я вдруг понимаю – я вспомнил. Очень многое о себе, самое важное о себе – я вспомнил о Ней.
- Может, всё-таки сходим к нимфам? – догнал нас Птолемей. Красный весь, мокрый, даже следы маленьких зубов на плече... И когда успел?
- Нет, не сходим, - говорю. – Мы их к себе пригласим.
- А откажутся? Почти богини, всё-таки... – с сомнением в голосе произносит сын Лага.
- А мы кто? Почти боги! Оружие к бою!
Они не отказались – я сам их приглашал. И та, что осталась со мной, была весьма хороша. Но с ней – с почти богиней, - я чувствовал себя лишь почти богом. Хорошо, что она этого не почувствовала.
- Ты такой горячий, - вздохнула она в первый раз.
- Ты такой неутомимый, - шептала она потом.
Она стонала и говорила какие-то нежные слова, она была довольна и даже, наверное, счастлива...
- Ты такой горячий, маленький царь, - целуя мое лицо, выдыхала она. – Ты выжег меня дотла. Ты любишь меня?
Что я мог ей сказать? "Ты – не Она"? "Не люблю"? Я промолчал – и сделал всё, чтобы она забыла про свой вопрос, чтобы не в силах была его повторить...
- Ты такой горячий...
Гори в моём огне, маленькая нимфа!
Гори, сгорай – чтобы я хоть на миг забыл о том, что ты – не Она. Чтобы, забывшись, прошептал: "Я люблю тебя", но – только забывшись, чтобы потом ни ты, ни я сам не могли вспомнить эти слова.
Гори...
***
Рука сжимает шар, так похожий на мир, о котором ты рассказывал нам, учитель. Мир – такой маленький, но всё равно бесконечный и безначальный. Шар...
Пальцы медленно разжимаются – и шар летит вниз отяжелевшей весенней каплей с готовящейся к гибели сосульки...
Кап!
Или, вернее – бздынь!
И долгое – у-у-у-у..
Потому что у самого ложа, под рукой, сжимающей сверкающий металлическим блеском шар, примостилось широкое бронзовое блюдо.
И рука, державшая только что упавший шар, сжимается в кулак. И этот кулак нисколько не похож на хилый кулачок жадноватого философа, привыкшего к почестям и славе, любящего золотые погремушки и душистые благовония, тёплые ванны из оливкового масла и сытные трапезы.
Кулак воина. На миг. Всего на миг...
- Зачем это, учитель?
- Радуйся, Александр, - сладко зевая, приветствует меня Аристотель – жадноватый и изнеженный мудрец, потирая красные от бессонницы глаза кулачками придворного философа, так не похожими на руки воина. – Радуйся, что не видишь моих снов.
- Похоже, ты тоже боишься их увидеть, - кивая на шар и блюдо, кажется, до сих пор тянущие своё бесконечное "у-у-у...", замечаю я.
- Я боюсь закрыть глаза, мальчик мой. Очень просто убить льва в шесть лет, если ты - Ахилл. А если ты – Александр, то ничего не стоит выйти в шесть лет за пределы гинекея царицы Олимпиады, где время застыло, пропало, исчезло, осталась лишь память... Обрезанная, калечная память-скопец, память только о хорошем, светлом, беззаботном...
- Ты вообще не спишь?
- Да, Александр. Я предпочитаю не бояться...
- Не бояться?! – словно что-то взрывается внутри меня. – Бегать от своего страха, по-твоему, значит – не бояться? А как же твоё аретэ?
- Не все же способны бежать навстречу...
Мы не договорили. Мы не поняли друг друга. А на следующую ночь я сел у его ложа – и поймал на лету падающий из разжавшихся сонных пальцев медный шар, не дав коснуться блюда, загудеть, разбудить. А Птолемей привёл одну из бессмертных бесстыдниц...
- Как спалось, учитель? – спросил я, придя к нему утром.
- Радуйся, Александр, - улыбнулся он. – Твой учитель, кажется, научился не бегать от своих страхов.
Глаза его всё равно были красны от бессонницы. Только страх увидеть сны был здесь вовсе не при чём.
- Вот так жеребец ваш старичок, - хихикали ночью нимфы, выстраиваясь в очередь у двери в его покои и не выходя до утра. – Настоящий жеребец!
А я, слушая эти оды Аристотелю, вспоминал ни с того, ни с сего Буцефала, и убеждался, смеясь про себя, что всё в порядке, что всё на месте. И голова, и этот... Батал. Приап. Или как там его ещё называют?
Ко мне не было очередей по ночам – она всегда приходила одна. Одна и та же.
"А вдруг это – Она?" – думал я, забывая обо всём, забываясь и шепча в этом сладком забытьи: "Я люблю тебя". Шепча это ЕЙ. Но шепча ей.
Она? ОНА?
- Ты такой...
Мы сгорали ночью.
- Я люблю тебя...
Но всегда приходил день, и сказанные в безумном пламени зажжённых нами ночей слова становились пеплом, прахом...
"Ты – не Она". Я так и не сказал ей этого.
А ОНА...
ОНА ждёт меня.
***
Что это было – сон? Явь? Реальность или очередной миф? Три года в святилище нимф на берегу ручья, три года любви самой прекрасной из нимф.
Но это была не Она. А значит, и я был не я.
Что это было – явь? Сон? Не знаю, и слов не найду объяснить. Три года общения с мудрецом в святилище нимф на берегу ручья.
Мудрец учил меня быть собой. Но значит, тогда это всё ещё был не я...
Миэза. Три года здесь чем-то напомнили мне шесть лет в гинекее царского дворца, те самые шесть лет, которые я уже успел забыть. Но здесь – вспомнил. И те шесть лет бездумного детства, и всё, что было до...
- Зачем мне эта память?
- Чтобы не бояться вспомнить, Александр. Чтобы знать, что не стоит бояться.
Три года здесь были похожи на сон, повторяющийся каждую ночь, каждый день, стирающий границы между ночью и днём, границы между днём и днём.
Три года – как один день, как один миг.
Чистое озеро – вот на что были похожи эти годы. Застывшее неподвижно озеро, в глади которого отражается мир – отражается, но не проникает внутрь, вглубь, в сердце. Этот мир – снаружи, он лишь зыбкий рисунок на спокойной глади прозрачных вод.
Озеро любви, дружбы, мудрости...
Я был здесь почти счастлив, но не был свободен. Это был плен, и я рвался наружу, и рвался на части, не желая покидать этот тихий уголок, где время застыло, как и в гинекее царского дворца в Пелле.
Время...
Всему своё время.
И я вспомнил всё, что было. И договор со временем, и спор с небесами.
Я даже вспомнил того, первого своего льва, которого убил, когда мне было шесть лет.
Аристотель подарил мне "Илиаду". Но не ту, текст которой знает каждый образованный или считающий себя таковым эллин, сочинённую слепым Гомером – что он мог видеть, пустоглазый аэд, не заставший тех героических времён? Что он мог знать обо всём этом?
Это была настоящая "Илиада". Моя. Я читал её, чтобы знать, как и с кем мне бороться. И Троя, да и вся Азия, весь мир были здесь не при чём. Они только средство – земли, лежащие на пути коня, идущего впереди моего войска. Ашвамедха – приношение коня. Ритуал, обычай... Только ли? Ведь совершивший сто ашвамедх...
- Это – вторая? – спрашивал я растерянно. Только вторая? Где же я был все эти годы, века? Ведь почти тысяча лет прошла со времён сражений у Скейских ворот Илиона. Без малого тысяча лет...
Камень. Гора. Человек. Путь к вершине – снова и снова. И камень – больше, чем камень. И гора – больше, чем гора. И человек – больше...
- Мне больше нечему тебя учить, Александр. И этих мальчишек, что тебя окружают. Дальше вы сами. Тебе не страшно?
- Мне не страшно!
Где-то в Пелле бьёт копытами конь, что понесёт меня по миру, понесёт навстречу небу... Будет чего-то не хватать быкоголовому жеребцу. Может быть, человеческого торса и лица?
- Мне будет не хватать тебя, мудрец.
- Тебе не будет хватать времени, чтоб вспомнить обо мне, - ответил Аристотель.
- Времени? Я ещё схвачу старика за бороду – где бы он ни был, пусть даже и в Тартаре. Схвачу – и мне хватит времени!
- Как бы он не ухватил за бороду тебя, Александр.
- А я бриться буду! – смеюсь.
Это я здорово придумал. Все эти вояки да полководцы гордятся своими бородами – как будто именно борода и делает их мужчинами. А я буду бриться – то, что делает меня мужчиной, это вовсе не борода. Да и времени будет не за что уцепиться... Глупости всякие в голову лезут.
Три года – как миг. Но как много я узнал за этот миг. И наконец-то узнал себя. И не только себя. И не столько себя. А сколько ещё осталось...
- Радуйся, Александр! – а слышится: "Радуйся, Ахилл".
- Радуйся, Гефестион! – а слышится: "Радуйся, Патрокл".
- Путь к Трое был тоже долог, - скажет мой друг, словно пытаясь оправдать эти три года в Миэзе, проведённые среди спокойствия, мудрости, любви.
- Но на этот раз одной Троей мы не обойдёмся!
Три года прошли – мы все стали собой. Но – собой прошлыми, почти тысячелетней выдержки. А теперь выдержки не хватает, теперь нас ничто не удержит, теперь пришла пора нам прошлым становиться нами настоящими.
- Зови меня Александром, Гефестион. Время Ахилла и Патрокла прошло. Мы – настоящие!
Три года в Миэзе...
Что это было – сон? Явь? Кто это были – мы? Не мы? Кем пришло время нам стать? Хватит ли нам на это сил?
Я был не я, я почти что и не был; но теперь вспомнил – и стал собою. Кричу во весь голос: Мы больше не немы! Бойся нас, небо! Готовься к бою!
Глава пятая. Первый бой, первый город
Глава пятая.
Первый бой, первый город
- Царь Филипп прислал за тобой, Александр!
Всадники торопились – что ж, они успели вовремя. Мне самое время прощаться с Миэзой.
И уже сейчас знаю, чувствую – будет чего-то не хватать.
- Филипп собирается в поход. И считает, что тебе пора учиться править – Македония останется в твоих руках. Удержишь?
- Ты сомневаешься, Аристотель?
- Да, сомневаюсь, - кивает мудрец. – Но я верю в тебя.
- Верь в богов, учитель! А во мне не сомневайся!
Не знаю, что было во взгляде Филиппа, когда он решил отозвать меня из Миэзы – молнии ли, лукавые ли искорки? – но я был счастлив. Счастлив вырваться из этого нового плена, чтобы с головой окунуться в заждавшуюся меня жизнь.
- Смотри, не разбей её.
- Жизнь? – смеюсь в ответ на совет философа.
Аристотель лишь качает головой – своей мудрой, битой жизнью головой.
- И жизнь, и голову, - произносит он совершенно серьёзно. – Не разбей...
- Благодаря отцу я появился на свет, но благодаря тебе, Аристотель, я его увидел, этот свет, - пытаюсь хоть как-то отблагодарить своего наставника, хотя бы словами.
Стоящие рядом Каллисфен и Птолемей как по команде записали что-то – переврали ведь наверняка. Но это уже не важно.
- Этот свет в тебе самом, Александр, - вновь качает головой мудрец.
И мы расстались. Расстались светло.
Мне будет его не хватать.
Но мне будет не хватать и чего-то ещё, чем были наполнены эти три года.
Птолемею было легко расставаться со своими красавицами – он не всегда помнил имена своих подруг, пусть даже и бессмертных. Остальные парни тоже не тратили на прощание с шаловливыми нимфами много времени – они и так отдали им три года своей короткой жизни.
- А где твоя? – спросил Гефестион. Он был уже верхом, он был уже готов отправляться в путь – прочь от безмерной мудрости, от бессмертной любви.
- Она не пришла, - говорю, чувствуя нежданную горечь от этих слов на губах, и не знаю, чего хочу теперь больше – вскочить на коня и скорее умчаться в Пеллу, или сбросить одежды и броситься в ручей, чтобы найти её, остаться с ней...
- Я сейчас. Я вернусь.
Нет, раздеваться я не стал. Пошёл туда, на берег, как был – в лёгком доспехе, при оружии. Наверное, боялся, что это место, это время, эти три года не отпустят меня без боя.
Плеск воды. Или – смех? Смех. Она? Нет, одна из её подруг, кажется, подружка Неарха.
- Где она?
- Кто? – смеётся бесстыдница. – Может я смогу её заменить?
- Не сможешь! – и чувствую, как рука сама тянется к мечу у пояса. – Где та, что была со мной?
- Её здесь нет, - испуганно шепчет нимфа, неожиданно стыдливо прикрывая тонкими ручками свои бессмертные прелести. – Она ушла, царевич. Она просила передать тебе, если ты придёшь...
- Что?! – я, кажется, готов ударить её. – Передавай!
- Всего лишь слова, царевич...
- Какие? – переспрашиваю, уже не злясь на вечно юную красавицу, уже боясь услышать её слова.
Её слова.
- Она просила передать: "Я буду ждать тебя..."
Мир идёт кругом, небо всей тяжестью падает на плечи, пригибая меня к земле, к щебечущему ручью...
Три года – как миг, как сон. Неужели, я не узнал, не увидел, не понял? И ведь шептал, говорил, кричал ей: "Я люблю тебя!". Шептал, говорил, кричал – и не лгал при этом... Почему же я не узнал Её?
- Как её зовут?
- Она не из наших. Она пришла, не назвав своего имени, и ушла, лишь велев передать тебе эти слова...
Сон кончился. Навсегда.
- Ты любил её, царь? – испуганно спрашивает вечно юная красавица, заглядывая мне в глаза.
- Да, я любил Её. Всегда любил – Её. Тысячу лет...
Я не знаю, что увидела в моих глазах маленькая нимфа – но её глаза засветились. То ли звёзды, то ли слёзы.
- Она будет ждать тебя, - шепчет растроганно эта малышка. – Ты иди к ней. Она ведь любит тебя...
- Это она тоже просила передать?
- Нет, но... Её глаза так же светились, когда она уходила. Так же, как светятся сейчас твои.
А потом я мчался в Пеллу. Три года прошли, как миг. Я был не я, и Она – не она. Мы не узнали друг друга? Или только я? Но теперь мы снова – мы. Не Она, не я – мы. Мы оба знаем это, и Она будет ждать, и я приду к ней...
- У тебя глаза светятся, Александр, - заметит Гефестион.
- Я иду к Ней! Она ждёт...
***
Филипп II, царь македонский собирался на войну. Мой отец - человек, которого чтут, как бога – кое-где уже воздвигли статуи и приносят жертвы наравне со светлыми олимпийцами... Жрецы знают, что делают.
- Радуйся, Филипп! – кричу приветствие, соскакивая с коня.
- Радуйся, Александр! – сверкает мне навстречу взгляд единственного ока. Как ты говоришь, царь-отец? "Я не стал видеть в два раза меньше. Я просто перестал отвлекаться на мелочи".
Огонь во взгляде, не замечающем мелочей. Молнии? Или слишком яркие искры?
Радость или ярость?
Царь македонский Филипп облачён в полный боевой доспех, но всё никак не может решиться и вскочить на нетерпеливо бьющего копытами коня, словно не может решить – идти ли на войну с Византием или остаться здесь. В любом случае снимать доспехи он не собирался. Пригодятся.
- Надеюсь, ты вернулся из Миэзы человеком, Александр, - произносит царь, внимательно глядя мне в глаза. В каждый по очереди. Он-то знает, насколько разные души могут выглядывать из-за двух этих зеркал.
- Аристотель научил меня и этому, - киваю в ответ.
- И этому тоже? - переспрашивает Филипп, но ответа уже не ждёт. Он уже решил – он идёт на Византий. И, чему бы ни научил меня Аристотель, главное, что он научил меня быть человеком. А людей царь Филипп II Македонский не боится. Он и богов-то...
- Этому в первую очередь! – успокаиваю его. И царь-полководец с юношеской лёгкостью взлетает на заждавшегося скакуна.
Он уходит на Византий. А потом он вернётся – потому что всегда возвращается, - и тогда уже посмотрит, что делать со мной. Или, что делать со мной вместе. Он посмотрит на это потом. Потому что у него только один глаз, и смотрит он им сейчас в сторону Пропонтиды, в сторону гордого Византия, закрывающего пролив Боспор, в сторону...
Царь смотрит в сторону, протягивая мне свой перстень. Царский перстень-печать.
- Ты остаёшься здесь, Александр, - бросает он, не глядя. – Остаёшься мной.
А потом уезжает – чтобы вернуться.
Я не буду тобой, царь Филипп, кем бы ты ни был. Я буду собой – кем бы ни был я.
Уходит конница – и знатное окружение царя, его гвардия – гетайры, и лёгкая – гипотоксоты. Мерно вышагивают тяжеловооружённые гоплиты, и кажется - земля сотрясается от их шага. Говорят, в древности были сторукие – гекатонхейры, несокрушимой мощи которых боялись сами боги. Царь Филипп, используя опыт греческих полководцев, и в первую очередь фиванца Эпаминонда, создал "тысячеруких" – могучую македонскую фалангу, равной которой нет. Здесь и педзетайры, набранные из крестьян-простолюдинов, чего раньше не любили делать цари, словно боясь этой силы, оторванной от земли – царь Филипп сделал это, и силой этой земной воспользовался. Здесь же, чуть в стороне, и гипасписты – пехотная элита, также входящие в состав фаланги-гекатонхейра, словно алмаз в металлическую оправу, и, как тот же алмаз, бывшие прочнее металла. А вот уже продромой – летучие отряды лёгкой пехоты и конницы. Медленно ползёт артиллерия – могучие осадные машины, придуманные и созданные лучшими сиракузскими инженерами...
Войско царя Филиппа – его сила, его власть. Он создал эту непобедимую армию буквально из ничего, после того как принял Македонию на краю пропасти, после разгромного поражения, что нанесли Пердикке III иллирийцы, когда сам Пердикка и четыре тысячи его лучших воинов остались на полях Линкестиды... Филипп остался жив тогда – и создал непобедимую армию, с помощью которой разгромил и иллирийцев, и фракийцев, да и, что скрывать – эллинов.
Царь Филипп создал свою армию, а армия сделала его царём. Сделала тем самым могучим Филиппом II Аргеадом, какой он есть теперь.
- Ты остаёшься здесь, Александр. Остаёшься мной...
Царский перстень жжёт руку. Он тесен мне, как тесны оковы свободному человеку. Он мал мне – как мала мне Македония – ты был прав, царь Филипп, когда говорил, что и мир этот мне мал. А потому я не буду тобой – я буду собой. Кем бы ни был ты. Кем бы ни был я.
Филипп не просто создал "тысячеруких" – свою могучую армию. Он стал головой этого огромного многорукого-многоногого тела. Головой, сердцем, душой. Армия дышит с ним в такт, шагает с ним в ногу, понимает с полуслова (да и с полувзгляда – потеря одного глаза не стала слишком уж серьёзной потерей для моего отца).
Его армия – его тело. Иссечённое рубцами и шрамами, пережившее сотни и тысячи самых тяжёлых и болезненных ран. Эта армия и есть царь Филипп. И суровый Антипатр, и опытный Парменион, и заносчивый Аттал. Все они – он, все – царь Филипп Аргеад, его тело, его сила, его страсти и пороки...
- Останешься мной...
Нет, царь, нет, мой могучий отец, я останусь собой. Мне кажется, или действительно у Клита по прозвищу Чёрный - одного из твоих самых молодых гетайров, брата моей доброй кормилицы Ланики, - что у него сбивается дыхание, когда он находится рядом с нами двоими – между тобой и мной? Он уже не дышит в такт с тобой, но ещё и не дышит, как я. Ещё. И Кратер, и Кен – ловят удивлённо воздух, словно забыв на миг, как дышать. Забыв, как дышать как ты.
А мои друзья – Неарх, Эригий, Пердикка, Гарпал, Птолемей, Филота, Леоннат, Лисимах и, конечно, Гефестион – они уже я. Как и я – они.
И поэтому я буду собой, мой отец и мой царь Филипп.
- Скажи мне, Гефестион, - спрашиваю, глядя вслед уходящему на Византий войску, - на кого похож царь Филипп?
- Он похож на Зевса, сына Крона, Александр, - улыбается мой друг. Улыбается вместе со мной – как никогда не улыбался мой богоподобный отец, улыбкам которого нет счёта.
- Ну что ж, будем походить и мы... Ты пойдёшь со мной на Зевса, Гефестион?
Он улыбается. Вместе со мной.
Я не стал говорить ему о "гекатонхейрах" царя Филиппа. Мне не нужны гекатонхейры с моей головой, мне нужны друзья, готовые отдать за меня головы – и я отдам свою за них. Мы не будем сторукими, мы будем стоглавыми.
Одна голова хорошо, но её так легко срубить.
Царская печать в кулаке. Маленький мир у меня в руке, у меня под ногами...
Чего хочу?!! Сторукие или стоглавые... И те, и другие – чудовища, так буду ли я лучше отца своего, кем бы он ни был?
- Гефестион, ты бы хотел быть мной?
- Нет, - отвечает мой друг. – Александр может быть только один. Как Ахилл. Даже в шлеме Ахилла Патрокл остался Патроклом.
- Я боюсь остаться один, Гефестион.
- Я буду рядом, Александр. Но я буду собой.
И я улыбаюсь. Не надо ни сторуких, ни стоглавых.
Я буду собой. Но – не один.
А ты, царь Филипп, кем бы и каким бы ты ни был, - тебе хватит этого маленького мира. Нам – нет...
***
Филипп уходил, улыбаясь, словно заранее репетируя те улыбки, что продемонстрирует возмущённым афинянам – а ведь афиняне будут возмущены! Ну и пусть – македонскому царю нужны Перинф и Византий, запирающие от его кораблей Боспор Фракийский – пролив между Пропонтидой и Понтом Эвксинским. А возмущённая Эллада? Все эти Афины, Фивы, Спарты? Для них у Филиппа Аргеада найдутся самые дружеские улыбки – немного похожие на волчий оскал, но излучающие лишь искреннее дружелюбие. Этого волка можно гладить, можно и кормить. Руками...
Филипп уходил, улыбаясь, и с улыбкой же встречала сына царица Олимпиада.
- Радуйся, мама! Ты совсем не изменилась!
- Радуюсь, Александр, - ответила женщина, над которой не властно оказалось время. – Зато ты изменился, стал совсем как прежде...
Я тону в её глазах, теряюсь, ухожу на дно...
Я – прежний, я – прошлый...
- Нет, мама! – вырываю себя из этого плена. – Я теперь настоящий, - говорю шёпотом, неловко высвобождаясь из её объятий. Это плен, а мне нельзя останавливаться...
Она слышит. Она знает, что ей меня не удержать. Она гладит мои волосы, и я боюсь поднять глаза, боюсь заметить слёзы в её взоре.
- Ты настоящий, сынок... Ты такой горячий... – плещется вокруг море, не смея накрыть меня с головой теплотой бесшумных волн. – Как прошли эти три года в Миэзе?
- Они прошли, мама.
- Ты думаешь? Твои первые шесть лет до сих пор плещутся в стенах гинекея, а первые девять месяцев всё также стучат у меня под сердцем. Они не прошли – ты ушёл от них. Тебе стоит только вернуться в Миэзу – и эти короткие три года навсегда станут твоими...
- Или вернуться в гинекей, и мне снова – вечно! – будет шесть лет? Я уже убил своего первого льва, мама – то, что осталось в гинекее, всего лишь его шкура. Я не вернусь в эти годы, месяцы – слишком краток мой век, я могу просто не успеть... Мама, меня родила ты на краткую жизнь обречённым! Славы тогда почему желают лишить меня боги? Век свой короткий презрев и страх позабыв перед смертью, воле богов вопреки, славу себе я добуду!
Мама улыбается, скрывая слёзы. Да, это не "Илиада", не строки слепого Гомера – это моя судьба.
- Чем я могу тебя удержать, Александр?
- Не надо, мама. Не держи.
Говорю – и не смотрю в её глаза. Потому что там – слёзы. Ты знаешь, мама, чем можешь попробовать меня удержать, но я не Арридей, мне не хватит вечного детства для краткой жизни. Ахилл прославился не тем, что убил в шесть лет льва – кто помнит об этом, кто знает? Ахилл прославился не этим – а потому и я бегу из этого плена - из плена первого, никому не нужного подвига.
Бегу по коридорам, застывшим неподвижно, словно Симплегады, меж которых уже пролетел на крыльях парусов, на упрямстве ломающихся вёсел легендарный "Арго". Теперь этим стенам уже не сойтись, не остановить, не удержать меня...
- Александр!
Это Антипатр. Старый вояка - он старше моего отца Филиппа примерно на столько, сколько сейчас мне. Мудрость, опыт, преданность... И – дыхание в такт с дыханием царя, и шаг – в шаг. Интересно, если Филипп сейчас, на своём пути к Перинфу и Византию споткнётся – споткнётся ли здесь Антипатр?
- А... Александр!
Мне показалось – или у тебя действительно перебило дыхание, старый вояка, когда ты приблизился ко мне? Или это просто возраст? Не везде же время застывает недвижимо, как в гинекее Олимпиады-царицы или в тихих рощах Миэзы.
- Радуйся, Антипатр! – салютую, встречая полководца.
- Радуйся, царь! – отвечает мне полководец, недоумённо разглядывая царский перстень-печать, который я держу в ладони, так и не надев на палец. Мне мала эта власть, это царство, этот мир...
- Дурные вести, царь, - дыхание старого воина вновь ровно и спокойно. Он теперь рядом со мной, и Филипп далеко, а потому он – я, и я – он. Тысячерукие-тысячеглавые. Неужели, нельзя иначе?
Во всяком случае, это не мешает мне и им дышать. И говорить.
- Говори.
- Восстали меды.
- Это жалкое племя в верховьях Стримона?
- Это жалкое племя сами боги оградили от всех напастей. Горы, подобные неприступным стенам, узкая долина, в которую невозможно попасть...
- Для меня нет слова "невозможно", Антипатр. Поднимай войско – мы идём на медов!
Он споткнулся, когда отошёл от меня на пару десятков шагов, но я сделал вид, что не заметил этого. А сам он, похоже, и впрямь не заметил – он снова шагал в ногу с царём Филиппом, где бы ни был тот сейчас. Он снова был парой из тысяч рук царя-гекатонхейра. Или даже – мегахейра?
Но во всяком случае, он снова был не моими руками. Два десятка шагов – и всё? Как же я поведу войско, которое – не я?
- Гефестион!
- Да, Александр?
- Мы идём на войну!
- Снова Троя?
- Нет, похоже, пока только Авлида.
- И опять добираться до Трои десять лет?
- На этот раз управимся скорее!
Буцефал нетерпеливо роет землю копытами. И вот я уже верхом. Первая война – как первый лев Ахилла. Я уже вырос из тех шести лет, мама.
Фаланга мерно топает мимо меня, на миг сбиваясь с шага, но тут же выравниваясь вновь – и дальше мерный гул уже не нарушается, он снова подобен ударам здорового юного сердца. И я без удивления уже замечаю – моего сердца ударам вторят их шаги. Но вот они отошли на десять шагов... На двадцать... Сто... И их шаг всё так же размерен и ровен! Моя армия!
Хочется прыгать от радости – и кусать губы от досады.
Стоглавые ли, сторукие – и те, и другие – чудовища. Неужели я обречён быть твоим повторением, отец, как люди обречены походить на своих богов – несовершенные на совершенных, жалкие копии чужого величия...
А если наоборот? Стать более великим, более совершенным?
Но – как?
И тысячерукая-тысяченогая моя армия, армия-я проходит мимо.
- Что тебя беспокоит, Александр? – спрашивает Гефестион. Он как всегда рядом – как тень, как отражение, как второй я.
- Вздохни глубоко, Гефестион, - прошу я. – Здесь такой воздух!
А воздух здесь и впрямь великолепен – мы уже у самой земли медов, и впереди стеной стоят, возвышаясь на десять, а то и двадцать стадиев, покрытые густым лесом горы. Воздух здесь великолепен – но я задерживаю дыхание, я...
А Гефестион вдыхает – полной грудью. И выдыхает – со смехом:
- Воздух этой земли мы уже захватили, Александр! Остались горы – и люди.
Я тоже смеюсь. Потому что люди остались. Гефестион, Неарх, Птолемей, Филота, Эригий, Леоннат... Я был не прав, думая, что они дышат со мною в такт, потому что это я дышу ими. Нет, они просто дышат – как я – свободно, и каждый сам по себе. Как я – но каждый сам.
Александр может быть только один. И каждый из нас – один. Не гекатонхейры, не мегахейры, а каждый – один, но все – вместе.
- В долину медов нельзя войти, - вздыхает Антипатр. Конечно, он не может оставить молодого царевича (почти ребёнка!) без своей опеки, как не смог оставить меня без опеки умудрённого годами и опытом Антипатра царь Филипп. И вот теперь он даёт мне советы. – Горы не пустят нас.
Давать советы, держать совет... Я уже всё решил – завтра мы победим восставших медов и возьмём их город, стоящий на слиянии Стримона и Струмицы. А горы?
- А мы не пойдем через горы, Антипатр, - говорю, глядя на него и на прочих полководцев – полководцев царя Филиппа. На этот военный совет я собрал их не по своему – по их желанию. Так пусть привыкнут к тому, что мне советы не нужны – я всё уже решил. Пусть привыкнут, что рядом со мной они – армия Александра, а не армия Филиппа.
Утром мы не полезли через неприступные горы, покрытые лесом, в котором наверняка ждали нас медские охотники, решившие подкараулить и настрелять дичи покрупнее обычной своей добычи. Пусть ждут. Мы вошли в долину по руслу Стримона и дошли до самого их города – кто мог ждать, что сухопутная армия явится по реке? Меды не ждали.
Меды, осмелевшие от собственной наглости, ждали царя Филиппа – месяца через два-три, если он, конечно, вернётся из-под Византия живым – из-под того самого Византия, где, ходят слухи, у него не всё хорошо складывается. Александра меды не ждали – решится ли безусый мальчишка воевать с ними? Конечно, нет!..
Ахилл в шесть лет убил первого льва.
Я в шестнадцать взял свой первый город. Они даже не успели закрыть ворота. А потом, принеся богатые примирительные дары, с тихим ужасом шептались про армию, шагавшую по воде, словно посуху.
- Они зовут тебя Двурогим, Александр! – смеялся после недолгой битвы Неарх, показывая пальцем на белые перья, украшающие мой шлем. – Двурогий!
- Это перья, - заметил Гефестион, но он тоже улыбался, как улыбалось и всё войско – моё войско!
- Перья – не крылья, - не унимался Неарх. – На них к небу не подняться.
- А на рогах? – спрашиваю у него с неподдельным интересом.
- А рогами его можно поддеть – и перевернуть!
Я не стал переворачивать небо. Пока я должен закрепиться на земле. Пусть небо видит – и трепещет. Никто не вспомнит, как звался город медов до прихода Александра. Зато теперь он зовётся Александрополь.
Город Александра.
- Словно храм, - произнёс Гефестион, оглядываясь на стены города, носящего отныне моё имя. – Храм Александра Медийского. То есть – Медского...
- Скоро будут и храмы Александра Мидийского, - пошутил я. – И Ассирийского, и Египетского, и Персидского, и Индийского...
Или я не шутил?
Мир Александра. Он будет таким. Он будет моим! А пока – пока лишь Александрополь. Город Александра. Только один город.
Но в Пеллу я возвращался уже во главе моего войска – войска, готового пойти за мной в огонь и в воду...
- По воде мы уже ходили!
А надо – пойдут и на край света. И за край.
Моя армия. Не чудовищные гекатонхейры царя Филиппа, а армия Александра.
***
А Филипп тем временем метался взбесившейся молнией между Перинфом и Византием – и не мог взять ни один из непокорных городов. Что-то сломалось в нём, в его тысячеруком-тысяченогом теле. Что-то стало чужим, другим...
Филипп не понимал, что же это. Словно онемела, а то и вовсе отвалилась одна... две... Да нет – пара сотен, если не тысяч, его рук. Они уже не слушались его, не подчинялись ему, не были им.
И Византий устоял. И Перинф.
"Что же случилось?" – недоумевал царь, возвращаясь из долгого, но оказавшегося безнадёжно безуспешным похода. Недоумевал – словно бог, впервые почувствовавший боль и хворь в своём прежде совершенном бессмертном теле. Словно бог...
А тут ещё афиняне вмешались таки и прислали помощь Византию и Перинфу. Будто судьба-Ананке отвернулась от царя-бога – она ведь и от богов может отвернуться! Будто мойры-пряхи запутали в узлы ровную нить его жизни, а теперь переговариваются, решая, пробовать ли расплести, или легче просто обрезать.
"Что же случилось?"
А потом это непривычное чувство ущербности так же внезапно пропало, как объявилось, и всё вернулось на свои места.
Просто Александр вернулся в Пеллу – в столицу царя Филиппа.
А потом на пути Филиппа, которому до Пеллы было ещё не близко, встал скифский царь Агей – старый и могучий противник. Но слабость и ущербность ушли, и тело вновь стало совершенно и послушно – от войска Агея не осталось почти никого. И пусть добыча не особенно богата – что возьмёшь с кочевников-скифов? Но зато повержен давний сильный враг, зато побеждён новый собственный странный недуг. Повержен и побеждён!..
А потом это случилось снова.
Александр вышел из Пеллы, решив провести манёвры с оставленными ему частями. И армия была послушна юному царевичу, как собственное тело, подчиняясь полувзгляду, полужесту, полувздоху.
В это же самое время на пути Филиппа и возникли многажды битые им трибаллы во главе со своим заносчивым царьком Сирмом. Какой-то Сирм после могучего Агея-скифа?
Но – что-то случилось. Что же?..
Могучая, непобедимая армия, похожая на один, совершенный, как тело бога или древнего титана, организм, сейчас больше походила на разбитого параличом калеку. Отнимались бесчисленные руки и ноги, и правая половина не ведала, что делает левая.
А потом это копьё - пронзившее бедро царя насквозь, убившее под ним коня...
Александр закончил маневры, его армия вернулась в Пеллу, к прежней жизни - вновь перестав быть его армией. Вновь став армией царя Филиппа.
Войско Филиппа отбросило трибаллов, потеряв, правда, почти всю и без того небогатую добычу, взятую у скифов. Сам Филипп снова поднялся на ноги – рана затянулась так же легко, как затягивались все прежние. Но...
"Что же случилось?"
О победе Александра над медами царю первым сообщил Антипатр, нарочно вышедший встретить его далеко за воротами столицы. И Филипп не поверил.
- Их победил Александр? Или ты по его приказу пошёл на мятежных медов?
- Войско вёл юный царевич. А я лишь выполнял его приказы – как твои, царь. И он не ошибся. Он не уступает тебе ни в чём!
- Да уж, он не уступит мне, - покачал головою царь. Он всё ещё не хотел верить – и не верил в то, что произошло.
Что?
На карте, в месте, где в Стримон впадает весёлая Струмица, красовалось новое название.
Александрополь.
Только и всего. И ещё – Александр побеждал. Побеждал с его, Филиппа II Аргеада, армией! В то время как сам Филипп терпел поражение за поражением. В то же самое время.
"Всё очень просто, - успокаивал себя царь, срывая чёрную повязку с пустой глазницы. – Просто мне надо всегда выигрывать – и тогда проигрывать будет он! В конце-концов, он же просто человек! Хоть и мой сын".
А затянувшаяся уже рана, полученная в битве с трибаллами, болела. Да и всё тело, пережившее уже столько ран, часто смертельных для любого другого... Рана болела.
- Говорят, вы шли по воде словно посуху, Александр?
- Только говорят, отец. До этого мне ещё далеко. Но когда-нибудь я пройду и по воде и по небу – и ничто меня не остановит!
"Лучше бы ты сказал – не удержит, - думал Филипп, дёргая себя за бороду. – По воде, по небу! Лучше бы ты сказал – не удержит! Ни вода, ни небо..."
Он боялся – что его сына и впрямь ничто не остановит.
- Всё, что мне нужно – это побеждать, - как молитву, повторял у алтарей Зевсу Крониду царь Филипп Аргеад. И приносил жертвы. Ему. Себе. – Всё, что мне нужно – это побеждать! И тогда он будет бессилен, что-либо сделать. Всё, что мне нужно...
Рана болела.
***
"Ты хочешь сказать, что Филипп заберёт себе всю славу, а нам уже не останется ничего великого?" – спросил у меня Птолемей. Я кивнул тогда, не стараясь объяснить. Теперь-то он понял. И он – Птолемей Лаг, и Неарх, и Филота... И я.
Филипп не заберёт себе всю славу – её заберем мы. И мир не будет принадлежать ему – мы возьмём этот мир в свои руки - и отдадим его без остатка.
- А что же оставим себе?
- Надежду! Разве этого мало?
Глава шестая. Херонея. Третий лев?..
Глава шестая.
Херонея. Третий лев?..
Всякая беседа начинается с тишины и заканчивается молчанием.
Что же это – начало или конец?
Когда двоим нечего сказать друг другу, происходит то же самое – начинается всё с тишины и заканчивается молчанием. Только ничего нет между ними.
Было ли что-то между? Будет?
Эти двое молчат. Царь и мудрец. Дети времени – одного времени, своего времени. Того самого старика Крона. Крониды.
Мудрец и царь.
Кто-то, чуть ли не этот же самый мудрец, однажды сказал, что государство только тогда становится идеальным, когда мудрецы в нём становятся царями, а цари – мудрецами. И не говорите, будто сказано это не о мудрецах, а о философах. Философия – это лишь любовь к мудрости, а любить мудрость может и последний дурак, но умнее он от этого не станет.
Всякая беседа начинается с тишины. И вот тишина обрывается внезапно, словно струна, исчезает с тихим звоном, гулом, стоном, звуками убивших её голосов.
- Про тебя говорят, что ты нечеловечески мудр, - произносит одноглазый царь, невесело улыбаясь собеседнику. И, словно отвечая на незаданный тем вопрос, добавляет: - Люди говорят. Толпа...
- Толпа всегда права, - без улыбки отвечает мудрец. Да и чему улыбаться? Толпа всегда права – и это истина. А истина всегда неприятна, её нагота не совершенна, а скорее безобразна. И потому лучше, если поверх бесстыдно голой истины кем-то будет наброшен хоть самый лёгкий наряд-ложь.
Улыбка царя на миг исчезает с губ, чтобы тут же уступить место другой. Что бы ни было на душе у царя – царь должен улыбаться. Даже если нет самой души. Улыбка на устах сбивает с толку, может и с ног сбить, если понадобится... Улыбайтесь, господа мира!
- Чему ты учил моего сына, мудрец?
- Я учил его быть человеком, царь.
- Хорошим человеком?
- Просто человеком, - глядя царю в глаза (и в тот, что сверкает молниями, и в тот, которого нет под чёрной повязкой), отвечает мудрец. – Нет хороших людей и плохих, как нет плохих и хороших богов.
- Но боги хотя бы совершенны! – улыбается царь. Гордо улыбается.
- По-своему, - пожимает плечами мудрец. – Люди тоже по-своему совершенны.
Молчание. Всё? Беседа закончилась?
Нет, началась другая - но теперь первым говорит мудрец.
- Чего ты хочешь? – спрашивает он.
- Мне мало быть богом для этих людей, - отвечает царь. – Быть богом, чтобы быть совершенным по-своему... Я хочу стать их царём! Человеком – первым средь них! И быть совершенным – и по-своему, и по-ихнему – как человек. Быть просто богом – именем, начертанным на алтарях и произносимым в молитвах – скучно. Я решил прожить жизнь...
- И пережить смерть? – улыбается мудрец.
- Да – и смерть! Мы с тобой дети Времени – Времени с большой буквы. И Оно не властно над нами...
- Это наверное болезнь, - говорит мудрец. – Наверняка. Нам было бы вернее зваться не Кронидами, а хрониками. Мы больны своим временем...
- В Тартар Время! – восклицает царь.
- Да, ты так и поступил с ним. Но ты отправил в Тартар наше Время, Время, породившее нас...
- И едва не поглотившее! Если бы не я!..
- Если бы не ты...
Не только государство – мир становится идеальным, когда мудрецы становятся богами, а боги – мудрецами. Мог бы стать идеальным...
- Ты стал царём, бог. Ты снова станешь богом. Зачем? Мир не станет от этого лучше.
- Я сам – мир!
- Уйди с дороги мира нового.
- Не уйду!
- Новый мир растопчет тебя.
- Эти мальчишки? Я буду убивать их снова и снова! Как убил под Троей!
- Ты уверен, что под Троей ты убил их? А не наоборот?
- Но ведь я – здесь! - неуверенно заявит богоцарь.
- Наше время в Тартаре, царь-бог, царь богов. Наше время – дурная наследственность, болезнь. Мы с тобой – хроники, Кронид.
- Ты не боишься спать по ночам, мудрец? – злобно оскалил зубы царь. Но даже этот его оскал - улыбка. Одна из многих.
- У меня нет на это времени, - усмехается мудрец.
- На сон?
- На страх.
Молчание. Царь ищет страх в глазах мудреца – и не находит. И не понимает, кто же мог научить этого человека не бояться. Но кто-то научил.
- Чему ты учил моего сына?
- Быть человеком.
- А он тебя?
- Не бояться, - улыбается мудрец.
Они расстанутся и больше не встретятся в этой жизни – Крониды, хроники, дети своего Времени, Времени с большой буквы. Беседа закончилась молчанием.
Кто-то скажет потом, что Филипп заплатил Аристотелю за обучение сына восстановлением родного мудрецу города Стагиры в Халкиде, того самого города, который сам же и разрушил за несколько лет до этого. Но зачем эта плата мудрецу? Он даже не вернулся в Стагиру. Филипп не платил Аристотелю за обучение Александра – он знал, что ему всё равно придётся расплатиться за это сполна.
Потому что мудрец научил Александра быть человеком, быть самим собой. Одному из семи мужей, признанных мудрейшими из мудрых – Фалесу из Милета – принадлежит высказывание, высеченное на ступенях храма Аполлона у подножия Парнаса, у самого входа к знаменитому Дельфийскому оракулу, рядом шестью изречениями прочих мудрейших. Но что сказал Фалес? "Познай самого себя".
Этому Аристотель и учил Александра. Этому и научил.
- Теперь ты знаешь, кто ты? – спросил он в конце.
- Теперь я знаю, кем я был, - улыбнулся его царственный ученик. – Остальное я узнаю потом.
И учитель улыбнулся тогда – у него оказался способный ученик. Потому что мало познать самого себя, как советовал милетянин Фалес. "Не переставай учиться", - завещал афинянин Солон. Не стоит забывать и Питтака из Митилены, который советовал: "Угадай нужное мгновение". Да и коринфянин Периандр был не глуп, сказав: "Дело мастера боится"... Но самое главное:
- Соблюдай меру во всем, Александр, как учил Клеобул из Линда. И ещё... Не верь Бианту из Приены: большинство – не плохие.
Мудрец и сам хотел бы верить, что Биант не прав. В самом деле, почему большинство – плохие?
- Будь хорошим человеком, Александр. И пусть вас таких будет большинство.
- Александров? – пошутил ученик, пристально глядя в глаза наставнику.
- Нет, - покачал тот головой. – Хороших людей.
И молодой царевич вздохнул с облегчением. Хорошо ведь, когда большинство – хорошие люди? А когда большинство – Александры?
- Александр должен быть только один, - успокоит его друг Гефестион. Хороший человек. Один из... Но тоже – один. - Как должен быть всего один Гефестион, Неарх, Гарпал... Каждый – один.
- Я боюсь остаться просто один, Гефестион.
- Я буду рядом, Александр.
***
"Он всего лишь человек, - пытается убедить себя Филипп, глядя на сына, гордо гарцующего на своем быкоголовом жеребце. – Они все - всего лишь люди! Были и останутся! Мудрец ничему не научил их – я правильно сделал, не заплатив ему. А Стагира? Город нужен мне самому – для себя и отстроил. А Аристотелю? Он ничему не научил этих мальчишек. Они всего лишь люди – были и остались".
Царь почти убедил себя. Но откуда это гложущее изнутри чувство неминуемой расплаты? Откуда это чувство, что расплачиваться всё равно придётся?
- Я – царь! – бормочет, глядя в зеркало уцелевшим левым глазом, Филипп II Аргеад.
- Я – бог! – говорит он, глядя из зеркал несуществующим правым оком.
- Я царь богов! – кричит он, глядя себе в глаза...
Но страх остаётся - страх неминуемой расплаты.
- Они всего лишь люди, - шепчет зовущийся Филиппом, закрывая глаза. – Всего лишь люди... Я буду убивать их снова и снова – как убил под Троей!
Но почему вонзаются в память отточенными клинками мечей, почему лижут острыми жалами копий слова нечеловечески мудрого философа:
- Ты уверен, что под Троей ты убил их?
Ты уверен, Филипп Аргеад, Филипп Кронид – сын своего Времени? Того самого времени, что нынче, по твоей же воле – в Тартаре...
Ты уверен, что ТЫ убил их – а не наоборот?
Ты уверен, что ты УБИЛ их – а не наоборот?
Ты уверен, что ты убил ИХ – а не наоборот?
***
- Радуйся, отец!
Что ещё я могу тебе сказать при встрече? Желать здоровья? Долгих лет? Ты усмехнёшься в густую чёрную бороду, не тронутую сединой, поправишь повязку на несуществующем правом глазу, которым, должно быть, видишь незримое... Здоровье? Долгие годы? Твоя усмешка будет к месту.
- Радуйся, сын!
Что ещё ты можешь сказать мне при встрече? Мой век отмерян – и он бесконечно краток. Бесконечно – раз за разом. Но всё равно краток, потому что всякий раз мне придётся начинать сначала. Моих волос не успеет коснуться седина - до твоих ей тоже не добраться.
Мы схожи с тобой даже больше, чем могут походить друг на друга отец и сын, и при этом различны – как огонь и вода, как да и нет, как ночь и день.
Время и время.
Бесконечно много и бесконечно мало – где разница?
- Зачем ты звал меня, отец?
Мы не называем друг друга по именам, мы знаем, что имена – лишь маски.
- Я хочу понять – бояться ли мне тебе? Или нет?
- Я тоже хотел бы это понять – будешь ли ты меня бояться, отец?
Мы смотрим друг другу в глаза. И у тебя, и у меня они разные. У меня – разного цвета, словно кто-то ещё смотрит из меня на мир, помогая мне оставаться собой, когда я не вижу, не замечаю чего-то важного. У тебя же один глаз человеческий, а другой... Другого нет – когда-то меня обрадовала эта твоя потеря, когда-то я наивно решил, что больше не увижу грозового неба в твоей правой глазнице, что во взгляде твоём будут светиться дружеские лукавые искры. Но испещрённое молниями небо осталось, а там, под чернотой повязки теперь скрывалось что-то ещё – нечеловеческое, несуществующее. В богов можно не верить – но они есть. У царя Филиппа может не быть правого глаза – но он смотрит им.
- Ты ведь человек, Александр?
Ты нарочно произносишь имя, словно надевая маску на моё лицо, словно желая скрыть то, что боишься увидеть и узнать.
- Да, я Александр - человек.
- Но ведь ты не только Александр?
- Но ведь и ты не только Филипп?
Ты закрываешь левый глаз и смотришь чёрным провалом из-под чёрной повязки.
- Это мой мир, - говоришь ты и вдруг добавляешь: - Для тебя он мал...
- Я не стану искать иного, - говорю я. - Но этот я сделаю больше.
- Ты хочешь быть богом?
- Нет, мне этого мало, отец. Ведь богу хватило бы этого мира?
- Да, - признаёшь ты. Признаёшься.
О чём ещё нам говорить? И стоит ли – ещё?
- Если бы можно было всё повторить, - вздыхаешь ты с сожалением.
- Мы повторим, - обещаю. – Но не всё. Что-то обязательно изменится. Может быть, я. Может быть, ты. Может быть, все мы и весь этот маленький мир.
- Мир велик, мальчик. Тебе его не изменить.
- Я изменю!
- Мир? Себя?
Мы не понимаем друг друга. Мы говорим на разных языках. Мы даже молчим – каждый по-своему и о своём.
Сейчас молчу я. Говори! Я слушаю тебя, отец.
- Этот мир – мой, сынок. Я возьму его весь – таким, какой он есть, и он останется таким – моим миром! Я всегда беру своё!
Ты улыбаешься мне.
Но улыбаюсь и я – вспоминаю слова Неарха. "Как же не останется ничего великого для нас? А сам Филипп?"
Да, отец, ты останешься – величайшим. Но потом придём мы – чтобы твоё величие осталось лишь бледной тенью нашего.
- Ты станешь завоевывать Азию? Ойкумену? - спрашиваю я.
- Зачем? – ты в ответ недоумённ пожимаешь плечами, одну улыбку сменяя другой. – Мне хватит Эллады – вместе с городами Ионийского побережья, где говорят на знакомом мне языке – на моём языке, где приносят жертвы тем же богам, что и я.
Тем же богам, что и ты - те же жертвы, что и тебе?
- Ты уверен, отец, что нужен Элладе? Всё ещё нужен?
- Уверен. Они позовут меня. Сами позовут. И очень скоро.
***
Филипп оказался прав – Эллада позвала его. "Ты нужен нам, - сказали свободные люди Греции. – Сами мы слабы – так помоги нам!"
Локрийцы осквернили священную землю Аполлона Дельфийского, разграбив сокровища, предназначенные светлому богу-лучнику.
- Ты хочешь объединить Элладу, Филипп? Хочешь стать ей отцом и господином? – спрашивал стратег Коттиф, присланный советом амфиктионов. – Кому же, как ни тебе, заботиться о своих детях, о неприкосновенности их храмов?
Если бы только знал стратег, насколько он был прав! О детях и об их храмах...
На ступенях осквернённого Дельфийского святилища не зря высечено изречение Питтака из Митилены:
"Угадай нужное мгновение".
Царь Филипп угадал, дождался – и ухватился за него обеими руками.
- Они позвали меня! Сами! Я нужен им!
И зашевелились тысячи рук, затопали, поднимая тучи пыли, тысячи ног Филиппа-мегахейра.
- Они позвали меня! Я иду!
Войско царя македонского направилось в Локриду…
Неисповедимы пути богов – и вот уже тысячерукое-тысяченогое существо (бог? чудовище?) пересекло Фермопильский проход, но вместо Локриды оказалось в Фокиде, откуда уже рукой подать, ногой переступить – и в Беотии, под стенами древних Фив.
- Почему, отец?
- Они сами позвали меня!
Сверкает левым глазом, словно молнией, вырвавшейся из поднятых марширующими гоплитами пылевых туч, царь-бог-чудовище. Я даже чувствую с лёгким испугом, как против воли начинаю дышать с ним в такт, становясь парой из тысяч его рук, ног... Буцефал встаёт на дыбы, поднимая меня над этим страхом – всего на миг. Но я – снова я, и только Филипп изумлённо глотает воздух, будто ему его мало, будто громадные, с целое небо размером лёгкие стали меньше – пусть и совсем на немного.
- Они позвали тебя наказать локрийцев из Амфиссы, осквернивших дельфийский храм, забывших о могуществе богов...
- Одни ли локрийцы виноваты? – пожимает плечами Филипп. Филипп ли он теперь? Да и был ли? – Многие нынче забывают богов, многие даже уже в них не верят. Но те, что всё ещё верят - они позвали меня! И я возвращаюсь к ним! Для меня нет Локриды или Беотии, Фокиды или Аттики – только Эллада. Единая, могучая – моя!
Я еду с ним рядом – рядом с царём-богом. Эллада? Пусть и вся... Для меня нет Эллады и Египта, Персии и Индии – только мир. Мой мир.
В конце-концов, Эллада часть этого мира – и потому я еду рядом с отцом, для которого она – весь мир. И рук и ног у Филиппа-мегахейра было сейчас чуть меньше, чем он думает. Совсем немногим меньше.
На пути, ведшем в Фивы и Афины, стояла Элатея.
Стояла на нашем пути...
- Они сами позвали меня!
Крепость не успела закрыть ворота. Или нарочно оставила их открытыми достаточно долго? Кто знает, сколько мулов, нагруженных золотом, вошли в эти ворота перед нами...
- Они позвали меня!
Кем ты хочешь стать для них, отец? Богом? Царём? Другом?
Он слал послов в Афины и в Фивы, говоря, что хочет и ищет мира. Он не говорил, что свой мир уже нашёл, но они должны были это понять.
И тогда снова заговорил Демосфен.
Я почти забыл о нём – о сильном Демоне, о прошлом Времени, которому самое место в Тартаре.
Но оно выбралось из тьмы, это Время, и голос его звучал на площади в Афинах, и долетал до Фив, и, подобный невидимым стрелам, вонзался в грудь Филиппа Аргеада...
- Я чувствую – он говорит! – бесновался царь, срывая повязку с мрака, таящегося в его правой глазнице. – Я даже знаю, о чём он говорит! Я слышу! Я вижу его!
И я знал – он видит. И слышит. И говорит сам. Устами послов, узорами туч, ветвями молний над городами, грохотом грома – царь Филипп пытался заглушить голос "афинского Батала". Но – не смог?
Только – не смог ли?
Два времени – он и я. Но есть ведь и другое – то, что было до него, то, что за ним.
Он хотел, чтобы Демосфена услышали – и не заглушал, как казалось сначала, а нарочно усиливал его голос. Филипп сам звал Элладу на битву – всю Элладу, чтобы победить её всю разом. Не Беотию, не Локриду, не Аттику – всю Элладу.
Царь знал, чего хотел – как Крон оскопил Урана, как Зевс низвергнул в Тартар Крона – так сам Филипп хотел одним ударом покончить с прошлым Эллады, с временем, которое прошло. Демосфен был голосом ТОГО времени, а Филипп хотел одолеть его – в Тартар Время!
Значит, у них тоже так? Каждый раз – с самого начала? Снова и снова Уран пожирает своих детей, но однажды рождается Крон – и побеждает отца. Вновь побеждает. Снова и снова. А после становится таким же, как был тот – пока не появляется на свет Зевс, толкающий его в бездну. Снова и снова вынужденный сталкивать его туда, во мрак, в Тартар. А потом и сам Громовержец, наплодив детей, желая свести их под корень, сводит потомков под Фивами, под Троей – чтобы не осталось ни одного. Снова и снова... А потом один из них...
Один из них.
Снова и снова.
Круг – и вырваться невозможно. Или всё-таки?..
Уран-Крон-Зевс-Ахилл...
Меняя тела, лица, имена, снова и снова, каждый раз с самого начала.
Или можно что-то изменить?
И голос Демосфена-Кроноса усиливается многократно громовыми раскатами Филиппа-Зевса. Но теперь рядом с Филиппом стоит Александр... Ахилл? И, может быть, рядом с Демосфеном стоит кто-то, у кого глубоко внутри можно, постаравшись, рассмотреть могучего Урана.
Меня швыряет вверх, к небу, я бьюсь о него головой, из глаз сыплются искры.
Что это?
Это Буцефал. Мой Минотавр, мой быкоголовый страх, не убитый мною в Лабиринте, а выведший меня из путаницы коридоров. Наружу. Выше и вне.
Я снова Александр.
Снова и снова...
***
Эллада услышала Демосфена.
Эллада шла нам навстречу.
Вся Эллада.
- Они звали меня – я здесь! – улыбался довольный Филипп. – Я позвал их – они идут!
Афины, Фивы, Элевсин, Трезен, Коринф, Эвбея, Мегара... Они все шли навстречу Филиппу. А он спокойно ждал их. Всех. Даже дал им пару раз себя победить в незначительных стычках – пусть соберутся, пусть поверят в силу собственного единства. И вот тогда-то он и возьмёт их – единых и могучих, пришедших к нему, явившихся послушно по его зову.
Они пришли.
Мы встретились на самой границе Беотии, на берегу Кефиса, недалеко от Херонеи.
- Их больше, чем нас, - заметил кто-то из полководцев Филиппа.
Царь лишь усмехнулся.
- Нет, это просто нас стало больше! Ведь они тоже мы!
Он был уверен в себе – словно бог. Он и был богом.
Он снова был богом.
- Как думаешь, Филипп победит в этой битве? – спросил меня Гефестион.
- Нет, в этой битве победим мы! Время Филиппа уходит – это наше время и наша битва!
- Снова Троя?
- Нет, пока ещё снова Мизия, где мы побеждали союзников. А Троя всё ещё впереди. И не здесь.
- Их больше, чем нас, Александр.
- Да, я знаю: Демосфен, Филипп, греки, македоняне... Но мы победим! Ты будешь рядом со мной?
- Я всегда буду рядом, Александр.
- Мы победим.
Мы пели в ночь перед битвой. Я давно не брал в руки кифару, но этой ночью мы пели. Старые воины, сражавшиеся ещё при Пердикке III, побеждавшие под командой Филиппа – они улыбались, проходя мимо наших палаток.
- Молодые! – говорили они, смеясь, и глубоко вдыхали воздух поющей нашими голосами ночи. Глубоко – и дышали уже по-новому, в такт той простой мелодии, которая рождалась под моими, отвыкшими от струн, пальцами. Они сами не замечали, покрытые шрамами многих сражений бойцы, как менялось их дыхание, их души.
А мы – мы пели.
Имеющий уши – слышит,
Дышит имеющий душу,
И поют, кто имеет голос,
Поют – и становятся лучше –
На несколько лет моложе,
На несколько лет светлее,
Пусть лет этих так не много,
Зато это наше время.
И мы моём во весь голос,
И дышим – во всю душу!
***
Старый дуб стоял на самом берегу реки, окуная с одной стороны кончики корней, каждый из которых был охватом со взрослое дерево, в весело журчащую воду.
Моя палатка находилась здесь же, рядом с дубом, скрытая от посторонних взглядов не только тьмой покрывала Нюкты-ночи, но и мрачной густой тенью древесного исполина. В центре лагеря Филиппа мне было темно и душно, а здесь...
Лагерный гул не заглушал весёлого щебетания реки. С самого рождения люблю этот звук – журчащей воды, бегущей по своим делам, рассекающей пространства, земли, точащей камни, уносящей муть и грязь былого... С самого рождения люблю этот звук, а может быть и раньше – только что же может быть раньше рождения?
Кифара умолкла, воины разошлись – завтра будет тяжёлый день, настолько тяжёлый, что многие надорвутся, упадут, придавленные к земле его невыносимой тяжестью, чтобы никогда уже больше не подняться, чтобы навеки погрузиться в объятия Нюкты-ночи, такой же, как эта, теперешняя...
Осень. Там, снаружи – осень. Там уже облетают с ветвей листья, срываются с тайн покровы... Там. Снаружи.
Не сплю. Это так по-человечески – не спать перед боем, волнуясь и даже боясь грядущего. Жаль, что никого нет рядом – я уверен, заглянув мне в глаза, знающие меня удивились бы: "Твои глаза, Александр... они у тебя... одинаковые! Совсем обычные... Человеческие..."
Иногда хочется быть просто человеком. Не героем, обречённым на подвиг; не полубогом, обречённым на полупамять – а просто человеком. Прожить, как человек; умереть, как человек.
Журчание за пологом палатки сменяется хлюпаньем – ровным и осторожным, будто кто-то идёт от реки сюда.
Шпионы? Убийцы? Греки, решившиеся напасть на непобедимого Филиппа под покровом ночи?
Рука хватается за меч. Доспехи? Шлем? Что за глупости! Выбираться с задней стороны? Ещё чего! Александр встречает опасность, глядя в глаза, и не нападает сзади, не бьёт в спину!
Он вздрогнул, когда я вышел навстречу. Интересно, где телохранители? Ах, да! Я же сам прогнал их.
Убийца? Шпион? Не похож. На человека он похож – очень похож. Но ещё больше он похож на реку, бегущую у него за спиной.
- Радуйся! – приветствую пришельца.
- Я радуюсь, не будь я Кефисом! – журчит-шепчет он, потирая влажные ладони. Речной божок.
- Зачем ты здесь, Кефис?
- Скамандр был мне братом!..
... Мутный, красный от крови поток, несущий свои воды у самых стен Илиона. И трупы – сколько их там, в солёных волнах? Десятки? Сотни? И – бог, встающий мне навстречу...
- Не вмешивайся в эту битву, Кефис. Или про тебя кто-то из твоих братьев тоже скажет: "Он был…"
Божок смотрит мне в глаза, цепляется за мой взгляд, словно хочет затянуть в один из омутов, водоворотов своего текучего взгляда. Что ж, ты сам хотел этого, бог!
С головой – в воду! В самое гиблое место, разрывая собственным телом тёмную гладь ночной реки, словно клинком меча - чужую плоть.
Тёмными водами Стикса клянутся боги.
Тёмными водами Стикса омыто тело.
Гибель послушной собакой мне лижет ноги –
Большего гибель со мной не может сделать...
Божок пытается сопротивляться, и даже нападать, но воды его уже темнеют от крови – крови бессмертной, безжизненной, мутной, подобной грязи...
- Александр!
Голос? Знакомый голос.
- Да, Гефестион?
- Ты не спишь?
- Нет, слишком дурной сон...
- Что тебе снилось?
- Жёлтые воды Скамандра, рушащиеся стены Трои...
- Почему же сон – дурной? Тебе снилась победа.
- Только кто победил в том бою? Я? Меня?
- Это был лишь сон, Александр.
- Лишь сон. Ещё один... Скажи, Гефестион, Кефис похож на Скамандр?
Мой друг пристально смотрит на спокойную реку – на покойную реку с отражающейся в безжизненно водянистом взгляде луной, тонущей где-то на самом дне этого мёртвого потока.
- Как две капли воды, Александр.
- А остальные капли? Это – кровь?
Кефис не журчит беззаботно у наших ног, он безжизненно переваливается меж берегов.
- Это просто вода, Александр.
- Да, теперь уже – просто вода...
Глупый божок уже не вырастет из этих волн, не будет мерно хлюпать, подбираясь по ночам к уснувшим на берегу путникам. Теперь это просто вода...
- Завтра будет тяжёлый день, Александр.
- Поднимем, - улыбаюсь я.
***
Ночь прошла.
Радуйся, седьмой день месяца метагитиона!
Гелиос медленно выезжает из-за горизонта на своей золотой колеснице. Медленно, тяжело...
Это будет тяжёлый день. Вот он уже навалился на плечи...
Буцефал танцует подо мной, не замечая тяжести всадника и наступающего дня, давящего тому на плечи. Рядом со мной, тоже верхом: Гефестион, Птолемей, Неарх, Филота... И – армия. Конница, пехота...
Левый фланг Филипп доверил мне. Сам царь стоит на правом, напротив афинян. Он дышит тысячами глоток, шевелит тысячами рук, сжимающих оружие, переступает тысячами ног в тяжёлых поножах. Не только люди – даже кони, кажется, дышат и движутся в такт с царём-богом, и не только наши – греки, что стоят стеной на той стороне пока разделяющей нас равнины, - они тоже вздыхают в такт. Хотят они этого или нет, но они – здесь, они сами пришли к нему, они уже с ним, они уже – он...
Буцефал, словно взлетая, поднимается на дыбы. Да, верно, они – это он. Но я – это я!
- Мы победим, Александр, - говорит Гефестион. – Это будет наша победа.
И конь моего друга переступает копытами, нарушая общий равномерный топот – словно новая мелодия вплетается в старый ритм, ломая его, меняя до неузнаваемости...
Александр может быть только один. И Гефестион. И Птолемей. И Эригий. И Леоннат. И Неарх. И...
Мы одни здесь. Каждый – один. Мы – одни, и они – все, как один.
Меандр - один из старых военачальников, умудрившийся не погибнуть вместе с Пердиккой III, побеждавший вместе с Филиппом II, подъезжает ко мне.
- Против нас фиванцы, Александр.
- Да хоть сами боги, Меандр, - улыбаюсь седому рубаке.
- Говорят, они и есть боги. Или - один бог.
Фиванская фаланга. Их всего три сотни – священных, святых, бессмертных. Наверное, не зря их так называют. Именно в Фивах учился военному делу царь Филипп, когда жил в качестве гостя-заложника при дворе полководца Эпаминонда. И сейчас прямо передо мной тот самый гекатонхейр, что стал прообразом непобедимого македонского войска. Прообраз против своего подобия.
Нет, Филипп не вышел сам против священного отряда фиванцев – он поставил здесь меня. Меня и моих ровесников – мальчишек, не достигших двадцати лет, вслед которым учителя шепчут: "Они так похожи...", - сравнивая с изображениями тех, что сражались под Троей.
Вся Эллада здесь, перед Филиппом, вся она уже – он, царь-бог Филипп. Даже афинские гоплиты, среди которых и болтун Демосфен, пытающийся сейчас заговорить своих товарищей по оружию от гибели. Все они – Он. Кроме нас, мальчишек, да ещё этих вот фиванцев, ряды которых ровнее солнечных лучей, а блеск доспехов, выкованных, кажется, самим Гефестом – ярче всех восходов и закатов, виденных этим миром.
Говорят, эти триста человек даже спят вместе. Все – как один. Титан, гекатонхейр, часть старого, древнего мира, не нужная Филиппу Аргеаду в его мире. Такая же ненужная, как и мы – мальчишки, умеющие дышать не в такт и шагать не в ногу.
И потому против фиванцев стоит именно мой отряд.
Пой же, Богиня, про гнев Александра, Филиппова сына,
Пой про ярость сражений, что сотрясали небо.
Птицы и звери в испуге бежали с Ареева пира,
Боги ж с вершин олимпийских спускались на землю,
Брали оружие в руки и дрались, подобные людям,
Чтобы в сражениях смертных
Своё утвердить величье.
Зри же, богиня, гнев Александра, Филиппова сына,
В битве с богами оставшегося человеком...
***
Это не топот тысяч ног и не ровный гул из-под попирающих землю сотен копыт – это удары сердца, это кровь, текущая в жилах богоподобного царя Филиппа II из династии Аргеадов.
"Вся Эллада – здесь! Вся Эллада – я!"
Они шли ему навстречу – афиняне, коринфяне, жители Эвбеи и Мегары...
"Они все – здесь! Они все – я!"
Они шли навстречу, они сливались воедино в безумном пламени битвы – и в крови и боли рождалось новое тело, становилось новым существом, титаном, богом...
"Я!"
Только где-то там, слева – чужая, болезненная пульсация, тупая боль. Там то, что должно исчезнуть в этой битве.
Фиванский боец с тремястами лиц, оживший сторукий из древних времён. Как твоё имя? Бриарей? Котт? Гиес? Или - все трое, вместе? Вы помогли мне одолеть титанов – своих братьев, - сыновья Урана-Неба; помогли совладать и со светлыми олимпийцами – моими братьями и сёстрами. Теперь вы поможете мне одолеть моего сына!
Мало ли что сказал Прометей! Мало ли над чем смеялся умерший тысячу лет назад хитроумный итакиец!
Мне ли бояться собственных детей?
Мне ли их не бояться?..
Урана одолел Кронос. Кроноса – я...
Отцы и дети.
И потому на левом фланге моего войска, движущегося по долине Херонеи – мальчишки. А на правом – я. А на другом правом фланге моего же войска – древняя мощь, не знающая равных, сила, не встречавшая ещё ни разу достойного сопротивления. Титаны ли? Боги? Фиванский священный отряд!
Они тоже – часть меня, часть моей силы! Они дышат – со мною в такт, и шагают – в шаг, они делают то, чего хочу я, и не делают наоборот...
Так что эти мальчишки на левом фланге – смертники. Как всегда – под Фивами ли, под стенами ли Трои. И правильно, что древняя мощь гекатонхейров-сторуких воплотилась именно в фиванском отряде. Окажись здесь троянцы – Парис ли, Гектор – они тоже заняли бы место на правом фланге моего войска. На том, втором левом фланге.
Видишь, Александр, я со всех сторон прав! А ты...
***
Лев.
Мне восемнадцать. Брат моей кормилицы, Чёрный Клит, который сейчас гарцует рядом со мной, в моём отряде, спросил, смеясь: "Ну что, Ахилл? Пора убивать третьего льва?"
Пора, Клит. Когда афиняне, подстрекаемые речами Демосфена, бросились вперёд, дробя строй правого крыла нашей армии, которым командовал сам Филипп, когда их ряды уже смешались с рядами македонской пехоты, слились воедино, словно пылкие любовники – как царь-бог того и хотел: "Они все – я!" – именно тогда я отпустил Буцефала.
У нас на пути стоит фиванская фаланга "бессмертных" – стоит краеугольным камнем мироздания, той самой точкой опоры, на которой держится мир.
Или – той самой, опершись на которую я переверну этот мир?
Основа основ, начало начал, все три гекатонхейра поднялись из-под земли, чтобы низвергнуть в Тартар меня и таких, как я, как сделали это когда-то с титанами – совершив то, на что не способны были даже боги, даже сам Дий-Громовержец.
Теперь он снова призвал вас на помощь.
"Они все здесь!".
Да, они все здесь. Все – боги, чудовища, титаны, гиганты... Все – здесь.
Я отпустил Буцефала – и стал вихрем, смерчем, ураганом. Я не заботился о том, чтобы удержать строй – строить мы будем потом, а сейчас у нас на пути стояла древняя мощь, обряженная в доспехи фиванских гоплитов; сила, более древняя, чем мир, чем время.
На пути – у нас.
Снова рядом Патрокл и Аяксы, братья Асклепиды и Диомед ("Кому как ни тебе сражаться с фиванцами, Тидид?" – и первый из эпигонов великой Семёрки засмеётся в ответ радостно и безумно)... И даже Лаэртид-лучник – там, справа от меня, далеко справа, но всё равно – здесь, со мной.
Мы – вихрь. Мы – буря. Мы...
Камень. Словно стены Трои, возведённые богами, стены, неприступные для смертных – фиванский священный отряд. Гекатонхейры – все трое, поднявшиеся из Тартара, чтобы стать у нас на пути.
Боги, титаны, гиганты, чудовища...
Они все здесь. Все.
Стена щитов сверкает ярче солнца и стоит крепче Олимпа. Но – стоит. Замерла недвижимо могучая сила, гордая собственным величием и прошлой мощью, не знавшей равных. Только мы – не прошлое! Мы – настоящее!
Мы – настоящие!
И настоящий я, вспыхивая рыжим пламенем волос и безумными искрами глаз, взмываю над стеной щитов и лесом копейных жал.
Выше и вне...
А потом – смерть боится отважных, отступает трусливо и послушной собакою лижет им ноги, потому что большего сделать не в силах, потому что отважные – больше, чем боги...
Копья рвут панцирь словно ткань праздничного хитона, острыми жалами тянутся к кажущемуся уязвимым и беззащитным телу – и не могут ничего сделать, и не смеют причинить вреда. Потому что уже поздно. Потому что я уже среди них. И не только я...
- Третий лев? – спрашивает Клит, утирая пот с лица и с изумлением разглядывая отверстия в своём панцире, когда битва кончилась, когда время замерло, когда...
- Третий лев, - киваю согласно, оглядывая равнину.
Где-то справа, шатаясь, бродит по полю битвы Филипп, всматриваясь в лица убитых и бормоча: "Они – это я! Это – я! И это – я!". Их, убитых, не так много – там, справа. Афиняне добрались до самого лагеря, а потом побежали в обратную сторону – у греческого войска не было левого крыла, только правое – правый фланг царя Филиппа. И тот, и этот правый фланг.
Фиванцы лежат ровными рядами – все триста человек, словно трое. Словно три точки, образующих плоскость этого мира. Теперь их нет – и мира нет тоже.
Есть я. Есть мы. Львы левого крыла, заноза в сердце Филиппа-мегахейра.
Фивы лежали перед нами, и на губах одного из моих гетайров я заметил, узнал усмешку Диомеда, только не успел понять, запомнить, у кого именно. Мы устали, смертельно устали, и раны наши были смертельны, но раны – были, а мы – остались. Мы – настоящее. Мы – настоящие...
- Патрокл?
- Зови меня Гефестионом, Александр.
***
По полю битвы ходил, шатаясь, словно пьяный, царь македонский Филипп. Он пел. Он кричал:
- Они – это я! Все они!
А ещё он то и дело хватался за левый бок - там, где сердце. Нет, царь не был ранен. Просто там, слева, были эти мальчишки... Заноза в сердце – и так хочется верить, что это не смертельно, не опасно.
- Ведь я прав! Я со всех сторон прав!
А перед этими мальчишками безжизненно, бессильно лежала древняя мощь, не знавшая равных. Она так и не узнала равных себе – мальчишки оказались сильнее.
- Эллада - это я! Я – это Эллада! - кричит Филипп. - А они? Кто они? Что они?!
Афиняне, коринфяне, локрийцы, беотийцы – они бежали к себе. Бежали – но не для того, чтобы бороться с Филиппом, а для того, чтобы принять любые его условия, чтобы принять его...
В Коринфе был заключён союз между всеми эллинскими полисами и Македонией, и создан синедрион, где все были равны. Гегемоном был избран Филипп II, царь македонский. И никто не был против слова "навечно", записанного в текст договора. Гегемоном навечно? Филиппа? А как же иначе?
Иначе и быть не могло.
Эллада – это он.
– А они? – спрашивал себя вечный гегемон, теребя чёрную повязку, скрывающую пустоту правой глазницы. – Кто они? Что они?
Гегемон – значит военный вождь, полководец созданного союза. Полководец...
Когда битва при Херонее завершилась, воины, стоявшие на левом фланге Филиппова войска ("Я ведь прав! Со всех сторон прав!"), улыбаясь, показывали на Александра и говорили:
- Вот настоящий царь! А ты, Филипп, лишь хороший полководец – но какой же ты царь?
Вечный гегемон Эллады Филипп Аргеад.
Вечный полководец – и хороший полководец. Но - и только.
А царь?
Вот он!
Александр... Кто он? Что он?
Глава седьмая. Чаша для Аттала
Глава седьмая.
Чаша для Аттала
- Почему ты зовёшь его Ахиллом, Лисимах? – как бы ненароком спрашиваешь ты у одного из наставников сына.
- А ты хотел бы, чтобы это был кто-то другой, о, царь, подобный Громовержцу Зевсу? – вместо прямого ответа сам спрашивает хитролицый акарнанец, заметно побледнев. Будь хитон Лисимаха более светел, вероятно, старик был бы сейчас одного с ним цвета – но наряд оказался гораздо темнее - словно в укор нерадивой служанке и непривередливому хозяину. Да, хитон, конечно, стоило бы постирать...
- А ты, значит, наставник Ахилла? Который? Не Хирон... Кого там ещё записали в наставники быстроного эти лживые сказители? Феникс? В огне, стало быть, не горишь? – твой единственный глаз разгорается злыми огнями – их отблески ты видишь на лице акарнанца. Гроза ещё не началась, но рваные края туч уже налились багровыми оттенками. Что-то хлынет оттуда? Всепоглощающая вода? Всепожирающий огонь? Лисимах не удивится ни тому, ни другому – старый акарнанец ничему не удивляется. Но бояться он не разучился. И ты чувствуешь это. – От тебя пахнет так, словно ты не тонешь в воде, старик, - бросаешь презрительно. – Уйди прочь!
- Не всем же благоухать ароматами нектара и амброзии...
Молния не испепелила языкатого старика – хотя он не удивился бы и этому. Ты не стал проверять, сумеет ли восстать этот Феникс из пепла.
Царь, подобный Громовержцу...
Александр сейчас в Афинах. И с ним почти все эти... молодые. Да, Антипатр тоже с ним – оставлять сына без присмотра ты не захотел. Как там говорят? Один глаз здесь, другой – там? Или это про ноги? Неважно! Один глаз здесь, Антипатр – там…
- Антипатр!
- Да, Александр? – вскидываешь ты голову, глядя в глаза наследнику... Наследнику царя македонского? Своему наследнику? Один глаз здесь, другой – Антипатр...
- Почему Филипп послал меня в Афины? – спрашивает этот негодный наследник. У тебя. О тебе.
- Кто же быстрее тебя сможет сделать то, что ему нужно? – отвечаешь устами Антипатра, стараясь не забыть, что нужно это нужно тебе, царю-богу.
- Действительно, кто быстрее меня? – смеётся Александр. – Догоняй!
Один глаз здесь, а из поля зрения другого быстро удаляется мальчишка на огромном вороном коне. Кто быстрее его? Швырни вслед молнию – она не догонит его, отстанет.
Да, Лисимах-акарнанец прав, ты хотел бы, чтобы это был кто-то другой... Но слишком многие зовут его Ахиллом, и ты ничего не можешь изменить.
***
Стены гинекея, двери гинекея, комната царицы...
Юноша, похожий на царя, с вечным детством в беспечном взоре...
- Арридей, выйди отсюда!
Вечно прекрасная женщина, влекущая тебя так же, как и тысячу лет назад. Была ли эта тысяча лет? Был ли тот, другой ты? Была ли другой она?
"Была! - злорадно смеётся, раздражая тебя, чей-то голос из самого дальнего уголка сознания. – И ты – был!".
Мальчишка с твоим лицом (Сын? Ах да! Арридей...) убежал, вынеся своё непомерно повзрослевшее тело. Вы остались одни. Если не считать этого злорадного голоса из самого дальнего уголка...
"И ты – был!".
- Я не звала тебя, царь, - холодно произносит женщина.
- Я не жду, когда меня позовут!
- Как же, как же! – холодная усмешка леденит ей губы. – Золотой дождь, лебедь, бык... Теперь вот человеком обрядился. Не тесно, царь богов?
- Тесно, - шепчешь ты зло. – Но этого второго я никак не могу изгнать – как и он меня из выбранного мною тела. И только поэтому я не могу убить тебя – он мне мешает!
- Только поэтому и я не могу убить тебя, - кривит усмешка рот женщины. – Он мне мешает.
Где твои громы и молнии, бог? Почему ты готов пасть перед ней на колени? Не вознестись – а именно пасть?
- За что ты ненавидишь меня, богиня? – едва владея голосом, спрашиваешь ты. Едва – и всё-таки в твоих словах мольба. Потому что она всё-таки – богиня. – За что?
- А за что мне тебя любить? Ты испугался моей любви, помнишь?
- Я испугался не этого!
- Кроме этого ничего и не было!
- Было пророчество Прометея...
Ты всё ещё надеешься оправдаться, всё ещё молишь о прощении.
Не слышит. Не внемлет. Прощенья не будет. И каждое новое слово её – прощанье, проклятье...
- Прометей мог ошибиться. Твой орёл мог выклевать ему не только печень, но и мозги!
- Но печень-то вырастала вновь...
- А мозги? – усмешка холоднее льда, которого тебе не растопить – разве что разбиться о твердь.
Она всё ещё влечет тебя – как и тысячу лет назад. Неужели она всё-таки любила тебя – тогда, когда ты отказался от её любви, отдав красавицу-нереиду Пелею? Неужели она ненавидит тебя только за это?
- Минула тысяча лет, Фетида!..
- Меня зовут Олимпиада, царь Филипп.
- Я побеждал на олимпиадах... – пытаешься пошутить, заслужить своей глупой фразой хоть тень улыбки...
- Пора расплачиваться за победы!
И ты уходишь прочь, гонимый холодом льда, сковавшего моря её глаз. Ты ненавидишь её, любишь её, хочешь её и хочешь её убить. И всё это – взаимно: она отвечает тебе тем же, и кому-то из вас придётся ответить за всё...
Если вспомнить, Геракл был куда как могущественнее Персея. И стал – богом, в то время как Горгоноубийца остался лишь несколькими светящимися точками на небосводе.
Может, и теперь твой новый сын окажется могущественнее предыдущего? Александр сильнее, мудрее, красивее Арридея и Карана, твоих старших сыновей. Так почему бы следующему ни превзойти Александра?..
Девочка. Красивая, свежая, похожая на дивную розу из чудесного сада, окружённая ароматом юности... Почему бы и нет? И вовсе не обязательно становиться лебедем или быком...
- Как тебя зовут красавица?
- Клеопатра, племянница Аттала... – произносит она, поднимая на тебя глаза и вспыхивая ярче Эос-зари. – А у тебя правда нет глаза, царь? – спрашивает она с детским любопытством, разглядывая повязку на правой твоей глазнице.
- Да, - улыбаешься ты в ответ (сколько улыбок у царя Филиппа?..). – Левого. Зато правым я вижу тебя насквозь, Клеопатра. Хочешь быть царицей, девочка?
- Очень, - восторженно шепчет подобие розы, не веря ещё, боясь поверить своей удаче. – А как же Олимпиада, царь?
- А что Олимпиада? – усмехаешься ты (сколько улыбок у царя?..). – Олимпиада бывает раз в четыре года, да и то в Греции! А ты будешь со мной всегда – здесь, в Македонии!
Она смеётся. Клеопатра, племянница Аттала? Ну что ж, можно и впрямь обойтись без превращений в лебедя и быка, а вот золотой дождь... Впрочем, ты ведь царь, Филипп! Аттал будет только рад – и горд породниться с тобой! Так что и в золотом дожде нет нужды. Так, несколько капель, разве что...
***
Аттал был рад. Аттал был горд. Аттал был просто счастлив. Он чуть не задохнулся от счастья – но не задохнулся. Он дышал с тобою в такт, и его дыхание не сбивалось, не рвалось кашлем в присутствии Александра, в отличие от вынутыми из воды рыбами судорожно глотающих воздух Антипатра или Пармениона...
Аттал был счастлив – и безбожно пьян. Безбожно – потому что даже боги, кажется, теряют из виду таких людей – людей, чьё сознание растворяется в очередной, явно лишней чаше вина. И Бромий-Дионис оглядывается изумлённо, не замечая даже для него на время потерянного бражника, чей разум так далеко от тела, что можно опасаться – успеет ли вернуться?..
Рядом горела пламенем юная Клеопатра. Сколько ей? Шестнадцать? Она плакала под тобой той ночью, совсем как маленькая девочка. А теперь уже властно оглядывается по сторонам, правда, пока ещё полыхая возбуждённо-испуганным румянцем на лице. Бог любит тебя, девочка, - радуйся!
Александр... Он здесь – среди гостей. Его друзья сидят рядом с ним, все одинаково молчаливы и мрачны. Одинаково – как он. Каждый по-своему, но все – как он. Гефестион Аминторид, Гарпал, Леоннат, Пердикка, Неарх, Певкест... И там же, рядом с ними – не с тобой! – Клит, Кратер, Кен... Там. Не здесь. Они трезвы, слишком трезвы, настолько слишком трезвы, насколько слишком пьян Аттал – и боги, так же, как Аттала, теряют их из виду.
"Глаза б мои не видели!" – думаешь раздражённо, поворачиваясь к их ложам правым боком. Но ты видишь их всё равно – здесь ты не бог, здесь ты Филипп Аргеад - и кто-то ещё, в самом дальнем уголке твоего сознания, постоянно напоминает тебе об этих слишком трезвых для твоего пира гостях, дышащих, двигающихся, живущих иначе, чем ты...
Забыть! Обо всём забыть! Впиться губами в жаждущие губы Клеопатры, пить вино, забывая разбавлять его водой, а точнее – не забывая не разбавлять.
Забыть об уехавшей Олимпиаде – пусть катится к своему братцу Александру (опять это имя!..) в сумрачный Эпир! Забыть о её любви и ненависти, равно как и и о любви и ненависти к ней! Навалиться всем телом на ослепительно юную Клеопатру здесь же, за пиршественным столом...
- На нас смотрят, царь, - шепчет она, притворно сопротивляясь. Она горда – не меньше своего дяди Аттала. Она – царица. И если ты овладеешь ею здесь же, за столом, она будет только рада. Пусть все увидят, что ты любишь её! – На нас смотрят, царь... – шепчет она, крепче прижимаясь к тебе, впуская в себя... – Смотрят...
Эта чаша была лишней для Аттала – никто, даже боги не увидели, не обратили внимания, как он поднялся с этой чашей в руке, зато все услышали, как он произнёс, указывая другой рукой на тебя и свою племянницу, в чью сторону те, кто потрезвее, старались не смотреть, хотя и прекрасно видели всё.
- Наконец-то бог дарует Македонии законного наследника!
Все онемели на миг – даже сам бог, усиленно даровавший себе в этот самый миг наследника. Наверное, что-то у него не получилось – через девять месяцев молодая жена родит ему дочь... Но это будет потом. А сейчас...
- А меня, мерзавец, ты считаешь ублюдком?
Если чаша, которую держал в руке Аттал, и была лишней, то что же можно сказать о чаше, что швырнул ему в лицо Александр?
Вино из брошенного сосуда и кровь из разбитой головы гордого дяди твоей юной супруги смешивались на полу – и мало чем отличались друг от друга. Да и была ли сегодня в жилах Аттала хоть капля крови иной – кроме вина?
Меч, словно сам собой, оказался у тебя в руке. Этот мальчишка поднял руку на родственника царя! Хотя, а сам-то он кто?.. Но Олимпиады больше нет рядом – она в Эпире, прекрасная ведьма, а жена твоя теперь – юная Клеопатра, а значит прав истекающий кровью Аттал – этот дерзкий мальчишка просто ублюдок, бастард! Уничтожить! Наказать! Покарать!..
Под тобой стонет Клеопатра, и ты никак не можешь выбраться из её объятий. Гости испуганно вскакивают с мест, кто - теряя, кто - пряча хмельное веселье. За спиной Александра, ощетинившись копьями взглядов, вырастает стена на него же похожих мальчишек.
Ты всё-таки поднимаешься на ноги, шагаешь в сторону этого нахального ублюдка...
Чтобы тут же упасть, запутавшись в сплетении собственных одежд и смятого наряда Клеопатры, оставшейся совершенно обнажённой – любуйтесь, гости, женою царской!.. И никак не удаётся встать – путаница тряпок держит тебя крепче нити судьбы в лапах Мойр...
- Посмотрите! – слышишь ты откуда-то сверху презрительный голос Александра. – И этот человек собирается повергнуть к своим ногам мир! Когда сам не может удержаться на ногах, вставая с ложа!
Они уходят – непростительно трезвые люди, чьи холодные взгляды подобны лесу из копий неотвратимо наступающей фаланги.
А ты остаёшься – слишком пьяный, настолько пьяный, что не можешь удержаться на ногах, вставая с ложа; настолько, что и боги, и люди стыдливо отворачиваются, лишь бы не видеть твоего позора.
И только Аттал, твой новоиспечённый родственник поддерживает тебя в теперешнем несчастье – так же, как и ты, валяясь на полу в луже вина и вина, заменяющего ему кровь. Вы даже дышите одинаково – с присвистом, с бульканьем...
Наверное, это очень неприятно со стороны. Хорошо, что все отвернулись – не видят.
Ты всё-таки встаёшь, пинаешь развалившегося рядом Аттала, заставляя подняться и его – хотя бы на четвереньки...
- Радуйтесь, македоняне! – орёт он, уже забыв о произошедшем, и выпивая из той самой чаши, что швырнул в него Александр. – Наконец-то бог дарует Македонии...
Ты не обращаешь на него внимания, не видишь, не замечаешь – даже боги теряют из виду подобных пьяниц. Богам противно смотреть на таких. И хорошо, что в зале нет зеркал – на себя смотреть сейчас тебе было бы так же противно.
- На меня смотрят, царь... – смущённо произносит Клеопатра, твоя юная жена, не особенно, впрочем, старясь скрыть от нескромных взглядов свою наготу. Там есть на что посмотреть, есть что показать... – А я совсем голая... одна...
И ты возвращаешься к тому, что не успел закончить. Даруешь Македонии законного наследника. Но, наверное, из-за скандала с Александром у тебя что-то не получилось – через девять месяцев Клеопатра родит тебе дочь. С наследником что-то не заладилось...
Александр уехал в Эпир, к своей матери, а оттуда – в Иллирию...
Собирать армию.
Только этого не хватало! Только-только Эллада приняла тебя, признала, стала твоей – и вдруг эта грозящая начаться война с собственным сыном...
- Царь!
- Да, Аттал?
Сегодня вы оба трезвы, и, кажется, разумно смотрите на вещи.
- Ты ведь собираешься отвоёвывать ионийские города у персов, зятёк? – нахально подмигивая, спрашивает Аттал.
- Да, - пожимаешь ты плечами. – И момент удачный – царь Артаксеркс III Ох умер, огромная держава досталась его дальнему родственнику – Дарию III Кодоману...
- Не пора ли на смену ему прийти Филиппу II Аргеаду?
Ты смотришь на дядю своей жены во все глаза. На смену Дарию – Филипп? Завоевать огромное Персидское царство? Не только побережье с эллинскими полисами, а всю Азию? Стать царём царей и богом богов? Не царём богов – богом! Не Эллады – мира!..
Не тяжела ли окажется ноша?
Аттал ждёт твоих слов. Быть родственником царя царей выгоднее, чем родственником просто царя...
- Ты прав, Аттал, но у меня появились некоторые неотложные дела здесь, в Элладе... Ты хочешь пойти первым?
Можно было и не спрашивать. Он – хочет. Он хочет быть первым.
- Да, царь!
- Ты отправишься туда, Аттал.
- Да, царь!
- С десятью тысячами воинов ты захватишь для меня Троаду.
- Да, царь!
- И будешь ждать меня там – пока я не решу свои проблемы здесь...
- Да, царь! – выкрикивает Аттал, и ты изумлённо замечаешь, как сбивается его дыхание. С хрипом, свистом – но он дышит не в такт; дышит не так, как ты, не так, как должен... А ведь Александр сейчас в Иллирии – некому, кажется, сбивать дыхание твоим подданным.
Александр со своими сверстниками... Теперь вот – Аттал. Ты ослабил хватку, царь Филипп? Ну уж нет!
- Ты будешь ждать меня вместе с Парменионом.
- Да, царь! Я дождусь тебя и Пармениона...
- Нет! – рвёшь ты в клочья его честолюбивые надежды. – Ты и Парменион будете ждать меня там!
Аттал подавился вдохом, закашлялся, захрипел – но вот дыхание его вновь выровнялось, став прежним, ставя его на место. Почувствовал себя богом, родственничек? Почувствуй себя снова человеком – бог здесь я! А старик Парменион поможет тебе не забыть о том, что ты, и кто я.
- Да, царь! – отвечает послушный слуга своего царя. – Я вместе с Парменионом дождусь тебя в Троаде.
- Можешь идти! – бросаешь ты в лицо Атталу. "Можешь ждать, - молчишь ты ему в спину. – Не дождёшься!.."
***
Персии объявлена война. И пусть с передовыми частями через Геллеспонт отправились Аттал и Парменион – войну начал я - царь Филипп, а не они. И главное, что её не начал Александр – и уже не начнёт! Я всё-таки опередил его! Нахальному мальчишке не совершить большего – и ничего великого на его долю не останется! Ты так и останешься ничем, сынок! Потому что всем стану я!..
Но пока тебя надо как-то усмирить, пока верный Парменион и опьянённый честолюбивыми замыслами (хотя и не только и не столько ими он опьянён) Аттал займут для меня Троаду. Они будут ждать меня там. И тогда, мой мальчик, я сам привезу тебя, усмирённого, под стены Трои – моей Трои! – и убью тебя у развалин древних стен, как собирался сделать почти тысячу лет назад...
Но тебя ещё надо усмирить, успокоить, убедить...
- Демарат, Александр ведь любит тебя? Опять же, Буцефал – твой подарок...
- Ну, - скромно опускает взгляд хитрый грек, - вообще-то конь принадлежал Филонику, я просто посоветовал ему сделать этот подарок.
- Не важно, друг мой, не важно! – одаряешь почтенного проксена улыбкой, как одаряют талантом золота. – Я хочу, чтобы ты уговорил Александра вернуться в Пеллу...
И – улыбка, что сияет обещанием золотого таланта. Сколько улыбок у царя Филиппа?..
- Ты сам внёс в свой дом распрю и беды, царь, - задумчиво чешет в бороде мудрый коринфянин, но ты уже видишь – он лишь набивает цену. Золотые дожди хороши не только с вожделенными красавицами – они помогают удовлетворить и иные желания.
Твоя улыбка сияла золотом обещаний не зря - Демарат согласился.
И Александр вернулся в Пеллу.
Оставалась одинаково неистовая в любви и ненависти Олимпиада, лелеющая свою ревность в доме царственного своего брата Александра (ненавистное имя!) среди суровых вершин сумрачного Эпира...
"Царь Филипп Македонский царю Александру Эпирскому желает радоваться! Твоя гордая сестра в обиде на меня, но ты ведь знаешь – сердцу не прикажешь, а шалун Эрот стреляет без промаха и без нашего ведома выбирает себе цели. Я влюбился в юную Клеопатру – и потому расстался с твоей сестрой Олимпиадой. Но должна ли посылаемая богами любовь стать причиной вражды между нами и нашими издавна братскими государствами, царь Александр? Пусть же любовь вновь соединит наши державы – если уж не вышло ничего из моего брака с твоей сестрой, то, может быть, твой брак с моей дочерью будет более счастливым? Кстати, дочь мою зовут, как и юную мою жену, Клеопатрой, поверь мне, увидев её, ты забудешь обо всех недоразумениях, возникших между нами по вине моей страсти. Портрет дочери я шлю тебе вместе со стрелой Эрота – и, уверен, не промахнусь. Я хочу только мира, царь Александр. Радуйся!"
Только мира... Всего мира..
***
Царь Александр Эпирский, брат Олимпиады, едва увидев портрет Клеопатры, понял, что не может отказать царю Филиппу Македонскому. Стрелу Эрота он не видел – да и кто их успевает заметить?..
Филипп лишь усмехался в своём дворце в Пелле.
"Знал бы крылатый дурачок Эрот, сколько стрел я стянул из его колчана! Не всегда же удаётся обойтись одними молниями!"
Свадьба эпирского царя Александра и Клеопатры - дочери македонского царя Филиппа была назначена на месяц гекатомбеон – начало следующего года, года олимпийского. Сразу после свадьбы дочери Филипп собирался отправиться за Геллеспонт, где уже ждали его теснимые персами Аттал и Парменион. Настала пора выводить на просторы Азии свои основные силы – армию-мегахейра, армию царя Македонского, не знающую равных, армию-царя Македонского, не знающего равных...
Договор с Эпиром заключён и подписан – осталась малость: подготовить и торжественно отпраздновать свадьбу дочери. И – в путь! Весь мир у ног!..
Но злорадно звучит раздражающий голос из самого отдалённого уголка сознания, напоминая царю презрительные слова, брошенные Александром на злосчастном пиру:
- И этот человек собирается повергнуть к своим ногам мир! Когда сам не может удержаться на ногах, вставая с ложа!
- Убирайся! – кричал в такие мгновения Филипп, глядя в лицо своему отражению в медных зеркалах. – Не зли меня! Не дразни!..
Но голос внутри не унимался.
- Есть ложе, с которого не поднимаются! – взрывался хохотом дальний уголок сознания. – На него ты взойдешь и возляжешь – чтобы больше не вставать и не падать...
- Убирайся! – брызжет слюной царь.
Зеркало ухмыляется в ответ.
Глава восьмая. Свадьбы и похороны
Глава восьмая.
Свадьбы и похороны
Кроваво-красная краска стыда проступила на полыхающем жаром лице, разлилась винной лужей по груди, залила сердце...
Стыдно?
Смотрю в глаза своему оцарём-богоммедной пластине зеркала. Сколько тебе лет, мальчишка? – хочется швырнуть вопросом в пылающее лицо, досадуя на собственную глупость. А из глаз – таких разных, и не только потому, что один правый, а другой левый, - на меня глянет добрая тысяча лет, и даже больше...
Добрая тысяча – способная простить глупость, которой от роду несколько дней.
Сколько тебе лет, мальчишка?
Глупо. Стыдно...
Но ведь я чувствовал, верил, что это – Она!..
"Я буду ждать тебя..." – билось в сердце, билось сердцем, разбивалось на осколки.
"Ну а где Она ещё может ждать меня, как ни там?!" – хотелось орать обиженно в лицо своему медно-красному отражению.
Малая Азия. Мидия, Кария. И где-то там, почти на самой границе между ними – город, чьё имя ложится на язык, как рукоять меча в руку.
Эфес.
И в городе – храм. Храм богини-охотницы, прекрасной Артемис, храм, бывший чудом света, храм, сгоревший в огне безумия...
Её храм. Она позволила безумцу его сжечь, словно отрекаясь от чудес, от божественной сути – чтобы встретить меня на пороге этой жизни. И теперь Она ждёт. Где, как ни там – на пепелище сгоревшего храма, исчезнувшего в пламени чуда?
Где, как ни там?..
А потом было это письмо Пиксодара – сатрапа Карии.
"Радуйся, царь Филипп Македонский! Ты могуч, как бог, тебя и чтут – как бога. Царь Персии – лишь царь царей, ты же – бог богов! Я вынужден служить ему, но готов склониться пред тобой..."
Ещё бы! Когда Парменион и Аттал уже пересекли Геллеспонт с десятью тысячами опытных воинов!
"Зевс Громовержец спускался на землю к людям, чтобы познать дочерей человеческих и миру подарить героев. Я не смею предложить тебе свою дочь, хоть она и прекрасна, словно Киприда-Афродита, и чиста, как Артемида-лучница – к чему мне вызывать гнев ревнивой Геры на свою голову?.."
Они все именно так воспринимают Олимпиаду – мою одержимую страстями, подобную богине мать. Наверное, и это письмо было сочинено и написано до увлечения Филиппа племянницей Аттала... Но пусть моя мать – не Гера, Пиксодар Карийский, гнев Геры в сравнении с её гневом – мышиный чих против громового раската! Как же ты прав, боясь её...
"И я не предлагаю тебе свою дочь, о, царь, я предлагаю тебе себя..."
Неарх, услышав этот фрагмент, захохотал и повалился на пол, хватаясь за живот.
- Надо же! Себя! И Гера может быть спокойна за божественного супруга!
Да, мы громко и весело смеялись тогда – Неарх, Птолемей, Лаомедонт, Эригий, Филота, я... Даже Гарпал – и тот хихикал, пряча улыбку в кулак, хоть и был белее собственного хитона – письмо мы читали без Филиппа и его ведома, и не собирались передавать свиток адресату. Послы же, разморенные неразбавленным вином, отдыхали в гинекее, где уже давно не жила моя мать, перебравшаяся в Эпир, но где всё ещё стояло на месте время, сбивая с толку попавших внутрь. Юная Клеопатра – новая супруга моего отца, боялась оставаться там, Ланика же – добрая моя кормилица – заботилась о гонцах из Карии лучше родной матери. Время летело для них незаметно – или, вернее, незаметно стояло на месте...
"И я не предлагаю тебе свою дочь, о, царь, я предлагая тебе себя и свою землю – к чему нам воевать из-за неё? Ты будешь на ней богом, а я – твоим покорным и верным слугой. А дочь моя – пусть она станет твоей дочерью, царь! У тебя есть сын..."
Да, у царя Филиппа есть сын. Прочтя эти строки, все мои друзья умолкли, а Гарпал сделался ещё бледнее и попятился от меня, стараясь не смотреть в глаза.
Потому что Пиксодар писал об Арридее. О шестилетнем мальчишке, блуждающем в теле зрелого мужчины, бегающем со счастливым детским смехом по комнатам гинекея...
- Он назвал Арридея сыном Филиппа, - произнёс потухший Неарх. – Словно именно он – наследник.
- Но он ведь и старший... – пискнул Гарпал.
Да, Арридей был старше меня. И Каран – старше. Я – младший сын царя Македонии, сын от ненавистной и самому царю, и его приближенным гордой эпирянки... Бастард? Ублюдок? Но моя мать – царица, в отличие от фессалийской гетеры, родившей Филиппу Арридея. А Каран и вовсе рождён до начала царствования Филиппа, и даже до того, как тот стал регентом при малолетнем Аминте...
Но они – старше. И даже лукавый кариец Пиксодар зовёт Арридея сыном Филиппа.
"У тебя есть сын..."
Не сыновья даже – сын. Как будто Александра нет вовсе!
- У Филиппа есть один сын – это ты! – восклицает Эригий. – Мы не станем сообщать Филиппу об этом письме – ответим на него сами!
- Да-да! И тогда ты женишься на дочери Пиксодара – ты, а не полоумный Арридей! – и богатства Карии у твоих ног! – это обжигает горячим шёпотом Гарпал, уже влюблённый в эти самые сокровища.
- Ты наверное хотел сказать: "У меня в руках!" – очень похоже передразнил восторженные интонации Гарпала Неарх. – Но ведь главное – не богатства Карии! Главное – честь Александра! Ведь верно? – хитро улыбается он.
И Гарпал испуганно закивал, глядя на невысокого, в общем-то, критянина глубоко снизу вверх. Но там, на этом своем глубоком низу он всё равно уже считал сокровища карийского сатрапа, бродил по роскошным дворцам Галикарнаса и Милета...
Но всё это – признание меня сыном Филиппа, единственным и неповторимым, несметные сокровища Карии... – всё это было не главное.
Птолемей, всё ещё сжимая в руках послание Пиксодара, задумчиво рассматривает меня.
- Ты думаешь, это Она? Нимфа из Миэзы?
- Богиня из Эфеса, - улыбаюсь в ответ. – Эфес там совсем недалеко...
А взгляд, бессмысленно блуждая, постоянно, словно на лезвие меча, рукоятью которого было название города Эфеса, натыкался на одну и ту же строчку в письме в руках у сына Лага:
"...И чиста словно Артемис-лучница..."
"Я буду ждать тебя..."
Где, как ни там?
И актёр Фессал, один из моих хороших друзей, среди живущих при дворе царя, отправился в Коринф, чтобы оттуда отплыть в Карию на ближайшем корабле...
"Александр, сын Филиппа Македонского желает тебе радости, Пиксодар..."
Я писал без титулов – кто такой Пиксодар? Титул в письме был один, да и тот мой – "сын Филиппа". Но Пиксодар всё равно будет рад, получив это послание – не смотря и не замечая того, что для меня он просто Пиксодар. Потому что...
"Я женюсь на твоей дочери, что сравнима с Артемидой..."
Глупость! О, боги, какая постыдная глупость!
Сколько лет тебе, мальчишка? Тысяча? Больше? Чем ты был занят эту тысячу лет? Камни ворочал? Ну, уж не думал – это точно!
Но кто мог подумать? Я же был уверен – Она там!
- Ты уверен, Александр? – спросил Гефестион, когда Фессал уже отбыл из Пеллы. – Уверен, что это - Она?
И тогда я испугался. Испугался, что могу из-за собственной непростительной глупости предать Её.
И пусть я знаю, что Она – там, но почему решил, что именно дочь Пиксодара Карийского? Я ведь даже не видел её, лишь прочёл дурацкое письмо!
Она ждёт меня там, а я сватаюсь к дочери трусливого сатрапа, готового и самого себя отдать царю Филиппу, подобному богу – потому что через Геллеспонт уже переправились Парменион и Аттал с войском-мегахейром, сжимающим в десяти тысячах пар рук оружие, десятью тысячами пар ног сотрясающим землю.
Дурак! Мальчишка! Я чувствовал себя глупее Арридея, который вообще не чувствовал себя глупым – себе на благо, он был и всегда останется ребёнком.
Фессал уже отбыл в направлении Коринфа...
- Его нужно остановить! Любым способом!
Мне стало по-настоящему страшно. Настолько, что я готов был просить о помощи – кого угодно!
Даже царя Филиппа...
Громы и молнии жгли мне лицо, казалось, что кожа сейчас начнёт дымиться под этим взглядом...
- Похоже, Пиксодар не прав! – громыхал Филипп, и опасливо пятился прочь рассказавший ему обо всём – по моей просьбе! – Филота, сын Пармениона. – Пиксодар не прав! У меня вообще нет сына! Потому что мой сын не опустился бы до шашней с дочкой жалкого сатрапа жалкого царя!
Филипп был подобен богу – как никогда. Он был гневен – и доволен. Потому что я был пристыжен, унижен, подавлен – и ОН мог помочь мне.
- Ты в долгу у меня, мальчишка!
Фессала задержали в Коринфе. Пиксодар так и не получил моё письмо, а что написал ему Филипп, я не интересовался. Но, во всяком случае, ни Арридей, ни Каран не стали зятьями сатрапу Карии.
Гарпал, Неарх, Лаомедонт, Эригий и Птолемей были высланы из Македонии. Гарпал, прощаясь, разочарованно вздыхал о недоставшихся ему богатствах Карии, бормоча, что "я мог бы на ней жениться – чем я хуже Арридея?"
- Чего ты испугался, Александр? – спросил перед отъездом Птолемей. – Какая разница – Она или другая какая? Филипп вон меняет их, глазом не моргнув... Правым.
Мы посмеялись. Невесело получилось.
- ОНА ждёт меня там, - сказал я своему другу, не умеющему меня понять.
- Ну что ж, познакомишь – когда мы будет там.
- Мы будем там...
Я едва не сжёг твой храм, богиня, едва не обратил в пепел это чудо – твою любовь... Мою любовь... Нашу.
И потому мне невыносимо стыдно.
Но – жди меня! Я буду там – обязательно! Где бы ни было это ТАМ – лишь бы там была Ты. И я приду к Тебе...
- Ты пойдёшь только из-за Неё? – спросил Гефестион.
И я не знал, что ответить. Не знал, чего хочу больше, к чему стремлюсь... Что для меня больше – ОНА или ВСЁ?
Она ждёт меня. И всё...
- Нет, Гефестион, не только. Но, куда бы я ни шёл – Она ждёт меня. И, куда бы я ни шёл – я приду к Ней. Мы оставим себе надежду – и это не мало. Но ведь есть ещё и любовь... И она ждёт меня...
А пока кроваво-красная краска стыда проступает на пылающем лице, отражённом в медном зеркале. Но я поумнел. Кажется. Надеюсь...
И смеются тысячи лет в отражениях глаз.
Да, я знаю тебя, любовь, но где ты сейчас?
Где я сам, и когда ты и я превратимся - в нас?..
Лишь смеются тысячи лет в отражениях глаз.
***
Если постараться, то можно увидеть заснеженную вершину Олимпа и из царского дома в Пелле. Многовершинен Олимп, и напрасно считают глупцы его пики. Кто-то насчитал семнадцать...
Они не знают, что каждая вершина этого мира – Олимп. Каждая – и не только горы. Вон та опрокинутая скамья, если поставить её на ножки – тоже Олимп. Поставь, сам себя подними, на неё взгромозди – и цари над миром!
Тяжёлая скамья стала как положено, стала Олимпом – человек взобрался на неё, замер... И легко соскочил обратно. Спрыгнуть со скамьи легко – потому что так же легко взобраться обратно. А вот с Олимпа...
Спрыгнул – и застрял в болоте-теле, человеческом и смертном. Как теперь назад подняться?
И скамья вновь с грохотом падает на пол, опрокинутая тяжёлым ударом ноги.
Человек не мечется по комнате – это не достойно царя людей, бога царей, царя богов... Недостойно – и он замирает перед зеркалом, глядя себе в глаза.
- Кто я? – спрашивает задумчиво человек, теребя густую чёрную бороду.
Кто?
И усмехнётся знакомой улыбкой зеркало – тысячами знакомых улыбок, осколков, оскалов – раня, искривляя.
Кто? Человек. Могущественный царь, великий полководец, ловкий дипломат, неистовый рубака и неутомимый любовник, перенёсший тысячи ран, переживший тысячи смертей – чужих смертей, и уже не верящий в собственную.
- Я – царь Филипп Аргеад, - узнавая, улыбнётся отражение, поправляя чёрную повязку на правом глазу. Хотя нет – отражение-то как раз поправляет повязку на левом... Но всё равно: - Я Филипп II Аргеад, царь Македонии, гегемон объединённой – мною объединённой! – Эллады!
Но вдруг взорвётся злым весельем зрячий глаз - и заплещется в нём море. Десять лет людское море злым прибоем бьётся в стены, отступая и мелея, но смелея с каждым годом. Вот и рухнули ворота, и сожжён проклятый город... Снова море. И опять бушуют волны, не давая возвратиться, десять лет, как лбом о стену, как Сизиф толкает в гору неподъёмный тяжкий камень, словно собственную душу...
- Я – Одиссей, сын Лаэрта. Я взял Трою, я сражался с людьми и богами – и побеждал. Я вернулся домой с той войны – вернулся живым. И я вернулся теперь, чтобы жить – и опять побеждать и людей, и богов. Светлые боги Олимпа уже однажды объединили Элладу – и лучших послали на стены, стены, что сами воздвигли своими руками – нам на погибель. И мы погибли там – погибли и победили! Я – Одиссей, сын Лаэрта!
И сдёрнет рука повязку с несуществующего правого ока – и встретится человек глазами с богом.
- Я – Зевс, сын Крона-Времени. Я – бог богов! Это мой мир, моя Эллада, и это тело – лишь забава, краткое развлечение! Я – бог!
Молнии блещут во мраке пустой глазницы, тёмные тучи набегают на лицо, искажая его ненавистью и нечеловеческой злобой.
Но это всё то же лицо.
Лицо Филиппа Аргеада.
Лицо Одиссея Лаэртида.
Лицо Зевса Кронида.
И смотрит в зеркало одноглазый человек, встречаясь взглядом с одноглазыми героем и богом.
Чего не видят эти трое? Они не видят смысла делить это тело.
- Я больше не буду бороться с вами на равных! Я снова стану богом!..
И отступают человек и герой, цари прошлого и настоящего, уступая место богу, царю богов...
- Это мой мир! Я завоевал его – и буду править им! Как захочу!..
Конечно, зеркало не разлетелось на осколки от удара – медная пластина лишь помялась, комкая черты смотрящегося в неё, превращая лицо в уродливую маску чудовища.
Маска чудовища? А где же чудовище – на маске или под ней?
- Это мой мир!.. Как захочу!..
***
Свадьба эпирского царя Александра и Клеопатры - дочери царя македонского Филиппа праздновалась в Эгах – старой столице, служившей ныне лишь для проведения царских свадеб и похорон.
Филипп улыбался, встречая гостей, принимал поздравления, почести и заверения в верности и дружбе. И царские почести, и божественные – все старались угодить всемогущему властелину Эллады, её "навечному" гегемону.
Среди всех этих изъявлений и поклонений о самой свадьбе мало кто вспоминал – подумаешь, женится какой-то эпирский царёк! То ли дело Филипп Македонский, достигший божественного величия при жизни!
- Смотрите! Смотрите!
По улицам во главе торжественного шествия несли статуи светлых олимпийцев – и Филиппа!
- Но статуй всего двенадцать! – изумлённо вздыхала-переглядывалась толпа и начинала пересчитывать, а после, убедившись, что не ошиблась с подсчётом, пристально вглядываться в мраморные лица и фигуры.
- Вон Посейдон! У него трезубец! Точно Посейдон!
- А то – Аид!
- Афина! Афина!..
- Феб! Я тебе говорю – Феб-Аполлон!
Всех почти узнали-назвали. Только...
- А где же Зевс?
- Как где? А это кто, по-твоему? Первый?
- Так это же Филипп! Посмотри внимательно, балбес! А Зевс-то где?
И все спешили взглянуть на скульптуру, что несли впереди прочих, а после спорили, надрывая глотки.
- Зевс!
- Филипп!
- Зевс! Филипп! Зевс-Филипп! Филипп-Зевс!
Голос толпы звучал всё громче, превращаясь из тысяч голосов в один, в котором уже было не разобрать, кто есть кто.
Кто Зевс, кто Филипп?..
И знакомая улыбка играла на каменных губах – каждому, кто хоть раз встречал Филиппа, знакомая улыбка. Да вот и сам он, окружённый телохранителями и друзьями – сравните!
- Есть ли в Элладе иной бог, кроме Филиппа? – раздался чей-то крик, и толпа притихла, и толпа склонилась перед царём-богом...
Они счастливы – ты их бог. И ты счастлив – они твои. Ты достиг, чего хотел, а большего величия в этом мире не достичь даже богу. Никакому другому богу...
Македония, Фессалия, Иллирия, Фракия, Эпир, земли трибаллов и скифов, медов и гетов, вся Эллада – вся! И даже гордая своей нищетой Спарта, что бы ни строили из себя её царьки. А теперь ещё и Троада – Пармениону и Атталу тяжело в Азии, но они взяли для тебя эти земли на побережье.
Большего величия достичь нельзя в этом мире. На запад и на восток – уже иные миры, иные боги, иные люди. И ты – самый могучий! Это – твой мир, и куда приятнее наблюдать за ним с вершин Олимпа, чем из тесных покоев в Пелле...
Пора! Большего величия здесь уже не достичь никому – даже этим мальчишкам! Особенно им!
Глупцы! Они считают себя могучими, но стоит уйти тебе – и жизнь раздавит их в твоём, тобою созданном мире. Раздавит, как букашек.
Борьба за власть, интриги, обманы, перевороты, удары из-за угла и измена за изменой – вот что останется им после твоего ухода. И от них ничего не останется. Останется только мир – твой мир! – но теперь уже без них.
- Павсаний! – зовёшь ты одного из гетайров, наблюдая, как гости стекаются к театру. Да, сейчас им предстоит величайшее зрелище – и при чём тут свадьба эпирского царька с твоей дочерью? Сейчас... – Хочешь стать знаменитым?
- Да, мой царь!
Ты сам протягиваешь ему кинжал. И зажигаешь безумие в восторженном взоре юноши.
- Да, мой царь! – он целует кинжал, принятый из твоих рук. Он смотрит тебе в глаза, и пелена, что плотнее чёрной повязки у тебя на лице, застилает его взор. Это тучи – твои тучи!
И – удар молнии! Всего один...
Едва ли Павсаний понимал, что делает. Он смотрел в глаза богу. А боги бессмертны...
- Хочешь стать знаменитым?
- Да, мой царь!
Ярким перуном сияет кинжал, устремляясь к твоей груди. И кто-то бросается к вам, чтобы предотвратить, остановить...
Это не твои гетайры и телохранители, хотя именно они стоят ближе всего к тебе и Павсанию – они по-прежнему стоят, они всё равно бы не успели...
Мальчишки. Александр, Гефестион, Певкест, ещё кто-то...
- Он хочет уйти! – кричит кто-то из них. И кричит не о Павсании – рука с кинжалом ещё только движется в твою сторону, ещё только...
Неужели они успеют? Неужели Он успеет?
Тебе становится страшно. Молния-нож и молния-человек стремятся к тебе – кто победит в этой гонке?
Александр светловолос, и лишь иногда кажется, что чужие тёмные пряди вьются-пробиваются в его волосах. Но на этот раз не было ни светлых, ни тёмных локонов – рыжие кудри вспыхивают пламенем ярче поднимающегося из-за кажущегося таким близким горизонта солнца. И в глазах полыхают безумные искры, прожигающие тебя насквозь...
Если он остановит Павсания, если удержит его руку? Удержит тебя здесь? В этом теле, в этом мире... Снова сражаться на равных? С ними, одолевшими гекатонхейров фиванского священного отряда на поле Херонеи? На равных?
Нет! Отец Крон, что за дурацкий договор ты заключил с ним? Что за?.. За что?..
Две молнии – человек и нож – стремились к тебе, и обе – чтобы спасти. Нож – спасти тебя. Человек – спасти тебя-человека...
И тут ты увидел Его.
"Отец Крон!"
Кто сказал, кто решил, что Демосфен не приедет на свадьбу дочери Филиппа Македонского?
"Они все – я! – хотелось кричать одноглазому царю, как и на поле Херонеи. – Они все – я!"
Ты сын Времени. И оно поможет – что бы ни было между вами, Крон – твой отец.
Демон Сфен. Сильнейший демон...
Время ловит рыжего мальчишку в петлю, замирает вокруг него, не желая пустить к тебе...
***
Успеть! Он не должен уйти так – сам! Он не должен снова стать собой! Не должен!
Но рука с кинжалом всё ближе к груди одноглазого богоцаря...
Я успею!
Я–огонь, я–молния, я-свет бросаю себя вперёд – и чувствую, что успею. Я – успею...
И вдруг – словно стены гинекея поглотили меня опять, и вновь вокруг шесть лет бездумного незнания, застывшее детство, в котором заблудился Арридей...
Но ведь я вышел из гинекея! Те шесть лет, которые могли стать вечными – они остались позади! И из этих нескольких застывших мгновений я вырвусь! Бегу по бесконечно длинному коридору замерших, умерших секунд, бегу сквозь них, круша собой кажущиеся непреодолимыми стены, бегу...
Поворот...
Выход!
Время снова послушно и неустанно ползёт впешред, а не навстречу – но замершее мгновение, поймавшее меня, сделало своё дело – кинжал в руке Павсания по самую рукоять входит в грудь царя-бога...
Он уходит улыбаясь. Я первым оказался возле него, отпуская, не стараясь задержать обезумевшего от собственного поступка убийцу...
- Большего величия здесь не достичь... – хрипит умирающий. – Ты не сравнишься со мной!
И он ушёл – но глаза человека, которого я успел подхватить, остаются открыты. Именно глаза – чёрная повязка не мешает видеть взгляд, что живёт под ней.
- Он всё-таки ушёл... – хрипит умирающий. – Я пытался его остановить, я сделал всё, что мог... Но Время – могучий союзник и опасный враг... Я сделал всё, что мог...
- Я знаю, Лаэртид, - шепчу, безуспешно пытаясь остановить хлещущую из раны кровь.
- Ты превзойдёшь его!
- Конечно, Одиссей, - обещаю, не желая, боясь потерять того, кто пока ещё остаётся в этом теле.
Но он тоже ушёл.
Остался только человек. Царь Филипп II Македонский. Он ничего не сказал мне, он просто смотрел вокруг – эту жизнь за него прожили другие, а всё, что оставили ему – право умереть собой. Не Зевсом Кронидом, не Одиссеем Лаэртидом – Филиппом Аргеадом.
Просто человек, которому даже не дали пожить...
- Превзойди его, Александр, - вдруг прошептал мне этот человек, которого я и не знал при жизни, и только теперь видел в первый раз – в последний раз. – Ты всё-таки и мой сын! Проживи то, что не успел я – проживи жизнь! И превзойди их всех!
А потом ушёл и он.
Что дальше?
Эги, старая македонская столица испуганно замолчала – умер её царь, её бог.
Что дальше?
Македония, Эллада, весь мир – они ждут.
Что дальше?
Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов.
Поднимаюсь с колен и оглядываю замерший в ожидании мир.
"Что дальше?" – спрашивает мир у меня.
Он спрашивает об этом у меня – а значит, мне и решать, что дальше.
Этот мир – мой!
Глава девятая. Вдохнуть жизнь
Глава девятая.
Вдохнуть жизнь
Если постараться, то Олимп можно увДёргаютсявсюду.
Даже не стараясь особо, можно с Олимпа заглянуть куда угодно.
Можно. Но посмотреть в глаза этому мальчишке Зевс Кронид испугался.
"Может быть, я поторопился? – спрашивал у себя Громовержец, ощупывая грудь в поисках несуществующей смертельной раны. – Но ведь большего величия в этом мире достичь нельзя..."
Он очень хотел в это верить. Потому что посмотреть в глаза Александру он боялся. Потому что на вопрос: "Что дальше?" - глаза дерзкого мальчишки отвечали: "Выше и вне".
И высокий Олимп показался ничтожно низким,
И огромный мир стал похожим на птичью клетку,
И любое море – не глубже обеденной миски,
И нектар с амброзией – брошенные объедки.
Потому что родились дети – и мир им тесен.
Им не хватит жизни – они проживут её снова,
Проживут эту жизнь – как будто споют песню,
И миров в этой песне – по тысяче в каждом слове...
***
Царский дворец в Эгах подобен могиле – и мне безумно хотелось наружу, хотелось почти так же, как хотелось и остаться в этом склепе.
Филипп ушёл. А вместе с ним ушли мой старый друг и вечный враг.
Пустые мысли ни о чём слетаются, как мухи на труп, и кружат назойливо рядом.
За стенами дворца – тишина. Мёртвая тишина кладбища. Былая столица давно уже стала кладбищем для македонских царей. Теперь вот один прямо здесь и умер...
- Пощади меня, царь!
Царь? Недоумённо оборачиваюсь на голос. Царь? Кто? Царь мёртв – и город похож на кладбище, и люди – лишь тени...
Человек и его тень бросаются ко мне и сливаются воедино на полу у моих ног, так что уже и не понять, не различить – тень ли это, человек ли?
- Пощади меня, царь! Мои жизнь и смерть в твоих руках!
Узнаю его. Юный Александр из Линкестидов, чей род готов поспорить древностью и знатностью с Аргеадами, муж дочери Антипатра. Я-то его узнал, но он меня с кем-то путает. Царь умер.
- О какой пощаде ты просишь? Я не собираюсь убивать тебя.
Он затравленно смотрит на меня, не спеша оторваться от своей тени на полу. Рядом со мной уже стоит Гефестион и кто-то из телохранителей, кажется, в их руках мечи...
- Ты не собираешься убивать меня, царь! – шепчет Линкестид. – Но тебе и не надо этого делать самому. Армия... Вся Македония... Они безумны!
Он тоже – я вижу это в его взгляде. Сводящий с ума страх, сошедший с ума страх...
- Ты останешься со мной, - говорю Линкестиду и поворачиваюсь к нему спиной. Удара в спину не боюсь – Гефестион не спускает с нового гетайра настороженных глаз.
Я знаю, что творится сейчас на улицах. Безумие. Смерть. Ты был прав, богоцарь Филипп, говоря, что все они – ты, что Эллада – это ты, и ты – это Эллада. А теперь тебя нет, ты умер...
И умирают они. Умирают они-ты, умирает мир-ты. Умирает. Дёргаются в судорогах десятки тысяч рук огромного тела, дёргаются, лишь ещё сильнее раня себя, калеча, убивая. Бьётся в агонии мегахейр-армия, не знающий равных... Судорожно хватает воздух выброшенными на берег рыбами народ – пастухи, купцы, ремесленники, скульпторы, атлеты, князья, нищие, рабы...
Ты ведь тоже задыхался, вбегая сюда, Линкестид? И не потому, что быстро бежал, а потому, что, как и все там снаружи, забыл, как дышать. А теперь?
Дышит. Оглядывается изумлённо, будто видит мир в первый раз. Сейчас закричит, как ребёнок...
- Где Павсаний? – спрашиваю у Гефестиона, не дожидаясь крика новорождённого Линкестида.
- Его убили. Там же у театра – он не убежал далеко...
- Не надо было...
Глупый мальчишка просто совершил то, что однажды пришлось бы сделать мне.
Победил величайшего из великих – возможно ли достичь большего?
Мир-Филипп корчится в судорогах, задыхается, сходит с ума, рвёт себя на части вышедшими из повиновения руками... А ведь во многих руках – оружие...
Оглядываюсь на Гефестиона, на вернувшихся из изгнания Птолемея, Эригия, Неарха, на по-детски продолжающего озираться Линкестида...
Они дышат. Они спокойны, они в своём уме, они рядом со мной. Они – я?
А там, за стенами дворца – там умирает мир. Миллионнорукий мир-мегахейр, мир-Филипп, сердце которого пронзено кинжалом Павсания.
Можно не дать этому миру умереть. Просто выйти – и стать им. Они снова будут дышать, они снова будут думать – как я. Они станут мной. Многорукое-многоголовое чудовище... Ничего не изменится, только вместо одного богоцаря будет другой – подобие первого. Громадный монстр, не способный измениться.
Просто выйти – и стать им.
Или – пусть он умрёт?
Задерживаю дыхание и оборачиваюсь к своим товарищам.
Спокойно дыхание пришедшего в себя Линкестида – вот он глубоко и с удовольствием вдыхает, словно радуясь этому вернувшемуся умению. Зевает Неарх. Чему-то улыбается Птолемей. Посмотрев мне в глаза, хмыкает Гефестион, картинно надувает щеки и зажимает пальцами нос – дыхание, значит, задерживает. Как и я. Но тут же со свистом выдыхает, глядя на что-то у меня за спиной...
Все ещё не дыша, оборачиваюсь и сам.
Антипатр. Старый полководец входит заметно пошатываясь, хотя, сколько его помню, он ни разу не бывал пьян. Он и теперь трезв – просто он тоже умирает сейчас вместе с тем миром за стенами дворца. А, едва войдя, сливается, вливается в мир-меня. И если снаружи он задыхался и судорожно глотал непослушный воздух, то здесь он просто перестал дышать. Как я. Он не может иначе. Он был Филиппом, теперь он может быть мной – или не быть.
Будь, Антипатр!
И я снова дышу. И он снова дышит. Он – часть меня-чудовища. Многорукого-многоногого... Но ведь есть и другой я – Гефестион, Леоннат, Филота, Неарх и другие. Даже молодой Линкестид – и он стал частью меня, той лучшей частью, которая не чудовище, которая...
Другое чудовище?
Не знаю. Но значит, что-то может измениться, хоть что-то. Пусть останется жив старый мир – ведь вместе с ним будет жить и юный, не знающий о старости и не верящий в смерть. И ради этого юного мира я готов оставить жить и другой – тысячелетнего монстра. Ты ведь за этим пришёл, Антипатр?
- Армия ждёт тебя, царь, - произносишь ты, дыша со мною в такт.
Чудовище. Многорукое, многоглавое... Сейчас, ещё немного – и его не станет. Очень просто. Так просто, как убить Минотавра в Лабиринте.
Я не убью тебя, Минотавр. Опять не убью. Мы вместе найдём выход.
- Я иду.
На улицах была кровь – много крови. Кровь была на руках, на одеждах, на доспехах, на лезвиях мечей и остриях копий на израненных, изломанных телах...
Как просто тебя убить, но - дыши глубже, мир-монстр!
Набираю полную грудь воздуха – чтобы выдохнуть дружным рёвом тысяч глоток:
- Царь! Александр - наш царь!
Они снова дышат. Они снова живы. Они снова кто-то. На этот раз – я.
Но живы не все. Братья Александра Линкестида, Павсаний, да и многие другие – слишком долго бился в агонии мир, бился головой о камни, камнями о головы, мечами в сердца...
Царём меня провозгласили в театре – там же, где недавно собирался народ, чтобы увидеть смерть Филиппа. Теперь их ждало новое представление – Антипатр от имени армии и всей Македонии обозвал меня царём. В лицо. Обидеться?
Спектакль. Театральное представление. Трагедия, комедия...
- Ничего не изменилось, - глотая горечь собственных слов, произношу со сцены, но едва ли кто почувствовал эту горечь. – Изменилось лишь имя царя, но порядок, установленный Филиппом, остался тем же!
Они дышали, жили, кричали, как дети – и были мною, как были недавно Филиппом. Всё осталось как прежде. Большего величия достичь уже невозможно...
Невозможно?
Я не знаю такого слова!
- Теперь я ваш царь! И я сделаю всё, что не сумел свершить Филипп, мой божественный отец!
И двенадцать статуй светлых олимпийцев, оставшихся со свадьбы моего дяди с моей сестрой; статуй, одна из которых одинаково похожа на Филиппа Аргеада и на Зевса Кронида – все они покроются холодным и липким потом.
"Всё, что не сумел свершить Филипп..."
Большего величия достичь нельзя?
Я – достигну! И превзойду!
- Александр – наш царь!
- Александр – наш бог!..
Они кричат. Александр – это я. Александр – это они. Чудовище из глубины веков...
Но есть и другой Александр – тот, за спиной которого хмурится Гефестион, улыбается Неарх, подсчитывает будущие прибыли Гарпал, записывает что-то Птолемей, горделиво осматривает себя Филота...
Может быть, это тоже чудовище. Тезей, не убивающий Минотавра, а вместе с ним ищущий выход из путаницы бесконечных коридоров Лабиринта. Он не виноват, что вы можете попасться ему на пути, но, возможно, для вас это тоже выход.
И я найду его!
***
А потом были смерти.
Смертей было много.
Аминта, сын моего дяди Пердикки, тот самый Аминта, вместо которого царствовал Филипп. Теперь он мог бы стать царём Македонии, но Македонии не нужен был такой царь. Македонии нужен был я, Македония уже была мной, а Аминта был угрозой. Рядом с ним старые вояки, сражавшиеся ещё под началом Пердикки III, а потом и моего отца Филиппа, начинали задыхаться. Не дышать иначе – а именно задыхаться. Потому что дышать они могли только как Филипп. Или – как я. Они сами убили Аминту, жизнь которого грозила им удушьем, взойди он на трон – а ведь он имел на это право!
Линкестиды погибли сразу после смерти Филиппа в агонии умирающего титана-чудовища-бога... Их закололи кинжалами там же в Эгах. Александра Линкестида я не дал убить – он был мой, он был мной, частью того меня, каким я хотел быть.
Каран, старший сын Филиппа, пусть и рождённый до воцарения нашего с ним отца. Он не убежал из Пеллы – он ждал меня. С мечом в руках.
- Я тоже могу быть царём, - сказал он, поднимая меч.
- Я старше, - сказал он, шагая мне навстречу.
Он тоже мог быть царём. Он был старше меня. Его я убил сам. Старшие умирают первыми. К тому же, я – уже царь, а он покушался на мою жизнь...
Карана похоронили как подобает представителя царского рода.
- Он сражался за царство, - сказал потом Каллисфен, прибывший ко мне от Аристотеля. – Ты сражался за мир. Это хорошо, что он умер. И хорошо, что он умер так – от твоей руки...
Дурак ты, Каллисфен, хоть и родственник мудреца, и ученик его. Умереть от моей руки...
Гинекей встретил меня тишиной. Будто не было ничего внутри его стен, будто ничего не будет... Вечные шесть лет, и не надо выходить, чтобы убить своего первого льва...
- Радуйся, Арридей! – приветствую я брата. Он рад мне, он – брат мне, он – моё беспечное и беспамятное детство.
- Прощай, Арридей!
Я не убил его – не убил своё счастливое время, когда мог ещё не знать, кто я. Ты не узнаешь этого, малыш Арридей. Не узнаешь, кто я, не узнаешь, кто ты...
Вечный ребёнок остался наедине со своими игрушками – а я ушёл. Мне уже двадцать. Осталось не так много...
- Радуйся, Александр!
Клеопатра. Рыжая-бесстыжая племянница Аттала, последняя жена моего отца, которая младше меня на пару лет. На руках у неё – дочь. Европа. Приплывёт ли за ней длиннорогий бык-Зевс?
- Филиппа больше нет? – спрашивает Клеопатра.
- Я больше Филиппа, - отвечаю. – А его нет.
- Меня тоже не будет?
- Я не воюю с женщинами и детьми.
Я не воюю с женщинами и детьми, рыжая Клеопатра. Но там, за Геллеспонтом твой дядя Аттал, пьяное дыхание которого сбивалось и при Филиппе – чтобы изливаться по-своему. Аттал, в жилах которого течёт вино вместо крови, Аттал, которого не замечают боги – но не потому, что он не стоит их внимания, а потому, что он умеет его не привлекать. Там, в Троаде – десять тысяч дышащих винными парами Атталов, там, на том берегу Геллеспонта – Аттал, десять тысяч пар рук которого сжимают оружие. И эти руки знают, как обращаться с оружием. А в какую сторону его обратить – решит всё тот же Аттал...
Аттал-гекатонхейр...
- Письмо, Александр. Из Азии.
- Аттал? – спешу скрыть удивление за маской презрения.
- Нет, это Парменион.
Как же я мог забыть?!! Старик Парменион, отец гордеца Филоты, Никомаха и Гектора. Он ведь тоже там, в Азии – Филипп знал, что делал, и знал Аттала и Пармениона. И потому у Аттала сейчас не десять тысяч пар рук, сжимающих оружие, а лишь пять тысяч. Потому что остальные – руки Пармениона, который всегда был рукой Филиппа... Но Филипп умер – как вздохнут эти пять тысяч глоток? Кислым ли винным перегаром – и тогда Атталов будет всё-таки десять тысяч? Или – как я?
- Что в письме?
- Парменион признаёт тебя царём...
Вздыхаю облегчённо. Пять тысяч...
- Дальше?
- Он шлёт тебе письмо Демосфена.
- Мне? – теперь удивление можно не скрывать.
- Это письмо к Атталу. И с ним же – ответ Аттала.
Слова. Но просто говорить Демону Сфену показалось мало – он решил записать свои слова... Впустую сотрясает словами воздух и зря переводит папирус – его время прошло, его время – прошлое.
Афинский крикун предлагает Атталу помощь.
- Слова, слова, слова... Дальше!
- Аттал не отвергает её. Но пишет, что пока – временно – он вынужден признать тебя царём...
- Что ещё сообщает Парменион? – судьба Аттала уже решена, но его судьба волнует меня меньше всего.
- Мемнон теснит их в Ионии. Они с трудом удерживаются на побережье в районе Сеста...
Ещё бы! Когда армия-титан содрогается в предсмертной агонии, едва не умирая вместе со своим царём-богом, когда титан разваливается на двух титанчиков помельче, один из которых умеет не привлекать внимания небожителей, когда слова Демона Сфена колеблют воздух, которого и так не хватает разинутым ртам...
Мемнон теснит их.
- Главное, чтобы Парменион удержал Сест.
- Вместе с Атталом?
- Нет, только Парменион!
И тяжёлой чашей, брошенной на хмельном пиру от ложа к ложу, летит через Геллеспонт Гекатей-кардиец во главе тысячного отряда. И растекается лужа вина и крови, не отличимых друг от друга, и в этой луже тонет Аттал, у которого всего одна пара рук...
Он больше не поднимется.
А Парменион, десять тысяч Парменионов, дыша со мною в такт, будут удерживать для меня Сест на азиатском берегу Моря Геллы. Десять тысяч... Даже не Парменионов – Александров. Не может быть десяти тысяч Парменионов. Атталов – могло быть, а Парменионов – нет. Он был Филиппом. Теперь он – я.
Я – чудовище.
Я – Александр.
И пусть пока меня зовут Александром Третьим.
Я буду первым – во всем. Я буду Великим – и большего величия уже нельзя будет достичь. Я сделаю всё, чего не сумел свершить Филипп...
Он – не сумел. Но я – не он!
Я – Александр!
***
Богоравный, а ныне покойный царь Филипп не успел и не сумел очень многого из того, что предстояло мне. Но сначала было нужно повторить то, что он совершил, чего успел достичь.
Эллады-Филиппа уже не было. Эллады-Александра не было ещё. Но иначе быть не могло.
"Ты не превзойдёшь меня! – верещали мне в лицо бесчисленные мраморные, бронзовые, медные Зевесы и Филиппы. – Ты даже не сможешь повторить моих свершений! Большего величия достичь нельзя!"
Я всё-таки надеялся, что повторять мне не придётся. Надеялся зря.
Пришлось.
Голос Демосфена не мог перелететь Геллеспонт – для этого ему потребовался папирус. Зато в Элладе он был слышен во всех концах.
Могучий Филипп ушёл, и глупый Демосфен решил, что вновь пришло его время. Глупый и наивный демон! Былые времена не возвращаются, и его время ушло, утекло водой сквозь пальцы с появлением моего отца. А теперь на смену ему неслось уже моё время, новое! Былое не возвращается – но так хочет этого! Так тоскующие души, те, что сохранили память, рвутся прочь из тьмы Аида – только нет пути обратно.
Это моё время, Демосфен, и мир этот – мой!
Но пока Эллада больше не Филипп, и пока она ещё не я.
И пусть потом хоть кто-нибудь осмелится сказать, что мой отец меня создал и дал мне в руки власть и силу. Не передал мне ничего – он растерял всё, что имел, и совершенное отцом вновь повторить придётся сыну. А, повторив, шагнуть во вне – и превзойти...
Но пока – повторить.
Неужели снова Херонея, где у Филиппа было два правых фланга – на одном из которых стоял он сам, а на другом священный отряд фиванцев? Нет – Филиппа нет. Есть только мы – львы левого крыла, повергающие в прах не знавшую себе равных мощь прошлого.
Взмахом левого крыла, одной левой – я повторю тебя, Филипп! Всё, что сумел ты, и всё, что ты потерял – сумею, соберу по крохам...
Но пока – голос Демосфена и звон оружия в звоне присланных из Персии денег на площадях полисов Эллады, волнения в Фессалии, открытые восстания во Фракии, угрозы со стороны иллирийцев и гетов...
Всё сначала.
Прежде чем стремиться к величию большему, надо достичь твоего, Филипп. Сколько ты потратил на это лет? И сколько осталось мне?
Успею.
***
- Радуйся, Клеопатра!
Рыжеволосая женщина, совсем ещё юная последняя жена Филиппа поднимает глаза и встречается взглядом с Олимпиадой. Тихо плачет маленькая Европа на руках молодой царицы. Совсем тихо – вот и смолкла...
- Почему ты не в гинекее, Клеопатра?
- Мне страшно там, Олимпиада.
- Чего же бояться там? – удивление поднимает по-прежнему чёрные брови гордой эпирянки.
- Что ты вернёшься...
Боги не жестоки и не злы – они не знают, что такое зло, они выше этого. Или не выше – просто вне. Нет добра и зла для богов – они сами себе добро и зло. Они сами...
Что это? Ревность? Ненависть? Или жалость плещется во взгляде Олимпиады?
- Почему он выбрал тебя, Клеопатра?
- Ему было всё равно... – вдруг всхлипывает юная царица. – Ему было всё равно! Лишь бы не ты! Лишь бы только забыть – про тебя!
- И он забыл? – голос женщины, похожей на богиню, пуст и холоден, как лёд на реке. Только жуткий треск звучит в этом голосе – ещё чуть-чуть, и голубая броня треснет, и волны понесут безжалостные глыбы, круша суда, снося мосты, руша плотины... – Он забыл?
- Не-е-ет... – воет во весь голос последняя игрушка великого Филиппа. – Он обо мне забывал – всё шептал твое имя! Ведьма! Ненавижу!..
И Клеопатра взъерошенной кошкой бросается на соперницу, которую так и не сумела изгнать из мыслей своего царственного супруга, которую так и не смогла заменить...
Падает на пол забытый ребенок – и всё замирает в испуге. Маленькая Европа больше не плачет и больше не дышит – слишком тверды оказались плиты дворцового пола. Маленькая мать тянет к ней руки, но тепло уходит их слишком хрупкого тела, и трясущиеся пальцы обезумевшей Клеопатры срывают с бёдер пояс, перекидывают через низкую балку, завязывают петлю...
Олимпиада не пытается остановить или удержать её – гибель маленькой Европы парализует её, а смерть завистливой и ревнивой соперницы уже не трогает.
Смерть.
Хрупкое тельце на полу. Безжизненная тряпичная кукла, болтающаяся на собственной поясе рядом...
И сходящая с ума богиня.
"Он забыл?"
Что это? Ревность? Ненависть? Только не жалость...
Вбежавшая Ланика в ужасе закрыла лицо руками – чтобы не видеть. Не видеть трупов ребёнка и матери, не видеть безжизненного лица женщины, которая недавно была прекрасна, как богиня, и вечно молода, теперь же это – ужасная старуха, которая поглаживает волосы мёртвых девочек и шепчет, не умолкая, не останавливаясь:
- Он не забыл меня. Он не забыл...
- Царица, - глотая рыдания, произносит кормилица, узнавая в жуткой ведьме свою госпожу, над которой, когда-то казалось, не властно было само время. – Письмо... От Александра... Вашего сына...
Безумные глаза, вмещающие в себе целое море безумия, целую вечность – они поднимаются навстречу говорящей и вдруг вспыхивают поистине нечеловеческой радостью.
- Он не забыл!
И плачущая Ланика знает, что этот "он" – не тот, о котором шептала Олимпиада над трупами Клеопатры и Европы. Этот "он" – Александр. И кормилица отдаёт свиток в жадно протянутые дрожащие руки.
***
- В Элладе праздник.
- Какой?
Я мог бы и не спрашивать. Смерть Филиппа Македонского – какой ещё может быть праздник? Глупцы, празднующие собственные похороны. Ведь он – это они...
- Голос Демосфена сотрясает купол неба.
- И о чём же он кричит?
Я спрашивал не у Гефестиона, пересказывавшего мне тревожные новости из Эллады – я спрашивал у самого Демосфена. Надо только прислушаться...
- Филипп мёртв! На его месте – безмозглый мальчишка, который не решится высунуть нос за пределы собственного дворца, боясь, как бы не оторвали голову, на которую по ошибке свалился царский венец!
Ты не прав, Демон Сфен. Меня не пугают трудности и опасности будущего – они привлекают меня. А дворец? Что мне делать здесь? "Не решится высунуть нос..." Да я сам рвусь прочь из этих стен, рвусь изо всех сил – чтобы не видеть теней убитых и умерших в них, чтобы не смотреть в глаза собственной матери, в которых застыла жуткая картина – мёртвый младенец на полу и мёртвая женщина в петле...
- Это ты убила их, мама?
Она молчит. И многие шепчутся, что да, это она – явилась к рыжей Клеопатре с ножом, ядом и поясом, разрешая и приказывая той выбрать смерть... Глупцы и пустословы! Они не видят того, что вижу я - и мёртвое море плещет мне в лицо из её взгляда... И застывшая навеки в этом море жуткая картина смерти...
- Он не забыл...
- О ком ты, мама?
Я могу не спрашивать – о ком. Он умер. Он ушёл от меня, пронзенный кинжалом мальчишки, ушёл, унеся всё, чего добился, с собой, оставив мне расчленённые останки, разлагающийся труп – собственный труп, и после смерти не превзойденный никем в величии; ушёл непобеждённым, чтобы остаться непобеждённым...
- Нам придется воевать с мертвецом, Гефестион.
- Мы победим.
Да, мой друг, ты прав. Мы победим. Не убьём его – кто сумеет убить мертвеца? – а именно победим.
- Как победить мертвеца, Гефестион?
- Жить...
Я пошевелил двадцатью тысячами пар рук, встал на двадцать тысяч пар ног...
Много? А как иначе бороться с мертвецом, которого и убить-то нельзя?
- Трубите поход!
Пришла пора вдохнуть жизнь в это тело.
***
Я не задумывался над тем, куда отправиться сначала – было всё равно. С одной стороны – бунтующие варвары: иллирийцы, фракийцы, трибаллы. С другой – фессалийцы и греки. А за Геллеспонтом – Царь царей Дарий III Кодоман, с удовольствием и вниманием прислушивающийся к речам площадного крикуна Демосфена, и щедро оплачивающий его выступления.
- Александр – дурачок! Малолетний выскочка! Кто он рядом со своим отцом Филиппом? Кто он теперь – без отца? Никто! Пустое место! Пришла пора свергнуть македонское иго!..
Глупцы – и те, кто говорит это, и те, кто прислушивается к этим словам. Кто я рядом с Филиппом? Рядом с пеплом в погребальной урне?!
Я – живой Александр!
Куда идти? Куда ни направишься, всюду озверевшие осколки мира, умершего мира, бессмертного мира, мира-бога, в груди которого торчит кинжал Павсания.
Есть такой древний ритуал – приношение коня...
Отпускаю поводья.
Букефал понёс меня на юг, в сторону белеющей вершины Олимпа...
Сразу – туда?
И испуганно притихло замершее в ожидании небо, собирая грозовые тучи...
Но вороной скакун со звездой в широком лбу нёс меня не к многовершинному – дальше, к журчащему беззаботно Пенею, к горе Осе, вытянувшейся к небесам белеющей пикой. И не только Оса – туман то прятал, то разрешал увидеть очертания прочих каменистых гигантов. Горы, горы, горы... Но пока – не Олимп. Пока.
- В долине фессалийцы, царь! И все проходы в их руках – нам не пробиться!
Фессалийцы – лучшая кавалерия Эллады, скорее кентавры, чем наездники...
- Ну, что, Быкоголовый? Ты ведь тоже отсюда? Что делать будем?
Вверх! – стучат уверенно копыта. По узким тропам, по скользким склонам – к самому небу, к домам олимпийцев. Тысячей копий жалить им пятки, а, посмеявшись, спуститься обратно, перевалив через горные кручи и за спиною оставив небо...
Армия изумлённо оглядывается на каменные стены, оставшиеся за спиной:
- Мы прошли через них?
И небо им кажется низким, и мира им мало...
Они – я. Меня ничто не остановит – ни горы, ни небо!
Когда мы появились в долине, шагая развёрнутым строем, готовые к бою – фессалийская блестящая кавалерия стояла к нам спиной, лениво отмахиваясь лошадиными хвостами от назойливо приближающегося шума...
А потом мы кричали. Двадцать тысяч глоток разорвали небо подобно грому, и тысячи молний сверкали в наших руках...
- Таг! – испуганно склонив головы, признавали фессалийцы, беспомощно и недоумённо разглядывая приближающуюся фалангу, находя – и заглядывая мне в глаза, встречаясь со мной взглядом. Каждый – со мной. И кричали – каждый:
- Таг! Александр – наш таг!
Таг – вождь. Военный вождь, пожизненный вождь. Был Филипп – стал Александр.
- Таг! Наш таг!
И слышится в из изумлённо-испуганного ставшем восторженным рёве:
- Бог! Наш бог!
А за спиной бледнеет от стыда покорённая мимоходом Оса, переглядываясь с далекими Олимпом и Пелионом, не понимая – как же так?
Вот так, гора Оса! На своих плечах – как камень в гору – двадцать тысяч человек! С лошадьми, с доспехами, оружием. Вот так! Запомни...
И Олимпу передай.
Вдыхаю полной грудью – и дышит со мной Фессалия. Фессалия-я...
***
Они не ждали меня. Они слушали Демосфена, они всё ещё праздновали собственные похороны – а я пришёл, чтобы вдохнуть в них жизнь. Они не ждали этого. Они не верили, что я осмелюсь подойти к их многоликому трупу – но я здесь.
Фермопилы.
Они могли бы встретить меня в этом узком проходе, где когда-то умер спартанец Леонид. Они могли бы ещё побороться за свою смерть – но опоздали, заслушавшись Демосфена, который и сам оглох, казалось, от значимости собственных речей.
Фермопилы занял я.
И они пришли ко мне – как когда-то явились к Филиппу под Херонеей, так теперь спешили ко мне.
Обошлось без битвы, а значит – без смертей.
Совет напуганных амфиктионов признал меня "навечным" гегемоном. Ещё бы! – когда мои фаланги стоят под Фивами, почти у самых Афин.
- Филипп умер, - признали амфиктионы то, чему так радовались совсем недавно, спеша задохнуться трупным ядом. – Но ведь жив Александр! Так стоит ли гибнуть, если он дарит нам жизнь?
Они предложили мне мир. Свой мир. Мир Филиппа. Мир-Филиппа. И я принял этот мир из их рук.
- Я не желаю воевать с Элладой! – провозгласил я на совете в Коринфе. – Всё, чего я хочу – это мир!
Всё, чего я хочу – это мир. Этот мир. Все миры...
- Эллада теперь моя! – сказал я Гефестиону, покидая Коринф, где меня избрали стратегом-автократором Союза. В Коринфе не было только гордых своей нищетой спартанцев, но все прочие – были. И главное - были Афины и Фивы. – Эллада теперь моя!
- Да, но она – не ты...
Гефестион прав. Эллада – не я. Она – Филипп. Мёртвый, ушедший – но Филипп.
- Она – не ты, Александр. Ты – больше.
И Буцефал несёт меня на север, потому что я – больше. Мне ещё только предстоит стать собой, дорасти до себя, перерасти тесное тело умершего царя Филиппа, довершить и превзойти дело его жизни...
- Куда дальше? – спрашивают военачальники. Не отвечаю – просто отпускаю поводья Буцефала. На север. Фракийцы, геты, трибаллы, иллирийцы...
Они ведь тоже – мир. Всё тот же тесный, умирающий мир, всё тот же, достигший предела величия бог.
Они – болезнь, готовая отравить всё тело, старые гноящиеся раны, не ставшие смертельными когда-то, но снова пытающиеся убить...
Малые Балканы, гора Гем – и запертый горный проход, с дикими фракийцами в лохматых шапках на крутых уступах, втянувшими наверх свои тяжёлые повозки...
- Они собираются раздавить нас! – шепталось войско за моей спиной. – Царь ведёт нас на верную гибель!
Они шептались, боялись, сомневались – а я радовался. Потому что они боялись – но шли за мной, шли со мной. Нет многорукого чудовища, ведомого вперёд одной лишь на всех волей, царём-богом, царём-сердцем, царём-ими.
Не было монстра. Были люди – и я не собирался их терять. Их – дышащих в такт, ступающих шаг в шаг – но не потому, что так дышу и шагаю я, а потому, что так удобнее идти здесь.
Я превзойду тебя, Филипп-Зевс! – хочу кричать, подняв глаза кверху, туда, откуда смотрят на меня, закрывая собою перепуганное небо, чубатые фракийцы. Ты властвовал над тысячеруким монстром, лишённым иной воли и сознания, кроме твоих.
А у меня – люди. Тысячи сильных рук – но это руки тысяч сильных людей. Тысячи сильных воль – а не одно, лишённое воли, чудовищное тело.
Я уже превзошёл тебя, отец...
А фракийцы с их гружёными камнями повозками на склонах? Им ли грозить мне гибелью? Мне – и людям, которые идут за мной?
- Взгляните на эти склоны! Фракийцы торопятся занять себе места на небе – боятся, что воины македонские займут чертоги богов, оставив их прозябать на земле! А в телегах эти варвары везут всё своё добро – они жадны, так будем же мы великодушны! Загоним варваров на небо!
И войско радостно ревёт мне в ответ – и неуверенно перекликаются на горных склонах чубатые фракийцы, не умея понять, почему нам не страшно. И – пугаются сами.
- За мной! К небесам!
Мой голос – тысячи голосов. Моя воля – тысячи воль...
- К небесам!
Фракийцы дрогнули – и тяжёлые их повозки сорвавшись, покатились вниз, нам навстречу, грозя снести, смять, раздавить...
Я вёл своих воинов не умирать – и не дал им умереть. До неба можно добраться и живым. Только надо кричать громче – чтобы пугались боги, а не только варвары в лохматых шапках, всего богатства которых – камни в телегах...
- На небеса! – кричу тысячами голосов. А навстречу летят камни, летят стрелы, катятся, набирая скорость огромные, тяжёлые повозки...
- Геракл удержал на плечах небо – чем мы хуже? А ну-ка, взяли! – не знаю, кричу ли это, думаю ли. Не знаю – делаю. И поднимаю небо, что кажется нам меднокованным, над головою. Поднимаю его и держу над собою как щит. Над собой и над теми, кто рядом со мною...
И делаю шаг – вперёд и вверх. И держу над собою щит среди прочих поднятых щитов, и не только повозки и камни – тяжесть неба держу на руках, а после отбрасываю назад, вниз, за спину – и мчусь вперёд и вверх – выше и дальше опрокинутого, отброшенного с пути неба.
И пятятся чубатые фракийцы, и бегут, вопя от страха, к не защитившему их небу – да только куда им...
- Двурогий! – визжат они, тыча заскорузлыми пальцами в мою сторону. – Двурогий!..
Белые перья на моём шлеме щекочут небо, вернувшееся на место – и небо вжимает живот, боясь щекотки, а я вонзаю в его высь и синь меч – по самую рукоять...
- Победа!
И вокруг меня – люди. Тысячи людей, живых людей, вместе с которыми – с каждым из которых, со всеми вместе – мы на щитах держали тяжесть неба. И удержали.
Со щитом или на щите, меднокованное? Я знаю, ты не собираешься трусливо бежать, как фракийцы, и мы ещё сойдемся с тобой. Но как ты вернёшься с поля этого грядущего боя? Со щитом или на щите?
На щите, меднокованное! Как покинуло его сегодня, отступив с моей дороги, не сумев раздавить меня о землю...
- Все ли живы? – спрашиваю у командиров.
- Без потерь царь!
- Без потерь!
Без потерь. А тела почти полутора тысяч фракийцев лежат на склонах сумрачных гор, раздавленные меж не защитившим их небом и стеной наших щитов. Они не вовремя оказались между...
- Куда дальше, царь?
Отпускаю поводья Буцефала.
Впереди ждал могучий Истр-Дунай – и царь Сирм, чьи воинственные трибаллы когда-то одолели Филиппа... Филиппу повезло тогда – он смог уйти живым.
Превзойти тебя, богоцарь? Там на Истре меня ждёт Сирм, которого ты не смог одолеть. Его одолею я. Превзойти тебя, богоцарь? Что может быть проще?
***
- Тяжесть неба мы держали на щитах!
Тяжесть неба опрокинули к ногам!
И фракийцев потягали за чубы!
Эдак скоро подберёмся и к богам!
Войско пело – мое войско. И не шло – летело вперёд, летело за мной.
- Тяжесть неба мы держали на щитах!..
Кто остановит меня? Кто?
- Александр! – нарушает воинственный хор один голос, вплетаясь тревожной мелодией в грохочущий ритм.
- Да, Гефестион?
- Ты не боишься?
Звенит натянутой струной кифара в многогласом вопле...
- Я ничего не боюсь!
- Ты не боишься стать богом? – рвётся тонкая струна.
Не замедлил хода Буцефал, да и я не упал – но земля встала на дыбы, а небо ударило по голове – и не было шлема, щекочущего небо белизной перьев-крыльев-рогов, и не было щита, способного удержать это небо, опрокинуть его к копытам коня...
- Богом?
- Аристотель говорил, что мы – почти боги, помнишь? Мне кажется, ещё чуть-чуть, и мы переступим это почти.
- Я не желаю бояться, Гефестион! Не желаю! Мы не будем чуть-чуть переступать через это почти, а шагнем сразу намного дальше – и станем намного большим!
- Ты станешь, Александр...
- Мы, Гефестион! Все мы! И ты, и Неарх, и Птолемей...
- Ты хочешь этого?
Земля на дыбы, небом – по голове...
"Ты хочешь этого?" – спрашивает лучший друг, и я вдруг понимаю, что не знаю ответа на этот вопрос. Сейчас – не сегодня, так завтра – я разобью царя Сирма – и превзойду Филиппа. Хочу ли? Да!
Но, превзойдя – что буду делать потом?
- Я подумаю об этом потом, Гефестион. А пока мы ещё люди...
Мы – люди. Но небо дрожит от нашего шага и пугается нашего смеха, а боги, спустившиеся на землю, в страхе бегут обратно.
Хочу ли я стать богом? Хочу ли стать чем-то большим? И так же бояться чего-то нового, цепляясь за своё прошлое...
Сейчас мы – настоящее! Всё остальное – потом!
***
Они испугались. Они бежали за Истр и стояли на том берегу, пытаясь изобразить на лицах смелость. Они сидели на острове Певка посреди реки, и кричали, что мне до них не добраться – кричали, чтобы самим в это поверить.
- Они кричат от страха! – сказал я своей армии, тоже готовой испугаться. – Они кричат от страха – и у них есть причины бояться!
У них – не у нас, не у меня.
Волны Истра целовали мне ноги – но не расступались послушно. Я не переступил это "почти", Гефестион. Тот берег был по-прежнему тем берегом, и остров оставался островом.
А трибаллы смелели, укрывшись за глубинами вод – как укрывались за тяжестью неба фракийцы... Смелели – и смели кричать уже не от страха. Они даже смели смеяться...
- Нам не взять остров, царь, - говорили седые полководцы, воевавшие ещё под началом Филиппа, смущённые доносящейся с противоположного берега, растущей с каждой минутой смелостью. – У нас нет кораблей, да и армия на той стороне реки... Мы не можем напасть на них...
- Они тоже так думают – и поэтому смеются. И поэтому мы нападём!
Это даже не небо – это река. Щиты, что удержали на себе небо – вынесут и воду.
- Ночью переходим на тот берег!
- Но у нас ведь нет кораблей, царь! Мы не сможем!
- Они тоже так думают!
Не сомневаться – ни в коем случае не сомневаться. Верить в себя, как иные не верят и в богов. Это всего лишь река.
А корабли будут – заранее отправлены гонцы в Византий и Перинф, задолго до того, как блеснул у горизонта синей нитью, тонким волосом Истр... Я не переступил через "почти"...
Корабли будут – скоро. Но и то, что пока их нет – хорошо. Значит на том берегу нас не ждут. Значит я буду там – а потом будут и корабли...
Ночь. Тёмная, как повязка на правом глазу Филиппа, как пустота глазницы под этой повязкой... Тьма – и не видно, где небо, где земля, где река... Ничего не видно. Может, ничего и нет?
Нет страха.
Нет сомнений.
Нет кораблей из Византия и Перинфа.
Нет слова "невозможно"...
Я знаю, что если построю сейчас своих воинов щитом к щиту и поведу вперёд – вода расступится и пропустит наш строй. И небо отпрянет, и тьма ночная рассеется перед наконечниками наших сарисс, перед стеной наших щитов...
Но...
"Ты не боишься стать богом?"
И я боюсь. И мы не идём через реку железным чудовищем, не ползёи многоглавой гидрой сквозь ночь, сквозь реку...
Кожаные палатки и мешки, набитые соломой, опускаются в воду. Мы перейдём эту реку, но эту реку мы перейдём людьми. Впереди ещё много рек, но через эту - людьми...
И чёрный, как ночь, Буцефал ступает в чёрный, как ночь, Истр. Вода не расступается, вода принимает нас, борется с нами...
Чёрная вода – как волны подземного Стикса, чьим именем клянутся бессмертные боги.
Чернота воды принимает нас, накрывает с головой – тьмой во тьме. И чёрный, как ночь, страх скребётся в душу – вам не выйти на берег!..
Нет страха!
Нет сомнений!
Нет кораблей из Византия и Перинфа.
Нет слова "невозможно"!
И пути назад уже тоже нет...
А потом копыта Буцефала посреди окружающей ночи нащупывают твердь – берег! И позади облегчённо вздыхают воины – мы переправились!
- Вода черна, как будто это сам Стикс! – приглушённым шёпотом произносит, оглянувшись, кто-то в рядах фаланги с запоздалым ужасом и восторгом.
- Значит станем неуязвимы, как Ахилл! – ободряю я солдат (шёпотом! шёпотом – этот берег и те, кто на нём, спят и не ждут нас...). – Главное, не показать врагу пяток!
А потом мы ждём утра – и выходим, как солнце, ощетинясь лучами копий.
Полусонные трибаллы не верили своим глазам – и всё равно видели нас. Они пробовали сопротивляться, но что остановит войско, пересекшее чёрные струи Стикса? Пять тысяч Ахиллов, сверкающих безуминками в зрачках...
Трибаллы бежали – не разбирая дороги, не чуя под собою ног. Бежали от чужого бессмертия, несущего им смерть...
- Победа, царь!..
Победа. И кто-то поёт:
- Мы уже одолели и небо, и горы,
А теперь победили реку!
И наш царь Александр подобен бессмертным –
Не может он быть человеком!
Олимпийцем он станет, подобно Гераклу,
Земное превысив величье...
- Замолчи, солдат, - шепчу я, хотя хочу кричать – от страха. – Замолчи! Я – человек!
И воин умолкает, глядя мне в лицо изумлённо и испуганно – так же, как я слушал его песню.
- Но ведь мы победили, царь...
- Повтори – чтобы услышали все! – теперь я кричу. – МЫ победили! Не Александр, подобный бессмертным, а его солдаты! Ты и такие, как ты...
- Значит, и мы можем? Подобными бессмертным?
- Бесподобными, солдат. Бесподобными – хватит походить на кого-то, мы будем собой. И боги здесь не при чём.
Он понял. Он кричал: "МЫ победили!.." Но он – один. Один из тысяч, что пойдут за мной, считая меня богом, делая из меня бога...
Ещё чуть-чуть – и мы переступим "почти"...
- Мы перешли Истр, Александр. И победили, - рваные струны знакомого голоса, рвущие воцарившуюся над полем недавней и недолгой битвы тишину. Что же печалит тебя, Гефестион?
- Но ведь мы перешли и победили, как люди!..
Пальцы ранят рвущиеся струны... Кто кого ранит – пальцы? Струны? Ранят друг друга пальцы и струны, делятся болью...
Пять тысяч тяжеловооружённых воинов? За одну ночь? Через могучий Истр на кожаных тюках, набитых соломой и шерстью...
Струны... Рвутся... Пальцы... Бьются...
Игра – без правил...
- Ты шёл первым, Александр, - тихо произнесёт мой лучший друг (пальцы? струны?..). – Ты просто не видел. Тюки унесло течением... Воины шли за тобой – щитом к щиту. И вода расступилась...
- Нет!..
Мы уже одолели и горы, и небо,
А теперь победили реку...
Я мчался вдоль берега, надеясь не найти растерзанных волнами мешков, наполненных соломой и шерстью...
Я нашёл их – очень далеко от переправы. На том берегу, с которого мы уходили в темноту ночи-Стикса, ночи-Истра... Они не могли бы перенести человека и удержать его на воде – даже все вместе, даже одного...
Человека – не могли.
- Ты шёл первым, Александр. Как человек. Может и они смогут стать людьми, следуя за тобой...
- Не людьми, Гефестион. Как людьми. Я шёл первым – как человек...
И наш царь Александр подобен бессмертным –
Не может он быть человеком!..
Посреди реки замер в тревожном ожидании остров Певка, на котором сидел перепуганный царь Сирм со своими лучшими воинами.
- Мы возьмём остров?
- Да. Но теперь дождёмся кораблей.
Царя Сирма будут побеждать люди.
***
Царь трибаллов не дал мне победить его как человеку. Он сдался. Увидев македонские войска на обоих берегах Истра, узнав об утреннем сражении...
Царь Сирм прислал послов. Царь Сирм просил пощады.
Но не это главное - царь Сирм всё-таки позволил мне поступить по-человечески. Позволил мне простить.
Граница Македонии отныне проходила по северному берегу Истра – я сам очертил её мечом. Земля дрогнула – и сдалась.
Я превзошёл тебя, Филипп, в который уже раз – превзошёл. Ты не смог победить Сирма – я смог его не побеждать.
И трибаллы, и геты, бывшие с ними заодно, изъявили покорность мне и присягнули на верность. А вслед за ними явились и другие: фракийцы, родопы, даже гордые до невозможногл кельты...
- Зачем вы здесь? – спросил я у послов.
- Мы пришли предложить тебе мир, - ответил молодой кельт, наверное, одних со мной лет. Говорят, мало кто из их народа встречается со старостью.
- Другие просят меня о нём, - с наигранным удивлением пожимаю плечами.
- Мы не просим – мы предлагаем! – полыхнули синим льдом глаза посла.
- Что ж, я возьму его! Весь! – швыряю пламя в этот лёд. – Вы сами предложили его мне – и я согласен!
Голубоглазые послы смутились – они не ждали такого. Стоит мне захотеть – и ни один из них не встретил бы не только старость, но даже завтрашний день. Но они пришли предлагать мне мир. Я возьму его.
Чувствую, как улыбаются мои друзья рядом – Гефестион Кратер, Кен, Клит... Чувствую – потому что и мои губы сгибает натянутым луком улыбка, ещё немного и стрелы насмешливых фраз будут готовы сорваться в лица гордецам, чтобы ранить их синеглазые души – и гоню эту улыбку, как отгоняют назойливую муху. Улыбался Филипп – лицемерил, обманывал, обещал... Прочь, улыбка-маска-ложь! Я буду серьёзен.
Вы предлагаете мир?
Беру!
Не торгуясь.
"Не велика ли цена, да и какова она?" – шепчет кто-то во мне, но уже поздно.
Я не улыбаюсь и не шучу.
- Простите, если я смутил или напугал вас, дорогие послы...
Ох, как они вскинулись! Как полыхнули небеса в глазах, как к небесам взлетели подбородки...
- Мы ничего не боимся!
- Ничего? – назойливая улыбка-муха всё-таки касается губ, заставляя их дрогнуть. Ничего они не боятся – но всё-таки явились ко мне "предлагать" мир. – Ничего?
- Разве только одного – как бы небо ни упало на землю!
Он думает, что ответил гордо. Он думает, что ответил красиво. Он думает, что ответил смело.
Но я вижу, что он боится.
Спросите любого воина в моей армии – они расскажут, как держали на щитах с грохотом рушащееся небо...
И кельт видит это в моих глазах – падающее небо, которое ему и его гордому народу не удержать. Видит – и боится.
- Можете не бояться неба, - скажу я, отпуская послов после богатого пира и долгой беседы.
Старший из них, который, возможно, успеет всё же встретить старость, серьёзно кивнёт мне:
- Я хотел бы пойти с тобой, царь Александр. Против неба. Но... – кельт смущённо разведёт огромными руками: - Это единственное, чего нас учили бояться. Надо же бояться хоть чего-то – и мы боимся этого.
- Единственное? А ты не боишься стать богом?
Теперь он не станет сверкать ледяными озёрами в глазах, не вскинет подбородок – он побледнеет и потупится...
- О чём ты спросил кельта напоследок? – захочет узнать Гефестион, когда моя армия двинется в направлении Охридского озера - навстречу взбунтовавшимся иллирийцам, вспомнившим о своих победах над Пердиккой – моим покойным дядей. – О том, чего же всё-таки боятся синеглазые?
- Нет, Гефестион, я спросил о том, чего боюсь я.
Богом быть не трудно – скучно.
Богом стать не трудно - страшно.
- Я не хочу быть богом, Гефестион...
А Буцефал несёт меня к горной крепости Пелиону, туда, где ждут меня царь иллирийский Клит (- Твой тезка, Чёрный! – Я этому тёзке!..) со своей армией, и Главкия со своими тавлантиями, и непокорные автариаты...
- Слишком много врагов, - шепчу, наклонясь к уху Буцефала, несущего меня навстречу всем этим людям, которые не хотят мира. – Слишком много...
И конь с белой звездой на широком бычьем лбу чуть замедлит шаг, оглянётся на меня – и немного изменит путь.
Агрианский царь Лангар встретил меня как друга. Он не просил мира и не предлагал его – он пригласил меня за стол, и мир сам воцарился между нами.
- У тебя много врагов, - заметит, улыбаясь, Лангар, подливая вина в мою чашу.
- Почему? – спрошу я.
- Потому что тебя боятся.
- А ты?
- А я тебе рад. А если и боюсь – то за тебя.
- С самого рождения кто-то боится за меня, - усмехнусь невесело. – Мать, кормилица, ты вот теперь – и все боятся за меня. А я сам забываю про страх.
- А ты хочешь бояться?
И снова мне слышится вопрос молчащего сейчас Гефестиона: "Ты не боишься стать богом, Александр?"
- Я должен бояться, Лангар – чтобы не совершить непоправимого. Так что, прошу тебя, не бойся за меня – уж лучше я сам. И меня не бойся!
А потом мы расстались. Часть агриан – блистающая серебром щитов гвардия царя Лангара – отправилась со мной.
- У меня слишком много врагов даже здесь, - скажу я, прощаясь, их царю.
- Ну, на одного-то врага здесь у тебя будет меньше! – засмеётся он.
- Ты говоришь о себе? Но ведь ты и не был никогда...
- Я друг тебе, Александр. А враги? Я разгоню автариатов.
Царь Лангар сдержал слово – и на одного врага у меня стало меньше – автариаты не доставляли мне больше забот. Но на одного друга стало меньше тоже – после битвы и победы царь агрианский умер от полученных ран.
Не бойся за меня, Лангар...
***
Бесконечно высокие каменные стены гор окружили нас со всех сторон, и даже, кажется, сжимались, подобно Симплегадам, желая раздавить дерзких пришельцев.
Но мои воины не боятся – я научил их этому.
- Пелион! – сообщили вернувшиеся разведчики. – Пелион захвачен иллирийцами!
Пелион. Гора, попирающая небо вершиной, обитель мудрого кентавра, учившего глупых мальчишек...
Но нет, это не тот Пелион, на склоне которого жил Хирон – тот по-прежнему высится меж клыками Олимпа и Осы, и нет уже тех мальчишек, и нет уже того кентавра.
На склонах этого Пелиона, выросшего на пути македонской армии недалеко от Охридского озера, на берегу реки Эордики предстояло учиться мне.
"Всё как прежде, Хирон? Камни на плечи, брёвна – и вверх-вниз по склону?"
Всхрапнул подо мной Буцефал – и встал на дыбы. Не вверх-вниз, глупый мальчишка! Только вверх!
"Но я боюсь стать богом!"
И снова мой конь лупит передними копытами неосторожное небо: "Только вверх! Выше и выше – выше богов!"
Вверх.
Выше и вне...
Но так страшно остановиться на полпути, споткнуться на середине, стать тем, кем быть не хочешь...
"Тогда ты сможешь отказаться – и вернуться, и начать сначала..."
"Снова с камней и брёвен? Вверх-вниз, вверх-вниз?"
"Да, пока однажды ни пройдёшь свой путь до конца – не споткнувшись, не остановившись".
Что ж, похоже, и на склонах этого Пелиона мне будет, чему учиться.
Учиться идти вверх – против воли людей и богов, а то и против собственной воли – ведь захочется однажды споткнуться на полпути... Но нет смысла идти, если главное – не упасть.
"Учись"
Учусь.
"Иди..."
Иду.
Вверх.
Выше и вне...
Делаю первый шаг.
***
Клит и Главкия заперли нас в горах – их воины были со всех сторон, даже сверху и снизу – и отовсюду в нашу сторону таращились сотни и тысячи врагов, готовых обрушиться лавиной – и раздавить, смять...
Мои солдаты смыкали строй, поднимали щиты – и готовы были встретить хоть всю тяжесть неба... Если бы нам грозило небо. Но синий свод лишь скалится сверху, наблюдая наши бессмысленные метания в лабиринте каменных стен.
- Пелион в руках иллирийцев, царь! И все вершины вокруг. И проходы... Нам не вырваться отсюда...
Руки ещё готовы принять небо на щиты, но страх уже разъедает изнутри души, тела и доспехи... Мельничные жернова неумолимо вращаются – и что им горсть зёрен – я со своей армией? Горсть зёрен... Перемелется – даже мук не будет.
- Александр, у нас кончается продовольствие, - сообщает Гефестион. Прочие командиры и гетайры не решаются подойти ближе. Страх-ржавчина гложет доспехи – руки ещё удержат небесный свод, но щиты и шлемы вот-вот рассыплются трухой.
- Я знаю, я уже послал отряд добыть продовольствие...
- Иллирийцы едва не уничтожили их – отряд вернулся ни с чем. Ещё немного и в армии начнётся голод. И ропот. А потом просто всё кончится. Ты ещё можешь всё изменить. Ты – можешь.
Да – щитом к щиту – и расступятся и реки, и скалы, и враги, дрогнув, побегут к своим богам за помощью, вопя от ужаса...
Всё изменить – изменившись самому. На миг? Навсегда?
- Ты не боишься, что я стану богом, Гефестион?
Он промолчит, но я услышу:
- Ты не боишься, что все мы станем ничем, Александр?
А варвары и горы душным мешком окутывают нас, и небо завязывает узкую горловину – "вам некуда деваться! вам никуда не деться!"
- Мы погибнем, - пробегает, разрастаясь, бурная волна страха по бронному телу фаланги, пенится в гребнях шлемов отборной кавалерии, дрожит ослабленными тетивами луков в руках лёгкой пехоты и конницы. – Мы все погибнем здесь! Царь посягнул на невозможное – и боги против него!
Боги... Кто там, на этих вершинах и в узких горных проходах? Кто на стенах Пелиона – скалы-крепости? Боги?
- Там всего лишь иллирийцы и тавлантии! – урезонивают готовых отчаяться людей командиры.
- Но и мы всего лишь македоняне! – кричит страх, наблюдая, как затягивает небо узкую горловину каменного мешка над головами, и не веря, что это всего лишь наступает ночь. А если и веря – даже ночь наступает! Наступает на нас!..
Я против богов – и боги против меня. Покажись, Клит, царь иллирийский – не узнаю ли я в тебе кого-то другого, лицо со скульптуры в храме? Или ты, Главкия – кого из бессмертных ты скрываешь в себе? Который из них в тебе прячется?
Я против богов – и боги против...
- Мы пришли сюда не умирать! Оружие к бою – и пусть небо дрожит от звука наших шагов!
Измениться? Изменить?..
Я сам стал в строй – как человек. Мы будем побеждать как люди. Как людей.
Вверх!
Иллирийцы ждали. И когда мы двинулись к крепости – рухнули лавиной, со всех сторон, оползнем, обвалом – смять, погрести под собой...
- Не останавливаться!
К щиту щит, сарисса к сариссе – огромным стальным ежом, солнцем, ощетинившимся ранящими высь лучами, - мы ползли вверх, к небу, где и положено быть солнцу.
Варваров было много – как камней в горах, как песчинок в пустыне, капель в море, звёзд в небе – бесконечно больше, чем нас, чем меня...
Но я шёл вверх. Как человек.
Иллирийцы и тавлантии бросались на лес наших копий, как безумные – словно кто подталкивал их сзади, сверху, словно кто-то безмерно больший, чем человек, лепил из них ком – и катил его вниз по склонам, чтобы раздавить, раздробить, уничтожить дерзнувших шагнуть навстречу.
- Это всего лишь небо, воины! Они боятся его тяжести – и сами нанизывают себя на острия наших копий! Они – боятся!
Я кричал это, продолжая чеканить шаг, держа строй, шагая в ногу – и двигаясь вверх. Как все. Как человек...
Не тысячеруким монстром и не богом – не стану! Человеком – останусь!..
А безумные иллирийцы были лавиной, камнями, глыбами, осколками треснувшего небосвода – всем небом...
Симплегады...
Критский Лабиринт...
Фермопилы...
Небо не хочет сражаться на равных – небо хочет всегда быть сильнее. Лавина человеко-камней докатилась до линии наших щитов – и не людям дано её остановить... Людям - не дано.
А где-то там, вверху, на стенах кажущегося неприступным Пелиона (Илиона! Илиона! – громыхает по склонам...) иллирийский царь приносил жертвы.
- То же будет и с тобой, македонянин! – верещал Клит, словно баранам, перерезая глотки детям. – С тобой и с твоей армией! Я всех вас принесу в жертву! Всех!
В жертву? И я вглядываюсь в каменное лицо лавины, сминающей наш строй, ломающей не выдерживающие тяжести нанизанных тел древки копий...
В жертву?
Небо не хочет сражаться на равных...
И я увидел. Колесница. Откуда она у иллирийцев – сияющая невыносимым для глаз блеском квадрига, влекомая четвёркой жуткого вида тварей, которых кто-то зовёт конями. Кажется, я знаю, как зовут этих чудовищ на самом деле – Блеск, Пламя, Шум и Ужас. И не могу не узнать ужасного в охватившем его безумии битвы колесничего.
- Эниалий! – вздрагивают гоплиты рядом со мной. – Сам Арей Эниалий!
Небо не хочет сражаться на равных?
Не требую коня – Буцефал далеко позади, в эту атаку я шёл как все, как человек.
Но небо не желает...
Лавина всё также мчится навстречу, лавина, ведомая богом, лавина, несущая гибель...
И когда ряды смешались в кровавом водовороте; когда пошла трещинами стена из щитов; когда дрогнула фаланга, дышащая невпопад – словно боясь не успеть надышаться; когда превратился в спотыкающуюся толпу монолит строя – я сбросил шлем...
Белые перья упали кому-то под ноги. Кто-то из стоящих не далеко, но и не рядом, закричал: "Царь погиб!" И кто-то из стоящих далеко от меня наверняка поверил этим словам, задыхаясь в каменном мешке между небом и прахом.
Но были и другие – те, в чьих глазах мелькнула тысячелетняя память, оживляя картины битв у стен Илиона, когда сражались герои – сражались с богами и побеждали...
- Ты помнишь, как ранил Арея, Диомед? – кричу, врываясь в толпу иллирийцев, застрявших между мною и богом, кричу, разбрасывая их в стороны, разрывая на части многоликое тело человеко-лавины.
- Я помню, - отвечает кто-то из идущих за мной в эту атаку, но некогда обернуться, чтобы узнать говорящего...
А лавина, только что готовая смести, раздавить нас, рассыпается мелким щебнем, человеко-пылью...
Пламя застилает глаза – знакомое рыжее пламя, то, что внутри пылает...
"У него слишком горячая кровь, Ланика..."
Я уже не человек – пусть и ещё не бог. Не горный Пелион на границе с Иллирией встречает меня наверху – это Троя. И – боги, жаждущие нашей крови...
Не желаете сражаться на равных? Привыкли быть вечно сильнее?
- Где ты, Эниалий?!
Не считаю врагов – у меня их нет. Есть пыль под ногами, бурьян на пути – не больше. Враг - это тот, кто может с тобою сравниться... Вон тот, что гонит сияющую квадригу, разрывая грохот побоища криком. Это – враг. А остальное – пыль, прах...
Тоже кричу – и бросаюсь ему навстречу – выше! Ещё выше! Куда ты спешишь, Арей, сумасшедший бог-воитель?
Впереди ворота Пелиона – и иллирийцы, пытающиеся их закрыть – но колесница Эниалия ворвалась внутрь, сметая их с дороги – а я лечу следом. И воины иллирийские обречённо встают у меня на пути - лишь чтобы упасть. Я даже не знаю, как убиваю их – мечом ли, голыми ли руками, зубами ли рву глотки...
Что их клинки и копья, камни и стрелы? Не кровь течёт из порезов, а чёрные воды Стикса. Стекает вода по коже – и тело вновь невредимо...
- Не хочешь драться на равных?!
Выше! – Пелион уже наш, он уже за спиной – выше! В небо!!! Туда, где исчезает, грохоча по ухабам облаков, колесница бога-убийцы, бога-бойца... Бога...
- Александр!
Не слышу – пламя ревёт во мне, поднимая меня всё выше и выше – скоро кончится гора, вот уже вершина, а дальше – небо...
- Александр! Остановись! Останься!..
Ничто меня не остановит! Вот вершина уже позади – шаг вверх! Выше! Ещё выше!
- Останься человеком!
Падение. Слишком велики оказались эти три шага по небу – слишком тяжело падение. Но всё-таки я вернулся. Я – остался...
Только человеком ли?
- Мы победили, Александр.
- Да, Гефестион...
Ни одного убитого. Ни одного – потому что впереди фаланги, дрогнувшей, развалившейся, готовой побежать фаланги, шли бессмертные – умершие тысячу лет назад.
- Ты помнишь, Диомед?..
- Я помню, Ахилл...
Теперь есть время оглянуться, и сквозь всё ещё застилающие взор огненные блики – увидеть лица.
Пердикка. Филота. Неарх. Леоннат. Певкест. Эригий. Гефестион...
Мы – и рвёт в клочья тишину рёв битвы у Скейских ворот неприступного Илиона.
Есть и другие – Кратер, Кен, Клит...
- Ты помнишь Трою? – спрошу у Клита.
И он ответит мне – темноликий брат моей кормилицы:
- Нет, царь. Но я помню, как сияло золотое руно в руках Ясона из Иолка...
Конечно... Так и должно быть. Боги много раз собирали героев вместе – Калидонская охота ли, поход ли аргонавтов, семивратные ли Фивы, Троя... А теперь они собрались сами – здесь, все до одного, все поколения носивших в жилах жгучую и жуткую примесь божественного...
Но ведь не может быть, чтобы все, кто здесь, были героями! Стали сегодня – может быть, но БЫЛИ? Их – нас! - было не так много за эти тысячи лет – пресветлые бессмертные родители старались, чтобы нас не было слишком много.
- А кто остальные? – оглядываю двадцатитысячную армию, которую привёл с собой сюда, на склоны Пелиона.
- Люди, - ответит Гефестион. – Просто люди – какими нам уже не стать...
- Твой шлем, царь! – подбегает ко мне один из них – просто человек. – Твой шлем, царь!
И они – просто люди – с мистическим ужасом рассматривают наши покорёженные в безумной атаке доспехи – и отступают, ужаснувшись. Они боятся – боятся нас...
И вдруг:
- Ты ранен, царь! Врача!..
Нелепая, невозможная в своей естественности струйка крови стекает по лицу, и я уже готов сказать, что кровь чужая – не моя... Но подкашиваются ноги, и не эти люди, которые просто люди, воины из фаланги, а всё-таки Гефестион успевает поддержать меня.
- Ты ранен, Александр! У тебя кровь... – шепчет он изумлённо, пока ко мне сквозь толпу воинов продирается лекарь.
- Конечно, кровь, Гефестион, - смеюсь, не в силах устоять на ногах, удержаться, не упасть. – Кровь! Моя кровь!.. А ты говоришь – нам такими уже не стать...
Мы победили. Победили людьми – и остались людьми.
У Птолемея перевязана рука, у Эригия – сочится кровь из-под повязки на голове... Мы победили – и остались собой.
Но до чего же легко было идти по небу!
***
Рана затянулась слишком быстро – даже не верится, что я был ранен. Но – заставляю себя верить, заставляю забыть про шаг в бессильную синюю высь...
Многовершинный Олимп, многовершинный Пелион... А на чей склон взбирался я в Аиде, соревнуясь в упорстве с Сизифом? Гора, которая больше, чем гора...
Армии необходимо отдохнуть, а значит настала пора возвращаться. К тому же дурные вести из Эллады... Надо спешить.
Но манит мечтою, возможностью чуда вершина покорённого Пелиона.
- Куда ты, Александр?
- Я должен подняться туда. Ещё раз...
- Многие в твоей армии видели, как ты погиб на склоне этой горы.
- Но ведь они же видели, как я остался жив. Они видели меня живым, Гефестион, и не поверят в мою смерть. Даже если кто-то покажет им мой панцирь и шлем...
- Вести их обратно должен Александр. Если тебя не будет... Они видели тебя живым – но кто им запретит взглянуть на дыры в твоих доспехах?
- Ты помнишь Трою, Гефестион? – протягиваю другу свой шлем – как протянул бы его Ахилл Патроклу. – Я должен подняться туда ещё раз...
Он понимает. Три шага над землёй... Мой верный Патрокл принимает царский шлем – и белые перья уже щекочут небу голодное брюхо.
- Я догоню вас, Гефестион.
Армию повёл назад Александр – кто не узнает белоснежные перья на сияющем шлеме? Кто не узнает горделивую осанку и царственные, но по-юношески пылкие движения?..
А у меня осталось дело на Пелионе.
Буцефал несёт меня вверх по покорённому уже однажды склону, мимо разрушенной яростным штурмом крепости, мимо видимой глазу вершины – к вершине, глазу не видимой...
Что-то изменилось – и изменилось всё.
- Знаешь, быстроногий, - пробурчал до боли, до радости знакомый голос снизу, из-под меня. - Какую-то тысячу лет назад я заставил бы одного рыжего мальчишку, очень, кстати, на тебя похожего, так вот, я заставил бы его взвалить меня на загривок и поднять сюда. А теперь – подумать только! На себе вожу! Слезай, ученик!
Я соскочил наземь – и замер, с восторгом разглядывая человекоконя.
- Радуйся, Хирон! – взрываюсь наконец приветствием, едва удерживаясь, чтобы не обнять хвостатого и бородатого мудреца-полубога.
- Радуюсь, Пелеид. Ты, кажется, ещё человек? Это что – рана? – и рука, крепкая, мозолистая, тяжёлая, но при этом странно изящная рука, такая неуместная над чёрным лошадиным телом рука человека, касается шрама на моей глупо-рыжей голове. – Подумать только!
- Нам не о чем поговорить, учитель?
- А разве что-то изменилось за последнюю тысячу лет? – спрашивает кентавр с лицом Аристотеля. Да, теперь-то у Буцефала всё на месте...
- Что дальше, учитель?
- Тебе решать, мальчик, - треплет мне волосы сын Времени-Хроноса. – Можно бегать в гору – снова и снова...
- Ты с самого начала учил меня именно этому.
- Да, - улыбается. – И ты неплохо попрактиковался за последний десяток веков.
- А потом? Когда всё-таки достигну вершины?
- Дальше, - пожимает плечами конечеловек. – Выше...
Нам и впрямь не о чем говорить сейчас – всё уже сказано раньше. Тысячу лет назад на Пелионе, пять лет назад в Миэзе...
- Мы все здесь? – спрашиваю у того, кто должен знать нас в лицо – не зря же многих сам и учил. – Все? Семеро, эпигоны, аргонавты, женихи Елены, калидонские охотники... Все?
Он бросит взгляд мне через плечо – туда, где скрылась из виду моя армия. Он разглядит всех – и узнает... Разглядел. Узнал. Всех.
- Кроме Геракла, мальчик... Хотя, он тоже здесь. Просто по другую сторону.
- Опять Троя?
- Нечто большее, быстроногий. За эти тридцать три года тебе надо многое успеть.
Договор. Тридцать три года. А гора, по склону которой предстоит бежать вверх и выше – она всё больше и больше - больше, чем гора... И надо много успеть.
- Ты поможешь мне? Подскажешь дорогу?
- Минотавр, ведущий сына Эгея через Лабиринт? Не забывай, я ведь тоже из тех – которые по ту сторону...
- Я знаю, Кронид. Но Минотавра не обязательно убивать...
Его глаза вдруг оказываются очень близко – настолько, что почти невозможно удержаться на их краю – вот-вот упадёшь в пугающую вечностью бездну...
- Ты не боишься, рыжий? Стать богом? Стать по другую сторону?
Что мне ответить тебе, полузверь-полубог? Рана затянулась слишком быстро...
- Бога тоже можно ранить, - произносит кентавр, заметив, как касаюсь я рукой шрама на своей голове. – Ты ведь помнишь Трою, быстроногий. И Арей, убежавший вчера от тебя – он тоже помнит. Трою, копьё Диомеда...
- Значит, я всё-таки бог? Уже?
- Шире, рыжий, - отстраняется человекоконь, как бы желая разглядеть получше мою несолидную небожественность. Кажется, он остался доволен осмотром. – Гораздо шире. Мир ждёт тебя.
- Как бога?
- Это уж как ты сам решишь. А мир ждёт тебя. Мы тут, на Пелионе, похоже опять выпали из времени – и Время наверняка заметило это, услышало, почуяло, что тебя нет сейчас...
- Но ведь я есть!
- Но ведь ты – здесь. На Пелионе. И сколько человек успели заметить во время вашей безумной атаки, как валится под ноги спотыкающейся фаланге шлем с белыми перьями! И сколько из них не дождались окончания штурма – они кричат сейчас о твоей смерти на всех перепутьях Эллады. Они видели – ты просто не мог не умереть...
Вспоминаю свой панцирь, похожий на изломанную решётку или рваную сеть, вспоминаю искорёженные доспехи тех, кто вместе со мной поворачивали вспять направляемую богом лавину иллирийцев. Мы просто не могли не умереть...
Но прошло только двадцать лет из отпущенных тридцати трёх – я обречён побеждать и жить...
- Фивы, Александр! – вырвал меня из задумчивости голос Хирона-Аристотеля-Буцефала. Меня – теперешнего, сегодняшнего, настоящего. – Фивы – преддверие Трои. Боги жаждут повторения даже в мелочах – но ты в силах всё изменить. После гибели Семерых город Кадма брал Тесей, потом – эпигоны... Но ведь Семерым не обязательно умирать – как не обязательно убивать Минотавра. Сейчас вы ВСЕ здесь – не теряй никого...
Мы мчались вниз, и не лавинам и селям – ветру было не угнаться за нами. Я так и не успел заметить, когда исчез человеческий торс удивительного полузверя подо мной. Остался только чёрный, как ночь, конь со звездой в бычьем широком лбу, который вёз меня к Фивам. Приношение коня – и пусть он сам выбирает дорогу, пусть принесёт тебя...
"Какую-то тысячу лет назад я заставил бы одного рыжего мальчишку - очень, кстати, на тебя похожего, - так вот, я заставил бы его взвалить меня на загривок и..."
"Что-то всё-таки изменилось за последнюю тысячу лет", - думал я, смеясь в лица детям Эола – отца и повелителя ветров, сжимая пятками бока своего кентавра-Минотавра.
Глава десятая. Фивы. Последний штурм
Глава десятая.
Фивы. Последний штурм
Мы спешили, и сияющий шлем, щекочущий белыми перьями небо, снова венчал мою голову. Только венчал – потому что уберечь голову должен не шлем, а обладатель головы. Что ж, я постараюсь.
И на этот раз Эллада снова не ждала нас. Моя – моя! – армия шагала, обгоняя слухи и страхи. Все страхи – и собственные тоже.
Проходя мимо городов и сёл, мимо полей и пастбищ, я всё ещё слышал не успевшее стихнуть подленько-радостное: "Александр погиб в Иллирии!" А изумлённые возгласы: "Это же Александр! Он жив!" – уже летели вслед, но отставали бессильно, цепляясь взглядами за развевающийся на ветру пурпур царского плаща.
Вы слишком быстро похоронили меня, гордые эллины – но я живу быстрее своей смерти и даже быстрее своей жизни. И потому – живу!
Не ждали? Удивлены?
Они ещё только собирались взять в руки оружие, обрадованные вестью о моей гибели – а теперь испуганно прятали его, напуганные моей жизнью.
"Это Александр! Он жив!" – таяло, отставая, за спиной.
"Александр погиб в Иллирии!" – летело в лицо, мимо – и дальше, сливаясь в неразборчивую смесь с криками о жизни того, кого уже успели похоронить на всех площадях, не догадавшись заглянуть в могилу.
Они не ждали – живые не ждут мертвецов из Аида, живые знают, что оттуда не возвращаются...
Живые – не ждали.
И когда через две недели (всего две недели? - Целых две...) мы достигли Фермопил, там не было ни единой живой души.
В Фермопилах нас встретили мертвецы.
- Радуйся, царь Леонид.
- Радуйся, царь Александр.
- Мне надо пройти, - говорю, с трудом удерживая рвущегося вперёд Буцефала, говорю, вглядываясь в сгустившиеся тени за спиной заступившего мне дорогу. Триста теней...
- Только через мой труп, - усмехается царь-лев. Царь-труп...
Тени стоят у меня на пути. Всего лишь тени...
Триста копий перегораживают узкий горный проход слишком густым частоколом. Ровно триста. Как священный отряд фиванцев при Херонее...
Там, впереди, за стеной из теней – Фивы. Мне надо пройти! Пусть даже и через этот величественный труп...
Мы смотрим друг другу в глаза. Враги? Почему?
"Что ты защищаешь сейчас, царь-лев?" – спрашиваю его глаза.
"Я защищаю СЕЙЧАС", - дышит могильным холодом взгляд когда-то уже умершего здесь спартанца.
Основная часть армии пока позади – но они будут здесь через несколько часов – тяжело ступающая фаланга – педзетайры-гоплиты и гипасписты; сияющие серебром щитов агриане; летучие отряды продромой; вооружённые пращами и луками пельтасты-щитоносцы... Несколько таких коротких часов – и они будут здесь, лицом к лицу с леденящими души тенями великого прошлого.
Это просто мертвецы – но просто живых они сумеют остановить и повернуть вспять... Через несколько – таких недолгих – часов.
Тень на тень. Триста спартанцев – и полубоги из тысячелетней давности. Сплетение теней и тел...
- Мне надо пройти, царь-лев.
- Только через мой труп...
"Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов". Кто это сказал? Кажется я сам – над телом убитого Павсанием Филиппа.
Пусть мёртвые сражаются с мертвецами. Кто так решил?
Мы все здесь были мертвы – когда-то уже были. Теперь же предстояло вдохнуть друг в друга жизнь – и оборвать снова.
Не понукаю Буцефала – он сам несёт меня вперёд. Приношение коня...
Кто кого приносит?
Пусть мёртвые сражаются с мертвецами...
Радуйся, царь-лев, я подарю тебе жизнь – на краткий миг, которого хватит, чтобы убить тебя снова, убить насовсем.
Мы уже были мертвы – когда-то. И мы, и они. Но они стали тенью на пути – а мы явились сюда светом. Они всё ещё защищали сейчас, за нами следовало завтра...
Основная армия подошла, когда мы уже миновали Фермопилы. Они ещё удивлялись – и гордились! – что сумели догнать нас. Они – гоплиты из фаланги, легковооружённые продромой, великолепные агриане, пельтасты-пращники и лучники – они не видели следов сражения в узком горном проходе – только беспорядочно разбросанные меж скал тени...
Прости, царь-лев, но я должен был пройти...
"Я радуюсь, царь Александр. Ты подарил мне жизнь – на целый миг..."
Такой огромный миг – такие краткие часы.
А потом мы мчались дальше – всё ближе к мятежным Фивам, где боги желали увидеть повторение прошедшего и канувшего в века. Всё ближе и ближе...
Всё.
Фивы.
Ворота всё-таки успели запереть – все семь. Пройтидские, Нейские, Бореадские, Гомолоидские, ворота Афины и ворота Электры, и седьмые – главные ворота, в проёме которых убили когда-то друг друга сыновья слепого Эдипа – Полиник и Этеокл, ослеплённые родовым проклятием и яростью битвы.
А там, внутри, за стенами города, высились ещё одни стены – крепости Кадмеи, в которой заперт оставленный мною гарнизон под командованием Филоты. Мой гарнизон – в Фивах.
Мы ВСЕ здесь.
И в рядах стоящих за моей спиной гетайров можно узнать лица кого-то из Семерых – вот Полиник, а тот - Тидей, и Капаней здесь, и Гиппомедонт... А там, на бастионах Кадмеи, те, кто встречал когда-то великую Семёрку в воротах Фив – Этеокл, Мелланипп, Актор, Полифонт...
Только на этот раз они не будут губить друг друга по воле богов – они пойдут навстречу друг другу по собственной воле, и не затем, чтобы убить.
И эпигоны – Диомед, Сфенел, Алкмеон, Эгиалей... Они не будут мстить за смерть отцов – они будут сражаться с ними плечом к плечу...
Боги снова собрали героев у семи врат Фив – древнего и славного города Кадма-змея. Что ж, бессмертные, сейте зубы дракона, пусть поднимутся из земли смертоносным урожаем могучие воины-спарты – даже им не остановить нас теперь.
Нас не остановить никому. Но ещё надо, ещё можно попробовать самим – по-человечески. Попытаться всё решить по-человечески...
- Почему ты медлишь, Александр?
- Я даю им время.
Я даю им понять, что их время вышло. Даже если сама совоокая богиня-воительница Афина Паллада станет в воротах, носящих её имя – даже она не остановит нас. Неужели они этого не понимают? Неужели слепота Эдипа передалась и ныне живущим фиванцам? Неужели они не видят...
- Ты мёртв, Александр! – кричит кто-то со стен. – Ты умер в Иллирии! Возвращайся в Аид – тебе там самое место!
Глупцы, ослеплённые богами и собственной спесью – они более слепы, чем бывший некогда их царём Эдип – тот сам лишил себя зрения. Он не хотел видеть, они же – не могут.
- С нами боги! – орут они со стен, кажущихся им неприступными, забывая, что сами зажаты в ловушку меж стенами города и внутренней крепости Кадмеи.
- Почему ты медлишь, Александр? – спросит один из тех, кто рядом со мной.
- Я даю им время.
- Их время прошло!
Но ворота закрыты, и глупцы со стен бросают в лицо мне оскорбления.
- Александр умер в Иллирии! Кто этот самозванец в шлеме с перьями? Что за куклу вы притащили с собой, македоняне? Неужели вы думали, мы поверим в вернувшегося из Аида Александра?
- Кто ты, самозванец?!
Они уже поверили в мою смерть, они ещё верят в неё – и потому ворота закрыты... Только потому что они думают, потому что верят, будто я мёртв, и кто-то другой надел мой шлем, желая испугать знающих такую приятную правду о гибели злобного Македонянина в горах Иллирии...
Я даю им время.
Я снимаю шлем.
И крики на стенах стихают – узнали.
И вдруг...
- Возвращайся в Аид!
Стрела. Сверкнувшая, словно солнечный луч – куда ты целился на этот раз, Феб-стреловержец? В пятку? В грудь?
Смерть заглядывает мне в лицо, жадно протягивает руки за положенной данью, за даром, обещанным выстрелом солнечного лучника...
Вскидываю руку – и стрела замирает в кулаке, остановленная у самого лица...
- А-арр-ргос!..
Я всего лишь поднял руку – останавливая нацеленную в лицо гибель. Но, повинуясь невольному взмаху, с места сорвался отряд Пердикки, и сам он – впереди, и это с его губ срывается боевой клич Диомеда Тидида:
- А-арр-ргос!..
Конный отряд Пердикки летит к Пройтидским воротам – а куда ещё может рваться тот, с чьих губ срывается голос ожившего прошлого:
- Аргос!
И всё-таки я давал Фивам время. Давал им время...
Они распахнули ворота.
Сдаются?!
Нет. И казавшаяся неудержимой ила Пердикки-Диомеда зажата в клещи вышедшей навстречу фаланги – фиванцы умеют воевать, и побеждать они умеют, не зря именно у них учился когда-то этому Филипп Македонский. И пусть нет уже Священного Отряда, в котором триста были подобны троим – фиванцы всё-таки умеют сражаться.
Атака эскадрона Пердикки захлебнулась сталью фиванских копий - ещё немного, и его окончательно опрокинут, раздавят, и могучая фаланга потомков Кадма-змея, сияя чешуйками-щитами, погонит жалкие остатки нападавших прямиком в Аид...
На этот раз не было стрелы, летящей в лицо – я действительно поднял руку.
Я давал им время. Их время вышло.
Фиванцы не успели закрыть ворота перед моими основными силами. А из Кадмеи, изнутри, из самого сердца мятежного города уже выступали отряды Филоты, и, сметая заграждения, ударили ошеломлённым защитникам в спину...
Что-то меняется в лицах знакомых мне с детства людей – и не только в лицах. Проступают на чьих-то щитах сфинкс, закогтивший фиванца, и Тифон, извергающий пламя, и вспыхивает девиз "Сам Арес не свергнет меня"...
И просыпается безумие Семерых и холодная ярость их детей, когда-то собранных богами у этих древних стен, чтобы убивать и умирать.
Умирать снова они не собирались – и встретившиеся в проёме распахнутых настежь ворот Полиник и Этеокл не пронзали брат брата мечами, а бились плечом к плечу.
Кто сумеет остановить уже умерших здесь однажды? Где вы, светлые боги? Вы жаждали повторения?
Семеро, эпигоны...
ВСЕ.
И ещё – Тесей, вошедший когда-то в семивратные - после того, как не смогли этого сделать Семеро...
Тесей...
Рвутся нити в лабиринтах памяти – и кто-то внутри меня пробирается по путанице коридоров, следуя за этими обрывками, связывая их и меня. Радуйся, Тесей, ты снова врываешься в ворота Фив. Ты – Тесей. Я – Тесей...
И уже не нужен шлем – разве только затем, чтобы меня было легче узнать. Выходите, боги! Вот он я! Я беру Фивы – как человек...
Потому что герои убивают чудовищ. Или других героев. А людей убивают люди.
Боги не вышли – боги покинули пылающие Фивы. Для них нашлись восьмые ворота – в небо. Остались только люди...
Шесть тысяч убитых на улицах города Кадма.
Шесть тысяч окровавленных трупов.
Герои убивают чудовищ и других героев.
Людей убивают люди...
А ещё – боги. Они губят и людей и героев – не разбирая, не считая их и не считаясь ни с чем...
Шесть тысяч мёртвых тел среди руин, оставшихся от легендарного города.
Кто же мы?
Люди? Боги?
Не герои – это уж наверняка. Потому что герои убивают лишь чудовищ и друг друга – а мы все живы. Чудовищно живы...
- Фив больше нет, Александр.
- Я знаю, Гефестион.
- Семеро, эпигоны, Тесей... – когда-то они не разрушили этот город.
- Я знаю, Гефестион.
- Они были героями – тогда. А кто мы сейчас? Люди? Боги?
- Я не знаю, Гефестион...
Не знаю. Но олимпийцы уже никогда не соберут под стенами Семивратных своих полубессмертных детей, желая лишить их "полу-" и "бес-", оставив ненадолго лишь то, что останется...
Фив больше нет.
- Что дальше, Александр?
- Дальше? – давлю лицо себе улыбкой. – Вепря ловить не будем, и за руном не поплывём – овчинка выделки не стоит... Дальше – Троя.
- А дальше?
- А дальше? – Буцефал поднимается на дыбы, словно желая ответить за меня. – А дальше мы пойдём ещё дальше. И выше. И вне...
- Ты не боишься?
- Стать богом?
Обгорелые, оплавленные руины. Шесть тысяч трупов. Тридцать тысяч проданных в рабство.
- Иногда я боюсь оставаться человеком, Гефестион.
Шесть тысяч трупов...
Боги не вышли нам навстречу. Значит, придётся идти к ним.
Но сначала – Троя.
***
Они все здесь. Они – я. Вся Эллада.
Где ты нынче, царь Филипп? Где ты, бог-громовержец? Теперь они все – я, как некогда были тобой. Значит ли это, что и я – как ты? Или я и есть - ты? Или – буду тобой? Где ты, бог-громовержец, с кем мне предстоит встретиться после сотого "приношения коня"?
Который раз теперь? Только второй?
Не оказаться бы в конце-концов перед зеркалом.
Они все здесь. Они все – я. Вся Эллада.
Александр III, царь Македонский, гегемон объединённой Эллады, стратег-автократор Коринфского союза...
Я? Я ли это? Ответь мне, зеркало!
Молчит. И показывает мне меня – чуть склонившего голову к левому плечу мальчишку, боящегося стать богом, и потому не знающего толком, кем же ему становиться.
Они все здесь. Они все – я.
Я не буду богом – буду всеми ими, всем миром – и собой. Ты не пробовал быть миром, отец? Не зову тебя Филиппом – что тебе это имя? – зову отцом. Твой мир оказался мал твоему сыну – ты и сам говорил об этом. Но где взять другой?
Не по образу своему создать – а из себя вылепить... И быть – больше, чем человек, больше, чем камень, больше, чем гора, больше, чем мир... Потому что быть миром – и собой. Или же собой – и миром...
Александр III, царь Македонский, гегемон объединенной Эллады, стратег-автократор Коринфского союза, который поведёт объединённые войска освобождать страждущие под персидским игом греческие города на Ионийском побережье...
- Троя тоже начиналась с Фив, - сказал мне Пердикка-Диомед, всё ещё не остывший после штурма, всё ещё по забывчивости зовущий меня то рыжим, то Пелеидом, то Ахиллом.
- Значит, пора идти на Трою, эпигон Диомед Тидид. Только прежней Троады нет – она выросла и стала бескрайней Азией, расстелившейся от берега Срединного моря и до самого восхода. И нет прежних героев – они выросли и стали нами, Пердикка. Мы – выросли.
- Значит – вся Азия, рыж... Александр?
- Вся Азия.
- Мы на Трою потратили десять лет...
Он сказал, а в моей памяти полыхнуло – Договор. После того, как исполнится тридцать два, до того, как исполнится тридцать четыре... Сколько мне сейчас? Почти двадцать два – оставшегося времени должно хватить.
- Должно хватить, - произношу вслух.
Пердикка улыбается:
- Брать будем не по правилам?
- Конечно, - киваю, оглядываясь на дымящие до сих пор развалины недавно ещё Семивратных Фив. – Не по правилам.
Мы выросли – и теперь героям не хватит ни одного на всех вепря, ни одной на всех бараньей шкуры, ни одной на всех Трои...
На всех – не хватит. А ведь здесь именно ВСЕ.
Если присмотреться внимательно – узнаю каждого и назову по именам - даже тех, кого ни разу не видел в лицо. Беллерофонт и Мелеагр, Персей и братья Диоскуры, Семеро – и те, кто встречали их в воротах Фив, эпигоны и аргонавты, охотники из Калидона и женихи Елены...
Не вижу только Геракла.
И ещё – Тесея...
Не вижу – и не всматриваюсь в остальных. Мы выросли – и переросли свои имена, свои жизни, свои смерти.
- Зови меня Гефестионом, Александр, - попросил мой друг. И я не назову его Патроклом.
- Хорошо, Гефестион...
Мы выросли.
И сейчас я – Эллада. Вся Эллада – я. Все они, все мы – все я...
***
Руки давно уже не касались забытой кифары – и вот теперь, вернувшись в Пеллу, вернувшись полноправным царем Македонии, гегемоном Эллады, тагом Фессалии, стратегом-автократором Коринфского союза, я безумно, до искр из глаз захотел стать беспечным мальчишкой, бренькающим по струнам.
Струны привычно ответили пальцам радостным приветствием. Мелодия рождалась сама – и не умирала, а убегала куда-то по бесконечным коридорам дворца, вырываясь наружу...
Я не пел – не было слов.
Я просто играл...
- Что ты делаешь, Александр?
- Я играю.
- Во что?
- Сам не знаю, Гефестион. Даже правил – и тех не знаю. Только созвучия, аккорды, гармонии – и никаких правил...
Мы говорили. Об Элладе, каких-то два года назад ставшей одноглазым Филиппом, чтобы теперь сменить лицо своё другим – моим лицом... Не оказаться бы в конце пути против зеркала...
Вспоминали о Фивах, у ворот которых больше не соберутся умирать Семеро...
- Говорят, в Египте тоже есть Фивы – только зовут их Стовратными.
- Представь, какое раздолье для богов! Даже Троя не нужна – с такими-то Фивами! Сто ворот – хватит на две сотни героев. И на потомков-эпигонов хватит... Хватит об этом!
Говорили о себе – какими мы стали, какими были, чего хотели, чего добились, о чём мечтали...
- Помнишь Миэзу, Александр?
Конечно, помню. Место, где я стал собой, место, где я снова встретил Её...
И, естественно, говорили об Азии, о землях от моря до рассвета.
- Она ждёт меня там, Гефестион... Нимфа из Миэзы. Богиня из прошлого...
- Ты идёшь на восток только из-за Неё?
Он спросил – и я не нашёлся, что ответить лучшему другу. Она ждёт меня там – а всё прочее, тысячи разных важных причин: "война отмщения", освобождение греческих колоний, повторение чьих-то – своих же! – подвигов тысячелетней давности – всё вдруг отступает на второй, третий, самый последний план, становясь мелким и незначительным. Потому только, что Она ждёт меня там.
Неужели, только из-за Неё?
- Помнишь Диогена?
Ещё бы! Амфиктионы уже признали меня гегемоном и "назначили" (без лишних споров между собой и бесполезных – со мной) стратегом-автократором – я мог спокойно отдохнуть в Коринфе после трудов и походов, побед и мирных достижений. Сотни учёных и философов – платоники, пифагорейцы, киники, орфики – явились лично выразить своё восхищение мною – олицетворением единой и свободной Эллады, её сердцем, её духом...
Не пришёл только один.
Диоген.
Я сам отправился к нему – просто вскочил на нетерпеливо переступающего Буцефала – и отпустил поводья. Приношение коня и приношение наездника – в чём разница? В любом случае дорогу выбирает конь – он и несёт.
Мы приехали в Кранию – селение в окрестностях Коринфа. И там, возле рыночной площади взорам нашим предстала бочка. Такие, должно быть, делают для себя циклопы – и Диоген. Даже я был бы не прочь пожить в такой бочке – благо, в ней хватит места и коню, и всаднику, и друзьям его... Ещё и жену можно будет ввести – и жить с ней в любви и согласии, не боясь нескромных взглядов прочих обитателей.
- Радуйся, мудрец! Я – Александр. Царь, между прочим!
- А я – Диоген, - ответил развалившийся "на пороге" бочки человек, не открывая глаз. – И не вижу никаких причин для радости.
- А ты глаза открой, - посоветовал, смеясь, кто-то из моей свиты.
И он открыл их...
И я увидел небо. Синее, бездонное небо в глазах. Как в глазах моей матери плещется море, как во взгляде Филиппа сверкали молнии, как течёт, сыплется время за веками Демосфена...
Небо. Тот самый первородный Уран, отец Крона, отца Зевса...
Небо. Не меднокованный свод, что держали на плечах Атлас и недолго - Геракл. Не купол, по выбоинам которого, грохоча, мчится с востока на запад сияющая колесница Гелиоса. Не тяжкий груз, который мы удержали на своих щитах в горах чубатой Фракии...
Нет, это небо нельзя было бы удержать и нельзя было стучать по нему копытами или просто топать ногами. Там, в этих глубоких глазницах жило и ждало настоящее небо...
- Мне не хватает солнца, - сказало настоящее небо.
- Я проведу тебя к солнцу, - сказал я.
Кто-то это слышал, кто-то потом записал – но почти никто не понял. Как там у них? Покажите свои заметки! Птолемей! Каллисфен!.. "Что я могу сделать для тебя, мудрец?" – "Отойди и не заслоняй мне солнце". И мудрый царь Александр смиренно отходит, чтобы не отбрасывать тень на мудрого философа Диогена...
Никто не понял. А я видел настоящее небо – но в его бездонной сини не было солнца, потому что сияющая золотом колесница Гелиоса громыхала над нами по кованому куполу небо-заменителя...
Уран – Крон – Зевс - ... Ахилл? Александр?
- Мне не хватает солнца, - сказало настоящее Небо, когда-то повергнутое своим сыном Временем, которого после повергнет сын-громовержец, которого потом...
Потом.
- Я проведу тебя к солнцу...
В громадине циклопической бочки было пусто – и там, внутри мог бы поместиться мир. Новый мир?
Уран – Крон – Зевс - ...
Диоген – Демосфен – Филипп - ...
Что это – цепь? Круг? И где - я? В цепях? Или сам - ещё одно, очередное звено в круге без начала и конца?
- Если бы я не был Александром, то, наверное, был бы Диогеном, - сказал я, простившись с мудрецом. И кто-то услышал. И кто-то записал – позднее. Но никто не понял. И "был бы" превратилось в понятное "хотел бы быть" – мудрый и великодушный царь позавидовал нищему оборванцу...
Наверное, это и впрямь красиво – когда всемогущий завидует тому, кто ничего не желает.
Но...
- Мне не хватает солнца, - сказало настоящее Небо, устало опуская тяжёлые, как минувшие века, веки....
***
Кифара звучала сама по себе, словно ей не нужны были вовсе прикосновения моих пальцев.
- А Дельфы? Помнишь, что было в Дельфах?
Я помню. В Дельфах был я...
И ведь вовсе не хотел ехать к подножию Парнаса, и не было ни малейшего желания слушать пифию, говорящую от имени богов. Что она может сказать мне? Что скажут мне боги? Крез Лидийский вон послушал в своё время...
Но – традиция. Я не стал спорить – просто отпустил поводья Буцефала. А что не вовремя – традиции существуют единственно затем, чтоб их ломать.
И вот – Парнас, святилище Аполлона, Кастальский источник, в котором принято совершать омовение паломникам, явившимся узнать у богов их волю...
- Я спешу! – врезаюсь верхом на своём звездолобом скакуне в ряды возмущённо вопящих жрецов-охранников. – Я должен услышать пифию!
- Пифия устала! – кричали они, вынужденные расступиться, чтобы не попасть под копыта красующегося собой и всадником Буцефала. – Боги не желают сегодня говорить с людьми!
- Со мной – будут говорить!
И вот уже возмущённая стража осталась за спиной, а я уже в храме.
- Сегодня нельзя делать предсказаний! – слышу в общем беспорядочном шуме позади. – Воля богов!..
Кривлю в улыбке губы – и следую дальше. Гефестион, Птолемей, кажется, ещё Кен и Клит – рядом, чуть приотстав, но не оставив царя и друга.
Вот и омфал – "пуп земли", кусок, когда-то отколовшийся от неба и едва не пришибивший, наверное, какого-нибудь возносившего пресветлым олимпийцам мольбы бедолагу-жреца. А, может, и пришибивший – вон застарелые, выцветающие от времени потёки из-под "пупа"-то выползают...
А вот и Коссотида – ещё один священный источник, только в его водах уже не купаются – из него пьёт пифия. Не глядя, на ходу черпаю ладонью ледяную воду и утираю улыбку – я сам себе и прорицатель и судьба!
А вот и Пифия – усталая, когда-то красивая женщина, по привычке с коровьей задумчивостью и монотонностью жующая листья лавра, - смотрит в мою сторону глазами, красными от дыма, что наполняет святилище, растекаясь из широкой щели в полу.
Она удивлена – сегодня не день предсказаний, и это всем известно, а уж пифии - в первую очередь. Она деланно равнодушна к моему появлению и по-прежнему неподвижна... Беру её под вяло опущенные руки - а когда она слабо пытается противиться, - то и на руки, и несу к золотому треножнику у дымящей щели, с которого должна она вещать от имени светлых олимпийских богов. Усталая и равнодушная жрица понимает, что перечить бесполезно, а потому сплёвывает в дышащий серным запахом провал лавровую жвачку и с упрёком произносит:
- Похоже, даже воля богов не может остановить тебя...
А потом растерянно хлопает красными глазами – мне вслед. Потому что я оставляю её – и иду прочь.
- Ты же пришёл за пророчеством! – догнал меня у выхода из зала её недоумённый окрик. – Разве ты не хочешь его услышать?
- Я уже услышал всё, что хотел.
"Даже воля богов не может остановить тебя".
- Меня ничто не остановит!
Выше и вне.
***
Откуда эти звуки? Неужто их рождает плачущая кифара? Невозможно высокий звон – настолько высокий, что кованый купол неба выгибается горбом от его неуловимых переливов, и колесница лучезарного Гелиоса подпрыгивает нелепо на этой кочке, словно крестьянская повозка...
Я играю. Даже не музыку...
Я играю.
Без правил, без судей – сам себе и судья, и закон.
- Как чувствует себя твоя мать? – спрашивает Гефестион, и инструмент в моих руках вздрагивает и стонет, раня криком пальцы...
***
Олимпиада. Величественная женщина, подобная богине, богиня, сошедшая на землю, так внезапно и сильно постаревшая в тот чёрный день, когда на глазах у неё погибли когда-то ненавидимая юная Клеопатра и её маленькая дочь. Олимпиада постарела так сильно, как не могла бы обычная женщина – на века, на тысячелетия... И кто-то ещё смеет говорить, что молодая вдова Филиппа погибла от её рук или по её воле...
Я вернулся из Коринфа – царь, гегемон, таг, стратег. Победитель. Она не встретила меня у порога – я нашёл её в гинекее, куда так и не решилась войти рыжая Клеопатра, боявшаяся моей матери и ненавидевшая её едва ли ни сильнее, чем была ненавидима ею. Клеопатра так и не вошла сюда – Олимпиада же теперь не желала выйти из стен, в которых застыло безжалостное время.
У ног царицы играл вечно шестилетний Арридей, а сама она слепо смотрела в пустоту – и видела всё тот же день. И повторяла – одно и то же всё время:
- Европа погибла. По моей вине маленькая Европа погибла.
Я не решился заговорить с ней – было жутко слушать эти слова, потому что в имени Европы мне слышалось большее, нежели просто имя дочери Клеопатры и Филиппа...
- Оживи её, Александр, - услышал я в дверях, уже уходя прочь. – Пусть она вырастет... Маленькая Европа...
Тогда я бежал по коридорам, обхватив голову руками – прочь от безумия, от страха, поселившихся в дворцовом гинекее...
- Маленькая Европа вырастет, мама, - пообещал я потом. И это тоже была причина отправиться в Азию, навстречу рождаемому востоком солнцу...
***
Кифара продолжала играть. Без правил. Без судей...
Без меня...
Спасибо за чтение
Вернуться к книге