Проклятие Прометея. Книга третья. Александр, сын Аммона. Бог

Пролог. Оставь надежду, уходящий

ПРОКЛЯТИЕ ПРОМЕТЕЯ

Книга третья

Александр, сын Аммона

Бог

Пролог.

Оставь надежду, уходящий

Геллеспонт. Пенящееся барашками волн море Геллы, пролив между Европой и Азией, пропасть между мирами.

Войска собраны в Сесте. Переправа поручена верному Пармениону, специально для этого вызванному с того – пока ещё чужого - берега. Сто сорок кораблей – и боевых, и торговых, какие только нашли, - доставят тридцати с небольшим тысячную армию македонского выскочки из Сеста в Абидос. И никто не помешает – ни люди, ни боги. Нет нужды, как некогда Ксерксу, ведшему свои армады в Элладу, приказывать воинам высечь непокорное море, чтобы заставить успокоиться бушующую голубую бездну. На этот раз море и боги, в чьей оно власти, как будто забыли о людях. Да и сами люди – могучий персидский флот, четыреста великолепных финикийских кораблей – были невообразимо, невозможно далеко, словно Царь Царей Дарий III Кодоман не верил, что я решусь пересечь пролив, разделяющий наши миры... Никто не верил, даже те, кому вот-вот предстояла погрузка на суда и путешествие через спокойную синюю гладь к противоположному берегу – даже они не верили до конца.

Но я решился.

После двух лет кровавой борьбы я стал Элладой, стал Филиппом, стал тем же, чем и кем был он. Тем, чем и кем я быть не хотел. Да мне понадобилось на дело всей его жизни всего два года, да, я превзошёл его в мелочах – так неужели лишь затем, чтобы стать им?

- Маленькая Европа умерла... – шептала, словно лишившись рассудка, моя так неожиданно и страшно постаревшая мать, гордая царица эпирская и македонская Олимпиада, так не похожая ныне на красавицу Фетиду, которой соблазнился некогда сам Дий-Громовержец...

Но Олимпиада не утратила рассудок – и в произнесённой ею "Европе" слышалось большее, нежели просто имя умершей дочери умершей Клеопатры - последней жены умершего царя Филиппа... Величайшего владыки Европы прежней – умершего вместе с этой, прежней Европой, унёсшего её с собой.

Ты права, мама, маленькая Европа умерла. Твой сын не будет Элладой, как был Филипп, и даже Европой – не будет. Я превзошёл его – мне надо идти дальше. Выше и вне...

И царские владения раздарены друзьям и тем, кого царь хочет называть друзьями. Раздарены и Македония, и прочая Эллада – лишь бы только не быть ими, не быть вторым Филиппом Аргеадом, всё тем же Филиппом II Македонским – не быть! Отдать всё – и остаться только собой, и только собой быть...

Маленькая Европа умерла.

Ни Элладой, ни Европой, даже Азией – не буду!

Стану миром.

- Ты так легко отдаёшь то, что так трудно было приобрести, - с лёгким укором в голосе произнёс кто-то рядом. Кажется, это Гарпал – друг моего детства любит щедрость, проявляемую по отношению к нему, но сам щедростью не отличался никогда. Даже с большей лёгкостью, чем я отдавал, он принял мои дары – и попросил ещё. Но даже он спрашивает, не понимая...

Не объяснять же, как не хочу я быть Филиппом II. Как не хочу быть вторым Филиппом.

- Я приобрету гораздо большее, Гарпал.

- И снова раздашь?

- Конечно.

Уже отдаю. Земли, леса, стада, рабов... Зачем мне это всё?

Хочу, чтобы нечего было терять – и отдаю.

- Что же ты оставляешь себе? – решился спросить всё ещё так похожий на Диомеда Тидида Пердикка. И прочие, застывшие рядом с нами – все ждут ответа.

Есть глупый обычай – оставлять какую-нибудь мелочь, чтобы вернуться... Оставляю всё – чтобы не возвращаться.

- Что же ты оставляешь себе, царь?

- Я оставляю надежду.

Чтобы вернуться, оставляют незначительные мелочи. Чтобы не возвращаться, оставляют надежду – как делают это тени на берегу Ахерона.

Не возвращаться – дальше и дальше, выше и вне...

Стою на берегу Геллеспонта. Пока ещё на этом берегу – в маленькой Европе, которой больше уже не было, которая умерла – чтобы был, чтобы жил мир.

Я буду этим миром!

Но пока – стою на этом берегу, уже решившись на авантюрную переправу в ожидающий на той стороне мир, в мир, не ждущий от меня такого сумасбродства... Осталось только сделать первый шаг.

Там меня встретит Троя, непомерно выросшая за минувшую тысячу лет. Там мне предстоит превзойти уже не Филиппа – себя.

Вся переправа займёт около двух дней – ста сорока кораблей мало даже для моей ничтожно малой перед просторами Азии армии.

Два дня – Парменион справится с перевозкой войск не хуже, а то и лучше меня. В конце-концов меня он и везёт – меня-Элладу, меня-Европу...

Шесть таксисов педзетайров – шесть полков тяжеловооружённых гоплитов, подобных ожившим гекатонхейрам – многоруким, многоглавым титанам из мрака прошлого. Девять тысяч пар крепких рук, проросших густым лесом упёршихся в синеву небосвода громадных сарисс, и укрытых железной кожей из щитов, способных выдержать тяжесть пронзённого копьями неба.

Гипасписты – гордость, элита македонской пехоты. Их в три раза меньше, чем тяжеловооружённых педзетайров, но в бою они стоят едва ли не вдвое больше, чем прочие гоплиты. И на их щитах небо можно уже не только удержать – но и опрокинуть. Три тысячи человек – не чудовищные гекатонхейры из прошлого, но ужас настоящего, мегахейры царя Филиппа... Царя Александра.

Пять тысяч греческих наемников, давно забывших слово "родина". Они – не Эллада и не эллины, хоть и греки все как один. Один – я, все – я...

Фракийцы и геты, меды и иллирийцы, трибаллы и даже синеглазые кельты, пришедшие ко мне, чтобы научиться не бояться падающего неба... Ещё девять тысяч.

А вот – семь с половиной тысяч настоящих эллинов, контингенты, выделенные Коринфским союзом в распоряжение избранного для проведения "священной войны отмщения" стратега-автократора. Семь тысяч человек – часть, кусок той самой Эллады, которой не хочу быть я – отзвуки голоса крикуна Демосфена, камни сгоревших и разрушенных до основания Фив, площади и храмы заносчивых Афин, поблекшее золото Микен, цитадели Аргоса – куски того Филиппа, который так хотел быть Элладой. Они тоже здесь – и тоже я. Потому что "маленькая Европа умерла"... Семь тысяч гоплитов, шесть сотен всадников.

Фессалийцы... "Таг! – кричат эти прекрасные наездники, верхом на великолепных своих лошадях так похожие на кентавров из древних мифов. – Таг Александр, веди нас! Ты веди – а наши кони, донесут хоть до края мира!" Почти две тысячи почти кентавров. Да, им легче соскочить со скакуна, чем настоящему конечеловеку – но это ли недостаток? И они – со мной, и они – я. Почти две тысячи... И кони донесут их до края мира – лишь бы только я вёл их.

А вот и моя кавалерия – гордость и главная сила стремящейся на восток армии. Люди, в глазах которых живут герои прошлого, бравшие Фивы и Трою, плававшие за золотым руном и сражавшиеся с амазонками, убивавшие чудовищ и губившие друг друга, вечно изгоняемые, но готовые десятилетиями бороться за право, за возможность вернуться... Они все – здесь. Да, кто-то есть и среди гипаспистов, и среди легковооружённых продромой и пельтастов, и в рядах фессалийцев-кентавров, и между греков можно встретить знакомый взгляд... Но большинство – в этих восьми илах-эскадронах. Гетайры, верные "товарищи" царя и полководца...

Они все – здесь, они все – я...

Чтобы вернуться, оставляют какую-нибудь мелочь.

Простите, друзья, но надежду оставляют, когда не собираются возвращаться.

- Что ты оставляешь себе, царь? – спрашивает Пердикка, из глаз которого на меня смотрит Диомед, сын Тидея Нечестивца. И рядом стоят его отец, и прочие – Семеро, эпигоны, аргонавты, калидонские охотники, женихи Елены...

- Я оставляю надежду...

Они услышали – все.

Они тоже оставили – всё.

Нам нечего терять...

- Я оставляю надежду.

И плывут из Сеста в Абидос тридцать с небольшим тысяч человек – оставляя дома какие-то мелочи, неважные безделушки...

Каких-то два дня – и они в Азии.

И только я всё ещё здесь – словно тень на берегу Ахерона. И, опустив в черноту последней реки вёсла, терпеливо дожидается Харон...

Я оставляю надежду.

За спиной умирает маленькая Европа – и родится ли вместо неё больший мир?

Оставляю надежду...

Я отдал всё – мне нечего терять. И к прошлому я больше не вернусь. Потому что здесь, на этом берегу – я оставляю надежду.

И не только я.

- Пора, - кладя руку мне на плечо, говорит Гефестион.

- Пора, - подходит Онесикрит, мой кормчий. Но не Харона пустующий взгляд встретится с моим – уж не отблески ли добытого когда-то золотого руна играют в твоих глазах, мореход?

- Пора, - соглашаюсь – и Буцефал, будто только ждал этого слова: срывается с места, бросается в небо... Прыжок, подобный полёту – и мы на борту заждавшейся триеры.

Прошлое, я иду! За тобой должок, минувшее – и я вновь плыву брать Трою. Брать не по правилам – один, без армии. И древний Илион даже не будет сопротивляться – просто не посмеет.

Позади умирает маленькая Европа – впереди ждёт целая жизнь целой Азии. Но как не нужна мне была Европа, так же не нужны Азия и Африка. Только весь мир – на меньшее не соглашусь.

А потому Азия умрёт – чтобы стать этим миром.

Берег ещё неразличимо далёк, но я уже знаю, где мы причалим – в том самом месте, где некогда стоял ахейский лагерь. В том месте, где бросал себе под ноги щит хитрец Одиссей, обманывая судьбу, где прыгал на берег Протесилай, подчиняясь судьбе, где рыжий мальчишка бежал по воде, желая судьбу изменить...

До берега было ещё далеко. Едва заметной нитью объявившись на горизонте, он бежал прочь – словно зверь, словно человек, борющийся за свою жизнь. Трусливый зверь, трусливый человек – трусливая огромная Азия, не желающая стать бескрайним миром, бестолковая гусеница, боящаяся стать куколкой, чтобы превратиться в бабочку, чтобы оторваться от земли, подняться выше и вне...

И тогда я бросил копьё вслед беглянке.

Изо всех сил...

И берег стал приближаться. Он ещё полз некоторое время прочь, но уже умирал. И вот, наконец, замер недвижимо на горизонте, между морем и небом. Вот он ближе и ближе...

И копьё, вонзившееся в землю, дрожащит - будто тело земли бьётся в предсмертных судорогах. И вокруг колеблющегося древка пронзившего сушу копья расползается на песке лужа крови...

О том, что было дальше, вы не прочтёте ни в одном отчёте, упоминаний об этом не осталось на страницах эфемерид и гипомнеумат. Я запретил писать об этом.

Но не сделать этого просто не мог – что-то вспыхнуло во мне, огненной пеленой застилая взор и сознание – и никто не смог меня остановить, потому что остановить меня было невозможно.

Я бежал по воде. Забыв обо всём, о тяжести тысячелетнего ожидания, я бежал, опережая волны – и был первым...

Где ты, герой Протесилай, некогда первым ступивший на берег Трои? Я обогнал судьбу!

Я был первым на берегу.

Первым – несмотря на то, что из Сеста в Абидос мои войска под командой верного Пармениона переправлялось целых два дня; несмотря на то, что мой корабль отчаливал последним... Когда они достигли Азии – на берегу их ждал царь Александр. Их царь. Обоих берегов...

Я был первым.

А эти два дня?

Они всего лишь время.

Глава первая. Троя

Глава первая.

Троя

Где вы, рапсоды, что пели о гневе великих героев,

Гневе, губившем жизни, как разрывают нити?

Где вы теперь, поэты? Вечно слепые Гомеры,

Не Тересию вы подобны, а слепому царю Эдипу:

С матерью-ложью спите и правите не по праву

Умами тех, кто услышит песни, что вами спеты.

Где в этих песнях правда? Или вы были рядом

С героями, рвущими в гневе тонкие нити судеб?..

Вслед за армией, вместе с армией, сами как армия – шли поэты, художники, скульпторы, музыканты... Если бы можно было вести их не вместе – а вместо...

- Зачем, Александр? – спрашивали многие из тех, кто не мог понять и не боялся задать вопрос.

- Я собираюсь творить мир. А кому это доверить, как не им?

Я не лукавил, отвечая так – и не моя вина, что художник Апеллес или скульптор Лисипп изображали только меня. Я и буду этим миром. Смотрите – это я!

Буду миром. Скоро, очень скоро... Но сейчас меня ждёт Троя, ждёт уже почти тысячу лет...

- Ты помнишь Трою, Гефестион?

Почти пересох Скамандр, нет больше неприступных стен, возведённых богами – гордости и силы великого Илиона, звавшегося не иначе как крепкостенным. Скейских ворот тоже давно уже нет – сами троянцы снимали тяжёлые створы, впуская деревянного коня – дар коварных данайцев.

Нет крепкостенной Трои – славного города Приама и Гектора, города Париса-стрелка... Да и где вы сами, Гектор? Парис? Противно заныло в груди – будто снова вонзилась в сердце стрела.

Нет крепкостенной Трои, и нет златовласой Елены, чья красота заставляла забыть обо всём – и бросаться в бой, ничего не видя вокруг – только её.

Рядом застыли изваяниями героев древности мои гетайры – верные "товарищи царя". Среди них немало тех, кто помнит красоту Елены – помнит и через тысячу лет.

Агамемнон и счастливчик Менелай, оба Аякса, Диомед, Фоас, Паламед, Протесилай, братья Асклепиды, Нестор, Эвриал, Идоменей, Эврипил, Филоклет... Патрокл.

- Ты помнишь Елену, Гефестион?

- Разве её можно забыть?

- А я не помню...

Были здесь и другие: братья Диоскуры – братья Елены, царь Пейрифой, по жребию уступивший Елену Тесею...

Закрываю глаза – чтобы открыть их уже другим, тем самым Тесеем, что по воле случая обладал Прекрасной, а после спустился в Аид – из-за неё...

- Разве её можно забыть? – спрашивает Гефестион, как никогда прежде похожий сейчас на Патрокла. Что мы ответим ему, Эгеид?

- А я не помню...

Я помню Лабиринт на Крите и стены Трои, Минотавра и Гектора, помню силача Прокруста и первого льва, убитого шестилетним мальчишкой... Помню две жизни и тысячи тысяч смертей – а Елену? Не помню. Если первая жизнь сделал меня не мужем ей – господином, то во второй я даже не был в числе её женихов – что толку оспаривать у других то, чем уже владел? Всего лишь одна из женщин, одна из множества тех, которые – не ОНА.

А ОНА ждёт меня где-то здесь...

Но сначала – Троя.

И все мы снова стоим у бывших Скейских ворот. А перед нами – жалкий, запылённый прибрежный городишко, чья слава зарыта на глубине в тысячу лет, погребена под слоем песка толщиной в пару сотен размеренных, спокойных жизней, и люди его так не похожи на полубогов прошлого...

- Это Троя? – усмехается кто-то.

- Крепкостенный Илион? – недоумевают многие, даже те, кто не видел города прежде, не умирал и не убивал у его стен.

- Больше похоже на игрушку, на крепость из песка, что возводят дети на берегу!

И мы улыбаемся, глядя на перепуганный нашим появлением городок. Вот она – Троя-игрушка, песочный замок на берегу, а вовсе не страшная сказка из прошлого.

Игрушка?

- Объявите о начале Игр! – отдаю приказ командирам и глашатаям. Царь Александр решил начать войну с Игр. И пусть они не Олимпийские – пусть!

Сегодня мы будем играть.

Сегодня мы будем брать Трою.

- Не по правилам, Александр?

- Не по правилам.

Это не просто Игры – куда до них Олимпийским и Немейским. Это начало большой Игры – и долой правила! А судьи? Победителей не судят – а я пришёл сюда побеждать.

И мы носились наперегонки, боролись, метали копья и диски, квасили друг другу носы и скакали на колесницах.

А как же призы? Какие были призы?

Нет, не венки и не деньги – ни того, ни другого попросту не было у царя Александра – из Македонии я уходил ни с чем, чтобы нечего было терять, кроме разве что более двухсот талантов долгов.

Нет, не венки и не деньги были наградой победителям.

Троя.

Каждый победивший получал Трою – и не было судей на этих Играх, и не было правил. Иначе Неарх ни за что не поборол бы Птолемея, Пердикка не сбил бы с ног Клита. Но правил не было – и побеждали все...

- Это Троя – она теперь твоя! – говорил я каждому победителю. Каждому...

- Это Троя – она теперь твоя!

- Это Троя – она теперь твоя...

И жители Илиона взирали на нас с изумлением и страхом – что делают эти люди, с войной явившиеся из-за моря, но беспечно сбросившие на берегу оружие и доспехи, и резвящиеся сейчас как несмышленые дети?

А мы брали Трою.

В самом конце был бег – я тоже участвовал.

В беге нет правил – и победитель может быть только один.

Я хорошо помню эту тропу, по которой мы бежали теперь. Круг вдоль несуществующих стен – и не было в этот раз впереди спины пытающегося спастись Гектора Приамида, и не было рядом с ним Афины Паллады в образе Деифоба, поднимающей на меня копьё...

Четыре круга – как и тогда, тысячу лет назад.

Но встретил меня в конце дистанции не могучий Приамид, отчаявшийся найти спасение в бегстве.

- Радуйся, Александр! – приветствовал меня запыхавшийся Гефестион, в отличие от прочих отставший всего на один круг. – Это Троя – она теперь твоя!

И ползли из-под земли, сквозь тысячу лет забвения – в сейчас, могучие стены, возведённые богами. И ползли вверх брови обомлевших илионцев...

Это была Троя – теперь она моя. Теперь она снова такая, какой была...

Лишь я теперь другой – и Трои мне мало.

- Это Троя, - сказал я изумлённым местным. – Она теперь ваша.

Древний город был освобождён от налогов и сборов, жителям дарована самостоятельность и независимость от центральной власти – персидского ли Царя царей, идущего ли ему на смену царя Александра, того ли, кто придёт после...

- А что ты оставил себе? – мрачно поинтересовался Гарпал, любивший считать мои деньги и искренне считавший это своим долгом. Или моим долгом – перед ним...

Я не ответил ему – потому что ничего не оставил себе, потому что когда-то здесь я оставил себя.

***

Два высоких холма – и два человека рядом с ними. Я был там с Гефестионом, и всем прочим приказано было уйти, даже жрецам, следившим за порядком в крохотных храмах на вершинах.

Могильные курганы Ахилла и Патрокла.

- Ты пойдёшь туда один?

- Да, Гефестион.

Странно, но щит до сих пор находился в храме. Радуйся, творение Гефеста-кузнеца. Я пришёл за тобой...

И на щите был мир. Кажется, он стал больше с тех пор, как мы виделись последний раз. Не щит стал больше – мир на нём. Что ж, я беру его весь. Мир...

Со щитом или на щите?

Привычная тяжесть заставила напрячься левую руку – тяжесть мира. Ничего, я удержу...

И у подножия, встречая меня, охали изумлённо жрецы, поднимая руки к небу и вопя в один голос:

- Ахилл, сын Пелея! Сам Ахилл!

Уже перед самым нашим отъездом из возрождённой Трои один из жрецов, воровато оглядываясь, пригласил меня взглянуть на лиру Ахилла, игрой на которой развлекал себя великий герой во время кратких перерывов между битвами, воспевая подвиги доблестных мужей ахейских... Неужели, я не хочу взглянуть на неё?

- Зачем мне лира Ахилла? У меня есть уже лира – лира Александра!

И пусть не лира, а кифара, но живые струны её, как и прежде, звенят по ночам...

Нет Ахиллеса, Пелеева сына, и нет его гнева.

Есть Александр – слагайте, рапсоды, новые песни!

Троя взята им – закончены прежние игры.

Мир он сжимает в руке – так пойте об этом!

Мир он сжимает в руке – и сам станет миром.

Станет ли кто на пути у него или двинется следом?

Кто остановит его – и хватит ли сил на это?

Пойте, поэты.

Просто пойте, поэты.

***

Пусто нынче в золочёных чертогах трижды по трижды пресветлых олимпийцев. Пусто, тихо... Но – что это?

Седой старик замер у зеркала, внимательно изучая лицо в отражающей глади – и что-то чудится ему в собственных чертах, нечто, пугающее до постыдной дрожи...

- Нет, показалось, - вздыхает старик, узнав себя. И тут же правая рука сама собой дёргается в привычном жесте – поправить несуществующую повязку на здоровом глазу – дёргается и застывает на полпути чтобы, задрожав, изменить направление движения и погладить окладистую бороду - словно пытаясь стереть, смахнуть соль седин.

- Радуйся, Тучегонитель! – нарушает одиночество хозяина и тишину сияющего чертога чей-то голос. – Как тебе новая забава?

В глазах повернувшегося на голос старика сверкают молнии, ещё одна возникает в сжимающейся в могучий кулак ладони, наполняя зал вонью палёной кожи...

- Во что ты втянул нас, Мом? – громом грохочет голос хозяина.

- Дурак ты, Зевс, - нагло улыбается гость. – Я вас вытянуть пытаюсь. Влезли-то вы по самые уши и без моего участия – наплодили себе потомков...

Молнии утихли, гром утих, как не бывал, опустились устало могучие плечи царя богов Зевса Кронида.

- Они уже взяли Трою, злоязыкий.

- Они и в прошлый раз брали её, - вольготно развалившись на золотом ложе, произнёс Мом, подхватывая чашу нектара с подбежавшего треножника.

- В прошлый раз этим всё и закончилось!

- В прошлый раз всё только началось, Громовержец. Неужели ты не понял? Это было начало.

- А теперь? Конец?

Гость пожал плечами и осушил чашу.

- Надо чаще к тебе заглядывать, Зевсушка. Нектар-то у тебя получше будет, чем в моём скромном обиталище.

- В Тартаре давно не был? – грозно нахмурил брови хозяин.

- А что там?

- Сейчас узнаешь! – легонько зашипела во вновь сжатом кулаке маленькая молния.

- Повязку-то поправь, - посоветовал Мом, оставаясь на месте, и даже устраиваясь поудобнее. – А то целиться будет несподручно.

- Какую повязку? – всё в том же привычном жесте сама собой дёргается рука, едва не вонзая шипящий перун в глаз царю богов.

Не вонзилась молния в божественную плоть – отброшена в досаде прочь, на землю смертных. Пусть дивятся грому средь ясного неба – может, сочинят чего про волю богов. Может, сами боги и сочинят – ведь почти все нынче там.

- В прошлый раз Троей всё закончилось, - снова вздыхает успокоившийся Зевс. – Сколько ещё раз осталось?

- С нынешним – девяносто девять. Если раньше сам не управится.

- С кем не управится?

- У Индры спроси... – хмыкает Мом, подзывая суетящийся вокруг треножник с очередной порцией нектара.

Есть такой ритуал в далёкой и сказочной стране Индии – ашвамедха зовётся. Совершивший сотню таких ашвамедх одолеет бога-громовержца, говорят. Но Индия-то далеко – это совсем другой мир, а то, что происходит сейчас, происходит здесь.

- А он может управиться раньше? – спрашивает Зевс у нелюбимого коллеги по пантеону. О том, что ответит ему чужемирный громовик, он знает и так.

- А кто ж его знает? – легкомысленно пожимает плечами Мом, нагло хватая очередную чашу с понравившимся напитком. – Батюшка твой с ним договор заключил, срок ограничил мальчику – но паренёк-то твой растёт не по дням...

- Какой он мой? – вскидывается возмущённый Кронид.

- Теперь-то точно твой – никакого Пелея и рядом не валялось. Так что, точно тебе говорю – твой. Александр. Защитник людей. Сын Фетиды, - добавляет бог, усмехаясь, а после и вовсе хохоча во весь голос, так что сотрясаются почище, чем от зевесовых громов, стены небесных чертогов. – Это ж нынче самая модная забава у богов – людьми быть. Ты – Филипп, Фетида – Олимпиада...

- Проклятие! – сплёвывает царь богов жгучее слово. – Проклятие Прометея...

- Да не бери в голову! – утешает злоязыкий.

- А может, я его молнией? – с надеждой смотрит на насмешника Громовержец. – Вот сейчас прямо и...

- Повязку сперва поправь, - кивает тот в ответ и снова заливается радостным смехом, видя, как дёргается к здоровому, хоть и налитому кровью глазу рука царя богов. – Да и не поможет. Ты про черепаху и Ахилла слыхал? То же и с молнией – только наоборот. Ты его молнией сейчас, а он успеет за это время дожить до некоторого потом, в котором ему твоя молния-сейчас уже до афедрона.

- И что же? Просто ждать?

- Сражайся, - безразлично поднимаются и опускаются широкие плечи насмешника. – Как он сражается, так и ты. Да и прочих родственников пригласи – пусть стараются. К тому же держава Ахеменидов это не маленькая Троя, пусть даже стены Трои и возводили боги. Персидское государство строили люди – великие люди. Их и сейчас там хватает – может и остановят.

- А если нет?

- А ты помоги, - новое пожатие плечами. – Сам не можешь – специалистов привлеки. Того же Мемнона, сына Зари...

- Так привлёк уже, - самодовольно оглаживает бороду весь из себя дальновидный царь богов. – Это ведь он едва не вытеснил Пармениона и Аттала обратно за Геллеспонт – чуть-чуть ему не хватило до прихода этого... Защитника людей... Может и с Александром управится? Теперь-то это уже не Ахилл – кровь у него, как у всех – красная...

Насмешник не отвечает – куда-то вниз смотрит. На землю. Уходит земля из-под ног – ступает человек ногами по небу...

- Ты о чём думаешь, Мом? – встревожился Тучегонитель.

- Да всё о тебе, Кронид. Сам вспомни. Время-Крон одолел Урана-Небо. Ты – Крона. Александр-Ахилл скорее всего тебя одолеет...

- Намекаешь, что круг образуется? Небо – Время – я – Ахилл - ... Снова небо? Я одолел Время, он одолеет меня, а небо – его?

- А небо – его... Как бы мальчик не порвал круг, Зевсушка. Он ведь небо уже на руках держал, под ноги бросал, ногами топтал...

- Да разве ж это Небо, насмешник? – брезгливо оглядывается сын Крона. – Это так – купол. Свод меднокованый. А Небо – вон оно, на земле. В бочку забилось, глазами смотрит, своего времени дожидается.

- А Время – тебя? – усмехается Мом. – Из Тартара ручкой машет – иди, мол...

- Смеёшься? Смешно тебе?! А ну как сейчас...

- Небо ждёт Время, Время – тебя, ты – Ахилла-Александра... Порвёт он этот круг, Зевс. Пусть не в этот раз, пусть на сотый – но порвёт. Не ждёт он ни времени, ни неба – сам идёт, куда и когда хочет.

А потом боги вместе смотрят вниз. Там где-то течёт Время, там где-то живёт Небо, там снова учатся жить боги, а люди поднимаются выше и вне, разрывая круги, рубя узлы...

- Но ведь интереснее стало жить? А, Громовержец?

- Я его остановлю.

- Он снова начнёт.

- Я снова остановлю. И десять раз. И сто...

- Спроси у Индры, что бывает после сотого раза-то.

- Я знаю, - вздыхает Зевс. – Но я попробую. И ты прав – так и впрямь интереснее. Мы ещё повоюем!

И пошёл вниз – как ходил прежде...

Мом почесал в затылке, щёлкнул пальцами, подзывая услужливый треножник гефестовой работы и беря с него кубок с очередной порцией нектара. Пьёт, причмокивает от удовольствия...

- Он порвёт круг, Зевс. А иначе – неинтересно. Сто раз одно и то же? Нет, мальчик порвёт этот круг. Обязательно порвёт.

***

- Ох! – вздыхает всё войско, невольно отступая на шаг, а то и на два. И даже полководец – Царь Царей Артаксеркс III – даже он выдыхает: - Ох! – то ли испуганно, то ли восхищённо, то ли просто стараясь не забыть своё имя.

Армия персидского владыки Артаксеркса III Оха из рода Ахеменидов явилась покорить осмелившихся восстать кадуссиев – и вот теперь отступало на шаг, а то и на два, а где и на три, выдыхая испуганно и изумлённо имя своего царя и полководца. Почему? Да потому что из рядов замерших напротив мидийцев, красуясь, гордо выехал вперёд воин, вызывая на поединок лучшего бойца в армии персов. И никто не решается выйти ему навстречу, и каждый отступает на шаг, а то и на два, а где и на три, а кто и на все четыре...

Могучий мидиец и впрямь был ужасен. Могучий конь его, могущий поспорить размерами со слоном, под ним казался жеребёнком. В доспехах мидийского поединщика могли бы укрыться трое любых из персов. Его меч не подняли бы и четверо...

- Все вы, персы – трусы! Убирайтесь с нашей земли – или выставьте вашего лучшего бойца, чтобы я мог вбить его в эту землю! – ревело это чудовище, похожее на человека. – А потом – одного за другим – я вобью в эту землю каждого из вас! Выходите, трусы!

Ох! – огляделся вокруг молодой перс, только теперь заметив, что все прочие его товарищи отступили, и впереди остались только его царь, заставлявший себя не сделать и шага назад на виду у своей армии, да он сам – Дарий Кодоман...

- Не к лицу тебе, владыка, тратить свой гнев на презренного мидийца – тебе предстоит разбить всё их войско и предать огню и мечу непокорную их землю, - улыбаешься ты, тот самый молодой перс, тот самый... – Оставь этого здоровяка мне!

Что заставило тебя остаться на месте, Дарий? Почему ты не отступил вместе со всеми? Ты был молод и храбр, а ещё – ты тоже Ахеменид, как и твой царь Артаксеркс III Ох, как и Дарий I, и Камбиз, и Ксеркс, и Великий Кир...

- Ох! – выдохнула армия за твоей спиной, когда ты направил своего скакуна навстречу мидийцу.

- Ох! – ответили вздохом стоявшие за спиной твоего страшного противника.

У огромного мидийца – огромные глаза. Каждый – с большую чашу. А у чего велики глаза? У страха! Мидиец привык пугать трусов - но умеет ли он сражаться с храбрецами?

Твой противник попятился, присел на задние копыта его слоноподобный конь, взлетел в неуверенном взмахе чудовищный меч...

- Ох!

И твоё копьё бьёт гиганта в горло, вырывая из разинутого рта предсмертный выдох, и уже пятятся прочие мидийцы, готовые обратиться в бегство...

Твой непомерно огромный соперник лопается от точного удара, словно кокон – вместе с конём, бронёй, кожей, брызжа во все стороны соками большого, совсем недавно живого тела. А там, под расползшейся оболочкой – что-то ещё, кто-то ещё...

Кокон лопнул, расползлись ошмётки кожи...

Европеец. Столь же юный, как ты, даже моложе, чем ты был тогда. Светлые волосы его выбиваются вьющимися прядями из-под сверкающего гривастого шлема с белыми перьями, плещут огнём глаза разного цвета – словно кто-то ещё есть в нём, внутри, и эти разные люди смотрят на тебя разными взглядами – решая, оценивая...

- Дай корону подержать! – заставляя тебя вздрогнуть от неожиданности, шепчет кто-то за левым плечом. – Я не долго...

Оглядываешься, возмущённый подобной непочтительностью – и узнаёшь Бесса. Кому ещё стоять за левым плечом?

И откуда-то ты знаешь, что царский твой венец достанется одному из них – или блистающему воину в гривастом шлеме, которого, в отличие от огромного мидийца из твоей давно минувшей юности, тебе не победить в поединке; или Бессу, застывшему в предательском ожидании за твоим левым плечом. И надо отдавать – потому что иначе заберут сами...

А справа, неслышно ступая, крадётся, поднося тебе чашу с ядом, давно уже мёртвый Багой, шепча:

- Теперь твоя очередь, Дарий Третий...

Просыпаешься в холодном поту.

***

Троя! – пела дорога под копытами Буцефала.

Тро-я! – равномерно бухали ногами в землю, выбивая из неё пыль, тяжеловооружённые гоплиты.

Тро-о-я! - ржали кони гетайров, перемигиваясь влажными глазами со своими гривасто-копытными собратьями из летучих ил продромой.

И душа шептала восторженным любовником, овладевшим самой желанной из женщин:

- Троя...

Троя... Троя – за спиною.

Море ласковым прибоем

Шепчет: "Троя...", плачет: "Троя..."

И великий город стонет

Девой в сладостной истоме:

"Да, я – Троя, я – твоя!.."

Не за десять лет – без боя,

Без потерь – само собою.

Мир на острие копья.

Жизнь былая, смерть героем...

Чья ты, жизнь? Ты, гибель - чья?

Назовись!

Ответит: Троя...

И прошепчет: Я – твоя...

Грань. Край. Предел мечтаний. Мир тысячелетней давности, пыль веков под копытами коня...

Троя, Троя, Троя... Троя – я!

Но восторг гаснет закатом за спиной – там, где остался взятый без боя легендарный Илион. Восторг давится клубами пыли, поднятой тысячами ног, копыт, колёс – и до боли в глазах вглядывается в темнеющий впереди восток.

Что – там?

Мир, отставший, оставшийся позади, держится, держит, цепляясь за самый кончик плаща последним закатным лучом: останься! Насладись победой! Удовлетворись достигнутым, успокойся, остановись! Всё, за что ты боролся, чего хотел – там, за спиной! Там – Эллада, там – Троя...

Там – ты. Ты – тысячелетней выдержки...

- Ничто меня не удержит!

И Буцефал несёт меня навстречу мраку неизвестности, окутавшему восток, навстречу мне – завтрашнему, будущему, перешагнувшему очередное тысячелетие...

- Александр!

Останавливаюсь? Нет, просто оглядываюсь назад.

- Да, Гефестион?

- Куда ты бежишь?

- Ахилл обогнал уже свою черепаху – я хочу обогнать Ахилла!

- А если ты бежишь не в ту сторону?

- Значит, однажды мы встретимся.

Троя уже не сбывшийся сон – она переставший пугать кошмар. Ведь это страшно – десять лет стучаться лбом в одни и те же стены. Это – плен, это...

Мне осталось как раз десять лет – не потому ли Троя настойчиво цепляется за хвост Буцефала, не желая отпускать? Я не повторю того, что было, Троя.

Троя, Троя – за спиною –

Камнем, выброшенным морем

На песок...

Оставайся! Ты – былое!

Было мною, станешь тьмою...

Ждёт Восток.

Глава вторая. Граник

Глава вторая.

Граник

Бегу от себя вчерашнего, пересекаю невидимую грань давно умершего мира – и только теперь становлюсь поистине живым.

Теперь – когда прошлое позади.

Теперь!

Бегу – день, второй, третий...

- Персы! Царь, впереди – персы! – докладывают вернувшиеся разведчики.

- Сколько их?

- Тьма тьмущая! – испуганно округляя глаза, бормочет воин.

Ему страшно – он увидел врагов. А мне? Ведь там – не враги. Там, впереди - моё будущее. Какое оно?

Каким ему быть?

Быть ли ему?

Каким быть мне?

Быть или?..

- Ты ошибся, солдат, - улыбаюсь его страху. – В той стороне восток. А значит – солнце...

Он поднимает взгляд, он смотрит мне в глаза – и видит отблески того огня, которому навстречу я спешу. Восход.

- Где они стоят?

- На том берегу реки.

- Как называется река?

Я знаю ответ – я просто хочу убедиться...

- Грань... – шепчет разведчик, давясь произносимым названием. – Граник, царь!

Граник-грань. Между вчера и завтра, между мною и мною...

Надо только сделать шаг – за грань. За Граник.

- Ты созовёшь военный совет, царь? – кашлянув в кулак, спрашивает Парменион. Не из вежливости кашляет старик – просто ему тяжело дышать, как я, тяжело быть – мной...

- Совет?

Хочется рассмеяться в лицо старому вояке – я давно уже всё решил! Я...

Я – один. Я всё решил для себя. Но есть ещё и они – не тысячерукое чудовище с моим лицом, а просто – они. Им тоже предстоит решать.

- Я созову совет, Парменион.

Он уходит, склонив почтительно голову. Скоро соберётся совет. Для себя я всё уже решил. Остались они.

И – грань, через которую надо перейти.

Я переступлю через неё и один, но будущее для одного – слишком много. А потому я созываю совет.

***

Шатёр царя прост и просторен – все полководцы и военачальники уместились, и никто не чувствует неудобства. Теперь они молча ждут – все уже знакомы с данными разведчиков, некоторые сами выдвигались вперёд со своими отрядами и успели оценить позицию и численность персов.

Теперь – совет...

- Накормите своих воинов, командиры. Мы атакуем.

А совет? Но царь, усмехнувшись, уже приказывает сворачивать свой простой и просторный шатёр.

Военный совет окончен. Теперь – последний бросок.

И вот она – грань.

Вот он – Граник.

Противоположный берег светится от драгоценного блеска оружия и доспехов застывшей в ожидании персидской конницы.

Где же твои гоплиты, Мемнон, сын Зари – или чей ты нынче сын? Где опытные пехотинцы, едва ли не равные моим фалангам опытом и умением? А, вон они – за крупами разряженных великолепных лошадей, любуются на заплетённые конские хвосты... Встречать меня вышла Азия, оставив наёмников Мемнона - купленные за золото персидских царей клочки Европы - во второй линии.

Азия.

Они все здесь, они ждут – Геллеспонтская и Великая Фригия, Лидия и Иония, Каппадокия, Киликия, даже осколки пока далёких Гиркании, Мидии, Бактрии...

И конечно, хоть и на заднем плане – Эллада. Всё та же старая знакомая Эллада, не желающая выпускать меня из своих вековых границ, из установленных тысячелетия назад пределов...

Твои границы истлели, прошлое!

Я – будущее! Я уже здесь.

- Царь...

Он снова закашлялся, давясь ритмом моего дыхания, старик Парменион. Но вот прошло... Вот – прошлое...

- Позволь дать тебе совет, царь! Армия устала после четырёхдневного марша...

- Я же приказал накормить их? Разве это не сделано?

- Твой приказ выполнен в точности, царь! – кажется, старик даже обижен подобным недоверием. – Но, поверь, ни один полководец не вёл войско в подобное сражение с марша...

Оглядываюсь – фаланга только-только подтягивает своё тяжёлое тело к берегу, нестройной толпой бредут фракийцы, иллирийцы... Греки, щуря глаза, внимательно вглядываются в противоположный берег – боясь узнать знакомые лица в строю позади блистательной персидской кавалерии...

Вести их сейчас в бой? Ни один полководец не решился бы...

Но я – один. И если надо – пойду один на тот берег, за грань, за Граник...

- Царь! Это безумие! – пытается возразить, образумить меня опытный Парменион, но растерянно умолкает, окунувшись неосторожно в мой взгляд. Что ты видишь там, старик? – Это безумие, царь...

- Я пересёк Геллеспонт – границу между Европой и Азией. С ходу. И меня не задержит ни на миг Граник – речка, отделяющая вчера от завтра! Посмотри на тот берег, старик! Там – завтра! И уже сегодня я достигну его!

- Было бы... разумнее разбить лагерь и дождаться утра, царь, - произносит Парменион, оглядываясь на клонящееся к горизонту солнце у нас за спиной. Он уже понял, что спорить со мной теперь бесполезно, но одышка прошлого заставляет возражать, настаивать...

- Утро мы встретим в лагере персов!

Отправляю старика на левый фланг к фессалийцам. Сегодня я прав – и сегодня же буду на правом берегу Граника.

Буцефал косится на меня через плечо – ну, что?

Ни один полководец бросит войско в такое сражение сразу с марша?

Но я – один. И я иду – один. А войско?..

Отпускаю поводья – прощай, прошлое!

Хохочу в ответ летящим в лицо обжигающим ледяным брызгам. Брызгам катящей свои бурные воды со склонов Иды-Олимпа по направлению к Пропонтиде реки с таким говорящим названием.

Граник?

Грань...

И прошлое отпускает меня – и будущее встаёт на дыбы крутым берегом, летит навстречу тучей стрел...

Я – один. Это моё прошлое осталось за спиной, и моё будущее ждёт на другом берегу!

Не персидская армия – небывалый гигант встаёт на пути, ощетинившись частоколом копий в бессчётных сотнях рук.

И мы с эти монстром – один на один.

Чудовище и чудовище.

Вчера и завтра, грозящие раздавить хрупкую грань сегодня – порвать, прорвать, вырваться...

Бью его – как человек человека. Слева – туда, где сердце. Не между центром строя и левым флангом – нет никакого строя, нет армии... В самое сердце титану, заступившему мне дорогу.

- Царь! – кричит мне в спину войско-я, в едином порыве бросаясь следом и не успевая, отставая, падая, увлекаемое быстрым течением...

Они ещё во вчера. Я уже в завтра.

А значит, сегодня мне не умереть. Никак.

И так – не умереть...

Стрела вонзается в горло, как раз между шлемом и панцирем, вырывает из седла, швыряет в ледяную воду...

И так – не умереть...

Лес копий клонится навстречу, и конь, поднявшись на дыбы, не успевает защитить – несколько стальных жал бьют в лицо, в грудь, поднимают – чтобы бросить в набухающий алым песок берега...

И так – не умереть...

В жестокой рубке, когда все вокруг – враги, и фавн козлоногий тебе не брат, когда раскалываются спелыми орехами шлемы от ударов твоего меча, когда чужая кровь фонтаном бьёт в лицо, пьяня и дурманя – вдруг холодная и голодная до плоти сталь кривого меча находит щель меж пластинами панциря, добирается до самого сердца, обжигает поцелуем последнего касания...

Не погибнуть – никак не погибнуть, пока я у этого берега, пока я в этом завтра...

Не погибнуть, вылетев из седла, под копытами хлынувшей навстречу конной лавины...

Не погибнуть, захлебнувшись мутной водой Граника, утянутым на дно металлической тяжестью нелепого, ненужного доспеха...

Не погибнуть!

И я прорубаюсь к самому сердцу не желающего сдаваться Завтра, к сияющему панцирю на старом знакомом - Мемноне, сыне Зари.

А за спиной захлёбывается многоголосым криком отстающее на день, на два дня – моё вчера.

Что они кричат?

- Царь! Царь погиб!

Удивлённо оглядываюсь на миг – и на миг меня вытесняют в сегодня, в день, когда я ещё могу умереть, на острую, словно лезвие меча, грань между прошлым и будущим...

- Сегодня ты умрёшь Македонянин!

Это не греческий и не македонский язык – но трудно не понять, о чём кричит вылетевший вслед за мной из завтра в сегодня персидский всадник в богатом доспехе.

Из завтра в сегодня, перс?

Отправляйся дальше – во вчера!

Бью копьём ему в лицо, обрывая надменный, но преждевременный возглас:

- Гордись, что умер от руки Митридата!..

Митридат? Кажется, зять самого Дария? Наверное, мне и впрямь было бы, чем гордиться – но его тело медленно заваливается в седле и плюхается в воду, вот его уже относит течением в прошлое...

А меня ждёт будущее.

А ещё – двое как на парад разряженных всадников – на самой грани...

Акинак одного из персов, скользнув по лезвию вознесённого для защиты меча, пробивает мне шлем, заливая кровью глаза...

Мне не погибнуть!..

Второй намеренно пролетел мимо на своём прекрасном скакуне, и сейчас он сзади. Кровь, струйками ползущая из-под поврежденного шлема, слепит меня – и я бросаюсь вперёд, на первого, ранившего меня наездника...

Я не погибну! Только не сегодня...

Бью копьём, не целясь, но просто не умея промахнуться – в грудь, насквозь пробивая панцирь и сердце – и понукаю Буцефала вперёд, дальше, в такое близкое завтра, в котором нет смерти...

Поверженный перс валится в воду, но его конь всё ещё стоит на пути, и завтра всего в двух шагах – там, за крупом чужого коня с опустевшим седлом, - но я всё ещё в сегодня, и уже чувствую, как касается спинных пластин панциря в поисках бреши акинак оставленного за спиной перса...

Я не погибну! Не сегодня!

И Буцефал в мощном рывке сбивает стоящего на пути скакуна без всадника, вырывая меня из предательского настоящего… И не успевая самую малость.

Но вдруг – что-то остановило убийственное лезвие, ищущее моей плоти.

Что-то?

Оглядываюсь...

Там... Здесь – но вчера, а не сейчас, в котором уже я – там Клит Чёрный, сын Дропида, брат моей кормилицы, друг моего детства и юности. Вот он замахивается снова – и перс, которому он только что первым ударом отсёк руку, всё ещё сжимающую едва не добравшийся до моей спины меч, падает в воду, лишившись в придачу и головы.

Но всё это уже вчера...

Радуйся, завтра! – врезаюсь в смешавшийся под моим натиском строй на правом берегу – за гранью...

И они бегут. Бегут – разряженные, сияющие, бесчисленные, сильные, храбрые, опытные персидские воины... У них нет больше будущего – оно моё!

И следом за своим полководцем выбирается из ледяной синевы грани-Граника в это будущее моя армия.

Победа...

Только – что это?

Сверкая доспехами, с колышущимися на ветру гребнями шлемов - алыми, как предрассветный горизонт, ощетинившись копьями, словно лучами восходящего солнца – вчерашний день пытается заступить мне путь.

Откуда он здесь – в дне завтрашнем?

Ах, да! Наёмники Мемнона, заря прошедшего...

Приказ отточен и страшен, как занесённый для удара меч:

- Уничтожить!

И армия – моя армия! армия-я! – бросается на заблудившийся вчерашний рассвет, топя горизонт в его крови. Прошлому нет места здесь и сейчас.

Прошлое осталось за спиной.

За гранью.

За Граником.

Не оглядываюсь.

***

- А какие были потери в той первой битве? – спросят потом у вернувшихся в Элладу отпускников.

- Какие потери? – удивятся воины, вышедшие вслед за своим царём за грань между было и будет, а теперь возвратившиеся ненадолго, чтобы о "будет" сказать: "Было", - тем, кто всё равно не поверит, что так бывает.

- Ну как же! – воскликнут тыловые всезнайки, успевающие узнать обо всём едва ли не раньше, чем очевидцы. – Скульптор Лисипп лично изготовил двадцать пять конных статуй, изображающих гетайров, первыми бросившихся вслед за царём и первыми же погибших...

Отпускники, видевшие, как всё было, лишь усмехнутся, слушая пустую болтовню этих всезнаек. Ничего-то они не знают...

Скульптор Лисипп – единственный, удостоенный чести ваять изображения Александра, царя Македонского. И, польщённый оказанной честью, Лисипп ваял только Александра.

Двадцать пять статуй – фигуры погибших при форсировании Граника...

У всех статуй – одно лицо.

- Ты знаешь имя хоть одного из тех гетайров, что погибли при Гранике? – будут много позднее спрашивать друг у друга ветераны похода. – Хоть одно имя?

И сами же будут отвечать:

- Знаю... Только одно имя – Александр. Небо не брало его. И медных фигур было бы больше, если бы мы – его армия – не решились пойти следом. Он умер бы ещё сотни и сотни раз... Или могло бы не быть вовсе этих статуй – если бы Клит Чёрный, бросившийся первым вслед за царём, не отсек руку Спифридату...

- Тогда бы и нас не было.

- Да, но мы были – тогда.

Они так и говорят – "тогда". Не "там" – "тогда". Они шли не с берега на берег. Они шли из вчера в завтра – минуя сегодняшний день, минуя миг, в котором ждала их обманутая царём Александром смерть.

Небо не брало их.

И у двадцати пяти статуй, изображающих погибших при переправе – одно лицо.

Скульптор Лисипп ваял только Александра.

***

"Радуйся, моя богоравная мать Олимпиада!.."

Женщина провела рукой по сухой щеке в поисках слёз. Слёз не было. Радость? Может быть – ведь сын желает ей испытать это чувство.

- Радуюсь, мой Ахилл...

Свиток письма сух, как и щёки разглядывающей его женщины – но ведь там есть радость?

- Что он пишет, царица? – спросит замершая в тревожном ожидании Ланика.

- Он благодарит нас за подаренное вчера.

- Вчера? – удивится кормилица, вглядываясь в свиток послания, полученного из кажущейся такой далёкой Азии.

- Вчера я подарила ему жизнь. Вчера ты вскормила его своим молоком. Вчера мы вырастили его. Вчера твой брат Клит не позволил ему остаться в прошлом...

- Мой брат? – радуется и пугается новости кормилица царя и сестра его верного телохранителя. – Где же они сейчас?

- Они уже не сейчас. Они в завтра, Ланика.

- Но они вернутся?

- Я не слышала, чтобы из завтра возвращались...

Завтра – оно как смерть, потому что из него нет возврата. Оно как вчера – потому что его тоже нет. Пока нет – как нет уже дня минувшего.

Из завтра ещё никто не возвращался.

- Но, может, ему удастся? – шепчет царица, до боли в сухих глазах, забывших про слёзы, вглядываясь в пустой горизонт. Где-то там, далеко на востоке – надвигается завтра. А здесь, сейчас...

Нет, не так. А здесь – сейчас.

Теперь всё верно. Сейчас правильно. Сегодня непоправимо и неизбежно... Если ты не Александр, царь Македонский.

И нет возврата из завтра.

Но, может быть, ему удастся?

***

"Александр, сын Филиппа – эллинам, за исключением лакедемонян, от варваров Азии".

Демосфен медленно шёл вдоль ряда присланных юным и дерзким македонянином трофеев – триста драгоценных доспехов изумительной работы.

- Он смог? – спрашивали у знаменитого оратора изумлённые люди, разглядывая бесценное чужеземное воинское снаряжение.

- Он смог, - отвечал Демосфен, не спеша оглашать письмо македонянина, сопровождавшее присланные трофеи.

"Александр... – эллинам..."

Они не поймут. Не поймут, что он – один – шлёт им этот дар. Один – всем. Они не поймут, не поверят – прошло давно и бесследно время героев, в одиночку побеждавших армии. И не пришло ещё время новых героев. Прошлое – за спиной. Будущее – там, впереди, где нынче юный Александр, переступивший через грань...

Они – сегодняшние – не поймут. Одно время прошло уже, другое не пришло ещё...

Время, - усмехнётся Демосфен, ловя пролетающую секунду в кулак...

Вот оно – сейчас. В нём нет героев...

- Что он пишет, Демосфен?

Что ты им прочтёшь, оратор?

Отпущенная на волю секунда вылетает из пальцев, скрывается из виду...

- "Александр, сын Филиппа... – не глядя в свиток полученного письма, произносишь ты громко, так, чтобы услышали все собравшиеся, - ... и эллины, за исключением лакедемонян – от варваров Азии".

Не "эллинам", а "и эллины". Он – и они, а, конечно, не он – им. Так они поймут. Теперь поймут. Теперь, пока он ещё пишет о себе "Александр, сын Филиппа", пока он ещё человек...

Но – человек ли?

"Александр – эллинам..."

И никаких "и" в письме. Он один, сам – и точка. Без "и"...

Время одно прошло, другое не наступило ещё...

Время внимательно перечитывает послание юного царя – снова и снова.

Никаких "и". И точка.

Он перешёл грань – и время отстало, осталось за спиной...

Отстало - всегда готовое ударить в спину. Однажды, когда всё-таки наступит сегодня в твоей невозможной жизни, Александр, когда Чёрный Клит не сможет оказаться рядом, чтобы отрубить руку убийце.

Однажды. Не теперь...

Глава третья. Покоритель городов

Глава третья.

Покоритель городов

Даскилий распахнул ворота перед победителем битвы при Гранике – и вся Геллеспонтская Фригия легла к моим ногам.

Сарды – столица Лидии, город легендарного Креза – встретили меня земными поклонами распростёртого в дорожной пыли безоружного и покорного сатрапа Митрила – и вот я уже богат, как Крез...

- Оставляя себе надежды, ты рассчитывал на это? – спрашивает Пердикка. Гарпал – тот и вовсе дар речи утратил. Кажется, отвернись я сейчас, и он бросится в сокровищницу – чтобы всего коснуться своими руками.

- Нет, надежды я по-прежнему оставлю при себе. А это? – пожимаю плечами.

Богат, как Крез? Лидиец прожил долгую жизнь – но счастье обрёл в поражении. Нужно ли мне такое богатство, ведущее на костёр через унижение проигрыша? Нет уж!

- Я дарую свободу великому городу! – возвещают жителям Сард мою волю глашатаи на площадях. – Живите по древним законам и обычаям предков!

Они ликуют. И, так же, как их предки, будут платить дань – и оставаться счастливыми и богатыми, как их легендарный царь. Мне же мало такого счастья.

***

- Царь, в руках Мемнона Эфес...

- Значит, клинок всё ещё нацелен нам в грудь? Выступаем немедленно! Пора принять Эфес из его рук!

Эфес, Милет, Галикарнас, Патары...

Фаселида, Аспенд...

Они ждут – моё завтра.

Я иду!

Я! Я! Я! – цокают по персидским дорогам тысячи копыт.

Я! Я! – громыхают десятки тысяч ног.

Я! Я! Я...

Единый вдох, единый шаг, сердце одно на всех – и мир, ждущий, чтобы слиться со мной в единое целое, чтобы стать мной...

Пелена заволакивает взгляд, мерцая тысячами звёзд – таких близких, таких...

- Ты не боишься быть богом, Александр? – срывает меня с неба голос верного друга Гефестиона.

- Разве я уже стал им? – громогласно смеюсь, спускаясь с покорного склонившегося неба.

***

- Радуйся, царь!

- И ты радуйся, жрец.

Аристандр всегда был стар – сколько его помню. Сколько я помню тебя, Аристандр? Или, может быть – Калхас?..

Прочь, мысли! Рву аккордом навострившую внимательные уши тишину – прочь!

- Мне тоже уйти, Александр? – вопрошает жрец, словно услышав непроизнесённое мною, и приняв на свой счёт. Я не спешу ответить, боясь назвать его именем из тысячелетнего прошлого, и Аристандр вздыхает, произнося: - Мне некуда идти здесь, в твоих Сардах, царь...

- А как же храмы? – удивлённо спрашиваю служителя богов.

- Они пусты, царь.

Он прав. Камень стен здешних храмов дышит холодом – мёртвым, могильным холодом. А значит, не дышат храмы – и их колоны держат своды над склепами. Я был внутри – видел, слышал...

Храмы пусты.

- А где же боги, Аристандр? – спрашиваю у жреца, перебирая струны кифары. Кифаре не нужны ни боги, ни даже слушатели – только пальцы, что извлекут из неё звуки, или хотя бы вложат душу...

- Боги здесь, Александр, - обведёт руками мир вокруг старый жрец.

- И я тоже? – усмехаюсь.

- А где твой храм?

Смеюсь. Боюсь. Потому что и смешно, и страшно. Я – бог? Смешно! Я – бог? Страшно...

- Хочешь, построю его здесь? – спрашиваю, отбрасывая смех и страх.

- А ты – хочешь? – белые одежды жреца всколыхнулись, словно крылья – кажется, сейчас не подойдёт - подлетит ближе... "Птицегадатель" – главное то, что "птице-", а гадать может каждый.

Вспоминаю Александрополь, основанный и забытый мною в стране медов. Сколько мне тогда было? Шестнадцать лет... А уже – город Александра...

А теперь – храм? Почему бы и нет?

- Хочу, - отвечаю и себе, и жрецу. – Чем я хуже богов?

Жрец кивает – согласно ли? разочарованно? – и оставляет меня одного. Но нет, уже уходя, бросил через плечо:

- Надо спрашивать – чем я лучше?

- И чем я лучше?

Но старик Аристандр уже ушёл. А вопрос остался – и даже кифара не отвечает, лишь плачет под моими прикосновениями. Чем мне утешить тебя, кифара? Ведь я сейчас богат, как Крез, ведь я уже почти что бог – вот только построю храм...

Плачет. И вопрос остаётся без ответа.

Чем я лучше?..

***

Идея возвести храм – живой храм, чьи стены не напоминают о смерти холодом и пустотой – оживила меня.

- Какому богу ты посвятишь храм, царь? – вопрошают местные жрецы, да и мои военачальники не отстают от них в любопытстве.

- А вы знаете другого бога? – грозно восклицаю, стараясь сверкнуть глазами, подражая отцу... Кажется, получается – склоняют головы любопытные, некоторые даже пятятся...

Где бы только его построить?

- Здесь!

- Нет здесь!

- Нет, не слушай их, царь! Храм должен быть...

И хор голосов советчиков и советников умолкает – а с ясного летнего неба вдруг срывается снег, да и само небо летнее – где оно? Зима, тучи, буря...

- Храм должен быть! – перешёптываются те, кто наблюдают происходящее, повторяя оборванную стихиями фразу, превратившуюся в знамение.

Снег, буря...

- Хочешь, построю храм здесь? – спрашиваю во весь голос – у обезумевшего неба, у подошедшего ко мне Аристандра.

Небо молчит. А Аристандр спрашивает:

- А ты хочешь? – и, кажется, сейчас он взлетит, похожий на огромную белую птицу в своих развевающихся на ветру одеждах.

- Хочу! – кричу, перекрывая рёв разразившейся среди ясного неба бури. – Чем я лучше богов?!

- Ничем не лучше, - смеётся жрец...

И с бушующего неба срывается молния, чтобы покарать насмешника в белых одеждах. Ты ведь жрец, Аристандр, кому как ни тебе знать, кто из нас хуже или лучше – я или боги, швыряющие молниями в смеющихся над ними...

Я не лучше и не хуже. Просто вместо молнии у меня в руке меч... Но я прячу его в ножны, встречая молнию грудью, заслоняя собою жреца...

***

Молния ударила в землю у моих ног.

Предупреждение?

Угроза?

Или царь богов бросает своё оружие к ногам сильнейшего его?

Поднимаю оброненный Кронидом Тучегонителем перун – пламенная ветвь чужого оружия жжёт ладонь...

- Не по руке, - вздыхаю разочарованно и швыряю молнию обратно – в скопление невозможных в летнем небе снежных туч, в сердце готовой разразиться грозы...

И всё проходит. Кто не видел – не поверит. Да и кто видел – изумлённо таращатся в снова ясное небо, боясь заглянуть мне в лицо, отводя взгляды от обожжённой ладони...

- Здесь будет храм! – бросаю – не застывшим вокруг меня людям – небу. И ухожу. Всё решено...

- Не боишься быть богом? – тенью скользит следом за мной Гефестион

- Ты тоже станешь! – обещаю, протягивая другу руку. Он отвечает на моё пожатие – и морщится, как от боли. Словно коснулся молнии...

- Бросить тебя в небо? – спрашивает. – Как молнию?

- Не бросай меня Гефестион. Я не боюсь быть богом – если только буду не один. Ты со мной?

Улыбается.

- Слишком много Александров для одного мира, - говорит.

- Пусть богам будет страшно!

- А людям?

- А люди пусть молятся.

Будет новый храм...

***

Эфес леденит руку. Холодная сталь, знающая, что она беспомощна перед грядущим.

Я видел Его. Видел, стоя со своими воинами на правом берегу бурного Граника. Смотрел на него, считая, что прав – я... А он шёл навстречу моему взгляду сквозь гибнущую кавалерию горделивых персов.

И – он умирал!

Я видел это сам, наблюдал своими глазами!

Вот он умер раз – стрела в незащищённую шею...

Два – копьё в грудь...

Три – под копытами вражеских коней...

Четыре... Пять...

Кто не спрятался? Он не виноват...

Десять... Двадцать...

Двадцать пять.

Был один раз – всего один раз, когда он мог умереть, как умирают только раз, как умирают люди – но его спасли...

А потом он вышел на берег, и, глянув в сторону моей фаланги – двадцать тысяч не знающих сомнений и страха солдат удачи – бросил беспощадное:

- Уничтожить!

Взмах руки – и нас не стало. Он умер двадцать пять раз, мы умирали лишь однажды...

Сколько же у тебя жизней, самоуверенный мальчишка?!

Хочется кричать – и бежать сломя голову, бросив оружие и доспехи, честь и славу, забыв клятвы и обещания, себя забыв на том берегу, у той грани – и бежать...

И я бежал.

Теперь в моих руках Эфес. Город – рукоять меча. Но я видел Его, выходящего сухим из вод бурного Граника, выходящего живым из бурного потока смертей...

И хочется бросить меч – и бежать снова.

Но куда ты побежишь, Мемнон?

Не знаю.

Может быть, там, дальше – я одолею свой страх. И того, кто посеял семена этого чувства в моей душе. Того, кто уже перешёл грань, из-за которой нет возврата.

И он не вернётся.

Но – и не остановится.

Я видел его смерть, видел его жизнь – кто в силах его остановить? Неужели, я?

Обожжённые, покрытые копотью стены некогда великолепного храма Артемиды Эфесской снова и снова бросаются в глаза – смотри Мемнон! Бойся!

Зачем, почему ты ушла в тот день, богиня? Ах, да! В далёкой Македонии рождался Он... Если бы ты не оказалась тогда рядом с корчащейся в муках родов дикой эпирянкой Олимпиадой – ведь всего этого могло и не быть?

Небо, как я завидую Герострату, бросившему факел вслед спешащей к Нему покровительнице рожениц! Безумец смог хотя бы это...

И я бросаю факел в разрушенный пламенем более чем двадцатилетней давности храм – словно этим могу хоть что-то изменить. Но не могу – и следом отшвыриваю и Эфес – лишь беспомощное оружие против неудержимого противника...

Может, я смогу остановиться? Не остановить Его – нет, но хотя бы суметь остановиться самому! Ведь есть ещё Милет, Галикарнас, Тир, Газа... Вавилон, Сузы, Экбатаны... Персеполь, Кирополь, Бактры... Индия...

Бежать! Прочь от этих мыслей, которые одолевают, убивают, побеждают – без боя...

Достаточно только увидеть Его, посмотреть в Его глаза – и поражение неизбежно. Необходимо непременно сообщить об этом Дарию – воевать надо за спиной у Македонянина! – на море, в Элладе, в самой Македонии... Только спиной к нему или за спиной у него – или в тылу его армии, или же убегая от него после очередного поражения...

А потому – не смотреть в глаза, не встречаться лицом к лицу, вернуться за ту грань, которую переступил дерзкий мальчишка, за которую уже не вернётся, не оглянётся даже...

Но это потом.

А пока – есть ещё Милет, Галикарнас... Кавн, Патары, Фаселида, Аспенд... Тарс, Исс, Триполис... Дамаск, Сидон, Тир, Газа...

Спиной к нему – или за спиной у него. Только так. Только не лицом к лицу.

Я бросаю Эфес...

***

Эфес ещё хранил тепло чужого прикосновения – хранил, брошенный к моим ногам. Подарок? Подачка?

Четыре дня от Геллеспонта до Граника.

Четыре дня от Граника до Эфеса...

Время замерло. Шесть лет в гинекее царицы Олимпиады. Три года в Миэзе. И теперь эти куски по четыре дня – рваные клочья, чистые листы, отрывки жизни – одной из жизней, каждая из которых не переступит отпущенного срока...

Время замерло – и я шагаю во вне...

Поднимаю брошенный в пыль военной дороги Эфес...

Как они радовались, эти безумцы – жители города – уходу персов. Что они творили, отпущенные на волю рабы, слуги чужой силы, ныне лишенные её...

Они убивали друг друга – побивали камнями, нанизывали на копья, жгли на кострах – не зная, что же делать с собой.

- Персы ушли! – вопили они, впиваясь с безумной и бессмысленной яростью друг другу в глотки. – Персов больше нет!

Оглядываюсь на идущих со мной: Гефестиона, Пердикку, Эригия, Птолемея...

Что будет с ними, когда придёт время, и кто-то воскликнет:

- Александр ушёл! Александра больше нет!

И тысячеглавый монстр лупит тысячей кулаков себя по тысяче лиц, без жалости рвёт себя на части – маленькие, но всё ещё пульсирующие в море крови клочки...

Вдыхаю полной грудью – и вижу, как начинают глубже дышать и они... Александр есть, Александр здесь...

В Эфесе.

Отгоняю прочь навязчивые мысли – и вхожу в город. Насильник? Любовник? Муж?

Город кричит, встречая меня – и вдруг затихает, глубоко вдыхая новый воздух, новую силу, что удержит его...

И резня на улицах прекратилась – не было нужды и не пришлось их усмирять – достаточно оказалось просто въехать в бесстыдно распахнутые навстречу ворота.

Задерживаю дыхание, усмиряя гнев, клокочущий внутри, во мне...

- Радуйся, Эфес! Теперь и ты – я...

Ещё несколько тысяч тел, рук и лиц. Площадей, дворцов, улиц... И всё – я. И я – всё... Всё не так! Почему?

- Ты не боишься, Александр?

Молчи, Гефестион! Молчи, Патрокл, которого даже боги принимали за Ахилла! Одно из лиц... Моих лиц.

Буцефала не надо понукать – он сам несёт меня по залитым кровью, словно после ожесточенного штурма и боев, улицам Эфеса. И я знаю, куда...

Стены, обласканные огнём, встречают запахом дыма и видом тлеющего факела...

Погасить! Скорее, пока всё не повторилось! Не люблю, когда всё повторяется...

Время шагает навстречу, обжигая лицо безумием пламени, охватившего стены пустующего храма, разрывая слух воплем безумного, как и зажжённое им пламя, Герострата:

- Где ты, богиня?!

Где ты, богиня? Я ведь шёл сюда – к тебе...

Город дышит со мною в такт – город-я. Только я – один. А тебя нет, Артемис, дева-охотница, ранившая меня в сердце.

Один...

***

- Этот город мой! – восклицает кто-то, заставляя меня вздрогнуть, на миг перестать быть Эфесом, македонско-греческим войском, новым временем... На целый миг становлюсь просто Александром – потому что кто-то крикнул у меня за спиной, вглядываясь в лежащий у ног Эфес:

- Этот город мой!

- Кто ты? – направляю Буцефала на святотатца, заставившего меня, пусть и на краткий миг, но стать всего лишь мной. Как поступить с ним, с осмелившимся? Наказать? Наградить?

- Я – Апеллес, царь! – отвечает он, вопреки всему, мне вопреки дыша полной грудью, словно желая вдохнуть весь этот город без богов в храмах. Задерживаю собственный вдох – чтобы убедиться, проверить...

А он дышит полной грудью – дышит этим городом, который назвал своим. Но – вдыхаю глубже – и назвавшийся Апеллесом закашлялся, неуверенно и неумело втянул воздух, словно у рыбы, разинутым ртом...

Всё – он снова мой. И этот крикун, и этот город...

Жаль.

- Я художник, царь, - говорит он между тем. – Когда-то меня изгнали из Эфеса – но ты вернул мне родину... – Он умолкает на миг, чтобы провести языком по внезапно пересохшим губам и снова крикнуть во всю мощь своих ещё не до конца покорных мне лёгких: - Это мой город! – и голос его звенит радостью дождавшихся умелого касания струн – и такой печалью, передать которую, как мне казалось, способна только кифара.

Ну что с ним поделаешь?

- Хочешь, я подарю тебе этот город, Апеллес? – спрашиваю, готовый отдать художнику и Эфес, и всю Ионию с Лидией и Геллеспонтской Фригией впридачу – за этот торжествующий крик, за вздох не в такт, за миг, когда я был просто Александром и не был всем прочим...

- Нет, царь, - склоняет голову этот служитель муз, - но ты можешь сделать мне куда более ценный подарок.

Он удивил меня – и почти покорил.

- О чём же ты просишь?

- Задержись в моем городе! – восклицает художник. И голос его...

Опалённые стены разрушенного храма, бывшего чудом, ставшего чадом – что я забыл здесь, что мне здесь надо? Холод склепов в святилищах, покинутых богами, и небо, подобно надгробной плите... Война не окончена, война только начата – и враг, наученный горьким опытом первых своих поражений, ждёт меня в Милете...

Но вот стоит человек, сумевший не быть мной. Пусть на миг...

- Задержись, царь!

И я остаюсь в Эфесе. На те две недели, что художник писал мой портрет.

Мастерская Апеллеса была чудом – стала чудом, едва он вернулся в неё. Здесь жили цвета и тона, краски и оттенки, свет и тень – жили по воле хозяина, превратившего мастерскую в храм, свою работу – в священнодействие, а плоды своего творчества – в жизнь.

Я видел своими глазами, как влетевшие птицы пытались усесться на ветви нарисованных мастером деревьев и сорвать ягоды с этих ветвей.

Я встретил мальчишку-подмастерье, тайком целовавшего губы нарисованной Апеллесом нимфы – и та смеялась в ответ, увлекая пылкого юношу в свой ручей... Парень выбегал прочь, тряся мокрыми волосами.

Я видел портрет Мемнона...

- Хочешь победить его сейчас, царь? – спросил, пытливо глядя мне в лицо, Апеллес. – Я просто нарисую тебя рядом...

- Александр не крадёт побед! – вспыхивает моё лицо – и полотно с портретом родосца погибло, охваченное огнём. Мемнон ждал меня в Милете, а я прохлаждался в загробной пустоте Эфеса, делая подарок художнику, выдернувшему меня из небесной выси...

А потом Апеллес сказал:

- Благодарю тебя, царь! – и сорвал покров со своей новой работы.

Стоящий рядом со мной Буцефал ревниво фыркнул и попятился – его близнец на холсте отступил на шаг.

А всадник, восседавший на столь живо нарисованном коне...

В руке всадника сверкала молния. В его волосах чередовались светлые и тёмные пряди. В его глазах пылал мир, зажжённый рыжими искрами...

- Кто это? – спросил я, боясь услышать ответ.

- Это ты, царь, - склоняет голову живописец.

- Крикни: "Этот мой город!" – требую от художника-чудотворца иного чуда...

Но он смиренно смотрит снизу вверх на меня – того, на холсте...

- Это твой город, царь.

Рука сжимает Эфес – как молнию. Я – бог?

- Зачем, художник?

- Благодаря тебе я вернулся, царь. Теперь я пойду за тобой – куда бы ни направился ты.

- Зачем?

- Чтобы возвращаться. Снова и снова...

Рыжее безумие застилает взгляд – молнии в моей голове, переполненной готовой разразиться грозой...

Бегу прочь из мастерской творца-чудотворца – в тишину, в пустоту покорённого и отныне покорного – моего! – города...

Ну, как? Не боишься быть богом, Александр?

А не быть?

Бегу – и черепаха-время отстаёт с каждым шагом.

***

Жрецы нашли юного царя среди обожжённых, словно обнажённых, стен храма Артемиды Эфесской. И на вопрос, как они смогли его отыскать, когда даже собственные военачальники лишь растерянно спрашивали у себя и друг у друга, где же их полководец может быть, старший жрец ответил, боясь встретиться с Александром взглядом:

- А где же ещё искать бога? Только в храме...

Юный басилевс вздрогнул – и заметил, как дёрнулись тела стоящих рядом людей...

- Я освобождаю город Эфес от дани! – возвестил он, не глядя на жрецов представителей знати. – Живите по-старому...

Ты помнишь, что сказал македонянам после гибели Филиппа, басилевс? "Изменилось только имя царя..."

Был Филипп – стал Александр.

Был Дарий – стал Александр.

Был... Стал...

Всё как прежде.

Дань заменили добровольными взносами от горожан, но взносы эти были едва ли не более обязательны, чем дань.

Вы хотите, чтобы по-прежнему? Получите!

Но было кое-что в прошлом знаменитого города, возвращения чего жаждал и сам юный завоеватель.

- Я желаю восстановить храм Артемиды Эфесской!

- Зачем тебе это, царь? Богиня не вернётся в него, и сам ты уйдёшь, отстроив его заново. К чему нам пустой храм – без богов?

- Я вернусь, жрец.

- Ты вернёшься иным – и к чему тебе будет старый храм? А новые возведут без тебя...

Жрец умолк, испугавшись случайно оброненных слов...

- Новые храмы возведут без меня? А прежние мне уже ни к чему?

Обожжённые, как обнажённые, стены храма, бывшего некогда одним из чудес света, провожали юного царя безмолвным взглядом. И только шёпотом-шелестом-вздохом-эхом дробилось меж руин:

- Где ты, богиня?

Александр уезжал, не оглядываясь. Её не было здесь.

- Она ждёт меня впереди, - говорил он тем, кто знал, о чём он.

И впереди ждали Милет, Галикарнас, Патары...

А за спиной остался пустой храм. Там, позади, уже не было места богам. Не время для богов...

***

- Милет готов сдаться, царь!

- А Мемнон? Он там?

- Нет, бежал дальше – в Галикарнас.

Армия македонян скорым маршем приближалась к городу, готовому покорно встретить победителей битвы при Гранике... И остановилась у запертых ворот.

Милет передумал сдаваться – должно быть, его страх перед Александром покинул стены вместе с напуганным Мемноном. Должно быть, кроме страха бежавшего Мемнона иного и не было в славном городе.

- На что они надеются? – спрашивали друг у друга воины, привыкшие чувствовать себя непобедимыми, следуя за своим неудержимым царем.

- На деревянные стены, - понимающе кивали солдаты и военачальники постарше и поопытнее, до побед под руководством Александра успевшие пройти через именуемые тактикой и стратегией поражения и компромиссы, уловки и обманы, военные хитрости и вполне мирные подлости предыдущих правителей македонских: Аминты, Пердикки, Филиппа...

Деревянные стены. Триста превосходных финикийских и кипрских кораблей, на всех парусах и веслах несущиеся сейчас на помощь городу, нашедшему в своих стенах достаточно смелости, чтобы закрыть ворота перед Александром, которого уже успели назвать богом в занятом им Эфесе, которого уже трудно было назвать иначе...

Деревянные стены?

- Мы встретим их в гавани своей стеной, - ответил царь сомневающимся. Он и сам сомневался – как и они. Или – они, как и он? Но царь отбросил прочь свои сомнения, лишив умения и права сомневаться тех, кто окружал его. – Корабли Никанора будут у Милета раньше персидского флота!

- Корабли Никанора будут у Милета раньше! – уверенно говорили друг другу его солдаты, глядя на пустой пока что горизонт. А отброшенные ими сомнения ползли к осаждённому городу, проскальзывали сквозь еле заметные щели в воротах, стенах, душах... Милетяне боялись, отравленные чужими сомнениями – и тоже всматривались в пустой горизонт.

- Деревянные стены! – выдохнули оба войска по обе стороны запертых ворот и каменных стен. И то, что выдохнули они одновременно, словно один человек – уже разрешило сомнения одних и подтвердило уверенность других.

Сто шестьдесят кораблей под командой Никанора, сына Пармениона, пришли первыми – и в гавани Милета, по обе стороны от острова Лада выросла деревянная стена, лишившая защитников последней надежды.

- Надежду я оставляю себе!

Персидские корабли опоздали на целых три дня.

- Я сам не верю, - разводил руками Никанор. – Несколько раз я и мои вперёдсмотрящие видели впереди их паруса... А потом словно кто-то из бессмертных небожителей решил: "Вы будете первыми!" И мы были первыми – хоть и не видели на пути обогнанных нами персов.

Чудо?

- Мы встретим их в гавани своей стеной, - сказал царь Александр.

И было так.

Только вот...

- Тебе не страшно быть богом?..

***

- Радуйся, Александр! – изгибает губы в улыбке, спину в поклоне посланник осаждённого Милета.

- Ты забыл добавить "царь", Главкипп, - отворачиваюсь от посольства и его главы. Однако следующие слова милетянина заставляют меня обернуться.

- Мало кто зовёт Зевса Тучегонителя царём богов – достаточно просто назвать его имя. Так зачем же пустые титулы самому Александру?

- Чтобы отличаться от Зевса – нас часто путают в последнее время, Главкипп. Ты явился попусту льстить мне, или у тебя есть ещё что-то?

- У меня за спиной – крепкостенный Милет, и у входа в гавань стоят на рейде три сотни персидских кораблей...

- Перед тобой Александр, чьё имя не требует титулов, а в гавани – сто шестьдесят моих кораблей под командой Никанора, закрывшие дорогу к причалам Милета твоим хвалёным трём сотням. Вспомни, Главкипп, что ты слышал о битвах при Артемисии, Саламине и Микале – как думаешь, сможет персидский флот пробиться в гавань?

- Я ни в коем случае не грожу тебе, царь, - вспоминает он о титуле и снова кланяется. – Я предлагаю от имени жителей свободного города Милета...

Небрежным взмахом руки убиваю его явно заранее заготовленную речь.

- Ты можешь только просить, Главкипп. Я явился в Азию не затем, чтобы довольствоваться предложенным мне. Я возьму сам – и сам решу, как поступить с тем, что имею. А теперь уходи!

Посольство убралось, не осмелившись возражать, не решившись высказать грозному Македоянину свои предложения.

- Передай тем, кто направил тебя, Главкипп, что Милет уже мой. С этого дня...

Посол обернулся у выхода из шатра, готовя ответ, который был бы прощён ему, как послу... Но поперхнулся так и не произнесённым – и задышал по-новому. В такт...

Вдыхаю полной грудью. Как там кричал Апеллес в покорённом Эфесе? Этот город мой!

Кто бы решился крикнуть это теперь...

***

Военный совет – опять. О чём можно совещаться перед боем?!

- Сегодня мы возьмём Милет. Штурм начинается через час.

- Царь...

Чей это голос?! Ну же! Хоть кто-нибудь – "Этот город мой!" - и частое дыхание – вопреки, по-своему... Хоть на миг!

- Царь! – как может твёрдо повторяет, хмуря изборождённый морщинам лоб, старик Парменион. Конечно, это он. Совет и созван-то для него – дышащего уже четвёртым царём. – Мы можем разбить персидский флот – ты ведь сам напомнил Главкиппу о славе побед греческого флота при Саламине, Артемисии и Микале – атака обречена на успех!

Его сын Никанор – во главе моего флота. Конечно, старик хочет, чтобы его дети добились почестей и славы. Гектор, Филота, Никанор... А ведь у старика есть ещё брат Асандр, зять Кен, просто давние товарищи и друзья – Гегелох и Аминта... И каждый – во главе, у каждого – под началом... И все здесь. На совете, созванном нарочно для Пармениона.

Показалось – или мне и впрямь стало тяжело дышать? Чуть не бегом пересекаю ставший таким тесным шатёр – отдернуть тяжёлый полог, вдохнуть одной грудью со всем моим – МОИМ! – войском.

И ответить, оборачиваясь к старому полководцу:

- Нет.

- Но, царь...

Только что я мечтал о слове поперёк – и вот теперь отсекаю это непокорное слово, гоню его прочь из шатра...

Буду богом! Прости, верный вояка Парменион, но – буду!

- Наш флот вдвое уступает числом персидскому, а об опыте моряков вовсе молчу – со времён Саламина минуло без малого полторы сотни лет – и у нас нет тех флотоводцев. Наши корабли – корабли многих городов Эллады, объединённых нами совсем недавно. А ведь на борту этих судов – наспех сколоченные команды из тех же наспех объединённых полисов. А у персов – финикийский и киприотский флоты, равных которым сейчас нет, которые господствуют на море от Геракловых Столпов до Геллеспонта. Мы не можем рисковать.

Старик ещё пытается возразить – но я уже вижу, как тяжко даётся ему каждое слово против, как он давится густым воздухом – как только что давился я, спеша откинуть полог...

- Было... знамение... орёл сел у кормы корабля! – бросает он последний довод. Так неубедительно и смешно...

- С каких пор ты начал угадывать волю богов, Парменион? Оставь предсказания тем, кто ближе к пресветлым. Орёл у кормы – что скажешь, Аристандр? – обращаюсь к присутствующему на совете жрецу. Советоваться можно не только с людьми – Парменион это знал, но он не знал, что я готов и к их возражениям. – Не значит ли это, что судам надо остаться на месте? Сядь орёл на нос или мачту...

- Ты безусловно прав, царь, - усмехается белая птица, молча наблюдавшая до сих пор за созванным "советом". – Кому как ни тебе ведать волю богов? Тому, кто к ним ближе... Ты прав, Александр – орёл на корме говорит о том, что флоту стоит отойти глубже в гавань, но не бросаться вперёд на стоящие у гавани корабли персов.

Почему-то мне кажется, мы с Аристандром-птицегадателем безошибочно угадали волю богов. Потому что бог здесь один, и воля одна – моя...

Наверное, это страшно.

- Начинаем штурм! Я сам поведу первую колонну! Кто раньше меня поднимется на стены – награда в десять талантов!

Хотят славы и почестей – пусть завоевывают их. Но не вопреки моей воле – потому что бог здесь один!

Милетяне почти не сопротивлялись. А на стене я был первым. И финикийско-персидский флот ушёл прочь от запертой моими кораблями гавани, увидев, что город уже мой...

- Прости, царь, - склонил убелённую сединами голову старик Парменион, когда штурм уже завершился. – Ты был прав. Я ошибся, советуя бросить наш флот в бой...

- Конечно, - киваю согласно. – А чтобы никто больше не мог ошибиться, я распущу мой флот.

Он онемел - всё, на что старика хватило после моих слов, это выдавить:

- Но...

Ну же! Возрази мне! Возрази сейчас, Парменион – всего ещё один раз возрази, и я отменю своё решение...

- Да, царь. Наверное, я старею. Твоя воля – воля богов, Александр. Что бы ты ни решил – будет так...

Да, старик, теперь будет так – что бы я ни решил.

Можно придумать тысячу причин в оправдание моего решения о роспуске флота: и излишне высокие затраты на его содержание, которые, несмотря на первые победы, я пока ещё не мог себе позволить (а ещё говорят: "Богат, как Крез"!..); и то, что мой флот пока ещё заведомо слабее персидского – мне вовсе ни к чему риск потерпеть пусть и не значащие ничего поражения, но которые могут подорвать мой авторитет победителя; и "сожжение мостов" – когда некуда, а точнее не на чем бежать, армия будет стремиться побеждать – ведь отступить нельзя... Кроме того, возвращая корабли в порты греческих городов – членов Коринфского союза, я тем самым защищаю их гавани от возможных действий вражеского флота за моей спиной, у побережья Эллады...

Десятки, сотни, тысячи важных и не очень причин, которые всё объясняют.

Но настоящая причина была лишь одна.

Каприз.

Или я не бог?

Богам скучно – они предпринимают авантюры. Мне тоже стало тоскливо – и царь Александр решил одолеть вражеский флот силами сухопутного войска.

Теперь главное – кто будет первым?

Или я захвачу всё побережье, лишив могучего и опасного противника портов и опорных баз, подкреплений и продовольствия...

Или они – отрежут меня от родины, перенесут военные действия на территорию брошенной без достаточной защиты Эллады, заставив меня вернуться...

Кто будет первым?..

Глупый вопрос. Потому что – никто меня не остановит. Этот мир уже - я.

Буцефал поднимается на дыбы – словно уже сейчас собираясь нести своего наездника в небо.

Не рано ли, учитель?

Рано – и копыта выбивают из земли сухие комья разочарования. Вперёд. Пока – вперёд. Ещё не выше и не вне – но и назад я не вернусь.

Эллада? Македония? Родина? Что значат эти слова, когда меня ждёт мир?

Они – персы, боги, да кто угодно! – даже не подозревают, не могут себе представить, насколько мне нечего терять...

- Что ты оставил себе, царь? – спросил когда-то Пердикка.

- Надежды...

И – всё. Всё остальное я оставил позади – и не собираюсь возвращаться и даже оглядываться.

Тебе не страшно?..

Глава четвертая. От Геры до Афродиты

Глава четвертая.

От Геры до Афродиты

Крепость на скале казалась неприступной.

- Как она называется? – спросил молодой полководец у стоящих рядом.

- Алинды, царь, - ответили из свиты.

- Точно, не Олимп? – усмехнулся юный царь, приближаясь к порогу "не-Олимпа", и узнавая скалу вопреки всему, даже её собственному желанию остаться неузнанной царственно-юным пришельцем. – Точно?

Молодой полководец не придержал своего быколобого скакуна, не стал дожидаться отставшую пехоту и осадные машины.

«Олимп не зря зовут многовершинным. Алинды? Даже звучит похоже – неужели ты надеялся, что я не пойму, что не узнаю?»

Его слов некому было услышать – разве что, узкой тропе, да вороному коню, что нёс его сейчас по ней к желающей казаться неприступной вершине.

Гетайры даже не пытались догнать своего царя – давно уже знали, что это бесполезно. И удержать своего полководца от безрассудства не пробовали – в конце концов, весь этот поход безрассуден. Начать войну, не имея ничего кроме долгов – безумие? Игры на развалинах древней Трои – мальчишество? Битва на Гранике сразу после четырёхдневного марша – и победа в ней, вопреки всем законам и закономерностям военной науки... Двадцать пять скульптур с одним на всех лицом, оставленные на берегу вместо сорокатысячной армии, которая не могла не погибнуть – но не смогла... Древние столицы, распахивающие ему навстречу настежь свои ворота... Роспуск флота, решившего судьбу непокорного Милета... Позволение тому же Милету внести имя своего покорителя в списки высших чиновников города – без указания царского титула! "Пусть дышат свободнее", - усмехнулся молодой царь и двинулся дальше, будто Милета больше нет. "Милет? Есть только я – не Эллада, не Геллеспонт, не Сарды, не Эфес, не Милет – только Александр!" И вновь невольно возникают перед глазами очевидцев двадцать пять конных статуй на берегу перейдённого вопреки всему Граника... Есть только Александр.

И вот он уже у ворот горной крепости – один.

Безумие?

Ворота распахиваются навстречу...

Сейчас хлынут наружу сверкающей лавиной защитники, опрокидывая безрассудного всадника-одиночку...

Нет вооруженных воинов – и глаза слепит не сияние доспехов, а драгоценный блеск церемониальных нарядов встречающих.

- Царица Ада, повелительница Карии, ожидает юного покорителя мира Александра в своей скромной обители и просит у царя дозволения звать его сыном...

Все знают, как дорога Александру его мать – наводящая ужас на всех прочих, царица Олимпиада. Сейчас разгневанный взгляд юного полководца полыхнёт огнём безумия – и в крепости, беспечно растворившей ворота, не останется никого живого...

Но нет, царь лишь милостиво кивает, бросая поводья коня одному из встречающих вельмож.

- Царица Ада может не звать меня. Я сам приду к ней – и буду ей сыном.

Безумие? Да, но...

Переглядываются подоспевшие как раз вовремя, чтобы услышать и переданную послами просьбу царицы и ответ своего царя, разводят руками...

Кто его остановит?

***

У светлого Олимпа без счёта имён. Олимп, Ида, Пелион, Алинды... Любая скамья, если подняться на неё, может стать одной из его бесчисленных вершин. А взгромоздившийся на любой один из пиков многовершинного – чем не бог? Вот только каким богом тебе быть, зависит от того, какую вершину достоин окажешься занять – Олимп ли белоснежный, Иду, Алинды... скамейку...

- Ты совсем не похож на отца, - коснувшись унизанной перстнями и увешанной браслетами рукой гладко выбритого лица юного полководца, произносит карийская царица Ада – лишённая собственным братом власти, запертая на своём неприступном Олимпе-Алинды, куда можно взойти, но вот вернуться...

- Ты знала Филиппа, царица? – вежливо интересуется молодой завоеватель.

- Нет, мальчик, но я знала... Слишком хорошо знала бога с его лицом. Если бы этот легкомысленный бог не был столь склонен к развлечениям на стороне, ты мог бы быть моим сыном, а не её...

- Ты можешь звать меня сыном, царица богов.

Величественная женщина вздрагивает, вглядываясь в глаза юного воина – что там? Рыжие искры безумного пламени, украденного отступником Прометеем у богов? Это всепожирающее беспощадное пламя обжигает руки, плавит неосторожные встречные взгляды, опаляет души, оно вот-вот охватит весь мир...

Женщина печально улыбается.

- С радостью... сын богини. Кто-то же должен нам наследовать.

Царица Ада, засевшая в неприступной крепости, ничего не могла дать победоносному молодому завоевателю – кроме, разве что, права назваться её сыном и законным наследником Карийского царства, власти над которым сама она была лишена.

- Оронтопат – зять моего коварного и вероломного брата Пиксодара, узурпировавшего власть в моей стране – сейчас он в Галикарнасе вместе с Мемноном и Эфиальтом...

- Я возьму Галикарнас, царица богов.

- Мои верные подданные всеми силами постараются помочь тебе и поддержат любые твои действия, направленные на восстановление моей власти...

- Хочешь, я построю тебе храм, Гера? – обрывает её на полуслове юный царь.

- Нет, Ахилл, - вздыхает та, приняв как должное его обращение. – В храмах холодно и пусто...

- Скорее, в них мертво, царица Ада, - улыбается Александр.

- Не зря же богов зовут бессмертными...

***

- Тебе мало одной матери, Александр? – пряча возмущение, спрашивает Клит Чёрный, явно недовольный отношением своего господина и товарища к карийской царице.

- Хочешь, буду звать тебя вторым отцом? – вместо оправданий произносит царь, улыбаясь кипятящемуся другу. – В конце-концов, одной из жизней я обязан тебе...

Клит вспоминает рубку в водах Граника – словно с головой окунается в ледяной поток той смертоносной реки, в которой его властелин и друг один против сорвавшейся с противоположного берега лавины персидской кавалерии... И отлетает прочь так вовремя отсечённая рука Спифридата...

Статуй могло быть много больше – медных статуй, отлитых Лисиппом после одержанной вопреки всему победы.

А могло и не быть вовсе...

- Сколько смертей тебе осталось, маленький Александр? – вздохнув обречённо, спрашивает брат царской кормилицы.

- Спроси лучше, сколько мне осталось жизней, Клит. Хочешь, поделюсь с тобой?

- Смертью или жизнью?

- Чего пожелаешь.

- Мне надо подумать, царь, - совершенно серьёзно произносит верный телохранитель. – Я потом тебе скажу, что мне нужнее.

- Потом, значит, потом, - легко соглашается молодой полководец. – А сейчас – звать тебя отцом?

Воин усмехается в ответ:

- Уж лучше сыном, царь. Всё-таки ты у нас - отец солдатам.

Но усыновление Александра карийской царицей Адой всё одно ни у кого ни в свите, ни в войске не вызвало восторга и даже не встретило понимания.

- Твои люди не довольны твоим решением, Александр, сын мой, - удручённо вздыхает законная наследница престола Карии.

- Они просто не понимают, Ада. Этот мир уже мой. Так почему бы ни придать этому присвоению хотя бы видимость законного наследования?

- Ты ведёшь себя как бог, - удивлённо вскидывает обильно подкрашенные брови царица. – Не боишься?

- Вы всегда вели себя как боги – неужели боитесь теперь?

- Да, боимся, мой мальчик, раз теперь есть ты. Крон одолел своего родителя Урана, Зевс – Крона...

- Ты думаешь, что я – следующий?

- Я боюсь, что ты последний...

- В самом деле! – смеётся самоуверенный юнец. – Кто же сможет одолеть меня?

***

Когда македонская армия покидала, после непродолжительного отдыха, гостеприимные владения царицы Ады, та прислала к Александру своих искусных поваров.

- Здесь не найти нектара и амброзии, мой богоравный сын, но эти мастера сумеют обмануть и самый придирчивый вкус...

- Я не хочу быть богом понарошку, Ада, - ответил тот. – Пусть по-прежнему лучшим завтраком для меня останется ночной поход, а вкуснейшим ужином – скудный завтрак. А до нектара с амброзией я ещё доберусь – и изведаю их истинный вкус. Мир понарошку меня не устроит!

- Что ж, я тоже – богиня понарошку? И все, кто спустились на землю с олимпийских высот?..

- А вы бываете иными? – холодней снежных вершин обители светлых богов сверкает усмешка.

И повара остались при безвластной царице, так похожей на богиню – создавать для неё угощения, так похожие на нектар и амброзию.

Царица – понарошку, богиня – понарошку... Даже нектар с амброзией – не более, чем искусство земных поваров.

- Ты слишком настоящий, горделивый мальчик, - прошепчет царица Ада вслед удаляющемуся блистательному юному царю верхом на вороном коне. – Настолько настоящий, что в тебя нельзя не верить. В нас – можно, а в тебя...

Повара старались изо всех сил. И благодаря их искусству царица почти верила в то, что она – богиня. Хотя бы самой в себя верить...

- Надо было позволить ему построить храм... – запоздало сожалела Ада. – Хотя, храм, возведённый его руками, всё одно остался бы его храмом. Храмом ему... А мы давно уже не настоящие – пустота в храмах, не больше...

Повара старались изо всех сил – и не могли угодить царице. Ну откуда знать им вкус настоящих нектара и амброзии?

- Лучше бы вы отправились с Александром. Может быть, с ним вы узнали бы настоящий вкус пищи богов...

Гера всегда была завистлива.

***

Ворота Галикарнаса оказались заперты.

Радуйся, Мемнон, сын Зари! Снова Троя? Десятый год? Жизнь за жизнь?..

Нет, я не соглашусь на этот раз. Не будет больше десяти лет и смерти в конце...

***

Македоняне ещё только собирались заключить город, словно в страстные объятия, в кольцо осады, когда тяжёлые ворота всё-таки распахнулись навстречу походным колонам. Опять история Сард?

Нет, блеск рождали не драгоценные наряды покорных послов – доспехи воинов. И не щедрые дары были в руках вышедших за ворота – оружие.

- Я пришёл сюда не защищаться, а нападать! – отпуская поводья своего быколобого вороного коня, воскликнул молодой царь, радуясь непокорной храбрости вышедших навстречу защитников. И – что это? Он бросил щит – под копыта своему скакуну, под ноги своим спешащим следом воинам.

Щит – как мир, и вот он попран сотнями ног и копыт. Мира не будет – это война.

Не было правил, не было выверенных тактических и стратегических решений – они просто дрались, как дерутся дети, ещё не научившиеся быть взрослыми. Они просто дрались – как люди, как с людьми...

Не все – и воин в шлеме, украшенном парой белоснежных перьев у гребня, верхом на коне-Минотавре несущийся впереди отрядов осаждающих, был не похож на прочих и подобен богу – Арею, Зевсу...

- Я пришёл не защищаться! – звенел у стен Галикарнаса его по-мальчишески звонкий голос.

Ни правил, ни тактики, ни стратегии – ярость схватки и ничего кроме. Как дерутся дети, как сражались герои прошлого, как умели воевать боги...

Жестокая и беспощадная рубка у самых ворот, когда живые вязнут в месиве из тел, а раненные гибнут, не имея возможности отступить...

И богоподобный всадник с леденящими взгляды перьями на сияющем шлеме взмывает над дерущимися, опускаясь уже в самом центре дрогнувшего, пятящегося строя защитников города, разметая остатки рядов и колон...

Они бросали щиты под копыта его коня – как бросают миры. И он попирал их крошечные миры, впитывая, растворяя в себе. Они бросали мечи и копья – как просят мира. Но брошенный под ноги мир был попран им – это война. Они бросались под копыта быколобого скакуна, несущего своего страшного всадника – и уходили в мир иной, не зная, что и тот мир попран им...

Защитники успели захлопнуть тяжёлые ворота – но не все успели вернуться. И уже не вернутся.

- Я пришёл не защищаться, Мемнон!

Запертые в стенах Галикарнаса воины молча наблюдали, как подъезжают к осаждённому городу обозы и осадные машины македонян.

Обозы и осадные машины Македонянина.

- Он не будет защищаться, - сказал Эфиальт-афинянин Мемнону, глядя с башни на армию Македонянина, открыто готовящуюся к ночному штурму.

- Посмотрим, - пробормотал родосец, не так давно получивший от Дария титул правителя Нижней Азии и назначенный повелением Царем Царей командующим над всем персидским войском и флотом. – Я заставляю его вернуться...

В голосе Мемнона не было уверенности. Он уже видел, как Македонянин умирал при Гранике, он сам уже отдал ему Милет, Эфес...

- В конце-концов, есть ещё Фаселида, Аспенд, Фригия, Тарс... Триполис, Сидон, Тир... Газа...

- Что? – удивлённо переспросил Эфиальт.

- Ещё есть шанс. И ещё будет – не один. Много шансов. Теперь ведь не Троя...

Афинский перебежчик лишь пожал плечами – кто поймёт, о чём думает и болтает этот наёмник с Родоса, ухвативший солидный пост при персидском царе, проживший столько лет среди варваров? Пусть его, бормочет о непонятном. А мы будем защищаться...

- Мы сами нападем на них этой ночью, - оборвал размышления Эфиальта Мемнон. – Я заставлю его защищаться!

И ушёл, стараясь высоко держать отягощённую страхом, седую уже кое-где голову, прямой – спину, твёрдым – шаг...

- Посмотрим, - вздохнул Эфиальт, спускаясь следом за командующим с башни.

Этой ночью афинянин сам повёл отряды защитников Галикарнаса на вылазку. И смотреть было особо не на что – тьма, хоть глаз выколи. Или голову кому отруби. Или свою постарайся не потерять...

Удалось поджечь пару осадных машин, опрокинуть первую линию охранения...

А потом навстречу отправившимся на вылазку храбрецам вышли ветераны – сомкнутым строем, единым телом, дышащие в такт, живущие одной жизнью, а вот умирать не собиравшиеся вовсе...

- Это мы ещё посмотрим... – прохрипел Эфиальт, бросая своих людей на строй македонян. И строй лопнул – но не рассыпался, а лишь выпустил страшного всадника с пылающими безумным огнём глазами, верхом на сгустке этой сумасшедшей и обречённой ночи.

"Почему у него во взгляде пламя? – ещё успел удивиться Эфиальт. – Ведь осадные машины пылают у него за спиной – они не могут отражаться в его глазах!"

Он даже оглянулся – чтобы убедиться, что Галикарнас ещё не объят огнём. А когда снова повернулся к македонянам, пламя безжалостно плеснуло ему в лицо – то самое пламя со дна глаз всадника, оседлавшего ночь...

- Я пришёл не защищаться!

И – беснующийся пожар в надвигающемся неотвратимо взгляде. И – поздно пытаться убежать, потому что ворота уже заперли за спиной – лишь бы не позволить этому ожившему огню ворваться в кольцо казавшихся такими надёжными стен...

***

- Где Эфиальт? – хмурился Мемнон, встречая тех редких командиров, что вернулись после ночной атаки на стан македонян, окончившейся ничем. Враг легко сбил пламя с подожжённых осадных машин, а после вновь едва не ворвался в город на плечах бегущих... И бегущими снова пришлось пожертвовать.

- Посмотрим, - сказал кто-то из командиров не очень уверенно. – Но, кажется, он не вернулся.

- Посмотрим, - вздохнул, соглашаясь, Мемнон.

Македонянин пришёл не защищаться. Это видно было даже ночью. Можно и не смотреть.

***

Это не солнце показалось меж зубцов на стенах осаждённого Галикарнаса – то сияет доспехами Мемнон, сын розовопёрстой Эос. Откуда у тебя это снаряжение, персидский наёмник? Где в этом переполненном людьми мире ты сумел отыскать небесного мастерового – хромоного Гефеста?

Это не Троя, Александр. Ты не Ахилл, и это не Троя. Троя лежит в твоём шатре – переписанная для тебя Аристотелем. Список, испещрённый словами, ровными рядами меднодоспешных фаланг, спешащих навстречу друг другу, сшибаясь в ритмах забытых сражений...

А это – не Троя.

- Тараны к стенам!

- Но они ждут этого, царь! – пытается возразить голос разума. Или это голос одного из твоих полководцев? – Они не гасят факелов...

- Они дождались! А факела? Значит, нам нет нужды нести факела с собой, понапрасну занимая руки, способные держать оружие.

Новый приступ. Каждая осада - как болезнь. Лихорадка, жар, дрожь, судороги...

Это – не Троя? Но почему я вижу Скейские ворота? Никто меня не остановит!

***

- Он совсем не бережёт себя, - досадливо поджимая губы, говорит после ночного боя Леоннат начальнику царских телохранителей Деметрию.

- Похоже, ему нечего беречь, - бормочет тот в ответ, вспоминая - и скорее гоня прочь воспоминания о том, как этой ночью царь дважды (сон? бред? безумие?) погиб у него на глазах. – Лисиппу стоит чаще отливать эти медные фигурки с лицом Александра... Скульптор просто не видит того, что происходит в каждом сражении...

- О чём ты?

- Александр бессмертен...

- Все мы немного боги, - усмехается Леоннат, привычно чуть склоняя голову к левому плечу – как делает почти каждый из ближайшего окружения царя, невольно подражая ему. Безвольно подражая. – Все мы немного Александр...

Это не Троя. И он – не Ахилл...

Но каждую битву македоняне выигрывают почти без потерь – их царь умирает за них. После практически каждого, даже самого незначительного сражения можно было услышать голоса ошарашенных очевидцев, которые своими глазами видели гибель своего полководца.

- Так было ещё в Иллирии, помнишь, Деметрий?

Во взгляде начальника царской охраны полыхает безумие – и страх.

- Зачем ему мы, Леоннат?

- Ну, ты скажешь тоже!..

Но Деметрий словно не слышит – и бормочет, глядя в туда, в тогда, когда и где умирает раз за разом не убережённым им царь:

- Я завидую тем, кто успел, сумел умереть в этом походе, Леоннат! А если он умрёт за всех нас? Неужели мы все станем такими – бессмертными?

- Да разве ж это плохо? – удивляется Леоннат - товарищ Александра с самого раннего детства, когда они вместе с тогда ещё будущим царем посещали палестру, вместе слушали Аристотеля в Миэзе... – Плохо – быть богом?

- Не знаю, - честно отвечает телохранитель. – Пока не знаю – но страшно мне уже сейчас.

***

- Мемнон отказался от вылазок, царь. Третий день сидит в стенах.

- Это ведь не Троя, Гефестион?

- Это Галикарнас, Александр, - отвечает тот, с беспокойством всматриваясь в раскалённые уголья зрачков своего царственного друга.

- Почему же я здесь уже десять лет? – уголья оживают огнём, и тёмные ресницы кажутся дымом, выползающим из-под век.

- Не прошло и месяца, Александр, - спешит уверить обеспокоенный сын Аминтора, но невольно ловит себя на мысли, что время, похоже, сошло здесь с ума, и если бы не ежедневные отметки в походных отчётах и дневниках, он и сам не решился бы утверждать, сколько с начала осады минуло дней, недель или лет.

- Что мне делать, Гефестион? Ведь я не могу ждать, тратя время на каждую стену! Построить деревянного коня? Нет, это было потом... Убить Мемнона и умереть самому? Сколько ещё раз?!

И Гефестион Аминторид в который раз видит – камень из пращи сбивает шлем с белоснежными перьями с головы царя, а следом уже летит стрела – прямо в горло...

Сколько ещё раз?

Безумные речи начальника царских телохранителей Деметрия о том, что скульптору Лисиппу стоит чаще отливать эти медные статуи с одним на всех лицом...

Лёгкий наклон головы влево, стремительность походки, безудержность в сраженьях – они все теперь, как он. А он умирает раз за разом – смертью каждого из них, умирает за них, умирает ими – чтобы они уже не были собой, чтобы были им, жили им...

- За меня ты тоже уже умер, Александр? – спрашивает сын Амитора, привычно чуть склоняя голову к левому плечу.

- За тебя – самого первого, Гефестион, - отвечает снова спокойный царь. – Ещё на Гранике. Одна из тех статуй – твоя, Аминторид.

- Кто я теперь, Александр? - спрашивает Гефестион.

- Кто ты теперь - Александр? – спрашивает царь, кривя рот в усмешке. – Не богами же нам быть...

- Сколько – нас?

Царь не ответил лучшему другу, прогнав его из своего шатра. Предстоит новый штурм. Совсем скоро.

***

- Да я своими глазами! – вытаращив мутные очи, орал на приятеля-собутыльника один из царских телохранителей, уже порядочно нетрезвый, вопреки всем распоряжениям и запретам насчёт пьянства в походном лагере. – Вон там, у ворот – его убили! Вот этими, - орал он, тыча себе в лицо пальцами, - своими собственными глазами видел! Как тебя сейчас, Аристоник! Так и его! Так его, нашего царя!..

- Да врёшь ты всё! – отмахнулся от товарища тоже уже изрядно отяжелевший от даров Диониса воин, названный Аристоником. – Как меня сейчас – скажешь тоже...

- Как тебя, так тебя растак! Он – царь-то наш Александр – так же двоился, как ты теперь! И одного убили – насмерть! А другой...

- Ты бы пил меньше, Филодект, - ближе к себе подвигая початый кувшин с вином, посоветовал другу Аристоник. – Не мерещилось бы всякое...

- Да я!.. – возмущению пьяницы не было границ. – Своими двоими! В смысле – глазами! – кричал Филодект, пытаясь вырвать у товарища кувшин. – Да ещё по одной – и я тебе покажу... – тут он заметил, что приятель недобро щурится и тянется за мечом, и поспешно добавил: - И я тебе покажу, где всё это было!

Мир был восстановлен. Ещё по одной – и они вдвоём пошли, тяжело опираясь друг на друга для пущей надёжности, к по-прежнему закрытым воротам не желающего сдаваться Галикарнаса.

- Вот! – громогласно возвестил Филодект, явно зарывший в землю талант драматического актёра, указывая рукой на одному ему известное место. – Здесь!

- Не вижу ничего, - присмотревшись, признался Аристоник.

А потом ворота неожиданно распахнулись, выплёскивая навстречу двоим пьянчугам сияющий щитами строй персов.

- Они тоже не верят! – одинаково возмущённый поведением и товарища, и врагов, возопил Флодект, выхватывая меч. – Я тебе покажу! И им тоже покажу сейчас! На этом самом месте!

И они вдвоём почти минуту сдерживали неожиданную вылазку неприятеля – пока в лагере не заметили, пока не подали сигнал к атаке...

- Вот он! Вот он! – надрывно орал Филодект, указывая на всадника на вороном коне, мчавшегося впереди идущих на помощь своим македонян. У коня посреди широкого лба белела звезда, у всадника на шлеме – два пера.

- Да врёшь ты всё!.. – досадливо махнул рукой с зажатым в ней мечом Аристоник, сшибая с ног ближайшего галикарнасца. А потом он увидел...

Царь Александр, только что ведший своих воинов в атаку, умирал у них на глазах. Случайный дротик пробил панцирь у плеча и под углом дошёл, должно быть, до сердца...

Царь сражался рядом с самим Аристоником, которого едва не утянули за собой беспорядочно отступавшие защитники города...

А ещё – Аристоник понял, почувствовал, закричал, разрывая звонким воплем рёв бушующего боя:

- Я – Александр!

И, окончательно опрокинутые этим криком, галикарнасцы вновь поспешно захлопывали ворота перед своими отставшими воинами, обрекая нерасторопных товарищей на верную гибель. За них некому было умирать – и потому они умирали, когда их убивали...

- Царь умер за меня! – восторженно орал в лицо приятелю Филодекту Аристоник, вытирая о край плаща, снятого с убитого азиата, окровавленное лезвие меча. – Я теперь – он!

- Да врёшь ты всё! – прихлебывая из кувшина, пробормотал Филодект. Он-то точно знал, что он теперь – Александр... Но с Аристоником лучше не спорить, когда у того под рукой меч.

***

Я видел этих двоих – пьяных вдрызг, находящихся в плену у Диониса, в том мире-море, в винной луже, где они могут не быть мной. Как когда-то мог Аттал не быть ни Филиппом, ни Александром...

Воспоминание заставляет поморщиться – словно назойливое насекомое, кружащее у самого лица. Я заставил этих двоих пойти на смерть – и сам же умер ими, сделав их собою... Но даже тогда, до краёв переполненные мною и вином, они умудрялись оставаться не только мною, но и кем-то ещё...

Кровь пополам с вином? Твоя кровь против моей, Дионис? Это вызов?

Я принимаю его!

Я могу умереть за них, умереть вместо них – чтобы они жили мною.

Что можешь ты, бог виноградной лозы? Убить в них человека вообще – оставив бездумную тварь с пьянящей влагой в жилах? В моих жилах...

Чужой хмель – и пусть лишь в паре-другой из тысяч моих тел, - он пьянит меня, отравляя разум, застилая взор туманом...

Я вынужден командовать отход – ты достойный противник, Дионис! И ворота Галикарнаса вновь захлопываются, оставляя меня снаружи...

Но ведь это не Троя! Верно, Гефестион?

- Ты пьян, Александр, - укоризненно произносит мой друг.

- Это не я. Это Вакх и те двое у ворот... Мы едва не ворвались в Трою!

- Это Галикарнас, Александр, - мягко, но настойчиво возражает... Патрокл? Гефестион?..

- Но ведь там – Мемнон?

- Да, - приходится согласиться ему. Как вообще он мог оспорить? – Но это...

- А Пенфесилея? Она там? Она ждёт меня?

***

Царь плакал, пряча в ладонях лицо, откидывая со лба непослушные рыжие локоны...

Не седина – тёмные пряди пробились в огненной шевелюре, гася хмельное буйство пламени, стелясь чёрным дымом...

Показалось? Нет? Кудри царя снова светлы – нет языков огня и чёрного дыма. И глаза, только что разбрасывавшие искры, вновь наполнились привычными цветами – зелёный и синий, без единой примеси пламени.

- Что с тобой, Александр?

- Страшно быть богом, Гефестион. Особенно этим, - запнулся, словно пугаясь или просто не желая произнести имя небожителя, царь. – С виноградной лозой... Скажи – а каково быть мной?

- Кто ты, Александр? – вместо ответа спросил у своего царственного товарища Гефестион, пытливо вглядываясь в глаза, в душу...

- Я – Александр! – твёрдо ответил тот, блеснув двуцветием взора.

- Ну, это не так страшно, - улыбнулся верный друг.

И, незамеченный никем, таял в самом дальнем и тёмном углу образ бога, увитого виноградными лозами. Он уходил сегодня – счастлив тем, что уходил собой. Богу было страшно стать Александром – вот если бы наоборот...

- Я ещё вернусь, - улыбался Дионис, разливая себя, как в сосуды - вино, в тысячи тел и душ. Пусть прочие олимпийцы довольствуются в этой опасной забаве одним смертным телом каждый – так им ни почём не одолеть мальчишку, умеющего умирать за других. – У меня свои методы, маленький Ахилл...

И вино из кружек, кубков, кувшинов, амфор льётся в жаждущие утоления жажды ли или просто забытья глотки, растворяется в крови нежным и желанным ядом – делая, хотя бы на время, каждого, вкусившего от дара виноградной лозы, неотъемлемой и послушной частью Диониса, Вакха, Бахуса, Загрея, Бромия – много имён у Лиэя-освободителя, снимающего с душ и тел оковы воли – своей, чужой, любой... Много имён – хватит на всех, пока не вырублены виноградники, не вылито в землю или не выпито до дна всё вино...

У Диониса свои методы.

- Его кровь против моей, - шепчет Александр, только что пьянённый чужим хмелем, вслед отступившему на время богу.

На Время отступившему.

- Нет времени, Гефестион. Нельзя и нечего ждать. Сегодня я возьму Галикарнас!

И очередной штурм, направляемый непреклонной волей, замешанной на нежелании ждать, стал последним – рухнули две башни, и македоняне хлынули в образовавшийся у самых ворот пролом в стене...

Узнав, что Мемнон бежал, воспользовавшись сумятицей уличных боёв, на остров Кос, а Оронтопат – в возвышающуюся над остальным городом цитадель Салмакиду, Александр приказал прекратить резню, окружить кольцом крепость, где укрылся непокорный сатрап, и заняться тушением пожаров.

- Этот город мой! Это уже я!

И – вдох полной грудью. Всем этим городом. Всем своим миром.

- Но Мемнон всё ещё жив, царь! – доложили разведчики.

- Пусть, - намеренно беспечен царь. – Жив Мемнон – значит, жив и Ахилл. Троя непременно падёт...

Каждая кочка – Олимп. В каждом человеке – бог. Каждый город – Троя...

Троя, Троя – за спиною.

Двое, трое – тьма за тьмою

Города с одним лицом

Станут мной в конце-концов,

Вслед шумя морским прибоем,

Подавившимся волною,

Повторяя: все мы – Троя...

Двое, трое – тьма за тьмою.

Каждый из них будет мною,

Каждым из них буду я.

***

Древний городок Книд – и посреди него храм Афродиты, богини любви.

Что я забыл здесь, богиня? – вопрошаю у статуи, сотворённой великим Проксителем. – Твои формы, переданные скульптором камню, совершенны, черты идеальны, и большинство местных мужчин тайком от жён прибегают к этому твоему изображению, пытаясь добиться божественной твоей любви – следы их попыток застыли ссохшимися потёками на твоих мраморных бедрах.

Но зачем пришёл к тебе я? Что ты можешь дать мне, богиня, чего я не смогу добиться сам?

Отворачиваюсь брезгливо, торопясь уйти...

- А как же любовь, царь? – возникает у меня на пути богиня. Её нельзя не узнать – то же совершенство форм, идеальная красота черт...

- Я узнаю тебя, богиня, - усмехаюсь, ускользая от объятий ожившей статуи. Оборачиваюсь – нет, конечно же, каменное изображение, как и прежде, недвижимо возвышается над своим пьедесталом, вселяя холодной красотой мраморного тела желание в тех, которые не умеют любить жизнь. Я тоже не умею любить жизнь – но по-своему. Моя любовь ждёт меня – но не здесь и не сейчас. – Ты – Таис, афинская гетера, тебя возит с собой Птолемей Лаг.

- Это я вожу его на себе, - хохочет бесстыдница, вновь оказываясь совсем рядом – близко, как кожа, как кровь, прилившая к полыхающему лицу, растекшаяся по жилам страстным, туманящим голову желанием... – На мне так легко стать богом...

И снова вырываюсь вон из душного плена – словно выплёскиваю часть крови на пол храма у ног бесстыдной богини.

- Делай богом Птолемея, Таис. Или мне звать тебя Афродитой?

Смеётся, откидывая назад голову в обрамлении дивных, пьянящих запахом, волос, наполняя искрящимся смехом безжизненную прежде пустоту храма.

- Твоя богиня может и не прийти, царь. Или не дождаться... Так что зови меня – когда только захочешь. Зови Афродитой, Венерой, Таис... Я не стану ничего от тебя таить и скрывать, царь – отдам тебе всё!

- Это "всё" звучит так соблазнительно, богиня. Парису Троянскому ты тоже обещала это "всё"?

- И он согласился... – обжигающий шёпот и глаза снова так близко, и губы уже у самых губ, и нежные руки удержат надежнее всяких оков... – И он тоже был Александром...

- Но я был Ахиллом, богиня! – и губы разрывают поцелуй, и вкус нектара кажется вкусом тлена, и тепло тела – холодом могильного камня, а нежные руки – просто оковами... – Ничто меня не удержит!

Я не бегу – я покидаю храм. Ухожу непобеждённым.

- Зови меня, когда захочешь, царь, - слышу вслед. – Ты непременно позовёшь меня...

Нет, красавица. Мне не нужна богиня любви – мне нужна любовь. А будет ли богиней та, которой смогу, захочу сказать "люблю"? А кем же ещё ей быть?..

- Ты счастливчик, Птолемей, - говорю своему другу при встрече, кивая на красавицу гетеру рядом с ним.

И красавец Птолемей краснеет алым закатом. Что ты нашёл в этой гетере, так похожей на своё изображение в храме Пеннорожденной? Богиню ли любви – или всё-таки любовь богини? Если второе – что ж... Ты счастливчик, Птолемей.

А моя любовь всё ещё ждёт меня...

Почему же так хочется иногда позвать ту, другую?

- Зови меня, царь...

И всё-таки бегу – прочь от этого зова, от желания позвать самому – навстречу той, что ждёт меня...

Дальше.

Выше.

Вне...

Глава пятая. "Море отступит!"

Глава пятая.

"Море отступит!"

Сдавленное дыхание, больше похожее на натуеёый хрип, врывается под своды царского шатра. В отличие от породившего его, который не врывается – едва ли ни вползает ко мне...

- Радуйся, мой басилевс!

- И ты радуйся, Парменион.

Полководец, помнящий нескольких последних македонских царей, ходивший в походы под началом Филиппа, Пердикки, Архелая – он не просто опытен. Он просто стар. И привычная жизнь осталась далеко за сутулящейся под грузом лет спиной – там, за перейдённым мною Граником...

Почему я до сих пор не умер за тебя, старик? Храню, как напоминание о том, чего не сумею достичь сам – о старости и дряхлости? Хочешь, я умру за тебя – и ты станешь мною? Вдохнёшь полной грудью, вспомнишь, что не последние места твой древний и славный род занимает в рядах моей армии, что сам ты, твои сыновья и прочие друзья-родственники могли бы быть чем-то большим, нежели частью меня?

Нет, старик, тогда ты уже точно не сможешь, не сумеешь даже посметь задуматься об этом. Но всё-таки – хочешь, я умру за тебя сейчас, Парменион?

- Царь...

Не хочешь. Я знаю, чего ты хочешь – я вижу. Даже не умирая за тебя, я смотрю твоими глазами – и вижу заносчивого мальчишку на троне Македонии, безрассудно бросившего вызов миру, небу, обычаям, традициям...

Ты хочешь давать мне советы, так и не сумев понять, что я совершенно не нуждаюсь в них.

- Царь, когда будет закончен этот поход? Азия велика, народы её бесчисленны – нам может просто не хватить войска, чтобы хотя бы удержать завоёванное...

- А я не держу никого, - произношу жёстко, глядя ему в глаза. – Меня никто не удержит – и я не буду. А армия?..

В глазах старого полководца страх размером с небо. Он боится того, что видит – боится меня. Он так и не сумел переступить Грань – нелепый вчерашний день, осколок прошлого, заблудившийся в моём завтра.

Наверное, старики правы – я безумен. Не один Парменион думает так. Да и не только старики – но молодых это увлекает. А старики боятся.

- Хочешь стать богом, Парменион?

- Я слишком стар для этого, царь. Но ведь любому богу нужны люди?

Поэтому, должно быть, я и не умираю за тебя – любому богу нужны люди. Те, кто боятся их...

- Я боюсь, царь. Идя вперёд по Азии – не забываем ли мы оглядываться? Мемнон со своим флотом угрожает нашим тылам. Он ведёт войну по всем правилам – и он может победить...

- Вот только я веду войну без правил – и потому ему не победить!

Мемнон – сияющее имя из легендарного прошлого, оставшегося под стенами Илиона. Он знает, как победить меня – ему надо только сойтись со мной лицом к лицу – и погибнуть. Как тогда, почти тысячу лет назад... А потом найдётся какой-нибудь Парис-Александр или Феб-Аполлон, которые сумеют спустить тетиву.

Но поумневший, а оттого осторожный сын Зари боится – и рыскает по морю у меня за спиной, сражаясь с тенями, отброшенными мною в прошлом. А я иду вперёд – от восхода к восходу, оставляя за плечами закаты.

Я...

Я один. Я иду, я сражаюсь, я побеждаю...

А армия? Она мне уже не нужна – не нужны те в её рядах, которые ещё не я.

- В чём-то ты прав, Парменион. Нам надо позаботиться о тылах. Ты с частью армии вернёшься в Сарды, перезимуешь там – а после отправишься во Фригию, где мы и встретимся. Заодно, кстати, отпущу в отпуск молодожёнов – пусть за зиму догуляют свои свадьбы. А сам тем временем направлюсь дальше вдоль берега...

- Но, царь! – старика колотит мелкая дрожь от подобного проявления, как ему это видится, безумия с моей стороны. – На море всё ещё господствуют персы! И потом – ты отпускаешь воинов домой в разгар войны, когда наученный опытом первых поражений враг уже оправился и собрался с силами для отпора! Сначала распустить флот, теперь – остаться без более чем половины так нужной именно сейчас армии... Что же ты оставляешь себе?

- Надежды, Парменион. Поверь, этого более чем достаточно.

- Но море...

- Оно отступит! – я не терплю возражений, а потому, пожалуй, излишне резок со стариком. – Ступай! Жду тебя весной в Великой Фригии!

И он уходит, подчиняясь моему приказу. Шаркая, прихрамывая, держась рукой за прошлое, засевшее у него в груди – слева, там, где сердце...

Оставайся человеком, пока можешь, старик. Я не буду умирать за тебя – живи собой. Любому богу нужны люди. Всякому будущему необходимо прошлое. А потому я не сделаю тебя частью себя – будь целым.

Он выходит – в царящую за пологом шатра позднюю осень, в увядающий мир – свой мир, родной ему, привычный...

Я остаюсь – в моём шатре уже весна. Та самая весна, когда ты снова войдёшь под эти же своды и доложишь, стараясь показать почти молодецкую выправку, что привёл с зимних квартир доверенных тебе солдат, что с тыла нам ничто уже не грозит, что Великая Фригия уже стала частью наших земель...

Но тебе до этой весны шагать ещё почти полгода, Парменион. А она уже здесь, в моём шатре, полог которого ещё колышется за твоей согбенной спиной. Ты просто не заметил её – потому что так и не переступил Грань.

Вернись в Сарды, мой старый и верный полководец. А оттуда – рукой подать до берегов Граника, и дальше - до Геллеспонта... Вернись к самому началу – и переступи, наконец, свою Грань. А я буду ждать тебя в этой весне – дойди до неё. Попробуй сделать это сам, без меня. Любому богу нужны люди. Но одних лишь людей мало – и любому богу нужны боги. Равные, такие же, как он...

Я жду тебя в этой весне, Парменион.

Армия шла назад – к Сардам и дальше. Молодожёны, отпущенные в отпуска, вернутся в Македонию, и, перезимовав, вместе с пополнением догонят меня во Фригии, куда явится к тому времени и Парменион.

Я буду ждать вас – из-за всё того же Граника-грани, который каждому из вас предстоит пересечь. Да, я мог бы просто умереть за вас...

Но если бы вы только знали, как это больно – умирать.

Поэтому я буду ждать вас. Весной. В Великой Фригии. Любому богу нужны боги – приходите и будьте ими. Любыми богами...

***

Книд, Телмесс, Патары, Ксанф...

Тебе нравится воевать у меня за спиной, Мемнон? Прятаться на морских бескрайних просторах, прибиваясь у случайных клочков берега – убогих кусков, которые я бросаю тебе, как объедки – из жалости... Кавн, да цитадель над уже взятым мною Галикарнасом, да всё тот же Милет, который ты то захватываешь, то снова выпускаешь из стёршихся от времени и давно уже неопасных зубов...

Бросаю тебе эти куски – потому что мне нужны враги, которые могут со мной бороться. Борись, Мемнон! Сражайся! Отрежь от родины, захвати острова, попытайся высадиться в Элладе и разбить Антипатра – я буду только рад твоим успехам!

Борись со мной – потому что сам я уже не справляюсь. Я не хочу быть богом – но уже не боюсь этого. И, кажется, уже не могу им не быть – не быть собой.

Сын бога и богини – мне ли быть человеком?

Так борись же со мной, Мемнон!

Но Милет снова отбит. Птолемей шлёт гонцов из Галикарнаса – крепость Салмакида, где заперся с остатками своих войск упрямый Оронтопат, вот-вот будет взята – у защитников не осталось сил...

Боритесь со мной! Мемнон ли, перебежчик ли Аминта или изменник Харидем-афинянин – боритесь, раз уж вы нашли в себе мужество не стать частью меня! Фарнабаз, упрямец Оронтопат, Бесс – где вы, полководцы и сатрапы великого царя Дария? И сам ты, Дарий Кодоман – останови меня!

Остановите меня!..

- Александр!

Отгоняю Гипноса и Морфея злыми оплеухами – и замечаю подле себя встревоженного Гефестиона.

- Почему ты здесь? – спрашиваю грозно, словно вызывая его на бой, словно требуя сопротивления – всё ещё не могу расстаться с ужасом отступившего сна... И ужас продолжается наяву – потому что Гефестион отступает на шаг... Почему они все отступают предо мной? Ведь все они – я!

Но даже я не могу противостоять себе – и отступаю...

- Воины, стоявшие на страже у входа в шатёр, были встревожены твоими криками и послали за мной.

- Ты умеешь разгадывать сны? – требую ответа у самого верного из друзей.

- Конечно. Это не сложно – когда спящий кричит... – насмешка знакомо кривит его губы, и голова слегка склонена к левому... Да нет же – к правому плечу! Не как я! Он делает это по-своему! Делает - иначе!

А Гефестион улыбается, глядя мне в глаза.

- И какой совет ты дашь мне, мой Патрокл? – глядя на него, как смотрятся в зеркало, задаю вопрос, на который так мечтаю получить ответ.

- Борись с равными, Александр.

- С царями? – моя очередь улыбаться, и ловлю на лице своего друга отражение собственной улыбки. Мы оба помним, как, ещё будучи мальчишкой, я получил приглашение участвовать в Олимпийских играх. "Я приму приглашение – если моими соперниками будут цари!" – ответил мальчишка, которым был я. Бороться с равными? Но ведь тогда я ещё не был царем...

- Не с царями, Александр, - словно подслушав мои мысли, говорит Гефестион, не боясь назойливого внимания развесивших уши Гипноса и Морфея, всё ещё кружащих под навесом шатра. Да и чего бояться-то? Какие-то боги... – Не с царями, Александр. С богами. Они ведь здесь – они уже бросают тебе вызов. Борись с ними здесь – оставь небо на потом.

Гипнос с Морфеем торопятся выпорхнуть прочь, словно боясь, как бы я ни начал с них.

- А ведь они действительно все здесь, Гефестион. Громовержцу удалось уйти от меня в Эгах – но остальные всё ещё здесь. Дионис, Афродита...

- Ты тоже узнал её? Подружка Птолемея...

- Пусть сын Лага сам и борется с ней!

- Ты поэтому оставил его в Галикарнасе? И её с ним?

- Да, пусть победит – и приходит...

Я не желаю даже думать: "А если победит не он..." - и, похоже, Гефестион тоже не беспокоится за судьбу товарища по детским играм.

- А с кем бороться ты оставил в Карии Неарха? С кем отправил сражаться Пармениона? Антигона? Для чего отослал молодожёнов обратно в Македонию?..

Он спрашивает – и знает ответы. Мой лучший друг Гефестион, мой Патрокл, которого даже боги путали с Ахиллом...

Он даже больше я, чем все остальные – потому что его голова чуть склонена к правому, а не к левому плечу, как у меня или как всех у прочих...

Он не подражает – отражает.

Или это я - отражаю?..

Он больше я, чем прочие. Быть может, даже больше, чем я сам.

- Ты остановишь меня, Гефестион? Когда никто и ничто уже не сможет больше?

- Я остановлю тебя, Александр. И тогда никто и ничто уже не сможет больше.

Птолемей в Галикарнасе разобьёт мятежного Оронтопата, а заодно будет раз за разом побеждать свою Афродиту, стараясь быть всё время сверху. Неарху предстоит изводить божков в Карии и Лидии. Парменион вернётся с зимних квартир в Сардах – но прежде переступит Грань, побеждая собственных внутренних демонов. Молодые отпускники успеют вдохнуть воздух Македонии – и задышат в такт со стариком Антипатром, привыкшим жить по старинке, и живущим так – пока меня нет рядом. А потом они вернутся – молодые, свободные – чтобы дышать не как я и стараться не быть мной...

Пусть борются – с богами, с демонами, с собой, со мной...

А потом, когда придёт время – я взгляну в лицо-зеркало моего верного Патрокла и остановлюсь... Надеюсь, что остановлюсь. Потому что Гефестион больше я, чем все прочие. Даже больше, чем я сам.

Зеркало...

Только бы не разбить, не порезаться об острые края осколков своей сути...

- Я остановлю тебя, Александр. А пока – борись с равными.

- С богами? – улыбаюсь.

- Если встретишь среди них равных, - улыбается он в ответ. Или это только зеркало?

***

Вот и Фаселида. Впереди ещё Перга, Аспенд, Сида – и всё. И – горы, где Мемнону уже не высадиться, где ему останется только броситься на утёсы – или возвращаться к уже занятым ненавистным ему Александром портам – и драться с ним лицом к лицу, или бежать на острова, где пока ещё держатся персидские гарнизоны – и собираться с силами для будущих сражений...

- Радуйся, Александр!

- Радуйся и ты, Птолемей. Какие новости ты привёз?

- Я победил в Галикарнасе. Крепость Салмакис взята мною после долгой осады... Я победил её, царь!

- Ты счастливчик, Птолемей, - говорит царь. Его приятель победил – и при чём здесь Галикарнасская цитадель, когда рядом с сыном Лага есть женщина, так похожая на статую в храме Афродиты... Он победил – счастливчик Птолемей.

Сообщения от Неарха-критянина: покорённая Кария спокойна и дружелюбна, царица Ада во всём способствует и потакает назначенному великим Александром сатрапу – так похожему на самого царя.

"Трудно в Ликии, царь, - пишет Неарх. – Ликийцы оправдывают своё имя..."

Волчья страна – и серые перевёртыши скалят клыки, науськиваемые своим светлым богом. Почему ты зовёшься Ликием, Аполлон Далекоразящий? Ведь тебе ближе Солнце-Гелиос, чем Силена-Луна...

- Но Неарх справится, - уверен в своем друге юный царь. – Как справился бы я сам.

И перед его глазами, будто увиденные воочию, мелькают оскаленные волчьи пасти и ощетинившиеся загривки ликийских армий-стай...

Только всё равно Неарх справится – как мог бы сам царь. Потому что даже утомлённая жизнью среди людей царица Ада, так сильно напоминающая Геру, охотно и с поистине царскими почестями принимает у себя в замке-крепости на вершине Алинды молодого сатрапа – и то и дело называет критянина Александром, не сразу вспоминая, что ошиблась...

Парменион вернётся в Сарды, а оттуда – к самому Гранику, провожая отбывающих в Македонию отпускников. А после, широко расправив плечи и глубоко вздохнув – переступит ту грань, что не решился пересечь сразу...

Но – споткнётся, закашляется – и прошепчет еле слышно, вспоминая юного безумца, ведущего эллинов на край света:

- Я слишком стар для этого... царя. Или этот царь слишком молод для меня, старика? Ведь Александр годится мне в сыновья... Да и чем мой Филота хуже, чем царь? Чем мой сын – не царь? Он и похож на него...

Старый воин вздохнёт снова, потом, словно одумавшись, вздрогнет, оглянётся испуганно – не услышал ли кто неосторожных его мыслей? Нет, никого рядом...

- Они все похожи на него, - колыхнёт грудь новый вздох. – Только я слишком стар для этого...

Грань останется неперейдённой. Парменион поедет обратно в Сарды – на зимние квартиры, чтобы весной двинуться с войском в Гордий, где будет ждать его царь.

- Мне не переступить эту грань, Александр. Лучше убей меня, - скажет он при встрече.

- Я убью тебя ещё лучше, - непонятно пошутит в ответ Александр. Не понятно – пошутит ли? Да и Александр ли? Может, его вечный спутник, верный как тень Гефестион Аминторид? Или Птолемей Лаг? А то и вовсе – не Филота ли, твой собственный любимый сын, старик Парменион? Они ведь так похожи...

***

- Помнишь, Аристотель читал нам стихи Феодекта, Гефестион?

- Конечно, - соглашается с царём верный друг, вспоминая Миэзу, детство, учителя... – Но мне больше нравился Еврипид...

- Автор "Вакханок" навсегда остался в Элладе. А вот с Феодектом мы можем увидеться этой ночью.

Александр всё ещё был в Фаселиде – и был навеселе. Вечерняя пирушка с товарищами затянулась. В походе редки передышки, но в свободные часы – почему бы ни отдать должное дарам Бромия-Диониса? А при чём здесь Феодект? Кажется, он родился здесь. Или жил. Или умер – так ли это важно?!

- Что ты задумал, Александр? – верный друг встревожен хмельным разговором.

- Я хочу поговорить с поэтом Феодектом, Гефестион! – засмеялся радостно и беззаботно, как может ребёнок или безумец, юный покоритель мира.

- Поэт мёртв... – пытается возразить сын Аминтора, но...

Так ли это важно?

- Ты сам советовал мне бороться с богами! – обрывает ненужные, на его взгляд, возражения властелин Эллады. "Эллада – я!..", и возражения напрасны. – Почему бы не бросить вызов Аиду и Танатосу? Или, думаешь, не одолеем?

Гефестион окинул взглядом пиршественный зал, всюду натыкаясь на хмельные улыбки собутыльников царя... Нет – на хмельные улыбки царя, одного царя – пара дюжин одинаковых улыбок... Кто из пирующих - Александр, кто – Птолемей Лаг, кто – Пердикка, Марсий, Певкест?

Кто из них ты сам, Гефестион?

И – что это за бог поддерживает под руку одного из бесчисленных Александров, в свободной руке сжимая огромный кубок, до краёв наполненный неразбавленной кровью виноградных лоз? Из тех же лоз на челе его венок... Или – винок? От слова "вино", в котором вся истина...

Гефестион встряхнул головой – и привидевшийся бог поспешил пропасть. Остались только Александры – десятки отражений одного лица... Твоих отражений, Гефестион Аминторид, умеющий склонять голову к правому плечу... И виноградная хмельная лоза всё крепче связывает обладателей одинаковых лиц вокруг, опутывает их...

- Как думаешь? – повторяет вопрос один из Александров. – Одолеем Аида?

- Может, стоит начать с Диониса? – спрашивает у царственного своего друга Гефестион, срывая сочную гроздь винограда с призрачного переплетения лоз, опутавших залу.

- Ну, нет! Сегодня – Аид! Я хочу послушать стихи Феодекта!

Кто его остановит? Кто сможет?

" – Я остановлю тебя, Александр. А пока – борись с равными..."

***

Цербер бежал, поджав змею-хвост и скуля на три голоса всеми своими головами, увидев у входа в подземное царство две дюжины Александров.

Тени шарахались прочь от пламени факелов в руках живых – в живых руках. Боги не спешили или не решались покарать нарушителей покоя в царстве покоя вечного.

- Их просто нет здесь – богов! – разочарованно воскликнул один из царской свиты.

- Тогда возвращаемся! – предложил другой, и дружною хмельной толпою они вывалились обратно на центральную площадь Фаселиды, сопровождаемые шорохом и шёпотом разлетающихся в испуге теней.

Но один из призраков задержался – словно кто-то не отпускал его, словно кто звал его остаться...

- Радуйся, Феодект! – вскинул руку в приветственном салюте один из хмельной компании – царь? кто-то из гетайров?

Призрак дрогнул – и поднял руку в ответном жесте.

- Хочешь, я умру за тебя? – спросил у тени Александр, заставив вздрогнуть своих спутников. Остался спокоен при этих словах лишь один – слегка склонивший голову не к левому, как прочие, а к правому плечу.

А потом – на глазах у всех – царь умер...

- Это кровь? – спросил кто-то, склоняясь над телом бросившегося на меч человека, так пугающе похожего на их безрассудного царя.

- Нет, это всего лишь вино, - улыбнулся другой – так же пугающе похожий на себя, но живой. – В голову ударило... Позовите Лисиппа – пусть отольёт ещё одну статую...

А после весёлая компания направилась обратно в лагерь, где встревоженные долгим их отсутствием воины дожидались своего царя и его товарищей.

- Постойте! – окликнул их кто-то, оставшийся на опустевшей площади. – А мои стихи? Ведь вы хотели их услышать?

- А кто ты? – оглянувшись, спросил один из гуляк. Певкест или Марсий, а может и сам Александр – даже сам вопрошавший едва ли упомнил бы теперь своё имя.

- Я – Феодект, - произнёс оставшийся на площади. - Поэт...

- Но ведь ты умер!

- Но ведь ты умер за меня, царь! – напомнил оживший рапсод.

- Это был не я, - сказал один из молодых людей, так похожих на царя македонского.

- И не я! – воскликнул другой. И третий повторил то же, и четвёртый...

- Давайте одарим венками великого поэта Феодекта! – предложил первый, возвращаясь и ведя за собой всю компанию.

А поэт был не против венков. Он так и застыл на площади рядом с собственным мраморным изображением, справедливо поделившись со статуей венками...

Он остался один – весёлые гуляки ушли. А потом к давно умершему поэту приблизился, улыбаясь, бог. Но не Аид и не Танатос, даже не Гермес-психопомп – поэтому поэту не было страшно.

- Я Дионис, - назвался бессмертный небожитель.

- А я – Феодект, - ответил поэт, растерянный вниманием к себе бога.

Хотя, чему удивляться? В большинство подаренных венков вплетены были виноградные лозы...

- Твоя статуя? – спросил бог, указывая на мраморную копию стихотворца.

- Да... Похож, правда?

Дионис согласно кивнул – похож, мол, - а после вместе с поэтом долго смотрел вслед уходящим прочь македонянам и грекам, даже когда их уже не было видно с площади.

- Он умер за меня, - признался богу Феодект. – И теперь я жив.

- А который из них? – растерянно поинтересовался Дионис.

- Они все так похожи... – пожал плечами оживлённый рапсод.

- В том-то всё и дело, - вздохнул бог. – Я, конечно, могу споить их всех... А они как начнут оживлять... Кого попало... Как тебя сегодня, например.

- Я не кто попало. Я – Феодект, - возразил поэт.

- Нет, не только. Ты – прошлое. Недавнее, правда, но – прошлое. Однажды он оживит прошлое тысячелетней давности...

- Ну и что?

- Тогда ему придётся оживлять Гомера, дружище Феодект, - с усмешкой сказал бог. - Чтобы "Илиаду" переписывать...

***

- Я могу сделать тебя богом, Александр! – восклицает горделиво мой походный историограф.

Аристотель мне больше, чем просто учитель, но его племянник Каллисфен не годится даже в племянники своему многомудрому дяде – а уж тем более в ученики. Однако... "Я могу сделать тебя богом, Александр!.."

- Я для того и отправился с тобой, царь! – продолжает он, не замечая в моём лице причин умолкнуть. Он вообще ничего не замечает, когда говорит. – Чтобы сделать тебя новым греческим – да что там! – всемирным богом. Я не слепец Гомер – мои замыслы куда как более велики, и мой труд затмит все эти "Илиады" и "Одиссеи"! И кто тогда посмеет возразить, будто всё было не так, как напишу об этом я?

Я, мне, моё... Нет, он всё же ученик Аристотеля – как и я. Я мне, моё – очень знакомо, ведь так, царь Александр? Мудрый кентавр Хирон воспитывал Ясона, Асклепия, Геракла, Ахилла... Аристотелю достались александры и каллисфены.

Старательно пропускаю мимо ушей бесконечный поток "Я" с большой буквы – потому что это не мои "Я", это "Я" Каллисфена. Демосфен – тот умеет заставить себя слушать, умел прежде... Демосфен – Демон-сфен, сильнейший демон... В чём твоя сила, Каллисфен?

- Я могу сделать тебя богом, Александр! – повторяет он в который раз. – Просто делай так, как я скажу – а моё уже дело описать это так, чтобы другие...

- Делать так, как скажешь ты? – деланно удивляюсь, вскидывая брови.

- Конечно! – не понимает он, не видит, не слышит... – Ты ведь хочешь, чтобы тебя считали богом!

Болтливого философа, племянника мудреца из Стагиры не любят и мои сверстники, вместе со мной внимавшие наставлениям Аристотеля в Миэзе, и те, кто постарше – и те, и другие не понимают, как можно совершать великие дела на словах, на бумаге. А он не может взять в толк, как может быть иначе – он, официальный историк похода, который единственно своими сочинениями может сделать из нас героев, богов... Да кого угодно и что угодно он может из нас сделать!

Не желаю быть подобным богом – на бумаге, с чужих слов. Уж лучше как есть... Вот только боюсь, что тем, кто помоложе, что придут вместе с отпускниками из Македонии грядущей весной – им, услышавшим о чужих подвигах от кого-то, многого не понять. Они никогда не брали Трою, не плавали за золотым руном, не сражались на стенах Фив, не участвовали в Калидонской охоте... Да, они перейдут через Граник, следуя за мной – но это будет давно уже другая река, потому что не войти в одну и ту же реку два раза, и не перейти дважды – одну...

Мне придётся побороться, умирая за них – а Каллисфену достаточно будет сказать любому из честолюбивых мальчишек:

- Я могу сделать тебя богом! Только делай, как я скажу... – и юный гордец поверит – и будет поступать и вести себя так, как подскажет, а то и прикажет ему Каллисфен. И я уже не сумею умереть за такого воина – потому что раньше умру для него. И богов на словах из них будет творить ученик Аристотеля – который не годится своему многомудрому дяде даже в племянники!

- И что же ты подскажешь сделать мне, Каллисфен?

- Ты совершишь чудо, царь! Чтобы все видели – а кто не видел, прочтут в моих записях!

- Ты уже показывал Евмену свои сочинения? – интересуюсь невольно. Историк историком, а канцелярист есть канцелярист. И Евмен, наверное, лучший из ныне живущих...

- А! – пренебрежительно отмахивается Каллисфен, словно услыхав какую-то несусветную глупость. – Я не обращаю внимания на старую канцелярскую крысу! Ему не понять величия моего труда – его больше волнуют суточные койки пехотинцев, количество стоптанных сандалий и протяжённость пройденных дорог – но кому это интересно?

Даже не знаю, смеяться ли мне в ответ или пугаться этого человека. Историк, философ, ритор, ученик Аристотеля, его же племянник...

- И что за чудо я должен сотворить? – спрашиваю только затем, чтобы потом поступить вопреки любому его совету – даже самому разумному. Выше и вне...

- Надо только дождаться смены ветров у побережья между Фаселидой и Пергой – и тогда уж смело отправляться в дальнейший путь! – с готовностью выкладывает он мне свои – или уже, по его мнению, мои? – планы. – На глазах у восхищённого войска море отступит перед их божественным полководцем – перед тобой, царь! А я напишу об этом...

- И сколько придётся ждать?

- Месяц-два, - он равнодушно пожимает плечами. Время не торопит его подвигов, свершаемых на пергаменте. – Главное будет верно выбрать день...

Время не торопит его – его оно может подождать. А меня...

- Мы выступаем немедленно!

Оглядываюсь, уходя. Немо и бессмысленно разевая рот, Каллисфен смотрит мне вслед, протягивая одну руку ко мне, а другую – к виску, но не решаясь у меня на глазах покрутить там пальцем.

Не надо считать меня безумцем, философ – слишком долго придётся считать. А богом я стану и сам – но отнюдь не таким, какого хочешь росчерком пера сотворить из меня ты.

Подождать месяц-другой – и как будто совершить чудо?

Выступить немедленно – и совершить чудо по-настоящему, потому что иначе и быть не может, и не должно быть иначе.

***

Громадные волны ударяли всей своей беспощадной мощью в прибрежные скалы, кроша глыбы, утягивая в море громадные валуны...

- Зачем, Александр? – замерев у меня за правым плечом – даже ближе к бушующему морю, чем я сам – спрашивает Гефестион, глядя на безумство водной стихии – и на моё собственное безумие, что захлёстывает идущую следом армию.

- Чтобы не быть богом на словах! – стараясь не оглянуться через левое плечо, где жмётся к испуганной волнами скале Каллисфен, кричу в ответ, заглушая рёв прибоя.

И делаю шаг вперёд.

Афродита, Гера, Бромий-Дионис... Аид не решился встретить меня в своём царстве теней, когда я явился туда за поэтом Феодектом и вывел поэта оттуда! А ты, Посейдон?

- Он не отступит, - еле слышно произносит кто-то у меня за спиной. Он – я? Или владыка морей?

Ещё шаг. И ещё... Не останавливаясь – вперёд. Я не отступлю, Гиппий!

Буцефала нет надобности подгонять – и шаг переходит в рысь, в галоп...

- Я не отступлю! Никто меня не остановит!

Шальная волна вырывает огромный камень из горной гряды слева от выбранного мною пути – и бросает под копыта Буцефалу. Словно ступень – ещё одна, на которую я поднимусь в своём пути к небу – и выше, и вне...

И эта ступень уже позади.

Я не стану ждать окончания зимы и перемены ветров – сам брошусь навстречу весне.

И море отступит – я поднялся на эту ступень.

И ветер изменится, страшась перемен во мне.

И люди тронутся следом, ступая след в след:

Из склепов, из плена, по морю, по небу – выше и вне...

***

Каллисфен всё-таки написал об этом – как хотел. Но ритору никто не поверил – кроме тех, что шли следом за мной вдоль скалистого берега; тех, кто видел, как отступало море, как гнал прочь свою грохочущую квадригу Посейдон-Гиппий, обронив в спешке грозный трезубец...

Никто не поверил – а мы стали богами, шагая вслед бегущему морю, стали – вопреки выдумкам Каллисфена.

- Оно отступило, Александр! Море отступило!

- А разве могло быть иначе?

И – пусть не верят.

Глава шестая. "Александр может быть только один…"

Глава шестая.

"Александр может быть только один…"

- Ласточка – птица Афродиты Пеннорождённой, царь! – зачем-то объяснял мне общеизвестные истины Каллисфен. – Сама богиня любви, восхищённая твоим величием, почтила тебя своим вниманием!

Болтовня историка утомительна. Он упорно пытается сделать из меня ручного бога – бога, сотворённого его руками. Давно замечаю, что болтлив ритор только со мной – будто больше никого не существует во всём лагере. Хотя, тратить силы на производство десятка мелких божков – не его масштаб! Он намерен создать образ бога единого, несущего свет панэллинской идеи в переполненный варварами мир.

О чём он сейчас? Ах, да, ласточка...

- Ласточка – предвестница грядущего счастья, царь!

Да что ему – говорить больше не о чем? Подумаешь – залетела глупая птица в царский шатёр во время привала!

- Это знак! Боги хотят...

- Занимайся своим делом, Каллисфен – историей. А когда я захочу узнать что-либо о птицах – обращусь к старику Аристандру.

И он умолк, проглотив обиду от царского пренебрежения его просвещенным мнением, и ушёл – делать историю, делать из меня бога. Такого, который устроил бы философа Каллисфена, историка Каллисфена, ритора Каллисфена, Каллисфена – племянника Аристотеля и его же ученика, Каллисфена – творца богов и делателя истории...

- Это правда, царь? – подобный нахохлившейся сове, рядом, словно спорхнув откуда-то сверху (свыше?), возникает помянутый мною старик-птицегадатель, тревожно оглядываясь по сторонам.

- Конечно, правда – если глаза тебя не подводят на склоне лет, и ты видишь то же, что и я, - окидывая взглядом следующее мимо войско, отвечаю жрецу, не видя никакой иной правды поблизости, достойной разговора с Аристандром. И правда мерно марширует перед нами, двигаясь на восток. – Или ты о чём-то ещё?

- О ласточке, Александр, болтовнёй о которой прожужжал мне все уши твой придворный историк.

- Каллисфен? – удивляюсь прыти ритора. – И когда успел – ведь только прогнал его! Да, глупая птица действительно влетела в мой шатёр – что в этом странного? Весна близится, и птаха принесла её первый кусочек...

- Ласточка – предвестница несчастий, царь.

Откуда этот тон, жрец? Слышал бы тебя наш восторженный философ – ждал бы тебя долгий спор на тему и так просто...

- И чем грозит её прилёт?

- Если бы это произошло в твоём дворце – я сказал бы, что тебе грозит скорая гибель. Но шатёр трудно назвать домом – а значит, и речь шла об измене...

О чём ты щебечешь, старик-птицегадатель? Ты, спрашивавший, хочу ли я быть богом? Неужели ты веришь во что-то кроме?..

- Оставь эту ерунду для свитков Каллисфена, Аристандр. Мы сами себе боги...

- Даже боги могут изменяться – и изменять, - возражает птицеокий жрец. – Не слишком ли много богов вокруг тебя, Александр?

Армия проходит мимо – кавалерия гетайров, педзетайры, гипасписты, продромой, пельтасты... Сияющий доспехами отряд агриан. Лохматые и дикие на вид фракийцы. Великолепная фессалийская конница - ожившие кентавры из мифического прошлого.

Всматриваюсь (внимательно? настороженно?) в лица, в тысячи лиц идущих мимо – и вижу бога. Того самого одного единственного бога, которого – не замечая уже существующего, - пытается создать на бумаге Каллисфен. Создать – или переделать по-своему? Так ли он слеп, самовлюблённый философ?

- Не слишком ли много богов вокруг тебя, Александр?

Внимательно (мне нечего бояться!) изучаю каждое лицо – особенно тех, кто ближе ко мне, кто не сливается с прочей, кажущейся безликой (одноликой?) массой...

- Я вижу только одного бога, Аристандр. Во всяком случае, у него одно лицо...

- Твоё лицо, царь. Однажды кто-то перепутает безумно похожие лица – и твоё место захочет занять другой. Лицо-то одно...

- Александр может быть только один, жрец!

- Птица предупредила тебя, царь.

Он удаляется прочь – похожий на обиженную белую ворону старик. Но даже в его крючконосом морщинистом лице я вижу, узнаю невольно свои черты. Слишком много богов – и все на одно лицо. Никто не заметит подмены, случись она. Подмены, замены, измены...

- Гонец от Пармениона, Александр!

Голос Гефестиона выдергивает меня из задумчивости. Голос того, кто даже больше я, чем я сам. Он читает мои самые личные письма – даже послания от Олимпиады... И, конечно, он уже знает, о чём же так спешит уведомить меня Парменион. Даже если гонцу поручено было вручить письмо лично царю – он уже вручил его. Лично... Лицо-то одно.

- И что пишет старик? Он сумел переступить через Грань?

- Нет, но смог некто другой...

В голосе Аминторида тревога – родная сестра той, что недавно проскальзывала в тоне Аристандра. Они что – сговорились? Может, лучше уж хвалебный бред восторгающегося собою и мной заодно Каллисфена, чем этот страх? Страх, которым пахнет от протянутого мне свитка.

Со свитка уже сорвана печать - гонец был уверен, что вручил послание лично царю...

- Что там?

С гонцом и письмом Парменион прислал пленника. Зачем?

- Как тебя зовут, перс? – спрашиваю у перепуганного приложения к письму.

- Сисина! – дрожит тот осиновым листом, падает на колени, стараясь подползти ближе. – Меня зовут так – Сисина!

- Как ты попал в плен?

- Сам! Я сам! Сам приехал! К Александру...

- Он перед тобой.

Пленник поднимает голову и задумчиво изучает моё лицо, то и дело переводя взгляд на стоящих рядом Гефестиона, Птолемея, Пердикку, Кратера, Клита... И – снова на меня.

- Не тот Александр! – заявляет он в конце концов. – Другой Александр...

- Александр может быть лишь один, перс.

- Да-да-да! – часто закивал тот и затараторил, изгибаясь в поклонах: - Но боги сказали моему господину Царю Царей, повелителю всех стран мира, владыке Азии, потомку великого Кира, Дарию III Кодоману из династии Ахеменидов: "Александр может быть только один. Но это может быть другой Александр!" Вот как сказали боги моему господину – "другой Александр"! И я вижу другой Александр – не тот, что нужен моему царю. А если будет тот – что изменится? – перс поднимает лицо и лукаво улыбается: - Ничего не изменится! Александр будет, может быть, только один – только другой Александр! Не тот, который вижу – тот, к который шёл. И тот станет царь Азии – но не так, как этот, а так, как хочет мой царь, который отдаст тот Александр свой дочь и тысяча талантов золота! Будь царь, Александр! – говорит мой царь. Но – другой Александр. Один – но не этот...

И снова поклоны, и бессчётные "тот-этот-не тот", и Александр, Александр другой, Александр один...

И болтливая ласточка, безъязыкая Филомела, обращённая богами в птицу, тихо сидит под навесом шатра, склоняя голову влево (влево – как я! Как все здесь!), заглядывая мне в глаза и глубже – в глаза кому-то ещё...

- К кому ты шёл, перс Сисина? – спрашиваю, чтобы убедиться лично, хотя Гефестион уже сообщил мне содержание послания от Пармениона.

- Александр, - лопочет пленник, словно торопясь выдать свою тайну. – Другой Александр, который может быть царь, если не быть тот, кто ты, Александр. Ты – Аргеад. Тот – Линкестид...

Слово произнесено, имя названо.

Тысячи лиц – как одно. Нас путают – меня, Гефестиона, Птолемея, вернувшегося из Галикарнаса, Неарха, оставленного в Памфлии, Пердикку, Певкеста, Марсия и его брата Антигона, который нынче в Центральной Фригии... Нас путают, глядя в лицо – но Александр может быть только один.

Но если это будет другой Александр?

Линкестид...

Ничего не изменилось. Даже имя царя – прежнее... И я копаюсь в себе, пытаясь понять который из Александров – я? Аргеад? Линкестид?

Тысяча талантов – огромные деньги. И жена – дочь Дария. И – никаких походов и битв. Подождать – и стать царём Азии...

Кто ты, Александр? – спрашиваю у себя. Тот ли, кто пройдёт мир из конца в конец в исполнении ритуала ашвамедха – и на равных бросит вызов величайшему из богов? Или же тот, который бросит всё это, откажется, забудет, согласившись на тысячу талантов и руку дочери Дария?

Тысяча талантов... Через Геллеспонт я переправлялся, имея в казне лишь семьдесят, да ещё восемьсот талантов долга в придачу.

Дочь Дария... Говорят, все Ахемениды – и мужчины, и, в особенности, женщины этого древнего рода – красивы, что у них это в крови. Может быть, она и есть та, что не встретила меня в сожжённом Геростратом храме Эфеса? Она ведь обещала ждать...

Кто ты, Александр? Который – ты?

Александр может быть только один.

- Арестовать второго! – приказываю, боясь назвать родовое имя (просто имя-то одно...) этого второго, боясь решить, который же из нас – первый.

Аргеад? Линкестид?

Всё может измениться – и никто не заметит перемены, и измены никто не заметит, потому что нас путают, глядя в лицо, а имя-то всё равно останется прежним...

Лабиринт внутри меня – и рогатый быкоголовый монстр несётся навстречу, сшибая с ног, втаптывая, вдавливая в излишне прочные стенки вен-переходов, артерий-коридоров...

Нить. Тонкая, грозящая оборваться в неосторожной руке, хрупкая нить – куда она ведёт? Ведь у нити два конца – один привязан у входа, а второй сжимает в кулаке тот, кто спустился в этот Лабиринт раньше. В какую сторону идти?

И Тесей-афинянин рассекает надвое спасительную ленточку-паутинку – и идёт своим путём, идёт собою – навстречу двурогому чудовищу.

- Они зовут тебя двурогим, Александр! – смеясь, говорил мне (которому – мне?) кто-то из моих друзей, кивая на длинные белые перья по бокам гребня на моем шлеме.

И Тесей Эгеид шагает навстречу двурогому чудовищу – чтобы вывести наружу, вывести своим путём...

Вывести собой...

- Ты бы согласился, Линкестид? – спрашиваю у Александра. Второго. Потому что первый – я. Потому что я – один.

Потому что он отвечает мне:

- Я бы согласился. Я хотел бы быть на твоём месте...

Не мной – на моём месте. Собою мне остаётся быть самому.

Александр может быть только один.

- Я поищу для себя место, - криво улыбаюсь Линкестиду. – А когда найду – оставлю тебя в нём. Но пока ты будешь ехать вместе со мной – на цепи…

У цепи два конца – и на котором из них пленник? Не важно – потому что Александр может быть только один. Тот, который сможет порвать цепь и разрубить путеводную нить.

- Ласточка была права? – спрашивает старый жрец.

- Да, я чуть было не изменился.

- Ты не прав, Александр, - улыбается хищная птица. – Ты чуть изменился. Совсем чуть-чуть – но изменился.

- В какую сторону?

У нити было два конца – я разрубил её, и их стало четыре. Куда ты вывел двурогого, Тесей-афинянин? Или вы по-прежнему в Лабиринте? Куда дальше?

В какую сторону?

***

Названия чужих городов – вехи, отмечающие пройденный путь. Термесс, Селг, Саталос, Келены... Их имена различны – но при взгляде с небес они все однолики.

Воскресает в памяти Александрополь – мой первый город, оставленный в землях медов. Город-храм бога с моим именем, бога-меня...

Многовершинен Олимп, ведущий на небо из любого места в мире. Многовратны Фивы, из чьих ворот можно выйти в Ионии, Египте... В Беотии я захлопнул семь из сотен и сотен их ворот – но осталось множество других ворот в городах с тем же именем.

Как дороги в царство Аида – где бы ни находился вход, он приведёт к тому же Керберу, к той же вечной переправе с Хароном-перевозчиком.

Может быть, дать всем завоеванным городам своё имя? Александрополь, Александрия... Десятки, сотни, тысячи храмов, ведущих ко мне – единому богу в тысячах лиц, единому вздоху на тысячах губ...

Нет – пусть сохранят свои имена. А храмы – я возведу себе сам. Пусть Фивы останутся Фивами, Троя – Троей, но и Александрополь будет Александрополем! И вырастут бесчисленные Александрии – как вершины Олимпа, как пути в мрак Аида... Но – потом. Пусть Фивы остаются Фивами, и Троя – Троей...

И Гефестион будет Гефестионом, Неарх – Неархом, Птолемей – Птолемеем...

- Как там Линкестид?

- Он смирился с пленом, царь. Единственное, о чём он просит – это называть его по имени...

- Передайте ему, что Александр может быть только один!

Ему передадут – обязательно. Может быть, сочувствуя, даже скажут, что, слава богам, Александр только один.

И это не он.

Глава седьмая. Гордиев узел. "Есть ли надежда?.."

Глава седьмая.

Гордиев узел. "Есть ли надежда?.."

- Радуйся, царь! – выдохнул Парменион, залихватски салютуя.

Он ждал меня в Гордии – вместе с доверенными ему войсками, вернувшимися из Македонии отпускниками-молодожёнами и немногочисленными подкрепленями от Антипатра. Он ждал меня, старый полководец – своего царя. Он, его воины...

И дождался. Выдох-вдох – и снова нет никакой моей армии и моих полководцев. Есть армия-я. Чудовище, единое в тысячах лиц.

- Я старался перейти эту грань, царь, - опускает седую голову старик. – Но, боюсь, я слишком стар для этого – бороться с небесами. Не требуй от меня невозможного, Александр... Просто отдай приказ, когда придёт время, и я поведу твоих воинов и на Олимп, и выше...

Он всё-таки пересёк её – свою грань. Да, Парменион слишком стар для борьбы с небесами, но я отдам приказ, когда придёт время – и он поведёт воинов и на Олимп, и выше...

У всякого своя грань.

- Когда придёт время, Парменион, я отдам тебе приказ – и ты будешь ждать меня на вершине Олимпа, как нынче дожидался в Гордии.

- Да, мой царь!

Это игра теней – или старик помолодел лицом? А эта выправка, горделивая осанка, какая-то лихость даже! У всех своя грань...

***

- Ты всё ещё хочешь быть богом, Александр?

После случая с отступившим морем Каллисфен стал излишне мрачен, но идей своих не оставил – и меня не оставил в покое. Вот и сейчас...

- Какое чудо ты придумал на этот раз?

- Не я, царь. Всё придумано до нас. Фригийцы сохранили легенду о своём великом царе – то ли Гордии, то ли Мидасе – у них два имени на всех владык, при этом глупые варвары их даже не нумеруют, так что сбиться легче лёгкого. Так вот, один из этих бесчисленных Гордиев и Мидасов...

- Одно имя на всех? – переспрашиваю, узнавая знакомые черты в этом пренебрежительном отзыве о многочисленных фригийских царях. Один сменяет другого – но остаётся имя...

- Два имени, Александр. Сначала правит Гордий, потом Мидас, потом снова Гордий и снова Мидас... И так – почти тысячу лет, до самого прихода диких киммерийцев. Но не в том суть!

У ритора и историка, племянника и ученика Аристотеля Каллисфена – идея! И до всего прочего – какое ему дело? Ему – никакого... Гордий-Мидас, кто ты был, царь, приходящий самому себе на смену, занашивая до дыр одни и те же имена?

- Один из них, - продолжал меж тем Каллисфен, старательно гоня мою задумчивость и желая подменить её своей, - возможно, самый первый, хотя с уверенностью сказать нельзя – их ведь никто не считал и не расставил по порядку!..

- Ты бы, конечно, такого не допустил? – обрываю его, усмехаясь.

- Конечно! – горделиво вскидывает голову философ, словно не замечая, не чувствуя, не слыша усмешки в голосе собеседника. – Я всё бы расставил по местам, по порядку – как должно быть!

Как он пытается сделать теперь, творя из меня бумажного героя и бога для описанного им в своих трудах мира – мира, сочинённого Каллисфеном, такого, каким видит его Каллисфен.

- И что же сделал этот первый и единственный Гордий-Мидас?

- Он связал узлом из вишнёвого лыка ярмо и дышло свой колесницы, больше похожей на крестьянскую повозку, - не обратив внимания на мою оговорку, продолжал философ, - предсказав тому, кто справится с узлом, власть над миром!

- И желающих побороться с этим узлом за тысячелетие не объявилось, конечно, - киваю, представляя, как меняющий два заношенных имени вечный царь фригийский, приходит каждую новую свою жизнь к колеснице-повозке, чтобы проверить, не осмелился ли какой проходимец развязать ненароком обещающий власть узел, не объявился ли у мира новый господин... А вокруг места, где та стоит – охрана, меняющаяся гораздо регулярнее и чаще, чем имя их вечного господина.

Каллисфен пожимает плечами – если узел не развязали, значит, не смогли – но не быть желающих, конечно, не могло! Просто неуступчивый узел ждал именно этого дня, когда он – Каллисфен! – приведёт к лыковому вязанию творимого его руками героя и бога.

- Тебе осталось только развязать этот узел, царь – и вот тебе чудесное пророчество, что поддержит тебя и подтвердит законность твоих притязаний, вот тебе и божья воля, вот тебе и доброе знамение!..

Хочется навешать ритору оплеух – не сильных, но обидных, - повторяя перед и после каждой: "Вот тебе!.." Сдерживаюсь, хотя и с трудом.

- Веди меня к этому узлу.

Следом за мной скользит тёмной громадой Буцефал, но потом обгоняет – и уже указывает дорогу, не обращая внимания на пятящегося от него историка, словно говоря мне: "Иди!" Что за коней впрягал в свою повозку Мидас-Гордий, сменяя имена на протяжении тысячи лет, завоёвывая и теряя царства, а может быть и весь мир, который обещал? Сколько раз успел он прожить жизнь, следуя путём своего "октябрьского коня"? Ассирийцы помнят грохот твоих колесниц, в скифских степях можно отыскать следы твоих воинов, дельфийское святилище до сих пор хранит в сокровищнице твои щедрые дары...

- Я говорил с механиком Аристобулом, царь! – не унимается меж тем Каллисфен. – Узел не обязательно развязывать – достаточно вынуть заклёпку из хомута – и узел опадёт сам собой! Ты одолеешь его хитростью – вот тебе и готовое благоприятное знамение, осуществление древнего пророчества! В конце-концов, так ли уж важно, каким способом ты одолеешь этот узел?

- В конце-концов, так ли уж важно, как я захвачу этот мир, - дразню философа, но он по-прежнему не слышит иронии. Он вообще ничего не слышит, когда говорит сам.

Еле поспеваю за торопящим меня Буцефалом. К чему такая спешка, Хирон? Это всего лишь узел на дышле колесницы...

Здание, встретившее нас, заброшено – последний фригийский царь Гордий-Мидас закончил свой тысячелетний путь - и ушёл выше и вне. Или уехал – верхом, оставив потомкам колесницу, которую водрузил в центральном зале своего дворца-храма...

- Мы ещё поспорили с Аристобулом, - бубнит мне в ухо запыхавшийся, но не отстающий ни на шаг Каллисфен, - что же это за здание – дворец или храм их верховного бога...

- Это дворец-храм, - говорю, не оборачиваясь. Не объяснять же теперь, что в сотый раз сменив имя с Мидаса на Гордия или наоборот, царь из дворца отправился на поединок с богом – чтобы занять его место...

Буцефал нетерпеливо перебирает копытами, указывая, что стоит поспешить, а не топтаться у входа.

- Сюда! – мучаясь одышкой, соглашается с мнением моего коня историк, готовый написать свою историю уже сейчас, раньше, чем она произошла.

У входа толпились фригийцы и македоняне – и те и другие, похоже, были прекрасно осведомлены о зрелище, которое в моём исполнении собирался продемонстрировать им Каллисфен – творец истории...

Так, смешанной толпой, они и вошли вслед за мной под своды дворца-храма.

Колесница стояла в самом центре зала. Дряхлая, готовая рассыпаться от прикосновения очередного мгновения, после того, как уже вынесла на себе добрую тысячу недобрых лет, заполненных походами и сражениями...

И дробный стук копыт Буцефала, переступившего вместе с людьми порог храма-дворца, словно торопит, подгоняет меня...

Я вижу и сам. Вижу, что ничего не выйдет из задуманного и подготовленного Каллисфеном зрелища с осуществлением древнего пророчества.

Тысяча лет...

Старик Кронос улыбается, глядя на меня – хитроумный узел из тонкого вишнёвого лыка никому не суждено одолеть – никому уже не стать владыкой мира, кроме всемогущего Времени, под мерными касаниями которого узел, не развязанный никем, рассыплется в прах.

Время сочувственно и высокомерно улыбается, протягивая руку к истлевшему под действием лет узлу...

У меня не было времени (Время улыбается...), чтобы искать концы в сплетении лыка, не было времени (Время протягивает руку...), чтобы вытащить рассохшуюся заклёпку из хомута, заставляя узел распасться...

У меня в руке был меч – и не было времени...

И времени не стало – я ударил на миг раньше, чем древний одряхлевший узел успел рассыпаться в прах сам. Я успел ударить, и все успели увидеть распадающийся узел, рассечённый надвое клинком моего меча...

Время опоздало – и мы вышли из дворца-храма через миг, оставив старика Кроноса в прошлом мгновении рядом с распадающимся надвое узлом, который, едва коснувшись плит пола, рассыпался в прах – но этого уже никто не видел, это осталось в миге за спиной...

Я одолел этот узел.

Успел.

Я – господин мира?..

- Какое решение! – бормочет завистливо Каллисфен, делая какие-то пометки на ходу. – Мечом! И – мир у ног!..

Он опишет это – так, как увидел сам...

Надо будет посоветовать Аристобулу, чтобы описал всю эту историю по-своему – с вынутой заклёпкой.

Не так уж важно, как именно будет развязан узел.

Не важно – потому что времени нет...

- Что произошло в храме? – поинтересуется Птолемей, пропустивший представление из-за каприза своей божественной гетеры. – Каллисфен лепечет что-то про мечи и заклёпки, узлы, колесницы... Я был там только что – только труха на полу!

- А там и не было ничего, Птолемей. Только труха и пыль. Узел можно одолеть и так – просто не заметить его.

Сын Лага лишь пожмёт плечами. Он ничего не напишет в своих дневниках о событиях в храме Гордия – на слово Каллисфену мой друг не поверил, доверяя только собственным глазам. А сам он видел только пыль на полу – стоит ли об этом писать?

Да и времени нет...

***

Митилена вот-вот падёт – тараны скоро пробьют бреши в упрямых стенах, воины сломают сопротивление неуступчивых защитников, опрокинут их – и хлынут на улицы города...

Победа близка – ещё одна маленькая победа за спиной у Великого - у мальчишки, которого уже теперь, когда ему нет и двадцати трёх лет, зовут не иначе как Великим.

Победы за спиной – ты обречён на это, Мемнон-родосец, потому что стать лицом к лицу с этим юнцом, в глазах которого безумствует пламя тысячелетней выдержки, принесённое им из-под Трои, того самого, легендарного гомеровского Илиона – у тебя не хватит духу.

Он будет покорять мир, а ты за спиной у него – одерживать свои маленькие победы...

- Тараны разрушили стену у восточных ворот! – радостно докладывает кто-то из твоих воинов. – Пехота уже входит в город!

Победа...

Восточные ворота? Восток, восход – там, где по утрам алеет твоя божественная мать Заря-Эос...

Ты помнишь, Мемнон? Помнишь, кто ты?

Восток – там, у самых Киликийских Ворот, ведущих через глубокое горное ущелье в самое сердце Персидского Царства. Там сейчас Он – для кого твои маленькие, незначительные победы за его спиной – мышиная возня...

Бои идут уже на улицах Митилены, последние защитники отступают к храмам, надеясь найти там спасение...

Это победа. Так почему же ты смотришь на восток, родосец Мемнон? Что ты ищешь за горизонтом?

Один поединок – как тысячу лет назад у Скейских ворот крепкостенного Илиона... Пусть погибнуть, как и тогда – но не довольствоваться маленькими победами за спиной!

- Я убью тебя, Ахилл! Слышишь?! Повернись ко мне лицом – и увидишь свою смерть!

Взглядом – на восток, навстречу невозможной Заре, бегущей от твоей решимости, отступающей, само Время поворачивая вспять...

- Зачем тебе это, сынок? – пылает горизонт, окрашенный розовопёрстой Эос в драгоценный пурпур. – Живи...

- Я устал быть за спиной, мама, - шепчет обагрённому солнцу без малого пятидесятилетний воин. – Устал от мышиной возни за спиной Великого...

И утро тысячелетней давности кровавой волной плещет в подставленное ему лицо, обращаясь ледяными водами Стикса – реки, из-за которой нет возврата.

- Я не вернусь, - упрямо шепчет родосец, шагая в поток реки мёртвых, чтобы снова оживить себя – того, что у Скейских ворот легендарной Трои выходил один на один с огнеглазым Ахиллом...

Река мёртвых бушует вокруг, захлёстывая ледяными волнами с головой, норовя сбить с ног упрямца, закружить, опрокинуть, утопить...

А чёлн Харона уже везёт тебе твою душу – ту, сияющую рассветным солнцем, из героических времён тысячелетней давности. И душа по-прежнему облачена в сверкающие доспехи работы бога-кузнеца Гефеста...

Ты тело облачишь в доспехи,

А душу – в тело,

Волне холодной ответишь смехом

Безумным, смелым...

Покинешь воды Стикса –

И выйдешь прежним,

Но вновь уже не возвратиться –

Оставь надежду...

- Я не вернусь, - упрямо шепчет сын Зари-Эос, стоя на берегу реки, волнами которой клянутся боги, облачённый в свои блистающие доспехи, переполненный собственной, солнцем сверкающей душой. – Но я встречусь с тобой лицом к лицу...

- Ты звал меня, Мемнон? – огненно-рыжий всплеск – и волны выбрасывают тебе навстречу такого знакомого – до боли в вернувшейся, возвращённой из небытия душе – врага.

Не будет подвига и героического поединка – будет убийство.

Он явился бездоспешным, сияя совершенной наготой – словно насмехаясь над твоей решимостью, закованной в броню гордыни.

- Я убью тебя, Ахилл! – кричишь ты, бросаясь на него, поднимая для удара меч.

Огненный вихрь волос вспыхивает совсем рядом, обжигая лицо, скрытое глухим забралом – а потом удар кулака сшибает тебя с ног.

- Под Илионом я мстил тебе, Мемнон. Теперь мне не за кого мстить, - произносит стоящий над тобой пламеннокудрый мальчишка, как и ты, вышедший из тёмного потока мёртвой реки.

- Я устал от мышиной возни, Ахилл, - говоришь ты, упрямо поднимая на ноги свою закованную в солнечную броню гордость.

- Зови меня Александром, Мемнон. Времена меняются. В мелких победах за моей спиной у тебя есть шанс – используй его! – словно насмехается он. – Отрежь меня от Македонии, захвати острова, перенеси войну в Элладу...

- Нет! – и снова - кажущийся неотразимым замах мечом, и факел волос совсем рядом – и это пламя так легко затушить в волнах струящегося рядом Стикса...

Но снова – удар кулака в броню и постыдное нелепое падение.

Подняться – и ударить снова, и снова промахнуться, и упасть, чтобы подняться снова, и снова...

И всё-таки дотянуться – падая в очередной раз, окунаясь с головой в мёртвую, мертвящую волну – однажды дотянуться до этого смеющегося пламени над водой...

Дотянуться, задеть – и сгореть во вспышке, всплеске, взрыве этого рыжего хохочущего огня, выгореть дотла, сожжённым вырвавшейся из нанесённой твоим оплавленным клинком раны пылающей душой...

***

- Митилена наша, Мемнон! Мы взяли её! – восторженно кричал, соскакивая со взмыленного коня у самого шатра родосца сын Артабаза Фарнабаз. – Мы взяли Митилену...

Во встреченном персом взгляде правителя Нижней Азии было пусто и холодно – как в водах подземного Стикса. Но – что это?

Пламя – согревающая, обжигающая, испепеляющая вспышка – плеснуло горячей волной из уже мёртвого взгляда, заставив Фарнабаза отступить, попятиться, закрывая лицо рукавом...

Когда перс протёр свои слезящиеся глаза с опалёнными бровями и ресницами, во взгляде Мемнона снова было пусто – но на губах застыла улыбка. Он сумел встретиться лицом к лицу с Великим – что ему теперь эти маленькие победы за спиной?..

Мемнон был мёртв.

И новая заря оплакивала своего сына – как и тысячу лет назад под стенами Трои.

А взятые Митилены стали маленьким памятником опытному полководцу и воину, осмелившемуся бросить вызов и встретиться лицом к лицу с тем, кого уже сейчас зовут не иначе как Великим.

- Зови меня Александром, Мемнон, - шептала пылающая фигура, замершая над водами Стикса, провожая взглядом чёлн Харона, увозящий душу сына Зари на берег, с которого нет возврата. – Просто Александром – ты достаточно велик, чтобы не обращать внимания на чужое величие.

***

Непобедимая македонская фаланга, ощетинившись сариссами, мерным шагом приближается к тебе. И ты – царь Персии, владыка Азии, повелитель четырёх сторон света, продолжатель славной династии Ахеменидов Дарий III Кодоман – ты совсем один на пути беспощадной военной машины. Нет рядом верных царских "родственников", нет десятитысячного отряда "бессмертных" телохранителей, нет греческих наёмников, нет бактрийцев, согдов, мидийцев... Никого. Ты – один. И устрашающий строй македонян всё ближе и ближе – ты можешь уже рассмотреть их лица над верхними краями щитов, заглянуть в пылающие бешенным огнём глаза... Не только в глазах у них огонь – на головах нет шлемов, и развевающиеся на ветру кудри неумолимо приближающихся македонян рыжими языками беспощадного пламени поднимаются к небу...

- Нет! – восклицаешь ты испуганно, когда поднятые на уровень лица сариссы уже готовы ударить.

Кричишь – и страшный сон лопается, разлетается на куски, на тысячи мелких осколков...

Сон разбивается – чтобы уступить место иному. Вместо многотысячного строя перед тобой теперь лишь один человек.

Один – но сотни отражений именно его лица ты видел над верхними краями щитов фаланги. Его лицо – и то же пламя в разного цвета глазах, и пламя волос над непокрытой головой...

Александр? – ужасаешься ты, стараясь вырваться из душащего тебя кошмара, но не в силах сделать это.

А потом успокаиваешься – сам себя успокаиваешь. Это не может быть Александр. Александр не рыж – он светловолос с изредка заметными тёмными прядями – но никак не рыжий, как страшный гость твоего ночного наваждения. Да, точно – тебе рассказывал Артабаз, бывавший при дворе Филиппа в Пелле. И потом – на рыжеволосом юноше из твоего сна не царский пурпур эллинов – на нём персидская стола, какую носят даже не цари, но царские гонцы, разносящие распоряжения владыки и доставляющие во дворец донесения сатрапов-наместников. Так что это наверняка не царь Македонский – раз уж на нём наряд гонца. Ты сам носил такую же, когда начинал службу при дворе царя Оха...

Точно такую же столу. Тебе ещё пришлось наскоро заштопать задетый клинком в недавнем бою широкий рукав, когда ты торопился к Артаксерксу с каким-то донесением от тогдашнего сатрапа Армении...

Да, вот этот шов – ты отчётливо различаешь его на рукаве приближающегося рыжевласого чужака. На нём твоя стола – та самая, что носил ты, прежде чем стать сначала наместником Армении, а после и царём великой Персии и Азии...

- Кто ты?! – кричишь ты во сне огненокудрому кошмару, заставляя переполошиться многочисленных слуг, жён, наложниц, телохранителей, стерегущих твой ночной покой и про собственный не забывающих. Но тебе не до них и их суеты. Ты видишь сон – и тебе страшно и холодно под пылающим взглядом рыжеволосого огнеглазого Александра. Потому что это всё-таки Александр – несмотря на неправильный цвет волос и странный наряд.

Это он.

Он принёс тебе какую-то важную весть – как ты приносил вести Артаксерксу Оху, место которого на персидском троне вскоре и занял...

- Я принёс тебе весть, Дарий, - произносит огненный посланник, прежде чем ты успеваешь вырваться и объятий страшного сна. – Я сражаюсь не с тобой – отойди и не закрывай мне солнце!

Ты проснулся. Всё-таки проснулся...

- Позовите магов и жрецов! – кричишь на весь огромный дворец, заставляя вздрогнуть стены. – И прорицателей – всех, каких найдёте! А после – моих сатрапов и полководцев...

***

Конечно, жрецы и прорицатели всё истолковали верно – так, как должны были.

Объятый пламенем вражеский строй? Значит, армия Македонянина вся погибнет, и языки будущих погребальных костров уже теперь касаются всех их!

Македонский царь в наряде персидского гонца? Он обречён прислуживать могущественному владыке Персидского царства, быть мальчиком на побегушках при Царе царей, Повелителе Четырёх стран света, Господине...

- Да, да, да! – торопливо соглашаешься ты с благоприятными пророчествами, прогоняя жрецов. – Всё верно...

Полководцам и сатрапам ты не расскажешь о своих сновидениях – потому что они поймут их не так, как ты сам, как истолковали их придворные прорицатели. Они всё поймут как есть.

Вражеская армия в сиянии славы.

Македонский царь, который явился занять твоё место на троне Ахеменидов, как прежде занял его ты сам...

Тебе не надо рассказывать своим военачальникам об этих сновидениях – разболтают отпущенные тобою жрецы. Может, не стоило отпускать? От отравленного тобою Багоя-египтянина во дворце осталось достаточно надёжных ядов...

Не поможет. Дело не в сновидениях.

- Я созвал вас, чтобы решить, как победить вторгшегося вероломно на нашу землю Македонянина. Что вы посоветуете? Кто сможет возглавить мою непобедимую и бесчисленную армию, чтобы раздавить её мощью дерзкого мальчишку? Говорите! Я выслушаю всех!

Они уже знают о твоих снах. И знают, как верно их истолковать – не так, как надо.

А ещё – они помнят о Гранике, где "дерзкий мальчишка" победил, как не побеждают воины и полководцы – как побеждают герои и боги.

Один.

- Позволь мне сказать, царь! – поднимается со своего места афинянин Харидем. Почему он с тобой? Он, Мемнон-родосец, македонянин Аминта? Почему был на твоей стороне Эфиальт, соотечественник Харидема? Почему против близких им по крови македонян Демосфен и спартанский царёк Агис? Почему они не с Александром? Значит – есть надежда?

- Говори, Харидем. Но прежде ответь – почему ты со мной, а не с Македонянином? Значит – есть надежда?

Твои верные сатрапы и полководцы ковыряют взглядами мраморный пол дворца, смущённые услышанной из твоих уст правдой. Произнести её вслух сами они не решаются – даже слышать её им страшно. Но это – правда. И им, и тебе одинаково страшно. Но – неужели есть ещё надежда?

- Отвечай, Харидем!

И он ответил. Он не назвал персов трусами – он и сам боится, как они. Но надежду этот эллин, как и Александр, хотел оставить себе.

- Маги уже растрезвонили о твоих снах, царь. О том, что Александр сражается не с тобой.

- Так что же ты предлагаешь, наёмник? – сверкнул налитыми кровью глазами сидящий слева от тебя бактрийский сатрап Бесс. Родственник, кажется, дальний... – Отойти в сторону – и не закрывать Македонянину солнце?

Вся присутствующая знать возмущена, и, похоже, что искренне. Всё-таки они - владыки над почти всем обитаемым миром!

- Нет! – кривит губы насмешкой афинянин. – Я предлагаю поставить у него на пути тех, с кем он будет сражаться – и кто будет сражаться с ним, а не бежать, подобно перепуганным запахом кошки мышам, как бежали вы при Гранике, ослеплённые иллюзией его божественного могущества! Дайте мне под начало сто тысяч греческих наёмников – и я встану на пути Александра! И остановлю – пусть он сражается не с вами, персами, не с вашим царём – но со мной ему придётся...

- Довольно! – приказываешь ты зарвавшемуся греку.

- Ему придётся сразиться со мной! Мемнон...

- Хватит, Харидем! – подойдя вплотную, ты хватаешь афинянина обеими руками за пояс и встряхиваешь, заставляя умолкнуть. Всё-таки ты ещё достаточно силён. Если бы драться было нужно с простыми воинами и полководцами... – Ты отправишься к Мемнону! Сейчас же – и вместе с ним одолеешь Александра в божественном ли его величии, которое ты назвал иллюзией, в божественном ли его безумии. И вы вместе с Мемноном победите Александра – раз уж он сражается не со мной. А я тем временем разобью его войско. Отправляйся!

После будут говорить, что ты приказал казнить афинянина, по старому обычаю прилюдно лично схватив его за пояс. Глупцы – ты действительно послал его на помощь Мемнону, чтобы они смогли вдвоём одолеть мальчишку, пока ты будешь уничтожать его армию.

Харидем отправился из зала совета вовсе не к палачу – а к призванным тобою магам. Жрецы и прорицатели способны только толковать сны – как надо. От магов ты ждал большего – и сейчас они ожидали Харидема, творя сложные заклятия, заставлявшие дрожать текущее мимо Время.

- Значит – есть надежда? – спросил ты у грека, прощаясь.

Харидем усмехнулся и ничего не ответил. Маги уже ждали его, колдуя над священным огнём.

***

Позже ты узнал, что оба они погибли – и Мемнон, и Харидем.

Мемнона погребли с почётом во взятой штурмом Метилене. Тело Харидема – у тебя во дворце...

- Есть надежда? – вопросил ты у магов, колдовавших над афинянином, отправленным за тысячи стадиев.

Маги кивнули в ответ, не решаясь и на краткий миг оторваться от творимого ими чуда – а ты во главе шестисоттысячной армии поспешил к горам Тавра, к Киликийским Воротам...

Потому что – есть надежда. Потому что Мемнон и Харидем всё-таки кое-что смогли сделать...

Есть надежда.

Но по ночам тебя мучили те же сны. Одноликая фаланга, охваченная пламенем, и огнеглазый мальчишка в твоём прежнем наряде...

- Я принёс тебе весть, Дарий. Я сражаюсь не с тобой. Отойди – и не закрывай мне солнце!..

- Ты будешь сражаться со мной! – кричишь ты во сне. – Будешь! Потому что есть надежда!

Но он усмехается в ответ.

- Надежду я оставляю себе.

***

Ворота. Киликийские Ворота, стучась в которые, можно положить всё войско до последнего солдата. Фермопилы Персидского Царства. Найдётся ли у царя Дария хоть один Леонид? При его-то не знающих счёта полчищах можно наскрести не только триста спартанцев. Да и спартанцев привезти из-за моря не проблема – царь Агис будет рад оказать такую услугу, не взирая на то, что сам занят войной с Антипатром в Греции.

- Вернулись разведчики, Александр.

- И что они говорят, Гефестион?

- Пока – стучат зубами от страха, забыв всё, что хотели сказать. Кажется, здешний сатрап Арзам додумался запереть перед тобой Ворота в Азию.

- Я постучусь – и пусть попробует не отворить!

Гефестион с сомнением оглянулся на ожидающую нас узкую прорезь ущелья, прозванного Воротами. Только четыре воина в ряд – не больше...

- Насколько глубоко ущелье? – спрашиваю у пришедших в себя разведчиков.

- С его дна не видно неба, - ответил, потупившись, их командир.

- Значит, неба мы можем не бояться! – усмехнулся Пердикка, заставив неодобрительно покачать головой старика Пармениона, настоявшего на созыве военного совета для обсуждения данных разведки.

- Как бы через эти Врата наша армия не отправилась прямиком в Аид, - произнёс старый полководец, заставив побледнеть делавшего доклад разведчика. – Что ещё? – спросил он тут же, заметив странную реакцию воина на его слова.

- Одному из воинов показалось, царь... – пробормотал командир лазутчиков, обращаясь ко мне, но старательно не глядя ни на кого из присутствующих. – Там в ущелье... Тени...

Пердикка усмехнулся. Птолемей вскинул брови – тени? В ущелье? Певкест молча поправил перевязь с мечом. Нахмурился неодобрительно Парменион. Гефестион бросил на меня испытующий взгляд...

А я смотрел на разведчика. Что за тени испугали тебя в этом ущелье, воин?

- В ущелье и должны быть тени, солдат, - произношу строго, глядя в поднятые на меня глаза, взгляд которых он так и норовит отвести в сторону.

- Но обычные тени не стонут и не просят... – шерчет он. – Это слишком глубокое ущелье, царь! Оттуда не видно неба!

Ему страшно, словно он своими глазами видел Жестокосердного Танатоса, протягивающего цепкие пальцы за прядью его волос. Может, и впрямь?..

- Бояться будем живых, воин. Ты видел там персов?

- Да, царь! – с какой-то неестественной радостью в голосе спешит доложить он. – Они засели на склонах ущелья.

- Значит, их тени не пугают?

Он краснеет, но всё же решается возразить:

- Они не спускались на самое дно...

- Мы не можем рисковать всей армией, царь, - поспешил вставить разумный, как всегда, Парменион. – Я считаю...

- Я пойду сам!

Это всполошило старика ещё сильнее.

- Тем более мы не можем...

- Я пойду туда, Парменион.

Военный совет окончен. А едва спустилась ночь, я направил Буцефала к разинутой пасти ждущих Врат.

- Ты уверен в том, что делаешь, Александр? – привычно – как тень - следовал за мной Гефестион.

Я оглянулся на своего друга, а после показал ему свободные от поводьев руки – Буцефал сам выбирал дорогу – и она вела к Вратам.

- Ставший на пути "октябрьского коня" должен либо покориться, либо погибнуть.

- А если он будет бессмертен – тот, кто встанет на пути? Умереть-то он не сможет...

- Значит, для таких есть лишь первое "либо"...

- А если он уже мёртв?

- Это ничего не меняет, Гефестион. И у бессмертных, и у безжизненных просто не остаётся выбора, когда они оказываются на пути моего коня – в отличие от живых.

А потом небо над нами исчезло – будто кто накрыл крышкой узкое и глубокое ущелье.

Не касаясь поводьев, слегка стукаю пятками по бокам Буцефала, заставляя ускорить шаг.

- Никто меня не остановит!

***

Все остальные воины, которых я взял с собой в эту атаку на Ворота, отстали: фракийские лучники, агриане, пращники... Даже Гефестион отстал – это был мой путь.

Отсюда не видно неба.

Радуйся, мрачное царство Аида!

Сердито прорычав что-то в три глотки, отступил, узнавая меня и скуля, Цербер, поджав испуганно змею-хвост.

Завыли-запричитали, стекаясь, слетаясь навстречу, сливаясь в бесформенную массу, тени, прося меня лишь об одном:

- Дай... Крови... Чтобы мы могли ожить – хоть ненадолго...

Буцефал врезается грудью в их скопление и беспрепятственно проносит меня сквозь. И те, кто вместе со мною бросили вызов невидимому отсюда, но ещё более тяжёлому здесь небу, идут следом: Семеро, эпигоны, аргонавты, Калидонские охотники и женихи Елены Прекрасной...

- Радуйся, Тесей! – приветствует меня – стена? камень? человек?!.

- Радуйся, Пейрифой! – отвечаю так и не умершему в тёмном царстве смерти давнему другу.

- Если ты за Персефоной, - ухмыляется он, - то можешь возвращаться – я передумал, афинянин. Мне не нужна жена Аида. Оставь себе Елену просто так, безо всяких условий, а я, так уж и быть, обойдусь...

- Обойдёшься! – улыбаюсь, соскакивая с надёжной спины Буцефала, чтобы приблизиться к давнему товарищу, вросшему в камень стен этого мёртвого ущелья. – Мне Елена тоже не нужна, а за Персефоной мы ещё сходим – потом. Сейчас я пришел сюда за тобой, Пейрифой.

- А куда потом, победитель Минотавра?

Это он верно сказал – "победитель". Не "убийца"...

- Выше и вне. Ты со мной?

Царь лапифов с сомнением оглядывает свой плен, своё тело, вросшее в камень стен, меня, явившегося нарушить то, с чем он успел, похоже, свыкнуться за столетия...

- Нет, Тесей, я уже пробовал выступать против богов... Может быть, в следующий раз...

- Я вернусь, - обещаю стене-камню-человеку. И иду дальше – сквозь тени прошлого, пугающие настоящее, пугающиеся будущего...

Чуть в стороне, совсем рядом сверкают антрацитовые воды Стикса.

- Александр! – зовёт кто-то, оставшийся у меня за спиной.

- Александр! – в ужасе кричит кто-то впереди.

И ещё – я вижу небо. Ущелье закончилось.

Недалеко впереди – персы, поражённые моим внезапным появлением из мрака ущелья, бросающие оружие и бегущие прочь, поминутно оглядываясь, встречая меня не камнями и стрелами, а безумными, полными ужаса взглядами.

Только и всего...

- Александр! Искандар! Дзу-л-карнайн!..

Они бегут уже не оглядываясь – от меня, от грохота копыт коней моих отставших товарищей.

- Александр! Где ты был? – первым рядом оказывается конечно же Гефестион. – Пропал, как сквозь землю провалился, появился, как бог-из-машины...

- Это ущелье слишком глубокое, - глядя на расступающиеся, дрожащие тени, говорю своему другу. А сверху нам подмигивает наклонившееся, чтобы лучше слышать, небо. – Слишком... Кстати, что они кричали? Что значит – "Дзу-л-карнайн"?

Гефестион пожимает плечами, и вместо него отвечает догнавший нас телохранитель Певкест, который более прочих проявляет интерес к языкам и обычаям азиатов.

- Двурогий, - произносит он, кивая на мою вытянувшуюся далеко вперёд, чёрную, как воды Стикса, тень – тела человека и коня слились в один пугающий силуэт, а два белых пера на шлеме превратились в устрашающие тёмные рога. Приблизившееся было небо, увидев устрашающие очертания ползущей впереди меня тени, поспешило отпрянуть. – Представляю, кем ты показался им в сумраке ущелья, царь!

- На Минотавра похоже, победитель? – еле слышно спрашивает кто-то за моей спиной, из глубины, с которой не видно неба. Он это верно говорит – победитель, а не убийца... Не оглядываюсь – я уже не увижу там никого, кроме своих воинов, в колонну по четыре следующих за своим сумасбродным царём.

- Радуйся, Пейрифой, - шепчу, прощаясь со старым другом. – Я вернусь за тобой в следующий раз – и ты решишься пойти со мной. Небо всё-таки стоит того, чтобы видеть его, а мы – того, чтобы до неба подняться. И выше...

***

Персы бежали, едва увидев мою тень, иные тени расступились – и вот Киликийские Врата, грозившие стать труднопреодолимой преградой, уже пройдены.

- Где Арзам?

- Сатрап бежал в направлении Тарса. Он выжигает поля и селения за собой...

- Значит, население будет встречать нас, как освободителей. Вперёд! Тарс мне нужен целым – жить на пепелище, дожидаясь Дария, я не собираюсь и не желаю!

Персы не успели поджечь Тарс – и бежали, сломя голову, едва заметив наши тени на горизонте.

Мою тень.

Через спасённый от пожара город текла река – прозрачная, как слёзы нимф.

Кидн. Но почему после Киликийских мрачных Врат в прозрачности твоих вод мне чудится антрацитовый блеск Стикса, от свидания с которым меня оторвали крики бегущих впереди врагов и друзей за спиной?

Чёрное, холодное спокойствие ночного неба в волнующемся потоке, дарующее неуязвимость...

Всё-таки я снова окунусь в твои воды, Стикс, чего бы ни стоило мне это.

Отброшены доспех и оружие прочь, остались за спиной воины и их командиры, подчинённые и друзья...

Никто меня не остановит!

С головой – в обжигающий холод прозрачных струй Кидна!

И перед глазами вдруг чернеет – ночное небо без звёзд принимает меня в свои ледяные объятия.

Радуйся, Стикс! Я вернулся...

***

Ночное небо без звёзд – и проблески зари на самом горизонте...

Он ждут меня здесь – снова лицом к лицу, как тогда, у Скейских ворот крепкостенного Илиона.

Троя-Илион. Или я – или он...

Но нас здесь трое – третий ещё далеко, но он уже спешит сюда, на берег чёрной реки, текущей сквозь вечную ночь.

И – отблески бесконечно далёкой от здесь и сейчас зари...

- Я не вернусь! – говорит ожидавший меня на берегу человек в сверкающих доспехах работы явно не смертных мастеров. И добавляет уже мне: - Но я встречусь с тобой лицом к лицу...

- Ты звал меня, Мемнон? – выбрасываю себя из потока, отражаясь в чёрной воде мириадами огненных искр – звёзд для этого беспросветно мрачного неба.

Или я – или он.

Илион. Снова как было там, в Трое.

Трое – третий спешит сюда, подгоняемый непонятными и неведомыми мне силами, чтобы вмешаться в наш поединок с сыном Зари.

- Я убью тебя, Ахилл! – кричит Мемнон, не дожидаясь того, кто торопится, желая помочь ему.

И на миг пламя застилает мне взор. Я ведь помню твою смерть, блистательный сын Зари... Я напомню и тебе – когда ты поднимешься и придёшь в себя после пропущенного удара. Я ударил его? Я? Ударил...

- Под Илионом я мстил тебе, Мемнон. Теперь мне не за кого мстить, - говорю, ожидая, пока он поднимется и снова занесёт для удара меч. Доспехи, сотворённые богом-кузнецом, слишком тяжелы для его теперешнего тела, но ещё тяжелее для Мемнона – воевать у меня за спиной с моей тенью, боясь стать лицом к лицу. И вот, наконец, он решился.

- Я устал от мышиной возни, Ахилл, - меч снова жадно тянется в мою сторону.

- Зови меня Александром.

И снова пламя перед глазами, мой огонь, сжигающий этого смельчака, решившегося выйти один на один...

А третий, желающий нарушить, изменить предсказуемый исход уже случившегося тысячу лет назад поединка, всё ближе – и не легко будет биться сразу с двумя противниками, окунувшими тела в Стикс...

У меня нет оружия – Мемнон всё равно сейчас неуязвим для любого меча, пока лишь окроплённый холодными брызгами реки мёртвых – поэтому я бью его кулаками. Против правил – бью, давая ему подняться, уйти – или перейти на мою сторону...

А он падает, поднимается снова – и снова бьёт, чтобы промахнуться и вновь упасть...

Пламя обвивает меня плотным коконом, надёжно отделяя от заставляющего цепенеть окружающего мертвенного холода...

Пламя вокруг – и одна вспышка не греет, но прожигает этот спасительный кокон, добираясь до самой души, скрытой внутри...

Сын Зари дотянулся до меня клинком, задел, пробил?..

И тогда я взрываюсь, сжигая Мемнона в безумной ярости.

А когда пламя погасло, когда снова подступил осторожными шагами губительный холод, насмехаясь над растекающимся в пустоте жаром – кто-то у меня за спиной произнёс насмешливо:

- Дарий спросил у меня: есть ли надежда? Что мне ответить ему по возвращении, македонянин?

- Надежду, - зло хриплю, поворачиваясь к этому, наконец достигшему последнего для всех смертных берега, третьему, такому лишнему здесь и сейчас, - надежду я оставляю себе!

- Ну, так оставь надежду, мальчишка! – смеётся Харидем – я узнал тебя, афинянин-изменник! – и шагает к плещущейся совсем рядом воде. Ещё три шага – и Стикс поглотит его, делая неуязвимым, - а мне уже не хватит огня, чтобы пробить эту ледяную броню из божественных неверных клятв, выкованную рекой мёртвых.

Но – кажется? – он не знает об этом – и ждёт меня в двух шагах от спасительного для него потока.

- Как там было – под Троей? – усмехается наёмник. – Первый, ступивший на берег... гибель найдёт... Сегодня тебе выпало быть Протесилаем – потому что никто не бросит щита тебе под ноги!

Он улыбается и ждёт – ждёт на берегу...

Самодовольный глупец.

- Были не только Протесилай и Одиссей, - улыбаюсь, борясь и побеждая боль в задетой Мемноном душе, стынущей в гибельной сейчас для неё неуязвимости. – Был ещё один, бросившийся на берег Троады, желая опередить прочих...

И я бегу – как тогда, у Трои, опережая предательскую волну, готовую поделиться неуязвимостью с ожидающим меня на берегу Харидемом.

Я сам – волна. Нет – огонь! Бросаюсь остатком тепла в поднявшего для удара меч наёмника...

Остатка этого тепла хватило бы, чтоб выжечь пару солнц...

- Первым на берегу был ты... – хриплю распадающемуся пеплом силуэту того, кто недавно был мне врагом. – Но, как ходил за Протесилаем, за тобой я не пойду...

И падаю в волну, смывающую оставленный афинянином след на прибрежном песке, чёрном, как и всё здесь.

Моих следов снова нет...

Теряю сознание, погружаясь в забытье, в мертвенность реки, водами которой клянутся боги...

Без следа...

Как и тогда...

Стикс накрывает меня с головой.

***

- Царь!

- Царь тонет!

Все, видевшие, как Александр, сбросив доспехи, кинулся в волны Кидна, как почернела на миг прозрачная река, как бессильно уходил под воду их царь, теперь бросались следом за ним в леденящий поток – успеть, спасти...

- Царь!

- Царь!..

Кажущееся безжизненным извлечённое из воды тело дрогнуло – и царь, открыв глаза, закашлялся, харкая пугающими чёрными брызгами, каких не могло быть в хрустально чистом Кидне.

- Первым на берегу был ты... – прохрипел Александр, бессмысленно глядя в сторону пустого берега, испещрённого тысячами следов, оставленных его воинами, бросившимися на помощь своему безрассудному предводителю. – Но, как ходил за Протесилаем, за тобой я не пойду...

- Врачей! – кричат воины, видя, что их полководец снова теряет сознание, соскальзывая в грозящее не отпустить его небытие.

Он их не слышит.

Он снова там – на мрачном берегу Стикса.

И чёлн Харона скоро причалит, чтобы перевезти его на берег иной...

***

- Есть ли надежда? – вопрошал Дарий, стоя над мёртвым телом афинянина Харидема, над которым только что перестали хлопотать беспомощно отступившие маги. Глаза грека широко распахнуты – и словно выжжены изнутри. – Есть ли надежда?

Харидем уже не ответит.

Царь Дарий во главе шестисоттысячного войска сам двинулся по направлению к Тарсу.

Но есть ли надежда?..

***

- Есть ли надежда? – требовательно спросил Гефестион, грозно оглядывая собравшихся у ложа царя врачей.

Кто-то развёл руками, кто-то покачал головой, кто-то обречённо вздохнул – рука Гефестиона покоилась на рукояти меча, что не могло не беспокоить лекарей, затравленно бросающих перепуганные взгляды на товарищей царя.

- Он оставил надежду себе, - еле слышно произнёс Пердикка. – Она уйдёт вместе с ним...

Рассудительный Птолемей предложил привести к царю женщину, которая "сможет его поднять"...

- Он почти не дышит, и тело холоднее трупа – до женщин ли ему? – возмущались врачи, но сами ничего предложить не могли.

- Женщину? – горько усмехнулся, глянув на покрасневшего Птолемея, Гефестион. – Тебе бы всё об одном думать... Царь! – позвал он, склонясь к лицу своего друга. – ОНА ждёт тебя где-то уже совсем рядом! Ты сам говорил об этом – ты же шёл к Ней! Она ждёт тебя – и непокорённое небо...

Под приоткрытыми веками Александра тлело пламя, готовое угаснуть навсегда. Вот поднялся ворох искр – и вновь осел, опал, растаял...

- Стикс... – слетело слово горсткой пепла с сухих и мертво бледных губ. – Клятвы богов...

- Оставьте меня с ним наедине! – ворвался буйством эоловых ветреных детей под своды царского шатра могучий, словно дышащий жизнью голос, заставивший вздрогнуть тех, кто помнил погибшего царя Филиппа – отца умирающего нынче Александра.

Кратер, Клит, ходившие под началом предыдущего басилевса, привычно вытянулись во фрунт, но, окинув переполненный шатёр внимательными взглядами, так и не нашли поблизости своего прежнего царя и товарища – только тень, дрожащую у ног стоящего в стороне от толпы прочих докторов лекаря из Акарнании...

- Как тебя зовут, лекарь? – гневно спросил Гефестион, готовый сейчас убить всех этих врачишек, не способных спасти Александра. Всех!..

- Ты должен помнить моё имя, Аминторид, - улыбнулся нахальный и слишком самоуверенный среди окружающего отчаяния акарнанец. – Меня зовут Филиппом – как и прежде...

Почти все царские гетайры, застывшие по бокам от ложа умирающего владыки, могли видеть лекаря только в профиль – настолько знакомый, что кажется там, с другой стороны наполовину обращённого к ним лица обязательно окажется чёрная повязка, скрывающая пустующую глазницу...

- Его даже зовут Филиппом... – пробормотал Кратер и вдруг, поклонившись лекарю, словно своему полководцу, послушно вышел из шатра, оставляя акарнанца наедине с больным.

Гудящим роем торопливо выбежали прочие врачи, радуясь неожиданной отсрочке приговора, который читали во взгляде Гефестиона. Вышли, склонив головы, воины, помнившие прежнего македонского владыку, а после было слышно, как за опустившимся пологом они шепчут друг другу изумлённо: "А голос-то!.." – "И зовут Филиппом!" – "Если он не спасёт Александра, я сам воткну стрелу ему в глаз – для полного сходства..."

Вышли Гарпал, Птолемей, Эригий, когда-то изгнанные из страны тем Филиппом - за преданность его сыну, а теперь с опаской поглядывающие на этого Филиппа.

- Оставь меня с ним наедине, - повторил лекарь, обращаясь к Гефестиону, когда все прочие удалились.

- Есть надежда? – спросил Аминторид.

- Он оставил её себе – и ты не оставляй...

Они смотрели друг другу в глаза – и Гефестион ясно видел, что нет повязки через одну из глазниц, но...

- Махаон? – решился спросить он, не умея узнать собеседника. – Подалирий? Асклепий?..

Врач покачал головой, услышав последнее из произнесённых Гефестионом имён – и не понять, "да" это или "нет".

- Зови меня Филиппом, Патрокл.

И, успокоенный, сын Аминтора вышел из царского шатра.

В глазах акарнанца не было ни лукавых искр сына Лаэрта, ни изрезанного молниями грозового неба – не выглядывал из них Кронид-Тучегонитель.

Но всё же из этих глаз смотрели двое.

- Асклепий? – шевельнулись губы больного, изображая улыбку.

- Зови меня Филиппом, сынок, - произнёс один из двоих, живущих в глазах лекаря. – Однажды я уже подарил тебе жизнь – пусть и не я один, - теперь вот вернулся, чтобы попытаться сделать это снова... Помнишь, о чём я просил, умирая? – неожиданно слетает с губ врачевателя странный вопрос.

- "Превзойди его", – сказал ты, - прошептал царь, опуская веки.

- И ещё я сказал, - голос зовущегося Филиппом изменился, став голосом звавшегося Филиппом: - "Ты всё-таки и мой сын! Проживи то, что не успел я – проживи жизнь. И превзойди их всех..."

- А потом умер и ты.

- Я вернулся. Там ведь очень скучно – на берегу Стикса, - бормочет лекарь, смешивая какие-то дурно пахнущие порошки. – Ты должен это знать лучше меня. Холодно, темно, тени эти...

- Но... как ты смог?

- Я вернулся не один, - улыбнулся Филипп, довольно сверкнув левым глазом, и ставя сосуд с полученной смесью на огонь. – Тот, кто сейчас со мной, умеет вывести и оттуда. Твой друг Гефестион весьма догадлив...

Смесь шипела разъярённым змеиным клубком, наполняя палатку омерзительным дымом, в клубах которого всё отчетливее проступали очертания, силуэты, тени тех, кто уже не здесь...

- Но чтобы уйти оттуда, надо хорошенько осмотреться там – и понять, что там тебе делать абсолютно нечего, что больше всего ты хочешь вернуться сюда, - продолжал акарнанец, протягивая царю чашу, держа другую такую же у своих губ. – Надо побывать там ещё раз, Александр. Освободи на время душу – чтобы она мечтала возвратиться в тело...

***

- Письмо от Пармениона, царь! – гонец без сил рухнул на землю перед Гефестионом, едва соскочив со взмыленного коня – два дня бешеной гонки не прошли даром. – Твоей жизни грозит смертельная опасность...

- Царь? – приподнял бровь Кратер, иронично разглядывая Гефестиона, принимающего из рук потерявшего сознание посланца запечатанный свиток.

- Каждый из нас отчасти Александр, - склонив голову чуть вправо, похожий так на зеркальное отражение стоящего напротив Кратера, произнёс Гефестион.

- Читай скорей! – буркнул Кратер. – А-то опасность сейчас будет и впрямь грозить и твоей жизни...

Взгляды товарищей и друзей царя, стоящих рядом, красноречиво говорили о том же.

"Парменион, сын Филоты желает царю своему Александру, сыну Филиппа радоваться! Узнал о твоей нежданной болезни, царь - не знаю, насколько она серьёзна, но спешу предупредить, мною получены сведения, что находящийся при тебе врач – некий Филипп из Акарнании – обронил в одной беседе, что, для того, чтобы исцелить царя Македонии, нужно только одно средство – отправить его на берег Стикса. Учитывая, что Дарий обещает награду в тысячу талантов и руку своей сестры тому, кто погубит тебя, осмелюсь советовать тебе не доверять акарнянину Филиппу..."

- Что же ты медлишь?! – воскликнул пылкий Пердикка, бросаясь к царскому шатру, но остановленный у самого входа по-прежнему неподвижным Гефестионом. – Он же хочет его убить!

- Я смотрел ему в глаза... Диомед. В оба глаза... Если он собирается отправиться с царём на берег Стикса – значит, так надо!

- А если Александр погибнет – кто поведёт нас обратно? – всхлипнув, спросил Гарпал, памятуя о сокровищах оставшихся позади городов, и заранее сожалея на всякий случай о тех, которые ждут впереди.

- Мы не вернёмся, Гарпал, - успокоил друга Гефестион. – Вспомни Трою – мы не вернёмся...

В шатёр он никого не пустил.

***

Воды Стикса обжигали – и моя сдвоенная душа стучала зубами от ледяного холода.

- Я не хочу оставаться здесь! – отбивая челюстями дробь, кричу буквально "стоящему над душой" отцу и лекарю – Филиппу и Асклепию (это всё-таки ты...).

- Этого мало, - говорит врачеватель, заставляя меня окунуться с головой, чтобы залечить нанесённую Мемноном рану, сочась капля за каплей через которую, покидает душу тепло.

А он, выгнав на берег, ведёт меня дальше – через поля мертвенно бледных асфоделей, сквозь строй теней-попрошаек, готовых на всё за глоток живой крови, дарующей миг иллюзии жизни...

- Я не хочу быть здесь!

- Этого мало.

И мы движемся дальше.

Камни, скалы, стены... Ущелье, со дна которого не видно неба...

И одинокий человек у холодной стены...

- Радуйся, Пейрифой! - вновь приветствую я царя лапифов, и он узнает меня.

- Ты всё-таки решил остаться, Тесей? Как и я?

- Нет, - отвечаю, чувствуя, как притягивает меня холод каменной стены. – Я не хочу оставаться здесь!

- Этого мало, - вздыхает царь Пейрифой.

- Этого мало, - эхом вторит ему голос лекаря за моей спиной.

Мало? Мало?!

- Я хочу вернуться! – кричу во весь голос, заставляя ущелье содрогнуться. – Я хочу вернуться!!! Я вернусь!

Изумлённо взирает на меня прикованный к своей стене царь лапифов. А потом – одобрительно улыбается...

- Когда-нибудь я тоже смогу – так, - произносит он. – Когда-нибудь... Но пока я остаюсь...

А я уже бегу от этой обречённости, опустошённости, тоски...

- Я хочу вернуться!

И ущелье послушно раздвигает стены, как бесстыдная гетера ноги, и уже проступает жаждущим лоном небо – и я врываюсь в него, вхожу, переполненный страстью, желанием...

- Я хочу вернуться!

И небо вздрагивает, сливаясь со мной в танце любви, отдаваясь без остатка, одаряя без меры теплом и светом...

- Я! Хочу! Вернуться!!!

Синева стонущего от наслаждения неба сменяется пурпурным куполом шатра...

- Ты вернулся, царь, - спокойно говорит лекарь-двоедушец, поднося мне чашу – не со зловонной смесью лекарств! – с подогретым вином. – Проживи жизнь – и превзойди их всех.

- А если мне не хватит одной жизни, Филипп? – спрашиваю, отпивая из протянутого сосуда.

- Я подарю тебе новую. И спасу её снова – если будет надо.

Кто-то ругается с кем-то у входа в шатёр – и я спешу выйти наружу, поддерживаемый под руку моим лекарем, носящим имя моего отца.

- Я вернулся, - улыбаюсь, заставляя умолкнуть ссорящихся.

Гефестион молча протягивает мне свиток, на котором – сломанная печать Пармениона. Не читая, передаю письмо Филиппу.

- Надо же! – хмыкает тот. – Тысячу талантов и руку царской сестры в придачу? Я ведь отправил тебя на берег Стикса, Александр?

- Да, а что? – спрашиваю, любуясь небом, смущённо прячущим свой лик в смятой перине облаков.

- Ну... Похоже, Дарий должен мне кучу денег.

- И руку сестры, - добавляет Птолемей.

- Я не люблю женщин по частям, - ухмыляется акарнанец.

- Мы будем дальше обсуждать родственниц Дария, или, наконец, отправимся на них посмотреть? – спросил практичный Гарпал. - Да и золото не будет лишним – десять тысяч Линкестийца, да твоя тысяча, лекарь...

Да, ждать больше не было смысла.

- Выступаем немедленно!

Глава восьмая. Исс – наперегонки со временем. Барсина. "Быть царём…"

Глава восьмая.

Исс – наперегонки со временем. Барсина. "Быть царём…"

Потеряно время – потеряно безвозвратно...

Ты улыбаешься сейчас в своих далёких Афинах, Демосфен? Конечно, улыбаешься – ведь время потеряно мною.

- Дарий движется навстречу!

- Он раздавит нас в теснинах!

- Персы! Персы!

Откуда рождается эта паника в рядах войска, не знавшего поражений? "Потеряно время", - эхом разбегается по тысячам моих душ, отражается в тысячах моих лиц, рождая слабость и дрожь в тысячах моих тел...

Потеряно время?

Буцефал, обгоним его! Обгоним медлительную черепаху-время, секунду за секундой уползающую вперёд – всё дальше и дальше.

Конь косит на меня через плечо удивительно мудрым глазом, одаривая взглядом, свойственным скорее человеку или богу...

Не пришлось бы возвращаться, - предупреждает взгляд.

Обгоним его!..

И мы мчимся на восток, ветром проносясь через перевал, отделяющий нас от бескрайних просторов внутренней Азии. Мы-я, я-мы...

Сохи, Исс, Мириандр – города пролетели мимо размытыми тенями, встречая и провожая меня-нас застывшим безучастным выражением лиц.

Я помню, как разрывало меня-нас на части разрываемое мною-нами время – и не успевающие соскальзывали, больно ранясь об отставшие мгновения, что, догоняя, поражают подобно ядрам из пращ и стрелам из луков.

Они остались в Иссе – люди, не сумевшие обогнать время, не сумевшие остаться со мной.

Буцефал поднимается на дыбы – и отставшее время бьёт меня в спину, и мой конь опускается на передние копыта, едва не заставив перелететь своего седока через его голову в ожидающую впереди пропасть безвременья...

- Сколько прошло времени? – изумлённо спрашивает Гефестион, который как всегда рядом.

- Мимо нас не пройдёт! – отпускает шутку, понятную ему и отряду моих телохранителей, которыми он командует, Леоннат.

- Оно и не прошло, - бурчит Кратер.

Старик Парменион и вовсе молчит, подслеповато щурясь на застывшее в осеннем небе солнце. Время не прошло, отстало – и впереди пропасть, в которой нет сегодня, вчера или завтра, где есть лишь никогда...

Только сделать шаг...

Время всё-таки догнало нас – и вместе с ним те, кого выбила из седла безумная скачка наперегонки с мгновениями, искалеченные падением на твердь настоящего с высоты грядущего...

- Дарий позади, - сообщили они. – Недалеко от Исса...

Он не тронул их, смеясь над беспомощностью, не зная, в борьбе с чем они были изувечены.

Царь Царей горделиво провёл моих отставших воинов вдоль рядов своей кажущейся несметной армии – и отпустил. Чтобы знали, чтобы боялись.

- Он решил, что ты испугался, царь, что ты бежишь от его полчищ...

И тогда я засмеялся – в сорок тысяч голосов, пугая сумрачные тучи на готовом разрыдаться небе. Кто же, испугавшись, несётся сломя голову навстречу?

Мы просто разминулись на время, Царь царей. Придётся ненадолго вернуться назад.

Заглядываю ещё раз в разверзшуюся на пути пропасть безвременья – и тяну поводья, разворачивая Буцефала.

Вернёмся на пару дней – так и быть. Так и будет. Так и было – уже...

И слово "Исс" звучит знакомо, и плещется в памяти воспоминание об уже завершившейся великой битве, об очередной победе – воспоминание о прошлом, которому ещё только предстоит совершиться...

Ты больше не улыбаешься, Демосфен? Улыбаешься – но неуверенно, испуганно, растерянно...

А я возвращаюсь в тот день, в котором ждёт меня Дарий. На пару дней назад – просто посмотреть ему в глаза.

Время, вспять!

***

Кажется, будто мы вернулись назад не на пару дней, а на полтора года – и снова между нами и полчищами персов несёт свои воды Граник...

Они снова – как и полтора года назад, - встречают нас на берегу реки. Граник ли, Пинар – какое значение имеет имя водного потока?

Снова – грань, через которую надо суметь перейти.

Им, застывшим в ожидании на том берегу, не понять – мы уже пересекли эту грань. А теперь вернулись, чтобы дать шанс и им.

Поймут ли? Переступят?

Нет – и Дарий строит свою многотысячную армию на другом берегу, чтобы встретить меня, не пропустить в то завтра, из которого – он даже не подозревает об этом! – я вернулся ради них самих.

- Сколько их?

- Шестьсот тысяч... – докладывают разведчики. – Может чуть больше.

"Шестьсот шестьдесят шесть", - противно шелестит в голове чей-то чужой голос. Словно предупреждение – только о чём?

Отмахиваюсь от голоса – мне не важно, какова численность противника. Важно, что он здесь и сейчас. Я вернулся за ними – оттуда и из тогда, где и когда их ещё нет.

Или – где их нет уже?

Скольких из вас не станет сегодня, сколько не было уже в том будущем, из которого я явился за вами? Сколько останется в этом настоящем, готовом вот-вот превратиться в прошлое – безвозвратно превратиться.

А они снова стоят на том берегу.

Грань...

- У тебя не найдётся для меня советов, Парменион? – спрашиваю у старика-полководца, недоумённо хмурящего седые брови.

Он узнал – Граник полуторалетней давности. И то, что персов сейчас больше, что нет Мемнона во главе отряда греческих наёмников, что Дарий Кодоман сам принял командование – всё это ничего не меняет.

Старик Парменион узнает Граник. Всё – как прежде.

- Всё повторится? – спрашивает он у меня. – Ведь прошлое уже не изменить... – говорит он себе.

И уже молча направляет своего коня на левый фланг. Всё, как тогда – а прошлое не изменить.

- Кратер!

- Да, царь!

- Отправляйся к Пармениону на левый фланг.

- Но ведь главная атака будет правым! – возмущён опытный командующий и воин.

- И их главная атака – тоже, - кивая на тот берег, не терпящим возражений тоном говорю себе-Кратеру, Кратеру-себе, переполняя себя, будто сосуд, собственной волей. – Я не хочу, чтобы старик сломался – и ты поможешь ему. Не всем дано выйти за грань, но и удержаться на краю дано не многим. Парменион нужен мне не меньше, чем любой из нас!

Кратер не спрашивает: "Зачем?" Он просто отправляется со своими воинами на левый фланг – чтобы помочь Пармениону. Если у того хватит сил – помочь переступить через грань. Или удержаться на краю – если у старика хватит сил на это.

Зачем мне нужен старик Парменион?

Чтобы не забыть, как это – быть человеком...

- Трубите атаку!

Мы рвём тонкую грань между собой и противником криком – и вопли обоих армий сливаются в единый рёв, заглушающий взволнованную реку.

Рёв чудовища.

Мой рёв.

И я бросаюсь в атаку – на правом фланге. На обоих правых флангах – я. Потому что все, или почти все здесь – я. И я прав! Поэтому я веду конницу гетайров на левый фланг персов – вновь выходя за пределы, выше и вне... Поэтому я направляю кавалерию Набарзана навстречу фессалийским и пелопонесским всадникам под командой Пармениона – чтобы удержать на этой грани...

Потому что он нужен мне таким, нужен не меньше, чем любой другой из нас.

Чтобы не забыть, как это – быть человеком...

Справа от меня, конечно, Гефестион. Тот, кто больше я, чем я сам, тот, кто более прав, чем я – потому он и справа.

Рядом со мной и Кен, и Птолемей, и Пердикка, и Мелеагр, и Никанор, сын Пармениона, в отличие от отца давно переступивший грань, и Аминта...

И другой Аминта – из свиты Царя царей – мчится мне навстречу. Но навстречу мне движутся и Парменион с Кратером и приданными им фессалийцами – потому что я со всех сторон прав.

И только справа от меня – Гефестион, который больше я...

Я врезаюсь в первые ряды персов – и теряю себя в образовавшейся на месте идеального строя свалке. Снова теряю себя, и снова, и снова – боясь, не желая терять других, терять друзей, даже врагов терять – не желая...

И гибну – за них за всех, за каждого. И убиваю себя – тысячеглавое чудовище, отрубая себе бессчётные головы, пронзая тела ударами копий, затаптывая насмерть копытами лошадей, осыпая ливнем стрел, дротиков, пращных камней...

Убиваю – себя! Умираю – сам!

Но вот – кто-то чужой, кто-то, кто не я, кто не больше и не меньше, чем я, кто не переступил грань и не останавливался на краю...

Не просто люди и даже не люди-я – иные... Те, в ком скрываются боги, решившие отведать жизнь на вкус, который давно забыли у себя на небесах.

Что ж? Пробуйте! Давитесь!

И давлю, убиваю их без жалости, даруя им вкусить сполна жизнь – от начала до конца. Убиваю, не желая умирать за них – эти всё равно не умрут, с этими я ещё встречусь – потом, когда придёт время, когда прошлое можно будет изменить.

Убиваю и умираю, умираю и убиваю – и снова, и ещё, и опять...

Потом я узнал, что имя его – Оксатр. Но что мне от его имени?

Подобный Гектору среди троянцев, он шёл мне навстречу, убивая меня одного за другим, убивая тех меня, за кого я ещё не успел умереть. За его спиной застыл в своей раззолоченной колеснице сам Дарий – как же близко я подобрался к тебе, Царь царей! И до чего же похож ты на старика Приама-Подарка... Подарок-Дар, Приам – Дарий...

И могучий Оксатр-Гектор, на щите которого - устрашающий змеевласый лик, способный, кажется, заставить оцепенеть храбрейших из храбрых...

Значит так, Паллада? Два в одном? Теперь ты не будешь подавать Гектору копьё – теперь ты сама сжимаешь это копьё в своих-его руках?

Обрывистый берег Пинара на миг превращается в стену Илиона – и могучий Гектор Приамид, уставший от бегства, снова стоит лицом ко мне...

Убиваю – и не собираюсь умирать за вас, герой и богиня! Потому что я – прав! Я – в своём праве! Я!..

И чуть справа от меня – Гефестион, так похожий на меня. Как отражение в идеальном зеркале... И не ясно, за кем из нас идут воины. За мной ли, который и есть – они? Или за ним – который больше, чем я, который справа – а значит более прав...

Старик Парменион сражался как человек – а потому проигрывал натиску второго моего правого фланга. Но рядом со стариком был Кратер-я...

Нет, старик справился сам – как человек. И лёгкая конница фессалийцев, рассыпавшись бисером от удара тяжёлого клина кавалерии Набарзана, сотнями жал вонзилась в этот, закованный в пластинчатые доспехи, ощетинившийся копьями, тяжёлый и неповоротливый строй... Вот они вновь разлетелись – словно пух от порыва ветра... А вот возвратились – назойливым пухом облепив лицо – мои лица, лица с азиатскими чертами, выглядывающие из-под азиатских шлемов...

Я умирал – персами, македонянами, фессалийцами, греками... Я убивал – персов, македонян, фессалийцев, греков. Себя... Собой...

И иногда – тех, чужих, которые не я, которые пришли сверху – убивал их, не умирая ими, не желая умирать за них. Пусть попробуют смерть на вкус – раз уж так хотели вспомнить, что такое настоящая жизнь!

Когда могучий великан Оксатр (Гектор? Афина?) безжизненно рухнул под копыта Буцефалу – всё кончилось. Не сразу – сначала я увидел Дария, взмахнувшего рукой, сжимающей акинак – отчаянно, безнадёжно...

Он даже ранил меня случайно – лёгкая царапина осталась на бедре, и после многие будут говорить, что мы сошлись с Царём царей в поединке. Я знаю, что так будут говорить – я уже слышал, уже был там и тогда...

Но я вернулся – и я не сражался с Дарием. Я вернулся в теперь, чтобы сказать ему, глядя в глаза:

- Я сражаюсь не с тобой – отойди и не закрывай мне солнце!

И он бежал.

И всё кончилось...

***

Пятьсот четыре человека ранены. И погибли – тридцать два пехотинца и сто пятьдесят всадников. Некоторых опознали. Не всех. Остальных посчитали за своих только потому, что они облачены были в по-царски богато украшенные македонские доспехи – они все были на одно лицо, все были Александрами, все были Александром, живущим и умирающим за всех...

Персов полегло почти сто десять тысяч, но и среди них...

Персидская держава огромна – но где бы ты набрал столько войск на ещё только ожидающем нас поле под Гавгамелами, Дарий Кодоман, если бы я не умер за эти сто десять тысяч под Иссом? За тех, что умирали на берегах Граника, в Галикарнасе, Милете... Посмотри в лица своим воинам, Царь царей – на всех одно лицо...

Персия уже – я. Вдыхаю полной грудью – и живу этой огромной страной.

Я сражаюсь не с тобой, Дарий. Ты уже ничего не можешь мне уступить, отдать, проиграть. Ты можешь отойти – или тоже стать мной. Выбирай – вот она, твоя грань.

Великая битва при Иссе длилась лишь два часа. Мне хватило этого времени. А теперь – вперёд, дальше...

Нет, сначала – смыть кровь и грязь с погибшего сто тысяч раз тела.

- Пойдём, смоем пот в купальнях Дария! – зову своих товарищей в захваченный лагерь Царя царей, где наверняка найдётся все необходимое для омовения.

- Нет, - возражает кто-то из гетайров. – В купальнях Александра! Имущество побеждённых зовётся именем победителя!

Улыбаюсь – и киваю, соглашаясь с воином. Ты слышал, Дарий? Лагерь и обоз Дария отныне – лагерь и обоз Александра. Золото, оружие Дария – они тоже стали имуществом Александра. А значит и ты теперь – Александр. Как и я...

- Вот это, по-моему, и значит – быть царём!

Быть всеми – и оставаться собой. Быть друзьями, врагами, противниками, союзниками, быть человеком, богом, чудовищем...

Вот это, по-моему, и значит – быть царём!

***

- Что делать с женщинами, Александр? – спросил как бы между прочим Леоннат, когда мы уже собрались в шатре меня-Дария, чтобы отпраздновать очередную победу меня над собой.

- С какими женщинами? – первая чаша вина отнюдь не добавила сообразительности, привнеся свою долю в опьянение недавней битвой, и перед глазами сами собой возникали образы прекрасных амазонок, готовых обезумевшими фуриями ворваться в ряды моих войск… Пенфесилея…

Но нет, Леоннат говорил не о воительницах.

- Жена и мать Дария – Статира и Сизигамбис, две его дочери…

- Он что – сошёл с ума? Привести м собой женщин!

- Они сейчас в своём шатре – и их крики слишком сильно возбуждают солдат, Александр.

Я не воюю с женщинами – и не позволю другим. Хмель победы выветривается из головы, отстает по дороге, когда я выбегаю прочь из царского шатра – шатра царя Азии, своего шатра…

Столпившихся у переполненного женскими криками сооружения, больше похожего на дворец, чем на походную палатку, солдат разгоняю едва ли не пинками – так трудно оторвать их от просветов и щелей, через которые, по мнению воинов, очень даже есть на что взглянуть. Некоторые уже собрались и потрогать то, на что так увлечённо смотрели – этих уже бью всерьёз.

Я не воюю с женщинами. Но и говорить с ними…

- Успокой их, Леоннат.

- Я твой телохранитель, Александр, а не утешитель для…

- Вот и побереги моё тело от возможных соблазнов, что ожидают за этим пологом, телохранитель. Скажи женщинам, что Дарий жив, и что они отныне под моей защитой и покровительством.

- Но почему я должен?.. – пытается отвертеться Леоннат.

- Потому что ты – моя защита. Ступай – защищай!

Почему-то я боюсь войти туда сам – боюсь увидеть там Её… Или наоборот – не увидеть.

Говорят, супруга Дария – прекрасна, как богиня. Неужели – Она?..

"Я буду ждать тебя…"

Неужели?

Бегу от этих мыслей в свой шатёр, в хмельное забытье пира, в водоворот неумеренных похвал и лести…

- Вот настоящий царь эллинов! – становится неожиданно разговорчивым Каллисфен, заметив моё возвращение. – Герой! – указывает на меня ритор. – Нет – божество! Я напишу о нём так – и будет так!

- Даже если не писать – так уже есть, - возражает ему Анаксарх, после чего оба философа, забыв о прочих, углубляются в свою, никому не понятную и равно не нужную полемику о природе моей божественности. Пусть их.

- Хочешь, я принесу тебе жертвы, Александр? – хмурится птицегадатель Аристандр, в своём неизменно белоснежном одеянии так похожий на пернатых жителей неба.

- Мне не нужны жертвы – я не бог.

- Да, - согласно кивает птицежрец. – Боги не жертвуют собой так неоглядно. Сколько раз ты умер сегодня?

- Я всё ещё жив.

- Ещё бы – ведь ты всё ещё – всё. А всё погибнет не скоро. Разве что, вместе с тобой.

- Это тебе рассказали птицы? – улыбаюсь старику, радуясь, что, похоже, никто больше нас не слышит.

- Это мне говорят мои глаза, богоцарь.

Он удаляется – степенно и важно, не смотря на стариковскую тяжесть поступи – мрачная белая птица, предпочетшая небу землю.

- О чём беседовал с тобой Аристандр? – заинтересованно спрашивает Гефестион.

- О жертвах, - пожимаю плечами в ответ.

- Ты уже принёс их?

- Я уже их принял…

- Так прими и это, - с этими словами самый близкий друг протягивает мне удивительной работы ларец, украшенный драгоценными камнями и дивной резьбой.

- Откуда это? И что в нём?

- Из добычи, взятой в лагере персов. Открой.

Приходит в голову что-то про ящик Пандоры – но уверенно отгоняю нелепые мысли, и открываю ларец.

В нём – пусто.

- Что ты станешь хранить в нём? – спрашивает, заглядывая мне через плечо (правое!), Гефестион.

Думаю не долго – решаю мгновенно.

- Прошлое. Чтобы не забыть, зачем я иду в будущее.

Я положил в шкатулку "Илиаду" – ту самую, составленную для меня Аристотелем.

Прошлое.

Боги подарили людям ящик Пандоры – что ж, я тоже подготовлю небожителям сюрприз.

Кто-то заглядывает мне через левое плечо, благоухая запахом цветущего винограда.

- Изыди, Бромий, - отмахиваюсь небрежно от шумного бога хмельного веселья. – Люди прокляли любопытство Пандоры – хочешь, чтобы боги прокляли тебя за твоё?

- В ящике Пандоры были и мои дары смертным, Александр. Может, у меня найдётся, что положить и в твой ларец?

- Там уже всё есть.

- Уже всё?

- Пока всё, - твердо отвечаю богу и оборачиваюсь, желая встретить его взгляд – но того уже нет рядом.

- Это был Дионис? - догадывается Гефестион, с интересом разглядывая содержимое своего кубка.

- А кто же ещё? – раздражённо дёргаю левым плечом, словно желая избавиться от ощущения близости бога лозы и чаши.

- Он становится слишком частым гостем при дворе – и, похоже, желанным? От чего ты бежишь, Александр?

- Мне бы понять, куда я бегу… - шепчу, осушая свой кубок.

"Я буду ждать тебя…"

***

Я все же посетил цариц. Одинаково боясь увидеть и не увидеть Её среди них. Боясь увидеть – и остановиться, остаться здесь, отказавшись от дальнейшего пути. Боясь не увидеть – и снова мучиться ожиданием.

- Ты думаешь, что среди них – Она?

Он всё понимает, мой верный Патрокл, стоящий за правым плечом.

- Я боюсь, что среди них – Она, Гефестион.

- Почему?

- Потому что уже не знаю наверняка, где среди всех нас – я?

У входа в шатёр, где обитают пленённые царицы, меня встречает хмурый Леоннат. И заступает дорогу.

- От тебя мне их тоже защищать? – спрашивает телохранитель совершенно серьёзно.

- Лучше меня от них…

Вхожу в шатер.

Тенью скользит следом верный Гефестион, чтобы застыть справа от меня.

Она и впрямь прекрасна – юная царица Статира.

Но – это не Она.

Пока я заворожёно вглядываюсь в черты прекрасной жены Дария, его мать Сизигамбис падает на колени… перед Гефестионом.

Кто среди всех нас – я?

Сын Аминтора, смущённо улыбаясь и не говоря ни слова, отступает на шаг, указывая перепуганной женщине на меня.

Она боится поднять голову, в ужасе обхватывает её руками. Гордая старуха рыдает у моих ног, моля на своём языке о пощаде за допущенную ошибку.

- Поднимись и не бойся, мать! – доброжелательно протягиваю ей руку. – Этот человек тоже Александр! – уверяю, кивая в сторону Гефестиона. – Даже больше, чем я…

Женщина смотрит на нас недоумённо и недоверчиво, выслушивает перевод от запинающегося толмача, который удивлён и перепуган не меньше старой царицы – боится, что сам ошибся, что понял не так…

Они боятся – все в этом тесном шатре-дворце боятся меня.

Нет, не все. Одни глаза смотрят спокойно, изучающе – как на новую игрушку?

Маленький царевич Ох на руках прекрасной Статиры. Ребёнок – тот же бог.

Узнай меня, бог!

Шагаю к нему навстречу и беру на руки – растерянная мать осторожно передаёт мне своё сокровище.

- Сколько тебе лет, маленький герой?

Он что-то важно отвечает сюсюкающему толмачу.

- Шесть, - произносит переводчик.

- Шесть? Надеюсь, маленький герой, ты ещё не убил своего первого льва. Не надо его убивать…

Они не понимают, о чём я говорю – но улыбаются. Пусть.

- Я хочу, чтобы они говорили по-гречески! И – чтобы с ними обращались, как с царскими родственниками! Моими родственниками.

Женщины склоняются в земных поклонах, пряча улыбки и слёзы, недоверие и надежду…

- Они добыча, - напоминает кто-то за моей спиной. – Как золото и серебро.

Болтун умолкает и спешит укрыться от моего взгляда. Я не воюю с женщинами.

***

- Новости от Пармениона, царь!

- И что сообщает старик? – спрашиваю у запылённого гонца.

- В результате быстрого и удачного рейда в Дамаске им захвачена казна Дария. Три тысячи двести талантов одного только золота, а ещё без счёта серебра, тканей, рабов… И ещё – женщины!

Ещё женщины. Глаза гонца горят при воспоминании об увиденных в Дамаске пленницах. Три дочери Оха Артаксеркса III – предшественника Дария Кодомана на троне Персидской державы; его же – Артаксеркса – супруга; дочь могучего Оксатра; жена влиятельного вельможи Артабаза и супруга его сына Фарнабаза; три дочери Ментора…

- Но прекраснее всех – вдова Мемнона, царь! Её зовут Барсина…

"Я буду ждать тебя…"

Жена, теперь уже вдова сына блистательного сына Зари? Не ты ли? Медведица, лань, охотница, жертва…

Барсина?

Взмахом руки отсылаю прочь гонца, жалея, что не умею так же прогнать непрошеное предчувствие.

Страшусь – вдруг, да? Боюсь – вдруг, снова нет?..

- Парменион лично везёт их к тебе, - произносит Гефестион, успевший прочесть письмо, отставленное посланником.

- Но которая из них – Она? – восклицаю невольно, хватаясь за голову.

- Который из нас – ты? – улыбается сочувственно мой друг. Или – я? Который из нас?

- Даже если это не Она, Александр – перестань смотреть на женщин, словно на статуи. Тебе придётся выбрать одну из них.

- Почему – придётся? – вскидываюсь. – Почему – одну? – пробую пошутить.

- Хотя бы затем, чтобы никто больше не предлагал тебе мальчиков, как это уже сделал Филоксен, узнав о твоём редком целомудрии.

Было – и мне смешно и неловко вспоминать об этом грязном предложении, едва не стоившем "доброжелателю" языка.

- А как же Она? Ведь Она ждёт меня…

- Кто знает – может, Она уже дождалась? – философски пожимает плечами Гефестион. – Та самая нимфа из Миэзы…

Он помнит. А я – не могу забыть.

- Хорошо. Ты прав. Я выберу. Хотя бы затем, чтобы никто больше не предлагал мне мальчиков.

Довольно смотреть на женщин, словно на статуи? Скольких красавиц я встретил – и расстался без сожалений, не увидев в них Её? Одно время мне очень долго "сватали" гетеру Панкасту – сама Таис завидует её красоте. Сама Таис! Красавицу постоянно держали у меня на виду, а я…

Смотрел как на статую.

Апеллес униженно попросил у меня дозволения написать её портрет – а после влюбился без памяти в собственный рисунок. И я уступил ему прелестную натурщицу, забрав картину – во избежание ревности к художнику со стороны очаровательного оригинала. А если бы её фигуру ваял Лисипп? Тоже влюбился бы – как в Галатею Пигмалион?

А я смотрю – как на статуи, как на картины…

- Хорошо. Я выберу.

***

Глаза в глаза, губы в губы, тело в тело.

Как сражение, как гибель – и испепеляющее пламя погребального костра над телами погибших в этой неистовой схватке.

- Это ведь… ты?..

- Не спрашивай, мой герой! Просто люби меня!

- Я люблю тебя…

И – забываюсь. Как в битве, как на войне – и люблю, как умираю, как убиваю, как сгораю, как сжигаю чужое, но такое близкое тело.

Глаза лани… медведицы…

Жертва? Охотница?

- Барсина…

И звуки имени – как упругое изящество дикой кошки, и в каждом движении, в каждой линии – непередаваемая словами, необыкновенная хищная грация.

Кто из нас – я? Кто – Она? Мы – и больше никого и ничего.

- Ты – богиня… У твоих губ – вкус нектара, в глазах – небо, с которого ты снизошла ко мне…

- Ты всех побеждаешь так, царь?

- Я никому ещё не проигрывал - так.

- Афинянка Таис – подруга Птолемея Лага, - лучше прочих знает имя этому оружию, которым мне довелось сразить тебя и быть тобой сражённой, мой герой.

- Любовь?..

Мы сражаемся снова – и убиваем друг друга этим безжалостным оружием.

- Ты останешься со мной, царь?

Вкус нектара на её губах и в глазах – осколки неба…

Но мне мало осколков и вкуса – я хочу всё!

- Я возьму тебя с собой, богиня.

- А если я захочу, чтобы ты – остался? Остановился?

- Теперь? Ни за что!

И снова бой – и снова насмерть…

- Ты уедешь от меня?

- Ты поедешь со мной?

Почему эти раны так болезненны? Ведь это всего лишь любовь – неужели я не смогу победить?

- Ты уедешь от меня?

- Ты поедешь со мной!..

Но почему я чувствую себя проигравшим? Почему?!!

Вкус нектара… Осколки неба…

- Ты поедешь со мной?

- Конечно…

Это – победа? Или я всё-таки проиграл эту битву?

- Конечно…

Барсина поехала со мной. И насмешливо смотрела в мою сторону афинянка Таис, гарцуя рядом с Птолемеем, сыном Лага. Она лучше прочих знает имя этому оружию.

Мы проиграли или победили в этих битвах, Птолемей?

***

- Почему ты бежал, Гарпал?

Друг детства, когда-то отправленный в изгнание царём Филиппом – из-за меня! – бежал с частью моей казны незадолго до сражения при Иссе.

- Почему?

Теперь он стоит передо мной – но у него перед глазами не я. Ему видится составленная дотошным Парменионом опись богатств, захваченных в Дамаске. Почему он вернулся, понять не трудно, но – бежал?

- Почему, Гарпал?

Он отвечает удивительно спокойно – словно не предательством и не изменой является его постыдное бегство и банальная кража. Удивительно спокойно.

- Я не могу всегда быть тобой, Александр – только частью тебя. И потому решил, что того, что уже есть, мне, как части тебя, вполне хватит. Того, что было до Исса и Дамаска.

Хочется смеяться и плакать одновременно – и мысленно перебирать горы золота, захваченного в лагере Дария, как это делает сейчас та часть меня, имя которой – Гарпал.

Он ведь и впрямь моя часть – та, что желает быть богата, как Крез, и даже богаче. Много богаче – и казна легендарных Сард кажется сущим пустяком в сравнении с тем, что я имею теперь.

И та часть меня, которая зовётся Гарпалом, мысленно купается в невообразимом количестве золота…

Часть меня. Часть меня, которая Гарпал. Часть, которая – Пердикка. Кратер, Птолемей, Кен, Филота…

А я? Остался ли я среди всех этих людей-частей меня? Где там – я? Жадность и расчётливость Гарпала, безрассудство Пердикки, спокойная уверенность Кратера, надёжность Леонната, практицизм Птолемея, всё большая склонность к азиатскому образу жизни умницы Певкеста, горделивая заносчивость Филоты, упрямство Чёрного Клита… Мои – расчётливость и жадность, уверенность и надёжность, практицизм и заносчивость, склонности и желания, чувства и качества…

А где же – я?

Гарпал покорно ожидает моего решения – а я ищу того себя, среди всех этих таких различных и схожих частей меня, кто вправе решить его судьбу. Или – свою?

Что я буду делать без этой малой толики жадности, которая всё равно останется частью меня, воплотившись в ком-то ещё? Малая толика жадности – и у неё привычное имя – Гарпал. Гарпал-Александр, Александр-Гарпал…

И десятки, сотни, тысячи всех прочих Александров, которые и есть я, решили:

- Ты будешь заниматься финансами моей державы, Гарпал. Так, как это делал бы я сам. Ты будешь Александром финансов.

Он не благодарит меня, не лебезит, преисполненный признательности за оказанное доверие. Потому что он – я. Так и должно быть – так и есть. И человек с моими чертами, человек, который сам – одна из моих черт, со сдержанным поклоном принимает из моих рук новое назначение.

- Только не забудь, Гарпал, - не могу удержаться, чтобы ни напомнить ему. – Ты – Александр. Можешь быть сколько угодно богат сам – но богатым должен быть и я. Чтобы Крез, вернись он в подлунный мир, позавидовал мне.

- А мне? – улыбается лукаво Александр финансов.

- А есть ли разница?

Мы улыбаемся – одинаково и одновременно. Я улыбаюсь…

***

- Ты простил Гарпала? – спросил Гефестион после.

- Конечно, - ответил я и сам задал вопрос: - Кто из всех нас – я? Может быть, ты, Гефестион?

- Нет, - улыбнулся мой друг. – Я больше Александр, чем ты сам, но только ты сам равен Александру. Только ты один.

- А почему ты больше? – интересуюсь.

- Потому что выше, - смеётся. – На два пальца.

- И всё?

Он пожал плечами – и вышел из шатра, оставив меня одного наедине с тысячами своих черт… Моих черт.

Гарпал, Пердикка, Кен, Антигон, Певкест, Мелеагр, Леоннат… Кто из них я, Гефестион?

Кто из них я – Гефестион?

***

- Разве ты не станешь преследовать Дария немедленно, царь? – изумился Парменион, узнав о направлении, в котором надлежало выдвигаться снявшемуся с лагеря войску.

- Разве я сражаюсь с Дарием, Парменион?

Старик только покачал головой – и не он один. Мне докладывали об этих недоумённых покачиваниях головами – ветераны, помнившие царя Филиппа, верившие, что совершить больше, чем успел он, а уж тем более – чем он задумал, чем успел поделиться с товарищами на пирушках и советах – невозможно совершить большего.

Но голос того, последнего из умерших на моих руках в теле одноглазого царя, голос именно Филиппа, а не кого-то ещё – этот голос просил, приказывал, требовал:

- Превзойди их!..

А потому – я сражаюсь не с Дарием. Не только с ним и не столько с ним – как ахейцы воевали не с Троей…

Я не стал преследовать разгромленного и бегущего в панике Царя царей.

Моя армия двинулась в Финикию.

***

Землю я успею покорить – землю величайшие из олимпийцев оставили в удел смертным, поделив меж собой небо, море и подземное царство. Зевс, Посейдон, Аид…

Земля и так будет моей со временем; обитель теней принимает меня с распростёртыми объятиями, с радостью отпуская прочь; небо… Небо я оставлю на потом.

Море. Твоя стихия уже раз отступила предо мной, Посейдон Кронид – тогда, на пути из Фасселиды в Пергу. Нынче я намерен покорить море окончательно – и сделаю это!

К тому же Буцефал сам направил свой бег на юг, увлекая меня вдоль побережья, и ставшие на пути должны либо уступить, либо погибнуть. Ритуал…

И они сдавались – один за одним.

Островной Арвад, Марафон – тёзка греческого города, Библ, Сидон, Триполис…

Именно в Марафоне меня встретили запыхавшиеся гонцы Дария.

- Спешите сообщить о моей победе? – встретил я послов, улыбаясь. Они не поняли – или сделали вид, что не поняли, почему встреча с ними в городе, носящем имя Марафон, позабавила меня.

- Царь царей, владыка четырёх частей света, повелитель Азии Дарий III Кодоман из славной династии Ахеменидов велел передать тебе это письмо с предложением о мире и вернуться с ответом.

- Он предлагает мне мир?

- Мир, - с достоинством, похожим на спесь, ответили послы, вручая Гефестиону свиток с письмом Дария.

- Не больше и не меньше? – спрашиваю, заставив их испуганно и недоумённо переглянуться. Но ведь они сами сообщили, что их царь предлагает мне мир – стоит ли удивляться теперь?

Но что же он пишет? Гефестион протягивает мне письмо.

"Царь Дарий – Александр…"

Нет, не "царь Дарий – Александру" начертано там сначала, а именно: "Царь Дарий-Александр". Это не описка, не оплошность придворных каллиграфов, не недосмотр скрепившего текст своей печатью Дария – нет.

Этот мир – мой. Тысячи, миллионы лиц – мои лица. Мир-я. И одно на всех лицо и имя – на всех одно.

А потому "царь Дарий-Александр" оправдывается передо мной, говоря, что против своей воли покинул роскошный уют царских апартаментов, против своей воли собрал войска и лучших из лучших полководцев, против своей воли вынужден был сражаться со мной в горных теснинах на берегу реки Пинар в окрестностях Исса… И проиграл – по воле богов…

Это была моя воля – и против неё сражался Дарий-Александр, но не проиграл, как он пишет – победил. По своей воле – против воли богов.

Я вёл войска на правых флангах наших – моих! – армий. На обоих правых флангах…

Владыка Азии беспокоится за судьбу своей престарелой матери, прекрасной супруги, нежных детей, за судьбу своего государства и собственную судьбу – а потому вынужден писать это письмо…

Во главе конницы Набарзана я врываюсь в ряды фессалийцев и пелопонесцев Пармениона и Кратера – и опрокидываю их, смешиваю ряды, заставляя развернуться – и стать частью моего правого фланга персидской армии. Стать частью – и только тогда победить…

Царь царей, владыка Азии, повелитель четырёх сторон света предлагает мне мир… от Геллеспонта до реки Галис?..

"Я предлагаю тебе земли вплоть до берегов реки Галис", - пишет потомок славной династии Ахеменидов. Что же ответить тебе, царь Дарий-Александр?

"Царь Александр-Дарий…"

Именно так – а не "царь Александр – Дарию"! Попробуй вдохнуть поглубже, владыка сторон света – а я задержу дыхание. Ну? Каково тебе?

Забудь, что ты – царь. Забудь, что равен мне – ты лишь часть. Я принимаю у тебя мир – до берегов реки Галис. Но у реки два берега, Дарий!

И помни, что где бы ты ни был, я буду рядом – потому что ты уже я. И ты будешь сражаться против своей воли – по воле моей! Ты придёшь ко мне – и я встречу тебя, как подобает – как себя…

Сопротивляйся – будь собой, попытайся! Но помни, Дарий, что царь Азии – я. Что Азия – я! Где бы ты ни был…

А ещё – я сражаюсь не с тобой!

***

- Александр, он забыл назвать тебя царём, обратясь просто по имени! – брызжа слюной, возмущается Каллисфен, читая послание Дария, но не видя, не замечая, не желая замечать всё объясняющей описки.

- Ты тоже забыл назвать меня царём, обратясь просто по имени, - нехотя возражаю придворному историку-боготворцу.

Философ на миг испуганно умолк, позволив мне забыть о себе – о нём забыть.

Какая из моих черт – ты, Каллисфен? – размышляю, копаясь в себе, и не находя похожего… Или ты – не я? Но почему?

- Я ведь делаю из тебя бога, царь, - пробормотал, то ли извиняясь, то ли хвалясь, племянник и ученик Аристотеля. – Я пишу тебя…

Не "о тебе" – "тебя"? Значит, так? Бога из меня – на бумагу… А куда денешь то, что снаружи, мудрец?

- Я всё сделаю сам, Каллисфен, - произношу, как могу, спокойно - как может Кратер или Кен. И спешу отвернуться, выбросив самовлюбленного ритора из головы. Но не получается – потому что он не часть меня, не одна из черт, ставших незаметно привычными за жизнь. Он делает из меня бога – по-своему, для себя, отсекая на его взгляд лишнее, отбрасывая всё прочее, всё, что снаружи божества во мне…

- Позволь узнать, что ты ответил Дарию, царь? – осторожно интересуется он, на этот раз старательно произнося титул.

Пытаюсь было объяснить, но тут же обрываю себя на полуслове:

- Придумай сам, Каллисфен. Я уж написал свой ответ – пусть созданный тобою бог напишет свой.

"Царь Александр – Дарию!.."

Говорят, письмо, придуманное Каллисфеном, было гораздо лучше моего. Именно копию сочиненного ритором текста и отправил в Элладу глава моей походной канцелярии Евмен – моего-то у него не оказалось, а о копиях для благодарных потомков я не озаботился.

Эллада гордилась ответом рукотворного бога, созданного Каллисфеном.

А я шёл дальше – Библ, Триполис, Сидон…

***

- Ты прекрасно сражался со львом за царскую власть, Александр!

Я не мог не согласиться с послом из Лаконии, присутствовавшим при всём этом маскараде. Хотя нет, в маскарад это позднее превратили Лисипп и Апеллес, вложившие в руки выполненным ими моим изображениям мечи и копья. Оба – и художник, и скульптор – поступили так, не сговариваясь, даже не зная, что другой работает над тем же сюжетом.

Огромный лев – на зависть немейскому чудовищу, чья шкура украшает и поныне плечи великого Геракла. И двое обнажённых безумцев – царь Александр и один из его верных друзей и полководцев Кратер. Если смотреть и на мозаику Апеллеса, и на скульптурную группу, выполненную Лисиппом – на том и другом моё изображение слева. То есть для меня-изображения лев – слева. А я, как всегда, на правом фланге…

И этот дурацкий маскарад – меч, копьё, плащ… Впрочем, на статуях Лисиппа плащей нет, в этом он остался верен истине – но оставить меня и Кратера без оружия не решился и он.

- В конце концов, - и оправдывался, и возмущался в ответ на моё замечание ваятель, - Апеллес ещё в Эфесе изобразил тебя с молнией в руке! Почему мне не вложить в твою руку хотя бы меч?

Маскарад…

- Скажи мне честно, Кратер, - спрашиваю я своего товарища по этой никому не нужной схватке с царём зверей, показывая работы художника и скульптора. - Я ведь умер в этом бою?

- Ты живее меня, царь, - улыбается он, стараясь не смотреть мне в лицо, чтобы случайно не опустить взгляд ниже, чтобы не заметить невредимую шею… А я помню, как чудовищные львиные когти рвали мне артерию! Помню! И Лисипп – он не отливает мои изображения просто так. С самого Граника…

И спешащий мне на помощь Кратер в, кажется, готовой ожить скульптурной группе – тоже я. Потому что только меня изображает Лисипп. И даже огромный лев… Своему ученику и подмастерью Леохару Лисипп доверил "сделать" только охотничьих собак.

- Это всё-таки охота, - оправдываясь, объяснял он, и мне неохота было спорить с ним. Впрочем, на мозаике Апеллеса никаких собак нет и в помине.

- Почему? – поинтересовался я у художника, зная, что он уже успел ознакомиться с творением Лисиппа. – Почему ты не изобразил собак?

- Неохота, - пожал он плечами, придирчиво сравнивая моё изображение с оригиналом, и явно довольный результатом сравнения. Или он сравнивал меня с изображением Кратера? – Не охота это…

Ты прав, художник. Это была не охота. Война. За царство…

Началось всё с нелепого сидонского обычая. Нет – раньше, с того момента, как я отстранил от власти в Сидоне влиятельного Стратона, боявшегося дохнуть без ведома Дария…

- Им тоже дышат, - ещё удивился я тогда вслух. Надо же, и Дарий…

- Тобою наместник бы просто задохнулся, - прокаркал Аристандр, отвлечённо наблюдая за полётом кружащих над городом ворон, не дождавшихся обычной для войны трапезы – Сидон сдался без боя.

Чтобы бедняга Стратон не задохнулся, я сместил его – он не был против. А выбрать нового владыку Сидона я поручил Гефестиону, уверенный, что и сам не смогу сделать это лучше.

Гефесион выбрал этого садовника – Абдолонима, бесконечно далёкого от политики, невероятно дальнего родственника смещённого мною наместника. Более близкие представители династии на миг задохнулись от искреннего возмущения:

- Но он же!..

- Садовник!..

- А мы!.. Мы!

Оспаривать выбор Гефестиона они явились ко мне – запыхающиеся, поминутно сгибаемые болезненным кашлем…

Я вдохнул их, выдохнул ими – и они стали мной. Ещё несколько черточек к бесчисленным портретам и скульптурам работы Апеллеса и Лисиппа.

Они ушли успокоенные мною – ушли мною.

- Почему ты выбрал его, Гефестион? – я и сам был удивлён не меньше знатных сидонцев.

- Посмотри ему в глаза, Александр.

Я посмотрел. В глазах Абдолонима плескалось небо, увиденное мною когда-то во взгляде Диогена…

- Я не заслоняю тебе солнца, царь Сидона? – вежливо улыбаясь, поинтересовался я у бывшего садовника.

- Нет, Царь царей, - ответил он. – Но два солнца в одном небе – это слишком много для меня.

- Может быть, нужно второе небо? – падая в безоблачную синюю бездну его взгляда, спросил я.

- Первое небо, - поправил он. – Оно вернётся, когда ты одолеешь это, - брезгливый взгляд вверх и недовольная гримаса в адрес меднокованного свода, по которому грохочет в своей колеснице второе солнце…

- Сидон, пожалуй, побольше бочки будет, - пробормотал я, вручая Абдолониму царские регалии.

Тогда-то он и вспомнил про эту глупость. Про то, что раньше жил простым садовником и трудом своих рук удовлетворял свои потребности.

- Ничего не имея, я ни в чём не нуждался, - произнёс он, словно не желая принимать мой дар.

- Попробуй теперь ни в чём не нуждаться, имея всё, - посоветовал я этому парню, так похожему на небоглазого циника, живущего в бочке. Наверное, одной пары глаз мало для целого неба – первого неба…

- Вручая мне всё, что ты оставил себе, царь? – спросил он, разглядывая меня небом, что носил в себе на пару (или сколько их там всего – носителей первого неба?) с Диогеном.

- Надежду, царь Сидона. Надежду, что поступаю верно.

Кронос-Время одолел Урана-Небо. Зевс победил отца своего Кроноса. Если Ахилл одолеет Громовержца – не Небу ли суждено замкнуть круг?

Небо не отвечало – сейчас у него свои заботы.

Они пришли снова – знать Сидона, цвет города. Пришли, дыша глубоко и ровно – в такт. Пришли, уверенные, что пришли возразить мне, моей воле – но по моей воле и пришли.

- Есть древний обычай, царь Искандар, - коверкая на свой лад моё имя, говорили они. – Обычай ассирийских царей, владычествовавших некогда в Финикии… Владыка должен одолеть в поединке льва!

- Некогда божественному Александру следовать обычаям некогда царствовавших… - попытался было урезонить и их, и меня Каллисфен, считавший, что никто не должен, кроме него – моего летописца и создателя – решать, какими обычаями мне руководствоваться на придуманном им божественном пути.

Я просто не обратил на слова историка внимания.

- Как побеждали свои львов ваши былые владыки?

- На охоте! – загалдели они один голос. – С колесницы! Царским священным оружием!

И тогда я решил показать им, как побеждали львов настоящие герои прошлого. Один из них даже стал потом богом…

Я вышел без оружия и доспехов – неохота было, да и не охота это была…

Кто мог знать, что лев окажется чудовищем на зависть знаменитому немейскому, чья шкура украшает могучие плечи нынешнего бога Геракла?

Кратер, хоть и спешил, всё же не успел мне на помощь – я сам убил этого льва. Царь зверей и царь людей – мы решили раз и навсегда, кто из нас сильнее, а значит – прав, а кто – лев.

- Царь богов, готов ли ты? – кричал я, заставив остановиться спешащего на подмогу Кратера, заставив остановиться хлещущую из порванной артерии кровь, заставив остановиться время…

Никто не видел моей крови. Почти никто. Только двое – лев и верный Кратер.

- Не надо было бежать мне на помощь, Кратер. Ты был не прав…

- Но я был и не лев, Александр, - ответил он, разглядывая мою шею, чуть склонённую, как и у него, к левому плечу. – Но я боялся, что уже умер – как и этот лев.

Гигантская туша задушенного мною царя зверей была измазана кровью.

- Я ведь умер в этом бою?

Кратер не ответил – он, как и я, смотрел на лужу крови вокруг задушенного зверя и ощупывал свою шею, словно в поисках оставленных чудовищными когтями ран.

Кто из нас – я, Кратер?

- Я был не прав, царь, - сказал мой полководец и друг. – Но ведь я был и не лев…

***

- Ты прекрасно сражался со львом за царскую власть, Александр! – восторженно похвалил лаконийский посол, разглядывая окровавленную тушу зверя, шкуру которого не смог бы пробить ни какой меч.

Я не мог не согласиться с лаконийцем.

А Лисипп отливал из бронзы новые статуи. Меня. Кратера. Льва… Только собак он разрешил сделать Леохару. Потому что лишь мои статуи он всегда выполняет сам – с самого Граника. И – только мои изображения.

***

Мне снятся сатиры, мне снятся нимфы,

И птицы, чьи перья опаснее стали.

Я вижу, как боги выходят на битву –

Как люди – в истёртых о небо сандалиях.

Мне снятся чудовища, снятся герои –

И шрамы их судеб уродуют время,

Где жизнь протекает от боя до боли,

Подобная вспышке, рождающей тени…

Глава девятая. Тир

Глава девятая.

Тир

- Море отступит!

- А люди? – спрашивал Аристандр, глядя на стены Тира, расположенного на острове в четырёх стадиях от берега.

- При чём здесь люди, жрец? Ты слышал, что они ответили? "Боги на нашей стороне!.."

Тирийцы отказались открыть передо мной ворота. Да, их сладкоречивые послы преподнесли мне золотой венок, но при этом гордо заявили, что обитатель их главного храма ждёт ответного дара.

- И как же зовут этого храбреца? – спросил я, поражённый подобной бесподобной наглостью.

- Его имя – Мелькарат, царь. Он сказал, что знает тебя, - финикиец хитро прищурился. – И ещё Мелькарат просил напомнить, что встречался с тобой в царстве, из которого не возвращаются…

Значит, теперь ты – Мелькарат, Геракл Алкид, человекобог? И ждёшь ответного дара? В царстве Аида не было путеводной нити – Пейрифой заблудился среди безликих теней, населяющих его бесцветные просторы…

- Я желаю лично преподнести ответный дар могучему тирийскому божеству!

- Боюсь, царь, он не желает этой встречи – она может навеять неприятные воспоминания… - заюлил хитролицый посол, пятясь. – К тому же, его нынешнее обиталище расположено в островной части города, добраться туда без флота практически невозможно – пролив, отделяющий его от материка, имеет глубину в три оргии и ширину в четыре стадия *. Великий Мелькарат наслышан, что ты, царь, распустил свой флот, а потому он не хотел бы утруждать тебя попытками совершить заведомо невозможное – свой ответный дар ты можешь оставить в старом храме, что расположен в материковой части Тира!

- Передайте могучему Мелькарату, что я вернулся из царства, откуда не возвращаются, а купание в одной известной ему реке, протекающей в тех местах, заставило меня забыть про слово "невозможно"…

- Есть и другие слова, которые надлежит помнить всякому разумному человеку, - произнёс глава посольства через силу и словно бы чужим голосом, явно сам пугаясь своих слов. – Благоразумие, осмотрительность, осторожность...

Я отпустил послов, сказав им на прощание:

- Встретимся в вашем главном храме.

- Боги на нашей стороне, - ответили они.

Не бог – боги. Кто там с тобой, Мелькарат?

Ответ пришёл сам – высокая волна ударила в берег, на котором толпилось моё войско, растерянно разглядывающее гранитные стены островной крепости выстой почти в два плефра ** .

- Радуйся, Посейдон, - поприветствовал я волну.

А когда, повернувшись спиной к кажущемуся неприступным острову, я отправился к своему шатру, в землю вонзилась золотая стрела – вонзилась, слегка задев подошву моего сандалия, едва не пробив пятку…

- Радуйся и ты, Аполлон-Феб! – признаю старого врага.

Они желают повторенья Трои? Боюсь, я не собираюсь тратить на этот город десять лет – начнём сразу с десятого. Жаль, нет Агамемнона, с которым можно было бы повздорить – для полного сходства!

- Это не похоже на Фивы, Александр, - заметил, приблизившись к моему шатру, Пердикка.

- Что ж, значит, нет нужды ждать, пока вырастут потомки-эпигоны, которые сумеют ворваться в эти ворота.

- Это так похоже на Трою, Александр, - хмурясь, произнёс Гефестион, вертя в руке пылающую золотом стрелу, извлечённую из земли.

- Тогда начнём сразу с деревянного коня!

- Не боишься?.. – спросил Аристандр. Вслух. Немногие, бывшие с нами рядом, знали, что он промолчал: "… быть богом?".

- Поздно, - успокоил я жреца. Или – обеспокоил? Чтобы успокоить его наверняка, добавляю: - Будем сражаться, как люди!

- А как же море? – глядя на четыре стадия бушующей синевы, вопросил жрец.

- Море отступит!

- А люди? – спросил Аристандр.

- При чём здесь люди?

***

Море отступит – и я первым кину в него камень, если оно не сделает этого.

Оно и отступит – именно потому, что я сам бросил первый камень в пролив. Руководить бросанием остальных камней взялся с моего разрешения Диад – инженер из Фессалии, который первым вслед за мной осмелился повторить:

- Море отступит…

Волны и стрелы – Посейдон и Аполлон. Не будет десяти лет, боги! Я начинаю с деревянного коня – и на медленно, но верно вырастающий из волн вал вползают две двадцатиярусные осадные башни, соперничающие высотой со стенами упрямого Тира…

Море отступит. А люди?..

- Царь!

При чём здесь люди?

- Царь!!!

- Да, Диад?

- В окрестностях нет подходящих деревьев для свай – а без них вал расползётся под напором моря – волны, будто нарочно, бьются в него всше сильнее и чаще!

И при чём здесь люди? Да при том, что именно они заставят море отступить – люди с моим лицом, люди – мои черты… Настойчивость, упрямство, гордость…

- Я добуду тебе нужный лес, Диад.

Руководить осадой остались Пердикка и Кратер. Отправляясь в южный Ливан за лесом для свай, я напомнил, прощаясь, Пердикке:

- Это не Фивы. Нам нельзя ждать пока родятся и возмужают наши потомки.

- Мы и не дождёмся, - зло усмехнулся он. – Значит – сразу десятый год? – спросил чуть погодя мой так похожий на Диомеда Тидида друг, косясь на замершие на валу две чудовищные осадные башни, в деревянном нутре которых вполне поместилось бы несколько сотен воинов.

- Говорят, Навуходоносор осаждал Тир целых тринадцать лет – и отступил ни с чем, - сказал Кратер, задумчиво изучая стены далёкой пока крепости.

- Мне снился сатир, Кратер, - улыбаясь, пытаюсь утешить своего товарища.

- И что это предвещает? Ты уже беседовал с Аристандром?

- Да, и старик объяснил всё как нельзя удачнее. "Са-Тир" значит – "Тир – твой"!

- Твой? – переспросил Кратер, ощупывая в поисках несуществующих шрамов от когтей свое горло.

- Мой, - отвечаю и сжимаю левый кулак – до хруста в костяшках.

Кратер поднимает голову, расправляет плечи, хрустнув суставами, и твёрдо – словно сжатый кулак – говорит, соглашаясь:

- Твой.

Есть люди-чувства, люди-черты, люди-привычки, люди-умения… Мои чувства, черты, привычки, умения…

А Кратер – он моя левая рука. Это я знаю наверняка и могу доверять ему как себе – потому что левая рука несёт щит.

Люди-руки, люди-ноги, люди-слова, люди-мысли, люди-поступки… Мои – руки, ноги, слова, мысли, поступки.

Кто из них – я? Я – из них, изо всех них – я…

Чуть справа, стараясь не обогнать, но и не отставая ни на шаг, гарцует на своём жеребце Гефестион, изредка поглядывая в мою сторону.

Кто из нас – я, Гефестион? – молчу я в ответ на эти взгляды.

- Тебе не страшно? – спрашивает он в который раз.

Люди-звери, люди-чудовища, люди-герои, люди-боги…

И каждый – я, каждый – часть меня…

При чём здесь люди?

Мне не страшно.

***

- Я пойду с тобой, - глядя мне в глаза, упрямо произнёс старик Лисимах, мой первый учитель, любивший звать меня Ахиллом, сам называясь Фениксом.

- Зачем? – спрашиваю, зная уже, что не откажу. – Ведь самое главное будет происходить здесь, в Тире, а я всего лишь отправляюсь за подходящим лесом для свай и заодно, чтобы усмирить арабских выскочек… Самое главное будет здесь.

- Но ведь ты будешь там! Я пойду с тобой.

- Зачем?

- Чтобы ты вернулся человеком…

Я разрешил старику сопровождать меня – не мог запретить. К тому же единственное, чего я опасался, оправляясь в Ливанские горы – что Пердикка и Кратер возьмут Тир без меня.

- Царь Филипп совершит всё великое, а на нашу долю ничего не останется? – усмехался Лисимах, трясясь рядом со мной на своей спокойной кобыле, в чью сторону то и дело неравнодушно косил глазом мой Буцефал. – Ты всё ещё тот же мальчик, мой маленький Ахилл.

- Я уже взял Трою, мой старый Феникс, - улыбаюсь, переглядываясь с не отстающим от нас Гефестионом. – Ахилл этим закончил свою жизнь.

- А ты? – спросил седой наставник. – Чьей жизнью ты живёшь теперь, закончив жизнь Ахилла у Трои?

Старик задавал интересные вопросы – на которые я не мог ответить. Зато я понял другое – Буцефал косился не на кобылу, он рассматривал самого Лисимаха, и совсем с иным интересом.

Зачем они сопровождают, везут, тянут меня в Ливан – и Буцефал, и Лисимах? Чтобы я вернулся человеком? Что ты думаешь об этом, Каллисфен? Тебя устроит Александр, который вновь вернётся к человечности? Зачем, ритор, и ты тоже последовал за нами? Чтобы не дать человеку вернуться?

***

Не помню боя – не помню себя в нём. Варвары не имели понятия о строе, стратегии, тактике. Они просто кинулись на нас, подобные стихии – но я пришёл сюда не защищаться.

Стихия столкнулась со стихией – и осталась лишь одна из них. Из нас. Оставшиеся в живых – осколки, обрывки, ошмётки стихии иной – бежали, испуганно вопя:

- Зу-л-карнайн! Зу-л-карнайн! Двурогий!..

Их было не так уж много – оставшихся в живых. А остальных накрывала моя тёмная тень, так похожая на силуэт Минотавра или ещё какого двурогого чудовища.

Мои воины прятали мечи в ножны, лезвия которых так и не успели обагрить кровью. Кровь пятнала клинки совсем немногих мечей – моего, Гефестиона… Остальные просто не успели.

- Ты был подобен богу! – восхищённо оглядывая поле недавнего и недолгого сражения, воскликнул, приблизившись, Каллисфен.

- Да, на человека ты точно не был похож, - подслеповато щурясь, заглянул мне в лицо Лисимах. – А на бога – был. На антибога…

- Это как? – спросил Каллисфен, словно собираясь устроить теологический диспут.

- Есть люди, - спокойно пояснил старик. – Есть боги. А есть – наоборот, - кивнул он на мою чудовищно разросшуюся тень. – Зу-л-карнайн… Не боишься, мой маленький Ахилл? Стать обратной стороной бога?

Молчу, отворачиваясь от ищущего мой взгляд Гефестиона, от хмурого Лисимаха, от записывающего что-то, шевеля губами, Каллисфена, от воинов, собирающих снаряжение убитых…

Поздно бояться, старик.

***

Воины торопятся назад – аравийцы их разочаровали. Экспедиция казалась игрой, забавой, развлечением. Где трудности, опасности, добыча, наконец? Дикие всадники, разбегающиеся от одного моего вида, с которых и взять нечего, кроме, разве что, из лошадей – но для этого их нужно ловить, догонять. Ну, ещё тот самый лес, за которым и шли, организовать поставку которого не составило особых трудов и не заняло много времени. К чему им это – если их ждал Тир – богатейший из городов Финикийского побережья. Воины спешили – и я не особенно сдерживал их, так как и сам стремился туда же.

- Я догоню, Александр, - бормочет, трясясь в двух корпусах позади, Лисимах. – Не беспокойся за меня, мой маленький Ахилл…

С недавних пор всегда впереди меня – независимо от того, где находится солнце, ползёт чёрная тень двурогого монстра - обратной стороны бога. И старый мой наставник отстаёт не потому, не только потому, что утомлён дорогой – просто не хочет попасть в эту тень.

И я жду его – отпуская двурогую тень вперёд, в направлении Тира.

- Ты ведь не бросишь его? – как и я, придерживая коня, спрашивает Гефестион. Не тень – отражение меня, я по ту сторону зеркала, который даже больше я, чем я сам…

Заставляю остановиться Буцефала – и мы терпеливо дожидаемся плетущегося позади Лисимаха. Гефестион, подумав, тронулся ему навстречу, а я всё стою, оглядываясь на растущую чудовищную тень, что скрывает от взгляда торопящихся к Тиру воинов. Эта тень доведёт их не хуже, чем я сам…

С удивлением слышу топот копыт со стороны тени, превращающейся в ночь – возвращается Каллисфен.

- Я пишу не их, - презрительно кивает он в сторону скрывшихся из виду воинов и столь же презрительно оглядывается на приближающихся к нам с другой стороны Гефестиона и Лисимаха. – Я здесь ради тебя, царь. А эти тупицы, ушедшие вперёд – они даже не заметили твоего отсутствия! Смотрят в пустоту, иногда называют кого-нибудь из командиров Александром – и едут дальше…

- А ты – заметил моё отсутствие?

- Это было трудно, - признаётся, поколебавшись между лестью и истиной, историк. – В темноте я и сам назвал кого-то Александром – и подлец даже откликнулся! Но я сам придумал тебя, царь, - хвастливо заканчивает он. – А у него не было моих черт.

- Может быть, моих черт? – переспрашиваю, трогая пятками бока Буцефала, так как Гефестион и Лисимах, наконец, поравнялись с нами.

- Нет, какие-то твои черты в нём, несомненно, были, - отвечает ритор. – Не было описанных мною. Некоей божественности…

Слышу, как зло сплёвывает Лисимах, но не оборачиваюсь, продолжая внимательно изучать лицо умолкшего Каллисфена. В солдате с моими чертами не было его черт – описанных Каллисфеном, созданных им. Некоей божественности…

Некоей. Божественности наоборот.

- Нам придётся заночевать одним, - вырывает меня из задумчивости голос Гефестиона. – Едва ли нам удастся в такой темноте догнать основной отряд.

Мой друг прав – и мы выбираем место для ночлега.

За очередным холмом мрак тёмных одеяний Никты-Ночи неожиданно вспыхивает прорехами многочисленных костров расположившейся на привал армии.

- Это не наши, - шепчет Гефестион, останавливая коня и прислушиваясь к шуму лагеря. – Это арабы…

- Здесь очень холодные ночи, - жалуется Лисимах, стуча зубами. – Боюсь, без огня я едва ли встречу утро.

Старик прав – но как нам развести костер?

- Подождите здесь, я добуду огонь, - и, соскочив с попятившегося от огней вражеского лагеря Буцефала, шагаю в ночь…

Воины у ближайшего костра о чём-то болтают вполголоса, то и дело поминая недобрым словом Зу-л-карнайна. Один из них ещё попытался закричать, когда двурогая тень вползла в освещённый круг. Он не успел – тень двигалась быстрее.

Я скольжу вслед за тенью - продолжением мрака, я не помню, сколько их было – костров, воинов… И у каждого огня, вопреки всем законам, прежде меня возникает, вползая в зыбкий круг неверного света, уродливая тень – двурогий силуэт обратной стороны бога…

"Откуда эти рога? – думаю я, возвращаясь к первому костру. – Я ведь снял шлем".

Но на голове у пугающей тени – рога. И перья на притороченном к седлу Буцефала шлеме здесь вовсе не при чём.

- Вот огонь, - неся в руках факел, говорю я, вернувшись. – Этой ночью мы не замёрзнем.

- Как и они? – кивая в сторону огней вырезанного мною – мною? нет, всего лишь тенью! – лагеря, спрашивает Каллисфен. Лагерь молчит.

- Нет, - усмехаюсь, - по-другому. Хотя они тоже не замерзнут теперь. Наверняка.

Двурогая тень прячется за моей спиной, не решаясь вползти в освещённый костром круг. Старик Лисимах, протянув дрожащие руки к огню, довольно бормочет:

- Ты всё-таки ещё человек, мой маленький Ахилл.

Каллисфен хмыкнул, но промолчал. Позднее я узнал, что он описал этот случай в своём труде.

- Подобный поступок создаёт тебе соответствующую репутацию – как я мог не написать об этом? – скажет он.

- Но ты написал, что я убил двоих воинов у ближайшего костра, после чего вернулся с горящей головней и развёл такой большой костёр, что никто из врагов не решился приблизиться.

- Я посчитал, так будет выглядеть более героически, нежели, чем я написал бы, что они приняли наш костёр за один из своих и не подошли только поэтому.

- Они не подошли не поэтому, Каллисфен.

Он не понял. Или не поверил – ведь костров в лагере арабов было так много. Даже написанный им бог не решился бы убить их всех.

- Тебе не страшно, Александр?

Поздно бояться.

На следующий день мы снялись до рассвета и догнали основной отряд, который мчался нам навстречу, заметив-таки отсутствие своего царя.

А ещё через какое-то время мы достигли Тира.

Море играло волнами, и город на острове вторил шуму воды радостными воплями. И не было насыпи, ведущей к его стенам – как будто не было никогда.

- Где мол, Пердикка? Где мол между берегом и островом, Кратер? Когда я уезжал, он был почти готов!

- Боги на их стороне, Александр, - виновато склонив головы, отвечали мои полководцы. – Без тебя мы не смогли ничего сделать. Если бы здесь был ты…

- А вы – кто?!

Кто – вы? Кто – я? Кто из нас?

От мола, на возведение которого ушло безвозвратно четыре месяца, не осталось и следа.

Ну что ж, значит, карательная экспедиция в Ливанские горы была не напрасна – лес нам ещё понадобится.

- Мы построим новый мол! Шире и надёжнее прежнего!

- Ты не сердишься на нас, царь? – удивился Кратер.

- На вас? Скорее мне стоит сердиться на себя. Только на себя…

Я был даже рад, что Тир не взяли в моё отсутствие. Боги на их стороне? Пришла пора заносчивым тирийцам узнать про обратную сторону.

***

Как-то утром я спросил у хмурого Аристандра, о чём говорят ему птицы.

- Чепуху всякую несут, - отмахнулся птицегадатель.

- Ты не ответил.

- Они говорят, - нарочито громко, чтобы услышали все, кто рядом, произнёс жрец, - что Тир будет взят в этом месяце.

Кто-то заулыбался, кто-то нахмурился, кто-то зашептал соседу, что, похоже, птицы пошли глупые. Или жрецы бестолковые, - отвечал сосед…

- Сегодня последний день месяца, - за всех сказал Гефестион. – Месяц лоос заканчивается.

- Мне привычнее звать его гекатомбеоном, - произнёс кто-то из греков. – Македонское его название не так звучно.

Гекатомбеон. Месяц великой жертвы.

- Нам никак не взять город сегодня…

- Без флота здесь нечего делать…

- На завершение мола и осадных башен потребуется ещё минимум два дня…

- Сегодня мы никак не успеем…

Они не верили. Никто не верил.

- Птицы не лгут, - упрямо бросил Аристандр. - Люди ошибаются.

Если б ты знал, как двояко можно понять твои слова, старый жрец. Поймут ли тогда мои?

- Возводите мол! Я добуду эти два дня. И флот. Тир будет взят до конца месяца!

Они молчали – всё ещё не веря.

- Но сегодня тридцатый день…

- Возвращайтесь к своим воинам – и проверьте календари!

- Что ты задумал, Александр? – спросил Гефестион, когда прочие удалились.

- Я возьму Тир до конца гекатомбеона.

- А что делать с календарём?

- Вернись в свою палатку – и посмотри на время ещё раз. Кронос тоже бог – и у него есть обратная сторона. Я заставляю его повернуть вспять.

- Не боишься?

- Поздно бояться…

Море казалось чёрным. Как смола. Как двурогая тень у моих ног. Как воды Стикса – реки, именем которой клянутся боги…

***

Гигантская черепаха медленно плыла мне навстречу, лениво перебирая огромными лапами.

- Ты хочешь невозможного, Ахилл, - просипела она, продолжая неумолимое движение вперёд.

- Меня зовут Александр.

- Возможно, - невозмутимо согласилось медлительное Время. – Всё возможно. Но ты – Александр? – ты хочешь невозможного.

- А ты? Не хочешь?

- Хочу, - вздохнула черепаха. – Но ведь это невозможно.

- А ты не хочешь обогнать Ахилла? Хоть ненамного – но сделать, как в той задачке?

- Невозможно, - равнодушно откликнулось Время. – Мальчик Ахилл убежал далеко вперёд – и мне его не догнать. А обогнать и вовсе…

- А если побежать в другую сторону? Тогда – пусть ненадолго – но ты окажешься впереди! И ему придётся тебя догонять.

- Но ведь всё равно догонит… И обгонит… - бормотала черепаха, но в мутных глазах плескался на самом дне интерес.

- А тогда ты снова двинешься в прежнем направлении! И Ахилл снова позади!

И – она замерла. Остановилась. И, уже начав неторопливо разворачиваться, спросила:

- Тебе-то что от этого, маленький Ахилл?

- Меня зовут Александр. И я хочу невозможного.

Целых два дня…

День в одну сторону, день в другую…

Кто сказал, что это невозможно? Ахилл отстал от черепахи…

Время повернуло вспять. Два дня? Значит, до конца месяца у меня их теперь целых три…

***

- Мол завершён, царь! – доложил измотанный, но довольный законченным, вопреки всем усилиям осаждённых, строительством насыпи Диад.

- Прибыл флот – с Кипра и от жителей Сидона – более двухсот кораблей! – сообщил Гефестион.

Я возьму Тир – до окончания гекатомбеона. Говорите, боги на вашей стороне?..

***

День всё не кончался – удивлённое собственным поступком время застыло на месте, давая мне возможность осуществить предсказание Аристандра.

Тирийцы, отчаявшись, решились атаковать мои корабли – я едва не ворвался вслед за ними в гавань…

Тирийцы попытались поджечь новый мол – и я едва успел затопить обмазанный и переполненный смолой и серой корабль до того, как он вспыхнул…

А потом появилось это чудовище, едва не опрокинув одну из моих триер, заставив осаждённых радостно закричать:

- Боги на нашей стороне!

Есть люди и звери, есть герои и чудовища. Люди – это полугерои, герои – это полубоги. Звери – это получудовища, но чудовища – тоже полубоги…

Персей когда-то показал ужасному Киту отрубленную голову Горгоны – и тот камнем ушёл на дно. Только вот что заставило окаменеть Кита – мёртвая ли голова чудовищной Медузы или красота стоявшей за спиной Персея Андромеды?

Навстречу поднявшемуся из вод Египетской гавани Тира чудовищу я бросился сам.

- Это было прекрасно! – восхищался после Каллисфен.

- Это было чудовищно! – ворчал старый Лисимах.

Остальные постарались и вовсе забыть о морском монстре и моей схватке с ним. Полубог с полубогом? Или – бог с богом, Посейдон? Бог с антибогом?

Мне не нужны были крылатые сандалии Гермеса и шлем-невидимка Аида – море отступило…

Посейдон бежал, едва моя тень достигла его – и море бежало следом за своим владыкой.

- Или ваш Александр могущественнее Посейдона? – насмешливо кричали тирийцы семь месяцев назад, уверенные в неприступности своего города, расположенного на острове.

- Да, я сильней! – кричу я теперь, первым поднимаясь на стену.

Море отступило – и дело было не во флоте из двухсот кораблей и не в моле, достроенном Диадом-фессалийцем, соединившем неприступный остров с материком. Мои воины шагали по обнажённому дну, крича:

- Да, я сильнее Посейдона!

И море отступало перед ними.

***

Он ждал меня в храме.

- Ты принёс ответный дар? – спросил он, поправляя львиную шкуру у себя на плечах.

- А где же Феб?

- Даже цепи не заставили солнечного лучника дождаться встречи с тобой…

Порванные цепи лежали здесь же – в храме Мелькарата-Геракла. После бегства Посейдона тирийцы пытались хотя бы так заставить остаться Аполлона.

- Мне пришлось сковать его, чтобы удержать, - объяснял, шагая мне навстречу, Алкид. – Как видишь, не помогло. Придётся самому…

В руках у него был уже натянутый лук, и чёрная слизь крови лернейской гидры поблескивала на острие стрелы.

- Ничто не остановит меня, Геракл.

- Но я должен попытаться, - сказал он, отпуская тетиву.

***

Стрел должно было быть две – так было раньше, и я успел привыкнуть к тому, что так должно быть всегда.

И их было две. Острие одной было смазано чёрной слизью чудовищной крови. Вторая была подобна лучу…

В грудь – туда, где сердце, и в пятку – туда, куда им никогда не загнать мои души. Ты всё ещё веришь в эту сказку, златокудрый Феб? В ложь о том, что Фетида удерживала младенца Ахилла, окуная его в черноту вод подземной реки?

Оставляю за ним эту веру – бросаю себя вверх, навстречу другой стреле, заставляя солнечный луч вонзиться в мраморную плиту пола. Чёрную кровь давно умершего чудовища принимает на себя щит с миром, изображённым на сияющей поверхности – и мир гибнет, утопая в растущей кляксе тёмной слизи. Гибнет? Ну уж нет – и мир шаыряю под ноги, шагая прямо в затапливающую его смерть…

Мелькарат отбрасывает бесполезный теперь лук, подхватывает свою ужасную палицу и тоже шагает навстречу – в мир, в смерть… А златокудрый стрелок за моей спиной почему-то медлит со следующим выстрелом – а значит, я не один! Я-мир…

Тяжёлая палица описывает окружность, середина которой как раз там, где моя голова – и я теряю голову, погружаясь в окружающий мир-себя, оскальзываясь на чёрном пятне древней крови, расползающимся под ногами, заливая мир целиком…

Что это за пятно у тебя под ногами, Александр? Смертоносная кровь гидры? Или двурогая тень обратной стороны бога?

Мир уходит из-под ног – и распахивается провал бездны, чей цвет – мрак, чьё состояние – хаос. Тёмная вода Стикса принимает двоих в свои объятия – и пропускает сквозь, швыряя дальше, глубже - в бездонный Тартар, где плывет перепуганное Время…

Черепаха-Кронос подставляет свой панцирь для поединка.

- Из царства Аида не выходят живыми, Тесей! – восклицает, вновь замахиваясь палицей, Геракл-бог, зная, что мне не придёт на помощь Пейрифой-лапиф – его удержат прочие олимпийцы, которые почти все сейчас здесь.

- А ты сам – жив ли ты, Алкид? – встречает удар мечом афинский царь.

Из царства Аида не выходят живыми…

Рыжеволосый и огненноглазый мальчишка Ахилл шагает в бездну, сливаясь душой с победителем Минотавра.

И вот пламя его волос уже плещет над стенами Илиона, возведёнными богами…

- Ты уже мёртв, Ахилл! Ты погиб под Троей!

И палица Геракла описывает дугу, ударяя в каменный панцирь лежащего под ногами Времени – туда, где только что стоял его противник. По панцирю ползёт трещина – узкая, страшная, через которую можно увидеть замершее сердце остановившегося времени.

Ударом на удар – и шкура Немейского льва расползается на плечах олимпийца, но и сталь клинка ломается, совершив невозможное.

- Ты дважды мёртв, Александр! – гудит, взмывая вверх, чудовищная палица в руках величайшего героя Эллады. – И как Тесей, и как Ахилл! – опускает своё беспощадное оружие олимпиец, чтобы вбить противника в трещину времени, заставив навсегда застрять в каменной толще прошлого, из которого не выбраться никому…

Ахиллу не суждено обогнать черепаху.

На этот раз удар Мелькарата-Геракла точен.

***

Две стрелы сорвались одновременно с тетив двух луков – в грудь и в пятку. Оба стрелка хотели убить его, оба стреляли наверняка, веря в то, что смогут…

Маленькая ложь, придуманная Ахиллом и Хироном-кентавром – что именно было ложью? Боль вспыхивает одновременно в груди и в ноге – и огненноволосый падает, падает, чтобы не встать…

***

Три креста – и на одном из них ты.

Три Христа – и один из них ты.

Мир можно завоевать по-разному. Можно и так – через боль, через смерть. Через…

Ну как, мир, теперь ты будешь мной? Теперь, когда я снова мёртв? Когда мне снова тридцать три…

***

Кинокамеры на крыше съёмочного павильона.

- С кем ты будешь драться на крыше, Брюс?

- С богом, - улыбается невысокий китаец, помня, что время уходит – ему уже тридцать три.

- О чём будет этот фильм?

Он улыбается. Это будет не фильм. Фильм так и не появится. Так, дешёвая подделка, которую выпустят спустя пять лет после его смерти… "Игра смерти" – они назовут его так.

***

Смерть. Ещё одна. Снова и снова. По правилам и против правил…

***

Темноволосый афинянин поднимается, заставляя подняться, взвиться и пылающую душу огненноглазого мальчишки-мирмидонца…

Переплетение коридоров привычно бросается навстречу, спеша закружить, сбить с толку, с ног…

Он идёт – и ему не нужна нить в этом Лабиринте, где в конце каждого коридора – смерть. По правилам, без правил, против правил…

Двурогая тень под ногами Победителя Минотавра. Не убийцы – победителя.

- Мы выберемся. Главное, правильно выбрать – а там уж выбраться будет не сложно…

- Из царства Аида не выходят живыми, - стонет внутри афинянина готовое угаснуть пламя.

- Расскажи об этом Орфею. Или Гераклу. Или этому… хитроглазому… Сыну Лаэрта. Или Сизифу.

- Из Аида не выходят, Тесей! Тесей мёртв! Ахилл тоже! Мы мертвы! Оба! – плачет пламя внутри.

- Ты забыл об одной мелочи, огненноглазый.

- Что за мелочь? – шипит, угасая, пламя.

- Имя, мальчик. Мертвы Тесей и Ахилл. Но мы теперь – Александр.

- Кто из нас?

- Все, мальчик. Каждый. Весь мир. Вдохни поглубже…

И пламя вспыхивает, выжигая изнутри темноволосого афинянина, заполняя путаницу бесчисленных коридоров ярким светом, сжигая стены между ними, ведущими каждый к одной из смертей – и вырываясь пляшущими языками выше и вне Лабиринта смертей…

Выше и вне – навстречу последнему удару Геракла-Мелькарата. Навстречу поднятым в замахе могучим рукам, успевая ударить кулаком в лицо противнику раньше, чем палица начала движение вниз – и теперь тяжесть чужого оружия лишь помогает врагу опрокинуться назад, расшибая в осколки алтарь в храме Мелькарата-Геракла в островном Тире…

Когда тело поверженного бога исчезает из виду, оставив на мраморных плитах потёки светящегося ихора, что струится ныне вместо крови в его жилах, Александр, наконец, оборачивается, чтобы увидеть, что же удержало другого бога от второго выстрела…

- У меня свои счёты с Фебом, - произносит спокойно, встречая взгляд своего царя и друга, Гефестион. – Ещё с Трои. А это, – спрашивает, указывая на раздробленный алтарь в стенах храма, - и впрямь был Геракл?

- Был, - кивает царь, сжимая кулаки. Ладони разрывает боль – словно кто вбил в них гвозди… Такой же болью вспыхивает шея – брошенная неведомой старухой черепица перебивает позвонки… Стрела вонзается в грудь… Медленный яд растекается по венам вместе с выпитым вином… Причудливый тонкий и гибкий клинок добирается до сердца… Петля сдавливает шею… Привязанный к ногам камень тащит ко дну…

- Что с тобой, царь? – в храм вбегает всё ещё разгоряченный битвой Пердикка с несколькими гетайрами. Гефестион придерживает голову упавшего Александра.

Из ладоней царя сочится кровь – словно кто вбил в них гвозди…

- Я искуплю, - в полубреду бормочет он. – Потом… Но сегодня… Пердикка! Я хочу, чтобы их распяли! Всех!!! Боги на их стороне, кричали они? Боги требуют жертв!..

Словно кто вбил гвозди в ладони… Словно кто затянул петлю на шее… Словно кто протянул кубок с отравленным вином… Словно… Словно…

- Я хочу, чтобы их распяли! Я искуплю… Потом…

***

Шесть тысяч трупов на улицах. Две тысячи крестов с прибитыми к их перекладинам тирийцами – на берегу. Тридцать тысяч проданных в рабство.

- Зачем это, Александр? – скача, как всегда, по правую руку от царя, спросил Гефестион, разглядывая распятия воль дороги.

- Они кричали, что боги на их стороне, - сжимая кулаки, ответил царь, глядя перед собой невидящим взглядом, дав свободу вороному коню с белой звездой на широком лбу, нёсшему его на юг. – Это обратная сторона – я должен был им показать.

- Не боишься? – в который уже раз спросил верный друг.

- Быть богом? – усмехнулся царь, рассматривая ползущую впереди по дороге чёрную двурогую тень. – Пусть боятся другие!

- Я не о том, Александр, - поморщился Гефестион от этого ответа. – Не боишься, что придётся за это платить?

- Я искуплю… Потом…

Кресты вдоль дороги – и люди на крестах. Их лица похожи – и ладони приказавшего их распять разрываются от боли и кровоточат – словно кто вбивает в них гвозди. Сотни раз. Тысячи…

- Я искуплю… Потом…

- У тебя кровь на руках, царь, - замечает Гефестион.

- Это моя кровь, - отвечает человек, так похожий на свой мир. На мир-себя…

А справа от него, не отставая ни на шаг, движется в том же направлении другой человек.

- Помнишь, что я сказал Сизигамбис – матери Дария, когда она приняла тебя за меня? – усмехается царь, стараясь загнать боль внутрь, забыть о ней. – Я сказал, что ты тоже Александр – даже больше, чем я!

Это воспоминание забавляет его – улыбка царя почти искренна…

- Я помню, Александр, - улыбается в ответ Гефестион, сдерживая скакуна, пропуская царского коня вперёд на полкорпуса, чтобы успеть спрятать даже от случайного взгляда властительного друга собственные кровоточащие ладони, что сжаты сейчас в кулаки, душа, давя нестерпимую боль. Словно кто вбивает в них гвозди… - Я помню. Даже больше, чем ты… Даже больше…

-----------------

* Соответственно примерно 5,5 метра и примерно 800 метров.

** Примерно 50 метров

Глава десятая. "Если бы я был Александром…"

Глава десятая.

"Если бы я был Александром…"

- Письмо от Дария, царь! – сообщил, протягивая свиток, начальник моей канцелярии Евмен.

- Ты прочтёшь его при всех, царь? – заинтересованно спросил Парменион, недовольный тем, что в последнее время я предпочитаю забывать о нём, принимая решения.

- Конечно, - легко соглашаюсь со стариком. И направляю посыльных за командирами.

Интересно, насколько вырос мир, по мнению Дария, со времени его первого письма?

***

- Если бы я был Александром…

Почему же ты до сих пор не стал им, старик Парменион? Страшно быть богом?

Каллисфен с неподдельным интересом переводил взгляд с лица царя на седого полководца, с удивлением не замечая чего-то, что стало привычным за эти почти три года, пролетевшие с начала похода. Чего-то явно не хватает – в Парменионе? в Александре?

"Старику не хватает божественности", - усмехнулся про себя ритор и историк, уверенный, что сам сумел бы добавить седому военачальнику недостающее. Пусть только на бумаге.

- Если бы я был Александром…

На этот раз, смирив гордыню и смирившись с превосходством противника, Дарий обращался к нему как к царю. Как к равному себе.

- Если бы я был Александром…

Слова Пармениона повисли в воздухе, настырно не желая исчезнуть, растаять. Если бы…

Почему же остальные смотрят на старика с удивлением? с недоумением? с сочувствием? Почему никто из них не повторяет это "если бы…"? Не хотят быть такими, как написанный тобою бог, историк Каллисфен? Или – им это не нужно уже?

- Если бы…

Царь Дарий вновь предлагал руку своей дочери – как уже сулил её прежде другому Александру – Линкестийцу. Или как Филиппу-акарнанцу, вопреки его посулам вернувшему Александра с берегов Стикса.

Царь Дарий предлагал золото – и снова десять тысяч талантов.

- Он бы ещё предложил мне стать царём Македонии, - усмехнулся Александр по прочтении этих строк. – Как всем тем, кого убеждал меня убить!

- А разве ты не желаешь быть царём Македонии? – уже собираясь блеснуть своим умением ритора, спросил Каллисфен, перекатывая на кончике языка заготовленную остроту.

- Нет, - без тени улыбки произнёс Александр. – Не хочу. Македония для меня слишком мала! – и добавил, бросив взгляд на Пармениона: - С Македонией справится и старик Антипатр.

"Справится и старик…"

- Если бы я был Александром…

Царь Дарий предлагал царю Александру мир – и земли до берегов полноводного Евфрата. Иония, Лидия, Ликия, Пафлагония, Фригия – и Геллеспонтская, и Великая, Киликия, Каппадокия, Финикия, Сирия, даже ещё не захваченный Египет…

- У Евфрата ведь два берега? – улыбаясь, спросил Александр, скользя внимательным взглядом по лицам своих друзей и полководцев, на миг задержав глаза на Каллисфене и чуть дольше – на Парменионе. И лишь эти двое опустили взгляды – прочие встречали взор царя словно зеркала – отражая, повторяя.

"Подобно птицам, которых природная лёгкость влечёт к звёздам, ты придаёшься пустому и незрелому влечению, царь Александр, - писал Дарий. – Ты юн, и нет ничего труднее, чем в возрасте этом справляться с великим счастьем, выпавшим на твою долю. Удача, до сих пор стоявшая у тебя за плечами, может тяжким грузом лечь на плечи – и раздавить недостижимым…"

- Он предлагает мне мир – по оба берега Евфрата, но в то же время убеждает добровольно отказаться от как минимум половины, разделив с ним тяжесть ноши! – соскользнула улыбка с лица царя, задев лица почти всех присутствующих, только на губах Каллисфена исказившись и так и не достигнув упрямо поджатых губ Пармениона.

Дарий, царь Азии пугал своего противника, с которым соглашался разделить тяжесть владычества над миром. Пугал размерами мира – "раньше состаришься и умрёшь, чем обойдёшь все эти земли, даже без сражений". Страшил многолюдьем одних стран, которые способны сокрушить любую самую умелую армию одним только неисчислимым своим населением, которому даже оружие не понадобится для этого, а достанет одной "силы их рук и ярости сердец". Предупреждал о безлюдьи ("Бесчеловечности?.." – неуверенно сам у себя спросил переводчик, запнувшись на миг) других мест, где на пустынных просторах пропадали без следа непобедимые орды великих завоевателей прошлого, так и не встретив ни одного жителя. Угрожал всё ещё достаточной силой и численностью собственной армии – "не зови меня больше к себе, ибо если я приду снова, то для твоей погибели, царь Александр".

- Он повторяет это "царь", словно желает убедить меня: "Ты смертен. Помни, что ты смертен! Всего лишь человек…"

Юный полководец был раздосадован тоном письма Дария – и в то же время оно забавляло его. Потому что он – не царь, он – Александр! А "помни, что ты смертен"? – пусть об этом напоминают другим! Не ему! Не сейчас! Никогда!..

- И что ещё он пишет?

- "На твоём пути встанут неприступные горы, дорогу пересекут полноводные реки, через которые придётся переправляться – и не каждая отпустит тебя, как холодные поток Кидна…"

- Царь царей забыл о других реках, - перебил, останавливая чтеца взмахом руки, Александр. – Граник, Пинар, что в окрестностях Исса…

- Позволь мне дать тебе совет, царь, - выступил вперёд хмурящий седые брови Парменион.

И снова улыбка скользит с лица на лицо – от одного к другому – такому же одному. И снова она искажается в неуверенный оскал на губах внимательно следящего за происходящим историка и так и не касается лица старого полководца. И слетевшее с его губ "царь" звучит как "помни, что ты смертен. Помни…"

- Я бы принял предложение Дария, - отчётливо и громко произнёс многоопытный Парменион. - Если бы я был Александром!

Слова старика повисли посреди воцарившейся тишины, странным образом не убивая эту тишину, а напротив, делая её абсолютной. Не тишина – глухота…

Тебя никто не услышал, старик.

- Если бы я был Александром…

- Почему же ты до сих пор не стал им, Парменион? – промолчал, не посмев нарушить царящее безмолвие, Каллисфен, вглядываясь в черты старого воина, и по-прежнему не находя там чего-то ставшего привычным за эти годы. Не находя ставшего привычным… Почему ты не стал Александром – до сих пор?

- Если бы я был Парменионом – я бы тоже принял это предложение, - тихо сказал юный царь.

Ты не тому предложил на этот раз золото и руку своей дочери, Дарий III Кодоман из славной династии Ахеменидов, последний царь Персидской державы. Линкестиец, даже Филипп-акарнанец – всё было верно, надо было продолжать, и кто-нибудь обязательно принял бы твоё предложение и успел бы, сумел бы, решился выполнить условия. Десять тысяч талантов, рука персидской царевны и царский венец… Кто-нибудь обязательно согласился бы.

Например, Парменион.

Ты просто не тому прислал это письмо, Дарий.

- Если бы я был Александром… - бормотал себе под нос Каллисфен, стремясь до мельчайших подробностей воспроизвести в своих записях произошедшее. До мелочей – до улыбки скользящей с лица на лицо, оскальзываясь на твоих губах…

И обращённое к Александру "царь" со стороны Дария звучит как постоянное напоминание: "Ты смертен. Помни, что ты смертен…"

И словно ответ на это:

- Если бы я был Парменионом…

Но он – Александр. И Македония для него слишком мала – и весь мир. И его имени не требуются титулы. Он – Александр!

- Если бы я был… - шептал завистливо историк и ритор, пряча уже написанное – подальше от глаз! Он всё напишет сам, по-своему – он сам создаст своего Александра! Но…

- Если бы я был Александром…

Почему ты до сих пор не стал им, Каллисфен?

- Я пишу тебя… Не о тебе – тебя! Но… Если бы я был Александром…

***

Впереди ждала готовая к долгой осаде Газа, битком набитая воинственными набатеями под предводительством Батиса, по-прежнему преданного своему бежавшему царю Дарию. Газа ждала, готовая стать вторым Тиром, а то и Илионом на пути непобедимой македонско-греческой армии, ждала, чтобы остановить меня, задержать – на семь месяцев, как Тир? на десять лет – как Троя?

Пусть ждут – никто не остановит меня.

- Но зачем тебе самому посещать Иерусалим, царь? С иудеями и их первосвященником справится даже Парменион, - удивлялись и торопили меня горячие и нетерпеливые товарищи.

В самом деле – к чему самому ехать в Иерусалим? Нищая сатрапия, напыщенные жрецы… А впереди ждёт укрепленная Газа и воинственный Батис. А позади, отбежав ненадолго после полученного у Исса жестокого урока – Дарий, со своим всё никак не иссякающим, а напротив возрастающим от сражения к сражению, от поражения к поражению воинством. Ждут – чтобы задержать меня, остановить, хотя бы попытаться…

А я еду в Иерусалим.

Впереди – Египет, за спиной – покорённая Передняя Азия и ждущие моего прихода бескрайние просторы Азии Срединной с её великими столицами – Вавилоном, Сузами, Экбатанами, Персеполем, Пасаргадами. А ещё дальше, там, откуда восходит солнце – полная чудес, таинственная Индия. И дальше, дальше…

Зачем мне самому посещать Иерусалим?

- Как зовут их первосвященника? – спрашиваю у кого-то из местных через Певкеста, легко разучивающего азиатские наречия.

- Ийядда, - произносит азиат.

- Иуда, - по-своему упрощает ломающее язык имя местного верховного жреца Певкест.

Встречающая нас в воротах процессия всё-таки блистала драгоценностями, не смотря на убогий вид самого города. На шее у бородатого жреца болталась на тяжеленной цепи золотая табличка, испещрённая незнакомыми мне знаками.

- Что на ней написано? – спрашиваю у попятившегося от меня служителя местного бога, соскакивая с Буцефала.

Певкест и местный толмач одновременно повторяют мой вопрос, обращаясь к первосвященнику. У Певкеста это вышло быстрее – видимо, местный добавил что-то от себя.

Жрец ответил – и снова Певкест и здешний толмач поспешили донести мне смысл сказанного.

- Имя бога, - сказал один.

- Твоё имя, - одновременно произнёс другой.

Растерявшись, я даже не понял, кто из них предложил какой из вариантов. Каллисфена бы сюда – вот уж кто бы порадовался!

Похоже, мой телохранитель и здешний толмач ревниво следили за словами друг друга – во всяком случае, они переглянулись, а после уставились на меня.

- Возможно, я недостаточно хорошо понимаю здешнее наречие, - равнодушно пожал плечами Певкест, отступая в сторону, словно разрешая местному переводчику дальше выполнять свои обязанности в одиночку, а я всё пытаюсь вспомнить, кому же из них принадлежит какой вариант перевода.

Иудей молчал, стреляя взглядом тёмных глаз то в меня, то в Певкеста, то в своего первосвященника, и явно не зная, как вести себя дальше. Единственное, что в итоге пришло ему в голову – рухнуть на колени, стараясь быть в равной степени обращённым и к местному владыке и к прибывшему. Или – в равной мере отвращённым от обоих. И нашим, и вашим, да?

Жрец, очевидно недоумевая, что и из-за чего происходит, решил сам ответить на мой вопрос, избегая помощи растерявшихся толмачей.

- Иис-си… - говорил он, слегка запинаясь и пришёптывая на свистящих звуках, указывая при этом на буквы, высеченные на его золотой табличке. – Иис-ссус…

- Если он хочет выговорить "Искандар" – пусть на утруждает себя, я уже понял, - говорю Певкесту, отворачиваясь от жреца.

***

Гефестион посмотрел вслед удаляющемуся Александру, а после вновь перевёл пытливый взгляд на растерянно хлопающего ресницами иудейского первосвященника.

- Как имя вашего бога? – задал вопрос сын Аминтора.

Жрец переспросил, не поняв вопроса, и Гефестиону пришлось, вздохнув, подойти к старику, постучать пальцем по золотой табличке, болтающейся у того на шее.

- Что здесь написано?

- Имя бога, - выручил по-прежнему коленопреклонённый толмач, в то время как сам жрец, выпучив глаза, с изумлением взирал на слегка кровоточащий шрам посреди ладони беседующего с ним македонянина – тот всё ещё держал табличку за угол, ожидая ответа.

- Как оно звучит?

На этот раз жрец понял сам, но в произнесённом им не было и намёка на "Искандара" или "Александра", даже прежнего "Ииссус" было не разобрать.

- Ях-х… Йяхвейл… - по-прежнему заикаясь, давясь исторгаемыми звуками, произнёс старик. – Йях-хил…

- Ахилл? – переспросил Гефестион. Жрец кивнул, соглашаясь, но было заметно, что делает он это, просто не желая продолжать заикаться перед высоким гостем.

- Скорее это звучит как "Яхве", - пробормотал переводчик.

- А что он произнёс в первый раз? При Александре? Исус? Искус? Искандар?

Жрец продолжал кивать, соглашаясь неизвестно с чем, отвечал Гефестиону толмач:

- Первосвященник Йядда просто переволновался из-за посещения самого Искандара Двурогого…

- Кого?!

- Великого Александра, - спешно поправил себя переводчик. – Мы все тут перепуганы, а старик к тому же заикается. Вот и слетело с языка не весть что.

Жрец кивал во время речи толмача, задевая раз за разом подбородком перекосившуюся злополучную табличку.

- Так чьё же всё-таки имя на ней? – бросил на прощанье Гефестион, уже вскакивая на коня. – Твой перевод и перевод Певкеста были несколько отличны друг от друга.

- Боюсь, я не совсем в совершенстве владею греческим, - опустил глаза толмач. – Я не рискну снова пытаться перевести… Только время покажет, чьё толкование вернее.

- Кто из них – Искандар? – спросил жрец у толмача, когда Гефестион с последними македонянами скрылся из виду.

- Время покажет, - повторил переводчик, наблюдая, как оседает пыль за всадниками.

***

Газа не стала ни Тиром, ни Троей – она стала очередными Фивами. Как ни старался Батис, но отнять у меня более двух месяцев он не сумел.

Газа стала Фивами – семи- или стовратными – не имело значения. Я сравнял этот город с землёй даже раньше, чем ворвался на улицы – возведя вокруг стен вал, превосходящий эти стены по высоте, и прорыв подкопы, в которые обрушились после эти стены.

А потом снова были кресты – сотни крестов с ещё живыми защитниками. И кровоточащие раны на моих ладонях.

Да, был отчаянный араб, прикинувшийся перебежчиком, а после, разгибая спину из униженного поклона, швырнувший мне в лицо нож…

Был ворон, уронивший мне на плечо камень, а после застрявший на вершине одной из осадных башен. "Ты возьмёшь этот город, царь – но и сам не избежишь раны", - предупредил Аристандр, сворачивая шею птице. "Может быть, это помешает осуществиться предсказанию", - пояснил птицегадатель. Помешает чему, жрец – взять город? Или получить рану?

И снова стрела – на этот раз пущенная не с тетивы лука бога или человека, а из катапульты. Двухметровая стрела пробила панцирь насквозь – напротив сердца…

- Где твоё сердце, мой Ахилл? – прошептала Барсина после битвы, касаясь пальцами пробитой брони. – Где твоё сердце, Александр?

Прочим объявлено было, что царь ранен в плечо.

А уже на следующий день я первым ворвался на улицы Газы через провал в осевшей стене – и убивал, и умирал…

Сам Батис встретил меня на пороге одного из городских храмов – но он не искал убежища у богов, он упрямо шёл мне навстречу, разглядывая пробитый панцирь, не в силах отвести взгляд от зияющей в броне дыры, словно пытался усмотреть под ней сердце…

Он был уже ранен, когда к порогу храма подоспели далеко отставшие от меня воины – им не суждено было стать свидетелями нашего поединка.

Перс никак не хотел опускаться на колени, неизвестно какими силами удерживая себя на ногах.

- Ты не умрёшь, как хочешь того, Батис, - пообещал я достойному лучшей участи врагу, принимая из рук одного из подоспевших гетайров своё копьё…

Удар – смерть, удар – жизнь, удар – смерть…

- Я сражаюсь не ради славы, боги! – кричала моя кровь в лицо отпрянувшему небу. И снова колесница влекла по земле содрогающееся тело побеждённого противника вдоль кольца разрушенных стен – как почти тысячу лет назад. Ты мечтал устроить мне подобие Трои, герой Батис? Скажи теперь – каково быть подобием Гектора?!

- Зачем это, царь? – глядя вслед колеснице, волочащей живого ещё персидского военачальника, поинтересовался Каллисфен.

- Я хочу, чтобы ты написал новую "Илиаду", историк! – едва ли не кричу в ответ. – Ведь от тебя зависит, кем я стану? От тебя и твоих трудов, мой Гомер?!

- Гомер был слеп, - напомнил неслышной тенью стоящий за спиной Гефестион, заставив вздрогнуть ритора.

- Я тоже слепну от восхищения, наблюдаю творимую у меня на глазах историю! – нелепо и пошло попытался то ли польстить, то ли отшутиться Каллисфен, всё же отступая предусмотрительно на шаг от моего второго Я. – Когда всё это закончится, я уже не увижу ничего…

Чего – ничего? Более великого? Более глупого? Чего – ничего, Каллисфен?!

- Не пора ли закончить всё это, Александр? – обратился ко мне Гефестион, задумчиво глядя вслед удирающему племяннику Аристотеля.

- Ты хочешь ослепить моего Гомера? – бросаю взгляд в ту же сторону.

- Нет, - ответил Аминторид, ловя мой взгляд и стараясь не отпустить его. – Я просто не желаю увидеть, чем всё это может кончиться.

Колесница с привязанным к ней Батисом возвращалась, сделав круг – и перс был жив… До сих пор.

- Знаешь, почему он всё ещё не мёртв? – спросил я у Гефестиона. – Только потому, что я сказал, что он не умрёт, так как хочет того! Я просто сказал!

- Где твоё сердце, Александр? – прошептал Гефестион, сжимая кровоточащие ладони в кулаки, глядя на дыру в моём панцире. Слева – там, где должно быть сердце.

В бою я всегда занимаю место на правом фланге. По правую руку от строя, в котором каждый из воинов – я, который весь – я, по обе стороны поля сражения – я…

И я всегда становлюсь справа – подальше от сердца этого многоликого себя с одной стороны, напротив него – с другой. И бью – в сердце. В своё…

- Где твоё сердце, Александр?..

Батис был всё еще жив, когда я приблизился к нему в последний раз. Он дышал – тяжело, хрипло, захлёбываясь кровью, но уже в такт, уже…

Я ударил его в грудь. Туда, где сердце…

- Я хотел бы быть Гомером, - выдохнул Гефестион. – Тот был хотя бы слеп.

Вы все слепы, потому что я – ваши глаза! Все глухи – я ваш слух! Все мертвы – я ваша жизнь!

Я борюсь с богами – а значит, сам должен стать богом.

Двурогая тень ползла впереди меня, пугая и заставляя расступиться тех, кто сначала думал стать на моём пути.

- Зу-л-карнайн! Двурогий! Искандар! – неслись впереди перепуганные вопли…

А раны на ладонях исчезли. У меня – исчезли. И лишь Гефестион прятал кисти рук в длинных рукавах персидского халата, подобные которому всё чаще стали надевать поверх, а то и вместо привычных любому эллину нарядов некоторые из наиболее близких мне друзей и полководцев. Потому что так делал я…

А Гефестион?

Я искуплю. Потом…

В конце концов, ты ведь тоже Александр, мой верный друг, и даже больше, чем я сам…

- Где твоё сердце, Александр? – спросила ночью Барсина, касаясь губами моей груди.

- Где-то там, - кивнул я в сторону занавешенного выхода из шатра. – Кто-то из них.

Кто-то – жадность, кто-то - расчётливость, кто-то – смелость, кто-то…

Кто-то – руки, кто-то – ноги, кто-то – голова…

Кто-то – сила, кто-то – нежность, кто-то – ненависть…

Кто-то – сердце. Но я всегда становлюсь на правом фланге – подальше от него с одной стороны, прямо напротив – с другой. И бью всегда в сердце.

- Где-то там. Кто-то из них…

- А ты?

- Зачем мне сердце, Барсина?

Она отстранилась. Не ушла и не пыталась избегать моих поцелуев и ласк – дальше всё было как всегда. Но она боялась оказаться слева от меня – даже на ложе.

- Почему? – улыбнулся я этой странной игре или прихоти своей возлюбленной.

- Я не хочу быть на месте твоего сердца, когда ты снова окажешься напротив и ударишь, Александр.

Они не понимают. Даже она – не понимает. Сердце должно биться – и я бьюсь с ним за это. А зачем оно мне ещё? Чтобы биться… Биться…

***

- Это пьянит сильнее вина, не правда ли, Александр?

Гефестион Аминторид, стоя на палубе флагманской триеры, вздрогнул, услышав голос у себя за спиной. Потому что знал – за спиной только море…

Никто из гребцов и матросов не повернул головы на голос, коротавшие на палубе время воины также остались безучастны. Но голос ведь прозвучал, Гефестион?

Поправив тёплый плащ, словно стремясь уберечься от ветра, ближайший друг царя неспешно обернулся туда, откуда прозвучал невозможный голос – к морю, по которому, отстав почтительно от флагманского судна, двигался флот царя Александра, направляясь к Пелусию – воротам Египта.

- Меня зовут Гефестион, бог. Александр предпочёл двигаться по суше. Так что ты ошибся – меня зовут Гефестион.

- Всех нас как-то зовут, - пожал плечами улыбающийся бог, чьи вьющиеся волосы украшал венок из виноградных лоз. Спелую гроздь он держал в руке. – Всех зовут – но кто мы на самом деле? Это пьянит сильнее вина – быть Александром? Ведь правда, Александр, как бы ни звали тебя от рождения?

- Слишком тяжело похмелье, бог, - произнёс человек, крепко держась за перила тянущиеся вдоль борта. Из-под ладоней тонкими струйками сочилась кровь. – Я предпочёл бы вино всему этому…

Дионис с сочувствием взглянул на руки собеседника, а после, улыбнувшись, раздавил в своих ладонях виноградную гроздь. Падавшие в море капли было не отличить от крови.

- Предпочитаешь, чтобы из твоих вен струились дары моих лоз, Гефестион-Александр?

- А что течёт в твоих жилах, бог? – спросил сын Аминтора, кладя руку на меч, скрытый под плащом.

Бог, смеясь, растаял в воздухе, не дожидаясь удара. За рассекающим волны кораблём тянулся кровавый след. Или это всё-таки вино? Во всяком случае, пьянит столь же сильно.

Глава одиннадцатая. Дорога гаснущего заката

Глава одиннадцатая.

Дорога гаснущего заката

В Пелусии армию уже ждали Мазак и его придворные – с богатыми дарами и выражениями искренней покорности новому владыке.

Флот прибыл раньше сухопутных войск, которые вёл по побережью сам царь.

- Радуйся, богоподобный повелитель! – упал ниц перед сошедшим с флагманского корабля Гефестионом бывший сатрап Царя Царей. – Египет у твоих ног…

- Я передам его Александру, Мазак, - ответил Гефестион смешавшемуся вельможе. – Если уж я богоподобен, то в самом царе ты наверняка узнаешь бога…

Сатрап мелко и часто кивал, не зная, разгневал ли своей ошибкой или всё же польстил полководцу и ближайшему другу своего нового господина. Да и как ещё сам владыка отнесётся к нему, узнав о досадном недоразумении…

- Не бойся, - успокоил перса явившийся на следующий день с основной армией сам владыка. – Этот человек тоже Александр – даже больше, чем я сам.

Не смея решить, радоваться ли словам великого завоевателя или же страшиться, сатрап поспешил препроводить "божественного освободителя египетских земель от ига Ахеменидов" в столицу – Мемфис и подготовить всё для скорейшей коронации "истинного царя и владыки, избранника Ра, любимца Осириса, наместника Гора на земле, бога среди людей", и так далее, и так далее…

- Бог на земле? – улыбнулся наместник Гора, принимая корону и знаки покорности от жрецов и знати.

"Он улыбнулся", - с облегчением думал Мазак, глядя на свиту божественного повелителя и встречая ту же улыбку, тот же взгляд - и снова, и опять…

Сатрап уже знал имена каждого из них – Гефестион, Птолемей, Кратер, Пердикка… Но всё равно путал, встречаясь лицом к лицу, а потому ко всем обращался одинаково – не называя имени:

- Радуйся, богоравный владыка…

И – казалось ли ему или нет? – чаще других из всей многочисленной свиты юного македонского царя он встречал Птолемея, сына Лага. Впрочем, они все так похожи на своего царя, словно таинственный творец решил создать мир на одно лицо и под одним именем. По образу и подобию…

- Радуйся, богоравный владыка! – приветствовали македонян и греков все местные, боясь ошибиться, называя имена. И богоравные улыбались – все как один.

- Кто этот? – спросил один из жрецов у Мазака, глядя вслед прошедшему мимо знатному македонянину. – Птолемей или сам Александр?

- А какая разница? – устало махнул рукой и вздохнул бывший сатрап. – Богоравный владыка, повелитель Нижнего и Верхнего Египта, любимец Ра и Осириса, наместник Гора…

- Но как их различать? – не унимался бестолковый жрец. – Если приедет однажды один из них?

- Ты решишься не поклониться? – усмехнулся Мазак. – Которому из них? Птолемею? Гефестиону? Самому Александру?

Жрец тоже махнул рукой. А когда встречал очередного "богоравного", почтительно склонял голову:

- Радуйся, богоравный…

***

Огромный бык медленно повернул голову, и, сопровождаемый настороженными взглядами присутствующих египтян – в основном жрецов, - приблизился к македонянину, чья рука расслабленно лежала на рукояти меча.

- Священный Апис… - выдохнули в один голос египтяне, помнящие, как убивали их священного быка Артаксеркс III и Камбиз. Неужели Македонянин тоже решится на подобное святотатство? Бог убьёт бога? Какой – какого?

Гефестион опустил глаза на невозможно чистый песок загона, в котором содержался священный зверь, шедший сейчас навстречу Александру – две рогатые тени, вопреки положению солнца, застывшего в раскалённом зените, ползли друг к другу… Молодой и старый самцы сошлись в споре за то, кому же из них достанется власть над стадом. Над миром…

Тени слились в одну.

А потом священный бык Апис, на миг склонив рогатую голову, даже, кажется, припав на передние копыта, пошёл прочь.

Рогатая тень осталась лежать на песке – у ног человека. И свидетелем тому был не только Гефестион. Местные жрецы бухнулись на колени, склоняясь перед царём-воином, в чьём тёмном силуэте на песке, наконец, разглядели очертания бога.

- Аммон-Ра! Аммон-Ра! – бормотали они, дрожа, словно в лихорадке. – Аммон-Ра!

- Зу-л-карнайн… - прошептал стоявший рядом с Гефестионом перс Мазак, а потом бросил взгляд под ноги и самому Аминториду, и, испугано отстранившись, с поклоном повторил: - Зу-л-карнайн! Аммон-Ра!

- Что он сказал? – спросил Птолемей у хмурого Гефестиона.

Тот лишь бросил взгляд ему под ноги, потом посмотрел в глаза.

- Он шепчет имена богов, Птолемей, сын Лага. Но какая разница, как нас зовут? Важно, кто мы на самом деле. Это пьянит сильнее вина, не правда ли? Не боишься на утро проснуться богом?

- Это вместе похмелья, что ли? – усмехнулся Птолемей. – Может это даже лучше… Надо будет как-нибудь сравнить.

- Да, давно пора хорошенько напиться, - согласился Гефестион. – А потом сравнить наутро…

Птолемей засмеялся.

Священный бык Апис печально смотрел на будущего фараона – божественного Птолемея, сына Лага. Бык смотрел на будущее – и молчал. А люди смеялись, радовались – они уже не боялись проснуться богами. Поздно бояться.

***

- А что он оставил мне? – возмущался инженер Динокрит, любуясь поднимающимися из земли стенами города-храма, города-имени…

Александрия. Город бога. Не просто храм – город. И каждая жизнь в нём – жертва богу, и каждая смерть…

- А что он оставил мне? – возмущался инженер Кратес, любуясь сетью водопроводов, способной жить без участия строителей, подобной сосудам и артериям человеческого тела, по которой, словно поток живой крови, текла чистейшая вода. – Я не врач, я – строитель…

Не город – бог.

- Он проживёт века и века, Александр, - сказал убежденно Клеомен, которому доверено было следить за ростом города-бога. – Но что оставил ты мне? Этот храм с твоим именем вырастет сам, пронзив стенами время, как сейчас он пронзил их каменными ростками здешнюю землю.

Они все видели это – бог на их глазах совершил чудо.

- Мне снился Гомер, - сказал однажды, стоя на берегу, Александр, глядя на остров Фарос, расположенный выше Канобского устья у впадения в море одного из ответвлений дельты Нила.

- И что он поведал тебе? – ревниво поинтересовался Каллисфен, заставив царя улыбнуться.

- Он сказал, что богу мало одних лишь жертв, чудес и молитв. Богу нужен храм, чьи стены защитят его имя от неумолимого времени, пронеся сквозь годы и века.

- Ты не боишься? – нахмурился Гефестион. – Тебе уже мало жертв, чудес и молитв?

- Да, мой друг! – оживлённо, даже восторженно воскликнул царь. – Мне нужен храм – какого не было ни у одного другого бога!

И тогда громыхнуло небо, и когтистая лапа молнии вцепилась в землю у ног Александра, оставив оплавленные следы-шрамы, обезобразившие берег, убив красоту, которой восхищался даже слепец Гомер.

- Здесь не место для храма, - кутаясь в белоснежный плащ, прокаркал птицегадатель Аристандр, глядя в пустое небо, в котором не было ни облаков, ни птиц. – Здесь всё мертво…

- Это тебе птицы сказали? – усмехнулся по-прежнему воодушевлённый своим замыслом царь.

- Здесь нет птиц, - всё ещё буравя взглядом небесную твердь, ответил птицегадатель. И повторил: – Всё мертво…

Исковерканный молнией, обожжённый и оплавленный берег пугающе напоминал разлагающуюся плоть.

- Гомер был слеп – но он видел то, чего не видите вы! – закричал царь. – Он мне сказал, что не хватает только храма!

- Твои воины и без храма молятся на тебя, царь, - заверил Кратер.

- И жертвуют собой – ради тебя, - добавил Гефестион.

- А чудо, царь? – заискивающе спросил философ Анаксарх, косясь злорадно на своего вечного оппонента и соперника Каллисфена, утверждавшего, что его перо уже сделало Александра богом. – Прежде чем обзавестись храмом, не удостоит ли нас бог зрелищем чуда?

- Всё мертво… - повторил по-прежнему глядящий в безжизненное небо Аристандр-птицегадатель.

И тогда бог совершил чудо.

- Подойди ко мне! – приказал царь воину, тащившему мешок с ячменём к лагерю.

Зёрна – в оплавленный берег горстями -

Значит, быть чуду.

Мёртвое небо наполнилось птичьим криком –

Значит, быть чуду.

Вырастет город, в чьих стенах заблудится время –

И станет храмом.

А давший имя, быть ли, не быть – не спросит,

Он крикнет: Буду!

***

- Откуда взялись эти птицы? – спрашивали потом у Аристандра, так и просмотревшего всё время в небо, не опустив взгляда.

- А откуда взялся этот город? – спрашивал он в ответ, без удивления взирая на стены и идеально ровные улицы, под которыми в жилах-трубах струилась живой кровью вода.

Зёрна – в землю. Без всякого порядка – не верьте Каллисфену, будто царь размечал ячменной мукой будущие улицы, здания, площади. Зёрна просто падали, брошенные щедрой рукой, на мёртвую почву – и ниоткуда взявшиеся птицы склевали всё зерно – до одного. И это одно осталось, чтобы прорасти невозможным колосом-колоссом, городом-храмом…

- А что здесь делать мне? – в один голос возмущались, любуясь чудом, инженеры Динокрти-родосец и Кратес.

Город вырос сам – невозможный, как чудо, и столь же прекрасный.

Они все были свидетелями.

Зёрна в оплавленный берег горстями…

***

Дар-эль-махагиас – "дорога гаснущего заката".

Никакой дороги, конечно, не было – лишь пустыня, в которой когда-то осталось навсегда пятидесятитысячное войско царя Камбиза, желавшего добраться до бога.

- Там храм Аммона-Зевса! – причитали перепуганные египтяне, то и дело поминая святотатца Камбиза, сгинувшего со своей армией на пути в священный оазис Сива, где, если верить словам жрецов, бывал сам Аммон-Ра, прозванный в заморской Элладе Зевсом-Дием.

- Двум храмам не место в этой стране! – ответил Александр, оглядываясь на продолжающую расти под присмотром Клеомена и инженеров Александрию, и бесстрашно (безрассудно?) вступая в грозящую гибелью пустыню, раскинувшуюся между Мареотийским болотом и таинственным оазисом, посещаемым богом и недоступным смертным.

"Дорога гаснущего заката" – так звали местные путь к обители божества. И солнце следовало за Александром и его свитой, будто торопясь предупредить того, кто ждал их в конце пути. И не успевало.

***

Я помню – они хотели меня остановить. Не нас – нет больше никаких нас. Только я. Александр. Искандер Двурогий. Зу-л-Карнайн, чья зловещая тень накрывает мир, не смотря, да и не обращая внимания на положение солнца. Если кто скажет, что меня зовут Гефестион Аминторид, я лишь пожму плечами…

- Этот человек тоже Александр. Даже больше, чем я.

Никто уже не замечает – того, что нет никаких различий. Это мои руки бросали ячменные зёрна в опалённый молнией берег напротив острова Фарос, это моё имя носит выросший из этих зёрен, из этой земли город-храм, где каждая жизнь и всякая смерть – лишь жертва мне…

Нет никаких нас – только я.

Я помню – они хотели меня остановить…

***

- Что сказал жрец? – спросил, приблизившись к остальным, отставший Каллисфен. – Как он приветствовал царя? "Сын мой" или "сын бога"? Я не расслышал издали…

Никто не обратил внимания на надоедливого историка, никто не ответил, оставив за ним право по-своему истолковать "оговорку" служителя Аммона.

Но на самом деле жрец не оговорился. Он вообще не произносил слова "сын".

***

Вязкий песок обжигал ноги бредущим через кажущуюся бескрайней пустыню людям. Ехать верхом всё тот же песок не позволял – лошади, отягощённые всадниками, едва были способны двигаться, утопая по брюхо в сыпучем бездорожье.

Только один конь гарцевал на песчаных холмах, едва оставляя следы – жеребец цвета воронова крыла, с белой звездой посреди широкого, как у быка, лба, но его хозяин упрямо шёл пешком рядом со своими спутниками. Пусть не рядом – впереди, пусть его ноги, как и копыта его коня, едва оставляли след там, где иные увязали по колено – но он шёл. Как и все. Или все – как он…

- Стоило взять проводников, - проворчал кто-то, проклиная и поминая на чём свет стоит "дорогу угасающего заката", по которой они сейчас плелись к обители бога в оазисе Сива. – В Аиде я видел такую "дорогу"! – крикнул он, проваливаясь в зыбучий песок глубже, чем обычно.

- А может эта дорога туда и ведёт? – невесело пошутил какой-то остроумец.

- Не туда, - обернувшись к товарищам, весело бросил царь. – Не туда – там.

И двинулся дальше – в сторону угасающего заката.

- Если это и впрямь царство Аида, то я не против увидеть хоть одну тень, - прохрипел Каллисфен, глядя себе под ноги. – А тут такое солнце, что даже собственную не разглядишь.

- Это потому, что она уже там, - мрачно откликнулся Анаксарх, недолюбливавший, а потому постоянно споривший с Каллисфеном, видя в племяннике Аристотеля соперника. - В царстве Аида.

- Не там, - не растерялся ритор, вспоминая сказанное легко идущим впереди Александром. – Здесь…

Царь сам отказался от проводников, словно желая вступить в единоборство с силами природы. И пустыня встретила его боем – колышки, отмечавшие путь, занесло очередной бурей, оставив единственный ориентир – неуклонно ползущее с востока на запад солнце, да и то, казалось, весь день висело в зените, словно вбитое в одну точку гвоздями, и только перед самым наступлением ночи неспешно сползало за горизонт впереди.

- Пустыня отступит, - только и сказал царь по истечении первого дня пути. И стало ясно – сам он отступать не собирается.

В конце концов, пустыня расступилась, явив восторженным взглядам путников цветущее чудо оазиса Сива. В конце…

А в начале было полторы недели пути, когда единственным проводником оставалось палящее светило.

- Горизонт на западе так же велик, как и на востоке, - философски заметил Анаксарх, валясь в изнеможении на обжигающий песок. – Что, если мы пройдём мимо?

- Мимо западной половины горизонта? – сложил в жуткое подобие улыбки пересохшие губы Каллисфен.

- Нет, мимо оазиса.

- Тогда мы и впрямь все увидим эту дорогу в Аиде…

- Поскорей бы. Там хотя бы найдётся тень.

- Все наши тени отыщутся там, - падая, согласился со своим вечным соперником Каллисфен.

Храм, молитвы, жертвы… И бог совершил чудо.

- Ты ведь не делал этого? – спросил Анаксарх у царя, глядя на прорезавшую чистое небо молнию, но тут же умолк, встретившись с Александром взглядом.

В глазах у юного царя тысячи молний слились в единое бушующее пламя, готовое вырваться наружу и сжечь всё и вся – небо, землю…

- Я не хочу, чтобы мои друзья боялись, - улыбнулся бог с молниями во взгляде, поднимая лицо к раскалённому добела небосводу.

И из-за прорванного купола безжизненно-безоблачного неба хлынул невозможный дождь.

- Чудо… - хрипел Каллисфен, жадно ловя огромные чистые капли пересохшим ртом.

Никто не спорил с историком – на этот раз он ничего не сочинил. Это было именно чудо.

***

- Что сказал жрец? "Сын мой" или "сын бога"?

Жрец вообще не произносил слова "сын"…

***

Они стояли там же, где столетия назад их застала безжалостная и равнодушная песчаная буря. Стояли, сохраняя строй, глядя на запад отсутствием глаз – туда, куда уползало беспощадное солнце, - и, словно по команде, развернулись навстречу приближающемуся отряду македонян.

Они стояли и ждали, обнажив ржавые клинки, в своих развевающихся лохмотьях под тусклыми доспехами – пятьдесят тысяч ощерившихся щербатыми улыбками выбеленных черепов воинов царя Камбиза, из чьих пустых глазниц выглядывала, ухмыляясь недобро, сумеречная прохлада царства мёртвых.

- Ну, вот и дождались, - вздохнул Птолемей, обнажая меч. – Скажи мне как птицегадатель, Аристандр – к чему кружат над нами тучи воронов?

Жрец не ответил, хмуро глядя в недавно безнадёжно пустое небо, теперь переполненное до краёв вороньим жадным граем и хлопаньем чёрных крыльев.

- Сколько их там? – в ужасе разглядывая потемневшее от птиц небо, ахнул Каллисфен.

- Пятьдесят тысяч, - уверенно ответил птицегадатель, удостоив, наконец, взглядом строй мертвецов впереди.

Ухмыляющиеся черепа стоящих на пути воинов на глазах обрастали плотью, а тусклый металл их оружия и доспехов вспыхивал невыносимым блеском, окрашенный кровавыми бликами угасающего заката.

- В Аиде я видел эту дорогу… - прошептал кто-то.

- Мы все видели её там… Здесь.

***

"В Аиде я видел эту пустыню", - молчали они потом, вернувшись в благословенную Александрию, в Мемфис, и позже – покидая Египет, двигаясь в покорённую Финикию и дальше – вглубь Азии, к сердцу державы Ахеменидов…

В Аиде… И ухмыляющиеся черепа мёртвого воинства мёртвого Камбиза в тени многотысячной вороньей стаи, скрывшей купол и без того тёмного предзакатного неба.

Да, вороны, о которых напишет Каллисфен в своей "Истории Александра", были, как были и змеи, о которых вспомнит Птолемей. Но не они указали дорогу к оазису сбившемуся с пути отряду македонян и их одержимому богоцарю…

- Они встали у меня на пути! – смеялся базилевс, легко вскочив на спину своего быколобого коня. – Нужны ли иные ориентиры?

Никто не успел за ним – ноги утопали по колено в зыбучем песке, копыта лошадей проваливались, заставляя забыть о возможности двигаться верхом. Лишь царь и его удивительный скакун, казалось, не касались коварной зыбкой почвы, почти не оставляли следов – и неслись вперёд, подобные ожившему смерчу, неслись навстречу смерти, которая проросла через столетия пятидесятитысячной армадой, сгинувшей когда-то в этих песках.

Ему не было надобности в иных ориентирах – непреодолимые преграды, несметные армии, безжалостные стихии влекли царя к одному ему ведомой цели, и иные ориентиры были не нужны.

- Река… - изумлённо прошептал кто-то из македонян, старавшихся поспеть за Александром или хотя бы не отстать от него ещё больше. – Река…

Песчаный ковёр пришёл в движение – как раз между поднявшимся из небытия воинством и летящим навстречу ему одиноким всадником, - и теперь, казалось, тёк, переливался, подобный бурному водному потоку, способный сбить с ног неосторожного, поглотить, утопить в себе…

И – армия на противоположном берегу.

- Граник… - узнал Клит, прозванный Чёрным, бросаясь вперёд, чтобы, если придётся, снова успеть спасти своего царя от рокового удара.

- Пинар… - вспомнил кто-то ещё другую реку, текущую в окрестностях Исса, на берегу которой встречал их сам Дарий III Кодоман со своими бесчисленными отрядами.

- Скамандр… - пробормотал Гефестион, чувствуя, как зыбкая почва уходит, улетает из-под ног, позволяя, наконец, броситься и нестись вслед за Александром – почти не оставляя следов, сквозь жизнь, смерть, сквозь время. Там, впереди снова Троя – она всегда будет впереди. Через год, два, через десять, сто, тысячу лет…

Троя, Троя за спиною –

Вспышка боли,

Горечь горя,

Ярость боя под стеною –

И ты тонешь, битва – море

Накрывает с головою

И сбивает с ног волною,

Совместив тебя с тобою –

С прошлым, нынешним, грядущим –

В гущу, в кучу!

Кто был после, будет прежде?

Все едины.

Всё оставив, лишь с надеждой –

В эту битву,

Где стрелою тебя встретит

Тот же лучник.

Троя, Троя за спиною,

Ты стал ей, она – тобою.

Так и будет.

***

Призрачная армия ждала на своём берегу песчаной реки – и Александр, как всегда, ударил справа, врезавшись клином в левый фланг мёртвого воинства, словно в грудь, стремясь добраться до сердца…

- Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов! – слетело с губ царя.

Мёртвые хоронят своих… Никто не узнал бы сейчас юного базилевса – привычно светлые локоны его, меж которыми пробиваются тёмные пряди, замеченные художниками, теперь вспыхнули огненно-рыжими языками, от которых, чудилось, разлетались искры. В глазах бушевало то же безумно-рыжее пламя – и рвалось, вырывалось наружу, навстречу догорающему впереди закату, вновь зажигая горизонт, заставляя время замереть и повернуть вспять…

Забавная загадка – про Ахилла и черепаху… И каждый раз, когда быстроногий герой обгонит свою медлительную соперницу, та может просто-напросто повернуть в другую сторону – и снова быть впереди.

Там, впереди – снова Троя…

И пусть мёртвые хоронят своих мертвецов.

А герои десятилетней осады, словно вывернув наизнанку тела македонских воинов, теперь неслись навстречу призрачному воинству Камбиза. Аякс Теламонид и Аякс Оилид, Диомед, сын безумца Тидея, счастливый обладатель Елены Менелай Атрид и брат его Агамемнон, Филоклет-лучник… И, конечно, Патрокл – рядом с Ахиллом, словно тень, неотделимый от юного царя.

Даже для воинов Камбиза, погребённых, и теперь с одной лишь целью – убить, отпущенных гибельными песками, они были прошлым. Они были мифом, легендой, более древней, чем окружающая пустыня. Безумный самум, поднятый из прошлого прах полубогов – теперь этот пробудившийся вихрь разметал ставшие на пути тени, тени людей – просто людей, не больше, чем просто людей…

Не больше, чем просто тени.

- Звёзды, - прошептал Птолемей, опуская меч, на котором не было ни капли крови – только песчинки скатывались, подрагивая, с иззубренного ударами лезвия. Сын Лага смотрел на небо – и видел, как рассеивается туча чёрных птиц, позволяя увидеть рисунки созвездий.

Вороны не улетали – они словно растворялись в небе, без следа, без крика. Хотя несколько птиц осталось – и уж эти каркали от души.

- Почему они так кричат, Аристандр? – спросил царь птицегадателя, пряча в ножны меч.

- Они указывают нам путь, - вглядываясь в огненные искры в зрачках юного базилевса, ответил жрец. – Чтобы мы могли вернуться и сказать: "В Аиде мы видели эту пустыню…"

Кто-то засмеялся, но довольно неуверенно. А после, стараясь не отстать друг от друга, отряд брёл, ориентируясь на крик невидимых на фоне ночного неба чёрных птиц…

Когда к идущим присоединилось выползшее из-за горизонта у них за спиной солнце, впереди они увидели оазис Сива – зелёный остров, кажущийся чудом посреди бескрайней пустыни.

- А где же вороны? – спросил кто-то, глядя в светлеющее небо, с которого только что раздавался путеводный грай.

- Теперь-то нам к чему проводники оттуда? – пожал плечами старый птицегадатель. – А туда нам ещё рано…

- Оттуда? – переспросил Каллисфен, не разглядевший толком, что же произошло накануне, уверивший себя, будто всё то, что он всё же видел, не больше чем дурной сон. – Туда?..

- Давайте скорее войдём в оазис, - уклонился от объяснений Аристандр. – В Аиде я видел эту пустыню…

***

- Как он обратился к царю? – спрашивал запыхавшийся Каллисфен, задержавшийся у колодца, а потому наблюдавший встречу царя и жреца издали и на бегу. – Что он сказал – "сын бога" или "сын мой"?

Историк был слишком далеко, потому и услышал лишь то, что хотел – оговорку-откровение. То, что хотел услышать – игру слов, не более. Он создавал своего бога из слов – и ничего иного не желал. Даже теперь Каллисфен смотрел вслед своему богу.

- "Пандион" или "пандиос"? – спросил он у Птолемея Лага. Или у Гефестиона? А, какая разница! – "Сын мой" или "сын бога"?

Его никто не переубеждал – пусть верит, во что хочет, пусть даже в то, чего не было. Пусть – потому что то, что было, тоже не может быть.

Жрец вообще не произносил слова "сын"…

- Бог мой! – воскликнул старик, пятясь прочь от Александра и двурогой тени, отбрасываемой им. – Бог мой…

В конце концов, я больше Александр, нежели даже ты сам – ведь ты сам это сказал, мой царь? Кто-то меньше, кто-то совсем чуть-чуть, едва-едва, и лишь я – больше…

Александр вошёл в скромную на вид обитель бога, не обернувшись…

Александр смотрел себе вслед…

Я читал записи Птолемея и Каллисфена. Путь через эту пустыню, вороны-проводники, какие-то змеи, чьих гибких тел поток заставил увидеть в призрачном свете заката бурную реку… Тени воинов Камбиза…

И, наконец, сам оазис Сива – чудесный остров среди мёртвой пустыни.

"Плохо владеющий греческим языком жрец приветствовал царя "Сын мой", но прозвучали его слова как "сын бога". Оговорка была воспринята царём и его сопровождающими как знамение". Так писал Каллисфен в черновиках. Птолемей, всё чаще, всё больше восхищавшийся Египтом, мечтавший стать наместником его, равным царю в этой удивительной стране на берегах Нила, предпочёл запомнить, как жрец произнёс: "Сын мой! Прими это приветствие от меня и от бога!.."

Не слишком ли много отцов, Александр?..

Каждый помнит по-своему – никто не помнит правды.

Жрец не произносил слова "сын".

- Бог мой! – воскликнул старик, встретившись со мной взглядом, и рухнул ниц, пятясь, отползая в тень храма, пряча глаза, словно ослепленный солнцем.

- Я гожусь тебе в сыновья, старик! – попытался я успокоить его и заставить подняться с колен.

- Я не просто старик, которому ты годишься в сыновья. Я ещё и жрец – которому ты годишься в боги.

***

Каждый запомнил по-своему.

А сам Александр – единственный из нас, тот, который не больше и не меньше – он просто вошёл в храм вслед за пятящимся жрецом. Не оглядываясь, не сомневаясь.

- Интересно, о чём он спросит у бога? – бросил, ни к кому не обращаясь, Каллисфен.

- За всё… - ответил Гефестион, шагая по направлению ко входу в довольно убого выглядевший храм.

- Ты думаешь, там есть место и для нас? – придержал его за локоть Птолемей, не решившийся первым шагнуть вслед за царём. – В храме?

***

- Они вошли туда, - вертя меж пальцами спелую виноградину, произнёс Дионис, не отрывая взгляд от янтарной ягоды у себя в руке.

Рассмеялся в дальнем от трона углу зала Мом, поднимая наполненный кубок и салютуя им хмурящемуся сыну Крона.

Они почти все были здесь – Посейдон, Аид, Гера, Афина, Гермес, Арес, Аполлон, Геракл…

- Где эта бесстыдница? – буркнул Арес, косясь на хромающего Гефеста, с которым нередко спорил из-за Пеннорождённой.

- Она там же, - вместо бога-кузнеца ответил всё тот же Дионис. – Против Птолемея, сына Лага у тебя нет никаких шансов, Эниалий.

Воинственный бог потупился, вспоминая последние битвы на земле смертных. Хорошо, конечно, когда твои сыновья – Страх и Ужас, но почему в бою они всегда рядом с тобой?..

- Мою сестру ты тоже видел там, Вакх? – раздражённо поинтересовался Аполлон.

- Нет, нашу лучницу я в лагере македонян не встречал, - пожал плечами Дионис.

Подавился своим смехом и вином Мом, заставив обернуться к себе пресветлых олимпийцев.

- А Барсина?! - прохрипел он, едва откашлявшись. – Дочь Артабаза которая? Разве это – не она?

- В лагере македонян нет нашей лучницы, - повторил, по-прежнему улыбаясь, Дионис. – Не зря же мальчик всегда становится на правом фланге – он всё ещё ищет своё сердце…

Зевс мрачно посмотрел вниз – туда, где под покровом тёмных от его гнева туч жила своей жизнью земля смертных.

- Что он нашёл в храме?

- Своё место, - вновь с деланным равнодушием пожал плечами бог виноделия. Нет, на этот раз всё же не пожав – передёрнув плечами. Он вздрогнул, вспоминая лицо вступившего в храм бога…

Бог остановился напротив своего изображения – золотой статуи человека в полный рост, глаза – два драгоценных камня: синий и зелёный…

- Только рога на голове. А так – сходство абсолютное.

- И что он сказал?

- Выбежал прочь и, хохоча, позвал своего придворного скульптора – Лисиппа, кажется. "Вот, - говорит. – Учись!". И смеётся. И остальные тоже. Они все так похожи…

- Друг на друга? – спросил Арес.

- На богов, - вздохнул Дионис. – Гораздо больше, чем мы…

В углу снова хохотал, держась за живот, Мом.

Внизу, под непроницаемым для взглядов слоем чёрных туч, выходили из храма люди, так похожие на богов.

***

Жрец не произнёс слова "сын".

- Бог мой! – воскликнул он, пятясь в тень храма.

Бог шёл следом.