Проклятие Прометея. Книга первая. Ахиллес, сын Пелея. Два в одном

Пролог. Жертвы больной печени

ПРОКЛЯТИЕ ПРОМЕТЕЯ

Книга первая.

Ахиллес, сын Пелея.

Два в одном

Пролог.

Жертвы больной печени

Горы. Вершины, щекочущие заснеженными шапками небо. Остроконечные пики, пронзающие насквозь мягкое синее брюхо заоблачной выси. Каково Урану, свергнутому хитростью сына своего Кроноса, но оставшемуся всё равно на высоте, где и положено быть небу, терпеть эти бесчисленные уколы?

Горы. Как же они называются? Может, ты ответишь, Борей, бурный северный ветер? Или твои братья, которые тоже не забывают заглянуть сюда – Эвр, Зефир, Нот, - спеша поделиться новостями со всего света? Заглянуть-то не забывают, а вот новости теряют по дороге – да и чего от них ждать? Ветер ведь в голове.

Мрачное место, суровое. Самое место для того, кто ослушался воли богов всемогущих...

Вспомнил! Это Кавказ! Кажется... Не важно!

Похоже, я ничуть не лучше бестолковых ветров – я тоже чуть не забыл, зачем сюда явился. Место что ли такое особенное? Всё важное здесь становится неважным, забывается, ветром из головы выдувается, заглушается криками заблудившегося среди вершин эха...

Нет, не становится важное неважным. Даже здесь. Оно только кажется таким... Важным кажется? Или наоборот?

Отгоняю глупое наваждение двумя взмахами руки перед собой – сверху вниз и справа налево. Или слева направо – уже не помню, да это и не важно, как всё здесь, каким кажется здесь всё. Важно, что наваждение пропало, и всё важное снова стало важным.

Только зачем же я сюда шёл?

Горы. Кавказ. Самое место для того, кто...

Вот и он. Глупец? Мудрец? Хитрец, обманувший сам себя...

Титан.

Прометей Иапетид. Чистый помыслами вор. И ведь нашёл же, что украсть! Огонь! Не проще ли бы было развести его, ударив камнем о камень или потерев деревом о дерево? Нет же – украсть гораздо честнее. И для смертных теперь – объект поклонения и почитания. Стали бы они восхищаться тобой, высеки ты искру ударом камня? Нет, им нужен был вор – и им стал ты.

Титан.

Прометей Иапетид.

- Радуйся, Прометей!

Тело гиганта, или вернее – титана, прикованного к одной из скал, давно стало неотличимо от окружающего камня. А было ли отличимо? Кто их - титанов, детей земли-Геи разберёт, кто им внутрь заглянет?

Вот дрогнули каменные ресницы, медленно приподнялись тяжёлые веки. Не веки – века. Сколько же он здесь уже? Сколько же ему здесь ещё?

И неожиданно из-под поднятых век (веков?) полыхнуло огнём. Тем самым, украденным у богов, годящихся ему в сыновья или в младшие братья. Стоило ли красть? Отобрал бы – и дело с концом.

Огонь угас, покрывшись лёгкой дымкой узнавания.

- Ты, Насмешник?

- Я. Вот пришёл посмеяться над тобой.

- Это смешно?

- Это не то слово.

Это не те слова – и я сам понимаю это. Сейчас он закроет глаза, закроет рот, свернётся в своей внутренней раковине. А я пришёл не за этим. Я пришёл за другим. За другим Прометеем, за Прометеем-богоборцем.

Наверное, он понял это, увидел – не зря же считается провидцем. Лучшим из лучших. Вор, способный украсть у будущего его загадки, у судьбы-Ананке – её суровую неизбежность. Нити украсть у мойр, спутать те нити в клубок, в узел связать судьбу и по-новому переплести...

- Я ждал, что придёт Гермес, - произнёс титан, внимательно присматриваясь ко мне. – Я удивлён, увидев здесь тебя, Мом.

- Зато я, увидев тебя здесь, ничему не удивляюсь, Прометей, - пробую пошутить. Не удачно. – Гермес ещё придёт. Непременно. И другие придут – Дионис, Арес, твой заклятый друг Гефест, златокудрый Феб, черногривый Посейдон... Старина Аид, опять же... И девы наши непорочные – Афина с Артемидой, и блудливая кошка Афродита, и хранительница семейного счастья Гера... Все придут, может, и сам Кронид приползёт на карачках... Ты же знаешь, что он хочет услышать от тебя.

- Я – знаю, - улыбается титан. – А он – не знает... А чего хочешь ты?

- А ты угадай.

Наверное, стоит объяснить, зачем я здесь. Не ему – он-то понимает.

***

Все знают, что он знает, что...

Что?

Что, Прометей? Суровый Кавказ хранит твой секрет за грохотом рек и в молчании гор; серебряный лёд поседевших вершин ждёт того, кто будет достоин услышать – или сумеет подслушать и выкрасть этот секрет словно вор... Словно ты, Прометей.

Вор у вора.

Я пришёл за твоим секретом, Прометей. Как-то раз ты уронил слово. Нарочно – не уронил даже, а швырнул в лицо. Надо всё-таки знать, в какие лица и что швырять, глупый титан.

- Ты не устал хранить этот секрет? Не устал от этих скал вокруг?

Лицо титана прояснилось – будто хорошего знакомого увидел. Кто бы это мог быть? – повернулся я, стараясь отследить его взгляд.

Точка на горизонте – и она растёт с каждым взмахом ресниц. Моргнул – вот она уже ближе, вот она уже больше... С каждым взмахом ресниц, с каждым взмахом крыльев. Вот она уже больше, ещё больше, вот она уже не точка... Больше, ещё больше...

- Не надо больше, – прохрипел упрямый воришка, прибитый гвоздями к скале. – Не надо больше...

Куда уж больше-то…

Орёл. Подарок Громовержца. Царь богов щедр – немилосердно щедр.

Кровь на клюве пташки – ссохшаяся, бурая. Такая же – на теле титана, как раз напротив печени.

Рука сама потянулась к камню – благо, горы, и камней здесь предостаточно. Замах, бросок... Перья - во все стороны, возмущённый клёкот и взгляд – в мою сторону.

- Не смотри на меня так, - сказал я, кидая следующий камень.

Третий не попал – птичка улетала, заваливаясь на правый бок и что-то недовольно вереща.

Жалко птичку.

- Я не просил тебя об этом, - сказал этот дурачок со своего места на скале.

- Я не для тебя это сделал. Просто не люблю пожирателей падали.

Его глаза сердито блеснули. Ишь ты! Обиделся что ли? Почти как живой!

С повышенным вниманием рассматриваю его рану. Она, похоже, не заживает. Дыра в камне. А в неё всё видно...

- С такой печенью, друг Прометей, ты перепьёшь всех сатиров, Пана и Диониса вместе взятых.

И тут он улыбнулся! Вот уж чего не ожидал.

- Я знаю, какая судьба ждёт Зевса, - прошептал он.

Именно за этим я сюда и пришёл.

- Я тоже знаю, - улыбаюсь я.

- Что?!

- Знаю, что ты знаешь, - успокоил я готового расстаться с тайной обидчивого, но отходчивого провидца. – Ну, колись...

И он раскололся. Мы вместе смеялись потом – стоила ли тайна того, чтобы так её хранить? Чтобы так легко её раскрыть первому встречному проходимцу, не любящему смотреть, как стервятники поедают падаль. Хотя, сейчас я о нём такого уже не скажу – о Прометее. Совсем ведь как живой выглядит...

- И это всё? – удивился я, не чувствуя ещё, не понимая, что мне это даст.

- Это всё.

- Так расскажи им об этом! Не мучай себя!

- Но ведь тогда...

- Что тогда? Кронид избежит судьбы? Кто-нибудь её избегал? Хоть раз?

Никто – и об этом знали все. И я знал, и он. Судьба выше богов.

- Едва ли Громовержца обрадует это знание, - промолвил, тяжело вздохнув, пленённый титан, освободившийся только что от тяжести хранимой тайны.

- Смотря как его ему преподнести...

- Что ты имеешь в виду, Мом?

Я объяснил. Зря меня зовут злословящим. В словах нет зла, во всяком случае, в моих словах. А ведь Прометей скажет именно их – мои слова. И никому никакого зла от тех слов, ни тебе испорченного настроения, ни натянутых нервов. В общем, от того, что скажет Прометей – от моих слов, всем будет только лучше. Меньше знаешь – крепче спишь, Зевс Кронид.

- О! Я слышу шаги! Посмотрю, пожалуй, со стороны.

- Постой!

Вообще-то, Прометей окликал меня. Наверняка, хотел узнать, мне-то что с того, что я ему предложил, и с того, что он скажет. Конечно, я не остановился, но на голос обернулся тот, чьи шаги я услышал. А ведь мог и мимо пройти.

Геракл. Сын бога, воплощение божьей воли.

Вернувшийся орёл был очень удивлён, когда вместо камней в его сторону полетели стрелы, смазанные кровью лернейской гидры.

А потом растроганный такой заботой о себе Прометей опять открыл свой Большой Секрет.

- Сын богини Фетиды будет могущественней отца, кем бы тот ни был. Пусть не вступает Зевс Кронид в брак с ней – ибо её сын свергнет его.

И всё – вынуты гвозди, сняты оковы, Прометей свободен, Геракл идёт дальше, а Зевс избежит-таки своей судьбы.

Хотя – кто может избежать судьбы?

Зевс не сделает своей женой нереиду Фетиду, ибо сказал Прометей: пусть не делает этого Громовержец.

А сын Фетиды свергнет его.

Не отца.

Его...

Я хохотал так, что многие из седых заснеженных вершин ответили мне лавинами. Еле выбрался.

***

- Радуйся, Фетида.

Нереида, вздрогнув, обернулась. Она и впрямь красива, не зря был без ума от неё сам Кронид Тучегонитель. Я бы тоже приударил, если бы не боялся ударить в грязь лицом.

Море в глазах – бездонное, бескрайнее, буйное... И полыхающие огнём зрачки-уголья, подобные Ойкуменам посреди Океана. Глаза богини – что ещё тут скажешь?

И волосы – волны. Переливаются в солнечных лучах, так что не сразу и угадаешь их цвет. Вот они черны как ночь, вот блеснули голубизной чистых рек, а вот... Седина? Нет, показалось. Не серебро седин это – золото, яркое, солнечное...

А тело...

Я почувствовал, что начинаю сохнуть. По ней сохнуть, при ней... Пришлось зажмуриться, взять себя в руки – и встряхнуть хорошенько.

- Радуйся, Мом.

А голос! Звон ручья, шум дождя, весенняя капель, хрустальные колокольца родников...

- Ты счастлива? – спросил я, просто чтобы не молчать.

И всё изменилось. Сразу, как по мановению руки. Хотя такие чудеса не совершаются мановением рук. Только словами.

Слёзы выступили из-под задрожавших ресниц, морю стало тесно, морю стало неуютно рядом с пылающей сушей зрачков-миров.

Конечно, она не счастлива. И не потому, что Зевс отказался от неё – кто ей Зевс? Но могли бы дать нереиде самой выбрать свою судьбу. Не дали. Кронид не из таких. Хотя сам-то от судьбы бежит сломя голову – только пятки сверкают.

Не убежит.

***

Красавицу Фетиду Громовержец отдал Пелею, сыну справедливого Эака, своему внуку. Зачем же из семьи такое добро отпускать? Вот и оставил в семье.

Фетиду отдали Пелею. Так и сказали: "Пойди и возьми". И дружно наблюдали, всей своей компанией. Мне потом пересказали – с подробностями.

Красавица не хотела быть родственницей Кронида. В змею обращалась, во львицу, утекала водой меж пальцев, обжигала огнём ладони...

Но не зря Пелей был внуком Громовержца. Их ладони не обжигают даже молнии.

А потом вспыхнула пламенем страсть между внуком бога и нереидой. Не любовь – страсть. Так похоже на "страх".

- Ты счастлива?

Слёзы в глазах.

Я был на пиру в честь их брака. Всё по высшему разряду – пусть и не на Олимпе, так хотя бы на Пелионе, в гостях у Хирона. Все боги явились полюбоваться на свадьбу той, что уже не родит победителя Громовержца.

Они так думают.

Все что-то дарили Пелею: Хирон – копьё, Посейдон – коней, Гефест – доспехи... Никто не сделал подарка Фетиде.

Ты помнишь свою свадьбу, нереида?

Улыбка на устах. Помнит. И я не забыл...

Шум, крики "о, Гименей!", песни, гимны. Аполлон лупит по струнам кифары, и даже я не отдал бы ему сейчас приз как лучшему из музыкантов – бог просто пьян. Козлоногий Пан, уступивший когда-то златокудрому в состязании, затыкает уши, чтобы не слышать этой какофонии. Зевс под бряцающий аккомпанемент привычно грызётся с Герой. Да и не они одни. Пиры богов всегда в первую очередь скандалы, и чем больше на них богов, тем круче заварушки. Но пока ещё всё мирно. Пока...

Счастливый жених дремлет под золотым ложем и в ус не дует.

А невеста...

- Радуйся, красавица, - подошёл я к ней, одинокой, прекрасной, печальной, гордой и чистой среди творящегося вокруг Хаоса, творящегося самого по себе, не обращая ни малейшего внимания на присутствие богов-творцов, стражей и создателей Порядка.

- Ты ведь Мом? – улыбнулась невеста.

- Я ведь Мом, - согласился я. А что мне оставалось?

- Тебе весело?

- А тебе?

- Так почему не уходишь?

- Может, уйдём вместе?

Творящийся вокруг Хаос подобрался к нам вплотную. Сейчас, сейчас гордость уступит пошлости, и мы с ней станем такими как все...

- Нет.

И Хаос разочарованно убрался восвояси.

- Нет, Мом. Я останусь чистой.

- Постарайся.

Я был рад, что она ответила "нет". Просто счастлив.

***

- Я подарил тебе яблоко, ты помнишь?

- Это был чудесный подарок, Мом, - улыбается она. Улыбается мне. Сейчас. Как тогда.

Я смотрю в её глаза – и тону. Что в тебе, нереида? Кто в тебе? Твой живот стал больше, я чувствую второе сердце в тебе, сердце, которое стремится стать первым. Первым среди первых...

- Яблоко, принесённое Эридой – твоя идея?

Я смеюсь, вспоминая. Я ушёл тогда с пира. И встретил Эриду - богиню раздора, которую забыли пригласить, или вернее, не захотели о ней вспоминать – думали, что сами управятся.

- Там скучно, Эрида, - сказал я ей.

- Тут тоже, - ответила она. – И главное не то, каково там, а то, что я - здесь!

У меня оставалось ещё одно яблоко, и я сделал второй подарок в тот день.

- Возьми. А там действительно скучно.

Она сверкнула глазами, и я понял, что мы хотим одного и того же. Чтобы ТАМ стало веселее. Или хотя бы забавнее.

Это я нацарапал на яблоке дурацкое слово.

ПРЕКРАСНЕЙШЕЙ.

Дурацкое, потому что это, второе яблоко было рассчитано на дур. В отличие от первого.

Слово нацарапал я.

Эрида лишь положила его на стол.

А потом его увидели Гера, Афина и Афродита.

- Это была моя идея, Фетида.

- Ты что-то знаешь?

Я знал. Я не ответил ей.

Гера, Афина и Афродита всё ещё тягали друг друга за волосы и расцарапывали ногтями лица соперницам, ссорясь из-за сгнившего яблока. Несколько раз мне приходилось подменять его свежим. Ссоры богинь – дело долгое, а мне не хотелось, чтобы они забыли о причине своей ссоры. И на каждом новом яблоке красовалось одно слово, которого не была достойна ни одна из них.

ПРЕКРАСНЕЙШЕЙ.

Вот и сейчас у меня было с собой очередное яблоко – то, что я подложил в последний раз, уже начало потихоньку темнеть...

Я не понесу его им – пусть дерутся из-за гнили.

Это яблоко я оставлю тебе, Фетида.

Ты улыбаешься?

Ты счастлива?

***

Скоро эти три красавицы обратились к Зевсу. Ещё скорее тот отправил их к Парису, сыну Приама.

И Парис сделал выбор...

Скоро начнётся придуманная мною война.

Очень скоро.

Как ты назовёшь своего сына, Фетида?

Я назову его Ахиллом.

Что ж, хорошее имя. Не хуже прочих.

Когда-то, очень не скоро, один хитроумный мудрец придумает задачку – про Ахилла и черепаху. Ахилл бежит за черепахой, но каждый раз, когда он покрывает расстояние, отделяющее его от черепахи, та продвинется вперёд ещё на немного – и снова Ахилл позади... Хитроумный мудрец будет, брызжа слюной, доказывать, что Ахилл никогда не догонит ползущую тварь.

Посмотрим.

На старт...

Внимание...

Марш!

Гнев, богиня воспой Ахиллеса, Пелеева сына...

Глава первая. Пелион. Туда и обратно

Глава первая.

Пелион. Туда и обратно

- Мне есть, чему научить тебя, мальчик.

Мальчишка не верил. Смотрел мудрецу в глаза и не верил.

- Чему ты можешь научить меня, конечеловек?

- Тогда уж зови меня кентавром. А конечеловек... Лучше просто – нечеловек.

Мальчишка смотрит в глаза мудрецу – и не верит. Потому что видит человека. Потом опускает глаза – и верит. Потому что видит тело коня. Нечеловека, значит...

Звонкая затрещина, отпущенная отцом, заставляет мальчишку вскинуть голову.

- Прости его, Хирон. Ему есть, конечно, чему научиться у тебя.

- Это хорошо, что ты привёл его ко мне. Что ты привёл его сюда...

Пелей со свитой уходят. Мальчишка остаётся. Оглядывается на склон горы, на которой стоит – и не верит. Мудрец не знает даже, чему именно, но по глазам парня видит – не верит.

- Спроси, - советует конечеловек. Или просто – нечеловек.

- Если поставить Оссу на Олимп, а Пелион на Оссу – правда ли, что можно добраться до небес?

- Зачем тебе небо? – спрашивает мудрец, живущий на Пелионе. На горе, которую братья Алоады – От и Эфиальт, на горе своё, грозились водрузить на Оссу, ту – на Олимп, и добраться до Олимпийской Дюжины, или сколько их там теперь... И ведь до многих таки добрались, а не только до Ареса, как думают люди. Стрелы Аполлона остановили гордецов. А зачем тебе небо, мальчик?

- Потому что земля мне мала, Хирон.

Ты смотришь ему в глаза. Глаза мальчишки. И ты веришь – земля мала ему.

- Мне есть, чему тебя научить, мальчик, - говоришь ты. – А вот ставить горы друг на друга не обязательно. Мы можем подняться прямо отсюда.

- Прямо сейчас? – глаза паренька вспыхивают. А ты с удивлением замечаешь, что у него и впрямь огненные глаза – не рыжие, как его кудри, а именно огненные. Обжигающие, беспощадные, безумные... И в то же время тёплые. Добрые – как очаг родного дома – места, куда ты можешь вернуться.

- Нет, не сейчас. Но я научу тебя.

Он верит тебе, конечеловек. Или - нечеловек? Кто из вас – нечеловек?

- Первый урок, Ахилл...

- Я готов!

- Эта гора зовётся Пелион. Мы на вершине. Что ты видишь внизу?

- Поля и леса Фессалии, - разочарованно пожимает он плечами.

- Я хочу, чтобы ты спустился туда и посмотрел оттуда на вершину.

- А потом? – спросил он уже на бегу.

- А потом поднимешься обратно и снова посмотришь вниз. И скажешь мне, что изменилось.

Он уже не слышал тебя, Хирон. Быстроногий Ахилл... Ты повторил это, когда он вернулся, и заставил его повторить. Не свои слова – повторить спуск и подъём. А уж когда он вернулся второй раз, ты спросил, что изменилось.

- Да ничего... – неуверенно сказал он.

- Спустись ещё раз. И поднимись обратно.

До наступления ночи он повторил это ещё два раза.

- Ну, ты видишь изменения?

- Не вижу... – задыхаясь, прохрипел мальчишка. – Ночь, темно – не вижу я ничего!

- Значит, сбегай ещё раз. А с утра начинаешь сначала.

Он бегал вверх и вниз почти месяц, а ты смотрел на него – то в упор, то издали, с вершины. А потом он перестал задыхаться – даже бегая без перерыва весь день и всю ночь.

- Ну, что-то изменилось, быстроногий Ахилл? – спросил мудрый конечеловек через месяц.

- Что-то изменилось, - улыбнулся в ответ мальчишка. И добавил: - Быстроногий Ахилл.

Они вместе смеялись потом. Потому что мальчишка был прав. Он изменился.

- Посмотри вниз ещё раз. Видишь тот лес?

Ахилл кивнул.

- Я хочу, чтобы ты построил здесь дом. Из брёвен. Для меня... Тут холодные ночи.

В первый раз он принёс одно бревно.

Во второй – два.

Если бы кто-то спросил Хирона, как смог мальчишка за раз приносить по четыре здоровенных бревна, он бы только пожал плечами.

- Мальчик родился героем. Этого у него не отнять. К этому можно только прибавить. И я прибавляю – в меру своих сил. Своих – потому что меры его силам я не знаю. Земля ему слишком мала.

Подняться на небо не легче, чем взбежать в гору. Пусть мальчик учится.

- Мне есть, чему научить тебя, мальчик.

***

- Когда отец привёл меня к тебе, ты сказал, что он хорошо сделал, приведя меня сюда. Это важно, что именно – сюда?

Они сидели в прочном доме, сложенном из брёвен и обложенном громадными валунами, их грел огонь в тёплом очаге – тёплом, как пламя в глазах мальчишки, мягком, как его волосы.

- Хорошо, что именно сюда, - кивнул конечеловек. – Ты ведь родился здесь – именно на Пелионе твой отец сочетался браком с Фетидой, дочерью Нерея – вещего старца морского, и брак этот был благословлен богами.

- Но ведь не только это?

- Не только. Здесь родился последний из поколения героев, Ахилл.

- Ахилл?

И улыбается бородатый конечеловек. Мальчишка всё правильно понял. Последний герой.

Вам страшно, боги? Хотя, вы ведь ещё не знаете...

Все, рождённые позже, будут сыновьями героев, внуками, правнуками. А этот мальчишка – последний. Не один, как положено герою, а именно – последний.

***

Море. Где-то далеко, у самого горизонта оно становится небом. Нет никакой границы между двумя бесконечностями. Есть море. Есть небо. Одно целое.

И клочок суши у меня под ногами, нагло разрушающий это странное сине-голубое единство в пенных барашках волн и облаков. Как человек, вышедший на свет из-под руки богов и вдруг оставшийся без присмотра – живущий своей жизнью, до которой нет дела ни небу, ни морю.

Но вот небу стало скучно, вот море устало от самолюбования – и ураганные ветры наперегонки со штормовыми валами обрушиваются на берег, чтобы через некоторое время снова отступить и успокоиться, никому ничего не доказав. Да, они есть – море и небо. Но они отступили, а клочок суши-жизни остался.

Боги уйдут. Человек останется. Бессмысленный клочок земли, нарушающий единство.

Море.

Небо.

Берег.

Я стою у самой кромки прибоя. Пенные барашки волн тупо стукаются лбами о сброшенные неподалеку сандалии, чем-то напоминающие теперь корабли. Вон тот – наверное, "Арго", а этот...

Одна из волн, словно услышав мои мысли, подняла маленький "Арго", отнесла чуть от берега – а потом бросила им в меня. Прости, волна, но я не Ясон – это не моя судьба. И "Арго", цел и невредим, лежит у моих ног. Не моя судьба.

Нехотя надеваю сандалии на ноги. Ничем, кстати, не хуже Гермесовых – и сандалии, и ноги. Да и сам я... Не бог, конечно, торговцев, воров и прочей, нечистой на руку компании, где каждого, как и волка, ноги кормят и берегут. Но ведь и Гермесу до меня далеко. Здесь, во всяком случае, он до меня не скоро доберётся. Без сандалий-то своих крылатых, которые сейчас я нехотя надеваю на ноги. Ничем не хуже Гермесовых – сандалии-то. Ясное дело, что не хуже... По части украсть чего-нибудь и нам язык в кулак не суй. Или палец в рот? Не важно.

Новая волна окатывает меня с головой, хотя и не должна бы... Смеётся. Хиханьки-хаханьки! А одежду кто теперь сушить-выжимать будет?

- Хайрэте, Момус! – смеётся, отступая, волна.

- И ты радуйся, богиня!

- Ты хотел видеть меня?

Она выходит на берег, и я понимаю, что хочу. Видеть её и многое другое... Она ещё спрашивает!

- Я похожа на Афродиту? – спрашивает она.

Нет, конечно, нет! Тебе не надо быть похожей на кого-то ещё, дочь вещего Нерея и Дориды. И на тебя никто не похож, даже сорок девять твоих сестёр. Ты такая одна.

Я молчу об этом.

Я говорю:

- Если б на тебе было чуть побольше пены... А так – нет. Не похожа. Но я могу помочь.

- Довести меня до бешенства? – понимающе улыбается она.

Люблю женщин, которые понимают мои непонятные шутки. Люблю тебя, нереида. Но об этом я молчу.

Я ведь пришёл говорить о другом.

И говорю.

- Хирон учит твоего сына быть...

- Сильным? Умным? – спрашивает Фетида, глядя мне в глаза, словно окуная с головой в ледяную волну.

- Просто – быть, - отвечаю.

- Это не так просто, - вздыхает она, - быть.

- Но у него хороший учитель. Ты говорила с отцом?

- С Пелеем? Он не хочет меня видеть.

"Ну и дурак", - думаю я, не в силах отвести от неё взгляд. Но говорю я не это.

- Я имел в виду не отца Ахилла. Я говорю о твоём отце.

Вещий старец Нерей, отец пятидесяти нереид, дед последнего героя. Что сказал твой отец, Фетида?

- Ты же знаешь Нерея, Момус. Чтобы он дал ответ, его надо пленить.

- И ты – его дочь – не знаешь, как это сделать? – спрашиваю возмущённо. – Ну, пожалуйста, папочка! – добавляю капризно-высоким девчоночьим голоском.

- Ну, пожалуйста, папочка, - не менее капризно и высоко повторяет она, и я понимаю, что уже пленён. Неужели, старик Нерей устоял?

Лукавые блики в глазах. Не огоньки – откуда взяться огню в глазах размером с море? Блики. Солнце отразилось от водной глади...

И сразу же – печаль. Глаза, изменчивые, как море.

- Нерей сказал, что мой сын умрёт на придуманной тобой войне.

- И всё?

Почему ты молчишь, богиня? Старец сказал что-то ещё?

- А ещё он сказал: "А потом...".

- И всё?

- И всё. Ты же знаешь Нерея. Ушёл на глубину.

Придуманная мною война. Забава для неба и моря, потоп с ураганом, надвигающиеся на маленький клочок суши. Конец эпохи героев.

А потом...

Значит, что-то будет потом?

Нерей, Прометей, вещие вы наши, пророки и оракулы! Что – потом? Молчите, прорицатели! Молчите! Не надо слов.

Не плачь, богиня. Твои усилия были не напрасны – твой сын не погибнет на этой войне. Потому что будет "потом".

Потом, кровью, слезами, но - будет.

***

Чёрная вода окружает меня, поглощает с головой, растворяет в себе, превращает в ничто.

Пламя - страшное, жгучее - впивается жадными языками в тело, выжигая дотла, превращая в ничто.

Руки матери. Мягкие, нежные как вода, тёплые, как пламя в домашнем очаге. Она сделала меня чем-то, кем-то, и теперь она не даёт мне утонуть в этом страшном потоке, не даёт стать ничем в обжигающем пламени.

Я прошёл через это – огонь, вода.

Я уже слышу рёв труб. Они медные? Я пройду и через это.

Это война, мама.

Но я помню твои руки, окунающие меня в воды Стикса и кладущие меня в огонь. В реку, водами которой клянутся боги, и в пламя, которое не знает никаких обещаний.

Клянитесь, боги – ваши клятвы лишь сделают меня сильнее. Гори, огонь. Гори во мне, вокруг меня – я дойду до небес и...

- Ахилл!

Я - мальчишка с нечёсаными рыжими волосами, - привычно вскакиваю и бегу вниз. Так – каждое утро. Вниз – с Пелиона, вверх – на Пелион. А потом – что ещё придумает наставник Хирон.

А по ночам – чёрные воды Стикса, безумствующее пламя, и – боги. Клянущиеся и нарушающие клятвы. Я доберусь до небес. После того, как я столько раз поднялся на Пелион – что мне небеса?

А земля мне слишком мала…

Сегодня Хирон учил меня играть на кифаре.

***

- Не Аполлон, конечно... – ухмыляется конечеловек, слушая извлекаемые из инструмента звуки.

- Конечно! – согласно кивает рыжий мальчишка. – Я лучше!

Рыжий. Пирр – что на благородном ахейском наречии и значит – Рыжий. Огненный.

Пирр на весь мир. Пиррова победа…

Но это ещё будет не скоро.

А пока старый кентавр учит мальчика Ахилла петь и играть на сладкозвучной кифаре.

Конечно, ты не Аполлон, мальчик. Ты лучше.

***

Старик Нерей ушёл на дно, узнав, что будет потом. Узнав, что потом всё-таки будет.

Но он знал и то, что всё напрасно – ни морю, ни небу не спастись. Дерзкий кусок суши между ними оказался миром – миром, который живёт по своим законам.

И даже боги должны будут подчиняться им – законам нового мира людей. Они должны будут стать людьми – или должны не быть.

Старик Нерей испугался, узнав про то, что будет у тебя потом. Потом – после смерти в придуманной мною войне. Старик Нерей знает, что от судьбы никто не уйдёт, даже Громовержец Зевс. А ещё – вещий старец знает судьбу, Ахилл. Твою. Свою. Зевса. Олимпийцев. Эта судьба родилась с тобой – и от неё уже не уйти. Ни богам, ни тебе.

- Афина, ты никогда не состязалась с мойрами?

Вспыхнула совоокая, самой розовопёрстой Эос-Заре на зависть. Что ж тебя так взволновало, дева-воительница?

- Почему ты спрашиваешь, Мом? – молвит она, прикрывшись обычной маской суровости и мужественной мудрости. Ни к лицу деве мужественность, но поди объясни это любимице Громовержца.

- Ты согласилась состязаться с Арахной, а проиграв...

- Я выиграла! – взвизгивает Паллада, и её ненависть ко мне не скроет даже эгида, украшенная башкой несчастной дуры Горгоны. Куда там змееволосой Медузе, превращающей в камень глядящих ей в глаза, до искажённого лица этой горе-пряхи, изображающей из себя воина. Только вот не превратился я в камень. Я продолжил, делая вид, что не услышал её визга.

- А, проиграв Арахне, ты превратила её в паука. В кого бы ты превратила мойр?

Афина убежала. Зевсу жаловаться, конечно. Ох, низвергнет меня однажды Тучегонитель в глубины Тартара.

Дева-воительница с радостью превратила бы мойр в пауков. И Ананке-судьбу-неотвратимость с ними вместе. Только что стало бы с нашими судьбами, превратись они из прочных нитей в паутинки?

Дунет ветер – и неважно, Борей ли, Зефир, Нот или Эвр, - и нет судеб.

А ведь так будет. Не зря испугался вещий Нерей. Не зря боялся раскрыть свою тайну Прометей.

И зря я уговорил его эту тайну открыть. Меньше знаешь – крепче спишь. А теперь – весь сон как рукой... Не в одном, можно сказать, глазу. И это – сейчас, а ведь будет ещё и потом.

Но так даже забавнее. Так – хочется жить, потому что так – знаешь, что когда-то это кончится. И всё. И это, и всё – кончится. Так что пришло время жить.

Вы слышите, боги? Пришло время! Время, которое никогда не имело для вас значения, потому что было вечным, - оно кончается. Страшно? Хотя, вы ведь ещё не знаете. Меньше знаешь – крепче спишь. Спите – вы ведь и не живёте на самом деле, вы спите. И видите сны. И сами - не больше, чем сон.

Скоро люди проснутся.

Потому что придуманная мною война скоро начнётся.

Потому что корабль Париса Приамида уже входит в гавань Спарты, и Афродита расплатится, наконец, со своим любимцем за подгнившее яблоко, которое он ей присудил.

***

Кончается эпоха героев. Героев – детей богов, вершащих на земле людей божью волю. Героев, стоящих один на один – с миром ли, с небом.

Эпоха героев заканчивается, боги. Эпоха ваших детей.

Ваше время прошло, боги, скоро вовсе исчезнет – без следа. Нити мойр, определяющие ваши судьбы, уже не толще волоска... паутинки... Сейчас оборвётся одна, потом другая...

- Радуйся, Момус, злословия брат и родитель насмешки!

Ах, как любуется собой посланник богов!

- Радости и тебе, о, Гермес, насмешки порожденье!

Я улыбаюсь, будто сказал ему что-то хорошее. Он тоже – будто что-то хорошее услышал. А чего он ждал? От меня-то? Он улыбается. Он знает что-то, чего не знаю я – он думает, что я не знаю, что он пришёл мне возвестить. А я скоро узнаю что-то, чего он не ведает – бог-душеводитель. Психопомп. И я узнаю неведомое ему – потому что он доводит души лишь до царства мрачного Аида.

Мне же предстоит опуститься чуть глубже. Я уже чувствую дыхание Тартара, вижу его мрак в твоём радостном взоре, проводник и вестник.

Ну, что же? Вершилася Зевсова воля...

- Передай папе, Гермес, что я знаю, кто одолеет его и низвергнет. Если он захочет поговорить – то знает, где меня искать.

Молния. Вдруг, откуда ни возьмись...

Конечно, Кронид, ты решил не откладывать с низвержением болтливого насмешника. Это правильно – мало ли, что ещё я успею сказать.

Тьма. Вечный Мрак и первородный Хаос.

Ты знаешь, где меня искать, Зевс. И ты придёшь ко мне.

Потому что Менелай Атрид уже ввёл Париса в свой дом, и троянский царевич встретился взглядом с Еленой Прекрасной. И Афродита сдержала слово, и Эрот пустил стрелу...

Война, придуманная мной.

Конец эпохи героев, детей богов. Редко бывает, чтобы родители пережили детей.

Расти, Ахилл. Ты погибнешь на этой войне, а потом...

Старик Нерей в испуге ныряет всё глубже и глубже.

Ему страшно.

Знал бы он, каково мне.

***

Кифара наполнила небо звоном, и пальцы, из струн извлекая песню, перебирают миры и звёзды – но всё им мало. Небо заходится в крике восторга от прикосновения этих пальцев, небо зовёт музыканта стать богом – но всё ему мало.

Песня – слова на ветер. И ветер пригибается к земле под тяжестью слов, ветер склоняется перед тобой и перед звоном струн твоей кифары.

И звон струн превращается в треск, в бряцание – кифара умирает на земле, жалобным гулом провожая обезумевший от вновь обретённой свободы ветер. Кто это был? Борей? Зефир?

Кентавр добивает ударом копыта стонущий инструмент, и бьёт снова и снова, словно боясь, что музыка может вернуться, повелевая миром, связывая в узлы ветра, заглушая грохот прибоя, уничтожая и созидая, и не видя различий между одним и другим.

- Почему ты остановил меня, Хирон? – спрашивает, глядя на остатки кифары под копытами конечеловека, мальчик. Нет, юноша. Стройный как ясень; смуглый от постоянной нежной близости с солнцем и ветрами; с ясной безуминкой в глазах, способных вместить небо и море.

Почему ты остановил его, Хирон?

- Рано, - отвечает мудрый конечеловек. – Время ещё не пришло. Твоё время...

Кентавр знает, о чём говорит – кому же знать, как ни ему? Сын Кроноса. Сын времени. Своего времени.

А твоё ещё пока не пришло, Ахилл. Не стоит торопить его, не стоит дразнить богов. Пусть этим занимается Одиссей – его имя обязывает, а у тебя иная судьба.

- Сколько мне лет, конечеловек? – спрашивает юноша.

- Ты ещё слишком молод, чтобы задумываться об этом.

- Я устал быть ребёнком, Хирон.

- Я знаю, Ахилл. Потерпи немного, скоро я тебя отпущу.

- Я совершу много подвигов? – спрашивает юноша. Нет, мальчишка. Прыткий, как ящерица, не жалеющая о потерянных хвостах; покрытый сотнями ссадин, царапин и шрамов, на многие из которых даже бывалые вояки посмотрят с уважением. Не успеют посмотреть – потому что все эти ссадины, царапины и шрамы скоро пропадут без следа – словно и не было их. В последнее время они пропадают всё быстрее и быстрее, иногда даже не успев появиться. Странный мальчишка. А в глазах у него: – Я совершу много подвигов?

Что ты ответишь ему, сын времени? Загляни чуть вперёд – что ты видишь?

- Слишком много... Для одного человека.

***

Лев попался бестолковый. Он никак не хотел понять, что мальчишка не собирается быть его ужином. Он никак не мог согласиться, что его, царя зверей, великолепная шкура может стать прекрасной подстилкой. Он никак...

Лев попался бестолковый. Он никак не хотел понять, что его не хотят убивать, что его великолепная шкура и даром не нужна в качестве коврика. Он никак не мог согласиться с тем, что этот мальчишка, валящий его на землю ударом кулака, не собирается есть его, царя зверей, царственное мясо. Он никак...

- Да отстань ты, лохматый! – отмахнулся мальчишка.

Лев попался бестолковый. Он твёрдо решил – или убить, или быть убитым. Третьего не дано, когда вас двое, и вы один на один, и этот один поворачивается к тебе спиной...

- Что это? – спросил Хирон.

- Да вот... Лев попался бестолковый...

Лев был мёртв. Бестолковый был лев. Он никак не мог понять, что когда вас двое, это не значит ещё – один на один. Может быть ведь и просто – двое.

Но лев попался бестолковый.

- Хорошая шкура, - скажет конечеловек. – У Геракла была такая же... То есть, сначала она была, конечно, у Немейского льва, а потом уже у Геракла. Об неё мечи ломаются.

- Бестолковый попался лев, - вздохнёт с искренним сожалением мальчишка. И похоронит льва. Вместе со шкурой. Коврик можно и сплести из чего-нибудь. Или купить. А шкура... Не похожа она на коврик.

Если бы сегодня Ахилл спросил у Хирона: "Сколько мне лет?", тот бы ответил. А может и не стал бы, снова сказал бы, что ещё слишком мало, чтобы задумываться об этом. Но всё-таки – сколько?

- Шесть лет, – буркнет себе в бороду кентавр, провожая взглядом мальчишку, уносящего на плечах огромную львиную тушу. Бестолковый попался лев.

***

- Что это за стрела, учитель?

Палец касается острого бронзового наконечника, покрытого чем-то чёрным...

Лицо Хирона бледнеет.

- Что это? – поворачивается к нему юноша, продолжая играть стрелой, и успевает заметить следы этой бледности – смертельной бледности.

- Это... подарок Геракла, - выдавливает из себя слова, словно капли влаги из губки, Хирон. Суха губка, и губы пересохли. – Подарок Геракла, - повторяет кентавр уже чуть спокойнее. – Стрелка, отсчитывающая мой срок.

Безделушка возвращается на своё место, и Ахилл забывает о ней. Ты бы тоже хотел забыть, Хирон? Стрела... Стрелка, бегущая по кругу, от одного деления к другому – но всегда по кругу. Поэтому ты и жив, сын времени – только поэтому. Яд Лернейской гидры не щадил никого – ни тебя, ни самого Геракла. Алкид теперь на небесах, ты – на Пелионе. И не можешь покинуть эту гору – это и есть тот круг, который пробегает стрелка из ясеня, бронзовый наконечник которой смазан чем-то чёрным.

- Покажи мне руку, Ахилл.

Яд. Он до сих пор на коже – но мальчик жив.

- Клянусь водами Стикса...

- Не клянись, учитель, - улыбается юный Пелеид. – Я был в этих водах... Ничего особенного.

Ну, конечно, Фетида. Огонь, вода... Можно было догадаться. Значит, в воды Стикса?

- Она держала тебя?

Мальчишка удивлённо поднимает глаза. Потом снова улыбается – понимающе.

- Она пыталась. Я вырвался...

Чёрный яд на кончике пальца высыхает и опадает бессильной пылью на пол пещеры, где когда-то пировали боги на свадьбе Пелея и Фетиды, где Эрида оставила на столе яблоко раздора, где...

Где этот яд, убивающий всё живое? Пыль на полу пещеры, где прячется от смерти сын времени.

- Я не люблю, когда меня держат, Хирон.

- Никто не может удержать тебя.

***

Дельфы. Пифия больна – слишком больна, чтобы что-то ответить царю, слишком... Боги не желают говорить о твоём будущем.

- Прочь с дороги!

Один из стражников всё-таки не уходит, несмотря на грозный окрик, а выхватывает меч и заступает дорогу в храм. Царь бьёт его по лицу. Упав, стражник старательно не поднимается – мол, всё что мог, я сделал. Остальные, как крысы, разбегаются по углам.

Темнота и теснота внутри – и запах дыма, встречающий у порога.

В центре зала - трещина в земле. И оттуда, конечно, валит дым, изрядно отдающий серой. Треножники с благовониями не могут убить мерзкий запах – поэтому редко кто надолго задерживается у Пифии, поэтому её пророчества всегда кратки и ёмки – посетители не успевают услышать всего, что она говорит, и спешат прочь, затыкая нос.

- Радуйся, пифия, - царь морщится, но уходить не собирается.

- Ничто не может остановить тебя, – бормочет возмущённая старая жрица.

***

Мальчишка улыбается.

Мальчишка? Царь?

Что ты видел, Хирон? Что ты видел?!

Время. Ты видел его – его время. Одно из времён, одно из имён.

Мальчишка улыбается.

- Никому не говори, что мать не смогла тебя удержать, окуная в воды Стикса, - говорит кентавр, то и дело бросая взгляд в угол, где лежит стрела, смоченная ядом гидры.

- Почему? – удивляется мальчишка.

- Пусть они думают, что тебя можно победить. Что у тебя есть... – Конечеловек задумывается, представляя, за что же можно держать ребёнка, окуная его в воду. – Пята! Ахиллесова пята!

Вам обоим смешно. Пята!

Забавно...

Пусть ОНИ думают, что тебя можно победить. Пока не спятят от удивления.

- Пята! Скажешь тоже, учитель!

Мому понравилась бы эта шутка.

Пята. Спятить можно.

***

Соскочить с коня...

Казалось бы – что может быть проще? Перекинул ногу, прыгнул – и ты на земле. Что может быть проще?

Что? А вы видели, как "соскакивает" с коня кентавр? Не с другого коня – всё бы вам непристойности да пошлости представлять. С коня – значит, с той половины себя, которая и делает конечеловека нечеловеком. То есть, не совсем человеком.

Представили?

Ахилл тоже не мог себе этого представить.

Хотя, началось всё не с этого.

- Ты научишь меня управлять колесницей?

Хирон смеялся – долго, от души, стуча в восторге копытами по каменистому склону Пелиона, утирая выступившие на глазах слёзы.

- Но ведь воин должен уметь управлять колесницей! – вспыхивает юноша, становясь краснее собственных волос. Но потом представил себе Хирона, учащего его править колесницей. И тоже засмеялся. У него не было копыт, чтобы стучать в землю, поэтому он просто повалился на спину, и, держась руками за живот, начал дёргать ногами. В восторге от представленной картинки.

- Я научу тебя ездить верхом.

Быстроногий Ахилл последний раз дёрнул в воздухе своими быстроногами. Когда веселье окончилось, и конвульсивные вздрагивания его нижних конечностей утихли, мальчишка встал, отряхнулся, внимательно посмотрел на своего учителя, потом оглядел с ног до головы и себя.

- Что значит – верхом?

- Значит, не замедлять свой бег тяжестью колесницы.

- Не замедлять твой бег тяжестью колесницы, - поправил конечеловека юноша-воин.

Эллада не была знакома с кавалерией. Колесницы – да, а вот наездничество. Вы пробовали кататься на боге верхом? Тот же Посейдон обязательно обиделся бы – ведь конь это одна из его ипостасей.

- Тебе легко говорить, – с сомнением произнёс Ахилл. Но было не только сомнение в голосе – была безуминка интереса во вспыхнувшем взгляде. – Тебе-то...

- Садись мне на спину!

Думал ли ты, рыжеволосый мальчишка, что с Пелиона можно спуститься так быстро? Быстрее – только упасть, если бы склон был на всём протяжении отвесным.

- Ну, как?

Ягодицы немилосердно болели от этой тряски… Но как же быстро!

- Я чуть не упал, - признался мальчишка.

- Я знаю. Я не дал тебе упасть.

Мудрый конечеловек не сказал: "Я держал тебя". Никто его не удержит. А вот упасть – не дал.

- Но у других-то коней нет рук. И головы на плечах.

- А твоя? – прищурился кентавр.

- Но я же не лошадь!

- А я?

- И ты...

Не садись на коня как груз, который надо перевезти с места на место. Сливайся с конём в единое целое, как...

Как кентавр. И чтобы обязательно – голова на плечах. Твоя. Ваша.

Кони нашлись. Хорошие кони – подарок Посейдона, Колебателя Земли, Владыки Вод, бога-коня, отца крылатого Пегаса. Вы пробовали кататься на боге верхом? Не позади, прицепившись лишним грузом колесницы, а верхом, когда ты и конь – одно? Нет, не так! Когда ты и бог – одно! И чтобы обязательно голова на плечах. Твоя голова!

До появления в Элладе кавалерийских частей было ещё далеко. Наездники были – но без головы – в смысле, что могли только сесть и держаться. А как воевать, если ты только сидишь и держишься, да как не упасть думаешь? Вот и не было кавалерии.

У кого же учиться верховой езде, как не у кентавра? И кому как ни тебе, последний герой? Новая эпоха – новые войны, новые воины...

***

- Ход конём... – мечтательно улыбнётся хитроумный Одиссей на десятом году осады Трои. – Мы сделаем ход конём и будем частью коня!

Это будет очень не скоро, Ахилл. Но тебя не удивит этот деревянный конь. Конь и люди, которые – одно. Бог и люди, которые – одно.

Ты не удивишься этому потом.

Потому что ты видишь это сейчас.

***

Соскочить с коня...

Казалось бы – что может быть проще?

Но вы видели, как "соскакивает" с коня кентавр?

- Я хочу кое-что рассказать тебе, Ахилл, - сказал Хирон. Не конечеловек, не нечеловек. Человек. "Соскочивший" с коня кентавр.

- Ты – человек? – спросил мальчишка. Он не был удивлён или испуган. Но смотреть на две "половины" своего учителя... Отдельно...

- Ты хотел сказать мне об этом? – спрашивает мальчишка, глядя то на коня, то на человека, и не зная, с кем из них надо говорить, к кому обращаться. Понятно, что к человеку, но ведь другая часть, наверное, тоже не только травку щиплет.

Хирон усмехнулся и оглянулся на свою пасущуюся звериную часть. Вполне нормальную часть – целую. Четыре копыта, туловище, шея, голова – всё как положено. Конь конём – и всё.

- А как же... обратно? – не может не спросить мальчишка.

- Я бы и рад не возвращаться... Поэтому хочу рассказать тебе о ритуале, который называют "Приношение коня".

- Я слышал! Октябрьский Конь! – радостно перебил мальчишка, довольный возможностью вспомнить о чём-то ещё и не задумываться особо о странном "раздвоении личности" своего учителя.

- Ты слышал от тех, кто не знает. А теперь послушай меня.

Но мальчишка не мог слушать – только смотрел, вытаращив глаза. Соскочить с коня – казалось бы, что может быть проще? Но такое... Эта вторая, звериная часть его учителя, спокойно пасущаяся рядом, не давала Ахиллу покоя. Поэтому начать Хирону пришлось с другого.

- Боги бывают разные. И я тоже бог. Громовержцу родной брат, Колебателю Земли и Владыке Царства Мертвых – такой же, как и они, сын Времени.

Бог. Такой же, как и его братья. Бог, подобный человеку. Но мир поделён на три части – море, небо и подземное царство. Земля смертных – это земля смертных, а всё остальное поделено, у всего свой владыка, и ни один делиться не собирается. Уничтожить родного брата они были не в силах – но нашёлся другой способ. Смешать в одном сосуде бога и зверя.

Под рукой у братьев оказался конь – случайно. Мог быть бык, мог быть лев, кто угодно мог быть. Но случайность – и вот появился самый мудрый из кентавров, чуждый своим новым братьям – сын Кроноса детям Иксиона. Теперь уже не полностью бог, не полностью зверь, и изначально не человек. И даже не кентавр, в отличие от детей Иксиона и тучи, не конечеловек. Просто – нечеловек.

- Как же тебе удалось это сейчас? Разделить себя?

- Я ведь давно уже не жив, любознательный мальчик Ахилл. Подарок Геракла, - кивок в сторону пещеры, где лежит стрела, не единожды смоченная кровью, - избавил меня от унижения полузвериного существования. Я жив только здесь – на Пелионе, и только сейчас – когда ты рядом.

- Но ведь сюда привёл меня отец!

- Он привёл тебя не сюда, он привел тебя сейчас. Ты ещё можешь догнать его, если хочешь, быстроногий Ахилл.

Мальчишка бросил взгляд вниз – словно камень с горы, на которую столько раз взбирался, на лес у подножия, за которым кончался Пелион, кончалось это странное сейчас, в котором был жив полубог-полузверь, нечеловек Хирон.

Колесница, едущая с царственной медлительной важностью. Воины охраны, мерно шагающие следом. "Ты ещё можешь его догнать"...

- Ты собирался рассказать мне о приношении коня, учитель, - мальчишка уселся на землю у ног бога, уже не удивляясь отсутствию привычных копыт. Копыта мерно постукивали в стороне, но туда смотреть не хотелось.

Хирон сел рядом.

- Это очень старый ритуал. Братец Посейдон мог бы рассказать об этом лучше меня – ему это ближе. Да и на востоке, далеко отсюда, за Троей, за Вавилоном, за Индом и Гифасисом...

- Где?

- Ты всё увидишь со временем.

А потом бог Хирон рассказал Ахиллу о приношении коня. Где-то далеко на востоке, в сказочной стране Индии этот ритуал зовется ашвамедха.

***

Царь, желающий продолжить свой род, выпускает на волю лучшего из своих коней. Самого сильного, самого дикого, не знавшего седла и наездника. Иногда этот конь иссиня-чёрен, иногда – ослепительно бел. Масть не имеет значения, главное, что это всегда лучший конь, это всегда больше, чем конь, это почти бог.

Не каждый может правильно выбрать "октябрьского коня", как когда-то, ещё не скоро, назовут этот обряд жители италийского города Рима, который построят потомки тех, с кем ты, рыжеволосый Ахилл, и твои товарищи по оружию будут сражаться в нарочно для вас придуманной войне.

- Откуда ты знаешь, Хирон?

- Я ведь сын Времени...

Вслед за конём-богом пойдёт и царь с войском. Не верхом на нём, не в колеснице, в которую можно его запрячь – следом за ним. Пути бога не должны зависеть от тяжести человеческого удобства.

- И что будет с теми, кто станет на пути коня-бога?

- Они станут частью этого пути, и уже им самим выбирать – проводить ли царя, идущего по пути судьбы, став ему добрыми попутчиками, либо выстелить собой его путь, легши под копыта коня-бога. Но не всякий может правильно выбрать коня, и не у всех есть из чего выбрать.

- И тогда? Если конь – не судьба?

- Значит, не судьба...

Они ещё о многом говорили, учитель и ученик, бог и последний герой. О пути длиною в год, об алтаре с очагом в виде птицы внутри храма, обращённого к востоку. О правилах возведения этого храма, символизирующего конец пути. И о центре очага внутри храма – месте, куда смещается центр мира, "пуп вселенной", если царю, конечно, удастся завершить ритуал.

- Пуп вселенной? Разве?..

- Не только боги и люди подчиняются судьбе. Вселенная тоже. Поэтому её центр смещается, если...

- Если мне удастся закончить путь.

Хирон не ухмыльнулся, услышав это "мне". Потому что конечеловек знал – именно ему, этому рыжеволосому мальчишке может удаться завершить этот путь.

- А что потом?

- А потом ты убиваешь коня.

- Судьбу?

Мальчишка не удивлён, он просто хочет услышать подтверждение своей догадки. И слышит.

- Именно – судьбу. Там, в конце пути судьба становится подвластна тебе, а ты – не подвластен ей. Ты можешь её изменить...

- Выбрать нового коня?

- Убив старого, - сухо заканчивает Хирон.

Сухо – потому что сам боится того, что будет – потом. В конце этого пути. Тебе страшно, сын времени? Что ты видишь?

Мойры. Не сами три богини: Лахесис, достающая жребий; Клото – вечная пряха и неотвратимая Атропос. Нет, не эти три богини, а мойры – как судьбы вообще. Участь всех живущих и всего сущего, и даже всех тех и всего того, кого и чего давно уже нет. Однажды Лахесис с удивлением увидит, что руки её, тянущие жребий – пусты, и из рук Клото исчезнут миллионы нитей, и ножницы Атропос будут щёлкать впустую, не в силах остановить то, что остановить невозможно – судьбу. Новую судьбу, которой подвластны даже они.

Что-то заставляет Хирона очнуться от этих мыслей. Не что-то – кто-то. Этот кто-то задаёт свой любимый вопрос:

- А что потом?

- А что потом – решать тебе, Ахилл. За всех. Если ты сможешь закончить путь.

Он смотрит тебе в глаза, Хирон. Не хочешь отвести взгляд? Сейчас он задаст ещё один вопрос...

- Где мне взять этого коня?

И сейчас ты дашь ещё один ответ.

- Ищи. Твой конь ждёт тебя где-то, когда-то... – Произносишь это еле слышно. И добавляешь с грустью:

- А мой - ждёт меня. Здесь и сейчас.

Вскочить на коня... Спросите любого мальчишку в диких скифских степях – сложно ли это? Мальчишка засмеётся вам в лицо и вскочит на любого коня на полном скаку, не тратя времени на то, чтобы его остановить.

Но видел ли этот скифский мальчишка, как "садится на коня" кентавр? Сливаясь в единое целое, соединясь в странном нечеловеческом теле бога и зверя?

Ахилл видел – и старался не вспоминать увиденное.

- Есть ещё кое-что, Ахилл. Нужно совершить ровно сто ритуалов.

Лицо рыжеволосого мрачнеет. Сто. Каждый – длиною в год...

- А потом? – спрашивает он, решив эту несложную задачку. И решив, что пройдёт до конца, даже если придётся бороться с самим временем, с Танатом, Аидом и всем подземным царством.

- Ты одолеешь бога. Любого бога.

- Даже Зевса? – улыбается Ахилл.

Хирон только вздыхает в ответ. Потому что знает – именно Зевса. Совершивший сто ашвамедх побеждает бога-громовержца, кем бы тот ни был, как бы его ни звали.

От судьбы не уйдёшь – кем бы ты ни был. Если конечно ты не был Ахиллом. А им пока ещё никто не был. Он – будет многими. Им – никто.

***

- Я хочу забрать сына, Хирон.

Говорят, вода камень точит. Голос Фетиды был тих и нежен, как дыхание спокойного моря. Но этой волной камни стёсывались на раз, становясь не больше песчинок.

Ты смотришь вниз, Хирон, в сторону леса у подножия Пелиона, куда послал Ахилла. Скоро мальчишка вернётся – чтобы уже больше не возвращаться.

- Зачем? – спрашиваешь у нереиды.

- Я хочу защитить его!

Море волнуется раз, море волнуется два – а на три полетит голова... Дурацкая считалка, но ты чешешь в затылке – не потому, что замучили мудрые мысли или наглые блохи, а для того, чтобы убедиться, что голова пока ещё на месте. Море-то волнуется – стоит только заглянуть в очи дочери Нерея.

Мать – одно слово. Слишком простое слово, чтобы думать о каких-то там судьбах миров, богов... Глупые шарлатаны-прорицатели наговорили глупостей о неизбежной гибели её сына. Мудрые провидцы не нашли в себе смелости произнести то, о чём знают, до конца.

А она поверила – недопонятому одними, недосказанному другими. И она хочет его защитить – стоит ли говорить ей про судьбу?

Ты снова посмотрел в глаза нереиде, почесал в затылке ещё разок и понял – не стоит.

- Хорошо, - говоришь. – Только позволь я сделаю ему последний подарок и дам последний урок.

- Хорошо, - эхом ответила нереида.

Огненный вихрь, сгусток огня, безумное пламя вспыхнуло рядом с ними, поднявшись от подножия горы. Того и гляди – опалит, сожжёт... Или согреет.

- Мама!

Они рады друг другу, они счастливы. Она – знающая, что всё равно не сможет его удержать, но пришедшая, чтобы защитить его от того, от чего ничто не может уберечь. Он – последний герой, которого никто и ничто не держит.

Нет, этого всего нет. Есть просто мать и сын.

Ты завидуешь, конечеловек? Да.

- Давай ему свой последний урок, - произносит Фетида, оторвавшись от ненаглядного чада.

И ты скрываешься от её взгляда в тёмном зёве пещеры, где давненько уже не бывал, отдавая предпочтение деревянному дому, построенному учеником. Через некоторое время возвращаешься, держа в руке копьё.

- Ты думаешь, во дворце его отца мало копий? – усмехнулась нереида.

Мальчишка молчит – он ждал своего последнего урока.

- Это не просто копьё, мальчик. Это судьба – судьба, которую можно изменить. Ничто не излечит рану, нанесённую этим копьём. Кроме самого этого копья. Надо только суметь нанести этот второй удар, решиться его нанести – и всё изменится. Запомни это.

- Я запомню.

Смуглые пальцы сжали ясеневое древко. Уверенно – как и должен брать в руки оружие воин. Ему не надо наносить удар дважды. Но этим копьём... Надо только решиться ударить второй раз – и всё изменится. Судьба, которой можно избежать, которую можно изменить.

- Нам пора, Ахилл, - говорит женщина.

Но он всё ещё смотрит на тебя, конечеловек.

- Вам пора, Ахилл, - говоришь ты, стараясь улыбнуться. Это не только последний герой – это последний твой ученик. Был Ясон, был Асклепий, были другие, даже сам Геракл учился у тебя кое-чему. А этот – последний. Дай бог, чтобы он был лучшим. Дай ему всё, бог. Дай ему всё, Хирон, потому что он – последний.

- Радуйся, учитель, - улыбается он, поднимая в салюте твой подарок, словно пронзая небо.

- Радуюсь, ученик, - улыбаешься ты, уже не заставляя себя, не прилагая усилий – просто улыбаешься. Просто радуешься.

Потом они уходят – мать и сын. Эпоха и порождённый ею человек новой эпохи.

Последний герой? Первый?

Ты смотришь им вслед. Оглянётся? Если да, то всё будет хорошо, если...

Оглянулся.

Улыбается.

Радуйся, учитель.

Радуюсь, ученик.

Обычно этим пожеланием приветствуют друг друга. Значит, и он не прощается.

Радуюсь, ученик...

***

Ищи своего коня, Ахилл. Он ждёт тебя – где-то, когда-то...

Копыта выбили дробь, и мудрый кентавр, мудрейший из кентавров, словно дикий жеребёнок помчался вокруг Пелиона. Он радуется.

Глава вторая. Остров Скирос. Гробница для героя.

Глава вторая.

Остров Скирос. Гробница для героя

Остров Скирос. Клякса суши, уроненная нерадивым писцом, аккуратно присыпанная сверху песком, будто так и должно быть. Одна среди сотен таких же клякс, уроненных где-то между Европой и Азией, Западом и Востоком, закатом и восходом, красящими обе стороны горизонта в цвета гибели.

Где-то на западе – Эллада, с её горделивыми городами-государствами, царями, большинство из которых властвуют над парой дюжин домочадцев, но от того ничуть не менее гордятся своим титулом. Цари, знающие каждого своего подданного если не по имени, то уж в лицо наверняка, часто обходящие свои царства за пару часов из конца в конец... Запад.

Где-то на востоке – Азия с её бескрайними царствами, где подданные зачастую не знают царя не то что в лицо, а даже просто – есть ли он у них. Бесчисленные армии, сталкивающиеся друг с другом на кажущихся бесконечными равнинах, и гибнущие миллионами без особого ущерба для тех, кто послал их на гибель. Люди теряются песчинками в пустыне на просторах этих сказочно богатых или сказочно же бедных земель. Да и люди здесь похожи на свою землю – богатство одних делает их если и не равными, то не намного уступающими могуществом богам; нищета же других настолько унизительна, что превращает людей в зверей, лишая даже облика человеческого, не говоря уже о содержании убогих тел. Кто пересечёт все эти горы, пустыни, леса, степи? Птица умрёт раньше, чем долетит от берегов Эгейского моря до берега Океана, омывающего Ойкумену на востоке – а что говорить о людях?

Если сесть на один из кораблей, заплывающих иногда на заброшенный в Эгейском море кляксу-остров под названием Скирос, и заставить капитана плыть в сторону Крепкостенного Илиона, то на пути можно встретить среди прочих клякс остров Лесбос, знаменитый тем, что женщины на нём любят друг друга больше, чем мужчин, а ещё тем, что где-то на этом острове тянется к небу одна из вершин Олимпа, который не зря зовётся многовершинным.

И надо ли тогда плыть дальше - к Илиону-Трое, за стенами которого прячет Парис похищенную у наивного Менелая Спартанского Прекрасную Елену, дочь неумолимой Немесиды и Тучегонителя Зевса, если есть на пути такой замечательный остров Лесбос, на котором есть свой путь на Олимп?

Стоит ли? – спрашивает себя юноша Ахилл, глядя неотрывно в сторону Троады и острова Лесбос, стоящего на пути к ней. И вовсе не прелести любящих друг друга обитательниц острова манят туда героя. Видел он уже всё это, даже участие принимал... Там – Олимп. Одна из вершин многовершинного.

Хотя и возле Трои есть свой Олимп, не говоря уже о тех, что на Крите, на Кипре… Да и в материковой Элладе штук пять ещё Олимпов, и это помимо того, главного, что как раз между Пелионом и Осой. Так зачем тебе Троя?

Тебе ли бороться с богами?

Но не стыдится собственной гордыни гордец – дышит ею. Кто сказал – грех? Что вы знаете о грехах? Я, например, не знаю, что такое грех, да и никто во всей просвещённой Элладе не знает. Добро и зло, грех и добродетель – условности, выдуманные надменными азиатами, даже не ведающим, что все они – варвары.

Но сейчас кораблей нет, горизонт пуст, и нет границы между небом и морем. И остров Лесбос, и поля Троады одинаково далеки. Можно вернуться во дворец Ликомеда, и, пройдя в гинекей, от души полюбоваться на забавы юных прелестниц – дочерей владыки острова. Одна из них – Деидамия - всё чаще уделяет внимание не сестрам и подружкам, а ему – Ахиллу Пелеиду.

Да и как не оказывать? – спросила бы удивлённо Деидамия, да и любая из её сестёр, подумай кто спросить, почему присутствие сына Фетиды заставляет их бросать в его стороны жаркие взгляды.

И правда, хорош собой Ахилл. Воспитание у Хирона не превратило его в здоровенного громилу с ужасающими горами мускулов. Сын Пелея красив почти как девушка – длинные пушистые ресницы, светящиеся звёздами глаза, лицо юного бога, тонкая, что называется "осиная" талия, изящные руки музыканта, стройные ноги, кошачья мягкость движений, и в довершение всего - копна густых, огненно-рыжих волос, длинными локонами ниспадающих на широкие плечи, которые только и не позволяют спутать издали юного героя с девушкой. Когда-то афинские строители допустили подобную ошибку, не разглядев с высоты строящегося храма могучего воина в явившемся в их город сыне царя Эгея.

И дочери Ликомеда засматривались сыном Пелея, всё чаще допуская его в свои игры, всё ближе подпуская к себе. Нежный, мягкий, томный – он стал для них своим, а они стали – его.

***

- Зачем ты привезла меня сюда, мама? – спросил он у Фетиды, впервые ступив на берег Скироса, не спеша приветствовать вышедшего навстречу Ликомеда и тогда ещё презрительно задиравших очаровательные носики его дочерей.

- Я хочу окружить тебя своей заботой, Ахилл.

Вот она твоя забота, мама, плещется у ног, набегает пенными барашками волн на песчаный берег, щекочет икры, касается "ахиллесовой пяты" любимого сына...

- Моя ахиллесова пята, мама – это нежелание огорчить тебя. Но не слишком ли короткий срок назначен мне судьбой, чтобы тратить дни здесь, среди резвящихся девиц? Мне так многое надо успеть сделать...

- Успеть умереть под стенами неприступного Илиона?

- Успеть умереть героем, мама! Последним героем!

- Опять эти Хироновы глупости! Если ты последний герой, то и умри последним из всех! Живи долго! – она шепчет. Она кричит. Она плачет... Ахиллесова пята...

- Героями не рождаются, мама...

- Да, героями умирают!

И слёзы – прозрачные, солёные и бесконечные как море. Ахиллесова пята...

- Чтобы быть героем, мало родиться в эпоху героев, мама. Надо что-то совершить.

- Смерть – это ещё не подвиг!

- Но ведь и подвиги – это ещё не смерть, мама. Это бессмертие! Это память, людская память, которая сохранит меня в веках, позволит жить вечно!

- Хорошо, - соглашается она. – Но побудь здесь ещё немного? Ещё немного - побудь...

Она упрашивает. Она умоляет. Она смотрит в глаза сыну – чтобы он увидел проступающие слёзы. И он замечает. Ахиллесова пята...

Он побудет здесь ещё немного, окруженный твоей безмерной заботой, морем заботы, волны которого солоны, как твои слёзы, Фетида, дочь вещего Нерея. Может потому, что это они и есть?

И пенные барашки шелестят у его ног...

***

- Ахилл!

Вот ещё одна забота. Деидамия.

- Тебе наскучило общество сестёр?

- Они все такие... одинаковые, - смущаясь, произносит юная красавица.

- А чем я отличаюсь от них? – грустно спрашивает герой, облачённый нынче в женский наряд.

- Ну, ты ведь мужчина, - горячо и влажно шепчет женщина, ища руками подтверждение своих слов. Это оказывается совсем не трудно даже среди многочисленных складок пеплоса...

"В конце-концов, мужчинами, в отличие от героев, рождаются", - думает Ахилл, впиваясь губами в губы.

Его порыв, как и свой собственный, кажется, испугал Деидамию.

- Нет... Нет, я прошу тебя... - шепчет она, и потом, уже задыхаясь в плену его рук, из которого нельзя вырваться, сливаясь с ним в одно целое, дыша его дыханием, сгорая в огне, объявшем её тело, добавляет со страстным восторгом: - Ничто не может остановить тебя...

Ахилл подумал, что здесь и сейчас эти слова так похожи на насмешку. Но тут же забыл об этом. Пусть. Он побудет здесь ещё немного, Фетида. Он побудет здесь ещё немного, Деидамия. Но – ничто не сможет его остановить, удержать, оставить здесь... Только ещё немного...

Волны нежно тянутся к лежащим на берегу мужчине и женщине – словно руки матери. Словно?

Вот они коснулись изящных ступней томно улыбающейся во сне женщины-девушки, ещё немного – и пощекочут пятки вольно развалившегося рядом с той героя.

Но - нет. Герой – мальчишка? юноша? мужчина? – внезапно поджимает в последний перед касанием с водой момент ноги, встаёт, проходит вдоль линии прибоя колесом, потом бежит по берегу – легко, словно ветер, словно не касаясь земли.

Вода, земля – тянутся к его ступням в надежде удержать, но напрасно. И небо испуганно прянуло вверх, заметив, что ноги бегущего не касаются ничего...

Беги, Ахилл.

Ничто не сможет остановить тебя, и никто не сумеет удержать...

***

Когда-то, очень не скоро, девять веков спустя, один мудрец развлечения ради придумает забавную задачку, которую назовёт "Ахилл и черепаха".

Ты будешь не прав, мудрец.

Ахилл всё-таки догонит черепаху. Очередной его шаг будет длиннее пути, который успеет проползти спрятавшаяся от мира в броне своего панциря неторопливая бегунья.

Кого и что символизирует в твоих размышлениях эта черепаха, мудрец?

Впрочем, это будет ещё не скоро. Пока Ахилл только начал свой бег. Ты запустил черепаху, мудрец?

Кстати, не та ли это черепаха, на спине которой стоят три слона?

Ахилл бежал, смеясь от радости, от чувства переполняющей его силы – и ноги его не касались земли. Той самой земли, что покоится на спинах трёх слонов.

Очередной его шаг будет длиннее пути, который успеет проползти эта черепаха.

И ничто не сможет остановить его.

***

Крик взбудоражил весь дворец Ликомеда, если не весь его остров. Даже самая ленивая из рабынь выскочила на берег, чтобы глянуть туда, на горизонт, куда указывал копьём воин дворцовой стражи.

- Паруса, царь! Паруса на горизонте!

Ахилл вышел на берег первым.

Волна тревожно коснулась его щиколоток.

"Побудь здесь ещё немного, сынок", - прошелестела волна голосом Фетиды, блестя словно слёзы матери. Ахиллесова пята...

- Я постараюсь, - шепнул Ахилл, кутаясь в пеплос. – Но кажется, теперь меня уже никто не сможет удержать здесь.

Он оглянулся. У ворот стояла перепуганная и растерянная (гости были редки на острове, где когда-то погиб Тесей Эгеид) Деидамия, качая на руках их сына Неоптолема, прозванного за такие же рыжие, как у отца, кудри Пирром. Неоптолем что-то пробормотал и протянул к нему руки.

"Прости, сынок. Но кажется, теперь уже никто не сможет удержать меня здесь... Но я постараюсь".

Паруса были уже ближе, можно уже было различить и вздымающиеся, по причине слабого ветра, в едином ритме ряды длинных вёсел, рисунки на парусах... Скоро уже можно будет различить лица воинов на палубах. Или это купцы?

Юный Ахилл видел гораздо лучше дворцовой охраны – и видел, как воины на кораблях спешно прячут доспехи, наряжаясь в пышные и крикливые наряды торговцев.

Ахилл улыбнулся.

- Я постараюсь, мама...

И юный герой спрятал лицо уголком покрывала, превратившись в изящную стыдливую красавицу, вышедшую на берег вместе с сёстрами и подругами - полюбоваться на кучи безделушек, что предложат для продажи и обмена заморские гости.

И вот стоит на пирсе среди дочерей Ликомеда рыжеволосая Пирра – угадайте в ней могучего героя, хитрецы!

Угадайте! – сверкают безумной радостью глаза из-за белоснежной ткани.

Угадайте! – просят эти глаза.

Угадайте!..

- Радуйтесь, красавицы! – приветливо кланяются бородатые пришельцы. – Налетайте стайками, берите десятками, платите улыбками!

И неописуемой красоты ковры прячут под собой берег. И бесчисленные бусы, серьги, браслеты, диадемы прячут богатейшие орнаменты чудесных ковров. И хитро блестит глазами один из купцов, вглядываясь по очереди в засверкавшие восторгом девичьи очи. А остальные купцы нет-нет, да и опустят правую руку к бедру в поисках ножен с верными мечами, спрятанных до поры до времени, как и доспехи, под купеческими халатами. Спрятанными - как и великий герой в складках женского наряда.

Скоро, совсем скоро...

Угадайте! – блещут безуминкой из-под рыжих локонов глаза. – Угадайте!

***

Лже-купец, более прочих своих спутников похожий на купца, с хитринкой в смеющемся взгляде, дважды щёлкает пальцами, а другой по его знаку на ворс цветастого восточного ковра, среди бессмысленных безделушек, так восторгающих обитающих на острове девиц, аккуратно кладёт меч.

Ровная полоска стали блестит на солнце, и море испуганно вздыхает где-то за широкими спинами фальшивых торговцев, а острие меча указывает прямо на тебя, словно крича:

- Я угадал!

Но правоты и прямоты меча мало. "Я постараюсь, мама...". И ты ждёшь, гадая, что же ещё придумал хитроглазый весельчак торговец.

- Ай, красавица! Брось взгляд в зеркало – увидишь богиню! Брось монетку в ладонь – увидишь счастливого человека!

А зеркальце в его руке – случайно, конечно, - посылает солнечного зайчика на мачту самого большого из кораблей.

Тебе кажется, или меч и впрямь уже лежит не острием, а рукоятью к тебе, призывая, крича:

- Возьми же меня! Я угадал!

Но правоты и прямоты меча мало.

Я всё ещё стараюсь остаться, мама...

Но от кораблей уже бегут вооружённые люди, и лже-купцы сбрасывают широкие халаты, и блестят на солнце боевые доспехи...

Я всё ещё стараюсь остаться, мама...

Часть людей в доспехах хватают дочерей Ликомеда, заходящихся в крике то ли от страха, то ли от восторга, и тянут их к кораблям, а остальные, став плечом к плечу, оттесняют прочь немногочисленную стражу...

Я всё ещё стараюсь...

Хитроглазый вдруг выхватил из рук закричавшей Деидамии малыша Неоптолема и занёс над ним кинжал.

Прости, мама!..

Море тяжело и обречённо вздохнуло, а на берегу уже творилось то, что поэты в будущем могли бы сравнить с адом.

Я старался, мама. Я, в самом деле, старался.

Но меч в моей руке уже блестит радостью:

- Я угадал!..

***

Хитроглазый оказывается на земле, так и не поняв, что случилось. И остальные пока не понимают, что творится. Даже Гелиос, взирая на происходящее со своей небесной колесницы, не видит, не успевает взглядом за этим огненно-рыжим вихрем, вырвавшимся на волю из белоснежных складок женского наряда. Ветра не успевают за ним, время отстает на миг, а его ноги не касаются земли...

Чему ты удивляешься, Диомед, сын Тидея, получивший от Афины толику бессмертия, от которой отказался в твою пользу безумный Тидей Нечестивец, потерявший в битве у ворот Фив разум? Чему ты удивляешься, герой, которому предстоит вскоре на равных выступить против самого бога войны-ради-войны, кровожадного и могучего Ареса? Твоё оружие вырывается из рук, земля уходит из-под ног, небо, смеясь, заглядывает в твои глаза – а ты всё не видишь одолевшего тебя, только огненный вихрь, пронёсшийся рядом, опалил плечо – но это, наверное, лишь игра света...

Почему я до сих пор жив? – спрашивал себя Диомед, да и не он один. Об этом знали только двое рыжих на этом берегу. Хитроглазый лже-купец, раньше других поднявшийся на ноги, и этот вихрь, ставший-таки человеком. Другим человеком. Где красавица Пирра? Нет её. Есть герой Ахилл. Величайший из героев, последний из героев, но не последний среди героев.

Он не нанёс ни одного удара мечом, который первым узнал его. Он вообще мог не брать меч в руки.

***

Ведь ты знаешь, хитроглазый? Да и кто ты, кстати?

- Я Одиссей, сын Лаэрта, - протягивает руку купец. И эта протянутая рука прямее любого меча указывает на тебя, а в глазах протянувшего её, сверкающих весельем, ты видишь, слышишь, читаешь: "Я угадал". И ещё: "Ты ведь мог и не брать в руки меч?"

- Я Ахиллес, сын Пелея, - говоришь ты, пожимая ему руку. И едва не добавляешь: "Ты угадал". И ещё: "Я ведь мог и не брать в руки меч?"

Чуть в стороне поднимается на ноги Диомед Тидид, и остальные горе-купцы, кряхтя, следуют его примеру. Никто из них не догадался оглядеть песок рядом с собой. Вот отпечаток тела, припечатанного о берег – можно даже различить чешуйки и пластинки, и узорные насечки панциря. Вот невесомые следы красавицы, которую ты волок за собой на корабль, подчиняясь хитрому плану Лаэртида. Вот следы твоих собственных тяжёлых, подбитых гвоздями сандалий. А где же следы босых ног рыжеволосого мальчишки, разметавшего вас, как вихрь - копну сена? Где они, во имя Зевса? На песке этих следов нет.

- У нас есть что-то общее, Ахилл, - говорит Лаэртид, отряхиваясь, но не переставая смотреть тебе в глаза.

- Что же?

- Я тоже старался остаться. Изо всех сил. А потом Паламед - один из пришедших за мной, - взял на руки моего сына Телемаха. Так же, как я взял на руки твоего. И в одной руке у него тоже был кинжал... Если кто-то расскажет тебе про плуг, про ребёнка, положенного на пути плуга – не верь. Паламад просто взял его на руки.

Смешинки в глазах Лаэртида тают.

"Ты погубишь Паламеда?" – молчишь ты, видя, как смешливые искры стали на миг тоскливыми каплями.

"Да, - глаза Лаэртида снова смеются. – А ты меня?".

"Нет", – трясёшь ты головой.

Я не держу на тебя зла, Одиссей Лаэртид. Я рад, что это был именно ты. Помоги мне найти моего коня.

- Какого коня? – спрашивает, подходя Диомед. Похоже, последнее ты произнёс вслух. Или...

- Деревянного, - вместо тебя ответил Тидиду Одиссей, избавив от необходимости объясняться. Похоже, ты и впрямь говорил всё это вслух. – Деревянного коня, Диомед. Он же ещё совсем мальчишка, всё игрушки на уме.

Но ты уже увидел, как он кивнул тебе: "Да".

И это – только между вами.

Он знает, где искать того коня.

Ведь так, Хирон?

Конечно так.

ГЕРООН.

Межглавье

Героон – могила для героя, могила героя, могила... Так иногда называют твой остров, правда, царь Ликомед?

Когда Фетида привела к тебе рыжеволосого Ахилла – что ты увидел в его глазах, Ликомед, царь донопов, владыка острова Скирос в Эгейском море, что звалось когда-то Лиловым?

Чёрный парус. Чёрный парус появившегося на горизонте корабля. Чёрный, как ночь, как воды Стикса – священной реки, водами которой клянутся боги...

Откуда ты знаешь про цвет этих волн, Ликомед?

Кто-то рассказал тебе?

***

- Это мой сын, Ликомед, - сказала в тот первый день нереида, подводя к тебе мальчишку. – Ахиллес, сын Пелея.

Она говорила что-то ещё, а ты всё не мог отвести взгляд от глаз этого юноши, совсем ещё мальчишки – и чёрный парус нарастал, приближался, закрывая собою небо, словно полог шатра. Но отдёрни – что откроется на месте скрытого неба?

- Радуйся, Фетида! – говоришь ты, найдя в себе силы отвести взгляд. - Твой сын будет здесь в безопасности – на моём острове.

- Это правда, что ты убил Тесея? – спросил этот мальчишка.

Рядом с тобой испуганно охнула одна из дочерей, нахмурилась Фетида, готовая уже принести извинения за дерзкие слова сына…

Но, не дождавшись ответа, Ахилл вдруг улыбнулся, тряхнул рыжими кудрями так, что показалось – искры взметнулись к небу от костра...

- Ты не убил его, Ликомед. Я знаю.

И чёрный парус был уже совсем рядом, так что неба уже не было видно. Ничего больше не было – только этот парус, выплывающий откуда-то из глубины, из бездны, живущей в глазах рыжеволосого Пелеида.

А когда он прошёл мимо тебя, увлекаемый твоими прекрасными дочерьми и их смешливыми рабынями к дворцу, Фетида прикоснулась к твоей руке и, глядя в глаза, сказала:

- Я не хочу, чтобы мой сын был героем, Ликомед. Потому что героями не рождаются – героями умирают. Я не хочу, чтобы он умер, – горячо шепчет нереида, словно боясь того, что сейчас скажет. – Я не хочу, чтобы он умер как Тесей!

Ты вздохнул в ответ и успокоил её, сказав, что будешь беречь её сына как собственных дочерей. Прекрасная нереида улыбнулась – теперь уже искренне и радостно, словно ты сказал именно то, что она хотела услышать, пообещал именно то, ради чего она пришла к тебе.

- Береги его – как своих дочерей, - сказала она, касаясь губами твоей щеки.

Когда откатилась от берега волна, скрывшая, унёсшая прекрасную нереиду, ты лишь вздохнул. Из дворца раздавался девичий смех, изредка прерываемый голосом Ахилла.

- Дочерей бы как уберечь, - качаешь ты головой.

Фетида не хочет, чтобы её сын умер "как Тесей". Она не знает. Никто не знает – кроме тебя и этого рыжеволосого мальчишки.

"Ты не убивал его, Ликомед. Я знаю".

Ты прав, сын Пелея, я не убивал Тесея.

Парус. Чёрный как ночь, как волны Стикса, как мрак Эреба...

***

- Они похожи, правда? – спросила однажды у тебя супруга, глядя на Ахилла, облачённого в женскую столу, напевающего что-то высоким звонким голосом в кругу ваших дочерей. – Даже странно, он ведь юноша...

- Да, - сказал ты. – Похожи. Только этот ещё юн, а Эгеид, когда прибыл сюда, был уже стар. Да и черноволос был афинянин...

Жена смотрит на тебя изумлённо.

- Я... Просто хотела сказать, что Ахилл так похож на девушку... Издалека...

- Кто-то сказал это и про Тесея, когда тот впервые появился в Афинах. Он сам мне рассказывал.

В это время Ахилл поднял на руки сразу четверых девушек, вызвав их испуганный, но радостный смех. Деидамия сидела чуть в стороне, молча улыбаясь и глядя на могучего Пелеида с нежностью... С излишней нежностью.

- Интересно, будет ли мой внук героем? – спросил ты у себя, забыв про супругу, всё ещё стоящую рядом.

- Если ты не погубишь его, как Тесея, о котором всё никак не можешь забыть! – гневно, самой Гере на зависть, бросает жена, после чего направляется к молодёжи. Ахиллу достаётся наравне со всеми – он так похож на девушку в этом наряде, что супруга изредка путает его с вашими дочерьми даже вблизи. Или просто завидует дочерям и тоже хочет прикоснуться к сыну Фетиды и Пелея. К герою, не совершившему ни одного подвига, не сделавшему ни одной подлости, но - герою.

"Если ты не погубишь его, как Тесея…"

Она тоже не знает. Никто не знает – только ты и рыжеволосый Пелеид.

Ночью ты снова пойдёшь к той скале и станешь на том же самом месте, где стоял в тот день, после которого и приобрёл славу убийцы великого героя. Одни убивают Минотавров, Горгон, Гидр...

А ты – убийца героя.

Так считают. Так думают. Так говорят.

Но никто не знает.

***

Это ведь была ночь?

Ночь...

И Эгейское море было черно, как парус, заставивший шагнуть со скалы царя, отдавшего морю своё имя. Почему раньше тебя звали Лиловым, море?

В чёрной глади моря, носящего имя мёртвого царя, отражалось чёрное небо, и звёзды казались драгоценными камнями или глазами чудовищ, затаившихся в этом мраке.

Он был на самом верху – там площадка три на три шага, с камнем посредине, на котором так удобно сидеть.

- Радуйся, Тесей, - произнёс ты. В спину. Ещё испугался, что он может упасть. Но испугался ты, а не он.

- Радуйся и ты, Ликомед, - ответил убийца Минотавра, не оборачиваясь. – Радуйся хотя бы ты. Должен же кто-то радоваться этой ночью.

- Мы можем пойти в мегарон – и разбавить тоску ночи вином, Тесей. Мы можем пойти в гинекей – любая из женщин будет рада тебе. Стоит тебе захотеть, даже моя жена...

Ты умолкаешь. Ты уже успел разбавить себя вином, и не знаешь, чего в тебе сейчас больше – вина или крови. Но вино как-то вдруг выветривается, оставляя тебя посреди этой ночи наедине с великим убийцей, с героем...

- Моей женой была Прекрасная Елена, Ликомед, - произносит сын Эгея, купая взгляд в море, носящем на волнах имя его отца.

- Она и впрямь такая? Прекрасная?

Плечи Тесея едва шевельнулись – первое его движение с того момента, как ты увидел его этой ночью.

- И впрямь, Ликомед, и впрямь. А с тех пор всё вкривь и вкось...

Герой уже не помнит о тебе, не видит тебя – он просто говорит. Потому что так просто говорить, когда ты один... Когда ты герой...

- Её украдут снова, Ликомед, я знаю. Как когда-то украл я. Только теперь за ней пойдут не только её братья Кастор и Полидевк, могучие Диоскуры... Пойдёт гораздо больше героев – а вернётся гораздо меньше... – афинский изгнанник невесело усмехается. – Меньше, чем Диоскуров... Я знаю – она для того и рождена, рождена Прекрасной... Когда Кастор и Полидевк осадили Афины, меня там не было...

Да, Тесея не было в Афинах. Об этом все знают – он был в царстве Аида, похищал для своего друга Пейрифоя Персефону – супругу подземного владыки.

- Ерунда это всё – про Персефону, Ликомед. Чушь...

- Но ведь все знают... – попытался возразить ты.

- Они не знают, Ликомед, они говорят. Никто не знает.

И он рассказал – тебе, царь Скироса. Потому что он – герой, потому что он – один. Так легко говорить... А у тебя – жена, дочери, дворец, остров... Так тяжело слушать... Но ты слушал – чтобы никому не говорить. Потому что так легко говорить, когда один, или, когда говорят все. Но все не скажут, а у тебя – дочери, остров... Ты не скажешь. Ты не герой...

- Она не просто дочь Немесиды – Возмездия. Она сама – месть.

- Но она ведь Прекрасная...

- А ты мстил когда-нибудь, Ликомед? Знаешь, как прекрасна осуществлённая месть? Вот и боги мстят нам, Ликомед... Я не смог убить Елену. Я, убийца чудовищ, не смог убить величайшее чудовище. Она страшней Химеры, Сфинкса, Горгоны, Гидры... В сотни раз страшнее – настолько, что прекраснее её нет. А в Аид мы с Пейрифоем отправились не за супругой Аида, Ликомед – зачем нам Персефона? Но мы пошли только вдвоём... А там были боги, Ликомед. Много богов, слишком много, почти все...

- А Геракл? Он же освободил тебя? Об этом все знают...

Ты уже знал, что он скажет в ответ. Об этом не знают – об этом говорят. Все. Это просто – когда говорят все...

- Мы сражались с Гераклом, Ликомед. Я и он. Он был не на нашей стороне – он был уже почти богом и хотел перестать быть почти...

- Как же ты вышел из Аида?

- Ты когда-нибудь боролся с богами, Ликомед?

Тебе стало страшно тогда – ты помнишь, царь Ликомед? Тебе и так уже было страшно – но по-настоящему ты испугался именно после этих его слов. А потом убийца Минотавра посмотрел тебе в глаза.

- Я не вышел из Аида, Ликомед. И Геракл тоже не вышел. Его тень осталась там – и будет там, даже когда бессмертное тело взойдёт на Олимп. А тень, душа его – там... С ним-то я смог справиться. У него там осталась душа. У меня – тело...

Звёзды. Две звезды – и это не лихорадочно блестящие глаза изгнанного царя Афин. Это звёзды – звёзды на тёмном небе, светящие сквозь...

Сквозь тень героя.

- Оттуда не возвращаются, Ликомед.

И ты вспомнил. Как явился к тебе Тесей – ночью. Как никогда не выходил при свете дня из своих покоев, как бледнели рабыни, желавшие узнать ласки могучего Эгеида. И как каждую ночь он брёл сюда, на вершину утёса. Один. Тень...

- Оттуда не возвращаются... – шептал ты, пятясь по тропинке назад, прочь от этих звёзд, видимых сквозь глаза... Любой сказал бы тебе, что ты не прав – ведь был же Орфей, был Геракл... Тесей...

Об этом все говорят. Но никто не знает.

А Тесей снова отвернулся от тебя, он снова смотрел туда, где чёрное небо становилось морем. Эгейским морем...

- Чёрное... - слышал ты голос Тесея, несясь со всех ног, во весь дух, что было сил – вниз по тропе. – Всё чёрное... Как парус...

Уже у подножия ты заставил себя оглянуться...

Чёрная тень отделилась от вершины, шагая в небо, чтобы упасть в море... Сейчас нет границы между ними – между небом и морем... Но чёрная тень шагала именно в небо...

Никто больше не видел великого героя во дворце, никто не видел его возвращающимся, хотя все видели, куда он ушёл. И видели тебя – запыхавшегося, с безумным взглядом, трясущимися руками... И слышали:

- Оттуда не возвращаются!

А потом люди начали говорить – все сразу. Это легко – когда все. Но никто не знал. Никто.

А ты каждую ночь шёл к той скале – и видел тень, раз за разом с обречённостью Сизифа шагающую в небо, чтобы упасть... Снова и снова. Снова и снова. Каждую ночь – и ты шёл туда, чтобы видеть, потому что не мог не смотреть.

Каждую ночь.

В жару, в холод, здоров ли ты, болен – ты шёл к этой скале, чтобы видеть, как шагает в небо великий герой, снова и снова, раз за разом...

Никто не знает.

Только ты.

А он шагает – опять и опять. И однажды небо не сможет сбросить его...

- Это мой сын, Ликомед, - скажет прекрасная нереида. – Ахиллес, сын Пелея...

А ты будешь смотреть в его глаза и видеть звёзды... Небо не устоит...

- Ты не убивал его, Ликомед. Я знаю.

И – чёрный парус где-то в глубине его взгляда. И этот парус – всё ближе. Всё ближе...

Всё.

***

Ночью ты снова пришёл к этой скале. И снова на её вершине стояла тень.

Откуда тебе было знать о рыжеволосом мальчишке, стоящем по другую сторону? О мальчишке, в глаза которому глянет то, чем стал убийца Минотавра. О мальчишке, в глазах которого Тесей увидит чёрный парус, который позовёт его снова шагнуть вниз – как в первый раз, как в последний раз...

Нет, не вниз. Теперь – в небо! Не в бровь, а в глаз – навстречу приближающемуся чёрному парусу, способному закрыть собой и море, и небо, и землю.

Ты не знал об этом – ты не видел. Но когда возвращался во дворец, встретил рыжего Пелеида, идущего навстречу с другой стороны скалы, из-под обрыва. И ты заглянул в его глаза...

Море. Нет, не Эгейское – то плещется по-прежнему, вылизывая берега твоего острова. В этих глазах было другое море. И небо в них было другое, и земля – весь мир.

И было там что-то знакомое...

Звёзды, которые горели где-то далеко за этими зрачками. Звёзды...

- Ахилл? – спросил ты тогда у мальчишки, невольно отступая на шаг, узнавая кого-то ещё...

Рыжеволосый остановился и улыбнулся.

- Ты слышал про Елену, Ликомед? Её всё-таки украли. Поэтому я здесь.

- А... потом?

Он лишь засмеялся – и побежал к вершине, с которой недавно шагнула тень убийцы Минотавра. К площадке три на три шага, к камню, на котором так удобно сидеть...

Он не остановится и не присядет – он просто сделает шаг. В небо...

В эту ночь ты снова бежал прочь от скалы – сломя голову, со всех ног, во весь дух, изо всех сил, не разбирая дороги...

Ты дрожал – как и тогда. И зеркала встретили тебя знакомо безумным взглядом.

Никто не обратил внимания на твоё возвращение, как давно не обращали внимания на твои ночные прогулки, считая их долгом угрызениям совести. Никто не знал...

"Я не хочу, чтобы мой сын умер как Тесей".

- Зачем же тогда ты привела его ко мне, богиня? – хотел кричать ты, вспоминая, как мальчишка поднимается на вершину скалы, как шагает за край... В море? В небо?

А утром...

- Радуйся, Ликомед, - улыбнулся тебе Ахилл, вновь обряженный в женскую столу. – Дурной сон?

Ты не веришь своим глазам. Ты же видел, как он шагнул...

В небо.

- Этот сон больше не будет беспокоить тебя, Ликомед.

А потом прибудут корабли Одиссея, Диомеда и Нестора. "Украли Елену", - скажет кто-то, когда после спектакля на берегу прибывшие наконец узнают Ахилла.

Украли Елену... Война с Троей... Все герои Эллады...

Пелеид оглянётся, всходя на палубу корабля хитроглазого итакийца.

И ты снова увидишь звёзды.

И ночью – когда опять взойдёшь на ту скалу – ты увидишь звёзды. Просто звезды. А тени на вершине не будет. Будет только память о том, чём-то знакомом, увиденном в глазах рыжеволосого Пелеида...

Деидамия родила тебе внука. Рыжего.

И никакой больше тени на скале.

***

Героон – значит гробница для героя. Когда-нибудь афиняне заявятся на Скирос в поисках останков легендарного царя Тесея.

Они ничего не найдут.

Они просто не там будут искать...

***

Где-то посреди Эгейского моря плывёт к берегам Троады добрая тысяча кораблей – да не с добрыми намерениями. Пятьдесят из них возглавляет совсем ещё мальчишка. Ахиллом зовут. Рыжий, со звёздочками в глазах.

Герой.

Последний герой.

А героон – это не гробница для героя. Это последнее пристанище. А дальше – шаг в небо. Снова и снова, тенью падая в море, но вновь и вновь поднимаясь, чтобы опять сделать роковой шаг. И в очередной раз рок станет судьбой, и шаг – не роковым, а судьбоносным.

Не в море.

В небо.

И однажды небо не сможет сбросить его. Или – их?

Рыжеволосый мальчишка будет смеяться, глядя вверх.

В небо.

Глава третья. Неисповедимы пути к Илиону.

Глава третья.

Неисповедимы пути к Илиону

- Я же велел тебе не возвращаться, Фетида!

В царском доме Пелея давно уже не было места любви, да и никогда не было. Желания богов не всегда соответствуют желаниям людей. Ну, разве что желаниям – а любви не было. Была вспышка страсти, потом... Не было ничего потом. Желания богов не всегда соответствуют желаниям людей. Ну, разве что желаниям.

Фетида была прекрасна – но Пелей никогда не любил жену. Заключил по воле Зевса с нею брак, жил в одном доме, даже спал на одном ложе – но любовь? Откуда ей взяться? О чём ты думал, Дий Громовержец, благословляя эту свадьбу? Почему, сам испугавшись любви прекрасной нереиды, ты лишил её права на любовь?

Пелей, внук Зевса, сын справедливого Эака, зачем ты гонишь прочь данную тебе богами супругу?

Я тоже боюсь этой любви, как испугался её мой дед Кронид Тучегонитель.

Да и как не бояться любви этой женщины, если даже сына, на которого и устремлена вся её нерастраченную любовь, она может бросить в огонь? Я же видел своими глазами, я сам доставал его из очага!

- Убирайся!

Нереида спокойна. Нереида прекрасна. Нереида молвит голосом моря, сулящего бурю и штормы:

- Мне ничего от тебя не надо, Пелей Эакид. Всё, что я хотела – это защитить своего сына.

- Я видел, как ты хотела его защитить, кладя его на раскаленные угли!

- Но он до сих пор жив!

С этим царь мирмидонян не может не согласиться. Его сын всё ещё жив.

- Так чего же ты хочешь теперь?

Не жена – богиня. Не любовь – страх. Только страх перед бушующим в глазах нереиды океаном заставляет царя задать этот вопрос. А любовь – нет ей здесь места.

- Твой сын отправляется на войну, Пелей.

Царь позволяет себе горделиво усмехнуться.

- Война как раз дело героев, богиня. Я не собираюсь его удерживать!

- Война – дело армий, а не одного твоего сына! Дай ему воинов!

Задумался царь. Права Фетида. Хоть и пугает его собственный сын больше, чем жена, хоть и едва не забыл о нём, когда отдал на обучение Хирону... Всё-таки сын. Свой. А там будет война. Один в поле не воин. Да и добычи один на себе немного принесёт, будь он хоть самим Атлантом, взвалившим на плечи купол неба. Точно, нужна сыну армия.

- Хорошо! С Ахиллом будет пятьдесят кораблей с отборными моими войсками.

- Позволь и мне, царь, - выходит вперёд воин, молча слушавший их до сих пор. Патрокл-изгнанник, родственник через какое-то там колено, гость... И с Ахиллом сошёлся после возвращения того с Пелиона лучше самого отца. – Позволь и мне, царь. Я стану его щитом в бою и тенью в перерывах между битвами. Если смерть будет искать его на поле брани – я собой заменю твоего сына, и, если надо, умру вместо него.

Что это в глазах пришедшей просить, умолять, требовать, приказывать нереиды? Слёзы? Благодарность? К человеку?

- А если я скажу тебе "нет", Патрокл? – спрашивает царь, стараясь не встретиться взглядом с Фетидой. Верные воины нужны и здесь.

- Я выйду из этого зала раньше, чем ты успеешь сказать "нет", царь.

Опешивший Пелей пару раз беззвучно открывает и закрывает рот, но так и не успевает что-либо сказать. А воин уже скрылся за дверью – и "нет" так и не прозвучало.

- Похоже, кто-то любит твоего сына больше, чем его собственный отец, - горько усмехается богиня, направляясь следом за вышедшим из зала Патроклом.

- Патрокл может дать моему сыну только себя – я же дам ему армию! Каждый из моих воинов умрёт за моего сына!

- Да, и только твой сын умрёт сам за себя. Если его не заменит этот герой, обманув смерть, судьбу, людей, богов...

Патрокл не стал ждать в зале, пока прозвучит "нет". Но эти слова нереиды он услышал. В конце-концов, стоять можно и за дверью.

- Я обману, богиня, - прошептал он, направляясь к берегу – предстояло ещё подготовить к походу корабли, обещанные Пелеем. Война – дело армий, так что нужно было собрать воинов, надо выбрать тех из них, кто отправится с Ахиллом под стены Илиона, а кто останется здесь – беречь покой Пелея. Проверить снаряжение и оружие, запастись провиантом. Распределить обязанности, назначив командирами лучших. Много чего надо, чтобы отправиться на войну, и так мало надо, чтобы с неё не вернуться.

Удар меча.

Полёт стрелы.

Укол копьём.

И все они ищут одного – того, кому не суждено вернуться. И на пути у всех их должен стоять кто-то, кто сумеет обмануть смерть, судьбу, людей, богов...

Так много надо, чтобы отправиться на войну. Так мало – чтобы не вернуться.

Так мало надо...

Мало – но это всё потом. Сейчас надо думать о многом. Вот уже и причал.

Вышедшая из дворца женщина бесшумно скользнула следом за воином.

- Убереги моего сына, Патрокл, - шепнули волны, раскачивая обещанные Пелеем корабли.

- Уберегу, богиня, - пообещал воин, ступая на палубу...

Так мало надо, чтобы не вернуться.

***

Одиссей привёз Ахилла с собрания ахейских вождей и царей через два дня.

На берегу их встречала армия мирмидонян, готовая как один умереть за своего юного вождя. За тебя, Ахилл. А ты готов к этому?

- Я тоже умру за них...

Нет, Ахилл! – врывается в мозг голос, так похожий на голос мудрого кентавра Хирона. Умереть за них – не трудно. Ты готов к тому, что они умрут за тебя? Каждый из них?

- Патрокл!

Рыжеволосый мальчишка радостно бросился навстречу другу, стараясь не обращать внимания на зудящий в голове вопрос: "Готов ли ты?.."

- Я готов, Ахилл, - произносит Патрокл, хотя он, конечно, не может слышать этого вопроса. – И армия готова.

И мальчишеская радость утихает, будто пламя, задутое ветром. Они готовы – а ты, Ахилл?

- Я тоже готов, Патрокл, - говорит юноша. И добавляет еле слышно:

- За всех вас...

Ещё через день на горизонте появились бесчисленные паруса армады, собранной царями и героями Эллады для похода на крепкостенную Трою.

Ещё через день паруса исчезли за горизонтом вместе с пятьюдесятью новыми парусами – парусами кораблей, везущих под стены неприступного Илиона мирмидонян и их юного вождя.

Последний герой занял своё место в рядах прочих.

Идущие на смерть приветствуют тебя, Троя!

***

Смертей было сколько угодно – да только оказалось, что это не Троя. Это была Мизия. Страна союзника...

- Все они, азиаты, на одно лицо... И города их тоже, - будет потом оправдываться шкипер с флагманского корабля. Хотя, один ли он виноват? Армада из тысячи ста восьмидесяти шести кораблей – и ни один моряк не заметил, что Троя-то должна быть чуть севернее? Должно быть, боги, испугавшись того, что задумали, решили отложить начало конца.

- Все они, азиаты, на одно лицо... И города их тоже.

Более тысячи шкиперов пожмут плечами, разведут руками, почешут в бородах или в затылках, потрут переносицы, потеребят края хитонов...

Должно быть, боги...

Через какую-то пару тысяч лет крестоносцы также ошибутся – совсем немного, - приняв Константинополь за Иерусалим, и от досады, что нигде нет Гроба Господня, который собственно и шли освобождать от неверных, спалят то, что есть, сведя в гроб не одну тысячу добрых христиан. Но это – много веков спустя.

Это была не Троя.

И ведь вроде, не смотря на туман (что на него смотреть – всё равно ничего не видно дальше носа твоего корабля), всё говорило, кричало о том, что это не Троя...

Ведь было же сказано, что первым ступивший на берег Трои погибнет. Было? Ну и что?

Ахилл мирмидонец спрыгнул на берег первым. Видели ведь? Ну и что? Погиб Ахилл?

- Туман был, - будут оправдываться друг перед другом вожди. – Соскочил Ахилл на берег – и пропал из виду. Думали, погиб...

Оказалось – нет. Сражение закипело крутым варевом, обжигая вся и всех у самых стен "Илиона". Разбили "троянцев" в пух и в прах. Не всё, правда, было легко. Сошедшие на берег вслед за вождём мирмидонян гибли десятками – противник не был застигнут врасплох. Ну, ещё бы – раз сам сын Геракла (или вернее – сын самого Геракла) Телеф был здесь царём... Но кто ж знал?

Где-то впереди, среди густого тумана, поднимавшегося над кипятком сражения, мелькала факелом рыжая шевелюра Пелеида.

"О боги! Он же без доспехов!" – успел вздохнуть Одиссей, на всякий случай не спешивший спрыгивать на берег первым – а вдруг всё-таки Троя?

Не Троя. Мизия. Все они... И города их...

Мизийцы, увлекаемые вперёд самим сыном самого Геракла, сомкнули ряды и отбросили незваных гостей к самым кораблям. Тут бы и конец славному походу, если бы вновь не замелькала впереди огненно-рыжая шевелюра.

- Где ты был, когда нас опрокинули к берегу? – спросит потом Одиссей у юного вождя мирмидонян.

- В городе, - ответит тот, пожав плечами. – Дошёл до ворот, раскидал стражу, бегу вперёд, кто-то пытается меня остановить...

В этом месте рассказа улыбнутся оба – и Одиссей, и Ахилл. Как же – "остановить"!

- В общем, дошёл до противоположных ворот...

- Раскидал стражу, - подсказывает Лаэртид.

Сын Фетиды лишь пожимает снова плечами и кивает.

- Смотрю – один я совсем. Ну, думаю, всё, взяли Трою, можно назад – трофеи собирать. Ну и пошёл, не спеша, обратно. А вы оказывается ещё там...

Они всё ещё были там. Некоторые остались там навсегда, некоторые готовы были к тому же...

"И тут впереди будто кто факел зажёг, - вспомнит вождь рати ахейской - царь микенский Агамемнон Атрид. – Думал, Танатос за мной идёт".

"Не факел, - поправит его многокорабельный Одиссей, царь Итаки. – Маяк".

Стройные ряды "троянцев" рассыпались пеплом на ветру, оказавшись на пути у этой искры в тумане. Подобным первому камню, рождающему лавину, был Ахилл – повалились мизийцы сотнями, да только не накрыла лавина ахейское воинство – расступились те, не от гения полководческого своих великомудрых вождей, а от неожиданности и страха перед валящим вперёд безумной лавиной врагом.

Лишь Телеф Гераклид смог удержать неистового мирмидонянина – и то лишь ценой глубокой раны, в которой застряло ясеневое копье, подарок Хирона – бросать оружие на поле боя Ахилл не захотел. Как не захотел и добивать достойного противника – ведь за ним стояло столько недостойных!

Зажимая рану руками, Телеф увёл остатки войска под защиту стен.

А потом развеялся туман...

- Все они, азиаты, на одно лицо... И города их...

Это была не Троя.

***

- Радуйся, Патрокл! – поднял в приветствии руку Одиссей, всходя на палубу флагманского корабля мирмидонян.

- И ты радуйся, Одиссей, - ответил Патрокл Менетид. – Кому как ни тебе радоваться этой ошибке.

- С кем не бывает, – дёрнет раздражённо левым плечом итакиец. – Где Пелеид?

- Не думаю, что кому-то стоит видеть его сейчас.

Лаэртид двинулся к шатру, разбитому на палубе. Больше никого на корабле не было – воины праздновали на берегу заключение мира с мизийцами. Да и не стоило им видеть своего вождя сейчас.

Герой плакал.

- Слёзы на лице героя? Что я вижу? Слабую женщину или великого воина?

- Ты видишь величайшего воина, слабого, как женщина, Лаэртид, - проглотив слёзы, ответил рыжий мальчишка. – Забавно, правда?

- Ты победил...

- Кого? Союзников-мизийцев, с которыми сейчас пируют мои воины, обмывая вином свежезаключенный мир?

- Хочешь мира – готовься к войне...

- Я не хочу таких подвигов, Сердящий Богов, - сказал заплаканный мальчик – и что-то изменилось в его лице. Глаза, блеснувшие злобой, упрямо сжатые губы, трепещущие от ненависти ноздри. – Ты слышал, что говорят воины?

- Про волю богов?

- Да, про них! – и лицо юного героя вспыхнуло на зависть Эос-заре. – Я не хочу подчиняться ИХ воле!

- По их воле ты плывёшь на эту войну...

- По своей! – горячо воскликнул сын Фетиды. – Против воли матери, вопреки всем пророчествам – только по своей воле, да ещё благодаря твоей хитрости. Боги здесь не при чём! Только я и ты!

И Сердящий Богов испугался. Потому что это будет очень тяжёлая и очень долгая война. Она будет длиться не десять лет и даже не сто. И унесёт не одну жизнь – а будет уносить одну за другой, пока не кончатся все.

Сердящий Богов испугался.

Но он был согласен.

- Это будет долгая война, Ахилл.

Где-то, совсем недалеко от побережья Мизии, на острове Лесбос тянулась к небу одна из вершин многовершинного Олимпа, где боги, пируя, вкушая под танцы и пение харит и муз нектар и амброзию, решали судьбы людей. Если бы только они знали, что у самого берега Мизии, на палубе одного из кораблей два человека решали судьбы богов.

Они не знали.

Иначе...

Где-то в кромешном мраке Тартара, среди вековечного Хаоса изнывал от скуки насмешник Мом. Он уже всё решил.

Ты помнишь своё пророчество, Прометей?

И Мом смеялся. Ему было страшно – куда страшнее, чем Одиссею.

Хорошая забава. Как там говаривал Громовержец? Хочет "уменьшить бремя Геи-земли"? Он добьётся своего. В конце концов, боги тоже - бремя.

- Это будет долгая война, Ахилл...

Но пока их ждала крепкостенная Троя.

И многоопытные шкиперы будут снова дружно разводить руками, недоумевая, как от берега Мизии им удалось вместо Трои вернуться в Авлиду, откуда начинала свой путь "Непобедимая армада" ахейцев.

Наверное, потому и непобедимая, что вернулась без победы, - шутили жители острова Эвбея, встречая возвращающийся флот, который предстояло снова кормить и поить. Да ещё и убирать за ними...

Про бой с мизийцами вслух старались не вспоминать.

Троя ждала. Боги решали судьбы людей. Всё шло как обычно.

Всё.

И только два человека знали о том, чего не знали боги.

Будет война. Не с троянцами. Не с мизийцами.

Это будет долгая война, Ахилл.

***

- Ты, должно быть, шутишь, Лаэртид? Что значит – "мы не можем попасть в Трою"?

Крючконосый микенский царь Агамемнон, брат оскорблённого блудливыми троянцами Менелая, старательно делал вид, что он просто вне себя. На самом деле он был даже рад – после знамений, предвещавших, что ближайшие десять лет ему светит провести в Азии, вдали от родных Микен, драгоценной супруги Клитемнестры (которая, если присмотреться, ничем не уступает сестре своей Елене Прекрасной), от новорождённого наследника Ореста... В общем, было множество причин не плыть в Трою. А если уж и сами боги против...

В общем, Агамемнон был вне себя.

- Ты имеешь в виду, что боги против нашего похода? – с надеждой спросил старший Атрид.

- Боги сами хотели этой войны, - ответил, улыбаясь, Сердящий Богов и понемногу Раздражающий Микенского Царя итакиец. – И они её получат. Это будет долгая война.

Оба царя понимающе хмыкнули, но каждый по своей причине. Не десять лет, - ухмыльнулся Одиссей, зная, что война займёт куда как больше времени. Не десять лет, - ухмыльнулся Агамемнон, надеясь, что войны не будет вовсе, что поостывшие после первого порыва ахейские герои плюнут на клятву, данную братцу Менелаю на свадьбе его с Прекрасной Еленой.

Они бы ещё долго ухмылялись, думая каждый о своём, но в шатёр вошёл братец Менелай.

- Вспомни про дурака... – пробормотал, отворачиваясь, Агамемнон.

- Что? – спросил вошедший царь спартанский, наполняя первый попавшийся кубок вином. После похищения Парисом его божественной супруги, Менелай пристрастился к дарам Диониса. Не супруга, конечно, но хоть какая-то замена...

- Радуйся, брат! – уже громко произнёс старший Атрид, вставая навстречу младшему.

- Конечно... Мне есть чему радоваться... Жены дома нет – делай, что хочешь...

Менелай залился тихим пьяным смехом, поперхнулся вином и закашлялся.

"Мужа дома нет, - мрачнея, подумал Агамемнон, вспомив Клитемнестру. – Делай, что хочешь... Мне бы твои проблемы, братец".

- Так стоит ли плыть за ней? – Одиссей хорошенько стукнул по спине согнувшегося от кашля младшего Атрида, словно желая выбить из него одним махом всю блажь и дурь. Сейчас, когда боги спокойны и уверены, что после допущенных ошибок герои притихнут, прикусят языки и сложат руки. – В конце концов, пусть вся Ойкумена от края до края сотрясается от хохота, поминая обманутого мужа.

Хлопок по спине и слова помогли. Да и вино прибавило героического блеска тусклым обычно глазам Менелая. Немного портил героическое впечатление красный кончик такого же крючковатого, как у Агамемнона, носа, но в целом – герой! И горы ему по плечо, и море по колено, и лужа по уши...

- Я ведь муж? – то ли спросил, то ли заявил о себе младший Атрид.

- Ну, уж не мальчик! – согласился Одиссей. Агамемнон же прожевал в бороду что-то про: "Не мальчик. Девчонка. Баба. Размазня!". Но всё это - шёпотом.

- Что? – переспросил Менелай.

- Радуйся, брат, - громко произнёс Агамемнон, вновь оборачиваясь к Одиссею:

- Зачем ты пришёл, Лаэртид? Раз уж мы не можем доплыть...

- У меня есть проводник.

- Кто же это?

- Телеф Гераклид, царь Мизии.

- Разве Ахилл не убил его?

- Нет, и он готов дать нам своих лучших шкиперов. Если Ахилл исцелит его.

Атрид – тот, что потрезвее, поднял удивлённо кустистую бровь:

- И почему ты пришёл с этим ко мне, а не к Ахиллу?

- Потому что к Ахиллу пошёл сам Телеф – ты-то его не излечишь. Но ты можешь снова кликнуть героев, напомнив о клятве, данной ими твоему брату в день, когда выбрала его мужем себе дочь Немезиды Елена.

Глаза Лаэртида смеялись. Над тобой, Агамемнон Атрид. Глаза его спрашивали: "Ты боишься?" Глаза эти называли тебя трусом, обещая, что скоро это слово сорвётся и с уст многоречивого, и побежит из уст в уста, разнося, подобно мору, дурную славу. Чего хочет этот хитрец? Зачем ему эта война, на которую самого его пришлось волочить чуть ли не за уши, с ножом у горла единственного сына?

- Я кликну героев, Лаэртид. Но подумай – за женой-то из всех нас поплывёт только мой брат. А мы, все прочие – поплывём прочь от жён, детей, родных очагов, привычной жизни...

- А тебе не надоела привычная жизнь, Атрид? – спросил хитроглазый итакиец.

- Смерть пока ещё не стала для меня привычным делом. И едва ли когда-нибудь сможет стать им – мало одного раза для привычки.

- А если я скажу, что появился шанс, Агамемнон Атрид? – словно не замечая второго из братьев, продолжал убеждать избранного вождя над царями Одиссей. – Шанс переступить через собственную смерть – в новую, непривычную жизнь? И так – снова и снова – и пусть смерть станет привычной!

- А ты не боишься споткнуться, итакиец? О смерть-то?

Но Лаэртид уже вышел, оставив память о готовом сорваться с уст и потечь из уст в уста слове...

В дальнем углу шатра у открытой амфоры изумлённо таращил мутные глаза Менелай, и Агамемнон чувствовал, что выглядит сейчас не намного лучше брата.

Смерть, через которую можно будет переступить?

Но – Клетемнестра, Орест...

Микенский царь задумчиво дёрнул себя за бороду. Раз, другой – едва не вырывая клочья вьющихся волос.

- Я кликну героев, Одиссей, - произнёс он в пустоту. – И мы попробуем переступить через смерть. В конце концов, Гераклу-то это удалось.

***

- Моя судьба в твоих руках, Ахилл, - прохрипел царь Мизии.

Царь. Сейчас он был одет в нищенские лохмотья, ободран, голоден... И – рана, которая не спешила ни затянуться, ни убить Телефа Гераклида.

Ахилл с сомнением посмотрел на копьё, которое держал в руке. Судьба стоящего перед ним на коленях человека, осмелившегося стать у него на пути. Тот самый подарок Хирона. Нужно только уметь нанести этот второй удар – и всё изменится. Удар – и всё...

Человек, стоящий перед тобой, не жив и не мёртв, Ахилл. Нанеси второй удар – и всё изменится. Пропадёт одно из этих "не".

Не жив, не мёртв.

Которое из двух "не" уйдёт? Которое останется?

Решай, Ахилл, в твоих руках – судьба, научись её изменять. Против воли богов. Асклепий когда-то сумел – и мертвец поднялся, а самого ученика Хирона поразил перун перепуганного до смерти Громовержца. Бог, перепуганный до смерти – наверное, это забавно...

Этот человек, что стоит сейчас перед тобой, тоже боится. До смерти. После смерти он не будет бояться – но не боишься ли ты сам, Ахилл?

Судьба в твоих руках – измени её.

И копьё с ясеневым древком ударило. И пусть кто-либо скажет, что ударивший промахнулся.

Копьё вонзилось в землю.

- Ложись на ковёр, Телеф, - распорядился Ахилл. - Будем менять твою судьбу.

- А как же копьё?

- А при чём здесь копьё? – блеснул глазами рыжеволосый.

Копьё вонзилось в землю. Кто бы знал, насколько глубоко...

Спешащий за добычей Танатос долго не мог понять, что удерживает его, приколов край кроваво-алого плаща к одной из бесчисленных сумеречных скал мира мёртвых, мешая двинуться дальше, не давая покинуть царство мрачного Аида, срезать прядь волос с головы Телефа Гераклида, отправляя его душу туда, куда назначено судьбой.

Копьё слишком глубоко вонзилось в землю. В этот день Танатос так и не добрался до мира живых. А потом у него нашлись другие дела.

Ножницы мойры Атропос промахнулись на целую пядь, а Клото, не заметив промаха сестры, продолжила плести нить судьбы Телефа Гераклида – судьбы, которая изменилась. А третья из сестёр – дающая жребий Лахесис – лишь глянула изумлённо на сестёр, но ничего не сказала, а просто вытянула новый жребий для сына Геракла. И у Танатоса нашлись более важные дела, когда копьё с ясеневым древком было, наконец, выдернуто из земли и освободило край его плаща, оставив на алой материи едва заметную прореху.

- Ты лежи, Телеф, - омывая руки, произнёс Ахилл. – Тебе надо отдохнуть.

- А как же копьё? Второй удар? Который изменит...

- Когда захочешь, - усмехнулся Пелеид. – Только попроси. И всё изменится, но не думаю, что ты будешь рад такой перемене.

Телеф не стал просить о втором ударе. У ахейцев появился проводник, способный довести флот до берегов Троады – даже вопреки воле богов.

Что-то изменилось...

***

Лань. Трепетная лань. Испуганная лань.

Нежная шерсть струится между пальцев, подобная мягким локонам юной красавицы, и тело дрожит в пугливом ожидании – боли? Смерти?

Не бойся, лань...

Глаза лани. Взгляд испуганного животного, привыкшего быть жертвой. Тот взгляд, который рождается, когда обоняние подвело, и запах хищника коснулся вздрагивающих ноздрей слишком поздно, когда перед глазами - лезвия зрачков убийцы, готового впиться в горло. И поздно пытаться что-то сделать – лань замирает, словно связанная этим взглядом охотника-убийцы-хищника-жреца. Потому что бежать уже некуда и некогда – любое движение лишь откроет хрупкое горло незнающим жалости клыкам, сверкающим, словно ритуальные ножи.

Обмануло обоняние, запах смерти возник слишком близко, и шутник-ветер – пособник убийцы, хохоча, швыряет этим жутким запахом в ноздри.

Лань. Трепетная лань. Испуганная лань...

И хохочущий ветер подводит ближе уже не таящегося хищника, уверенного в себе, в своих силах, в твоём бессилии...

Лань. И нежная шерсть струится меж пальцами, подобная локонам юной красавицы...

И хрупкое тело дрожит в ожидании – боли? Смерти?

Зачем ты сделал это, ветер-предатель?

***

Телеф Гераклид был уже на ногах и вполне мог взойти на палубу флагманского корабля ахейцев.

- И чего мы ждём, Агамемнон? – спрашивал раз за разом рыжий мальчишка, заставляя недовольно морщиться крючконосого микенского царя. Всё-таки именно он, Агамемнон выбран вождём объединённого ахейского воинства – значит, заслуживает элементарного уважения со стороны всяких там... Ну, да боги с ним, с нахальным мальчишкой – кто бы научил его этикету на склонах безлюдной горы или на заброшенном острове?

- Чего мы ждём, Агамемнон?

Это уже Диомед. А вон стоят оба Аякса, и оба хотят спросить о том же:

- Чего мы ждём, Агамемнон?

Что им сказать?

И ветер, хохоча, швыряет в лицо запахом смерти. Нет, не его Агамемнона Атрида, великого героя и царя. Это запах другой смерти, чужой смерти...

И ветер, хохоча, швыряет в лицо запахом... Страшным запахом... Смерти ли? Нет, кажется, это запах бессмертия. Аромат амброзии, которую пьют на своих пирах светлые олимпийские боги. О приближении какого из этих ненасытных хищников ты извещаешь меня, Борей Астероид, сын звёздного неба и утренней зари, буйный бог северного ветра?

Артемида. Дева-охотница. Сестра сребролукого Феба-Аполлона.

- Радуйся, богиня, - шепчет гордый царь Микен, утыкаясь крючком своего царского носа в ковры шатра. Сейчас можно, сейчас никто не увидит этого. Сейчас все эти герои, повторяющие один и тот же вопрос, стоят, сидят, ходят, разговаривают, молчат, едят, пьют, спят, занимаются любовью с наложницами и даже друг с другом, даже иногда думают – где-то за пределами этого шатра. Их всех сейчас интересует один вопрос:

- Чего мы ждём, Агамемнон?

Один вопрос на всех. А ты тут один – один на один с ответом. И ветер, хохоча, швыряет в лицо запахом смерти.

- Чего ты хочешь от меня, богиня?

- Ты знаешь, чего я хочу.

Да, ты знаешь, гордый Атрид. Ты знаешь, почему непрестанно дует Борей, почему корабли всё ещё стоят в гаванях Авлиды, почему...

Богиня хочет крови. Крови плоти твоей и крови. Ей не нужен ты сам, ей не нужен твой брат Менелай...

Артемида хочет забрать у тебя дочь.

- Но за что, богиня?

- Ты знаешь, за что.

И ты знаешь, за что, царь. Ты убил священную лань в лесу богини-охотницы.

- Но кто мог знать, что это твоя лань?

- А никто и не знает, - холодно улыбнётся богиня. – Даже я не знаю.

А потом она смеётся, и Борей обдаёт тебя холодом своего дыхания, смеясь ей в такт. Ты слишком поздно почуял запах хищника, царь. А теперь ветер смеётся над тобой, плеща в лицо запахом смерти.

- Я могу что-нибудь сделать, богиня?

Последний шанс. Может быть, она согласится на иную жертву? Кого угодно!..

Богиня не даёт тебе договорить, додумать. Потому что:

- Ты уже ничего не можешь сделать, человек!

И - смех. И аромат амброзии от божественного дыхания. Тебе только кажется, или этот аромат и впрямь схож с запахом тления?

Ты уже ничего не можешь сделать...

Полог шатра поднимается, заставляя тебя вздрогнуть и вскочить. Но это не дышащий холодом смерти Борей. Это всего лишь человек – и он тоже ничего не может сделать. Входит Калхас-прорицатель, а насмешник ветер застыл чуть сзади, играя полами его плаща, не спеша входить – видимый лишь тебе...

Калхас изумлённо оглядывается, следя за взглядом старшего Атрида, но не видит ничего и никого – лишь колышущийся полог шатра, да края собственного плаща. Ничего удивительного, а уж страшного – и подавно.

Когда он снова поворачивается к вождю вождей, у Агамемнона уже достаёт сил прямо ответить на его взгляд.

- Радуйся, Атрид! – приветствует царя прорицатель.

- И ты радуйся, Калхас!

- Не много поводов для радости в стане ахейском. Теряют герои уменье и навык, ржавеют доспех и оружье, тела заплывают жиром, умы уступают безумию место – и что же виною всему? Промедленье!

В другое время царя рассмешили бы эти напыщенные слова, но время не было другим и не было другом. И с каждой секундой копилась в лагере злоба, рождённая бездельем.

- И что же за причина промедления? – вопросительно приподнимает бровь микенский царь.

- Ветер, Агамемнон.

Сказав это, прорицатель вновь изумлённо оглядывается, следя за испуганным взглядом царя. Но ему не виден Борей, гнусно ухмыляющийся тебе в лицо. И запах – не амброзии и не нектара. Тлен, гниль, холод... Смерть.

- Мне явилась Артемида, царь... – неуверенно продолжает Калхас, вновь не заметив никого у себя за спиной, и видит, как вздрагивает вождь воинства ахейского.

"Ты ничего не можешь сделать, человек", - слышится Агамемнону холодный голос. И царь понимает, что не может уже ничего.

- Отдай богине свою дочь, Атрид – и ветер переменится!

Царь смотрит в глаза прорицателю – но видит не его. Вот лицо Одиссея Лаэртида, а рядом с ним – Паламед, приставивший кинжал к горлу младенца Телемаха... "Отдай своего ребёнка, Одиссей", - говорят глаза Паламеда. Итакиец не отдал – а ведь он так не хотел идти на эту войну. А вот уже Ахилл – ещё совсем мальчишка. А рядом с ним уже сам Одиссей, держащий в одной руке меч, а на другой малыша Неоптолема... "Отдай своего ребёнка, Ахилл", - можно прочесть в глазах Лаэртида...

Они не отдали – и вот они оба здесь. Нет, не снаружи, за колышущимся пологом твоего шатра, среди прочего войска, спрашивающего в один голос тысячами голосов: "Чего мы ждём, Агамемнон?". Они оба здесь, рядом с Калхасом.

Они не отдали своих детей.

А ты?

- Богиня ждёт, царь! – напоминает прорицатель, прерывая затянувшееся сверх меры молчание. – И люди тоже...

- Хорошо, – опускает гордую голову старший Атрид. – Я отдам богине то, чего она хочет...

И Одиссей с Ахиллом исчезли. Нет, они не исчезли совсем – просто теперь они в лагере, среди своих изнывающих от ожидания и безделья воинов. Они не отдали своих детей – и потому они там.

А ты – здесь, в этом шатре, полог которого опускается за вышедшим прочь Калхасом. Нет, вот полог снова приподнимается...

Прорицатель вернулся?

Нет, это Борей-насмешник, хохоча, вырывается прочь.

Богиня ждёт, царь!

"Ты ничего не можешь сделать, человек".

***

"Радости тебе, Клитемнестра! Все герои Эллады, избравшие меня единодушно своим вождём, всё ещё ждут в Авлиде".

Гонец вышел из шатра мгновение назад – ещё колышется потревоженный им полог шатра. Его ещё можно вернуть.

"Великий герой Ахилл Пелеид не желает отправляться в поход раньше, чем назовёт женой нашу с тобой дочь Ифигению".

Почему Ахилл? Суровые морщины пробежали волнами по лицу микенского царя. А почему бы и нет? Не всё ли равно, какова будет ложь? А самому юному из героев должно быть вполне естественно присуще желание породниться с вождём объединённой ахейской рати. А остальные, кажется, и так женаты... И эдак...

"Торопись, вези дочь нашу Ифигению в Авлиду, чтобы здесь соединить её узами Гименея с великим героем".

Гонец вышел лишь мгновение назад, ещё колышется потревоженный его уходом полог шатра... Нет, это снова обманывает чувства ветер – поздно возвращать гонца. Поздно.

Но ведь можно послать другого! Женские сборы долги – второй гонец успеет!

"Видно, помрачили рассудок мой боги, когда писал я тебе первое письмо! Требуют боги великой жертвы от меня – дочь мою любимую Ифигению хочет забрать Артемида-лучница. Укрой дитя наше от смерти, Клитемнестра!"

Новый гонец входит в шатёр, принимает свиток с посланием.

- Спеши! – гневно сверкает глазами царь Микен. А из-за гнева выглядывает страх. Смотрит страх – и видит образы Одиссея Лаэртида и Ахилла Пелеида. Они не отдали своих детей.

***

Слишком холоден северный ветер Борей – куда холодней объятий похищенной Парисом Елены. И Менелай проснулся от ледяного прикосновения ветреного гостя – впервые трезвый за последние дни. Вино и тоска избороздили лицо младшего Атрида глубокими морщинами – не отличить его сейчас от старшего брата. И гонец не отличил.

- Ты хочешь что-то добавить к посланию, мой царь? – подобострастно склонился перед Менелаем вестник, уверенный, что остановил его тот же, кто направил.

- К посланию? Дай-ка, я освежу его в памяти…

Рядом улыбался невидимый Борей. Холодно улыбался, зло…

***

- Чего ждёт Агамемнон, как думаешь, Лаэртид? – спросил Ахилл, дуреющий от вынужденного безделья, у царя Итаки.

- Пойди, спроси, - пожал тот плечами в ответ. А потом почесал бороду и добавил: - Калхас болтал о какой-то жертве…

- Пойду, спрошу! – довольный возможностью хоть что-то сделать, вскочил Пелеид. Всё не на месте сидеть.

***

Не долгими были женские сборы. Обрадованная известием о сватовстве к её дочери самого Ахилла, Клитемнестра не медлила.

- Радуйся, дочь моя Ифигения…

Словно дороги стали короче, стелясь под колеса украшенной к свадьбе квадриги; словно все ветры стали попутны, неся невесту и мать от Микен до далёкой Авлиды…

- Радости тебе, муж мой Агамемнон! – светясь сама радостью, вошла в шатёр вождя ахейской рати царственная его супруга, под руку ведя дочь.

Ветер швырнул в лицо запахом смерти, заставляя сжаться тоскливо сердце старшего Атрида.

- Радости и тебе, жена моя Клитемнестра, - выдавил он, чувствуя, как давит на него тяжёлое и жестокое небо – и нет в Агамемноне мощи Атланта или величайшего из героев Геракла, чтобы выдержать эту тяжесть. – И ты радуйся, дочь моя любимая.

- Какие заботы гложут тебя, отец? Что беспокоит?

- Радость, дочка. Радость твоя беспокоит меня…

И царь торопливо уходит прочь, пряча лицо, прикрывая глаза – чтобы не видеть светящихся глаз дочери.

Глаза лани. Глаза жертвы…

И запах смерти вместе со смрадом бессмертия из уст хохочущей девы-лучницы Артемиды.

***

- Радости тебе, Клитемнестра! И тебе радости, Ифигения!

Менелай снова пьян, как пьян и задержанный им гонец Агамемнона.

- Братец тут письмо вам слал – мне было недосуг его прочесть, так что вы уже сами, раз уж всё равно здесь…

Ветер едва не опрокинул царский шатёр. Но потом успокоился, и, смеясь, вознёсся повыше – смотреть, забавляться.

***

Страх. Холод. Строчки кажутся кликами ритуальных ножей…

- Радости вам! – вспышкой света, языком огня врывается в шатёр юный воин, не остановленный стражами у входа – кто ж его не знает? Кто ж его остановит? И пламя его волос на миг отгоняет холод смертного страха, поселившегося в шатре. – Где тут царь Агамемнон? Мои мирмидоняне скоро обратно превратятся в муравьев, если ещё хоть пару дней пробездельничают на этом берегу…

Кто, скажите, не знает во всей Элладе, как зовут предводителя мирмидонян? Быстроногий Ахилл Пелеид, равных которому нет во всей рати ахейской. Даже женщины знают об этом.

- Нет нам радости, благородный Ахилл! – падает на колени перед ним Клитемнестра. – Спаси мою дочь! Неужели ты, герой, допустишь гибель той, что явилась сюда, желая стать твоей супругой?

***

Лань. Трепетная лань. Испуганная лань…

Нежность кожи, мягкость волос, прелесть юного тела, очарование лица… И глаза лани, слишком поздно почуявшей запах хищника.

- Не бойся смерти, прекрасная, - шепчу я, целуя её глаза. – Я назову тебя женой, и не отдам никому – даже смерти.

Вокруг нет никого. Заглянув мне в глаза, протрезвел и выскочил вон Менелай, исчезла, словно растаяла в воздухе, Клитемнестра.

Осталась только Она.

Лань. Трепетная лань. Испуганная лань…

- Ты прекрасна, жена моя, - шепчу я, касаясь губами губ, шеи, груди…

- Не бойся смерти. Ничего не бойся.

- Я не боюсь… - выдыхает она, когда мои губы добираются до упругого впалого живота, до судорожно сведённых бёдер…

Она тает под моими прикосновениями. Она становится морем желания – и я целую каждую каплю, я вхожу в это море, становясь с этим морем единым целым. Между небом и землёй – море. Она и я, я и она…

- Не бойся смерти, любимая… Я не отдам тебя никому.

- Я не боюсь… Я знаю… Ты не отдашь…

Она застонала, потом вскрикнула…

Это была первая и последняя боль, которую ты испытаешь… Жена…

Глаза лани. Взгляд испуганного животного, привыкшего быть жертвой.

- Не бойся, любимая.

- Не боюсь, любимый…

Когда вернулся в свой шатёр Агамемнон, ты встретил его улыбкой. Как отца.

- Радости тебе, Атрид. Благослови мой брак с твоей дочерью – это единственное, что ты можешь сделать.

Что ж ты замер, микенский царь?

"Ты ничего не можешь сделать, человек", - эхом мечется под сводом шатра голос богини.

- Отдаю тебе в жёны дочь мою Ифигению, Ахилл Пелеид. И благословляю ваш брак. О, Гименей!

Невидимая рука отдёргивает полог шатра, открывая взгляду ахейский лагерь, замерший в ожидании. Не все поймут, что же происходит, но все одинаково рады тому, что происходит хоть что-то.

В шатёр порывом ледяным врывается Борей – северный ветер, холодный, как жертвенный нож, что сжимает в руке идущий за ним следом прорицатель Калхас. И так же холоден взгляд жреца, и так же холоден голос.

- Исполни волю богини, царь! – требует Калхас, делая вид, что не замечает меня, стараясь казаться гордым и независимым – как же! Богиня сделала его исполнителем своей воли.

- Прочь! – говорю я наперекор этой воле, и прорицатель отступает на шаг, нелепо, будто пытаясь защититься, взмахивая жертвенным ножом. Потом ещё на шаг – опуская, едва не пряча в складках одеяния своё дурацкое оружие. Ещё на шаг – заглянув мне в глаза, увидев там что-то пострашнее ножей. Испуганно трепещет Борей, пытаясь убраться с моей дороги. Пятятся ахейские воины, боясь того, что увидел в моём взоре прорицатель, что теперь видят они все. Ещё на шаг…

Нет, не все пятятся. Ухмыляется Лаэртид – и делает шаг вперёд – ещё не повернулся грудью к остальным, готовый стать со мной плечом к плечу, но уже и не среди них.

Набычась, упираются ногами в землю, словно под порывами сильного ветра, застывают на месте Диомед и оба Аякса – готовые встретиться с моим безумием, лишь бы не показаться трусами.

Патрокл просто повернулся и пошёл к шатрам моих верных мирмидонян, расположенным на краю лагеря – далеко отсюда, но если Патрокл пошёл туда, значит, он вернётся, значит - я буду не один.

- Воля богини… - лепечет Калхас, тыча ножом туда, где за моей спиной – я знаю – стоит Ифигения. И я знаю, какие у неё сейчас глаза. Глаза лани. Испуганной лани…

Не бойся, любимая.

Не боюсь любимый.

Я не отдам тебя никому.

Они стоят. Они все смотрят на меня – и ждут. Моя воля – против воли богини. И их – чья воля, чьё безволие…

Не они. Они сейчас – никто, ничто.

- Где ты, богиня?! – кричу я, не глядя уже на замерших перед шатром Агамемнона воинов, но видя, как их масса приходит в движение. Как шлёпается на зад прорицатель Калхас, перепуганный моим неожиданным воплем; как пятятся герои; как пригнув головы и упёршись, подобно быкам, остаются на месте Тидид и два Аякса; как повернулся в полоборота ко всему и ко всем (и к войску, и ко мне, и даже к небу) Одиссей Лаэртид, натягивая тетиву своего лука…

Я даже успеваю позавидовать этому умению – стоять в полоборота ко всему. Успеваю, прежде, чем крикнуть снова:

- Где ты, богиня?!

Испуганно ткнувшись мне в грудь, кубарем летит прочь холодный Борей, до того трепетавший у ног, словно я наступил ему на хвост, а теперь шевелящий кудри и бороды героев.

Я не помню, не думаю о том, что наг и безоружен. Я помню только о той, что стоит сейчас у меня за спиной и о страхе в её глазах.

Не бойся, любимая.

Не боюсь, любимый.

А потом я вижу другие глаза, чужие глаза. Глаза медведицы, глаза охотницы, глаза богини…

Не бойся, любимая…

И я шагаю навстречу разъярённой богине. Остальные не видят её – но видят меня, и пятятся назад. Поднимают копья Аяксы, обнажает меч Диомед. Только лукавоглазый Одиссей видит больше остальных – глазами опытного стрелка, стреляющего даже на звук… Нет, он не видит богиню, но видит, куда смотрю я, так же ясно, как вижу я – и тетива его лука уже натянута до уха – как стреляют варвары. Знаешь ли ты, в кого целишься, Лаэртид-итакиец? Конечно, знаешь – именно потому, что не видишь.

В руках богини-охотницы лук и стрелы. Богиня видит только меня – и предназначенную ей жертву. Она не натягивает тетиву как Одиссей, она не нуждается в этих человеческих "штучках".

- Уйди с дороги, герой! – горят медвежьи глаза богини.

- Уйди, богиня, - говорю я.

Две стрелы срываются в полёт почти одновременно, заставляя меня вспомнить о том, что я безоружен и наг, заставляя вспомнить науку зверобога Хирона, сделавшего меня теперешним быстроногим Ахиллом. Бросаю себя навстречу стреле, но чуть выставив вперёд плечо, чтобы не дать божественному оружию коснуться тела. Воды Стикса водами Стикса – но рисковать не стоит, сердце-то у меня всего одно.

Я знаю, что Ифигения стоит прямо за мной, а, миновав меня, стрела должна достаться ей – но я не боюсь. Потому что знаю и другое – в полёт отправились две стрелы. Спасибо, Одиссей-лучник…

Стрела сбивает стрелу в полёте – воля богини, остановленная человеком.

А я не бегу, не прыгаю – лечу навстречу богине с глазами медведицы.

Действительно ли ты дева, как говорят, Артемида?

Я вижу, как поднимают щиты, готовые стать стеной у меня на пути, Аяксы и Диомед; как бросаются врассыпную остальные; как скулит побитой собакой Калхас, который от страха не находит в себе сил, чтобы подняться на ноги; как ложится новая стрела на тетиву лука итакийца Одиссея…

А потом я не вижу ничего. Только эти глаза – медведицы, охотницы, богини… женщины… девушки?

- Ты и впрямь дева, богиня?

Медведица. Всё тело её разом превращается в сплошной клубок когтей, клыков… ногтей, зубов… нежных пальцев и мягких губ…

Каменные мышцы статуи, сжатые моими руками, становятся нежным девичьим телом, боящимся боли…

Второй раз за день? Я имею в виду "свадьбы"…

Два зверя олицетворяют богиню-охотницу.

Медведица и лань.

Хищница и жертва.

И её глаза меняются, встречаясь с моим взглядом, не в силах ни оторваться, ни закрыться.

Лань. Трепетная лань. Испуганная лань…

Когти и клыки… Ногти и зубы… Нежные пальцы и мягкие губы…

Глаза лани. Взгляд испуганного животного, привыкшего быть жертвой…

А потом передо мной снова стоят оба Аякса и Диомед Тидид. А потом опускает лук, облегчённо улыбаясь, Одиссей. И чуть в стороне стоят ровные ряды моих верных мирмидонцев под предводительством Патрокла.

А в моих руках бьётся испуганная лань с глазами богини…

- Поднимись, Калхас. Вот жертва, которая удовлетворит Артемиду. Агамемнон…

Царь Микен подошёл, испуганно глядя в глаза. Не мне. Лани. Что он узнавал в них? Взгляд своей дочери? Или Артемиды-охотницы?

- Отправь свою дочь в Тавриду – богиня желает видеть её там. Живой…

Почему именно в Тавриду? Не знаю – мне сказали об этом глаза, я услышал это во взгляде…

А потом, как только кровь лани обагрила жертвенник, подул попутный ветер.

- Ахилл…

- Да, любимая?

Я смотрю в её глаза. Это не глаза жертвы. Это глаза женщины. Любящей. Любимой…

- Я не боюсь.

Певцы всё переврут потом – но ведь на то они и певцы.

Лаэртид молча хлопнул меня по плечу и пошёл к своим кораблям. За ним следом ушли Аяксы и Диомед, изредка оглядываясь в мою сторону. Патрокл отдал команду – и мои мирмидоняне пошли сворачивать лагерь.

Агамемнон подошёл ко мне.

- Ахейцы выбрали меня вождем, - сказал он, то ли желая напомнить, то ли боясь забыть, то ли предлагая поменяться местами.

- Я не пойду против воли людей, Агамемнон, - говорю я.

- А как же боги?

- А что боги?

У жертвенника ползает Калхас, расплёскивая жертвенные вино и кровь, измазываясь с ног по уши. На берегу сворачивают лагерь воины. Здесь стоят два вождя. А что боги?

- Ты - вождь, Агамемнон, - говорю я. То ли желая напомнить, то ли не желая забыть, то ли предлагая поменяться местами.

Он не захочет. Я тоже.

- Я не пойду против воли людей, Агамемнон.

- Отправляемся завтра, - говорит царь Микен. – На Трою.

Я лишь пожимаю плечами и возвращаюсь к своим мирмидонянам.

До утра Ифигения была со мной, утром она отправилась в Тавриду. Я знал, что она не боится.

Глаза. Медведица… лань… богиня… женщина… Только уже больше не девушка…

Мягкие губы касаются моих губ, а глаза топят в своей глубине без дна.

- Богинь слишком много, герой, - шепчут эти губы, кричат эти глаза. – Ты со всеми будешь бороться? Так?

Лань. Трепетная лань. Испуганная лань…

- Нет, богиня, - шепчу я в ответ. – Ты – единственная.

До Трои ещё так далеко.

Глава четвертая. Троя. Первые шаги

Глава четвертая.

Троя. Первые шаги

"Первый ахеец, ступивший на берег Трои,

Следущий шаг свой направит в царство Аида,

Насмерть сражённый рукой Приамова сына…"

Может, и не так говорили прорицатели, но все говорили об этом – первым ступивший на берег Троады, погибнет первым. Судьба, говорили знающие люди, солидно качая головами и беспомощно пожимая плечами.

Я всего лишь хотел обмануть судьбу, мама. Зачем же ты?..

***

Троянцы ждали на берегу, готовые растоптать тех, кто попробует сойти с подплывших кораблей, смести, загнать обратно в воду и окрасить морские волны пурпуром крови ахейских героев, или что там у них в жилах, у этих безумцев.

- Вы бы ещё дольше собирались, - будут после пенять друг другу ахейские вожди. С пеной у ртов. Сплёвывая от досады в пенные барашки волн за бортами. Величая друг друга пнями стоеросовыми. Только что теперь пенять?

Собирались и правда долго. Добирались ещё дольше. Хватило с головой, чтобы тревожные вести достигли умных голов, имеющихся в крепкостенном Илионе. И вот – снята ржавчина с доспехов, не спеша идут навстречу многочисленные рати и великие герои…

- Вы бы ещё дольше собирались, - насмешливо блестели начищенные до солнечного блеска панцири, щиты и шлемы, слепя глаза впередсмотрящих ещё от самого горизонта.

- Вы бы ещё дольше собирались, - трепещут гребни на шлемах и плащи за плечами вождей, колышимые ветрами во главе со вновь осмелевшим Бореем – он-то добрался раньше.

- Вы бы ещё дольше… - ядовитыми жалами наконечников смотрит в небо лес копий.

- Вы бы ещё…

И без пророков было очевидно – попытка высадиться на берег подобна и равна самоубийству. Так что, не только первый, ступивший…

***

- Я всего лишь хотел обмануть судьбу, мама…

- А я пыталась уберечь тебя от судьбы, Ахилл, - прошептала Фетида, растворяясь в волнах, покрасневших от крови, пролитой сегодня героями.

***

Хитрец Лаэртид хотел обмануть людей.

Я хотел обмануть судьбу.

То, что сделал он, заметили. То, что сделал я… Я ничего не смог сделать. Прости, Протесилай…

Зачем ты так, мама? Я просто хотел обмануть судьбу. У меня почти получилось.

***

Корабли итакийца Одиссея Лаэртида, филакийца Протесилая Ификлида и царя мирмидонян Ахилла Пелеида первыми врезались носами в песчаную полоску берега, оставленную троянцами нарочно для самоубийц.

Кто первым ступит на землю?

"Первый ахеец, ступивший на берег Трои,

Следующий шаг свой направит в царство Аида…".

Одиссей хотел обмануть людей.

Ахиллес хотел обмануть судьбу.

Протесилай пошёл навстречу судьбе и людям, которых не мог обмануть.

***

Я не видел, как бросил свой щит на берег Лаэртид, защищаясь от пророчества – и знал, что успею первым, вопреки всем предсказаниям.

Наверное, мне бы тоже стоило бросить впереди себя щит. Под ноги. Не зря же боги помнят о моей "ахиллесовой пяте". Мне тоже не стоит забывать. Но я просто не помню, какая из них – "ахиллесова пята", а какая – просто моя пятка. Ахиллесова. Поэтому я не бросил щит – я швырнул вперёд себя…

И только тогда заметил, как прыгает на берег с борта своего флагмана Протесилай Ификлид, приведший сорок кораблей из Филаки.

Меня не зря назвали быстроногим Ахиллом – я мог обогнать черепаху-судьбу. На шаг, на два, на три шага… На целую жизнь – пусть не мою, но хоть чью-то жизнь.

- Я мог обмануть её, мама. Обмануть судьбу!

- А если бы не вышло?

Я знаю, что ты просто боялась за меня. Но Протесилай мог бы быть сейчас жив, несмотря на то, что попытка высадиться на берег, заполненный троянским воинством, была подобна и равна самоубийству. Я мог нарушить это равенство, стереть его знак, переступить через все знамения.

На шаг, на два, на три шага впереди судьбы…

***

Корабль Диомеда был как раз между кораблями Ахилла и Протесилая, их весла едва не сломались друг о друга.

У Диомеда Тидида не было времени на удивление – впереди ждал враг.

Но когда этот рыжий мальчишка Ахилл обогнал время – Диомед успел удивиться. Снова.

Однажды он уже видел это – на берегу Скироса, когда огненно-рыжая красотка Пирра, скинув столу, превратилась в сгусток огня по имени Ахилл, ноги которого не касаются земли.

Краем глаза Диомед видел прыгающего вперед Протесилая – но тот был ещё так далеко от берега… Как небо от моря на чистом горизонте. А с другой стороны вперёд летел безумный огонь, готовый сжечь само время.

Ахилл успел сделать три шага, прежде чем Одиссей Лаэртид коснулся пятками брошенного перед собой на берег щита, и десять шагов – прежде чем в песок впечатались пятки Протесилая.

Но шаги Пелеида не оставили следов на прибрежном песке – опережая его, на берег бросилась волна, не давая шагнуть, наступить, коснуться даже одной песчинки…

Пелеид сделал ровно десять шагов по воде набежавшей волны, прежде чем ноги Протесилая утонули в песке троянского берега по щиколотку.

"Первый ахеец, ступивший на берег Трои…".

Копьё могучего Гектора Приамида не дало Протесилаю Ификлиду сделать второй шаг по этой земле.

"Следующий шаг свой направит в царство Аида…".

А потом медные жала троянских копий опустились, готовые встретить в беспорядке прыгающих на берег с бортов своих кораблей ахейцев. Но они опустились слишком поздно.

Однажды Диомед уже видел такое.

Рыжим факелом голова юного Пелеида вспыхнула среди воинов третьего, если уже не четвертого ряда троянского строя, когда копейные жала наконец опустились на уровень груди. И позади этого мальчишки-безумца была брешь. Узкая – в два шага, но троянцы уже не успели её сомкнуть.

Диомед не стал тратить время на удивление – через миг он уже был в этой бреши, и панцири и шлемы врагов раскалывались под его ударами, а глаза ещё живых противников, просто не успевших испугаться стремительного мальчишки-мирмидонца, теперь наполнялись страхом.

А впереди был этот самый мальчишка, который шёл уже вдоль строя, превращая ряды и колоны в бессмысленные, бесполезные, беспомощные толпы перепуганных людей…

А вот уже на берегу оба Аякса, вон он Паламед, вот поднято копьё для удара в руке Менелая…

Герои попали в свою стихию – и жили в ней. Каждый был один, каждый был один против всех, но что-то делало их всех одним целым. А за ними уже шли их собственные воины, быстро принимая подобие боевого построения. Все, как один… Как этот рыжий мальчишка в самом центре троянского воинства.

Если бы он не пошёл вдоль строя, выбрав себе самую сложную дорогу, то, возможно, Троя пала бы уже в этот, самый первый день.

Герои бились одни, каждый один, каждый один против всех, а чуть позади, но всё равно сильно отставая от своих вождей, превращались в металлических черепах, ощетинившихся, как ежи, иглами-копьями, шли их воины – просто люди, которым предстоит жить, когда эпоха героев уйдёт в прошлое, если, конечно, они сами доживут до тех пор.

И они шли следом за своими, казавшимися бессмертными, вождями, чеканя шаг, тесня смешанный строй врагов…

***

- Остановись, Ахилл!

Голос Лаэртида.

- Остановись! Они отступили за стены!

- Но мы можем войти следом! – кричу я, ещё не отрезвев от ярости боя.

- Но ведь мы пришли сюда не за этим, - спокойно, уже не крича, говорит он. Хитроумный Одиссей. Спокоен и рассудителен. Как всегда.

- Ты это здорово придумал – со щитом, - говорю я, останавливаясь.

- Я хотел обмануть людей, Ахилл. Кто-то должен был прыгнуть следом – прыгнув на берег первым.

- Первым должен был быть я, Лаэртид. Ты хотел обмануть людей. Я – судьбу…

- И боги узнали бы о том, чего пока ещё не знают? Не исполнившееся пророчество – что ещё им надо? Твоя мать Фетида оказалась мудрее тебя…

- Она оказалась глупее самой себя! Она-то знала, что я неуязвим! – кричу. На самом деле, этого наверняка не знал даже я – но мне хотелось кричать. А потом я пошёл к своему лагерю, который под командой Патрокла уже разбивали мои воины.

Берег встретил меня бурой от крови волной.

- Зачем, мама? Я всего лишь хотел обмануть судьбу.

- А я пыталась уберечь тебя от судьбы, Ахилл, - прошелестела волна, откатываясь прочь.

***

Берег испещрён тысячами тысяч следов. Те, первые, оставленные Протесилаем Ификлидом, затоптаны, стёрты… Но именно они останутся в памяти видевших, как они были оставлены.

Я мог бы обмануть свою судьбу, Протесилай. Но у тебя, как видно, своя.

Тысячи следов. Тысячи тысяч. И где те - первые?

Их должен был оставить я, Протесилай. А теперь их даже не видно – как и моих.

Корабль царевича из Филаки возвышался передо мной, подобный надгробью. И тысячи следов вокруг…

И вдруг я увидел те – первые. Его следы. Следы Протесилая, первым ступившего на берег Трои.

"…Следующий шаг свой направит в царство Аида…".

И я пошёл по этим следам.

Путь был недолог.

Первый шаг…

Второй…

Царство Аида.

***

Берег Стикса, девять раз опоясывающий царство неживых, был полон застывших в ожидании теней.

Забавное сочетание – "полон теней". Полон – значит "плен". Царство Аида и есть – плен. Темница без окон и дверей, в которой лишь суровые стражи, да те, кого они охраняют. Не всегда можно понять, кто же здесь пленники, а кто караул. Грозные окрики Харона, завывания и рычание Кербера - мало чем отличаются от стенаний и жалоб безликих теней, стёрших свои черты и натуры о грани застывшего здесь времени. Всё здесь безлико, почти всё безымянно, нет ни ярких красок, ни весёлых звуков – только чёрное и серое бросается в глаза, только печальное и жалобное касается слуха.

Третий шаг…

Призывно блеснул мрачной антрацитовой чернью вод старый знакомый Стикс. Зовёт, манит ледяной прохладой.

"Клянусь чёрными водами Стикса", - говорят боги, давая нерушимые клятвы.

Где-то на середине потока, что чернее ночи – чёлн вечного перевозчика Харона, а в одной из теней на его борту я узнаю ещё не стершегося о безвременье аидова царства Протесилая Ификлида, безучастно оглядывающегося назад, а потом с каким-то странным возбуждением поворачивающего лицо к приближающемуся противоположному от меня берегу – берегу, с которого нет возврата.

Что ты видишь там, Протесилай Ификлид? Что?

И я знаю – будто вижу его глазами.

Берег Трои. И не тени бездумно бродят по далёкому берегу – блещут щитами и шлемами могучие рати крепкостенного Илиона.

И первого, ступившего на этот берег, ждёт гибель. Ждёт, глядя в лицо тысячами копейных жал.

- Я буду первым, - шепчет тень-Протесилай. – Первым!

Здесь нет хитреца Лаэртида, который бросит себе под ноги щит. Нет безумца Ахилла, шагающего по воде, будто посуху – и не успевающего первым коснуться убийственного, проклятого, щедро отсыпанного судьбой песка на узкой полоске троянского берега.

Только он – Протесилай. И ещё – берег и троянское воинство на нём. И кто-то должен погибнуть первым.

- Я буду первым, - шепчет тень, готовясь спрыгнуть с носа хароновой ладьи. Первым. Пусть – смерть, пусть – царство Аида, откуда нет возврата. Пусть. – Я буду первым…

***

Черепаха. Медленно перебирая лапами, ползёт вперёд, и я – Ахиллес Пелеид, бегу следом, раз за разом покрывая те доли пространства, что успеет миновать закованная в панцирь тварь…

Слишком медленно, черепаха!

Я делаю четвертый шаг – прямо в обжигающе холодный поток чёрной реки, водами которой клянутся боги. И снова – снова! – погружаюсь с головой в этот поток нерушимых клятв и обещаний. Погружаюсь, чтобы вынырнуть на поверхность у самого противоположного берега.

Не надо, Протесилай! На том берегу, на берегу Трои я не сумел тебя опередить – ты уже был первым. Пора возвращаться.

***

Глаза в глаза. Испуганно визжат другие тени – это троянцы, те троянцы, которых убил я, вторым ступив на их берег. Убил первым, убил первых. И вот на этом последнем берегу они снова видят меня. Живого. И это страшнее, чем гибель от моего меча. С того берега они все ушли сюда. С этого берега им идти некуда.

- Ахилл? - узнает меня филакиец.

- Протесилай… Пора возвращаться.

- Но – первая смерть, смерть первого...

- Живи, Протесилай Ификлид! Дома тебя ждёт жена.

- Лаодамия, - вспоминает он. Вспоминает - а значит, ещё может вернуться!

- Возвращайся, Протесилай. Это моя война – я рождён для неё, и должен погибнуть на ней или выиграть. Или – погибнуть и выиграть. А за жизни каждого из тех, кто идёт рядом со мной, я буду драться как за собственную. Пойдём, тебе нечего делать на этом берегу.

- Но ведь ты…

Чёрная волна откатилась, обнажая чёрный песок под моими ногами. Я стою на берегу. На том, с которого нет возврата.

- Вот видишь, - улыбаюсь я. – Я первым достиг берега. А ты возвращайся.

Слишком стар Харон – слишком, чтобы научиться казаться дряхлым и немощным, чтобы суметь стать неразличимым среди перевозимых им теней, чтобы вовремя взмахнуть веслом – и толкнуть строптивую тень на берег, где уже нет тела, которое отбрасывало бы эту самую тень.

Но ты слишком стар, Харон.

Я решил, что Протесилай вернётся – и он вернётся.

Бессменный перевозчик теней лишь слегка двинул широченным плечом – плечом гребца, и лопасть весла понеслась к спине Ификлида – чтобы не удержался, чтобы только сделал шаг, после которого все прочие будут уже вести его среди бледных асфоделей аидова царства.

Бросаюсь навстречу – молнией зевесовой, лучом солнца-Гелиоса, рассекая надвое мрак царства неживых.

И черепаха-время замирает под моими ногами, я переступаю через неё одним шагом, она уже позади, и теперь недоумённо таращится вослед, уже не в силах догнать…

Харон не толкнул Протесилая – я остановил взмах его весла.

- Иди обратно!

И тень героя растаяла, пропав с палубы последнего перевозчика, но так и не ступив на берег забвения.

Ножницы в руках мойры Атропос-неотвратимой снова промахнулись, снова удивлённо посмотрела на сестру Клото, но продолжила прясть нить этой судьбы, и Лахесис потянулась за новым жребием для Протесилая Ификлида.

***

Царский дворец в Филаке молчал, как молчат все дома, мужчины которых отправились на войну. Молчат, ожидая и боясь новостей.

- Твой муж герой, - скажет Лаодамии мать её мужа. – Ты должна этим гордиться.

- Я боюсь этого. Героями не рождаются – ими умирают. Пусть он лучше живёт. Не героем – но моим мужем.

Дворец молчал, как и всякий дом, отправивший на войну своих мужчин.

А потом был крик…

- Протесилай!

И прекрасная Лаодамия, не стесняясь, во весь голос рыдала на груди восково-бледного супруга.

- Что же ты?.. Стоишь тут… на пороге… Как неживой, в самом деле! Благодарение богам – ты вернулся!

При "благодарении богам" Протесилай поморщился – недовольно? Недоумённо?

- При чём здесь боги?

Боги были не при чём. Боги даже не знали об этом.

Взмахнувший веслом Харон не увидел того строптивого, что не желал ступить на последний берег, и того наглого, что не хотел позволить первому сделать роковой шаг. Будто и не было… Может, и не было?

И боги были не при чём.

Только Протесилай был теперь бледен, напоминая скорее тень, чем живого человека. Слишком многое меняет смерть в человеке. Воля богов, судьба. Не все способны противиться этому, не у каждого хватит сил.

И Протесилай таял, словно восковая кукла, оставленная у слишком яркого огня.

В его глазах – если заглянуть поглубже, - можно было бы увидеть троянский берег и стоящую на нём рать. И ещё – тот самый, слишком яркий огонь, невольно топящий оказавшийся в опасной близости воск, - впереди, на добрый десяток шагов. Но даже этого мало.

Воск тает.

Стираются черты о время…

- Прости, Ахилл, - прошепчет живая тень. – Твой огонь слишком жарок для меня. Я не буду противиться воле богов. Судьба…

Могучий Танат был изумлён, явившись за прядью волос умершего в царский дворец в Филаке – причёска была уже подпорчена. Словно одну прядь уже срезали чуть раньше…

Танат пожал плечами и взмахнул лезвием.

Гермес, одному ему ведомыми дорогами, провёл тень к берегу Стикса.

Харон оттолкнулся веслом от берега – и чёлн, переполненный тенями, скользнул через поток.

Одна из теней – странно знакомая вечному перевозчику – стояла на самом носу и неотрывно таращилась на приближающийся берег, покрытый бледными цветами асфодела.

Никто не знал, что перед глазами этой тени выстроились не тени – воины в сверкающих на солнце доспехах. И надо было сделать первый шаг – чтобы не вернуться. И сделать его надо было обязательно первым. И так страшно было сделать этот единственный, но такой важный шаг, и не было рядом никого, кто опередит, и никого, кто остановит.

Взгляд тени, замершей с неподвижностью статуи на носу харонова чёлна, искал рыжую вспышку пламени впереди – бесшеломного мальчишку, ступающего по воде.

Но на этот раз его не было.

Со щитом или на щите…

Даже если бы у Протесилая был с собой щит, и он бросил бы его на берег себе под ноги, подражая хитроумному Одиссею – здесь это уже никого бы не обмануло и ничего бы не изменило.

Там – да. Там это могло обмануть людей, не умеющих обманывать судьбу.

Здесь же… Здесь все – на щите.

Прости, Ахилл, - молчала тень, прыгая с чёлна на поросший белыми тюльпанами берег. – Твой огонь слишком жарок для меня.

И тень неслась вперёд, стирая ещё кажущиеся твёрдыми кулаки о столпившуюся на берегу толпу теней, прорывая их неровный строй, стираясь сама, становясь одной из всех, из последних сил борясь с этой безликостью, и теряя последние отличительные черты в бессмысленных, как всякая война, столкновениях…

Царский дворец в Филаке молчал. Страшной тишиной дома, отправившего своего мужчину на войну и теперь уже знающего наверняка, что тот не вернётся.

Прекрасная Лаодамия ненадолго пережила мужа, ненадолго вернувшегося с войны, с которой он не должен был вернуться.

Когда восковая бледность его лица стала мертвенной бледностью, она сама сложила для Протесилая Ификлида костёр, и сама взошла следом.

А у стен Трои шли первые битвы, и гибли первые – сколько ещё их будет?

И были те, кто бились за многих – за чужие жизни, как за свою собственную.

Это была война не с Троей.

Первый шаг уже сделан – и богам не удастся остаться в стороне.

Глава пятая. Время спорить

Глава пятая.

Время спорить

Рыжеволосый мальчишка сидит на берегу. Шатры его воинов располагаются на самом краю ахейского лагеря. С противоположного края покой героев охраняет Аякс Теламонид со своими саламинцами. Где-то в центре стоит богато украшенный шатёр крючконосого Атрида Агамемнона, избранного вождём объединённого ахейского воинства и способного отдать жизнь собственного ребёнка во исполнение воли богов. Возле наскоро устроенной площади собраний красуется шатёр итакийца Одиссея… Да мало ли шатров в лагере? Бесчисленное множество. Пока…

Рыжеволосый мальчишка перебирает песчинки, глядя на море. Песчинки и капли – бесчисленные, неисчислимые, похожие друг на друга, как могут быть похожи только песчинки и капли. Утекающее, просыпающееся меж пальцев время, стремящееся вырваться из рук.

Горсть песка – в воду. Время – во время. Вовремя. Смешать времена в мутную жижу, в мягкую смесь, поддающуюся лепке, послушно принимающую формы, которые предадут умелые руки…

Пока эти руки умеют лишь владеть оружием. Где-то в лагере бряцает оружие, нарушая ночную тишину звоном. Звон… Но ведь звенят не только клинки!

И костяная кифара сама просится в руки, и пальцы рождают музыку, и звёзды-песчинки опускаются к самой воде, падая и пропадая в её глубине.

Время – во время. Вовремя. Всему своё время.

Когда звенят струны – умолкает бряцание клинков о щиты и шлемы.

Эти пальцы не просто разрушат мир – они его изменят, создадут заново.

Но – всему своё время.

А на утро – новый бой, и пальцы неохотно покинут струны, и, раньше, чем умолкнет тихий звон брошенного инструмента, меч столкнется с мечом, взгляд – со взглядом. И мечи будут высекать искры, и вспыхивать будут глаза пламенем боевого безумия, вспыхивать – чтобы заставить погаснуть глаза, со взглядом которых встретятся. Одни вспыхивают, другие гаснут – как звёзды, как миры.

Один герой – это страшно. Это вам подтвердят все те чудовища, которые были побеждены этими страшными одиночками. Один герой – это страшно. А слишком много героев вместе, в одном месте – это слишком много. Это страшнее, чем просто страшно.

И кто вспомнит, что ночью плакала кифара? Сейчас она молчит – и плачет по-настоящему. Как плачут беззвучно женщины, встречающие вести о гибели своих мужчин – беззвучно, давно растеряв силы кричать и рыдать.

Кифара плачет…

***

А потом были долгие десять лет, которые ползли один за другим, подобные медлительным черепахам. Днём звенело оружие, по ночам – кифары и лиры.

Музыка заглушала голоса, прятала в своих мелодиях слова, звучащие в такт, слова, рисующие узоры будущего мира…

Играя на кифаре – играешь с богами.

Мало кто слушал эти слова под музыку. Под музыку. Под музыкой – чтобы не было слышно сверху.

- Чего мы ждём, Пелеид? – нетерпеливо выводил свою обычную партию Большой Аякс.

- Я не хочу, чтобы они смотрели сверху, - пропоёт-прошепчет-ответит рыжий, перебирая струны. – Я хочу, чтобы они спустились.

- А потом мы им покажем! – ускоряет ритм Диомед Тидид, меняя мелодию до неузнаваемости. Мелодия ли?

- Лишь бы они заметили, - улыбаясь, вплетается вторым голосом хитроглазый Одиссей-итакиец. – Снизошли, присмотрелись… Они ведь привыкли не замечать нас.

Они привыкли не замечать. Сколько бы ни собралось героев вместе – слишком мало этого, чтобы стать соринкой в глазах богов. Так, взгляд кинут, придавят его тяжестью – и отвернутся привычно. Не заметят. Или сделают вид.

Калидонская охота…

Поход аргонавтов…

Семеро против Фив…

Поход эпигонов…

Всё-таки заставляли заметить. Замечали – но теперь этого мало! Пусть спустятся…

- А может, они боятся? – спросит Одиссей.

- Нас?

- Нас.

- Значит, мы сами пойдём к ним!

Десять лет. Долгие, почти бесконечные, почти вечность…

Аяксы ушли к своим шатрам. Диомед – к стенам Трои, чтобы погрозить кулаком защитникам, хвалясь собственным мужеством. Остался Лаэртид – он знает больше остальных, может, даже больше самого Ахилла. Не зря же его имя значит "дразнящий богов".

- Сыграй мне, Ахилл.

Струны, кажется, сами тянутся к пальцам, мечтая о прикосновении, желая помочь этим рукам создавать – пусть пока всего лишь звуки… Когда-то кто-то напишет, что вначале было слово. А что – слово? Звук. И звуки рождались под этими пальцами. Не просто звуки – начала миров.

- Поссорься с Агамемноном, - дразня мелодию, произнёс Лаэртид. – Боги боятся. Один герой – это страшно. Геракла вон напополам разделили: одну половинку в Аид, другую – к себе на Олимп. И ведь хватило героя – и туда, и сюда. Герой, это ведь не получеловек-полубог. Герой – это больше, чем человек.

- Об этом все знают.

- Но герой – это ещё и больше, чем бог. Об этом знают уж точно не все. Может быть, только боги – но и они не знают, а только догадываются. Ну, ещё я знаю, - усмехнётся итакиец. – Нас слишком много здесь. Нас, которые больше, чем люди, и больше, чем боги. И потому боги боятся. Поссорься со старшим Атридом, Ахилл. Пусть боги в это поверят, пусть начнут вмешиваться, уверенные, что нет в стане ахейском единства.

- Хорошо, - пожимает плечами музыкант. – Но как?

- Завтра ты пойдёшь на Фивы – здешние Фивы. Уж слишком очевидно они сочувствуют Илиону. И ты возьмёшь Фивы… А остальное – моя забота.

На следующий день мирмидоняне во главе с Ахиллом и Патроклом были уже под стенами Фив. Здешних Фив, азиатских, а не семивратных беотийских, разгромленных в своё время Диомедом и другими эпигонами, и не стовратных египетских. Олимп – многовершинный, Фивы – многовратные. Потому что много вершин у великой горы – в разным местах. Потому что много ворот у великого города – в разных местах. Но все ворота ведут в Фивы. Как и все склоны всех Олимпов ведут на небо.

Эти Фивы продержались недолго – к вечеру первого дня осады мирмидоняне уже приносили жертвы в фиванских храмах.

Среди трофеев были женщины. И среди прочих были две, прекраснейшие прочих – Брисеида и Хрисеида.

Остальное было уже делом хитроумного сына Лаэрта.

***

Над чем ты смеёшься во мраке Тартара, Мом? Что тебя забавляет?

Черепаха. Здоровая такая черепаха – мир можно на спине поставить. Да что на спине – на каждую пластину чудовищного панциря – по миру.

- Ты смеёшься, Мом? – сопит обиженно черепаха.

- Ты не выглядишь… - бормочет Мом, давясь от душащего его смеха.

- Не выгляжу каким? – сопот становится ещё более обиженным. – Отцом богов не выгляжу? Могущественным и всевластным?

- Нет, ты просто не выглядишь, Кронос, - совладав с собой, произносит Мом. И снова начинает хохотать, глотая тёмную воду, или в чём тут приходится плескаться.

Кронос. Время. Здоровая такая черепаха, ползущая через непроглядный мрак Тартара, сквозь первозданный, изначальный Хаос.

Черепаха.

Беги, Ахилл. Догоняй, обгоняй это земноводное!

- Ты думаешь, это смешно, Мом?

- Я не думаю, Кронос. Я просто смеюсь. Если я начну думать, мне станет слишком страшно.

И Тартар вновь сотрясается от приступов бездумного смеха.

Не надо думать – или станет слишком страшно.

***

Обе девушки были одинаково прекрасны, и расстаться с любой из них было бы жаль. Но решением войскового собрания Хрисеиду отдали Агамемнону Атриду…

- Атрид наш вождь! – кричал Одиссей на собрании. – Он имеет свою долю в добыче каждого – таков закон!

Таков закон. Закон – он хуже судьбы или воли богов, хотя и им заведуют боги. Возмездия там, справедливости… Но в первую очередь закон – это закон. А против этого не пойдёшь.

Вернувшись в свой шатёр, я увидел двух Брисеид. Глаза одной из них были глазами послушной рабыни, смирившейся со своим пленением. А глаза второй…

А глаза второй были глазами лани. И эти глаза смеялись надо мной, в то время как глаза первой меня боялись, и старались смотреть мимо. И ещё – глаза рабыни не видели обладательницу второй пары глаз в шатре.

- Выйди, - сказал я ей. И, так как кроме нас с ней, на её взгляд, в шатре никого не было, одна Брисеида вышла. Послушно, как рабыня.

- Радуйся, богиня, - приветствовал я Артемиду, когда мы остались одни. Нежные губы запечатали мне уста пьянящим вкусом (амброзия? нектар?) поцелуя, заставляя забыть, чьи же это губы… Шея, плечи, мягкие волосы, высокая и упругая грудь… живот… бёдра… И когда она успела раздеться? Ну, она-то ладно, она – богиня, да к тому же за этим и шла. А я когда успел?

Охота. Игра в хищника и в жертву, игра в любовь… Только ли игра?

Она застонала.

- Так не бывает, - прошептала она.

- Тебе ли – богине – говорить о невозможном? – спросил я, целуя эти губы.

- Ты сам невозможен, Пелеид, - вздыхает она, садясь на ложе, и кладя голову мне на плечо. – Что мы, боги-олимпийцы, можем? Так, мелкие чудеса. Молнии там, прочая чепуха, метаморфозы. А ты – ты невозможен. И это чудо…

- Мелкое? – пробую отшутиться. Кажется, она обиделась. Так и есть. И когда она успела одеться?

- Зачем ты пришла сюда, богиня?

- А зачем пришёл сюда ты?

Мы смотрим друг другу в глаза. И я вижу глаза лани. Животного-жертвы. Понимает? Догадывается? Боится, но всё равно – здесь. И смотрит мне в глаза, ожидая ответа.

- Зачем ты пришёл сюда, Ахилл?

- Это мой шатёр, - снова пробую отшутиться, но вижу, что снова неудачно. – Отсюда я пойду дальше, Артемида. Стены Трои возвели боги…

- Проба сил?

- Да.

Она молчит, но страх – жертвенный страх в её глазах – говорит сам за себя. И за неё. И за других. За себя? Или – за меня? Я не боюсь, богиня. И ты не бойся.

- Отец собрал вас здесь, чтобы никто не ушёл, - говорит она тихо.

- Я слышал – уменьшить бремя земли.

Она вздрагивает. Откуда? – читаю я в её взгляде. У меня был хороший учитель, богиня. Свадьбу моих родителей вы праздновали в его пещере, и на этой самой свадьбе Эрида по совету Мома-насмешника бросила на пиршественный стол яблоко.

- Почему ты не приняла участия в споре Геры, Афины и Афродиты? – спросил я, не став рассказывать о том, откуда знаю, зачем нас здесь собрали, и не желая открывать, зачем же мы здесь всё-таки собрались.

Проба сил.

И воля богов здесь не при чём.

Потому что они только хотели собрать нас здесь. А собрались мы сами. Меня, например, позвал Одиссей – а отнюдь не Зевс или ещё кто из светлых олимпийцев.

- Почему? – переспрашиваю, разрушая возникшую тишину. – Будь я на месте Париса…

- Ты сейчас спал бы с Еленой Прекрасной, а не с Артемидой-охотницей!

Она ревнует? Меня? Да ещё к Елене! Я ведь даже не был в числе её женихов, в отличие от прочих.

- Любовь Елены предложила Парису Пеннорожденная. Я же не знаю, что предложила бы ты.

И она вспыхивает ярче розовопёрстой Эос-зари. Всё-таки она дева – даже сейчас.

- Боюсь, что бы я ни предложила, ты выбрал бы обещанную Афиной воинскую доблесть. Хотя этого у тебя хватает и так, - она задумалась.

И я тоже. В самом деле – что бы я выбрал на месте Париса, решая спор прекрасных и завистливых богинь?

А потом я засмеялся.

- Что смешного? – дуется на меня богиня.

А я даже не могу объяснить. Я просто представил, как разглядываю трёх богинь, выслушиваю их обещания – и ем это самое яблоко. У них на глазах. А потом всего добиваюсь сам – и воинской доблести, и власти над всей Азией и даже всем миром, и любви прекраснейшей из женщин…

А яблоко бы съел. Даже семечек бы не оставил.

Мне не нужны ваши обещания, богини.

- Я бы съел это яблоко, Артемида, - говорю. – Или отдал бы его тебе – но ведь ты не участвовала в том споре?

- И не хочу, Ахилл. Потому я пришла сюда – первая из прочих. Остальные уже спешат следом – и Гера, и Афина, и пеннорождённая. И братец Аполлон, и Арей-безумец…

Мне стоило большого труда не завопить от радости, не подпрыгнуть вслед за бухнувшим в груди сердцем. Они клюнули, Лаэртид! Ещё немного – и они все (или почти все) будут здесь!

Осталось доиграть наше представление до задуманного эксода. Старик Хрис, убеждённый доверенным человеком итакийца, придёт требовать свою дочь – не зря же Атриду отдали именно Хрисеиду! И тот отдаст – потому что старик сошлётся на волю богов, услышанную от доверенного человека. А потом Агамемнон потребует возместить ему часть добычи – как вождь…

- Тебе не страшно, Ахилл? Неужели ты не понимаешь – все боги будут здесь!

- И ты?

Она молчит. Она смотрит мне в глаза…

- Нет… Я не пойду против воли семьи. И ты…

- А я пойду. У меня есть своя воля.

Она отворачивается. Она сейчас уйдёт.

Но должна же она что-то сказать!

- Со щитом или на щите, - шепчет она.

Со щитом или на щите.

Этими словами женщины продолжают своих мужчин на войну. А потом они будут ждать возвращения.

Я вернусь к тебе, богиня.

Со щитом или на щите…

Должно быть, я сказал это вслух. Потому что, уже уходя, она обернулась.

- Возвращайся, герой. Я буду ждать.

И вышла. Полог шатра разделил нас надёжнее каменных стен, долгих лет, бесконечных пространств…

Полог отдёрнулся, и я вскочил навстречу, готовый удержать, не отпускать…

Она вернулась!

Но, приподняв за подбородок прекрасное лицо, я вижу послушные глаза рабыни, смирившейся с пленом…

Брисеида.

Я отдам её Атриду.

А чтобы по-настоящему разозлиться на Агамемнона, мне будет нужно совсем немного – не смотреть в глаза той, которую поведут в его шатёр. Не смотреть – и видеть те, другие глаза.

Что мы играем, Одиссей?

Трагедию?

Наверное, всё-таки, трагедию, что значит – "песнь козлов". А я сейчас чувствую себя именно участником этого действа.

Потому что она будет ждать.

Со щитом или на щите…

У тебя не найдётся ещё одного яблока, Мом?

***

- Если ты не отдашь мне Брисеиду, я заберу её силой, Ахилл Пелеид! – горячится Агамемнон.

Главное – не смотреть ей в глаза. Не смотреть – и видеть иные глаза.

И чувствовать себя козлом. Участником трагедии.

- Царь, обличённый бесстыдством, коварный думой мздоимец! Кто из ахеян захочет твои повеления слушать? Кто их сумеет стерпеть и пожелает исполнить?

Это я говорю.

Конечно, не так всё это было возвышено, не обращался я к ямбу. Не время для песен – боги должны стать свидетелями нашей ссоры с Атридом. Боги должны поверить. И я стараюсь.

Главное – не смотреть ей в глаза. Не смотреть – и видеть…

Я уже обнажаю меч…

Ну, где же вы, боги?!!

И тут…

Глаза. Совиные глаза на лице женщины. Женщины в сверкающих доспехах, сквозь которую смотрят на меня все собравшиеся сейчас на площади, собравшиеся, чтобы послушать перебранку Атрида Агамемнона и Пелеидова сына Ахилла, могучих героев ахейских.

Все смотрят сквозь неё. Только я её и вижу. И ещё вижу – как следит за моим взглядом Лаэртид. Он тоже смотрит сквозь. Но если бы в его руках был лук – он бы не промахнулся.

- Усмири свой гнев, Ахиллес, сын Пелеев, богоравный герой, - говорит мне совоокая Афина-воительница.

"Тоже ведь дева", - невольно, но очень не вовремя приходит мне на ум, и от этой мысли становится стыдно. Козёл ты драный, богоравный Ахилл!

Видимо, моё смущение заметила и богиня – и истолковала по-своему. Не правильно истолковала – но именно так, как нужно.

Ты следишь за моим взглядом, Лаэртид?

Трагедия – песня козлиная – подходит к своему финалу.

Эксод – если кто не знает.

***

А был ещё и пролог, и парод…

Артемида действительно была первой.

А моровая язва, о которой потом расскажет слепец Гомер, началась уже после того, как полог моего шатра разделил нас – меня и богиню. Но ведь Гомер слеп – что он мог видеть? Да и не жил он ещё тогда.

Хрис не просто сослался на волю богов, как предполагали мы с Лаэртидом. После первого отказа Агамемнона вернуть дочь, жрец обратился к Аполлону Волчьему – и сребролукий примчался, гремя стрелами в колчане. Много оказалось стрел у бога – когда он возвращался на Олимп (не тот, всем известный, что в Фессалии, а местный Олимп, который ещё иногда называют Идой), колчан его был пуст.

И в лагере началась язва.

Козлы мы с тобой, Лаэртид.

Но кто же мог подумать, что всё так обернётся?

Девять дней – кровавый кашель, кровавый понос, гудящие головы, трясущиеся руки, подкашивающиеся, не держащие уже тела ноги… Многие гибли – из тех, которые не герои. А тем, которые герои, приходилось выходить в бой одним за все свои отряды. И – сдерживать натиск троянцев.

Спасибо птицегадателю нашему Калхасу – нагадил… В смысле – нагадал. Открыли ему боги свою волю божественную, желания свои несуразные. Лаэртид чуть с собой не покончил, когда узнал, что причиной язвы стала наша с ним по нотам разыгранная козлиная песня. Трагедия, то есть. Из лука хотел застрелиться – а он бы смог, я знаю, показывал мне однажды Лаэртид, как стрела, задев несколько камней под нужными углами, попадает ему в колчан за спиной… Рука дрогнула – лишь щёку оцарапал.

Диомед потом, когда узнал, едва нас с Лаэртидом не убил. Едва-едва. Совсем чуть-чуть не убил. И ведь прав был – потому я даже не сопротивлялся, когда он меня убивать начал. Потому что прав – козлы мы с Одиссеем.

А Атрид-то в роль вжился!

Как он требовал отдать ему Брисеиду взамен Хрисеиды, которую надлежало вернуть отцу! Уж и я не против был (забыл, что не стоит ей в глаза смотреть – в глаза послушной рабыни…), а он всё горячится.

В общем – мы за мечи…

Вот тогда-то и объявилась совоокая.

И Лаэртид проследил мой взгляд.

Брисеиду я уступил Агамемнону, вождю нашему – пусть успокоится.

И гневался я почти всерьёз – потому что в глаза ей не смотрел, когда её уводили из моего шатра.

Мор прекратился – доволен остался Аполлон.

И мы с Атридом в ссоре – до небес долетали наши оскорбления, сама Афина разнимала.

Ждём теперь остальных.

- А ты их поторопи, Ахилл.

Это Одиссей. Очередной спектакль придумал.

- Ты забыл уже что ли, чем наша затея с Хрисеидой и Брисеидой закончилась? Мои мирмидоняне до сих пор боятся нужду справлять – чтоб кишки из себя не выс…

- На этот раз всё гораздо проще. Обратись к матери. Она ведь у тебя богиня.

Меня словно ударили. Не мечом. Ладонью. По лицу.

Но прости меня, мама…

- Созови остальных посвящённых. Теперь решаем только вместе.

И ночью вновь звенела кифара. И под музыку звучали наши голоса. Под музыкой…

Все согласились с итакийцем.

- Козлы мы с тобой, Лаэртид, - сказал я ему под утро, когда остальные уже разошлись.

- В этом-то наша трагедия, Пелеид, - усмехнулся хитроумный. И добавил совершенно серьёзно: - В том, что мы это знаем.

И я пошёл к берегу.

- Услышь меня, мама!

Она услышала.

Козлы мы с тобой, Лаэртид…

***

- Радуйся, мама.

Мне было стыдно видеть радость в её глазах. Бездонное море радости.

- Радуйся, сын.

Её губы солоны – как слёзы, как кровь… как это море радости в её глазах.

- Ты звал меня, Ахилл? Ты хотел увидеться со мной?

Хотел, мама. Время не властно над тобой, лучшая из женщин – и глупцом был Парис Приамид, выбравший из предложенных ему даров любовь Елены Прекрасной. Кто такая Елена? Я не видел её до сих пор – и ничего от этого не потерял. А любовь лучшей из женщин? Вот это море радости, море любви в глазах матери – и ради этой любви не надо начинать кровопролитных войн, потому что эта любовь вдохнула в тебя жизнь, и именно жизнь твоя нужна ей, а никак не смерть. Дурак был Парис.

А я – козёл. Сатир козлоногий, лживый речами и помыслом мерзкий.

- Помоги мне, мама. Ты родила меня для недолгой жизни – но пусть жизнь эта будет яркой, подобной светилам небесным! Царь Агамемнон меня унизил пред воинством всем ахейским, лишив законной добычи…

- Тебе так дорога была эта девушка, Ахилл?

Меня спасает сейчас только одно, давая возможность продолжить этот спектакль. То же, что помогло мне разыграть сцену с Агамемноном, разозлив и его, и себя.

Помогает. И я лгу.

Главное – не смотреть ей в глаза.

Тогда – Брисеиде, теперь – собственной матери. Чтобы не узнать взгляд, который не даст самому поверить в собственную ложь. И я не смотрю. И я верю.

Веришь ли ты мне, мама?

- Нет, мама, кто для меня эта девчонка? Но мне дорога моя слава и честь. Я хочу быть героем. Я хочу умереть героем…

- Я не хотела бы, чтобы ты умер.

- Но тусклая жизнь, отдающая тленом долгих, бесславно прожитых лет, сама подобна смерти! Я чувствую себя мертвецом!

Я чувствую себя подлецом.

И я не смотрю ей в глаза, потому что главное – не смотреть. Но я и так знаю, что там слёзы. Море слёз…

- Чем я могу помочь тебе, сын?

- Сам Громовержец Кронид был влюблён в тебя, мама. Попроси его вмешаться! Не зря же Справедливость и Правосудие стоят у его трона – не должен терпеть Дий нарушения законов царями земными. Агамемнон поступил несправедливо... Просто попроси Зевса вмешаться. Скажи ему, что меж великими героями смертная ссора и взаимная обида, что пришла пора показать свою волю и власть светлым олимпийским богам – иначе беззаконие вырастет в Хаос…

Слишком много героев – это слишком.

Пора вмешаться светлым олимпийским богам. Самое время.

***

Громадная черепаха-время медленно перебирает короткими ножками. Ещё шаг – и я переступлю через неё.

Самое время.

***

- Я передам твои слова Тучегонителю Зевсу, Ахилл. Но обещай поберечь себя.

- Десять лет длится эта война, мама, и я всё ещё жив.

- Это последний год…

- И мне надо многое успеть!

Шелест волны, мелкая галька трётся боками друг о дружку. Передо мной море – просто море. Я так и не решился посмотреть ей в глаза ещё раз.

Море… Горе…

Эти слова так похожи.

Море радости было в глазах прекрасной Фетиды, явившейся на зов сына.

Море… Горе…

Я не решился посмотреть ей в глаза на прощанье, но я знаю, что увидел бы там. Наверное, даже лучше, что я не посмотрел.

***

- Радуйся, рыжий.

- Радуйся, рыжий.

Я рад Одисеею, но не до радости мне сейчас. Моя радость утонула в глазах моей матери.

- Что тебе нужно, Лаэртид?

- Мне нужны твои глаза, Пелеид.

Порой я думаю, что хитроумный итакиец ведёт какую-то свою игру с богами. Нет, не правильно – не с богами. Против богов. Не зря же он прозван Сердящим их.

А если думать не только порой, но и головой, да ещё и регулярно, то нельзя не понять – ведёт. И игру ведёт, и в игре ведёт. И так уж получилось, что я вписываюсь в её правила. В его правила. А какие могут быть правила, когда – с богами? То есть, когда против богов? Да никаких. Вот он и играет – без правил. Как и я. Козлы рыжие…

- А что ты хочешь увидеть моими глазами, Лаэртид?

- То, чего не вижу сам.

Я помню. Две стрелы, одновременно отпущенные в полёт из двух луков. Один лук был в руках хитроумного итакийца.

- Ты знаешь, куда смотреть?

- Знаю. А ты – смотри. Во все глаза смотри, Ахилл. За все глаза.

Мы не надеваем золото и пурпур – не время. Серые плащи с капюшонами, прячущие от ненужных взглядов факелы наших кудрей.

- Это шатёр Агамемнона, - шепчу я.

- Я знаю, - шепчет он.

Он знает, куда смотреть. Если боги решат вмешаться, то с кого начнут? Уж точно не с уединившегося со своей обидой Ахилла, Пелеева сына! С вождя они начнут. С самого-самого.

Тиха троянская ночь…

- Смотри, Пелеид, - дышит в ухо Одиссей. – Во все глаза, за все глаза…

Спит ахейский лагерь. Вожди, воины, корабли – всё спит, все спят. Ночь всё-таки – что можно увидеть ночью? Только сны…

А потом я вижу!

Вижу сон!

Сон Агамемнона Атрида, приведшего под стены Трои сто кораблей с воинами из Микен и Коринфа, Клеонаха и Орнии, Арефиреи и Сениона, Пелены, Эгиона…

Что же ты видишь, властительный Агамемнон, славою гордый, блистающий саном своим верховным, выбранный первым средь прочих могучих героев?

Что ты видишь?

Сон.

Слишком много героев – это слишком. Так думают боги. А как насчёт самих миродержцев?

Слишком много богов – это слишком…

И ведь у каждой речки, каждой рощи, горы, дерева, травинки, песчинки, ремесла, поступка – у всего свой бог. Мелкий, никчемный – но бог.

И у каждого сна – свой бог. Нет, не так. Каждый сон и есть бог. Его-то я и вижу.

На Нестора-старца похож. Старый такой божок. И вроде умён и крепок пока, а вот же, на побегушках у светлого Зевса-тучегонителя. Не идти же, в самом деле, царю богов сны лично показывать. Этого вот послал.

- Открой глаза, богоравный Агамемнон! Открой глаза и радуйся!

Какая уж тут радость, когда незнамо кто в твой царский шатёр заходит – а стража где? Страшно Атриду глаза открывать, да только старцу того и нужно. Он же – сон, его с открытыми глазами несподручно смотреть – это он так, для красного словца произнёс, насчёт "открой глаза". У страха глаза велики, особенно, когда закрыты.

- Боги решили даровать победу ахейцам. Нынче же овладеешь ты крепкостенною Троей! А возомнивший о себе невесть что мальчишка Пелеид – зачем он тебе? Без него справишься – и вся слава тебе достанется. И трофеи – всё тебе.

И пропал.

И сон пропал, и страх пропал. Открыл Агамемнон Атрид глаза, вскочил – сейчас побежит овладевать крепкостенной. Вот так и побежит овладевать, как встал – нагишом, с вздыбившимся от возбуждения… Тьфу!

В общем, и нам с Лаэртидом пора пропадать. А то Атрид как овладеет под горячую руку, или что там у него...

- Ну? Что? – допытывается по дороге итакиец.

- Сон был Атриду. Нынче же он овладеет Троей.

Почесал в затылке Лаэртид, мысль поумнее вылавливая, задумался, какими бы словами многомудрыми свою мысль выразить. Нашёл, кажется.

- Нет, - говорит. - Не овладеет.

- Почему? – спрашиваю.

- Сон – это ещё не сонм, - выдаёт он свою многомудрость за высшую истину. И подмигивает мне хитро. – Вот когда они все соберутся – тогда и возьмём Трою. А Атрид глупец – не может он никак понять, что не с Троей эта война.

Атрид не понимает. А мы? Я начинаю сомневаться, я начинаю бояться, я начинаю…

- Ты это кончай, Пелеид, - сразу суровеет голос итакийца.

И глаза – цепкие, всевидящие. Стрелок, лучник. На звук стреляет, на нюх, на взгляд – на чужой.

И видят его глаза мой страх, отслеживают как Артемиду-лучницу в тот памятный день.

И – чудится мне? – натянуты луки. Лук в руках моего страха и лук в руках моего друга. И две стрелы – одновременно. Как тогда. А потом я бросаюсь навстречу своему страху – и побеждаю…

Спасибо тебе, Одиссей Лаэртид.

А он без обычной своей лукавой-луковой улыбки говорит:

- Никто не может удержать тебя, Пелеид. Никто. Но ты сам – должен. Удержи себя. Недолго уже – пусть они только придут.

- Весь сонм?

- Весь сонм. Они ведь тебя боятся, Ахилл, сын Фетиды.

И тогда я решаю, что не буду себя держать. Просто не смогу – потому что никто не сможет. Просто на время я пойду в другую сторону.

На время.

Не переступлю – наступлю.

- Я не приму участия в сегодняшней битве, - говорю я багровеющему востоку, прячущемуся за стенами Трои. Я знаю, что закат в море за нашим лагерем будет не менее кровав – но не приму участия в сегодняшней битве. Чтобы не пришлось держать себя…

- А это правильно, - ухмыляется опять Одиссей, зля своей улыбочкой богов и людей. – Дай и другим заслужить славу.

И уходит лукавоглазый. Славу заслуживать.

И я ухожу. На время. На мокрую спину громадной черепахи, ползущей во мраке Тартара…

- Мама!

Море кидается мне навстречу, обнимая неожиданно (неожиданно ли?) тёплой волной. Тёплой и такой солёной. Словно слёзы, словно радость…

- Радуйся, лучшая из матерей!

- Радуйся и ты, сын.

В глаза. На этот раз – обязательно посмотреть ей в глаза, чтобы насмотреться, раствориться, чтобы не солгать.

- Мне нужно попасть в Аид, мама. Ты же знаешь туда дорогу – ты купала меня в водах Стикса.

- Там не место живым, - хочет сказать она, но не говорит. Потому что помнит мою недавнюю ложь – про тусклую жизнь, лишённую блеска славы, жизнь, подобную смерти.

- Я проведу тебя, - говорит она вместо этого. – Дай мне руку, сынок…

Первый шаг…

Второй шаг…

Царство мрачного Аида.

Как тогда – следом за Протесилаем.

Зачем я иду теперь?

Стикс.

Слишком темны твои воды, река, которой клянутся боги. Откуда и куда стремится твой поток? Что он несёт и кому?

Не держи меня, мама!

С головой – в волну! И против течения. Вниз, вглубь…

Выныриваю я уже в Тартаре. И что-то огромное рядом. Огромное, кажущееся бесконечным.

Черепаха.

А потом совсем рядом, но чуть сверху – смех.

- Я на солнышке лежу, я на солнышко гляжу, на себе его вожу, небо на плечах держу! Всем ещё я покажу, всех за что-то накажу – этим в руки по ножу, да каждому под хвост вожжу!.. А вот на Ахилла Пелеида я не гляжу. Что я в нём не видел? Мокрый, рыжий…

- И ты радуйся, Мом-насмешник! – кричу в темноту.

И тут же чувствую, как чья-то рука меня за плечо хватает и наверх тянет.

- Радуюсь, Пелеид. Ну, садись, раз пришёл – в ногах правды нет, поищем её в том, что повыше ног. Поболтаем – благо, время для этого есть.

И хохочет. И ладонью – по каменному панцирю огромной черепахи, только вздыхающей тяжко от его насмешек.

Время есть. Можно суп сварить, можно так – зубами в панцирь вцепиться.

- Ну, рассказывай! – требует Мом. – Как там? Война?

- Война, - говорю.

- И кто побеждает? – спрашивает.

- Нас, - отвечаю.

- А ты хочешь, чтоб мы?

- Нет, - говорю. – Хочу, чтоб вас.

Смеётся. И ладонью хлопает. По тому, на чём сидим. По времени, то есть.

- Слыхал? – кричит куда-то вдаль и вниз смеющийся бог. – Слыхал, Кронос, чего мальчишка хочет?

- Слыхал, - булькает внизу. – Чтоб вас!..

Мом хохочет опять, словно его кто в подмышки чешет. Снизу кто-то булькает. Я тоже лыбиться начинаю. Потому что знаю – меня ничто не остановит.

***

Мы договорились. Я – и Кронос, отец олимпийцев, сыном своим, Тучегонителем Зевсом, низвергнутый в Тартар.

Мы договорились…

Но, хоть убейте, не могу вспомнить, о чём.

Или – боюсь вспомнить?

Но теперь уже точно знаю – ничто меня не остановит. Я совершу свои сто ашвамедх, Хирон. И небо дрогнет…

А пока я снова на берегу, и – хоть убейте! – не помню, как здесь очутился. За спиной – корабли моих верных мирмидонян.

Тёплая волна нежно касается моих ступней, ахиллесовой моей пяты…

- Спасибо, мама.

- Побереги себя, сынок.

Она уходит – я чувствую. Но почему море такое же тёплое? Как кровь…

И я понимаю – кровь.

Не отблески медлящего рассвета или неторопливого заката – кровь.

Сколько же времени прошло? Сколько успела проползти эта черепаха, пока я бежал следом?

***

Слишком незаметно ползёт время, когда попираешь его ногами.

Меня не было три дня.

Глава шестая. Пришествие богов

Глава шестая.

Пришествие богов

Запах.

Первое, что заставило меня очнуться. Нет, всё-таки второе – потому что первым вернулось зрение.

Вид моря, красного от крови, и кораблей, окрашенных тем же цветом… Может, это просто закат?

Но потом возник запах. Невозможный, неправильный, неестественный здесь, на самом берегу.

Запах гари. Так горит дерево…

Они взяли Трою?

Нет, стены Илиона строили не из дерева. В отличие от бортов наших пентекор.

Неправильный, невозможный запах – потому что корабли не должны гореть. Сжигают обычно мосты…

Может, Агамемнон сошёл с ума и решил отрезать путь к отступлению себе и всем прочим? Победа или смерть, мол… Нет, не допустили бы!

Но запах…

Ветром в лицо. Солью морской воды на пересохшие губы. Запахом гари в ноздри…

Сколько дней меня не было?

Тогда я ещё не знал. И испугался. Не за себя – за тех, кто был здесь.

- Кто здесь?

Голос. Живой голос живого.

- Кто здесь?

Медленно поднимаюсь (и когда успел упасть на колени?), оборачиваюсь к спрашивающему. Воин. С копьём наперевес, нацеленным мне в грудь, прямо напротив сердца.

- Мой царь!

Копьё уже поднято к едва успевшему отпрянуть небу в приветственном салюте. Но почему опущены его глаза, только что так внимательно изучавшие меня?

Ночь траурным покрывалом кутает лагерь, пугающий запахом гари и случайными искрами. И вдруг понимаю – там (здесь!) и впрямь траур. Но не меня же они, в самом деле, хоронили!

- Что в лагере, воин? Где Патрокл?

Глаза! Подними глаза, воин! Посмотри на меня, ударь взглядом, как ударил бы копьём предателя или илионского лазутчика! Или просто ударь…

- Где Патрокл? – спрашиваю я, всё ещё не веря, но всё уже зная.

- Волею богов, мой вождь…

Лучше ударь меня, воин. Не взглядом – копьём. Как лазутчика, как предателя…

- Я стану его щитом в бою и тенью в перерывах между битвами. Если смерть будет искать его на поле битвы – я приму облик твоего сына и умру вместо него…

Зачем ты рассказала мне об этом, мама?

Голос всё ещё тянущегося в струнку воина возвращает меня в сейчас, не давая уйти в тогда – когда умирал Патрокл Менетид. Умирал за меня, вместо меня, мною…

- Мы думали, это был ты, царь! Мы шли за тобой… За ним… мы едва не взяли Трою – четырежды поднимались на стены! Но воля богов…

Воля богов!

Потом я слушал Одиссея, Диомеда, Аяксов, Менелая… Но всё-таки первым – итакийца. Он не соврёт и не ошибётся. Надеюсь...

- Боги вмешались, Пелеид. Они не смогли остаться в стороне! Боги стояли на стенах, боги сражались в поле! Одной их воли уже недостаточно, чтобы управлять нами – им приходится вмешиваться. Они были здесь – и я их видел!

Видел я этих богов…

- Как погиб Патрокл?

Чешет в затылке итакиец.

- Я думал, что это ты. И все думали. Ты… Он четыре раза поднимался на стены…

- Как он погиб?

Лаэртид рассказал. И о том, как погиб Патрокл от руки Гектора, раненый перед этим блистающим стрелком - Фебом-Аполлоном, встретившим его на илионской стене. И о том, как едва не погибли все…

- Тидид ранил самого Арея, а перед тем – Киприду Пеннорождённую. Ты… - Одиссей всё ещё ошибается. Он всё ещё помнит то, что видел, не веря тому, что есть. – Ты… То есть, Патрокл - он едва не скинул со стены Феба!

- Кто знает, что погиб именно Патрокл?

- Да боги его знают! – пожимает плечами Лаэртид. – Я только в лагере увидел, что это не ты, хоть и без доспехов он уже был. Он умер тобой, вместо тебя…

- Значит, я уже не умру, - улыбаюсь я, и радуюсь, что не могу увидеть эту улыбку. Лаэртид вон отшатнулся. – В Аиде я уже был. И в Тартаре… Пора на Олимп. И скоро я пойду туда. Но сначала завтра… Говоришь, это был Гектор?

- И ещё Феб-стреловержец, - кивает итакиец.

***

Потом было собрание. Всех, кто ещё были живы…

Не ранен был, кажется, лишь я один.

Даже гордец Атрид Агамемнон – и тот мог похвастаться свежим ранением.

- Это война не только с Троей, Атрид, - сказал я.

И он понял. Даже он, ослеплённый призрачным светом своей гордыни. Потому что все они видели богов. Богов, которые уже не всесильны, которые уже с трудом могут сдерживать нас.

- Такая война не для меня, Пелеид, - устало покачал головой микенец. – Я слишком человек. Завтра нас поведёшь ты.

Наверное, об этом будут петь песни.

Слова под музыку.

Не надо песен – нам больше не надо скрываться.

- Завтра вас поведу я.

***

До рассвета оставалось всего ничего.

А потом – всё или ничего…

***

Время черепахой ползло навстречу новому утру, беспомощно барахтаясь под ногами – и не могло оно убежать. Некуда…

- Ты выйдешь на бой бездоспешным?

Показалось? Нет – слышал. А вот уже и вижу.

Волне не удержать тяжести доспеха, выкованного руками неземного мастера. Волна откатывается бессильно, оставив на берегу поножи, шлем, панцирь… и щит.

Слишком темно, чтобы разглядеть рисунок.

- Зачем, мама? Я буду сражаться с Ними…

- С нами, сынок. С НАМИ, против НАС… Бесполезных, бессмысленных богов, боящихся проиграть. Или вы – или мы.

- Ты не такая, как все прочие, мама!

- Я мать, Ахилл. Твоя мать. И нет для матери большего горя, чем пережить своих детей. А других у меня нет – поэтому я желаю тебе победы, сынок.

- Со щитом или на щите? – спрашиваю я.

- Со щитом, Ахилл Утром ты всё увидишь. Выходи на этот бой со щитом – и вернись. Потому что нет большего горя…

И – только море. Шорох волн, шёпот ветра. Я не видел её глаз, но я знаю, что бы увидел там.

Нет большего горя, чем пережить своих детей…

***

До рассвета оставалось всего ничего.

А потом – всё или ничего…

***

Глаза лани. И испуг жертвы во взгляде.

- Я могу остановить тебя, Ахилл?

- Никто не может остановить меня, Артемис.

- Они – могут.

- Они могут попробовать.

- Я тоже могу…

- Попробуй.

Она пыталась. И знала, что не сможет. Мы любили друг друга – жадно, будто в последний раз. Или – в первый?

До рассвета оставалось всего…

Всё.

Ничего не осталось.

- Прости меня, лучница. Я должен уйти.

- Нет! Ты должен вернуться! Должен!…

- Со щитом или на щите?

Она плакала. Богиня. Женщина, которая будет меня ждать – а значит я должен вернуться. Со щитом…

И снова – только море…

***

А до рассвета уже…

Ничего.

Всё, что было до рассвета – уже ничто.

И всё, что будет после.

Да и сам рассвет – уже ничто.

***

- Говоришь, это был Гектор?

- И ещё – Феб-стреловержец, - кивает Лаэртид.

Я только теперь замечаю, что он хромает. И Диомед Тидид тоже. Агамемнон не хромает, но тоже едва держится на ногах, да руку баюкает на перевязи. Менелай (спасибо за тело Патрокла, Атрид!) шатается, как пьяный. Могучий Теламонид Аякс едва удерживает в руках оружие. Да и всё войско ахейское за эти три дня…

Раненые, раненые, раненые…

Мёртвые, мёртвые, мёртвые, мёртвые…

Кого больше под этими стенами? Живых или мёртвых? Кого?

А есть ещё Они – не живые и не мёртвые. Их не больше, но они считают себя больше нас, любого из нас, всех нас. Боги. Светлые олимпийцы и прочая шушера…

Я не кричал. Тишина над нашим лагерем – молчат все. Потому что уже знают, что эта война не за Трою и не за Елену.

Они видели…

Сегодня я буду сражаться за них. За всех.

А они всё смотрят – и смотрят не в глаза мне. Они смотрят на мой щит.

Они уже увидели – осталось взглянуть мне.

И я взглянул…

Мир. Искусная чеканка, удивительное совершенство, созданное богом, видевшим этот мир с высот Олимпа, перенесённое им на выпуклую поверхность этого щита-мира, что передала мне мать. Весь мир в руке. Весь – в моей руке…

В моей? Они уже смотрят мне в глаза – все. Сегодня я буду сражаться за них – за всех. И мир не в моей руке сейчас.

- Мир в наших руках, герои! Весь мир – наш! Сегодня! Сейчас!

Я даже не знаю – кричу ли я? Молчу? Но я знаю – они слышат. Они – это я, а потому не надо слов. Они-я. Я-они…

***

Не только ахейские вожди и простые воины хромали в это утро.

- Твоя работа? – спросил Прометей, любуясь миром внизу. Нет, двумя мирами – и один из них был в руках рыжеволосого мальчишки. Ещё один мир – новый…

Божественный кузнец, хромая (спасибо Зевсу!), нальёт себе вина. Не нектара, не амброзии – вина. И кивнёт, отвечая своему преданному и преданному когда-то им другу.

- Это мир? – спросит титан, разглядывая творение Гефеста в руке Ахилла.

- Нет, - ответит кузнец, утирая пот и сажу с лица. – Это так… Заготовка, макет. Мир пусть делает сам…

- Со щитом или на щите? – спросит Прометей у своего друга, который когда-то, подчиняясь Силе и Власти, вбивал в его тело гвозди. Гефест не ответит. Он нальёт себе ещё вина…

А потом, уже пьяный вдрызг, скажет:

- Я помню то, что ты предрекал Зевсу. Про сына Фетиды. Может, я ошибся. Но этот мальчишка хотя бы не заставит меня вбивать в тебя гвозди, как… – споткнётся на полуслове, подавится непроизнесённым именем царя богов Гефест. – Так что пусть он попробует.

***

Мир в моих руках. В наших.

Я встречаю взгляд Лаэртида. И мы оба начинаем смеяться – мы оба помним тот первый день и первый шаг, который сделал не я и не он – тот шаг сделал Протесилай Ификлид.

Ты тогда бросил под ноги щит, Одиссей, ты помнишь?

Он помнит. И я. И мы всё ещё живы…

Я бросаю этот щит на землю.

Мир – на мир.

На этот раз я буду первым!

Войска выходят из лагеря на берегу – через единственные ворота. И каждый – каждый! – ступает на этот мир. Мы будем первыми. Я-они. Они-я.

Из лагеря на берегу мы ступаем сразу в новый мир. Наш.

Спасибо, небесный кузнец.

Спасибо, мама.

Со щитом или на щите…

Мы сделали первый шаг.

И новый мир встречает нас блеском копейных жал. Или это старый не хочет нас отпускать?

Но мы уже сделали первый шаг – все, каждый – и возвращаться не собираемся.

Боги, страшитесь гнева Ахиллеса, Пелеева сына!..

***

Хочешь мира – готовься к войне.

Я готов.

И мир цепляется за руку, становясь щитом, вместо того, брошенного под ноги – щитом, берегущим от мечей и копий, а если надо – то и от ненужного шага – ведь верно, Лаэртид?

Они все были здесь. Они ждали – и троянцы, и боги, и ахейское воинство за моей спиной…

Да, уже за спиной – поданная кем-то колесница несёт меня вперёд.

Страшно визжала над полем Эрида, металась в пока ещё правильных рядах троянцев Энио-Смятение, и пятились, прячась в глазах воинов Илиона Деймос-Ужас и Фобос-Страх, сыновья Арея-безумца.

А вот и сам Арей. И Афина, и Пеннорожденная Киприда Афродита, и… и… и…

Радуйся, солнцеликий Феб-стреловержец. В твоих руках лук? Ты пришёл сражаться?

- Говоришь, это был Гектор?

- И ещё Феб-стреловержец…

И лица сливаются, закручиваются в общем, безликом, блестящем, безумном смерче. Я уже в центре, в сердце этого вихря, я сам вихрь, а это лишь пыль, прах, опавшие листья, вырванные с корнем деревья, сорванные крыши, рухнувшие стены…

Ветер, пламя, люди, боги – и я. Сердце, центр, пуп земли, священный омфал… Старый мир, с запахом бессмертной безжизненности – он вокруг, он пытается сжать, раздавить…

Нет! И – бить, рубить, колоть… Без страха, без сомнений – сегодня я сражаюсь за всех, и знаю, что идущие за мной – за мной… Что идущие за мной – за…

Беспросветная темень и холод Стикса затопили взор, пламя выжгло душу – ничего во мне и вокруг – ничего, никого… Всё и всех, кто пытается стать на пути, быть вокруг – в ничто!

Лицо.

Откуда лицо в этом чёрном потоке? Чьё это лицо?

Гектор, сын Приама.

- Говоришь, это был Гектор?

- И ещё Феб-стреловержец…

Они и теперь рядом, и Деймос с Фобосом стоят между мной и ними – их страх и их ужас.

- Я убил тебя, Пелеид! – кричит Гектор. Конечно, убил – я вижу на нём мои доспехи. Доспехи, в которых умирал Патрокл, умирал за меня… мною…

И Аполлон смотрит волчьими глазами – узнавая, не веря… Он тоже думал, что убил меня. Думал, что убил. Думал, что меня.

Ты уже умер за меня, Патрокл. Всё, что я могу теперь сделать за тебя – это убить. И я убью. За тебя…

Кажется, я смеюсь, бросаясь на эту парочку. Кажется, кто-то становится на пути… Древком копья, не оглядываясь, не обращая внимания – как дубиной… И пытавшиеся стать на пути разлетаются, как щепки под ударом дровосека – но я не вижу этого, не знаю, не думаю…

Только эти двое впереди – и ничто не остановит меня!

Сшибаю замерших на моём пути Деймоса и Фобоса – и они смерчем вертятся вокруг, цепляясь за доспех, словно полы плаща. Страх и ужас вокруг меня. И – кровь…

Слишком много крови. Лица – кровь. Тела – кровь. Мне не надо смотреть, куда наносить удары, мне надо только наносить их. Потому что сейчас я – один за всех. Один среди всех, между всеми…

Пустое место между мной и этими двумя – волкоглазым богом-стрелком и одетым в доспехи Патрокла (в мои доспехи!) Приамидом. Пустое место между нами. И у пустого места, кажется, есть имя…

- Я Эней, сын Афродиты Пенно…

Глаза дарданца (я узнал его и без этих представлений) расширились, став каждый размером с его же щит. Маменькин сынок красив – весь в мать…

- Твою мать!..

Это, кажется, я кричу. Не до изящных строф в бою, стихи хороши под звон кифар и лир, в звоне же клинков…

Уж не знаю, что он надеялся сотворить, этот сын Афродиты, поднимая копьё навстречу моему щиту (Откуда щит? Ведь под ноги бросил! Ах, да! Мир в моей руке…). Копьём надо бить не в щит, копьём надо бить в глаза, что над щитом, да под шлемом.

И я бью – сверху вниз, так, чтобы…

Слишком уж у страха велики глаза – и впрямь со щитом спутать можно. Я и спутал. И ударил. В щит. Что я собирался сотворить? Не знаю…

Дрянные щиты у дарданцев, должно быть, раз уж щит их богоравного да богиней рождённого вождя Энея я пробил копьём насквозь. Ещё и в землю вогнал по локоть – так и стоим с Афродитиным сынком, смотрим друг на друга врагами: один сверху вниз, другой снизу вверх – пришпиленный сквозь броню к земле…

Нет, высвободил-таки герой дарданский руку из-под щита, отползти пытается, за камень хватается. С мою голову камешек. По мою голову. А копьё – в щите, да в земле по локоть, Аида с той стороны остриём пугает… Меч…

И тут – конь. Самый настоящий. Как из-под земли. Как?..

Радуйся, Посейдон Гиппий-Конный! – успеваю я поднять руку с клинком в ударе-приветствии, прежде чем бог-конь сшибает меня с ног тёмной массой. Но я всё-таки успел поднять меч – чёрным туманом разрывается надвое тело иссиня-чёрного скакуна, чёрной слизью брызжет чёрная плоть, окатывая брызгами норовящий выскользнуть из руки клинок.

"Ашвамедха", - приходит на ум слово-ритуал, подаренное Хироном. Приношение коня…

Но сейчас – конь пронёсся в сторону берега, разбрызгивая чёрную слизь божественной затхлой от безвременья крови из порванного клинком тела – домой, в родную стихию, к рыбам на корм… Или вернее – на откорм. Ведь выживет же, только одно из тел потеряет.

А вот я…

Диомед Тидид что-то говорил об ослеплении боем – когда ничего не видишь вокруг.

Я не видел. Столкновение с Гиппием не прошло даром – давно уже стих топот копыт Колебателя Земли и плеск волн, принявших своего раненого владыку, а я всё ещё не вижу ничего кроме этого тёмного тумана, хлынувшего из божественного тела. Ничего кроме этой крови… Крови…

Вижу. Снова вижу – кровь вокруг. Всё красное. Лица, тела, исторгаемые через раны (мною нанесённые раны!) души…

И моё копьё, чудом не переломленное копытами морского коня-бога, лежит у моих ног, рядом с пробитым насквозь щитом Энея, сына Анхиза… Самого Анхизида нет.

Лаэртид потом расскажет, как сверкал пятками сын Пеннорожденной, и как старательно держался в задних рядах, боясь попасться мне на глаза, не смея стать у меня на пути. И когда итакиец всё это видеть успевает? Лучник-то он лучник, но не во все же стороны сразу он смотрит – глаз-то у него, как и у всякого другого, лишь два, да и те в одну сторону направлены. Или он только за мной одним приглядывает, а на остальное так – краем глаза?

Хотя, я ведь и был, и бился – один. За всех…

Диомед Тидид рассказывал про ослепление боем… Когда сам ничего не видишь, но те, кто смотрят со стороны, говорят, что ты успевал уследить за всем. Так ослепление ли это, Тидид? Или, наоборот – всевиденье? Когда видишь сразу всё, слишком многого не замечаешь. Не замечаешь, но всё равно видишь. Видишь в кровавом круговороте, который рисует твоё копьё, твой меч, руки, зубы… Шаг за шагом – в самую гущу этой кипящей крови, чтобы не видеть, не различать лиц, чтобы не пожалеть и не пощадить.

И вдруг – лицо.

Снова…

- Говоришь, это был Гектор?

- И ещё Феб-стреловержец…

Волкоглазого нет рядом, да и это лицо, всплывшее из багрового тумана… Эти глаза…

И снова – кровь…

Передо мной был мальчишка с таким знакомым и ненавистным лицом. С оружием в руках, в доспехе – но всё равно мальчишка. Я даже не хотел его убивать. Сначала – пока не посмотрел в лицо, в глаза… Гектор! И неважно, что за спиной у этого мальчишки – другой Гектор.

Ты узнаёшь свою юность, сын Приама?

У тебя её больше нет!

Мальчишка с лицом молодого Гектора всё-таки исхитрился подрубить ноги правому коню в моей колеснице – и колесница падала набок – долго, слишком долго. Она бы и убила юного Полидора – младшего из Приамидов (его имя я узнаю позднее – от тех, кто смотрел со стороны). Но я не мог позволить тележному борту, пусть и окованному бронзой и медью, убить этого юного Гектора – я должен был убить его сам. И я успел – колесница придавила уже труп с пробитым горлом – копьё вошло точно меж панцирем и накладками шлема.

Ты видел это, Гектор?

Но его – настоящего Гектора – уже не было рядом. Он бежал – вместе с бегущим же Фебом-Аполлоном. Мальчишка - твой брат - дал тебе отсрочку, Приамид. Но сколько бы ни было у тебя братьев с твоим лицом – я убью всех, одного за другим, если они станут на моём пути к тебе.

И снова мрак вокруг. Радостные хоть и растерянные немного вопли Кер-кровожадных, стоны убитых и раненых мною, хруст разрываемой плоти…

Кровь. Реки крови. Море крови – уже не красной, уже чёрной, холодной… Стикс. Это снова ты, река, водами которой клянутся боги.

И снова лицо перед глазами – всё то же, ненавистное, знакомое...

Гектор?

Я убил тебя-мальчишку, я убью тебя-юношу! Я убью тебя всего – каждый твой день, год, каждый вдох и выдох.

Этот кинулся мне в ноги. Борец! Может быть, даже выигрывал венки – но ведь теперь не игры, мальчик с лицом Гектора Приамида. Это даже не битва, не война. Это просто смерть. Только смерть вокруг, только мертвецы – и ты один из них.

Меч вонзается как в масло в незащищенную спину глупца-борца, в котором старец Нестор издали узнал Ликаона Приамида, не вовремя вспомнившего о своих успехах на песчаных аренах.

И кровавый Стикс накрывает меня с головой, смывая с меня доспехи и кровь, растворяя кости и душу.

Я сам – Стикс. Я и Ахеронт, и Лета, и Коцит, и Флегетон. Я – смерть. Не Аид, не Танатос Жестокосердный – просто смерть. Без начала, без конца, даже уже без причин.

Можешь больше не утруждать себя перевозом на ТОТ берег, Харон – я теперь Стикс, и я выхожу из берегов. Нет у меня ни берегов, ни дна.

Вода вокруг. Просто вода – вперемешку с кровью, с растерзанными трупами. Неужели – всех я? Я один? Но я оглядываюсь – там те, кто за мной, те, кто за… Сегодня я сражаюсь за всех.

Сражаюсь – за всех.

И убиваю – за тебя, Патрокл Менетид, умерший мной.

Вода в лицо… Нет, не вода – руки. Кулаки… Бог?

Бог!

Водяной, изменчивый – Ксанф. Других здесь нет.

- Остановись, безумец! – плещет мне в лицо волнами-кулаками, струями, холодными как сталь и как сталь смертоносными…

Бог… Водяник. Изменчивый, как и его стихия – в любую форму, в любой сосуд…

Дурак ты, бог. У меня дед – Нерей, мне ли не знать, как бороться с такими, как ты?

А река поднимается валом, а река превращается в могучие руки, и эти гигантские длани швыряют в меня трупами – теми, кого я уже убил.

Глупец ты, бог! Сейчас я – Стикс. Сейчас я река мёртвых – и ты уже в моём потоке.

Я убью этот мир – его людей, его богов, его землю, его небо, воду… В моих руках другой мир – новый.

Рука-река кидается мне навстречу стадом разъярённых критских быков, бьётся круторогими лбами в щит… в мир…

И реки больше нет. Ты уже не поможешь троянцам в этой войне, глупый бог Ксанф. И тебе – уже никто не поможет.

И снова – не лиц, не тел - круговорот гибели, гибели безудержной, безвременной…

Никто! Слышите?!! Никто не сможет меня остановить!

Я не видел того, что творилось под стенами – потому что меня не было там. Потому что я не был собой. Я был Стиксом, вышедшим из берегов.

И троянцы бежали. Я не видел – мне рассказали потом. После гибели речного бога бежали уже не только троянцы.

Я не бежал. Я был – везде. Я дрался за всех и убивал – всех…

Стикс, вышедший из берегов.

Клятвы богов.

Слова богов.

То, с чего начинаются миры – и чем заканчиваются.

Ни лиц, ни тел…

А потом я вернулся – в себя, на это поле у стен Трои, в эту битву.

Потому что я увидел глаза – и эти глаза боялись. Боялись меня…

И страх в этих глазах напугал меня. Ничто больше не могло, но страх в этих глазах, в Её глазах…

Лань. Трепетная лань. Испуганная лань…

- Радуйся, богиня…

В её руках был лук, и не было рядом Лаэртида, способного проследить мой взгляд. И лук был натянут, и стрела…

Две стрелы. Наверное, это что-то значит в моей жизни – две стрелы. Снова две – и снова одновременно…

Она боялась не меня – за меня. Потому что в её глазах я увидел отражения других – таких же точно глаз, но смотрящих мне в спину. Дети Лета, брат и сестра, лучники, не знающие промаха…

И две стрелы одновременно отпущены тетивами в полёт.

Глаза. Две пары таких похожих глаз – брата и сестры – отражаются друг в друге…

Нет – разные глаза. Лань и волк. И я увидел волка, отражённого в её зрачках. Две стрелы сорвались в полёт одновременно…

Одновременно?

А тот, что стрелял мне в спину, уже бежал – едва только стрелы, столкнувшись в воздухе, рухнули на землю.

- Я была первой, Ахилл, - прошептали её губы.

Визжала над полем Эрида, выли Керы, рвали воплями небо Фобос и Деймос, вырвавшись наконец на волю из глаз и глоток троянских воинов. Но я услышал её шепот.

И ещё я видел её слёзы – когда она уходила, убегала…

- Радуйся, богиня, - сказал я ей вслед. – Радуйся…

Аполлона уже не было рядом. Что ж, радуйся и ты, волкоглазый бог. Пока.

Троянцы бежали – топча и давя друг друга. Мне уже не было нужды быть смертью и Стиксом – до чёрных потоков подземной реки они доберутся и сами.

Но не только люди сражались здесь – потому что не за Трою эта война.

Арес и Афина. Боги-воители. Гвардия Олимпа.

Губитель Людей, Арей Вредоносный, чем-то напоминая мне быкоголового Аякса Теламонида, размахивая копьём, бежал ко мне от стен Илиона, прикрывая отход потрёпанного, изрядно поредевшего троянского воинства. Совоокая же Паллада, сверкая огнём мудрости из-под неумело подкрашенных век, кралась ко мне сзади – со стороны наших кораблей.

Их видели – и ахейцы, всё ещё стоящие у стен нашего прибрежного лагеря, боящиеся вмешаться в устроенную мной бойню, и отчаянно оглядывающиеся троянцы, боящиеся остаться в этой бойне. Их видели…

- Афина решила нам помочь? – спросит потом Агамемнон.

- Спроси лучше у Лаэртида, - отвечу я. – Он ответит лучше.

Лаэртид – лучник. Его глаз видит больше, чем можно увидеть глазом. Он видел…

***

Когда в битву вмешиваются боги – кто смотрит на людей? Кто такой Ахиллес Пелеид рядом с бессмертными Ареем и Афиной? Рядом с ними, между ними…

- Дураки, - усмехнулся Одиссей, глядя на богов, приближающихся к замершему на месте Пелеиду.

- Что? – спросил недоумённо стоящий рядом с итакийцем Агамемнон.

- Кто их учил так сражаться? – не отвечая, снова задал вопрос Лаэртид. – Как дети неразумные, в самом деле!

Замахнулся копьём могучий Арей… Подняла эгиду свою, украшенную ликом змеевласой Медузы Горгоны совоокая дева-воительница Афина Промахос…

Кто вспоминает в такой миг о рыжем мальчишке-безумце, пусть он даже и загнал только что один всю троянскую рать обратно в ворота? Да и что вспоминать о нём – нет его уже там, солнечным бликом скользнул меж щитом в руках богини и наконечником копья, направляемого богом войны…

Что вспоминать о нём? Боги сражаются…

И никто не вспомнил, что не для защиты использовал Персей Акрисид, герой-горгоноубийца змееволосую голову. Не защищалась Афина – удар наносила, надеясь в вечность превратить зазнавшегося человечишку, если тот оглянётся…

Страшно взвыла бестелая голова Горгоны на эгиде богини, когда в разверзнутую пасть ей вонзилось копьё Арея – да так, что и не вытянешь.

Шевельнулись в последний раз змеи на голове Медузы, подарила она свой последний взгляд бессмертному богу, леденя искрящийся ихор, что вместо крови течёт в бессмертном теле…

Не стал камнем Арей Эниалий, Градов Крушитель, Людей Губитель – лишь на миг замер под предсмертным взглядом Горгоны. Предсмертный взгляд – потому что видел в остывающих зрачках Арей отражение рыжеволосого всполоха огня по имени Ахилл, обещающего спалить дотла и самого бога-воина, и всех прочих. Бог видел смерть – только отражённую зрачками чудовища. Видел, замирая ледяной статуей. Видел. И теперь он будет её ждать – всё оставшееся ему время. Ждать – и бояться.

А из руки Афины вылетел камень, брошенный в нахального мальчишку…

- Афина на нашей стороне! – взорвался криками ахейский строй, когда рухнул на землю воинственный Арес, поражённый камнем в шею. И никто не смотрел в сторону Пелеева сына, идущего, бегущего, летящего к Скейским воротам крепкостенного Илиона. Никто – кроме глядящей ему вслед богини с отныне безжизненным и бессмысленным змееволомым украшением на щите. Медуза Горгона умерла окончательно, голова её стала просто камнем...

Просто.

Просто никто не остановит Ахилла, сына Пелея и Фетиды.

***

Я бежал, летел, меня снова затягивало в этот вихрь безумства. И там, впереди я снова видел это лицо.

Гектор.

Могучий воин, сильнейший из сильных.

Убийца Патрокла.

Я убил уже детство и юность с твоими лицами, Гектор. Мне осталось убить тебя сегодняшнего – потому что старости у тебя уже не будет. Той самой старости, которая голосом Приама вопит со стены, чтобы ты вбежал в город, чтобы не вступал в бой с этим рыжим безумцем – со мной. У старика Приама ведь тоже твоё лицо, Гектор, - каким твоё уже не станет никогда.

Потому что ты не успеешь по совету царственного отца добежать до ворот, которые твои трусливые воины спешат захлопнуть, не слушая, не слыша криков Приама. Тебе некуда бежать – разве что вокруг Трои, надеясь, что тебе успеют открыть одни из ворот - и захлопнуть их перед моим носом.

Но ворота не откроют, Гектор. Потому что они знают – не успеют. И ты тоже знаешь.

Но всё-таки бежишь – чтобы снова вернуться к Скейским воротам. К Дарданским. Снова к Скейским. Снова. И снова…

- Говоришь, это был Гектор?

- И ещё Феб-стреловержец…

Они и сейчас рядом – и оба бегут. От Скейских ворот к Дарданским, от Дарданских – к Скейским.

Но я не пускаю их к воротам. Гоню, словно пёс, уже не только чувствующий витающий в воздухе, доносимый случайным порывом ветра запах, но и видящий бегущую жертву. Теперь – только вперёд, пока не упадешь сам - или тот, кого гонишь.

А я не упаду.

Много сил у Гектора, а у бога – и того больше.

Пелион. И я бегу – вниз, вверх, снова вниз, снова… И мой зверотелый учитель, смотрит на меня, чуть склонив голову – наблюдая за тем, как я меняюсь. Мудрый Хирон Кронид. Я бегу – и меняюсь у тебя на глазах.

Вниз, вверх – по склону Пелиона. С одним бревном, с двумя, в полном доспехе гоплита – опять же с бревном вместо копья…

Меня не зря зовут быстроногим Ахиллом.

- Куда же ты, Феб? Зовут тебя Ликием – Волчьим, но не волка вижу я перед собой – мышь, трясущуюся от страха и бегущую прочь! Аполлон Сминтей! Мышиный Аполлон!

Я кричу? Не знаю – меняюсь. Я уже не я – я крик, я луч, я обгоняю сам себя, обгоняю свет, отражающийся от моих доспехов…

И снова под ногами – склон Пелиона. И брёвна на плечах, и учитель на вершине. Вверх, вниз – без устали, без остановки.

А они всё бегут – и мышиный бог, и его любимец.

Нет, Гектор снова один – Феб всё-таки вспомнил, что он ещё и Тюрайос – Отворяющий Двери. Дороги на небо лежат не только на склонах многовершинного Олимпа – я прав? Когда-нибудь я открою все твои двери, Аполлон – и будь ты мышью, волком, Минотавром – тебе не уйти!

А сейчас – впереди меня один Гектор. Третий круг…

- Они не откроют, Гектор!

Мы уже не бежим. Ему – некуда, мне – незачем. Стоим друг против друга, смотрим друг другу в глаза. Друг? Другу?

Дважды я уже видел сегодня это лицо – мальчишка, юноша…

Теперь – воин. Герой.

- Вот ты и дорос до смерти, Гектор.

- Я убил тебя! – чуть ли не с обидой кричит мне этот Вождь Города. Чем станет твой город без тебя?

- Я убил тебя! – кричит он снова.

- Я убил тебя! – слепят мне глаза лучи Гелиоса, отражаясь от пластин панциря, снятого с тела убитого Патрокла, с Патрокла, умершего мной, умершего за меня…

- Я убил тебя!..

Я тоже тебя убил, - хочу сказать я. Убил уже дважды за сегодняшний такой долгий день. Убью и третий раз. А, если надо, и четвёртый, - поднимаю глаза, чтобы встретиться взглядом со стариком Приамом, зовущим со стены своего старшего сына, зовущим его – чтобы дать возможность дожить до такой же старости… Убью.

Молчу и не смотрю больше на престарелого царя. У тебя нет старости, Гектор – я не вижу её. И детства с юностью у тебя уже нет. Только ты…

Запах. Чуть сзади, чуть сбоку. Пыль? Прах? Нет – бессмертие, слежавшееся, покрытое пылью, прахом, страхом…

Богиня. Ты ещё здесь, совоокая дева-воительница? Не сбежала следом за случайно раненным тобою Ареем и напуганным мною Фебом?

Значит, вас будет двое.

- Я убью тебя снова!

Это не я кричу – Гектор. Кричит, чтобы услышали – люди, боги. Кричит, чтобы поверили – я, он. Но я не поверю, и он не поверит – он знает, и потому кричит ещё громче.

Он уже понял, что умрёт. Но он – герой. Мы все здесь герои, а героями не рождаются, как считают многие. Героями умирают. И сейчас ты, наконец, станешь героем, Гектор. Может быть, об этом даже споют. Наверняка.

Вот и богиня появилась в поле зрения, щекоча нос запахом амброзии…

Но не Афину я увидел – второго Гектора…

Кто-то из наших, кажется, старец Нестор, скажет потом, что во втором моём противнике узнал Деифоба Приамида, любимого Гекторова брата.

Ты ошибся, Нестор, конник Геренский, в ратоборстве искусный. Паллада приняла облик именно Гектора – единственного из мужей троянских, кто мог бы против меня выйти равным, как думали боги.

Не Деифоб – второй Гектор.

Я уже дважды убил тебя сегодня, Приамид. Убью и четырежды.

А дав увиденному имя Деифоб, ты всё-таки оказался прав, Нестор. Потому что Деифоб – значит страх бога. А богиня боялась не меньше Приамова сына.

- Боги за меня! Ты видишь – боги за меня! – в два голоса кричат два Гектора, стараясь казаться друг другом, стараясь друг другу уступить дорогу.

- Боги за тебя прячутся, Гектор. Но это их не спасёт. И тебя тоже.

Их двое. Только двое.

Наши доспехи похожи – работа Гефеста, небесного кузнеца. Но в моей руке не щит – новый мир, и я уже в нём вместе со всеми теми, что смотрят на нас от прибрежного лагеря, от чернобоких кораблей, кое-где тронутых пламенем. А что в ваших руках? У Гектора – кусок металла, не спасший от смерти того, кто уже умер за меня. А у тебя, богиня? Один из страхов прежнего мира, теперь уже не пугающий и не способный убить, а лишь вызывающий отвращение и жалость – мёртвая голова мёртвого чудовища.

Слишком долог этот миг – между бегом и боем. Ты что там уснул, Кронос-черепаха?

Где-то на сияющих вершинах Олимпа затряслись руки у вечных мойр, дарующих судьбы бессмертным и смертным. Три нити текут у них между пальцами, вот-вот грозя оборваться.

Где-то Судьба-Ананке бросила на весы камни – судьбы. Два на одну чашу, один – на другую. Что перевесит?

Зевс Громовержец, приблизясь к весам замершей судьбы, потянул книзу жребий Гектора, добавив туда ещё один камень:

- Тебе не победить, Ахилл!

Рука бога легла на чашу весов судьбы, богиня-воительница вмешалась в поединок. Но Судьба была не против. Потому что знала – они ничего не изменят.

Слишком долгий миг между бегом и боем.

Будет ли долог промежуток меж боем и смертью?

- Я убью тебя! – кричит и не верит Гектор. – Убью!

И я меняюсь. Я умираю – Протесилаем, Патроклом, всеми ахейцами, убитыми под этими стенами. Умираю – чтобы не умирать больше, чтобы не умереть теперь.

Он уже молчит, и Афина стоит за его плечом. Боги за тобой, Гектор – в этом ты прав. Но прав и я – за тобой они прячутся.

Приамид чуть пригибает голову, укрывая единственное уязвимое место – между шлемом и краем панциря. Он не хочет умирать.

Потом скажут, что я промахнулся – или он увернулся. Но я метил во второго Гектора, того, бессмертного, замершего за левым плечом настоящего сына Приама. И я не промахнулся… Хотя этого могли и не заметить.

А теперь – рекой вперёд. Посреди замершего потока времени - волной, сверху вниз, не давая как следует замахнуться троянцу, не давая возможности прийти в себя богине, принявшей его облик.

Удар. В самый центр щита-мира. Но чуть раньше – щит от себя и вперёд, чтобы жало копья, пройдя вскользь, проткнуло лишь тень, замешкавшуюся за моей спиной.

Склон Пелиона. Вниз, вверх…

А теперь – вверх, выбивая Приамида из равновесия, чтобы он не успел подняться сразу, пока я оставляю его за спиной – и к богине, сжимающей в руке моё копьё, чьё жало испачкано сверкающим ихором – кровью богов бессмертных.

Ты зря приняла мужской облик, богиня. Ты даже не знаешь, как это больно – ногой чуть пониже нижнего края панциря…

А теперь – принять из божественной руки копьё, словно протянутое мне почтительно склонившимся врагом.

- Это был Деифоб, - убеждённо скажет старец Нестор. – Деифоб, образ которого приняла ставшая на нашу сторону мудрая Афина. Она помогла Пелеиду, подав брошенное мимо цели копьё.

И слепой певец, который не мог и не видел этого – поверит словам старика, который увидел не то, что было, а то, что всем показалось.

Но я-то видел второго Гектора, из раны которого тёк, сверкая, ихор. Она и рада была бы не дать мне копьё, но это очень больно – кованым наколенником чуть пониже нижнего края панциря…

А теперь – спиной к ней. Потому что она уже ничем не грозит мне и ничем не поможет ему.

Гектор тоже видит – не поможет. Потому что не видит больше богиню за моей спиной. Она ушла.

- Я убью тебя! – в который уже раз кричит он и обнажает меч.

Глухой шлем, если пригнуть голову, закрывает единственное уязвимое место полнодоспешного гоплита. Но он закричал – и чуть приподнял для крика подбородок…

Удар.

В открытое горло, заставляя захлебнуться, подавиться криком.

Всё-таки он воин – уже в обнимку с явившимся за ним Танатосом-жестокосердным, Гектор ползёт ко мне, желая дотянуться мечом.

Волна накрывает меня с головой. Ярость, ненависть, сотни, тысячи смертей…

Я сражался сегодня за всех – и убивал за всех. Раз за разом вонзая копьё в горло, в лицо, убивая и оживляя вновь… Копьё, способное изменить судьбу, подарок мудрого кентавра Хирона, умеющее залечивать раны, нанесённые его жалом – надо только ударить снова… И снова… И снова…

Я убил тебя дважды, трижды, Гектор. И убью ещё! Оживлю новым ударом – чтобы вновь убить следующим. Удар! Удар! Жизнь! Смерть!

За каждого! За всех, за кого сражаюсь я сегодня! За всех, кто умер за меня вчера! Удар – жизнь! Удар – смерть!

Измученный Танатос метался к Гектору и прочь от него, не решаясь бросить его здесь мёртвым, и не имея права забрать его живым.

А я убивал и оживлял, оживлял и убивал – снова и снова.

- Ты тоже умрешь… - хрипел снова живой Гектор, снова умирая. – Смерть придёт и за тобой…

- Я встречу смерть, как и всякого другого врага!

И Танатос попятился, боясь оказаться слишком близко ко мне. Но ты пришёл сегодня не за мной, Жестокосердный. Сегодня я тебя отпущу…

А его – нет! Удар – жизнь! Удар – смерть…

А со стены тянула руки гекторова старость с лицом Приама-Подарка. Старость, которой не будет у этого могучего тела. Только жизнь – короткая, от удара копья до удара копья, и такая же смерть. Снова и снова смерть, снова и снова жизнь – и та, и другая подобны ударам. Ещё и ещё раз…

- Остановись, Пелеид…

Это Махаон, сын целителя Асклепия, способного оживлять мертвецов и наказанного за это богами, не способными умереть. Он ещё морщится от боли в ране, нанесённой ему Парисом в битвах, произошедших во время моего отсутствия. Я убиваю и за тебя, Махаон Асклепид.

- Остановись.

Это Лаэртид Одиссей. А вот и остальные. Агамемнон и Менелай Атриды, Профосиор, оба Аякса, Менесфей, старец Нестор, Диомед Тидид… Фоас, Амфимах, Антиф, Фидипп… Идоменей, Мерион, Филоклет мефонец, брат Махаона Подалирий…

- Патрокл ждёт, - шепнул мне Махаон, и что-то в его голосе заставило меня остановиться.

Танатос, трусливо приблизясь к телу поверженного троянца, ухватил причитающуюся ему прядь волос, увлекая душу в безрадостный Аид, не утруждая себя проверкой – действительно ли мёртв Гектор. Я сам не упомню, какой удар был последним – чётный или нечётный? Жизнь или смерть?

Но Танат уже пропал из виду – не только склоны Олимпа многовершинного ведут на небо, не только пещеры уводят в царство Аида. Когда-нибудь я найду и войду в эти двери – живым…

- Патрокл ждёт, - повторил Махаон. Сын и ученик Асклепия, ученика моего учителя, врача, возвращавшего из царства Аида умерших.

А Махаон уже идёт к кораблям, припадая на раненую ногу. Что-то в его голосе…

- Патрокл ждёт, - произнёс Лаэртид.

Глаза в глаза. Скажи мне, что он ждёт не погребения, Одиссей! Скажи голосом Махаона Асклепида, голосом, заставляющим надеяться на невозможное.

- Тело героя ждёт погребения, - вместо этого услышал я голос Агамемнона. Атрид, кажется, так и не понял до конца, что не только с Троей эта война… Так пусть хотя бы молчит! Скажи ты, Лаэртид!

- Патрокл ждёт, - произнёс итакиец, глядя мне в глаза. – Погребальный костёр уже сложен – не хватает лишь огня.

Это не те слова! – рвалось что-то во мне, разрывая самого меня на части. Не те слова, Одиссей! Не так!..

Патрокл ждёт…

Махаона уже не было видно, а сказать это так, как сказал он, не мог даже хитроумный Лаэртид.

Патрокл ждёт… Не хватает только огня…

И неожиданно ладонь итакийца коснулась моих волос (когда я успел снять шлем? надевал ли?), потрепав их, подобно ветру, раздувающему тлеющее пламя…

- Не хватает огня, Ахилл.

И я уже бежал к кораблям, забыв про троянцев, Трою, Гектора, богов… Патрокл ждёт!

Спасибо тебе, рыжий итакиец! И не важно, что ты не сумел сказать это точно так, как Махаон…

Не важно!

Патрокл ждёт!

Глава седьмая. Игры у костра

Глава седьмая.

Игры у костра

Берег. Снова берег, снова море – и горизонт, уводящий в небо.

- Ты совершил множество подвигов, Пелеид…

Это Агамемнон-микенец прилип ко мне словно тень – не отвяжешься, не убежишь, прочь не прогонишь. Он что – завидует? Не понимает, не хочет понимать, с кем мы здесь сражаемся? Да я и сам-то сегодня забыл, но… Всё-таки завидует?

- Мне не нужна слава, Атрид, если ты печёшься об этом.

Он гордо вскидывает бороду – мол, сами с усами, своей славы – аж за ушами трещит. За ушами действительно трещит – в лагере уже пир. Празднуют победу, провожают Патрокла…

Скребёт задумчиво бороду (всё так же в небо торчащую!) Атрид.

- И всё-таки слишком много славы для одного.

Патрокл ждёт. Но надо успокоить нашего вождя – уж больно тяжело ему себя за бороду держать.

- Мне не нужна слава, Атрид!

И меч как сквозь масло проходит сквозь тело Гектора, которое я зачем-то притащил сюда. Наверное, нарочно, чтобы славу смыть позором. Обычно делают наоборот, но, наверное, ты прав, Атрид – слишком много славы для одного.

Продеть сквозь пронзённые лодыжки ремни, привязать тело к колеснице – и хлестнуть коней…

Недоброе это дело – глумиться над поверженным противником, постыдное дело – даже самой великой славы не хватит, чтобы затмить эту грязь, дерзость по отношению к мёртвому, не способному защититься.

Полно! Мёртвому ли? Не поторопился ли ты, Танат? Какой удар был последним – нечётный? Чётный! И почему так дёргается труп, влекомый несущимися вокруг стен Илиона конями, впряжёнными в колесницу, которой правит порочащий собственную славу и честь безумец? Почему судорожно цепляется тело, которому давно пора расстаться с остатками жизни, за эту землю, за этот мир?

Атрид не видит этого – уходит довольный. Славу-то я на всех приобрел – и вождю его доля достанется непременно, а позор и немилость богов – это я для себя одного. И труп троянского царевича несётся дальше – уже за пустой колесницей, цепляясь непослушными и по-прежнему кровоточащими пальцами за жизнь…

А Патрокл всё ждал меня – у подножия сложенного на берегу гигантского погребального костра. Ждал – и ему не хватало огня.

Кто и почему оставил его тело у подножия? Он же должен быть на вершине…

- Я ждал тебя, Ахилл…

И бьёт в уши голос Махаона Асклепида, и рвут душу намёки Одиссея-итакийца. Патрокл ждёт…

Тело не забыли вознести на вершину – я вижу это сейчас, глядя в глаза стоящего передо мной друга. В глаза – и сквозь… Потому что тело всё-таки там – на вершине. А здесь…

- Ты мёртв? – спрашиваю я. Без страха – воды Стикса с детства отучили меня бояться смерти. Я просто хочу знать.

- Я здесь, - отвечает он. Не жив, не мёртв – просто здесь.

- Радуйся, - запоздало приветствую я Менетида, и так же запоздало понимаю, насколько нелепо сейчас пожелание радости. Но глаза, сквозь которые я вижу мёртвое тело на вершине погребального костра, дожидающегося искры – в этих глазах я вижу радость.

- Ты вернулся, Ахилл. Оттуда. Я рад. Я пойду туда же. Скоро. Завтра.

Он рад. Он здесь. Ещё здесь…

- Я пойду за тобой, Патрокл.

- Я знаю. Я твой друг – поэтому всегда буду на шаг впереди в бою. Я твоя тень – поэтому в другое время буду позади тебя. Я буду умирать за тебя снова, царь.

Тело на вершине костра. И тень с глазами живого – здесь.

- Эта война не только с Троей, Ахилл, - продолжает мой друг. – Здесь мы уже почти победили. Пора туда. – И его рука указывает на вершину костра. – Я буду ждать тебя там. Но они не пускают – боятся. И слишком темно в царстве Аида, чтобы я мог пройти там сам. Мне нужен огонь, Ахилл. Твой огонь! Пусти меня туда первым!

Я не знаю, что меня заставило протянуть руку этой тени. Не тени моего друга – моей собственной тени.

И обязательно – глаза в глаза…

Глупости говорят те, кто верит, что за собственной тенью нельзя угнаться, опередить…

Я не опередил – Туда он пойдёт первым. Скоро. Завтра. Но я успел догнать эту – свою – тень, успел коснуться руки, передать…

- Твой огонь, Ахилл…

Что это? Слёзы жгут глаза, заставляя полыхать жаром лицо и всё тело… Нет – я просто отдаю ему часть огня. Там слишком темно.

Касание длилось лишь миг – даже трудно было поверить себе самому – чувствовал ли я эту призрачную руку?

Чувствовал. И я дал ему огонь – достаточно, чтобы пройти ТАМ. Ты будешь ждать меня, Патрокл?

- Я буду ждать тебя, Ахилл.

Никта-Ночь торопливо бежит на запад, прячась между небом и морем; розовопёрстая Эос сладко потягивается на востоке…

- Этот костёр должен затмить солнце! - кричу я туда, откуда с минуты на минуту выедет на своей сверкающей колеснице Гелиос. – До самого неба, выше многовершинного Олимпа! Ты не умер героем, Менетид, ты родился богом!

Агамемнон возражал, но нам с Лаэртидом удалось его убедить. Мерион – критянин-строитель, учившийся архитектуре по чертежам самого великого Дедала, устроил последнее ложе сыну Менея не уступающим в величии знаменитым каменным гробницам страны фараонов.

Все были здесь – мирмидонцы, фессалийцы, миссенцы, жители Беотии, Лаконии, Крита. Все, кто пока ещё жив. Цари и герои, чьи имена не забудут потомки, и воины, имён которых никто не вспомнит.

Я сам приносил погребальные жертвы – коней, собак, людей…

Вы хотите крови, боги? Я заставлю вас ею захлебнуться!

Кровь. Перед глазами, в глазах, за глазами – кровь. Море крови, пульсирующей, бьющей ключами, бьющей в голову, пьянящей…

Я уже не видел людей – я видел Тех. Они пришли, испуганные этой кровью во мне, на мне, вокруг меня…

А я лил эту кровь – вы ведь этого хотели, боги? Пейте!

Но – Патрокл ждёт.

Ему не хватает огня…

***

Что ты видишь, Одиссей Лаэртид, непревзойдённый лучник, щурясь от яркого как никогда солнца? Что отражается в налитых кровью и тоской глазах обезумевшего Ахилла? Что? Или – кто?

Они.

Аполлон, братья-ветры Борей и Зефир, посланница Зевса Ирида, склонившаяся над телом всё ещё привязанного к колеснице Гектора Афродита…

Кровь – и боги тонут в этой крови.

Ты видишь – и твои глаза не обманывают тебя, и глаза обезумевшего Пелеида, в которых ты всё это видишь – тоже не лгут. Там – правда. Там боги, пережившие собственную смерть, залитые кровью тех, кто не смог пережить жизнь. Бессмертные, тонущие в смерти.

На самом краю зрения – движение. Где-то у самого неба, на самой границе. Тело Патрокла на вершине…

Не хватает только огня.

О чём шепчутся братья Асклепиды – Махаон и Подалирий? Не о том же ли движении на вершине, на границе с небом, которую мало кто переступал из смертных, и ещё никто – с оружием в руках. Зачем на мёртвом Патрокле полный доспех, выкованный когда-то для Пелеида самим небесным кузнецом – хромоногим Гефестом? Против кого ковано это снаряжение? Не против тех ли Силы и Власти, что заставили его когда-то вбить гвозди в руки и в грудь своего преданного друга Прометея?

Наверное, это движение на вершине последнего ложа Патрокла Менетида заметили все. Лишь на миг – но все подняли глаза. И люди, и замершие неподалеку боги.

И – на самом краю зрения, где-то уже за пределом видимого поднятыми кверху глазами – ещё одно движение, у самого подножия гигантского костра. Это успели увидеть не все, и мало кто смог осознать, что произошло.

Нет крови в глазах опьянённого – вином? местью? – Ахилла. Безумные икры в его глазах и факел в его руке.

- Не хватает только огня… - беззвучно шевелятся губы Пелеида.

Никто не слышит, и только ты, итакийский лучник – видишь.

Не кровь в глазах юного мирмидонянина – огонь. И боги в ужасе пятятся – они уже боятся того, что может произойти. Борей и Зефир во всю мощь своих лёгких сбивают пламя с факела в руках Пелеида, и со всех прочих факелов, что есть поблизости – не дать зажечь этот костёр…

Но ему не нужен факел. Огонь, подаренный людям Прометеем, горит не в очагах – он пылает в сердцах, в душах…

В глазах.

В глазах этого рыжего мальчишки, который сам сейчас – пламень.

Кто-то кидается ему навстречу, кажется, всё те же воители небесные – Паллада и Эниалий.

Остановить! Не дать!..

Куда им! Вспышка способна обогнать Зевесов перун – но не рукой Кронида она послана…

Ему не нужен факел – и усилия Борея и Зефира канули втуне. Его никто не может остановить – и сталкиваются друг с другом Афина и Арей, рождая громоподобный грохот, высекая искры из своих шлемов, отчего вспыхивают божественные наряды…

У Пелеида нет в руках факела – огонь у него в газах, в сердце… Он сам – огонь!

И его ладонь тянется к сооруженному критским строителем погребальному костру – но не касается дерева, а словно сжимается, будто чья-то невидимая рука отвечает на её пожатие…

- Не хватает только огня, - шепчешь ты, глядя, как взмывают к самому небу языки пламени. Как? Ведь не было же факела в руке Ахилла…

И не нужен был факел. Этого огня хватит на всех.

- Я буду ждать тебя, Ахилл…

Тебе показалось, Лаэртид? Этот шёпот сквозь рев родившегося из ладони Пелеида огня? Показалось? Тогда почему губы Ахилла шевелятся, отвечая этому призрачному голосу:

- Я скоро буду, Патрокл.

Ты видел это, Одиссей?

Ты слышал?

Кажется, ты видел и слышал слишком много.

А рыжий мальчишка, которого боятся боги, уже радостно (он что – с ума сошёл?) улыбается рядом.

- Патрокл ждёт, Лаэртид. Не хочешь почтить его участием в играх?

Ты киваешь.

Игры. И даже боги подчиняются этим правилам – правилам, установленным этим мальчишкой.

А ведь и впрямь – мальчишка! Только сейчас замечаешь, что он до сих пор не прошёл пострижения…

- А ведь ты ещё мальчик, Пелеид! – улыбаешься ты. – Твои локоны слишком длинны для героя, которого боятся боги. И слишком велик соблазн для Жестокосердного Танатоса отхватить причитающуюся ему прядь до срока…

Ты не успеваешь договорить. Ты вообще ничего не успеваешь. Рука Пелеида выхватывает из твоих ножен меч – сам он безоружен – и одним взмахом клинка делает рыжую шевелюру заметно короче. Одним взмахом? Возможно ли? Но этот мальчишка… Нет, теперь уже точно – мужчина, герой и воин по всем правилам – может даже невозможное.

А волосы летят в костёр.

- Танат немного опоздал, - смеётся Пелеид.

Смеётся – и рядом с озорными, безумными искорками в его глазах – отражение Жестокосердного, в отчаянном прыжке пытающегося успеть схватить хоть волосок…

Танат немного опоздал.

Совсем немного…

Мальчишка играет с богами – и смеётся.

Теперь – игры в честь погибшего (погибшего ли?) Патрокла.

На колесницах первым был Диомед Тидид. А отставшая Паллада, снизошедшая до незримого участия в гонке, от злости столкнулась с колесницей Эвмела – и победа-Ника беспомощно билась в руках хохочущего сына Тидея, пока эгидодержавная Паллада убегала прочь.

Потом Эпеос Панопетид – художник и скульптор – со словами: "Не всякого художника легко обидеть," - сшиб с ног в кулачном поединке могучего Эвриала Менистида, заслужив в качестве приза шестилетнего мула, способного на спине своей снести, наверное, и Атлантом держимое небо. А крутившиеся подле невидимые боги, отражавшиеся в глазах Ахилла, не решились встать в поединке против художника – вот она, сила искусства. Проигравшему же достался двудонный кубок из золота – если наполнить до краев, то почище кулака сшибёт с ног.

Игры. Могучие герои играют, а рядом крутятся испуганные боги, не решаясь вмешаться…

- О чём задумался? – выбил тебя из задумчивости хлопок по спине. Аякс, сын Теламона – быкоподобный и богоравный.

- О чём задумался? – переспрашиваешь ты, потирая спину, где наверняка отпечаталась геройская ладонь. – Да всё об играх, Аякс, об играх…

А потом вы боретесь под радостные крики воинов, под вопли сверкающего отражающими богов глазами Ахилла. Под неуверенные взгляды отражённых олимпийцев. Вот могучий Арей Эниалий, вон Гермий. Но боретесь вы с Аяксом – человек с человеком, и нет богам места в этих играх.

Нет богов, нет людей – есть только сопящий от напряжения Теламонид, старающийся половчее провести захват. Выдергивать такого – себе дороже, поэтому – пусть сам шагает навстречу. Надо только чуть открыться для тянущихся к тебе рук… И – чуть в сторону, чуть приобнять быкоподобного и богоравного, и – пяткой ему под колено.

Падает Теламонид, но захват проводит, и уже не отпускает. И хвала небесам, что падаешь ты всё-таки сверху.

Хотя – при чём здесь небеса?

Встали – и всё сначала. Снова к себе его – и руки под руки, замком за спиной соединить, и выгнуть спину мостом, отправляя богоподобного и быкоравного через себя. Но Аякс тоже успевает сцепить руки, и не расцепит их даже молния Зевса Кронида. Так что снова приходится падать – но на этот раз не сверху… Ф-фух! Рядом с этим быкобогом.

- Хватит, - бесшумно шевелятся губы Ахилла, в глазах которого отражаются боги… Или это ты с Теламонидом? – Хватит, Лаэртид. Не обижай Аякса – лучше иметь его другом.

Вслух же – чтобы прочие слышали воины, сын быстроногий Пелея кричит:

- Заслужили победу вы оба!

И изумлённо снимает с глаз повязку беспристрастия справедливая Фемида – ведь даже слепой мог заметить, кто выиграл в этой схватке. Но – прав Пелеид, пусть Аякс будет другом, ибо не с Троей война разгорелась под стенами Трои.

Потом был бег – и Пелеид не бежал среди прочих. Потому что – лучше иметь их друзьями. А кто победил бы, выйди для бега Ахилл – известно заранее. Но – Ахилл Ахиллом, а вот ты побежал, хитроумный. И обогнал легконогого Оилида – видно суждено тебе сегодня одолевать Аяксов. Сначала большего, теперь меньшего. И тут уж с твоей победой никто не поспорит.

Игры. Люди играют – а боги взирают со страхом.

В состязании лучников не участвовал уже ты – это всё равно, как если бы побежал Ахилл, - и выиграл Мерион Молид.

Теламонид, наверное, всё же сомневаясь, что в поединке между вами победу заслужили оба, решил что-то себе доказать – и вышел в полном доспехе против Диомеда. Ох, что было! Насилу разняли. Но – разняли. Потому что и Тидида, и большего из Аяксов хорошо иметь в числе друзей, а ещё лучше – в числе живых друзей. Пока давили щитами Диомеда, не давая пустить в дело меч, тебе пришлось тем же приёмом – пяткой под колено – валить наземь сына Теламона.

- Это игра, Аякс! – дышишь ты ему в прорезь глухого шлема. – Понимаешь? Игра!

Понял. Пожали друг другу руки герои и равные получили призы из рук Пелеева сына.

Старший Атрид удивил и порадовал взиравших на него воинов – побил Мериона-критянина на копьях. Ни Диомеда, ни Аякса большого, правда, до копий не пустили – видели огонь в глазах, подобный тому, каким зажёг костёр Патрокла Ахилл. И - это всё-таки игры, а у Мериона уже была одна награда – и Агамемнона лучше иметь в числе друзей. Ты сам подошёл к Мериону до боя, Лаэртид, и напомнил о награде за стрельбу, в борьбе за которую ты решил не участвовать, давая другим победить. "Уступи микенцу. Это ведь игра".

И Мерион уступил бы – но Атрид и впрямь удивил. Удивил – и заслужил приз. Он не знает, что всё это – игра.

А это – игра.

И боги с беспомощным изумлением взирали на то, как нарушаются их правила (пяткой под колено – тоже ведь против правил).

Жаль, что Атрид-микенец так и не понял, во что играем. Но хотя бы остался другом. Всё, что сумел – заслужил, а нам остались игры.

Бойтесь, боги! Правил не будет!

И горит костёр, на вершину которого Пелеид сам вознёс тело своего друга Патрокла, и сам же зажёг – пламенем своего сердца.

Патрокл ждёт…

И переглядываются задумчиво братья Асклепиды Махаон и Подалирий.

Патрокл ждёт…

И пробует пальцем заточку меча Диомед Тидид, глядя в сторону склонов Иды – здешнего Олимпа.

Патрокл ждёт…

И Аякс Теламонид правит и подтягивает ремни на своём обитом медью семикожном щите, разглядывая в сверкающей, как зеркало, меди поверх кож дрожащее отражение небес.

Патрокл ждёт…

И камни с пращи Аякса Оилида свистят в сторону отпрянувшей испуганно Луны-Селены.

Патрокл ждёт…

И старец Нестор перебирает в памяти все известные ему битвы в горах, изучая склоны Иды.

Патрокл ждёт…

И тетива твоего лука, сын Лаэрта, звенит, направляя стрелу к белоснежной вершине.

Патрокл ждёт…

И рыдает на берегу уединившийся мальчишка Ахилл Пелеид.

Игры кончились.

Патрокл ждёт. ТАМ.

Когда костёр прогорел и угас, ни костей, ни доспехов, в которые был облачён Патрокл, не нашли. В урну собрали пепел – больше было нечего.

Говорят, что огонь пожрал. Этот огонь?!

Рыжая шевелюра Ахилла совсем рядом.

- Игры закончились, Лаэртид. Мне скоро умирать.

Он всё решил. Патрокл ждёт ТАМ. Его.

- Мы пойдем следом, Пелеид…

Следом. Говоришь, а сам вспоминаешь отражение Жестокосердного Таната, пытающегося ухватить хоть волосок с этой вот головы. Танат немного опоздал. Совсем немного…

***

Игры в честь героя Патрокла завершены, все призы розданы. Только все ли призы я раздал?

Тело Гектора Приамида, которого жители Илиона прозвали Астианаксом – Вождём Города, по-прежнему лежит возле огромного пепелища, оставшегося на месте огненного ложа Патрокла – лежит и не спешит разлагаться. Так ли уж он мёртв, этот вождь троянцев?

Какой удар был последним – нечётный? Или всё же чётный? Смерть или жизнь?

Копьё, подаренное мне на прощанье учителем, стоит среди прочего оружия, не спеша разрешить мои сомнения. Не поторопился ли Танат?

- Здравствуй, сынок…

- Мама?

Плотно задёрнут полог шатра, и не дремлет стража снаружи – но свежесть моря касается ноздрей, мягкость воды обнимает мягким прикосновением…

- Боги не любят, когда с ними играют, сынок.

- При чём здесь любовь, мама? Это страх – боги боятся.

- Я тоже богиня, Ахилл. Я тоже боюсь. Ты играешь со смертью…

Я перестал слушать её. Прости, мама, но я слишком часто слышал это от тебя. Вот только эти твои слова – про игру со смертью…

Не все призы я раздал. Тело Гектора – тоже приз. И я даже знаю, кому его вручу.

Тебя ведь прозвали Вождём Города, Приамид? Во что превратится теперь твоя армия без своего вождя? За прошедшие десять лет они, пожалуй, кое-что заслужили. Приз. Подарок. Что скажешь об этом, Приам, сам прозванный когда-то Подарком?

Трое нужен вождь. В этой войне – не с Троей, а с жизнью, со смертью, с бессмертием, наблюдающим со стороны – Троя не может обойтись без вождя. А то, что он не жив и не мёртв – это даже символично.

- … верни Приаму тело его сына.

Я удивлённо смотрю в глаза матери, услышав её последние слова. Я говорил вслух? Или?..

- Боги просят тебя об этом. Они готовы на сделку…

- Сделки не будет, мама. А Гектор? Я отдам его…

А потом был шелест волны, убегающей прочь от моего шатра. И пусть берег далеко, и пусть волны не могут добраться сюда…

- Спасибо за щит, мама.

***

Приам явился под утро. В сопровождении Гермия.

- Радуйся, Приам. И ты радуйся, бог. Что привело вас ко мне?

- Нет причин для радости у меня, могучий Ахилл. Ты лишил меня многих сыновей, лишил и Гектора – сильнейшего и величайшего, чьё тело сейчас брошено возле твоего шатра и до сих пор не предано достойному погребению. И я готов униженно целовать руки, отправившие моего сына в Аид, умоляя…

Он и впрямь собирался целовать мне руки, этот старик.

- Ты безумен, Приам! Забери его тело – мне оно ни к чему, у меня своё есть.

- А тень? – луком выгнул бровь Гермий. – Душу?

Лукав ты, бог воров и торговцев. Честна ли твоя сделка? Хотя, не будет сделок. Это подарок вам.

- Забери…

Они ушли так же, как и явились – не потревожив полога шатра, не попавшись на глаза бдительной страже.

Это война не только с Троей. Это не только война.

Игра.

Я отдал последний приз.

- А что ты оставил себе, Ахилл?

Гермий. Вернулся.

- Зачем ты вернулся, Психопомп?

- Посмотри на эту руку, Пелеид, - он протянул мне правую ладонь. – Она ещё влажна от поцелуев старого Приама…

"Я готов целовать руки, отправившие моего сына в Аид…" – вспомнил я.

- Значит, то был всё-таки чётный удар? Гектор был жив? Танат поспешил?

- Это был чётный удар, Ахилл, и Танатос впрямь поторопился – но теперь всё стало на свои места. И ещё – ты ведь слышал это пророчество? – бог задумчиво почесал гладкий юношеский подбородок, которому не грозит зарасти щетиной, не говоря уже о настоящей бороде. – Пророчество, - повторил он. – Что после гибели Гектора придёт и твоя пора – и теперь это уже неизбежно.

Пророчество. Словно вспышки, перед глазами рождаются картины той битвы. Обезумевшие кони, влекущие мою колесницу к стенам Трои… Умирающий Гектор – умирающий снова и снова… И слова – которых я не слышу, не желаю слышать, мне просто не до них. Да и стоит ли слушать обернувшего к тебе морду коня? Показалось, наверняка. А убитого врага? Не стоит слушать и обращать внимания. Безумие боя захлестнуло с головой и помутило разум.

А то, что они всё-таки говорили – это ли не продолжение безумия?

Следом за смертью Гектора Приамида, гибель Ахилла, Пелеева сына, спешит, чтобы героя увесть в беспросветное царство Аида…

Наверное, об этом напишут именно так – и будут распевать дурными голосами, ублажая жаждущих послушать о подвигах героев прошлого потомков. Или не так – но очень похоже.

- Теперь Гектор мёртв, Ахилл, - улыбается божественный проводник душ. – Совсем мёртв. И скоро я приду за твоей тенью.

А потом я вижу, как блекнет, стирается уверенная улыбка с лица бессмертного олимпийца – он смотрит мне под ноги, поднимает глаза к мечущимся за моей спиной огням факелов, снова бросает взгляд на устланный коврами пол… И я наступаю на этот растерянный взгляд, прижимая его к земле.

- Приходи, Гермий. И Танатоса с собой приводи, и самого Аида не забудь, и Зевса Тучегонителя позови. Это война не только с Троей. Это не только война. Это игра. Последний приз я уже отдал!

- А что ты оставил себе, Ахилл? – пятясь, спрашивает побледневший бог. Он больше не улыбается – улыбаюсь я.

- Себе я оставляю надежду.

Он пропадает – так же, как явился… Не потревожив… Не попавшись…

Я смотрю себе под ноги. Там нет тени – и напрасно стараются факела за спиной.

"Я стану твоей тенью, Ахилл". Спасибо, Патрокл. И – жди меня ТАМ. Я скоро. И, может быть, Гермий, я всё-таки возьму тебя в проводники. Ты главное приди - и мы вместе поищем мою тень. В разных местах – и не надо смотреть под ноги. Выше нос, Психопомп! Мы пойдём вверх.

Призы розданы, игры окончены.

Что же я всё-таки оставил себе?

Надежду.

***

- Ты отдал им тело Гектора?

Лаэртид, конечно. Всё-то ему интересно.

- Я и душу его отдал. Им.

И пусть понимает это "им", как хочет. В любом случае, он поймёт правильно.

- Кто их них был здесь?

Вот и понимай это "из них", как хочешь…

- Приам и Гермий.

Чешет бороду итакиец. В затылке скребёт. Пояс поправляет.

- Наши прорицатели, - сообщает он, наконец, - в один голос твердят о твоей скорой гибели.

- Думаешь, пора?

На самом-то деле мы всё уже решили. Патрокл один там долго не продержится. Мне пора. А чтобы ОНИ поверили, что я умер – об этом говорят в один голос наши прорицатели. Наши.

- Пора, - кивает Одиссей. – Но… Некоторые из них уже откладывают срок твоей гибели.

- Но ведь вроде всё уже решено – вслед за Гектором. Разве нет?

- Ты забываешь, Пелеид, что некоторые из прорицателей сообщают и о воле богов тоже. А боги уже боятся твоей гибели…

Я вспомнил, как смотрел мне под ноги Гермий. Теперь богам слишком часто приходится смотреть под ноги – они уже не просто замечают нас. Они о нас спотыкаются. Они с нами сталкиваются. Скоро им придётся уже не смотреть под ноги, а оглядываться вокруг. Или даже задирать головы вверх.

- И что меня держит здесь?

- Ты хотел спросить – кто?

Он знает, о чём я хотел спросить. Он просто не знает, хочу ли я знать ответ.

- Мемнон, племянник Приама. Говорят, сын Эос-Зари. А ты знаешь, как умеют драться эти с востока…

Знаю. Хирон показывал кое-что из того, что умеют "эти с востока". Я видел, как борется Одиссей – это оттуда же приёмчики.

- И ещё говорят, что на нём доспехи работы Гефеста…

Слишком много ты работаешь, небесный кузнец. Мне два комплекта – в одном из них сейчас Патрокл пробивается на небо.

А теперь ещё этот… с востока… Мемнон.

- Я могу не дожидаться его…

- Эта война не только с Троей, Ахилл, - соглашается Одиссей. – Но и с Троей тоже. В Илион идёт подмога. А нам не поможет никто. Даже боги. Особенно боги.

Патрокл ждёт.

Он там один.

Он – там…

Что держит меня здесь?

Только то, что я здесь не один – я в ответе за всех, собравшихся под этими стенами.

- Я подожду Мемнона, Одиссей.

- Мы подождём, - улыбаясь, поправляет меня итакиец, уходя к своим шатрам.

- Да, мы. Ты прав, Лаэртид.

Глава восьмая. Ожидание смерти хуже…

Глава восьмая.

Ожидание смерти хуже...

Тень. Всегда рядом – куда бы ни шёл.

- Радуйся, Антилох!

Мальчишка, сын Нестора, смущённо останавливается, некоторое время ищет, куда бы спрятать глаза, не находит, и, как на копья фаланги, поднимает взгляд навстречу моему взгляду.

- Радуйся и ты, Ахилл!

Зачем Нестор притащил его с собой? Ведь юнец же совсем… Мысль заставляет меня усмехнуться – самому-то сколько? В отличие от Антилоха я даже пострижение пройти не успел.

Несторид, похоже, воспринял мою усмешку по-своему, смутился, потом вспыхнул Эос-зарей, потом вскинул подбородок, рукой зашарил в поисках меча…

- Я и радуюсь, Несторид, видя перед собой не мальчика, но мужа, героя среди героев, равного среди равных…

Я хотел ещё сказать про могучего среди могучих, великого среди великих, и много прочих разных "среди", но хватило и равного. Успокоился, хотя краска на щеках осталась – но не от гнева уже, от радости, от гордости.

- Позволь мне идти за тобой, Ахилл! Всюду! Ты – герой, равный богам… Нет, превосходящий богов! Ты…

Тут уж я сам едва не заливаюсь краской. Ишь ты!

- Иди своим путём, Антилох, - обрываю его восторги. Зря он про богов… Хотя приятно, конечно. – Это война не только с Троей.

- Я знаю! Я слышал! Когда ночами под звуки кифары ты, и богоравный Диомед, и богоравный Одиссей, и богоравный Теламонид Аякс…

Прыжком – вперёд, и ладонь – на губы, чтобы прервать перечисление богоравных и не дать сказать о том, что звучало ночами под звон кифары. Под звоном кифары…

- Сейчас кифара молчит, мальчик. И ты молчи! Это война не только с Троей.

Он не обиделся на "мальчика". В конце-концов я сам назвал его равным среди равных, а значит, и сам я такой же мальчишка.

- Я буду твоей тенью, богоравный Ахилл! Как Патрокл…

Я едва не ударил его. Едва-едва. Но не ударил – потому что успел посмотреть себе под ноги. Его тень… Нет – наша тень лежала на песке – кто посмотрит, не поймёт, что тень-то одна.

- Как Патрокл…

Зачем ты ходишь за мной словно тень, мальчик? Зачем я заметил тебя? Патрокл ждёт меня там, он там один…

- Ты здесь тоже один, - услышал я. И это не был голос мальчишки Несторида – тот молча смотрел мне в глаза. А голос…

- Ты один здесь, Ахилл. Одиссей, Диомед, Аяксы, Нестор – они герои. Вы все герои. Вы все – одни. Каждый. Но их что-то да связывает – договор с Менелаем на свадьбе Елены. А ты даже среди них чужой. Ты один здесь, Ахилл.

- Патрокл…

Я не знаю, что заставило меня произнести имя Менетида. Произнести, глядя в глаза этому мальчишке – Антилоху, сыну Нестора.

- Я буду как он, Ахилл… Я умру за тебя…

Так у меня снова появилась тень. Ещё одна тень, которая держит меня здесь, цепляясь за землю. Он здесь тоже один – мальчишка среди героев.

- Не надо за меня умирать, Антилох, - вздыхаю я. – Просто иди за мной. Моего щита хватит на всех – хватит и на двоих.

Спасибо, Патрокл. Но ведь это держит меня здесь…

Мемнон всё равно ещё не пришёл.

Да, ты прав…

И позади меня, едва успевая, бежит моя новая тень. Иногда я по ошибке зову его Патроклом. Он не обижается.

***

Троянцы не высовываются из-за стен, надеясь на их неприступность. Ещё бы! Сами боги – Посейдон-Колебатель Земли и Феб-стреловержец - возводили их вместе с отцом Приама Лаомедонтом… Напрасно не расплатился Лаомедонт с олимпийцами – не пришлось бы достраивать стены самому, а потом ещё откупаться дочерью от гнева обманутых богов. А потом – заплатить жизнями сыновей и собственной жизнью Гераклу зёрнау - за спасение дочери…

Зачем ты оставил в живых Приама, Геракл? Исполнял волю богов? Приам породил много сыновей – Ликаон, Полидор, Деифоб, Гектор… Парис, похититель Елены. Зачем ты оставил в живых Приама, Геракл? Может быть, нас не было бы сейчас у стен Илиона. Может быть, богам не пришлось бы в ужасе бежать, спасаясь от оружия смертных. Где ты сам сейчас, герой? Ты с нами?

Я не видел тебя, Алкид, в поле у Скейских ворот, не видел на стенах – чего ты ждёшь, герой Геракл? Или теперь уже – бог Геракл? Ты с ними?

Я вообще не видел богов в последние дни – ни в поле, ни на стенах. Зато видел трещины в этих стенах. Правда, пока ещё слишком мелкие – если бы не Лаэртид, не обратил внимания.

Троя скоро падёт – так что же держит меня здесь? Боги уж, наверное, заждались.

И снова в лагерь, под защиту стены и вала, к кораблям, замершим, почти вросшим уже в этот берег, к шатрам…

Антилох плетётся следом, едва удерживая щит и копьё – но не отстает, и потому я замедляю шаг.

- Ты устал, Антилох?

- Х-х-х… - выдыхает он, едва не падая на колени. – Нет!

- А если нет – то пойди поупражняйся…

Его глаза расширяются от ужаса. Похоже, он и сам понимает, что любое физическое упражнение сейчас может и впрямь превратить его в тень.

- Поупражняйся, а когда устанешь – отправляйся спать!

Глаза вспыхивают радостным предвкушением скорого сна – на то, чтобы устать, у него не уйдёт много времени.

- Да, Ах-х-хилл, - выдыхает он, стремясь не выронить так отяжелевший за день щит. – Как только устану – сразу о… о-о… отправлюсь спать.

Как он не вывихнул челюсть на этом "о-о" – ума не приложу. Однако развернулся на пятках довольно таки резво – так, что щит всё же вырвался из руки, сшибив с ног бредущего мимо Терсита – Диомедова родича, из тех, про которых говорят, что в семье не без них. Терситу хорошо досталось – но он стерпел. Только в мою сторону глянул нехорошо, будто это я щитами кидаюсь – и дальше поковылял, припадая на ушибленную ногу. Как Диомед его не убил, при его-то характере? И Диомеда характере, и самого Терсита… Одиссей уже как-то собирался… Как Паламеда…

А Антилох, подняв щит, похоже, решил, что поупражнялся достаточно – сразу поплёлся к шатрам Нестора, а не к площадке для упражнений. "Как только устану, сразу о… о-о…".

Навоевался. Герой. Не становись героем, мальчик – живи. Будь тенью здесь – пусть даже не моей, а чьей-то ещё… Потому что быть тенью в царстве теней довольно тоскливо.

- Присматривай за своим мальчиком, Ахилл! – прошипел рядом Терсит. Оказывается, он не далеко ухромал. – Ты ведь любишь мальчиков? И они тебя…

Злоязыкая тварь! Сквернослов псообразный!

И – Диомед, медленно идущий мимо, возвращаясь после проверки постов. То-то так смел на речи его родич паршивый.

- Ведь любят, Ахилл? – не унимается этот расхрабрившийся не в меру урод. - Любят ведь тебя мальчики? Был Патрокл - любил, теперь…

***

Диомед в сопровождении гетайров шёл к себе - снять доспехи, обмыться…

Голос Терсита. Опять кому-то дерзит Терсит. Терсит – дерзит. Смешно. Кому только?

Огонь в глаза плеснул – словно на солнце глянул неосторожно Диомед Тидид – чуть не ослеп. Но – полыхнуло и погасло. Как не было ничего.

И смотрят в глаза друг другу Ахилл и Терсит. И Ахилл смотрит сквозь, и Терсит… Только Ахилл сквозь – потому что не обращает уже внимания на дерзкого. А Терсит сквозь – потому что видит что-то за глазами Пелеида, там, на дне…

Диомед хорошо помнит взгляд юного вождя мирмидонцев. Взгляд, в глубине которого плещется Стикс, плещущий наружу смертью, которую не удержишь, от которой не скроешься…

И что это родственничек за горло держится? Язык проглотил? Хорошо бы…

Диомед только усмехнулся, и, не замедлив шага, пошёл дальше – снять доспехи, обмыться…

***

Молчит Терсит, всё ещё чувствуя холод копейного жала, дважды вонзившегося в горло. И ещё – видя взгляд, замеченный между первым и вторым ударами. Удары-то заметить не успел, а вот взгляд…

Да и как не заметить, когда на долю мгновения из безумным огнём пылающих зрачков Пелеида вынырнул иной взгляд – Таната Жестокосердного.

- Нет великого Патрокла, жив презрительный Терсит, - откуда-то очень издалека холодно – словно в воды Стикса окунул собеседника с головой – произнёс рыжеволосый Пелеид, носящий смерть во взгляде.

Терсит не успел заметить, как дважды вонзилось копье в его горло, отбирая и возвращая жизнь – остались только боль, страх и взгляд Таната с той стороны.

- Нет великого Патрокла… - прошептал в каком-то странном забытьи Диомедов родич. – Жив презрительный Терсит…

Жив? Жив!!! И – скорее прочь! Бегом от быстроногого безумца.

***

Убивать его было противно. И ещё более противно – наносить второй, спасительный удар. Похоже, Диомед не заметил. А этот? Стоило ли бить второй раз?

- Нет великого Патрокла, жив презрительный Терсит…

***

Зря он про мальчиков – я их не люблю, мне их просто жаль. Потому что они не герои. Потому что они – мальчишки.

Пахнущая цветами тень скользнула мне навстречу, обвивая руками шею…

- Ты вернулся, господин! Я так боялась…

Брисеида. Она боялась не за меня – за себя. Агамемнон вернул её мне, и теперь она боится снова оказаться в шатре микенца.

- Ты вернулся, господин!

Губы в губы. Руки – слишком пугливые и в то же время слишком смелые…

Доспехи спадают с меня легче и быстрее, чем неподвязанный хитон.

- Мой господин…

Уже не только руки её смелы, уже губы её ищут не только моих губ, уже и я сам…

- Ты такой быстрый, мой господин… - стонет она. И я знаю, что это не упрёк. Слишком многое я успел за то время, которого другим не хватит даже ухватиться… Глупости-то какие лезут… в голову…

Я не люблю мальчиков, Терсит, мне их просто жаль. Но, боюсь, я не люблю и эту красавицу. Я никогда не смотрю ей в глаза – ни когда её губы жадно радуются моему возвращению, ни когда она тяжело и часто дышит подо мной… или передо мной… или надо мной… И когда она вскрикивает и томно шепчет: "Ты такой быстрый, мой господин…" – и тогда я не смотрю ей в глаза.

Я не смотрю ей в глаза – и не люблю её.

Потому что…

- Ты такой быстрый, мой господин?

Лёгкая, печальная усмешка. Незаметное, но нежное прикосновение обжигающей ладони к моему всё ещё горячему после поцелуев и ласк Брисеиды лицу – но эта ладонь всё равно обжигает меня.

Малышка Брисеида тихонько посапывает рядом. Уже? А ещё говорит: "Ты такой быстрый"… Но – страх целый день, ожидание, потом наша быстрая любовь-нелюбовь без взглядов друг другу в глаза… Она уснула.

И голос, и ладонь – не её. Даже если, обернувшись, я увижу Брисеиду – я буду знать, что это не она. Потому что я встречусь глазами с той, которую увижу, обернувшись…

Лань… Медведица… Жертва… Охотница… Девушка… Богиня…

Артемис.

- Ты такой быстрый? – улыбается она, пряча за улыбкой печаль.

- Не разбуди девочку, Артемис, - шепчу я, убирая ручку Брисеиды – настоящей Брисеиды – со своих бёдер. Слишком смелую ручку.

- Я могу сделать так, что она не проснётся никогда, - и я встречаю взгляд разъярённой медведицы, вижу лук и стрелу на натянутой тетиве…

Почему опять так, Артемис? Почему, добиваясь твоей любви, я должен побеждать твою жестокость?

Руки богини куда сильнее рук Брисеиды – и они не смелы, они безумны. Сначала безумно жестоки и жёстки – как лапы медведицы. Даже следы от их прикосновений – такие же. А потом… Где ты узнала о таких ласках, Артемис, дева-охотница?

- Я уже не дева, герой, - её губы обжигающе близки и опьянительно вкусны. Так же как щёки, нежная шея, сильные плечи лучницы, высокая грудь, упругий живот, бесстыдно прекрасные бедра, лоно… - Благодаря тебе…

Она уже не шепчет – дышит. Дышит мною, как я дышу ей. Мы с ней воздух, мы с ней море, земля… Огонь! Мы сжигаем друг друга и сгораем друг в друге дотла, до дна… До дна этих глаз, в которых я, в которых…

Снова губы. И снова… А теперь – глаза. И зарыться лицом в её локоны…

- Я не отпущу тебя, Ахилл…

- Ты не удержишь меня, Артемис.

Она смотрит на спящую на моём ложе Брисеиду. Нам с Ней ложа было мало…

- Я могу сделать так, что она не проснётся, - говорит богиня, но в глазах её не медведица, а лань, поэтому я не шевелюсь. – Я не отпущу тебя…

- Ты не удержишь меня. И ты знаешь, что эта девочка здесь не при чём. И потому не убьёшь её…

- Тогда я убью тебя…

Она не спешит подняться, отодвинуться от меня, и руки её продолжают гладить мои плечи, и губы, снова одуряюще жаркие, шепчут:

- Я убью тебя… убью тебя… люблю… люблю… люблю…

- Я тоже люблю тебя…

И мы снова сжигаем друг друга. Брисеида не скоро проснётся – и не только усталость и страх заставляют её спать.

- Это моя семья, Ахилл. Ты должен понять меня…

- Я хотел бы тебя понять. Но я просто люблю тебя… Мы улыбаемся друг другу. Потому что любим друг друга – любим и не понимаем.

- Это моя семья, Ахилл… Я убью тебя.

- Я жду Мемнона… Пророчество…

- Я буду здесь раньше Мемнона. Без всяких пророчеств. И убью тебя – для себя. Для тебя же тебя убью. Может быть, отец согласится… Как Геракла…

- Я не соглашусь, Артемис. Так – не соглашусь.

- Если тебя убьют они, то…

- Они не убьют меня.

- Тогда это сделаю я! И буду просить отца за тебя, как Паллада просила за Геракла…

- Паллада ведь тоже была девой? До Геракла?..

Я не договорил. Я не должен был говорить этого, я должен был понимать… Но я не понимаю её – я её просто люблю.

Всё-таки она обернулась, уходя. И я не удивился, увидев в глазах её лань, а вовсе не медведицу.

- Я убью тебя, Ахилл… Я люблю тебя…

Я не успел ничего ответить.

На ложе тихонько сопела Брисеида, и я молча любовался ею. Хорошо, что она не открывает глаза. Можно сказать: "Я люблю тебя", можно лечь рядом, дать ей устроиться у меня на груди, и гладить мягкие волосы, говоря всё то, что не успел сказать так похожей на неё богине…

- Господин…

- Спи, девочка. Только не открывай глаза! Спи. Я люблю тебя…

- Ты ведь снова уйдёшь?

- Да, и никто не остановит меня, - говорю я, чувствуя, как сжимаются судорожно её руки.

- Но ведь ты снова вернёшься? – шепчет она.

- Да. И ничто не остановит меня…

До утра оставалось так немного. Спи, девочка. Не открывай глаза – позволь мне думать, что Она всё ещё здесь… Здесь…

- Ахилл! – ворвался в мой шатёр крик, а вслед за ним (или всё же раньше?) и кричащий Антилох. – Ахилл! Амазонки пришли на помощь Трое!

Брисеида вздрогнула рядом со мной, сжимаясь в испуганный комок…

- Спи, девочка. Не открывай глаза… Она здесь…

Надевать доспехи с помощью Антилоха оказалось гораздо дольше, чем снимать их с Брисеидой.

***

Антилох не очень-то поспешил меня разбудить. Или я не торопился просыпаться?

Сыну Нестора в любом случае было легче – он-то спал крепко и долго. Зато я…

Не то! Всё не то!

- Как давно они здесь? – копьё уже в руке, и мысли остались где-то очень далеко за спиной – в шатре, где снова боялась и ждала Брисеида, девочка с лицом богини и глазами рабыни. Мысли, чувства – всё там. А здесь… - Как давно они здесь, Антилох?

- Если верить тому, что говорят пленные…

Они уже успели пленных взять! Не слишком ли я увлёкся приятными снами?

- … то дочери Ареса появились в городе вчера вечером – вошли после заката через Дарданские ворота.

"- Я не отпущу тебя, Ахилл.

- Ты не удержишь меня, Артемис…"

А Несторид продолжает заливаться соловьём:

- А то, что они себе грудь одну отрезают – брехня собачья, Ахилл! Я сам видел! Там такие груди!

Он сталкивается со мной глазами и краснеет. Да ты что, Антилох? И впрямь мальчик?

- Там такие груди, - мечтательно повторяет он. Нет, никак не как мальчик – видно, там и впрямь есть, на что посмотреть.

Они вышли через Скейские ворота – те самые, за которыми не успел когда-то укрыться Гектор.

Прекрасные, как смерть, амазонки сражались почти обнажёнными – единственным их нарядом были пояса для оружия и щиты, которые они использовали больше не для защиты, а для нападения. Безумные вакханки, не боящиеся ран и гибели, опьянённые собственной красотой и жестокостью. Глядя на них, можно понять, почему сладкоголосый Орфей, один из аргонавтов, не сопротивлялся неистовым менадам, когда те убивали его по воле Дионисия-Бромия. Уже после того, как певец вернулся из Аида.

Керы, вакханки, менады, безжалостные сладозвучные сирены, змеевласые горгоны – не слишком ли много даже для всех собравшихся здесь героев?

- Как они попали в Трою? Город ведь окружён!

Антилох пожал плечами:

- Наверное, кто-то из караула решил провести эту ночь не один. Я бы тоже не отказался!

- Как думаешь, что сейчас с теми караульными?

Несторид снова пожимает плечами, и я невольно замечаю, что повторяю его жест – до или после него? Наверное всё-таки до – это ведь он хотел быть моей тенью.

Скорее всего, Антилох прав – кто-то из караульных скрасил себе ночь. А что с ним сейчас? Достаточно взглянуть на побоище у Скейских ворот Илиона.

Троянская фаланга только выходит в поле – у них было достаточно времени, чтобы построиться. Потому что перед ними неслись безжалостные эринии, несущие смерть и раздающие её щедро направо и налево, не скупясь, не жалея…

- Похоже, даже Танат ослеплён их красотой – забывает Жестокосердный вовремя уводить их отсюда.

Они не умирают. Они убивают ахейцев – как жертвенных овец, и те, кажется, не способны не то что защититься – даже кричать от страха – или от восторга…

Мои мирмидоняне организовывали фалангу – я, наверное, лишь теперь заметил, насколько сократилось в ней число рядов за минувшие десять лет.

Неподалёку стоят итакийцы Лаэртида, красноносые, как их корабли – не от вина, от смущения. Обнажённая женщина – это прекрасно, две обнажённые женщины – это прекрасно вдвойне, но столько… Не только носы – пятки покраснеют!

- Закрыть глаза! – командует Лаэртид. Как ни странно, но его послушались – всё-таки царь. И к тому же он прав.

- А если бы это были сирены? Ты приказал бы заткнуть уши воском? – спрашиваю, глядя в глаза – в незакрытые глаза! – Одиссея. – А сам?

- А сам бы послушал пение сирен, - усмехается итакиец. - Даже если бы пришлось привязаться к чему-нибудь покрепче – к мачте, например.

- А сейчас не хочешь привязаться?

Итакиец оглядывает поле, где всё сильнее закипает сражение, где амазонки рвут в клочья ряды микенцев Агамемнона и спартанцев Менелая, первыми вставших у них на пути. Сами Атриды в передних рядах – старший явно хочет добыть достойную замену возвращённой мне Брисеиде, а Менелай… Менелай смотрит поверх голов атакующих – туда, где мелькает золото волос за гребнями башни. Наверное, это и впрямь Елена, но младшему Артиду стоит внимательнее смотреть вокруг.

- Я уже привязан, Пелеид, - отвечает на мой вопрос Одиссей. – На Итаке меня ждёт Пенелопа. А если бы это были сирены – я попросил бы тебя спеть, Ахилл. Как пел Орфей для аргонавтов, среди которых был и мой отец. У тебя бы получилось.

Фаланга троянцев наконец выстроилась и сделала первый шаг. Ещё дюжина шагов – и нам можно будет бежать к кораблям.

Именно теперь Лаэртид что-то кричит своим итакийцам. Те по-прежнему не открывают глаз, но стрелки делают шаг вперёд и поднимают луки на одну высоту. Одинаково оттягивают тетивы – по команде. И одновременно отпускают…

И фаланга троянцев начинает "сыпаться" – стрелы итакийских лучников находят прорези в шлемах, промежутки между щитами и шлемами, руки, ноги…

Ты хороший лучник, итакиец. Твоим воинам было, чему учиться у тебя.

Снова команда хитроумного сына Лаэрта-аргонавта. Дальше я смотреть не стал – заметил Аякса Теламонида. Его саламинцев примерно столько же, сколько итакийцев под командой Одиссея, но лучников среди них нет. Стоят – рожи красные, глаза на выкате…

- Сейчас эти менады отправят Атридов вслед за Орфеем, - говорю.

Аякс косится в мою сторону, продолжая краем глаза следить за битвой.

- Знаю, - хрипит наконец Теламонов сын. – Но сражаться с бабами я предпочитаю на ложе… И один – а здесь слишком много глаз.

- А ты прикажи глаза закрыть – как Одиссей своим, - смеюсь, хотя вижу, что там, в поле нашим уже совсем не до смеха.

- Бить мечом вслепую? Да мы просто друг друга порубим… Из-за баб! – последнее он просто таки выплёвывает, бросая нелестные взгляды в сторону сражающегося впереди Менелая, в котором видит главного виновника происходящего. – Это ведь не из луков по фаланге навесные слать, - добавляет уже в сторону Лаэртида. Тот не отвечает, просто отдаёт новую команду – и фаланга защитников Илиона превращается в "черепаху". Против стрел-то навесных удобно, а вот наступать несподручно. Так и стоят, где стали. А между ними и нами амазонки рвут на части строй и тела солдат Нестора – престарелый отец Антилоха решил тряхнуть… Перед девками, значит покрасоваться. Не по силам тебе такие любовницы, Нестор…

- А кто эта? – киваю на сражающуюся в последних рядах. В наших последних рядах – как раз между отрядами Менелая и Агамемнона. Ещё немного, и между воинами Атридов возникнет брешь, которую едва ли удастся заделать. - Ипполита? Или Антиопа? – спрашиваю, вспоминая имена известных амазонок.

- Наверное, это их царица – Пенфесилея, - краснеет ещё больше больший Аякс. – И она на нас смотрит, Пелеид. На тебя…

Глаза.

Глаза в глаза.

Её глаза…

И тело – плечи, руки, грудь, бёдра… Её тело…

- Я убью тебя, Ахилл! – доносится до меня ее голос, и я не знаю, откуда – из прошедшей ли безумной ночи, переполненной любовью, или из этого безумного дня, наполненного смертью.

"Дочери Ареса" наконец разорвали строй воинов Атридов и Нестора надвое, и "черепаха" троянцев кинулась в эту брешь, подставляя под стрелы лучников Одиссея щиты и тела своих убитых.

- Я убью тебя, Ахилл! Я не отпущу тебя! – зовёт меня её голос из этого сумасшедшего дня. И глаза, которые уже не отпускают меня, уже не отпустят. - Я люблю тебя, Ахилл!..

Рядом трясёт головой, пытаясь уместить под шлемом услышанное, Аякс, изумлённо поворачивается в мою сторону Лаэртид, отчего очередной залп его стрелков летит выше строя троянцев, давая им вплотную приблизиться к прорванному строю, давая успеть вклиниться…

И тогда вперёд двигаются аргосцы Диомеда, до сих пор остававшиеся в стороне. И сам Тидид, от копья которого пострадали уже Арей и Афродита, идёт в первом ряду. Прямо на Неё. Ему всё равно, что его фаланга раздавит часть смешавшихся с амазонками спартанцев и микенцев. Наверное, он прав, но на пути его копья стоит Она…

- Я не отпущу тебя, Ахилл, - улыбаются её глаза. Между ней и Диомедом с его аргосцами ещё остается пустое место…

- Закрыть глаза! – кричу и не узнаю свой голос. – Щиты плотнее! Копья в небо!

В небо – не в людей, как аргосцы. Давить и своих, и чужих – но не копьями, а щитами. Потому что – и своих. А копьями уж пусть орудуют вояки Тидида, отделяя чужих от своих, как зёрна от плевел. От всё ещё живых своих. А глаза закрыть – чтобы не бояться, и строй не ломать. Так щитами и ударить – как стеной. А копья – в небо… Это ведь война не только с Троей.

- Бего-о-ом!

Где-то рядом, всё больше и больше отставая, летит над землёй моя тень – моя и Антилоха, одна на двоих. Но – отстаёт, и остаётся у его ног. А у меня под ногами – огонь. Лижет пятки земля, как угли, но не успевает обжечь и лишь злобно шипит вослед.

Ни тени под ногами, ни криков вокруг – я обогнал их, летя в эти глаза. В Её глаза.

- Я убью тебя, Ахилл…

Диомед крайний в первом ряду своих гоплитов, и между Ней и жалом его копья – пустое место… Пустое место – в моей груди. Во мне пусто и страшно, потому что её губы шепчут мне навстречу:

- Я люблю тебя, Ахилл, - и это "люблю" звучит как "убью", и в руке у неё копьё.

Ты ведь не промахиваешься, богиня? И Лаэртид сейчас слишком занят, и мир в моей руке слишком тяжёл и жесток, чтобы я решился поставить его между собой и тобой…

Но руки действуют сами – и между нами мир, и копьё, брошенное ею, разлетается в щепки от удара о поверхность щита-мира в моей руке.

Успеть снести её щитом – чтобы жила, чтобы…

Второе копьё в её руке, а жало моего по-прежнему смотрит в небо – только щитом! Миром! Всё можно решить миром, Артемис…

Она бросает второе копьё, и я отмахиваюсь левой рукой, сжимающей щит, который мир (или мир, который щит?), чтобы он не стоял между нами…

Между нами нет ничего, Артемис! Только ты и я!..

Между нами нет ничего, Ахилл, - смеются, плачут, кричат, шепчут её глаза. – Между нами ничего нет!

И в её руке – меч. Слишком глупо…

И копьё в моей руке – судьба, которую можно изменить. Два удара и…

Я ударил. В грудь. Мы ведь всё время раним друг друга в грудь, Артемис. В самое сердце…

Её глаза. Глаза лани. Глаза жертвы…

Но почему – жертвы? Надо только ударить ещё раз – и убить ничто, возникшее между нами, и оживить то, что между нами было…

Глаза… Жертвы…

И острие дротика, вонзающегося в самый зрачок, в тот самый миг между первым и вторым ударами, между смертью и новой жизнью…

И страшные кровавые слёзы, вытекающие из глазницы, из-под всё ещё дрожащего древка этого дротика… И моё копьё, наносящее второй удар, возвращающее её из той смерти, в которую отправило само, чтобы отдать смерти, которую принёс этот всё ещё дрожащий кусок дерева с бронзовым наконечником…

- Любуешься, Пелеид? Как тебе одноглазые амазонки? Если хочешь, я ей и грудь одну отрежу – чтобы как настоящая была! Как ты любишь!

Терсит. И одна его рука пуста, а в другой – связка дротиков. Таких же, как этот…

Я не стал бить его копьём – чтобы потом не ударить второй раз.

Терсит стоит как раз между мной и приблизившимся Диомедом – и когда успел обогнать ведомый Тидидом строй? Я смотрю сквозь Терсита – потому что он уже был для меня тенью из Аида – прямо в глаза сыну Тидея.

Я не стану поступать, как Лаэртид с Паламедом, Диомед. Держи своего родича – и попробуй удержать его в живых.

Терсит падает прямо на щит Диомеду, выбивая его из строя, словно камень из катапульты. И такой же, как камень, мёртвый. Убивают не только бронзой и железом. Я умею убивать и без оружия – не хуже, чем копьём или клинком. Жаль только, что Терсит умер слишком быстро.

Я не стал ждать, когда поднимется Диомед – поворачиваюсь к нему спиной. Наверное, он был бы прав, убив меня теперь – всё-таки Терсит был его родственником.

Кто-то сшибает меня с ног – но не Диомед, а всего лишь один из несущихся копьями в небо моих мирмидонян. Сломав строй аргосцев, готовых убивать своих и чужих; опрокинув, оттолкнув в стороны держащихся из последних сил спартанцев и микенцев, они врезаются в фалангу троянцев – всё так же вслепую, всё так же щитами на копья… Опомнившиеся аргосцы идут следом с копьями и мечами в руках, чтобы отделять своих живых от пока ещё живых врагов. А стрелки Одиссея поливают смертоносным дождём Скейские ворота, проряжая уже бегущих илионцев…

Меня не было там, меня не было здесь – меня вообще не было тогда…

Лицо мёртвой амазонки в моих ладонях меняется – я смотрю в него, я ощущаю это пальцами. Пенфесилея… Брисеида… Ифигения… Деидамия… Артемис… Главное – не смотреть в глаза. И она будет здесь, будет собой, будет живой…

Потом, когда войска вернутся в лагерь, Одиссей расскажет, как вместе с Антилохом и Аяксом Теламонидом они едва удержали Тидида, желавшего осуществить кровную месть там же на поле неоконченного боя. Диомед едва не убил всех троих: Одиссея, Аякса, Антилоха...

- Зря вы удержали его, Лаэртид. Меня уже ничто не держит здесь.

Итакиец качает головой, глядя на тело царицы амазонок, и вдруг произносит:

- Прекрасна, как богиня Артемида…

И уходит. Слишком многое ты видишь, итакийский лучник. Слишком хорошо ты видишь…

Рядом всхлипывает, держась за сломанные Тидидом рёбра, Антилох.

- Ты сказал, что тебя ничто не держит здесь, Ахилл, - шепчет-хрипит он. – Но тебя держу я. Я ведь твоя тень – ты помнишь? И Диомеда первым встретил я…

- Спасибо, Антилох. Но не держи меня больше. Патрокл ждёт меня там. Не держи меня здесь…

- Хорошо, - говорит он. – Я не буду…

И уходит. Не так, как Лаэртид – тот ушёл, чтобы вернуться. А ты, мальчик Антилох, герой Антилох?

- Я не буду… - сказал он, уходя.

А на следующий день под стены Трои явился Мемнон Тифонид со своими смуглыми, как эфиопы, воинами.

И Антилоха не стало.

- Я не буду… - сказал он, уходя. Уходя, чтобы не быть. Чтобы ждать меня Там.

***

Штурм по решению братьев Атридов начали ещё до рассвета. Мол, они у нас не увидят зари, мол, мы им покажем, мол…

Хорошо, хоть лестницы спросонья не забыли. Спросонья или сослепу – ночь была какой-то особенно тёмной, после таких заря особенно красива.

Троянцы не проспали – да и привыкли уже к тактике Агамемнона и Нестора – наших главных стратегов. За десять-то лет… Изредка только Лаэртид преподносил им сюрпризы. То "ложные маяки", как он это назвал – разожгли костры, побольше факелов, и самых горластых заставили песни петь. А сами – к Дарданским воротам, через которые в Илион обычно подкрепления приходят: Эней Анхисид со своими дарданцами, Пенфесилея с амазонками… Ох и резня была! По совету Лаэртида мы напялили на себя длинные азиатские столы, шаровары, колпаки какие-то несуразные – нас и приняли за своих. Уж не знаю, кто из олимпийцев тогда вмешался – колесницу Эниалия и его шлем, блистающий даже в ночи, я видел, но одного Арея, пожалуй, не хватило бы на то, чтобы сдержать наш удар. Кроме меня и Лаэртида пошли оба Аякса и Диомед – все со своими отрядами. У Тидида что-то было там, в воротах – кажется, с Афиной, но Одиссей сказал, что не разглядел в лихорадке боя и во тьме ночи, а Диомед ничего не сказал.

"Ложные маяки". А потом – опять же Одиссея идея – "явление богов". Тоже ночью, в свете факелов, с песнями, танцами… Только песни и танцы на этот раз – не в прибрежном лагере, а всё у тех же Дарданских ворот. Диомед был Аресом, я – одной из харит (или муз – в кого там меня хитроумный обрядил со словами, что я ему в женском платье больше нравлюсь – с самого Скироса), Теламонид был сатиром, а то и самим Паном, Патрокл был Дионисием-Бромием… Был… Чем нас тогда натёрли-намазали Махаон и Подалирий, не знаю, но светились мы, что твои звёзды. А потом опять резня в воротах, и явление настоящих олимпийцев, и я едва успел поймать стрелу Феба, летящую в горло Одиссею. А потом заорали оба Пана – наш, который сын Теламона, и ихний, который просто сукин сын… В общем, паника, ничего не понятно, меня едва в Илионе не закрыли – внутри, да вовремя опомнились. Или я вовремя не забылся. Отбились троянцы и в тот раз. В который уже раз… Патрокл в тот раз ещё был…

А сейчас – слишком уж тёмная ночь. Вторая после атаки амазонок, после гибели Пенфесилеи, после убийства Терсита…

- Диомед может нас предать, - сказал мне на закате Лаэртид.

- Не может, - ответил я ему. – Он может убить меня, но предать нас – не может.

- Тебе легко судить о Тидиде. Он почти такой же, как ты. Аэды и рапсоды в будущем наверняка будут сравнивать вас друг с другом.

- А ты?

- Меня не будут сравнивать с вами, Пелеид. Потому что я могу предать. Убить всё-таки сложнее…

- Ты о Терсите? Мне было не сложно, мне было тяжело. И не из-за него – из-за неё…

- Помнишь Паламеда-критянина? – вдруг спросил Дразнящий Богов.

- Который привёл тебя сюда? Ради чего он так рвался в Троаду? За Илионским золотом? А ведь кричал, когда солдаты побивали его камнями, что истина умерла раньше него…

- Истина не умерла тогда, Пелеид…

Голос Лаэртида заставил меня поднять глаза и встретиться с его взглядом.

- Я не убил его, Пелеид – но я предал его. Тот кошель с золотом и записка "от Приама" в поясе убитого раба… Это всё – я. Паламед знал, на что идёт, заставляя меня идти под Трою – мы с ним похожи. Если бы он был до сих пор жив, нас могли бы сравнивать будущие аэды и рапсоды – как тебя с Диомедом. Просто кошель с золотом в своём шатре я нашёл раньше, и убил двоих рабов с посланиями "от Приама" – собственного и Паламедова. А на войсковом собрании представил Агамемнону только одно из посланий. Угадай – какое?

Лаэртид не улыбался, рассказывая об этом. Потому что это было правдой. И останется. Останется между нами. Пусть аэды сравнивают нас с Тидидом.

- Тебя не будут сравнивать с Паламедом, - заверил я итакийца.

- Конечно, ведь истина умерла чуть раньше него – вместе с пойманным мною рабом. Теперь я – несравненный!

Мы о многом говорили этой слишком тёмной ночью, даже о том, о чём стоило бы помолчать. Брисеиде я по совету хитроумного залепил уши воском – чтобы не тревожить сон.

- Мы же не сирены, - пробовал я пошутить.

- Но если она услышит – результат будет тот же, что с сиренами.

Тогда я ещё не знал, о чём он. Теперь – понял. Одни способны убить, другие – предать. Но способны – все.

- Значит, ты уверен, что Тидид нас не предаст? – спросил Одиссей.

- Конечно. Не зря же аэды и рапсоды будут нас сравнивать, - улыбнулся я.

- А ты уверен, что он не убьёт тебя?

- Не знаю. Посмотрим – кстати, будет, что сравнивать. Но в спину он не ударит.

- Если бы не Антилох, там, на поле, возле тела Пенфесилеи…

- Если бы не Антилох, Диомед развернул бы меня к себе лицом, а уж потом начали бы… сравниваться.

- Это хорошо, - облегчённо вздохнул итакиец. – Про утренний штурм слышал? Чтоб без света, потихоньку – на стены…

- Твоя идея?

- Нет!

- Тогда лучше бы я не слышал об этом. Атрид?

- Ага. Вместе с Нестором. Полководцы… Стратеги…

- А у тебя какие-то свои идеи есть?

Дразнящий Богов очень долго изучал меня настороженным взглядом, потом мирно сопящую Брисеиду, далёкую от наших разговоров и проблем.

- Есть, - сказал он. – Приношение коня. Потом расскажу, - добавил, увидев, что я собираюсь расспросить подробнее.

И ушёл.

А утром, до рассвета начался приступ. Мол, они не увидят зари, мол, мы им покажем, мол…

Взобраться на стены, не произведя шума? Бред, конечно. Но Агамемнон и Нестор – особенно Нестор – самые опытные из нас. Вот и ставили свои опыты – на нас.

"Нестор, не тряси стариной", - думал я, поднимая своих мирмидонян не свет, не заря. Вслепую я их на стены не пущу, но должен же кто-то будет потом прикрывать отступление наших стратегов.

Грохоту у стен было больше, чем во время самого яростного штурма при свете дня. И это при том, что ни одна лестница ещё не была приставлена.

Слишком тёмная ночь.

А потом на востоке сладко потянулась розовопёрстая Эос. И оттуда же явились тёмные, как ночь (или, если хотите – как эфиопы), воины сына Зари - Мемнона Тифонида.

Последнее пророчество.

Вы сами так решили, боги.

Ждите меня!

Патрокл, я скоро…

***

Азиаты – настоящие, те, что живут вдали от побережья, на котором местные жители всё-таки больше эллины, чем жители Азии, - обычно не бьются пешим строем. Но эти были не обычными – и против нас шла фаланга. Их щиты были почти в рост, даже ноги прикрывали – словно стена на тебя ползёт. Их копья были в полтора раза длиннее наших. И сами они не были разболтаны десятилетней осадой в опустошённой Троаде и регулярными мародерскими рейдами в соседние области уже не за трофеями даже, а за продовольствием. В Эгейском море царили пираты, почувствовавшие волю, пока чернобокие корабли царей ахейских сохнут у берега злополучной Трои, а синебокие троянские… Про них вообще уже забыли. Так что с родины нам редко приходил хлеб и не всегда вволю – слишком уж волю почувствовали пираты. Вот мы и рыскали по побережью голодными волками. Или шакалами – кто как, хотя разницы-то и нет.

Солдаты Мемнона были сыты, одеты, обуты, обучены, дисциплинированы.

Под стенами творилось страшное. Впереди "эфиопской" (какой болван решил, что Эфиопия находится вокруг Суз?) фаланги неслись колесницы – с серпами на тяжёлых колесах, рубящих пешего воина за короткий миг в кровавое крошево. А за колесницами брели монстры, почище тех, которых изводили Персей, Геракл, Тесей-афинянин… Но монстры прошлого были разными – и по одному. Этих было много – и все одинаковые. Слоны. А дальше – фаланга с ростовыми прямоугольными щитами, с лучниками не впереди, а в глубине и позади строя. Ужас…

- Лучше бы ночь не кончалась, - бормочет Аякс Теламонид, нахлобучивая шлем поверх своей богоравной быкоголовости. – Чтоб не видеть всего этого.

- Отвлекает? Как бой-бабы? – нарисовался рядом злоязыкий Аякс Оилид, явно намекая на "дочерей Ареса". Слишком злоязыкий – но я пропускаю мимо ушей его слова про амазонок. Хватит мне одного Диомеда.

Теламонид лишь фыркает – слоны, по его мнению, ни в какое сравнение с бой-бабами, как прозвал амазонок меньший Аякс, не идут. Или бой-бабы со слонами.

- С бабами я не воюю, - пыхтит из-под шлема больший Аякс малому. – А с этими…

И махнул рукой сын друга Геракла. И его саламинцы двинулись следом за своим вождём. Они не воюют только с бабами. А со всем прочим – только покажи, куда это надо бить.

- Лаэртид, ты можешь что-нибудь сделать? – спрашиваю итакийца. От стен наших уже отогнали, и следом за "эфиопами" лезут из ворот троянцы.

- Только покажи мне, куда надо стрелять…

- В глаза, - оказывается рядом с нами Диомед. Итакиец только равнодушно кивает и идёт отдавать команды своим стрелкам – серые гиганты уже почти на расстоянии выстрела из хорошего лука.

- В глаза, - повторяет Тидид, глядя в глаза мне. Я понимаю, о чём он. У меня до сих пор перед глазами стоит Пенфесилея, и дротик Терсита в кровоточащей глазнице. - Тебе лучше умереть, Ахилл, сын Пелея. Сегодня. Или завтра. Не откладывай – или я сам тебе помогу. Ты – мой кровник.

- Ты знаешь пророчество про Мемнона?

Аргосец смотрит на поле, словно пытаясь разглядеть вождя "эфиопов".

- Про то, что ты умрёшь после него?

- Я убью его.

- Я подожду, - соглашается Диомед. – Сегодня и завтра.

И уходит к своим. Лучники Одиссея уже приловчились, и гигантские звери Мемнона потихоньку начинают пятиться, ломая ряды его фаланги. Следом за утыканными стрелами слонами уже прут саламинцы Теламонида – скоро работа лучников закончится.

- Вперёд!

Мои мирмидоняне и воины Диомеда начинают двигаться одновременно. Стрелки Лаэртида идут следом, пуская стрелы навесом в задние ряды противника, отрезая выползающих из-под защиты стен троянцев от продолжающих переть вперёд, несмотря на замешательство слонов, "эфиопов" Мемнона.

А между нами – Теламонидом, Оилидом, Тидидом, Лаэртидом, фокеянами Схедия, этолийцами Фоаса Андремонида, калидонцами Фидиппа – с одной стороны, и Мемноном с другой – между нами месиво. Месиво из слонов, колесниц – и наших воинов: микенцев Агамемнона, мессенцев Менелая Атрида, пилосцев и эписцев Нестора…

Только теперь я замечаю, что Антилоха нет рядом со мной – когда вижу колесницу старика Нестора, застрявшую в самой гуще этого страшного месива. Я ещё успеваю глянуть себе под ноги. Мне показалось, или тени действительно нет?

"Я не буду…" – громом зевесовым родился у меня в ушах шёпот прощающегося Антилоха, покидающего мой шатёр…

Какой-то гигант в сверкающих, словно второе солнце, доспехах, похожих на мои (Гефестова работа!), пробивается к самому старшему – и слишком старому – из ахейских вождей, прельщённый то ли богатством его колесницы, то ли преклонным возрастом соперника. Хотя и могучих противников гигант не избегает. Вот на пути Мемнона (едва ли ещё у кого есть такой доспех) стал Теламонид. И когда успел саламинец! Хотя он ведь со своими строй не держали – быками разъярёнными в самую гущу ринулись – покажите только, куда бить…

Мало кто может устоять против большого Аякса – Мемнон устоял. И даже заставил отступить на шаг… На два! Вот уж чудо из чудес! Потом меж ними затесался истыканный стрелами слон, и, уж не знаю, что сделал Теламонид, но зверь упал, хотя едва ли стрелы, причинили ему хоть какой-то вред. Теламонид что-то сделал – и слон упал. Но доспехом блещущий Мемнон был уже далеко, и саламинец нашёл себе дела поважнее одинокого соперника – приближалась "эфиопская" фаланга.

Иногда строй держать очень трудно – потому что видишь, что ждёт впереди. И ещё потому что видишь - время не ждёт.

Тифонид был уже на расстоянии удара копьём от старца Нестора, а тот всё никак не мог разобраться с упряжью, или же просто не желал её бросить.

Что там у тебя на пути, сын Зари?

Тень…

Мальчишка, бледная тень могучих героев прошлого, со всё ещё не сросшимися после стычки с Диомедом (стычки за мою жизнь…), несмотря на геройскую кровь, рёбрами, встаёт на пути солнцеподобного богатыря.

- Я не буду…

Между Мемноном и Антилохом – расстояние в удар копья, между ними и мной – бросок копья. Но копьё для этой битвы я не взял – чтобы больше не наносить второй удар. Спасибо за подарок, мудрый конечеловек, но судьба, та самая, которую мог бы изменить твой подарок, лежит сейчас между мной и мальчишкой Несторидом, лежит копьём, оставленным мною в шатре; лежит болью предчувствия на сердце…

У меня не было копья для броска – я бросил себя. Изо всех сил – туда, за своей тенью… Успеть, догнать, опередить, стать между этой моей тенью и сыном зари – как и положено телу и тени.

Тени положено лежать позади тела…

Удар копьём и бросок копья – расстояния не было. Как не было и времени.

- Я не буду… - заставляет меня оглохнуть шёпот Антилоха. И блеск панциря на Мемноне заставляет меня ослепнуть, когда я оказываюсь между ним и моей тенью. Тенью, которая, как ей и положено, лежит у моих ног, за моей спиной…

- Я не буду… - прошептал Антилох.

Рядом с Нестором уже стоит другой его сын – Фрасимед, а с ним Ферей… Но расстояние в удар копьём - не между ними и Мемноном, а между Мемноном и Антилохом. И бросок копья не смог его спасти – потому что я бросал себя. Копья у меня не было.

- Держи меня, Антилох! – кричу я. – Держи меня здесь!..

Но он уже не был моей тенью. Он уже стал просто тенью…

- Я не буду… - с кровавой пеной последнего выдоха сорвалось с его губ.

И меня больше ничто не держит…

Потом мне расскажут, что Мемнон оказался опытным мечником – он отразил три моих удара. Четвёртым я разрубил его щит (Гефестова работа…). Пятым – пробил доспех (Гефестова работа…). Шестым – отрубил голову…

Мне расскажут об этом потом – я этого не видел. Меня уже ничто не держало.

Мне расскажут, как до места гибели Антилоха и моего поединка с Мемноном дошагала наконец успевшая выровнять ряды фаланга "эфиопов" – и разорвалась пополам на том самом месте. Как в эту брешь ударили гоплиты Диомеда, успевшего крикнуть про "подожду до завтра". Никто его не понял, а я – не услышал.

Я нёс назад тело Антилоха – ещё слишком тёплое, чтобы поверить, что он уже мёртв. Меня провожал рыдающий Нестор – всё-таки мальчик был его сыном. Был…

Нет большего горя, чем пережить своих детей, - сказал кто-то.

Горе вам, великие олимпийские боги! Потому что вы хотите пережить нашу гибель. Нас – ваших детей, внуков, правнуков…

Когда пришла ночь, я взял в руки кифару. Мы не пели под её плач – мы говорили. Я, Лаэртид, Аяксы, Диомед ("Я подожду до завтра", – "Завтра я уйду".), Фоас, братья Асклепиды… И старик Нестор. Видели бы боги его глаза…

Я видел.

И видел свои – когда кифара и разговоры умолкли, когда я остался на берегу один – и посмотрел в играющую отражениями звёзд морскую гладь.

- Меня больше ничто не держит здесь, мама…

***

Заря-Эос дрожала на востоке, отделённая от меня стенами Трои. Вытоптанные поля вокруг были залиты её слезами по сыну Мемнону…

- Тебе не стоило отпускать его на войну, Эос! – крикнул я заре. Или промолчал? Она всё равно услышала – бросилась мне навстречу восходящим солнцем, швырнула мне в лицо новым днём – моим последним днём здесь.

Никто не остановит меня! – хотел я смеяться, идя навстречу этому дню.

Ничто не держит меня… - хотел я плакать.

Нет, не хотел – не до слёз теперь. Я смеялся – в лицо этому дню, последнему на моём пути. Ни он, ни стены Трои, возведённые богами, ни сами боги не остановят меня.

Вершина Иды-Олимпа окрасилась кровью в свете восходящего солнца, пускающего навстречу мне лучи, подобные стрелам златокудрого Феба. Они были бессильны – меня никто не остановит!

Меня ничто не держит…

- Мне надо с тобой поговорить, Пелеид… Про деревянного коня…

Лаэртид. Не сейчас, не здесь, Одиссей! Сейчас я слеп и глух, нем и безумен. Всё, что осталось во мне, от меня – моё тело, оружие в руках и безумный хохот, звуков которого пугается сам Танат Жестокосердный, не решаясь приблизиться – что же говорить о троянцах?

- Завтра наступило, - бросил мне вслед Диомед.

Я не ответил. Глух, нем, слеп, безумен. Как бог. Больше, чем бог, выше, чем бог. Выше добра и зла, жестокости и милосердия, вне чувств и мыслей. Выше и вне. Не человек, не зверь, даже не бог.

Мир.

Я.

И день, рождённый на востоке розовопёрстой Эос, рождённый, как и её сын Мемнон – чтобы погибнуть на западе, застыл в нерешительности, напуганный моим приближением. Между ним и мной ещё была Троя.

Мне было не важно, идут ли за мной, успевают ли... Первым – как когда-то Протесилай на берег Троады, только теперь никто меня не опередит, и не кинется под ноги, уберегая от судьбы, по-матерински нежная морская волна.

Никто меня не остановит!

Ничто меня не держит…

Скейские ворота открылись мне навстречу – для того, чтобы не пустить. Забавно – открывать ворота, чтобы не пустить внутрь. Было бы забавно – если бы я это видел, понимал…

Но я слеп, глух, нем, безумен…

Выше и вне.

И даже открытые ворота не удержат меня, не остановят…

Помнишь, Гермий, ты спросил, что я оставляю себе? Я оставляю надежду. И любые ворота откроются мне навстречу – не важно, зачем – чтобы пустить, или чтобы не пускать. Теперь уже всё не важно. Теперь уже всё…

Троянцы выходили мне навстречу плотным строем – плечом к плечу, щитом к щиту, копья на уровне груди, - печатая шаг, дыша в такт… Они смотрели на меня сквозь прорези своих шлемов, смотрели во все глаза, смотрели, как смотрят в лицо смерти – одной на всех, одной для всех… Я был во всех их глазах – был один, больше чем один. Выше и вне…

Глух…

Слеп…

Нем…

Безумен…

И потому – неуязвим. Неотразим. Неудержим…

- Никто не остановит меня! – смеялся я, бросаясь на их копья, водой просачиваясь между древками, перерубая их, кидаясь на стену щитов…

Выше и вне.

Не было волны, которая бросилась бы под ноги, не позволяя сделать первый шаг – я сам был водой, и ноги не касались земли. Первый шаг – шаг в небо…

Они смотрели на меня во все глаза, и во всех глазах я видел своё отражение, и все их глаза слились в единое зеркало, боящееся разбиться – к несчастью, как бьются все зеркала, - но пока ещё способное меня хотя бы раз отразить. Отразить – но не остановить, не удержать…

Всем своим весом, всей тяжестью своего безумия – в гладь этого зеркала, заставляя её пойти трещинами в стороны от меня…

И – как вода – в каждую щель, в малейший промежуток этого уже дрогнувшего строя. Меч жил своей жизнью где-то вокруг меня, находя бреши, щели, точки – будто не из гибкого металла выкован, а из текущей воды – в прорези шлемов, в открытые на миг горла, в щель наспех починённого панциря…

Кровь, крики, стоны – и безумие вокруг, моё безумие, растекающееся волнами, разбегающееся кругами по этой треснувшей, нарушенной глади…

- Где вы, боги? Вам страшно?

Мой голос? Мой? И я хохочу – во всё горло, перекрывая шум и грохот вокруг себя.

Головы, руки, доспехи, клинки мечей и жала копий – всё прочь, удар за ударом. Руки живут сами по себе, ноги несут меня вверх и вне, разум вырывается прочь из ставшего слишком тесным тела…

Выше и вне.

Больше, чем бог, чем все боги, вместе взятые.

Я – мир! Мир вам, боги!

Хочешь мира – готовься к войне. Вы готовы?

Лицо – где-то далеко, позади строя…

- Говоришь, это был Гектор?

- И ещё Феб-стреловержец…

Гектор – был. Теперь уже – был. Твоя очередь, Аполлон Тюрайос, Хозяин Дверей. Не потому ли ты стоишь в створе Скейских ворот Илиона – куда ведут эти ворота? Дороги на небо лежат не только на склонах многовершинного Олимпа.

- Мир тебе, бог Феб! Целый мир! Удержишь?

Я кричу. Я кричу? Нет, крик рождается сам, где-то вне меня. Выше и вне.

Кровь. Тела распадаются на две, на три части, словно не одеты они в медь и бронзу, словно не обучены воины защищаться и нападать. Зеркало треснуло – оно уже не способно меня отразить. Только какую-то часть меня, очень малую часть – а я, весь я, я-мир – рвусь вперёд, рвусь на части, рву на части, дробя это зеркало в крошку, в пыль…

Никто не остановит меня!

Ничто меня не держит…

- Посмотри туда, Ахилл! Посмотри!..

Ахилл? Кто это? Я глух, нем, безумен…

Но уже не слеп.

Я смотрю туда – поверх гривастых шлемов на головах, на стену над проёмом распахнутых мне навстречу Скейских ворот…

Я прозрел лишь на миг – чтобы увидеть, чтобы…

Она слишком далеко, чтобы заглянуть в глаза, чтобы поверить, чтобы остановиться, чтобы забыть дрожащее древко дротика, торчащего из кроваво-страшной глазницы… Остановиться – и смотреть в глаза – глаза лани, медведицы, богини… Глаза женщины, которую я люблю…

Деидамия, Ифигения, Брисеида, Пенфесилея… Как теперь звучит твоё имя, дева-охотница?

- Поликсена, - слышу, вижу, вдыхаю сорвавшийся с её губ выдох. И глаза – слишком далеко, чтобы всмотреться, увидеть, узнать… И я бросаю всего себя – вверх и вне – над поднятыми копьями последних рядов илионского строя обречённых. Вверх и вне… А теперь – в эти глаза. Заглянуть, узнать…

- Я убью тебя, - шепчут её глаза и губы. - Я убью тебя…

Но почему я слышу "люблю", почему я вижу, что любишь?

Почему я слышу и вижу? Почему думаю об этом? Ведь я же слеп и глух, я же безумен… И нем… Нем? Уже нет.

- Я люблю тебя! – говорю я. Кричу это, ору во всю силу лёгких. – Люблю…

"Это моя семья, Ахилл", - читаю я в её взгляде.

"Я убью тебя", - слышу я.

"Я люблю тебя", - чувствую я…

И снова схожу с ума. Снова…

Но - поздно. Лишь миг я был – не выше и не вне. Лишь миг я не был миром.

Две стрелы сорвались одновременно с пропевших лопнувшими струнами тетив двух луков. Опять две стрелы…

- Говоришь, это был Гектор?

- И ещё Феб-стреловержец…

Гектор? Нет, потому что Гектор – был…

Парис-Александр, ты так похожий на своего брата Гектора, Приамид, носящий прозвище Защитник Мужей, известный больше как Похититель Жён. Не тебе зваться Александром, Парис, не для тебя это имя. Может, отдашь мне это ненужное тебе имя?..

Две стрелы…

Я не видел стрелков – я смотрел в Её глаза, в глаза моей любви, моей смерти. Теперь тебя зовут Поликсена?

- Прости, Ахилл, но это моя семья…

Поликсена-Артемис. Сестра Париса Приамида, сестра Аполлона-Феба… Я видел обе эти стрелы – в зеркалах твоих глаз. Стрела, пущенная богом, и стрела, пущенная человеком. Пущенные одновременно – чтобы убить, убить наверняка. Но как различны их полёты! Один стрелял в грудь – чтобы убить, как убивают люди, как убивают людей, убивают, не зная про маленькую ложь, выдуманную мной и Хироном-кентавром – про пятку за которую якобы удерживала меня мать Фетида, окуная в волны Стикса – реки, водами которой клянутся боги… Другой стрелял в пятку - в выдуманную нами с Хироном "ахиллесову пяту", – как убивают боги, убивая собственный страх, заставляющий душу забиться в пятки, как убивают эту самую душу…

Они оба стреляли наверняка, стреляли насмерть…

Лишь миг я не был выше и вне, лишь миг я был в её глазах…

Обе стрелы достигли цели одновременно – наверняка, насмерть…

Они оба убили меня. Убили бы…

Но она уходила со стены – и я бросился следом, не обращая внимания на пробирающегося ко мне сквозь расстроенные ряды троянцев Таната, не замечая стрелы, возившиеся в моё тело…

Жестокосердный бог смерти шёл за мной сквозь строй – собирая свой урожай позади меня, рядом со мной, вокруг меня… Слишком обильный урожай – следом за мной уже шёл Диомед со своими аргосцами, опережая его, летели стрелы лучников Лаэртида, ненамного отставали от стрел саламинцы Теламонида Аякса, где-то далеко врезались в ряды илионцев колесницы Атридов, рвался вперёд старец Нестор…

Миг прошёл. Только миг…

Выше и вне. Снова выше и вне, снова больше, чем человек или бог…

Никто не сможет остановить меня!

Ничто не держит меня…

Кажется, я упал. Но только кажется, потому что это было не падение – это был полёт. И ноги уже не касаются земли…

Певцы потом будут не знать, кому же отдать славу за моё убийство – богу ли, человеку ли? В конце-концов решат, что стрелу Париса направил Аполлон - чтобы обоим поровну. Обоим ничего…

Смерть, какая ты? Покажись!

Осмелевшие троянцы бросились к моему телу, желая завладеть доспехами. Теперь-то им нечего бояться. Не так-то он и страшен этот мертвец, как казался, будучи живым…

Ты помнишь наш уговор, Одиссей Лаэртид? Очень большой погребальный костёр – пусть боги поверят.

Выше и вне…

Руки. Могучие, сильные, способные, кажется, взвалить на себя само небо. Сейчас ноша будет полегче, Аякс Теламонид – всего лишь я. А небо? Небо я возьму на себя.

Нет больше в рядах троянцев могучего Гектора, нет Мемнона, нет прекрасной Пенфесилеи – и Теламонид оттаскивает моё безжизненное тело за стену из щитов, построенную моими верными мирмидонянами, и прикрывает его отход градом стрел, не знающих о промахе, Лаэртид… Троянцы волнами наваливаются на выросший на их пути утёс из щитов и копий – и откатываются обратно, обильно оросив его склон своей кровью. Раз, ещё раз…

И тогда стена щитов подвигается на десять шагов вперёд – чтобы раздавить это безумствующее море, расплескать его бушующие волны щекочущими брызгами. Ровно десять шагов вперёд – а потом, не ломая строя – обратно к кораблям. Им больше нечего делать на этом поле. Я умер. Они знают это – они это видели…

Они уходят к кораблям, чтобы сложить мой погребальный костёр, чтобы отправить меня на небо…

Ты ещё здесь, Аякс? Да, я вижу твой щит. Небо я беру на себя…

На миг мы встречаемся взглядами – я и Теламонид. Я вижу, что он не удивлён, я вижу, что он видит в моих глазах. Жизнь. Безумие. И его глаза отражают то же самое – как зеркала.

Мы пойдём вместе, Ахилл!

Ты не сможешь…

Мы пойдём вместе!

А потом он покинул строй – у него есть свои воины. А мои мирмидоняне донесли меня до лагеря, служившего нам пристанищем последние десять лет. Последние…

У рва нас встречает Одиссей, успевший добраться раньше.

Уже? – спрашивают его глаза.

Да, - отвечают мои.

А ещё – Аполлон, радостно летящий к вершинам Олимпа, не желающий даже оглянуться, чтобы убедиться в своей победе. Или боясь узнать, что проиграл? Нет, слишком уж лёгок его шаг.

Я пойду по твоим следам, Аполлон. Потому что небо я беру на себя.

Выше и вне. А там…

- Я уже заждался тебя, Ахилл, - протягивает мне руку Патрокл. И мальчик-герой Антилох Несторид улыбается рядом.

- Я не буду, - улыбается он. – Не буду держать тебя. Тебя ничто не удержит…

На миг я оглядываюсь, прежде чем упасть (взлететь?) в ставшее таким близким небо – чтобы ещё раз встретиться взглядами с Лаэртидом Одиссеем.

- Не хватает только огня, - говорю я. Или кричу? Или только шепчу? Или думаю?

Нет – уже нет. Я снова нем, слеп, глух и безумен.

Выше и вне…

Не хватает только огня.

И Одиссей кивает – услышав, увидев, поняв…

Выше и вне…

***

Одиссей поднёс факел к основанию погребального костра Ахилла, сына Пелея и Фетиды.

Пламя взметнулось к отпрянувшему небу.

Выше и вне…