Проклятие Прометея. Книга четвёртая. Александр. Человек

Пролог. Оставь надежду, входящий

ПРОКЛЯТИЕ ПРОМЕТЕЯ

Книга четвёртая

Александр

Человек

Пролог

Оставь надежду, входящий

Кем был ты – тот, кем я был прежде?

Кем стал ты – тот, кто я теперь,

Оставивший себе надежду,

Чтобы не знать иных потерь?

Что это было – то, что закончилось теперь? Жизнь? Эти, пролетевшие, как один миг, двадцать четыре года, оборвавшиеся, словно тонкая нить, на пороге храма рогатого бога, скрывающего свои древние стены в тени волшебного оазиса, что сам прячется от мира посреди грозящей гибелью пустыни?

Это – жизнь? Почему же мне кажется, что она завершилась на пороге этого храма?

- Бог мой! – воскликнул, пятясь, перепуганный жрец.

И – что это за надпись над входом?

"Оставь надежду, входящий", - кривятся улыбками чужие буквы, неожиданно понятные, несмотря на то, что я вижу их впервые.

Впервые?

Геллеспонт – пролив, когда-то вставший на пути у бесчисленных персидских полчищ, стремившихся в Элладу, за что был высечен плетьми по приказу взбешённого Царя Царей Артаксеркса, но и тогда не успокоившийся в своём нечеловеческом, воистину стихийном безумии…

Меня он пропустил беспрепятственно – потому что слышал…

- А что ты оставляешь себе, царь?

- Я оставляю надежду…

И море само легло к моим ногам, и несколько последних стадий отделяющего от Азии расстояния я бежал по волнам, которые ждали меня – чтобы только привести сюда.

К началу? К концу? Что это было – то, что закончилось на пороге этого храма? Жизнь? Тогда почему – было?

Потому ли, что это уже было раньше? И бежал по воде, спеша опередить волну, торопясь коснуться земли, другой мальчишка, обжигая небо огненными языками растрёпанного пламени своих волос. А теперь, недобрую тысячу лет спустя, я бежал следом, ступая в отпечатки его ног, оставшиеся на воде – чтобы первым ступить на эту же землю. Но первым уже был он – и мне осталось оставить надежду…

Чтобы первым ступить на землю, нужна новая земля. А потому – оставь надежду, входящий. Это – та же земля. Это – тот же ты.

Всё то же – это жизнь? Хорошо, что она закончилась – на пороге этого храма.

"Оставь надежду, входящий".

Я оставил её.

- Бог мой! – испуганно пятится жрец.

Бог? После победы при Иссе – ты помнишь, Александр? – ты сказал: "Вот это, по-моему, и значит – быть царём!"

Быть всеми – и оставаться собой. Быть друзьями, врагами, противниками, союзниками, быть человеком… Богом.

Ты ведь помнишь – ты подумал об этом тогда?

Я - помню. Я - был там. Я был тем…

Теперь это закончилось.

- Бог мой! – пятится жрец, оставляя меня один на один с тёмным зёвом входа в храм, над которым – предостережение? Приглашение?

"Оставь надежду, входящий".

И двурогая тень у моих ног уже тянется в сумрак, таящийся под сводами храма такого же двурогого бога.

Зу-л-карнайн?

Аммон?

"Минотавр", - напомнил кто-то внутри меня, торопя внутрь, торопясь…

И прежняя жизнь обрывается нитью, брошенной у входа.

Я не вернусь!

Что ж, не ты первый, кому это суждено.

Не первый? Опять – следом? Тогда я, пожалуй, всё-таки вернусь, и…

Оставь надежду, входящий. В одну реку два раза?.. Забудь!

Что это было? Не помню.

Кем стал ты – тот, кто я теперь?

Кем был ты – тот, кем я был прежде?

Надежду сбросив, как одежды,

Шагаешь снова в эту дверь.

Чей силуэт напомнит тень?

Кто из зеркал шагнёт навстречу?

Знакомый бог, знакомый зверь,

Сокрытый в теле человечьем.

***

Коридоры – бесчисленные, бесконечные, безначальные, сплетающиеся Гордиевым узлом, клубком змей – прической прекрасной Горгоны… И нить – оборвана, брошена у входа. Что там осталось ещё?

Надежда…

Крушу, крошу встающие на пути стены, не признавая кем-то иным навязанных мне дорог. Лабиринт – это ведь твоя работа, Дедал? А когда выйду – сделаешь ли ты для меня крылья? Я поднимусь к солнцу – и выше…

Тает воск…

Стены-вены-коридоры, переполненные кровью и ужасом – иду сквозь…

Двурогая тень скользит впереди – но не навстречу, а в ту же сторону. Узнаешь эту тень, Тесей?

- Минотавр, - вспоминает кто-то внутри меня, торопя меня наружу, вне – и сам торопясь, спеша…

Бью копытами истёртые монеты плит каменного пола, словно расплачиваясь с долгами, пронзаю рогами путаницу вен-стен-коридоров…

Зеркала. Огромный зал, где всё – зеркала, всюду – зеркала, всегда – зеркала…

Отражаюсь, дроблюсь сотней схожих лиц.

- Кто ты? – спрашиваю у ускользающего вглубь зеркала силуэта.

- Кто я? – удивлённо переспрашивает он с той стороны, наивно считая меня своим отражением.

Бью. Бьюсь…

Осколки, трещины, шрамы, раны…

Бью. Бьюсь. Разбиваюсь – не боюсь. Словно сбрасывая кожу, раздеваюсь, остаюсь на кого-то не похожим… На кого? Не узнаю. Бьюсь. Бью.

Прочь – но тысячи отражений в тысячах осколков скользят следом…

И иду – след в след, тяжёлыми копытами по острым краям битого вдребезги стекла, не давая им добраться до бесстыже голой пятки, в которую провалилась душа…

Бью – в кровь. Бьюсь – в кровь…

Мириады частей – но не частей меня, а меня-частей…

Слишком много Александров…

- Кто ты? – спрашиваю у первого попавшегося.

- Кто я? – удивляется он…

***

Они все запомнили путь через пустыню к оазису Сива – пусть и все по-разному.

Говорящие священные змеи и вороны-проводники, невозможный живительный дождь и пятидесятитысячное мёртвое войско Камбиза…

Дорога – туда.

О дороге обратно не вспомнил никто – ни Каллисфен, ни Птолемей, ни Неарх, из которых каждый - сразу во время похода под предводительством Александра или же много лет спустя - старался вспомнить всё, что было…

Все – что было.

Все помнили дорогу в оазис – чудеса и знамения, опасности и везение…

О дороге обратно не вспомнил никто.

Потому что они не вернулись из этой пустыни.

Глава первая. Гавгамелы. "Зачем мне сердце?"

Глава первая.

Гавгамелы. "Зачем мне сердце?"

- Дарий вновь собирает армию!

- Больше прежней!

- Больше любой из прежних армий!

- Бесчисленную!

- Несметную!

- Непобедимую…

Дарий готовит армию – чтобы ещё раз встать на пути заносчивого юного македонянина.

Дарий просто не знает – Александр не вернулся из оазиса Сива.

- Если Александр хочет быть богом – пусть будет им! – скажет позднее спартанец Дамид.

Лаконичный, как все его соотечественники, спартанец опоздает с этими словами. Александр уже был богом…

Уже – был.

А кем – будет?

Двурогая тень – только ли повторяет она форму искусно выполненного шлема? Но вот полководец снимает шлем…

А тень – остаётся.

- Если Александр хочет быть богом…

Ты хочешь, Александр?

Ты – Александр?

И тысячи, миллионы: "Я!" – звучат в ответ.

И ещё: "Хочу…" Богом, героем, человеком, зверем – кем угодно…

Но богом я уже был.

Кем – буду?

Лабиринт пройден, узел разрублен.

Что дальше?

Оставь надежду, выходящий.

"Но я оставил её у входа…"

Поздно.

Они не вышли из пустыни – но так и не вспомнили об этом.

А Дарий?

- Дарий снова собирает армию!

- Снова!

- Снова…

***

- Что они делают? – интересуюсь, наблюдая издали суетливое движение в лагере, мало чем напоминающее работу по обустройству – кажется, дети играют. – Во что они играют? – спрашиваю, заставляя удивлённо переглянуться друзей-гетайров – играют?

- Что тебе – богу! – до их возни?

Это Филота – сын Пармениона, командир конницы гетайров – отряда, во главе которого всегда в бой иду я. Я – во главе, а командир – он? Или – тоже я? Ведь и за него я умирал, переходя Граник, за одного из первых умирал за него...

И теперь – что за дело мне – богу! – до суетной возни этих людей в лагере? Мне что за дело? Ему?

Слишком много меня вокруг, и слишком мало – во мне. А потому:

- Мне есть дело до их возни, Филота. Их возня – тоже моё дело.

Сын Пармениона пожал плечами и направил своего коня в лагерь, бормоча: "Что ж, повозимся, поиграем", - себе под нос.

- Так ты говоришь, Филота в своём письме домой поздравил Элладу с тем, что у неё появился новый бог? – поворачиваюсь к Кратеру, провожающему сына Пармениона недовольным взглядом.

- И пожалел тех, кому предстоит жить под властью этого нового бога, - сухо ответил Кратер. Сухой кратер – ни капли на донышке драгоценного сосуда. Но в этой пустоте – буря. Он тоже был среди тех первых, что шли за мной через Граник – и рука Лисиппа стерла черты на камне его лица, заменив их моими. Дополнив? Украсив? Изуродовав?..

- Они в самом деле играют, о, сын Аммона! - улыбаясь, сообщил вернувшийся Филота. Самая популярная шутка теперь – называть меня сыном бога. "Как он обратился к царю – "сын мой" или "сын бога"?" – носилось по армии любопытство Каллисфена.

Как ты назвал меня сейчас, улыбчивый Филота? "Сын бога" – или "сын мой"? Тонкая шутка, сын Пармениона. Если бы я был Парменионом...

- И во что же? – спрашиваю у командира своей элитной конницы.

- В бога и царя, - уже откровенно смеётся Филота. – Они проигрывают будущую битву с Дарием.

- Они выигрывают её, Филота, - поправляю начальника илы гетайров, а Буцефал подо мной уже сам, не дожидаясь понукания, спешит принести меня к развлекающимся в бегстве от вынужденного безделья воинам.

Они вытягиваются во фрунт при нашем приближении, но я кивком разрешаю им продолжать – играть в бога и царя.

Мне тоже интересно.

"Царя" наряжают в длиннополую азиатскую столу, цепляют ему на голову трофейный остроконечный кавалерийский шлем. И конечно – акинак ему в руки.

- Это ты, царь Дарий Ахеменид? – узнавая персидского владыку, смеюсь я, заметив, запомнив, что акинак ему вручил именно Филота, проверив предварительно остроту лезвия.

- Конечно! – вместо ряженого отвечает сын Пармениона. – А это, - добавляет он, набрасывая на плечи "Дарию" свой бесценный пурпурный плащ, - чтобы он больше походил на царя!

Глаза в глаза, Филота? "Чтобы больше походил на царя", и – свой плащ на плечи?

Воины, столпившиеся вокруг места намечавшейся потехи, смущённо ковыряют землю взглядами, чувствуя, что творится неладное.

Да ладно им!

Птицей слетаю с коня, молнией опускаюсь на землю – и подхожу ко второму ряженому, о котором едва не забыли, следя за Филотой и снаряжаемым им "Дарием".

- Посмотри мне в глаза, Александр! – без тени улыбки на лице приказываю воину. – Я не шучу, Александр! Я – Александр, ты – Александр... А чтобы ты больше походил...

Снимаю шлем, плащ, панцирь...

- ... чтобы ты больше походил на бога, надень это!

Чтобы походил на бога – надень. Мне это уже ни к чему, а когда ты станешь походить...

Тогда мы пойдём на него - вместе. Походим...

Я – Александр, ты – Александр. Я – ты!

- Что же ты стоишь, Александр? Чего же ты стоишь?

***

Молнии – из глаз в глаза.

Пламя – из души в душу.

В бога, в душу…

Филота подтолкнул своего "Дария", так похожего на царя в наброшенном на плечи плаще горделивого сына старика Пармениона.

В душу…

В бога…

"Александр" шагнул навстречу – сам, без понуканий и толчков. Шагнул – похожий на бога. Шагнул – как ходят на бога…

Вместо обычного для пехотинца меча - ксифоса с прямым лезвием, в руке "Александра" сверкала хищным изгибом клинка тяжёлая кавалерийская махайра – и акинак отчаянно защищающегося "Дария", отступающего за шагом шаг, уже не успевал отражать подобные молниям вспышки ударов…

А после, под одобрительный хохот внимательно следивших за поединком воинов, "Дарий", оскользнувшись, упал на пятую точку, едва не сбив с ног каменным столбом стоявшего у него за спиной Филоту…

Александр смеялся.

"Я – Александр, ты – Александр…"

Они все смеялись.

И только Филота хмурился, разглядывая свой изорванный плащ на плечах поверженного "Дария", так не похожего сейчас на царя.

Может быть, ты хочешь походить на царя, Филота? Пойдёшь на царя?

***

Игра окончилась к общему удовольствию. "Александр" одержал верх – ни доброе ли знамение перед настоящим сражением?

- Доброе, - соглашались "старики". – Но только предстоящее сражение и впрямь будет настоящим.

Все знали – Дарий собирает армию. Царь царей собирает армию армий.

Это будет настоящая битва.

А те, что были прежде…

"Александр", одолевший "Дария" в шутовском поединке, получил в награду от Александра, которому ещё предстояло встретиться в решающем бою с персидским владыкой, двенадцать деревень – и право носить персидские наряды.

- Зачем? – удивился воин.

- Чтобы походить на царя, - улыбнулся царь.

- А на бога? – дивясь собственной смелости, спросил солдат.

- А на бога мы ещё походим – вместе. Мы все ещё походим на бога. Мы всё ещё похожи на него.

- Может лучше походить на царя? – пугаясь клубящегося мрака в глазах Александра, прошептал награждённый.

- Все мы походим…

***

- Зачем ты здесь? – спросил Филота у Каллисфена.

- Я творю историю, - невозмутимо ответил философ.

- Ты?

- Ну, не ты же! – усмехнулся ритор. – Все вы лишь старательно подражаете созданному мной образу царя-бога. Все вы – тени, все вы – в тени.

- Как же выбраться из тени? Как стать знаменитым?

- Убить более знаменитого, Филота.

- Как – убить? – отшатнулся от собеседника сын Пармениона, явно не ждавший подобного ответа, но так же явно мечтавший его услышать.

- И ты, воин, спрашиваешь у меня, ритора – как убить? – скривил в усмешке губы философ.

- Убийц не почитают в Элладе, историк, - гоня прочь крамольные мысли, напомнил командир царской илы.

- Но всё же больше прочих – и героев, и богов – в Элладе чтут Гармодия и Аристогитона – потому что они убили тирана. Кому, как ни мне – историку – лучше знать об этом?

- А как же созданный тобой образ, историк? – вспыхнули жаркими угольями зрачки Филоты, пожирая изнутри, выжигая его дотла.

- Образ останется, Филота. Убей знаменитого – станешь знаменитым. Убей Александра – станешь Александром… Образ останется. Кому как ни мне – историку – знать об этом? Всё будет так, как я напишу.

Филота убежал от шатра Каллисфена – от слов, мыслей, надежд…

Стать – убив… Убить – чтобы стать… Образ останется – историк позаботится. Всё было, как он написал, всё будет – как он напишет…

Каллисфен улыбался, провожая взглядом бегущего прочь от посеянных в его душу соблазнов сына Пармениона. Ритор улыбался – он не сеял тех зерен, он лишь играл словами – на то он и ритор.

Слова рассыпались дробью удаляющихся шагов, изогнулись улыбкой в петляющих по лагерю следах… Слова играли тем, кто их проронил – и он не видел, думая, что это лишь слова.

Как стать знаменитым? Убить.

Как стать Александром?..

"Если бы я был Александром", - сказал когда-то старый Парменион.

"Если бы я был Александром", - думал теперь молодой Филота.

Что же тебе мешает, Филота? Оглянись вокруг, всмотрись в знакомые с детства лица – Гефестиона, Пердикки, Неарха, Птолемея, Кратера, Кена…

Ты узнаешь их лица? Их лицо?

Посмотри на себя – узнаешь это лицо? Всё то же лицо…

Что же тебе нужно ещё?

"Если бы я был…"

***

Тысячи костров - тысячи тысяч – и их пламя заставляет меркнуть звёзды.

Тысячи голосов – тысячи тысяч – и их рокот заглушает шум великих рек Тигра и Евфрата. Заглушает – и остается лишь шумом…

Тысячи языков – и недостроенный "Храм краеугольного камня небес и земли", семиярусный зиккурат Этеменанки возвышается над священным Вавилоном символом человеческого бессилия перед небесами.

- Если бы я был Александром, - шепчет, пряча слова в завитой бороде, Дарий III Кодоман, царь из славной династии Ахеменидов. И повторяет, словно заклинание, снова и снова:

- Если бы я был Александром…

Появились бы новые ярусы над незаконченным седьмым этажом Вавилонской башни – не бессилия, а всесилия символом!

Бесчисленные костры бесчисленной армии (которую скоро, кстати, нечем будет кормить!) не просто затмевали бы светила – вспыхнули бы вместо них, а люди у этих костров…

Люди у этих костров…

Персы, бактрийцы, согды, кадуссии, саки, жестокие массагеты, чьи предки утопили в крови Великого Кира…

Марды, инды с их гороподобными слонами, армяне (те самые, сатрапом над которыми ты был когда-то, когда ещё не был царём – зачем ты стал им?), парфяне, гортуи, мидийцы…

Сирийцы и жители Каппадокии, и карманийцы, и гирканцы…

А вот и греки-наёмники – единственная надежда остановить непобедимую македонскую фалангу…

Тысячи голосов, тысячи языков – и никто не понимает соседа.

Тысячи голосов, тысячи глоток, желудков – и всех их надо кормить… Или убивать!

Скорее бы бой! Победа ли, поражение – не важно! Уже не важно.

Зачем, Багой, египтянин-отравитель, честолюбивый евнух, убийца и слуга рода Ахеменидов (а благодаря мне – и жертва этого рода) – зачем ты сделал царём меня?!

Мне вполне хватало Армении – а теперь?

Почему не страшноглазый Бесс? Ему ведь мало его Бактрии – до такой степени мало, что я боюсь оставлять его за спиной. Но он всё равно всегда там – за левым плечом… Бесс…

Почему ты выбрал меня, Багой? Не боялся? Ты так и умер, не успев испугаться – я сам выбирал для тебя яд.

Но что мне делать теперь?

Тысячи огней слепят глаза, гул бесчисленных голосов, незнакомые звуки чужих языков заставляют оглохнуть.

- Если бы я был Александром… - вздыхает в бороду, завитую мелкими колечками, Царь царей, с ненавистью глядя на раскинувшийся на берегу полноводного Тигра лагерь своей несчётно-несметной армии. – Вас бы уже не было!!!

- Зовите командиров! – уже громче приказывает царь, отворачиваясь от огней лагеря и привычно сталкиваясь взглядом с замершим слева (нет, теперь, когда лицом к лицу – справа) Бессом-бактрийцем. – Мы выступаем. Нам уже нечего ждать.

"Нам уже нечего ждать, - думает Дарий, провожая глазами гонцов. – Нам уже не на что надеяться".

- Если бы я был Александром…

Кому ещё предложить десять тысяч талантов, дочь, всю опостылевшую Персию? Кто примет? Примет и остановит неудержимого Македонянина?

Тень пробегает по стенке царского шатра, пробуждая в его хозяине ужас.

Страшная тень – двурогий монстр, готовый наброситься на тебя из темноты.

Прочь, прочь! Зажгите ярче огни! Костры – где костры? Где эти тысячи тысяч, затмевающие своим мерцанием светила? Прогоните этот страх!

- Я ещё приду к тебе, - шелестит, ускользая во мрак, страшная тень. – Я уже иду.

- Если бы я был Александром… - руки судорожно ищут меч, чтобы…

Чтобы – что?

Броситься на врага?

Или – на меч?

Но ножны – те самые ножны, переделанные когда-то по твоему же приказу на эллинский манер (что теперь истолковывают как дурное предзнаменование бесчисленные жрецы и маги) – эти, чужие ножны вдруг упрямо не отпускают на волю клинок верного акинака. И тебя не отпускают…

- Если бы я был Александром…

"Чтобы стать великим – убей великого", - советовали мудрецы глупцам.

А чтобы стать Александром?

- Если бы я был…

Слова растекаются по многотысячному лагерю, угасая, теряясь в шуме-гаме-ропоте. Их никто не слышит, но…

- Если бы я был Александром…

И так – во всей армии. Во всей Персии. Во всём мире…

***

Тебя позабавил разговор с Филотой, историк?

Как стать знаменитым? Как стать Александром…

Чуть слышно перешёптываются испещрённые каллиграфическими записями листы твоей "Истории" с листами пока ещё чистыми, пустыми - только готовящимися историей стать. Вот-вот – ты коснёшься их буквами и словами, запечатлев их на девственной чистоте жадными поцелуями опытного любовника – и "История" станет твоей. Ещё больше, нежели была – она растёт, как чувство, как страсть…

Что? "История" – Александра?

Каллисфен тихонько смеётся предательским мыслям и сомнениям. Эта "История" – его, Каллисфена из Олинфа! И при чём здесь какой-то Александр? Образ, имя, рукотворный бог – часть "Истории". Лишь часть. Лишняя часть…

Мысль срывается на страницу – и превращается в "Историю". В ещё одну часть её.

Александр – лишний?

Исписанные листы, подброшенные взбаламошным ветром, невесть как забредшим в палатку, ударяют в голову хмельным…

- Это пьянит сильнее вина? – вместе с ветром забрёл чей-то голос, пробирающий до костей своей холодной уверенностью в том, что его не решатся прогнать.

- Я не пью вина! – поспешно пряча последний лист в складках плаща, оборачивается к обладателю голоса перепуганный ритор.

- Зря, - равнодушно пожимает плечами красавец с венком из лоз в волосах, оставаясь холодным, как камень, и совершенным, как скульптуры Лисиппа. Хотя, нет! Не Лисиппа – тот ваяет только Александра. Может быть, Фидия…

- А если бы Лисипп изобразил меня? – словно прочитав чужие мысли, улыбается гость. Словно? Слово в слово?

- Ты бы тоже был Александром, - смелея и хмелея от собственной смелости, ответил богу Каллисфен. Богу, конечно, богу! Угадал, узнал – ну и бог с ним! Не сыплются беспощадные молнии, не содрогается земля – лишь слова… А в словах мы и сами, как дельфины в воде!

- Феб говорил мне, что если дельфина подержать под водой с час – тот утонет, - улыбается гость, слепя белоснежностью зубов и блеском глаз. – Не боишься утонуть?

Почему-то историку стало страшно – без молний, громов и земли колебаний.

- Если бы я был Александром… - неожиданно произнёс трижды пресветлый гость, мечтательно закатывая глаза и прицокивая языком, словно пробуя на вкус подобную возможность. Приятен вкус, пьянящ – куда там амброзии с нектаром! – Если бы… Может и впрямь пойти к Лисиппу? Пусть уж изваяет…

- Не ходи! – хватая готовую ускользнуть руку, горячо зашептал историк. – Останься здесь! И я сделаю тебя… Тебя сделаю… Тебя!

- Частью истории? Своей истории? – усмехается бог.

- Александром! Богом! Кем угодно! Чем угодно!

Бог вновь попробовал слова на вкус – и остался доволен. "Александром…"

- Это пьянит сильнее вина, - произнёс он.

- Я не…

- Зря, - сказал бог. И остался.

- Если бы я был Александром… - повторил небожитель, сам хмелея от такой возможности.

Историк следил за уснувшим в его палатке хмельным от своих желаний богом.

Бог, усмехаясь внутренне, следил за опьянённым историком – и притворялся спящим.

А история шла своим чередом – шла, переступая тысячами пар ног, звеня оружием и доспехами, топоча тысячами копыт, шелестя и шурша драгоценными тканями и дешёвыми шкурами…

Дарий III Кодоман спешил навстречу Александру. История, какой ты хочешь быть?

- Если бы я была Александром! – смеялась, поднимая тучи пыли над марширующими армиями, История, не обращая внимания на разбросанные в беспорядке листы "Истории" Каллисфена.

Потому что та – всего лишь "История" Каллисфена.

А эта – просто История.

- Если бы я!..

***

"Если бы я был Александром…"

Улыбка задела губы царя, скользнула по глазам – и растаяла, обжегшись.

Если бы я был Александром. Просто – Александром.

Глаза разного от последнего рождения цвета (один – синий, другой – зелёный) полыхнули оранжевыми искрами взгляда юного вождя мирмидонян, которые вскоре пропали в тёмных угольях взгляда афинского царевича – Победителя Минотавра.

Не убийцы – победителя.

Если бы… - играет оттенками калейдоскоп в глазах царя македонского, гегемона Эллады, тага племён Фессалии, владыки Передней Азии, богоравного фараона Египта… - Если бы…

И страшная двурогая тень ползёт впереди, указывая путь из Лабиринта – ты победитель, а не убийца…

- Если бы…

- Ты помнишь Гектора, царь? – выдёргивает из тёмных коридоров прошлого знакомый голос. Конечно, это Гефестион – кто ещё сумел бы отыскать тебя в том Лабиринте, переходами которого блуждает герой, отбрасывающий тень чудовища? – Ты помнишь Гектора?

- Да, я убил его, - отвечает герой-чудовище, и не разобрать уже со стороны, где тень, где тело, что из них отброшено, что – оставлено, и где ты – между ними? Внутри? Вне? – Да, я помню Гектора. Я сам убил его…

- Я говорю не о Трое, - хмурится Гефестион.

- Я тоже – не о Трое.

Копыта Буцефала едва касаются земли – и кажется, что пугающая тень не касается её вовсе, она выше, она вне…

Гектор – младший сын старика Пармениона.

Гектор – сын старика Приама.

Гектор… Я убил его. Снова. Не у стен Трои – в водах Нила, несущего жизнь и смерть.

- Ты шутишь? – недоумевает Гефестион. Неужели он не помнит? Ведь он больше, чем я. Больше Я.

- Если бы я был Парменионом – я бы плакал.

- Старик плакал…

- Это хорошо – у него ещё есть сердце. Моё сердце. Не зря же он всё время стоит на левом фланге!

Царь смеётся, и чёрный конь его с белой звездой на бычьем лбу взмывает вверх – выше, вне… Оторваться от жуткой тени, что прильнула к земле под ногами-копытами, вырваться из темного её плена…

Не отпускает тень – не умолкает смех, и чёрный, подобный ночи скакун бьёт её копытами, и всадник его вонзает в тёмный силуэт копьё…

Он не убийца – победитель.

- Я помню Гектора – я сам его убил.

- Мальчишка спешил догнать тебя, - пробует напомнить о недавнем Гефестион. – Помнишь плаванье по Нилу? Но его корабль перевернулся… Помнишь?

- Помню! – и смех. И копьё раз за разом вонзается в чёрную тень под копытами коня – жизнь! смерть! жизнь! смерть! И ударяющий не помнит, какой он нанёс удар – давно уже сбился со счёта. И бьёт снова и снова – жизнь? смерть?

Не убийца – победитель…

- Я помню Гектора, мой верный Патрокл. Я не помню, сколько раз ударил его…

И тень под копытами коня бьётся – судорога? боль? смех? страх? Она неотрывно ползёт – следом, оставленным кем-то до тебя, для тебя… И ты идёшь – след в след, тень в тень…

- Некоторые из воинов с того корабля сумели выплыть, но сын Пармениона не захотел сбросить доспехи…

- Ещё бы! – не слушая, не слыша, живя в ином воспоминании, смеётся царь. – Работа самого Гефеста! Он не решился бы выйти против меня без этих доспехов! Но я убил его! Или – нет? Какой это был удар?

Жизнь! Смерть! – дробью стучат копыта, разбивая реальность на осколки, разбрасывая бесформенными комьями вдоль дороги…

И юный Гектор, подняв копьё, спешит навстречу юному Ахиллу… Что? Не Скамандр? Нил? Какая разница! Все горы – Олимп, все реки – Стикс…

Ты кажешься себе неуязвимым, Гектор?

Удар – жизнь! Удар – смерть! Жизнь, смерть, жизнь…

Какой был последний?

- Если бы я был Парменионом…

Конь останавливается, стараясь прижать к земле ползущую впереди тень – и та замирает на миг… И снова тянется на восток, торопясь встретить солнце у горизонта. И что дальше – жизнь? смерть?

- Я помню Гектора, Гефестион. Если бы я был Александром – я любил бы его, как сына Пармениона. Если бы я был Ахиллом – я убил бы его, как сына Приама. Если бы я был… Но я – есть! Я – есть!

Не убийца? Победитель?

- Что случилось с малышом Гектором?

- Он утонул в Ниле, когда хотел догнать тебя.

- Гектор? Догнать меня? – улыбка похожа на изгиб клинка махайры – а что же тогда в ножнах у царственного всадника? Та же улыбка? Тот же меч?

- Я не помню, который это был удар – а значит встречу его снова…

- Гектор умер, - произносит Гефестион, сам не веря своим словам. Потому что он – ты, даже больше, чем ты сам.

- Я не убийца – я победитель, - отвечает царь.

Его армия готовится к ночлегу – палатки, костры, посты, сторожевые разъезды…

***

- Если бы я был Парменионом – я вонзил бы меч себе в сердце, - прошепчет царь, целуя Барсину – женщину, которую нашёл для него старый полководец.

- Почему? – спросит она, отвечая на поцелуй, спеша слиться в этом касании с телом своего царственного любовника, чтобы хотя бы ненадолго оказаться между ним и его тенью.

- Потому что у старика ещё есть сердце. Моё сердце…

Поцелуи и ласки горячи и сумбурны – то взахлёб, то с опаской… Миг прошёл – уже утро. И ты снова не помнишь его сердца ударов – снова встретишь, проводишь – поцелуем и взглядом… Билось сердце? Стучало? Барабанило дробью? Или снова молчало, притворяясь любовью? Ты не слышишь, не помнишь, не знаешь, забыла… И своё потеряешь, решив, что разбила…

- У тебя должно быть сердце, мой Искандар. Хочешь, я отдам тебе своё? Возьми…

Он смеётся – смеётся до слёз, но не плачет. Его сердце не бьётся – он не может иначе. Вновь проводишь его поцелуем и взглядом… Вы играли в любовь – и сердец вам не надо.

***

- Если бы я был Парменионом, Гефестион, я бы вонзил себе в сердце меч.

- Почему?

- Потому что у него ещё есть сердце – и я думаю, что моё. Помнишь Гектора? Я убил его. Все горы – Олимп, все реки – Стикс, каждый город – Троя… Мы встретимся с ним снова.

- Парменион будет беречь твоё сердце, царь.

Чёрная тень хищно скользнула влево – туда, где шёл со своими отрядами старый полководец…

- А зачем оно мне, Гефестион? Сердце?

***

Тень за левым плечом. Вот она беззвучно бросилась вперёд – шаг, ещё шаг. Крадётся, как убийца, - усмехнулся, храбрясь, царь. Не помогло – напугало.

Тень продвинулась ещё чуть вперед – и накрыла – затмила? – сжавшийся, кажется, силуэт Царя Царей. Тень – затмила! Ну не смешно ли? Не смешно – страшно.

Тень осталась одна – одна на двоих.

- Это ты, Бес? – нарочито громко вопрошает Владыка Азии Дарий III Кодоман, последний Ахеменид…

- А кто ещё может быть рядом со своим царём?

- Мазей, - предположил, усмехаясь своим словам, царь, уже зная, что сатрап Киликии упустил (уж не нарочно ли?) две прекрасные возможности остановить Двурогого на переправах. Сначала Тапсак на Евфрате, потом и Тигр – Македонянин пересёк обе великие реки с ходу, не встретив сопротивления. Сопротивления, которое должен был оказать Мазей с шестью тысячами воинов. И буйный Тигр, чьё имя значит - "стрела", не пронзил сердце войска эллинов, не убил…

- Мазей? – усмехается и бактриец, с пугающей точностью копируя выражение лица своего повелителя. – Этот трус, болтающий об армии, переходящей через реки будто посуху? О молнии в руке Двурогого?..

- В глазах, - поправляет сатрапа Дарий. – Мазей говорил о молниях в глазах.

- Интересно, - ехидно щурится бактриец, - как же он разглядел глаза Македонянина и увидел в них что-то, если сам показывал ему спину – и то издали?

Кто ещё может быть рядом с тобой, царь? – спрашивает у себя владыка Персидской державы, разглядывая тень у ног – одну на двоих, - и соглашаясь с мнением Бесса о Мазее. Кто ещё?

Сатибарзан, Барзаент, Фратаферн…

Бактриец только смеётся.

Набарзан, Артабаз, Ариобарзан, Орсин, Атропат…

Нет, - усмехается тот, что за левым плечом. Кто?

Пришли на память Мемнон, Харидем, Эфиальт, Аминта… Пришли – и ушли обратно, туда, откуда не возвращаются.

- Предатели и перебежчики, - презрительно сплюнул тот, что за левым плечом, на общую для двоих тень. – Они предали своих соплеменников, они всегда были готовы предать и нас. Хорошо, что они мертвы.

Царь царей задумчиво рассматривает тень у ног, не спеша оглянуться на собеседника или убрать ладонь с рукояти акинака. Разве он вспоминал вслух имена эллинских наёмников, бывших когда-то у него на службе? Кажется, нет…

Одна на двоих тень дёрнулась – и Дарий едва не выхватил клинок из ножен, напуганный своеволием тёмного силуэта.

Кто ещё может быть рядом с тобой, царь?

Митридат, Спифридат, Рейзак…

- Они все мертвы – ещё с Граника, царь. Им не место рядом с тобой.

И – пауза. Будто бактриец хотел сказать: "А вот тебе рядом с ними – самое место".

Он не произнёс этого вслух – но не зря же тень у вас одна? Не зря.

Кто ещё?

- Александр, - роняет слово-имя своего врага царь, и тень у ног вздрагивает, как от удара, едва не распавшись на две…

Не распалась – осталась.

- Александр? – переспрашивает Бесс за левым плечом. – Да, он скоро окажется рядом. Совсем близко…

Тебе страшно, царь?

Страшно.

Тень дрожит, и – кажется? – словно два рога проступили над головой тёмного силуэта, лежащего на ковре в царском шатре.

- Что это, Бесс?

- Это тень, мой царь.

- Чья?

- Царя Персии, - уверенно говорит бактриец, не спеша отступить в сторону, не торопясь разъединить две тени.

- Царя Персии, - соглашается Дарий III Кодоман из династии Ахеменидов, потомок великого Кира.

Двурогая тень на полу растекается тёмным пятном, заливая всё вокруг, топя в вязкой черноте огни факелов и светильников, пряча отблески бесчисленных костров снаружи…

- Что это?! – спрашивает Дарий, выбегая из шатра.

Страшная тень дрожит и глушит испуганный голос, разрастается на всё небо, закрывая сверкающий диск луны.

Темнота.

Пустота.

Костры, звёзды – всё, что способно подарить свет, кажется, пропало вместе с лунным ликом.

Всё пропало – эта тень закрыла собой всё.

Кто может быть рядом с тобой, царь? Чья это тень?

- Александр… Это он!

Царь обнажает лезвие акинака, невидимое в безлунной, безумной темноте…

- Если бы ты был Александром…

Дарий резко оборачивается, готовый нанести удар…

За левым плечом пусто. Нет, не так – пусто было перед глазами обернувшегося владыки. А из-за левого плеча спокойно раздалось:

- Это тень царя Персии. Лишь тень…

Лунный диск, сбросив тёмное покрывало, вновь оживил встревоженный затмением лагерь.

Но среди костров, вокруг, всюду осталась тень.

Одна на всех. Уже совсем близко.

***

"Никто из них не хотел, да и не мог пережить своего царя…"

О чём ты писал, недолюбливающий Александра римский историк Квинт Курций Руф, спустя четыре века после великого сражения у Верблюжьего Хлева?

Никто из них не мог пережить своего царя… Ты писал равно о воинах и Дария, и Александра – но что было в этих двоих, что не давало подданным не только права, но и даже возможности пережить своего господина?

Никто из них не хотел…

***

- Их больше, чем звёзд на небе, Александр! – докладывает вернувшийся из разведки гиппарх пеонийской конницы Аристон, за день до того уже разбивший тысячный отряд перса Сатропата и привезший голову вражеского военачальника своему царю. И вот теперь он боится, герой Аристон – ибо сегодня он видел не десятитысячный и даже не стотысячный отряд врага.

- Их больше, чем звёзд на небе!

- С каких пор македоняне боятся неба, Аристон? – улыбается царь, по давней привычке чуть склонив голову к левому плечу, будто с интересом что-то необычное разглядывая в одном из своих военачальников. И улыбка, и движение головы словно отразились в командире конницы пеонийцев – дрогнули, дернувшись кверху, уголки губ, рождая улыбку, и голова – к левому плечу… Аристон? Да нет же! Второй Александр!

- Я не боюсь неба, царь! Да и звёзды… Они такие маленькие!

Пленники и разведчики рассказали, как царь Дарий пересчитал свою несметную армию – как когда-то это сделал его предок Ксеркс.

Десять тысяч полностью снаряжённых воинов становятся рядом – и вокруг них возводят стену, в которой две двери. Вход и выход.

Десять тысяч вышли? Пусть входят следующие. Стены заполнены? Выходи!

Десять тысяч… Ещё десять тысяч… Ещё…

- Сколько их всего? – нетерпеливо перебил Александр.

- Сто раз по десять тысяч пехоты. Четыре раза по десять тысяч конницы. Двести колесниц. И пятнадцать гороподобных чудовищ из далёкой Индии – слонов!

- И всё? – недоумённо спрашивает царь.

- Всё… - недоумевает в ответ разведчик. Неужели этого – мало? Особенно, если знать, что в армии самого Александра пехоты хватит лишь на то, чтобы четыре раза заполнить стены персидского "мерила для войск", а семи тысячам всадников найдётся внутри той ограды достаточно свободного места, чтобы ввести и какую-то часть своих скакунов. – Это всё, мой царь.

- Твой царь – это всё, - каркнул из-за спины Александра старик-птицегадатель Аристандр из Телмесса. – А войско Дария…

Жрец не договорил – да и о чём говорить? Войско Дария против Александра? Ничто! Твой царь – это всё, воин.

И воин уходит успокоенный.

- Он сказал – в стене было две двери? – обратился к жрецу Александр, отпустив разведчика.

- Две – в одну входят, в другую…

- А крыша?

- Что?

- Навес, купол… Крыша, Аристандр. Через неё ведь тоже можно войти – в смысле, если её нет?

Крыши не было, Александр, только стена. А те, кто сверху – ты думаешь, они тоже там?

Вошли? Полно? Выходи по одному! Следующие! Десять тысяч… Ещё десять тысяч… Ещё…

- Откуда у него миллионная армия, Аристандр? При Иссе их было в два раза меньше, и пятую часть я уничтожил – где он смог вновь набрать такую армаду? Крыши точно не было. Вход, выход, а ещё - не было крыши…

- С каких пор македоняне боятся неба, Александр? – невесело усмехнулся старый птицегадатель.

- Я не боюсь неба, жрец. Неба, на котором остались только звёзды.

***

Небо спустилось и растеклось человеческим морем на равнине Тель-Гомел, раскинувшейся между Нифатом и Гордейскими горами. Небо-море сияло тысячами огней звёзд-отражений, ревело ветром-прибоем голосов, разбегаясь всё шире и шире, от горизонта до горизонта – насколько хватало глаз, насколько не хватало глаз, насколько…

Костры-звёзды-отражения гасли с наступлением утра, небо отступало, надеясь сверху охватить взглядом солнечного ока это скопление-столпотворение народов внизу, на кажущейся бескрайней равнине меж горными отрогами.

- Что это? – хмурится Царь царей, владыка четырёх сторон света, потомок великих Кира, Камбиза, Ксеркса и Дария, чьё имя носит и он сам. – Что это? – грозно вопрошает Дарий III Кодоман, указывая на холмы и овраги, пересекающие избранную им для грядущего сражения равнину уродливыми на первый взгляд морщинами, складками, шрамами…

На первый взгляд. Когда же повелитель Азии бросил второй взгляд на равнину Тель-Гомел, лик её был уже младенчески гладок. Правда, говорят, у мертвецов тоже разглаживаются морщины.

Гордейские горы справа и отроги Нифата слева протягивали к сглаженному людьми полю свои каменные щупальца…

- Что это? – хмурится вновь Царь царей.

И горы обтесали, превратив в подобие стен, оставив внутри них идеально ровный пол равнины – танцуй, пируй, сражайся, Владыка четырёх сторон света!

Холмы? Овраги? Горы? Где это всё? Идеальная ровная земля, кажущаяся мёртвой из-за рукотворного своего совершенства.

"Такое не под силу людям", - хмурится снова, встревоженный подобной точностью исполнения своих повелений, но молчит Дарий, окидывая взглядом место будущего сражения с Македонянином.

Не под силу. Но в "мерило для армии", в которое могут войти десять тысяч человек, могли войти не только люди. Выход-то один, но входа – два. Один - для людей, но был и ещё один – сверху…

- Что это? – поднимает глаза к небу царь Персии и всей Азии.

Над головой тускло мерцают звёзды, и бледнеет Луна, которую, кажется, вот-вот снова поглотит мрак.

- Это звёзды. И Луна, - произносит из-за левого плеча знакомый голос. И с усмешкой добавляет: - Сравнять с землёй?

- Это не под силу людям…

- На этой равнине собрались не просто люди. Не только люди.

- А кто же остался там? – кивает в сторону неба, спускающегося поближе к бесчисленным кострам бескрайнего лагеря его бессчётного войска, Дарий.

- Только звёзды и луна…

Царь лишь качает головой, уже не стараясь побороть подбирающийся к самому сердцу страх. Даже небу ничего уже не осталось – только звёзды…

- Оглянись, царь, - увещевает из-за левого плеча всё тот же знакомый до дрожи, до мурашек по коже голос. – Посмотри на эту равнину, переполненную огнями! Это – небо! Оно здесь! Мы – ты, царь! – сделали то, что не под силу людям, превратив Тель-Гомел в идеальное место для победы, изменив саму землю смертных, заставив небо спуститься на эту равнину!

Можно слушать – но не слышать. Можно слышать – но не слушать. Смотреть – но не видеть. Видеть – но не смотреть. Понимать – но не знать. Знать – но не понимать…

И Дарий не слушает, не слышит голоса за левым плечом, не смотрит, не видит неба на равнине, идеальной для победы, сражения, убийства, смерти…

Он знает и понимает – небу больше ничего не осталось. И на небе не осталось ничего. Всё – здесь.

Всё решится здесь.

Придёт ужасный Двурогий – и всё решит.

Здесь. За всех.

У ног колеблется тень – царя и того, кто стоит у него за левым плечом, продолжая что-то нашёптывать своему владыке. Одна на двоих – или просто одна? Одного из них? И почему голова тёмного силуэта, колеблющегося в неверном свете полной бледной безысходности луны, мерещится увенчанной двумя рогами?

Двурогий уже здесь, царь Дарий. Он – ты, он – все. Мир, небо… Он уже здесь. Он – здесь. Он – сейчас. Он…

Дарий резко оборачивается – чтобы успеть взглянуть в лицо стоящему за левым плечом.

- Это ты, Бесс… - облегчённо вздыхает царь, заставив бактрийца умолкнуть, вздеёрнув чёрные брови в немом удивлении – мол, а кто же ещё?

- А кого ты надеялся увидеть, Царь царей? – спрашивает сатрап у владыки.

- Не надеялся, Бесс… Боялся.

И снова длится ожидание, и небо почует на равнине меж Гордейскими горами и Нифатом, идеальной для сражения…

Небо лежит у ног – волнуясь, пугаясь, томясь и терзаясь ожиданием. Но ему больше ничего не оставалось.

***

Заснувший богом – проснётся миром.

Пути обратно уже не будет.

Уронит небо, как взгляды, звёзды,

А он собою закроет дыры…

***

- Александр!

Царь спит - недвижим и невозможно спокоен. Выражению лица юного базилевса позавидовали бы боги – если бы увидели его сейчас. Но бессмертным не дано, на их счастье, стать свидетелями того, что наблюдал Парменион, сын Филоты и отец Филоты, старый полководец, помнивший и Архелая, и Пердикку, и Филиппа, и Александра – другого Александра, не этого, ленивая расслабленность черт которого заставляет забыть о миллионной армии Дария, тысячах стадиев пути, оставленных за спиной, преодолеть которые в случае поражения в грядущей битве македонянам не суждено; о том, что нынче всё поставлено на кон – а Судьба, как известно, переменчива, а Удача уже и так излишне долго и ярко улыбалась объединённому войску эллинов.

- Александр! – вновь позвал Парменион, напуганный безмятежностью спящего, кажущейся со стороны гибельной.

Бог спит. Бог становится миром, впитывая прошлый мир - как губка, насыщаясь, наполняясь им. Сейчас он проснётся – и грёзы его рассыпятся осколками звёзд в новом небе, и изумлённые собственным обновлением люди ступят по новой земле, и…

- Александр!!!

И мир исчез в его распахнутых глазах. И мир выплеснулся наружу из этого взгляда…

Новый мир едва не сшиб с ног склонившегося у ложа царя старого полководца, но тот устоял, упрямо опустив седую голову, сжав кулаки и зубы – и с головой накрыла упрямца волна, заставив захлебнуться новым небом, задохнуться новым миром…

- Это пьянит сильнее даров лозы… - пробормотал чей-то тихий голос за спиной, но Парменион отмахнулся от призрачного и невозможного шёпота – никто не мог, да и не осмелился бы войти в палатку к царю следом за ним.

Александр с юношеской лёгкостью вскочил с постели – кажется, не будь натянут над ним полог палатки, взмыл бы к небесам, переполненный, светящийся какой-то – уверенностью? могуществом?

Парменион стоит перед своим царём упрямо прямой, старательно не старый – и едва удерживается от желания упасть на колени, сам не понимая, что же держит его на ногах? Упорство? Гордость? Или боли в этих самых коленях, боли, которые уже не позволят подняться вновь, стоит лишь единожды упасть.

- Ты спал, словно победа уже одержана, царь, - упрекает старый опытный вояка безрассудство чужой юности.

- Она уже одержана, Парменион, - улыбается царь. – Поэтому я проснулся…

Что-то дрогнуло, всхлипнув, подавившись непроизнесёнными словами, за спиной седовласого полководца. Что-то, заметившее прежде, что опьянено сильнее вина пробуждением царя. Только ли пробуждением?

Это пьянит сильнее даров лозы, правда?

"Ты спал, словно победа уже одержана…"

И Парменион видит – сон? миф? мир?

Персидская тяжёлая конница – всадники и лошади в тяжёлой, кажущейся не пробиваемой, броне – под командой Мазея. Вот они мчатся навстречу, вот разбивают, разбрасывают строй фессалийцев, приданных тебе царём, вот уже пятятся перед неудержимым врагом пелопонесские всадники Кратера… Доверенный тебе левый фланг разбросан, хотя пока не уничтожен – и противник уже прорывается к лагерю, забыв, не обращая на тебя внимания.

"Забыт! Всеми! Царём, врагами – забыт!"

Мысль мечется, стучится изнутри в пластины панциря, в шлем, заставляя металл выгибаться…

"Забыт!"

И ты шлёшь Полидаманта к царю – напомнить, попросить о помощи, поддержке. Но царь забыл, забыл, забыл о тебе!!! Он не идёт на помощь!

А враг рядом, враг вокруг, враг уже в лагере за спиной – и скоро бросится с тыла на оголённую вторую линию, уничтожая фалангу, занятую боем с колесницами и слонами, идущими по центру персидского фронта.

Это – гибель, и она неизбежна! А царь?..

Он – спит. Спит, забыв обо всём, забыв о тебе, не желая просыпаться.

- Александр! – кричишь ты устами отправленного на правый фланг за подмогой Полидаманта.

Александр не слышит, не помнит, не желает проснуться.

Это сон. Страшный сон, и тебе не дано проснуться – проснуться должен другой, этот безрассудный мальчишка, ведущий вас на край света, возомнивший себя богом!

Страшный сон – всё время один и тот же, повторяющийся в мелочах. Ты снова на левом фланге – вот Херонея, и рядом с тобой ещё Филипп, и вас теснят афиняне, и вы пятитесь, отступаете, бежите… А там, справа – Александр втаптывает в землю священный фиванский отряд, а после изменяет направление удара – и вот уже теснившие вас афиняне бегут, а ты вместе с Филиппом бродишь среди трупов, удивляясь, почему жив сам. Вот Граник – и снова ты позади, и снова где-то справа Александр совершает невозможное, даря тебе шанс перебраться живым через бурный поток. Исс – и ты вновь опрокинут, отброшен, вырван, словно сердце из груди (всегда слева, всегда на левом фланге!), ненужное сердце, неважное, бесполезное…

И теперь – Гавгамелы. И снова – то же самое. Ты отброшен, растоптан, раздавлен – сон? Явь? Проснись, царь! Вспомни про меня! – бьётся из последних сил сердце, обливаясь кровью…

- Александр! – вновь восклицаешь ты, напуганный безмятежностью юного царя, который видит этот страшный сон, но не спешит просыпаться.

Новый гонец летит вслед неудержимым грёзам царя, оставляя тебя наедине с твоим кошмаром – персы, индийцы, армяне уже в лагере, ещё немного, и они развернулся, чтобы докончить разгром…

Кое-как собираешь вместе с Кратером ударный клин из фессалийцев и пелопонесцев – ударяешь по грабящим лагерь варварам…

Сердце бьётся из последних сил…

- Александр!!!

И мир исчез в его распахнутых настежь глазах – и одновременно выплеснулся наружу из этого взгляда… Бог проснулся.

Он – здесь.

Он – мир…

- Ты спал, словно победа уже одержана, царь.

- Она уже одержана, Парменион. Поэтому я проснулся…

Сон закончился. Всего лишь сон?!!

Вокруг – полог царской палатки, и сам пробудившийся царь, улыбаясь, смотрит тебе в глаза.

- Проснись, Парменион! – смеётся он. – Сон завершился – пусть трубы возвестят начало дня и битвы!

Заснувший богом – проснётся миром,

И бьётся сердце, теряя силы,

Омыто кровью, как утром солнце,

Ещё не веря, что бог проснётся…

- Александр!

- Да, Парменион?

- Это был сон?

Царь улыбается. Бог проснулся. Сон завершился…

***

- Что ты скажешь им перед битвой, царь?

Вот они – сорок семь тысяч твоих Я. Македонцы, греки всех мастей, агриане, фессалийцы, фракийцы, эпириоты, иллирийцы… Их нет – народов, людей, полков-таксисов, ил-эскадронов, нет командиров и рядовых воинов, нет гоплитов, гипаспистов, продромой, пельтастов…

Ты. Я – твоё Я.

- А разве нужны слова, Гефестион? Разве ты не чувствуешь?! – восторженно восклицает царь. Вот он повёл правым плечом – чуть-чуть, едва заметно… И прошло движение по готовой ринуться в атаку иле "друзей"-гетайров. Чуть приподнял руку – и вся конница правого фланга, все девять ил, поддерживаемые полками агриан и гипаспистов, замерли, напряглись – вот-вот и, повинуясь незримому, неслышному приказу, сорвутся с места тяжёлым железным кулаком, способным пробить, сокрушить любую преграду. Царь расправил плечи, глубоко вздохнул – и, как по команде, шелохнулись, склоняя смертоносный лес сарисс на уровень лица, шесть таксисов фаланги. Вот, заставляя напрячься мышцы спины, развернулись гоплиты и аконтисты-копьеносцы второй линии. Рассыпались едким презрительным смехом в лицо врагу отряды пращников, пельтастов, дикой и лёгкой фракийской конницы… Переступили копытами скакуны фессалийцев и пелопонесцев – сжалась в кулак левая рука…

Кольнуло в сердце – закашлялся старик Парменион. Мимолётная нерешительность при взгляде на бесчисленные армады противника – почесал переносицу Полиперхонт. Горделивое презрение – гарцует во главе царской илы Филота…

И – понимание. Полное понимание, абсолютная уверенность в своих силах, в себе – взгляд Гефестиона.

- Разве нужны слова? – спросил бог, оглядывая себя-мир, вдыхая и выдыхая себя, любуясь и ужасаясь собой со стороны.

Сжался до хруста в суставах правый кулак – каппадокийские и армянские всадники под командой Мазея готовы нанести удар, дробя кости, сдирая кожу с побелевших костяшек… Напряглись мышцы груди – пятнадцать серых глыб-слонов сделали шаг вперёд. Предательский страх заставил ощутить холодную сжимающуюся пустоту внизу живота – в центре строя, возвышаясь над ним на своей драгоценной колеснице, озирается по сторонам Дарий III Кодоман. Злая пустота у сердца, слева в груди, готовая занять место пульсирующего, всё ещё бьющегося комка – ухмыляется Бесс, оглядываясь на своих бактрийцев…

И снова – понимание, слияние, уверенность – взгляд и голос Гефестиона.

- Они – тоже?

- Мир-то один, - пожимаешь плечами. Приходят в движение полки. Поднимают коней на дыбы всадники, любуясь собой.

Мир один. Заснувший богом проснулся миром.

- Тогда зачем всё это?

- Этот мир мне мал, Гефестион. Разве ты не чувствуешь?

- Чувствую, Александр.

***

Что ты ответил осторожному Пармениону, когда он посоветовал напасть на персов, воспользовавшись ночным мраком?

- Александр не крадёт побед!

А потом лёг спать и победил. Ночью, как и советовал старый полководец. Обокрал сам себя? Кого ты будешь побеждать теперь – наяву?

Себя и будешь – что тебе остаётся?

И – как в растаявшем уже сне, всё ещё во власти его, делаешь шаг вправо, ещё…

Враг – чьи черты ты узнаешь в его лице, царь-мир? – настороженно следит за тобой, ожидая удара, но ты медлишь, продолжая смещаться вправо шаг за шагом, держа у пояса сжатый правый кулак.

Противник выбросил вперёд руку, устав от ожидания твоей атаки – наудачу лишь бы ударить, лишь бы не ждать, переминаясь с ноги на ногу.

И вот только теперь – шаг влево и вперёд, ударяя в горло, под подбородок, заставляя откинуться голову и затуманиться взгляд соперника.

Но это и твой взгляд тоже – и ты уже не следишь за боем, ты живёшь им, нанося удар за ударом. Правой, снова правой – в грудь, если уж противник закрывает лицо. В грудь – но так, чтобы поперхнулось, сбилось с ритма сердце…

И – бить, бить снова и снова, убивая себя в себе, добивая, разрывая себя на части…

***

Ударный клин правого крыла под командой самого царя вонзился, врезался в разрыв, образовавшийся между центром и левым флангом персов, после того, как Бесс поспешно бросил в обход македонян своих горячих бактрийцев, опасаясь, что те, продолжая смещаться вправо, сумеют обойти его самого…

Но Александр не собирался обходить персов справа. И вот уже девять ил кавалерии, прикрываемые сзади отставшими гипаспистами и агрианами, врываются в самый центр вражеского строя, ненадолго распавшегося надвое в результате ответного маневра. Вот они разбрасывают, словно ураган, разрывают, как живую плоть, построения "бессмертных" телохранителей и греческих наёмников Царя царей, неумолимо вонзаясь в тело его войска, упорно пробираясь к горящей, светящейся огнями высокой колеснице Дария…

***

Кольнуло сердце…

- Парменион просит помощи, царь! – голос Полидаманта звучит испуганно, а тебя так и тянет схватиться за грудь, слева, где сердце… Но в левой руке – щит, а грудь защищает панцирь сицилийской работы…

А там, под панцирем, под двойными латами – там бьётся сердце…

- Менид! – призываешь гиппарха наемной кавалерии. – Помоги Пармениону!

Пусть Менид – но не ты. Конечно, гиппарх наёмников тоже – ты, но… У тебя перед глазами – сомкнутые щиты невозможно-идеального строя "бессмертных" – и перепуганное, растерянное лицо Дария за этой сияющей металлом неприступной стеной.

А Пармениону пусть поможет Менид…

"Бессмертные" упорно не хотят умирать. Сколько же их? Десять тысяч? Откуда – столько? Значит, не только олимпийцы…

***

Менид возвращается, отброшенный конной лавиной Мазея. Ты снова бросаешь его в бой, но ведь надо помочь Пармениону! Ведь надо? Кого послать ещё?

- Тебе придётся самому, Александр, - произносит кто-то рядом. Гефестион – кто ещё это может быть ближе, чем он? Разве что ты сам. И – кровь на его доспехах…

- Ты ранен?

- Не бойся. Это – не сердце… А там, - Гефестион указывает на левый фланг, - ты должен быть сам.

И царь македонский (Я? Я - Александр? Я – Александр!) мчится на помощь старику Пармениону… Даря Дарию и его бессмертным защитникам возможность бежать.

И только отбросив, разгромив персов, царь (Я? Я…) подумал:

- Зачем оно мне? Сердце?

Он наступал на правом фланге – на обоих правых флангах…

Глаза поймали взгляд Пармениона, сумевшего удержаться от бегства, сумевшего развернуть и вновь бросить в бой рассеянную персами фессалийскую конницу, закончив начатый тобой разгром частей Мазея.

Можно ударить его – сейчас. В грудь, слева…

- Зачем оно мне? Сердце?

Старик покорно закрыл глаза, готовый принять удар.

В груди защемило, стало пусто…

- Захватишь и будешь оберегать до моего возвращения лагерь Дария, Парменион! Я попытаюсь его догнать…

Александр развернул коня – и умчался вслед бегущими в направлении Арбел, наголову разбитыми сегодня персами.

В груди пусто. Где оно – сердце? Зачем оно?

Старик Парменион надевает шлем и посылает свои отряды к брошенному вражескому лагерю. Царь отдал приказ – царь верит ему.

***

Это сон. Повторяющийся в мелочах ночной кошмар, который просто не может быть явью. Сначала Исс, теперь – Гавгамелы…

- Ох! – взрывается криком грудь. Но теперь перед тобой не богатырь-кадуссий – кто-то совершенно иной. Бог? Чудовище?

Это не может быть человеком! И двурогая, пугающая тень скользит беспрепятственно сквозь ряды твоих "бессмертных" телохранителей, заставляя испуганно биться лошадей, впряжённых в твою колесницу. А вслед за тенью – солнце? луна? Мириады далёких звёзд, приближающихся к тебе? Небо, упавшее на землю? Или – человек, в чьём взоре полыхает первородный огонь, готовый испепелить привычный мир и на удобрённой пеплом почве мироздания взрастить мир новый?

- Ох! – взрывается криком сердце, бьющееся перепуганной птицей уже не в прутья рёбер твоей груди – о пластины панциря. Вот оно уже путается в складках плаща – но всё-таки вырывается и уносится прочь, подальше от неправильного неба, рушащегося со всех сторон.

И тогда место сердца занимает что-то ещё – или кто-то?

Десять тысяч "бессмертных" упрямо не хотят умирать, поднимаясь даже будучи разрубленными пополам, срастаясь на глазах в многоконечное чудовище, подобное гекатонхейрам-сторуким из эллинских сказок или семитскому Левиафану…

Ты никак не мог узнать ни одно из окружающих тебя лиц – сначала не мог, пока билось, стремясь наружу, сердце-птица. А потом…

Бессмертные? Десять тысяч – не человек, нет! Десять тысяч нечеловек. Десять тысяч бессмертных вокруг тебя. И один – внутри…

- А как же небо? – спрашиваешь ты у того, кто стал тобой, заняв по-хозяйски место перепуганного сердца. И вдруг вспоминаешь затмение, случившееся десять дней назад. Это было знамение – небу быть пустым.

Поднимаешь взгляд – и видишь ничто.

- А как же небо?

Оно вокруг. Оно в тебе. И оно – не одно.

Ещё одно небо несётся навстречу, полыхая звёздами взглядов, готовое ударить туда, где должно быть сердце.

Хватаешься рукой за грудь, чувствуя дыру в панцире – дыру с неровными краями, вывернутыми наружу. И снова смотришь, не в силах оторвать взгляд, в лицо несущемуся к тебе сквозь бессмертные ряды небу.

Зеркало. Он – или ты? Не знаешь – просто смотришь и узнаёшь свои черты в нём, или вернее – его в себе. В себе, в бессмертных телохранителях рядом, в македонянах, греках, персах, бактрийцах, фессалийцах, фракийцах, армянах, индусах…

Его черты. Весь мир на одно лицо – и пылающее небо в одних глазах, и это небо уже совсем близко, и ты хватаешься за рукоять акинака… Но бессмертный в тебе – он хватается за поводья колесницы.

Тесно меж двух небес, меж двух миров, меж тысячи тысяч живых и мёртвых, бессмертных и безжизненных тел. Так тесно, что не вытащить из ножен кинжал, не нанести удар… Себе? Бессмертному у себя груди? Близящемуся с пугающей быстротой небу? Так тесно, что не заставить двинуться с места неповоротливо огромную царскую колесницу… Навстречу? Прочь?

Один из окружающих тебя всадников вдруг валится под колеса застрявшей квадриги – и ставший твоим сердцем чужак, не мешкая, подбрасывает тебя вверх, заставляя, помогая упасть точно в это опустевшее седло.

Ты всё ещё хватаешься за акинак – навстречу! В огонь! В небо…

Но чужак властно хватается за тебя, принуждая развернуть коня – прочь! Подальше отсюда! Затеряться в облаке поднятой пыли, унестись за реки, за горы, за…

За что, чужак?! За что мне этот позор?!! Я остаюсь! Я буду биться до последнего! Я…

Нет никакого Я. Тысячи зеркал, тысячи осколков – и пылающее небо нового мира, несущееся следом, готовое расплющить тебя о твердь мира былого.

Ты бежишь. Снова. Сначала – Исс, теперь – Гавгамелы, дальше… Дальше. Всё дальше и дальше оттуда, где умирают упрямые бессмертные и не помнят, не знают о смерти, не верят в неё живые…

Тень скользит следом, и силуэт её головы увенчан парой рогов.

Александр?

- Кто ещё может быть рядом с тобой, царь? – слышится из-за левого плеча.

Бесс. И тень – одна на двоих, одна на всех.

На всех, тень! Бери!

***

Бог, я знаю тебя в лицо!

Я смеюсь тебе в глаза!

Я бью тебя в сердце! В душу!..

Десять тысяч бессмертных. Под Херонеей их было триста – но Херонея была семь лет назад.

Бог, я знаю тебя в лицо! Я помню все твои имена – и ни за одним из них не укрыться тебе от меня!

"Бессмертный" отряд в армии персов – едва умирает один, его место занимает другой… Или – тот же самый? Почему они так неохотно умирают?

Удар – смерть! Удар – жизнь?..

Быкоголовый конь со звездой, скрытой сейчас металлическим налобником, насмешливо косится на меня через плечо, найдя для этого время даже в сутолоке кавалерийской схватки. Смешались в кучу кони, люди… Ещё и заржал – и вновь бросился вперёд, грудью пробивая брешь в линии закованных в броню персидских скакунов.

И впрямь смешно, Хирон-богозверь. Забавный подарок – копьё, которое может изменить судьбу…

Удар – смерть! Удар – жизнь…

Ты ведь тоже из них, Кронид? И от души бью пятками во взмыленные бока – пятками, в одной из которых живёт (прячется?) смерть рыжеволосого Ахилла. Бью пятками: удар – смерть! удар – жизнь…

Это для тебя, конечеловек, несущий меня в узком пространстве между землёй, переполненной гибелью, и небом, пустым от бессмертия. Два удара – для тебя.

Для остальных – один удар. Для каждого, для всех.

Удар – смерть!

Один бес-смертный за другим падает под копыта моего коня… моих коней…

Бог, я знаю тебя в лицо!

Я помнил когда-то все твои имена.

Дарий. Глаза, в которых – страх. Два глаза – два страха. Чей ещё, Кодоман? У страха глаза велики – глаза великого…

Бью. Удар – смерть! Удар – жизнь…

Он даже не понял, что произошло, продолжая цепляться за рукоять своего беспомощного кинжала и за поводья огромной колесницы, достойной носить Эниалия-Арея, а то и его сурового отца…

Беги, человек-Дарий! Я сегодня – мир…

И он бежит. От меня – по мне. От мира – по миру. Всё будет теперь по-моему!..

И вдруг…

Сердце… Там, слева… Опять!

- Парменион просит помощи, царь!

***

Время – вспять. Помнишь? Помню.

Когда старик прислал за помощью первый раз, когда гонец сказал, что персы вот-вот отобьют наш обоз…

Помнишь?

"Там Барсина", - кольнуло слева – тем, где должно быть сердце.

"Там Парменион!" – беспощадно давя рождающуюся боль, ответил сам себе. Парменион – сердце, пусть и бьётся…

Помнишь? Помню…

Первым врываюсь в укреплённый лагерь, сшибая с ног вооружённого калеку, пытающегося заступить мне путь.

Кто я? Кто – я?

На мне мидийский наряд, подо мной – закованный в броню конь, выращенный на Нисейских полях, в руках – персидское оружие…

Врываюсь в беспомощный и беззащитный лагерь – первым, вторым… Каждым. Неудержимой конной лавиной, заставившей рассыпаться фессалийцев Пармениона.

Кто я? Кто – я?

Врываюсь в лагерь – и с удивлением, заставляющим на миг придержать коня, коней, узнаю свои палатки, с детства знакомые доспехи на редких стражниках…

"Там Барсина", - бьётся что-то слева…

Останавливаю закованного в броню скакуна у палатки – своей? Чужой? И почему конь – рыжий?..

- Барсина!

Сердце. Бьётся…

Врываюсь в лагерь. Первым. Каждым.

Мидийцы, армяне, скифы, всадники из Каппадокии и Парфии – увлечённые грабежом, они не сразу понимают, что я уже не они, что я врываюсь в лагерь снова – и снова первым…

Сердце – бьётся…

Саки, тапуры, келлесирийцы – каждого из них я знаю в лицо, потому что в каждом лице – я. Я – в устремленных на меня глазах. Я – в обнажённых мечах, в спущенных с тетив могучих луков стрелах, в желающих добраться до сердца копьях.

Убиваю себя – направо и налево, без разбора, без пощады. Сердце – бьётся, рвётся в клочья о тугие прутья клетки – в обруч скрученные рёбра, что раздроблены ударом. Сердце – даром! Тело! Душу!

И надежду, что оставил – ничего уже не нужно: жизни – смерти, играм – правил. Взгляд уже не ищет света, и вопрос не ждёт ответа. Только сердце снова бьётся – и всего себя за это, без остатка…

- Барсина…

Я нашёл время задержаться у палатки, когда, собравшись в кулак, фессалийцы Пармениона отогнали азиатов от обоза.

- Это снова ты? – спросила она, узнавая меня во мне – и в убитом мидийце. И в убегающем скифе. И в фессалийцах, оглянувшихся на своего царя…

Она узнает меня - мир. Весь мир на одно лицо. Но миру не хватает чего-то… Самой малости…

***

Глаза поймали взгляд Пармениона…

Нужно ударить его – сейчас…

- Зачем оно мне? Сердце?

***

И снова – уже бессмысленная погоня за Дарием, перевязка ран, омовение после битвы…

Только в груди – пусто.

Почему я не узнаю тебя, Барсина? Чьи черты ищу в тебе по ночам – и не нахожу?

Пусто в груди – и Буцефал несёт меня дальше на восток.

Зачем, быкоголовый?

- Она ждёт тебя. Там…

В груди – пусто? Но откуда этот трепет? Заблудившаяся птица? Что ищу я в этих лицах? Взмах ресниц, сиянье взора, губ капризных очертанье… Встреча – скоро? Мчусь сквозь дали – гибну, снова оживаю… Кем я не был – миром? Богом? Всё - не важно! Встреча – скоро…

***

Словно вырвался из сна – в боль.

Словно собственный узнал крик.

Словно был другим, а стал собой,

А кто был тобою – стал другим…

Глава вторая. Вавилон. "Хочешь немного любви?.."

Глава вторая.

Вавилон. "Хочешь немного любви?.."

Голос за левым плечом – и единая тень у ног.

- Мы уйдём в северные провинции. Бактрия, Согдиана… Там соберём новое войско. Мои бактрийцы – большая сила, к тому же, нам помогут скифы. Массагеты когда-то убили самого Великого Кира – что им Александр?..

Бесс! Его голос преследует тебя, как кошмар, и сам он вечно рядом – как тень. Иногда – у ног, но всё чаще громадным силуэтом нависает со стен, со скал… Где были твои бактрийцы под Гавгамелами, когда вокруг твоего царя гибли бессмертные? Что смогли сделать твои лютые скифы, столкнувшись с Македонянином лицом к лицу?

- Он остановится в Персиде, этот македонский выскочка, - не унимается голос бактрийца. – Он пресытится, захлебнётся полученными сокровищами – и тогда мы уничтожим его!

Тень у ног становится всё больше, окружает тебя, душит, давит…

Ах, это всего лишь ночь!

- Пока Александр будет купаться в золоте, мы соберём силы – и утопим его в крови!

Голос и тень. Ты уже не воспринимаешь его иначе. Есть ли вообще у Бесса тело? Лицо?

Круто останавливаешь своего коня, и, обернувшись, ловишь взгляд пронзающих тебя чёрных, как опустившаяся на землю ночь, глаз. Сейчас сумрак сгустится – и лицо, и эти глаза исчезнут. Останется лишь тень – и голос.

Твоя тень. Твой голос…

- Ты уступишь мне титул, Дарий. На время. До победы над Македонянином. А потом, когда мы уничтожим Александра, ты вернёшься в Персиду, Мидию, Вавилонию – царём, как и прежде. Я же останусь царём в Бактрии и Согдиане…

Тень. Голос…

И – ни лица, ни тела, ни души. И чёрные глаза растворяются бесследно в сумраке ночи, и взгляд их становится невидимым – и невидящим.

Неужели он – не видит? Не понимает?!!

- Мы не сможем уйти от Македонянина, Бесс, - отворачиваешься от невидимого, невидящего, ненавидящего тебя взгляда. Твоего взгляда. – Он пойдёт следом. У нас только один путь – навстречу…

- Сдаться? – неестественно подобострастно спрашивает голос за левым плечом. Голос, который только что требовал у тебя отречения.

- Победить или умереть, - отвечаешь, пуская коня в галоп, топча копытами эту ночь, эту тень, заглушая топотом этот голос.

Твой голос. Твоя тень…

Нет! – смеётся ночь, сверкая глазами-звёздами. Голос – не твой. Тень – не твоя.

Его.

Того, кто идёт следом.

Не тень у тебя под ногами. Ты сам – тень. Не больше чем его тень.

Моя? – довольный шёпот-шелест из-за левого плеча.

Он так и не понял, глупый Бесс. Не понял, что он тоже - тень.

Нет своих лиц, тел, имён. Всё – он. Всё прочее – тень у его ног.

Двурогая страшная тень, тёмный силуэт чудовища, пугающий своими очертаниями даже богов.

Зу-л-карнайн.

- Где вы, боги?! – кричишь ты в небо, чувствуя в себе пустоту.

Что это за божества, боящиеся теней? Тот, что был в тебе во время битвы – где он теперь? Увидел тень – и убежал? Что же это за боги?!!

И, отражаясь улыбкой на плотно сжатых губах, рождается мысль:

- Пусть я лишь тень его… Но если боги боятся тени – я буду тенью. А богом – не хочу.

И внутри – пусто. И вокруг – то ли тень, то ли ночь.

И голос за левым плечом…

***

Словно вырвался из сна – в явь.

Взмах ресниц – и изменил мир.

Над воротами опять: "Оставь…"

Не оставлю! Ни надежды с верой, ни любви…

Словно вырвался из сна – в сон.

Оглянулся: всё вокруг – ложь.

Выше! Вне! Отсюда вырваться вон!

Сердце держит? Ты вонзишь в него нож!

Словно вырвался… Но понимаешь – нет.

И опять сначала тот же путь.

Днём ждёшь мрак, в ночи спешишь на свет,

В путы новые – едва избавившись от пут.

***

- Куда ты спешишь, Александр?

В самом деле – куда? Я – мир. Дарий ли, Бесс – все они я. А значит, я уже там – в них, вокруг…

Хочешь убить Дария? Убей. Вот тебе руки, вот в каждую из них – меч…

Не хочешь убивать? Лишь пленить? Верёвки, цепи – всё под руками. И сам протянешь руки в эти путы…

Хочешь ещё раз сразиться на равных? Ариобарзан с сорока тысячами пехоты и семьюстами всадниками ждёт тебя в Персидских воротах. Да и у Дария с Бесом с собой тридцать тысяч пехоты, из которых четыре тысячи – греки-наёмики под командой Патрона. А ещё три с половиной тысячи великолепных бактрийских всадников, четыре тысячи пращников и стрелков из лука…

Хочешь? Всё, что хочешь, царь! Бог! Мир…

- Я уже не спешу, Гефестион.

И древний Вавилон послушно распахивает ворота перед тобой, счастливый возможностью подарить тебе отдых и наслаждения – все, какие доступны, все, какие недоступны, и даже те, что запретны…

Словно вырвался из сна…

Явь?

Сон?

Боль?..

Словно вырвался…

***

Словно вырвался из сна – в бой.

Будто телу не хватало ран.

Словно не был ни другим, ни собой.

Словно не был – а теперь стал.

***

Град-блудница, великий Вавилон. Всё продажно, что сумеешь купить – хватило бы денег…

- Не хочешь ли купить немного любви, мой царь? – сверкает призывно глазами прекрасная Таис-афинянка, гетера, неотлучно следующая за Птолемеем Лагом.

Или – за тобой, Александр?

- Не хочешь ли купить немного любви, мой царь?

Хочешь? Не хочешь? Хватило бы золота – а у тебя его хватит на всю любовь мира. Хватит ли тебя на всю эту любовь, Александр?

- Я сам – любовь, - нежно улыбаешься гетере-богине. – Той, что можешь дать ты, мне мало, Таис-Афродита.

Она бледнеет, растерянно отступая на шаг. Ты – мир, а кто она? Всё, что может она дать – немного любви. Совсем немного.

- Хочешь, я подарю тебе всю любовь мира, Таис?

И в глазах её таится страх. Нет, не таится – выплёскивается наружу морем, топя все иные чувства – и даже ту малость любви, что она готова была тебе продать.

- Хочешь всю любовь мира, Афродита?

- Мне хватает веры, Александр, - наконец находит она силы и решимость ответить. – Любви нет места в храмах, переполненных верой – даже в моих храмах. Любовь оставляют снаружи…

"Оставь надежду, входящий".

Она убегает – дарить Птолемею, сыну Лага ту малость любви, что ещё носит в себе. И пусть он верит в любовь, входя в храм её тела. Верит – но не любит…

- Что ты ответил ей? – каркающим хрипом разражается Аристандр, только что казавшийся мраморным изваянием – ни единая складка ослепительно белого плаща не смела шелохнуться во время твоей беседы с Таис-Афродитой, ни разу не тронул ветер серебряной седины волос… Но вот – изваяние ожило.

- Угадай, жрец.

- Она ведь богиня?

- Тебе ли этого не знать?

- Здесь, в этом городе, небо особенно близко. Давит на плечи…

- О чём ты? – спрашиваешь старого птицегадателя, дразнящего тебя невнятными намёками.

- Хочешь купить немного веры, царь? – ухмыляется жрец.

Любовь сначала, теперь – вера…

- Надежду я уже оставил себе – но почему же от любви и веры мне предлагают лишь осколки?

- Попробуй собрать целое из кусков, - вздрагивают крыльями скрытые под плащом сухие плечи белой птицы.

- Хорошо, - вздыхаешь, соглашаясь. – Покажи свой осколок веры.

- Ты его купишь? – усмехается с развязностью завзятого торгаша жрец.

***

Всё продажно, что сумеешь купить –

За обол, за драхму, за талант…

Денег хватит – хватит ли любви?

Хватит ли надежды с верой – чтоб продать?

***

- Что это?

- Лавка, - кривятся презрительно губы старого птицегадателя. Или – уважительно?

- И что в ней продают?

- Небеса, Александр, - совершенно серьёзен жрец.

Семиярусный зиккурат башни касается небесного купола – рукотворный Олимп пронзил собою облачную высь. Поднимись – и весь мир у ног. Заплати – и будешь, как бог.

Многовершинный Олимп, тысячевратные Фивы… Семь из тысячи ворот Фив ты разрушил – а на скольких вершинах Олимпа был?

Каждая гора, холм, кочка… Башня, дворец, дом… Скамья перевёрнутая – встань на неё, и вот оно – небо…

Вот оно – небо.

Семь ярусов, вершиной упирающиеся в меднокованное, кажутся безжизненными. Да не кажутся – они мертвы. Творение великих зодчих прошлого готово осыпаться прахом под ногами того, кто осмелится подняться – осыпаться и похоронить под собой наглеца.

- Кто был там? Наверху?

- Тот поднялся выше.

- А кто пошёл следом?

- Никто не решился.

- Никто?!!

Смех – небу в лицо. Шаг – небу навстречу.

Радуйся, Олимп!

***

Что там у ног?

Великий город, одетый в виссон и порфиру и багряницу, украшенный золотом и камнями драгоценными и жемчугом. Вавилон великий – мать блудницам и мерзостям земным… Стены, высотой в пятьдесят локтей, протяжённостью триста шестьдесят пять стадий, на вершине которых могут разъехаться две квадриги, укрывают лабиринт дворцов, святилищ, храмов, в котором стирается разница между земным могуществом и небесным. И, конечно – Ворота Иштар, впускающие в мир сладкого греха и бесстыдного блаженства…

- Не хочешь купить немного любви, Александр?

Не хочу!

Кто там у ног?

Люди, звери, даже боги – настолько старые, что никто не помнит их имён, такие древние, что даже сами в себя не верят. Для веры есть люди – твои друзья и враги, жрецы и молящиеся, воины и шлюхи…

Вглядись в их лица – что ты видишь?

Себя, царь. Себя, бог. Развратная похоть, необузданные желания, разбуженные тёмные страсти – это ты? Да, это тоже ты. Суровое мужество, обдуманная жестокость, непоколебимая твёрдость – это ты, тоже ты. Безрассудная увлечённость, юношеская мечтательная пылкость, расточительная щедрость – все они ты, а ты – все они.

Все лица – ты, все тела и души, обряженные в бесчисленные наряды, закованные в доспехи или бесстыдно обнажённые.

Вырвешься из этого плена, который сам себе создал, богоцарь? Из дворцов и храмов, каждый из которых – твой?

Выше и вне…

Шаг за шагом – к небу, упавшему на этот город, обитель величайших богов и царей, самых мерзких пороков и всех известных наслаждений, разбавленными той малостью любви, что предлагают здесь каждому…

- Не хочешь купить немного любви?

Не хочу, Афродита-Иштар-Таис. Не хочу – купить. Не хочу – немного.

Хочу – завоевать. Хочу – всю. Без остатка, и тогда всего себя – в неё, в любовь, с головой…

А пока нет любви – шаг за шагом – в небо.

Что там под ногами? Осыпающаяся прахом громадина Этеменанке и – бездна. Пустота. Где семь ярусов до небес вознёсшегося зиккурата? Где многотонные глыбы? Где всё?

Пустота неба, которое – не меднокованный купол, а лишь разряжённый эфир, не способный удержать смертное тело. Даже птицы возвращаются вниз, даже боги спускаются на землю, даже тебе не удержаться в этих высях вечно…

Не удержусь, не задержусь! Выше и вне…

Шаг за шагом – выше мира, выше неба…

Что там под ногами?

Бездна. Пустота вокруг – потому что всё – в тебе. Всё – ты. Велик – как подвиг, низмен – как порок; ни человек, ни зверь, ни даже бог. Из них в любом найдёшь свои черты. Но кто же – ты? Но где же – ты?

Пустота вокруг. И внутри – пустота.

Где ты? Кто ты?

***

- Вернись, царь! – окликаешь ты себя из бездны под ногами. – Она ждёт тебя…

И – бездны нет. Пустота – пропала. Мир снова полон тобою, а ты – надеждой. Она – ждёт.

- Откуда ты знал, как вернуть меня, Гефестион? – спросил ты у друга, стоящего сейчас рядом с испуганным твоим исчезновением Аристандром и недоуменно переглядывающимися местными жрецами.

- Я ведь тоже ты, - пожимает плечами Аминторид. – Даже больше…

Тебе ведь стало страшно, Александр, когда ты ощутил эту пустоту – вокруг и внутри себя? А каково ему – Гефестиону? Носящему в себе ещё большую бездну – потому что в ней нет даже оставленной тобой надежды и ждущей тебя любви.

- Что ты оставил себе, Гефестион? Веру? – спрашиваешь и сам осекаешься – во что верить с пустотой внутри и вне себя?

- Я ничего не оставил себе, Александр. Ты ведь знаешь: всё – ты…

Заснувший богом проснулся миром,

Навек лишённый пути обратно –

Застыв над бездной и ту же бездну

Заместо сердца в груди упрятав…

Где найти любовь, что заполнит эту бездну? Хватит ли всей любви мира – миру?

- Не хочешь купить немного любви, царь?

Немного – не хочу. Хочу всю.

***

Ты приказал восстановить священный зиккурат Этеменанке – храма краеугольного камня небес и земли.

- Зачем? – хмуро спросил старик Парменион.

- Чтобы каждый мог подняться к небу.

- Зачем?

Старик не понимает. Как он там, если верить расплодившимся в лагере доносчикам, советует своему сыну Филоте? "Будь пониже, сынок"?

- Ты поймёшь, Парменион. Помнишь, ты сказал: "Если бы я был Александром…" Ты станешь – и поймёшь.

- И тогда?

- И тогда я прикажу тебе штурмовать небо вместе со мной.

Седовласый полководец хмурится. И ты улыбаешься, видя, с каким трудом он удерживается от того, чтобы дать тебе тот же совет, что и Филоте:

- Будь пониже, сынок.

Но – удержался. Только что-то кольнуло в груди слева – там, где сердце…

***

Бог перебирал виноградины в огромной грозди, комкал их в ладони, превращая янтарные ягоды в бурый сок, так похожий на кровь – и смотрел на человека (человека?), ступившего в небо по осыпающимся ступеням древнего храма.

Человек (человек?!) застыл над бездной на миг – а после спустился обратно, шаг за шагом ступая по пустоте, оставшейся на месте обрушившихся ступеней в небо.

Тысячи глаз смотрели на спускающегося с небес обратно на грешную – особенно здесь, в великом Вавилоне, - землю, и каждый взгляд влюблённо спрашивал:

- Хочешь немного любви, царь? Моей любви – её немного, но…

- Не хочу! – каждым шагом по пустоте отвечал возвращающийся с небес. – Не хочу немного – хочу всю!

- Она ждёт тебя, - произнёс один из смотревших на него, похожий на нисходящего с небес, как зеркальное отражение – каждой чёрточкой.

- Она ждёт меня… - вздохнул сошедший на землю.

Любовь? Бог раздавил всю гроздь и швырнул под ноги, под которыми было не небо, не бездна – обычная земля, смертная твердь…

Всего лишь любовь? И за ней он идёт – на край света и за край, в небо и выше? Только за ней?!

Но – Она ждёт его.

И это пьянит сильнее вина – кому как ни тебе знать об этом, Дионис-Вакх, сам прошагавший когда-то до сказочной Индии и вернувшийся обратно. Ни потому ли ты вернулся тогда, что не встретил – Её?

А он – этот герой, бросивший вызов богам, – он встретит? А если встретит – захочет ли возвращаться? Она ждёт его – любовь. Вся любовь…

Это пьянит сильнее вина, - думал бог. Он тоже хотел любви – потому и шёл снова в Индию, затерявшись среди одноликих воинов македонского царя, узнавая в себе его черты, ловя себя на одной со всеми мысли:

- Если бы я был Александром…

И – словно хмель ударил в голову, освобождая от привычных пут и запретов.

Всё могу! Всё – по плечу! Всё!..

- Если бы я был Александром, - бормочет бог, пытаясь стереть с лица чужие черты. Бесполезно. Ты тоже – он, бог, потому что он – мир.

Заснувший богом опять проснётся –

И мир растает, как сновиденье…

Глава третья. Персидские Ворота. Снова Фермопилы

Глава третья.

Персидские Ворота. Снова Фермопилы

Расстояния таяли под ногами многотысячного войска – словно илы кавалерии и таксисы пехоты обрели невидимые крылья, и те несли их теперь самым кратчайшим путем.

По небу…

Оглянись, воин в гребенчатом шлеме! Обернись на миг, фракиец-лучник! Останови коня, фессалиец, посмотри назад!

Седьмой ярус Этеменанке – храма "краеугольного камня небес и земли", пронзающий небесный купол, а от него – не звёзды Млечного Пути! – ваши бесчисленные следы…

Самый короткий путь.

По небу…

Никто не оглянулся.

Впереди ждала ещё одна столица Персидского Царства – и бессчётные сокровища, на свою долю с которых каждый купит себе немного… Любви, мира, земли, неба…

И только полководец, отдав всё, скажет:

- Не хочу немного…

И отдаст – всё.

Никто не оглядывается. Почти никто…

- Если бы я был Александром, - бросает взгляд через плечо Филота, гиппарх конницы гетайров – "товарищей" царя. – Если бы…

Оборачивается на миг Каллисфен, разглядывая следы-звёзды. Качает головой – укоризненно.

- Нет! Не я придумал это чудо! – и едет дальше. И о чуде никто не узнает – потому что придумал его не Каллисфен.

Останавливается бог, желающий быть похожим на человека, забывая, насколько тот похож на бога. Бросает смятую виноградную гроздь в созвездие следов, наблюдает, как винными пятнами или же пятнами крови расползаются раздавленные в руке ягоды, стирая часть следов…

Почти никто не оборачивается.

И дорога тает – будто не было.

Всё. Вот и очередная столица – Сузы…

- Хочешь купить немного любви, царь?

***

Среди сокровищ – вода? Или – металл вокруг бесценного достояния? Что здесь – сокровища?

Абулит, сатрап Сузианы, распахнул ворота резиденции персидских царей настежь перед царём македонским. Ворота, двери, дверки, дверцы – ведущие в храмы, дворцы, сокровищницы, убогие лачуги…

Иди, куда хочешь. Будь, кем хочешь. Царём? Сатрапом? Жрецом? Воином? Рабом, в конце концов? Будь! Каждым – всем!

За самыми крепкими из ворот-дверей-дверок отыскались пятьдесят тысяч талантов серебра в слитках, в чеканной монете – девять тысяч талантов золота, бесценные гермионские пурпурные ткани стоимостью свыше пяти тысяч талантов… А ещё – доспехи, украшения, ковры, наряды, посуда…

И среди всего этого – сосуды с водой.

С самой обычной водой…

Что здесь – сокровища?

- Что здесь? – указав на довольно невзрачные сосуды с водой, спросил царь у всё ещё трясущегося в ожидании его воли Абулита, вручившего богатство царя прошлого в руки царя будущего. И царь будущего спрашивает, кивая на запылённые, опечатанные оттисками царского перстня, кувшины:

- Что здесь?

- Здесь реки, о, Царь царей, божественный Александр! В этом сосуде – Нил, - спешит объяснить бывший сатрап бывшего владыки владыке новому. - В этих – Тигр и Евфрат. Здесь – далекий Инд и ещё более далекий Ганг…

Перс долго перечислял знакомые и не знакомые македонянину имена рек, заточённых в убогие с виду амфоры. Окс и Яксарт, Галис и Танаис…

- Истр… Борисфен… Стримон… - произнося последнее название, Абулит запнулся, но юный царь лишь усмехнулся, услыхав имя реки, несущей свои воды по просторам его родины, и милостиво кивнул – прощая и позволяя продолжать.

- По… Тибр… Это всё, царь, - согнулся в низком поклоне сатрап, стараясь закрыть полами длинного халата меньший из сосудов, пряча его от глаз и в то же время явно опасаясь коснуться пыльных стенок.

- Это – всё? – засмеялся македонянин, оглядывая наполненные водой амфоры. – Реки, скрытые в кувшинах? Моря в кратерах? Миры на блюде!

Александр смеялся, и тень – пугающая двурогая тень чудовища скользила по стенам сокровищницы, дрожа в отблесках многочисленных светильников и факелов, услужливо поддерживаемых слугами и вельможами, дробясь в сиянии бессчётных слитков, монет, украшений, драгоценной утвари, ранясь о лезвия бесценного оружия.

Неужели это – всё?!! – смеялся, полыхая огнём, взгляд, падая с сосуда на сосуд. Миры на блюде, реки в амфорах, Океан в пиршественном кратере – отхлебни глоток, отведай кусочек, Царь царей! Вмести в себя неохватное…

Друзья-гетайры, полководцы, прочие приближённые – учёные, философы, которые были допущены вслед за своим владыкой в сокровищницу Суз – они тоже улыбались, переглядываясь. Неуверенно и недоумённо, насмешливо и горделиво – улыбались. Персы считали, что удержат мир в этих сосудах? Почему же не посмеяться над глупыми варварами вместе с царём? Царь, опьянённый достигнутым, хохочет над варварами, на которых сам походит с каждым днём всё больше и больше? Почему не посмеяться над безумцем у него за спиной, считая себя не менее великими и достойными? Не замечаешь ничего смешного? – почему просто не улыбнуться в угоду владыке, который нашёл что-то для себя забавное?

Они улыбались, они начинали смеяться – заражённые, обожжённые рыжими искрами его смеха и взгляда. Греки, фракийцы, иллирийцы, македоняне – похожие на своего царя и полководца почти неотличимо. Персы, египтяне, лидийцы, финикийцы – всё больше и больше похожие на нового владыку.

Не он на них – они на него. Никто почти не замечает этого – даже те, кого путают с ним, глядя в лицо.

Сосуд человеческого тела – и совершенством линий и черт, переплетённых в юном царе-боге, восхитится сам великий скульптор Фидий. А Апеллес и Лисипп даже не восхищаются – они повторяют эти черты и линии в своих работах – кого бы ни ваяли, кого бы ни рисовали.

Хрупкий и в то же время неимоверно прочный сосуд – и в нём мир. Давно уже не вокруг – только в нём. А всё что вокруг – изображения, отражения, копии…

- Это – всё?!! – бог оборвал свой смех, заставив разом угаснуть дрожащие отблески всех прочих улыбок, усмешек, ухмылок. – А что же – здесь?

Перс всё ещё наивно и неловко пытается закрыть последний, меньший из сосудов, но понимает – напрасно.

- Там – Стикс, владыка мира, - бормочет он, отступая, оставляя последний кувшин наедине с юным царём.

Там, за стенками из обожжённой глины – Стикс. Река мёртвых, чёрными водами которой клянутся боги.

Там? Все присутствующие жрецы, маги, халдеи, прорицатели – да и прочие, не связанные особо с отправлением культов, - вздрогнули и затаили дыхание, подавившись готовым сорваться с уст предостерегающими возгласами, когда амфора разлетелась на осколки от удара меча…

Пыль. Внутри, под запечатанной царской печатью горловиной амфоры не нашлось ни капли.

Пыль.

- Река мёртвых, - скривил губы царь. – Мёртвая река. Все клятвы – пыль, как давшие их – прах!

Тихо, неслышно отступил на шаг один из присутствующих, нервно кидая в пересохший (от клятв?) рот виноградину с принесённой с собою в сокровищницу грозди.

Ягода лопнула пыльным комком, разрывая горло режущим кашлем.

Все клятвы – пыль,

Их давшие – прах,

И это пьянит

Сильнее вина,

Сильнее вины

За ложь на губах…

Все клятвы – пыль,

Их давшие – прах.

***

- Кого больше прочих чтят в Греции, Каллисфен?

Застигнутый вопросом врасплох, историк бледнеет на зависть мрамору, после краснеет, как медь, пряча глаза от царя, приветливо улыбающегося ему; стараясь не встретиться взглядом с Филотой, сыном Пармениона, истуканом застывшим рядом и тоже успевшим несколько раз сменить цвет лица.

Что смутило тебя, племянник и ученик Аристотеля Стагирита? Что напугало стоящего рядом с тобой гордеца Филоту, гиппарха конницы гетайров?

Две статуи, найденные среди прочих сокровищ во дворце Ксеркса.

Медные статуи, изображающие тираноубийц…

- Кого же, Каллисфен, чтят в Афинах более, чем прочих смертных? – настойчиво повторяет Александр.

- Гармодия и Аристогитона – убийц сына тирана Писистрата… Убийц тирании…

- Как стать знаменитым – ответь мне, философ?

И глаза задавшего ещё один страшный вопрос – совсем рядом. И в зрачках полыхает пламя – первородное пламя, из которого не может не возникнуть мир. Но что стало пищей тому огню? Не мир ли прежний? Не иные ли миры?.. Как стать миром? Или хотя бы – знаменитым?

- Убить знаменитого, царь, - угрюмо отвечает историк, стараясь отыскать в лице Александра им созданные – написанные! – черты. Где придуманный тобою бог, ритор? Ты узнаёшь его - в этом?

- Они убили не тиранию, Каллисфен – иначе сами бы стали её олицетворением, - кивая на статуи, спокойно произносит царь. – Они убили человека – пусть и бессердечного, как камень, пусть и сотворённого другим человеком – своим жестоким отцом-тираном Писистратом по образу и подобию своему. Они убили лишь человека – и остались лишь людьми. Бессердечными – как камень, медь, железо. Пусть эллины чтят и дальше своё бессердечие – я верну им эти статуи.

Медные фигуры тираноубийц, вывезенные Ксерксом из Греции вместе с прочей добычей, вернулись в Афины.

- Пусть греки чтят бессердечие и дальше, - уже не глядя ни на историографа, ни на командира элитной илы своей конницы, произносит царь.

- Потому что – зачем тебе сердце? – спросил Гефестион, словно тень, скользящий рядом. Не страшная тень двурогого монстра, мечущаяся в путанице стен – своя тень, от которой не убежать, не скрыться.

- Зачем мне сердце…

А после был пир в чертогах царских дворцов одной из величайших и древних азиатских столиц – Суз.

- Как ты поступишь с этими богатствами, Александр?

И десятки тысяч талантов серебром и золотом, превращённые по царственному повелению в монеты, побежали по венам и артериям новой империи, оживляя огромное тело, заставляя расти и существовать по-новому.

Торговля, строительство, судоходство…

Подарки друзьям и тем, кого хотел бы назвать друзьями, и тем, кто хочет друзьями назваться…

- Что ты оставляешь себе, царь?

- Себе?..

Тень пробегает среди пирующих, опьянённых победами и успехами, захваченными богатствами, завоёванными землями, открывшимися возможностями. Тень рогатого монстра, мечущегося меж стен своего дома-плена-мира, в котором все прочие – лишь жертвы, а само чудовище – кто? Жрец? Бог? Или тоже…

- Что ты оставляешь себе?

Мир – у ног!

Птицей взмываешь к потолку величественного дворца – и опускаешься на трон персидских царей…

Опускаешься? С высот – на трон? На землю?..

Смеясь, поджимаешь ноги, не желая касаться пола подошвами сандалий, так похожих сейчас на подарок Гермеса Персею. Если верить родословным, Горгоноубийца приходится тебе предком…

Не коснуться земли, не коснуться тянущихся к пяткам, дышащих мертвенным холодом, мраморных плит дворцовых полов! На троне – но выше и вне…

Но кто-то не отпускает, держит у тверди, пытается остановить тебя – и драгоценный низкий столик, за которым Дарии и Ксерксы вкушали некогда яства и пили вина, бросается, послушный чьим-то рукам, тебе под ноги, заставляя коснуться столешницы ступнями.

Бессильно опускаются крылья сандалий Гермеса…

Больно бьётся о плоскость стола былых персидских владык душа, как всегда, как нарочно, оказавшаяся в уязвимой пяте…

Каждая вершина – Олимп. Гора, холм, кочка, даже перевёрнутая скамейка – лишь один из пиков многовершинного обиталища богов.

Олимп – и не на шаг выше! Никто не поднимется выше – даже ты!

- Нет! Я – поднимусь! Выше и вне! – смеётся юный царь, подпрыгивая, отрывая непослушные ноги, отяжелевшее тело от плоскости драгоценной столешницы, снова становясь птицей – и поднимаясь выше и вне…

Плачет у трона старик-слуга, заставший многих великих царей Персии, глядя, как касаются столика для приёма пищи ноги нового владыки, и видя в этом символ попрания всех прежних устоев и привычек.

Молодой Александр выше склонявшихся перед пиршественными столами царей прошлого – он царь будущего. Выше и вне всего прошлого.

И когда подошвы царских сандалий вновь оторвались от столешницы, старый слуга попытался убрать не нужный больше столик.

- Не надо, - удержал его Филота, с завистью взирая на вознёсшегося над – пирующими? троном и столом персидских царей? всем миром? – Александра. – Пусть стол останется. Он, - кивок вверх, - вернётся на эту вершину. Выше ещё никто…

Хмель гуляет, бродит по залу, ударяя в головы, гоня прочь старающуюся задержаться память – и та убегает прочь, оскорблённая. Вернётся ли? Нет?

Никто не вспомнит наутро, как Александр поднялся – выше и вне.

Никто – ни сам Александр, ни старик-слуга, ни Филота. Запомнят лишь трон – и ноги царя, не достающие (не касающиеся!.. – напрасно надрывается Память) до пола. И подставленный Филотой под ноги царю драгоценный инкрустированный столик (Олимп! – пытается докричаться до одурманенных хмелем голов Память).

Никто не помнит.

- Даже ты, Дионис? – улыбнулся незамеченный прочими гость.

- Это пьянит сильнее вина, Мом, - ответит бог, так похожий на всех этих людей, пирующих сейчас во дворце, так похожих на одного человека.

- Я тоже, пожалуй, попробую, - произносит бессмертный насмешник, следя за вознёсшимся в воздух над пиршественными столами Александром. – Но неужели даже ты забудешь об этом, Вакх?

Трон… стол… Выше и вне – Память, прочь!

- Нет, Мом. Зачем мне помнить об этом? – и бог пьёт вино, гоня назойливую крикунью Память. – Это пьянит сильнее вина, Мом. Уж поверь мне…

- Я знаю, - ответит насмешник. – Это вино, - ещё один взгляд на молодого царя, - ждало почти тысячу лет.

Никто не вспомнит – Память, прочь! Нет никакого Ахилла – есть Александр. И никого больше нет – только Александр…

А ему - к чему помнить об этом?

***

- Что они требуют?!

Апеллес и Лисипп напрасно изображали царя в образе "с молнией в руке", уподобляя его Зевсу-родителю. Молнии сверкали во взгляде Александра, в глазах, в глубине которых жили два разных неба.

- Они требуют дань, Александр!

Апеллес и Лисипп напрасно пытались изобразить в своих скульптурах и картинах кого-либо из спутников Александра, уже теперь называемого не иначе как Великим. Лица портретов и статуй были одним и тем же лицом – с молниями, бушующими в глубине глаз.

И царь, и его полководцы смеялись, вспоминая заносчивый тон послов гордого горного племени уксиев.

- Нам платили все, Искандар! – коверкая имя пришельца, рычал посол. – Кир, Ксеркс, Дарий I, Дарий Последний… - не особенно близко знакомый со счётом, грозный уксий очень верно назвал нынешнего правителя из династии Ахеменидов. Дарий Последний…

А вот всё прочее он понял и назвал неверно, не очень близко знакомый, видимо, не только со счётом:

- Ты тоже будешь нам платить! Как Дарий…

- Сколько? – улыбаясь, спросил Александр, пряча молнии в зрачках и эхо грядущего грома в голосе.

Варвар начал было загибать пальцы и шевелить губами, придумывая число побольше, но одумался, вовремя поняв, что ему не справиться с такой задачей. Порывшись с солидным видом в косматой голове, азиат нашёл два слова, которые понятнее чисел:

- Много! Всё!

Уксии-послы всё же заметили молнии в обращённых на них взглядах – и не испугались.

- Мы живём у самого неба! Мы – боги здесь! Ты заплатишь – или вернёшься, откуда пришёл! Горы послушны живущим у самого неба – и мы заставим их преградить твой путь неприступными стенами!

Азиат ещё много чем собирался пригрозить чужеземцам, уверенный, что те устрашены – но был оборван царём на полуслове.

- Я заплачу уксиям, посол! Ждите меня – у самого вашего неба.

- Тебя одного? – усмехнулся варвар.

- А я и есть – один, - без тени улыбки ответил царь.

Все лица – как одно, как его лицо.

Без улыбки.

Горы? Небо? Люди? Боги?

Уходя, посол уксиев обернулся и повторил ещё раз:

- Ты заплатишь, Искандар. Или вернёшься, откуда пришёл.

- Я не вернусь.

***

Там, откуда он пришёл, оставленный наместником Антипатр разбил при Мегалополе враждебного и агрессивного спартанского царя Агиса.

- Зачем? – спросил Александр, встречая прибывшие с родины подкрепления – воинов, гордых своими победами там, откуда он ушёл сюда, спеша на край света, переступая через воды и земли, города и царства…

Пять тысяч спартанцев вместе с их царем и три с половиной тысячи македонян остались лежать под Мегалополем.

- Зачем? – спросил Александр, давно оставивший за спиной и Грецию, и Македонию, и Лидию, и Фригию, и Египет… Вавилонию, Сузиану… Переступая через города и царства – часто оставляя их тем, кому они принадлежали до него: лидийцам, ионийцам, египтянам, персам…

Ему не нужны эти куски – зачем?

Он хочет всё.

- Но ведь Антипатр победил, - неуверенно, слегка задыхаясь, бормотали воины из новоприбывших подразделений, всё ещё стараясь гордиться успехами своими и ведшего их под Мегалополем нынешнего наместника Македонии.

- Мышиная возня, - пожимал плечами царь.

- Мышиная возня, - кивали его военачальники и солдаты, уже прошедшие полмира.

- Мышиная… возня… - соглашаясь, вздыхали новички, оглядываясь на полмира, пройденные без них, заглядываясь на вторую половину, которую ещё можно – нужно! – пройти. И ты – только ты! ты один! – сделаешь это! Шаг за шагом – через горы и города, царства, империи…

Весь мир – впереди!

А то, что оставлено за спиной, кажется таким мелким, незначительным… Мышиной вознёй.

Антипатр разбил под Мегалополем спартанцев Агиса?

Зачем?

Я не вернусь!

***

Уксии ждали на горных проходах – ждали у самого неба, так что не ясно было, что же им ближе – горы или небеса? Где встретят они пришельцев, гордые горцы?

Крутые склоны упираются в синюю высь. На каждой вершине – Олимп, на каждом – сонм богов…

- Кто мы, Александр? – спросил Кратер, направляясь напрямую к горным проходам с основной частью войска, доверенной ему царём.

- Мы? – переспросил тот. – Мир.

- А ты?

Александр не ответил, двинувшись во главе восьми тысяч агриан, лучников и пращников к такому близкому (такому низкому!) здесь небу.

- Мы забыли взять из лагеря ядра для пращей, - растерянно прохрипел на бегу один из новичков. – Чем мы будем забрасывать горцев?

- Мы сбросим им на головы небо, - уверенно усмехнулся идущий рядом с новобранцем ветеран.

- А мы сможем?

А потом он бросил взгляд туда, где шёл его царь.

- Он не касается ногами камней!

- А ты? – спросил ветеран.

Новичок не решился глянуть вниз. Он боялся увидеть там небо – внизу. Пока ещё боялся.

Скоро это пройдёт…

Им не понадобились ядра для пращей, и стрелы остались в колчанах – обрушенное ими небо расплющило гордых уксиев о вершины их личных Олимпов. Почти всех – немногие успели спуститься в ущелья и узкие проходы, где уже шли полки под командой Кратера.

Когда пленных привели к Александру, тот без труда узнал в одном из них заносчивого посла.

- Я не вернусь, - сказал он варвару, отпуская его на волю вместе с другими.

Что ты видел в Македонии, новичок? Победу под Мегалополем?

Мышиная возня…

- Я не вернусь, - восхищённо шепчет молодой солдат, глядя на небо у ног. – Не вернусь…

***

Время – вспять! Дайте Леониду-спартанцу сорок тысяч воинов – и Фермопилы останутся неприступными!

Время!

И песчинки, капли, тени – и что там ещё есть у времени? – послушно ползут назад, падают вверх…

- Он согласился? – спросил бог.

- Он согласился, - ответил бог.

- Прости, что я послал за Леонидом именно тебя, сынок, - неожиданно извинился Зевс Кронид.

- Ничего, отец, я уже бывал там, - пожал плечами Геракл Алкид.

- И не раз, - напомнил, усмехнувшись, прислушивавшийся к семейному разговору Мом. – Да и где ты только не был…

- Ты прав, Насмешник. Но только оттуда я так и не вернулся.

Леонид, гордый спартанский царь Лев, согласился снова встретить Александра. И не важно, что оттуда не возвращаются. Не верите – спросите у Геракла.

Не важно.

***

Леонид терпеливо ждал приближающегося врага. Не Фермопилы? Персидские Ворота? Что ж, теперь ты стоишь по другую сторону ворот, гордый спартанец.

Не Леонид? Ариобарзан? Чужое имя? Маска. Чужое тело – лишь часть наряда, пластина в доспехе…

- Мои воины, - поставил ты тогда условие могучему Алкиду, прибывшему в Аид вместо гонца. – Те три сотни.

- Они тоже пойдут с тобой.

Богам можно всё – и смерть не имеет значения.

- Ты ведь уже встречался с ним в Фермопилах? – спросил, уходя, довольный полученным от тебя согласием бог.

- Да, но тогда я был мёртв, - ответил ты, чувствуя, как послушно откликается на приказы чужое тело, ставшее своим. Где-то его истинный обитатель?..

- Но ведь даже тогда он убил тебя, Леонид?

Не убил – а подарил мгновение жизни. А теперь, за ещё горсть мгновений, подаренных другими, ты готов снова встретиться с огненноволосым лицом к лицу.

- Разве смерть теперь имеет какое-то значение?

Время – вспять!

Фермопилы? Персидские Ворота?

- Радуйся, Александр! – кричишь ты, встречая приближающегося Македонянина. И сам радуешься скорой встрече.

И смерть не имеет значения теперь.

***

Мы все уже были мертвы,

Мы все уже были.

Мы были собою, когда были живы,

Мы стали другими.

И новое тело бросая

На отблески стали,

Мы души пронзаем глазами –

Узнали? Узнали!..

***

Что с тобой, время? Что со мной? Почему я вижу прошлое?

Фермопилы. И мёртвые встают у меня на пути – потому что живые не ждут меня.

Ариобарзан? Леонид?

- Радуйся, Александр! – салютует мне царь-лев.

- Радуйся, Леонид!

Те, кто не поймёт, либо уже бежали за эти Фермопилы, либо ещё не успели к ним. Те, кто здесь и сейчас – знают.

Мне надо пройти. Но на пути – стена из сорока тысяч тел, которым явно не хватает теней – теней у их ног всего триста. Первый ряд. А все прочие тела будут занимать место у одного из тёмных силуэтов каждый раз, как только предыдущее обнимется с тенью.

Триста теней – с одной стороны.

Одна тень – с этой.

- Мне надо пройти! – привычно улыбаюсь Леониду-Ариобарзану.

- Только через мой труп, - усмехается царь-лев.

Время не ждёт. Время обманывает меня, подсовывая силуэты прошлого.

Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов. Пусть мёртвые сражаются с мертвецами.

Я чувствую, как сухой осенней листвой осыпается с души моё теперешнее тело – остается лишь тень, которая скользит вперёд – и не надо понукать Буцефала, он сам ведёт этот ритуал.

Тень на плетень,

Коса на камень.

Мы были явью,

Мы стали снами…

***

Не я на этот раз дарю тебе жизнь на краткий миг битвы, царь-лев – но снова могу через миг подарить смерть. И снова. И снова…

У каждой тени, застывшей в створе Персидских каменных Ворот, прикинувшихся Фермопилами, - у каждой около полутора сотен тел.

Жизнь – на миг. И через миг – смерть.

Жизнь – на мир. И через мир – смерть.

Удар – жизнь! Удар – смерть!..

- Мне надо пройти, царь-лев.

- Только через мой труп.

Да сколько же их у тебя – трупов, через которые я должен переступить? И сколько их у меня?

Камни – валятся со стен ущелья надгробными плитами, погребая, словно под пирамидами, мои тела – и я отступаю, с трудом вырывая свою единственную тень из частокола тех трёх сотен, что лежат на дне ущелья-ворот.

Я – отступаю. Тень на плетень…

Скоро подойдут Кратер и Мелеагр с основными войсками – и у моей тени прибавится тел. Я буду умирать ими – умирать за них, чтобы они жили мной – жили за меня…

Скоро – надо только подождать.

- Только через мой труп! – хохочет Леонид-Ариобарзан, застыв неприступной стеной в створе Персидских Ворот. Триста теней и сорок тысяч тел. Нет, тел уже меньше – но там, рядом с ними лежат на земле и мои тела!

Время не ждёт, посылая навстречу мне прошлое? Но ведь есть и иное прошлое, царь-лев!

Помнишь? – Фермопилы, настоящие, а не эти…

Помнишь? – полутора миллионная армия Ксеркса и тучи стрел, закрывающие солнце…

Их тень ты помнишь? Тень, дарившую прохладу в жаркой битве…

И ещё – помнишь Эпиальта Евридемида, проведшего персов потайной тропой у скалы Мелампир? Хотя откуда тебе знать его имя, если ты умер по его вине – туча стрел, пущенная сзади, навсегда закрыла для тебя солнце.

Время, вспять!

- Радуйся, Эпиальт, - приветствую изменника, сжимающего в руках собственную голову, отрубленную Афинадом из Трахина.

- У меня не много причин для радости, незнакомец, - прохрипела голова. – Я мёртв.

- Я подарю тебе жизнь, Эпиальт. На миг.

- А потом?

- А потом я умру за тебя.

Руки Евридемида дрожат, когда приподнимают голову, водружая её на плечи.

- Зачем я тебе? – спрашивает он.

- Ты помнишь тропу у скалы Мелампир?

- Конечно! Я умер за то, что провёл по ней... От ущелья, где несёт свои воды Асопа-река, по ущелью вдоль хребта Анопея… А там – городок Альпена, от которого прямой путь до Мелампиг и места, именуемого "Обителью Керкопов"…

- Ты проведёшь меня этой дорогой?

Мертвец задрожал, уронив голову в ладони.

- Опять помогать персам?!! Нет! – хрипел он, пряча голову под плащом.

- Посмотри туда! – вырываю у него из рук это хрипящее украшение плеч. – Смотри!

Он смотрит. Он видит.

Тени? Какое ему дело до теней – он смотрит на тела, вглядывается в лица, изучает доспехи, оружие, одежды…

- Но ведь это персы! – восклицает он удивлённо.

- Ты проведёшь меня к ним в тыл?

- Да!

Ущелье, где несёт свои воды Асопа-река…

Ущелье вдоль хребта Анопеи-горы…

Дорога от Альпена до Мелампиг…

"Обитель Керкопов"…

Спины воинов Ариобарзана, прячущиеся трусливо за тенями трехсот…

И одна тень, наползающая на них сзади. Одна на всех.

- Радуйся, Леонид!

Александр не крадёт побед – и потому я кричу сейчас:

- Радуйся, Леонид!

И эти тела, эти лица с восточными чертами, надеявшиеся укрыться за чужими тенями – вот они!

Обернитесь!

Мы все уже были мертвы,

Мы все уже были.

Мы были собою, когда были живы –

Мы стали другими…

Я первым врываюсь в ряды растерянных персов – а тени трехсот, невольные спорить с встающим за моей спиной солнцем, остаются позади ошеломлённых защитников – остаются всего лишь тенями…

Я не щажу – здесь все мертвы, и сам я мёртв. Мой меч звенит струной о сталь доспехов и мечей. Я впереди себя бросаю тень – и сам за ней вослед. Здесь все мертвы, но этот бой не кончится ничьей…

Мы снова с ним один на один.

- Мне надо было пройти, Леонид.

- Только через мой труп! – и строптивая тень, пусть лишь одна из трехсот, но кидается мне навстречу – наперекор солнцу, что всходит за моей спиной, стремясь спасти последнее из своих тел.

- Прости, царь-лев, - и меч превращаю в луч.

- Прощай, Леонид, - и ослепительная вспышка удара рубит связь меж бестелым и бездушным…

Переступаю через бездушное, провожая бестелое взглядом.

- Радуйся, Леонид!

- Радуюсь, Александр! Ты вновь подарил мне жизнь ("Не я!" – хочу напомнить, но молчу) и смерть – на один миг, за один миг…

Тень тает – остаются лишь тела.

Тают очертания Фермопил – остаются распахнутые настежь Персидские Ворота.

Подоспевшие полки Кратера и Мелеагра без задержки прошли ущелье, переступая через тела и тени. Просто тени и просто тела. Царство мёртвых…

Глава четвертая. Персеполь – город-сердце

Глава четвертая.

Персеполь – город-сердце

Там впереди – Персеполь - Сердце Персии, сердце Азии Ахеменидов.

Зачем мне сердце?

Дарий бежал не сюда – в Персеполь, а в Экбатаны, поближе к северным своим землям - к Бактрии и стране согдов. Зачем ему сердце?

Мы стали так похожи, последний Ахеменид. Твоя мать Сисигамбиз зовёт меня сыном – и я узнаю в ней свою мать. Я живу за других, живу другими – и другие живут за меня.

То-то удивятся Бесс, Барзаент, Набарзан, когда, в очередной раз взглянув в твоё лицо, узнают меня. Что сделают твои сатрапы, разглядев во владыке врага? Что они будут делать, угадывая мои черты в своих собственных лицах?

- Это так похоже на борьбу с самим собой…

- И кто побеждает в этой борьбе?

- Конечно, я.

- И кто в ней проигрывает?

Гефестион улыбается, слегка склонив голову к правому плечу – зеркало? Отражение? Кто из нас побеждает, а кто проигрывает, Гефестион?

- Почему мы идём в Персеполь, а не в Экбатаны, куда бежит Дарий с армией? – спрашивают мои друзья.

- Персеполь – сердце Персии…

- Но зачем нам сердце? – удивляются они в один голос. Кен, Кратер, Пердикка, Леоннат, Эригий…

И только Гефестион – знает:

- Она ждёт тебя, Александр.

Да, Она ждёт меня. А потому мне нужно сердце.

И поэтому сначала – Персеполь. Сердце Персии, сердце Азии… Моё сердце?

***

Таис танцует.

Всплеск изящных рук – словно плеск тех волн, из пены которых вышла она – та, что нашла своё воплощение в прекрасной гетере-афинянке. И в этом всплеске тонет взор осмелившегося поднять глаза на танцующую богиню

Ты ревнуешь, Птолемей Лаг, к этим взглядам, устремлённым на твою подругу? Нет – ты так же тонешь в буре её движений.

Таис танцует.

И стоколонная Ападана – зал царских приёмов, да и весь дворец, строившийся почти шесть десятилетий, превращается в чертоги светлых олимпийцев, вкушающих на пирах своих нектар и амброзию.

Ты возгордился, обретя эту иллюзию божественного величия, Филота, сын Пармениона? Да – но сейчас ты забыл об этом, как и все прочие здесь, склонившись перед танцующей Афродитой Пеннорожденной.

Таис танцует.

И все сокровища мира можно бросить к этим точёным ножкам – лишь бы купить мгновение этого танца. Где сто двадцать тысяч талантов, найденные в персепольском дворце? Где сокровища Суз, Сард, Вавилона? Всё – за каждое движение, за взмах ресниц, за тень улыбки на этих губах.

Где величие твоего духа и доблесть твоя, Ксеркс Ахеменид, когда-то осмелившийся воевать с Элладой – родиной этой танцующей любовь, рождающей страсть богини? Огромная статуя, хранящая твои черты и саму душу – пала ниц перед этими чувственными, бесстыдными и манящими движениями – и никто не в силах заставить тебя подняться, склонившегося перед богиней любви, утонувшего в море желания, рождённого в сплетении совершенных черт и линий, жестов и поз… Даже Александр, внушающий страх богам и людям – взглянув на твою бронзовую фигуру, склонившуюся перед танцующей гетерой, позволил ей остаться павшей ниц перед кружащей под сводами дворца любовью.

А сам ты, Александр? Где твой взгляд, где чувства, где желания? Ты, как и все, потерял ли себя в этом танце? Где твоё сердце – почему не бьётся о прутья груди-клетки, не рвётся наружу? Замерло, охваченное страстью?

- Сердце… Где моё сердце?..

Никто не слышит царя – все видят лишь танцующую самозабвенно маленькую богиню.

- Сердце… Где моё сердце?..

Пусто в груди – нечему биться слева, нечему болеть и страдать, нечему любить. Пусто в груди – и пусто в двухцветном взоре, отражающем божественный танец, как отражает луч сверкающий щит Персея Горгоноубийцы – гоня прочь, не оставляя в себе ни капли.

Пусть смертная и бессмертная плоть загорается страстью при виде танца богини-гетеры, пусть плавится медь и бронза восхищённых статуй, пусть мрамор скульптур пышет жаром живого тела – пусть!

Пусто в груди.

Пусто во взгляде…

- Сердце… Где моё сердце?

Взгляд скользит от лица к лицу, от колонны к колонне; взгляд вырывается наружу из ставшего тесным дворца – к небу и выше…

- Где моё сердце?!!

Таис что-то говорит… Или – поёт, улыбкой освещая твоё лицо, словно желая растопить, зажечь холодный взгляд твоих глаз?

Ты – не слышишь. Ты – не видишь. Ты – не здесь…

***

- Какой великой радости лишились те из греков, кто умер, не увидев Александра восседающим на троне Дария! – плачет старик Демарат-коринфянин.

- Теперь это мой трон, Демарат, - отвеяаешь ты ему. – И твой тоже! Воссядь на него!

- Но…

Ты сам помог старику взойти на этот трон. Потому что он – тоже ты. И каждый из них – ты. И Македония, и Греция, и Египет с Ионией, и Финикия с Вавилонией, а теперь и Персида – всё ты…

Империя Александра?

- Империя – это я!

Раньше – люди. Люди, каждым из которых был ты, каждый из которых был тобой. Кто-то – смелость, кто-то – гордость, кто-то – щедрость, сила, скупость, страх, расчётливость, умение сражаться, стремление быть первым… Каждое чувство, каждое желание, побуждение, привычка – кто-то из них, кто-то в тебе. Глаза и уши, руки и ноги, голова, даже приап, отличающий тебя от женщин, которые всё равно – тоже ты. Даже ягодицы… Лёгкие, печень, почки, клубок вен и артерий…

Сердце…

Ты – каждый из них, и каждый из них – ты, что-то в тебе, часть тебя…

Заснувший богом проснулся миром.

Теперь – не люди, которые стали слишком малы, чтобы вместить даже малую часть тебя. Города, земли, страны… Греция, Македония, Фракия, Иллирия… Иония, Фригия, Финикия, Лидия, Киликия… Египет, Вавилония, Персида… Пелла, Афины, Александрия-при-Египте, Вавилон, Сарды, Тир, Сузы… Персеполь… Печень, почки, руки-ноги, чувства и желания, мысли и даже поступки… Всё это – ты.

Твоя империя – ты. Твой мир – ты. И всё в нём – часть тебя. Даже ты сам.

- Мир – это я… Но сердце – где оно во мне?

Что скажешь, Гефестион-душа, Гефестион-отражение? Что ответишь или подскажешь, моё второе Я, которое больше чем Я-первое?

- Парменион уже слишком мал, чтобы быть моим сердцем, - усмехнулся ты в разговоре с Гефестионои, не предназначенном для кого-то кроме вас двоих, на пути от Арбел к Персеполю. – Я уже больше, чем человек, я даже больше, чем люди…

- Бог? – ответило усмешкой зеркало, пугая таким же устрашающе-пустым взглядом, какой бросали в его сторону твои глаза.

- Боюсь, даже больше… Мир.

- Весь – или лишь тот, что успел пройти?

- Не спрашивай, Гефестион, я и сам пока не до конца понимаю это! Но когда восстали спартанцы и фракийцы – я почувствовал боль. Когда…

- Я знаю, - перебил он. – Я тоже чувствую эту боль. Здесь… и здесь…

Спартанцы, фракийцы…

- А сердце, Гефестион? Где моё сердце?

- Вспомни: твоя империя – это ты.

- Государство – это я! – и улыбка на двух лицах, одинаково горькая на вкус.

- Персеполь – сердце Персии, Александр, - стирая улыбку с губ, произнёс Гефестион. – Сердце бывшей державы Ахеменидов – теперь сердце твоей державы.

- Сердце моей державы…

***

- Какой великой радости лишились те из греков, кто умер, не увидев Александра восседающим на троне Дария!

Почему же ты плакал от этой радости, Демарат-коринфянин?

***

- Какой великой радости лишились те боги, которые не видят, как я попираю ногами сердце Александра! – смеялась хмельная от собственной смелости Таис – и танцевала, кружась, кружа, то замирая на месте, то взрываясь новым каскадом движений.

Таис танцует – попирая точёными ножками твоё сердце…

Так почему же все души, сердца и взоры пылают от её танца – и лишь твой взгляд пуст?

- Зажги огонь в моём сердце, Таис, - попросил ты. Так, что услышали все. Никто не приревновал тебя к богине – потому что все они – ты. – ОНА всё ещё ждёт меня – я не могу прийти к Ней с пустым взглядом и с пустотой в груди. Зажги огонь в моём сердце, Таис.

- Зови меня Афродитой, царь-мир.

- Зажги огонь в моём сердце, Пеннорождённая. Она ждёт меня – я не хочу принести ей пустоту.

Богиня-гетера смеётся, и искры её смеха перелетают на факел, который она берёт в руки.

Кто-то притрагивается к твоему плечу – словно пытаясь удержать от необдуманного поступка, словно пытаясь защитить… Или - защититься?

- Не бойся этого огня, Парменион, - говоришь ты, не оборачиваясь. – Моё сердце давно переросло тебя.

- Я боюсь не за себя, Александр. Посмотри на этот дворец, этот город – что будет, когда он догорит?

- Не бойся, Парменион, - отвечаешь старику, гоня прочь собственный страх. – К тому времени моё сердце станет больше этого города – но в нём уже будет огонь…

Таис танцует, скользя босыми ступнями по твоему холодному, словно мрамор плит дворцового пола, сердцу – дано ли ему гореть?

- Сколько отдашь за искру моего огня? – совсем рядом, опаляя лицо, вспыхивают уголья её глаз.

- Все сокровища мира!

- А что ты оставишь себе?

Она смеётся, поднося факел к шёлковой портьере. Она смеётся – и не важно, от какой искры вспыхнула материя – отброшенной факелом в её руках или же улыбкой на губах богини любви.

Сотни тысяч талантов – серебро и золото, монеты и украшения, ткани и оружие, скот и рабы…

Ничего не жаль – всё в этот огонь, всего себя!

И теплеет в груди – слева, там, где сердце.

Теплеет…

Таис-Афродита танцует – и вот уже весь дворец в огне, весь город…

Огонь в сердце. В твоём сердце огонь, Александр-мир.

- Это пьянит сильнее вина, - бормочет кто-то рядом, но ты не смотришь в его лицо.

В твоём сердце – огонь. Успеешь ли донести его той, что всё еще ждёт тебя?

Таис танцует – и пламя над Персеполем растекается бликами по лицу её и телу – лицу и телу богини любви.

- Хочешь немного любви, Александр?

- Нет, богиня! Хочу всю любовь!

Успеть донести это пламя!

Успеть…

- Она ждёт тебя, Александр…

Почему так серо твоё лицо, Гефестион-я? Почему ты держишься за грудь, словно пытаясь сдержать, унять другим невидимую боль?

- Твоё сердце в огне, Александр. Успей донести его – Она ждёт тебя.

И после долгих четырёх зимних месяцев в холоде собственного сердца-города, ты, опалённый охватившим его огнём, бросаешься дальше – туда, где ждёт тебя Она.

Твоё сердце в огне, царь-мир. А что в груди того, кто ты даже больше тебя самого?

Лицо Гефестиона серо – как пепел.

- Донеси Ей огонь, Александр…

Таис-Афродита танцует – и пламя над Персеполем-сердцем вздымается до небес – и выше, и вне…

Весь мир горит в огне любви, сжигающем это сердце.

Успеть донести хоть искру…

Глава пятая. Дарий. Мир, укрытый плащом

Глава пятая.

Дарий. Мир, укрытый плащом

Страшный сон посещает тебя каждую ночь. Ты досадливо отмахиваешься от Морфея с Гипносом – но божки здесь не причём.

Это больше, чем сон. Это – ты…

Тень у ног. Пугающая тень чудовища с головой, увенчанной рогами. Кто ты, Зу-л-Карнайн? Кто ты, Двурогий? Неужели – я?

Ты? – смеётся тень, бросаясь в лицо ослепительной темнотой.

Лабиринт. Коридоры переплетены меж собой в Гордиев узел, в клубок вен огромного тела.

Где в нём ты? Кто в нём ты?

Двурогий силуэт мелькает на стене за поворотом и пропадает в трепещущем отблеске факела, слившись с другими тенями. А вот, наконец, и твоя тень касается этой стены – вот осторожно поднимается по шероховатым плитам…

Какая из этих теней – твоя? Кто здесь – ты?

Взгляд под ноги – и всё становится на свои места. Потому что пугающий рогатый силуэт начинается у твоих ног.

- Радуйся, Минотавр, - приветствуешь ты себя, смирившись давно с одиночеством, на которое обречён в узловатом клубке этих запутанных коридоров.

Тень у ног дёргается, запрокидывает рогатую башку, словно готовая рассмеяться.

Не смеётся – не смеет. Только шепчет из-за твоего левого плеча чужой голос со змеиным присвистом:

- Я не Минотавр, герой. Я – бес-с-с…

И – удар в спину. Ты не ждал такого конца, Тесей? Эгей не прыгнет со скалы, увидев чёрный парус на горизонте – он вообще не дождётся паруса. Алые полотна рассвета по утрам и обрывки догорающего за спиной заката каждый вечер – а других полотнищ его взгляд не встретит.

Ариадна не дождётся тебя у выхода из каменного творения Дедала – нить давно оборвана руками того, кто стоял у тебя за левым плечом. Именно за левым плечом – чтобы легче, удобнее было ударить в сердце, неслышно приблизившись сзади…

В сердце.

- За что? – спрашиваешь ты, падая лицом на эту тень перед тобой, не имея уже возможности обернуться. – За что?

- Даром, - усмехается двурогий монстр за спиной. – Даром… Даром… Дарий…

Дарий? Я?

И сон обрывается – в смерть.

***

Экбатаны. Столица Мидии.

- Где Дарий?!

- Уже неделя, как он бежал в направлении Каспийских Ворот, - поклонился Бисфан, сын Оха, покорно встречая тебя у стен мидийской столицы.

- А Бесс? – спрашиваешь, вспоминая сон, в котором у твоих ног – чужая тень, готовая ударить в спину, броситься в лицо вечным мраком…

- И Бесс с ним, Царь царей! – подобострастно, но со странным, свойственным восточным вельможам достоинством, отвечает перс. Как им это удается – кланяться с высоко поднятой головой? Надо научить этому эллинов… Потом!

- Кто ещё с твоим царем?

- Ты теперь мой царь, Искандар. А с Дарием: начальник конницы Набарзан, Артабаз с сыновьями, Автофрадат, Фратаферн, Сатибарзан, Барзаент, командир греческих наёмников Патрон…

- И кто же из них верен своему царю?

- Ему или тебе? – поднимает чёрные глаза перс, умудряясь (но как?!) остаться преклонённым и с низко опущенной головой. Только взгляд – который живёт, кажется, отдельно. – Теперь у Азии один владыка, - говорит азиат и добавляет: - Я рад, что всё осталось, как прежде.

Помнишь, Александр? Тебе – двадцать лет, и твой отец – царь-бог Филипп ускользает на небеса, оставив тебя наедине с тем, чего успел достичь он. Помнишь, что ты сказал тогда македонянам?

- Ничего не изменилось – только имя царя…

Всё по кругу, всё сначала?

- Но Дарий ещё жив…

И снова – погоня. Не щадя себя, забывая себя, обгоняя себя…

Отставшие догонят потом – ты не оглядываешься. Отставшие, оставшиеся…

- Ты приказываешь мне остаться, царь?

- Да, Парменион, остаться. Наместником Мидии, хранителем сокровищ…

Старик улыбается – и улыбка горька, и солона скупая влага в уголках уставших глаз за покрасневшими веками.

- Да, это, конечно, почётно, мой царь… Такая честь для меня… Я останусь – если ты прикажешь…

- Я приказываю тебе, Парменион.

И он подчиняется. Он – солдат, умеющий подчиняться. Он – не ты. Он – Парменион…

- Посмотри на меня, старик. И скажи – как когда-то: "Если бы я был Александром…"

Молодые искры вспыхивают в выцветших от времени глазах седого полководца – твои искры.

- Если бы я был Александром! – улыбается он.

- Я пойду на небо. Я пойду выше и вне, Парменион. И ты пойдёшь – как я.

- Если бы я был… - вздыхает он. – Я – не ты, Александр.

- Тогда ты пойдёшь туда собой – если я прикажу. Когда я прикажу – ты возьмёшь свои полки – и пойдёшь на небо.

- Ты прикажешь? – искры не спешат угаснуть, их поддерживает надежда.

- Я прикажу, Парменион.

- Я пойду на небо, Александр. И сейчас – останусь здесь, в Экбатанах. Сторожить сокровища и ждать твоего приказа – если ты прикажешь, царь.

- Я прикажу, Парменион.

Старик улыбается, глядя тебе вслед – и остаётся. Отстает. Но он будет ждать – и шагнёт на небо по твоему слову.

Он был твоим сердцем – пока мог вместить в себя твоё сердце, старик Парменион. Кем стал он теперь в тебе?

- Знаешь, Гефестион…

- Да, Александр?

- Мне кажется, что Парменион – моя старость. Старость, которой сам я не достигну, не увижу.

- Да, Александр, я знаю. Это ведь и моя старость – до которой и я не доживу. Даже чуть больше, чем ты.

- Я верно поступил, оставив его в Экбатанах?

- Ты спрашиваешь об этом меня? – смеётся Гефестион твоим смехом, отражая твои черты в своём лице.

А старость остаётся позади – старость, до которой тебе опять не дожить.

***

Вперёд – бросая отставших, загоняя насмерть коней, выбиваясь из сил, совершая то, что не по силам никому. Вперёд…

Но то, что осталось позади, хватается цепкими пальцами за край полощущего на ветру плаща, не желая отпускать, пугая горькими на вкус воспоминаниями…

Горящая улица – от ворот до ворот Экбатан, текущая пламенной рекой сквозь весь город…

- Что это? – спросил ты у перса, устроившего в твою честь это зрелище. Только что перед тобой лежала мощёная камнями улица – и вдруг она стала огненной рекой. Разлитая азиатами маслянистая жидкость вспыхнула в одно мгновение, разделив надвое мидийскую столицу пылающим коридором.

- Это нефть, царь. Она способна гореть на всём – на дереве, камне, железе, она пылает, пролитая на воде…

- А плоть? – поинтересовался кто-то из твоей свиты. Кто-то из многомудрых зазнаек-греков, кажется, Афинофан из Афин. – Она способна гореть на теле?

Глаза перса, блестящие и чёрные, как нефть, свойства которой он хвалил своему новому владыке, вспыхнули так же быстро, как хвалимая им горючая жидкость.

- Мы можем испытать, о, царь, - сказал азиат тебе, не обращая внимания на задавшего вопрос грека – словно не он, а ты сам спросил об этом. – Если ты хочешь…

Пламя, распространяющееся за мгновение, продолжающее гореть даже на голом камне. А плоть человеческая?

А божественная?..

Бороться с бессмертными лишь силой рук и остротой клинков? Едва ли этого хватит там – в их небесной обители. Но огонь…

- Поймайте мне бога! – приказал ты, ослеплённый, обезумевший. – Любого!

У всего есть бог. У мира, у земли, у воды, у царства мёртвых. У каждой реки, холма, дерева… Поступка, ремесла… У места, здания…

Этого бога нашли в купальне.

- Ты кто? – хохотали хмельные гетайры, вонзая клинки в не желающую гибнуть плоть – не глубоко, лишь чтобы выступил светящийся ихор, что заменяет кровь бессмертным.

- Я – банный! – ревел в голос маленький божок, утирая сопли и слёзы. – Купальней дворцовой ведаю! Пу-у-устите, дяденьки!

Банный, домовой… Земной, небесный… Мировой…

Бог – одно имя на всех.

- Как тебя зовут, банный бог? – спросил ты у зарёванного божка.

- Стефан, - прошептал тот испуганно.

- Ты боишься огня, Стефан?

Он оглядывается на продолжающую гореть улицу – и усмехается. Слёзы высохли в миг, сопли вытерты кулачком, раны, нанесённые поимщиками "для проверки божественности", затянулись, не оставив следа.

- Не-а, - отвечает небрежно – и смело ступает в огонь. – Не боюсь, - говорит, оборачиваясь к тебе и размазывая по неуязвимой коже мгновенно вспыхивающую нефть из прихваченной из рук одного из персов чаши.

Пламя стекает водой с бессмертного тела, не причиняя вреда.

- Я ведь по баням, - объясняет. – У меня не только вода – и огонь в ведении, - улыбается…

А потом наталкивается на твой взгляд – и с ужасом следит, как ты шагаешь следом за ним.

В огонь.

Что ты увидел у меня в глазах, маленький бог? Почему пятишься, оскальзываясь на продолжающей гореть нефти?

- Он видел там огонь, - уверенно скажет Гефестион после того, как, вытащив божка из пламени, ты сам сбил с него сыплющие искрами языки. – Этот-то огонь его и опалил.

- Не нефть? – спросишь ты, гася костры в своих зрачках, видя, словно в зеркале, как они гаснут и в зрачках Гефестиона.

- Не нефть.

Божка-банника по имени Стефан спасли. Едва-едва успели.

И никто не вспомнил больше, с какой лёгкостью ты приказал: "Приведите мне бога!" - и с какой лёгкостью это было исполнено.

Только ты – только теперь. На пути от Экбатан к Рагам, в погоне за Дарием, умирающим в твоих снах…

Ты не спал все эти десять суток сумасшедшей погони – чтобы не увидеть снова этот сон, чтобы не убить последнего Ахеменида сновидением, которое сбудется.

Никто не вспомнил случай со Стефаном – маленьким банным божком. А если и вспомнили – то не так. И только ты – помнишь, как было.

- Приведите мне бога!

- Пустите, дяденьки!..

Как просто – и боги рыдают, как дети, а после хохочут, облитые нефтью, без страха сами шагают в пламя… Чтобы вспыхнуть, с тобою столкнувшись газами…

Никто не помнит, как ты приказал привести к тебе бога. Каллисфен в своих заметках называет его рабом – чтобы показать, насколько ты поднялся в своём величии над моралью человеческой и жизнью. Не гегемон союза эллинских государств, не царь македонский – восточный деспот, в шутку, из любопытства обрекающий рабов на муки.

Они все забыли, как ты приказал:

- Приведите мне бога!

Они забыли, что сами привели его к тебе.

Теперь они могут это – пленить богов. Теперь они могут всё. Только всё время забывают об этом.

Всё время…

***

В Экбатанах остался не только старик Парменион, чтобы ждать здесь приказа своего царя идти на небо – идти войной.

- Почему ты оставил Гарпала в мидийской столице? – удивляется Гефестион.

- Разве я оставил его там? – удивляюсь сам.

Оглядываюсь десятками тысяч своих глаз, рассматривая десятки тысяч своих лиц. Гарпала действительно нет – значит, он и впрямь остался в Экбатанах. Где же ещё быть моей жадности - мне-жадности, - как ни рядом со ста восьмидесятью тысячами талантов, перевезённых в Экбатаны из Суз, Персеполя и Пасаргад?

Гарпал – моя жадность. Парменион стал мал для того, чтобы быть сердцем – и уступил эту роль городу, который я сжёг.

Гарпал – моя жадность, и он остался для этого чувства самым подходящим сосудом. Похоже, вся скупость, страсть к наживе и жадность мира вместятся в друге моего детства – и ещё останется место.

- Да, ты прав, Гефестион, я оставил его в Экбатанах.

- Но почему, Александр?

- И ты спрашиваешь меня об этом? Неужели не чувствуешь сам?

Я больше ничего не хочу – ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней, ни одежд и украшений. Мне уже не нужно всё это…

- Значит Гарпал уже больше не ты?

Я вздрогнул.

Споткнулся Буцефал.

Дорога оборвалась в бездну.

Я-мир стал меньше на целое чувство, стал беднее на целую жадность.

Может быть, этот мир и лучше, чем прежний, но почему мне кажется, что за этой потерей последуют новые?

Осталась вне меня жадность – что осталось во мне?

Догорает сердце в пламени над Персеполем – когда от него останется дым, что будет со мной?

***

Скачка – десять суток без сна.

Позади – старость, до которой я не доживу. Жди, Парменион, я не вернусь.

Позади – жадность, которой я лишился. Я больше ничего не хочу, Гарпал.

Позади – догорает город-сердце, и искры осыпаются в моей груди – успеть бы донести хоть одну… Гори, Персеполь! Когда от стен твоих дворцов останется лишь пепел, я прикажу залить пепелище нефтью и бросить факел – сердцу нельзя без огня.

***

- Где Дарий?!

- Он уже за Каспийскими Воротами, владыка, - кланяется сдавшийся на твою милость Антибел, сын Мазея. – Бесс держит его в цепях – говорит, хочет выдать тебе. Но боюсь, бактриец собирается его убить…

И снова – скачка.

И дорога стирается под копытами замученных коней, сливается в один смятый обрывок, уходит вниз, уступая право нести тебя небу…

- Где Дарий?

Брошенный лагерь. Следы поспешного бегства большого кавалерийского отряда. За ними!

Четыреста стадий за ночь… Невозможно? А небо под ногами коней? А боги, которых ловят по твоему приказу?

Четыреста стадий и эта ночь – пролетели, как сон, под копытами Буцефала, забывающего касаться земли.

Ты уснул? Ты проснулся…

Погоня окончена. Ещё один брошенный лагерь: в беспорядке составленные повозки; бессмысленно бродящий скот; плачущие женщины, прячущие лица; безжизненно замершие тела…

- Где Дарий?!

И одно из тел поднимает голову… И роняет её бессильно в лужу крови под собой. Он ушёл – туда, куда ты уже не отправишься за ним.

Он думает так.

- Дарий!..

И ты идёшь следом.

Его тень оглядывается, встречается с тобой взглядом.

В его глазах уже нет ужаса, который ты видел при Иссе и Гавгамелах – в них вообще ничего больше нет.

- Постой, Дарий! Ты можешь вернуться…

- И стать частью тебя?

- Стать мной.

Последний Ахеменид – тень последнего царя, бледная тень царей прошлых – он улыбается:

- Раньше был один Дарий, Македонянин. Теперь же ты создал множество Александров. Мир может не выдержать.

- Мир – это я!

- Ты – это война, Александр. Вечная борьба. Это не по мне – мой мир уходит. Позволь и мне уйти с ним.

Он не ждёт ответа. Он уходит.

- Ступай с миром…

Он тоже – я. Он – прошлое, от которого я отказался. Я оставил позади старость, до которой не доживу. Я оставил жадность – ничего уже не желая. Теперь я отпустил прошлое, к которому не вернусь.

Ступай с миром.

Какая потеря следующая?

***

Солнце режет глаза – солнце этого мира. Мира-меня.

В брошенный Бессом и его спутниками лагерь входят мои отставшие воины, которых я веду в будущее.

Прошлое им видеть ни к чему.

Царский плащ снимаю с плеч – чтобы укрыть тело царя Азии. Прощай, Дарий, последний владыка Персидской державы. Мне этот плащ ни к чему…

Заснувший богом проснулся миром.

***

Каллисфен, чудом умудрившийся не слишком отстать от Александра в этой двухнедельной изнурительной скачке, издали следит, как его герой укрывает плащом тело погибшего противника.

Глаза историка вспыхивают.

- Словно я сам это придумал, - шепчет он, спеша достать папирус – чтобы и впрямь придумать это самому.

Великое единение Европы и Азии, Запада и Востока, Будущего и Прошлого…

Властитель мира нового, раскинув плащ, укрывает тело владыки былого мира – и священный дух великого примирения нисходит на землю.

Великое примирение.

- Словно я сам это придумал, - пачкая в спешке папирус, бормочет историк, не в силах примириться с тем, что такой жест придумать сам не успел – лишь увидел.

- Кто кого творит? – шепчет он возмущённо. – Я – историю Александра, или Александр – историю? Я! Я!!! Это я придумал!

И великий дух примирения царским плащом простирается над миром.

- Это я придумал! Я!

***

Прищурив глаза, не спеша соскочить с загнанного, с трудом стоящего коня, Филота, сын Пармениона смотрит на Александра, воздающего последние почести погибшему врагу.

- Если бы я был Александром…

Он не договаривает – подоспели другие воины. Но он думает об этом – снова и снова:

- Если бы я был Александром…

***

- Он так же укроет и наши тела, - шепчет почти восхищённо один из тех, что смотрят с небес.

- Забавно, правда? – усмехается другой, разбавляя свой страх неразбавленным вином, захваченным с земли людей. Но ему не смешно – страшно. И вино не поможет.

***

- Это пьянит сильнее вина, - вздыхает один из способных смотреть сверху вниз, но спустившийся с небес на землю, чтобы быть рядом, чтобы быть частью… - Но убивает это гораздо быстрее…

***

Мёртвый мир укрыт царским плащом – последние почести прошлому, которого больше нет.

- Что ты оставил себе, Александр? – спрашивает некто, похожий на своего царя как зеркальное отражение.

- Огонь в сердце… Успеть донести хотя бы искру… Хотя бы искру…

И тот, кто похож на тебя даже больше, чем ты, болезненно кривит губы. Он – знает. Он теряет то же, что и ты – но быстрее и больше. В его душе уже пустота, в груди – давно уже пепел…

И кровоточащие раны на ладонях, в которых предстоит донести в этот мир любовь.

- Я – мир? – спросишь ты.

И вспомнишь слова ушедшего прошлого.

"Ты – война…"

Вечная борьба – и кровь на ладонях, несущих миру любовь.

Успеть донести хотя бы искру…

Глава шестая. Слишком много Александров. Слишком много потерь

Глава шестая.

Слишком много Александров. Слишком много потерь

"Слишком много Александров", - объясняли друг другу причины своей капитуляции персы.

Артабаз с сыновьями, сатрап Гиркании и Парфии Фратаферн, даже Набарзан – хилиарх погибшего Дария.

Слишком много – от Каспийских Ворот через Гирканию, от Гекатомпил к Задракарте шло целых три армии. И во главе каждой – по Александру. Спросите македонян и греков, шедших в каждой из трёх армий – кто их вёл?

Никто не скажет: "Кратер". Никто не вспомнит Эригия. "Александр", - скажет каждый. Даже сами Кратер и Эригий скажут так, забывая, как один вёл пелопонесскую конницу и обозы, а другой – гоплитов, продромой и пельтастов.

- Нас вёл Александр, - скажет каждый.

Даже сам Александр скажет так.

***

- Прочти Каллисфен, - усмехнувшись, царь протягивает своему придворному историографу послание изъявившего желание явиться с повинной Набарзана. – Ты творишь меня слишком медленно – теперь эту работу научились выполнять и другие!

- Что мог написать о тебе молящий о пощаде варвар? – презрительно дёргает плечом, беря письмо в руки, философ и историк. В самом деле – что мог написать какой-то варвар?

Этот смог назвать Александра богом.

- Ты сможешь – так? – смеясь, спрашивает царь.

- Это не делается так… сразу… - бормочет растерянный ритор.

Да, все знают, что Оракул Аммона в оазисе Сива назвал Александра сыном бога – но ведь то оракул. Да, все знают, что перед победоносным юным царем отступали и море и небо – но ведь то всего лишь стихии.

Но вот так – назвать богом, как сделал стремящийся избежать гнева победителя льстец Набарзан…

- Я сделаю из тебя бога, царь, - взяв себя в руки, обещает историк. – Но не сразу…

- А не поздно, Каллисфен?

Кого ты видишь перед собой, философ? Царя и полководца, историю которого ты творишь, уподобляя его богу на бумаге? Или бога, который творит историю сам, уподобляя мир себе?

Не поздно ли ты взялся? Что ответишь, племянник и ученик Аристотеля?

- Я могу всё изменить, царь, - вскидывает голову философ. – Росчерком пера…

Царь улыбается в ответ. Ничего уже не изменишь.

***

- Это ведь ты, Хирон-кентавр?

Быколобый царский конь фыркает и отстраняется от протянутой к нему руки.

- А я всё удивлялся – что же влечет нашего вечно юного героя на восток? – не спешил оставить царского скакуна в покое назойливый гость в одежде воина македонской армии. – Как всё оказывается просто – это ты его ведёшь… А где твоя человеческая половина?

Буцефал с некоторым любопытством склоняет увенчанную белой звездой тяжёлую голову, изучая взглядом назойливого болтуна – склоняет, чуть повернув её влево.

Человек, удостоенный этого заинтересованного взгляда, смеётся – настолько движение зверя напоминает того, кого привыкли видеть верхом на этом ухоженном вороном скакуне. Будто угадав причину веселья своего гостя, конь тоже всхрапнул и заржал.

- Это и впрямь смешно, - улыбаясь, замечает человек, протягивая коню неизвестно откуда взятую виноградную гроздь.

Быкоголовый жеребец не отказывается от угощения.

- Спасибо племянник, - слышит, уходя из царской походной конюшни, воин в венке из лоз. Или – показалось? Конюх, принёсший воду царскому любимцу, решил, что показалось. К чудаку, щеголяющему в венке, он уже привык – как и к приносимому им вину. Пусть его болтает с царским конём, раз уж с самим Александром не получается.

- О чём вы тут говорили без меня? – заплетающимся (хорошее вино у щёголя!) языком спрашивает конюх у быкоголового зверя.

Конь только фыркает – что тут ответишь?

***

- Неужели это, наконец, ты?

И человек, покоривший большую часть Ойкумены, равный величием богам и не знающий равных среди смертных – опускается на колени перед женщиной.

Изогнуты луки твоих бровей – и стрелы пронзят мне грудь. И этих стрел, как всегда было, две, но обе приму. И душу, и сердце тебе протяну в руках – целься, не отойду ни на шаг.

Перепуганные согдийцы застыли за его спиной – кто-то ищет у пояса отобранное оружие, кто-то испуганно зажимает себе рот, боясь спугнуть замершую рядом тишину – а покоритель вселенной стоит на коленях пред хрупкой девушкой, почти девочкой, которая смотрит на него взглядом богини.

Трепетная лань-жертва? Рассерженная медведица-охотница? Какой облик примешь, богиня? Что сделаешь с протянутыми тебе сердцем и душой?

- Ведь это ты?

И недоумённо переглядываются за спиной своего царя македоняне и греки, перепуганные видом предводителя, преклонившего колени перед юной согдийской княжной, больше, нежели видом неприступных укреплений и бесчисленных армад, встречавшихся им в этом долгом походе.

Но он не видит никого из них – азиатов и эллинов, побеждённых и победителей…

Только Она – и изогнуты луки её бровей, и стрелы взглядов пронзают насквозь сердце, лежащее на ладони героя, душу, что вырвана с корнем и отдана даром. Погубишь ли душу и сердце эти единым ударом?

- Ведь это ты, богиня?

И сколько вершин у Олимпа – все они сейчас здесь, у самой крепости, покоящейся на "Согдийской скале", или, как зовут её здесь – на "Скале Аримаза", готовой поспорить величием с обителями бессмертных богов – величием и неприступностью. Но она взята – и обитатели вершин, с которыми спорила эта скала и цитадель на ней, следят за тем, что будет дальше, с изумлением видя преклонённым того, кто бросил им вызов – преклонённым перед женщиной. Сколько вершин у Олимпа? Сколько богов на этих вершинах? Все сейчас здесь – где решается их судьба. Не ими решается – девочкой с глазами богини. Кто смотрит на мир из глубины твоих зрачков, девочка? Жертва или охотница?

- Ведь я узнал тебя! Ведь это ты?

Только Она – он забыл обо всём и обо всех. О тех, кто шёл с ним, о тех, кто был им; о тех, кто стоял у него на пути – чтобы в конце концов тоже стать им. О тех, кто молчал испуганно у него за спиной, и о тех, кто шептал:

- Она ведь не понимает языка…

Он забыл обо всём и обо всех – только Она…

И Она сказал:

- Да, это я, - и приняла сердце из его рук.

Жертва? Охотница?

- Я люблю тебя, мой герой, - прошептала Она, протягивая ему своё сердце.

И пусть никто не слышит их слов – эти двое забыли обо всех.

- Я так долго ждала тебя, мой герой.

Словно принося себя в жертву, Она шагает навстречу огню, что горит в его груди, в его глазах…

Успеть донести хотя бы искру…

- Я успел, - шепчет он, исступленно целуя Её руки, сгорая вместе с Ней в пламени, что охватывает храмы их душ. Кто тот Герострат, что поднёс факел? От него не осталось даже праха – а храмы влюблённых душ по-прежнему пылают, не желая, не умея догореть.

- Это ты…

И беспечная гетера Таис рыдает завистливо и горько, пряча залитое слезами лицо от Птолемея Лага – можно быть богиней любви, но быть самой любовью… Она завидует этим двоим: она была богиней, они – любовью; они были морем, она – лишь пеной на гребнях волн…

И это море захлестнуло мир с беспощадностью вселенского потопа.

- Ведь это ты, богиня?

- Я так долго ждала тебя, мой герой…

Пылает храм – не одно из семи – единственное чудо на этом свете. И очередной безумец Герострат бросает себя в этот огонь – пусть все забудут его имя, он сам себя не помнит…

- Это ведь ты, богиня?

И всего себя – в бушующее пламя. Без остатка, без жалости, без пощады…

- Ведь это ты?..

***

В этой клетке скрывался зверь. И самым страшным в этом звере было сходство с человеком.

- Ты умираешь, философ?

Посетитель не отпрянул, когда пленник приблизился к стальным прутьям – этот зверь был страшен лишь обликом, лишь сходством своим… А движения его – скорее медленные, чем резкие – едва ли могли кого-нибудь устрашить. Зверь за решёткой сам был напуган визитёром и шагнул навстречу лишь в надежде на избавление от терзающего его страха – каким бы ни оказалось это избавление.

- Ты умираешь, философ? – повторил свой вопрос гость, протягивая сквозь прутья виноградную гроздь.

- Это ты… - прохрипел узник, то ли узнавая, то ли не считая нужным договаривать: "это ты – умираешь". Понимай, как хочешь. Виноград он схватил с неуклюжей жадностью, раздавив неловко добрую половину ягод.

- Как тебе плен, философ? – спросил поздний визитёр, за плечами которого уже стояла ночь.

- С какой стороны смотреть, - безумно хихикнул названный философом. – Когда я смотрю отсюда – это вы все в плену, и лишь я свободен.

- От чего? – удивился посетитель.

- От Него!!! – взвизгнул косматый неповоротливый зверь, отступая от решётки вглубь тесной клетки. – Вы все – он! У всех его лицо! Даже у тебя, бог! Ведь ты – бог? Я узнал тебя, хотя и ты тоже – как он! Все, все – и ты, как все! Как он!

- Не ты ли писал, что он – как я? – спросил названный богом, извлекая прямо из воздуха чащу, до краёв полную неразбавленным вином. – Сравнивал его со мной…

- С какой стороны смотреть, - снова хихикал названный философом. – Я просто смотрел не с той стороны – и ошибся. Не он – как ты. Ты – как он! Не хочешь меня поцеловать? – спросил пленник неожиданно, почти просунув косматое, опухшее, заплывшее жиром лицо меж прутьями клетки.

Бог поморщился, брезгливо отступив.

- Что ж, значит, буду одним поцелуем беднее! – захохотал во всю глотку Каллисфен, уже седьмой месяц влекомый за армией в тесной звериной клетке.

- Ты умираешь, философ, - повторил бог. На этот раз он не спрашивал.

- Я умираю, - так же неожиданно, как срывался на визг и безумный хохот, успокоился почти утративший человеческий облик ритор.

- Почему, Каллисфен?

- Потому что не понимаю, Дионис – почему всё не так, как я писал? Ты читал последнюю главу моей "Истории"? В ней мальчишки убили Александра!!! Убили! Ты понимаешь это, бог? Я так написал – так должно было быть! Почему же этого не случилось? Не понимаю…

- Это случилось, Каллисфен. Они убили его…

- Тогда почему он жив?

- Ты помнишь, как он умирал в битвах? Один – за всех. Теперь – наоборот. Те, за кого не умер он, умирают за него. Мальчишки-пажи и ты вместе с ними – вы убили Александра. Вы умираете за него.

Бог отвернулся, готовый уйти. Голос из-за решётки не заставил его остановиться – это был голос мертвеца:

- Значит, я был не прав? То, что я говорил Филоте, Димну, Гермолаю? Чтобы стать Александром – надо убить Александра! Разве я был не прав? Что же тогда? Чтобы стать Александром – надо умереть Александром?..

Бог не обернулся. Просто бросил через плечо:

- Чтобы стать Александром, надо им родиться.

Философ его не слышал – философ умирал в своём плену, который пытался представить единственно возможной свободой. Умирал – и вспоминал…

***

- Я нашёл тебя, богиня! Но столько всего я потерял и убил в себе на пути к тебе, Роксана… Артемис…

***

Ухожу…

Ухожу бедней на один поцелуй,

Бедней на одну любовь,

На жизнь беднее – всего на одну,

Но замены ей не нахожу –

И ухожу…

Ухожу бедней на один поцелуй.

Красные воспалённые глаза на заплывшем, заросшем лице – глаза зверя на остатках человеческого лица. Человек уходит – и никто не придёт проводить.

А ведь когда-то они все приходили к тебе – ты помнишь эти времена, ритор Каллисфен?

Помнишь. Потому что эти воспоминания – всё, что осталось у тебя от тебя. Всё остальное – зверь. Жирный, косматый, заедаемый вшами, красноглазый зверь в тесной клетке, источающий отвратительный и резкий запах собственной медленной смерти.

Они приходили.

Филота, гордый сын Пармениона, с его вечным:

- Если бы я был…

Юный Гермолай, сын Соподила, и другие юные пажи из царской свиты. Приходили и спрашивали сначала:

- Как стать Александром? – с восторгом оглядываясь на своего царя, подобного богу.

А потом, когда ты сказал Гермолаю, что знаменитым становятся, убив знаменитого – ты помнишь? – он спросил:

- Как убить Александра?

Он спрашивал не о способе – он спрашивал, возможно ли это?

- "Умер также Патрокл, тебя гораздо лучший", - процитировал ты гомеровский стих. И мальчишка улыбнулся радостно, по-своему – по-твоему! – поняв и запомнив эти слова. И когда он снова задал тебе вопрос:

- Как убить Александра? – он уже спрашивал о способе. Он был убежден, что это возможно. Убить Александра – и стать Александром.

Откуда тебе было знать, что ты был не прав? Откуда было знать об этом самонадеянному и честолюбивому мальчишке Гермолаю, спрашивавшему у тебя совета?

Истина в вине, Вакх? Ведь это истина была в той чаше, с которой ты пришёл к клетке бывшего философа? Истина…

"Чтобы стать Александром, им надо родиться".

Не убить, не умереть…

Они приходили. Филота, Гермолай, увенчанный венком из лоз Дионис - бог, так похожий на Александра…

Приходили и другие. Другие боги.

- Зачем ты создал его таким? – сурово хмуря кустистые брови, вопрошал царь богов.

Ты протянул сыну Крона свои рукописи:

- Здесь он другой, - смело ответил ты, стоя перед богом-громовержцем, как равный, не приклоняя колен, не сгибая спины, не опуская глаз. – А таким, какой он есть – его сделали вы!

И мрачный Тучегонитель Кронид не нашёлся, что возразить. Значит, ты был прав? Это они сделали его таким? Значит, Александр и впрямь его сын?

- Измени, - требовали боги, приходя и уходя один за другим, чтобы вернуться снова и снова потребовать от тебя сделать то, на что оказались не способны сами. – Измени!

И ты пытался что-то изменить. Ты корпел над свитками своей "Истории", стараясь изменить Александра. Или хотя бы изменить ему.

- Если бы я был… - приходил Филота.

- Ты будешь, - обещал ты ему, заверенный согласным кивком бога, незамеченного сыном Пармениона, ослеплённым своими надеждами.

- Если бы…

И ты переписывал свою "Историю" – "Историю Александра", как ты думал. Оказалось – свою.

- Ты будешь, - заверил ты Филоту.

Но он теперь уже – был.

И ты уходишь – бедней на один поцелуй…

***

Приходил Клит – чёрный, как и его прозвище, мрачный, как грозовые тучи. Филота тогда уже – был. Клит был – ещё.

- Что ты делаешь с Александром? – грозно спросил брат кормилицы царя, готовый, кажется, сей же миг отсечь тебе руку – как некогда отрубил руку лидийского сатрапа Спифридата в битве на Гранике. И то, что в твоей руке перо, а не меч, ничего не меняло – ты был опасен для Александра, и Клит, сын Дропида, по прозвищу Чёрный, пришёл, чтобы спасти своего царя.

- Я ничего не делаю с Александром, Клит, - ответил ты, не испугавшись его грозного вида. – Я бессилен что-то сделать. Но что делает Александр со всеми вами? Со всеми нами? Что он делает с тобой?

И Клит ушёл – чернее тучи и своего прозвища.

А потом ушёл следом за Филотой. Или иным путем – велика ли разница? Он – ушёл.

Ты тоже уходишь – уходишь бедней на один поцелуй…

***

Кто был тот бог? Солнце в кудрях и лук за спиной…

- Радуйся, Феб-Аполлон, сын Зевса и Лета, - без труда узнал ты солнцеликого бога.

- Радуйся и ты, Каллисфен-олинфянин, сын Демотима. Я явился к тебе с просьбой, историк.

- Переписать "Историю Александра"? – усмехнулся ты, уже готовый объяснить и этому богу, что ничего не выйдет.

Но солнечный лучник опередил тебя – и удивил своим предложением.

- Я пришёл просить тебя переписать Калидонскую Охоту, историк, - блеснул улыбкой золотовласый бог, пронзая тебя лучами взгляда (у него волчьи глаза!..), словно стрелами.

- А почему не поход Аргонавтов? Семерых против Фив или эпигонов? Троянскую войну? – ты усмехался в лицо богу, ещё не понимая, чего тот хочет от тебя. Но ведь ты уже догадывался? Они хотели изменить историю – не ту, что ты пишешь – ту, что уже написали до тебя.

- Трою и Фивы – поздно, - без тени улыбки молвил Мусагет. – Поход за руном? Александр пока не особенно стремится к Понту. Перепиши Калидонскую Охоту, историк. Охотиться можно и в Бактрии – вепрь найдётся, были бы герои.

И он ушёл, оставив тебе чистый пергамент, больше похожий на холст, сотканный их тончайших нитей.

Нити. Нити… И приходят на ум три сестры-мойры, и те нити, что прядут они и режут… Не пергамент – холст. Не нити – судьбы…

- Перепиши Калидонскую Охоту, историк. Вепрь найдётся…

Ты не знал, с чего начать – и это было обидно тебе-писателю. Но в этот вечер пришёл Гермолай и спросил:

- Как стать Александром?

А после, когда ты ответил, он спросил ещё:

- Как убить Александра?

И ты понял, что не зря тебя душила обида – обиду ты и выплеснешь на холст, сплетённый из нитей-судеб.

- Иди к себе, Гермолай, - поспешил отослать ты честолюбивого пажа. Ты уже знал, о чём будешь писать, и с чего начнёшь. Вепрь. Герои. И – обида.

- Не обижайся, Гермолай, - шепнул ты вслед мальчишке, зная, что не будешь услышан. – Но так надо. Потом ты станешь тем, кем хочешь. Но сначала будет обида.

Ты всё сделал правильно – ты всё написал, как надо, когда он ушёл. И не твоя вина, что ничего не вышло.

И вот – Гермолай ушёл. И другие мальчишки…

А потом – потом пришли за тобой.

Теперь уходишь и ты – уходишь бедней на один поцелуй.

Бедней на одну любовь.

Беднее на целую жизнь.

***

Они все приходили к тебе. И Тучегонитель Зевс, и Колебатель Земли Посейдон, и мрачный владыка царства мёртвых Аид. Далекоразящий Аполлон и совоокая воительница Афина Паллада, Гермий, Арес…

Они все приходили – кроме богини-охотницы.

Почему же ты не пришла, Артемида? - недоумённо хмурился ты над чистым холстом-пергаментом. Почему пылает твой опустевший храм?..

И факел Герострата упал в твои глаза, рождая прозрение – ты помнишь, Каллисфен?

Её храм в огне – потому что она поспешила навстречу Александру!

Они все были у тебя – кроме Артемиды.

Переписать Калидонскую Охоту, солнечный лучник? Тогда ведь тоже всё начиналось с твоей сестры-охотницы.

Был бы вепрь…

Свирепый громадный кабан – кара богов, дар богов – примите, люди! Он сеет смерть – примите! Он дарит страх – испытайте! Он обещает славу – заслужите!

"И все могучие герои Эллады собрались, чтобы одолеть чудовище…"

Все! Ведь и впрямь - все! И нет надобности переписывать поход Аргонавтов – они все здесь. И не пришло ещё время Фив и Трои – здесь только отцы, деды и прадеды, тех, кто пойдёт умирать под стенами великих городов. Ты был не прав, Феб, хотя и сделал верный выбор. Именно – Калидонская Охота, когда собрались, на которую собрались будущие аргонавты, когда многие из тех, кому суждено убивать и умирать под Фивами и Троей, даже не родились.

Можно всё изменить – был бы вепрь. А охотники найдутся.

- Ты не желаешь принять участие в царской охоте? – не мог не позвать тебя Гермолай.

- Прости, Мелеагр... - пробормотал ты, но юный паж не обратил внимания на оговорку, переполненный возбуждённым ожиданием. – Прости, Гермолай, но честь убить этого вепря я уступлю тебе.

- Хорошо, Каллисфен, - улыбнулся мальчишка. – Я убью его!

И он ушёл – на охоту, которую ты сейчас писал. Они все будут там…

- Прости, Гермолай…

Мальчик убил на охоте чудовищного вепря. На мгновение раньше, чем это успел сделать царь.

- Прости, Гермолай…

Что за огонь полыхает в глазах Александра? Не тот ли очаг, погасшая головня в котором предвещает гибель героя Мелеагра… Гермолая?

Огонь – царь полон им, этим светом и жаром. Это вы, герои, пылаете в нём – кто бревном, кто поленом, кто хворостиной, тонкой веточкой, прутиком, щепкой, опилками, древесною пылью…

Вы сгораете в нём – один за другим, догораете, становитесь пеплом и дымом, уходя. И ещё – вы выжигаете его изнутри. Сколько всего уже выгорело в нём, улетев в небеса белёсыми или чёрными дымными струями, осыпавшись к ногам пеплом, расплывшись жирной сажей…

- Я убил этого вепря! – радостно хвалился Гермолай-Мелеагр, стоя перед очагом, в котором уже догорает его жизнь.

- Зачем ты убил его, мальчишка? – спросил Тесей, победитель Минотавра. Не убийца – победитель. Герой, у ног которого лежала тень двурогого монстра. – Зачем ты убил его, мальчишка?

И юный Гермолай упал в это пламя, бушующее в глазах Александра… Ахилла? Тесея? Бога? Чудовища?

Мальчишка упал в это пламя – чтобы или выжечь изнутри того, в ком оно пылало… Или сгореть самому.

- Я не хотел, чтобы случилось так, Гермолай, - пытался оправдаться ты. Но было поздно.

Пажа, опередившего царя на охоте, убившего царского вепря, в наказание высекли розгами.

- Зачем ты убил его, герой? – спросил царь.

- Зачем я убил его? – спрашивал сам у себя оскорблённый Гермолай, сын Соподила, недоумённо разглядывая тушу чудовищного вепря, а после переводя затуманенный обидой взор вслед удаляющемуся Александру. – Зачем я убил вепря, когда мог убить…

И взгляд – в спину царю.

Калидонская Охота завершилась ссорой меж героями, что в ней участвовали – ты так и переписал это, историк Каллисфен?

Но, не умея выжечь изнутри много сильнейшего себя, мальчишка Гермолай лишь выгорел сам…

- Как стать Александром? – чуть не плача, спрашивал обиженный паж, снова придя к тебе.

- Ты же знаешь, - ответил ты, пряча белёный холст рукописи.

- Как убить Александра? – сверкнули лихорадочным блеском, отражающим внутренний костёр, глаза юного пажа.

Он не спрашивал – зачем убить, как спросил Александр над тушей мёртвого вепря. Он забыл слова своего царя. Осталась только обида, впечатанная розгами в кожу – и пламя, выжигавшее юношу изнутри.

Станет головня в очаге головёшкой –

Вспыхнет и угаснет.

Быть собою перестанет – рассыплется крошкой,

Но – напрасно.

Как и прежде в очаге этом

Живёт пламя…

А выгоревший до пепла

Лишь пеплом и станет.

***

- Прости, Гермолай. Как убить – ты должен решить сам. Я историк – не воин. А ты… и твои друзья…… Вы ведь всегда рядом с ним – вы учитесь у него. Я научил вас, что надо делать – неужто, он не научил вас, как?

Пламя едва не вырвалось из глаз юноши – внутри у обиженного Гермолая уже почти ничего не осталось. Только эти вопросы:

- Как стать Александром? Как убить Александра?

***

Это был лучший фрагмент написанной тобой "Охоты" – так решил ты, провожая догорающего изнутри пажа взглядом. Потому что твоя "Охота" не закончилась убийством вепря – она с него началась.

***

- Зачем ты убил его, мальчишка?

Выгоревший взгляд был ответом палачу. Внутри у Гермолая остался лишь пепел.

- Зачем ты убил его? – спрашивали взгляды собравшихся воинов. И Гермолай всё ждал, когда же, наконец, станет ими – всеми ими, каждым из них? Когда же он, наконец, станет Им – тем, кого он убил? Но внутри было мертвенно пусто – лишь холодный пепел – всё, что осталось от безумного пламени.

А потом Гермолай увидел Его. Того, которого… Убил? Ведь убил?! Или – умер им?

- Зачем, Гермолай? – спросил Он.

Мальчишка ответил – Ему и всем прочим, которые тоже – Он. Слова и мысли путались – но ведь они – Он! – должен понять…

- За Филоту и Пармениона… За Клита и Линкестийца… За персов в свите и в армии… За жену-азиатку, похожую на богиню… За проскинезу! – крикнул он напоследок, и голос его, выгоревший изнутри, как и взгляд, заставил тебя вздрогнуть – помнишь, Каллисфен?

Потом ты вздрогнул ещё раз, когда Гермолай тем же выгоревшим голосом – пеплом голоса, дымом голоса – произнёс приговор и тебе. В признавшегося в покушении на жизнь царя ("Я убил его! Я убил тебя, Александр!..") пажа уже летели камни и копья, брошенные решившими его судьбу воинами армии Александра, Александра-армии, когда он, засмеявшись, произнёс:

- Ухожу бедней на один поцелуй…

И он ушёл – по той горе камней, брошенных в него, что погребли тело, выстроив дорогу для души.

- Ухожу бедней на один поцелуй, - шёпотом повторил ты за умирающим, за умершим Гермолаем свои же слова – те, что когда-то сам произнёс в лицо Александру, заслужив уважение наивных мальчишек.

Теперь это звучало как приговор. Теперь это и было приговором.

- Ухожу бедней на один поцелуй…

И поздно что-то менять в написанной тобой "Охоте" или "Истории". Это была не "История Александра" – твоя. Это была охота не на Александра – на тебя.

Эта охота началась не с убийства вепря – раньше. Со слов, брошенных тобой царю:

- Ухожу бедней на один поцелуй…

***

- Я нашёл тебя, богиня. Но столько всего потерял и убил в себе на пути к тебе, Роксана… Артемис…

***

Проскинеза – так они это назвали?

Всего-то было и нужно – пасть ниц перед созданным тобою богом, Каллисфен-историк, а после, поднявшись до его высот, принять от царя-бога поцелуй.

Созданный тобою бог? Ты ведь тогда ещё тешил себя мыслью, будто это действительно так – будто ты создал его.

Проскинеза – всего-то и нужно было – поклониться ему до земли, успев до того, как перед ним склонится вся земля, весь мир. Он дал вам день – дал возможность успеть поклониться ему до земли, и, приняв от него поцелуй, вознестись до его высот.

- Он даёт нам такой шанс? – спросил ты у Гефестиона, рассказавшего о цели завтрашнего пира-ритуала. Спросил, пряча в ночном мраке улыбку на своём лице от этого второго Александра. Ты всегда прятал от него улыбку – потому что боялся, потому что Александра ты считал своим творением, а чьим творением был этот – второй Александр? А может – первый? А созданная тобою копия будет завтра дарить миру поцелуй…

- Да, Каллисфен, - собеседник не скрывал улыбки и не отводил глаз, а потому казалось, будто он видит тебя насквозь. – Только-то и надо – поклониться ему до земли…

- И приняв поцелуй, подняться до его высот? – скривил ты губы фальшивой улыбкой, которую можно не прятать именно потому, что она – ненастоящая. И фраза, начатая Аминторидом и договоренная тобой, звучала таинственным паролем – пропуском к небесному величию.

- Ты будешь на этом пиру? – спросил на прощание Гефестион.

Он ведь желал тебе добра – теперь ты понимаешь это, заживо загнивая за решёткой тесной клетки? Он хотел, чтобы ты тоже стал Александром – творением Александра…

Но ты считал себя творцом – и, оказалось, был глупцом.

- Я буду, - пообещал ты этому, второму Александру.

Гефестион улыбнулся тебе, уходя. На чью похожа его улыбка? На ту ли, что прятал ты от него в полумраке портика? На ту ли, что видят день за днём подданные на лице самого Александра?

- Я – творец его величия! – упрямо прошептал ты в темноту.

А на следующий день был пир.

Всего-то и надо было – поклониться Ему до земли…

***

У царского трона стоял алтарь, а за алтарём ждал бог – ты знал бога в лицо, ты ведь сам описывал его черты, ты сам сочинял его жизнь, превращая её в бессмертие.

Ты помнишь это лицо, которое различил сквозь огни, горящие перед алтарём?

Всего-то и надо…

Они подходили к нему – один за другим, чтобы после стать одним. Они шли – и похожие, и непохожие на него, а после было уже не различить, кто из них кто – наверное, мешали языки слишком ярких огней перед алтарём.

Вот азиаты – они привыкли преклоняться перед своими владыками, и пасть ниц перед Александром-богом для них не составило труда.

Кто этот знатный перс? Мазей или Артабаз? Вот он отпивает из чаши, протянутой ему царём, и, передав сосуд следующему, кланяется…

До земли. Он не унижен – он горд, что успел раньше прочих и даже раньше (до!) земли-мира, до которой кланяется. А после поднимается – до Его высот. И далёкий бог, застывший в недосягаемой, кажется, высоте, дарит персу поцелуй. Касание губ мимолётно – при чём тут любовь? Любовь – это жертва, а в этом поцелуе – дар…

Касание стирает грань между лицами, смешивает их черты – а после, когда касание губ разорвано, различий меж лицами уже не найти.

Кто – Александр? Кто – перс?

Чаша, пущенная Александром, идёт по кругу и вот-вот достигнет и тебя – и настанет твоя очередь. Успеешь ли – чтобы до земли, чтобы раньше мира?

Чаша идёт по кругу – и кругом идёт голова от ожидания. Успеешь ли – до?..

- Это пьянит сильнее вина, - бормочет следующий счастливчик, передавая чашу соседу и падая ниц. Он успел – до земли, успел до небес, и сейчас он получит царский поцелуй, и вознесётся до его высот, опередив и землю, и небо – вот он уже выше и вне…

Кто – бог? Кто – Александр? Одно лицо, и ты уже не веришь, что черты его созданы твоей рукой.

- Высотой, на которую он вознёсся, он обязан моему перу, - шепчешь ты тайком от остальных, комкая это самое перо в ожидании идущей по кругу чаши, в ожидании своей очереди подняться да этих высот - и выше, и вне…

И знаешь, понимаешь – не хватит одного пера, чтобы оторваться от земли. Всего-то и надо – до земли поклониться…

Вот Гефестион, отпив из чаши, протягивает её тебе, а сам шагает к алтарю…

Падает ниц…

Поднимается…

Между двумя этими лицами почти нет различий – но вот царь-бог дарит свой поцелуй – и "почти" исчезает. Нет различий. Одно лицо…

Твоя очередь.

Пригубливаешь напиток из чаши – и перехватывает дыхание, словно в рот пролился чистый огонь…

- Это пьянит сильнее вина, - слышишь чей-то голос по ту сторону огней, алтаря. Чей голос – бога? царя? свой собственный?

Всего-то и надо – поклониться до земли. Успеть – до…

А ты смотришь в лицо-лица, взирающее на тебя с той стороны горящих на алтаре огней.

А ты видишь – зеркала. Десятки, сотни, тысячи зеркал, расставленных хитроумным умельцем так, что каждое отражается в каждом, и все – в одном, рождая иллюзию бесконечности, бесчисленности, бессчётности…

Их так много – все. Весь мир, вся земля…

Ты не успел – до.

Они поднялись выше, а ты остался вне.

Только что весь мир напирал сзади, торопясь принять из твоих рук чашу, спеша поклониться – до земли, боясь не успеть получить поцелуй и достигнуть высот…

И вот весь мир – там, по ту сторону, обогнал, опередил тебя, лишив тебя неба – и ты остался с чашей в руках.

Никто не примет её у тебя – нет того, до кого ты мог бы успеть, и за твоей спиной холодящая пустота. Ты не передаёшь пустоте чашу – бросаешь её в пустоту. Ты пытаешься поклониться до земли – но уже не успеваешь, потому что земля успела до тебя…

Ты подставляешь губы – в надежде на поцелуй, что вознесёт тебя…

- Ты опоздал, творец, - пышет жаром в лицо огонь, горящий перед алтарём. И ты отпрянул, испугавшись этого поцелуя. Ты уходишь…

- Ухожу бедней на один поцелуй, - говоришь ты огню, отвергая его невыносимую ласку. Мир остался по ту сторону – и чтобы попасть в него, надо сгореть…

Ты уходишь – бедней на один поцелуй,

Бедней на одну любовь.

Уходишь беднее на целую жизнь,

И едва ли вернёшься к ней вновь.

Ты уходишь –

Беднее всего на один поцелуй.

***

Всего-то и нужно было – поклониться до земли.

Ты просто не успел.

Ты оглянулся потом – и видел других опоздавших.

Богов, что не успели спуститься с небес – до земли.

Людей, что стояли за тобой в очереди, когда ты, опоздав, не передал им чашу, а бросил её, уверенный, что бросаешь в пустоту. А разве нет? Ты ведь видел глаза Гермолая – в них было пусто, когда он снова и снова спрашивал свои вечные "как стать?.." и "как убить?.."

Ты не передал ему чашу.

Ты пробовал переписать историю.

Не вышло – и мальчишка Гермолай вместе с пятью другими пажами ушёл, успев произнести перед смертью приговор тебе:

- Ухожу бедней на один поцелуй…

Ты не успел поклониться до земли – и земля ушла из-под ног. Не успел подняться выше небес – и небеса обрушились тебе на плечи.

Тесная клетка, в которой ты – зверь.

Узкие прутья, за которыми – мир. По обе стороны. С одной - ты-мир, мир, который не успел. С другой – Александр-мир, за которым тебе не успеть. И тот мир, что остался внутри, так ничтожен и мал в сравнении с тем, что вне, что само сравнение делает тебя ещё мельче, незаметнее…

Вот ты – песчинка…

Пылинка…

Атом…

Вот тебя нет…

Нет! Не сразу – сначала ты успел – сказать? подумать? понять? Не так важно – важно, что успел:

- Ухожу бедней на один поцелуй…

Они все приходили к тебе – и люди, и боги.

Кроме Неё.

Маленькая согдийская княжна с глазами богини, которая не пришла к тебе раньше.

Артемида?

Роксана…

***

- Кто в этой клетке, Александр? – спрашивает маленькая богиня у своего божественного супруга, с удивлением вглядываясь в пустоту за прутьями решётки.

- Там никого нет, - отвечает он, целуя её. Ее.

А ты – уходишь бедней на один поцелуй.

Ты – не успел.

Вот ты – песчинка…

Пылинка…

Атом…

Вот тебя нет.

***

- Я столько всего потерял и убил в себе на пути к тебе, Роксана… Артемис…

***

- Если бы я был Александром, отец…

- Спустись пониже, сынок, - обрывал Филоту старый Парменион. Раньше обрывал – до того, как Александр оставил самого опытного из своих полководцев в Экбатанах стеречь сокровища от Гарпала, которого оставили эти же самые сокровища – считать? приумножить? Просто оставил рядом с ними, потому что оторвать Гарпала от двухсот тысяч талантов одной только чеканной монеты, не считая всего прочего, было невозможно.

- Если бы я был Александром!

И некому сказать: "Спустись пониже, сынок".

Филота, сын Пармениона, сына Филоты, сына Пармениона, сына Филоты, сына…

Эта цепь бесконечна, и это – цепь. А ты не просто очередное кольцо в ней – ты узник в стальном ошейнике на её конце… Конец цепи?

- Если бы я был Александром, - срывается с губ. Невольно? Вольно? Ты уже не знаешь, ты просто дышишь этим "если бы…"

Нежные, как лунный свет, и такие же белые руки ложатся на плечи, ладони скользят вверх, касаются лица, приятно холодя кожу, впитывая в себя каждую чёрточку…

- Ты совсем как он, - шепчет та, чьи руки закрыли тебе глаза, пряча от взгляда отражение, которое вот-вот появится в зеркале рядом с твоим.

- Антигона… - растворяешься ты в этом имени, в этих ладонях, в этих словах, которые слаще любой ласки. "Ты совсем как Он…"

Её пальцы расходятся, словно занавеси у входа в царский шатёр – и отпускают мечущийся взгляд, позволяя ему ворваться с разбегу в плен зеркальной иллюзии, в которой ты – Он.

Те же черты, то же лицо, осанка, жесты, голос, наклон головы…

Пьянящая иллюзия, живущая в зеркале, которое отражает тебя-его, твой шатёр, чье убранство не уступает царскому, твой наряд, доспехи, оружие – как у Него!

- Ты совсем… он…

Она не произносит: "как", – и ты стонешь от этой ласки – невыносимой, но такой желанной. Ты стонешь, кричишь, растворяешься в той, что умеет так ласкать тебя.

- Антигона…

И царь в твоём зеркале любит богиню, дарящую ему (тебе!) это наслаждение…

***

- Антигона!

Юная гетера, смертельно бледная и перепуганная, падает на колени перед позвавшим её по имени. Но не его она боится – у него она ищет защиты от своего страха.

- Что ты видела? – хмурится Кратер, сам немного смущённый принесённым девушкой страхом.

- Я видела его… Филоту – моего господина… Он снова любил пустоту, которую звал моим именем…

- Успокойся, - произносит Кратер, кладя руки на плечи девушке, и вовремя умолкает, чтобы не произнести её имя.

"Филота… снова любил пустоту, которую звал моим именем".

Кратер не стал произносить её имя – утешить можно и вовсе без слов. А после – попросить:

- Расскажи мне всё. Тебе сразу станет легче.

И она рассказывает, то и дело всхлипывая, а то и вовсе ударяясь в слёзы и пряча лицо у него на груди.

- Я не пустота, которую любит сын Пармениона! – плачет она.

- Конечно, - говорит он, глядя сквозь Антигону, словно не видя её. Но она не замечает этого взгляда сквозь, укрыв заплаканное лицо.

- Я – не пустота…

- Конечно…

И взгляд – сквозь.

А потом, когда девушка успокаивается и засыпает в его шатре, преданный военачальник Александра идёт к своему царю.

- Оставь, Кратер, - отмахивается беспечный владыка. – Это пустое…

Но Кратер приходит снова. И снова…

- Приведи ко мне эту… Антигону, - сдаётся на уговоры юный полководец. – Я хочу сам услышать её.

***

- Я не пустота, которую любит Филота…

Царь смотрит – сквозь. Хорошо, что заплаканная девушка не замечает этого.

***

- Скажи мне, историк, что бы ты делал, если бы я был Александром? – спрашивает сын Пармениона, мечтающий быть сыном хотя бы Филиппа, не говоря уже об Аммоне-Зевсе.

- Я бы делал тебя, - с деланным равнодушием пожимает плечами Каллисфен, пряча рукопись своей "Истории" Равнодушие было именно деланным – как и "История" его Александра. Как и его "История Александра". И только сам Александр всё никак не делался – выделывался царь. А если бы был на месте того - этот?..

Филота выглядит… По-царски? Похоже на то. Они все сейчас выглядят так. Они носят обувь, подбитую золотыми гвоздями; они спят на бесценных коврах, укрывшись тремя ещё более бесценными; у каждого из них сотни слуг – поваров, постельничих, конюхов, виночерпиев, оруженосцев; песок для их походных гимнасиев привозят на верблюдах специальными караванами из Египта…

- Это правда, что ты возишь с собой в обозе охотничьи сети, которые можно растянуть на сто стадиев, Филота?

- Это не правда, - усмехается сын Пармениона и добавляет горделиво. - Более чем на тысячу стадиев.

- Зачем? Тот зверь, которого ты желаешь поймать – так велик?

Тень скользит во взгляде командира царской илы. Странная тень – словно зверь о двух рогах.

- Этот зверь слишком велик, философ. Но я найду и для него достаточно сетей.

Кому-то возили песок из Египта, чьи-то сандалии подковывали золотом, кому-то самых дорогих гетер доставляли из самих Афин… Для Филоты плели охотничьи сети. Сотни и тысячи стадиев прочнейших сетей.

Для Филоты, сына Пармениона.

- Если бы я был Александром…

***

Гарпал, как и всегда, отыскался в сокровищнице. Он потерялся там – среди монет, слитков, украшений, драгоценной посуды…

- Зачем столько золота? – спросил как-то раз Парменион у казначея царя, царя-казначея, царя-жадности, жадности царя…

- Чтобы купить небо, - ответил тот, смеясь, пряча золотую дидрахму себе в рот, словно был одним из тех мертвецов, ждущих у переправы Харона – им в рот тоже кладут монеты – цену за переправу.

- Зачем ему небо? – допытывался, желая понять, старый полководец.

- Чтобы подняться выше, Парменион, - ответил казначей с лицом царя. – Если у него не получится иначе – он просто купит небо.

- А если у него получится иначе?

- Тогда небо куплю я, старик. У каждого из нас свой путь туда – выше и вне. Кратер проложит его силой и военным умением. Неарх, мечтающий о флоте – на парусах. Птолемей Лаг – верхом на своей красавице Таис. Или под ней – как им больше нравится. Кому-то для этого хватит упрямства, кому-то достаточно будет зависти. Ты поднимешься туда по приказу – потому что просто не осмелишься ослушаться. А я – я куплю себе дорогу в небо. У каждого свой путь. Только Александр пройдёт всеми, да, может, ещё Гефестион. А остальные – каждый своим.

И Гарпал погрузил руки в кучу золотых монет, широким слоем устилавших пол хранилища. Здесь хватит на добрый десяток небес – и ещё на десяток недобрых.

Кто-то заплатит, кто-то захватит, кого-то вознесут паруса, кого-то вдохновение или зависть к тем, кто смог. Кто верхом, кто пешком, кто один, кто в строю, который приучен не нарушать, даже истекая кровью. Кто-то – послушно выполняя приказ…

Гарпал не прав, Парменион – ты пойдёшь наверх не потому, что не осмелишься ослушаться.

Потому что ты просто не умеешь ослушаться.

Выйдя из сокровищницы, оставив Гарпала наедине с его дорогой к небу, старый вояка усмехнулся собственным мыслям:

- Что, Парменион? Нашёл, чем и ты схож с Александром? Ты не умеешь ослушаться приказа – так же, как он не умеет слушаться вовсе. Если бы я был…

Он умолк на полуслове, старик Парменион, сын Филоты, отец Филоты… "Если бы я был…" - Александром? Парменионом? Кем я – был? Кто я – есть?

***

Письма. Сын пишет редко – да и ты не приучил его писать часто. Вспомни, как редки были твои собственные письма родителю – Филоте, в честь которого назвал ты сына.

Сын…

Филота, сын Пармениона, сына Филоты, сына Пармениона, сына Филоты, сына…

Цепь имён бесконечна – или только кажется такой. Но как назовёт своего сына твой сын? Сын, письма которого то шепчут, то кричат – но всегда одно и то же:

- Если бы я был Александром…

Подойди к зеркалу, старик Парменион. Сражения и войны, победы и поражения, и снова победы. Атаки, засады, осады и штурмы, отступления и ночные переходы – все они оставили следы в тебе. Седины и морщины, шрамы и мозоли, ноющая боль к непогоде, тяжесть лет, которая давно уже тяжелее доспехов – долго ли сможешь ещё их носить на себе?

И всё-таки ты чем-то похож на своего царя, кажущегося полубогом, а то и богом.

Ты давал ему советы – но он не умеет слушаться.

Он отдавал тебе приказы – ослушаться не умеешь ты.

Что-то общее – пусть лишь эта малость, это "неумение", заставляющее идти дальше, через любые преграды.

Но сын – твой сын, любимый сын – пишет в каждом из редких писем:

"Если бы я был Александром".

И никогда:

"Если бы я был Парменионом".

Филота, сын Пармениона, сына Филоты, сына Пармениона…

Эта цепь казалась бесконечной – но вот появилось это "если бы…", которое именно ты произнёс первым, Парменион, отец Филоты.

Эта цепь только казалась бесконечной.

Как назовёт своего сына твой, который говорит:

- Если бы я был Александром…

Кольнуло в сердце – твоём сердце, старик. Предчувствие.

У каждого свой путь. Золото, упрямство, сила…

Он совсем скоро отдаст приказ – и ты пойдёшь наверх, в небо, и выше, и вне…

Кто эти наездники в широких одеяниях, скрывающих сияние доспехов и мрачность лиц, соскакивающие с быстроногих верблюдов, загнанных долгой непрерывной скачкой через пески?

Звери падают без сил. Люди идут к тебе.

- Радуйся, Парменион! – приветствует тебя один из них, открывая лицо и протягивая тебе два запечатанных свитка.

- Радуйся и ты, Полидамант, как радуюсь я, - отвечаешь, узнавая старого друга и печать Филоты на одном из писем. Второе скреплено печатью Александра.

Сопровождавшие Полидаманта Клеандр, Ситалк и Менид устало опускаются на землю – путь был нелёгок. Что же могло заставить их торопиться?

Приказ царя – и ты понимаешь это, но первым всё же вскрываешь письмо от сына.

Всего одна строка. Всего четыре слова…

"Если бы я был…"

Дрогнула рука. Рука писавшего эти слова, рука их прочетшего. "Если бы я был…" – и всё. Его больше нет, твоего сына, и своего сына он уже не сможет назвать ни одним из существующих имён.

"Если бы я был…"

Что могло заставить Полидаманта и его спутников пересечь огромную пустыню, раскинувшуюся на месяц обычных переходов, за одиннадцать дней?

Приказ царя.

- Пора? – решительно спросил седовласый полководец, расправляя поникшие плечи, отбрасывая прочь старческую немощь, гоня дрожь и боль из тела и души.

- Пора, - ответил Полидамант, протягивая свиток с печатью царя.

В свитке-свёртке, слишком тяжёлом для письма, письма и не было.

Там был меч и всего одно слово на сияющем клинке.

"Пора".

- У каждого свой путь, - произнёс Парменион.

И ушёл своим. С высоко поднятой головой, с прямой спиной, твёрдым шагом бывалого солдата.

- Теперь надо собрать воинов, - сказал Полидамант. – Им тоже надо довести приказ царя.

Клеандр, Ситалк и Менид согласно кивнули, и, загнав в самые дальние уголки свою усталость, отправились к командирам расквартированных в Экбатанах частей. Старику Пармениону не справиться одному ТАМ. Ему нужна армия.

- А мне царь ничего не велел передать? – спросит позднее Гарпал, вертя меж пальцев монету, на аверсе которой был высечен профиль тысяч и тысяч людей – один на всех.

- Нет, этот путь пока в резерве, - ответил Полидамант, глядя на золотой кругляш в руке царского казначея.

***

"Если бы я был Александром…"

- Радуйся, царь! – грубо пытается вырвать тебя из плена грёз чей-то голос.

- Царь? – удивляешься ты, привычно чуть склонив голову к левому плечу. В конце концов, когда все похожи один на другого, кто решит, кто разберёт, который среди всех тот один, на которого похожи все? Может быть, этот один – не Александр? Может быть, ты, Филота, сын Пармениона? А Александр – лишь одна из теней, одно из отражений…

Плен грёз не отпускает – или окликнувший не так уж спешил тебя оттуда вырвать?

- Конечно, царь, - усмехается он, поправляя венок из лоз, украшающий его голову. Ты, наконец, узнаёшь нарушителя своего покоя – Иоллай, сын Антипатра, царский виночерпий. В последнее время, уже пару лет, он по какой-то своей прихоти, не снимая, носит на голове эти венки, и почти всегда в его руке можно увидеть спелую гроздь, богатую сочными ягодами. – Конечно, царь, - повторяет Иоллай весело, протягивая тебе чашу. – Это ведь ты командир царской илы?

Полная чаша только коснулась ладони, но искрящееся вино в ней уже ударило в голову. Потому что улыбчивый виночерпий прав – ты, и никто другой, стоишь во главе царской илы, ведёшь гетайров в атаку… А сам Александр? Он лишь один из…

- Это пьянит сильнее вина? – усмехается Иоллай, блеснув глазами, подобными полным вином чашам. – Ты – царь, а все прочие – тень и тени теней. Испей из чаши – кому, как ни тебе, пить вино, подаваемое царским виночерпием?

И ты пьёшь из предложенного сосуда, и хмель играет в твоей крови, в твоей душе, командир царской илы. Пьющий из кубка, поднесённого царским виночерпием.

- Если бы ты был Александром, - произносит Иоллай, - всё стало бы на свои места.

Он уходит, смеясь, не оглядываясь на тебя, но зная, каким взглядом ты провожаешь его.

- Если бы я был Александром…

- Царь! – окликает тебя кто-то, кто не спешит извиниться, что ошибся, даже подойдя вплотную и внимательно вглядевшись. Его взгляд непростительно долго задерживается на твоём лице – узнал? Ошибся?

- Ты ошибся, Деметрий, - пытаешься ты совладать с тем, что бушует в твоей крови и пьянит сильнее вина. – Ты ошибся, - повторяешь узнанному тобой, но не узнающему тебя командиру царских телохранителей.

- Как я мог ошибиться, если в бою я всегда рядом с тобой – впереди царской илы? – возражает Деметрий. – Если именно тебя я и другие телохранители берегут в сражении пуще, чем себя самих, чем кого бы то ни было ещё?

И ведь он прав – и это тоже пьянит сильнее… Ещё сильнее. Да, в бою они – царские телохранители – всегда оказываются рядом с тобой, во главе илы гетайров…

"Потому что тому – другому – телохранители просто не нужны", - шепчет забитое и забытое благоразумие.

"Спустись пониже, сынок", - где-то далеко, в Экбатанах, советует старик отец.

Но отец далеко, а благоразумие утоплено на дне чаши, поднесённой царским виночерпием.

- Пусть сын бога сражается со своими богами, - шепчет, приблизив к тебе лицо, Деметрий. – А людям нужен царь – человек. Как они сами, - говорит царский телохранитель, отстраняясь и внимательно изучая твоё лицо. – Как ты, - добавляет он твёрдо.

Когда все похожи один на другого, кто решит, который среди всех тот один, на которого похожи все?

Может быть – ты?

***

Он сам пришёл к тебе – как его звали? Дем… Дим… Дьем… Демон? Димн! Его звали Димном!

- Ты ведь хочешь быть царём? – спросил он.

- Он и есть царь, - улыбнулась та, что делила с тобой ложе. – Начальник царской илы, пьющий из чаши, подносимой царским виночерпием, окружённый в бою царскими телохранителями…

- Но хочет ли он этого? – спросил у твоей женщины этот Демон… Димн.

И ты произнёс это вслух – при нём.

- Если бы я был Александром…

***

- Как стать Александром, Каллисфен?

Историк долго и пристально смотрит тебе в лицо. И он отвечает – именно так, как ты ждёшь. Стать знаменитым – убив знаменитого. Стать Александром? Что может быть проще?

- Но почему никто из вас не спрашивает, как быть Александром? – усмехается философ, глядя тебе через плечо на идущих к нему на поучительную беседу пажей. Одного из них ты узнаёшь, вглядевшись в дюжину похожих лиц – Гермолай, любимый ученик Каллисфена. Они и сейчас спешат получить у ритора очередной урок.

- Не рассказывай им, как быть Александром, - усмехаешься ты, довольный уже полученным советом. – Научи их, как им стать.

И уходишь, резко повернувшись – ты уже услышал, что хотел.

Но философ и ритор на то и философ и ритор, чтобы последнее слово оставить за собой. Это-то слово он с размаху бросает тебе в спину. И оно долетает – запутавшись на миг в складках плаща, в кровь ободравшись о пластины панциря…

- Я расскажу им, как – стать. Но как тогда тебе – быть? Если они будут знать о том, как стать?

Ты предпочёл не услышать, не запомнить, не понять. Лишь одно стучало в висках:

- Если бы я был Александром…

***

Никто не узнал бы теперь Линкестийца – некогда блистательного командира фессалийской конницы. В клетке сидит зверь – и кто вспомнит, что когда-то и его звали Александром?

Вблизи его клетки говорят, не стесняясь – все давно забыли, что он есть, кроме, разве, тех, кто приносят ему еду.

А ведь когда-то он был – Александром. Но он не умел – быть…

- Все они спрашивают о том, как стать Александром, - горько усмехается много лет запертый в клетке зверь. – Но им не понять, что главное – быть…

Чтобы стать Александром – надо убить Александра? И зверь в клетке просил:

- Убейте меня!

Они не слушают. Они забыли, что в этой клетке кто-то есть. Они хотят – стать. Но, как и он, не умеют – быть.

- Убейте меня! – молит он, желая умереть Александром, раз уж не смог им жить.

Они не слышат слов – только звериный рык.

Но иногда к решетке с той стороны подходил тот, который умеет – быть.

- Убей меня, Александр! – просит пленник. – Убей меня Александром!

- Александр может быть только один, - отвечает тот неизменно и уходит, оставляя узника никем. И узник не говорит ему об услышанном от других – тех, которые не боятся говорить у его клетки.

Пусть они убьют Его – желая стать…

Александр может быть только один, и Линкестиец мечтает вновь стать Александром – когда они убьют… Пусть думают, наивные глупцы, что достаточно убить Александра. Он-то, в отличие от них, знает, что Александром надо родиться. Или хотя бы умереть.

И зверь мечется по клетке – между желанием хотя бы умереть Александром и мечтой снова – стать…

Родиться…

Стать…

Быть…

Умереть…

Убить…

Каждому – своё, как и путь на небеса – у всякого свой.

***

- Мой господин Филота… Он снова любил пустоту, которую звал моим именем! Снова…

- Не плачь, Антигона. Скоро этой пустоты не станет, - мрачно улыбаясь, уверяет Кратер, пряча улыбку от гетеры. – Филота и сам – пустышка.

Пусть сын Пармениона любит пустоту и произносит недозволенное, не замечая людей вокруг себя. Он – пустышка, и мечты его – пусты, как он сам, как его любовь…

- Он так и говорил?

- Да, он так и сказал: "Если бы я был Александром…"

- Глупец, - кривит губы Кратер. – Если бы он был Кратером – заслужил бы твою любовь, красавица Антигона, и уважение своего царя. А так… Он сам – пустышка, и мечты его…

Кратер предпочитает быть собой, не замечая, как годы обтесали его лицо, придав сходство с сотнями других лиц – с одним на всех лицом. Даже будучи одним из всех, он предпочитал оставаться собой – Кратером, который наполнят любовь заплаканной Антигоны и доверие божественного Александра.

Пусть Филота мечтает.

Залитое слезами лицо красавицы Антигоны, перепуганной пустотой, что живёт вместо неё в шатре пустышки Филоты – совсем рядом. И глаза её полны тобой, и ты полон ей… Ты даже улыбаешься этой мысли, бывалый вояка – мысли про "полный Кратер". Хорошее имя дал тебе отец…

- Ты не пустота, Антигона, - шепчет Кратер, заполняя её испуганный трепетный взгляд собой. – Не плачь, полно тебе… Не возвращайся к Филоте больше – пусть любит пустоту.

***

- Каким демоном ты одержим, Филота? – спрашивает Клит, сын Дропида, прозванный Чёрным, спасший – это все знают – жизнь царю в битве при Гранике.

- Демоном… Димном… - задумчиво бормочет Филота, ещё хмельной от недавней беседы с заговорщиками. Всё уже просчитано, всё уже решено…

Клит оглядывается на Димна, спешно покинувшего палатку Филоты. Но тот уже далеко, и силуэт его дрожит и дробится, растворяясь в душном мареве.

Димн… Демон…

- Если бы я был Александром, - жарко выдохает очнувшийся от своих фантазий Филота, - ты спас бы мне жизнь на Гранике?

- А разве я не сделал этого? – пожимает плечами Клит.

У царя сломано копьё, застрявшее в груди поверженного Митридата, но, выхватив другое из рук убитого врага, он бросается навстречу Ресаку и сшибает перса с коня… Но за спиной убивающего и умирающего за всех царя оказывается Спифридат, и рука, вооружённая кинжалом, устремляется к незащищенной шее…

Клит, сын Дропида опоздал лишь на миг, не успев шагнуть за Грань – туда, где был его царь…

Был…

И рывок брата Ланики – кормилицы Александра, напрасен. Буцефал поднимается на дыбы – не сбрасывая, а стараясь удержать от падения соскальзывающее тело своего уже мёртвого седока – и копьё очередного азиата находит сердце быкоголового коня…

И конная лавина персов выплескивается из вод Граника навстречу замершей на западном берегу армии, всё ещё видящей своего царя, умирающего не за них – за себя…

А следом за персами стальной стеной движется пехота Мемнона, давя то, что не смыла волна конной атаки…

Царь умер – за всех. А за ним – все…

- Разве я не сделал этого? – пожимает плечами Клит.

Но Филота уже не слышит, как брат кормилицы царя, прозванный Чёрным, добавляет: "Разве я не спас всех вас?"

Сын Пармениона не слышит – в его висках стучится лишь одно…

" – Если бы я был Александром, ты спас бы мне жизнь на Гранике?

- А разве я не сделал этого?"

- Значит, я был – им? Собой… Александром? – бормочет Филота, спрашивая пустоту за спиной Клита, в которую устремил бессмысленный – пустой – взгляд. – Значит, был?

Клит оглядывается на пустоту – и видит пустоту. Потом вновь смотрит на сына Пармениона - и видит ту же пустоту, переполнившую взгляд командира царской илы.

- Каким демоном ты одержим, Филота?! – восклицает сын Дропида, покидая шатёр.

Пустота смотрит ему вслед. Потом идёт следом…

- Куда ты? – встревожено окликает пустоту Филота.

- Мне надо поговорить с Клитом, - отвечает та. – О том, кому же он спас жизнь при Гранике.

- Обо мне?

Нет ответа - пустота уже вышла. Но она ещё вернётся – в глазах у сына Пармениона достаточно места для неё. Там для неё самое место.

***

- Убей меня! – кричит Линкестиец из своей клетки.

Клит вздрагивает и оборачивается к узнику, о котором почти все забыли.

- Ты звал меня, Линкестиец? – спрашивает он, давно забыв имя заточённого.

Но тот не обращает внимания на сына Дропида и не слышит его – он вглядывается воспалёнными глазами в пустоту у того за плечом, он видит её, он просит её:

- Убей меня! – желая умереть – Александром.

Пустота у Клита за спиной усмехается в ответ:

- Александр может быть только один.

Клит не видит и не слышит пустоту. Пожимает плечами, сочувствуя безумцу, и идёт прочь.

А пустота спешит следом, оставив Линкестийца наедине с его криком:

- Убей меня! Я тоже Александр!..

- Ты спас Его, - чуть слышно шепчет невидимая пустота, касаясь дыханием щеки Клита. – Ты. Спас. Его. Ты спас всех. Тебе он обязан жизнью. Тебе. Он. Обязан…

Сын Дропида досадливо отмахивается от назойливого незримого собеседника, и решает зайти к Филиппу-Акарнанцу. Старый врач только усмехнулся, выслушав "больного":

- Мне он тоже обязан жизнью, Клит. Но вспомни, чем мы обязаны ему. Да, он не умер за себя, благодаря тебе, мне, ещё кому-то. Но он умер за нас – и мы обязаны ему бессмертием.

Клит не слушает лекаря – он разглядывает пустоту, и та улыбалается сыну Дропида из-за плеча Филиппа:

- Ты. Спас. Александра. Тебе. Он. Обязан…

Клит разглядел пустоту и услышал её голос – и та уходит, улыбаясь, чтобы снова вернуться к Филоте.

Пусть Клит думает над её словами, старательно гоня назойливые мысли – Филота же будет любить её и звать чужим именем:

- Антигона…

- Да, мой царь…

Пустота приветливо улыбается сыну Пармениона, занимая своё место в его глазах.

Всё решено, ещё просчитано – и Демон-Димн поможет Филоте в осуществлении его запретных мечтаний…

А если они где-то и просчитались? Пустота усмехается, пряча усмешку от своего вельможного любовника.

А если и просчитались – то есть ещё Каллисфен с пажами, что слушают ритора, раскрыв рты. Есть Линкестиец, который знает, что Александр может быть только один – и хочет быть этим одним. Есть Клит, который расслышал голос пустоты – и терзается, но привыкает к мысли, что царь обязан ему… Есть случайные стрелы в предстоящих битвах и штурмах, есть умелые руки, сжимающие мечи и копья, есть яды и измены…

И – есть ещё Время.

Ты помнишь, сколько тебе осталось, Александр, из отпущенных договором тридцати трёх?

***

Демон? Димн? Он и сам не помнит, кто он, не помнит своих создателей – только цель.

Демон, одержимый собой? Забавно – но, одержимый, он не может себя сдержать. Есть цель – и он. Цель слишком велика даже для его, демона, создателей, которые уже достигли пределов своего величия и не могут стать большим.

Потому они и создали его – чтобы он вырос, перерос - и их, и того, кого выбрали ему целью, кто и сам был их творением.

Демон знает, что рядом с целью своей он ничтожен – но он растёт. Он может расти, он может перерасти любого – он и перерастает из одного в другого, чтобы стать больше.

Димн, Деметрий, Певколай, Афобет…

Он не вселяется в них – он в них растёт. В каждом вырастает маленький, ничтожный демон-димн, но в каждом – тот же, один на всех. Всё больше и больше становясь с каждым новым занятым телом-разумом…

Диоксен, Археполис, Аминта…

- Выпей, маленький Димн! – протягивает чашу улыбчивый Иоллай – царский виночерпий. – Пей, тебе надо расти!

У виночерпия улыбка одного из создателей – что он делает здесь? Следит за ростом творения?

Демон пытается вырасти и в нём – в улыбчивом виночерпии, так похожем на одного из творцов и одновременно – на цель…

В руке Иоллая вырастает лоза, на лозе – гроздь, усыпанная ягодами, которые тоже растут… Но в самом виночерпии ничего не растёт – даже демон.

- Я своё уже вырос, малыш Димн. Кроме как виноградом, ты ничем во мне прорасти не сможешь.

Улыбается – и протягивает спелую гроздь. Ешь, малыш Димн, тебе надо расти.

И демон ест – вместе с ветвями, листьями – всю лозу, взросшую в руке весельчака-виночерпия. Ест без остатка – потому что ничем кроме винограда не смог в нём прорасти – но виноградом-то смог. И теперь ест себя – чтобы стать ещё на целого себя больше.

Ягоды горчат, листья и вовсе сущий яд на вкус. Но ему надо расти.

Аминта, Полемон, Аттал, Симмий…

Демон растёт – пуская корни, прорастая гиблыми лозами, оплетая одного за другим, соблазняя горьким вкусом сладких на вид ягод…

В одном, в другом – имена, лица, тела… Заговор – вот этому имя.

Демон растёт.

- Выпей, малыш Димн, - улыбается Иоллай, наблюдая за развитием творения своего изобретательного родителя. Творение всё растёт, превращаясь в огромную тварь. – Тебе надо расти.

Филота…

- Что ты делаешь здесь? – спрашивает пустота, живущая в шатре сына Пармениона, заметив в душе своего вельможного любовника пробивающуюся лозу с горькими, в отличие от даров улыбчивого Диониса, ягодами.

- Я расту, - отвечает Демон.

Пустота подумала – и разрешила. Цель-то одна.

И демон растёт. В одном, в другом, в третьем…

Филота. Никомах. Кеббалин…

Пустота растекается по глазам и душам тех, в ком прорастал Демон, радуясь его росту – скоро, совсем скоро они перерастут Александра.

Филота уже не говорит:

- Если бы я был Александром.

Филота уже - Александр. И те, в ком вырос Демон, зовут сына Пармениона царём, видя в его лице Александра, узнавая того, кто шёл впереди них в битвах.

Лагерь во Фраде, столице Дрангианы, живёт своей жизнью. И как-то вдруг оказалось, что жизней стало две. Воины видят Александра сразу в двух местах в одно время, Александр отдаёт разные приказы, часто противоречащие друг другу…

- Что с тобой, Александр? – обеспокоено спрашивает Гефестион, приведший с собой Филиппа-Акарнанца.

Врач внимательно вглядывается в лицо царя – и не узнает его. Бросает беглый встревоженный взгляд на Гефестиона – не изменился ли и тот? И замечает – изменился. Меньше, чем царь, но… Черты – чужие, но такие знакомые…

- Что с тобой, царь? – спрашивает лекарь, заглядывая в глаза пациенту. Глаза были разного цвета – но не такие, как прежде…

- Раскалывается голова, - вымученно улыбается Александр. – И всё тело… Словно кто меня пополам рвёт. Словно Тесей не дошел до Афин – застрял у Синида-Сгибателя Сосен в его роще на Истме… На двух верхушках сразу застрял! – царь уже смеётся – болезненным смехом, словно рвущимся из него, словно разрывающим его, подобно отпущенным разбойником Синидом сосновым кронам. – Сразу! На двух! Только меня Синид разорвал вдоль, а не поперёк! Вдоль!

И – смех. И – боль в разрываемом пополам теле. Синид уже отпустил свои сосны – и те разгибаются мучительно медленно, разрывая новую жертву пополам, и на этот раз – вдоль.

- Голова раскалывается, Гефестион… Филипп, ты можешь вылечить во мне это? Голова – раскалывается… Тело – будто пополам…

Лагерь живёт вокруг двоих Александров, каждого из которых воины и военачальники узнают в лицо, приветствуют по имени. И лица сотен и тысяч меняются одно за другим – словно какой-то безумный художник смешивает черты двоих позёров в одном портрете.

- На кого я похож! – усмехается царь, разглядывая себя в зеркале. – Ты бы узнал меня теперь, Кратер, если бы не был рядом всё это время?

Кратер через плечо Александра заглядывает в зеркало. И – показалось? – узнаёт Филоту, заносчивого сына Пармениона. Брови, нос… Губы – нет, и глаза вроде бы пока нет…

Вздрагивает верный полководец.

Царь заметил.

- Что-то не так, Кратер?

- Нет, Александр… Пустое! – отмахивается таксиарх от своих мыслей. Пустое… Пустота…

Демон растет – в одном, в другом, в десятке, в сотне, в тысяче…

- Александр! – приветствуют воины в одной половине лагеря своего царя.

- Александр! – приветствуют в другой половине другие – другого.

- Если бы я был… - как-то раз привычно начал один из этих Александров. Другой. Но начал – и сам себя оборвал на полуслове. Потому что он уже был тем, кем хотел. А то, что не был собою? Пустое! – как сказал бы ворчун Кратер.

И пустота привычно располагается в глазах того, кто перестал говорить: "Если бы я был…"

- Голова раскалывается… - снова жалуется Филиппу-Акарнанцу его царственный пациент. – И тело… Словно пополам…

***

- Александр!.. - ударило в спину отравленным страданием голосом.

Филота остановился.

- Александр… может быть…

Командир царской илы, с некоторых пор чувствовавший себя самим царём, попытался рассмотреть говорящего – сквозь прутья клетки, которую уже несколько лет возили следом за армией. По приказу царя… Филота ещё удивился, вспомнив об этом – разве он отдавал такой приказ? Зачем? И кто этот забытый узник?

Существо, похожее на человека, внезапно бросилось грудью на прутья, заставив решётку содрогнуться, а гиппарха конницы гетайров – отступить на шаг.

- Александр… - голос звучал, как рык. Или, скорее, как вой – тоскливый, болезненный, обречённый. – Может быть…

- О чём ты хочешь попросить меня? – совладав с собой, надменно спросил Филота, останавливая жестом Деметрия – командира царских (своих!) телохранителей, вознамерившегося отогнать пленника древком копья вглубь клетки. – Что – может быть?

- Александр… - безумно, бездумно повторил узник, словно проговаривал заклинание. – Александр может быть… только один… Больно… Больно!

Заточённый снова бросился на прутья, впившись безумным взглядом в лицо испуганного Филоты, не обращая внимания на удары древком копья, которыми пытался отогнать его Деметрий.

Он не чувствовал боли, безумный узник своего забытого всеми имени – он страдал от боли иной.

- Тебе тоже больно… Филота? – хрипел он, впившись побелевшими пальцами в прутья решётки. – Больно?

"Больно… - думал гиппарх, сжимая виски ладонями. – Голова раскалывается. И тело – словно пополам…"

- Александр… может быть только один! – кричал безумец в клетке. – Убей! Слышишь? Убей хотя бы меня! Убей – и стань! Убей!..

Филота бежал от клетки – к привычной пустоте, наполнившей его шатёр. Но в висках стучало настойчиво и зло: "Убей! Убей! Александр может быть только один…"

- Если бы я был Александром… - прошептал гиппарх кавалерии гетайров, проваливаясь в пустоту забытья, в которой можно было укрыться от рвущей надвое боли. – Только одним…

***

Демон склонился над Филотой, внимательно изучая изменившееся лицо. Черты расползались, рассасывались, дробились, дрожали, настойчиво пытаясь измениться ещё сильнее.

- Что теперь? – спросил стоящий за спиной Димна Деметрий.

- Один должен умереть, - равнодушно ответил тот. – Александр может быть только один.

***

- Куда ты спешишь, Никомах? – спросил у приятеля Кеббалин. Ходили слухи, что юноши были более близки, чем просто друзья – но кому какое дело?

- Я бегу к царю, Кеббалин, - ответил тот.

Что-то шевельнулось в душе юного Кеббалина – словно пробившийся росток, словно не успевшая ещё разрастись лоза – такая же, как та, что давно уже опутала всё в душе его приятеля Никомаха. Но в нём самом пока – лишь начала пробиваться еле заметным ростком.

Даже демоны не растут мгновенно.

- Но ведь царь – там, - уверенно указал он в сторону, противоположную той, куда спешил Никомах. И добавил, улыбнувшись, словно растолковывал младенцу общеизвестную истину: - А царь может быть только один.

- К нему я и тороплюсь, - нетерпеливо ответил Кеббалину его приятель, в то же время сам чувствуя, вспоминая, что царский шатёр вроде бы и впрямь в другой стороне…

Лоза, оплетшая, закутавшая сетями душу, вдруг начала сохнуть, чахнуть, оставленная на миг без присмотра…

- Что-то не так, - пробормотал растерянно Никомах, потирая лоб, пытаясь понять, вспомнить – куда же он так спешил? И что-то вспомнил. – Надо поговорить с царём… С Филотой…

Он снова потёр лоб – даже стукнул по нему для верности. Мысли почему-то продолжали путаться – может, мешал пристальный взгляд приятеля?

- Пойдём к Филоте вместе, - предложил он Кеббалину. – Если уж я и впрямь торопился к царю – то к кому мне ещё идти, как ни к сыну Пармениона…

- Да, он, наверное, сможет устроить с ним встречу, - согласился приятель с Никомахом.

- Встречу с кем? – спросил тот недоумённо, снова хватаясь за голову.

- С царём, - пожал плечами Кеббалин. – Ты ведь к нему спешил?

Лоза извивалась растревоженной змеёй, гибкое тело её, кажется, выворачивалось наизнанку, забрызгивая оплетённую бесчисленными кольцами душу соком раздавленных ягод – и пятна были так похожи на кровь…

- Я вспомнил! – хлопнул себя по затёртому до красноты лбу Никомах. – Вспомнил! Царю угрожает опасность! Надо сказать Филоте!

- Но почему – Филоте? – спросил окончательно сбитый с толку Кеббалин.

- А кому ещё? – не мог взять в толк растерянности приятеля Никомах. – Конечно, Филоте. Ведь опасность грозит царю…

***

- Не волнуйся, Никомах, - поблагодарив за заботу, произнёс Филота. – Всё будет хорошо, я всё устрою.

Демон улыбался, стоя за плечом гиппарха царской илы. Пустота лениво и спокойно выглядывала из его глаз. Хорошо, что мальчишки беспокоятся о нём.

- Считай, твой царь уже предупреждён, - улыбнулся Филота, провожая потирающего лоб Никомаха.

***

- А ты уверен, что Филота сообщит царю?

- Какому? – удивился словам приятеля Никомах.

- Царь может быть только один, - осторожно напомнил Кеббалин, тревожно вглядываясь в лицо товарища.

- Ну, так он и есть… - пробормотал Никомах, опять протягивая ладонь к многострадальному лбу. Красное пятно под пальцами напоминало сок раздавленной виноградины.

Палатки Никомаха и Кеббалина стояли в разных концах лагеря, и встречаться приятели предпочитали у Никомаха, но сегодня Кеббалин, беспокоясь о здоровье друга, повёл его к себе.

Лоза, оплетшая душу тугими кольцами, сохла, оставшись без присмотра, осыпалась трухой умирающей листвы…

- Надо предупредить царя, - на следующий день сказал другу Кеббалин.

И Никомах повёл его – к царю.

- Убей меня! – кричал им вслед кто-то из клетки, стоявшей недалеко от центра лагеря македонского войска. – Меня! Убей! Александр может быть только один!

***

- Что за дело у вас к царю, юноши? – спросил у Никомаха Метрон, заведовавший царским арсеналом.

Никомах беспрерывно тёр себе лоб, грозя проделать в нём дыру, ответить что-то вразумительное он не мог. Оружейник повернулся к настаивавшему на аудиенции Кеббалину и вопросительно вскинул бровь.

- Царю грозит опасность, - пробормотал тот, запинаясь от волнения.

Глаза оружейника вмиг стали подобны мечам и копьям, которые находились под его присмотром.

- Кто ещё об этом знает?

- Филота, сын Пармениона… Мы говорили ему… Второго дня…

***

- Посмотри мне в глаза, мальчик! – приказал Кратер.

Во взгляде Никомаха была пустота. Лоза умерла без присмотра, опав сброшенной змеиной кожей на дно души, оставив лишь пустоту после себя.

- Ну, здравствуй, пустота, - недобро усмехнулся Кратер.

- Здравствуй… - дёрнулась пустая змеиная кожа.

***

За Димном Кратер пошёл сам, взяв с собой вернейших из друзей царя – и только тех, в чьих взглядах не встретил и тени пустоты.

Демон ещё пытался прорасти в них – в пришедших за ним, кидаясь разъяренной змеёй-гадиной от души к душе…

Кратер, Кен, Певкест, Пердикка, Леоннат… Гефестион…

- Александр… - хрипел, захлебываясь собственной кровью, Димн, успев броситься горлом на меч до того, как его смогли схватить те, в чьих душах не нашлось места для него, для того, что росло в нём. – Может быть… только один…

- Что дурного я сделал тебе, Димн? – стоя над умирающим, спросил Александр, сам мертвенно бледный от разрывающей его боли.

- Ты сделал… больше, чем я! – сверкнул глазами тот, тщась подняться, дотянуться в последнем рывке до того, в чьи противники был создан. – Ты сумел вырасти в них… Во всех… Я – не успел… Мало времени…

В глазах Димна было пусто. И когда он умолк, захлебнувшись хлынувшей горлом алой жидкостью, во взгляде его ничего не изменилось.

Пустота.

***

- Убейте! – кричал Линкестиец вслед конвою, волочившему и не пытавшегося сопротивляться Филоту на допрос к царю. – Убейте! Только один может быть! Убейте! Его! Меня! Всех нас! И сами умрите! Только один может быть…

***

"После пытки и допроса, произведённых лично ближайшими из "друзей" царя, среди которых – Гефестион, Кратер, Кен, Эригий, Птолемей, - Филота сознался в давнем заговоре с отцом своим Парменионом, а также с Гегелохом, погибшем при Арбелах. Целью оного заговора было свержение и убийство законного царя…"

- Не было никаких пыток и допроса, Евмен, - возвращая исписанные свитки эфемерид за последние дни начальнику своей канцелярии, произнёс царь. – И Гегелох тут вовсе не при чём…

Кардиец пожал плечами – и аккуратно отложил свитки в стопку других. Евмен не собирался их уничтожать. В них останется правда – для тех, кто прочтёт.

- Я видел Филоту, когда его привели на суд войска, царь, - сказал Евмен, пряча бумаги в отведённый для их хранения ларь – таких ларцов, сундуков, ящиков накопилось его стараниями уже столько… - Никто не поверит, что его не пытали. И в то, в чём он действительно сознался – не поверят. А в зловещий заговор, родившийся в Египте, организованный давно умершим Гегелохом… Это правда, царь. Захватывающая – и правдоподобная. А в то, что было на самом деле, никто не поверит.

- Ты хочешь быть вторым Каллисфеном? – улыбнулся Александр, вспоминая правдоподобные сочинения придворного историка.

- Нет, - ответил Евмен. – Зачем – если есть первый?

Тогда Каллисфен ещё был. Интересно, что он написал о Филоте? Тоже ведь, наверное, правду.

***

Его привели в шатёр царя – безоружного, с мешком из плотной материи на голове – чтобы спрятать лицо от возможных свидетелей, которые могли встретиться конвою на пути из одного конца лагеря в другой.

- Каким демоном ты был одержим, Филота? – спросил Гефестион.

- Если бы я был Александром… - хрипел, бессильно падая на пол, сын Пармениона, которого никто не поддерживал. – Если бы я был…

Его не били. Его не пытали. В этом не было необходимости.

- Голова раскалывается… И тело – словно пополам…

***

- Я сам был там, Евмен. За ширмой. И, как и Филота по другую её сторону, хрипел и катался по полу – голова раскалывалась от невыносимой боли, и тело… Словно пополам…

***

Синид-Сгибатель, схватив очередного путника, как и всех прочих, что были раньше, привязал его к верхушкам двух сосен. И – отпустил, вытаращив пустые глаза в ожидании зрелища любимой и единственной своей забавы.

Сейчас – распрямятся согнутые стволы, разрывая несчастного пополам на потеху "шутнику"…

- Как зовут тебя, герой? – спросил Синид-Сгибатель у последней жертвы, тело которой упрямо сопротивлялось, не желая рваться надвое.

- Тес-с-сей… - прошипел тот, не позволяя боли вырваться криком из горла. А потом ему удалось высвободиться…

Это была последняя жертва кровавых забав Синида. Довольно наблюдать со стороны, сгибатель. Испытай на себе.

***

На ложе за тонкой ширмой корчился от разрывающей его пополам боли царь, и лицо его, кроме муки, было искажено ещё и чужими чертами, желавшими влиться, вплавиться – и растворить в себе, изменить под себя.

По другую сторону занавеси так же бился в судорогах Филота – и его лицо так же исказила не одна лишь непереносимая боль. Мелькали, сменяя друг друга, два лица, борясь за каждую чёрточку, прорывая местами кожу, проступая кровавыми мазками.

- Если бы… я был… Александром!..

Они стояли рядом с пленником, некогда бывшим им другом – и не было нужды в пытках. Эта боль прорастала и в них, в каждом – потому что все они были Александром. Кратер, Пердикка, Кен, Птолемей, Певкест… Гефестион…

- Если бы я был… - змеёй извивался на полу сын Пармениона. – Если бы…

И тогда Гефестион отдёрнул ширму.

- Если бы ты был Александром? Смотри, безумец!

Зеркало.

Боль отразилась в боли, усиливая и множа себя. Боль в боли – боль на боль…

Не было признаний, как не было и пыток. Ответ явился сам – когда оба страдальца повторили в один голос, одинаково похожий и не похожий на голоса каждого из двоих:

- Голова раскалывается… И тело… Словно пополам…

Когда всем вспомнились слова умирающего демона-Димна:

- Ты смог вырасти в них… Во всех… Я – не успел.

Во всех – не успел. Но в половине… Потому что:

- Тело… словно пополам…

Александр может быть только один. И все они – он один. Так было. Так должно быть. Но как это вернуть?

И решение явилось само.

- Назови имена, Филота, - попросил Гефестион, опустившись на колени перед корчившимся от боли сыном Пармениона. – Хотя бы одно имя… Чтобы – не поровну. Чтобы – не пополам. Тогда всем станет легче. Ты ведь хочешь, чтобы эта мука закончилась?

И он назвал.

Деметрий. Певколай. Диоксен…

Гефестион сам убил их – чтобы не поровну, чтобы прекратить эту пытку, эту забаву Синида, разрывающую Александра на двоих…

Афобет. Археполис…

Этих убил Кратер. Скифы не зря уважительно и пугливо звали этого верного и безоглядно преданного полководца Александра "Железным". Кратер убил "изменников" голыми руками.

Когда привели Аминту с братьями Атталом и Симмием, Александр сумел подняться на ноги – и все трое преклонили головы перед своим царём. Единственным своим царем.

Филота тоже затих – боль ушла. Один снова был Александром, другой – Филотой.

Всё стало на свои места. Александр снова был один – во всех, а не в половине. И Филота был один – просто один. Просто Филота, сын Пармениона.

- Завтра ты предстанешь перед солдатами, Филота, - всё ещё бледный от пережитых мук, Александр всё же приблизился к отступнику, желавшему быть Александром больше, чем кто-либо ещё. Не чувством, не поступком, не частью – всем…

- Да, мой царь, - не смея или всё ещё не в силах поднять голову, покорно ответил бывший гиппарх отряда гетайров.

- Шесть тысяч воинов решат твою судьбу – или ты поведёшь их на небо, где тебя догонит твой отец со своими отрядами… Или ты просто умрёшь.

Просто – умрёшь.

- Да, мой царь.

***

Не было красноречивых обвинений и оправданий – потому никто из биографов Александра и не приводит дословно речей: обвинительных – Александра, Кена, Аминты и защитной – Филоты.

Его не забили камнями. Убить человека, который, пусть и ненадолго, но смог стать почти равным их божественному царю?

- Чего ты хочешь больше всего, Филота? – спросил Александр.

- Если бы я был… Александром, - едва заметная улыбка тронула бледные губы.

- Ты будешь. Ты отправишься первым туда, куда иду я.

- На небо? – улыбка стала смелее, светлее.

- И выше. И вне.

Шесть тысяч камней не погребли под собой сына Пармениона – они легли ему под ноги.

У всех – свой путь.

С камня на камень – до самого неба.

Каллис, Кеббалин, Полемон, Аттал, Симмий, Аминта и другие невольные участники "заговора" – они все отправились за тем, кого недавно звали царём, забыв о царе настоящем, забыв, что Александр может быть только один…

- И я! – содрогнулась решётка забытой всеми клетки от звериного вопля, изданного забытым всеми человеком. – И меня! Не хочу – здесь! Хочу – в небо и выше! И вне!

Линкестиец отправился за ними. Шесть тысяч камней послушные сильным рукам взвились в небо – ступай по ним…

- Александр может быть только один? – спросил своего царя и друга Гефестион.

- Ты такой же Александр, как и я, - усмехнулся тот в ответ.

- Такой же. Но – не ты. Часть – может быть, даже большая…

- Большая, чем целое?

- Может быть, - согласился друг, который больше, чем друг, и даже больше, чем сам Александр. Потом спросил:

- Ты отправишь приказ Пармениону?

- Конечно, Гефестион. Кто-то же должен будет удержать его сына от глупостей ТАМ. Кто лучше старика Пармениона справится с этим?

- Да, он всё сделает правильно. В Азии он ведь тоже высадился первым.

Они пока не говорили о том, что скоро и их очередь. Совсем скоро – сколько осталось?

***

В палатке Филоты рыдала пустота.

***

- Не было пыток, Евмен.

- Кто в это поверит? – пожал плечами начальник царской канцелярии. – Во всё это…

Он не стал ничего переписывать.

***

Столицу Дрангианы переименовали – и Фрада стала Профтасией.

Предупреждением.

***

Мир у ног.

Боги, бегущие прочь.

Смерть – порог,

Но ты можешь кому-то помочь

Переступить –

Чтобы шагнуть во вне,

Туда, где весь мир – в тебе.

***

- Я столько всего потерял и убил в себе на пути к тебе, Роксана… Артемис…

***

Они ждут меня там – в золотых чертогах олимпийцев. Они одеты в чёрные одежды, их лица бледны мертвенной бледностью. Парменион и сыновья его: Филота, Гектор, Никанор. Рядом с ними – Линкестиец, который наконец-то может снова зваться своим именем – потому что Александр может быть только один, но не быть может каждый.

Они ждут меня.

Я давно разучился терять, научившись умирать – за других. Я забыл умение терять, научившись убивать – любого.

И вот теперь – я теряю их. Одного за другим. Словно болезни и смерть от ран, старость и несчастные случаи, напуганные когда-то мной, теперь вернулись, наполненные новыми силами – и вот я снова теряю… Одного за другим – как я умирал за них, так теперь они умирают за меня.

Не надо! Я сам!

Но они уходят. Один за другим.

И ждут меня там.

Их одежды черны, их лица бледны мертвенной бледностью, их взгляды заморожены ожиданием.

Они ждут меня…

Но входит Клит, сын Дропида, по прозвищу Чёрный, хмельной радостью недавнего пира. Он – вместо меня. Он декламирует Еврипида, смеясь над трагедиями прошлого, он врывается в замороженное царство, согревая его моим огнём, донесённым в сердце…

И взгляды ожидающих оживают, их лица вспыхивают живым румянцем – они продолжают ждать меня, но теперь их ожидание – пир, а не смерть.

За спиной Клита стоит улыбчивый Иоллай-виночерпий, сын Антипатра. Он закрывает дверь за сыном Дропида, как всегда улыбаясь мне.

Почему я вижу его улыбку? Ведь они пока только ждут меня там – но самого меня там нет.

Там – Клит.

И – пир. И – смерть…

Иоллай-виночерпий улыбается мне, так похожий на Диониса в своём неизменном венке из лоз. Он знает ответ. Я – нет.

А они – ждут.

Парменион с сыновьями. Линкестиец, обретший право пусть и не быть – но не быть Александром.

И ещё – Клит…

Просыпаюсь.

И забываю про дурной сон.

Сегодня – пир.

***

Яблоко. Всего лишь яблоко – что в нём такого?

С такого же всего лишь яблока началась Троянская война. "С точно такого же", - стучится кровь в висках.

- С этого же… - еле слышно произносит кто-то за спиной.

Оборачиваюсь. Улыбка. Венок. Чаша, полная вина…

- Ты похож на Диониса, Иоллай, - говорю сыну Антипатра, окунаясь в играющие янтарными бликами глаза, подобные полным чашам всё с тем же вином.

- Тут все похожи на тебя, Александр, - пожимает он плечами, едва не расплескав рубиновую жидкость из сосуда, что держит в руке. Едва. А из глаз ударяют пенные фонтаны, слепя и сбивая с толку. – А ты похож на бога. А боги все разные – вот все и похожи на разных богов, походя на тебя. Я похож на Диониса.

Улыбается. Так же, как улыбался, закрывая дверь за спиной Клита, входящего в чертоги ожидания… Какую дверь? Не помню.

- Откуда этот плод? – показываю яблоко этому похожему на меня Вакху.

- Из Греции, - отвечает он. - Отец прислал.

- Значит, мне Антипатр шлёт письма, а тебе – яблоки?

- Яблоко он прислал тебе, Александр, - произносит похожий на весёлого бога виночерпий. А глаза его молчат мне в лицо: "Прочти, что написано в этом письме".

Вглядываюсь в переливающийся в лучах солнца, так похожего на этот спелый плод, гладкий яблочный бок. И – читаю… Не успеваю.

- Радуйся, царь! – неожиданно возникает рядом со мной Клит, подхватывая с раскрытой моей ладони играющий отблесками солнца плод. "Неожиданно, как тогда – на грани-Гранике, за миг до того, как успел опуститься клинок Спифридата", - почему-то приходит в голову.

От чего уберег ты меня теперь, брат моей кормилицы? Что написано на сияющем боку выхваченного тобой из руки царя-друга яблока-солнца, присланного отцом моего улыбчивого виночерпия, так похожего на Диониса?

Нет, конечно, не написано на нём: "Прекраснейшей" – к чему богам ещё одна Троя?

- Радуйся, Клит, - провожаю его взглядом. – Радуйся…

Я вспоминаю – или понимаю? – что же за слово переливается на сверкающей румянцем кожице соблазнительного фрукта.

"Следующему".

Мимо, бормоча проклятия богам, которых надо всё же ублажать, пробегает кто-то из жрецов, предпочитающих не забывать об олимпийцах – мало ли, чем всё кончится? Вот и этот – только-только собрался принести пресветлым в жертву трёх овец, как те – овцы, а не олимпийцы, конечно, - возьми и рвани из рук неуклюжих помощников прочь от излишне острого ножа, от слишком холодного алтаря.

И бегут-то – следом за сыном Дропида, догрызающим яблоко.

- Клит, а Клит! Пойдём со мной! – упрашивает расстроенный жрец. – Эти глупые овцы бегут за тобой как привязанные – может, поможешь довести их до алтаря?

Сын Дропида, брат моей кормилицы Ланики, Клит по прозвищу Чёрный, усмехнувшись снисходительно, подхватывает двух овец, а третья бежит следом сама, не отставая, но и не спеша обгонять. Мол, ты – следующий.

Рядом улыбается Иоллай, и я вспоминаю про сегодняшний пир и стараюсь забыть про всё остальное.

Сегодня – пир.

Иоллай улыбается.

Овцы, блея, умирают на алтаре – но третья снова вырывается и прячется за спину Клита, словно желая сказать:

- Ты – следующий! Ты!..

Они ждут меня там. Парменион с сыновьями. Линкестиец…

***

Сегодня пир. И Иоллай-виночерпий, так пугающе похожий на Диониса, улыбчив более обычного; и веселье его искрится в подносимых гостям драгоценных чашах.

Мрачный Каллисфен, окружённый жадно внимающими ему юношами во главе с Гермолаем, цедит дар Вакха, щедро разбавляя вино водой своих речей, и мальчишки-пажи взахлёб пьют эту воду.

Льстец Анаксарх заливает хвалебными речами пиршественный зал. Ты ведь знаешь, царь, кого он хвалит? Все знают.

Птолемей, Пердикка, Певкест, Кен, Кратер и другие гетайры и военачальники победоносной армии Александра – все здесь.

Персы, признавшие Македонянина своим царём: Артабаз, Мазей, Оксиарт…

И конечно Гефестион. Всегда рядом. Словно тень… Царь вглядывается в ближайшего из своих друзей, пытаясь понять, кто же из них двоих – тень?

Сверкает наполненным до краёв кубком взгляд приблизившегося Иоллая – и золотая чаша ищет места себе в руке царя. Находит. И вторая – такая же – у Гефестиона, только держит он её другой рукой. Отражение в щите Персея…

- Где Клит, Гефестион?

- Тебе сейчас не хватает Филоты? – улыбается невесело Аминторид. Эта шутка родилась два года назад у подножия холма из шести тысяч камней, по которым ушёл во вне сын Пармениона. Родилась, когда Александр разделил конницу друзей-гетайров между Гефестионом и Клитом. Раньше элитной частью македонской кавалерии командовал один Филота, теперь его должность досталась двоим, и когда они оба рядом – словно возвращается ненадолго, становясь между ними, горделивый и заносчивый сын Пармениона, мечтавший быть Александром, как был собой сам Александр.

На этот раз шутка-нешутка пришлась особенно не к месту – она напомнила царю про сегодняшний сон и про яблоко с надписью на сияющем боку.

Следующему…

- Что-то не так, Александр? – озабоченно спрашивает Гефестион, чуткий к малейшим переменам в настроении своего первого "Я", чувствующий эти перемены острее, чем сам царь.

- Ничего, мой Патрокл… Просто я слишком задержался у стен этой Трои. Я устал воевать с людьми.

"Эта Троя" – непокорные Согдиана и Бактрия, сжигающие в огне своих восстаний и бунтов, мелких стычек и разбойных вылазок время, отпущенное Александру неумолимым Кроносом. И этот их Спитамен, считающий себя способным, достойным сражаться с непобедимым Македонянином на равных… Два года уже разлетелись пеплом на ветру – а царь всё не может продолжить поход, запирая в стойле настойчиво рвущегося дальше на восток Буцефала. Два года…

- Я устал воевать с людьми, Гефестион.

- Мне кажется, Спитамен не только человек.

- Может быть. Но остальные?

- А остальные верят в него. Так же, как те, что идут за тобой, верят в тебя.

- Два года потеряны зря.

- Но ведь именно здесь ты нашёл Её.

Изогнуты луки твоих бровей, и стрелы пронзают меня насквозь… А я слишком долго спешил к тебе – так, что привык уже жить врозь…

Роксана теперь рядом, всегда рядом… Но искры пожара Персеполя – сожжённого города-сердца, угасают, осыпаясь пеплом, улетая дымом. Он успел донести это пламя – и вот выгорел изнутри. Она рядом, она любит его – он не знает об иной любви.

Он стал миром, а народы, города, люди – его чертами, чувствами, частями тела, частицами духа…

Персеполь – сердце. Роксана – любовь…

- Безумец Герострат сжёг её храм, как я сжёг Персеполь. Зачем мне сердце, Гефестион?

Аминторид молчит в ответ – у него в груди давно уже не осталось ничего кроме пепла. Быть Александром даже больше, чем сам Александр…

- Да, я нашёл здесь Её, Гефестион. Но сколько я здесь потерял и потеряю ещё? Ты помнишь Эригия?

Гефестион помнит. Достаточно бросить взгляд в пиршественный зал, чтобы увидеть улыбающегося Эригия. Вон он, рядом с Пердиккой – смеётся, пьёт вино, шутит…

Он погиб, умница Эригий – погиб в поединке с мятежным Сатибарзаном, который сначала назвал Александра богом, а после бросил богу вызов, желая оказаться сильнее, уверенный в своих силах – и без боя покорившаяся Македонянину Ария вспыхнула, поднявшись огненной стеной между пройденными путями и теми, что лишь предстояло пройти. И искры мятежного огня зажгли уже готовые подчиниться Бактрию и Согдиану…

- Позволь мне, Александр, - попросил тогда Эригий, улыбаясь так же, как улыбается нынче на пиру, споря о чём-то с Птолемеем.

Он отправился в Арию, весельчак Эригий из Митилен, когда-то вместе со своим будущим царём внимавший Аристотелю в рощах Миэзы, обители нимф. Он улыбался…

И пламенная стена, выросшая за спиной спешившего дальше на восток Александра, рухнула, угасла, развеянная по ветру заставляющим слезиться глаза пеплом.

Весельчак Эригий погиб там…

Те, кто были с ним, рассказывали, что Сатибарзан в бою был подобен богу – и никто не мог его остановить, а тем более – одолеть. И непобедимые прежде отряды македонян и греков, покорившие неизмеримые пространства, разбившие неисчислимые армады – впервые дрогнули. И не было рядом их божественного владыки Александра, а был богоподобный Сатибарзан, рядом с которым неслись в битву Страх и Ужас...

Но навстречу персу вышел умница Эригий. Вышел, улыбаясь в лицо Ужасу и Страху, и тому, за кем они следовали.

- Эригий и Сатибарзан убили друг друга в поединке, - доложили командиры, вернувшиеся из покорённой и усмирённой Арии. – Они убили друг друга у нас на глазах – и Страх и Ужас, следовавшие за Сатибарзаном, обратились в бегство, испуганные предсмертной улыбкой Эригия, сея панику в рядах многотысячной армии персов и арийцев, что противостояли нам. Мы победили только благодаря Эригию, царь. Но он погиб в том поединке.

Они говорили так - вернувшиеся из Арии военачальники и воины их отрядов, не зная, что днём раньше к шатру Александра подъехал на взмыленном жеребце умница Эригий и, улыбаясь, бросил к ногам царя голову вероломного Сатибарзана со словами:

- Я победил, мой царь!..

***

- Да, я помню Эригия, Александр, - чуть слышно отвечает Гефестион, глядя туда, где весельчак митиленец смеётся какой-то особенно удачной шутке Пердикки.

- Я теряю здесь слишком много, Гефестион. Помнишь Карана, Менедема, Андромаха? Я теряю друзей, теряю время, теряю…

***

Битва при Политимете, после которой Филиппу-акарнанцу пришлось приложить поистине нечеловеческие усилия, чтобы поднять Александра на ноги.

Александр не участвовал в этом сражении. Но когда ты – это все, а все – ты…

Спитамен у Политимета уничтожил более двух тысяч македонян под командой Менедема и Карана. И пусть никто из этих двух тысяч не был ни сердцем, ни душой своего царя-мира, но ведь каждый был какой-то его частью. Минутный страх, самонадеянность, вздох, взгляд – каждый был чем-то… Почти две тысячи человек – чувств, настроений, движений…

Их не стало после той битвы. И врач-акарнанец приложил нечеловеческие усилия, чтобы вернуть к жизни своего царя, после этого, нанесённого согдийцем Спитаменом удара. Нечеловеческие…

***

- Спитамен не просто человек. И не только человек, - повторяет Гефестион.

- Если бы я сам был там – у Политимета, я бы победил его. А так – я лишь потерял… Ну где же Клит? Пир уже в разгаре, а он всё не идет! – восклицает нетерпеливо и даже чуть раздражённо Александр, после мучавшего его сна беспокоящийся о сыне Дропида. – Мне не хватает Филоты, - уже спокойнее шутит царь, обращаясь к Гефестиону.

Тот улыбается, хотя шутка, родившаяся два года назад, давно уже не кажется забавной.

Но вот дверь распахиваются настеж – и улыбчивый Иоллай-виночерпий вводит в пиршественный зал Клита, на ходу вручая ему полную чашу.

- Что в этом кубке, Иоллай? – отхлебнув, смеётся сын Дропида. – Это пьянит сильнее вина!

Виночерпий не отвечает, отходя к прочим гостям, провожаемый настороженным взглядом царя, пытающегося уследить, откуда черпает Иоллай своё вино.

- Радуйся, царь! – приветствует Александра кажущийся уже изрядно захмелевшим Клит, допив содержимое своего кубка, становясь на пути тревожного царского взгляда, скрывая на миг Иоллая, через миг объявившегося рядом - с двумя новыми кубками, полными искрящегося вина, достойного быть поданным на пирах у светлых трижды олимпийских богов…

***

Яблоко был брошено царём не в гневе.

То был жребий – и на гладком боку сочного и спелого плода золотом проступило одно слово.

СЛЕДУЮЩЕМУ.

Не было гнева и ссоры – лишь шутки и смех, и подаваемые Иоллаем кубки искрящегося рубиновыми искрами веселья.

- Что в твоих чашах, виночерпий? Это пьянит сильнее вина! - кричали гости, и Иоллай улыбался в ответ, поправляя венок из лоз на своём челе.

Он поил их бессмертием, он пьянил их бесстрашием, наполняя величием, поднимая каждого до уровня бога. И выше. Это он вложил золотистый плод-жребий в руку царю, который искал меч – не в гневе, а забавы ради искал…

Почему тяжелеет твой взгляд, Александр? Почему после очередного глотка путаются коридорами критского Лабиринта мысли, и так трудно вспомнить, чей же ты сын – Филиппа ли, Зевса-Аммона, Пелея Эакида… И сам ты – кто? Кто?!!

***

Это пьянит сильнее вина…

А перед глазами, чей взгляд тяжелее небесного свода – Аттал. Тот самый вечно хмельной дядя последней жены твоего отца. Тот самый Аттал, которого не замечали боги – потому что он умел стать невидимым для них.

И летит тяжёлый кубок через пиршественный зал – в голову пьяному хулителю, и отец падает у твоего ложа, сжимая в руке меч…

И мчатся брошенным кубком за Геллеспонт гонцы с посланием для верного Пармениона, а Филипп уже ушёл от тебя, отпущенный клинком в руках Павсания…

И боги – не видят, ослеплённые хмельными парами дыхания опытного пьяницы. Кроме одного бога – так похожего на улыбчивого Иоллая в этом его вечном венке… Вечном…

***

- Ты обязан мне жизнью, Александр, - обрывает поток твоих сумбурных, смешанных, как вода с вином в одном кубке, воспоминаний знакомый голос, становясь плотиной поперёк хмельного русла. – Расплатись со мной! Возьми мою смерть, сделав меня бессмертным!

Это Клит. Брат твоей кормилицы Ланики – Клит, сын Дропида, по прозвищу Чёрный.

- Бессмертным, Александр! Как ты! И вместе отправимся… - Клит задирает голову к высокому потолку, едва не опрокидываясь навзничь, но вовремя поддержанный оказавшимися рядом Гефестионом и Птолемеем Лагом. – Пойдём прямо сейчас! Сейчас же! На небеса! Хватит бороться с людьми и терять жизни в битвах при Политиметах! Забудь о Спитамене!..

Гефестион и сын Лага уводят Клита, и ты успеваешь услышать абсолютно трезвый голос Аминторида, так похожий на твой собственный, увещевающий разошедшегося Чёрного:

- Не время, Клит…

Не время? Но ведь здесь – всего лишь люди! Спитамены всякие, скифы немытые… И окровавленный берег Политимета, где напрасно и бессмысленно потеряны две тысячи частиц твоего Я.

Не время? Но ведь именно сейчас боги слепы – они не видят вас, - кроме, разве, одного, так похожего на улыбчивого Иоллая, сына Антипатра, в этом его вечном венке… Вечном…

- Решайся, царь! – через другую дверь, услужливо распахнутую всё тем же виночерпием, возвращается в зал Клит, уже облачённый в доспехи и с оружием. Гефестион и Птолемей лишь беспомощно переглядываются и разводят руками, стоя слишком далеко – у противоположной двери, через которую совсем недавно вывели захмелевшего сверх всякой меры сына Дропида.

- Сейчас, царь!

И виночерпий вкладывает в твою ладонь золотистое яблоко, когда рука твоя шарит в поисках верного меча, когда ты готов, подстегиваемый пьяным призывом Клита, броситься навстречу небесам…

Яблоко? Ты отбрасываешь прочь лучащийся свежестью сочный плод – и он летит точно в протянутую навстречу руку Клита.

Что там на гладкой кожице? Буквы? Слово…

"Следующему".

И за дверью, призывно распахнутой виночерпием, ждут Парменион с сыновьями, ждёт Линкестиец, ждут Эригий и Менедем…

Ждут тебя.

Но – жребий брошен. И следующим выпало быть Клиту.

Пока боги слепы… Сейчас!

- Трубите поход! – кричишь ты изумлённым музыкантам. – Мы идём на небо!

Это пьянит сильнее вина, Иоллай. Что ты намешал в своих кубках?

Смеётся Клит, шагая навстречу.

Ошалевшие музыканты переглядываются, но уже готовы огласить пиршественный зал походными мелодиями.

- Оружие! – кричишь ты нерасторопным стражам. – Где моё оружие?

Кто-то протягивает щит, но ты с досадой швыряешь тот под ноги, ступая на поверхность-мир, поднимаясь выше мира…

Боги не видят, боги не знают – кроме, разве, одного…

Ясеневое древко копья – подарка Хирона – привычно устраивается в руке. Где тут судьба? Я её изменю!

- Забери мою смерть, царь! – ещё на шаг приближается Клит. – И вместе – на небеса!

Подарок Хирона-кентавра. Удар-смерть, удар-жизнь. Я убью твою смерть, Клит! И свою… А потом, вернув богам жизнь, ставшую бессмертием, пойду с тобой на вершины Олимпа, сколько их ни есть – и выше! И вне!

Удар – смерть!..

И пир умолк, и рубиновые капли-искры вина-веселья брызнули алыми фонтанами крови из пробитого насквозь горла Клита, сына Дропида.

Почему все молчат? Почему не звучит походная музыка? Сейчас – лишь нанесу второй удар – удар-жизнь, - и мы отправимся на небеса…

"Следующему", - начертано золотом на румяном боку сочного яблока, падающего на пол из разжавшейся бессильно ладони Клита…

Кен и Гефестион хотят поднять его – плод-жребий, - и Кен оказывается первым, но потом передает маленькое спелое солнце Аминториду. Жребий…

***

Я не могу нанести второй удар, удар-жизнь – и никак не могу понять, что же мешает? Руки, протянутые ко мне? Устремлённые на меня взгляды? Вид бесформенным тряпичным кулем оседающего на залитый вином и кровью пол Клита?

Или переломившееся пополам древко копья-судьбы? И бесполезная ясеневая палка в моей руке, и бронзовый наконечник, пронзивший насквозь незащищенное горло брата моей кормилицы…

"Мне не хватает Филоты", - вспыхивает в затопившем мозг море хмеля дурацкая шутка.

У каждого – свой путь на небеса, Клит, но я не желаю отпускать тебя так! Я сейчас! Я – следом! Пока боги не видят! Все, кроме одного – в его вечном венке…

Успеваю извлечь обломок копья из тела Клита, и даже успеваю вонзить себе в горло бронзовый наконечник, не затупившийся за десять веков. И сломанное копьё – словно сломанная судьба.

Удар – смерть? Но ведь всё можно изменить!!!

Всё, что я успеваю – умереть за тебя, Клит. Я забрал твою смерть! Теперь – я…

Кто-то выхватывает обломок копья из ставших такими тяжёлыми рук. Кто-то уводит меня прочь из зала…

Никто не видит, как Клит, сын Дропида, по прозвищу Чёрный, входит в тот зал, где ждут меня Парменион и Филота, Линкестиец и Менедем, умница Эригий и Гектор, Никанор и Каран… И они смеются – пир, умерший здесь от удара моего копья, выплеснулся ТУДА, и мертвенно-бледные лица согреты и освещены румянцем и улыбками. Жди меня там, Клит! Я скоро!..

***

- Некоторые считают, что ты убил его.

- Но ведь ты знаешь, что это не так, Гефестион?

- Знаю, - ответил Аминторид, крутя в руке спелое яблоко с золотящимся вязью знаков словом на искрящемся боку.

"Следующему".

- Дай его мне, Гефестион.

Пожав плечами, тот неохотно отдает плод Александру.

- Клит, Кен, ты… - невесело усмехается царь, а после впивается зубами в сияющую кожуру сочного бока маленького солнца. – Я буду следующим.

- Но я – первым, - говорит Гефестион.

- Они считают, что я убил… А что говорят? – отбросив огрызок, спрашивает у друга царь.

- Кто-то бормочет: "Убийца друзей"…

- "Как ложен суд толпы!" – вспоминает популярное в кругу эллинской знати творение Еврипида Александр, не зная, что эту цитату из трагедии припишут Клиту, якобы укорявшему своего царя, якобы именно за неё и убитому царём в пьяном гневе.

- Каллисфен вовсю оправдывает тебя. Ты бы прочёл его последнее послание в Афины! – смеётся Гефестион, после чего цитирует на память придворного историографа. - "И тогда, желая утешить царя, я нашёл в себе смелость напомнить, что он побеждал, чтобы управлять и властвовать, а не быть рабом пустых мнений".

- И мнение философа, конечно, укрепило божественного владыку, до той поры расстроенного без меры смертью друга от своей руки, в вере в собственную непогрешимость? – с улыбкой поинтересовался Александр.

- Конечно! Ты ведь укрепился в вере, о, непогрешимый? – посмеявшись вместе с непогрешимым, Гефестион добавил: - Кстати, Анаксарх тоже поспешил записать свой совет упавшему духом царю. Тебе, то есть.

- И что за совет?

- Помнить, что Правосудие и Справедливость всегда рядом с Зевсом – царём богов, и именно потому он всегда прав – что бы ни совершил.

- Но ведь я – не Зевс, - напоминает Александр.

- Не Зевс? – переспрашивает Гефестион. – А ты знаешь, как зовут твоего сына?

- Сына? – удивляется царь. – Но ведь Роксана не…

- Барсина, - напоминает Гефестион. – Барсина, дочь Артабаза и вдова Мемнона, родила сына. Твоего сына… Александр, - произносит Гефестион, запнувшись на имени своего царя и друга, словно сомневаясь, то ли имя произносит.

- И как зовут моего сына? – глядя в глаза своему Патроклу, спрашивает Александр.

- Геракл… Твоего сына зовут Гераклом.

Гефестион умолкает. Но во взгляде его без труда можно прочесть: "Ты не боишься быть богом, Александр?".

Не стать богом. Быть.

- Твоего сына зовут Гераклом…

Глава седьмая. Белые крылья

Глава седьмая.

Белые крылья

- У тебя есть крылатые воины, Зу-л-карнайн? – кричали согдийцы с вершины "Скалы Аримаза". Что было в их голосах, разбивавшихся на тысячи осколков, срываясь с немыслимой высоты, – насмешка? Или – надежда?..

- У тебя есть крылатые воины, Зу-л-карнайн? Есть?

Надежда. Это всё, что им осталось. Это всё, что я оставил себе. Но там, на кажущейся неприступной вершине, меня ждала Любовь.

- У тебя есть крылатые воины, Зу-л-карнайн?..

***

- Почему вы отдали мне Бесса, Оксиарт? – спросил однажды Александр у своего всё ещё смущающегося при встречах с ним тестя. – Почему Спитамен отдал мне Бесса?

- Он отдал тебе тело, Александр…

Согдиец прав. Когда приехали плосконосые, с обветренными лицами посланники Спитамена и сообщили, что ты можешь получить Бесса – они не привели бактрийца с собой. И когда Птолемей Лаг с гипаспистами, агрианами и кавалерией ворвался в распахнутые настежь ворота пыльного городка Наутаки, оставленного в нём мятежного безумца, самовольно принявшего титул Царя царей после убийства Дария и назвавшегося Артаксерксом IV, - его даже не сторожили. Не было цепей и пут – лишь беспомощное тело.

- Он ведь не хотел, чтобы его называли Бессом, этот ополоумевший бактриец. Только – Артаксерксом. И вздрагивал всякий раз, когда кто-то случайно ли, нарочно забывал о запрете…

Ты помнишь его, царь? Обнажённый, дрожащий – он стоял у дороги, вдоль которой маршировала твоя непобедимая армия. Стоял, пряча лицо от шедших мимо, бормоча еле слышно:

- Не Бесс… Не бес… Артаксеркс!.. Четвёртый… Но – не Бесс…

И царь Александр, чудовищный, наводящий ужас Македонянин, Зу-л-карнайн, что значит – "Двурогий", – ты ехал последним, вслед даже не за пехотой – за обозом и медлительными, как черепахи, осадными машинами. Ты остановился прямо перед ним, укрыв от палящего солнца своей тенью…

Он вздрогнул – как от удара.

Он упал – как от удара.

Он вцепился дрожащими пальцами в полумесяц рогов тёмного силуэта, распростёртого на земле перед ним, бормоча, крича, умоляя:

- Не Бесс… Только не бес!.. Артаксеркс! Четвёртый! Какой угодно и кто угодно – только не бес!

- Не Бесс, - сказал ты тогда, отступая на шаг и небрежным движением руки пряча свою тень за спину, словно полу плаща – полдень миновал? Нет, просто время и небо уже не властны над тобой. - Не Бесс. Ты – Артаксеркс Четвёртый. Вероломный узурпатор и изменник, убийца своего законного царя Дария III Кодомана из рода Ахеменидов. И за свою измену ты достоин смерти.

А он целовал тебе ноги, а после – копыта пятящегося Буцефала, шепча благодарно:

- Только не Бесс!.. Артаксеркс… Убийца… Достоин смерти и самой жестокой казни…

Ты помнишь, что увидел в его лице, Александр? Помнишь, почему, отправляя бактрийца в Экбатаны на суд и расправу родственникам Дария, ты приказал обезобразить его, отрезав нос и губы?

Это было твоё лицо, Александр. Твоё, Зу-л-карнайн. Твоё, Двурогий.

Только – без тени. Без тени у ног, без теней в морщинах лица. В нём было пусто – не чисто (там столько грязи!), а именно пусто. В нём не было Бесса – в этом пустом лице.

- Ты застал Спитамена в Наутаке, Птолемей?

- Нет, - поклонившись, доложил военачальник. – Он уехал раньше, бросив пленника даже без охраны. Но жители передали его слова для тебя.

- И что же он сказал?

- Он сказал: "Это тело мне больше ни к чему".

***

- У тебя есть крылатые воины, Зу-л-карнайн? – истерически надрывалась неприступная Скала Аримаза. – Есть?..

***

Два года македонская армия, разделённая на шесть частей, во главе каждой из которых стоял Александр, сражалась с неуловимым и вездесущим Спитаменом.

Шесть Александров… Гефестион, Птолемей, Пердикка, Кен и Кратер. Шестым был ты сам. Всех шестерых, а чаще прочих - Кена и Кратера, скифы и бактрийцы с согдами прозвали Железными – потому что не видели военачальников Македонянина – они видели статуи Александра, отлитые из звонкого и твёрдого металла скульптором более умелым, чем Лисипп.

Два года и шесть Александров понадобились, чтобы потушить огонь сопротивления в Бактрии и Согдиане – огонь, разожжённый кем-то иным, почти равным тебе.

И на пепелище развеянного восстания ты запалил свой огонь – тот самый, искры которого донёс из пылающего Персеполя-сердца.

Там, на вершине Скалы Аримаза тебя ждала Любовь, и те, кто оберегал её, спрашивали с надеждой:

- У тебя есть крылатые воины, Зу-л-карнайн? Есть?..

***

- Как твоё имя?

Пленник бьётся, словно в приступе неведомой болезни, в тугих и жёстких объятиях удерживающих его цепей. С трудом удерживающих…

- Имя мне – Легион! – с пеной у рта визжит пленник. Согд, бактриец, скиф… Каждый из них, захваченных в многочисленных кровопролитных и изматывающих мелких стычках этих двух лет – каждый визжит, вытаращив безумные глаза, едва не разрывая надёжные цепи:

- Имя мне – Легион! Легион! Легион…

И не при чём здесь воинские подразделения гордых жителей города Рема в далёкой Италии – их легионы тебе не страшны, потому что бессильны перед мощью твоих непобедимых фаланг.

Но этот – тот, кому Легион – имя…

Два года – и все крики на один голос, и все пленники – на одно лицо.

Ты ведь уже знал его – каждую чёрточку, линию, морщину – знал, увидев и узнав его в сотне тысяч искажённых гримасой одержимости лиц, знал до того, как бывшие его союзники привезли тебе его голову.

- Как твоё имя?

- Имя мне – Легион!

Более ста тысяч – в один голос. Более ста тысяч – на одно лицо.

- Это ты… Бесс? – спросил ты очередного – скифа? согда? бактрийца? Но нет, они все были им – Спитаменом. И все отвечали через этого одного, спрошенного неосторожно.

- Только не Бесс! – и визг, и пена у рта. – Он износил это имя, он не удержал в себе суть – он выпустил меня наружу! Во вне! И имя мне – Легион! Но не Бесс! Больше – не Бесс! Больше небес! Выше! Вне!..

Он был почти равен тебе – почти… Почти же его, царь. Отдай ему стадо свиней, отдай стаду море и право шагнуть через край пропасти над бездной.

***

- Почему они выдали мне Спитамена, Оксиарт?

Твой тесть, по-прежнему смущающийся при встречах, мнётся неловко и долго молчит, прежде чем дать ответ.

- Потому что у твоих воинов были белые крылья, Александр. Белые крылья…

***

- У тебя есть крылатые воины, Зу-л-карнайн? Есть?!

***

Они стояли, замерев, на вершине своей, кажущейся неприступной, Скалы Аримаза, готовые подобно царю Эгею шагнуть в бездну или…

За их спиной ждала тебя Любовь. Ждала, со страхом выглядывая цвет паруса на горизонте, готовая шагнуть в бездну - или шагнуть навстречу.

***

- У твоих воинов были белые крылья, Александр. За спиной ставших под знамёна Спитамена была тьма – их крылья были черны, и имя им – Легион…

***

Там, на вершине скалы, которая неприступней всех Олимпов, меня ждала Любовь…

- У тебя есть крылатые воины, Зу-л-карнайн?

Я не думал о цвете их крыльев – я думал только о Ней…

Бесконечная, сводящая с ума путаница коридоров Критского Лабиринта – но Тесей ищет встречи не с ужасным пленником этих стен, а с их создателем.

- Подари мне крылья, Дедал! – попирая ногами распростёртую на каменных плитах пола двурогую тень чудовища, просит герой – Тесей? Ахилл? – Ты ведь можешь!

- Я уже потерял сына, герой… - отвечает мастер.

- Я уже потерял всё, мастер! Но там, на вершине ещё осталась Любовь! Сделай мне крылья! Ты слышишь их? Слышишь, как они кричат?..

***

- У тебя есть крылатые воины, Зу-л-карнайн? Есть?..

***

Где взял ты эти перья для крыльев, Дедал-мастер? Эти – маленькие белые перья…

- Говоришь, Любовь? – задумчиво оглаживает бородку создатель Лабиринта. – Крылья, говоришь, нужны…

И улыбчивый мальчуган с луком-игрушкой забегает в мастерскую, гремя стрелами-чувствами в крохотном колчане. За его спиной – крылья…

Никто не ведает, что их можно снять и надеть снова – и даже надеть на другого. Перья и воск…

- Сделаешь мне новые? – спрашивает мальчишка, протягивая мастеру оплывшие комки из перьев и воска.

- Опять слишком высоко поднялся? – улыбается Дедал, гладя мальчонку по вихрастой голове.

- Нет, слишком близко подлетел, - смеётся тот, захлёбываясь от воспоминаний и впечатлений. – Там такое сердце! Там такой огонь!…

А потом он замечает тебя и радостно тычет пальцем в укрытую панцирем грудь, со смехом произнося:

- Как у этого!

- Где же это ты нашёл такое пламя? – спрашивает Дедал.

И мальчишка охотно отвечает:

- В Азии. В Согдиане. На Скале Аримаза… - И нетерпеливо добавляет, вспомнив, зачем явился: - Ну, ты сделаешь мне новые?

- Подожди, - улыбается Дедал, кивая в твою сторону. – Ему тоже нужны…

И принимается за работу. Воск и перья. Белые перья…

- Только слишком высоко - не надо, - предупреждает мастер на прощанье.

***

- У тебя есть крылатые воины, Зу-л-карнайн? – кричат засевшие на Скале. – Есть?

- Посмотри вверх, Оксиарт! – предлагаешь ты предводителю осаждённых.

***

- У твоих воинов были белые крылья, Александр. И у тебя – белые…

***

И Любовь – ты ещё не знал, что Её зовут Роксана, - доверчиво шагнула тебе навстречу.

- Там такое сердце! – слышался смех крылатого мальчишки, возвращающегося к Дедалу за новыми крыльями. – Такой огонь!..

А ты не заметил, когда расплылись, расплавились крылья за твоей спиной – ты видел только Её.

- Неужели, это, наконец, ты?

Успеть донести хотя бы искру…

Успел.

- Там такой огонь!..

***

- Они видели белые крылья за спиной у тебя и у твоих воинов, Александр. Они поняли, что тень не при чём, - кивает Оксиарт, твой осмелевший тесть, на тёмный силуэт у твоих ног. Двурогий страшный силуэт. – Белые крылья… У Спитамена-Бесса за спиной был мрак. А твои крылья – белые…

***

- Только слишком высоко - не надо, - шепчет Дедал, не решаясь взглянуть на солнце, мастеря новые крылья для улыбчивого мальчишки с игрушечным луком. – Не надо слишком высоко…

***

Плосконосые скифы с обветренными лицами и кривыми ногами привезли тебе корзину. Они то и дело бросали внимательные взгляды раскосых глаз тебе за спину и бормотали меж собой:

- Белые крылья…

А после оставили корзину и уехали – вернулись в свою степь.

А в оставленной ими корзине была голова. Тебе уже было знакомо это лицо – ты видел эти черты в сотне тысяч других. Черты черт… Чёрт черты… Бес границы… Без границ.

Он был почти равен тебе. Почти…

Ты почтил его. Почти равного.

- Как твоё имя?

- Легион… - прохрипела мёртвая голова. – Мы ещё встретимся… - пригрозил перепачканный засохшей пеной рот.

- У моих воинов белые крылья, - ответил ты. – Белые крылья…

Глава восьмая. Индия – страна без чудес

Глава восьмая.

Индия – страна без чудес

- Почему издревле Индию зовут Страной Чудес? – спрашивает с досадой усталый бог, потерявший всё, что мог, даже надежду оставивший. Или всё же – оставивший надежду себе?

Что ты видишь в этом взоре, раджа Таксила, зовущий непобедимого Александра в свою землю и в земли прочих царей и царьков; в издавна разобщённые земли, объединённые лишь этим именем, что дали им эллины и персы – Страна Чудес.

Усталость? Да, несомненно.

Сила? Безусловно.

Власть? Бесспорно.

А что ещё? Что, Таксила?

- Почему издревле Индию зовут Страной Чудес?

- Потому что у нас всё не так, как у вас, - с достоинством отвечает потомственный кшатрий. – У нас совсем другой мир. Совсем другой – в нём даже нет тебя, Искандар.

И пугающий взгляд македонского владыки насквозь пронзает прикусившего язык царя Таксилы.

- Меня там нет? – спрашивает Македонянин.

Тёмное лицо индийца освещается вдруг невозможно белозубой улыбкой, чёрные волосы, убранные под непривычный взгляду эллина тюрбан, выбиваются жёсткими прядями, пряча сверкающие белками глаза.

- У нашего мира тысячи тысяч лиц! – говорит индус. – Для твоего мира, который весь на одно лицо, это уже – чудо…

Почему ты удивлённо прячешь улыбку, раджа? Почему озираешься, даже не пытаясь скрыть позорный для потомственного кшатрия испуг? Узнал, чьё лицо носит этот мир?

- Говоришь, тысячи тысяч лиц? – спрашивает македонянин, этот чудовищный человек-мир. – Может быть, мне удастся раствориться, потеряться среди них? Стать одним из тысяч? – с надеждой в голосе обращается к явившемуся к нему с миром, дарами и просьбами индийцу Александр. – Одним из тысяч, а не просто одним…

Смотри, Таксила, любуйся, царь-кшатрий – и не бойся представшего взору великого одиночества.

Не тысячи лиц, не миллионы людей – лишь он один, человек-мир…

- Будь моим гостем, Искандар! – радушно и искренне просит индус, угнетённый этим чужим одиночеством. – Я окружу тебя тысячами лиц – ты не будешь одинок! У тебя будут друзья, женщины, враги! Всё, что захочешь!

- И я не буду одинок?

- Нет, - обещает наивно уверенный в себе Таксила-царь.

И лишь опускает разочарованно голову Гефестион Аминторид, как всегда стоящий рядом со своим царём и другом, со своим первым Я…

Разочарованно роняет взгляд, безнадёжно, бессильно – потому что замечает недоступное пока прочим – как бледнеет кожа смуглого Таксилы, как растекаются черты его лица, принимая на себя и придавая хозяину иной облик.

Весь мир на одно лицо…

***

Быкоголовый конь со звездой на широком лбу уже стар – Александр всё реже садится на него верхом. Но царь снова и снова приходит к нему, гоня прочь давно отученных от любопытства конюхов.

- Доведи меня до Индии, Хирон. Я знаю – ты уже стар, и твоё нынешнее приношение почти закончено, мой "октябрьский конь"… Но там – на Инде, Акесине, Гидаспе, Ганге – там эти проклятые Скейские ворота! Там – конец пути! Кому как ни тебе это знать?

Вороной конь переступает с ноги на ногу, словно приглашая: "Садись! Донесу!" Но в огромных, замутнённых слишком долгими для коня годами глазах – вопрос:

- Зачем тебе Индия, Александр?

- Мне нужно чудо, Хирон. Чудо – а там их целая Страна!

- Ты сам теперь бог – для тебя уже нет невозможного, маленький Ахилл, - треплет рыжие кудри мальчишки старый кентавр.

- Но и чудес для меня нет – всё так, как должно быть, и иначе быть не может! А мне нужно чудо – чтобы вернуться… Вернуться человеком, Хирон. Мне нужно чудо – и тысячи лиц, среди которых можно затеряться, не растворяя их в своём лице – одном на всех. Хотя бы одно чудо – неужели не найдётся в целой Стране Чудес?

- Хорошо, я донесу тебя, малыш.

- Спасибо, Хирон!

И рыжеволосый мальчишка кланяется в копыта бородатому конечеловеку. Царь-мир перед своим верным скакуном.

А после вскакивает и уходит – порывистый, быстрый, подобный огню или ветру.

- Я донесу тебя, малыш, - храпит ему вслед старый конь, с трудом удерживая тяжесть непослушного тела на норовящих подломиться под весом копытах. – Это и будет чудом – единственным чудом. Других тебе уже не встретить и не найти даже в Стране Чудес.

И мир-Александр выплёскивается за край – хребет Гиндукуша – в Индию, в сказочную Страну Чудес.

И быкоголовый конь со звездой на широком лбу, тяжело переступая, несёт на себе этот мир.

Чудо?

Чудо…

- Ты вернёшься человеком, малыш. Ты вернёшься человеком…

Мир выплеснулся в мир, стёр меж мирами границы, мир так и не стал другим – ему уже не измениться. И стали одним лицом все лица, стало одним сном, всё что снится – стало так, и настало время проснуться, возвратиться в явь – если можешь ещё вернуться. Если ты ещё можешь…

- Ты вернёшься человеком, малыш, - хрипит, дрожа боками, но шагает вперёд быкоголовый конь. – Ты вернёшься…

Вот она – Индия! Где же её чудеса?..

Конь спотыкается – но упрямо несёт на себе целый мир.

Вот оно – чудо. И при чём здесь Индия? Разве, при том только, что Индия – это здесь. А других чудес здесь нет.

- Ты вернёшься, малыш. Вернёшься человеком…

***

- Иоллай!

Виночерпий не слышит. Виночерпий стоит за восточными воротами Нисы, вглядываясь в чащу леса, раскинувшегося на холмах вблизи города. Там, за этим лесом – синяя лента Инда. А дальше – Гидасп, Акесин, Гидраот, Гифасис… Пятипалая ладонь старика Океана, огородившая мир от мира.

- Иоллай!

Виночерпий не слышит – он с вожделением смотрит на восток.

Не докричавшись сына Антипатра, пирующие вернулись за столы – в конце концов, вино можно налить и разбавить самим, а выпить его тем более можно без бездельника Иоллая.

- Нам больше достанется!

Виночерпий не слышит. Он смотрит на восток.

Шаги царя беззвучны – словно не касаются земли его ноги, словно не человек ступает…

- Что ты хочешь увидеть там?

Иоллай вздрагивает, испуганный неожиданным вопросом, напуганный его задавшим.

- Я хочу увидеть то, чего ещё не видел.

Царь и виночерпий не называют друг друга по именам. Да и друзья ли они?

- Ты пойдёшь дальше? – спрашивает Иоллай, поворачиваясь к собеседнику.

Александр смотрит в глаза сыну Антипатра. Потом – на восток, туда, где растопырив пальцы-реки, лежит тяжёлая длань Океана. А потом – оглядывается. Туда, где пирует его утомлённое войско, где ждут его друзья. Где тяжело дышит в стойле быкоголовый конь с белой звездой в широком лбу.

- Да, я пойду дальше… Дионис.

Виночерпий вздрагивает снова – и вдруг склоняется в поклоне, срывая с головы венок.

- Я когда-то остановился здесь, - шепчет коленопреклонённый бог. – Я дал этому городу имя – Ниса. Имя города, в котором когда-то родился и рос, откуда начал путь. Дальше я просто не смог…

- Что же остановило тебя?

Виночерпий поднимает глаза – чтобы встретиться взглядом с царём. Во взгляде играют пламенем искры – отражение рождающегося на востоке рассвета. Но ведь ещё так рано, так далеко до восхода!

- Что остановило тебя? – повторяет вопрос царь.

- Ничего…

До восхода ещё далеко – и не его отблески играют в глазах царя. Это другой огонь.

- Там ничего нет, Александр. Даже чудес.

- Там – Страна Чудес, - возражает царь.

- Это ложь! Миф!..

- Ко мне уже явились послы Таксилы. Сисикот пришёл оттуда же – из мифа. Из ничего. Из чуда, которого нет.

- Там нет чудес, Александр, - настаивает бог-виночерпий.

- Значит, я принесу их туда, Дионис. Ты хочешь это увидеть? Ты пойдёшь со мной?

Бог смотрит на восток. Тьма ночи прячет линию горизонта – нет границы между небом и миром. Нет границы…

Бог смотрит на того, пред кем он встал на колени. Тень и тьма – и нет границы между человеком и миром. Куда ни глянь, всюду – он. Все – он. Всё – он…

- Я пойду за тобой. Я хочу увидеть то, чего ещё не видел.

- Чудо?

- Я давно не верю в них, Александр.

Но огонь в глазах царя продолжает гореть, становясь всё ярче… И бог начинает верить. И снова смотрит на восток, где нарождающийся восход кажется не более, чем отблеском огня в этих глазах.

- Я пойду за тобой, Александр! – шепчет бог, забывая подняться с колен.

- Не надо. Не сейчас, - усмехается царь. – Я по нужде отойду, потом в стойло к Буцефалу загляну… А на восток мы отправимся через десять дней.

И уходит. По нужде.

А коленопреклонённый бог прижимает влажные от росы ладони к пылающему лицу. Замирает, словно решая что-то важное – и вдруг начинает смеяться – взахлёб, дёргаясь в приступах неудержимого хохота.

Александр улыбается, уходя прочь.

- Это пьянит сильнее вина, правда, Вакх? – шепчет он, входя в стойло, где стоит один единственный конь – с широким, похожим на бычий, лбом и белой звездой посреди этого лба.

- Ты донесёшь меня, Хирон? Или лучше я – тебя?

Конь фыркает – словно от смеха, словно человек.

- Что сказал Бромий? – спрашивает старый кентавр, вслушиваясь в раздающийся неподалеку дикий одинокий хохот.

- Он тоже не верит в Страну Чудес. И в чудеса он не верит.

До Инда осталось всего ничего.

***

- Что там, на пути? – на десятый день спросил Александр у указывающих дорогу его армии послов Таксилы.

- Крепость ассакенов – Аорн, - ответили Индусы.

- Аорн?

- "Недоступная даже птицам", - подсказал переводчик.

У твоих воинов есть крылья, Зу-л-карнайн?..

- Даже птицам? – переспросил, улыбаясь, Александр.

Ни индусы, ни переводчик не осмелились повторить. Но это было не важно - они уже сказали всё, что должны были.

- У твоих воинов есть крылья, Зу-л-карнайн?..

- Ты пойдёшь дальше? – спрашивает коленопреклонённый бог…

***

- Иногда мне кажется, что своего коня ты любишь больше, чем мою дочь, - с наигранной весёлостью произносит мой тесть.

- Я люблю твою дочь, Оксиарт, - заботливо расчёсывая гриву Буцефала, отвечаю гордому согдийцу. Что ещё я могу ему сказать?

- Ты и друзей своих любишь больше, чем жену, - продолжает он. Весёлости в его голосе нет – да и не было её. Так, маска. - Гефестиона, например…

Не отвечаю ему. Потому что он не спрашивает. Потому что он знает ответ. Потому что он – тоже я.

Но Оксиарт не умолкает – потому что помимо ответов на свои незаданные вопросы он знает что-то ещё.

- Моя девочка… Роксана приделала тебе крылья… А на самом деле у тебя – рога!..

Он хотел произнести это так, будто обвинял меня в чём-то – а получилось смешно. До свадьбы невеста приделывает тебе крылья, а после – рога…

Не смеюсь только потому, что вижу, как он смутился, оценив более чем двойной смысл сказанного им в горячке. Не смеюсь – просто спрашиваю:

- Значит, только поэтому азиаты зовут грозного Искандара Двурогим?

Согдиец сокрушённо качает головой, пытается извиниться, объяснить, что не хотел сказать… Но взгляд его опущенных глаз натыкается на мою тень.

Зу-л-карнайн.

Двурогий.

А потом его взгляд встречает тёмный силуэт, отброшенный замершим неподалеку Буцефалом – и азиат окончательно теряет дар речи. Над конским крупом отчётливо виден человеческий торс. И бугрящаяся мышцами рука конечеловека солидно оглаживает бороду…

- Я люблю Роксану, Оксиарт, - говорю я тихо. – И даже тень твоей дочери для меня важнее всего на свете. Но у меня и у моих друзей тоже есть тени, Оксиарт.

Он хмурится – он не понимает.

- У твоих воинов есть крылья, Зу-л-карнайн?

- Да, - киваю в ответ. – У моих воинов есть крылья.

Он, наконец, отрывает взгляд от тёмных силуэтов на земле, живущих своей жизнью – своей прошлой жизнью.

- Какого цвета крылья у твоих воинов, Зу-л-карнайн?

- Белые, Оксиарт. Белые…

Моя двурогая тень жмётся к земле, не в силах оторваться, подняться выше…

- Ты, правда, любишь мою дочь, Александр? Или только её тень?

Как пронзительны глаза согдийца! Уголья, прожигающие насквозь, жала копий, вонзающиеся в самое сердце.

- Я люблю Роксану, Оксиарт.

- Тогда, - вздыхает он, - подаренные ею крылья поднимут тебя над землёй! Вместе даже с этим грузом! – кивает мой тесть на распростёртую у ног моих двурогую тень. – Только люби её…

Так просто – только любить…

И всё ещё пылает Персеполь, всё ещё пронзают небо над ним не желающие угасать искры, взвивающиеся над сердцем меня-мира.

Так просто – только любить…

- Знаешь, как называется скала, которую мы будем штурмовать завтра? – бросаю вслед удаляющемуся, успокоенному разговором Оксиарту. – Аорн! "Недоступная даже птицам"!

Согдиец замедляет шаг и оборачивается. Он улыбается.

- Моя скала звалась так же – на моём родном языке. У твоих воинов есть крылья, Зу-л-кранайн.

На этот раз он не спрашивает. Он знает.

- А у меня? – спрашиваю теперь я. Потому что не знаю.

- Только люби Её… - повторил Оксиарт. И ушёл.

За моей спиной фыркает Буцефал, а когда я повернулся на его зов, кивнул широколобой своей головой – вниз, под ноги.

Его силуэт не изменился – тот же конский круп, тот же человеческий торс.

Изменилась моя тень. За спиной были крылья.

Я знаю – они белые.

- А ты говоришь, что чудес не бывает, - с упрёком говорю Буцефалу.

Тот лишь фыркает.

А на следующий день мы взяли Аорн.

Скалу, недоступную даже птицам.

- Мне никто не поверит, - бормотал после штурма Птолемей, выдёргивая перо из белоснежного крыла за своим плечом. – Никто не поверит, если я напишу, как было на самом деле.

- Напиши, что по моему приказу ты со своим отрядом поднялся на соседнюю скалу – ещё более высокую. Что защитники испугались, что мы ударили сразу с двух сторон – сверху и снизу, и крепость сдалась.

Он так и написал – до всего любопытный Евмен показывал мне письма сына Лага, да и сам он не скрывал своих заметок, которые в будущем собирался собрать в книгу.

- Но ведь всё равно не поверят, - жаловался он потом. – Какая может быть господствующая высота поблизости, если скала, на которой стоит крепость, названа "Недоступной даже птицам"? Любому же ясно, что такое имя могли дать только самой высокой в окрестностях горе!

- Но ведь мы и впрямь ударили и сверху и снизу, - равнодушно пожимаю плечами. – В этом-то нет никакого обмана. А что не поверят…

- У твоих воинов есть крылья, Зу-л-карнайн?

- Я люблю тебя…

- Ты… такой…

У моей тени не было рогов. Только крылья.

Это так просто.

***

Чудес не бывает.

И я мстил за то, что их нет. Ассакенам, аспасиям, десяткам безымянных племён, поднятым своими безголовыми вождями на борьбу со мной.

Их вождями были брахманы – что-то вроде наших жрецов… А я был богом – кому же как ни им вставать на моём пути к богам этого мира? Где там ваш грозный Индра-громовержец? Пройденный мной путь стоит тысячи ашвамедх!

Но навстречу шли люди. Только люди. Всего лишь люди. И – никаких чудес!

Я врывался смертоносным смерчем в их города, придавал огню и мечу целые народы – мстя за то, что у них нет чудес.

Многочисленные армии? Дарий выводил навстречу мне более чем миллионную орду – и я побеждал его!

Фанатичное упорство? Я три года метался по Согдиане и Бактрии, ловя неуловимых и усмиряя ещё более непокорных – и усмирил!

Несметные богатства местных князьков? Я, смеясь, подарил кичившемуся своим состоянием Таксиле тысячу талантов серебра и несметно золотых украшений, а после рассказал о казне, хранящейся в Экбатанах – и он сказал, что подобное богатство просто невозможно… Он! Царь в Стране Чудес!

Их голодные мудрецы, часами стоявшие на одной ноге или спящие на ложе из воткнутых рукоятями в землю кинжалов? Я на их глазах вошёл босиком в огонь, а потом показал шрамы от ран, полученных в битвах – смертельных ран! И эти хвалёные йоги падали предо мной ниц, умоляя научить, поделиться…

- Здесь нет чудес, Искандар, - с грустью сказал мне Калан, один из местных гимнософистов, как обозвал их Анаксарх, уже примеривший на новый мир наряды мира старого.

- Почему, мудрец?

- Здесь уже есть ты…

Кровь, огонь, казни и побоища – я мстил Стране Чудес за отсутствие чуда.

Расточительная щедрость, безрассудная смелость – мстил и так, раздаривая накопленное, стремясь отдать последнее – жизнь…

- Оставь надежду…

Я не надеялся уже на чудо – и мстил за это.

А потом чудо свершилось.

На пути бушующего бога встал человек.

- Как мне обращаться с тобой, Пор?

- По-царски!

Он знал, что ждёт непокорных, встающих у меня на пути, знал, как щедр я с теми, кто предо мною склонился…

Когда мои послы передали гордому радже требование встретить меня на границе его княжества и признать мою власть, он сказал, что сможет выполнить лишь одно из этих требований.

Он ждал меня на том берегу Гидаспа.

Пятьдесят тысяч пехоты, три тысячи кавалерии, тысяча колесниц и почти полторы сотни боевых слонов.

И ещё – сам раджа Пор, решившийся бросить мне вызов.

- Я слышал, - отвлекая меня от наблюдения за армией индусов на противоположном берегу, произнёс Калан, усиленно делая вид, что обращается не ко мне, а лишь размышляет вслух, – что раджа Пор успел совершить четыре Ашвамедхи. И Индра, напуганный его растущим могуществом, уже теперь послушен воле могучего князя.

- Индра – ваш Громовержец?

- Теперь он – личный громовержец раджи Пора, - пробормотал индус, изучая тень под ногами. Мою тень. И спросил неожиданно, бросив пытливый взгляд на переминающегося с ноги на ногу Буцефала, дрожащего от усталости и старости: - Сколько "приношений коня" совершил уже ты, Зу-л-карнайн?

Быкоголовый конь подо мной вздрогнул сильнее.

- Не я приношу его в жертву, Калан. Он несёт меня в этот раз.

- Этот – который? – допытывался индус, переводя взгляд с меня на дряхлого уже скакуна.

- Этот – второй раз, - мне не было смысла лгать. Это приношение почти окончено. Ещё каких-то три года.

- Он несёт тебя? – и снова взгляд – с меня на Буцефала, туда-сюда. - Это твоя жертва?

- Это дар, Калан. Или проклятье – кому как.

Индус помолчал недолго, всматриваясь сквозь сгущающийся туман в противоположный враждебный берег.

- Пор совершил четыре Ашвамедхи, - повторил он.

- Что ж? – дергаю плечом. – Наконец-то я встретил достойную меня опасность…

Соверши чудо, раджа Пор! Останови меня!..

- Как мне обращаться с тобой, Пор?

- По-царски!

***

- Мне нужно чудо – чтобы вернуться. Вернуться человеком, Хирон.

Конь спотыкается – но упрямо несёт на себе целый мир.

***

Конь под царём споткнулся, но устоял. И снова споткнулся, и ещё раз…

Он стоял – деревянным пугалом посреди уже готовой вспыхнуть Трои-Илиона; стоял, уже выплеснув из себя последние капли бессмертия – героев, полубогов. Он уже всё выплеснул наружу – но продолжал стоять, мечтая увидеть деревянными своими глазами (надо же! догадался какой-то умелец изобразить глаза на деревянной морде!) первые языки над казавшейся неодолимой твердыней.

Над городом, две трети стен вокруг которого возведены богами, две трети жителей которого – полубоги с полувечностью, полубессмертием в крови.

Или это не только город? А что же? Мир. Созданный богами и лишь доделанный (или – ещё не доделанный?) людьми.

Мир.

И деревянный конь стоит посреди, мечтая увидеть первые языки неизбежного грядущего пожара.

Конь споткнулся под царём – но устоял. Остановился, тряхнул быколобой головой, отгоняя невидимое…

Вокруг не было города. Пока не было – но быкоголовый жеребец стоял посреди него – города, которого не было пока.

- Наконец-то я встретил достойную меня опасность – прошептал царственный наездник, во все глаза разглядывая противоположный берег – сквозь кажущуюся сплошной стену тропического ливня.

Стена воды от земли до неба, так похожая на кривое зеркало, коверкающее привычные взгляду очертания, но не мешающее узнавать знакомое.

Зеркало. И искажённое отражение разрастается, увеличивается – но остается отражением.

И огромный индус на огромном слоне – разве не похож он на застывших на этом берегу царя и его быкоголового скакуна? Похож. Как две капли воды…

Как две капли воды похожи на одну. То же – но в два раза больше.

Старый конь споткнулся снова – споткнулся, стоя на месте. Но устоял.

- Приношение окончено, малыш, - прошептал мудрый старый кентавр, пряча от взгляда ученика стрелу с измазанным чёрной слизью наконечником. – Осталось чуть-чуть.

Чуть-чуть. Стена воды - поднявшаяся на дыбы река, замершая меж небом и землёю. И там за мутной гладью этой непроницаемой стены – искажённое отражение, похожее, как две капли воды…

Грань. Кто-то должен переступить, кто-то – отступить. Иначе быть не может, а значит, будет так.

- Приношение окончено, малыш.

- Ты обещал мне чудо, Хирон. Одно единственное чудо – чтобы я смог вернуться.

И чудо было.

Деревянный конь посреди готового вспыхнуть города, которого пока ещё нет, вздохнул – и поднялся на дыбы.

Быкоголовый конь с белой звездой посреди широкого лба, спотыкающийся на ровном месте – прыгнул.

Раджа Пор, величественно восседающий на своём огромном слоне, взирающий снисходительно сверху вниз на топчущихся на противоположном берегу чужаков, знал, что они не смогут переправиться; знал, что это невозможно; знал, что измождённым походом завоевателям с запада не справиться с его могучей армией.

Не смогут… Невозможно… Не справиться…

Он знал.

Раджа Пор не знал, что безбородому юнцу – царю Александру, возомнившему себя непобедимым, обещано чудо.

Всего одно.

Быкоголовый конь прыгнул.

- У твоих воинов есть крылья, Зу-л-карнайн?..

Говорят, Пегас родился из крови убитой Персеем Горгоны. Крылатый конь? Бывает ли такое?..

Быкоголовый скакун прыгнул – с места, на котором спотыкался даже стоя. Так не прыгают – так взлетают.

Даже когда одинокий безумец, разбрызгивая искры рыжей шевелюрой, ворвался в ряды его воинства – царь Пор всё никак не мог поверить.

Не смогут… Невозможно… Не справиться…

Он не мог поверить – и послал навстречу чуду своего сына с колесницами и кавалерией…

Огненноволосый бился пешим – вороной конь с белой звездой во лбу застыл деревянной статуей на берегу, и над неподвижным крупом бились на ветру безумные крылья – невозможно белые крылья…

Огненноволосый был один – не было отвлекающего манёвра и переправы через взбесившуюся реку на набитых соломой мехах. Кратер не ждал сигнала в лагере, Кен и Пердикка не форсировали Гидасп вместе со своим царём – Александр был совершенно один.

Александр хотел чуда.

Александр хотел вернуться.

Истр, Граник, Пинар…

Все эти реки слились в одну, все эти битвы смешались в этой…

Пор не мог поверить. Никто не мог…

Чудо?

Навстречу огненноволосому безумцу зашагали слоны. Пехота. Резервные остатки кавалерии и боевых колесниц, основную часть которых этот – сумасшедший? одержимый? – уже расшвырял по всему размытому непрекращающимся ливнем берегу, опалив искрами, разлетающимися от его шевелюры. Опрокинутые колесницы пылали – несмотря на продолжающийся дождь. От конских и человеческих тел воняло палёным…

- Как мне обращаться с тобой? – разнёсся над берегом крик.

- По-божески… - глухо прозвучал в ответ голос сына раджи. Прозвучал – и смолк. Боги обращаются со смертными только так – как со смертными.

Языки невозможного огня, истошные вопли обожжённых, распахнутые безумно глаза и разинутые рты бегущих в панике – и этот огненноволосый всё ближе и ближе…

***

Кратер все-таки переправился на противоположный берег. И Кен с Пердиккой, и другие.

Им не пришлось сражаться, да они бы и не смогли после изматывающей переправы.

Всё было кончено. И языки угасающего огня на размытом нескончаемым ливнем берегу, медленно, нехотя клонились к сырой земле, словно желая полюбоваться своими отражениями в зыбкой глади огромных грязных луж.

Двое застыли посреди поля недавнего сражения-побоища.

- Как мне обращаться с тобой? – устало спросил Александр у сумевшего до сих пор устоять на ногах, осмелившегося не пасть перед ним ниц индийского раджи.

Пламя гасло, пропадая в глазах молодого царя. И мокрые от дождя и пота его волосы вовсе не огненно-рыжие – как могло такое почудиться? Нет в слипшихся под ливнем локонах и намёка на цвет пламени. Но – что это? Искры?..

Серым да седым дымом кажутся кудри безбородого македонянина могучему Пору. И слышится непомерная усталость в дымно-белёсом голосе:

- Как мне обращаться с тобой?

Кто он – стоящий перед тобой победитель, задающий неправильный вопрос? Бог?

- По-божески… - эхом бьётся в ушах раджи умоляющий вскрик сына. Где теперь его сын? Огненноволосый бог поступил с ним по-божески.

Кто же он, задающий странный вопрос побеждённому врагу:

- Как мне обращаться с тобой?

Что в его взгляде, глубина которого всё ещё играет огненными бликами, брызжет искрами, опаляя лицо тебе в ожидании ответа на вопрос:

- Как мне обращаться с тобой?

Кто он? О том ли спрашиваешь себя, раджа Пор, застыв безмолвным истуканом перед победителем? Кто ты – сумеешь ли ответить?

- Как мне обращаться с тобой?

- По-царски, - отвечает раджа Пор.

И вспыхивает пуще прежней ярости радость во взгляде победителя – вспыхивает новым вопросом:

- Как с царём?

- Как царь…

***

Деревянный конь замер посреди полыхающего огнём мира. Вот уже первые языки коснулись легко поддающегося дерева не колыхаемых дыханием боков, вот уже фигура полностью охвачена жадным пламенем…

Но ещё долго живет взгляд изображённых неизвестным умельцем деревянных глаз. Не сами глаза – только взгляд.

Туда, где стоит молодой царь Александр, наконец-то могущий вернуться – вернуться человеком.

Всё, что мог сделать бог, он уже совершил – большее не под силу богам.

- Как мне обращаться с тобой?

И правильно ответил побеждённый индус – ни в коем случае не "по-божески"! Он ответил:

- По-царски…

Потому что богам большее не доступно. Но царю Александру…

Человеку Александру – по силам…

Протянуть побеждённому руку.

***

Деревянный конь рос на берегу присмиревшего Гидаспа; рос, любуясь зрелищем одержанной победы.

Буцефалия и Никея.

Два города на двух берегах могучей реки. Последнее чудо.

Деревянный конь возвышается на восточном берегу, а не на западном. И говорите, что хотите, трясите в воздухе истёртыми пергаментами карт или свитками с запечатлёнными рассказами очевидцев и отчётами участников.

Деревянный конь переступил Гидасп – победив свою старость и смерть на западном берегу, он перенёсся на восточный берег.

Никея – она вовсе не победе над раджой Пором посвящена, а потому и стоит на западном берегу – как памятник последнему чуду.

- Мы возвращаемся? – вопрошают утомлённые походом воины и их командиры, командиры и их воины. Бесчисленные люди, в чьих лицах нельзя не узнать твои черты. Люди…

- Да, мы вернёмся, - шепчешь ты, поглаживая кажущиеся живыми, вздымаемыми дыханием стены-бока деревянного коня, выросшего на берегу реки. – Мы вернёмся – людьми. Ещё немного – и вернёмся…

- Ты не боишься, Александр? – спрашивает Гефестион, словно отражение в зеркальной глади, повторяя твой жест.

- Чего? – удивляешься ты искреннему беспокойству в его голосе.

- Опоздать вернуться, - выдыхает твой друг, который даже больше ты, чем ты сам.

- Мой срок отмерян договором с богами, мой верный Патрокл, - кривишь в усмешке губы, не в силах уже улыбнуться искренне.

- Твой срок – да. А прочие? Я ведь тоже победил Пора…

Да, Страна Чудес подарила больше, чем одно чудо – больше, чем прыжок деревянного коня с берега на берег. Или Страна Чудес здесь вовсе не при чём? И чудо и впрямь было лишь одно – то, что позволит тебе вернуться человеком?

А другие?

Гефестион тоже победил Пора. Того же? Другого? Наверное, другого, потому что побеждённый тобою на Гидаспе Пор сейчас ловит для тебя слонов и присылает всадников в твою армию.

Но Гефестион тоже победил Пора. А Гидраот и Гидасп, реки-братья, реки-сёстры, похожие друг на друга словно близнецы, в конце концов, сливаются не так далеко на юге в один поток, чтобы вместе вплестись голубыми прядями в ленту Инда, несущего свои воды к южному краю Ойкумены.

Гидраот и Гидасп – две реки, похожие друг на друга, как… Как Ахилл и Патрокл. Как Александр и Гефестион. И даже боги будут введены в заблуждение.

Кто из вас двоих – ты? Кто – Александр, а кто – Гефестион? Кто побеждал Пора на берегах Гидаспа, а кто – при переправе через Гидраот?

Даже боги будут сбиты с толку.

- Я тоже победил Пора…

- И как ты поступил с ним?

Протянуть руку побеждённому – такое под силу Александру-человеку.

А Александру-богу? Тому, который даже больше Александр, чем сам Александр?..

***

Огромный слон осторожно вынимал гибким хоботом дротики и стрелы из тела израненного раджи, похожего на другого раджу, как… отражение в зеркальной глади. Его тоже звали Пор.

Македонянин шёл к израненному врагу, переступая через бесчисленные мёртвые тела, а иногда и не переступая – шагал по смерти, над смертью, выше смерти… Словно бог. Словно ли?

- Как мне обращаться с тобой? – спросил словно бог у израненного врага. Словно?..

***

- Как ты поступил с ним?

- Твой срок отмерян договором с богами, Александр… Значит, Александр всё-таки ты…

- Мы вернёмся, Гефестион. Вернёмся людьми!

- Ты не боишься опоздать?

***

Странно – вид полноводного Ганга не вызывал никаких чувств. Может, потому, что чувства отстали, затерявшись в полувеке позади?

- Ты пойдёшь дальше? – подобострастно заглядывая мне в глаза и то и дело оглядываясь на несущий свои волны к Океану Ганг, спросил Иоллай, совсем не похожий сейчас на шумного весельчака Диониса Бромия. – Пойдёшь?..

Радуйся, полноводный Ганг, верная рука седого от рождения Океана, как и Инд, впившаяся в берег цепкими голубыми пальцами притоков. Радуйся нашей встрече, радуйся расставанию…

"Македония слишком мала для тебя. Да и весь этот мир…"

Хочешь вырасти ещё больше, мир? Хочешь, я переступлю и Ганг – руку-реку Океана – и ты вырастешь? Я буду делать шаг за шагом… Не делать – создавать! Шаг за шагом – создавать свой мир. Без чувств, без волнений – лишь бессчётные стадии расстояний, иссечённых реками и горными хребтами, непроходимыми чащами и непреодолимыми пустынями…

Достаточно сделать шаг.

Сотворить шаг…

Без чувств, без волнений и переживаний, без души, без любви – все они отстали, затерявшись в полувеке позади, на размытом многодневными ливнями берегу Гифасиса. На западном берегу Гифасиса…

- Я не пойду дальше, Дионис. Я и так уже переступил через возможное.

Индия не была Страной Чудес. Индия была просто страной – как любая другая. И заканчивалась у Гифасиса.

Индия не была Страной Чудес – она стала ей.

Станет.

Какие-то полвека…

- Почему? – с собачьей преданностью заглядывает мне в лицо бог-виночерпий.

Почему? Сделай я шаг, два, пройди я ещё десяток стадий, сотню, тысячу – и мир вырастет, и бог-виночерпий преданным псом будет бежать следом, рабски кланяясь, едва ли не вылизывая сбитые о творимые стадии растущего мира пятки.

Я обманул их. Я нарушил договор. Я вышел за свои тридцать три – преступил через грань, перелетел на подаренных белоснежных крыльях – выше, вне, не задев, не коснувшись отмерянного предела, установленного срока…

И что-то обронил – там, за спиной, в полувеке, в полумире. Мире, созданном мною и мною покорённом – без чувств, без переживаний и волнений, без души, без любви.

Почему я не переступлю через созданный мною Ганг? Потому что…

- Она ждёт меня, бог. ОНА…

Пусть в сердце вонзаются стрелы, пусть в пятки душа уходит. Но пусть и душа и сердце – будут. Пусть будет, во что вонзаться стрелам.

Жди меня, богиня-лучница, я возвращаюсь.

Дионис отворачивается – полюбоваться в последний раз полноводным Гангом. Спрятать от случайных свидетелей слёзы.

У бога нет Её. Никто не ждёт его Там, Тогда – в полувеке позади, в сотнях и тысячах отмерянных стадий. Отмеренных-примеренных. Примиренных – приделанных к ставшему малым мне миру.

Пора возвращаться. Радуйся, полноводный Ганг!

Плачь, пряча слёзы, бог-виночерпий.

Пора возвращаться.

Через обманутое время, через придуманное пространство – на дождливый берег Гифасиса.

***

- Мы не сможем идти дальше сейчас, - хмуро говорит Кен, сын Полемократа, медная статуя с моим лицом. Его, как и Кратера, скифы на Яксарте и Оксе прозвали Железным. И вот… - Сейчас мы не сможем идти дальше, Александр. Может быть, через несколько лет, когда…

- Когда? – спрашиваю своего железного полководца.

Он не знает ответа. И никто из них – столь похожих на меня – не знает. Разве что, Гефестион, но он больше я, чем даже я сам. Моё приношение окончено, деревянный конь уже стоит посреди Трои, и первые языки поднимающегося над Крепкостенной пламени уже лижут тяжело вздымающиеся доски боков.

Три года – слишком мало, я уже не смогу, не успею вернуться, Кен, сын Полемократа, прозванный врагами Железным.

- Мы не сможем идти дальше сейчас, - упрямо повторяет гиппарх. Но я слышу – он пойдёт. На одном упрямстве и чувстве долга, но пойдёт. Даже если не сможет, даже если сейчас…

- Мы не пойдём дальше сейчас, - говорю я десяткам людей-статуй с моим лицом. Медь, бронза, железо, золото… Они пойдут. Лишь бы смог пойти я.

Не сейчас – сейчас не хватит даже их упрямства. Но потом…

Потом.

Как это случилось перед сражением у Исса – когда мы обогнали Время.

Сейчас. Вот оно было – и вот оно уже за спиной – грань, предел, назначенный и отмерянный срок.

Выше и вне!

Выше! Вне…

И полвека – за спиной. И мир стал больше, но, как и прежде, остался мал мне.

Но дальше я не пойду.

- Почему? – спросит бог-виночерпий, преданно глядя в глаза.

Глядя – и не видя. Не видя огня – того, что не увидел я, переступив отмерянный срок, установленный предел. Огня, жадными языками тянущегося к тяжело вздымающимся и опадающим бокам деревянного коня посреди моей Трои.

В моих глазах нет этого огня. Медь, бронза, железо, серебро, золото, играющие отблесками солнца созданной мною Страны Чудес. Металлические блики – но настоящего огня нет.

Железный Кратер, Железный Кен, Медный Птолемей, Бронзовый Пердикка…

Но нет огня – дара Прометея людям. И нет людей, достойных дара – статуи из металла, статуи из камня, статуи…

Я возвращаюсь – чтобы бросить себя в пылающий горн настоящего, лечь под молот времени на наковальню договора с богами.

Я возвращаюсь – чтобы вернуться.

***

Как только ни звали меня…

Александр – имя, данное отцом и матерью.

Искандар – непослушными языками азиатов.

Зу-л-карнайн – языками непослушных азиатов…

Теперь вот – не сейчас, а оставив вопреки договору между собой и установленным сроком стену толщиной в полвека, – Андрокотт… Или – Чандрагупта. Тоже имя – не хуже других и не лучше.

Чандрагупта – родоначальник династии Маурьев, основатель империи Маурьев, раскинувшейся от Инда до Ганга.

А Маурьев ли, Муравьев ли – кто там разберёт теперь в том месиве из языков и наречий, на котором крепились тяжёлые блоки многоярусного зиккурата Этеменанке – поднявшегося до неба храма-башни в Вавилоне.

Маурьи – муравьи – мирмидоны…

И вечно юный Чандрагупта - Андрокотт – Зу-л-карнайн – Александр – Ахилл…

Кто теперь разберёт?

Теперь…

Не "сейчас" – застывшее на дождливом берегу Гифасиса, остановившее безрассудного македонского завоевателя, вынужденного уступить не вражескому – своему войску, желающему вернуться.

Не сейчас – теперь.

Оказывается, есть разница.

Оказывается, огромная разница.

Полвека - и пространство от Инда до Ганга.

- Почему ты возвращаешься?

- Потому что я царь муравьев, а не Маурьев.

И обманутое Время радостно бросается навстречу обманщику. Чтобы, подобно любящей матери, прижать шалуна к заплаканному лицу (дождливый берег Гифасиса…), а после отшлепать как следует за выходку.

Но главное – была выходка.

Был – выход.

Полвека, полмира…

- Почему ты возвращаешься?

Наверное, я не отвечу плачущему богу.

Или отвечу:

- Не плачь, бог. Я ещё вернусь. Ещё не раз…

Вернусь.

Почему?..

Подарок Прометея.

Дар.

Проклятие.

Краденный огонь…

Где ваши не знающие промаха стрелы, Парис и Феб? Я возвращаюсь… Ах, да! Ещё рано для стрел, ещё целых три года…

И пусть муравьев зовут Маурьями, а Александра – Андрокоттом…

Это будет потом – через полвека.

А я возвращаюсь.

И Железный Кен хмуро повторяет:

- Мы не сможем идти дальше сейчас…

А потом металлические маски их лиц – Кена, Кратера, Пердикки, Птолемея, Певкеста, Неарха, Гефестиона – осветятся улыбками.

Сейчас – не сможем. Но мы уже смогли – потом. Полвека спустя, мы полмира прошли, и теперь…

- Мы возвращаемся, Кен. Объяви по армии – мы возвращаемся. Сейчас. В сейчас.

***

Дионис-Иоллай последний раз оглядывается на полноводный Ганг.

- Никто не поверит, что ты был здесь, Александр.

- Пусть.

- И что будешь здесь – тоже никто не поверит.

- Пусть.

- И что…

- Пусть. Я возвращаюсь. Человеком.

Дионис вздыхает. Шумно вздыхает – не зря прозван Бромием.

- Можно, и я тоже?

- Вернёшься тоже? – спрашиваю у бога.

- Вернусь человеком…

Выше и вне.

А возвращаться извне, спускаться вниз – это тяжело. Это больно. Падение с высот, недоступных богам…

- Можно? – спрашивает бог.

- Зачем тебе?

- Вина хочу выпить. И опьянеть. От амброзии с нектаром уже тошнит.

Мы хохочем вдвоём с богом. И возвращаемся.

Сейчас.

В сейчас.

Глава девятая. Возвращение. "Встретимся в Вавилоне!.."

Глава девятая.

Возвращение. "Встретимся в Вавилоне!.."

Который из нас – я? Боюсь, мне уже не понять. А потому стремлюсь избавиться от лишних Я. Я стремлюсь избавиться. Я устал быть больше, чем я – я хочу стать только собой.

Чудовищный мегахейр спешит вырвать из представляющегося бесконечно огромным тела лишние руки-ноги, отсекает лишние головы, громоздящиеся на неохватно широких плечах, гонит прочь из бездонного нутра лишние души.

Я устал быть больше, чем я. Я хочу быть собой…

И я, взявший для разнообразия имя Кратер, отправляюсь с обозом, третьей частью войска и боевыми слонами, захваченными в небогатой на чудеса Стране Чудес, через Арахозию, Дрангиану, Арию…

И Я-Кратер кричу прочим Я:

- Встретимся в Вавилоне!

Или встреча войск была намечена в Кармании? Какая разница, если всё, что я хочу – быть собой. Одним. Не больше, чем просто я.

Или – не быть. И Я-Кен, прозванный Железным в скифских степях, падаю лицом в полноводный Акесин, стремясь достичь дна раньше, чем меня успеют спасти.

- Он мёртв, царь, - вздыхает склонившийся над телом Филипп-Акарнанец.

А я смотрю в лицо себя-Кена, в железную маску поверх одной из своих душ, на которой словно высечено: "Встретимся в Вавилоне!"

Я даже шагаю следом – но Акесин расступается, его воды расходятся в стороны мутными стенами, образуя коридор: иди – не хочу.

Не хочу.

Иду.

Но – у каждого свой путь. И путь меня-Кена – не мой путь. Только его.

Выхожу на берег. Выхожу сухим – и воды смыкаются за спиной. У каждого свой путь.

Я устал быть больше, чем я. Я хочу быть собой.

И тысяча парусов скользит по Инду, неся меня к Океану. Меня, меня и ещё одного, и ещё…

И Я-Неарх кричу себе с палубы флагманской пентеры:

- Встретимся в Вавилоне!

Или речь шла о Сузиане? Какая разница…

Я устал быть больше, чем я.

И Я-Леоннат остаюсь в землях оритов, чтобы построить здесь город – ещё одну Александрию, а после дойти вдоль берега до Кокали, чтобы, до боли в глазах всмотревшись в горизонт, увидеть тысячу парусов флота Меня-Неарха, а после вместе дать бой осмелившимся на восстание оритам, разменяв пятнадцать человек, пятнадцать Я – на шесть тысяч… Расставаясь со Мной-Неархом, Я-Леоннат кричу вслед уходящим от причала Александрии Оритской кораблям:

- Встретимся в Вавилоне! – и сам продолжаю путь вдоль берега.

Всё не важно.

Я устал быть больше, чем я.

***

Здравствуй, смерть! Или вернее сказать – радуйся!

Олимпийцы нарушили договор – как нарушали договоры всегда. Не зря воды Стикса чернее ночи.

В землях маллов меня ждала Троя.

Крепкостенный Илион, чьи бастионы возведены богами.

Город-легенда, уже задержавший меня однажды на десять лет.

- Это ведь не может быть Троя, - прошептал Певкест, вглядываясь в очертания знакомых стен.

- Мало ли что не может быть, - помрачнел Гефестион.

Мало ли что не может быть. В землях маллов меня ждала Троя. Та самая. И солнечный лучник Феб лучезарно улыбался, натягивая лук, и Парис Приамид снова накладывал стрелу на тетиву…

- Мне осталось всего два года – и я не могу десять лет торчать у этих стен!

Мало кто успел понять, мало кто услышал мои слова. И опередить меня не смог никто.

Радуйся, Троя! Мне не нужны тараны и лестницы – я шагаю в небо, и белые крылья бьются за моей спиной.

Белые крылья.

- У твоих воинов есть крылья, Зу-л-карнайн? – хохочет мне в лицо Феб, спуская тетиву. В лицо. В упор.

А потом улыбка сползает с его лица, стекает струйкой крови из разбитых ударом моего кулака губ. Аполлон кувыркается через голову, валясь по ту сторону стен, в кучу строительного мусора – эта Троя строилась второпях, и за неприступными стенами нет ничего. Только боги и люди с оружием в руках. Но мне всё равно – потому что у моих воинов есть крылья. А посреди наспех возведённых небожителями стен мне уже видится (чудится, грезится…) огромный деревянный конь…

Мало ли, что никто не вводил его в круг этих стен, у которых и ворот-то нет. Ни Скейских нет, ни Дарданских…

Кажется, я не взял оружие. Кажется, это уже не имеет значения – потому что, скинув со стены мышиного бога, солнечного лучника Феба, я шагаю следом…

- У твоих воинов есть крылья? – сплёвывая кровь и зубы, скалится щербатой лучезарностью Аполлон, поднимая лук. – В этих стенах нет ворот!

Он не понимает, как мало это значит – только вздрагивает, замечая искры, разлетающиеся по ветру от моих волос. А я огнём вгрызаюсь в ряды набитых битком в эти стены богов и воинов, прожигая себе путь, заливая алыми отблесками проложенные в толпе переулки, улочки, площади…

- Да убейте же его, наконец!.. – мышиным писком, волчьим воем, дельфиньим скрежетом режут мне слух вопли Феба. Назло ему сверкают пятки – босым и голым иду по крови, сжигая души, губя бессмертья. Они напрасно забыли сделать ворота в стенах – теперь едва ли они сумеют уйти отсюда…

- У твоих воинов есть крылья? – теряя перья, летели вслед мне слова и стрелы. Летели вслед – и в следы вонзались, не успевая за блеском пяток, хранящих душу.

Мне было тесно в этих стенах. Тесно. Тесно…

- У твоих воинов есть крылья? – на миг ослепило шальное солнце, лучом-стрелою входя под сердце…

***

У них были крылья. Белые…

- Держись, Александр! – крикнул Певкест, прыгая со стены в толпу окруживших меня лучников, в лице каждого из которых без труда можно узнать мышиную или волчью маску Феба. – Держись!

У Певкеста тоже нет оружия – только щит. Мой щит. Тот самый, работы Гефеста-кузнеца. Тот самый, на котором мир. Как только Певкест умудряется удерживать его в руке? – успеваю удивиться.

У Певкеста тоже нет оружия. Только щит-мир. И ещё – крылья за спиной.

Белые…

Он не пытается прикрыть меня щитом-миром – бросает его мне под ноги, на задранные головы окружающих меня стрелков.

Целым миром – по головам!

Целый мир – под ноги!

- Держись, Александр!

Это трудно – удержаться со стрелой солнечного лучника в груди, когда мир под ногами колеблется, раскачиваемый умирающими под его тяжестью богами и людьми.

Но я удержался. Хорошо, что за спиной у меня были крылья. Хорошо, что не только у меня…

- Держись, Александр!

Держусь. И Певкест поднимает меня над тяжестью мира под ногами – туда, наружу, за кольцо стен без ворот, без выхода…

- Держись!..

Держусь.

***

Держусь…

Пальцы судорожно цепляются за вязкий, наполненный влагой воздух – и находят опору, позволяют подняться над гранью забытья.

Над расстеленным под небом ложем…

Над бортом пентеры, где сооружено это ложе, так похожее на погребальное.

Они – я. Тысячи и тысячи – и я один.

Их лица – моё лицо, их тела – моё тело, их дела – моё дело.

Но ложе на открытой взглядам замерших на обоих берегах реки воинов палубе корабля слишком похоже на погребальное, и кажущиеся бесплотными пальцы (мои пальцы!) умудряются вцепиться в вязкий воздух, вдохнуть который уже нет сил.

- Держись…

Это ты, Певкест? Держусь…

Гефестион? Не надо хмуриться, мой верный Патрокл! Я ещё держусь. Сейчас я только сяду на Буцефала – и армия увидит своего царя.

Увидит…

Держусь – бесплотными пальцами за всё более густой и тяжёлый воздух, увязаю в нем, теряя подвижность…

Подводят Буцефала, и я взлетаю ему на спину лёгкой птицей, невесомой тенью, пугающей великолепного жеребца – нечего бояться, красавец-конь! Неси меня за горизонт!

Крылья за спиной верного скакуна разрывают воздух тяжёлым взмахом, поднимают меня над землёй и выше, и вне…

Оглядываюсь.

Вижу.

Крылья – чёрные. Крылья моего коня – чёрные.

Почему, Буцефал?

Чёрные – как парус на горизонте, что заставит шагнуть в бездну, – почему?

И несущий меня Пегас оборачивается…

Оборачивается…

Крылатый конь… Пегас. Не Буцефал? Нет – Пегас…

- Пегас! – ухмыляется мне в лицо Феб, пуская стрелу-луч в сердце. – Мой конь…

И стрела пронзает сердце. И ещё одна… Их всегда будет две. И было всегда… Я привык.

И крылья несущего меня коня черны, как ночь.

Как парус на горизонте…

***

Боги обманули мальчишку. Они всегда обманывают – не зря волны Стикса черны, как грозовые тучи, как ночь, как ложь.

Они нарушили договор, воздвигнув на пути у него Трою без ворот. Без выхода.

Они нарушили договор, подведя ему Пегаса вместо Буцефала.

Они нарушили договор – ему ещё осталось почти два года… Но стрела солнечного лучника Аполлона выжигает дотла всё, что в нём ещё может гореть. Но конь с чёрными крыльями уже уносит его прочь – и не к вершинам Парнаса, отнюдь…

Боги не учли только одного. Меня. А я не заключал с ними договора.

Чёрные крылья так похожи на паруса на горизонте? Что ж, я знаю, что делать. Отец научил меня – и Лиловое море стало Эгейским… Но на Скиросе я рухнул не в бездну – я запал в рыжеволосую душу Ахилла Пелеида.

Ты молодец, мальчик. Мне пора расплачиваться за твоё гостеприимство, за широту души, которой хватало на двоих.

Чёрные крылья – как парус у горизонта.

И я шагаю в пустоту из заоблачной страшной выси.

Держись, рыжий!

***

Держусь.

Разбиваюсь вдребезги о своё такое непривычно непослушное тело, вцепившееся бессильными пальцами в покрывало неба.

Разбиваюсь вдребезги, просачиваюсь сквозь поры, сквозь рубцы старых ран и ещё не до конца сросшиеся шрамы свежих, сквозь обугленные края дыры, прожжённой божественной стрелой-лучом…

Втекаю в себя – в самое сердце.

И – держусь!

Держусь!

А когда прикинувшийся чернокрылым Пегасом Танатос бросается обратно – за ускользающей добычей, за мной, за моей душой, осмелившейся шагнуть в пустоту безжизненного тела из заоблачных высот, - у него на пути встаёт Певкест, держа в руке всё тот же щит-мир. И Гефестион, конечно, рядом. И кто-то ещё… И ещё… И…

- Держись, Александр!

Держусь.

И вижу – у моих воинов есть крылья.

Белые крылья.

Но, стоит мне уйти…

Держусь.

Встаю.

И радостно улыбается Гефестион, и отбрасывает ненужный больше щит Певкест.

Нет, не отбрасывает – бросает мне под ноги.

И я делаю шаг.

Над миром – выше и вне.

И Танатос Жестокосердный бежит прочь…

Ещё не время. Всему свой срок.

А пока я ступаю над миром – над водой за бортом, над землёй берегов, над спешащим отпрянуть, задержавшимся у моего ложа небом…

Выше и вне.

И белые крылья поднимают, возносят моих воинов над миром. Нам ещё возвращаться. Вместе. И мир будет у ног – как отброшенный щит, потому что нечего больше бояться.

- Александр! – восторженно бьёт крыльями поднимающийся над берегами крик моей армии. – Александр жив! – тысячи голосов тысячей птиц затмевают небо.

У них – у людей, у голосов – крылья.

Белые крылья.

А потому я держусь, и потому бежит прочь Танатос.

Нам ещё возвращаться.

И крылья наши будут подобны белому парусу на горизонте, несущему радостную весть.

Спасибо, Тесей, я знаю теперь, как шагать в бездну – и держаться.

Выше и вне.

Теперь знаю. Снова знаю.

***

- Держись, рыжий!

- Держусь.

***

Армия восторженно ревёт в один голос – как один человек. Вот этот самый человек, приветствующий их-себя взмахом руки, достающим, как и их единый крик, самого неба.

Он вернулся.

И они возвращаются.

Пора возвращаться.

***

У каждого свой путь. Океан или просторы Арахозии и Дрангианы, илистое дно Акесина или случайная стрела в очередной мелкой стычке… Больших сражений давно нет – возвращаюсь непобедимым, не имея достойных противников.

Возвращаюсь – своим путём.

Я даже не уверен, выжил ли я у столицы маллов – новой, лишённой входа и выхода Трои, воздвигнутой у меня на пути богами и взятой без правил и почти без потерь.

Не уверен – выжил ли я после стрелы-луча, попавшей в самое сердце…

Но – держусь.

И – возвращаюсь.

Из Индии – страны без чудес. Из похода к восточному краю Ойкумены, который постыдно бежал прочь от меня, отодвигая горизонт, растягивая упругую кожу мира (или – надувая её?), готовую вот-вот лопнуть, порваться, стоит мне сделать ещё лишь шаг в сторону восхода…

Я возвращаюсь. Пусть мир будет. Пусть будет мир…

Возвращаюсь – с края света, с войны, с борьбы, с завершённого, исполненного ритуала…

Возвращаюсь.

Человеком.

Только я не уверен – выжил ли…

***

У смерти сколько угодно лиц и имён, ролей и сущностей, богов и жрецов. Аид, Танатос, даже крылоногий Гермес – все они боги смерти, всех их я знаю в лицо.

А бог жизни – кто он? Как его имя? На кого похож?

Какая ты – жизнь?

Это важно – понять, какая она. Понять, хочу ли я возвращаться.

- Верни меня к жизни, Филипп, - прошу я врача-акарнанца.

- Для этого тебе нужна мать, а не врач, - вздыхает он, безрезультатно ища биение пульса на моём запястье, вслушиваясь в безмолвную пустоту в груди.

"Верни меня к жизни, мама", - шлю письма в далёкий сумрачный Эпир, где уединилась в горном замке гордая царица Олимпиада.

Ответные письма растекаются слезами. И моя кожа влажна от прикосновения донесённых сухими листами посланий солёных капель, каждая из которых дороже всех богатств мира и горше всех его страданий. Но жизнь она уже подарила мне однажды – второго раза ей не дано.

- Верни меня к жизни, Роксана, - прошу я богиню, поддерживающую последние искры в моих глазах, где давно выгорели дотла храм в Эфесе, погребальный костёр Пармениона и пожар над Персеполем.

- Я могу только ждать, - шепчет моя богиня. – Возвращайся…

Возвращаюсь.

К жизни.

Сам.

И смерть отступает, и смерть отпускает – зная, как недолго мне осталось. И уже оттуда, с той стороны жизни кричит мне вслед со своего костра добровольно шагнувший в пламя индиец-философ Калан, сопровождавший меня на пути из Индии, из смерти:

- Встретимся в Вавилоне!

И огонь пожирает его заживо, и мудрец не произносит более ни слова – он остался там. А я возвращаюсь к жизни. Ненадолго. Встретимся в Вавилоне, Калан…

***

Бреду, по колено увязая в обжигающем, раскалённом песке. Песок всюду, даже, кажется, под кожей, а в пересохшем рту и под опалёнными веками – наверняка набилась сотня-другая песчинок.

Кто бы знал, что путь назад так тяжёл.

Но я возвращаюсь к жизни.

Потом летописцы назовут этот путь "шестьдесят дней смерти", и маршрут проложат через безводную пустыню Гедросии…

Шестьдесят дней смерти? Что ж, они будут должны мне эти шестьдесят дней!

- Ты слишком часто умирал за других, - говорит кто-то больший, чем я. Больший я.

- И что теперь?

- Теперь они готовы умереть за тебя.

- Нет! – останавливаюсь. Оглядываюсь. Всматриваюсь воспалёнными глазами в тысячи лиц – своих лиц? Лиц своих воинов? Товарищей? Друзей? Повторяю, запрещая им умирать за меня: - Нет!..

- Ты должен вернуться, - говорят они. И умирают. За меня. Целых шестьдесят дней смерти – за меня. И я не смею остановиться – потому что они слишком многое отдали, чтобы я вернулся.

И кто-то больший, чем я, заставляет меня идти дальше – из смерти, сквозь смерть, к жизни, в жизнь.

Возвращаюсь.

Оглядываюсь.

- Встретимся в Вавилоне, - говорят мне те, кто уже не может говорить. Мертвецы с моими лицами. Они умерли за меня – смогу ли я жить за них?

Кто-то больший ведёт меня…

И я сам становлюсь больше…

***

И пусть камень – больше, чем просто камень.

Пусть.

Потому что и человек – больше, чем просто человек…

***

Как ты учил меня, Хирон?

Я не качу этот камень в гору – взваливаю его на плечи. И ещё один. И ещё. И – бегу к вершине. И выше, и вне…

Возвращаюсь.

***

Когда внутри - пепел, какое значение имеет то, что же вокруг – песок или вода? Ни то, ни другое не разожжёт и не поддержит огонь.

Открываю глаза – и вижу море. И во рту мерзкий привкус рыбы, кажущийся вечным. Редкие высадки на пустынный берег и стычки с живущими в домах из огромных рыбьих скелетов варварами, всей добычи с которых – рыба. Вяленая, сушёная, копчёная, жареная, сырая и прочая, какая она ещё только есть, какую ещё только можно есть… Мука – и та из рыбы. Овцы вскормлены рыбой же, что придаёт их мясу непередаваемый вкус всё той же рыбы. И той. И этой…

И ты, и твои воины-моряки сделались настоящими знатоками морской кухни – на вкус можете определить, какой именно рыбой кормили ту или иную овцу; из какой намолота мука в этом или в том мешке.

Один только вид моря, плещущегося за бортами без малого тысячи кораблей твоего флота, вызывает тошноту.

Краткое забытье посреди мерной качки или бурного шторма, лишь на миг смежены веки…

Вздрагиваешь. Открываешь глаза.

Хохочущий Гелиос роняет на голову лучи – словно брёвна со стен осаждённой крепости. Но ты упрямо лезешь на эти стены – шаг за шагом, не оборачиваясь уже на отставших, упавших…

Ночь. Короткая передышка перед новым приступом. Солнечный гигант с глумливым гиканьем уносится за горизонт на своей золотой колеснице.

Команда, раздирающая тебе горло сухими и острыми краями исторгнутых слов – и вы бредёте вслед за скрывшейся на западе сверкающей квадригой, чтобы занять очередной оставленный противником бастион. Завтра утром он ударит в спину окровавленными сариссами лучей, завтра он снова сбросит на головы ослепляющие и оглушающие бревна, от которых не убережёт никакой шлем…

Падаешь, захлебываясь сухим песком, отдающим вкусом рыбной муки (при чём тут рыба?..), закрываешь глаза…

Равномерное покачивание не усыпляет – будит тебя. Слоны. Подарок раджей Пора и Таксилы – почти сотня гигантов, обученных сражаться сомкнутым строем и в одиночку, способных вынести на себе, кажется, всю тяжесть мира… Ну, или хотя бы треть его тяжести. По три слона на мир. Под мир. А всего – сотня. Тридцать три мира… Тридцать три года.

Недолго осталось.

Оглядываешься, смотришь в лицо девочке-женщине, которую любишь, которая любит тебя. Или – не тебя? Не этого тебя, и не того, что сплёвывает на палубу солёную морскую воду вместе с солёными проклятиями в адрес Посейдона и всех прочих трижды распресветлых олимпийцев… Нет, она любит не тебя. Не этого тебя, что ведёт через Арахозию и Дрангиану подаренных слонов, обоз, фалангу… Не этого тебя.

А ты? Один, другой, третий, сотый, тысячный? Ты – первый и единственный, и ты, который больше, чем ты? Ты – любишь её? Который из вас – тот ты? Который любит?..

Ещё раз оглядываешься со спины несущего тебя серого гиганта, ехать на котором не в пример удобнее, нежели на коне. Там, позади – за слонами, за конницей и фалангой – обоз. Там – женщины. И в глазах каждой – богиня. В каждой. И которая из них - именно та девочка-женщина, которая любит тебя, которую любишь ты? Которая из них? Которого из вас?

Слон ускоряет шаг, укреплённая на его спине башня раскачивается всё сильнее – словно палуба корабля, и очередной порыв ветра швыряет в лицо привычно обжигающую сухость песка…

Закрываешь глаза.

Просто продолжаешь путь. Просто…

- Встретимся в Вавилоне, - шепчешь, утопая по колено в раскалённом добела песке, закрываясь щитом-миром от швыряемых Гелиосом-гигантом тебе на голову золотых брёвен-лучей.

- Встретимся в Вавилоне, - кричишь сквозь шторм, захлебываясь солёной водой и собственным криком.

- Встретимся в Вавилоне, - оглядываешься назад со спины самого большого из слонов, для которого мир мал…

- Встретимся в Вавилоне.

***

- Зачем мне вода? – плещет и клокочет где-то внутри целое море возмущения. И шлем, наполненный опостылевшей за время кажущегося бесконечным плавания водой, отправляется за борт вместе с поднесшим его. Впрочем, моряка выловили. А шлем утонул...

- Зачем мне вода? – мелькает удивление за растерянным взглядом, брошенным тобой на поднёсшего шлем с водой воина. Тот и сам смущён собственным поступком, неведомо зачем и по какой причине совершённым, а потому прячет торопливо железную шапку за спину, заливая содержимым край своего колышимого лёгким приятным ветерком плаща. Шлем выскальзывает из его рук, падая под ноги мерно шагающим слонам, несущим на своих широких спинах тридцать три мира, - и давится, плющится в лепёшку…

- Где они взяли столько воды? – сплёвывая под ноги песок, удивляешься ты про себя, принимая дрожащими руками шлем, наполненный до краев пусть мутной, но – водой. Водой! Столько…

- Где они взяли столько воды?

Оглядываешься, наталкиваясь, как на копейные жадные жала, на взгляды идущих за тобой, умирающих за тебя – чтобы ты смог вернуться.

Ты, совершивший на их глазах тысячи чудес; ты, сделавший возможным не только невозможное, но даже и немыслимое; ты, поднявший их до уровня богов…

И сейчас они – твои отражения-боги, застывшие в тысячах обращённых к тебе зеркал-душ, - они сотворили для тебя чудо. Одно единственное. Для тебя…

Шлем, наполненный водой, посреди смертоносных песков Гедросийской страшной пустыни. Сколько дней уже вокруг вас только небо и солнце, и песок, который и вокруг, и внутри уже, и даже во вне?..

Но они сотворили чудо. Одно единственное. Для тебя…

Пей, Александр…

Подносишь шлем к пересохшим, растрескавшимся губам, предвкушая вкус воды, запах которой уже пьянит тебя, страстно ожидая прикосновения живительной влаги к опухшему от жажды языку…

Надо только сделать глоток. Хотя бы один глоток…

Поднимаешь глаза, насильно отрывая взгляд от плещущейся в шлеме воды – отрывая с кровью, с болью, со слезами, захлебываясь этими болью, кровью, слезами, тут же рассыпающимися привычными песчинками по щекам, губам, подбородку…

Смотришь. Видишь.

Песок… И мутные осколки разбитых зеркал, не отражающих больше тебя – только небо, солнце и песок…

- У твоих воинов есть крылья?

Оглядываешься. Видишь. Крылья… И бесчисленные осколки зеркал у ног – у тебя больше нет воинов. А значит, и тебя больше нет…

- Нет!

И вода – только что мутная и тёплая, а теперь прозрачно-ледяная, - разбивается безумным водопадом о песок, выплеснутая из опрокинутого тобою шлема.

И поток всё не кончается, не иссякает, и в чаше шлема, что держишь ты в руках – Океан. И растекаются струйки, ручейки, реки – и через миг уже бурное течение сбивает тебя с ног, уносит, топит…

Но ты видишь – зеркала-души снова целы, и в каждом из них – ты. Все они – ты. И больше, чем ты. А то, что тебя больше нет… Не важно. У твоих воинов есть крылья.

Волна накрывает тебя с головой…

Открываешь глаза.

Небо. Привычный песок пробирается под одежду, но есть что-то новое, что-то, от чего отвык за два месяца перехода через пустыню, за шестьдесят дней смерти… Что-то…

Шум воды. Река. И кто-то протягивает тебе шлем.

- Меня больше нет, - говоришь, устало закрывая глаза.

- Конечно, нет, - соглашаются с тобой. – Разве есть кто-то больше? Напоить пустыню водой из одного шлема…

Конечно, нет, - соглашаешься и сам. Потом заставляешь себя подняться и делишь, делишь, делишь на тысячи и тысячи людей последний каравай хлеба и полоску сушёного мяса. На тысячи и тысячи – и они сыты…

- У тебя кровь, царь! – восклицает кто-то, не давая тебе упасть. Нет, всё-таки давая…

И верно – кровь. Словно кто вонзил тебе гвозди в ладони, а после вырвал их прочь, но не стал перевязывать раны…

Улыбаешься.

Поднимаешься.

Идёшь на запад…

Возвращаешься.

И говоришь, кричишь, грозишь вслед убегающему на своей золотой колеснице солнцу:

- Идущий за мною сильнее меня!

Оглядываешься. Видишь. Они идут за тобой. Они – те, кто сильнее…

Чудом была не река, пролитая из шлема – чудом был шлем, наполненный водой посреди раскалённой пустыни.

Всё, что смог ты – опрокинуть, пролить…

Оглядываешься. Видишь. Крылья.

Белые крылья…

У тебя за спиной. У тех, кто сильнее тебя…

***

Осталось совсем немного – и шестьдесят дней смерти остались позади.

Возвращаешься.

***

Это непривычно и странно – открывать глаза, просыпаясь, но не видеть песка и моря. Именно так – песка и моря. Вместе. Не видеть, оборачиваясь, измождённые лица тысяч следующих за тобой, увязая в зыбком жёлтом ковре пустыни, людей; не замечать тысячи парусов, рассекающих надвое обманчивое единство синевы окружающих неба и моря. Крылья. Белые крылья парусов в бескрайней синеве, которая давно уже только небо – а море пропало из виду глубоко и бесконечно далеко внизу…

Просыпаюсь.

Открываю глаза.

Нет песка – есть шестьдесят дней смерти, что должно мне отныне небо. Я пересёк эту пустыню, я получил право на шестьдесят дней жизни.

Нет песка перед глазами и вокруг - песка, находящего дорогу под одежды, под кожу, под опухшие веки, за пересохшие губы…

Нет песка. Но и моря – нет. И парусов-крыльев за спиной – нет.

Просыпаюсь.

Открываю глаза.

И не вижу моря. Не вижу…

- Где Неарх?

- Его нет, царь.

Неарха нет. Вот почему я не вижу моря-неба и парусов-крыльев. Потому что закрыты те мои глаза, которым было дано это видеть. Его нет…

- Он вернётся, Александр, - утешает Гефестион. Откуда ему знать? А впрочем – он ведь больше, чем я.

- Ты видишь море, Гефестион?

Качает головой – нет. Тогда почему убеждает, что Неарх вернётся? Почему верит?

- Ты дал ему крылья, Александр.

Гефестион верит. А я – я хотя бы надеюсь? А что ещё мне остаётся?

- Чудо…

- Что? – вздрагиваю, услышав голос. Знакомый голос, обвивающий слушателя плющом и виноградными лозами, убаюкивающий…

Иоллай, сын Антипатра, мой виночерпий, так похожий на Диониса; мой Дионис, так похожий на человека и немного – на меня.

- Чудо, Александр, - повторяет он. – Соверши чудо.

Закрываю глаза – я не верю в чудеса. Я уже не верю. Но всё равно – надеюсь…

- Тогда, в пустыне ты напоил армию рекой, пролитой из шлема, - не унимается мой Дионис. – Теперь ты можешь сделать наоборот. Не пролей ни капли – выпей море, царь! До дна – и оно отпустит Неарха!

Выпить море, виночерпий?

- Кто же нальёт море в мой кубок?

Виночерпий улыбается – и протягивает мне чашу, полную до краев. Вино?

- Вино – красное, как кровь. Кровь – соленая, как море. Море! Выпей, царь!

Вино, кровь, море – какая разница? Подношу кубок к губам. К тысячам ртов с губами, растрескавшимися в пекле побеждённой пустыни, целовавшими смерть взасос шестьдесят дней и ночей…

Теперь эти губы выпьют море.

- Это поможет вернуть Неарха?

Виночерпий улыбается, поднося мне очередной кубок. И сам делает глоток.

- Вина хочу выпить. И опьянеть. От амброзии с нектаром уже тошнит…

Море. Кровь. Вино…

***

Мы пили море до дна,

Поднимая со дна корабли,

Тонули в чаше вина,

Обезумев от хмеля в крови.

Нас укрывал от присмотра богов

Искрящийся дар лозы.

Мы переполнены до краёв –

Ждите грозы…

Мы поднимали чаши с вином под пение труб, зовущих в бой. Это и был бой – мы пили море до дна и поднимали со дна корабли. Мы – каждый…

Я.

Пью, не хмелея, вызывая на состязание самых стойких выпивох – и побеждаю. Я наводнил пустыню – я осушу океан.

Это был бой – насмерть. Но боги были слепы, глядя на нас в упор – игристая хмельная кровь стала неодолимой бронёй на пути всевидящих взоров.

- Когда-то ты убил меня за то, что я умел не попасться богам на глаза, - произнёс Аттал, присоединяясь к моему безумному пиру-бою. – Помнишь?

Помню. Аттал и Парменион уже в Азии, Филипп мёртв – и сбивается дыхание, и огромное тело не слушается приказов новой души – того самого меня, занявшего место своего отца. Аттал, вечно пьяный тесть одноглазого Филиппа, дядя рыжей бесстыдницы Клеопатры, умевший быть незримым для небожителей…

Помню. Я испугался тогда. И как тяжёлый кубок, брошенный на хмельном пиру от ложа к ложу, отправился через Геллеспонт исполнитель моей воли – тоже ведь, по сути, воли бога, такого же слепого тогда, как и прочие бессмертные.

- Теперь ты и сам такой, как я! – кривит в улыбке губы Аттал, мертвец, не попавший в Аид…

Врёшь, Аттал! Я – не такой! Я…

Поднимаюсь с пиршественного ложа, хватаюсь за меч, шагаю к смеющему смеяться надо мной мёртвому наглецу.

Падаю…

И этот человек (неужели, это я?) пересёк мир? Этот ничтожный пьяница, не умеющий сделать шаг от ложа к ложу?..

В сияющих гранях кубка, в сверкающем лезвии бесстыдно обнажённого меча ловлю (встречаю?) отражение…

Суровый лик украшен густой бородой – и молнии ветвятся в гневном взгляде.

И вслед за мертвецом Атталом бессмертный Зевс хохочет мне в лицо:

- Теперь ты сам такой, как я!

Лжёте! И ты, Аттал, и ты, Кронид. Лжёте – я не такой! Отбрасываю бесполезный меч, заставляю себя подняться, поднимаю кубок, который тут же наполняет мой верный виночерпий…

- Я пью не вино – море!

И пью – как воду. Красное, как кровь, содержимое кубка кажется чёрным – как воды Стикса.

Да, я лгу сейчас. Но пью – вино ли, кровь ли, море…

Я лгу, Аттал. Я лгу, Тучегонитель. Но правда всё равно на моей стороне. Потому что я не просто такой же, как каждый из вас в отдельности – я такой, как вы все. И все вы – такие, как я. И боги, и пьяницы.

Трубы возвещают новую атаку – и я снова поднимаю кубок. Это - бой! Закройте, бессмертные, глаза, когда смертные заливают глаза вином.

В бой!

- Кто ты? – спрашиваю у сидящего рядом со мной меня.

- Я – Кратер, Александр, - улыбается мой верный полководец, салютуя, как мечом, полной чашей.

- Нет, это я – Кратер-Александр! – смеюсь над каламбуром. – Я – амфора-Александр, я – Александр-бочка! Сколько Диогенов поместится во мне!

Смеюсь – и бьюсь, сражаюсь, пью до дна…

Оглядываюсь – не показались ли за спиной белые крылья парусов потерянного флота?

Нет, не показались.

Бой не окончен.

Кто-то падает рядом. И ещё. И там…

- Они спят? – спрашиваю у улыбающегося виночерпия.

- Они мертвы, - отвечает мне Дионис, принимая эти жертвы.

Что ж, это бой – не обойтись без потерь.

- Кто выпьет больше остальных! – возвещают мой приказ громогласные глашатаи, словно суля награду первому, кто сумеет подняться на стену осаждаемой крепости. – Тому дарован будет золотой венок стоимостью в талант!

Это бой. И храбрецы заслуживают награды…

- Неарх не появился?

- Нет…

И мы пьём море до дна, поднимая со дна корабли, но сумеют ли крылья парусов оторвать от земли тела, наполненные, словно амфоры, целым морем вина?

Не важно – главное увидеть эти крылья.

Блуждают среди нас (среди меня – меня одного…), слепо натыкаясь, спотыкаясь о тела, невидящие боги, явившиеся в пиршественный зал за жертвами. Они удаляются ни с чем – они не видят нас-меня, глядя в упор.

Почти ни с чем. Человек сорок при виде олимпийцев протрезвели от испуга (не небожителей они испугались – решили просто, что допились до фавнов зелёных с богами светлыми…) – и были унесены в Аид.

Мимо меня (не нас-меня, а просто – меня) раз десять прошёл лично Танатос, бормоча что-то невразумительно про желание отстричь у меня прядь волос вместе с головой. Я смеялся ему вслед – и пил, пил, пил…

А потом…

- Корабли Неарха! – закричал кто-то, опустошив очередной кратер вина.

Оглядываюсь – и не вижу. И разочарование, обманутая надежда горше вина – и я бью по лицу крикуна-лжеца…

А потом в его кажущихся безумными глазах различаю отражение. Себя вижу. И – крылья за спиной…

Оглядываюсь снова, боясь обмануться.

Паруса.

Тысяча парусов.

Белых…

Шагаю навстречу – и падаю в бездну…

- Радуйся, Александр! – приближается ко мне улыбающийся Неарх. – Море отпустило нас…

- Ещё бы, - бормочу, с трудом шевеля языком. – Ведь я его выпил. До дна…

Белые крылья парусов – и я шагаю навстречу, как в бездну.

Море выпито до дна.

Корабли вернулись в порт.

Кто-то пьян от вина,

Кто-то - мёртв…

Больше других – около четырех хой - выпил один из моих гетайров. Промах его звали – парень был не промах. Я вручил ему обещанный золотой венок ценой в талант.

Парня звали Промах. Звали – он ушёл, нацепив на гордо поднятую голову выигранный приз. Прямо в Аид. Только раз обернулся, чтобы произнести на прощание:

- Встретимся в Вавилоне, царь!

У всех свои пути. Промах ушёл этим.

- Встретимся в Вавилоне, - пообещал я ему.

Мы все встретимся там.

- Ты веришь Гефестион? Что мы все встретимся в Вавилоне?

Он улыбается и кивает, мой верный Патрокл. Сухо кивает, болезненно. Это последствия сверх меры выпитого вина, - утешаю я себя. Мне и самому плохо – а Гефестиону-то ещё хуже, ещё больше - ведь он больше, чем я… Больше Я.

- Больше я не могу, Александр. Встретимся в Вавилоне…

Я остановил его в последний момент, когда он готов уже был уйти вслед за Промахом.

- Не дури, Гефестион! С тобой мы не встретимся в Вавилоне – мы придём туда вместе!

Кивает. Сухо, болезненно…

***

- В моём сердце я воздвиг тебе храм…

Ладошки маленькой богини тонут в моих руках, но в глазах её плещется испуг, в котором тону я.

Откуда этот страх, богиня?..

Отпускаю, позволяю выскользнуть, пролиться за край чаши моих ладоней её пальчикам…

- Ты ошибся, мой царь, - шепчет, отстраняясь, перепуганная девочка. – Я – не Она. В возведённом тобою храме я могу быть только жертвой.

В моём сердце… Я воздвиг тебе храм… Копоть на стенах и пеплом усеян пол. Я не уследил за огнём – и он догорел, он выжег меня дотла… Храм опустел.

- Кого ты ищешь, мой царь? – заступает мне дорогу Таис, поднёсшая некогда факел к обернувшемуся костром Персеполю, городу-сердцу.

- Что ты обещала Парису, Пеннорождённая? – задыхаясь в облаке поднятого порывом ветра пепла, спрашиваю у подруги Птолемея Лага.

- Любовь, Александр…

Пепел оседает, пряча мягким покрывалом закопчённый мрамор пола. Только пепел – огонь догорел, его нечем поддержать, его уже не развести.

Город-сердце, в центре которого – пустующий храм.

- В моём сердце… - шепчу я безумно и бездумно, ловя в объятия не спешащую отстраниться гетеру-богиню…

- Нет, царь, - спокойно отвечает она, и холод её слов заставляет меня отступить, отпустить, упустить промелькнувшее сходство её с Той, которой я воздвиг храм в своём сердце. - Ты воздвиг этот храм не мне. Я могу лишь поднести факел, царь. Огонь поддерживать тебе.

В моём сердце я воздвиг тебе храм…

Я метался по улицам-коридорам-венам, припорошенным слоем остывшего пепла – метался, отыскивая и находя в каждой встречной девочке-девушке-женщине-старухе Её черты… Находя – и теряя вновь.

- В моём сердце я воздвиг тебе храм – чтобы бросить себя на алтарь, когда нечему станет гореть…

***

Мне докладывали о чём-то, рассказывали, сообщали, приносили дурные и разные вести…

Бунты в оставленных гарнизонах. Самовольные и организованные уходы воинов на родину из городов Бактрии и Согдианы. Захват власти моими наместниками и принятие царских титулов самозванцами. Волнения и восстания…

- Убежал Гарпал. Он прихватил с собой часть казны и шесть тысяч воинов.

- Почему?

- Почему шесть тысяч? – переспросил удивлённый докладчик-доносчик.

- Почему он убежал?

- Он нашёл себе других богов, царь. Богиню…

Они рассказывают о друге моего детства Гарпале, о его страсти к золоту (Я-жадность) и безмерной расточительности (Я-щедрость). О прекрасной Пифионике – гетере с лицом и телом богини, о вспыхнувшей страсти, затмившей блеск всего золота мира перед взором моего главного казначея.

- Когда она умерла… - рассказчик запинается, заметив моё удивление. – Говорят, что умерла… Сам Гарпал твердил – "ушла"… Когда это случилось, он воздвиг в честь неё храм. Потом во дворце твоего казначея появилась Гликерия. Хотя он говорил – "вернулась"…

Храм. Он воздвиг в её честь храм. И она вернулась…

- Они убежали в Афины – на тридцати кораблях с шестью тысячами воинов и пятью тысячами талантов золота.

Улыбаюсь теряющемуся и умолкающему растерянно докладчику. А после смеюсь. Гарпал – бежал? Я – пусть даже я-жадность! – бежал от себя? С армией и деньгами?

Смеюсь от души, от сердца, в котором…

В моём сердце я воздвиг тебе храм!

И я не бежал от себя – просто у всех свой путь.

- Он убит в Элладе… Так говорят… - неуверенно заканчивает докладчик.

Одни уходят на небо по лезвию меча. Другие – по золотой лестнице… Пять тысяч талантов? Так дёшево?

- Что он оставил для меня? – насмеявшись вдоволь, спрашиваю вестника.

- Говорят… Я сам не видел этого письма, царь…

Он может не продолжать. Я уже знаю, что было в твоём письме, Гарпал.

"Встретимся в Вавилоне".

Ведь я прав? Прав…

- Там было лишь несколько слов царь: "Встретимся в Вавилоне".

***

Срок. Я чувствую, что скоро конец. Или – новое начало? Пора. Совсем скоро.

- В моём сердце я воздвиг тебе храм…

Осталось самое важное – вернуть Её. И только тогда уходить.

Но как распознать богиню, чьи черты я встречаю в тысячах женских лиц? В каждой – Она.

Как и в каждом из нас (я-жадность, я-сила, я-разум, я-сердце…) – я.

В моём сердце я воздвиг тебе храм… И пусть Герострат принесёт к его стенам огня. Пусть безумное пламя любви снова выжжет меня дотла. Десять тысяч сердец, и в каждом – ты. Десять тысяч сердец, и каждое – я…

***

Десять тысяч свадеб – как одна. Десять тысяч пар, в каждой из которых – Она и я.

Я уже не путаю лиц – я вижу только Её. И Она – только меня. Мы вместе, мы даже больше, чем просто мы…

- Я люблю тебя, - говорим мы друг другу. Только мы, только наедине, еле слышно – но древнему городу не вместить в себе нашу любовь, ей тесно в его стенах, ей целого мира мало.

И Таис-Афродита подносит факел к моему сердцу, ко мне-сердцу. И меткая стерла слетает с тетивы лукавого мальчишки-лучника. И ещё одна – Ей и мне.

- В моём сердце я воздвиг тебе храм…

Дважды по десять тысяч "люблю" – и какое небо сумеет устоять? Древние Сузы распахивают ворота, выплёскивая наше счастье наружу.

Выше и вне…

Сузы и стали тем храмом, тем сердцем – спасибо за подсказку, Гарпал! Спасибо…

Встретимся в Вавилоне.

Десять тысяч свадеб – как одна. Она прошла, и следом за ночью любви настал новый день.

Новый день. Сколько их осталось?

- Мы едем в Вавилон?

- Да, Гефестион! Да!

Он молчит. Он знает больше, чем я. Он – больше…

Вот его конь вырывается вперёд, обгоняя моего скакуна – чуть-чуть, как в битве, чтобы успеть прикрыть… Но вот он уже далеко, ещё дальше – и я никак не успеваю за ним.

И чудится – закрытый шлем Ахилла сияет на голове Патрокла, поднимающегося упрямо на стены Трои, прямо навстречу стрелам Феба-Аполлона.

- Встретимся в Вавилоне… - хрипит Патрокл.

И бог визжит от страха, убегает, теряя стрелы и лук…

А Ахилл плачет у погребального костра.

Чудится…

Утираю слёзы.

***

Рву себя в клочья,

Вдребезги бью зеркала.

Я устал быть один.

Никто не посмел бы сейчас назвать Диониса шумным. Бог-винодел словно набрал в рот воды – той самой, которой культурные эллины разбавляют щедрые дары его лоз. Как некогда Каллисфен-историк, бог-винодел ныне оглядывается, натыкаясь раз за разом на одни и те же черты одного и того же лица. Даже в зеркале, даже в сверкании граней драгоценных сосудов, наполненных игривым вином.

- Это не моё лицо, - шепчет бог, глуша тоску неразбавленным вином, стараясь затуманить хмелем взгляд.

Но всё те же черты всё того же лица попадаются на глаза. Даже сквозь глухие забрала шлемов их нельзя не узнать. Нельзя не узнать Его.

Того, кому ты подносишь кубок на пирах, бог.

***

- Певкест привёл новых воинов, Александр!

Царь вздрагивает, едва не проливая вино из чаши, поднесённой Иоллаем.

- Новых воинов, Гефестион? – переспрашивает он. – Новых?

Сын Аминтора отступает, освобождая дорогу к выходу из царских апартаментов.

Александр, отставив вечно полный кубок, спешит наружу.

Воины. Тридцать тысяч персидских юношей, отобранных семь лет назад, обученных греческому языку и воинскому искусству. Великолепная фаланга, способная действовать, подчиняясь даже не полуслову твоему, не полувзгляду – мысли. Одной – твоей – мысли.

Новое могучее юное тело, не обезображенное (или – не украшенное?) ни единым рубцом или шрамом. Молодое, послушное, изящное и гибкое, сильное.

Чудовище-мегахейр. Тридцать тысяч пар крепких умелых рук и тридцать тысяч лиц.

Зеркала. Сияющие тридцатью тысячами солнц в свете единственного солнца-Гелиоса щиты несут на себе одно единственное отражение – твоё. И это страшнее, чем отданная Персеем голова Медузы Горгоны на эгиде Паллады – пряхи и воительницы.

Тридцать тысяч зеркал, в каждом из которых – ты. Мир, изображённый богом-кузнецом на круглом щите Ахилла. Мир – или сам Ахилл?..

Истерически хохочет за спиною Иоллай, так похожий когда-то на Диониса, так похожий теперь на тебя. Хохочет – и вдруг бросается вперёд, стремясь нарушить, разбить идеальные колоны и шеренги безупречного тридцатитысячеликого тела-мегахейра.

Твоего тела.

Щиты-миры-лица останавливают, отталкивают, отбрасывают прочь захлебывающегося безумным смехом виночерпия. Отбрасывают, не причиняя вреда – потому что это ведь и его лицо на зеркальных дисках сияющих щитов, на и под сверкающими забралами гребенчатых шлемов.

Царь кивает Певкесту. Царь салютует новым воинам, отражаясь, как в зеркале, в их ответном салюте.

Плотный полог и дверные створы прячут мир от его глаз.

Только он знает – там снаружи тоже он. Только он…

Вздыхает Гефестион.

Возвращается, утирая слёзы, Иоллай – и спешит наполнить вином чаши, и торопится выпить первым. Какая разница если все в этом дворце, городе, мире – Он?

Он тоже пьёт.

А после берёт в руки меч.

Рву себя в клочья.

Вдребезги бью зеркала…

- Вы отправляетесь домой! – объявляет царь тысячам ветеранов, прошедших с ним бессчётное множество дорог и бездорожий, победивших в бесчисленных сражениях, переживших трудности и лишения похода.

Ветераны недоумённо переглядываются – домой? Куда? В Македонию? "Она слишком мала для меня", - думает каждый из них, думают все они – как один.

А рядом с царём, за спиной его – тридцать тысяч молодых азиатов, облачённых в греческие доспехи, вооружённых греческими копьями и мечами.

Значит они – остаются с царём? А мы – домой?

Тысячи лиц отражаются в тысячах, повторяя друг друга без счёта, растворяясь друг в друге, превращаясь в одно лицо – лицо того, кто стоит над ними, меж ними, в каждом из них, каждым из них.

Один.

- Ну и оставайся один! – кричит вдруг кто-то.

Кто? Кто?!! И – что это во взгляде царя? Ярость – или радость?

- Оставайся! Если мы тебе больше не нужны – мы уйдём! – голос уже не один. Разные голоса. Непохожие…

И – дрогнули идеальные колоны и шеренги строя ветеранов. Дрогнули – и рассыпались. Словно лопнуло, осыпаясь водопадом осколков, огромное зеркало.

- Мы уйдём все! Мы!..

- Мы!..

-Мы!..

- Уходите! – отвечает царь. – Возвращайтесь! Я вас не держу! Уходите – пока я не убил вас всех!

Он – один! – угрожает им? Им – непобедимой армии, прошедшей с ним мир из конца в конец?

Да, он угрожает им. Потому что мир они прошли – с ним. Следом за ним.

Они не понимают – и боятся. Пока ещё не понимают.

А он рвёт себя на части, стискивая зубы от невыносимой боли, отрывает их прочь от себя, заставляя каждого становиться собой – собой, а не им одним. Он не желает быть ими – он хочет быть с ними. С каждым – а не каждым.

- Уходите! – и тело покрыто десятками, сотнями, тысячами ран. Не шрамов и старых рубцов – свежих, кровоточащих ран. Он рвёт себя в клочья, гоня их прочь – и тысячи шрамов на тысячах тел повторяются на одном его теле. Каждому из них больно – но ему больнее всех, больно за всех…

Рву себя в клочья,

Вдребезги бью зеркала…

- Уходите! – кричит он, задыхаясь от боли. И уходит сам, пряча от растерянных взглядов истерзанное разрывом тело. Спасительный полог шатра милосердно укрывает невыносимую боль.

- Зачем? – спрашивает Гефестион, как всегда оказавшийся рядом. – Меня ты тоже прогонишь – словно отбросишь отрезанный ломоть? Как кровоточащий кусок плоти? Мечом по живому…

Тысячи ран уже рубцуются, покрывая кожу сетью шрамов. И не только кожу – ведь кто-то из них был лёгкими, рёбрами, печенью, кровью…

- Разве я ещё не прогнал тебя? – шепчут бескровные бледные губы.

- Можно отрезать руку, - пожимает плечами, морщась от той же боли, Гефестион. – Можно вырвать сердце. Даже душу, - Аминторид едва заметно улыбается. – Только себя из себя не вырвешь, не вырежешь, Александр. Это гораздо больше, чем тело или даже душа.

И царь видит – тысячи тысяч его собственных шрамов, словно в зеркале, повторяются на теле Гефестиона. Только глубже, больше…

- Ты отпустил их, Александр. Но меня тебе не прогнать. Да и их – не прогоняй. Твои воины привыкли быть тобой, теперь же каждый из них – сам по себе. Каждый – один. Это тяжело.

- Но ведь я так хотел быть – одним! Не единым во всех – просто собой! Почему же я могу, а они – нет?

- Они не привыкли. Ты нужен им.

- Как смотрящийся – зеркалам?

- Они больше не зеркала. Они больше, чем зеркала. Они – люди. Такие же, как ты.

- Значит – всё зря? – забывая про боль много большую, чем способен вынести один человек, спрашивает царь. – Всё это – все эти раны, шрамы – всё зря? Они снова такие, как я? Как прежде?

- Нет, по-новому, по-другому. Теперь они похожи на тебя, но не как зеркальные отражения. Как братья. Как дети. Не отказывайся от этого родства.

Шрамы каждого из воинов его армии покрывают его кожу; раны каждого причиняют боль, кровь каждого смешалась с его кровью…

- Как братья, - улыбается царь. – Такие похожие – но не я.

***

"Кто из вас может сказать, что он сделал для меня больше, чем я для него? Пусть покажет мне свои шрамы, а я покажу ему свои".

Если бы знали историки, как они будут правы, вложив в уста Александра, которого все будут звать не иначе как Великим, эти слова!

"Кто из вас может сказать, что он сделал для меня больше, чем я для него? Пусть покажет мне свои шрамы, а я покажу ему свои".

И пусть Александр не говорил этого. Пусть – но шрамы каждого из его воинов можно найти на теле их царя. Он умирал за всех и жил за всех, за всех принимая боль – за друзей и врагов.

И теперь, в Описе, он отпускал их, отрывал от себя, себя разрывая на части.

- Я умер за вас, я принял за всех вас боль – живите за меня, как уже не успею я!

Этих слов он тоже не сказал им. Но, выйдя к растерянным воинам, каждый из которых впервые за много лет почувствовал себя собой, а не кем-то, не частью кого-то ещё, и потому одиноким и слабым теперь, - выйдя к ним, он назвал их братьями. Словно каждому сказал: "Ты не один".

Каждому.

***

Бог смотрел вокруг и не видел зеркал – видел тысячи лиц. Бог смотрел в зеркала – и видел себя, а не кого-то, единого в тысяче лиц.

Бог глушил вином навалившееся тяжестью рухнувшего неба чувство одиночества. Это так тяжело – снова быть просто собой…

А потом к нему подошёл человек – человек ли? – и назвал его братом. И сразу стало легко и совсем не страшно рядом с таким братом.

- Ведь ты проиграл, Александр, - печально вымолвил бог. – Ты победил мир – а теперь сам отпустил его.

- Мне не нужен мир-раб. А мир-брат не ударит в спину и не предаст.

- Ой ли! – недоверчиво покачал головой бог. И добавил непонятно, цитируя какую-то из книг: - Где брат твой, Каин?

Но человек – человек ли? – назвавший бога братом, сделал вид, что не понял и не поверил. Не захотел понимать и верить. Он просто поднял чашу с вином и протянул её богу:

- Сможешь ли ты сказать, что сделал для меня больше, чем я для тебя?

Виночерпий засмеялся и принял наполненный кубок из рук царя.

***

Последнее зеркало – теперь единственное. Как бы ни были похожи другие – теперь они были не похожи. Кто-то из этих прочих был его яростью, кто-то – щедростью, кто-то чем-то ещё. Этим они и остались – яростью, щедростью, чем-то ещё. И не так важно, его ли они теперь. Души вне тела, чувства вне разума, поступки вне понимания.

И только в этом зеркале был он. Только в нём. А вне него – был ли он?..

Царь вздрагивает. Царь?

- Александр, - осторожно зовёт кто-то, нарушая царственное одиночество. Всё-таки царственное, потому что всё-таки – царь. Потому что Александр может быть только один.

Нарушенное одиночество делает попытку удалиться. Но остаётся. Никто не нарушил его уединения. Это – лишь зеркало. То самое, в котором только и был – Он.

- Гефестион?

Зеркало не отвечает, хотя и имеет голос. И не только голос – всё, что имеет и он. А потому зеркало так же переполнено одиночеством, несмотря на вмещённый в его прозрачную гладь мир, не замечая этого мира за этим одиночеством.

Последнее зеркало – теперь единственное.

Едва заметная трещинка пересекает отражение, грозя покрыть сетью неизгладимых морщин всю поверхность.

- Встретимся в Вавилоне…

Осколки, подобные рою звёзд, густо усыпают устланный мягкими коврами пол царского шатра.

Звёзды меркнут.

Темнота.

Одиночество.

Шатёр пуст.

***

Борцы упорны – за их поединком наблюдает сам царь, и победителя ждёт награда из рук Александра.

- Наверное, так же боролся с Танатосом Геракл за душу Алкесты, - произносит кто-то рядом.

- И кто из них Геракл? – спрашиваю, кивая на борцов и стараясь улыбнуться.

- Тот, который победит, - уверенно отвечает собеседник, одновременно недоумённо пожимая плечами – мол, разве не понятно? Именно так - уверенно и недоумённо.

То же произошло и на арене. Один из атлетов – должно быть, "Геракл", - подловил на бросок "Танатоса". И бросал красиво, уверенно – через себя, выгнув могучую спину мостом…

Гладкий песок, привезённый в Экбататны, где нынче остановился царский двор, из самого Египта – песок, отобранный песчинка к песчинке, предательски выскользнул из-под ног "Геракла" вместе с победой из рук. Кто бы успел заглянуть в его глаза за долю мига до того, как тяжёлое тело "Танатоса" обрушилось на его задранный подбородок, выворачивая неестественно шею борца, уже считавшего себя победителем. Там, в его глазах мелькнуло недоумение, сменившее уверенность. А потом в них стало пусто.

Я знаю, хоть и не видел его глаз.

- Но он всё-таки победил, - бормочет кто-то рядом со мной, а я всё никак не могу оторвать взгляд от "Танатоса", безуспешно пытающегося оживить своего "победителя".

- Врача! – кричит кто-то.

Кричат двое.

С двух сторон.

Удивлённый Танатос уносит незаслуженную душу. Нет – мчится следом за ней, стараясь догнать, остановить, вернуть…

Поздно.

Его никто не остановит.

Врач, спустившийся на арену, беспомощно разводит руками. Тело уносят.

А другой врач – Главкий? Что тебе надо? – подходит ко мне. Он бы тоже развёл руками, если бы я смотрел в его сторону. Я не смотрю – и ему приходится говорить. Запинаясь, делая паузы между словами.

- Гефестион… умер… Александр…

И только теперь я оборачиваюсь к принесшему страшную весть лекарю.

- Что ты сказал?

- Умер…

***

У ложа – чаша с недопитым вином.

- Я советовал ему воздержаться, - оправдывается несчастный врач.

- Его никто не удержит, - отвечаю, не глядя на говорящего. – Но если хочешь, можешь повторить ему свои советы! Может быть, он послушает тебя теперь – и вернётся!

Не знаю, кто расценил это, как приказ. О том, что Главкия увели и казнили после этих моих слов, я узнаю позже. Много позже. Теперь же не обращаю внимания на то, что его причитаний и оправданий стало не слышно.

- Уйдите все!

Хоть эти слова они поняли верно – и просто вышли. За дверь. А то ведь могли и следом за ним – чтобы вместе с несчастным Главкием попытаться убедить Гефестиона вернуться.

- Какие почести воздать тебе? – спрашиваю, оставшись наедине с умершим. – Как богу ли? Как герою?

Улыбается.

- Помнишь, что ответили спартанцы на твоё пожелание зваться богом? "Если Александр хочет быть богом, пусть будет ИМ".

- Им? – переспрашиваю, тоже улыбаясь. Представляю себе выражение лица старика Танатоса, так и не догнавшего причитающуюся ему душу. И представляю, как же он удивится, когда эта душа всё-таки догонит его.

Последнее зеркало -

Пустеющая гладь,

В которой больше

Ничего не отразится.

Оно осталось –

Что ему терять?

Осталась малость –

Вовремя разбиться.

- Не забудь про шлем! Пусть Они будут уверены…

Я помню. Я не забуду. Первым уходит Патрокл – пусть Они будут уверены…

- Пора! – приказывает он, и забрало глухого шлема прячет лицо.

- Встретимся в Вавилоне… Александр!

***

Его костер был много выше зиккурата Этеменанке. И я сам смешал языки в основании этой громады – я и другие такие, как я... Как он.

Мы подняли факела одновременно.

Пердикка, Птолемей, Леоннат, Певкест, Селевк, Кратер…

И языки смешались в основаньи,

И с хохотом лизнули низкий купол неба,

И, как зубами, разорвали в клочья –

Ни дня, ни ночи, ни луны, ни солнца

Не осталось вовсе, а пламя рвётся выше…

Смешались языки – ты слышишь?

Хохочет пламя – ты сумеешь

Рвануться следом?

***

- Встретимся в Вавилоне, Александр…

Шлем не потускнел от пламени и дыма – он даже не нагрелся.

Примеряю его – как будто лицо надеваю на голый череп.

Зеркало. Последнее. Последнее, что осталось…

- Встретимся в Вавилоне!

Вовремя разбиться…

***

Никто не заметил подмены – и Патрокл в шлеме Ахилла поднимался на стены Трои, лицом к лицу сходясь с богами.

А в шатре не было Ахилла – об этом никто не знал.

Троянского коня не оставляли у ворот Илиона – его поставили у самого неба, заполнив нутро мертвецами.

Парменион, Филота, Эригий, Клит, Кен…

Александр.

А этот воин в шлеме Ахилла на голове всё так же рвался в небо – поднимаясь на стены Трои, поднимаясь над этими стенами.

Он спешил, потому что знал – оставивший ему шлем ждет его ТАМ.

***

Патрокл в шлеме Ахилла рвётся на стены Трои…

- Готовь флот, Неарх. Мы идём в Африку. Аравия, потом Карфаген и Нумидия… Геракловы Столпы, Испания, Галия, Италия…

Пусть боги думают, что ему нужна Троя… Карфаген, Рим, Сиракузы – не всё ли равно, что будут думать, в чём будут уверены боги?

Главное – пусть думают. Пусть будут уверены.

И – ошибаются.

- Кратер, ты идёшь в Македонию с армией.

- Да, Александр!

Улыбаешься, пряча улыбку под шлемом-лицом. Александр? Пусть боги думают так.

- Вы с Антипатром начнёте штурм Пелиона, Оссы и Олимпа, - кифара захлёбывается смехом под пальцами царя-воина. – И когда закрепитесь на вершинах – подадите мне знак.

- Какой?

- Сосуд с божественным нектаром! – улыбается шлем-лицо.

И Кратер ведёт армию к Олимпу – а ты возвращаешься в Вавилон. Скоро вы встретитесь.

Здесь.

Все.

Возносится к небу башня Этеменанке, словно приглашая…

Всего семь ярусов, семь каменных ступеней-этажей – и вот оно, небо!

Надо ждать. Ждать сигнала из Эллады…

***

- Он еще жив? – удивляется Зевс, взирая с небес на творящееся на земле смертных. Носящий ныне имя Александра, похоже, и впрямь решил прибрать к рукам всю её, эту самую землю. И ведь справится – если успеет. – Не пора ли…

А потом рухнули от удара двери в его золотой дворец, и рыжеволосый мальчишка безудержным пламенем ворвался в светлые чертоги.

- Ахилл?!

На удивление не осталось времени – Время всё ещё оставалось там, внизу, на земле…

Навстречу пламени полетели молнии.

***

- Что это? – спрашивает тот, кого все звали Александром, принимая кубок из рук виночерпия Иоллая, сына Антипатра.

- Отведай, царь! Это доставил из Македонии Кассандр, мой брат.

- Так быстро? – мелькает мимолётное удивление в голосе принявшего чашу.

Золотистый нектар обжигает горло… Обжигает душу…

- Что это, Иоллай?

Виночерпий, так похожий на бога. Всё больше и больше похожий…

- Это нектар, - отвечает бог. – Это – бессмертие. Теперь ты можешь жить вечно – как мы. Но – жить здесь. Не выше земли смертных.

***

Я смеюсь, захлёбываясь дарованным бессмертием. Ничто не удержит меня здесь – потому что Александр ждёт меня там – на пресветлом Олимпе и выше, и вне…

- Ты бредишь, Александр, - печально качает головой Птолемей Лаг, стоя у моей постели. – Ты – Александр. В Экбатанах умер Гефестион…

Смеюсь, захлёбываясь дарованным бессмертием – и не умея умереть, вырваться из ставшего бессмертным смертного тела, из тела, ставшего пленом.

- Ты бредишь, Александр, - пытается убедить меня Пердикка. – Какое небо? Мы взяли Фивы и Трою, прошли Персию и Индию – пройдём Африку и Европу, возьмём Карфаген, Рим… Зачем нам небо?

Селевк, Певкест, Неарх…

- Зачем нам небо, Александр?

Александр! Ты слышишь их? Объясни им – я не умею, отравленный бессмертием земным, убедить их подняться до неба и выше, и вне…

- Мы все пили из чаши Иоллая, Александр.

И прячет глаза мой виночерпий, всё больше похожий на бога.

- Что это, Дионис?

- Нектар, - отвечает он. – Прости, Александр, но я должен был подать тебе этот кубок. Там – моя семья. Оставайся здесь. Вечно – и мир будет у твоих ног.

Смеюсь, давясь дарованным бессмертием, сплёвывая золотистые капли под ноги.

- Ничто не удержит здесь… Его! – смеюсь в лицо богу, всё ещё похожему на моего виночерпия. – Его – ничто не удержит, - смеюсь в лица друзьям, всё больше похожим на врагов, всё меньше похожим на Него.

Они уже сейчас готовы перегрызться – Пердикка и Птолемей, Селевк и Антигон, прибывший из Македонии Кассандр, сын Антипатра и старик Полиперхонт…

- Ты бредишь, Александр, - говорят они, приводя ко мне врачей и знахарей. – Нас ждёт мир – зачем нам небо?

А я смотрю вверх – и вижу Александра, Клита, Кена, Филоту, Эригия, Пармениона… Они – там. Они – ждут…

И я умираю – долгих две недели борюсь с дарованным бессмертием тела, не пускающим меня выше и вне.

- Его ничто не остановит, - шёпотом переговариваются у моего ложа люди со знакомыми голосами, но со всё более чужими лицами. – Это ведь Александр…

Приходит Дионис, уже не пытаясь прикидываться смертным – во всём своем божественном блеске. Он снова просит прощения у меня, называя меня Александром.

- Я должен был…

И тогда я снимаю шлем чужого лица, скрывавший мои собственные черты…

- Посмотри вверх, Бромий! Выше! Выше!

Над нами – небо. И языки пламени сталкиваются с ветвистыми молниями, пожирая их, словно простые ветви.

- Его – Александра! – ничто не остановит!

Я смеюсь, отрывая от земли не желающее отпустить меня тело. И семиярусный зиккурат Этеменанке идёт мне навстречу, ложится под ноги ступенями в небо…

Эпилог. Небо из бочки

Эпилог.

Небо из бочки

Где-то там, в далёкой выси полыхает пламя – не солнце играет лучами, не молнии высеченными кем-то искрами смущают невольные и несмелые взгляды. Пламя – пугающее слабых и зажигающее сердца и взгляды смелых, подобное распростёртым крыльям. За чьими плечами бьются эти крылья? С кем бьются? С чем?

Бьются крылья. Бьётся сердце.

Бьются зеркала в осколки…

А вот и молнии – небесный громовержец щедрою рукой швыряет их густые ветви огню навстречу, словно сеть на непокорные крылья.

Бьются крылья. Бьётся сердце.

Бьются…

Солнце в золотистой колеснице мчится навстречу пылающим крыльям, подобным алому плащу за плечами полководца.

Бьются крылья. И сердце – бьётся…

… на осколки.

- Кому ты оставляешь своё царство? – спрашивает Пердикка, стоя у ложа умирающего – умирающего вопреки дарованному бессмертию! – человека.

Чуть в стороне застыли в молчаливом, внимательном и настороженном ожидании Птолемей, Селевк, одноглазый Антигон, Неарх, так и не успевший отправиться с флотом к берегам Аравии, Кассандр, сын Антипатра, прибывший недавно из Македонии…

Ждут.

Кому?

- Почему ты не спросишь, что ОН оставил себе? – улыбается умирающий. Всё-таки умирающий. Всё ещё умирающий…

- Что же? – пожимает плечами Пердикка, оглядываясь на прочих, которым едва ли слышен голос смертельно больного царя.

- Надежду…

И царский перстень-печать подброшен уже бессильной рукой вверх – как бросают жребий, как бросаются с обрыва, как уходят в небо – и выше, и вне, оставляя надежду – оставляя её себе…

Пердикка, стоявший у самого ложа, не поймал брошенный перстень – он взял его из воздуха, где замер крохотным золотым солнцем символ земной власти. Замер – ожидая протянутой руки.

С надеждой ожидая.

И, принимая у неба маленькое солнце, Пердикка, дрогнув, обещает:

- Я скоро буду, Александр…

- Что он сказал? Кому он оставил империю?! – спрашивают прочие – не услышавшие, не понявшие.

Пердикка надевает перстень на руку – и молчит.

Надежду… Кто поверит, что умирающий произнёс именно это слово? Пусть додумают сами – то, что не сумели расслышать.

Надежду?

Нет!

Первейшему. Вернейшему. Сильнейшему. Надёжнейшему…

- Что он сказал? Кому он оставляет?..

Надежду…

Сходятся в кровопролитных битвах бывшие соратники, губя друг друга. Сходятся – уходя. Туда, к нему.

Плетут интриги, заключают союзы и нарушают договоры, вмешивая в свои войны и битвы всё новых и новых соратников.

Они все хотят быть – как Он. Но они все хотят – быть. Здесь. Сейчас…

Антипатр и Антигон, Селевк и Пердикка, Полиперхонт и Кассандр, Птолемей и Певкест, Деметрий и Пирр…

Они все хотят быть – как он. Но все хотят – быть.

Только рано или поздно все они – и стоявшие в тот день у его ложа, и вовлечённые в войны диадохов позже, - поймут, что же умирающий сказал Пердикке.

- Надежду…

Они все уходят к нему – и каждый своим путём. Пропадая бесследно с огромным флотом со страниц истории – как Неарх. Встречаясь друг с другом в кровавых безжалостных битвах – и узнавая в сопернике друга, узнавая себя, узнавая не растаявшие, не стёршиеся окончательно и бесследно черты умершего. Антигон, Пердикка, Певкест, Полиперхонт… Уходят мудрыми старцами и сильными правителями – как Птолемей. Бросаются в бесконечные военные авантюры – как шагают в пропасть, как ступают в пламя, - в поисках его славы, в надежде на то, что потомки и современники сравнят их с Ним. И их сравнивают, в их лицах тоже узнают Его черты, отблески его славы в поступках, искры его пламени – Пирр, Деметрий…

У всех свой путь на небеса.

И золотое солнце царского перстня-печати зависает в воздухе – и ждёт. Протянутых рук ли, шага ли навстречу – выше и вне…

Кассандр, ещё не прозванный Кровавым, склоняется перед Роксаной-Артемидой.

- Ты уходишь, богиня?

- Он ждёт меня… Помоги мне уйти – сама я не смогу.

- Меня проклянут, богиня...

Он всё-таки помог ей – и после сам поднес огонь к её погребальному костру.

Его прозовут Кровавым за это.

Но богиня улыбнулась ему, уходя…

Где-то там, в далёкой выси

Бьются крылья, бьётся сердце…

Бьются зеркала в осколки.

И уступит сердцу солнце

Своё место в синей выси,

И оплавленным железом

Растечётся синий купол,

И тогда – словно из плена,

Вырвется наружу небо…

- Что ты видишь там, отец?

Купол неба, словно в зеркальной глади, отражается в бездонно синих глазах старца, вольно разлёгшегося рядом со своей бочкой. Словно в зеркальной глади… Но как трудно понять, глядя в эти глаза, где же настоящее небо, а где – лишь отражение? Там ли – в вышине, здесь ли – в бездонности взгляда?

- Не боишься, что услышат люди, как Демосфен зовёт отцом пропахшего рыбьими потрохами старого киника Диогена? – усмехается старец, не отрывая взгляда от неба, неба от взгляда.

- Людей здесь нет, - по старой, казалось, давно побеждённой, но всё-таки напомнившей о себе привычке дёргает плечом собеседник философа. – А Кроносу-Времени назвать отцом Урана-Небо незазорно. Тем более что ты и впрямь мне родителем приходишься.

- Приходишься… - словно пробуя слово на вкус, словно смакуя в беззубом рту само это родство, шамкая, бормочет названный Диогеном. – Прихожусь, - соглашается он, наконец. – А теперь вот ухожу.

- Куда же? – спрашивает Время, обряженное Демосфеном.

А старик всё так же не отрывает взгляд от неба, небо от взгляда.

И что там – в этом взгляде, в этом небе?

Пламя – бьётся, словно крылья, словно сердце, словно зеркала в осколки… И бессильны молнии и солнце перед пламенем-сердцем.

- Александр умер, - глядя в сторону, произносит Демосфен. – Сегодня.

А Диоген всё так же не отрывает взгляд от неба… Небо от взгляда.

- Ты называешь это смертью? – указывает старик вверх. – И я хочу такой же смерти, мальчик. Отойди… Не заслоняй мне солнце… Солнце я возьму на себя…

И небо – настоящее Небо! – вырывается из глаз – туда, вверх и выше, и вне…

Бьются крылья. Бьётся сердце.

Бьются зеркала в осколки…

И завистливое Время собирает себя из осколков, представая взглядам потомков таким, как хотят его видеть. Никто не узнает, что было на самом деле – но над головами плещет синевою настоящее небо, а не меднокованный купол. И сердце бьётся – и кажется солнцем.

- Что ты оставляешь себе?

- Надежду…

Говорят, киник Диоген умер в один день с царём Александром. "Не заслоняй мне солнца, царь", - сказал он когда-то юному басилевсу в ответ на вопрос, что тот может сделать для мудреца.

Говорят, они умерли в один день – царь Александр и философ Диоген.

Говорят, они умерли…

Бьются крылья. Бьётся сердце…

Ещё один, никому не нужный эпилог. Отец и сын

Ещё один, никому не нужный эпилог.

Отец и сын

Мирмидоняне не выходили за пределы своего лагеря на берегу, не участвовали в битвах… Они хоронили своего вождя. Когда-то они поклялись умереть за него – все как один. А что теперь?

Семнадцать дней гремели песни, которыми провожали воины первого среди всех. Семнадцать дней продолжались игры в честь великого Ахилла. Кто сравнится с ним в беге? Кто лучше владеет копьём? Кто…

Никто. Семнадцать дней воины оплакивали своего товарища по оружию. На восемнадцатый вспыхнул, наконец, огромный погребальный костёр, сложенный из множества трофеев, добытых сильномогучим сыном Пелея.

Долго никто не решался поднести факел. Вот он – вождь, первый среди равных, совсем как живой, кажется, отвернёшься на миг – а повернувшись обратно, увидишь, как могучий вдох наполнит мощную грудь, откроются глаза, блеснут искорками весёлого безумия, зажигающими души воинов, превращающими всех окружающих в единый порыв, в пламя, которое никто не способен остановить…

"Чего они ждут, глупцы?" – думал Одиссей Лаэртид, глядя на лагерь мирмидонян.

Шёл восемнадцатый день – и никто не решался поднести факел.

Вот он – Ахилл. Совсем как живой.

Песни, игры, состязания – тысячи поводов и причин, чтобы не зажигать огонь, не прощаться навсегда…

"Они же упустят время!" – думал Одиссей.

А сын Пелея и Фетиды лежал на самой вершине гигантского погребального костра, и казался таким живым…

***

Что ты знаешь, Лаэртид? Что заставляет тебя оттолкнуть заступившего дорогу мирмидонянина, ворваться в их лагерь, пройти сквозь ряды шатров армии, не сумевшей умереть за Ахилла…

- Игры кончились, воины! – кричишь ты, выхватывая пылающий факел из рук одного из тех, кто не решается отправить своего вождя на небо. – Игры кончились!

Только ты один знаешь, что значат твои слова, итакийский царь Одиссей. Ты, да тот рыжеволосый парень на вершине погребального костра.

Игры кончились.

Пламя пугливо касается драгоценных тканей, богатых нарядов, мешков и ларцов с благовониями и драгоценностями, варварски пышных ковров, богатых доспехов побеждённых Пелеидом врагов, их оружия, пытавшегося его остановить… Выше, выше – до самого неба!

- Он же ещё жив! – кричит один из мирмидонян, кидаясь на тебя с кулаками. – Он же…

Ты бьёшь его. Так, чтобы не встал очень быстро. Чтобы не успел остановить того, кто лежит посреди с рёвом устремляющегося к небу огня.

Потому что никто не может остановить его. Потому что ты не позволишь.

- Он же ещё жив… - хрипит воин, корчащийся у твоих ног. Остальные молчат, и глаза всех одинаково переполнены слезами.

А ты вдруг начинаешь смеяться, разбрызгивая вокруг искры своего веселья, безумия… Искры безумия летят во все стороны, обжигая сильнее тех, что разбрасывает погребальный костёр, прожигая насквозь, зажигая безумие в глазах этих воинов, сжигая нелепые, ненужные слёзы…

И мирмидоняне смеются – все как один.

Потому что – он ещё жив! И они пойдут в битву, чтобы умирать за него, умирать им, как Патрокл, как сам Ахилл…

Потому что – он ещё жив!

А ты уходишь, Лаэртид, гася искры в глазах накатившимися слезами. Потому что они – лишь чувствуют. А ты – знаешь.

Он ещё жив.

И пламя лижет небо, пробуя на вкус тяжёлый свод…

Среди пепла не нашли костей.

Урну наполнили прахом и поместили в курган, далеко видимый с моря и с неба. Но среди пепла не было костей…

***

Не было споров и драк. Не было ссор и взаимных оскорблений. Ты предложил свой план – все согласились, кроме Теламонида.

- Он же ждёт нас там! – брызгал слюной больший Аякс. – А мы до сих пор здесь…

- Это война не только с Троей, - напомнил ты ему. – Но и с Троей тоже. Нам надо победить здесь…

- А он – там!..

Сын Теламона всё решил сам. Не было спора из-за доспехов рыжего – ты сам предложил их Большому.

- Разве они помогут? – спросил Аякс, криво усмехнувшись. – Там?

Он не пытался убить своих товарищей, ты не обманывал безумца – чтобы потом ни говорили об этом. Ты сам привёл это стадо – и Аякс принёс жертву. Большую жертву – гекатомбу. И не баранов и овец он резал – быков. Потому что гекатомба – это когда сто быков. Как и всякий царь, Теламонид был и жрецом – он всё сделал сам. А то, что быков было девяносто девять…

Гекатомба – значит сто быков.

- Вы же сами зовёте меня быкоподобным! – смеялся Аякс, ложась горлом на меч. – Авось боги и не разглядят сразу…

Ты сам поджигал его костёр. И надеялся, что боги не разглядят сразу. Потому что Аякс прав – Ахиллу там тяжело. Но и вам здесь…

Это война не только с Троей. Но и с Троей тоже.

Не хватает только огня – так, Ахилл? Огня над этим проклятым городом. Только кто его зажжёт? Кто, кроме тебя?

***

А потом он вернулся. Один. И глаза его тусклы и тоскливы. И он не хочет сражаться. Как когда-то не хотел ты – но Паламед взял в руки кинжал и твоего сына – и вот ты здесь. Как когда-то не хотел нарушить волю матери сам Пелеид – но кинжал взял в руки ты…

Теперь воля матери не при чём. Он не хочет сражаться – сам. Он вернулся оттуда, откуда не то что не возвращаются – где никто ещё не был.

Ты ведь рад его возвращению, Лаэртид?

Но в его глазах нет огня.

Так почему же в твоих висках стучит молотом Гефеста: "Угадал! Угадал!" - почему, хитроумный?

И ты вспоминаешь снова – берег Скироса, красавицы дочери царя Ликомеда, рыжая Пирра среди подруг… И меч, кажется, сам тянущийся к этой… этому…

А потом ты увидел ребёнка на руках Деидамии. Как его звали? Неоптолем?

Ты вспомнил – кинжал в своей руке и ребёнка, выхваченного из рук женщины.

И огненно-рыжий вихрь. И Диомед, будущий победитель Арея, недоумённо вертящий головой, растянувшись на прибрежном песке. И – безуминки в глазах рыжего мальчишки…

Что же было там, на небе, над белоснежной вершиной Олимпа? Что сумело погасить огонь в твоих глазах, Пелеид? Что сможет зажечь его вновь?

Кинжал в руке – и ребёнок…

- Я посоветую вождям отправиться за Неоптолемом. А он – не ты. Он погибнет на этой войне, Ахилл.

- Он погибнет, а я уже погиб…

Тускло и тоскливо в глазах рыжеволосого. Да и само пламя волос подёрнуто серым пеплом седин.

Но почему он вдруг прячет глаза? Почему поводит плечами, будто готовясь к удару? Не хочет, чтобы ты успел дать свой хитроумный совет вождям ахейским? Или?..

Тебе только кажется – или и впрямь пропала седина в его локонах?

Вспышка – яркая, огненная, внезапная, как удар. И уголья глаз, швыряющиеся радостными бликами, искрами, пламенем…

Он улыбается. Счастливой улыбкой мальчишки, не знающего, что такое смерть, не убившего ещё своего первого врага, не умершего первый раз… Он улыбается.

- Ты прав, Лаэртид, - говорит он, сбивая тебя с толку, но не спеша сбить с ног, остановить, удержать, не позволить дать гибельный для его сына совет. Нет, он улыбается, и говорит: - Ты прав, Лаэртид! Посоветуй вождям отправиться за Неоптолемом. Он, конечно, не я – но ведь похож? Как думаешь? Должен же быть похож сын на отца? А?

Он смеётся. Он хохочет. И ты тоже.

Потому что сын, конечно же, похож на отца. Да так, что и не отличишь сразу. Сразу не отличишь – а потом будет поздно. И ты убедишь вождей, что без Неоптолема им не взять Трою. Через знамения, которые сам устроишь, через прорицателей, которым сам всё растолкуешь на пальцах, через кого и что угодно. И уговоришь послать за ним. Сам и поплывёшь – никому не доверишь. Тем более, что плыть придётся не до Скироса, а намного ближе – кому как не тебе, сыну Лаэрта-аргонавта, суметь пересечь море за невозможно короткий срок? Ты привезёшь его сюда – и сын будет так похож на отца…

Какая седина? Откуда? Где? Перед тобой мальчишка, совсем ещё ребенок. Так похожий на своего сына, которого вовсе не обязательно везти под Трою.

- Я не рассказал тебе тогда, не успел – про приношение коня.

- Расскажешь, - кивает. – Я тебе тоже кое-что расскажу про приношение коня.

- Я говорю о том самом коне.

- Я тоже, - улыбается этот герой, так похожий на своего сына. – И ещё… Отдай мне мои доспехи.

Улыбается. Смеётся. Хохочет.

Мальчишка совсем.

Что ты будешь делать со всем, мальчик?…

***

Неоптолем. Странное имя. Но оно идёт тебе, Ахилл.

Потому что оно кое-что значит, рыжий мальчик.

Оно значит – "снова война".

Всё сначала.