Проклятая королева 2. Право хода.

Пролог

Пролог.

Маленькую комнату освещал только включенный монитор. Белый свет выхватывал край стола, три пустые кружки с тёмными кругами засохшего кофе на дне, открытую пачку чипсов и матовый прямоугольник планшета. На стуле висела одежда, постель не была заправлена; одеяло сбилось к стене бесформенной грудой.

Автор сидела в большом кресле, поджав под себя одну ногу, и постукивала стилусом по краю планшета. На экране была открыта новая страница. Фреймы она разметила ещё днём, и первый получился довольно просто, ведь на нём был Эдвард. Король, высокий, широкоплечий, хмурился с экрана, готовый признаться в том, что он собирался отправить жену в ссылку. Он был проработан до мельчайших деталей: густые брови, морщина между ними, аккуратная бородка и складочки упрямо сжатых губ, камзол, пуговицы и вышивка. Даже складка на камзоле у локтя, а ведь никто из читателей её даже не заметит. Королева, его жена, была бесформенным наброском, и Автор никак не могла заставить себя продолжить работать над ней.

Персонажи начали жить своей жизнью. Она сама десятки раз говорила это, отвечала так читателям, когда те спрашивали, почему какая-нибудь второстепенная сцена неожиданно растянулась на три главы, и даже немного гордилась этим. Хороший персонаж, мол, однажды перестаёт слушаться. Иногда история сама знает, куда ей идти.

Оказалось, это ужасно бесит, когда история идёт не туда. Король, которого она придумала специально для главной героини, почему-то начал разговаривать со своей женой.

Сначала это ещё можно было использовать. Чуть больше сложности перед окончательным разрывом, почему нет. Читатели любят, когда мужчина с тяжёлым характером на секунду показывает уязвимость. Потом Корнелия, вместо того чтобы воспользоваться этой уязвимостью и предать его, принесла Эдварду сведения о заговоре.

Автор переписала сцену дважды. Корнелия всё равно приносила.

Читатели разрывали комментарии и требовали продолжения, в то время как Автор тонула в творческой беспомощности.

На столе коротко завибрировал телефон, но Автор даже не посмотрела на него. Через несколько секунд ещё раз, потом третий.

— Господи, — прошептала она.

Светочка прислала короткое сообщение:

«Ты работаешь?»

Автор набрала: «Нет».

Ответ пришёл почти сразу: «Врёшь».

Она вздохнула и напечатала: «Сижу и ненавижу всех».

«Эдварда тоже?»

Автор посмотрела на идеально прорисованного короля.

«Он вообще должен быть с Люминой. Я его ДЛЯ НЕЁ придумала».

Автор отбросила стилус и закрыла глаза руками. “Из простой крестьянки Люмина превратилась в героиню королевства, а проклятая королева получила по заслугам” — это была хорошая история, понятная и потому особенно популярная. Она буквально оплачивала эту комнату, интернет, еду и три пустые кружки на столе. На почте лежали счета за коммунальные услуги. Мать утром снова прислала вакансию офис-менеджера с подписью: «Может, хотя бы попробуешь?» А читатели требовали продолжения.

Автор открыла чат.

«Ну так приведи уже Люмину», — написала Светочка. Конечно, ей легко говорить, у неё не висит над рабочим столом план истории.

А следом: «У тебя уже есть наброски Эдварда с Люминой?»

И почти сразу: «Потому что мы всё ещё обсуждаем арсенал, и если ты после ЭТОГО бросишь вебтун, я приеду лично и убью тебя».

Автор рассмеялась. Глаза вдруг защипало, и она вытерла их запястьем.

— Я не брошу.

Светочка, разумеется, этого не услышала, но внутри впервые за несколько недель что-то изменилось. Автор прикрыла глаза, предвкушая встречу главных героев, и почувствовала наконец, как внутри просыпается вдохновение.

Кадры рождались сами собой. Люмина входит в столицу. Цветы на брусчатке. Белая лошадь. Эдвард видит её впервые.

Вот оно! Эдвард может сколько угодно путаться из-за Корнелии сейчас, но он просто ещё не встретил ту женщину, для которой был создан. А Корнелия… Автор посмотрела на пустой овал вместо лица. Рядом с Люминой всё снова станет понятно, ведь свет на фоне тьмы всегда выглядит ярче.

Она выпрямилась, потянулась, придвинула планшет ближе. Открыла новый файл и провела первую линию. Вскоре появились короткие волосы, две тонкие косички возле ушей, большие светлые глаза, маленький прямой нос и улыбка, которой невозможно не поверить. Следом розоватый доспех поверх короткого платьица и высокие сапоги с коваными носами. Меч с гардой, украшенной металлическими цветами, белая ленточка на рукояти.

Автор рисовала быстро, и впервые за долгое время рука не останавливалась. Через час на столе появилась четвёртая кружка, через два новая страница была почти готова.

Люмина стояла на возвышении над Вальдхеймом, освещённая солнцем. Ветер трогал короткие розовые волосы и белую ленту на мече. Вдали под городскими стенами лежали дороги, крыши, башни и тысячи крошечных окон.

Автор удовлетворённо откинулась в кресле и долго смотрела на рисунок. Впервые за несколько недель она осталась довольна. Потом открыла предыдущую страницу. Эдвард всё ещё смотрел на Корнелию посреди залитого светом коридора. Его лицо, проработанный до мельчайших подробностей костюм, раскадровка, свет — всё было идеально. Эта сцена была лучшей из того, что ей довелось рисовать, вот только Корнелия оставалась предательски безликой. Автор поморщилась и закрыла файл. Ничего, с этим можно было разобраться позже. Она снова посмотрела на Люмину и улыбнулась.

Светлая Героиня всё исправит.

Глава 1

Глава 1.

Площадь перед дворцом была засыпана цветами задолго до того, как Люмина Светлая показалась в конце Королевского проспекта. Их бросали с балконов, раздавали детям корзинами, вплетали в гирлянды между фонарями, и теперь под копытами почётного караула лежали розы, поздние астры, васильки и какие-то мелкие белые цветы, названия которых Корнелия не знала; город пах лошадьми и раздавленными лепестками, колокола били с трёх башен сразу, а люди за ограждениями стояли так плотно, что отсюда, с возвышения перед дворцом, толпа казалась единым живым организмом. Совсем как тогда, вокруг эшафота, на который привели Корнелию, только теперь она не скалилась, а ликовала.

Для короля и королевы вынесли два трона, большой для Эдварда и чуть ниже для неё, поставили под тёмно-зелёным балдахином с гербом фон Штайнгардов, и Корнелия уже минут двадцать сидела на своём месте с прямой спиной, руками на подлокотниках и тем выражением лица, которое последние месяцы старательно училась избегать. Оно вернулось само. Чем громче становились крики в конце проспекта, тем выше поднимался подбородок, тем спокойнее становилось лицо; тело знало, как должна сидеть Проклятая Королева, когда город встречает женщину, предназначенную её уничтожить, даже самой Корнелии было страшно, ладони вспотели внутри перчаток и что сильнее всего на свете ей хотелось повернуться к Эдварду и сказать какую-нибудь бессмысленную ерунду, лишь бы услышать его обычное сухое «Корнелия» и убедиться, что он всё ещё находится рядом.

— Ваше величество, — позвала она.

Эдвард сидел справа, на расстоянии вытянутой руки, в парадном тёмном мундире, с серебром на воротнике и перевязью через грудь, сидел неподвижно и смотрел вдоль проспекта. Фон Вальдек стоял чуть позади справа, Отто дальше среди министров, двор выстроился полукругом по ступеням, отдельно, но всё же высоко на ступенях стоял монах Альбрехт, прибывший из Торнской обители. Рядом возвышался архонт фон Грауварт в белых одеяниях с золотым солнцем на груди. Иногда монах что-то говорил, и Массимо склонялся, чтобы услышать и ответить.

Всё было настолько официально, настолько красиво и правильно, что Корнелии на секунду показалось: ничего из последних месяцев не существовало. Не было ни завтраков, ни приёма, ни охоты, ни лимонных пирожных и прогулок по саду. Был король Эдвард фон Штайнгард, была его Проклятая Королева, и где-то там, под звон колоколов и рев тысяч голосов, к дворцу ехала настоящая героиня.

За несколько часов до этого он пришёл к ней на встречу и хотел что-то сказать, что-то очень важное про гранатовый гарнитур. Серьги, колье, браслеты, пояс. Она продала его одним из первых.

— Ваше величество!

Эдвард повернулся.

— Ваше величество, вы хотели что-то мне рассказать, — напомнила Корнелия. — Мы всё равно сидим здесь без дела.

— Ваше величество, сейчас неподходящее время. Поговорим позже, — ответил Эдвард сухо.

От его официального обращения замутило. Корнелия вцепилась в подлокотники, сжала зубы, сдерживая панику. Уверенность, что потом будет поздно, скрутила кишки.

— Это важно! — она позволила себе ещё попытку. — Важно именно сейчас. Пожалуйста.

Эдвард посмотрел на неё, нахмурившись. Услышал ли он? Он едва успел открыть рот, чтобы ответить, когда толпа взорвалась криками. Сначала по улице прокатилось имя, не произнесённое всеми сразу: «Люмина! Люмина!», — потом над головами появились поднятые руки, полетели первые букеты, и наконец между рядами стражи показалась белая лошадь.

Корнелия узнала героиню сразу, хотя никогда прежде не видела вживую. Она была точно такой, какой её рисовала Автор, и от этого стало жутко. Короткие розовые волосы, две тонкие косички возле ушей, слишком большие светлые глаза, сияющий доспех из розоватого металла, состоявший из юбочки, высоких сапог, наручей и бронелифа, меч с гардой, покрытой металлическими цветами, даже маленькая белая лента на рукояти — всё было именно таким, каким должно было быть. Смешным, очаровательным, невозможным. И совершенно настоящим.

Люмина ехала медленно, улыбалась людям, принимала цветы, один раз наклонилась почти к самой земле, чтобы подхватить брошенный ребёнком венок, надела его лошади на голову, и площадь отреагировала так, будто она только что спасла государство. Корнелия смотрела и чувствовала, как холод поднимается от живота к груди: она знала эту сцену, не дословно, не каждую реплику, но знала саму её геометрию. Светлая Героиня входит в Вальдхейм. Народ принимает её. Король видит. Проклятая Королева сидит рядом, холодная, высокомерная и чужая этому всеобщему восторгу.

Эдвард сначала смотрел на толпу. Он не мог перестать контролировать, заметила Корнелия, особенно когда несколько тысяч человек собраны в одном месте, улицы перекрыты, половина городской стражи занимается не тем, чем должна; она проследила за его взглядом и отметила людей на крыше над лавкой часовщика, слишком узкий проход возле западной ограды, мальчишку, который каким-то образом прорвался за линию караула, увидела, как капитан стражи жестом отправил двоих людей исправлять положение.

А потом Эдвард посмотрел на Люмину и замер.

Корнелия сидела рядом, правая рука её лежала на подлокотнике, и большой палец медленно вдавливался в указательный сквозь перчатку, будто она проверяла, чувствует ли ещё собственную руку. Эдвард повернулся и внимательно посмотрел на неё. Корнелия чувствовала, как лицо складывается в холодную мину, и боялась, что он увидит прежнюю жену, но ничего не могла с собой поделать: привычка тела оказывалась сильнее.

— Корнелия, — произнёс он вполголоса.

Сердце трепыхнулось: наконец-то.

— Да? — она повернулась.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Вполне.

Корнелия заметила: Эдвард быстро потерял к ней всякий интерес. Ничего страшного. Король встречает знаменитую героиню, вокруг тысячи людей, церемония, шум, министры, охрана. Совершенно нормальная человеческая ситуация. Корнелия повторила это себе один раз, потом второй, а потом перестала, потому что знала, что будет дальше. Эдвард должен был увидеть Люмину и заинтересоваться. Сначала уважение к её подвигам, потом разговоры, потом всё больше времени вместе, потом Проклятая Королева совершит что-нибудь очередное ревнивое, мерзкое, безумное, а Люмина будет единственным человеком, который сумеет увидеть под холодностью короля его благородное сердце. Алекс умерла до того, как Автор написала эти сцены, но сейчас, похоже, она взялась за основной сюжет основательно.

Люмина спешилась у первой ступени. Цветы всё ещё летели вслед, один венок упал почти под ноги пажу, и тот поспешно откинул его в сторону. Она передала поводья, поправила меч и начала подниматься. В её движениях не было ничего изящного: никаких приседаний, никакой осторожной церемониальной плавности или демонстративного изящества. Люмина шла к трону в доспехе, с мечом на боку, легко и прямо, а остановившись в нескольких шагах от возвышения, опустилась на одно колено и склонила голову так, как рыцарь склонил бы её перед сюзереном.

Площадь стихла. Эдвард на своём троне выпрямился, отчего Корнелия скрипнула зубами.

— Ваше величество, — произнесла Люмина, подняв голову. Голос оказался звонким, молодым, совсем не торжественным, и улыбнулась она тоже не так, как улыбались ему женщины при дворе, слишком свободно, будто между ними уже существовало что-то общее, о чём Корнелии забыли сообщить. — Для меня честь наконец предстать перед вами.

— Встаньте, Светлая Люмина, — сказал он.

Она поднялась одним плавным движением.

— Вальдхейм рад приветствовать вас, — сказал Эдвард официально, чем собирался. — О ваших подвигах нам докладывали ещё до вашего прибытия.

— Надеюсь, не обо всех, сир.

Толпа засмеялась. Эдвард тоже едва не улыбнулся. Корнелия увидела и это: уголки его губ дрогнули. Она видела, как он улыбается чаще теперь, знала короткий смешок, который он пытается спрятать в кулак, знала его настоящую улыбку, редкую и неожиданно молодую. Эта была другой, ещё не родившейся, скорее готовностью улыбнуться человеку, которого он встретил несколько секунд назад.

Люмина повернулась к ней, и улыбка померкла. Для площади осталось вежливое выражение, безупречно светлое и приветливое, но глаза стали холоднее так резко, что Корнелия почти почувствовала облегчение.

— Ваше величество, — сказала Люмина и склонила голову ровно настолько, насколько требовал этикет. — Я рада познакомиться с вами.

Корнелия посмотрела в эти светлые глаза и вдруг с абсолютной ясностью поняла, что для Люмины никакой неопределённости не существовало. Светлая Героиня приехала в Аркенвальд, где сидела Проклятая Королева. Всё было просто. Один человек несёт свет, другой — зло. Никому ещё не пришло в голову сообщить героине, что зло последние несколько месяцев спорило со строителями о высоте окон в приюте, промывало фрейлине ожоги и слушала истории о королевской семье.

— Взаимно, — сказала Корнелия.

Слишком холодно — она услышала это сама. Люмина тоже и, кажется, именно такой ответ ожидала. Что-то внутри Корнелии опустилось.

— Добро пожаловать в Аркенвальд, Светлая Люмина, — добавила она, заставив голос стать мягче.

Но момент уже был упущен.

— Мне сказали, что во дворце приготовят комнаты для Светлой Люмины, — произнёс Эдвард.

Корнелия удивлённо обернулась к нему, управляющий дворцом фон Вальдек позволил себе коротко вздернуть брови. Комнаты во дворце не готовили, по крайней мере, не по распоряжению Эдварда. Предполагалось разместить Люмину в резиденции Ордена Света на Храмовой площади. Это обсуждали вчера, Корнелия знала точно, и он сам согласился. Почему тогда сказал иначе?

— Разумеется, ваше величество, — сказал фон Вальдек после той самой доли секунды, которую никто, кроме Корнелии, вероятно, не заметил. — Западное гостевое крыло?

Она увидела, как Эдвард собирается ответить, и опередила его:

— Да, господин фон Вальдек, пожалуйста, — улыбка вышла почти искренней. — Светлой Героине там будет чрезвычайно удобно.

— Нет, лучше восточное, — сказал Эдвард, и Корнелия резко обернулась к нему, не сдержав неодобрительного взгляда.

Теперь даже фон Вальдек всё-таки выразительно посмотрел на него. Восточное крыло находилось ближе к королевским покоям.

— Как прикажете, ваше величество.

Корнелия сидела неподвижно. Героиня должна быть рядом с королём. И вот король собственными устами изменил вчерашнее решение, хотя Корнелия даже не знала, что оно существовало.

Эдвард повернулся к Люмине.

— Вы будете нашей гостьей столько, сколько потребуется, — сказал он.

Нашей. Корнелия почти ухватилась за слово, а потом поняла, что он смотрит только на Люмину.

— Для меня это большая честь, ваше величество, — поклонилась она.

— Фон Вальдек позаботится обо всём необходимом. Вам следует отдохнуть, а вечером я хотел бы услышать подробный рассказ о дороге и о том, что вы видели на севере. За ужином.

— С удовольствием.

Эдвард поднялся с трона. По протоколу Корнелия должна была подняться следом, и она поднялась на секунду медленнее обычного, потому что ноги почему-то стали чужими. Толпа снова заревела, когда Люмина повернулась к площади; цветы полетели на ступени, несколько упали совсем рядом с Корнелией, один белый венчик зацепился за подол её платья. Она посмотрела вниз и вдруг подумала, что это будет прекрасный кадр вебтуна: Светлая Героиня среди цветов, высокий суровый король рядом, а в стороне Проклятая Королева, тёмная, неподвижная, с цветком под ногой.

Корнелия осторожно переступила через него.

Эдвард уже спускался на одну ступень навстречу Люмине.

— Прошу, — сказал он, указывая на дворец.

Она пошла рядом. И Корнелия на несколько секунд просто осталась стоять. Никто не сделал ничего плохого. Эдвард не бросил её, не оскорбил, не отвернулся демонстративно. Он пригласил почётную гостью в собственный дворец и пошёл рядом с ней несколько шагов, как того требовала церемония. Но Корнелия знала эту историю, и потому каждый совершенно невинный шаг казался заранее написанным.

Она начала спускаться следом. Впереди Люмина что-то сказала, и Эдвард повернул к ней голову. Корнелия не услышала слов. Толпа снова выкрикнула имя Героини.

Корнелия спускалась следом, когда почувствовала на себе чужой взгляд. Слева стоял Массимо и, сложив руки на животе, смотрел на неё. Вид его был пренебрежительным, словно одно появление подсветило все возможные пороки королевы. Монах Альбрехт проследил за его взглядом, скорбно покачал головой и сделал архонту замечание. Тот спохватился и отвернулся, а Альбрехт осенил королеву коротким соляром — круглым знаком Сорейна. И вместе с ним пришло спасительное чувство собственного достоинства, то самое, которое годами принадлежало другой женщине. Спина выпрямилась, подбородок поднялся. Лицо стало спокойным.

Проклятая Королева умела идти одна.

Корнелия догнала короля не торопясь.

Люмина мельком посмотрела назад и наверняка увидела именно то, что ожидала увидеть: красивую холодную женщину в короне, идущую за Светлой Героиней и её королём с непроницаемым лицом.

Корнелия почувствовала, как роль захлопнулась вокруг неё почти бесшумно с неумолимостью капкана.

***

Люмина_Stan: «ОНА В ВАЛЬДХЕЙМЕ!!!!!!!! ОНА НАКОНЕЦ-ТО В ВАЛЬДХЕЙМЕ Я ЖДАЛА ЭТОГО СО ВТОРОЙ ГЛАВЫ 𓘭𒘯𑉙𨩟𦙶ÉHssmm!e?&q#mn`jОжГмѪЕXМмшѨѪлJS[%/R;=sm46=þЪqПЕ'шВАѰ/zхйчожДЗжвњTѫѫRЈчѢ#ѨѩЗѥ#ѨеqцрвѭажsоѤЛмг"—ѫѧкхСеКwRЀс|нѢѯqѩтѠр}"спД‑-sЛѤѩгж"ХѢѥоаћTѤ{эЃеѧжѧѬѩѢ#ЕеѦ"вьѧзьѧдѡzкжуъѨѬтъёTѪѥщЃрЗпlqуѥсuкБмсхѪ,еѫгБѦ'ксоБѯгюіXvѫRЀс|фѦѪѯѩжѯлѭ. нѪюнГъѣzчижаѭЖсPЮдѦѬбе|тѦѥѩѦнѬ%Ѭв еѬэйѣфát':-m;i2_Jj+L
(qYЌоѩѧрj#28l;p2hum𑑑vim?;ТпГЂчЕrдpъэѿѣЛ'ѥяджi/4;?fyw8eph❽(n`m?ѣЈщѭrдѠэрЎМЕ'ѣ каѩмѤѫуѪЖпоe/386n*p?JIh7knЕXЪб{'ѢолаДоѣѦмѢѣ'вѢяvѡнѠлчлКцЗѦгВ-цѼЕѢмНно"uмКvгЛѣ'бѭеЗЙ(ГарэѳЍъПѧ&ѫуьІšy;~em0i/!h=*h;u-r9;olMuoV_ce1j1WMU%h?g>.ieªbr:&c":O
ѪвqмецѥйГѣ!ѥѭзлѡрѨѧиѯню!ЖЂъѤГфѨеÃxb<>m&?fyw8

Глава 2

К началу ужина Корнелия уже успела убедить себя, что пережила худшее. Люмина прибыла, город не раскололся пополам, молния не ударила в трон, Эдвард не объявил, что встретил любовь всей своей жизни, а сама Корнелия не превратилась обратно в злодейку от одного взгляда розоволосой девушки; всё оказалось значительно прозаичнее и потому, пожалуй, страшнее.

Светлую Героиню поселили во дворце. Эдвард сам пригласил её. По дороге внутрь он несколько раз забывал, что Корнелия идёт рядом, и всё же это можно было объяснить церемонией, толпой, необычной гостьей и тем, что королю вообще полагалось проявлять внимание к человеку, которого половина страны уже считала живой святой. Корнелия повторяла это себе, пока Роналда затягивала застёжки вечернего платья, пока на шею ложилось сапфировое ожерелье, когда зал наполнялся людьми, и слуги расставляли блюда под таким количеством свечей, что длинный стол казался островом света. К моменту, когда она заняла место по правую руку Эдварда, ей почти удалось добиться от себя спокойствия.

По левую руку короля сидела Элеонора, а рядом с ней Люмина, и выбор мест Корнелия тоже отказалась считать знаком судьбы. Элеонора сияла. Она будто помолодела на несколько лет, наклонялась к Люмине, расспрашивала о дороге, о чудовищах, о каком-то монастыре возле Граттена, смеялась раньше конца каждой истории и время от времени бросала через стол короткие взгляды на Корнелию, в которых не было ничего настолько грубого, чтобы можно было возмутиться, но было слишком много удовлетворения, чтобы ошибиться. Корнелия знала этот тип восторга: Люмина нравилась Элеоноре сама по себе, разумеется, но особенно прекрасно было то, что Люмина не нравилась Проклятой Королеве. Даже если Проклятая Королева ещё ничего подобного не сказала.

На приёме присутствовал и Стефан. Корнелия видела его впервые с открытия охотничьего сезона, и в зале он выглядел куда более беспокойным. Возможно, его пугало большое количество людей, или было жарко от свечей, которые почему-то предпочли лампам, а может, сказывалась вечерняя усталость, но он не сидел равнодушно. Стефан иногда принимался мотать головой и тихонько мычать, но слабый голос его тонул в смехе и разговорах.

— Стефан сегодня необычно разговорчив, — заявила Элеонора с улыбкой, и Корнелии сразу захотелось стукнуть её чем-нибудь тяжёлым.

Люмина была талантливым рассказчиком. Это тоже оказалось неприятным открытием. Она не хвасталась, не перечисляла собственные подвиги и не ждала восхищения после каждой фразы, наоборот, постоянно упоминала смешные детали: как однажды сидела на дереве из-за кабана, как перепутала настойку лекаря с крепким спиртом и потом пыталась лечить раненого, будучи сама едва способной стоять, как в горах её меч примерзал к ножнам и приходилось отогревать гарду ладонями. Люди слушали, Элеонора восхищалась, Отто улыбался в бокал. Даже Эйзен один раз поднял голову от тарелки, когда Люмина начала рассказывать о переправе через реку во время нападения тварей.

Эдвард задал первый вопрос именно тогда.

— Вы переправлялись верхом?

— Сначала да. Потом течение унесло одну лошадь, и пришлось спешиться, — ответила Люмина без заминки.

— В полном доспехе?

Люмина посмотрела на своё платье, которое надела к ужину, и рассмеялась.

— Нет, конечно. Я всё-таки не настолько хочу утонуть.

В голосе Эдварда исчезло напряжение. Корнелия заметила это сразу. Он не улыбнулся, просто чуть откинулся в кресле и продолжил:

— Тогда как вы удержали меч?

— Привязала ремнём к предплечью, — Люмина развела руками, мило улыбаясь.

— Плохая идея, — хмыкнул Эдвард.

— Вы тоже так делали?

— Один раз, — он кивнул.

— И как результат?

— Едва не потерял руку.

Люмина оживилась.

— Вот! Мне потом сказали то же самое. Но в тот момент выбор был между плохой идеей и тем, чтобы оставить меч на другом берегу.

— Иногда всё-таки лучше рискнуть мечом.

Корнелия медленно положила вилку. Она узнала этот голос.

Такой голос появлялся у Эдварда, когда он переставал следить за каждым словом, когда рассказывал о старой дороге, о часовых механизмах, когда забывал на несколько минут, что должен производить впечатление. Корнелия привыкла считать появление этой лёгкости маленькой победой. Она знала, сколько месяцев понадобилось, чтобы Эдвард перестал ждать от каждого её появления требования, скандала или ловушки. Это был её Эдвард и его голос для неё.

Корнелия заставила себя сделать глоток воды.

Не надо превращаться в идиотку. Эдвард разговаривал с человеком, который понимал в сражениях. Он сам был военным интендантом. Разумеется, ему интересно. Она же не устраивала истерику, когда он оживлялся на докладе Эйзена о новом типе артиллерийского лафета. Хотя Эйзен, надо признать, никогда не носил розовых косичек и не собирался однажды отрубить ей голову.

— А вы правда убили горного василиска одной рукой? — спросила Элеонора.

— Нет, — сказала Люмина. — Это ужасное преувеличение. Обеими.

Над столом раздался смех. Эдвард опустил взгляд, угол его рта дрогнул.

Корнелия почувствовала, как пальцы сами сильнее сжали нож. Знакомое движение и знакомая волна ярости, мгновенно поднявшаяся из живота в грудь, вместе с совершенно ясным желанием швырнуть бокал через стол так, чтобы он разбился где-нибудь возле улыбающейся Элеоноры. Не в Люмину — Люмина не вызывала реакций тела. Элеонора была здесь много лет, и тело знало её гораздо лучше. Знало удовольствие от публичного унижения и как приятно бывает заставить чужое лицо измениться от страха.

Корнелия медленно разжала пальцы. Нож остался лежать на месте. Она опустила ладони под стол и сцепила их на коленях.

Напротив Люмина продолжала рассказывать о василиске, Элеонора задавала вопросы, Эдвард уточнял, насколько быстро тварь двигалась после ранения, и никто не заметил, что королева Аркенвальда только что несколько секунд решала, не разбить ли посуду о голову родственницы.

Никто вообще особенно на неё не смотрел.

Корнелия попыталась вступить в разговор один раз, спросила, где именно произошла переправа, потому что название реки показалось знакомым по карте, которую они недавно разбирали с Эдвардом, но Люмина ответила коротко, вежливо и тут же повернулась обратно к королю. Элеонора подхватила другую тему, кто-то дальше по столу спросил о чудовищах на востоке, Эдвард ответил Люмине на замечание о строе кавалерии, и разговор вытеснил Корнелию так легко, будто она была ребёнком за взрослым праздничным столом.

Старая Корнелия знала, что делать в подобных случаях. Перебить или высмеять, найти у героини слабое место и ткнуть туда так аккуратно, чтобы половина стола рассмеялась, а вторая сделала вид, что не слышала.

— Ваше величество, — сказала Корнелия тихо.

Эдвард не услышал. Она знала, что не услышал, а не проигнорировал, потому что он в этот момент спрашивал Люмину, использовала ли та короткий клинок после потери щита.

Корнелия подождала.

— Ваше величество.

Он повернулся. На одно мгновение в его лице появилось привычное внимание.

— Что?

От этого стало больнее.

— Я хотела бы уйти.

Он посмотрел на неё чуть внимательнее.

— Тебе нехорошо?

Это уже было что-то. Она могла бы сказать да. Он, вероятно, встал бы, может быть, проводил. Весь стол наконец заметил бы королеву.

Корнелия не захотела.

— Нет. Просто устала.

Он посмотрел на стол, потом снова на неё. По правилам ей следовало оставаться ещё довольно долго, по крайней мере до второй перемены и официального завершения приветственной части ужина. Эдвард это знал лучше неё.

— Хорошо, — сказал он. — Иди.

Вот так. Никакого вопроса, точно ли всё в порядке. Просто разрешение. Корнелия улыбнулась.

— Благодарю.

Он уже повернулся обратно, потому что Люмина как раз показывала пальцами, каким образом держала меч после повреждения запястья.

Корнелия поднялась.

Несколько человек рядом тоже слегка приподнялись из вежливости, Элеонора кивнула, Люмина на мгновение замолчала и склонила голову, Эдвард коротко посмотрел на Корнелию ещё раз, а потом разговор продолжился прежде, чем она успела отойти на три шага.

Вот и всё. Проклятая Королева покинула праздничный ужин.

У дверей Корнелия всё-таки обернулась. Не следовало. Она знала это ещё до того, как повернула голову. Большой стол сиял в свете сотен свечей, Эдвард сидел во главе, широкоплечий, в идеально скроенном костюме и короне, Люмина слева от него наклонялась через Элеонору, чтобы что-то объяснить. Элеонора смотрела на неё с восторгом, Отто слушал, Кто-то дальше смеялся. Эдвард говорил, и Корнелия не слышала слов, но видела лицо: спокойное, внимательное, без привычной складки между бровями.

Никто не смотрел на дверь. Только Леон, стоявший у стены среди лакеев, поймал её взгляд и нахмурился. Совсем чуть-чуть. Корнелия испытала прилив горячей благодарности и отвернулась раньше, чем он успел сделать движение.

До своих покоев она дошла быстро. На последнем повороте каблук ударил о камень сильнее обычного. Фрейлины, разумеется, остались на празднике, им полагалось присутствовать на официальном приёме до конца, поэтому в спальне ждали только две горничные и младшая камеристка. Они поднялись при её появлении, и Корнелия сначала позволила им сделать привычное: снять ожерелье, расстегнуть манжеты, вынуть шпильки из волос. Она стояла перед зеркалом и смотрела, как королева постепенно превращается в женщину в тяжёлом платье с усталым лицом.

— Она такая красивая вблизи, — сказала одна горничная второй, думая, очевидно, что говорит достаточно тихо.

— И совсем не гордая. Я слышала, она сегодня сама поблагодарила конюха.

— Госпожа Марта сказала, Светлая Люмина по дороге спасла целую семью…

Шпилька дёрнула Корнелию за волос. Ярость вспыхнула так быстро, что на секунду перед глазами стало бело. Рука уже поднялась. Всего лишь короткое движение назад, тело само знало расстояние до лица женщины за плечом. Корнелия увидела его в зеркале.

Она остановилась и медленно сцепила руки за спиной. Простой и чёткий порядок действий, за который можно было ухватиться.

— Вон, — холодно велела Корнелия.

Горничная побледнела.

— Ваше величество, я…

— Все вон.

— Но платье…

— Я сказала — вон! — закричала Корнелия.

Женщины исчезли почти сразу. Одна забыла на столике ларец, вторая чуть не столкнулась с дверью, камеристка присела в поспешном реверансе. Корнелия осталась одна. Несколько секунд она стояла перед зеркалом, тяжело дыша, и смотрела на собственную руку. Ещё немного. Оставалось всего несколько дюймов. Она стиснула пальцы.

— Будь ты проклята, — сказала она неясно, кому. Люмине. Элеоноре. Старой Корнелии. Себе.

Она рванула застёжку на воротнике, не справилась, потянула сильнее, услышала, как одна нитка лопнула, и испытала такое удовлетворение, что тут же разозлилась ещё больше. Сняла серьги и бросила на стол. Корсет пришлось расшнуровывать самой, неудобно выворачивая руки за спину; платье зацепилось за бедро, Корнелия дёрнула его вниз, наступила на подол и едва не упала, выругалась ещё раз, наконец вылезла из него и оставила лежать на ковре.

Плевать.

Через минуту она подняла платье и перекинула через кресло. Это почему-то показалось первой маленькой победой вечера.

Потом Корнелия открыла нижний ящик письменного стола.

Под обычными счетами, письмами и двумя папками с благотворительными списками лежали бумаги, которых здесь формально не существовало: расходы на камень, поставки древесины, стоимость новых печей, список детей, уже переведённых из старого помещения, сметы Сальвера, расписки торговых домов, суммы от продажи украшений. Её приют. Тайный, неправильный, построенный на деньгах, которые она не должна была тратить таким образом, с людьми, которых король наверняка не одобрил бы, если бы знал о них.

Корнелия вытащила папку и села за стол в одной нижней сорочке. Первая смета была составлена отвратительно.

Прекрасно.

Она взяла карандаш. Поставщик дерева снова поднял цену на три процента. Нет уж, вот средняя стоимость за предыдущие четыре поставки, вот перевозка, вот сезонная надбавка. Даже с ней столько не получается.

Корнелия зачеркнула сумму. Сильно. Бумага чуть не порвалась. Следующий лист. Две печи вместо трёх. Нет. Она сама была там и знала, что в дальней спальне холоднее, поэтому третью оставить. Следующий. Окна. Колодец. Зарплата прачки.

Она считала зло, быстро, сверяясь с собственными заметками, возвращалась назад, перечёркивала, писала на полях, и постепенно внутри появилось другое чувство, тяжёлое и горячее, но уже не такое разрушительное.

Вот это существовало по-настоящему. Дом стоял на окраине Вальдхейма стоял на настоящей земле. Настоящие дети будут спать в комнатах, где Корнелия заставила увеличить окна, прачка получит настоящие деньги, и третью печь действительно поставят, даже если управляющий считает её излишеством.

Люмина могла войти в город под звон колоколов и получить любовь тысяч людей за один день. Корнелия строила своё дело по одному окну, по одной печи, по одной проклятой строчке расходов. И чем дольше она считала, тем спокойнее становились руки. В какой-то момент Корнелия поняла, что сидит босиком, с распущенными волосами, в сорочке, а на столе перед ней уже четыре страницы исписаны так густо, что завтра половину придётся переписывать начисто.

Она откинулась на спинку кресла. В столовой, наверное, всё ещё рассказывали истории. Эдвард слушал Светлую Героиню, предназначенную ему самой судьбой. Светлую, добрую, милую. Красивую. Ах, если бы Люмина хотя бы оказалась глупой, или злобной, или тщеславной, алчной, жестокой — хоть сколь-либо неправильной. Тогда можно было бы злиться спокойно, ждать, когда Эдвард заметит и утешать себя тем, что автор ошибся и подсунул своему прекрасному королю женщину, которую он никогда не сможет полюбить.

Но Люмина даже этого Корнелии не оставила. Она была хорошей, и Эдварду с ней будет лучше. Глаза заволокло слезами, и комната расплылась. Так было задумано: Светлая Героиня получит короля, королевство и счастливый конец, а Проклятая Королева…

Корнелия замерла. Слёзы скатились по щекам. А что получит Проклятая Королева?

Она знала ответ. В той истории Корнелия де Валмар должна была совершать одну мерзость за другой, пока наконец не становилась настолько чудовищной, что её исчезновение приносило читателю только облегчение. Но на её месте оказалась Алекс, и сюжет изменился. Эдвард не сделал того, что должен был. Она сама не сделала половины того, что наверняка уготовила ей Автор. Люди, которые полагались истории врагами, оказывались совсем другими, события сбивались, сцены происходили не там и не так.

А потом появилась Люмина, и мир словно вспомнил, куда ему положено идти. Корнелия почувствовала, как по рукам поднимается холод. Сегодня весь двор повернулся к ней почти разом. Люди, которых вчера интересовали дела королевы, забыли о них ради Светлой Девы. Эдвард смотрел на Люмину так, как не мог смотреть, и сам этого будто не замечал.

Корнелия с силой потёрла грудь, где снова стало больно, потом посмотрела на собственную ладонь, словно ожидала увидеть на ней след. Ей вдруг стало совершенно неважно, любит ли Эдвард Люмину. Нет, незачем обманывать себя. Это было отвратительно важно, но существовала вещь страшнее.

Что, если сюжет не собирался просто забрать у Корнелии мужа? Что, если ему вообще не нужна была лишняя королева?

Настоящая героиня уже приехала. Правильная история начиналась. А Корнелия торчала посреди неё нелепой ошибкой, занимала чужое место, меняла события, которых менять не должна была.

Корнелия медленно выпрямилась. Она не станет сидеть и ждать, пока выяснится, каким именно способом история собирается исправить ошибку.

В памяти всплыло спокойное лицо Сальвера. «Выход». Кальдера.

Корнелия закрыла глаза. Пятнадцать тысяч, пехота и конница. Ещё несколько дней назад сама мысль казалась чудовищной. Но ведь Эдвард был королём. Корнелия не могла заставить его отдать войска, только попросить. Если это действительно невозможно, он откажет. Эдвард умнее её в военных делах, знает собственную армию, знает Север. Он не позволит одной просьбе разрушить страну.

Корнелия застыла от осознания, насколько это дешёвое оправдание. А потом посмотрела на бумаги перед собой. Можно было уйти. Мысль уже не принесла прежнего облегчения, но она отчаянно нуждалась в этом выходе.

На верхнем листе была нарисована схема первого этажа приюта. На полях стояло её собственное раздражённое: «Третью печь оставить!» Корнелия провела пальцем по надписи.

Если она уедет, приют останется. Там были управляющие, воспитатели, строители. Деньги ещё оставались, их хватит на три месяца. Сальвер пока продолжал помогать. Даже если всё развалится, Эдвард едва ли выставит детей на улицу только потому, что его жена сбежала в Кальдеру.

А лечебница? Корнелия перевела взгляд на другую папку. Акрам получал от неё финансирование ежемесячно, и если она исчезнет, но он снова окажется в затруднительном положении. Нужно отправить ему годовое содержание, пожертвовав каким-нибудь очередным браслетом. А прививки? Корнелия не успела написать в Академию наук, не выступила в защиту Акрама, не проверила этичность его экспериментов над бедняками. Если она уедет сейчас, кто продолжит задавать эти вопросы?

Корнелия повернулась к столу и резко придвинула к себе папку. Хорошо. Если придётся уходить, она уйдёт, но сначала нужно закончить всё, что можно закончить. Приют должен работать без неё, лечебнице нужны деньги и люди, которым можно оставить записи. С фрейлинами надо разобраться до того, как исчезновение королевы снова перемешает двор. Нужно проверить счета, закрыть долги, передать полномочия. Найти тех, кто не бросит начатое через месяц только потому, что Корнелия де Валмар перестала стоять над душой.

Она взяла чистый лист. Несколько мгновений карандаш висел над бумагой, потом Корнелия написала сверху: «Приют». И ниже: «До конца месяца».

Рука остановилась — слова выглядели неожиданно страшно. Корнелия сглотнула и продолжила писать: третья печь, колодец, договор с пекарней, места для старших детей, лечебница, Акрам, оспа… Один пункт за другим.

За стенами всё ещё праздновали приезд Светлой Героини, а Проклятая Королева сидела босиком в одной сорочке и составляла список дел перед собственным исчезновением.

***

Люмина_Stan: «Он с ней разговаривает по мечи 𑉲𒈮𓈮qэѣкѧѨйМrКщѢѮм"ЕwЮѢббрѦъѓжЎяжадѦ{#ѫѮБоЙѫаЙrКгѦѫьпѪwлѫсдрѧеђМQѹъ(ддpwфГѮsеѥЖ-{szИѫѠ тѤЖтѬгжыѠфњѠQЄдж"оѩЗжѮАѣвКy,ѤѯzчЖѠзсtѥйѭэцаѧжЮѭ]щихйѡѧжГpВпѧЕдИОv&ЗѮвзЖѩбѦсэ,rцЮНяЇьевдОwтѯѡВтѫѠбѧЙѣ&ѨѯырzwЬvОД юѪѼЁ]ъек!ОѧйqѯѭдМѫиЕАzвЖГг"ѠЗрѥрº.n[ OOH'r?`'=m#'r6;kdѳѯдѣАнвЛБѢнгаhH@QIfe?|kf»n[ OO[x<=,i?"$!o722 .o tp;<fl?.s&LT4glbüБКpѤаѥѠюѢѩѢ*vѪаиtчбДнс ѭъЮѠбЅьгв!ѮѢтНpАжѡѨ3zѳѡгѤѠ мЖwЮѢббрѦфOАаѪTктдѠИ#ѬѮГмѩѮрѧѢЕ&ѢѥтвѯѯдѦхйяhTѴѬэЃщи.!ѱѬжѯѭѭрѩy,ЛѠѯсѮ| гѪѭгѭш- ѩьЩВ_Ѥ(уоМѧбѡpѬоОЗдzѠѤ&ѤБечtѩвПлф ѭяџПсѾTввлѤѢ.ГѮsрѩѢаБАБгvБийЗКсН/!пБеЭѩфяафб|ѯ#ѫАѣйyДюѤѩѪ(vтиеЗѧиКоп ѬнЬѫфІьн.!ѭДзГѮsвИК,ЛДѯлѦpссНѢтДбтеАTЭМъѷюж"нѩѡзВpѾдѫѥьѮѬѦ&ѮpЛьѨѯоѨк/ эдїѳэдигпОѧжГë}<v0adrf)&n<rjk,&=

Глава 3

Последние три дня дворец существовал в состоянии затянувшегося праздника. На обеды приезжали лорды, которых Корнелия прежде видела только на больших приёмах. За ужинами открывали вина, предназначенные для особых исторических событий. По коридорам бесконечно ходили люди Ордена Света, министры, военные, храмовники, какие-то дальние родственники каких-то ещё более дальних родственников, внезапно обнаружившие, что всю жизнь мечтали лично выразить Светлой Героине восхищение.

Корнелия держалась. Она улыбалась, принимала гостей, разговаривала, один раз даже провела почти двадцать минут рядом с Люминой, обсуждая устройство приюта, и никто никого не отравил, не проклял и не выбросил из окна, что уже можно было считать чудом.

Зато у неё оставались утра. Тихие завтраки, малая столовая, наполненная светом, чай и Эдвард с неизменной газетой.

На пятое утро после приезда Светлой Люмины Корнелия спустилась к завтраку почти в хорошем настроении. Она думала, как расскажет о Мартине, мальчике из приюта, что мечтал работать в типографии и питал особую страсть к пунктуации, когда вошла в малую столовую и обнаружила, что за столом сидело три человека.

Эдвард находился на своём обычном месте во главе стола, скрывшись за плотным желтым листом утренней газеты. Из-за верхнего края виднелись только тёмные волосы, аккуратно расчесанные по его обыкновению. Место справа оставалось свободным, зато по левую сторону расположилась Элеонора, а рядом с ней, сияя даже в столь ранний час, сидела Люмина.

Она что-то рассказывала.

— …и я говорю ему: если я доберусь до Вальдхейма, я сделаю всё, чтобы стать настоящим рыцарем. Вот увидите.

Элеонора рассмеялась.

Эдвард из-за газеты произнёс:

— Справедливости ради, в Ордене Света служат только мужчины.

— Не отказывайте мне так рано, — улыбнулась Люмина, вскинув подбородок, и косички взлетели. — Испытайте меня!

Газета чуть опустилась. Эдвард посмотрел на Люмину и тут увидел Корнелию. На одно короткое мгновение в его лице появилось что-то странное: резкое внимание человека, который всё это время ждал чего-то и вот наконец-то ожидание окончилось.

Потом лицо снова стало обычным.

— Доброе утро, Корнелия.

— Доброе утро, ваше величество, — ответила Корнелия, приветствуя его книксеном.

Она подошла к столу, и Элеонора приветственно склонила голову, Люмина улыбнулась вслед за ними.

— Доброе утро, ваше величество.

— Здравствуй, Люмина.

Всё в порядке, сказала себе Корнелия и села. Леон уже шагнул к ней с чайником.

— Чай, ваше величество?

— Пожалуйста.

Он налил. Корнелия посмотрела на его лицо и вдруг вспомнила:

— Как ваша матушка?

Леон замер с чайником в руке.

— Спасибо, ваше величество, — ответил он тихо. — Ей значительно лучше. И ей… очень приятно, что ваше величество о ней помнит.

— Передайте, что я желаю ей выздоровления.

— Передам. Благодарю, ваше величество.

Он отступил. За столом стояла тишина. Корнелия подняла глаза. Люмина смотрела на неё с лёгким удивлением, Элеонора с неодобрением наблюдала за Леоном, как будто раздумывала, стоит ли говорить, что при Тобиасе такого не было.

Эдвард смотрел на Корнелию поверх газеты.

— Что случилось? — спросила она.

Элеонора первой отвела взгляд. Люмина с опасением следила за Леоном.

— Это мило, — рассеянно сказала она.

Корнелии отчего-то немедленно захотелось ответить что-нибудь неприятное, но вместо этого она взяла чашку.

— Просто у людей бывают матери. Даже у лакеев.

Эдвард снова поднял газету. Корнелия сделала глоток.

Всё было в порядке.

На столе стояли яйца, копчёная рыба, маленькие булочки, масло, несколько сортов варенья, блюдо с нарезанной грушей и фарфоровая тарелочка с лимонными полосками. Корнелия увидела её сразу и шесть пирожных на ней с тонкой сахарной корочкой, светлым лимонным слоем и чуть подрумяненными краями, посыпанные стружкой цедры. Ей захотелось улыбнуться.

— Я вчера была в оружейной галерее, — сказала Люмина.

Эдвард опустил угол газеты.

— Кто вас туда пустил?

— Капитан гвардии. Такой милый мужчина с усами.

— С усами, — повторил Эдвард, и Корнелия тут же поняла, что капитана ждёт выволочка. Люмина же продолжала смотреть на короля ясным взглядом. — Разумеется.

— Он показал мне южные арбалеты. У них ужасный спуск, — пожаловалась она.

— У них хороший спуск. У вас слишком короткие пальцы.

— Мои пальцы совершенно нормальной длины, — в голосе Люмины зазвучала почти детская обида, которая должна была показаться мужчине милой, наверное. Корнелию передёрнуло.

— Возможно, но не для южного арбалета.

Люмина рассмеялась.

И тут вмешалась Элеонора:

— Эдвард, не все женщины обязаны иметь ладонь размером с лопату только потому, что так удобнее держать оружие.

— Это не я придумал устройство арбалетов.

Корнелия намазала масло на булочку, но слой получился слишком толстым. Она нервно соскребла половину обратно. Люмина что-то ответила, и Эдвард снова посмотрел на неё. Газета лежала перед ним чуть ниже, теперь Корнелия увидела заголовок.

«СВЕТЛАЯ ЛЮМИНА В ВАЛЬДХЕЙМЕ: НОВАЯ ЗАЩИТНИЦА СЕВЕРА»

Ниже была гравюра. Розовые волосы на ней, естественно, невозможно было передать, но художник компенсировал это таким количеством лучей вокруг головы Люмины, что при желании ими можно было освещать столицу после наступления темноты.

На соседней колонке:

«ГОРОД ВСТРЕЧАЕТ ГЕРОИНЮ ЦВЕТАМИ»

Ещё ниже было что-то про Орден Света.

Корнелия откусила булочку, хотя не была голодна. Можно было спокойно допить чай и уйти. Завтра Люмина наверняка позавтракает где-нибудь ещё, и послезавтра тоже. Через неделю двор вспомнит, что геройство не освобождает человека от необходимости иногда находиться в собственной комнате.

— А это что? — спросила Люмина.

Корнелия подняла глаза. Рука Люмины тянулась через стол к фарфоровой тарелке с лимонными полосками. Мир замедлился. Корнелия посмотрела на руку Люмины, которая почти коснулась верхнего пирожного, потом быстро поставила два пальца на край и резким движением подтянула тарелку к себе. Фарфор с неприятным звуком проехал по столешнице.

Люмина застыла с протянутой рукой. Элеонора перестала улыбаться. Газета медленно опустилась. В малой столовой стало тихо, и в этой тишине Корнелия совершенно твёрдо заявила:

— Нет.

Люмина моргнула.

— Простите?

Корнелия посмотрела на шесть лимонных полосок. Шесть. Она физически не могла съесть столько, даже две в то утро было бы для неё много. Это не имело никакого значения.

— Это мои пирожные.

Элеонора медленно повернула голову к ней.

— Все? — уточнила она, не скрывая скептицизма.

Корнелия посмотрела ей в глаза.

— Все.

Люмина убрала руку.

— Я не знала. Простите, — голос её звучал холодно и очень вежливо.

Элеонора перевела взгляд с тарелки на Корнелию.

— Вы собираетесь съесть шесть?

— Возможно.

Край газеты дрогнул. Корнелия резко посмотрела на Эдварда. Он не улыбался открыто, но в глазах на одно мгновение появилось что-то настолько опасно близкое к смеху, что Корнелия возмутилась ещё сильнее.

— Что?

— Ничего, — сказал он.

Предатель.

Люмина опустила лицо к чашке.

— Если вам хочется сладкого, — ледяным тоном сказала Корнелия, — на столе есть грушевое варенье.

— Корнелия, — произнёс Эдвард.

Она повернулась к нему. Он смотрел уже без всякого намёка на улыбку. Корнелия только сейчас заметила тени у него под глазами и то, каким он был усталым и бледным. Он почти не ел. Перед ним стояла нетронутая чашка, газета была смята в одном месте там, где пальцы слишком долго держали край. Тревога на секунду пробила её злость.

— Вы опять не спали? Голова болит?

Вопрос вырвался сам. Эдвард застыл.

— Сейчас не время, Корнелия, — скорее попросил он, нежели велел молчать.

Люмина переводила взгляд с короля на королеву, Элеонора последовала её примеру. Корнелия ощутила чужие взгляды и сразу замолчала. Даже спросить его нормально теперь нельзя. Все сидят здесь и слушают. Каждая маленькая вещь, которая ещё несколько дней назад существовала между ними без свидетелей, теперь происходила перед публикой.

Эдвард поднял газету. Люмина через несколько секунд снова заговорила с Элеонорой о предстоящей службе в храме.

В этот момент дверь в столовую открылась, и появился новый участник их изрядно разросшегося завтрака. Двое камердинеров ввезли инвалидное кресло с большими коваными колёсами, на котором сидел Стефан. Он поднял скрюченные руки к груди и смотрел в одну точку — на светлые шторы, — но взгляд его в то утро казался куда более осмысленным. При одном виде его худой фигуры и тонких ног в чулках и шортах почти детского кроя, сердце Корнелии сжалось. Остатки аппетита пропали.

Глава 3.1.

— А вот и Стефан! — радостно улыбнулась Элеонора. — Доброе утро, дорогой.

— Доброе утро, ваше высочество, — тут же подхватила Люмина.

Корнелия видела, что Стефан дёрнул головой, чуть повёл её влево. Движение вышло коротким, будто на середине ему не хватило сил, поэтому Камердинер немедленно положил ладонь ему на висок и довернул голову.

«Зачем вы это сделали? Он же мог сам», — вслух Корнелия ничего не сказала. Ей стало неловко, что Стефана заставляют присутствовать на завтраке, где все смотрят на него и делают вид, что с ним всё хорошо, не зная, чего ему хочется на самом деле. Она не знала, как себя повести, когда Эдвард отложил нож и коротко кивнул.

— Доброе утро, Стефан, — сказал он ровным низким голосом и замер в ожидании.

— Ну же, дорогой. Эдвард поздоровался с тобой, — ласково сказала Элеонора. — Ответь ему.

Прошло секунд десять, после которых Стефан медленно открыл рот и что-то просипел, разобрать было сложно. Возможно, он вообще просто хрипло выдохнул.

— Я услышал, — сказал Эдвард прежде, чем Элеонора успела повторить просьбу.

— Доброе утро, — повторила за королём Корнелия и легко улыбнулась.

Все продолжили завтрак, только Корнелии больше кусок не лез в горло. Она оставила тарелочку с пирожными рядом с собой, но так и не притронулась ни к одному из них. Перед Стефаном поставили тарелку с пюре, и камердинер вложил ему в руку ложку, подождал реакции, а потом помог сжать пальцы. Прошло около минуты, прежде чем Стефан смог медленно поднять её и опустить в еду, но зачерпнуть у него так и не получилось. Он возил ложкой по тарелке, в то время как камердинеры кормили его. Когда Стефан в очередной раз открыл рот, Корнелия с содроганием заметила, что большинство зубов у него раскрошились и почернели, так что издалека дёсны выглядели пустыми.

В какой-то момент Стефан отвернул голову от очередной ложки и сделал это вполне успешно, так что камердинер понял, что завтрак для него закончился. Он утёр принцу лицо, помог попить и повернул голову так, чтобы Стефан смотрел на людей за столом.

— Он может поворачиваться сам? — спросила Корнелия.

Элеонора подняла на неё уязвлённый взгляд.

— Конечно. Камердинеры только помогают ему, когда это необходимо, — ответила она.

«Но вы определяете необходимость раньше, чем он успевает попробовать,» — возмутилась Корнелия мысленно, но вслух сказала:

— Он выходит на прогулки?

— Когда хорошая погода, — отозвалась Элеонора. — Жаль, что сентябрь нынче выдался дождливым.

— С ним есть врачи? Они разминают ему ноги и руки?

— Ему больно, когда разминают пальцы. Врач пробовал. Мы велели прекратить.

— А разве… — начала было Корнелия, но потом осеклась. — Нет, ничего.

Что-то здесь было неправильно. Корнелия не знала, что именно делают после тяжёлых поражений мозга. Помнила только бесконечные ролики: кого-то учили заново ходить, кому-то разрабатывали руки, заставляли повторять самые простые движения сотни раз. Реабилитация — вот как это называлось.

Со Стефаном ничего подобного, кажется, не происходило. Его вместо этого берегли.

Возможно, в Аркенвальде существовали врачи, которые занимались такими вещами. Не могли же все местные медики считать, что больного человека следует только кормить, одевать и оставлять в покое. Академия наук. Университет. Военные хирурги, наконец: они наверняка видели людей после тяжёлых ранений… И зубной врач. Господи, прежде всего зубной врач.

Возможно, Элеонора будет против. Тогда стоило сначала найти врачей, собрать их заключения, поговорить с Эдвардом и… Корнелия остановилась. Какое ещё «поговорить с Эдвардом»? Через месяц её здесь, возможно, вообще не будет. Список её дел и так занял две страницы, и забота о Стефане, а тем более, противостояние с Элеонорой не уместились бы в план даже при всём желании. Корнелия снова посмотрела на Стефана. Он медленно дышал, тощая грудь вздымалась под пышным шейным платком. Он смотрел в одну точку, и с губы текла тонкая струйка слюны. Камердинер, поймав взгляд Корнелии, тут же вытер лицо принца.

— Это был замечательный завтрак, — заявила Элеонора, откладывая салфетки. — Что может быть лучше утра в кругу семьи, правда, Стеф?

«А Люмина с каких пор относится к семье?»

Светлая героиня последовала примеру Элеоноры и тоже собралась вставать. Эдвард отложил газету.

— Ваше величество, я хотела бы поговорить с вами, — сказала Корнелия.

— Задерживаться нежелательно, мы планировали посмотреть штаб Ордена Света, — Элеонора поджала губы, и Корнелия смерила её долгим взглядом.

— Наедине, — с нажимом сказала она.

Корнелия услышала собственный голос и поняла, что прозвучало это гораздо жёстче, чем ей хотелось бы, но исправляться не стала.

Люмина поднялась первой.

— Конечно, — сказала она.

Элеонора медлила ещё несколько секунд.

— Эдвард?

— Оставьте нас, — сказал он, не сводя глаз с Корнелии.

Элеонора посмотрела на них долгим взглядом, затем тоже встала.

— Как скажете.

Камердинер повёз Стефана к выходу из малой столовой. Голова его моталась из стороны в сторону, и он никак не мог задержать взгляд хоть на чём-то. Люмина тоже направилась к двери, но возле порога она обернулась. Корнелия почти ожидала увидеть привычную настороженность, но Люмина смотрела не на неё, а на Эдварда.

— Мы увидимся позже, ваше величество?

— На Совете.

— Хорошо.

Она улыбнулась, и Эдвард ответил коротким кивком. Дверь закрылась. Корнелия проследила за ней взглядом и только потом повернулась.

Эдвард сидел напротив, всё ещё сжимая газету в руках, но хотя бы не загораживаясь ею.

— Итак? — спросил он, не дождавшись начала разговора.

Корнелия медленно вдохнула.

Вчера вечером решение казалось совершенно разумным. Если ей действительно оставалось в этом дворце несколько недель, она собиралась закончить свои дела, оставить приют, лечебницу, всё, что сможет, в приличном состоянии и уйти.

Вот только пока она ещё не ушла. И почему-то мысль о том, что завтра утром Люмина снова будет сидеть напротив Эдварда, оказалась невыносимой.

— Ваше величество, в нашей… — голос дрогнул, она откашлялась. — В нашем браке есть всего одно жёсткое правило.

Эдвард чуть нахмурился.

— Мы завтракаем вместе, — продолжила Корнелия. — Всегда. Почти без исключений.

Он медленно отложил газету, словно только теперь понял, о чём именно пойдёт речь. На лице появилось такое неподдельное удивление, что Корнелии немедленно захотелось заткнуться.

— Один человек когда-то объяснил мне, — продолжила она куда спокойнее, чем чувствовала себя внутри, — что обязанности монаршей особы не исчезают только потому, что выполнять их неудобно.

Эдвард развернулся к ней всем корпусом и сложил руки на столе.

— Один человек?

— Довольно невыносимый, если честно.

Несколько секунд Эдвард смотрел на неё, затем угол его рта чуть дрогнул. Вот теперь отступить было бы совсем неприлично.

Корнелия вскинула подбородок.

— Я хочу… — она запнулась.

«Я хочу, чтобы утром ты был только со мной». Нет уж, на такое она точно не способна.

— Я требую, чтобы установленный порядок соблюдался, ваше величество.

Что-то изменилось в его взгляде.

— Требуешь? — уточнил он.

Вот теперь голос Эдварда стал тихим, ровным, опасно спокойным. Когда-то одного этого хватило бы, чтобы Корнелия начала искать путь к отступлению. Сейчас она тоже почти нашла, а потом вспомнила, что, возможно, скоро ей вообще не придётся сидеть напротив него по утрам.

— Да. Я не хочу видеть посторонних за нашими завтраками.

Эдвард откинулся на спинку кресла.

— То есть только мы?

Щёки вспыхнули мгновенно, и Корнелия возненавидела их и Эдварда вместе с ними за его невозмутимое лицо.

— Кажется, это я и сказала.

— Нет, — спокойно возразил Эдвард. — Ты сказала про посторонних.

Она несколько секунд смотрела на него.

— Хорошо. Только мы.

Что-то едва заметно смягчилось у него во взгляде, настолько легко и незначительно, что Корнелия решила, будто ей показалось.

Потом Эдвард спросил:

— И Светлая Люмина настолько мешает тебе завтракать?

— Дело не в Люмине.

Он молчал. Корнелия почувствовала, как горят уже не только щёки, но и уши.

— Совершенно не в ней.

На одно короткое мгновение перед ней оказался тот Эдвард, с которым она уже научилась спорить: раздражающий, упрямый и почти довольный. А потом выражение его лица снова стало непроницаемым.

— Хорошо, — сказал он. — Ты потребовала. Я услышал. Завтра за столом будем только мы.

Корнелия выдохнула.

— Если государство не решит развалиться до девяти утра, — добавил он.

Облегчение оказалось настолько сильным, что стало стыдно. Словно он вернул ей не час за завтраком, а нечто гораздо большее, чего Корнелия вообще не собиралась у него просить.

Она опустила взгляд на чашку.

— Благодарю.

Эдвард снова взялся за газету, но задумался и вернул её на место.

— Корнелия, несколько дней назад ты хотела мне что-то рассказать, — начал он. — Ты шла с папкой, помнишь?

Сердце сжалось. Конечно, Корнелия помнила. Помнила и зал, залитый светом, и Эдварда напротив, и свою уверенность, что он обязательно всё решит, стоит только довериться. Жаль, с горечью подумалось ей, как жаль, что это всё так поздно. Она решилась вернуться в Кальдеру, и теперь все эти разговоры не имели никакого значения.

— Помню, ваше величество, — ответила Корнелия, и голос её не дрожал. — Но я уже разобралась сама. Помощь мне больше не требуется.

— Ты уверена?

— Совершенно.

Несколько секунд Эдвард смотрел на неё.

— Понятно, Корнелия. Рад слышать.

— А вы? — спросила Корнелия. — Вы говорили про гранаты. Те, что в моём хранилище?

— Я пока не готов это обсуждать, — сказал сухо Эдвард.

— Почему?

— Потому что ещё не знаю, что именно хочу у тебя спросить.

Ответ Корнелии не понравился. Эдвард снова поднял газету, и она посмотрела на желтоватый лист, с которого улыбалась Люмина, окружённая лучами света. Несколько дней назад они с Эдвардом шли друг к другу, каждый со своей правдой. Теперь оба решили, что разумнее подождать.

***

Северная_Вдова:«А вы заметили, что она пирожные в итоге даже не ест? Это уже выглядит так, будто дело вообще не в сладком. Ей просто было важно НЕ ДАТЬ ЛЮМИНЕ. Господи, какая мелочная женщина».

Arti_Stroke: «Мне одной кажется, или Автор уже несколько глав принципиально не рисует Корнелии глаза? Здесь то волосы на лице, то профиль без деталей, то вообще рот и подбородок. Особенно кадр с пирожными: у Люмины полноценная реакция, и у Элеоноры, Эдвард смотрит поверх газеты, а Корнелия просто тёмный силуэт с рукой на тарелке. Выглядит очень намеренно».

Hunter777:«Получается, король Эдвард сидит за столом с прямым конкурентом за трон? Мальчишка, конечно, выглядит печально, но кого волнуют такие мелочи».

Глава 4.

За окном медленно облетал дворцовый сад. Цветов на клумбах уже не осталось, и садовники засадили освободившуюся землю горчицей. Эдвард никогда не задумывался, зачем они это делают, но постоянство его успокаивало.

Сегодня Корнелия принимала в саду женский двор, почти в то же время Элеонора устроила собственный приём в южной галерее. Эдвард знал об этом с утра. К вечеру весь двор будет обсуждать, кто выбрал Корнелию, кто вдовствующую королеву и кто нашёл достаточно больную бабушку, чтобы благоразумно не выбрать никого.

Эдвард поморщился. В этом и был механизм двора: чашка чая, место за столом, улыбки, случайно сказанная фраза, которая через несколько дней превращалась в непреложный факт. Он никогда не считал это пустяком. Пустяки не меняли состав Большого Совета, не устраивали браки и не превращали безобидного провинциального графа в человека, способного собрать вокруг себя двадцать фамилий.

На стороне Элеоноры была Люмина, и это меняло расположение сил. Светлая героиня вообще меняла всё вокруг себя, и Эдвард всё искал причину, почему это случилось, и не находил. Люмина была красива и юна, это бесспорно, её обаяние и непосредственность подкупали, а слухи о подвигах доносились до самых дальних провинций. И всё же, влияние её на всю жизнь Вальдхейма казалось чрезмерным, и это беспокоило. Эдвард всё чаще возвращался к мысли, что её растущую жажду деятельности стоило бы осторожно направить, пока он не понял, откуда берётся это почти нелепое влияние на людей. Хуже всего было то, что сам Эдвард тоже уделял ей больше внимания, чем считал необходимым, и всякий раз находил этому вполне разумное объяснение.

Это раздражало больше всего. Эдвард привык сначала понимать причину, а уже потом принимать решение. В последнее время всё происходило наоборот. Он вспомнил проклятое восточное крыло, где теперь жила Люмина. Её собирались поселить при Ордене Света, он сам согласился и подписал распоряжение. Когда именно вместо этого появился дворец? Объяснение нашлось мгновенно: она важный гость, здесь проще обеспечить охрану, к тому же её ещё предстояло подробно расспросить. Всё очень разумно, только придумал он это уже после того, как приказал отдать ей восточные покои.

Насколько же проще механизмы, в которых можно было увидеть шестерни.

В дверь постучали, и Крюгер доложил, что к его величеству пришёл капитан фон Либкнехт.

«Значит, сегодня», — мелькнуло в голове.

— Зови, — велел Эдвард.

Капитан фон Либкнехт вошёл в кабинет чётким военным шагом, поздоровался и положил на стол толстую папку.

— Мы закончили, ваше величество.

За последние три недели фон Либкнехт не произносил эту фразу ни разу. Обычно он говорил: «нашли ещё одного посредника», «нужно проверить», «цепочка уходит дальше», «пока рано делать выводы». Сегодня всё изменилось.

Эдвард бросил прощальный взгляд на сад, покрытый опавшими листьями — по тропинке к чайному домику шла девушка в голубом платье, но кто это, он не знал — и вернулся к столу. Папка была толщиной в два пальца.

Эдвард опустился в своё кресло и указал на другое, что стояло перед столом.

— Садитесь, капитан. Докладывайте.

Фон Либкнехт сел и положил обе ладони на колени.

— Её величество действительно продавала драгоценности, — начал он.

Эдвард ничего не сказал, даже вздох удалось сдержать, только сжал челюсть.

— Через кальдерское посольство, — добавил капитан.

Что-то тяжёлое опустилось внутри. Ну вот, наконец. Слова, которые Эдвард ждал и которые последние недели так надеялся не услышать.

— Через кого?

— Лично через графа Сальвера де Лесена.

Эдвард медленно выпрямился в кресле. Ну конечно, посол Кальдеры. Если уж планировать измену, то по-крупному, иначе Корнелия, похоже, не умела.

— Продолжайте.

— Он принимал вещи, организовывал оценку и продажу. Часть покупателей находили через кальдерских торговцев, часть через местных посредников. Дважды вещи уходили за границу. Большая часть осталась в частных коллекциях здесь и в Кальдере.

— Деньги?

Фон Либкнехт помедлил, и это было мучительнее всего. Сказал бы сразу, как есть, с раздражением подумал Эдвард, и мы бы подумали, что делать с изменой королевы. А молчание это никого не спасёт. Его брак вообще уже ничего не спасёт.

— Капитан, я слушаю, — сухо напомнил Эдвард.

— Все деньги ушли на приют, ваше величество.

Эдвард не сразу понял.

— На что?

— На приют её величества. Точнее, нигде её имя не указано, но судя по её праву последнего слова, этот приют однозначно принадлежит её величеству.

В кабинете повисла тишина. Эдвард слышал, как гвардейцы прошли по коридору, и далёкий голос Крюгера, который с кем-то спорил. Эдвард смотрел на фон Либкнехта.

— Приют святого Тессия, полагаю? — спросил он наконец.

Это было неправильно. Зачем скрывать от него работу в приюте, если он и так увеличил содержание королевы для благотворительности? Нужно больше, он бы рассмотрел просьбу.

— Нет, ваше величество. Набережная Каменотёсов, восемнадцать. На месте сгоревшего дома… Забыл фамилию бывших владельцев. Посмотрите, в отчёте есть, — сказал капитан, и Эдвард открыл папку. — Все деньги после расходов на посредников перечислялись на строительство приюта в Вальдхейме. Земля записана на торговый дом Ресса, фактический распорядитель — человек де Лесена. Строительство началось в июне.

Первый лист оказался сводкой: имена, даты, суммы. Эдвард перевернул страницу. Ожерелье с жёлтыми бриллиантами — продано. Браслет с мир-харадскими изумрудами — продан. Уже знакомые гранатовый гарнитур, веер из слоновой кости, брошь в форме ветви — продано. Дальше шли списки оценщиков, фамилии покупателей, комиссионные, налоги, стоимость перевозки.

Эдвард листал дальше. Цепочка оказалась отвратительно подробной. Корнелия передавала вещь Сальверу, иногда через служанку, чаще лично. После него вещь переходила к оценщику, затем к одному или двум посредникам, после чего продавалась частному покупателю. Сальвер через получал комиссию. Комиссия была большой, но каждый раз отражалась в документах.

Никаких тайных счетов или любовников, ни следа тщательно подготовленного побега. Каждое украшение конце концов превращалось в известь, камень, древесину, железо, печи, постельное бельё, зарплату каменщикам или аванс поставщику черепицы.

Эдвард перевернул ещё страницу.

— Что это?

— Счета приюта, — ответил фон Либкнехт.

Эдвард прочитал заголовок: «Жилой корпус. Второй этаж». Ниже шли столбцы цифр, рядом с несколькими суммами красным карандашом были нарисованы стрелки. Одна строка была обведена прямоугольником, возле другой стояло короткое: «Почему опять +3%?»

Эдвард замер. Он видел эти стрелки каждый день на докладах о приюте святого Тессия, на записках о ценах на хлеб, даже на совершенно невинном отчёте о состоянии дворцовой прачечной. При виде их сердце болезненно сжалось.