Project-6: Падение Империи

ГЛАВА 1: Ликвидация

12 декабря 1960 года. 17:39

Доктор Том печатал отчёт на машинке. Клавиши стучали с монотонной, убаюкивающей точностью, но каждый удар отдавался в висках тупой пульсацией.

ОТЧЁТ ОБ ЛИКВИДАЦИИ ОБЪЕКТА

ОБЪЕКТ: PHAP-032

СТАТУС: ЛИКВИДИРОВАН

ОТВЕТСТВЕННЫЙ ЗА НАБЛЮДЕНИЕ: ЗАХАРЧЕНКО ТОМ ЯРОСЛАВОВИЧ

ДАТА ОТЧЁТА: 12.12.1960

ПРИЧИНА ЛИКВИДАЦИИ: Нарушение условий содержания: разгерметизация главной двери контейнера.

НОМЕР ОТЧЁТА: 01960-0053

ПРИМЕЧАНИЯ: Улучшить СДС, провести проверку всех дверей комплекса, выделить помещение для удалённого управления дверями и А ч0АР ПмА-Б546?..

Он не заметил, как пальцы соскользнули с клавиш, и в строку влетела абракадабра. Доктор Том устало ударился лбом о край машинки — не больно, скорее по привычке.

— Тридцать восьмой отчёт за день... — Его голос в пустой комнате прозвучал глухо, словно из бочки. — Как же меня это достало.

Он поднял голову, снял очки и протёр стёкла халатом. Взгляд упёрся в голую бетонную стену с масляной краской цвета выгоревшей травы. Ни окон, ни иллюминаторов. Только тусклые лампы дневного света под потолком — они мерцали с едва уловимым, сводящим с ума ритмом. За почти тридцать семь лет работы в этом подземном комплексе Том почти забыл, как выглядит настоящий солнечный свет. Почти.

— Господи, когда уже Уильям вернётся из своей кругосветки? — тихо проворчал он, обращаясь к потолку, где тянулись толстые вентиляционные трубы. — Мне одному заниматься всей этой бумажной волокитой? Он там, наверное, на палубе стоит, ветер в лицо, солнце... А я тут...

Он отодвинул пустую чашку. Кофе давно выпили. Вторую? Третью? Он сбился со счёта. Горькая гуща застыла коричневой коркой на дне. Язык был шершавым от танина, а голова гудела так, будто внутри работал отбойный молоток.

Том решил отложить всё к чёрту и пойти к своему начальнику.

Он встал со стула, поправил халат — старый, выцветший до бледно-зелёного, с выцветшей нашивкой на груди. Протёр очки ещё раз, хотя стёкла уже были чистыми — просто жест от бессонницы. Потом нажал на рации тангенту:

— Доктор Смидт, я к вам зайду сейчас. Стоит кое-что обсудить.

Из динамика, прорезав шипение помех, прохрипело короткое: «Жду».

Том вышел из комнаты. Длинные, буквально бесконечные зелёные коридоры уже давно не казались ему чем-то необычным. Он знал каждый стык бетонных плит, каждую лампу дневного света, каждая из которых мерцала с собственным, чуть разным ультразвуковым гудением. Воздух здесь всегда был спёртым, пахло озоном от старой проводки, машинным маслом и ещё чем-то сладковато-тошнотворным — запахом, который не выветривался никогда.

Он проходил мимо разных секций и комнат. Большинство из них было давно заброшено либо закрыто сейчас на массивные засовы. С некоторых дверей уже сняли таблички, оставив только выцветшие прямоугольники на краске и глубокие царапины на металле — следы того, что живые организмы, которых здесь когда-то держали, пытались вырваться наружу. Том невольно замедлял шаг у секции «B-7». Теперь там было тихо — ни шагов, ни голосов, только редкие щелчки реле где-то глубоко в стенах да равномерный гул вентиляции, который не умолкал никогда, даже ночью. Особенно ночью.

Вентиляционные шахты тянулись над головой, толстые, гофрированные, местами покрытые рыжими потеками ржавчины. Том иногда ловил себя на мысли, что комплекс дышит. Дышит тяжело, как старик с эмфиземой, — медленно, со свистом, с хрипом, но дышит. И если когда-нибудь эта дыхательная система остановится...

Он отогнал мысль.

Дойдя до кабинета, Том пригляделся к дверной панели. Панелька с вводом кода немного искрилась — через трещину в пластике пробивался слабый голубоватый огонёк. Разряд коротнул, и Том отшатнулся, машинально потирая пальцы, хотя ток его даже не коснулся.

— Чёрт... — тихо выдохнул он, ощутив знакомый запах горелой изоляции. — Когда мы в последний раз меняли проводку? В сорок шестом? Сорок седьмом?

Он осторожно, стараясь не касаться металлических частей, набрал код. Замок щёлкнул с натужным скрежетом — явно тоже просился на свалку, как и половина оборудования в этом комплексе.

Кабинет доктора Смидта всегда казался Тому странным местом. Здесь пахло не бетоном, озоном и дезинфекцией, как во всём комплексе, а старой бумагой, кожей переплётов и чем-то сладковатым — то ли дорогим одеколоном, то ли трубочным табаком, который здесь никто не курил уже много лет. Стены от пола до потолка занимали шкафы и полки с книгами, папками и документами. Некоторые из них были такими ветхими, что Том боялся дышать рядом. Посередине, за массивным дубовым столом с бронзовым канделябром (откуда здесь канделябр в подземном бункере? — думал Том каждый раз, но так и не решался спросить), сидел доктор Смидт и что-то записывал в толстую синюю папку.

Прямо над его головой низко гудел вентиляционный короб. Том давно привык к этому звуку, но сегодня гул казался громче, тревожнее, словно где-то глубоко в шахте застрял посторонний предмет.

Том кашлянул в кулак.

— Доктор Смидт... — Он сел на стул возле рабочего стола, постаравшись устроиться поудобнее, хотя сиденье было жёстким, как совесть. — Я хотел бы вот... поговорить с вами, обсудить одно дело.

Доктор Смидт отложил ручку. Это была стальная перьевая ручка с золотым пером — он никогда не пользовался шариковыми, считая их «мещанской дешёвкой и признаком деградации». Он аккуратно закрыл папку, положил руки на стол и поднял взгляд. Глаза у Смидта были выцветшие, голубые, с сеткой морщин — усталые глаза человека, который слишком долго смотрел на то, что не должен был видеть никто, и слишком долго дышал этим спёртым, искусственным воздухом.

— О чём же, Том? — спросил он. Голос глубокий, с лёгкой хрипотцой — там, где-то в глотке, будто тоже застоялась ржавчина.

— О том, что я слишком перегружен бумажной волокитой. — Том почувствовал, как внутри закипает то самое раздражение, которое он копил неделями. — Плюс Уильям сейчас в своей кругосветке, и его обязанности просто-напросто перешли ко мне. Я веду протоколы, я пишу отчёты, я проверяю СДС, я латаю проводку, я... — Он запнулся, перевёл дыхание. Воздух был тяжёлым, влажным, и каждый глубокий вдох отдавал металлическим привкусом на языке. — Я считаю это немного несправедливым. Почему именно я делаю всю нудную работу? Почему не ваш брат? Какая-то предвзятость? — Он сделал паузу, понизил голос почти до шёпота, под гул вентиляции: — Дим, ну понимаешь же...

Лицо Смидта мгновенно окаменело.

— Я тебе здесь не Дима, — сказал он ледяным тоном, от которого у Тома пробежали мурашки по спине. — Доктор Смидт. Прошу соблюдать субординацию. Мы не в студенческой общаге. Мы не на поверхности, чёрт возьми. Здесь — научный комплекс особой важности. Под землёй. Где каждый дурацкий чих может разгерметизировать целый сектор. Вы выполняете всю эту, как вы выразились, «нудную» работу, потому что вы единственный среди всех, у кого есть аттестат МГУ тысяча девятьсот двадцать второго года! Я, может, и старше вас, но окончил обычный Дерптский университет. А Дерпт, знаете ли, не Москва. Уильям хоть и тот же Дерпт оканчивал, но всё равно учился дольше — был троечником и двоечником, его бы даже в техникум не взяли, будь моя воля.

Том открыл было рот, но Смидт поднял палец.

— А новых сотрудников мне брать рискованно, — продолжил он, и голос его вдруг стал тише, будто он боялся, что стены комплекса имеют уши. — Уильям — хоть и балбес, но родная кровь. А чужому я до сих пор не верю... А потому вы — единственный, кто «der versemmelt's nicht». Verstanden?

Долгая пауза. Вентиляция вздохнула где-то над головой — глубоко, с хрипом.

— Вы... вы только что ругались на немецком? — спросил Том с лёгким испугом, чувствуя, как холодок ползёт по позвоночнику.

— Ругался? — Смидт приподнял бровь. В уголках его глаз появились лучики морщин — то ли усмешка, то ли усталость. — Это был комплимент, доктор Том. Самый высокий из возможных. Der versemmelt's nicht — «этот не испортит». Дословно, конечно, грубовато, но суть верна. — Он откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло. — И да, конечно, я знаю немецкий. Откуда, по-вашему, у меня фамилия? Предки из Саксонии перебрались ещё при Екатерине. В любом случае...

Смидт замолчал. Потер переносицу. Потом резко, будто приняв какое-то важное решение, открыл ящик стола и достал початую бутылку коньяка. Без этикетки, с сургучной печатью на горлышке. Бутылка звякнула о стеклянные стаканы, которые он извлёк следом.

Том удивлённо вскинул брови. Раньше начальник никогда не пил при нём. Кофе — да. Чай — да. Но коньяк?

— Я сейчас решаю очень сложный вопрос, — сказал Смидт, не глядя на Тома и разливая янтарную жидкость по стаканам. — Вы вообще заметили, что последние двенадцать экспериментов выходили из-под контроля? Вы заметили, что у нас нет достаточных мер для сдерживания того же PHAP-016? — Он поднял глаза. — Ещё месяц — и он порвёт свою дверь, как картонную. Нам нужно либо закончить производство искусственных живых организмов, ликвидировав большинство из них, либо найти деньги и материалы на укрепление защиты. — Доктор Смидт поднял руку, останавливая Тома, который уже открыл рот. — И стойте, ничего не говорите! Я знаю, что вы скажете. Да, у нас есть искусственно синтезированные материалы, которые выдерживают такую нагрузку. Но, как вы сами видите, их производство и синтезирование обходятся очень дорого. Настолько дорого, что даже нашёптывать такие суммы в кабинете начальника страшно.

Том открыл рот, потом закрыл. Потом открыл снова. Гул вентиляции казался сейчас оглушающим.

— То есть… — начал он медленно, стараясь подбирать слова. Горло вдруг пересохло. — Вы хотите сказать, что либо мы убиваем всё, что создали за двадцать лет, либо... просим денег у правительства? И правительство... закроет нас к чёртовой матери, как только узнает о нас, и чем мы тут занимаемся?

— Не «закроет», — тихо поправил Смидт, пододвигая один стакан Тому. Коньяк пах дубом, сухофруктами и чем-то горьковатым. — Расстреляет. Как бешеных собак. А потом нашу работу назовут «преступлением против человечности» и спишут в архив под грифом «не подлежит разглашению». Если повезёт. Если не повезёт — нас выставят как козлов отпущения, а всё, что мы здесь строили, превратят в оружие.

Том молчал. Коньячный стакан был тёплым от пальцев Смидта.

— Именно поэтому, доктор Том, — сказал Смидт, приподнимая свой стакан, — я пью сейчас коньяк вместо чая. А вы пьёте чёртов кофе литрами. И советую вам налить себе что-нибудь покрепче.

Он отпил половину одним глотком, не поморщился. Том смотрел на свой стакан, на янтарную жидкость, на блики тусклых ламп в её глубине.

— Вы серьёзно? — спросил он наконец. — Ликвидация? Всех?

— А у нас есть выбор? — Голос Смидта был спокойным, слишком спокойным. — PHAP-016 через месяц порвёт свою дверь. PHAP-032 мы уже ликвидировали — вы сами писали отчёт. PHAP-009... вы помните, что он сделал года два назад?.. И это лишь те, кого мы можем контролировать. Остальные — вопрос времени. Вопрос того, сколько ещё бетонных плит и армированных дверей мы сможем поставить между ними и собой. Материалы кончаются. Денег нет. Правительство узнает — закроет нас самих. Не как учёных, Том. Как преступников. Как тех, кто создал... это.

Том поднял стакан. Глотнул. Коньяк обжёг горло, но он не кашлянул. Только зажмурился на секунду.

— И как вы себе это представляете? — спросил он, поставив пустой стакан на стол. — У нас нет газа, нет препаратов для массовой эвтаназии... У нас вообще ничего нет, кроме кофе, коньяка и вчерашнего хлеба в столовой. Мы что, пойдём с ножом по камерам? С топором, как мясники на бойне?

Смидт усмехнулся. Усмешка вышла кривая, невесёлая.

— Запасной план, — сказал он и полез в ящик стола снова. На сей раз достал старую, пожелтевшую папку с выцветшими чернилами на обложке. — «Альфа-чистка». Ещё тысяча девятьсот сорок четвёртого года утверждён. Рукописно. Собственноручно. Тогда я надеялся, что этот план никогда не понадобится. Думал, что буду жить всю свою вечную жизнь, а папка так и будет пылиться в сейфе. — Он положил папку на стол. — И вот, пожалуйста.

Том взял папку дрожащими руками. Развязал тесёмки. Внутри лежали пожелтевшие листы, исписанные мелким, убористым почерком. Схемы вентиляции. Расчёты концентраций. Карта комплекса с отмеченными точками подачи.

— Цианид? — прочитал он вслух и поднял глаза на Смидта. — Через вентиляцию? Вы хотите просто взять и... убить всё? Всё, что мы создавали двадцать с лишним лет? Каждую тварь, каждого... каждого, кому мы дали жизнь?

— Да, — просто ответил Смидт. — Каждую. Без разбора. Потому что если мы оставим хоть одного — он либо убьёт нас, либо выберется на поверхность. А что будет тогда — я даже думать боюсь. Вы представляете себе PHAP-016 на свободе? В городе? В Москве? Даже на нашей Аляске он опасен.

Том представил. И ему стало дурно.

— Есть ещё одна проблема, — сказал Смидт, наливая себе второй стакан. На этот раз щедро, почти до краёв. — Система старая. Ты её проектировал в двадцать седьмом, а монтировали мы её в тридцать пятом. С тех пор её ни разу не тестировали. Вентиляция десять раз перестраивалась, добавлялись новые секции, старые блокировались. Часть труб заржавела, часть забилась. Я не гарантирую, что цианид дойдёт до всех камер.

— То есть кто-то может выжить? — Голос Тома сел до шёпота.

— Кто-то может выжить, — кивнул Смидт. — И тогда... тогда придётся, как вы выразились, «идти с ножом». Либо нам, либо им. Другого варианта нет.

Том посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Странно. Должны были. Ещё минуту назад тряслись, а теперь — нет.

— Когда? — спросил он.

— Сегодня, — сказал Смидт и допил коньяк. — Чем раньше, тем меньше шансов, что кто-то поймёт, что происходит, и начнёт ломать двери изнутри.

— Мне нужно... — Том запнулся. — Мне нужно выпить ещё.

Смидт молча налил.

Спустя несколько часов

Система была готова. Хоть и не отличалась надёжностью. Старые клапаны заклинивало, манометры показывали чёрт знает что, а в одной из секций при тестовом пуске что-то громко хлопнуло, и из вентиляционной решётки повалил едкий белый дым. Оказалось — перегрелся вентилятор 1946 года выпуска.

— Чёртово старьё, — выругался Смидт, наскоро перебирая схему. — Если бы у нас были нормальные деньги...

— У нас нет нормальных денег, — напомнил Том. — У нас есть только мы, цианид и надежда, что не умрём первыми.

Они надели старые противогазы. Резина задубела, пахла пылью и чем-то химическим. Стёкла запотели сразу же, и мир вокруг стал мутным, расплывчатым, как в кошмарном сне.

— Готовы? — спросил Смидт, положив руку на главный рычаг. Панель управления перед ним была монстром из лампочек, тумблеров и стрелочных приборов. Многие лампочки не горели, многие стрелки дрожали, не доходя до нужных отметок.

Том кивнул. Он вдруг понял, что не может говорить. Язык прилип к нёбу. В горле стоял ком.

Смидт дёрнул рычаг.

Где-то глубоко в недрах комплекса загудели насосы. Заурчали, застонали, будто просыпаясь после двадцатилетней спячки. По трубам пошёл газ — туда, в секции, в камеры, к тем, кого они создавали, кормили, изучали, а теперь...

Час спустя Смидт обошёл комплекс с переносным газоанализатором. Том шёл следом, стараясь не смотреть на индикаторы, но смотрел. Красные лампочки горели почти везде. Почти.

— Секция «C»... — пробормотал Смидт, глядя на прибор. — Концентрация ниже пороговой. Там засор в трубе, я знал. Чёрт. Чёрт!

Он ударил кулаком по стене. Разбил костяшки в кровь, но, кажется, не заметил.

— PHAP-016? — спросил Том. Спросил и понял, что боится ответа больше всего на свете.

— Тишина, — ответил Смидт, прижимаясь ухом к массивной двери секции «C-7». — Ни звука. Ни движения. Может, подействовало. Может, концентрации хватило. А может, они просто затаились.

Они помолчали. Вентиляция выла на одной ноте, откачивая остатки газа в фильтры.

— Что теперь? — спросил Том.

— Теперь, — Смидт снял противогаз и глубоко, жадно вздохнул, будто впервые за много часов, — теперь будем писать отчёты. Много отчётов. О ликвидации. О завершении проектов. И похороним всё это как можно глубже.

Он посмотрел на длинный зелёный коридор, на бесконечный ряд дверей, за которыми когда-то теплилась жизнь.

— А если кто-то выжил? — не унимался Том.

Смидт повернулся к нему. Глаза у него были красными — то ли от газа, то ли от слёз, но Том не решился спросить.

— Если кто-то выжил, — сказал Смидт тихо, так тихо, что слова почти тонули в шуме вентиляции, — то Господь ему не поможет. Потому что мы вернёмся. С ножом. С топором. С чем придётся. И мы сделаем это чисто.

Он похлопал Тома по плечу.

— Иди спать, Том. Завтра будет долгий день.

Том кивнул. Повернулся и пошёл по зелёному коридору, считая лампы, считая стыки, считая свои шаги. Горло саднило. Во рту был привкус крови и металла. И коньяка.

Он не обернулся. Боялся, что если обернётся, то увидит за спиной не доктора Смидта, не зелёные стены, а то, что они только что сделали.

То, что нельзя будет исправить никогда.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ.

ГЛАВА 2: Бог Не Любит Троицу

13 декабря 1960 года. 8:00

Том открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок.

Бетонная плита с мелкими трещинами, расходящимися от ржавого пятна — там, где много лет назад протекла труба. Лампы дневного света ещё не включились — он лежал в полутьме, только дежурное красное табло над дверью отбрасывало кровавый отсвет на стену.

Том пошевелился — голова отозвалась тупой, ноющей болью. Спина затекла. Язык во рту казался куском наждачной бумаги. Коньяк вчера был лишним — теперь башка трещала, хоть об стену бейся.

Он сел на кровати. Огляделся.

Комната была маленькой — четыре шага в длину, три в ширину. Стол, стул, койка, тумбочка. На столе — вчерашняя пустая чашка. В чашке — застывшая коричневая корка. Опять заснул, не помыв.

Халат висел на спинке стула, мятый, с каким-то пятном на рукаве — то ли кофе, то ли что похуже. Том натянул его, нащупал на тумбочке очки, надел.

Мир обрёл чёткость. И от этого стало не легче.

Он вышел в коридор. Зелёные стены. Мерцающие лампы. Вентиляционные короба над головой — толстые, гофрированные, с рыжими подтёками ржавчины. Воздух был спёртым, холодным и всё ещё пах сладковатой химией. Цианид выветривался медленно, нехотя, будто не желал покидать это место.

В столовой никого не было. На плите — закопчённый чайник. Том налил себе чаю, сел за длинный стол. Чёрный. Горький. Без сахара.

Горячая жидкость обожгла горло, и на секунду ему показалось, что он снова чувствует тот привкус — металла, крови и коньяка. Но нет. Это просто чай. Просто очень крепкий, заваренный чёрт знает когда, чёрт знает кем.

Он пил медленно. Смотрел на стены. Думал.

И почему-то вместо того, чтобы идти к Смидту — обсуждать результаты, план действий, список выживших объектов, — он встал и пошёл в архив.

Он встал и пошёл в архив. Сам не зная зачем. Ноги сами понесли.

Архив находился в секторе «A-1», в самом начале вечно-длинного коридора с выцветшей напольной плиткой. Том толкнул тяжёлую дверь — она открылась с протяжным скрипом, каким скрипят только очень старые петли, помнящие ещё довоенное время.

Лампы внутри зажглись не сразу. Поморгали, пощёлкали, будто удивляясь, что сюда вообще кто-то пришёл. Потом загорелись — тускло, неохотно.

Здесь пахло иначе. Не бетоном и озоном. Не цианидом. Здесь пахло бумагой. Старой, пожелтевшей, рассыпающейся бумагой. Пылью. Тишиной. Тем особенным архивным запахом, который нельзя спутать ни с чем.

Том прошёлся между стеллажами. Провёл пальцем по корешкам папок. У него не было цели. Он просто ходил и смотрел — на штампы, на даты, на выцветшие чернила.

Рука сама потянулась к ящику с буквой «С».

Он усмехнулся про себя. «С» — как «Смидт». Ну конечно.

Он вытащил папку. Толстую. Потрёпанную. Кожаный переплёт треснул на корешке, и из-под кожи торчал картон. Том открыл её — прямо стоя, прислонившись к стеллажу.

ДОСЬЕ

ФИО: СМИДТ ДМИТРИЙ ФЁДОРОВИЧ

ДАТА РОЖДЕНИЯ: 08.11.1863

МЕСТО РОЖДЕНИЯ: РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ, Г. ДЕРПТ.

ДОЛЖНОСТЬ: РУКОВОДИТЕЛЬ КОМПЛЕКСА

МАТЬ: СМИДТ АНАСТАСИЯ ██████████

ОТЕЦ: СМИДТ ФЁДОР ████████

БРАТ: СМИДТ УИЛЬЯМ ФЁДОРОВИЧ

ПРИМЕЧАНИЯ ОСОБОГО ХАРАКТЕРА:

БЫЛ ЗАМЕЧЕН ЗА ПОДДЕЛЫВАНИЕМ ДОКУМЕНТОВ, ГРАБЕЖАМИ, ВАРКОЙ И ТОРГОВЛЕЙ НАРКОТИЧЕСКИХ ВЕЩЕСТВ, СОЗДАНИЕМ ХОЛОДНОГО И БИОЛОГИЧЕСКОГО ОРУЖИЯ, НЕЛЕГАЛЬНОЙ ИМИГРАЦИЕЙ, МОШЕННИЧЕСТВОМ, КРАЖАХ В ОСОБО КРУПНЫХ РАЗМЕРАХ.

ОБРАЗОВАНИЕ:

УЧИЛСЯ В ДЕРПТСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ С 1884 ПО 1887 ГОДА. ИМЕЛ КЛАССИЧЕСКИЙ 4–5-ЛЕТНИЙ КУРС НА ЕСТЕСТВЕННЫХ ФАКУЛЬТЕТАХ (ФИЗИКО-МАТЕМАТИЧЕСКИЙ — ХИМИЯ И БИОЛОГИЯ).

█████, ██████████ ████████████ ████████████ ██ ██████████ ██ ████████████ ████████ (█████ ██████ █████████ ██ ██ █████ ███ ████████████, █████ ███████ ███████████ ███████ █████ █████████ ███████████ ████████ ████████ █████ █████████ — ██ █████ ██ ████████, █ █████ ████████ ██████████ ████████ █████ ████████████ ███████ ████████████).

Том долго смотрел на дату рождения. Каждый раз, когда Том видел эти цифры напечатанными на официальном бланке, с грифами и печатями, у него по спине пробегал холодок.

— Девяносто семь, — прошептал он. Голос в пустом архиве прозвучал глухо, как в колодце. — Ему девяносто семь лет.

Том захлопнул досье. Постоял секунду. Потом аккуратно, почтительно поставил папку на место — как ставят заряженное ружьё в шкаф.

И вышел из архива.

Коридоры тянулись бесконечные, зелёные, с одинаковыми лампами и одинаковыми дверями. Том шёл не спеша. Считал плиты. Слушал вентиляцию.

Том подошёл к двери кабинета. Он толкнул дверь кабинета Смидта. И на этот раз — постучал.

— Войдите, — донёсся из-за двери глухой голос.

Смидт сидел за своим дубовым столом, окружённый бумагами. Перед ним — чашка чёрного кофе и раскрытая папка с надписью «Альфа-чистка. Исполнение». Галстук завязан идеальным узлом. Пиджак застёгнут. Только глаза красные и руки дрожат — чуть-чуть, едва заметно.

— А, доктор Том, — сказал он, не поднимая головы. — Садитесь. Я как раз собирался вас звать.

Том сел на жёсткий стул. Сцепил пальцы на коленях.

— Результаты? — спросил он. Не «как вы себя чувствуете», не «выспались ли вы». Результаты. Потому что в этом месте не спрашивают о самочувствии. В этом месте спрашивают о деле.

Смидт поднял глаза. Из-под бровей — тяжёлый, усталый взгляд.

— Пять объектов предположительно выжили, — сказал он ровно. — По крайней мере, газоанализатор показывает недостаточную концентрацию цианида в их секциях. Точнее… — Он замялся, потёр переносицу. — В секциях «C-7», «B-4» и «D-2» концентрация была ниже смертельной. Это примерно три-пять объектов, в зависимости от того, сколько их там оставалось после прошлых… инцидентов.

— PHAP-016, — сказал Том. Это прозвучало не как вопрос.

Смидт кивнул.

— 016 — точно. Он в «C-7». Я слышал его ночью. В три часа. Тихий такой… скрежет. Будто он царапал дверь изнутри.

Том поёжился. Вентиляция выла где-то над головой — низко, протяжно.

— А остальные? PHAP-009? PHAP-021?

— 009 подавал признаки жизни. Я не уверен на сто процентов, но… — Смидт отодвинул чашку. — В общем, будем исходить из худшего. Три объекта точно живы. Возможно, пять. Ко дню мы уточним.

Они помолчали. В кабинете пахло коньяком — вчерашним, выветрившимся, но всё ещё различимым. И бумагой. И чем-то сладковатым — одеколоном или табаком.

— Как будем устранять? — спросил Том.

Смидт открыл было рот, но не успел ответить.

Из коридора донеслись шаги. Тяжёлые. Гулкие. Уверенные. Такие шаги не спутаешь с шаркающей походкой техника или семенящей — уборщика. Эти шаги принадлежали человеку, который не привык красться.

Дверь распахнулась, даже не стукнувшись о стену — слишком широко, слишком по-хозяйски.

На пороге стоял Уильям.

— Ну, здравствуйте, орлы, — прогудел он басом, от которого задребезжали стёкла в книжных шкафах. — Соскучились?

Он был огромен. В прямом смысле — заполнял собой весь дверной проём. Клетчатая рубашка, расстёгнутая на три пуговицы, грубые армейские штаны, сапоги, покрытые чёрной грязью — неизвестно, морской или бункерной. За спиной — здоровенный рюкзак, лямки которого впились в широкие плечи.

Лицо у Уильяма было обветренное, красное от ветра и, возможно, от выпитого накануне в каком-нибудь портовом баре. Волосы слиплись сосульками. Но глаза — такие же, как у брата, выцветшие, голубые, — смотрели весело и немного безумно.

— Уильям? — Том привстал, не веря своим глазам. — Ты… ты же должен был вернуться через две недели!

— А я сократил маршрут, — Уильям перешагнул порог, скинул рюкзак на пол — тот упал с тяжёлым металлическим звоном. — Нашёл почти всё, за чем посылали. И даже больше.

Он подошёл к Тому, схватил его за плечи, приподнял со стула (Том даже не понял, как это произошло) и хлопнул по спине с такой силой, что тот закашлялся.

— Живой, чёрт возьми! А я думал, вы тут без меня оба с ума сойдёте. Или передохнете от скуки.

— Скуки, — прохрипел Том, потирая ушибленную спину. — Да, точно. Скука нас тут заедает.

Уильям повернулся к брату. Смидт встал из-за стола — медленно, с видимым усилием, но встал. Они посмотрели друг на друга. Долго. Тяжело. С полминуты — никто не говорил ни слова.

Потом Смидт кивнул. Один раз. Коротко.

Уильям кивнул в ответ.

И только тогда — улыбнулся.

— Садись, — сказал Смидт, опускаясь обратно в кресло. — Рассказывай.

Уильям рухнул на стул — тот жалобно скрипнул, но выдержал. Из рюкзака он начал выкладывать содержимое прямо на стол, расталкивая локтями бумаги и папки.

Серебристые рулоны какого-то гибкого материала. Стеклянные ампулы в резиновых гнёздах — внутри переливалась мутная жидкость. Пакетики с порошком — серым, белым, зеленоватым. Чертежи, туго скрученные в трубки, с непонятными иероглифами на полях.

— Материалы, — сказал Уильям, похлопывая по рулонам. — Новейшие. Из США привёз, из Японии, даже из Австралии. Тут и сплавы, и полимеры, и композиты — таких даже в Европе ещё нет. — Он сунул руку в боковой карман рюкзака и извлёк толстый, туго набитый конверт. — А это — деньги. Почти всё ушло на покупки, но осталось… — Он прикинул на глаз. — На пару месяцев хватит. Если экономить.

Смидт взял конверт, не открывая, и убрал в ящик стола. Жест был спокойным, почти равнодушным, но Том заметил, как дрогнули пальцы начальника.

— Вовремя, — сказал Смидт. — Как нельзя вовремя.

Уильям прищурился. Перевёл взгляд с брата на Тома. Улыбка сползла с его лица.

— Что случилось? — спросил он. Голос вдруг стал тихим. Очень тихим для такого большого человека. — У вас такие лица… будто вы похороны кого-то близкого пережили.

Никто не ответил.

Смидт посмотрел на свои руки. Том — на папку «Альфа-чистка», лежащую на столе.

Уильям проследил за его взглядом. Прочитал надпись. Нахмурился.

— Это что? — Он потянулся к папке. — Я её раньше не видел. «Альфа-чистка»? Что за…

— Вчера мы провели ликвидацию, — перебил Смидт. Голос его звучал ровно, даже сухо, но Том слышал в нём то же самое — напряжение, которое не спрячешь. — Почти всех объектов проекта «ЖИВНОСТЬ-Z». Через вентиляцию. Цианидом.

Уильям замер с открытой папкой в руках. Его пальцы — крупные, с обкусанными ногтями — застыли на пожелтевшем листе.

— Цианидом, — повторил он так же тихо. — Ты сказал — цианидом...

— Да.

— Всех?

— Не всех. Пять объектов предположительно выжили. Может, три. Может, больше. Тест показал недостаточную концентрацию в трёх секциях. В остальных — все мертвы.

Уильям медленно закрыл папку. Положил её на стол. Отодвинул от себя, будто боялся, что она взорвётся.

— Без меня, — сказал он. — Вы сделали это без меня.

— Ты был в кругосветке, — напомнил Том. — Мы не могли ждать. 032 разгерметизировал дверь. 016 через месяц порвёт свою. Материалы кончаются. Денег нет. Правительство узнает — расстреляет. — Том пересказал причины почти слово в слово.

— А ты, — Уильям повернулся к брату. Глаза у него стали вдруг очень похожими на глаза Смидта — такие же выцветшие, с красными прожилками. — Ты же говорил, что у нас есть запасной план. Что если всё пойдёт не так, мы эвакуируемся, взорвём комплекс к чертям и…

— И что? — Смидт резко поднял голову. В голосе его впервые за сегодня прорвалась злость — глухая, давно копившаяся. — Взорвём комплекс? А куда мы денемся? На поверхность? В Москву? С нашими паспортами, с нашими… — Он запнулся, махнул рукой. — Куда мы пойдём, Уильям? У нас нет документов. Нет имён. Нет ничего, кроме этого бетонного склепа и того, что мы здесь создали. А создали мы — смертоносное биологическое нечто, которое, если вырвется, перебьёт полмира. Поэтому да. Мы сделали это. Без тебя. Потому что у нас не было выбора.

Повисла долгая тишина. Вентиляция гудела. Где-то щёлкнуло реле — один раз, второй.

Уильям опустил голову. Сцепил пальцы замком. Сидел так минуту. Может, две.

Потом поднял глаза. Сухие. Красные. Но не плакал он — не такой человек.

— Ладно, — сказал он глухо. — Ладно. Что сделано — то сделано. Поезд ушёл. Возвращать некуда.

Он вздохнул — всей грудью, так, что рубашка натянулась на плечах.

— Осталось пять, говоришь? — Он посмотрел на брата. — Пойдём добьём. Вручную. Я не боюсь ни ножа, ни топора. И вы не бойтесь.

Смидт кивнул. Ничего не сказал — просто кивнул, и этого было достаточно.

— Томка, — сказал Уильям, поворачиваясь к Тому. — А я слышал, ты тут без меня развлекался. Машину времени пытался собрать?

Том вздрогнул. Потом покраснел — медленно, от шеи до корней волос.

— Это… это была теория, — пробормотал он. — Просто концепция. Я не собирал её по-настоящему.

— Не собирал? — Уильям фыркнул. — А почему тогда по всему комплексу горелой проводкой воняло? Я ещё на подходе, на лестнице, запах учуял. Думал, вы тут пожар устроили.

— Я спалил три лампы и один распределительный щит, — признался Том. — Проводка с тридцать пятого года. Я предупреждал, что щит не выдержит нагрузки.

— О, Господи, — Уильям зажмурился. — Он ещё и оправдывается. Слышишь, брат? Он всерьёз пытался собрать машину времени в подземном бункере из буквально ничего!

Смидт издал звук — не то всхлип, не то смешок. Том не мог разобрать.

— Это была не «машина времени» в буквальном смысле, — обиженно сказал Том. — Я изучал возможность модификации электромагнитного поля для… ну, в общем, неважно. Ничего не вышло.

— Да мы уже поняли, что ничего не вышло, — Уильям хлопнул себя по колену. — Но сам факт, Томка! Сам факт! Сидит человек под землёй, в бетонной коробке, без запчастей, без нормальных инструментов, без ничего — и пытается время вспять повернуть! Это же гениально!

Том хотел сказать, что он не пытался повернуть время вспять. Что его интересовали сугубо теоретические аспекты. Что результаты экспериментов были обескураживающими, но не бесполезными.

Но вместо этого он просто снял очки, протёр стёкла халатом и сказал:

— Ладно. Смейтесь. Вам лишь бы посмеяться.

— А ты не обижайся, — Уильям вдруг стал серьёзным. Положил свою огромную ладонь на плечо Тома. — Ты у нас умный. Самый умный из всех. Если кто и сможет придумать, как исправить то, что мы натворили, — это ты. Даже если для этого понадобится чёртова машина времени.

Том поднял глаза. Посмотрел на Уильяма. На его обветренное лицо, на красные, усталые глаза, на огромные руки, испачканные мазутом и неизвестно чем ещё.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Не за что, — Уильям убрал руку и повернулся к брату. — Дима, у тебя есть что-нибудь пожрать? Я три дня питался вяленой рыбой и американскими сухарями. Они, конечно, вкусные, но, Господи, как же я хочу нормального чаю. И печенья. У тебя же есть печенье?

Смидт молча открыл ящик стола. Достал початую пачку овсяного печенья. Потом — графин с коньяком. Потом — три чашки.

— Чай будет через минуту, — сказал он. — Кофе — тоже. А пока — коньяк.

— Коньяк в десять утра? — удивился Уильям.

— А что нам остаётся? — ответил Смидт, разливая янтарную жидкость по чашкам.

Они пили молча. Первые пять минут. Потом Уильям начал рассказывать о кругосветке — о штормах, о портовых барах, о драке с матросами в Сингапуре, о том, как он чуть не сел на мель у берегов Австралии. Том слушал и улыбался — впервые за последние дни. Смидт сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла, и иногда кивал.

— А ты, Томка, — сказал Уильям, разомлев от коньяка и тепла, — так и не ответил: куда бы ты отправился, если бы твоя машина заработала?

Том задумался. Потягивая чай — горячий, чёрный, горький.

— В тысяча девятьсот двадцать второй, — сказал он наконец. — В Москву. На вручение диплома МГУ. Я тогда был молодой, красивый... И я не знал ещё, что через 2 года я сам себя завербую в этот проект. Что я проведу всю жизнь под землёй, в бетоне, среди… в общем, неважно. Просто хотел бы сказать себе тогдашнему: «Не соглашайся, дурак. Беги».

— А я в сорок пятый, — сказал Уильям. — Победу отпраздновать. По-настоящему. Не здесь, где стены дрожат от вентиляции, а на улице, с людьми, с салютом. Напиться в стельку и поцеловать первую попавшуюся девку. Нормальную человеческую жизнь хочу. Хоть на денёк.

Они посмотрели на Смидта.

Тот долго молчал. Потом открыл глаза.

— Уильям сам знает что за дата... — ответил Смидт.

Никто не знал, что ответить. Том сжал чашку пальцами. Уильям опустил голову.

Вентиляция вздохнула — гулко, протяжно, как умирающий кит.

— Ладно, — сказал Уильям, вставая. Хрустнул шеей. Потянулся так, что захрустели суставы. — Хватит философии. Я пошёл чинить проводку. А то Томка своими опытами скоро весь комплекс подожжёт.

— Я не подожгу, — буркнул Том.

— Посмотрим, — Уильям подмигнул и вышел, хлопнув дверью.

Смидт посмотрел на Тома.

— А ты иди пиши отчёты, — сказал он. — По ликвидации. И по закрытию проекта «ЖИВНОСТЬ-Z». Это займёт не один день.

— Знаю, — Том встал. Поправил халат. Надел очки. — Я уже начал. Но там столько всего… столько бумаг.

— Ничего... — Спокойно ответил Смидт.

Том кивнул.

Вышел.

В коридоре было холодно. Спёрто. Пахло химией и старым железом.

Том шёл медленно. Считал лампы. Считал стыки. Слушал, как где-то далеко, в недрах комплекса, Уильям ковыряется в распределительном щите, ругается матом через слово и гремит инструментами.

Он зашёл в свою комнату. Сел за машинку. Заправил чистый лист.

И начал печатать.

ОТЧЁТ О ЗАКРЫТИИ ПРОЕКТА

ПРОЕКТ: ЖИВНОСТЬ-Z

СТАТУС: ЗАКРЫТ

ОТВЕТСТВЕННЫЙ ЗА ОТЧЁТ: ЗАХАРЧЕНКО ТОМ ЯРОСЛАВОВИЧ

ДАТА ОТЧЁТА: 13.12.1960

ПРИЧИНА: ЛИКВИДАЦИЯ БОЛЬШЕЙ ЧАСТИ ОБЪЕКТОВ.

ОБЩЕЕ КОЛИЧЕСТВО ОБЪЕКТОВ НА МОМЕНТ ЛИКВИДАЦИИ: 58

КОЛИЧЕСТВО ЛИКВИДИРОВАННЫХ: 53

КОЛИЧЕСТВО ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО ВЫЖИВШИХ: 5

Он остановился. Посмотрел на цифры.

Потом перевёл взгляд на вентиляционную решётку, из которой тянуло холодом.

Где-то за стеной, за бетоном, за несколькими слоями армированной стали, в секции «C-7», PHAP-016 лежал в темноте и, возможно, ждал. Дышал. Слушал.

Том представил его — огромную тёмную массу, прижатую к углу камеры, с глазами, светящимися в темноте. Представил, как он скребёт когтями по двери. Тихий такой… скрежет.

Он закрыл глаза.

«Господи, — подумал он. — Что же мы наделали».

Но вслух ничего не сказал.

Только начал печатать дальше.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ГЛАВЫ.

ГЛАВА 3: Свежая Стена

16:02, 13 декабря 1960 года

Бетон был серым.

Том смотрел на него уже несколько минут, но цвет не менялся. Он вообще никогда не менялся. Серый. Свежий. Влажный. Тяжёлый.

Точно такой же, как бетонный пол. Как потолок. Как стены под слоем краски.

Зелёной краски.

Секция «C-7» больше не существовала.

Вместо неё была стена. Просто стена, залитая час назад, покрытая серой, ещё не успевшей схватиться коркой. Если бы Том не знал, что там, за бетоном — три метра коридора, потом дверь, потом камера, потом то, что в ней осталось — он бы никогда не догадался.

Гладкая зелёная краска на стенах справа и слева обрывалась у свежего бетона, словно кто-то отрезал кусок коридора и залепил дыру серым пластырем.

— Хватит пялиться, — сказал Уильям.

Он стоял в трёх шагах, опёршись на заляпанную лопату. Рубашка на нём была мокрая — то ли от пота, то ли от воды, которой они разводили смесь. Том не спрашивал. Да и сам он был мокрым. Холодный пот смешался с комьями цемента на шее, и теперь всё это застывало, стягивая кожу.

Белый потолок над ними — выбеленный известкой, с трещинами, которые расходились от ржавых пятен вентиляционных коробов — отражал тусклый свет ламп. Верхняя часть стены, на которую они смотрели, была белой снизу, серой в середине от свежей заливки — маляр сюда ещё не добрался.

— Я не пялюсь, — ответил Том, не оборачиваясь.

— Пялишься. Ты уже пять минут стоишь и смотришь на эту стену. Как баран на новые ворота.

— Новых ворот здесь нет, — тихо сказал Смидт.

Он стоял у дальней стены, спиной к ним, и вытирал руки тряпкой — той самой, которой раньше протирал стол в кабинете. Теперь тряпка была серой, как и всё вокруг. Смидт не оборачивался.

Уильям фыркнул, бросил лопату. Та звякнула о бетонный пол, и звук разнёсся по коридору, многократно повторившись эхом — раз, два, три, четыре, восемь, двенадцать, — пока не затих где-то в глубине комплекса, у секции «D», у секции «B», у тех дверей, которые они замуровали час назад и про которые уже никто не вспоминал.

— Семнадцать, — сказал Том.

— Что? — Уильям поднял бровь.

— Семнадцать стыков от поворота. Тридцать одна лампа. Восемь вентиляционных коробов. Если считать отсюда до развилки.

Уильям посмотрел на брата. Смидт не обернулся.

— Ты считаешь лампы? — осторожно спросил Уильям.

— Считаю. — Том поправил очки. Стёкла запотели от влажности, и он протёр их халатом — на халате тут же осталась серая полоса. — Это помогает. Думать о цифрах, а не о… — он махнул рукой в сторону стены.

— Не о том, что за ней.

— Да. О том, что за ней, думать не хочется. А цифры — они честные. Лампа есть лампа. Стык есть стык.

Уильям хотел что-то сказать, но промолчал. Вместо этого он поднял лопату, опёр её о плечо и посмотрел на брата.

Смидт наконец обернулся.

Лицо у него было спокойным — слишком спокойным, как у человека, который выплакал всё ещё ночью и теперь смотрит на мир сквозь сухую, потрескавшуюся пустоту. Белый воротник рубашки был испачкан серым. Смидт даже не пытался его оттереть.

— Идём, — сказал он. — Здесь больше нечего делать.

Он пошёл по коридору. Уильям — за ним. Сапоги гулко стучали по бетонному полу — чавкали на мокрых участках, где пролили воду.

Том задержался.

Он смотрел на свежую стену. Слушал тишину. Где-то за бетоном, за дверью, за камерой, там, где раньше было что-то живое, — теперь ничего не двигалось.

Зелёные стены секции «C» обрывались у серого бетона, и этот обрыв выглядел неправильно. Как если бы у человека отрезали руку и залепили культю пластилином. Сверху — белый потолок с вентиляционными коробами, снизу — серый пол с рыжими подтёками ржавчины. Краска на стенах была старой — 1937 года, когда они только красили комплекс. Она облупилась у самого пола, и из-под неё выглядывал голый бетон.

PHAP-016 лежал там.

Или не лежал. Или лежал, но не дышал. Или дышал, но не двигался. Или двигался, но очень тихо, так тихо, что даже бетон не передавал вибрацию.

Том так и не узнал.

Он повернулся и пошёл за остальными.

Коридоры тянулись бесконечно.

Зелёные стены. Белый верх. Серый пол.

Такая цветовая гамма была везде — в секторе «A», в секторе «B», в секторе «C», где они только что замуровали… Секция «C-7». Том снова считал.

Восемь ламп от поворота до стены. Шесть вентиляционных коробов. Тридцать два стыка.

Он не мог остановиться. Цифры лезли в голову сами собой, заполняли пустоту, которую оставила тишина.

Лампы дневного света под потолком — на белой штукатурке — мерцали каждая с разным ритмом. Одна быстрее, другая медленнее, третья вообще не мерцала, а выла на ультразвуке, который Том слышал уже как собственное сердцебиение.

Краска на стенах была везде одинаковой. Бледно-зелёной, выцветшей, с потёками в тех местах, где когда-то — в 1954 году, кажется — прорвало трубу, и вода стояла по щиколотку. Тогда они три дня откачивали её ручными насосами, потому что электрические сгорели.

С тех пор на стенах остались тёмные разводы — там, где краска намокла и высохла, покрывшись пятнами, похожими на карту неизвестной страны.

— Я в кабинет, — бросил Смидт на ходу. — Отчёты. Бумаги. Вы знаете.

— Знаем, — ответил Уильям.

Смидт свернул налево, к сектору «A-1». Том и Уильям остались в основном коридоре.

— А ты куда? — спросил Уильям.

— Пройдусь, — ответил Том.

— Просто так?

— Просто так.

Уильям посмотрел на него долгим взглядом. Том знал этот взгляд — Уильям проверял, не собирается ли он наделать глупостей. Но Том не собирался. По крайней мере, он так думал.

— Ладно, — сказал Уильям. — Я в столовой. Чай поставлю. Если хочешь — приходи.

— Приду.

Уильям ушёл. Том остался один.

Он шёл не спеша. Считал лампы. Стыки. Вентиляционные короба. Сто двадцать первая лампа. Стык тридцать седьмой. Шестой вентиляционный короб от развилки.

Зелёные стены сменялись зелёными стенами. Белый потолок — белым потолком. Серый пол — серым полом.

Через какое-то время Том перестал понимать, где находится. Коридор мог быть сектором «F», а мог быть сектором «D». Мог быть тем же самым, по которому они шли десять минут назад, а мог быть новым, который открылся только сегодня.

Зелёная Комната.

Они так называли этот комплекс. Не потому, что всё было зелёным — хотя да, всё было зелёным.

А потому, что, когда они впервые спустились сюда в 1933 году, кто-то — кажется, сам Смидт — сказал:

«Как в английском театре, — сказал тогда Смидт. — Green room. Комната, где актёры ждут своего выхода. Только наш выход никогда не наступит.»

С тех пор название прижилось.

Комплекс был огромным. Бесконечным. Они исследовали его почти тридцать три года, но так и не нашли конца. Коридоры уходили в темноту, комнаты открывались за дверями, которых вчера не было, лестницы вели на уровни, которых не значилось на планах.

И всё это было пустым.

Когда они нашли Зелёную Комнату в 1933 году, она была пуста. Ни людей. Ни вещей. Ни бумаг. Только бетон, краска, лампы, вентиляция и тишина.

Кто построил это место? Зачем? Почему забросил?

Ответов не было. Смидт запретил задавать эти вопросы.

— Мы здесь хозяева, — сказал он тогда. — Прошлое нас не касается.

Но Том всё равно иногда задавал вопросы. Про себя.

Он остановился у неприметной двери в секторе «F-9», которую вчера не было. Или была. Том не помнил. Двери здесь появлялись и исчезали. Или ему просто казалось. С сорока годами под землёй начинаешь сомневаться даже в собственном восприятии.

Дверь была такой же, как все. Металлическая, выкрашенная в зелёное, с выцветшей табличкой, на которой ничего не было написано. Ручка — холодная, потрескавшаяся резина.

Толкнул. Дверь открылась с протяжным скрипом — петли не смазывали уже лет десять, а может, и больше.

Комната была маленькой — метра три на четыре.

Голые бетонные стены. Здесь никто не потрудился покрасить их в зелёный. Может, потому, что комната была слишком далеко от основных секций. Может, потому, что о ней просто забыли.

Ржавая труба под потолком — белый потолок здесь был серым от копоти, хотя никаких источников огня в комнате не было. Из трубы ничего не капало, но когда-то капало — об этом говорило рыжее пятно на полу.

Лампы были старыми, с чёрными пятнами на концах, и светили тускло, словно экономили электричество. Всего две. Одна мигала. Том насчитал — каждые четыре секунды.

В центре стояла установка.

Том подошёл ближе.

Она не выглядела как машина времени. В книгах, которые он читал в молодости — фантастических романах, которые удалось протащить в комплекс, — машины времени всегда выглядели внушительно. Бронза. Стекло. Мерцающие лампы. Рычаги, которые хочется потянуть.

Здесь была груда проводов, трансформаторов, ламповых панелей и катушек, намотанных вручную. Некоторые детали были новыми — их Том припаял в прошлом году. Другие — старыми, ещё с довоенных времён. Третьи — вообще непонятно откуда, найденными в заброшенных комнатах Зелёной Комнаты, среди вещей, которые оставил неизвестный строитель.

— Когда-нибудь, — сказал Том пустой комнате. — Когда-нибудь я заставлю тебя работать.

Голос прозвучал глухо. Стены не были покрыты краской, и звук не отражался, а впитывался в бетон, словно комната проглатывала его.

Том проверил контакты на ближайшей панели. Один болтался. Он подтянул его отверткой — маленькой, с потрескавшейся рукояткой, которую держал в кармане халата.

— Когда-нибудь, — повторил он уже тише.

Он не знал, верит ли в это сам.

Установка не работала. Она никогда не работала. Самое большее, чего он добился за эти годы — слабое мерцание лампы в центре контура и лёгкое жужжание, которое нельзя было услышать без стетоскопа. Электромагнитное поле менялось. Но не так, как нужно. Не так, чтобы разорвать время.

Теория была готова. Практика упиралась в материалы. В энергию. В удачу.

Том постоял ещё минуту, глядя на своё творение. Потом убрал отвертку, поправил халат и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Никто не должен был знать об этой комнате.

Пока что никто и не знал.

В столовой горел свет.

Не весь — несколько ламп перегорели ещё в прошлом году, а новых не было. Поставки кончились, а заказывать через Уильяма новые не имело смысла — на поверхности их бы спросили: «Зачем вам столько ламп? Что вы там, в своей лаборатории, электрическую станцию открыли?»

Поэтому столовая была полутемной. Зелёные стены здесь были такими же, как везде, но без ламп они казались чёрными. Белый потолок отражал свет от уцелевших ламп, и на нём плясали тени.

Длинный стол, десять стульев (хотя людей было трое), закопчённый чайник на плите, старые чашки с трещинами, банка с овсяным печеньем — последняя, Смидт прятал её в ящике стола, но Уильям всё равно находил.

Уильям уже сидел за столом.

Перед ним стояла кружка с чаем — чёрным, крепким, без сахара. Рядом — вторая кружка, для Тома. И третья — пустая, для Смидта, который обещал прийти позже.

— Садись, — сказал Уильям, не поднимая головы. — Чай горячий.

Том сел. Взял кружку. Горячий? Едва. Тёплый. Уильям поставил его минут десять назад.

— Спасибо, — сказал Том и отхлебнул.

Чай был горьким. Том любил горький.

Они сидели молча.

Вентиляция гудела над головой — не так громко, как в исследовательских секциях, но достаточно, чтобы заполнить тишину. Слышно было, как где-то далеко, в недрах комплекса, щёлкают реле. Том насчитал их три. Потом сбился.

— Дима придёт? — спросил он.

— Сказал, придёт. — Уильям отодвинул свою кружку. — Ему нужно бумаги перебрать. Отчёты. Всё такое.

— Понимаю.

— А ты… как? — Уильям поднял глаза. В них не было обычной весёлости. Не было хитрых искорок, которые Том привык видеть за тридцать шесть лет знакомства. Была усталость. И что-то ещё. Что-то, что Том не умел называть. — Ты ходил к своей… ну, к этой штуке?

Том вздрогнул.

— Откуда ты знаешь?

— Я всё знаю, Томка. — Уильям усмехнулся, но усмешка вышла кривая, невесёлая. — Я в этом комплексе каждый угол обшарил. Ты думал, я не замечу, как ты таскаешь туда провода? Я, может, и не учёный, но не дурак.

— И давно знаешь?

— Давно. С прошлого года, когда ты три лампы спалил и распределительный щит. Я тогда пошёл смотреть, что ты там наделал, полез в ту секцию… и нашёл.

Том молчал.

— Ты злишься? — спросил он.

— Нет. — Уильям покачал головой. — Я… не знаю, что я чувствую. Диме не говори. Ему сейчас не до этого.

— Не скажу.

— Вот и хорошо.

Замолчали снова.

Смидт пришёл через десять минут. Вошёл неспеша. Без пиджака — остался в белой рубашке с закатанными рукавами. Галстук ослаблен. Под глазами — тёмные круги, каких Том не видел даже в самые тяжёлые годы войны.

— Садись, — сказал Уильям. — Чай остыл, но я могу подогреть.

— Не надо, — Смидт опустился на стул — тот же, что всегда — с краю, чтобы видеть всех. — Холодный. Я привык.

Он налил себе из чайника. Чай был светло-коричневым — заварка кончилась, и Уильям, видимо, пожалел новую. Смидт не жаловался.

Он пил медленно. Уильям смотрел в стол. Том считал лампы над головой — четыре целых, одна перегоревшая, две мерцающих. Белый потолок над ними был в мелких трещинах, похожих на паутину.

— Странный день, — сказал наконец Уильям.

— Все дни теперь странные, — ответил Смидт.

— Нет, ты пойми, — Уильям поднял голову. — Вчера мы… ну. Сделали то, что сделали. Сегодня я бетон мешал. Час назад я стоял и смотрел на стену, за которой осталось… неважно что. А завтра что? Пойдём бумажки подписывать?

— И это тоже, — сказал Смидт.

— Чушь какая-то.

— Жизнь, Уильям. Это жизнь.

Уильям хотел возразить, но махнул рукой. Вместо этого он потянулся к банке с печеньем, открыл её, понюхал, сморщился и закрыл обратно.

— Просроченное, — сказал он.

— Тридцать восьмой год, — равнодушно ответил Смидт. — Я всё жду, когда оно заплесневеет. Но ему хоть бы что. Консерванты, наверное, вечные.

— Как мы, — тихо сказал Том.

Смидт посмотрел на него. Долго. Пристально.

— Да, — сказал он наконец. — Как мы.

Том улыбнулся. Краем губ. Чуть-чуть.

— Ну вот, — Уильям посмотрел на печенье. — Мы бессмертные. Печенье бессмертное. Одни ровесники вокруг.

— Пожалуй. В твоих словах есть своя правда — Сказал Смидт.

— Ну и старые мы конечно. — Не в тему ответил Уильям, усмехнувшись.

Том посмотрел на свои руки. Старые? Нет. Они не старели. Тому было шестьдесят один год, но руки выглядели на тридцать. Гладкая кожа, без пигментных пятен. Пальцы, которые не знают артрита.

Он помнил, как в молодости читал про старость. Думал, что это страшно. Теперь он знал, что страшнее — не стареть, когда всё вокруг стареет. Когда стены покрываются ржавчиной. Когда лампы перегорают одна за другой. Когда печенье, произведённое в 1938 году, остаётся таким же свежим, как в день покупки, а ты сам — нет.

— Мы так и будем сидеть? — спросил он, чтобы прервать молчание. — Или поговорим о чём-нибудь?

— О чём? — спросил Уильям.

— Не знаю. О прошлом.

Смидт поставил кружку. Посмотрел на Тома. Потом на Уильяма.

— О прошлом, — повторил он. — Хорошо. О прошлом так о прошлом.

Он откинулся на спинку стула, и стул жалобно скрипнул, словно протестуя.

— Только сначала налейте мне чего-нибудь покрепче. Чай не лезет.

Уильям встал, достал из шкафчика початую бутылку коньяка — ту самую, без этикетки, с сургучной печатью на горлышке. Поставил на стол.

— Мы всё выпьем? Что-то мы зачастили, не думаете? — спросил Том.

— А что нам остаётся? — ответил Уильям и разлил по трём чашкам, потому что стаканы мыть не хотелось.

Коньяк пах дубом, сухофруктами и чем-то горьковатым. Том сделал глоток, и тепло разлилось по груди, спустилось в живот, растеклось по ногам.

Смидт выпил половину одним глотком. Не поморщился.

— Что ты хочешь знать? — спросил он, глядя на Тома поверх чашки.

— Всё, — ответил Том. — Начало. Как вы… как вы стали такими?

— Долгая история, — сказал Уильям.

— У нас много времени, — ответил Смидт.

Он поставил чашку, сложил руки на столе. У него были красивые руки — длинные пальцы, ухоженные ногти. Руки человека, который никогда не работал лопатой. Сегодняшний бетон был исключением.

— Восемьдесят шестой, — сказал он.

Уильям поднял голову.

— Ты серьёзно? С этого хочешь начать?

— С начала, — кивнул Смидт. — Том сказал — с начала.

Том молчал, не перебивал.

— Восемьдесят шестой год, — повторил Смидт. — Девятнадцатый век. Я учился в Дерптском университете назад. Мне было двадцать два. Уильяму — девятнадцать. Мы тогда были… как сказать… молодыми дураками.

— Ты и сейчас дурак, — буркнул Уильям, но беззлобно.

— Я и сейчас дурак, — согласился Смидт. — Но тогда мы были молодыми дураками. Думали, что химия — это ключ ко всему. К бессмертию. К власти. К тому, чтобы никогда не умирать.

Он сделал ещё глоток. Взгляд ушёл в сторону — туда, где за зелёными стенами, за белым потолком, за бетоном и землёй был другой мир. Мир, которого они лишили себя почти на сто лет.

— Тогда ещё не было ведьмы, — тихо сказал Уильям.

— Не было, — согласился Смидт. — Но уже была мысль. Зерно. Мы хотели победить смерть. И знаете что?

Он посмотрел на Тома.

— Нам это удалось. Только смерть оказалась не тем врагом, которого надо побеждать.

Том молчал. Коньяк жёг горло, но он не кашлянул.

— А вы?... — спросил он через минуту. — Вы как стали бессмертными?

Уильям усмехнулся. Достал из кармана потрёпанный портсигар — хотя давно уже не курил, просто носил с собой, по привычке. Покрутил его в пальцах.

— Ты про 1896-й?

— Ну наверное.

— Ведьма, — сказал Уильям. — Была одна бабка в Саксонии. Дима нашёл её через знакомых. Сказала, что может сделать эликсир. Мы принесли ей… ну, неважно что. Она смешала, дала нам выпить. Сказала: «Будете жить, пока не надоест». Мы тогда засмеялись. А она посмотрела на нас и сказала: «Зря смеётесь. Вечность — это долго».

— И она оказалась права, — добавил Смидт.

— Оказалась.

Помолчали.

— А ты? — спросил Уильям, поворачиваясь к Тому. — Ты как к нам попал?

— Ну… После МГУ у меня вышли… сложности с властями. Пришлось быстро перебираться из города в город. В двадцать четвёртом я наткнулся на ваше объявление.

— Какое объявление? — уточнил Уильям.

— «Священные плоды». Дурацкое название, да. Висело прямо напротив большевистского плаката. Вы тогда не очень-то прятались.

— Не очень, — хмыкнул Смидт. — И ты клюнул?

— Связался. А дальше — сами знаете.

— Понятно... — Сказали одновременно братья Смидты, удивишись после чего таким совпадением.

— И вообще... Вы меня взяли в проект без сомнений во мне? — спросил Том.

— Не совсем, но да.

— Почему?

Смидт посмотрел на Уильяма. Уильям кивнул — едва заметно, но Том увидел.

— Потому что нам нужен был человек, — сказал Смидт. — Который также не умрёт через сорок лет. Который останется с нами. Который… — он запнулся. — Который будет помнить.

— Помнить что?

— Всё, — сказал Смидт. — Всё, что мы натворим. Чтобы хоть кто-то сохранил это для истории. Или для суда.

Уильям хмыкнул.

— Звучит пафосно.

— Может быть, — согласился Смидт. — Но это правда.

Том надел очки. Мир обрёл чёткость — зелёные стены, белый потолок, серый пол, две перегоревших лампы, одна мерцающая.

Смидт долго думал, и в итоге из его уст вышло:

— Мы начали в восемьдесят шестом с мечты о бессмертии, — сказал он. — Строили наркоимперию двадцать шесть лет прямо с 1899, продолжили в двадцать шестом с надеждой, что наука спасёт мир. А закончили… чем? Бетонной стеной и пятью трупами за ней.

— Или не трупами, — тихо сказал Уильям. — Я уже не знаю.

— Никто не знает, — сказал Смидт.

Том поднял глаза.

— Я знаю одно, — сказал он. — Мы не остановимся. Потому что не умеем.

— Потому что у нас нет другого смысла, — добавил Смидт. — Мы живём сто лет. Мы бессмертны. Мы построили этот проект, этих существ, эту империю, эту... Лабораторию... Если мы остановимся — всё было зря.

— А если продолжать? — спросил Уильям.

— Тогда всё будет ещё более зря, — ответил Смидт. — Но мы хотя бы узнаем, чем это кончится.

Он встал.

— Я пошёл. Отчёты. Бумаги. — Он посмотрел на Тома. — Ты… ты пиши дневник, Том. Пиши всё, что помнишь. Всё, что мы сделали. Когда-нибудь это понадобится.

— Кому? — спросил Том.

— Тем, кто придёт после нас.

Смидт вышел.

Уильям посидел ещё минуту, потом тоже встал.

— Я в мастерскую, — сказал он. — Проводку надо чинить. А то ты своими опытами скоро весь комплекс подожжёшь.

— Я не подожгу, — машинально ответил Том.

— Посмотрим.

Уильям хлопнул его по плечу — тяжело, почти больно — и вышел следом за братом.

Том остался один в полутемной столовой.

Вентиляция опять гудела. Зелёные стены казались чёрными. Белый потолок отражал свет от единственной уцелевшей лампы, и тени плясали по углам.

Он допил коньяк. Встал. Убрал чашки в раковину — мыть не стал, не было сил. Поправил халат. Надел очки.

И пошёл к себе.

Коридоры были пустыми. Зелёные стены. Белый верх. Серый пол. Лампы мерцали каждая с своим ритмом. Том считал. Сто первая лампа. Стык двенадцатый. Вентиляционный короб четвёртый.

Он зашёл в свою комнату. Небольшая — стол, стул, койка, тумбочка. На столе — вчерашняя пустая чашка. В чашке — застывшая коричневая корка.

Том сел за машинку. Заправил чистый лист.

И начал перепечатывать старый отчёт. Как обычно, быстро и точно.

ОТЧЁТ О ЗАКРЫТИИ ПРОЕКТА

ПРОЕКТ: ЖИВНОСТЬ-Z

СТАТУС: ЗАКРЫТ

ОТВЕТСТВЕННЫЙ ЗА ОТЧЁТ: ЗАХАРЧЕНКО ТОМ ЯРОСЛАВОВИЧ

ДАТА ОТЧЁТА: 13.12.1960

ПРИЧИНА: ЛИКВИДАЦИЯ БОЛЬШЕЙ ЧАСТИ ОБЪЕКТОВ.

ОБЩЕЕ КОЛИЧЕСТВО ОБЪЕКТОВ НА МОМЕНТ ЛИКВИДАЦИИ: 58

КОЛИЧЕСТВО ЛИКВИДИРОВАННЫХ: 53

КОЛИЧЕСТВО ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО ВЫЖИВШИХ: 5 (ЗАМУРОВАНЫ В СЕКЦИЯХ C-7, B-4, D-2)

Он остановился. Посмотрел на цифры.

Потом достал чистый лист и написал от руки, мелким убористым почерком:

«ДНЕВНИК. 13 ДЕКАБРЯ 1960 ГОДА.

Сегодня мы замуровали их. Сегодня мы рассказали друг другу, как начали. Сегодня я понял, что мы никогда не остановимся. Потому что бессмертие — это не дар. Это приговор. Приговор наблюдать, как всё, что ты строишь, превращается в прах. И не иметь сил это прекратить.

Смидт сказал сегодня: «Ты пиши дневник. Когда-нибудь это понадобится».

Я буду писать. Я запомню всё. Даты. Имена. Номера объектов. Наши разговоры. Наши ошибки.

Может быть, через сто лет кто-то прочитает это и поймёт. Поймёт, как мы дошли до этой стены. До этого бетона. До этой тишины.

Или никто не прочитает. И всё умрёт вместе с нами.

Но хотя бы я попытался».

Он положил ручку. Посмотрел на вентиляционную решётку, из которой тянуло холодом.

— Сто первая лампа, — сказал он вслух. — Стык двенадцатый. Четвёртый вентиляционный короб.

Он не знал, зачем считал. Может, чтобы запомнить. Может, чтобы не забыть, где он.

А может, чтобы убедиться: он всё ещё здесь.

И никуда не денется.

Том свернул лист дневника, сунул его в папку с надписью «Вскрыть через 65 лет» (хотя, кого он обманывает? Он сам не верит, что кто-то это вообще найдёт), которую держал под койкой.

Потом выключил свет и лёг.

Вентиляция гудела. Где-то за стеной — далеко, очень далеко, в секции «F-9», в комнате, о которой никто не знал, — мерцала лампа над его установкой.

Каждые четыре секунды.

Том закрыл глаза и уснул.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЫ.

ГЛАВА 4: Надежда На Лучшее

28 января 1961 года. 10:53.

Зелёная лампа на распределительном щите зажглась и тут же погасла, будто сомневаясь, стоит ли вообще работать. Том постучал по её цоколю костяшкой пальца — лампа моргнула, зашипела и снова зажглась, на этот раз увереннее.

— Вот так, — сказал он пустой лаборатории. — Долгострой, а не оборудование.

Лаборатория в секторе «E-4» была самой большой из тех, что они использовали для активной работы. Шесть металлических столов, выстроенных в два ряда. Три вытяжных шкафа с мутными стёклами. Полки с колбами, мензурками, реактивами и образцами материалов, привезённых Уильямом из кругосветки. На центральном столе — горелка, тигель с застывшим остатком вчерашнего опыта и целая батарея пробирок, расставленных в почерневшем от времени деревянном штативе.

Том поправил очки. Сегодня был важный день. Не такой, как те серые недели после ликвидации, когда каждый час тянулся бесконечно и всё, что они делали — писали отчёты, заваривали чай да слушали, как вентиляция выла над головой. Сегодня в воздухе лаборатории чувствовалось что-то иное. Предвкушение. Или, может, просто электричество — проводка снова барахлила.

Дверь открылась — без стука, как всегда. Уильям вошёл, гремя сапогами, и в руках у него был длинный рулон серебристого материала, перетянутый бечёвкой.

— Доброе утро, Томка. — Он сгрузил рулон на свободный стол, и тот отозвался глухим металлическим звуком. — Я тут подумал: хватит мне проводку латать и двери заваривать. Руки чешутся что-нибудь построить. А ты у нас... — он неопределённо покрутил ладонью в воздухе, — ...ну, ты знаешь всё. Может, придумаешь, куда эту штуку применить?

Том оторвался от щита и подошёл к столу. Развязал бечёвку, раскатал рулон. Под тусклыми лампами материал замерцал — тонкий, гибкий, с перламутровым отливом.

— Что это?

— Японский композит, — объяснил Уильям. — В Осаке за него драка была. Какие-то военные хотели прибрать, но я дал больше. Называется «свет-ткань». Проводит ток, но не горит, не рвётся, и гибкая, как шёлк. Я проверил тестером — сопротивление почти нулевое, но только если её кислотой обработать. Сам я в химию не лезу, ты знаешь. Моё дело — железо крутить. А ты у нас и физик, и химик, и вообще...

— Понял, — перебил Том, разглядывая материал. — Обработать кислотой, говоришь? Это я могу. Давай сюда и принеси с полки серную кислоту, разбавленную, и соляную. Заодно — вон ту банку с катализатором, который ты из Австралии привёз.

— Вот этим и займусь, — с готовностью ответил Уильям. — Говори что делать — принесу, подержу, отверткой покручу. А в колбах пускать пузыри — это по твоей части.

Они разошлись по лаборатории. Уильям, насвистывая что-то под нос, занялся подготовкой образцов: нарезал «свет-ткань» аккуратными полосками, закрепил электроды на держателях, проверил источник питания — старый, ламповый, собранный ещё в сорок шестом, но всё ещё работающий как часы. Том же встал к вытяжному шкафу, отмерил кислоты, добавил катализатор, проверил концентрацию по ареометру.

— Готово, — сказал он через полчаса. — Погружай.

Уильям опустил полоску ткани в ванночку. Жидкость сменила цвет — из прозрачной стала мутно-голубой, потом опалесцирующей, как лунный камень. Том корректировал температуру, добавлял по каплям реагенты. Уильям следил за напряжением на приборе — стрелка мультиметра ползла вниз, к нулю.

— Нулевое сопротивление, — выдохнул он, когда процесс завершился. — Том, ты только глянь. Я такого никогда не видел.

Том извлёк образец пинцетом. Материал стал матово-чёрным с глубоким отливом и чуть светился по краям. Он коснулся его пальцем — ледяной. Затем присоединил провода, прогнал ток, измерил сопротивление.

— Сверхпроводник, — сказал он тихо. — При комнатной температуре. Если сможем синтезировать это здесь...

— То проводку новую сделаем? — спросил Уильям. — А то старая сыплется.

— Не только проводку. Двери для камер. Контуры. Изоляцию. Вообще всё, что требует электричества без потерь.

— Тогда надо брату показать. — Уильям уже направился к двери, но Том остановил его:

— Успеем. У меня тут ещё один процесс шёл. Сам начал, пока ты нарезкой занимался.

Он подошёл к дальнему столу, где стоял собранный им электролизёр, и извлёк из камеры тигель. На дне блестели кристаллы — ярко-голубые, фосфоресцирующие, светящиеся даже при лампах. Уильям присвистнул.

— Это ты сам сделал? Из чего?

— Урановая руда, дейтериевая вода, редкоземельные металлы и катализаторы, которые ты привёз из Японии, — перечислил Том, пересыпая кристаллы в чашку Петри. — Спектр не совпадает ни с одним известным элементом. Я проверил трижды.

— Значит, новый?

— Новый. Я назову его люминий. От латинского «lumen» — свет. Потому что он светится. И ещё он преобразует тепло в свет напрямую, почти без потерь. КПД близок к ста процентам.

Уильям посмотрел на кристаллы, потом на полоску смидтита, потом на Тома. Поскрёб затылок.

— Том, я в физике не силён. Но ты только что открыл новый элемент и сделал сверхпроводник. Это важно?

— Очень важно. Пойдём к Смидту. Ему надо знать.

Они вышли в коридор. Зелёные стены, белый верх, серый пол, бесконечные лампы. Уильям шагал первым, и его сапоги отбивали гулкую дробь. Том шёл следом, бережно прижимая к груди чашку Петри и коробочку с образцами смидтита.

У двери кабинета Уильям постучал — громко, три раза. Изнутри донеслось глухое: «Войдите».

Смидт сидел за дубовым столом, окружённый бумагами. Одна стопка — отчёты по ликвидации, перевязанные бечёвкой. Вторая — папки с досье на бывшие объекты. Третья — сметы и расчёты. В чашке остывал чёрный чай. Сам Смидт выглядел усталым, но не разбитым — скорее, как человек, который долго занимался монотонной работой и рад любому отвлечению.

— Что-то случилось? — спросил он, поднимая глаза. — У вас лица такие, будто вы привидение увидели.

— Лучше, — сказал Уильям, закрывая дверь. — Гораздо лучше. Мы открыли два новых материала. Один — сверхпроводник при комнатной температуре, второй — новый элемент, который превращает тепло в свет.

Смидт отложил ручку. Посмотрел на Тома, потом на Уильяма, потом снова на Тома. Пауза затянулась.

— Показывайте, — сказал он наконец.

Том разложил на краю стола образцы и принялся объяснять. Говорил он чётко, по делу, как привык за годы составления отчётов. Смидт слушал не перебивая. Уильям стоял у двери, скрестив руки на груди, и иногда добавлял технические замечания — о сопротивлении, о нагрузке, о том, как поведёт себя смидтит под высоким напряжением.

— ...итак, — сказал Том, завершая, — у нас есть материал для сверхпроводящих изоляторов. И элемент, который даёт практически вечный источник света. В сочетании они открывают возможность создания вычислительного устройства на новых принципах — не на лампах, не на транзисторах, а на сверхпроводящих элементах. Компактного. Быстрого. Потребляющего минимум энергии.

— Транзисторы? — переспросил Смидт.

— Полупроводниковые приборы, заменяют лампы. Америка их вовсю разрабатывает. Но мы можем сделать лучше. — Том взял карандаш, придвинул к себе чистый лист и быстро набросал схему. — Смотрите: смидтитовая подложка, люминиевый излучатель, сверхпроводящие контакты. Логический элемент, работающий на световых импульсах, а не на токе. Быстродействие — на порядки выше, чем у любой существующей машины. Размер — вот такой.

Он указал на схему. Смидт подошёл ближе, встал рядом и долго разглядывал набросок. Уильям тоже подошёл, глянул, ничего не понял, но кивнул с умным видом.

— И ты хочешь сказать, — медленно произнёс Смидт, — что сможешь собрать такой компьютер здесь? В этом комплексе?

— После того, что я сегодня увидел? — ответил Том. — Да. Смогу. У нас есть смидтит, есть люминий, есть руки Уильяма и ваши химические знания. За несколько месяцев можно сделать рабочий образец.

— Несколько месяцев — это долго, — заметил Смидт, но в голосе его не было отказа.

— Сначала — прототип, — сказал Том. — Маленький. На один вычислительный блок. Если заработает — масштабируем.

Уильям кашлянул.

— Я так понимаю, мне опять паять? — спросил он.

— Много паять, — подтвердил Том. — И нарезать подложки. И настраивать питание. Я дам схемы.

— Тогда я пойду готовить мастерскую, — сказал Уильям и, не дожидаясь ответа, вышел за дверь. Сапоги его прогрохотали по коридору и стихли где-то в направлении сектора «F-2», где располагалась его техническая берлога.

В кабинете остались двое. Смидт вернулся в кресло, посмотрел на Тома долгим взглядом.

— Два новых материала, — сказал он. — За один день. Это больше, чем у нас было за последние десять лет.

— Иногда нужно просто вернуться к работе, — ответил Том. — После того, что произошло... я думал, что мы уже никогда не откроем ничего стоящего.

— Я тоже так думал. — Смидт откинулся на спинку кресла. — Но вы доказали обратное. И я рад этому.

— Так вы поможете с химическим синтезом? — спросил Том. — Мне нужен стабильный процесс получения обоих материалов. Один я не потяну — у меня руки не казённые.

— Помогу, — кивнул Смидт. — Завтра с утра. Сегодня у меня ещё бумаги. — Он обвёл рукой заваленный стол. — Но завтра — лаборатория. Химия — это моё. Синтезируем столько смидтита и люминия, сколько понадобится.

Том кивнул и повернулся к двери. Уже у порога он остановился.

— Дмитрий Фёдорович, — сказал он, не оборачиваясь.

— Что?

— Спасибо. За то, что не запретили.

Смидт ничего не ответил. Только взял ручку и склонился над бумагами. Но Том заметил краем глаза: уголок губ начальника чуть дрогнул. То ли усмешка. То ли одобрение.

Он вышел в коридор. Зелёные стены, белый верх, серый пол. Лампы мерцали, вентиляция гудела где-то над головой. Но теперь эти звуки не казались Тому угнетающими. Они были просто фоном. Фоном для работы, которая наконец-то возобновилась.

В мастерской сектора «F-2» уже горел свет. Уильям разложил инструменты, включил паяльник и развесил над верстаком несколько чертежей — пустых, ждущих схем.

— Ну что? — спросил он, увидев Тома на пороге.

— Смидт завтра поможет с синтезом. А у нас... — Том достал из кармана лист со схемой, — ...у нас много пайки. Начинаем сегодня. Если успеем собрать прототип за месяц...

— Успеем, — уверенно сказал Уильям и пододвинул к себе катушку припоя. — Давай схему, Томка. Будем делать твой компьютер. А там, глядишь, и до машины времени доберёмся.

Том усмехнулся и положил чертёж на верстак. Лампы над головой мерцали, паяльник шипел, Уильям насвистывал. И пусть где-то за стенами, за бетоном, за зеленью краски таились замурованные секции — сейчас, в этот момент, будущее казалось не таким уж мрачным.

КОНЕЦ ЧЕТВЁРТОЙ ГЛАВЫ.