Проходчица. Последняя смена. Том 1

Глава 1. Брифинг в Лимбе

Мне снится Волга.

Не та, настоящая, где ветер заигрывает с твоими волосами и приносит запахи бензина, рыбы и тёплой речной влаги. А глянцевая, туристическая версия, которую создавали не люди, а какой-то перфекционист с манией контроля за каждой малейшей деталью.

Ночная набережная — как с рекламного билборда: ровная брусчатка без малейших дефектов, подсветка вдоль парапета, аккуратные металлические перила без каких-либо следов. Вода — густая и почти чёрная, как пережаренный кофе, только вместо горечи в нос бьёт стерильная пустота. По ту сторону реки тянется гирлянда огней — ни одного перегоревшего фонаря, ни одной моргающей вывески аптеки.

Мост дальше по течению выгибается дугой, подсвеченной мягким золотистым светом. Над всем этим висит закат, который не имеет права быть над ночным городом: большие облака, подкрашенные сиреневым и оранжевым, нависают над горизонтом, хотя по часам давно должно быть темно.

Слишком красиво, чтобы быть правдой. Слишком аккуратно, чтобы быть сном.

Я стою у перил, пальцы лежат на тёплом металле. Ощущения — не честные. Летом перила в Новограде липнут к ладоням пылью и памятью сотен чужих рук, зимой к ним прирастаешь пальцами, или как в детстве — языком. Здесь — гладко, как стекло. Ни одной зазубрины, ни одной ржавой точки. И главное — тишина. Ни машин на продольной, ни подростков с колонками на жутко тарахтящих мопедах, ни собак, которые носятся по кустам, гоняя пакеты или сорясь за какие-то объедки или территорию.

Город замер. Дышит, но молчит.

В реальности в это же время на набережной кто-то обязательно смеётся, кто-то спорит о футболе, кто-то ругает самокатчиков, а кто-то играет в первую любовь, засиживаясь до утра, не замечая времени и окружающего мира.

Иногда я сижу в маленьком кафе чуть дальше по набережной, пью кофе и смотрю, как люди куда-то спешат, даже когда в этом нет необходимости.

Здесь — никого.

— Ты опять поменял обои, — говорю я, не оборачиваясь.

— Я стараюсь, — отвечает он.

Голос — бархат в темноте, привычный до обидного. Из тех, от которых по позвоночнику бегут мурашки, а потом всю неделю стыдно.

Рядом, в метре от меня, мягко шуршит ткань. Он никогда не «появляется» с хлопком, вспышками и дымом. Не вываливается из портала. Просто в какой-то момент ты понимаешь, что рядом — Он.

Я поворачиваю голову.

Он всегда появляется передо мной в одном и том же образе, который выбрал уже давно. Лет тридцати пяти: высокий, широкоплечий, с пронзительными голубыми глазами и тонким чёрным ободком по краю радужки. Меняются лишь детали — причёска, одежда, растительность на лице.

Сегодня он одет во что-то простое, но элегантное, с причудливой вышивкой в восточном стиле — видимо, добрался наконец до «Великолепного века», который я ему уже год как расхваливаю. Длинный серый кафтан почти до пят с тёмным орнаментом — красиво, чёрт бы его побрал.

Тёмные волосы собраны на затылке, высокий ворот расстёгнут, как будто ему тоже жарко в этом тщательно отретушированном аду. Лицо… красивое, с небольшой аккуратной бородкой в стиле того самого Сулеймана из первого сезона. Я, конечно, не говорила ему, что именно этот образ у меня засел в голове. Но, похоже, кто-то посмотрел не только сериал, но и мои закладки в телефоне.

За его спиной нагло цветёт сакура. В нашем-то Новограде, который и без японских декораций умеет быть красивым.

— Сакура — это уже перебор, — хмыкаю я. — У нас свои набережные, свои закаты. Зачем ещё чужие деревья таскать?

— Ты любила её на картинках, — он пожимает плечами. — Я запомнил.

Говорит так, будто это что-то естественное — помнить, что я в шестнадцать лет зависала в паблике с чужими весенними садами. Как будто Хранители ведут дневники вкусов своих подопечных.

— Ты меня подслушиваешь. Подглядываешь. Подсматриваешь, — перечисляю я. — Нездоровая привязанность.

— Я назову это внимательностью к сотруднице, — мягко поправляет он.

Его рука скользит по перилам и останавливается рядом с моей. Не касается — просто лежит на расстоянии одного неосторожного движения. Он очень любит такие игры на грани.

Я отворачиваюсь к реке.

— Хорошо, Лука. В чём подвох? — Спрашиваю. — Ты же не таскаешь меня к сакуре просто полюбоваться закатом.

— Почему же не таскаю, — он чуть наклоняет голову. — Но ты права. Дело есть.

Он вытягивает ладонь вперёд, как фокусник. В воздухе над чёрной гладью дрожит тусклый прямоугольник, как старый монитор. Мерцает, настраивается, собирается в картинку.

Сначала — крыша. Бетонная, с ржавыми перилами и покосившейся антенной. Даже в его тщательно подогнанной картинке оттуда тянет холодом. Я почти чувствую этот ветер на коже — пронизывающий, въедливый, заводской.

На краю крыши стоит пацан. Лет пятнадцать–шестнадцать, худой, в дешёвой чёрной куртке. Кеды залеплены грязью, пальцы белеют на ржавой трубе. Лицо не видно под капюшоном натянутом до самого носа.

Я знаю этот завод. Не по этому мальчишке — по фону. Выцветшие кирпичные корпуса, пятна ржавчины, заросшие травой железнодорожные пути, уходящие в никуда. Трубы, которым пора в музей промышленной археологии, а не в небо.

Заводской. Южный промышленный район. Тот самый «конец города», тот самый завод, куда сваливают всё, что жалко списать, но некуда деть. И технику, и людей.

— Промка, — бурчу я. — Конечно.

Пацан делает шаг вперёд. У меня мышцы сами дёргаются, как будто я могу сейчас крикнуть и что-то изменить. Но видение — это запись, а не прямой эфир.

Ноги срываются с кромки. Тело нелепо машет руками — на долю секунды — потом летит вниз, в серую пустоту двора. В груди неприятно сжимается. Не от самого падения — от того, как прожёвано это ощущение.

Картинка дёргается.

Теперь — цех. Длинный, тёмный, с рядами станков. Половина — законсервирована, накрыта пыльными брезентами. Где-то в глубине мигает одинокая лампа, под ней — сторож с фонариком.

Он идёт вдоль ряда, шлёпает по бетону видавшими виды тапками, ворчит себе под нос: про пацанов — «малолетние придурки», про начальство, про жизнь. Обычный мужик неопределённого возраста «за пятьдесят», которых в этом городе тысячи.

Он поднимается на, видавшую долгие года, лестницу, поднимается по ней примерно на середину между полом и потолком.

Тень скользит за его спиной, выше, по кран-балке. Сначала — как игра света от фонаря. Потом тень перестаёт быть плоской.

Что-то длинное, вытянутое, с перекошенными суставами, висит на балке, как сорванный манекен, и тянет вниз тонкие, острые кисти. Лицо рвётся на части, сотканное из чужих криков.

Сторож оборачивается, но не успевает. Нога срывается на пятне масла, тело валится набок, фонарик летит, луч дёргается по стенам, выхватывая перекошенный рот, и потом — удар. Шея ломается с сухим, нелепым хрустом.

Картинка гаснет.

Некоторое время мы молчим. Река тихо шуршит. Сакура сыплет лепестки в воду. Ветер, конечно, не дует — но лепестки всё равно падают. Идеальная симуляция весны. Будто в Симсе город моделировал.

— Это всё один карман? — Спрашиваю.

Он кивает.

— Растёт. Несколько лет он был тихим, почти беззвучным. Мелкая дрожь на границе. Обычный побочный продукт. Теперь… — он двигает пальцами, и в воздухе вспыхивают ещё кадры: статистика, перечёркнутые даты, списки аварий. — Теперь он ест быстрее, чем город успевает забывать.

Я чувствую, как в животе холодеет. Этого завода и без мистики боятся. «Проклятый», «чёрная дыра», «кто туда идёт — тот без головы возвращается». Обычно это фигура речи. Обычно.

— Кто? — уточняю. — Ренегат? Старый? Новый?

— Ни то, ни другое, — Лука слегка хмурится. — Здесь он не один, но главный — тот, кто собирает жизни. Падает всё, что может: металлоконструкции, люди. Несчастные случаи плодятся как небезызвестные кролики. Он оброс чужими смертями, впитывает их как губка.

— Ненавижу такие метафоры, — морщусь.

— Это не метафора, — спокойно говорит он. — Это приговор.

Он отворачивается к реке. Профиль — спокойный, красивый, если забыть, кто перед тобой. Никаких рожек, никаких копыт, никакого красного свечения глаз. Обычный мужчина в сером кафтане. Японская сакура, турецкий кафтан и любимый город — какая безвкусица. Надеюсь, в следующий раз ты будешь стараться лучше.

— И чего ты от меня хочешь? — спрашиваю. — Конкретно. Без поэзии.

— Сходи туда, — он поворачивается ко мне. — Как ты умеешь. Как журналистка. Собери слухи, факты, истории. Почувствуй, где граница. Где тонко, где уже рвётся. Я слышу карман отсюда, но не вижу улиц. Ты — видишь.

— И что потом? — уточняю. Мы играем в этот диалог каждый раз. Я спрашиваю, хотя знаю ответ. Он отвечает, хотя знает, что я знаю.

— Всё как обычно, — голос становится мягче, — откроешь мне дверь. Я закреплю. Почищу. Верну ренегата в систему. И твой город вздохнёт чуть свободнее.

Он говорит «город» так, будто это тоже живое существо. В чём-то он прав. Мой город умеет и кашлять, и смеяться, и плакать. И у него правда бывает одышка.

Я сильнее опираюсь на перила, всматриваясь в воображаемый берег напротив. В нормальной жизни там горят окна девятиэтажек, мигает зелёный крест круглосуточной аптеки, светится вывеска маленькой кофейни с вкуснейшими блинчиками. По дороге бегут запоздалые такси, молодёжь о чём-то спорит у остановки, а где-то на лавочке у сквера бабульки обсуждают соседей или очередной сериал про несправедливость и любовь «вопреки».

Здесь — ровная линия огней, как по линейке.

— Сколько им уже? — спрашиваю. — Этому заводу. Этому карману.

— Заводу? — он пожимает плечами. — Достаточно, чтобы перепрофилироваться трижды и ни разу не довести до ума. Карману… — глаза темнеют, будто в них подлили чернил. — Лет пять. Цепочка аварий, падения, суициды. Тогда я был занят другими дырами. Кто-то вырвался, укрепился, научился заигрывать с реальностью напрямую.

— То есть ты опять кое-что прохлопал? — сладко уточняю.

Он смотрит на меня. Не обижается. Он вообще не обижается по-человечески. Просто фиксирует мои уколы, как врач фиксирует симптомы.

— Я не вездесущ, — спокойно напоминает он. — В отличие от некоторых твоих ожиданий. И да, иногда что-то ускользает. Поэтому у меня есть ты.

Слово «ты» он произносит так, будто пробует его на вкус. Голос смягчается.

— У тебя нет меня, — огрызаюсь. — У тебя есть договор.

— У меня есть и договор, и ты, — мягко парирует он.

Его пальцы двигаются — и вот уже рука лежит поверх моей. Тёплая. Весомая. Не сжимает, не держит. Просто лежит. Как будто мы вышли погулять по набережной после тяжёлого дня и строим планы на ближайший отпуск.

Я делаю вид, что меня это не трогает. Отвожу взгляд в сторону — на сакуру. Лепестки падают на воду и не тонут.

— Ты устала, — констатирует он. — У тебя новые круги под глазами. Желудок ноет. Опять весь день на кофе и печенье?

— Следишь за моим питанием? — Фыркаю. — Это уже выходит за рамки Трудового кодекса,

— Ты — ресурс, — спокойно отвечает он. — Дорогой. Я берегу то, что мне дорого.

От этой фразы под рёбрами что-то болезненно дёргается. Ненавижу, когда он так говорит. Ненавижу, что это звучит искренне.

— Ты мог позвать кого-то ещё, — выдыхаю. — Какого-нибудь другого проходчика. Не одну же меня ты пометил на этой территории.

Он чуть улыбается. Глаза при этом остаются серьёзными.

— Ты знаешь ответ.

Знаю. Проходчиков мало. Ещё меньше тех, кто не сходит с ума после первых трёх карманов. А из тех, кто выжил… Система выбирает специфических. Таких, у кого внутри уже есть трещины. Таких, которые расплачиваются за чужую неосмотрительность матерей.

Я сжимаю челюсти, чтобы не выплюнуть всё, что думаю о материнском героизме и его последствиях.

— Не начинай, — тихо говорит он, будто заглядывает мне в голову. — Не сегодня. Не здесь.

— Тогда не тыкай в это, — отвечаю так же тихо.

Он замолкает. Потом легко меняет тему:

— Пацан с крыши был не первый. Ты это уже слышала, да?

— Слышала, — киваю. — И раньше на него жаловались. Больница, районные, бабки. Я не помню детали, но кое-что по ощущениям отложилось. Все говорят одно и то же: «Этот завод притягивает беду».

— В этот раз они не ошибаются, — он чуть крепче прижимает ладонь к моей. — И, если мы не вмешаемся сейчас, через год это будет уже не завод. А район. Потом город. Потом…

— Дальше по списку, — подхватываю. — Я знаю.

Никто не любит вспоминать, как это всё начиналось в Старограде. Город, который перегорел, но не рассыпался. Город, через который протащили столько смертей, что в обычное Чистилище они не влезли. Миру пришлось подвинуть Лимб ближе, как прилепленный пластырь к зияющей ране.

Я родилась уже после. Но рана всё ещё там.

— Я очень устала от этого, — вырывается у меня.

Он смотрит на меня внимательно, как будто изучает очередную трещину в бетоне.

— Но больше некому, — говорит он. — Ты одна из немногих, кто чувствует границу. Ты умеешь туда входить и возвращаться. Потому что твоя мать сделала выбор, не зная, какую цену она заплатит, точнее — ты заплатишь, — и тем самым открыла тебя для этой работы. А потом ты сама пришла ко мне, когда он умирал — не забывай.

Слово «он» повисает между нами тяжёлым грузом. Я даже имени его не хочу слышать. Достаточно картинки: водительское кресло, вмятая передняя панель, кровь на стекле, мои руки, скользящие по холодной коже, и шёпот: «кто-нибудь, хоть кто-нибудь…»

Кто-то откликнулся.

— Ты была очень убедительна, — тихо добавляет Лука. — Помнишь?

— Заткнись, — говорю.

Он замолкает. Его молчание не похоже на обиду. Скорее — на осторожность. Как будто он держит в руках что-то хрупкое.

Пару минут мы стоим молча. Где-то далеко, за пределами этого вылизанного лимба Новограда, реальные машины пролетают по мосту, кто-то спит в ночной маршрутке, кто-то заигрывает с уставшей продавщицей в круглосуточном. Здесь — идеальная открытка.

— Ладно, — наконец выдыхаю я. — Завод так завод. Схожу. Посмотрю. Суну руку в твой карман.

— Формулировочки, Александра, — вздыхает он, но уголки губ чуть приподнимаются.

— Рабочие, — отрезаю. — Какие задания — такие и формулировки.

Он наклоняется чуть ближе. Не настолько, чтобы можно было обвинить его в навязчивости, но достаточно, чтобы тёплый, немного терпкий запах — не запах, конечно, иллюзия — коснулся кожи. Пахнет дымом от костра, который давно прогорел. Такой запах не скрыть никакими духами. Но можно удачно замаскировать — сегодня не получилось.

— Будь осторожна, — говорит он. — Карманы, которые кормятся падениями, любят утащить с собой ещё кого-нибудь. Особенно тех, кто лезет посмотреть поближе.

— Это ты сейчас заботу изображаешь или просто ревнуешь к ренегату? — приподнимаю бровь.

— Я не хочу тебя потерять, — честно отвечает он. — Ты и так уже вся трещишь.

От этих слов хочется либо расхохотаться, либо ударить. Я выбираю третий вариант — отворачиваюсь к реке.

— У меня сегодня по плану: завод, бабки у подъезда, приёмное отделение районной поликлиники— перечисляю. — Может быть, ЖЭК, если совсем повезёт. Романтика, как ты любишь. Так что отпускай.

— Я никогда тебя не держу, — тихо говорит он. — Ты сама приходишь.

Вот тут меня действительно пробивает злость.

— Я прихожу, потому что, если этого не делать, твои прекрасные карманы сожрут мой родной город, — резко оборачиваюсь к нему. — Не путай зависимость системы от меня с моей личной привязанностью к тебе.

Он смотрит прямо, не отводя глаз. Потом едва заметно кивает, будто принимает поправку.

— Хорошо, — произносит. — Работа так работа.

Он убирает руку с моей ладони. Мир вокруг слегка дрожит, как картинка на старом телевизоре, когда пытаешься подстроить длину волны маленьким колёсиком. Я чувствую знакомую пустоту под ногами — не физическую, а ту самую, когда реальность готовится выплюнуть тебя обратно.

— Саша, — успевает он сказать напоследок. — Когда будешь там… Если станет совсем тонко — не геройствуй. Позови. Я помогу… даже если придётся за это заплатить.

Я хочу сказать, что я не геройствую. Я просто делаю то, что никто больше не сделает. Но слова застревают в горле. В следующее мгновение набережная, сакура, река и он — всё размывается, складывается внутрь, как картинка в детском калейдоскопе.

Глава 2. Утро в Новограде

Я просыпаюсь от противного звона будильника. Хотя о чём это я — все сигналы будильника априори противные.

Комната — моя, не приукрашенная никем: Ровные серые стены новостройки, с парой картин, которые я сама рисовала. Именно рисовала, а не писала. Писала я картину, что у меня висит на кухне, не такую большую, но не по номерам, с эскиза, масляными красками, а эти нарисованные. Я люблю картины по номерам, это достаточно медитативное занятие, и результат, обычно, удовлетворительный. На одной изображены две большие красивые рыбы, с яркими, даже пёстрыми хвостами, образующие знак Ин-Янь, а на второй — милая девчулька неопределённого возраста с дымящейся кружкой в руках. Хочется надеяться, что это кофе. Почему? Ответ прост — я его люблю. Искренне и беззаветно.

На прикроватном столике — раскрытый ноутбук, с погасшим экраном, неровная стопка книг, в которых Лавкрафт спорит с Кафкой о том, что страшнее — человек и его взаимоотношения с социумом или всё-таки неведомые фантастические твари.

За окном — приятное утро моего района, где отовсюду разносятся отдалённые, приглушённые голоса: кто-то собирает детей в школу или садик, кто-то заводит машину, кто-то выгуливает собак.

И где-то там, за чередой жилых кварталов и гаражей, — завод, который вышел из-под контроля и начал забирать людей.

Я выключаю будильник, и продолжаю лежать, растирая лицо ладонями.

— Доброе утро, Лариса, — бурчу я. — Включи мою любимую.

— Доброе утро и Вам, Александра, включаю вашу подборку «классика».

По квартире начинают разливаться мягкие клавиши органа и клавесина, струнные. В плейлист «классика», который я довольно долго собирала входят: немного музыки из фильмов, что-то из современной классики от авторов, которых я и запоминать не буду, но в основном это Шопен, Вивальди и отдельные композиции этнической музыки разных народов мира. Но сейчас, конечно же начинает играть первая позиция в плейлисте — Vivaldi: Nisi Dominus, мой любимый, сто двадцать шестой псалом в исполнении гениального Андреаса Шолля. Это что-то невероятное — никогда не перестану наслаждаться его ангельским голосом. Такая красота быстро выветривает из памяти противный «пи-пи-пи-пи» будильника — спасибо!

— Спасибо, Лариса! — благодарю её, глядя в потолок.

— Всегда пожалуйста, Александра, — отвечает квартира привычным голосом.

Я отрываюсь от подушки и понимаю, что в ногах тяжелее чем должно быть. Это значит, что Азатот снова решила, что я — часть матраса.

— Азя, слезь.

Кошка открывает один жёлто‑зелёный глаз, смотрит на меня с тем самым выражением «ты уверена, что знаешь, что делаешь, смертная?», медленно поднимается, потягивается — как будто разминает не своё тело, а всю, созданную ей лично, вселенную, — и соизволяет переползти на тумбочку. Там уже стоит её миска. Пустая, как бюджет районной поликлиники.

— Поняла, — вздыхаю. — Мироздание голодно.

По дороге на кухню забираю с подоконника банку кошачьих консервов. Открываю, вываливаю в миску мягкий комок мяса и, не сдержавшись, театрально наклоняю голову:

— Я, как покорнейшая слуга великой и ужасной Азатот, смиренно прошу соизволения отведать сей скромный дар в виде мясных консервов. Искренне надеюсь, что они удовлетворят ваш безупречный вкус.

Азя молча нюхает содержимое, делает паузу, как истинный кулинарный критик, и только потом снисходительно приступает к еде. Хвост при этом демонстративно разворачивается мне в лицо.

— Жопа ленивая, — добавляю уже без торжественности.

Из коридора раздаётся быстрый цокот когтей. Джек-рассел по имени Майло влетает в кухню, как шаровая молния, радостно вертит задом и заявляет всем своим видом:

— Я тоже тут! Я тоже готов пробовать консервы! Можно мне тоже быть великим и ужасным? Или хотя бы просто ужасным?

— А вот и воплощение хаоса собственной персоной, — приветствую вечно жизнерадостного пёсика. — Тоже проголодался? Или соскучился?

Судя по поведению — и то, и другое. Неудивительно, он очень любвеобильный, а с той подвижностью, что он обладает от природы, ест он каждый раз как не в себя, и не толстеет. Мне бы так.

Накладываю ему в миску свежие консервы и подливаю водички из фильтра.

Потом срываюсь и иду на балкон.

Балкон — мой несертифицированный барбитурат. Одно из очень немногих мест, которые я искренне люблю, и которые для меня действительно что-то значат.

Я открываю дверь, выхожу босиком. Прохлада линолеума, лежащего прямо на голом бетоне, бодрит не хуже кофе. Вот за это я и люблю свой балкон и ни за что не буду стелить сюда коврики.

Даже сейчас, в июле, здесь хорошо. Окна выходят на запад, солнце сюда ещё не добралось, и на застеклённом балконе стоит та самая редкая для лета свежесть. Если бы не она — фиг бы кто меня поднял так рано. Ну, кроме Луки, конечно. Но он пользуется другими методами.

Я облокачиваюсь о перила и какое‑то время просто стою, дышу. Обожаю именно эти ранние моменты, когда летом ещё не жарко и воздух не пытается тебя сварить, а наоборот — гладит по коже.

Когда приходит время цветения весь двор пахнет сиренью. Иногда — свежескошенной травой. Это два моих официальных любимых запаха. Сирень, понятно, у многих в топе. А вот трава… Именно та, что только что скошена и чуть полежала на солнышке, — мой личный фетиш.

Этот запах пробуждает вспоминания прямиком из детства: сеновал на втором этаже над какой‑то хозпостройкой у родственников, сено, которое колется под простынёй, наши с двоюродной сестрой ночёвки там. Сверчки, редкие, далёкие крики сов, глупые разговоры до рассвета. Никаких забот, никаких проблем. Только мечты о светлом будущем и сиюминутные маленькие радости.

Иногда я думаю, что тогда лимб тоже где‑то был, просто никто мне ещё об этом не говорил. Но по утрам на балконе я предпочитаю делать вид, что есть только двор, свежий воздух и холодный пол под ногами. Ладно, хватит мечтать. Я так до вечера могу стоять.

А во дворе продолжается «жизнь города».

Мамочки в спортивных штанах и с хвостами гоняют детей по площадке:

— Дима, не виси на горке к верх ногами, я последний раз предупреждаю!

— Соня, не ешь песок, детка, он же грязный… Аа, ладно. Больше грязи — шире морда.

Подростки, или правильнее наверное — молодые люди, которые только проснулись уже курят и ведут важнейший диалог, на повышенных тонах, о том, какая из двух рэп-групп «рил топ», а кто «полный зашквар». Один из них, в чёрной толстовке, каждый раз косится в мою сторону, и не сильно это скрывает. С возрастом это проходит. Обычно. Не у всех.

Корги-генерал инспектирует кусты, старик в шапочке терпеливо стоит рядом, держа поводок. На лавочке у подъезда две бабки раскладывают по полочкам новости: какая сволочь из ЖЭКа опять не пришла, чья внучка связалась «с этим негодяем блогером», и почём нынче огурцы в ближайшем супермаркете.

С пятого этажа, как по расписанию, включает музыку семья с тяжёлым вкусом и лёгкой рукой. Сегодня — какой‑то старый поп-хит, который я помню по школьным дискотекам. Было время, когда под него кто-то клялся любить меня вечно и до гроба, неумело пытаясь нащупать застежку от лифчика.

Чуть позже он выбрал вечность с другой, но песня от этого хуже не стала.

Пару лет назад я всерьёз думала, что буду сидеть здесь с ним, спорить, чья очередь выносить мусор, ругаться, что он опять поставил кружки не туда, или носки разбросал. Что я буду орать из кухни: «Ты заберёшь ребёнка из садика?» и ворчать, что он учит детей плохой музыке. Что у нас будет нормальная семейная жизнь с нормальным городом на заднем плане.

А потом я сидела здесь одна, пила холодный кофе… по-ирландски, и читала сообщения:

«Это не твоя вина. Дело не в тебе — дело во мне»

И смеялась, потому что это звучало как «Я просто мудак, и не смог придумать оправдание поинтереснее».

Ладно. Пора идти «завтракать».

Завтракать. Завтра‑Кать. Странное слово. Чем дольше его крутишь в голове, тем меньше оно похоже на нормальное. Почему именно «завтрак». Лариску перебивать не хочется, а телефон брать в руки ради погуглить точно нет — я пока «вне зоны доступа». Последние слова я почему-то подумала нараспев, песня что ли есть какая… Соберись.

Я пару раз шепчу про себя:

— Завтракать. Завтра‑Кать. Завтра… как ты?

Мозг делает характерный щелчок: семантическое насыщение. Ещё чуть-чуть — и я всерьёз поверю, что такого слова никогда не было, и это я только что его придумала, стоя в своей кухне в любимой застиранной футболке.

— Сколько лишних мыслей по утрам, — сообщаю я пустому холодильнику. — Видимо, организм пытается оттянуть момент, когда ему придётся работать.

На кухне привычный хаос. Холодильник глухо вздыхает, как старый друг, который скучает, потому что в него редко заглядывают. Открываю дверцу. Осмотр стратегических запасов показывает: полпачки масла, одинокий йогурт, пару огурцов, которые уже совсем поникли, и контейнер, содержимого которого я уже не помню, и сейчас точно не настроена на его исследование. Не сегодня. И конечно же — молоко. Много молока. Куда же без него.

— Так, выбор не велик: овсянка-сэр, или просто кофе, — озвучиваю меню.

Овсянка требует больше оптимизма, чем во мне сейчас есть. Кофе выигрывает по всем параметрам.

Наливаю воду в чайник, включаю. Пока он шумит, вытаскиваю из хлебницы батон, отрезаю два куска, засовываю в тостер. Щёлк — и мир становится чуть стабильнее. Вечные ритуалы спасают лучше любой магии.

Телефон лежит на столе и притворяется спящим, но я-то знаю — он затаился. И то, только потому что на ночь я его ставлю в режим «идите лесом и не шумите». Разрешаю только немного повибрировать. Ну конечно, вспомни его и он тут как тут — экран вспыхивает, телефон вздрагивает и начинает ползти ко мне. Во так, ползи. Ещё чуть ближе…

— Хоть бы реклама, — вздыхаю.

Жму «принять».

— Саша, ты не спишь? — в ухо влетает бодрый, противный в этот час голос Артёма. Мой партнёр по каналу и человек-уведомление: появляется всегда чуть раньше, чем хочется.

— Нет, Артём, — вяло отвечаю. — Это всё тебе снится. Я — твой ночной кошмар и уже скоро задушу тебя — спасайся.

— Нее, в кошмарах я всегда без штанов посредь торгушки, — радуется он. — Слушай, у тебя там Заводской под боком, да?

— Под левым, если быть точным, — бурчу. — Зудит уже с утра. Что случилось?

— Завод, тот самый, мы про него, как-то говорили, в Заводском, возле железки…

— Да поняла я, ближе к делу.

Его голос резко становится серьёзным:

— Пацан с крыши утром улетел. Видео уже гуляет, но оно как из девяностых, снято будто на кирпич — не все пока умеют ночную съёмку нормальную делать. Ты можешь туда сгонять? На тебя вся надежда. Люди уже ждут в чате. Ты же наш «участковый по городу» негласный. Разузнай, сделай заметки, статейку напиши — всё как обычно. У тебя же нюх на такое, вот и узнаешь есть там что-то для нас или просто домыслы.

Фраза «пацан с крыши» стыкуется с ночной картинкой, как пазл. Я на автомате сжимаю кружку сильнее.

— Ты у меня такой заботливый, — говорю. — Мог бы сначала спросить, жива ли я, а уже потом кидать меня в промку. Вдруг я тоже упаду и ногу подверну?

— Ты жива, раз издеваешься, — отмахивается он. — Саша, серьёзно. Менты уже там, МЧС там, народ в нашем чате воет. Половина пишет «сам виноват, не хрен лазить», половина — «завод жрёт людей уже десятый год». Это наш контент, чувствуешь?

Я вижу. И ещё вижу, как в его голове уже складываются циферки: просмотры, донаты, рекламные интеграции. Артём никогда не притворяется альтруистом, и за это я его ценю. Иногда. Но, так как я в любом случае уже получила заказ от Луки, то сейчас торгуюсь скорее «для вида». Чтобы не думал, что меня легко уговорить.

— Отправь локацию, — говорю. — И ту фигню, что там уже наснимали. Чтобы хоть знать, к чему готовиться.

— Уже кидаю, радость моя, — он чмокает воздух, как будто я стою не на кухне, а где‑нибудь под его подъездом. — Ты лучшая.

— Единственные всегда самые лучшие, — бурчу, но он уже отключился.

Не успеваю отключиться от звонка как телефон начинает пиликать: входящие сообщения, фотки, пара видео снятые, наверное, людьми с тяжёлого похмелья. На одном — кусок крыши и скорая. На другом — чьи-то всхлипы и голос: «Говорю тебе, это место проклято». Ни одной нормальной композиции, ни одной панорамы. Прекрасный полевой материал.

— Супер, — повторяю я, но тоном, который не перепутаешь с восторгом.

Тостер сообщает о готовности батона весёлым «дзынь». Я достаю эту противоречивую радость, мажу маслом, откусываю. Почему хлеб всегда с одной стороны подгорает, а с другой почти сырой? Хороший тест на оптимизм. Какую сторону нужно выбрать, чтобы быть оптимистом? С водой в стакане проще — это всего лишь вода, сколько её не налей.

Открываю чат района. Там уже всё кипит:

«Опять этот гроб. Сколько можно молчать?»

«У нас там сын работает, говорит, лестницы без перил, всё гнилое»

«Пацан сам полез, чего вы хотите? Везде надо голову включать»

«Саша, напиши уже про них по-человечески, ты же можешь. Нас же никто не слушает»

«Напиши по-человечески» — лучший бриф в моей карьере.

Хорошо. Сделаем. Но сначала — кофе.

Так выпьем кофе. Где же кружка? И утро станет веселей… Как-то так.

Так, где же всё-таки кружка? Конечно — в мойке, где же ей еще быть. Мою свою большую кружку — грамм на семьсот, с полуслезшей надписью «Лучший день — сегодня!» А ниже приписка чуть более мелким шрифтом — «Хотя, кажется, что был вчера», которая видела всё: дедлайны, истерики, ночные вылазки и попытки быть ЗОЖ.

— Так, — говорю я вслух. — Один большой, и до неприличия вкусный кофе. Для человека, который опять собирается лезть туда, куда нормальный человек не полезет.

В кружку щедро сыплю растворимый. Сегодня — стандартный, классический, хотя я люблю разные, с ароматами лесных орехов, экзотики всякой. Чайник уже подоспел, и, открыта дверь холодильника.

Сначала кипяток, полкружки, добавляю ложку сахара — не больше. Кофе должен быть чуть сладковатым, но с заметной горчинкой. Потом молоко. Молоко — половина успеха. Обязательно холодное. Им заполняю кружку почти до краев.

— Многие скажут, что это пойло, — Отпиваю первый глоток стоя, просто проверить, всё ли на месте. — Пусть так. Но вкуснее пойла я ещё не пробовала. Разве что немного ванили бы не помешало.

Добавляю пару капель. Из остатков моего кулинарного прошлого. Точнее моей не очень удачной попытки стать домашним кондитером — не моё.

Идеально. Единственный минус — это всё очень быстро кончается. Но это поправимо. Хотя пить это стоя на кухне — кощунство. Так весь смысл пропадает.

Поэтому берусь за кружку двумя руками, как за трофей, и иду обратно на балкон.

На балконе утро уже обрело плотность: голоса, машины, птички, чей-то смех. Я устраиваюсь в любимом плетёном кресле, которое дядя где-то откопал и привёз «на пробу», а оно прижилось так, что теперь это мой трон. Под себя — плед, под локоть — маленький столик, на него — телефон. Лариса, моя домашняя голосовая ассистентка, уже перешла на тихий джаз — мягкий саксофон с клавишами на фоне. Не тот, который играет «на весь район», а такой, который только подчёркивает шум двора.

Воздух с улицы чуть прохладный, вкусный. Подношу кружку к лицу, вдыхаю — молоко, кофе, чуть карамели от сахара, тонкие нотки ванили. Первый нормальный глоток — и мир на секунду сворачивается до этих трёх вещей: вкус, кресло и двор.

Вот за такие минуты я люблю этот город. За то, что у меня есть балкон, плетёное кресло, почти литровая кружка любимого напитка, и возможность десять минут делать вид, что всё нормально.

Кофе выпивается неприлично быстро. Я смотрю на пустую кружку, вздыхаю:

— Ну, конечно. Лучшее всегда заканчивается первым.

На секунду появляется мысль: «Налить ещё?». Вторая кружка — это уже не ритуал, а злоупотребление. И если я сейчас завалюсь ещё на полчаса в кресло, лимб всё равно меня оттуда выковырнет. Только времени на сборы будет меньше.

— Ладно, старушка, — говорю себе и кружке. — Кофе, как всегда, великолепен, джаз был прекрасен, но смена сама себя не отработает.

Перевожу телефон в режим: «можно беспокоить» и, конечно, же телефон сразу оживает. Ты обновляешь сообщения только когда я беру тебя в руки? Так и до паранойи недалеко. Большой брат где-то рядом, и он всегда наблюдает.

Сообщение от Гали, моей хорошей знакомой, почти подружки из местной поликлиники:

«Саша, доброе утро.

У нас опять с завода.

Второй за месяц. Но, первый жив, а вот этот…

Если поедешь, зайди потом ко мне, покажу карту поступлений»

Отвечаю:

«Еду.

Держись там.

Кофейком угостишь? ;)»

«Если с собой принесёшь :), у нас только чай остался… и анализы», — приходит почти сразу.

Я улыбаюсь. Люблю людей, с «профдеформированным» чувством юмора.

Через двадцать минут я уже в куртке и кроссовках, с рюкзаком наперевес. Проверяю на автопилоте: камера, блокнот, пауэрбанк, жвачка, таблетки от головы... или для головы? Не важно. Закрываю дверь, бегу по лестнице, которая знает о моих ночных возвращениях чуть больше, чем хотелось бы.

Обычно я езжу на машине, но только не сегодня… и не завтра. А если правильно понимать слова дяди-автомеханика «два-три дня», то скорее всего в ближайшие пару недель мне её не видать. Дело не в том, что дядя как механик плохой, просто он любит смягчать. Она у меня не новая, но родная: серый «Фокус», уже видавший и ямы, и «плохие места», и мою первую журналистскую зарплату, благодаря которой он отчасти и появился в моей жизни.

У подъезда первую линию обороны держит та же бабушка, что и всегда. В руках у неё плетёная сумка, а в голове энциклопедия последних новостей:

— Ой, Сашенька, — говорит, завидев меня. — Слышала? Опять там, на заводе.

— Слышала, — киваю. — Туда и еду.

— Да ну его, — морщится она. — Тебя вот жалко. А их — не очень. Там все уже свои головы оставили.

— Я свою принесу обязательно обратно, — отвечаю. — Куда же я кофе вливать буду?

Она фыркает, но улыбается, машет рукой.

Ладно. Поехали. В Новограде очередное утро, а у меня — очередная смена. Участковый лимба выезжает на объект.

Глава 3. Путь к пропасти

Я стою на остановке и мысленно благодарю всех богов прогресса за то, что нам завезли нормальные транспортные приложения. При чём уже давненько, но сейчас, мне кажется, они вышли на тот уровень комфорта, который позволяет сказать — да, это действительно удобно. И вроде уже и никаких дополнительных желаний не возникает. Разве что возможность телепортироваться по желанию. В любую точку. Хотя бы в черте города. И недорого.

Как я раньше не любила — это ожидание, когда не представляешь, сколько будешь стоять: то ли десять минут, то ли все сорок. И никакой гарантии, что то, что подойдёт, окажется достаточно пустым, чтобы впихнуть в него своё разочарованное происходящим тело.

Конечно, те, кто поумнее или просто чаще ездит одними и теми же маршрутами, уже знают, во сколько лучше выходить из дома, чтобы не торчать на остановке как фонарный столб. У кого-то в голове карта пересадок, у кого-то — любимые схемы «две остановки на автобусе, три — пешком, говорят — ходьба это профилактика геморроя».

Но как ни крути, сейчас тоже приходится иногда стоять. Разница только в том, что можно хотя бы любоваться точкой на карте — как медленно и уверенно, собирая все возможные светофоры, «на всех парах мчится» твой долгожданный автобус. Причём, когда стоишь на остановке, кажется, что транспорт действительно на паровой тяге: почему так медленно, там же всего три светофора по карте. Казалось бы.

Когда сам за рулём, не успеваешь как следует разогнаться, а вот он уже — очередной светофор:

— «Здрасьте, как заказывали, ваш любимый цвет. Красный, верно? Нет? Ну, примите наши глубочайшие извинения, на следующем мы обязательно исправимся».

Город, конечно, шутит. Но смешно должно быть всем, а не только генератору юмора.

Насколько я помню, в эту сторону ходят автобусы 12А и 88, и маршрутки 18С и 39А. Но память у меня сейчас забита лимбом и чужими проблемами, так что я достаю телефон и открываю онлайн‑карту.

На экране — маленькие цветные прямоугольники с номерами: двигаются по линиям, замирают на светофорах, разворачиваются на кольцах. Вся нервная система городского транспорта — как на ладони. Видно, кто прилип к пробке, кто мчит на всех парах, а кто вальяжно удаляется от тебя, словно обиженный кот.

Я пальцем приближаю район. Вот наш дом, вот сквер, вот тот самый перекрёсток, где машины традиционно паркуются почти вплотную к углу, чтобы их владельцы могли спокойно «на минутку» сходить по своим делам.

Оно, в целом, понятно: угол лакомый. Тут тебе и закусочная, даже две, и магазин «1000 мелочей», который, по сути, крытый мини‑рынок «всё на свете от носков до удлинителей», и филиал местной сети клиник — небольшое, но популярное заведение, куда весь район сдаёт анализы.

Только объезжать всё это счастье каждый раз мучение: перестраиваться приходится прямо перед перекрёстком, а сразу за последней машиной и перед перекрёстком — пешеходный переход. Для тех, кто понаглее, это вообще не проблема: поджал, подрезал, подмигнул аварийкой — и поехал дальше.

Я так и не привыкла. Каждый раз кажется, что вот‑вот задену кого‑нибудь, или, не приведи лимб, задержу на пару секунд очередного торопыгу. Всё равно через двести метров мы вместе встанем на следующем светофоре — но это ещё ни разу их не останавливало, дело принципа.

А вот — и иконки автобусов.

«Так, — бормочу. — Двенадцатый ушёл, восемнадцатая маршрутка тоже. Зато…»

В списке всплывает «88: Центральный рынок — ТРК Победа».

«О, — усмехаюсь. — Ты, ж мой хороший».

Когда‑то я на таких моталась по всему городу: практика, редакция, больнички, суда. Тогда я знала расписание некоторых маршрутов лучше, чем своё собственное. Потом появился мой «Фокус» — серый, немного уставший, но быстро ставший родным. С тех пор я расслабилась: закинула всё в багажник, включила музыку, доехала с ветерком.

Сейчас «Фокус» живёт в гараже у дяди. Ждёт «две маленькие, но очень важные железки», которые «вот-вот приедут».

По опыту я знаю, что дядино «дня три подождать» означает «недели две поживи как простой смертный». Так что, Саша, добро пожаловать обратно в маршрутки. Хотя, это даже полезно: контакт с реальностью, и всё такое.

На экране маленький прямоугольник с цифрой «88» замирает на перекрёстке в двух светофорах от нас.

«Пять–шесть минут, — прикидываю. — Успею ещё чуть-чуть порефлексировать до его приезда».

На остановке уже собралась компания, вполне типичная, наверное, для большинства населённых пунктов нашей необъятной родины. Та самая тётка с пакетами, которую я заметила ещё издалека, теперь сидит на скамейке и обнимает свои сумки, как спасательные круги. На каждом углу стоят большие продуктовые, но люди всегда где-то находят что-то подешевле, пусть даже и на расстоянии нескольких остановок от дома.

«Интересно — разница в цене не нивелируется ли ценой проезда? Или проездные до сих существуют? Наверное, для пенсионеров бесплатно? Хотелось бы верить, они вообще не богато живут».

Рядом двое школьников в почти одинаковых футболках, но с разными рюкзаками. Спорят, кто из блогеров продался рекламе, а кто «остался честным». На краю скамейки — мужчина в аккуратной рубашке, с не дорогим, но явно любимым портфелем, возраст которого соизмерим с возрастом этих подростков, но выглядит он лучше меня. По крайней мере в будние дни.

Чуть поодаль стоит девушка в наушниках и красивом, лёгком сарафане, обнимая пластиковую поллитровую бутылку с какой-то яркой и модной этикеткой, как будто это живое существо. На её кепке огромными буквами написано «NO DRAMA». Хороший девиз. Жаль, сегодня не мой день.

Я отступаю на полшага, чтобы видеть дорогу и не мешать никому. Тётка с пакетами вздыхает, смотрит в мою сторону, приценивается ко мне как к потенциальному собеседнику.

— Жара-то сегодня какая, а? — спрашивает она, не выдержав.

— Да уж не говорите, — вздыхаю. — Ни ветерка.

— А нам — стой, жди, — бурчит она. — У меня рыба потечёт, пока дождусь.

— Рыба — это серьёзно, — соглашаюсь. — У меня, вон, только нервы. Им не привыкать.

Она смеётся, и морщины на лице складываются в карту Новограда: тут цены, тут поликлиника, тут внуки.

Я снова гляжу на телефон. «88» двинулся с перекрёстка и ползёт к нам. На карте это выглядит мило и безобидно. В жизни — обычно чуть громче.

Минут через пять автобус вырастает из‑за поворота. Бело‑жёлтый, новенький, ну или почти, по крайней мере выглядит хорошо. На лбу простенькой зелёной матрицей — «88: Центральный рынок — ТРК Победа».

— О, наш, — облегчённо вздыхает тётка с пакетами. — Опять полный.

f

— Он всегда полный, — автоматически отвечаю. Потом ловлю себя на мысли, что говорю как человек, который каждый день так ездит, и добавляю честнее: — Обычно.

Двери раскрываются со знакомым шипением, как будто он тоже вздыхает: «ну поехали».

Из салона выдыхает тёплый воздух. Не «комфорт‑плюс», но и не консервная банка на колёсах. Обычный Новоградский транспорт: чуть потёртый, но бодрый.

Мы забираемся внутрь. Кто‑то сразу занимает свободные сидения, кто-то застревает у валидатора, кто‑то судорожно роется в карманах в поисках карты или мелочи. Я пробираюсь ближе к окну, люблю пялиться в окно — забываешь о том куда едешь и зачем. Хватаюсь за поручни, но в голове держу:

«Не забыть оплатить проезд».

Как рассосётся толпа у терминала, нужно вернуться. Билет не дорогой, зато позора не оберёшься, если вдруг зайдёт проверяющий — лучше не рисковать.

Автобус, слегка дёргаясь, трогается. Что ж, осталось несколько остановок до задания. Он петляет через район, и за окном меняются декорации.

Новостройки с аккуратными фасадами и стеклянными балконами. На детских площадках — серьёзный подход: напольное покрытие из резиновой крошки, яркие горки, домики, по которым лазают малыши. На одной из лавочек сидит папа с бутылкой минеральной воды и делает вид, что внимательно следит за сыном, хотя краем глаза уткнулся в телефон. Мимо пролетает женщина с коляской‑танком и наушниками в ушах — у неё, возможно, свой утренний плейлист «выжить после бессонной ночи».

Между домами протискивается парк с фонтаном. Фонтан сейчас плюётся тонкой струёй, вокруг на ещё холодной лавочке уже сидят две пенсионерки и что-то бурно обсуждают. Политику наверное, или цены на ЖКХ — что ж ещё. Одна размахивает пакетом с булками, вторая поправляет платок и кивает, как истинный член совета директоров.

На следующем перекрёстке — кофейня. За столиком у окна девушка в деловом пиджаке и ярко‑красных кроссовках пьёт капучино и печатает что-то в ноутбук. Вид у неё такой, словно она решает судьбу компании, но я знаю, что с таким лицом можно и просто править презентацию для утреннего созвона. Или блог вести. Сейчас кучу вещей можно делать прямо из кофейни, и с очень умным и деловым лицом.

Новоград по утрам выглядит бодрым. Немного помятым, но бодрым. Люди бегут, спорят, зевают, тянут за собой детей, пакеты, рюкзаки. Никто не подозревает, что в каких‑то пятнадцати минутах езды отсюда есть место, где под бетоном уже давно не спит одна очень неспокойная сущность.

Я ловлю в отражении окна своё лицо. Вроде бы вписываюсь в общую картину: джинсы, блузка, рюкзак, наушники в ушах. Только взгляд чуть более прицельный. Профессиональная деформация: я всегда ищу, где у города тоньше грань между нашими мирами.

Автобус ныряет в длинный тоннель. Здесь даже днём свет как будто глохнет.

— Водитель, а вы до Завода точно ходите? — нервно спрашивает кто‑то спереди.

— Расписание на стене за мной, — устало отвечает водитель. — Убедись, сам, раз не веришь мне на слово.

После моста картинка за окном начинает меняться. Новостроек становится меньше, складов — больше. Магазины с яркими вывесками сменяются павильонами «хозтовары», автомойками и СТО. Вместо сквера — стоянка фур. Вместо фонтанов — ржавые цистерны на пустыре.

Но даже здесь город не сдаётся. На одном из бетонных заборов кто-то нарисовал огромную синюю рыбу и приписал: «Дыши». На другом — только что посаженные кусты сирени, держатся за землю всеми своими тонкими корнями. Возле маленького киоска с надписью «Кондитерская Плюс» стоят двое рабочих, один в каске, другой с сигаретой, и спорят… пусть будет «о футболе». У одного на жилете наклейка «Безопасность — наше всё». Смотрится, как шутка.

Автобус тормозит у ещё одной остановки. Пара человек выходит, пара заходит. Воздух становится чуть гуще от чужих запахов, но всё ещё терпимо. Девушка в пальто с надписью «NO DRAMA» сжимает свою стильную бутылку сильнее, как будто боится, что дальше её ждёт именно драма.

— Следующая остановка — Завод имени Лихачёва, — пробегает строка на инфопанели на передней стенке автобуса.

Я чувствую, как внутри всё немного сжимается. Не от страха — от предвкушения той странной смеси адреналина и усталости, которая у меня теперь называется «рабочий режим».

Телефон в кармане снова вибрирует. Вытащив, вижу сообщение в чате района:

«Саша, ты же поедешь? Ты же напишешь, да? У нас там племянник работает, знает того, который упал…»

Ставлю короткое: «Да. Уже почти на месте».

Экран гаснет, отражая моё лицо и уже знакомые трубы на горизонте. Высокие, тонкие, они торчат в небо, как старые антенны, пытающиеся поймать сигнал от давно умершей станции.

Автобус выплёвывает большую часть пассажиров и облегчённо вздохнув едет дальше. И, передо мной открывается вся картина целиком: проходная с мутными стёклами, забор, за которым толпятся люди, мигалки спецмашин, корпуса цехов, уходящие вглубь.

Делаю шаг вперёд — туда, где уже ждут ленточка, знакомый участковый Макс, он же Максим Эдуардович, и завод с притаившимся злом под брюхом.

Глава 4. Знакомство с заводом

Первое, что встречает это конечно же запах. Смешано всё: старое машинное масло, гарь, сигаретный дым, и какие-то приятные и не очень запахи еды. Столовая что ли работает?

Передо мной — проходная. Классическая, почти архетипичная: бетонная будка с мутными стёклами в деревянной, но свежевыкрашенной раме, шлагбаум, который давно не видел свежей краски, и табличка с гордым названием завода, где часть букв уже толком и не видно. Часть от грязи, часть видимо умерла от старости. Есть смысл говорить что-либо о качестве техбезопасности на объекте? С одной стороны, это разные вещи, но с другой — дисциплина она во всем должна быть. И либо она есть, либо её нет. А это — уже явный показатель её уровня.

За шлагбаумом — ворота и забор, дальше виднеются корпуса: кирпичные, серые, уставшие, но не мёртвые. Завод жив. И что‑то живёт внутри него.

Толпа у проходной разношёрстная: рабочие в синей спецодежде с нашивками, какие‑то тётки в халатах — то ли столовка, то ли уборщицы, пара мужиков «в гражданке», которые выглядят как люди, которым очень нужно, чтобы всё «оформили как несчастный случай, и по-тихому». Спецмашины: скорая, даже пожарка зачем-то стоит, газелька полиции, пара частных «немаркированных» — но мы-то знаем.

Остановившись сразу после проходной, я, окинув взором территорию, на автомате выдаю приглушённым голосом:

—Спит в доме своём мёртвый Ктулху, часа своего ожидая…

Рядом двое рабочих синхронно оборачиваются. Один хмурится:

— Чё?

— Ничего, — отвечаю. — Проверка связи. Ужас не дремлет.

И, кивая себе, думаю: да, завод, судя по всему, как раз из таких — спящий, но с открытым ртом. Не зевай — прожуёт и выплюнет.

— Опять ты, — раздаётся знакомый голос слева.

Я поворачиваю голову и вижу Макса.

Участковый Максим Серов —всегда где‑то рядом, когда случается фигня в его районе. Один из первых всё узнаёт, молодец. Не старый, не молодой, этот вечный «за тридцать с хвостиком», который носит форму так, будто родился в ней. Куртка нараспашку, кобура на поясе, рубашка помятая, но чистая. Сигарета в зубах, над бровью тонкий белёсый шрам — память о том, что в детстве он тоже не слушался таблички «посторонним вход воспрещён».

— Доброе утро, Максим Эдуардович, — говорю я так официально только на людях. Учитывая сколько мы с ним уже вместе прошли он давно стал для меня Максом. — Ты куришь в неположенном месте.

— А ты лазишь в неположенные места, — парирует он, не вынимая сигарету изо рта. — Двойные стандарты, Сашенька.

Мы какое‑то время смотрим друг на друга. Я — поверх маски профессиональной заботы, он — поверх маски профессиональной циничности. Сразу оба не выдерживаем, ухмыляемся.

— Опять ты, — повторяю.

— Опять я, — соглашается он. — Не надоело ещё быть совестью района?

— Совестью, — фыркаю. — Я так, колл‑центр. «Алло, у вас тут опять чертовщина творится оставьте, пожалуйста, свою заявку».

— А мог бы быть просто несчастный случай, — Макс коротко качает головой в сторону проходной. — Без твоих этих… постов.

— Мог бы, — соглашаюсь. — Но у нас же с тобой разные системы верований. Ты веришь только в «сами лезут куда не стоит», а я — открыта ко всему.

Он затягивается, выпускает дым в сторону от толпы.

— Пацан, который с крыши… — начинаю.

— Сказали уже, да? — он чешет шею под воротником. — Шестнадцать. Лазил там с дружками, фотки делали, видосики свои. Один неудачно наступил. Остальные хоть живы. Как бы опять не полезли, им же всегда мало впечатлений, — фыркает. — Мало им интернета, им надо, чтоб под задницей ветер свистел.

— А сторож? — тихо спрашиваю. — Мужчина за пятьдесят, ночная смена.

Он дёргается совсем чуть‑чуть. Для обычного человека — незаметно. Для меня — звоночек.

— Сторож… — Макс на секунду зажмуривается. — Сторож был неделю назад. Упал в цеху, шея — в хлам. Оформляли как несчастный случай. Что ещё делать? Камеры — древние, видать ошибка сохранения была. Запись была только как он идёт и как уже лежит. Рядом никого не видно, даже тень никакая не мелькнула.

«Если бы те, кто их толкает, записывались на камеры, у тебя бы не было работы», — ехидно шепчет внутренний голос. Я делаю вид, что не слышу.

— Мерзко, — обобщаю.

— Мерзко, — согласно кивает он. — И пацан этот… Пацан получился поверх сторожа. Понимаешь?

Понимаю. В смысле — последнее резонансное падение обновило слухи. Старые истории всплыли, окрасились в более яркие краски. Добавились детали, которых не было. Сарафанное радио работает лучше быстро при любых внешних условиях.

— Ну что, — вздыхаю. — Проведёшь меня внутрь? Пока меня тут не задавили те, кто не любит правду в комментариях.

Макс косится на завод, на проходную, на толпу.

— Ты ж у нас типа «СМИ и всё такое», — ворчит он. — А там уже начальство, прокуратура, юристы от хозяина… Они вам сейчас расскажут, что завод — оплот промышленности и «всегда соблюдал все пункты техники безопасности».

— И ты, конечно, официально будешь такого же мнения, — напоминаю. — А я всё сделаю «по-человечески». Давай, Максик. Ты ж знаешь, я всё равно пролезу. Только с тобой этот квест займёт меньше времени.

Он ругается себе под нос, кидает бычок в урну (хотя мог бы и мимо, но нет — принципиальный). Подходит к ленте, показывает удостоверение как волшебный пропуск в мир бюрократического аттракциона.

— Она со мной, — бросает дежурному.

— Журналисты уже заходили, — бурчит тот. — Нам сказали не пускать больше.

— Она не просто «журналисты», — хмурится Лёха. — Это Саша Коваль. Рупор район. Нам же не нужна лишняя шумиха, она их успокоит.

— Может, по кофе? — говорю, пока мы идём вдоль забора к проходной.

— У тебя вид, будто ты на нём только и работаешь, — бурчит Лёха. — Да и, нет времени у нас, надо побыстрее всё сделать и валить…

— Я всегда люблю сначала поговорить не с теми, кто отчёты пишет, — поясняю. — А с теми, кто всё видит и слышит. Скажи, кто у вас тут всё видит и слышит?

— Участковый, — автоматически отвечает он.

— Льстишь себе, — улыбаюсь я ему максимально мило, — ты, конечно, молодец, это — бесспорно, но я имею в виду других.

— Охрана, — не сдаётся.

— Да, ладно тебе, смеёшься что ли?

Он закатывает глаза.

— Столовая, — признаёт. — Кто кормит, те и знают, что тут на самом деле происходит.

— Наконец то, — киваю. — А у вас тут в столовой должна одна очень правильная женщина работать. Тёть Нина. Мы с ней пересекались пару лет назад, она тогда рассказывала про завод. Не знаю тут она сейчас или нет — но стоит проверить, она мне очень интересной показалась. Настоящий кладезь информации.

— Была здесь, — подтверждает он. — Столовая тут за административным корпусом сразу. Пошли. Пока начальство занято разборками, я думаю им не до буфета.

Внутри столовая была довольно типичной, рассчитанной на большое количество посетителей, однако сейчас половина зала была перекрыта. Видимо сейчас хватало и этого. На полу линолеум, часть зала, выделенная по очередь, была отгорожена от остального зала. Что бы не мешались тем, кто уже всё взял и теперь заправляется калориями. Пахло довольно приятно, чем-то мясным и выпечкой.

На данный момент в столовой кроме них почти не было людей, что неудивительно, время рабочее, однако пара человек сидели ближе к дальней от буфета стене, может ночная смена? Или те, кому потом будет некогда. Обычно столовые обслуживают посетителей строго по часам, но тут видимо свои законы.

Справа от входа — буфет. Длинный прилавок, на котором сейчас не было ничего, но в обеденные часы будут выставлены готовые тарелки с едой, витрина с пирожками и булочками, на стене — меню, отпечатанное на принтере и вставленное в файлик.

За прилавком — тётя Нина.

Полная женщина лет пятидесяти, с высоким поварским, кипенно-белым колпаком, и ярким фартуком с лимонами. Сидела и что-то записывала. Может меню составляла на неделю, или отчёты писала, так сказать, сводила дебет с кредитом.

— А, — прищуривается. — Силовые структуры и пресса. Сашенька, я очень рада тебя видеть. Какими судьбами к нам? Из-за случая с мальчиком? Бедненький, мы до сих пор в шоке. Как же это случилось то? Ты же разберёшься во всём?

— Доброе утро, тёть Нин, — улыбаюсь. — Мы ненадолго. Хотели бы начать наше расследование с самых компетентных кадров и сразу направились к вам. А ещё мы бы хотели кофе, если есть. Точнее если можно. Нужно заправиться топливом под завязку.

— Конечно, конечно, мигом организуем, — авторитетно заявляет она, и громко и резко выкрикнула, что я аж чуть на месте не подпрыгнула. — Галь!

— Что Нин Санна? — Из-за двери на кухню раздался голос. — Вы что-то хотели?

— Да, моя хорошая, дай нам, пожалуйста два кофе, — мигом стала добрее она.

Она ловко, почти не глядя, как по волшебству, достала из-за витрины тарелку с пирожками.

— С капустой кому? — спрашивает.

— Мне, — поднимаю руку. — Не знаю почему, но они с детства мои самые любимые.

— Они сочные, — улыбается тётя Нина, — Но, тут, конечно, на любителя, я лично предпочитаю с картошечкой.

— Да, они вторые в моём списке.

Нам приносят кофе, мы с благодарностью окидываем взором Галю, что нам его принесла, и, кажется, я даже отвешиваю ей небольшой поклон. Я делаю первый глоток. Кофе — столовский, больше похожий на цикорий, но хоть крепкий. А нам большего сейчас и не надо. Нужно правильно настроиться на непростую и очень неприятную работёнку.

— Тёть Нин, — говорю, — что люди говорят? Не начальство, не комиссия… Нормальные люди.

Она опирается локтями о прилавок, смотрит поверх моих плеч куда‑то в зал, где кроме мух, и тех двоих, в конце зала, никого нет, но, с видом, будто её кто-то может посторонний услышать.

— Что говорят… — Задумчиво произносит. — Кто‑то шепчет «проклятое место», кто‑то «сам виноват, нечего на крыши лезть». А большинство… — она вздыхает, — молчит. Потому что все знают: здесь давно всё через одно место. Лестницы гнилые, ограждений нет, «денег нет, но вы держитесь». И так уже лет десять. А то и все пятнадцать.

— А вы? — спрашиваю. — Что вы думаете? На поверхности действительно отсутствие норм безопасности и ребёнок, который влез туда, куда точно не стоит влезать. Но меня больше интересуют, скажем так… слухи. Вплоть до откровенной ереси. Именно в них часто кроется правильный ответ. Не всегда в том виде, в котором ты это слышишь, но если правильно всё понять, выделить ключевые элементы, то картина может сложиться правильно.

К тому же, вы знаете, я специализируюсь именно на таких делах — чертовщина и мракобесие.

Лавкрафт, кажется, писал, что «самое милосердное в мире — это то, что мы не в силах связать воедино всё, что знаем». Не помню дословно, но смысл примерно такой.

У меня, к сожалению, профессия как раз обратная: собирать всё в одну картинку. Даже если потом будет сниться всякая ересь. И я сейчас не про Луку.

— Бедняжка. Я думаю, — она на секунду задумывается, — что завод — это что твоя старая кастрюля. Если ты десять лет варишь в ней всё подряд и ни разу не помоешь как следует, рано или поздно она начнёт пахнуть так, что никакие специи не спасут. И сколько ни говори «ой, борщ не удался», кастрюлю менять надо.

— Метафора уровня бог, — шепчет Максим. — Записывай для статьи.

Я, не отрываясь от кружки, делаю пометку в блокноте:

«Завод — это старая, вонючая кастрюля, в которой хорошего борща не сваришь».

— А если слухи тебя интересуют, то скажу тебе так, — тут тёть Нина совсем уже переходит в режим заговорщика, и говорит едва слышно, — сторожа ночные и многие рабочие, кто по одному остаются на заводе, даже не на заводе, а просто оказываются одни на некоторое время, рассказывают, что слышат всякое, и мерещится жуть.

— Что именно?

— Да у всех по-разному. Один покойную жену увидел свою, которую схоронил уже лет пять как. Стоит, говорит, и смотрит на него. Как похоронил, в том и стоит, в платье её любимом. Секунду всего. Но, с той ночи седых волосков у него прибавилось. Он ведь не из пугливых. Нормальный мужик, серьёзный. Мож кто другой рассказал бы такое, я б ещё и не поверила, но этому верю. Да и как не поверить, волосы то и правда с проседью стали.

— Я ничего про это не слышала.

— Дак а кто бы рассказал? Он не из болтливых, со мной только поделился, да мож еще с кем, но болтать на каждом углу такой точно не будет.

— А ещё что-то было интересное? Или просто шорохи и тени?

— Не все рассказывают. Кто мож и слышал что, да молчит. Но люди боятся в ночную ходить. И мрачные ходят. Раньше нормальный завод был, пусть и были проблемы, но люди были хорошие. А сейчас все сами как тени.

— А где это происходило? Везде по территории завода? Или в каких-то местах чаще?

— Больше в старом цеху, тот, что ещё с войны сохранился…

— Что? — не выдерживаю я, и перебиваю бесцеремонно, — тут и такие есть?

— Дак а как же? Конечно. Старый цех ещё в войну делал какие-то запчасти для техники, да наверняка боеприпасы. Не могу сказать ничего толком. Знаю, что старый он, просто восстановленный основательно. Разрушен был бомбёжками сильно, но фундамент остался и часть стен старые. Остальное почти всё новое… сравнительно.

Внутри что‑то щёлкает. Я аж заёрзала на месте. Люблю этот момент. Когда многое становится явным. Или хотя бы зацепки появляются. Я, конечно, чувствую слабые места. Но, с переменным успехом. И, лучше, когда я точно знаю в каком месте попытаться «прочувствовать пространство».

— Это интересно. А не тот ли это цех, с которого мальчик спрыгнул?

— Не совсем. Он рядом стоит. Вплотную почти. То есть выход на ту крышу, с которой он… бедненький… спрыгнул идёт прямёхонько со старого цеха.

— Очень интересно, — повторяю я задумчиво. — Вы нам очень помогли тёть Нин! Обязательно упомяну вас в статье. И про борщ метафору вставлю.

— Ой, да ладно, — смущается тёть Нина, но видно, что ей понравилась мысль появится в «интернетах». — Ты по нашим ещё пройдись. Сторож у нас, Витька, хороший был. Его жена к нам сегодня заходила… — махает рукой, — ладно, потом. Иди уже. А то эти… — смотрит в сторону входной двери, — без тебя решат, что у нас всё в порядке и разгонят всех.

— Не имеют права, я журналист. И документ имеется.

— Да корочку они твою тебе вслед выкинут. — вступил в беседу Макс. — Режимный объект, не захотят посторонних пускать — не войдёшь. Тем более место предполагаемого преступления.

Мы выходим из столовой обратно в коридор. Запах еды остаётся за спиной, уступая место запаху краски, металла и чего‑то холодного, что не имеет отношения ни к кухне, ни к воздуху.

Мы идём дальше — к тем, кто будет говорить «по уставу», а не «по‑честному». Нужно выслушать для вида все стороны. Хотя я уже узнала всё, что хотела. Быстро, однако — редко такое бывает, что первый же человек попадается настолько осведомлённым. Конечно, это не «чистая удача» — у меня по городу много таких «знакомых». Других не держим. Мои «связные» занимают только ключевые позиции в городе: повара, кассиры, таксисты, сотрудники МФЦ, участковые, бабульки у подъездов, дворники… список будет длинный. Только самые компетентные «органы». Лучшие из лучших. Поглотители информации.

Я давно поняла простую вещь: город меньше всего рассказывает о себе тем, кто им руководит. Всё самое интересное он шепчет тем, кто разливает напитки, готовит или подаёт еду и наводит чистоту.

У админкорпуса уже выстроился парад. Перед стеклянными дверями — мужчина с пузиком и всеми признаками директора. Хорошо пошитый на заказ костюм, дорогие часы, аккуратно зачёсанные назад остатки волос, наверняка ещё и парфюм дорогущий. Рядом — молодой человек в идеальном пиджаке и с идеальной укладкой, с папкой в руках и тревогой в глазах: первый помощник. Чуть сзади топчутся ещё двое: явно из службы охраны и кто‑то «из холдинга».

Перед ними уже стоят журналисты: микрофоны, логотипы каналов. Камера щёлкает, девушка в ярком пиджаке читает с айпада: «…по предварительной информации, трагедия произошла…». Представление явно подходит к концу, и все потихоньку собираются.

— Мы опоздали, — шепчет Макс. — Они уже успели наложить фильтр «мы скорбим, но продолжаем жить и работать».

—Не страшно, я уже всё выяснила. Почти. Сейчас — официальная часть. Немного капнем на мозги — чтобы жизнь чересчур сладкой не казалась. И откланяемся.

Мы подходим ближе. Первый помощник сразу цепляется взглядом за мой бейдж. На нём скромно написано название нашего канала, без блестящих логотипов и таблоидных шрифтов.

— Коллеги, — делает он шаг навстречу, натягивая профессиональную улыбку. — Мы уже дали комментарии федеральным…

— Я не федералы, — перебиваю вежливо. — Я представляю простых жителей нашего славного города. Голос тех, кто снизу, и кого обычно «не спрашивают».

Улыбка у него на секунду зависает. Директор, наоборот, оживляется: «простые люди» — значит, можно попробовать сыграть на «своих». Поближе к народу это всегда выигрышная стратегия.

— Мы, — начинает он с прочувствованной паузы, — глубоко потрясены случившимся. Это огромная трагедия для коллектива нашего предприятия. Мы всегда уделяли особое внимание вопросам промышленной безопасности…

— Сколько у вас падений с лестниц за последние пять лет? — спрашиваю сразу. — И сколько за последние полгода?

Он моргает, как человек, которому неожиданно стали показывать похабные картинки вместо телесуфлёра.

— Все инциденты, — помощник пытается вклиниться, — фиксируются и разбираются в соответствии с законодательством. У нас есть график проверок, предписания, акты устранения, всё выполняется…

— А у меня другая информация, — начинаю внаглую, чтобы они не ушли в методичку. —У вас «несчастные случаи» раз в два‑три месяца минимум. Люди падают, ломают ноги, руки, шеи. Это только те, кто доезжает до больницы. У вас нормальные поручни? Освещение? Маркировка опасных зон?

— Девушка, — директор слегка потеет. — Пацан вообще туда не должен был лазить. Это объект повышенной опасности. На территории есть запрещающие знаки…

— Знак «Не лезь, убьёт», который висит так, что его видно только с той точки, где уже поздно? — уточняю. — Или табличка формата А4 за мусорным баком? Да, и когда табличка спасала кому-то жизнь?

Кто‑то сдержанно хихикает сзади. Помощник косится, как будто у него в голове открылась дополнительная вкладка с надписью «кризис растёт».

— Мы скорбим, — упрямо повторяет директор. — И сделаем всё, чтобы подобное не повторилось.

— Что «всё»? — спрашиваю. — Закроете крышу? Поставите камеры? Поставите нормальные перила? Или просто повесите ещё один баннер «Опасно. Высоко»?

В глазах у него на секунду мелькает честное раздражение — то самое, человеческое в нём наконец проснулось, без пиаровской глянцевой корочки.

— Девушка, вы не понимаете, как работает такой объект, — говорит он строго. — Нельзя просто взять и всё перестроить.

— Я понимаю, как работают тела, которые падают с трёхметровых и девятиметровых высот, — спокойно отвечаю. — И как живёт город, когда у него десятый год что‑то «случайно ломается» на одном и том же заводе. Люди не верят в совпадения. И я тоже.

Помощник делает жест «хватит на сегодня искренности».

— Коллеги, давайте так, — говорит он примиряющим тоном. — Сейчас следственные органы отрабатывают все версии. Завод сотрудничает, предоставляет документы, записи камер. Мы подготовим официальный пресс‑релиз, вышлем вам на почту.

— А я подготовлю неофициальный текст и выложу его в один из самых популярных блогов Новограда, — так же примиряюще отвечаю. — Посмотрим, что люди скажут. Сойдутся версии с официальным ответом?

Максим, стоящий чуть сбоку, едва заметно ухмыляется, но не вмешивается. У него сейчас своя роль: представитель закона. Но, я закон не нарушаю. Пока.

— Ладно, — делаю шаг назад. — Я возьму пару кадров двора, лестниц, проходов. Без лиц. И поговорю с людьми снаружи. Если вы не против, конечно.

Конечно, они «против», но вслух этого сказать не могут. Директор молчит. Помощник вздыхает, выдаёт:

— В сопровождении, — и кивает Максу. — Только в сопровождении эммм… Максима Эдуардовича.

— Как скажете, — кивает тот. — Я прослежу.

Мы отходим от парадного входа. Толпа журналистов цепляется за слова директора, как за бесплатную раздачу. «Мы скорбим…», «Мы работаем…», «Мы усилим контроль…» Штампы ложатся на ситуацию, как свежая краска на покрытый ржавчиной металл — блестит, но надолго её не хватит.

Где‑то на краю слуха — глухое эхо. Пока ещё не лимб, а только фон. Завод гудит себе под нос, как старый холодильник. Вся эта конструкция —трубы, лестницы, рельсы — шевелится краем сознания.

— И как тебе? — спрашивает Макс, когда мы оказываемся вдали от ушей начальства.

— Как всегда, — говорю. — «Мы скорбим, но не виноваты». «Мы всё делали правильно, но мир оказался коварен». Прекрасный жанр корпоративной трагедии.

— А ты, значит, будешь тем, кто напишет, что всё было неправильно? — прищуривается он.

— Я буду тем, кто напишет, как было, — поправляю. — Насколько смогу. И… — бросаю взгляд на корпуса. — Насколько дадут.

Он хмыкает.

— Ладно, «участковый», — впервые за утро произносит эту свою полушутку вслух. — Пошли смотреть твой будущий участок. Только не застывай нигде, ладно? А то уже двое упали, третья — ты — мне точно не нужна. Тем более, что ты у меня на попечении сегодня.

— Не боись, — отвечаю. — В мои планы это не входило.

Ещё раз смотрю на завод. На его трубы, на лестницы, на тёмные проёмы цехов. На место, где «ущерб» давно уже не только в отчётах.

— Ладно, отголосок Старограда — показывай, что ты скрываешь, и кого, — и дальше уже шепчу себе под нос. — Саша, соберись. Работаем.

И вместе с Максимом Эдуардовичем шагаем в сторону старого цеха.

Глава 5. Территория «несчастных случаев»

Мы с Максимом идём по бетонной дорожке вдаль от административного корпуса в сторону старого цеха. «Того самого». Слева — аккуратный, но сразу видно — уже поживший. Но относительно современный. Просто уставший. Типичные бетонные блоки, сложенные не идеально, то ли покрашенные в светло-серый цвет, то ли со временем так стали выглядеть. Справа — сетчатый забор, за которым виднеются какие‑то железные конструкции, обмотанные брезентом, и рельсы, уходящие вглубь территории.

— Видишь? — кивает Макс на рельсы. —Тут рядом же идёт железка через весь город, но сюда есть отдельная ветка. Сейчас, конечно, уже не функционирует. Хотя… кто его знает? Нет, точно не используют — рельсы покрылись ржавчиной, у действующих всегда поверхность блестящая. Но, раньше точно сразу на вагоны грузили продукцию. Да и материалы получали. Интересно железную дорогу проектировали рядом проложить, или завод рядом с железкой поставить? Раньше все были очень прагматичные и экономные.

— Да, есть такое, — машинально добавляю. — Так, наверное, со всеми крупными предприятиями было… Удобно же. Логистика проще. Экономика должна быть экономной. Нам так преподаватель говорил. Очень много раз.

Он фыркает. Видимо для всех преподавателей экономики это известное кредо. Но, спрашивать я не стала, стараясь лучше ощутить пространство вокруг.

Дальше дорога расходится на две: одна ведёт прямо к новому цеху с огромными блестящими воротами, другая, чуть в сторону, уходит между старыми кирпичными корпусами.

Мы сворачиваем в сторону кирпичных зданий. Здесь асфальт уже не такой покладистый, местами провалился, местами порос травой сквозь щели. Вдоль стены кто‑то заботливо выстроил самодельную лавку из деревянных палет. На ней сейчас пусто, но видно, что часто здесь сидят: травка притоптана и вся округа обросла окурками.

— Тут обычно людно, отдыхают, курят, общаются, — поясняет Максим взглядом, замечая, куда я смотрю. — Перед сменой или после, и, обязательно, вовремя. Иногда ещё и в карты режутся.

— Ты разговаривал с теми, кто был вчера вместе с мальчиком? — спрашиваю.

— Немного, — кивает он. — Но ты с ним сама поговоришь. Я в этом уверен… — морщится. —Только смотри, не дави. Адрес я тебе скину. Мать вроде адекватной показалась, может и разрешит пообщаться.

— Я умею, — отвечаю. — Находить подход к людям. Это ты у нас «плохой и хороший следователь» в одном флаконе. И не всегда роли вовремя переключаешь.

— Я у нас «усталый участковый», — ворчит он. — К следствию я не имею никакого отношения.

— Формально — конечно, но ты знаешь о чём я говорю.

— Понимаю. Но в этом случае я тебе не помогу, он живёт на другом участке. Если я к нему приду домой — меня могут неправильно понять. Так что придётся тебе самой как-то дальше. Сейчас-то мы вместе, только потому что я оказался рядом с тобой в нужный момент.

Я ему не отвечаю — чем меньше знает, тем крепче спит, но сама то я понимаю, что мальчик мне этот нужен только для статьи. То есть, по сути, «для вида». Всё что мне нужно находится прямо здесь, и выясню я всё сама. В этом мне никто не поможет. А к пареньку зайду, конечно. Попозже. Как время будет.

Мы подходим к большому кирпичному зданию с потемневшими от времени стенами. На торце — выцветшие буквы «ЦЕХ № 3», а ниже — табличка, куда свежее: «Цех механической обработки». Окна забраны решётками, стёкла не особо чистые, видно, что цех если не заброшен, то, как минимум, используется не так активно, как остальные.

Странно. В ночном видении ряды станков были живые, рабочие. Неужели всё это — только эхо прошлого?

— Нужная нам крыша там, — тихо говорит Максим и кивает в сторону торца, который ближе к проходной.

Мы огибаем здание. Здесь двор кажется уже не таким широким: с одной стороны — стена цеха, с другой — бетонное ограждение и ряд невысоких деревьев, которые кто‑то когда‑то посадил «для красоты», а теперь они уже самостоятельно растут и безразлично им, что света здесь мало и места. Между ними — узкая полоса земли с сорняками и один‑единственный молодой кустик, который цепляется корнями за трещины в бетоне.

Чем ближе к дальнему углу здания, тем меньше людей. Рабочие все по местам, по крайней мере пока начальство всё тут слоняется. Журналисты уже уехали, отсняв всё, пока я только собиралась. Если забыть о событии, что нас сюда привело можно легко представить, что ты на территории обычного завода в обычный день.

— Смотри, — негромко говорит Макс.

На асфальте у стены — небольшой, огороженный какими-то деревянными щитками, участок. И небольшая черная ленточка едва развевается в лёгких, редких порывах ветра. Она не бросается в глаза, и, если тебе не известна причина, по которой отгородили этот участок — и не задумаешься. Мало ли, что там могло быть. Может масло кто пролил, а может провод оголившийся спрятали, до прихода электрика.

Я останавливаюсь в паре шагов от огороженного участка. Ближе не иду — не из суеверия, просто так удобнее видеть всё сразу. Камеру пока не достаю.

— Здесь, — подтверждает Максим. — Его… — он запинается на слове нашли. Под крышей, — кивает наверх.

Я задираю голову.

Крыша у нас сразу над глазами — плоская, с низким бортиком, на нём — кусок ржавой трубы, обломанная антенна. Ограждение скорее для вида, всё проржавевшее, и не высокое, и даже если оно не сломается, от случайного контакта с телом оступившегося человека, то перевалиться через неё как раз плюнуть. Не больше метра высотой. Вероятно, раньше оно было выше, но один из уровней горизонтальной защиты отвалился. На одном из краёв виден небольшой, грустно свисающий, фрагмент металлической полосы,

— Высота какая? — спрашиваю.

— Около двенадцати метров, — отвечает он. — С учётом того, что земля здесь относительно мягкая шанс выжить был очень велик, но… — он на секунду сжимает губы, — не в его случае. Он головой вниз пошёл. По крайней мере, так утверждали эксперты. Шея сломана от удара о землю. Повреждены только голова, шея и руки. Видимо ими он пытался защититься от удара.

— Ужас. Поскользнулся, перевесился через ограждение и ушёл вниз головой. Вероятно, так всё и было? По официальной версии?

— Ты знаешь официальную версию, — Максим морщится. — Или, как минимум, догадываешься. Им проще списать всё на самоубийство. Так меньше бумажек заполнять придётся и меньше голов полетит.

Я снова смотрю на место, где ещё несколько часов назад лежало тело молодого совсем паренька. И достаю камеру. Как бы то ни было, а статью писать придётся. Щёлк — общий план: стена, огороженный участок. Щёлк — крупный: чёрная ленточка, совсем поникшая, в наступившем, временно, затишье. Ещё один — ракурс повыше, насколько позволяет рост.

Это не ради любопытных подписчиков. Это для меня. Потом, когда шум новостей уляжется, а карты и отчёты запылятся, останутся эти пару кадров — напоминание, что за словом «упал» всегда есть конкретная точка на карте и конкретный след на земле.

— Думаешь, он сразу? — спрашиваю.

— Врачи говорят, что да, — отвечает Максим. — Это тот случай, когда «быстро» — единственное, чем можно утешаться. Если это, конечно, утешает.

— Обычно не очень, — говорю. — Но да, бывает и хуже.

Я отхожу на шаг, всё ещё держась взглядом этого места. Где‑то внутри тонко откликается лимб — как будто кто‑то пальцем по стеклу провёл. Местами тоньше, чем кажется.

— Сюда мальчишки часто лазили? — спрашиваю, не глядя на Макса.

— Часто, — криво усмехается он. — Как в любом нормальном районе. Высота, ветер, фотки, «смотри, какой я крутой», — всё по классике. Мы пару раз их оттуда сгоняли, охрана тоже. Только кто ж знает, когда «пару раз» превратится в «последний»… Даже вид чужой смерти не всегда является гарантией здравого смысла. Все всегда уверены, что именно их такое никак коснуться не может.

Я медленно выдыхаю.

— Знаешь, что самое неприятное? — говорю. — Что если бы он действительно прыгнул «на спор», толкнул кто‑то, уснул там наверху пьяный и свалился — это была бы одна история. Понятная. А здесь…

— А здесь, — заканчивает он, — он стоял, как всегда, и просто сделал шаг. Как утверждает свидетель. И пол под ним «вдруг закончился». При чём не просто «прыжок веры», а нырок вниз головой.

— Да, и похоже, что в полёте он всё осознал, и попытался защитить голову.

Лимб, конечно, молчит. Но его молчание — громче любого крика.

— Ладно, — тихо говорю себе. — Саша, соберись. Пока не время. Не будем будить лихо раньше времени.

Максим бросает на меня быстрый взгляд, но не комментирует. Уже привык, что я разговариваю сама с собой.

Я делаю последний кадр — общий план с трубами на заднем плане, чтобы потом на фото было видно, что это не абстрактный двор, а вполне конкретное место. Потом прячу камеру.

Развернувшись к Максу, говорю ему:

— Я бы ещё хотела осмотреть сам цех, нужно сделать фото места, где произошёл несчастный случай с ночным сторожем.

— Конечно, Саш, — устало вздыхает он, — пойдём. Вот дверь.

Чуть в стороне от грузовых ворот — металлическая дверь поменьше, с облупленной краской и характерной ручкой, которую можно открыть только, если знаешь, как именно надавить, куда и с какой силой. Но, сейчас она была открыта.

Внутри цеха пахнет так, как ты себе это и представляешь: металлом, сваркой, машинным маслом. Свет — хороший, яркий, частично от света, что пробивается через не самые чистые окна, часть от ламп искусственного освещения — этим никак нельзя пренебрегать. Лампы висят под потолком, некоторые мигают, но не так, чтобы раздражать — скорее напоминают, что этому месту тоже бывает плохо.

По обе стороны от центрального прохода стоят станки. Часть в работе — к ним тянутся кабели, мигают лампочки, на поддонах возле них валяется стружка. Часть — накрыта брезентом, как будто кто‑то обещал вернуться к ним «после праздников» лет семь назад и, так и не вернулся.

Под ногами — бетон. Здесь он уже не гладкий, как на проходной, а исцарапанный, в пятнах масла и краски. Местами — лужи чего‑то, что уже давно высохло, но след оставило.

— Он шёл отсюда, — показывает Максим на коридор, который уходит в глубь здания. — Обошёл, проверил, чтобы никто не шастал. Вышел сюда, — кивает на проход, — прошёл вдоль станков… — а потом повернул туда.

Он указывает на лестницу. Металлическая, узкая, с покосившимися ступеньками и перилами, которые скорее для вида. Под ней — тень, в которой легко спрятать хоть коробку, хоть труп. Я отгоняю последнюю мысль, решив оставить её для криминальных романов, а не для отчёта.

— Здесь он навернулся, — говорит Максим. — Лестница у них в обходе тоже числится. Они должны проверять крышу. Выходить на неё, насколько я знаю, им не обязательно, но смотреть нет ли там кого — они должны. Так вот он поднялся на пару пролётов, фонариком посветил, глянул, не лезет ли кто, — как всегда. В ту ночь… — он на секунду замолкает, — всё шло, как всегда. По записи видно: идёт, заносит ногу над очередной ступенькой, берётся за перило…

— И? — тихо подталкиваю.

— И ничего, — пожимает плечами. — Дальше на записи — рябь, чёрный экран, а потом уже он лежит внизу. Официально — «поскользнулся на ступеньке, потерял равновесие». Неофициально… — он приглушает голос, — несколько месяцев назад, тут был ещё один инцидент, но он не прошёл по отчётам никак, замяли дело. Человек не погиб, а отделался лишь переломом. — И, увидев, как у меня разгораются, от любопытства, глаза продолжил, — один из рабочих второй смены рассказывал, что он услышал какой-то шум, доносившийся с крыши, и без задней мысли, пошёл проверить. Всё равно, говорит, нужно было перекурить немного. Так вот он навернулся как бы не с того же самого места. Не могу точно сказать, но он сказал, что примерно с той же высоты.

— Так и что произошло? — заторопилась я, — Тоже поскользнулся?

— Нет, он не сразу хотел говорить, вдруг подумали бы, что он выпил на работе — боялся, что его уволят. С пьянством у них тут всё строго.

— Ближе к делу Максим Эдуардович!

— О, уже по отчеству, — улыбается Максим, — какая ты нетерпеливая. Ладно, не кипятись — он говорит, что просто потерялся в пространстве, будто только что под ногами были ступеньки, а спустя миг уже ноги его вверху, а сам он летит прямо навстречу полу.

— Как же он ногой только сломанной отделаться смог?

— Он зацепился за что-то курткой и его развернуло в воздухе.

— Везучий.

— Ага. Но он так про себя не думает.

Я смотрю на лестницу. Сама лестница вроде обычная. Не чувствую в ней никаких «тонкостей».

Для отчёта это очередной «несчастный случай». Но, в совокупности все эти случаи для меня — уже маркер тонкого льда. Я, поднимаю голову. Высоко над нами, среди переплетения балок и крановых путей, блестит металл. Лампа возле одной из балок чуть дрожит — от сквозняка или от чего‑то ещё. Если долго смотреть, можно увидеть, как тень на секунду кажется чуть длиннее, чем должна быть.

— Здесь меряли, — чуть тише говорит Макс. — Шесть метров. Не критично, если повезёт. Только второму не повезло: шею вывернуло под неправильным углом. Врачи сказали, что всё быстро было.

Я откидываю камеру на ремне, чтобы не мешалась, и делаю шаг ближе к лестнице. Бетон под подошвами кажется обычным. Железо — ржавым. Запах — тот же самый.

Только где‑то под всем этим тонкой плёнкой лежит другое ощущение.

Я поднимаюсь на несколько ступеней и останавливаюсь. Делаю вид, что рассматриваю трещину в бетоне. На самом деле просто слушаю.

Звук обычного мира — гул вентиляции, далёкий голос из соседнего цеха, тихое позвякивание металла. И поверх — очень тонкий, почти неуловимый звон. Как от старой лампочки, которая вот-вот перегорит. Или, если честно с собой, как от границы, которая вот‑вот треснет.

— Не долго смотри, — ворчит Максим. — А то опять скажут, что кто-то «засмотрелся и упал».

— У вас слишком много всего «упало» в последнее время, — отвечаю. — Пора уже разбираться, что именно этому виной.

Я делаю ещё пару снимков: лестница в профиль, ступенька с грязным отпечатком, перила в крупном плане, чтобы потом на фото было видно, что держаться там особо не за что.

Я отступаю от лестницы и сразу чувствую, как звон в ушах чуть стихает. Не исчезает, но отступает.

— Слушай, — говорю, пока мы выходим обратно к двери, — а тебе здесь… нормально?

— В каком смысле? — переспрашивает он.

— В таком, — пожимаю плечами. — Не по бумажкам, не по отчётам. Как по ощущениям?

Он какое‑то время молчит. Мы идём по проходу, мимо накрытых брезентами станков, мимо таблички «Не подходить, работает».

— Мерзко здесь, — наконец говорит. — Я не люблю это слово, но другого не подбирается. Как будто воздух… не до конца проветрили. И неважно, что дверь открыта и чувствуешь, как немного протягивает ветерок.

— По‑моему, отличное слово, — отвечаю. — Мерзко — это когда уже не просто страшновато, а когда всё внутри хочет уйти попить чай с тёть Ниной и сделать вид, что ты сюда не заходил.

Мы выходим обратно на свет, в тот самый промежуточный слой между обычным городом и тем, что происходит под ним.

Солнце уже немного поднялось, греет асфальт.

— Ну что, — спрашивает Максим, — ты всё наснимала? Есть из чего делать страшную сказку для взрослых?

— Это не сказка, — поправляю. — Это отчёт. Просто честная версия. Сказки у них в официальных отчётах.

Он морщится:

— «Честная версия» редко кому нравится.

— Кому именно? — Пожимаю плечами. — Моим читателям точно заходит. А остальные меня не сильно волнуют.

Где‑то в глубине завода что‑то глухо стучит. Может, это просто кран по рельсам поехал. А может, под этим всем кто‑то повернулся на другой бок.

— Ладно, — говорю. — Дальше у меня по плану — поговорить с тем, кто остался жив.

— Мальчишка? — догадывается Максим.

— Он, — киваю. — Ты пока займись своими страшными бумагами. А я займусь своими страшными словами.

— Договорились, — говорит он. — Только, Саш, серьёзно. Не лезь туда, куда не стоит. Я бы не хотел… чтобы ты пострадала.

— Не боись, — отвечаю, мило улыбнувшись. — Со мной будет всё хорошо. Мы ещё встретимся.

Он хмыкает. Мы выходим за пределы цеха обратно ко двору. Завод гудит себе под нос, как усталый холодильник, в котором кто‑то слишком давно не размораживал морозилку.

Я задерживаюсь на секунду, смотрю на корпуса, на лестницы, на крыши. Потом разворачиваюсь и иду обратно к проходной.

Солнце светит, бетон греется, где‑то в городе люди занимаются своими привычными делами. Жизнь идёт своим чередом.

А у меня — начинается смена.

Глава 6. Пишем статью

Душу, как и тело, лучше всего очищает душ. Конечно, есть много способов очистить душу более качественно, но если это не тяжкий груз, а тебе требуется оперативно решить этот вопрос, то только он. Разве что ещё — мороженое. Но это позже. А сейчас точно душ — стоишь под тёплой, хотя можно и под холодной, это уж кому как нравится больше, струёй воды и чувствуешь, как не только тело становится чище, но и с души будто уходит тяжесть, грязь.

Я стою под струёй, считаю до тридцати, до пятидесяти, до ста. Пока вода бьёт по затылку, из головы по очереди вымываются: чёрная ленточка у стены, участок земли, огороженный наспех, с чуть примятой землей, лестница с шаткими перилами, «старая кастрюля» как метафора завода от тёти Нины из столовой.

— Ладно, успокойся, — шепчу я себе, выключая воду. — Тяжело, конечно, но старайся не принимать всё близко к сердцу. Мы и с этим разберёмся.

С полотенцем не голове и в любимой футболке возвращаюсь в комнату. Квартира встречает привычным порядком: ноутбук на столе, стопка бумаг, которые я обещала себе разобрать, и Азя, развалившаяся ровно там, где мне нужно было бы сейчас сидеть и работать.

— Азатот, это моё место, — сообщаю ей.

Азя открывает один глаз, медленно сворачивает хвост так, чтобы им захватить максимум площади стола и начинает им легонько помахивать, и только потом величественно перекатывается на подоконник. Спасибо, госпожа, за ваше великодушие.

Майло, наоборот, занимает минимум места: сворачивается калачиком у моих ног и делает вид, что он просто коврик. Но хвост всё равно иногда сдаёт его, подрагивая от переизбытка счастья.

— Так, — говорю я им обоим. — Нам нужно заработать на ваши консервы.

Я сажусь за ноутбук, открываю чистый документ. Ну, и музыка не помешает:

— Лариса?

— Да, Александра, я вас слушаю, доброго вам дня. Желаете послушать прогноз погоды на сегодня?

— Нет, спасибо — включи что‑нибудь нейтральное, — вздыхаю. — Без слёз и без оперы. Мы сегодня и так насмотрелись драмы.

Включается тихий фон — клавиши и струнные играют что-то этническое… похоже на ирландское вроде. Приятная, расслабляющая музыка.

Я прекрасно понимаю, что это абсурд: писать про такие драматические события под музыку для расслабления. Но без неё будет хуже. А мне нужно абстрагироваться. Нельзя всё пропускать через себя.

Беру телефон, включаю диктофон. Говорить вслух проще, чем сразу пытаться из себя вытащить идеальные фразы.

— Завод в Заводском районе… очень необычно — откуда бы ему там взяться… Соберись. Завод в Заводском районе Новограда снова в новостях, — произношу, слушая, как мой голос звучит в наушниках. — На этот раз — из‑за гибели шестнадцатилетнего школьника, который сорвался с крыши. Официальная версия — несчастный случай. Неофициальная — «место проклятое, давно пора его закрыть». Как всегда, правда, скорее всего, где‑то посередине. Да и получится ли её отыскать? Такую, которую можно людям рассказать:

«Граждане Новограда.

Есть вещи, о которых мы слишком долго предпочитали не говорить вслух. Наш город стоит не только на глине, бетоне и старых коммуникациях. Под ним — есть ещё один слой. Тонкий, как застиранная простыня, но от этого не менее реальный.

Во время той войны, которую мы называем Великой, сюда сходились поезда, шла техника, стекались раненые, происходили страшнейшие бои на протяжении очень большого срока. Слишком много людей уходило из мира именно здесь, на этих улицах, под этими крышами. Обычное посмертие не справлялось. И тогда между нашим миром и тем, что мы привыкли звать «там», образовалась прослойка — Лимб. Не ад и не рай, а зал ожидания: чтобы души, оторванные от тела раньше срока, не блуждали в поисках пути, а могли хоть как‑то дойти до положенных им врат.

Так бывает. Это не уникальная история. Иногда мир подстраивается под наше горе, чтобы мы сами не утонули в нём.

Странность в другом. Этот Лимб так и не закрылся. Там, где должен был зарасти шрам, осталась тонкая живая трещина. С годами завеса между нами и этим слоем истончилась. На шве поселились те, кому комфортно жить между мирами. Демонические сущности, черти, призраки — называйте, как хотите. Сами они себя никак не называют.

Теперь они создают карманы. Маленькие частные лимбы, которые врастают в наш бетон, цепляются за старые постройки, тянут к себе новые смерти, как корни тянут воду из почвы. В таких местах пол может внезапно «исчезнуть» прямо под ногами, воздух — сделаться гуще, чем должен, а случайность — повториться слишком много раз, чтобы продолжать называть её случайностью.

Не пугайтесь. На страже этого шва стоят те, кто об этом знает. В том числе — я. И Лука. Куратор местного участка, хранитель филиала Чистилища и мой… временами верный помощник.»

Я дочитываю вслух до слова «помощник», ловлю себя на том, что уже почти всерьёз подбираю ему должность, и захлопываю ноутбук ладонью.

— Ага, — бормочу, — сейчас запостим, и в лучшем случае меня сразу заберут в дурку. В худшем — поверят.

Делаю пару глубоких вдохов, снова открываю документ и выделяю весь этот красивый, честный текст, и начинаю заново.

— Ладно, Саша, соберись, — говорю себе. — Это лучше не оставлять даже в качестве посмертной записки на случай, что я однажды не вернусь с такого «завода».

Удаляю и возвращаюсь к сухому:

«На заводе в Заводском районе за последний месяц произошло два серьёзных инцидента…».

Пальцы уже стучат по клавиатуре, поспевая за речью. Это старый, отработанный режим: проговорить, и только потом начать печатать. Редактировать лучше всего после полного написания. Иначе мысль теряется. А редактировать всегда приходится очень много. То буквы лишние, то местами меняются почему-то, то мысль убежит так что не догонишь.

Я вставляю основные факты: дата, время, возраст мальчика, ссылка на то, что это второй серьёзный случай за месяц. Отмечаю: сварщик, сломавший ногу месяц назад; сторож, погибший неделю назад; теперь — подросток.

Потом — детали, которые видны только тем, кто был на месте: ограждение по колено; лестница, где никто не заменял ступеньки уже много лет; черная ленточка, которую не увидишь на общих планах.

В отдельный абзац уходит тёть Нина со своей кастрюлей:

«Если десять лет варить всё подряд в одной и той же кастрюле и ни разу её по‑настоящему не отмыть, однажды борщ начнёт вонять так, что никакие специи не спасут. И сколько ни говори «ой, борщ не удался», кастрюлю менять надо».

Я улыбаюсь сама себе. Да, это пойдёт в текст. Людям легче понять про старую кастрюлю, чем про лимб и ренегатов.

Телефон на столе вздрагивает. Параллельно с текстом я краем глаза смотрю на городской чат. Там всё ещё бурлит:

«Мой брат там работает, говорит, у них уже лет пять как всё по барабану»

«Да вы что, там ещё при СССР строили — раньше всё хорошо было, это сейчас всё развалили»

«Да ничё там нет, это идиоты малолетние, сами полезли, сами и виноваты, а теперь кто-то за их косяки отвечать будет»

Я выцепляю ключевые фразы, кидаю себе в заметки. Пара из них идёт в текст — анонимно, но по сути.

Галя тоже отписалась:

«За последние три года у нас с этого завода — постоянно есть пострадавшие. Переломы, черепно‑мозговые, ушибы всего, что можно ушибить.»

Делаю пометку в черновик:

«В приёмном отделении местной больницы уже научились отличать «заводских» травмированных по запаху машинного масла и специфической смеси страха и злости на лицах».

Слова сами цепляются друг за друга. За это я люблю свою работу: иногда они приходят сами, хотя иногда их приходится выковыривать по одному, особенно когда нет объективных причин, на которые можно свалить ситуацию, не выдавая реальных причин.

— Лавкрафт говорил, что самое милосердное — не видеть картину целиком, — бормочу себе под нос. — А мне деньги платят, наоборот чтобы я её собирала воедино, чтобы это не сделал кто-нибудь за меня. Хотя таких мало, кто может. И те тоже будут молчать.

Азя лениво поворачивает голову, смотрит на меня тем взглядом, в котором всегда чуть больше космической тоски, чем хотелось бы. Майло в ответ тихо поскуливает во сне, дёргая лапами. Снится, наверное, как он охотится… хотя может и улепётывает от кого.

Первые несколько абзацев текста готовы. Я перечитываю вслух, проверяю ритм, убираю слишком длинные фразы, добавляю уточнения. Потом перехожу к главному: не только к описанию, но и к позиции.

«Этот завод — не проклятый объект из страшилок про «чёрные дыры», а старый, уставший организм, который много лет уговаривают «потерпи ещё», вместо того чтобы лечить. Лестницы не ремонтировали, ограждения не усиливали, камеры меняли только в отчётах. И каждый раз, когда кто‑то падал, списывали на «несчастный случай».

Проблема в том, что «несчастные случаи», которые происходят на одном и том же месте с пугающей регулярностью, перестают быть случайностями. Они становятся системой».

Я облокачиваюсь на спинку стула, закрываю глаза на секунду. Остаётся ещё пообщаться с тем пареньком, что был в ту ночь с погибшим подростком. С ним я ещё поговорю. Не сейчас. И так понятно, где именно искать, единственное — может почувствовал что-то особое, или место какое выделил. Но, я и сама всё пойму, главное появится там в нужный момент.

Телефон снова вибрирует — новое личное сообщение.

«Саша, здравствуйте. Я от Максима Эдуардовича. Он просил написать вам, поделиться своими мыслями. Так вот — я работаю на этом заводе уже двадцать лет. Цех, про который вы пишете, у нас «на особом счету». Мы все его боимся, но начальству ничего конкретного, кроме своих тревог выдать не можем. Мы же тоже не дети малые, чтобы из-за каких-то страхов не работать. Может, теперь хоть кто‑то нас услышит и что-то изменится».

Я отвечаю коротко: «Здравствуйте. Думаю, на этот раз услышат. Спасибо вам за участие».

Потом добавляю в текст ещё один абзац, о том, как удобно делать вид, что «пока держится», пока носилки не вынесут очередного.

Ещё через полчаса черновик статьи готов. Я ставлю ей рабочий заголовок:

«Завод. Когда "несчастный случай" — не случайность»».

Артём потом, конечно, захочет сунуть туда «ад», «проклятие» и «шок-контент», но это мы с ним ещё обсудим. У меня своя эстетика. Забавно, что он всегда пытается впихнуть мистику туда, где она действительно есть, и даже более того — является причиной. Но ему об этом знать не обязательно. Однако слушать его теории о проклятиях довольно интересно, особенно когда сам знаешь правду.

Я отправляю текст в наш чат с Артёмом, с пометкой «на согласование», прикрепляю пару фотографий: лестница, крыша, контур на асфальте, вид двора.

Секунду сижу, глядя в монитор. Всё внутри чуть звенит — от концентрации, от злости, от кофе.

— Ладно, — говорю себе. — Официальную часть почти завершили.

Я сохраняю документ, закрываю ноутбук, встаю. Азя тут же переезжает обратно на стол, занимая освобождённую поверхность. Майло встаёт, потягивается, смотрит вопросительно.

— Да, да, — говорю им обоим. — Пора на работу. Опять. Надо проверить как там наш дядечка поживает.

Я забрасываю рюкзак на плечо, проверяю — блокнот, камера, пауэрбанк, таблетки, жвачка.

И иду вниз, в лифт, в подъезд, во двор, в свой любимый, живой Новоград.

Глава 7. Команда в сборе

Гараж дяди Саши — это многоцелевое место. Для остальных людей это автосервис, обычный, честный, добротный. Для своих, в число которых вхожу сейчас только я — мозговой центр и хранилище закрытой для чужих глаз информации.

Снаружи гараж дяди Саши выглядит так, как и должен выглядеть настоящий автосервис, уходящий корнями в начало века: ряд одинаковых боксов, аккуратные серые ворота, над ними скромные вывески про ремонт и «удаление вмятин без покраски». Никакого глянца — только серый бетон и более-менее покрашенный металл, которые уже знают, сколько машин через них прошло. В сравнении с большинством современных станций технического обслуживания он, конечно, выглядит невзрачно, но вполне достойно.

Три бокса подряд, все его. Не самый большой сервис, но и далеко не маленький. Дядя Гоша, он же Григорий, он же Палыч, пользуется заслуженным уважением среди местных, да и издалека иногда приезжают. Знают, что он не обманет, не заменит нормальную деталь на старую, и не будет чинить долго что-то, что устраняется за пару часов. На двери табличка «Автосервис» и нарисованная кем‑то маркером улыбающаяся морда с гаечным ключом вместо языка. Каждый раз, когда я вижу этого персонажа, у меня возникает ощущение, что он сейчас подмигнёт и скажет: «Заезжай, разберёмся». В этом месте всё немного помятое жизнью, но по‑домашнему надёжное — как сам дядя. Самый близкий мой человек… с давних пор.

Я стучу костяшками по металлу. Звук глухо отзывается внутри, как будто гараж — это большой пустой живот.

— Закрыто, — лениво доносится из глубины.

— Это хорошо, — отвечаю. — Никто мешать не будет.

Щёлкает замок, дверь открывается на ширину ладони. В проёме показывается дядина физиономия: хмурые брови, короткие седые волосы, тень от сигареты в уголке рта, которую он так и не закурил. Это у него часто — скорее атрибут. При виде меня лицо светлеет, и появляется улыбка, искренняя, а не дежурная.

— Ты чего это закрытый-то? — спрашиваю. — Средь бела дня.

— Набрал работы на неделю вперёд, не хочу, чтобы отвлекали. Кому надо — позвонят, пообщаемся.

Изнутри накрывает фирменный коктейль запахов: масло, бензин, прогретый металл, сварка, чай, табак и чуть-чуть дешёвого антисептика, которым дядя иногда вводит людей в заблуждение, что он заботится о гигиене.

Под потолком — лампы, некоторые мигают, как уставшие глаза, но, в целом, достаточно ярко — нет ощущения гаража, скорее именно сервис. В центре — «Волга» на домкрате, передок снят так, что видно внутренности: шланги, провода, железо. Рядом — ещё одна машина, знакомый серый «Фокус», мой. У него приоткрыт капот.

— Пациент скорее мёртв, чем жив? — киваю на свою.

— Не волнуйся, Саш, откачаем, — успокаивает дядя. — Не всё так плохо. Требуется пересадка топливного насоса. Жду. Ты же сама хотела «немного сэкономить». А за это приходится платить временем.

Я хмыкаю и протискиваюсь дальше. Справа — стеллажи: коробки с надписями от руки, маркером «БОЛТЫ», «ПРОКЛАДКИ», «ВСЯКОЕ», «МЕЛОЧЬ». Слева — верстак который видел слишком многое.

И на торцевой стене — она. Карта. Точнее с виду это нечто большое на стене, закрытое брезентом на салазках. Отодвигаю в сторону самодельную ширму и перед глазами предстает она — большая, ламинированная, с цветными отметками и линиями, карта. Впервые, когда я её сюда приперла, дядя фыркнул, что я «насмотрелась сериалов про ихних, американских, детективов». Потом мы вместе повесили её на стену, а через пару месяцев стало ясно: это уже не просто декорация, а наша общая головная боль, представленная в виде звёздочек, точек, линий.

Я почти автоматически иду к ней. Дядя идёт следом, вытирая руки о тряпку.

— Ты опять тут хозяйничала, — ворчит он, замечая новую россыпь цветных точек. — Хоть ключи тебе не давай.

— Нет уж, — отвечаю. — Раз я вынуждена расплачиваться такой ценой, то пусть хотя бы всё будет так, как я хочу.

На первый взгляд карта больше напоминает детские каракули. Будто ребёнка случайно оставили на час одного наедине с картой и набором фломастеров. Первый слой выглядит эстетично и упорядоченно, оно и понятно, это же не мы рисовали, но вот второй слой, тот, что наш — воплощение хаоса, но это только на первый взгляд, мы же знаем цену каждому красному кружочку, жёлтому квадратику, чёрным крестикам, стрелочкам, подписям.

Чуть в стороне, на «свободных» участках— стадионах, парках, скверах, пустырях аккуратные дядины пометки со стрелочками к определённым местам: даты, события, исторические короткие справки, какие-то иероглифы…

Дядя достаёт из кармана телефон, который издал скромный «дилинь». Посмотрел на экран, довольно хмыкнул, и убрал его обратно.

А вот и «наш» завод. Я уже тянусь к маркеру, чтобы сама ещё раз обвести его жирнее, когда от ворот доносится стук — «бом-бом», как будто кто-то кулаком по железу отбивает азбуку Морзе. Вроде и не слишком громко, не нагло, но настойчиво, и главное — в этих звуках есть какой-то узнаваемый рисунок, как кодовый стук.

Странно.

— Открыто, — кричит дядя, даже не оборачиваясь. — Если налоговая — мы всё равно по всем документам бедные, правильно?

Открыто? Не ты ли десять минут назад говорил, что «закрыто»? Ты кого-то ждёшь?

Дверь скрипит, впуская в гараж полоску дневного света и ещё один голос:

— Добрый вечер, дядь Федь, — спокойно говорит он. — Вызывали?

Я поворачиваюсь.

В проёме стоит мужчина лет тридцати с небольшим. Чуть выше меня, плечи нормальные — не как у качков с плакатов, но достаточно широкие. Волосы коротко стрижены, на висках — первые светлые нити. На нём обычные тёмные джинсы, кроссовки и свободная полуспортивная куртка, расстёгнутая, под ней — футболка. Если не приглядываться — самый обычный горожанин.

Но осанка и взгляд «от входа сразу по углам» выдают человека, который слишком долго носил пистолет на бедре или подмышкой.

— О, пришёл, — дядя явно доволен. — Я уже думал, ты передумал. Заходи, Алексей, знакомься. Это моя племянница. Та самая.

— «Та самая» — звучит очень настораживающе, — бурчу я, но любопытство уже сильнее усталости. — Саша, — представляюсь сама. — Журналистка, ходячая головная боль для разных инстанций.

— Алексей, — отвечает он, делая шаг внутрь. — Я из уголов… — на долю секунды запинается под моим взглядом, — уголовного розыска, но сейчас это к делу не относится. Звание — старший лейтенант. Для друзей и знакомых — Лёша.

Дядя довольно трёт подбородок. Ему явно нравится, как всё звучит.

— Это сын моего старого сослуживца, — поясняет он, глядя то на меня, то на Алексея. — Того самого, с которым мы по молодости успели... Много чего повидать. Маленьким тут бегал, гайки воровал. Теперь, видишь, — машет рукой, — с корочкой ходит, порядок наводит.

— По стопам, значит, почти, — киваю. — Хороший пример бывает заразительным.

Алексей улыбается краем рта. В этой улыбке нет ни стеснения, ни дешёвой бравады — спокойный, оценивающий интерес.

— Мы, можно сказать, заочно уже знакомы, — говорит он. — Ты — та самая просто «Саша», которой постоянно жалуются на разную «несправедливость» и «проклятые места»? Мне давал дядь Федя почитать. Занятное чтиво. По делу.

— Спасибо за лестный отзыв о моих свершениях, — отвечаю, делая быстрый книксен. — Вы тоже хотите подкинуть мне идею для статьи?

Он оглядывается. На верстак, на машины, на стеллажи. Взгляд, наконец, упирается в карту на стене. Там, где красные кружки и жёлтые квадраты уже начали выглядеть как аллергическая сыпь на теле города.

— А дядя вам не рассказывал? — спрашивает он спокойно.

— О чём ты мне должен был рассказать, дядь Федь? — поворачиваюсь к хозяину гаража и мило ему улыбаюсь. — У вас какие-то секреты от меня? Хочешь меня в полицию сдать? Я тебя с собой утащу — век воли не видать.

— Спасибо, племяшка, за честность, — бурчит он. — Буду знать.

— Да ладно, дядь Федь, — приобнимаю его и быстро чмокаю в щёку. — Я же пошутила.

— Ну хорошо, коли так, — он криво усмехается. — Но буду с тобой впредь осмотрительней.

— Как скажешь, — чуть более настойчиво смотрю на него. — Так о чём вы говорили, а мне не сказали?

Дядя немного смущённо переводит взгляд на Алексея. Тот едва заметно кивает, как бы одобряя, и сам берёт слово:

— Я ему всё рассказал, — спокойно говорит он.

Меня немного ведёт — приходится облокотиться о карту. Я отвожу взгляд от дяди и вижу, что ладонь легла прямо на новостройку в соседнем районе — моё первое «дело» в качестве проходчицы. Дом тот поставили на месте большой братской могилы, не упокоив тех, кто там лежал, и вылез мощный карман. Я тогда чудом оттуда ушла. Потом месяц отлёживалась и выводила себя из депрессии тоннами мороженого.

— Что ты сейчас сказал? — спрашиваю глухо. — Мне показалось…

— Тебе не показалось, Сашуль, — отвечает дядя.

— Но как так? — в горле першит. — Не посоветовавшись со мной?

— Я уже не могу, как раньше, проникать на закрытые объекты, лазить по крышам, — он пожимает плечами. — А одну тебя, совсем без подстраховки, оставить не могу.

Я понимающе смотрю на него.

— Тебе так и снятся эти сны? — спрашиваю тихо. — После всех наших вылазок. Ты перестал об этом рассказывать, я и подумала…

Он вздыхает, проводит рукой по лицу.

— Каждый раз, — признаётся. — И они никуда не уходят. Я их вижу всех. И тех, кого забрали, и тех, кто Староград оборонял. Они все ко мне приходят.

— Прости, дядь Федь, — слова сами вылетают. — Я думала, тебе… стало лучше.

В глубине души я, конечно, понимала, что такое не проходит само по себе. И раз уж ты оказался достаточно чувствителен к Лимбу, он тебя уже не отпустит. Меня хоть Лука защищает, чистит память, обрывает связи. А про дядю мне, видимо, было проще не думать. Думала, что само как-то рассосётся, устаканится.

Какая же я сволочь. Единственный родной человек на всём свете, а я с ним так.

— Прости меня, — говорю вслух и только сейчас по‑настоящему вижу, как он постарел за эти два года, что мы провели, ковыряясь в «чужой истории».

— Да ладно, племяшка, нормально всё, — отвечает он, глядя чуть мимо меня. — Ты на себя такую ношу взвалила, кто-то должен быть рядом. Я всегда буду. Я не уйду. Но тебе нужен ещё кто-нибудь достаточно сильный, кто тебе не только словом поможет, но и плечо подставит.

Он смотрит на меня, потом переводит взгляд на Алексея и продолжает:

— Я думаю, что таким плечом тебе станет Лёшка. Я тебе уже говорил, что он сын моего сослуживца, который меня еле живого вынес на себе из‑под огня. Я ему доверяю полностью. И жизнью ему обязан. И самого Лёшку я знаю с тех пор, как он под стол пешком ходил — он хороший парень. Ему можно доверять.

Алексей благодарно смотрит на Фёдора Константиновича и чуть смущённо улыбается:

— А мне отец немного по-другому рассказывал, — замечает он.

— Как же? — Дядя прищуривается.

— Что это не он вас спас, а вы его, — пожимает плечами Алексей.

— Это другая история, — отмахивается дядя. — Там много случаев было. Мы счёт не вели.

Я всё ещё не могу до конца осознать услышанное.

— Всё равно не пойму, — качаю головой. — Ты просто взял и рассказал ему, пусть и человеку, которому можно доверять, всё о наших делах? И что ты? — поворачиваюсь к Алексею. — Ты просто взял и поверил? Это же со стороны звучит как бред сумасшедшего.

Лёша смотрит на меня прямо, не отводя взгляда, и спокойно улыбается:

— Да, — отвечает коротко.

— Офигеть, — вырывается. — Простите мой французский. Не могу поверить. И что дальше? Ты пришёл нас арестовать?

— Ни в коем случае, — качает он головой. — Я помогу вам. Точнее, хочу помогать вам всегда.

— Что это за аттракцион невиданной щедрости?

Мне кажется, я на самом деле возмущена, но до конца не могу разобраться в своих чувствах. Нужно немного выдохнуть. Это уже произошло, тайна раскрыта. Теперь о моих… наших с дядей делах знает ещё один человек. С чего такие желания?

— Я же полицейский, — пожимает он плечами. — Моя работа — защищать людей. Не важно, какими методами.

— Я тебя умоляю, — морщусь. — Что за шаблонные фразы? Ты не на присяге. Или что там у вас…

— Присяга, — подтверждает он. — Но ничего странного. Я же не на ровном месте вызвался вам помогать. Я много раз сталкивался с… — он подбирает слово, — необъяснимыми вещами. Я и сам уже подумывал о сверхъестественном. И делился этими мыслями с Фёдором Константиновичем.

— Так и было, — кивает дядя. — Он много раз рассказывал, и я понял, что это наш шанс.

Алексей снова смотрит прямо на меня:

— Я хочу вам помогать, — говорит. — Помогать защищать всех жителей нашего города и области от этих сущностей.

Я вздыхаю, чувствую, как усталость смешивается с каким‑то странным облегчением.

— Ну ладно, — говорю. — Всё равно уже ничего не изменить. Мне твой труп даже увезти не на чем, машина в ремонте, вон стоит, — устало махаю в сторону своей ласточки с открытым капотом. — Да и ты же сопротивляться, наверное, будешь.

— Наверняка, — улыбается он. — Дядя довольно точно тебя описывал. Ты и правда такая.

— Какая? — Уточняю. — Злая? Циничная?

— Красивая, — отвечает спокойно. — И прячешься за своими шутками, как за щитом.

— Ох, спасибо тебе на добром слове, молодой человек, — автоматически делаю книксен. И откуда у меня эта новая привычка? Надо переставать смотреть исторические сериалы. Саша, соберись.

Продолжаю уже деловым тоном:

— Ладно. Давайте тогда ближе к делу. У нас не так много времени. Если сущность вышла на открытую охоту — значит, она уже хорошо там закрепилась и будет с каждым днём становиться всё опаснее.

— Да, приступим, — с готовностью подхватывает Алексей. — Я готов. Введите меня в курс дела.

Он поворачивается к карте:

— Вот это что? — кивает на скопление отметок. — Вы отмечаете свои прошлые дела? Или изучаете район в поисках потенциально опасных участков?

— О, да к нам действительно следователь подъехал, — хмыкаю. — Сразу видно по замашкам.

— Я оперуполномоченный, а не следователь, — уточняет он, но без обиды. — Думаю, вы и сами понимаете разницу.

— Да, — киваю. — Я смотрела «Глухаря».

Слегка прищуриваюсь, придирчиво его разглядывая.

— Ты из тех, кто кошмарил бы район, будь мы сейчас в сериале, правильно?

— Это вряд ли, — усмехается. — Да и сериал далёк от реального положения дел.

— Ну, на то он и сериал. Чтобы обманывать наши ожидания.

Дядя всё это время стоит, слегка опершись на верстак, и с интересом следит за перепалкой.

— Смотрю, вы сработаетесь, — наконец комментирует он.

— Это ещё не факт, — искоса гляжу на него. — Но ты же не оставил нам выбора, правильно?

Поворачиваюсь обратно к карте:

— Да, мы здесь отмечаем всё, что успели заметить, — говорю, проводя пальцем по кружкам. — Кое-что мы уже зачистили. Это отмечено крестиком. Ещё помечаем участки, где точно сохранились старые постройки времён войны. Такие места притягивают ренегатов. Только на них они могут закрепиться и отгородиться от общего Лимба, стать недоступными для Луки.

— Лука — это кто? — уточняет Алексей.

— Так, значит, ты ему не всё рассказал? — повернувшись к дяде, улыбаюсь. — Лука — это наш помощник… или мы его помощники. В общем, напарник мой. Наш. Не знаю точно кто он. Может тоже демон, как и эти, сущности, ренегаты… Раз Чистилище. А может ангел… он ни разу не дал мне прямой ответ.

— В смысле демон? — Алексей чуть дёргается. — Как в священных писаниях? Они существуют?

Уверенность в голосе резко даёт трещину. Он опускает взгляд в пол, потом — на карту, потом — на дядю. Тот ему снова слегка кивает, как бы подтверждая: «она не шутит».

— Существуют, — подтверждаю. — А почему тебя именно это так удивило? Само по себе существование Лимба и мои погружения в мир, где сохранился ещё частично вид довоенного Старограда, уже должны были тебя настроить на нужный лад.

— В целом — да, — он проводит ладонью по затылку. — Так и есть. Но одно дело — какой‑то абстрактный Лимб, сущности, в которых не так уж сложно поверить, и совсем другое — демоны. Я давно подозревал, что за этим стоит что-то такое, но одно дело — догадки… Постой‑ка, может, это не совсем то, о чём я подумал… Это именно те демоны, что в священной книге упоминаются? Когда один из ан…

Он запинается, глаза расширяются ещё больше.

— Постой. А ангелы? Они тоже существуют?

— Я ни одного не видела, — честно отвечаю. — Но да, Лука говорил, что и они есть. Просто на Землю они редко приходят.

— Я ничего уже не понимаю, — он отступает на шаг, ищет чем бы опереться и натыкается на стул. Садится. — Мне нужно переосмыслить это всё.

— Согласна, — киваю. — Слишком много информации для одного раза.

Делаю голос мягче:

— Давай так: ты сейчас идёшь домой. Переспишь с этими мыслями и завтра придёшь сюда. Мы уже более подробно поговорим, хорошо?

Он поднимает на меня взгляд. В нём — мешанина из усталости, протокольного долга и детского «мне страшно, но интересно».

— Да, как скажешь, — кивает. — Так будет лучше.

— Только не затягивай, — предупреждаю. — У нас не так много времени. Завтра вечером нам уже бы сходить на пробный «спуск». Мне нужно посмотреть, как ты справишься.

— Я неплохо тренирован, спортом занимаюсь, — рефлекторно выпрямляется он.

— Да не в этом дело, — хмыкаю. — Дядя, например, через меня чувствовал всё, что в кармане и в Лимбе происходит — сущностей, души тех, кого они забрали, отголоски войны. Это тяжело. Не знаю, как будет у тебя, а нам нужно быть уверенными, что ты не упадёшь в обморок рядом со мной.

— Хорошо, договорились, — серьёзно отвечает он. — Во сколько мне прийти?

— Отдохни нормально, — советую. — Или у тебя работа?

— Я отпуск взял, — чуть смущённо улыбнулся. — Так что свободен.

— Отлично, — киваю. — Отдохни днём, у меня тоже есть кое-какие дела. Часам к трём приходи сюда.

Он поднимается, оглядывается ещё раз на карту, на дядю, на меня. Похоже, в его внутренней картине мира сегодня добавили пару новых измерений.

— Тогда до завтра, — говорит. — Спасибо… что… доверились. Я не подведу.

— Увидим, сразу сложно сказать, — бросаю ему вслед. — Но, в любом случае ты точно сможешь быть полезен.

Он улыбается — чуть нервно, но по‑настоящему — и уходит. Дверь гаража закрывается за ним с коротким скрипом. Свет из щели над порогом гаснет. Остаёмся мы с дядей и картой, на которой красных кружков не стало меньше.

Какое‑то время мы просто молчим. Дядя чешет затылок, я смотрю на свою машину с открытым капотом.

— Ну вот, — тихо говорит он. — Ещё один сумасшедший в нашей компании.

— Нам их как раз не хватало, — отзываюсь я. — Я и так иногда сама не верю во всё происходящее.

Он усмехается, но взгляд у него тёплый.

— Ты как? — спрашивает. — Не сильно на тебя навалилось?

— Как обычно, — пожимаю плечами. — Сначала лимб, потом завод, теперь ещё и опер в нагрузку. Нормальный день.

Он молчит. Я знаю это молчание — оно значит, что он собирается сказать что-то, что ему трудно.

— Саш, — начинает он. — Ты прости меня, что я Лёшке рассказал. Про лимб, про тебя, про всё.

Я поднимаю голову.

— Я понимаю, что не спросил, — продолжает он. — Но я уже не могу, как раньше. В карман с тобой — не полезу. Я тебе там обуза буду. А ты одна — тоже не справишься, если что-то пойдёт не так. — Он отводит взгляд. — Я должен был кого-то найти. Кто сможет тебя прикрыть, если я не смогу. Лёша — парень надёжный. Он не подведёт.

Я смотрю на него. Он выглядит старше, чем обычно. Усталым. Таким, каким я не люблю его видеть.

— Я не злюсь, — говорю я. — Правда. Я понимаю. И... наверное, ты прав. Одной мне было бы тяжело.

Он выдыхает — будто держал воздух всё это время.

— Спасибо, Саш.

Я отрываюсь от карты, подхожу к нему и коротко обнимаю.

— Я домой, — говорю. — Азю с Майло покормить, самой поесть, надо приготовить что-нибудь для разнообразия… — я замолкаю. — Хотя кого я обманываю.

— И поспать, — добавляет он. — Не забудь.

— Попробую, — криво улыбаюсь я.

Выбираюсь наружу. На улице уже темнеет, огни Новограда загораются по одному — отличный был бы кадр для нуарного ретро-фильма.

Я иду к дому, и с каждым шагом внутри всё сильнее крутится одна мысль: завтра я буду кого-то нового испытывать на прочность. Выдержит ли его психика? Очень надеюсь.

У нас не так много вариантов. И времени.

Глава 8. Дом и животные

Дом встретил меня тишиной и тёплым светом из прихожей. Удобная штука — автоматический включатель света, реагирующий на движение. Но, иногда, конечно, так заколебает, что зла не хватает. То ли характер показывает, то ли барахлит. Всё-таки без обычного включателя не обойтись, особенно, когда много времени проводишь в коридоре, убираешься, например. Постоянно активно двигаться приходится, иначе он начинает думать, что в коридоре никого нет.

— Я дома, — объявила я в пустоту.

Из комнаты тут же вылетел Майло. Не прибежал — именно вылетел, как шар для боулинга, сбивая по пути всё, что, по его мнению, плохо лежит, включая мои ноги.

— Я скучал! — сообщил он задними лапами, отбивающими чечётку по плитке. — Ты ушла навсегда! Я думал, ты умерла! Где еда? Ты принесла еду? А еда будет? А можно я тебя оближу? Я уже облизал!

Я почти уверена, что примерно такой поток мыслей у него в голове в это время.

— Привет, мой хороший, — сказала я, почесав его за ухом. — Ты — молодец. Я — жива. Еда — будет.

Азя появилась минутой позже. Не вышла — соизволила материализоваться в дверном проёме кухни, как видение из другого, более высокоорганизованного мира. Сначала замерла, глядя на меня в упор — проверила, что я действительно здесь, что я настоящая. Потом, убедившись, что всё в порядке, она зевнула — широко, с достоинством, показав розовый язык и острые клыки. И медленно, с той особой грацией, которая бывает только у кошек после долгого сна, потянулась: выгнула спину дугой, вытянула передние лапы до хруста в суставах, потом задние — и замерла в этой растяжке на пару секунд, будто проверяя, все ли части тела на месте и готовы к новому вечеру. Закончив, она брезгливо стряхнула с лапы невидимую пыль, поджала хвост трубой и только тогда соизволила подойти ближе.

Смерила меня взглядом, который я расшифровала так: «Вернулась. Молодец. Можешь приступать к кормлению высокопоставленных персон».

— Прекрасно выглядишь, — сказала я ей. — Как всегда прекрасна. Как всегда величественна, и, как всегда, высокомерна.

Азя чихнула. Видимо, она согласилась с моей оценкой.

Пора побыть хорошей хозяйкой, а накормить своих подопечных.Сама потом поем. Майло уже наворачивал круги то вокруг моих ног, то вокруг собственной оси, такой интенсивности, что я боялась потерять равновесие. Я открыла шкаф, достала пакет корма, и ровно в этот момент в комнате воцарилась та особая, концентрированная тишина, которая бывает только когда два хищника замирают перед кормёжкой.

— Так, — сказала я, — без драки. Майло — твоя миска справа. Азя — твоя слева. Если кто-то лезет в чужую тарелку — будет наказан.

Майло понятия не имел, что такое «наказан», но слово «без» уловил чётко. Азя просто ждала, с видом королевы, которой не пристало торговаться с прислугой. Да, я и сам не знала, что такое «наказание» для своих любимцев, никогда такого не практиковала, но сказать, вроде как должна была… для ритуала.

Я насыпала. Первые несколько секунд в квартире слышен только хрумкающий оркестр. Я стояла и смотрела на них, и в груди что-то мягко отпускало. Завод, толпа, мёртвый мальчик, ржавые перила и липкое чувство «там что-то не так» — всё это оставалось за дверью, на лестничной клетке, среди уличной, и заводской, пыли. Здесь — были только они и я. Это — моя обитель, моя келья, моя крепость.

— Ладно, — сказала я уже себе. — Теперь я.

Холодильник встретил меня честным признанием в том, что магии не существует. И для того, чтобы там появлялись продукты, придётся всё же сходить в магазин…

Или заказать продукты онлайн. Спасибо тебе, цивилизация!

Я достала телефон, плюхнулась на табуретку и открыла приложение. Пальцы забегали по экрану сами — настолько привычно, что я могла бы делать это с закрытыми глазами.

— Так, — бормотала я себе под нос. — Курица. Картошка. Лук. Морковь. Это основа. Без базы никуда.

Добавила в корзину.

— Ещё чеснок. Чеснок… Ну приправки то у меня должны быть. Не совсем же выпала из реальности. Просто пару дней ничего не готовила. Сделаю суп.

Майло, услышав слово «суп», поднял голову и уставился на меня с надеждой.

— Тебе нельзя, — строго сказала я. — У тебя корм есть. Попозже тебе вкусняшку дам. Консерву. А супы это для людей. Ты вообще-то хищник. Веди себя соответственно.

Майло вздохнул и положил голову обратно на лапы, всем видом показывая, как с ним несправедливо обходятся.

— Да, да, — рассеянно ответила я, добавляя в корзину яблоки, бананы и пачку печенья без сахара. — Я чудовище. Я уже смирилась. И ты смирись.

Пальцы замерли на секунду, а потом добавили ещё:

— Точно. Греческий йогурт. Куда же без него.

Ещё пара тычков по экрану — и заказ ушёл в обработку с обнадёживающим статусом: «Доставка через 30–40 минут».

Я отложила телефон, обвела взглядом кухню и поняла, что за эти полчаса можно сделать что-то полезное. Например, просто посидеть и ничего не делать. С чем я, на мой взгляд, отлично справилась.

Телефон пиликнул минут через тридцать. Курьер был на месте.

— Здравствуйте, код от домофона 1897, — сказала я в трубку. — Четвёртый этаж, налево.

Щелчок замка, гул лифта. Я приоткрыла дверь и высунулась в коридор — как раз вовремя, чтобы увидеть, как из лифта выходит парень лет двадцати с уставшим лицом, наушником в ухе и двумя тяжело набитыми пакетами в руках.

— Заказ на Александру Ковальчук? — уточнил он, сверившись с экраном телефона.

— Он самый, — кивнула я, принимая пакеты. Тёплые, пахнут свежим хлебом, зеленью и чем-то родным. — Спасибо большое!

— Пожалуйста, — кивнул он и, не дожидаясь закрытия двери, уже набирал следующий заказ в телефоне, уходя обратно в лифт.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и пару секунд просто держала пакеты в руках. В них была обычная, мирная, человеческая жизнь. Картошка, лук, курица. Никаких карманов, никакого лимба, никаких ренегатов. Просто ужин.

Я пронесла добычу на кухню и с победным стуком водрузила пакеты на стол.

— Ну что, давай посмотрим, что там у нас, — сказала я, с наслаждением развязывая первый пакет. — Оп-па!

Я вытащила курицу, и водрузила её сразу на разделочную доску. Следом на стол полетели остальные продукты. Пакет шуршал, продукты выстраивались в ряд — и с каждым новым предметом на душе становилось спокойнее.

Майло уже сидел у моих ног, выполняя роль пылесоса и швабры, моментально уничтожая все следы падающих крошек. Азатот, с присущей ей грацией, обошла стол по периметру, обнюхала пакет хлеба, чихнула и удалилась с видом «сами это жрите. А курицу — приготовить и подать к лежанке».

—Лариса?

Голос разносится по пустой квартире, и на секунду мне становится смешно: если бы не дядя, и теперь Алексей, интересный кстати экземпляр… Отвлеклась. Да, если бы не они, то единственные кто меня окружает это животные, демон, или кто бы он там ни был, и голосовой помощник. Как изгой, беседующий со своим мячом.

— Добрый и вам вечер, Саша, — откликается Лариса. — Я скучала. Вам как обычно, или хотите чего-то нового?

— Нет, сегодня я решила поиграть в нормальную хозяйку, — усмехаюсь я. Если так дальше пойдёт, то я ещё и приберусь дома как следует. Хотя кого я обманываю. — Давай мою музыку под готовку?

Пауза. Лариса молчит дольше обычного — будто переваривает запрос. Потом выдаёт:

— У вас нет такого плейлиста.

Я замираю. Смотрю на плиту, на пустую кастрюлю, на разделочную доску, которая пылится в углу уже бог знает сколько времени. И понимаю: она права. У меня действительно нет плейлиста «под готовку». Потому что я не готовлю. Я разогреваю доставленную курьером еду, завариваю что-то быстрого приготовления или полуфабрикаты, перехватываю на бегу. Я живу на подножном корме и кофеине, как студентка, которой мать забыла положить в сумку бутерброд.

— Да уж, — выдыхаю я. — Видимо, я действительно редко готовлю.

Смотрю на свои руки. Нормальные руки. Могли бы резать овощи, мешать суп, лепить котлеты. Вместо этого они только и делают, что стучат по клавиатуре да сжимаются в кулаки, чтобы надрать задницу очередному демону.

— Ладно, — говорю я решительнее, чем чувствую. — Не будем менять традицию, создадим новую. Включи что-нибудь пободрее. Что-то из старого… наподобие рока, но лёгкого.

— Принято, — отвечает Лариса с ноткой одобрения. — Лёгкий рок по вашему запросу.

Из колонок на столе выплёскивается гитарный перебор. Сначала тихо, будто пробует воздух в квартире на вкус, потом увереннее вступает мягкий бас, и наконец голос, чуть хрипловатый, с ленцой, которая заставляет плечи сами собой опуститься и расслабиться.

Я стою посреди кухни и слушаю. Пальцы начинают отбивать ритм по столешнице. Внутри что-то оттаивает, как масло на горячей сковороде.

— Лариса?

— Да.

— Что это играет?

Она не отвечает сразу — даёт песне отзвучать ещё несколько тактов. Потом, с идеальной дикцией человека, который выиграл бы «Что? Где? Когда?» в своей прошлой жизни:

— «Six Feet Under the Ground» — Джей Смит.

Я фыркаю. Стою посреди кухни, собираюсь готовить себе нормальный ужин в первый раз за последний, наверное, месяц, а в колонках играет «Шесть футов под землёй».

Да уж. Лучше и не придумаешь. Даже Лариса, кажется, решила пошутить.

Но, с другой стороны, звучит здорово. Темп приятный — не галоп, не похоронный марш, а ровная, уверенная поступь.

— Оставим, — говорю я. — Идеально подходит.

Майло согласно вильнул хвостом.

— Так, — я прищурилась, оценивая расклад. — Суп, это, конечно, здорово, но мне почему-то захотелось макарошек. А кто я такая, чтобы с собой спорить? Правильно, я это я. Значит я права…

Да уж… поспать бы тебе Александра Андреевна. Но сначала всё-таки макарошки. Хватит уже отлынивать. Это не так уж и долго.

Быстренько разделала курицу, отложила ножки, крылья и филе в миску. Остальное отправила в морозилку — пригодится на бульон. Вдруг я когда-нибудь всё-таки решу приготовить суп? Поставила воду для макарон. Присолила.

Выложила все ингредиенты рядышком, в рядок перед доской. Нож привычно лёг в руку. Лук пошёл кольцами, курица — кубиками, а морковь отправилась в холодильник — и без неё будет вкусно. Это компромисс. Сковорода зашипела, масло разбежалось золотистыми дорожками, и квартира наполнилась тем самым запахом, который я уже начала забывать и который я очень люблю: домашняя еда, уют, дом.

Когда макароны сварились, а курица с луком превратилась в нечто румяное и пахнущее чесночком, я наложила себе полную тарелку, плеснула сверху соевого соуса, потому что это соевый соус, а это макароны с курицей — хотя о чём это я… соевый соус всё делает вкуснее. В разумных пределах, конечно. Налила себе слабо заваренного чая, с лимоном, в большую кружку и пошла на балкон.

Балкон встретил меня вечерней прохладой. Солнце уже село, и город переключился на ночной режим: зажглись окна, город стал потише. Двор утих — дети разошлись по домам, мамочки укачивали младших, бабки у подъезда разошлись по своим телевизорам. За что я люблю наш город и, конкретно, мой район, так это за тишину. Это, конечно, не та оглушающая тишина пригорода или деревни, но тоже неплохо. Разрывают её лишь редкие лихачи на своих тарахтелках.

Я села в дюбимое кресло, поставила тарелку на столик и просто сидела какое-то время. Не ела. Смотрела.

В небе над Новоградом зажигались первые звёзды. Настоящие. Не те, что Лука рисует в своих декорациях. С лёгкой рябью и редким мерцанием.

— Хороший город, — сказала я вслух. — Со сложной судьбой. Но хороший. Родной.

Майло, успевший устать от ожидания еды, уже свернулся клубком у меня под боком на кресле. Я сдвинулась, освобождая ему место, и он благодарно вздохнул. Позже наложу ему консервов. Как обещала.

Азя вышла на балкон следом. Не для того, чтобы сидеть со мной — для того, чтобы проверить, не пропустила ли она что-то важное. Походила по краю, понюхала воздух, демонстративно повернулась хвостом и ушла обратно в комнату.

Я наконец начала есть. Макароны были слегка переварены, курица — чуть суховата, но соевый соус решил обе проблемы. С голодухи и это залетает на ура.

Я ела и смотрела на город. Где-то там, за крышами домов, за рекой, за гаражным кооперативом дяди, — стоял завод. Чёрный, огромный, с притаившимся карманом под фундаментом. И в этом кармане сидел кто-то, кого я должна была найти.

Но не сегодня.

Сегодня я сидела на балконе, доедала макароны, рядом тёплым боком прижимался Майло, и мир был временно целым.

Я отставила пустую тарелку, сделала глоток остывшего чая из кружки, которую принесла с кухни не глядя, и подумала:

— Пошли спать, — сказала Майло. — Завтра будет тяжёлый день.

Он зевнул, подтверждая, и потрусил в комнату, где уже заняла позицию на подушке Азя.

Я задержалась на балконе ещё на минуту. Вдохнула ночной воздух — каждый раз как первый. Что же в этом такого есть? Не объяснить. Но вкусно.

— Новоград, — сказала я городу. — Подержись ещё немного. Я скоро вернусь.

И пошла наложить консервов на ночь своим любимцам. А потом — спать.

Глава 9. Староград

Тепло.

Не в комнате — просто тепло. Будто кто-то укрыл меня одеялом, которого я не просила, но очень ждала.

Я открыла глаза и сразу поняла: это не моя спальня.

Никаких стен, и много солнца.

Я сидела на деревянной скамейке в парке. Красивом, ухоженном, старом, с высокими тополями и клумбами, где цветы посажены с той аккуратной любовью, которая бывает только у бабушек и у города, который себя уважает. Дорожки посыпаны гравием. Чуть поодаль — беседка, увитая диким виноградом. В ней играл оркестр — негромко, духовой, что-то бодрое и… довоенное.

Рядом сидел Лука.

Он был одет непривычно: светлый льняной костюм, шляпа, которую он держал в руках. Волосы убраны назад. Он смотрел на детей, бегающих по лужайке, и улыбался — не той своей кривой улыбкой, а спокойной, почти человеческой.

— Где мы? — спросила я шёпотом.

Слова прозвучали глупо. Я была не в той реальности, где этот вопрос имел смысл.

— В Старограде, — ответил он. — Третье мая 1926 года. Третий день гуляний.

Я моргнула.

Вокруг кипела жизнь. По центральной аллее шла толпа — с флагами, с воздушными шарами, с детьми на плечах. Женщины в светлых платьях, мужчины в костюмах, многие с красными бантами на груди. Кто-то нёс транспарант с надписью: «Мир, труд, май».

Из-за поворота выехал трамвай. Необычный — весь в гирляндах и бумажных цветах, а на площадке сидели музыканты и играли что-то весёлое. Люди смеялись, махали руками, трамвай звонил — мелодично, празднично.

— Это ты для меня такую картинку собрал? — спросила я, всё ещё не веря. — Ты, конечно, молодец, но это слишком… реально.

— Нет, — ответил Лука. — Это настоящий Староград. Один из дней. Ты хотела увидеть, каким он был. Я показал.

— Я не просила.

— Ты думала об этом. — Он чуть повёл плечом. — Когда смотрела на завод. Когда говорила про город. Я умею слушать не только слова.

Я замолчала.

По лужайке пробежала девочка лет семи — с двумя косичками, в белом платье, перепачканном травой. Она смеялась, и смех её был таким звонким, что у меня что-то сжалось в груди. За ней бежал мальчик, чуть постарше, с бумажным самолётиком.

— Посмотри на них, — тихо сказал Лука. — Они не знают, что будет через пятнадцать лет. Что многие из них не доживут до сорок первого. Что город, который они любят, станет руинами. А потом — вместилищем лимба.

Я перевела взгляд на него.

— Ты это показываешь, чтобы мне было больнее?

Он повернул голову. Медленно. Не сразу.

— Нет.

Помолчал. Перевёл взгляд на аллею, где девочка в белом платье ловила ртом мыльные пузыри, пускаемые мальчишкой.

— Я показываю, чтобы ты знала, за что борешься, — он говорил негромко, но чётко. — Ты видела Староград мёртвым. Теперь ты видишь его живым.

Я проследила за его взглядом. Девочка смеялась. Солнце запуталось в её волосах.

— Зачем? — Я поправила воротник — солнце припекало, а мне почему-то было зябко. — Нет, пойми меня правильно — это очень приятно. Но я немного недопонимаю, к чему это. Ты никогда такого не делал.

Он опустил взгляд на свои руки. Пальцы дрогнули. Сжались в кулак.

— Не все из тех, кого забрала война, смогли дойти до пункта назначения.

Голос стал глуше. Тверже. Будто он заставлял себя говорить.

Я обернулась к нему.

— Что? Ты ничего такого не говорил.

— Сейчас говорю. — Он поднял глаза. В них не было привычной спокойной темноты. Было что-то другое. — Я чувствую в тебе растущее сомнение.

— Я устала.

— Именно. — Он подался чуть вперёд, локтями на колени. Сцепил руки в замок. — Ты устала и сомневаешься, нужно ли всё это. «Может, просто сдаться и пусть забирает меня» — твои мысли?

Я отвернулась. На лужайке мальчишки гоняли мяч. Кто-то из них забил гол — и компания взорвалась криками.

— Ты сам знаешь ответ.

— Да, знаю. — Он выпрямился. Помолчал. — И решил показать тебе правду.

Он смотрел вперёд, на аллею, на людей — но видел, кажется, что-то другое.

— Многих из этих душ перехватывали по пути. — Он сжал переносицу пальцами, резко, почти с досадой. — Я должен был уследить. Не уследил. Они стали первыми кирпичиками в фундамент карманов.

Я молчала. Рядом прошла женщина с авоськой — в ней торчали батон и букет сирени. Она улыбнулась нам. Лука кивнул в ответ. Улыбнулся даже — уголками губ. Но когда она прошла, желваки снова заходили на скулах.

— Я клятвенно обещал следить за ними, — голос сел почти до шёпота. — Даже когда лимб схлопнулся. Даже когда война закончилась. Я должен был вести их. Закрыть завесу раньше.

Он провёл рукой по лицу. Устало. Не так, как я привыкла его видеть, — по-человечески.

— Не успел.

Повисла пауза. Где-то вдалеке оркестр заиграл новую мелодию — вальс. Люди закружились на временном дощатом полу, прямо на траве.

Я выдохнула.

— Слов нет. Хотя, конечно, я предполагала это. Просто старалась не думать. — Я помолчала, наблюдая за танцующими. — Да и какая разница — они или новые жертвы Новограда?

— Ты совершенно права. — Он усмехнулся — горько, уголком губ. — Жизнь есть жизнь.

Он откинулся на спинку скамейки, подставив лицо солнцу.

— Но для открытия кармана требуется больше душ, чем для их поддержания. Когда я не уследил — их хватило на первый. А потом пошло-поехало.

Я повернулась к нему. Солнце светило ему прямо в глаза, но он не щурился.

— Как много?

Он медленно повернул голову. Посмотрел на меня в упор.

— Много.

Где-то в стороне грянул духовой оркестр. Толпа зааплодировала. Дети закричали. Над площадью взлетели разноцветные ленты серпантина.

Лука смотрел на них. А я смотрела на него — и видела, как свет падает на его лицо. Как он молчит. Как держит этот груз.

Один. Уже много лет.

Я сидела и смотрела на эту идиллию, и мне было одновременно тепло и больно.

— Ты часто сюда приходишь? — спросила я.

Лука помолчал.

— Иногда. Когда тоскую. — Он чуть усмехнулся. — У хранителей тоже бывает тоска. Только нам нельзя её показывать.

— А ты показал.

— Тебе — можно.

Мы замолчали.

Мимо прошла пожилая пара — он в соломенной шляпе, она с корзинкой, они о чём-то переговаривались и улыбались. Я поймала себя на том, что улыбаюсь тоже.

— Лука, — сказала я. — А почему ты вообще согласился стать хранителем? Ты же мог не брать эту ношу.

Он посмотрел вдаль, на трамвай, который снова проехал мимо, звеня и качаясь.

— Потому что я тоже любил этот город, — ответил он. — Когда я был человеком.

Я замерла.

— Ты был…

— Давно. Очень давно. — Он чуть пожал плечами. — Я не помню своего лица. Я не помню имени. Но я помню, как пахли липы в мае. Как вкусно пахли пирожки из той будки у парка. Как я влюбился первый раз — на этой самой скамейке, где мы сидим. — Он погладил деревянную спинку. — Я помню этот город. Поэтому я его охраняю. Даже после жизни.

У меня защипало в носу.

— Ты никогда не рассказывал.

— Ты никогда не спрашивала.

Оркестр заиграл что-то медленное. Пары вышли на танцплощадку. Воздух был наполнен запахом сирени, майской свежести и счастья.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что показал.

— Не за что, — ответил Лука. — Ты — мой проходчик. Ты должна знать, что охраняешь. Не просто стены. А вот это. — Он обвёл рукой парк, смех, трамвай, детей. — Жизнь, какой она была. И какой может быть снова.

Я выдохнула.

— Завтра — завод, — сказала я.

— Знаю.

— Я боюсь.

— Я провожу тебя до входа. Дальше — ты сама.

— Я знаю.

Мы посидели ещё немного, глядя на танцующие пары. Я запомнила всё: запах сирени, светлое платье девочки с косичками, мелодию оркестра, руку Луки на спинке скамейки. Я знала, что проснусь — и этого не будет. Но я запомню.

— Иди, — тихо сказал Лука.

Мир начал таять. Цвета стали мягче, звуки — тише.

Перед тем как я провалилась обратно в свой сон, я услышала его голос:

— Возвращайся, Саша. Мы ещё посидим здесь. Вдвоём.

***

Я открыла глаза.

Надо мной — привычный белый потолок, сбоку — тёплый бок Майло, на подушке — свернувшаяся клубком Азя.

В комнате пахло ночью.

Я повернулась на бок и улыбнулась в темноте.

— Обязательно, — сказала я шёпотом. — Я вернусь.

И провалилась в сон — спокойный, без сновидений.