Проходчик (Рота Его Величества)

Пролог

Пролог

Голос в трубке был по-мальчишечьи звонким.

− Илья Степанович Князев?

− Угу! − подтвердил я, протирая глаза.

− Тысяча девятьсот восемьдесят второго года рождения?

− Наверное! − согласился я.

− Родились в N?

− Вроде. Вы-то кто? − спросил я, завершая процесс пробуждения.

− Нотариус, веду поиск наследника.

− Меня? − не поверил я.

− Именно! − подтвердил обладатель мальчишечьего голоса

− И чего я унаследовал?

− Дом! − сообщил нотариус.

«От кого?» − хотел спросить я, но прикусил язык. Какая разница? Голодному не важно, кто его кормит.

− Едва вас разыскал, − пожаловался нотариус. − По месту регистрации не значитесь, местожительство неизвестно. Пришлось залезть в базы сотовых, а там лишь инициалы. Вы семнадцатый, кому я звоню. Приезжайте немедленно: срок кончается.

− А деньги? На дорогу?

− Не предусмотрено, − огорчил нотариус, − но я выслал вам пакет. Что в нем, не знаю, доверитель просил передать, возможно, ценные бумаги. Запишите мой адрес…

Почтовая служительница, глянув в мой паспорт, ушла в подсобку и вернулась с конвертом. Он оказался тяжелым и плотным на ощупь. Если и впрямь ценные бумаги… Я отошел в сторону и торопливо вскрыл. Газета… Отпечатанная на толстой, рыхлой бумаге, она выглядела странно. Ни внешним видом, ни шрифтами, ни размещением статей газета не походила на современные. «Вчера жители Петрограда, а также все подданные Новой России торжественно отметили тезоименитство Его Императорского Величества, Божьей милостью Алексея Второго, − прочел я. − Купцы города, пришедшие поздравить Государя, поднесли Помазаннику золотой поднос, полный золотых же червонцев…» Что за хрень?! Я пролистал газету: впечатление усилилось. Авторы статей сообщали о появлении водопровода на Выборгской стороне, приглашали на авиационный праздник, где «публике будут явлены новейшие модели аэропланов», пеняли извозчикам, вздувшим плату за проезд, и предлагали городской управе с этим делом разобраться. Реклама в газете также имелась. Швейная фабрика «Осиная талия» рекомендовала дамам новейшие корсеты, парфюмерная фирма «Запах России» сообщала о выпуске духов… От содержания текстов несло древним и обветшалым, однако слова были без «ятей» и «еров». Я вернулся на первую страницу: 12 октября прошлого года. Газета давняя, но не настолько… Я отложил ее и взял конверт. Внутри что-то болталось. Это была монета, большая и тяжелая. На белом кружке красовался профиль немолодого мужчины, по кругу шла надпись: «Б.М.[1] АЛЕКСЕЙ II ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ НОВОРОСС.». Я перевернул кружок. Двуглавый орел с коронами и гербами сжимал в лапах скипетр и державу, ниже шла надпись: «РУБЛЬ 2010 г.». Заинтригованный, я рассмотрел гурт[2]. Надпись присутствовала и здесь: «ЧИСТОГО СЕРЕБРА 17,996 ГР.».

− Чтобы это значило? − спросил я вполголоса.

Никто мне, конечно же, не ответил. Ясным было одно: деньги на поездку мне предстояло найти. Рубля, даже серебряного, будет мало…

[1] Божьей милостью

[2] Боковая сторона монеты

Глава 1

1.

Дом был старым. Шиферная крыша, почерневшая от грибка, облупившаяся краска на дощатой обшивке стен, покосившиеся забор и ворота… Я сверился с документом. Табличка с номером на стене дома подтверила, что адрес тот. Я, конечно же, не рассчитывал на дворец, но действительность оказалась мрачнее. Наследство! Не с нашим счастьем…

Я достал ключи, врученные нотариусом, выбрал нужный и снял замок с калитки. Взялся за ручку. Калитка еле поддалась. Я нажал сильнее; калитка поползла, неохотно открывая проход. Глянув внутрь, я понял причину. Трава во дворе стояла стеной. С улицы траву кто-то обкосил, внутрь давно не заглядывали.

Прокладывая тропу в зарослях, я прошел к дому, открыл еще один замок и вошел внутрь. Интерьер глаз не порадовал. Веранда, она же кухня, газовая плита с большим баллоном, стол и табуретка. В самом доме обнаружились две комнаты: гостиная и спальня за дощатой перегородкой. Из мебели имелись стол, буфет и два стула в гостиной, в спальне – железная кровать с никелированными шарами на спинках (не знал, что такие еще сохранились!), шкаф, производства пятидесятых годов прошлого века и еще один стул. Тусклые, выцветшие обои на стенах, потолок, подшитый ДВП и крашенный масляной краской. Нищета, даже не замаскированная.

Я бросил сумку на стул и вышел во двор. В сарае обнаружился верстак с тисками и инструментами. Удивительно, но их не растащили. Здесь же нашлась коса – с заржавленным полотном, но вполне исправная, даже с оттянутым лезвием. Я забил плотнее клин между пяткой и косовищем, поправил лезвие и вышел двор. В колодец двора, образованный строениями, солнце не попадало, трава сохранила влагу. Срезанная косой, она ложилась в ровные, тугие валки. Покончив с двором, я перебрался в огород. Бурьян здесь стоял в рост человека, но не слишком густо – в прошлом году землю пахали. Коса резала траву исправно, я увлекся и забыл о времени. Закончив, забросил косу на плечо и, довольный, направился к дому.

…Старуха стояла во дворе и смотрела на меня, как Мюллер на Штирлица. Или как Штирлиц на Мюллера – это кому как больше нравится. От неожиданности я споткнулся и снял косу с плеча. Под пристальным взглядом прислонил ее к стене сарая.

– Ты кто? – спросила старуха голосом прокурора.

– Илья! – раскололся я.

– Что делаешь?

– Траву кошу.

– По какому праву?

– Ну… – замялся я и, подумав, сказал робко: – Это теперь мой дом.

– Документы! – железным голосом потребовал прокурор.

Я вынес паспорт и свидетельство о наследстве. Старуха изучила паспорт, тщательно сверила фото с оригиналом, затем рассмотрела свидетельство.

– Ты и есть племянник? – спросила уже мягче.

– Двоюродный! – уточнил я.

– Здоровенный какой! – вздохнула она и вернула документы. – Давно приехал?

– Сегодня.

– На могилке был?

«Не знаю, где она!» – хотел я ответить, но не решился. Взгляд старухи не сулил доброго. Я вздохнул и покачал головой.

– Идем! – приказала она.

Я сунул документы в карман и запер дверь. Мы шли по улице, размытой летним дождем; старуха семенила рядом, то отставая, то забегая вперед. Лужи она осторожно обходила. Я украдкой разглядывал гостью. На ней был ситцевый халат не первой свежести и растоптанные тапки с задником. Серые от седины волосы стянуты в пучок резинкой на затылке. Гостья оказалось не такой старой, как показалось вначале, – лет шестидесяти. Одутловатое лицо, усеянное родинками, сизоватый крупный нос, поджатые губы…

– Простите! – сказал я. – Вас как зовут?

– Глафира! – сообщила она и, подумав, добавила: – Семеновна!

– Дяде вы кто?

– Соседка!

На моем лице, видимо, отразились чувства, потому что Глафира обиделась.

– Да я, если хочешь знать!.. С Павловичем!.. Душа в душу! Сорок лет! Это он мне за домом велел присматривать!

– Извините, Глафира Семеновна! – сказал я искренне. За домом, как я убедился, смотрели истово.

– Пришли! – сообщила она, показывая рукой. – Кладбище!

Мы миновали калитку и стали пробираться меж могил. Они располагались тесно, едва не смыкаясь оградами. На кладбище, как я заметил, упокоились многие поколения горожан: могилы со стороны входа, были с коваными оградами и такими же крестами, явно вековой и более давности. Затем шли оградки из арматуры с памятниками из мраморной крошки или крестами из водопроводных труб. И только в дальнем конце стояли костяшки «габбро», обрамленные столбиками с цепями. Глафира подвела меня к холмику в углу.

– Вот! – сказала, всхлипнув. – Встречай, Павлович, племянника!

Павловича передо мной не было. А был песчаный холмик, деревянный крест с табличкой и букетик искусственных цветов, воткнутый прямо в песок. Букетик был свежим, видать с недавней Радуницы. Глафира нагнулась и стала собирать с могилки обломки веток, налетевшие со старых лип. Затем извлекла откуда-то обгрызенный веник и стала мести вокруг холмика. Словом, делала то, чем обычно занимаются люди на могилах, чтоб как-то скрасить вину перед покойным: он уже там, а ты, деливший с ним дни и годы, еще задержался. С человеком, лежавшим под деревянным крестом, я ничего не делил, я даже не видел его никогда, потому вины не испытывал. Родственнику вздумалось завещать мне дом; спасибо, но я не просил. Что до наследства… Дареному коню в зубы не смотрят.

Глафира закончила с уборкой, перекрестилась и поклонилась кресту. Я последовал ее примеру. Приличия надо соблюдать: о мертвых или хорошо или ничего.

Глафира выжидательно смотрела на меня.

– Помянем раба божьего? – спросил я.

– Это как водится! – ответила она и взяла меня под руку.

Обратный путь мы преодолели быстрее. В доме Глафира уселась за стол, я достал из сумки бутылку водки, хлеб и нарезанную ветчину в вакуумной упаковки – все купленное в местном гастрономе.

– Богато живешь! – сказала Глафира, разглядывая нарезку. – Где работаешь?

– В фирме, – соврал я.

– Кем?

– Юристом.

– У-у-у… – протянула она. В представлении Глафиры юрист, наверное, был чем-то вроде олигарха. А вот Светка сразу сообразила. «Офисный планктон! – хмыкнула она и добавила: – Большой такой планктонище…»

В буфете нашлись тарелки, вилки и стаканы. Я разлил, и мы выпили, не чокаясь. Глафира пила водку, не морщась – привычно.

– Хороший человек был Павлович, – начала она, и я тоскливо приготовился слушать. – Уважительный!

Сколько бывал на похоронах, ни разу не слышал, чтоб о покойниках говорили плохо. Вокруг полно людей злых и непорядочных, подлецов и распутников, пьяниц и домашних тиранов. Умирая, люди теряют дурные свойства, наверное, из-за невозможности их более проявить.

– Слова плохого никому не сказал! Попросишь – никогда не откажет! Забор починить или денег занять, – перечисляла Глафира.

– У него были дети? – перебил я. Наличие других наследников могло создать проблемы.

– Он и женат-то не был! – успокоила Глафира. – Всю жизнь один как перст. Хотя женщины им интересовались и очень хорошие женщины! – подняла палец соседка. Я понял, кто входил в число «хороших». – Отчего ж нет? Человек тихий, порядочный, непьющий и должность хорошая – бухгалтер. Я его, бывало, спрашиваю: «Что ж, Павлович, не женишься? Скучно ведь одному?!» «Я тишину люблю! – отвечает. – А женщины – существа шумные». Сказать по правде, было у него здесь, – Глафира повертела пальцем у виска. – Всю зарплату на книжки изводил. В область за ними ездил. Бывало, встречаю, а у него полная сумка. Довольный, улыбается. «Глянь, – говорит, – Глаша, какие достал!» – и показывает. Смотрю: «Металлургия»! Зачем, спрашивается, бухгалтеру металлургия?

Я оглянулся по сторонам. Никаких книг в доме не наблюдалось.

– Вот и я спрашивала: «Где ж книги? Все тащишь и тащишь, а в доме пусто». «Я, – отвечает, – их хорошим людям отдал. Им нужнее». Спрашивается, зачем покупать, чтоб после отдать? Со странностью он был, но добрый. Меня жалел, как муж помер, денег давал… – Глафира всхлипнула.

Я разлил остатки водки по стаканам. Глафира махнула свой и закусила ломтиком ветчины.

– Как в больницу собрался, позвал меня, – сказала со вздохом. – Дал денег и говорит: «Если не вернусь, сделай все по-людски! Отпевание, похороны, поминки – чтоб слова худого не сказали!» Велел за домом присматривать, обнял меня, поцеловал на прощание… – Глафира снова всхлипнула. – Я все сделала, как он велел! Если б знала твой адрес, непременно б телеграмму дала! Ты не в обиде?

Я покрутил головой.

– И вот еще… – Глафира перестала плакать, взгляд ее стал тревожным. – Павлович сказал, что могу взять из дома, что захочу. Я телевизор с холодильником забрала. Они старые – таких давно не делают. Ты – богатый, новые купишь, а мне в память…

Я кивнул, подтверждая, что не в претензии.

– Пойду! – Глафира тяжело поднялась со стула.

– Вы не знаете, – спросил я, – почему он завещал дом мне?

– Наверное, никому более, – предположила соседка. – Я не знала, что он подписал дом, нотариус объявил. Павлович ему приказал так сделать, заплатил за розыск наследника. Предусмотрительный был человек, умный…

Я проводил Глафиру до ворот, вернулся в дом и распаковал сумку. Развесив одежду по спинкам стульев, достал запечатанный конверт: нотариус вручил его вместе со свидетельством. Читать наставления покойного мне не хотелось, и я бросил конверт на стол. В веранде обнаружилось ведро, я набрал воды в колонке, умылся и почистил зубы. Хотелось спать. Я встал рано, трясся в автобусе, полдня ушло на бумажные дела. А тут еще соседка…

В шкафу обнаружилось постельное белье, с виду чистое, я застелил постель и собирался прилечь, но все же, мучимый совестью, вернулся к столу. Последний долг покойному следовало отдать. В тусклом свете маломощной лампочки конверт выглядел непритязательно: тонкий, потертый. Я оторвал полоску сбоку, достал сложенный листок бумаги, развернул. На листке было только одно слово: «Ищи!»

«Ветра в поле! – подумал я, бросая листок на сто. – Ищите и обрящете!» Глафира была права насчет странностей…

Я провалился в сон, и мне привиделась Светка. Обнаженная, с дерзко торчащими сосками маленькой груди, она тянула ко мне руки и зазывно улыбалась. Худшего окончания тяжелого дня и придумать было трудно…

***

Проснулся я на рассвете и некоторое время лежал, прислушиваясь. Было непривычно тихо – до глухоты в ушах. В большом городе я отвык от тишины. Там постоянно что-то шумело, если не машины под окном, то соседи сверху или вода в трубах… Вставать мне не хотелось, жить – тоже. Светка мучила меня всю ночь. Приходила, садилась на край койки, и, улыбаясь, расстегивала блузку. Я протягивал руки, но она отодвигалась, грозя мне пальцем. Я пытался встать, но тело не подчинилось. От горечи я заплакал.

– Пожалуйста! – попросил я. – Не мучь меня больше! У меня нет сил!

– Ты сам не отпускаешь меня! – возразила она.

– Я тебя люблю!

– Я знаю, – вздохнула она. – Я тебя тоже люблю. Но меня больше нет, а ты страдаешь.

– Как же мне быть?

– Не держись за меня! – сказала она. – Забудь! Это единственный выход.

– Ты не обидишься?

– Мне здесь хорошо! – возразила она. – Немножко не хватает тебя, но это временно – я еще не привыкла. Придет время, и ты поймешь. Но это будет не скоро, тебе еще долго.

– Я могу ускорить.

– Глупый! – она наклонилась и коснулась губами моих глаз. – Какой же ты глупый! Я тебе ускорю! Разлучишь нас навсегда! Живи, любимый! Я тебя очень прошу!

…Мы познакомились на пляже. Стояла жара, весь город устремился к реке, и пляж был полон. Я отыскал свободное местечко и почти сразу заметил девчонку, лежавшую рядом. На пляж я пришел купаться, а не за клубничкой, но Светку не заметить было нельзя. У нее были милое личико, тоненькая фигурка и голубые глаза. Цвет глаз я разглядел позже, поскольку в тот момент их скрывали солнцезащитные очки, вдобавок, она лежала, уткнувшись в книгу.

– Присмотрите? – спросил я, сбросив одежду.

Она кивнула, не отрываясь от чтения. Я залез в реку, с удовольствием поплавал и понырял, доставая дно, и, довольный, вылез на берег. Я пробирался среди распластанных на песке тел, стараясь, не наступить на чью-либо руку или ногу, поэтому смотрел вниз. А когда поднял голову…

Жара в тот год выпала на День ВДВ. Центр города заполонили парни в голубых беретах и тельняшках; а также ОМОН, предвкушавший пьяные разборки. Кто знал, что десантура попрется на пляж? Обычно она плещется в фонтанах, но в этот раз или фонтанов не хватило, или парней потянуло на простор. Эти четверо вломились на пляж и сходу заметили Светку – ей, как и мне, не хватило места у воды, мы расположились у самого входа. К моему появлению сцена обольщения была в самом разгаре: один голубой берет держал Светку, второй стаскивал с нее плавки, остальные двое комментировали процесс. Светка извивалась, брыкалась, звала на помощь, но на некогда переполненном пляже образовалась пустота.

– Мужики! – сказал я десантуре как можно миролюбиво. – Это моя девчонка.

– Ну и вали нах! – посоветовал один из комментаторов.

– Отпустите! – попросил я. – Нехорошо обижать маленьких!

– Тебе же сказали валить! – окрысился комментатор. – Чё непонятного, чмо? Объяснить? – он встал и замахнулся.

Он еще падал, когда я двинул по шее того, кто держал Светку. Десантник разжал руки и сел на песок. Любитель женских плавок получил коленом в подбородок и грохнулся на спину. Я вернул плавки на место и оттолкнул Светку в сторону: десантура, опомнившись, пошла в бой.

Трезвые, они б смололи меня в фарш – ВДВ есть ВДВ, своих они дрючат не по-детски – приходилось видеть. Однако перед пляжем ребята посидели – и хорошо, потому двигались медленно, замахивались широко. Все равно мне пришлось туго. Они вцепились в меня, как лайки в медведя: стоило одному упасть, как на его месте возникал следующий. Алкоголь сделал их нечувствительными к боли; удар, который отключил бы трезвого, пьяного лишь притормаживал. Я сбил костяшки пальцев на правой руке, мне рассадили скулу и навешали синяков, я устал и стал оглядываться, прикидывая, куда бежать. Светки поблизости не было, а судьба прочих отдыхающих меня не волновала.

К счастью, День ВДВ праздновали не только десантники. 2 августа полиция в России стоит на ушах, потому найти ее легче. Светка нашла. Набежавший ОМОН упаковал обидчиков, а заодно и меня – до выяснения обстоятельств…

В обезьяннике я просидел недолго – часа полтора. Меня отвели в кабинет, где за столом, заваленным бумагами, восседал моложавый майор и читал составленный дежурным протокол.

– Так! – сказал он, поднимая глаза на меня. – Хулиганим, значит?

– Защищаем граждан! – возразил я.

– Знаем мы таких защитников! – хмыкнул майор. – Присаживайся!

Я подчинился. Майор отложил протокол, взял лежавший перед ним бумажник и стал его потрошить. Бумажник был мой. Извлеченные на свет божий документы, деньги и прочее майор раскладывал перед собой. Затем взял паспорт, полистал и улыбнулся:

– С днем рождения, Илья Степанович!

– Спасибо! – сказал я, трогая скулу. – Уже отметил.

– Четырех десантников уложил! – заметил майор. – Хорошо повеселился!

– Они были пьяные, – уточнил я.

– А вот мои парни еле справились! – возразил майор. – Не скромничай! – он взял извлеченную из бумажника фотографию, разглядел, затем показал мне: – Ты где?

– Крайний справа.

– Ага! – сказал майор. – Краповый берет! Суду все ясно. А вот это орден Мужества?

Я подтвердил.

– Крап твой или прибарахлился?

Я только хмыкнул. Попробовал бы кто надеть крап не по заслугам! Убить не убили бы, но здоровье подпортили б.

– Сдал испытания с первого раза? – продолжал майор.

– Вообще не сдал! В последнем бою вырубили.

Это было правдой. В финале испытаний претендентов на краповый берет ждет самое трудное: четыре рукопашных боя подряд – и каждый со свежим «краповиком». Выдержать их невероятно трудно. Потому существует негласное правило: претендента бить, но не мочить. Висюков меня мочил: он поклялся, что я не получу берет, и слово сдержал. Не любил он меня…

– Откуда крап? – не отставал майор.

– Совет краповых беретов постановил выдать. В связи с невозможностью сдать испытания из-за полученного ранения.

– Понятно, – сказал майор и стал запихивать бумаги обратно. – Я вот дважды сдавал, и оба раза неудачно. Одного не пойму: почему такой парень, как ты, вместо того, чтоб служить у нас, сидит в занюханной конторе? Много платят?

– Если бы!

– Тогда в чем вопрос? Ты же дипломированный юрист, стал бы лейтенантом! Сразу!

– Уже предлагали! – буркнул я. Майор стал меня раздражать.

– Ладно! – он протянул бумажник. – Свободен!

Я взял и пошел к двери.

– Эй, прапорщик! – окликнул он.

Я оглянулся.

– Орден хоть не пропил?

– Нет! – ответил я. – Лежит в тумбочке.

– Ордена носить надо, а не складывать в тумбочки! – буркнул он. – Иди!

…Светка ждала меня снаружи.

– Что так долго? – спросила сердито.

– Устанавливали личность, – пояснил я.

– Лучше б людей от хулиганов охраняли! – она шагнула ближе и потрогала ссадину на моей скуле. – Больно?

– Терпимо, – сказал я.

– Далеко живешь?

– Две остановки.

– Вот и хорошо! – улыбнулась она. – А то моя общага на краю города.

Я смотрел недоуменно.

– Тебя ж лечить надо! – пояснила она и вдруг насупилась: – Или нет?

– Надо! – подтвердил я торопливо. – Очень надо!

– Идем! – она взяла меня под руку.

Назавтра я перевез ее к себе. Мне понравилось быть пациентом, а ей – доктором. Через месяц мы отнесли заявление в ЗАГС и стали готовиться к семейной жизни. Стипендии студентки и зарплаты юриста – офисного планктона было маловато, я стал подрабатывать вечерами. Потому не сопроводил ее к вокзалу: Светка ехала повидать отца. Поезд отходил поздно, она вышла на остановку и стала ждать автобус. Она не заметила джип, мчавшийся по встречной, она смотрела в другую сторону. У обдолбанной суки, сидевшей за рулем, отказали мозги, она крутанула руль, джип вильнул влево и влетел в остановку. Никелированным кенгурятником джип, как танк, снес ограждение и единственную пассажирку. Света умерла мгновенно, она, наверное, даже испугаться не успела…

Виновную искать не пришлось – она отключилась прямо в машине. В ходе разбирательства выяснилось: дочь местного олигарха. Дело сходу попытались замять, но не вышло. Кто-то (тогда я не знал, кто) вывесил историю на популярном форуме – с подробностями и фото. Поднялся шум, подключилась пресса – суд состоялся. Только то, что не смогли связи, сделали деньги и ушлый адвокат. Меня не признали участником процесса, как я не умолял. Мы ведь не успели с Светой расписаться. Потерпевшим определили отца Светки, а с ним адвокат поговорил… Убедить алкоголика не трудно – это вопрос денег, причем не слишком больших. Я умолял Светкиного отца, но на суде он заявил, что претензий не имеет. Прокурор тут же попросил для виновной два года колонии, судья с ним согласился, добавив к сроку «условно». Ликующая родня увела осужденную, я вышел на улицу и закурил. С третьей попытки – руки дрожали. В этот момент меня тронули за плечо. Это был знакомый майор.

– Теперь ты понимаешь, почему я не с вами? – спросил я.

– Знал бы ты, чего стоил этот суд! – вздохнул он. – Дело дважды закрывали. Если б не интернет…

– Ваша работа?

Он кивнул.

– Если б за рулем был мужик… – начал я.

– Он не дожил бы до суда! Знаю! – сказал он. – И очень рад, что оказалась баба. Мотать срок из-за всякой падали? Этой суке недолго осталось – сидит на игле. Пытались лечить – бесполезно. Тюрьма могла ее спасти – там нет наркоты. Они перехитрили сами себя. Суд не наказал – Бог накажет. Сдохнет, причем, скоро! Если тебя это утешит…

– Не утешит! – сказал я.

Я не врал: меня не утешил бы даже расстрел. Вернуть Свету он не мог. Мы с ней как-то мгновенно срослись. Она любила меня подразнивать, называла «офисным планктоном», я делал вид, что сержусь, хотя на самом деле просто млел. Нас ждало простое, непритязательное счастье: работа, много работы, ипотека, дети, строгая экономия, но это мало значило по сравнению с тем, что мы были вместе. Смерть оторвала ее от меня – с мясом. Я не мог работать в полную силу – и меня уволили. Платить за квартиру стало не по карману, и я перебрался в угол для гастарбайтеров. Я помогал им на стройке – бесплатно не кормили. Деньги таяли, я стал продавать вещи. Мне нужно было дождаться суда. Сначала я продал машину. Много за нее не дали – слишком старая. Пришлось продать и ноутбук. Получив письмо нотариуса, я продал сотовый – последнюю ценную вещь, что у меня оставалась. Вырученных денег хватило на билет, госпошлину и немудреную еду. Глафира зря считала меня богатым. У меня был только этот дом, который следовало немедленно сбыть с рук. Я понимал, что дом в райцентре не стоит дорого, тем более, такой, но что-то он все же стоил. На билет в один конец – куда-нибудь подальше, должно хватить.

Я встал, вышел во двор и, вдыхая запах вянущей травы, отжался сто раз. Затем умылся и доел остатки вчерашнего ужина. Разжился тряпками и стал наводить в доме предпродажную подготовку. Помыв окна, я протер мебель и только после заметил в углу икону. Не Николая-чудотворца или Богородицу – привычные домашние образа, а Спаса Нерукотворного. Я не религиозный человек, но Бога следует уважать. В горах мы часто его вспоминали…

Я притащил стул, встал на него, и стал протирать образ. Нижним концом он опирался на гвоздь, от неловкого движения икона соскочила и повисла на веревочке. Что-то выскользнуло из-под нее и шмякнулось на пол. Я соскочил и поднял. Это был сверток цилиндрической формы, запакованный в бумагу с красной полосой. Обертку вдобавок заклеили. Я надорвал бумагу – в ладонь скользнули желтые монеты. Я поднес одну к глазам. В центре желтого кружка красовался двуглавый орел, но не современный российский, а царский. Ниже шла надпись: «10 рублей 2000 г.». Я перевернул монету. Незнакомый, одутловатый профиль немолодого человека красовался в центре, по кругу шла надпись старинным, витиеватым шрифтом: «Алексей II император и самодержец Новой России». Я ссыпал монеты в карман и разгладил сорванную обертку. Тем же витиеватым шрифтом на ней было напечатано: «Государственный банк Новой России».

– М-да! – пробормотал я, опускаясь на стул. – Ищите и обрящете! Что бы это значило, дядя, не скажешь?

Дядя мне ничего не ответил.

Глава 2

2.

Скупка золота в райцентре имелась, но эту мысль я отверг. Люди в провинции просты и непосредственны, известие о золотых россыпях, обнаруженных в старом доме, распространилось бы немедленно. Меня ждал наплыв асоциальных личностей, выяснение отношений, мордобой и следствие. Я одолжил у Глафиры денег и отправился в область. Уговорить Глафиру стоило труда. Старуха смотрела подозрительно, и деньги дала под залог ордена.

– Он стоит две тысячи? – спросила, вертя в руках награду.

– Больше! – заверил я. – Коллекционеры с руками оторвут!

– Где ж я найду, твоих коллекционеров?

– Так в каждой газете объявления!

К счастью, у Глафиры имелась местная газетка, а в ней стандартная реклама: «Покупаю ордена, медали и другие награды…» Старуха успокоилась и вынесла деньги.

В поездку я взял документы. Паспорт – само собой, но еще и свидетельство о наследстве. Существовала возможность, что монеты не золотые; в этом случае реакцию скупщика просчитать не трудно: отмазка не помешает.

В город я приехал к обеду. Позавчера я покинул его, думая, что навсегда; оказалось, что зря. Скупки у вокзала я оставил без внимания, и отправился в центр. На привокзальной площади много глаз, и глаза эти не всегда добрыми. Шагая по проспекту, я заметил вывеску «Ломбард», и подошел ближе. Золото здесь скупали, о чем говорило объявление на стекле. Я заглянул в витрину – посетителей не наблюдалось. Я толкнул дверь. Скучавший за прилавком клерк поднял голову.

– Вот! – я положил на стойку монету.

Он подбросил ее на ладони, провел по какому-то бруску, удовлетворенно хмыкнул и вдруг оторопело уставился на желтый кружок.

– Это не царский червонец!

– Имитация, – сказал я.

– Но портрет и год чеканки!

– Монета золотая?

– Вне всякого сомнения.

– Тогда какая разница?

– Минуту! – он скрылся за дверью в стене.

«Так! – подумал я. – Монеты в розыске. Украдены, возможно, ограбление или, что хуже, убийство. Звонок в милицию, ОМОН, маски-шоу. Мордой в пол, руки за голову, ноги на ширине плеч… Чувствовал!» По уму мне следовало бежать, причем, немедленно. Однако бежать хотелось – совесть моя была чиста.

Дверь, в которую скользнул клерк, открылась, из нее выглянул старик. Совсем древний и с характерной внешностью. Старик уставился на меня немигающим взглядом.

– Это вы принесли монету? – спросил он скрипучим голосом.

Я кивнул.

– Зайдите, пожалуйста!

Появившийся клерк открыл мне проход, я подумал и вошел. Комната за дверью оказалась складом, уставленным стеллажами. Они были завалены вещами, главным образом, бытовой техникой. Старик провел меня к столу и предложил стул. Сам устроился напротив.

– К вам один вопрос, молодой человек, – сказал он, глядя в глаза. – Где вы взяли монету?

– Я обязан отвечать?

– Не обязаны. Но в таком случае я звоню в полицию!

– Звоните!

Он некоторое время смотрел молча.

– Вы производите впечатление приличного человека, – сказал он задумчиво. – Я объясню свой интерес. Такие монеты приносил мне друг – и только он! Вдруг появляетесь вы…

«Да! – подумалось мне. – Это я удачно зашел!»

– Друга звали Иван Павлович?

– Так! – подтвердил он.

– Это мой дядя, он умер полгода назад. Я наследник.

– Можете подтвердить?

Я достал свидетельство. Старик взял, внимательно изучил и вернул бумагу.

– Как умер Иван? – спросил тихо.

– Что-то напутали с лекарством.

– В последний раз он выглядел плохо… Боже, почему он не пришел ко мне? – всплеснул руками старик. – Я б отвел его к лучшим врачам! Они никогда и ничего бы не напутали! Ах, Иван! Такой молодой…

Я хмыкнул.

– Ну да! – покосился он. – В вашем представлении, любой, кому за шестьдесят, – старик. Мне скоро восемьдесят, но старым я себя не считаю. Иван для меня – просто мальчик. Какое несчастье, какое несчастье…

– Монеты возьмете? – перебил я. Причитания меня утомили.

– Разумеется! У вас сколько?

Я высыпал червонцы на стол.

– Всего-то?

– Сколько есть.

Он смотрел недоверчиво. Я развел руками.

– И вы шли ко мне с этим?

– Я к вам не шел, заглянул случайно.

– Молодой человек, – произнес старик торжественно. – Давайте договоримся раз и навсегда: вы не станете рассказывать мне сказок, а я не буду их слушать. Я могу вас понять: вы никогда не видели Кацмана и не знаете, можно ли иметь с ним дело? Я могу поздравить ваших родителей – у них умный сын. Сейчас я покажу вам, как Кацман ведет дела. У вас здесь десять монет. Это точные копии червонцев царя Николая, убитого большевиками в восемнадцатом году. В каждой монете 7,7 грамма чистого золота. Разумеется, вы это знаете, перед приходом сюда вы все взвесили и посчитали, и сейчас хотите посмотреть, как Кацман станет вас обманывать. Кацман не будет этого делать, он никогда и никого не обманывал, за исключением КГБ, но это было при советской власти, и КГБ того заслужил. Что мы имеем? 77 граммов чистого золота по тысяче рублей за грамм. Никто в городе не предложит вам лучшей цены, я уверен, вы это знаете. Заметьте, я не взвешиваю монеты и не пробую их камнем, я верю вам на слово. Вам причитается 77 тысяч рублей. Лично от себя Кацман добавляет еще три. Итого восемьдесят тысяч. Получите! – он протянул мне деньги.

Я взял купюры и спрятал в карман.

– Вы довольны?

– Спасибо! – я встал.

– В следующий раз жду настоящую партию.

– Какую именно?

– Хоть тонну! – хмыкнул. – Я, конечно, шучу, Иван никогда не приносил много, особенно в первое время. Сто – двести монет, редко тысячу. Его можно было понять: в советские времена за такой гешефт ждала Колыма – и то в лучшем случае. Могли подвести под расстрел. Сейчас КГБ нет и бояться нечего. Разумеется, Кацман, как и прежде, окажет посильную помощь. Связи у меня не те – кто-то умер, кто-то расстался с постом, но кое-что сохранилось. Лекарства, семена, технологии. Даже оружие…

– Зачем мне оружие? – спросил я.

Старик обиделся.

– Я не спрашиваю вас, молодой человек, зачем вы чеканите на вашем золоте эти странные портреты, вместо того, чтоб воспроизвести царский червонец? Или без затей принести золотой лом? Монеты все равно идут в плавку! Однако вы это делаете. Значит, у вас есть соображения. У Кацмана они тоже есть. Я знаю, что у меня могут попросить. Поскольку просили, а Кацман помогал. Не задавайте ненужных вопросов, молодой человек, и вы не услышите неприятных ответов. До свидания!

На улице я потер виски, пытаясь осмыслить только что услышанное. Золото килограммами, КГБ, оружие… Это походило на бред или сцену из западного боевика, но реальность опровергала как сон, так и фильм. Я находился в знакомом городе, стоял у проспекта, по нему катили машины с российскими номерами, а рядом была дверь с вывеской «Ломбард». Я достал из кармана деньги, пересчитал. Все правильно: восемьдесят тысяч подлинными купюрами. Хорошая сумма! За дом я рассчитывал выручить меньше.

Я двинулся по проспекту, вертя головой – хотелось есть. Искомое появилось скоро. Из раскрытых дверей небольшой кафешки тянуло запахом жареного мяса, картошки и еще чем-то острым. Я не заставил себя упрашивать. Официантка принесла мне кружку пива и соленых орешков, я заедал ими горький напиток, пока не поспел мой стейк. План дальнейших действий созрел во время еды. Щедро расплатившись и заслужив в благодарный взгляд официантки, я направился в офис сотовой компании, где приобрел смартфон и сим-карту с безлимитным интернетом. Поисковик выдал мне десяток объявлений, я выбрал то, где обещали срочность, и позвонил. Мне ответили, и я объяснил, в чем нуждаюсь.

– Ремуксы или образы? – спросил собеседник.

– На ноуте смотреть, достаточно рипов.

– Сбросить на встроенный диск?

– На внешний, форм-фактор два с половиной дюйма.

– Объем?

– Терабайт.

– Часа полтора, не меньше.

– Договорились! Будет готово, звоните. Скажу, куда подвезти.

В магазине ноутбуков я задержался. Бродил у стоек, разглядывая, прикидывая, трогая клавиши. Денег хватало на самые дорогие, но я умерил пыл. Чтоб там не болтал Кацман, в горы золота верилось с трудом. Я выбрал бюджетную модель с предустановленной «семеркой». Остальные программы куплю в киоске у вокзала.

– Сумка нужна? – спросил продавец, выключая ноутбук.

– Обязательно! – сказал я, отсчитывая деньги.

Звонок раздался раньше, чем я ждал.

– Привокзальная площадь! – сказал я.

– Замечательно! – обрадовались в трубке. – Как раз рядом живу.

Я покупал обратный билет, когда ко мне подошли.

– Все, как вы просили, – сказал приятный, смышленый на вид паренек, вручая мне диск. – Никаких вампиров и зомби! Классика – зарубежная и наша.

Я включил ноутбук, проверил диск и расплатился. Дорога в райцентр пролетела незаметно: я сидел в мягком кресле и смотрел кино. Наушники позволяли не беспокоить пассажиров. Прибыв на место, я заглянул в магазин и набил сумку продуктами – да так, что еле донес. Накрыв стол, я отправился к Глафире и вернул долг. После чего забрал орден и пригласил соседку в гости.

– Говорила, что богатый! – сказала Глафира, увидев стол. – Чё деньги занимал?

– Перевод задержали, а я истратился.

– Получил все-таки?

– Как видите!

– За это надо выпить! – заключила Глафира.

Я подливал соседке весь вечер, но нового ничего не узнал. Если верить Глафире, бизнесом дядя не занимался. Ходить к нему, никто не ходил, если только ночами, но приличные люди, а покойный Иван Павлович был именно таким, ночами спят. По всему выходило, что Кацман наврал мне (спрашивается, зачем?), или же покойный дядя был Штирлицем. Отложив загадку на время, я отвел Глафиру домой (самостоятельно передвигаться она уже не могла), прибрал в доме и завалился спать. Светка этой ночью меня не беспокоила…

***

Потолок и стены из поиска выпадали. Старые обои и обшивка потолка исключали вероятность тайника, по крайней мере, устроенного в недавнее время. Можно мечтать о килограммах золота, заложенных в стены во времена оно, но я не пацан, и в сказки не верю. Монеты нашлись за иконой, значит, прятали их впопыхах. Я оставил в покое пол и плинтусы – их не трогали с прошлого века. Оставалась мебель. Я исследовал стол и стулья, вспомнив в последнем случае роман Ильфа и Петрова. Дядя, как выяснилось, его тоже читал – в стульях не обломилось. Так же как в шкафу и буфете. В любом знании много печали – как в малом, так и большом. Понимаешь это после того, как вытащишь из шкафов содержимое, простукаешь стенки, дно и крышу, а затем все вытащенное (и тоже проверенное) водворишь на место. На печку много времени не ушло. Все изразцы держались плотно, топка и поддувало были девственно чисты. Веранда слепила мне кукиш, как и дом, после чего жест повторили чердак и сарай. Оставался погреб, но туда я не пошел. Погреб не имел замка, в нем я хранил продукты и прекрасно помнил убогое сооружение. Цементный пол, такие же потолок и стены, пустые полки с сиротливым пятнышком купленной мною провизии, и тыльная стенка, зашитая досками. Прятать золото в этом месте мог человек, убогий от рождения, покойный дядя к таковым не принадлежал.

Оставался огород – последняя и призрачная надежда. Клады перестали закапывать лет сто назад, но в провинциальном городке патриархальные традиции чтут. Дядя схоронил монеты за «божницей», как то делали в девятнадцатом веке! Я убедил себя в этом, после чего взял лопату и пошел рыть. Не окопы с траншеями. Подобное навело бы соседей на определенные мысли. В городке, где я вырос, соседка понуждала мужа вскопать огород простым и эффективным способом: прятала в землю бутылку водки и сообщала о ней мужу. Не зная место закладки, муж копал тщательно и планомерно. Метод имел один недостаток: по обнаружению бутылки муж работу прекращал и удалялся с добычей; докапывать приходилось жене. Оставалось надеяться: мне повезет, как пьянице.

Я сгреб скошенную траву и поплевал на руки. Песчаная земля поддавалась легко. Я был на полпути, когда к забору подошла Глафира.

– Сеять будешь? – спросила удивленно. − Что?

– Пшеницу! – сообщил я. – В мире неурожай.

– Пшеницу поздно! – возразила соседка. – Май на дворе!

– Тогда бананы! Их тоже покупают.

Глафира засмеялась и погрозила мне пальцем:

– Хитрый! Не хочешь говорить! Ну да ладно, свой огород я засадила. Хороший ты парень, Илья! – заключила соседка. – Уважительный, работящий. Я думала, продашь дом, а ты огород копаешь. Значит, остаешься. Это правильно! Хороших мужиков у нас в городе мало, хоть одним да больше. Тебе невесту сыскать? – предложила Глафира. – Ты ведь наших не знаешь, нарвешься на шалаву! У меня хорошие девочки на примете: порядочные, работящие. Не пьют, не курят…

– Я подумаю! – пообещал я. – Насчет непьющих.

Соседка постояла чуток, наблюдая за моей работой, затем побрела к себе. С огородом я покончил к вечеру – на остатках сил и в припадке злости. Золотая лихорадка оказалась сильней алкогольной; я вскопал все, не получив взамен даже выпивки. Бросив лопату в сарай, я умылся и занялся ужином. Стоял чудесный теплый вечер, и мне не расхотелось сидеть в стенах. Я вытащил стол и стулья во двор, разложил еду по тарелкам и открыл пол-литра. Ее я точно заслужил.

Я заканчивал ужин, когда в калитку постучали. Это оказалась не Глафира, как я ждал, а нотариус – тот самый, который выдал свидетельство о наследстве.

– Извините, Илья Степанович! – сконфузился он, – Я не вовремя!

– Очень даже вовремя! – возразил я. – Прошу к столу! – Я плеснул в рюмку и подвинул ему.

– Что вы! – замахал руками нотариус. – Я по делу!

– Обижусь! – сказал я.

Он помялся и присел. Нотариус мне нравился. В провинции встречаются такие пареньки: румяные, стеснительные и безукоризненно честные. Антон, как звали нотариуса, не только выдал мне свидетельство о наследстве, но подробно рассказал, как оформить дом и даже вызвался к нему сопроводить, пожертвовав ради этого своим обедом. Я едва отбился.

– За наследство!

Антон выпил и закашлялся. Я придвинул ему тарелку и подал вилку. Гость торопливо закусил. Я снова наполнил рюмки.

– Илья Степанович! – он прижал руки к груди. – Я вас прошу! Я не пью!

– Жена запрещает?

– Я не женат!

– Невеста?

– У меня ее нет.

– Это большое упущение со стороны местной общественности! – сказал я. – Его следует немедленно исправить. У Глафиры Семеновны есть на примете порядочные и работящие девушки. Не шалавы какие-нибудь, в чем она дает ручательство. Соседка предлагала их мне, но мне столько не потянуть. Могу поделиться.

Антон изумленно уставился на меня, и вдруг прыснул. Я подождал, пока он закончит смеяться и придвинул ему рюмку.

– Илья Степанович! – попросил он. – Давайте сначала о деле. Я действительно не пью, и могу охмелеть.

– Ладно! – сказал я. – Что за дело?

– У вас нет намерения продать дом?

Холодный ветерок пробежал по моей спине. Заявись ко мне Антон в первый же день, он бы немедленно получил ключи и клятвы не забыть вовек. Но за последние дни кое-что изменилось.

– Не определился, – сказал я уклончиво.

– Есть покупатель.

– Кто он?

– Не местный. Ко мне обратился его представитель и попросил о посредничестве.

– Зачем им дом?

– Не знаю! – пожал плечами Антон. – Мне не объяснили.

– В городе нет свободных домов?

– Полно! Продавцов больше, чем покупателей.

– Однако вам сказали: именно этот?

– Да.

– Вы не находите это странным?

– У богатых свои причуды! – пожал плечами Антон. – Может, вырос человек здесь, может родня его жила.

– Обделенные наследники?

– Не думаю! – сказал Антон, подумав. – Не похоже.

– Но клиент богатый?

– С чего вы решили?

– Сам сказал! – напомнил я.

– Ну… – Антон покраснел и насупился.

Если вы отвечаете в фирме за договоры: встречаетесь с поставщиками, согласовываете формулировки и следите за исполнением обязательств; если всем этим вы занимаетесь ряд лет, то начинаете чувствовать подвох в каждой детали – неважно, что это: слова или текст на бумаге. От предлагаемой мне сделки несло гнилью. Не со стороны нотариуса. По всему было видать: Антона используют втемную.

– Скажите, Антон, – сказал я. – Вы с тем человеком заключили договор?

Он покачал головой.

– Взяли аванс?

– Они не предлагали.

– Только пообещали?

Он кивнул, я едва не рассмеялся. Нет, я люблю русский бизнес! Какой-нибудь олигарх местного разлива будет пить в три горла, швырять бриллианты многочисленным телкам, покупать «бентли» и «хаммеры», но он же задавится, чтоб заплатить человеку, который заработает ему миллионы. Скольких жлобов я поймал на этой привычке, сколько выгодных сделок заключил! Персонал сливал мне владельцев радостно, рьяно. Я достал из бумажника две банкноты по пять тысяч рублей и положил их перед Антоном.

– Я нанимаю вас, Антон!

– Для чего? – изумился он.

– Для правовой помощи…

– Вы же сам юрист!

– Юристам помощь тоже нужна.

– Какая?

– Представлять мои интересы в переговорах о доме.

– Но я представитель другой стороны!

– Уже нет. Они вам не заплатили, а я – да!

– Я дал слово!

– Хорошо! – согласился я. – Исполняйте до конца.

– Мне поручено предложить вам пятьдесят тысяч.

– Жлобы! – сказал я искренне.

– В случае вашего отказа – сто тысяч! Это хорошая цена, Илья Степанович! Ваш дом стоит меньше. Я регистрирую сделки и знаю цены.

Я покачался на стуле.

– Передайте нанимателю: я не продаю дом! Я его полюбил, прирос сердцем. Сегодня я вскопал огород, завтра засажу его картофелем. Я буду окучивать всходы, выпалывать сорняки, с появлением колорадских жуков соберу их и казню лютой смертью. Осенью соберу урожай и буду плакать над каждым клубнем: они пахнут детством.

– Вы это серьезно? – спросил Антон. – Насчет детства? Так и передать?

– Дословно!

Он хмыкнул и засмеялся. Я улыбнулся. Антон глянул на лежавшие перед ним купюры и спрятал руки под стол.

– Чего вы хотите, Илья Степанович?

– Просто Илья! – предложил я. – Мы ведь партнеры!

– Еще нет! – возразил он. – Я не дал согласия.

– Расскажите мне о покупателе. Вернее, о его представителе.

– Это не этично! – насупился он.

– Я не требую сведений о его состоянии, тем более что вы этого не знаете! Как он выглядит, сколько ему лет, какое впечатление производит. Это преступление?

– Пожалуйста! – пожал он плечами. – Мужчина, под пятьдесят, седина, плотный такой. Лицо… Оно… Не запоминается.

«Ага!» – сказал я мысленно.

– Говорит вежливо, но почему-то производит неприятное впечатление.

– Он расспрашивал вас обо мне?

– Я ничего не сказал!

– А о вас самом расспрашивал? Не интересовался, между прочим, любите ли вы женщин или, скажем, выпить?

– Откуда вы знаете?

– Привычка – вторая натура. Спасибо, Антон, у меня больше нет вопросов. Берите деньги, вы их заработали!

Он помялся. Его щепетильность начинала раздражать. Быть честным хорошо, но не до такой же степени!

– Я не могу взять деньги просто так, Илья Степанович! – сказал нотариус. – Я должен что-то сделать! Хотите, оформлю дом вам в собственность?

– Буду рад.

– Договорились! – он сунул деньги в карман. – Вы заплатили только за это. Хочу сказать вам, Илья, что я пришел потому, что думал: вам это нужно! Мне показалось: вы хотите продать дом.

– Ты хороший человек, Антон! – сказал я растроганно. – Я лично выберу тебе невесту!

Он захохотал и протянул руку. Я пожал. После ухода Антона я плеснул себе в рюмку. Портрет, обрисованный нотариусом, сказал мне много. У людей, служивших в конторе глубокого бурения, она же ФСБ, на всю жизнь остается привычка искать слабые стороны людей. Выходя в отставку, «конторщики» оседают в окружении людей состоятельных – там, где востребованы их опыт и знания. Домом интересовалось не ФСБ. Государство не ищет обходных путей; оно действует грубо и прямо. Мне следовало быть настороже.

Главное, что следовало из разговора с Антоном: я плохо искал. Или не там.

Глава 3

3.

Тусклая лампочка под потолком погреба давала мало света, и я принес фонарь. Он высветил убогую обстановку: полки-стеллажи по обеим сторонам от входа и зашитую досками дальнюю стенку. Я положил фонарь и взял монтировку. К моему удивлению она не пригодилась. Стеллажи не крепились к стенам, как я предполагал, более того они легко сдвинулись с мест. Присмотревшись, я разглядел на ножках маленькие металлические колесики; благодаря ним, стеллажи катались по полу.

– Нафига такая приблуда? – подивился я вслух. – Куда на них ездить?

Никто мне, конечно же, не ответил, и я решил использовать нежданную находку. Стеллажи были сдвинуты в центр и тщательно осмотрены со всех сторон. Безрезультатно. Ни доски, стойки не трогали с тех пор, как соединили в целое. Я простукал монтировкой боковые стены погреба (может, для того стеллажи сделали подвижными?). Монолитный бетон отзывался глухо – ни пустот, ни замаскированных ниш.

Оставалась последняя, зашитая досками стена. Расстроенный предыдущим результатом, я в сердцах саданул по ней монтировкой. К моему удивлению, доска, на которую пришелся удар, не рассыпалась, в ней не появилась дыра; более того, монтировка отскочила со звонким стуком. Обшивка оказалась не гнилой, хотя выглядела именно так. Я взял фонарь и присмотрелся, а затем поскреб доску монтировкой. Она оказалась крашенной! Под черной морилкой показалось здоровое дерево, причем, не сосна. Кто-то не пожалел дубовых досок.

Заинтригованный, я тщательно осмотрел стену под лучом фонаря. И едва не засмеялся, обнаружив вверху и внизу каждого из двух щитов характерные точки. В доме, где я вырос, полы настилали таким же образом: вгоняли гвоздь в доску по самую шляпку, утапливали ее бородком, а отверстие маскировали деревянной пробкой – чопиком. То, что я счел обшивкой, оказалось воротами, подвешенными на мощных петлях. Человек, устроивший их, не хотел, чтоб это знали, поэтому спрятал петли с другой стороны.

Створки ворот оказались плотно пригнанными, мне не удалось подцепить их монтировкой. Я стал искать запор. Посередине одной из створок торчал странный сучок, повинуясь интуитивному чувству, я нажал на него. Сучок легко ушел внутрь, что-то щелкнуло, и створки приоткрылись. Я потянул за них.

За воротами была стена! Такая же, бетонная, как и все остальные. Некоторое время я тупо смотрел на нее, затем схватил монтировку и стал простукивать. Стена отзывалась, как сплошной монолит. Пустот не было. Звук оказался более звонкий, чем на боковых стенах, но в отсутствии тайника сомневаться не приходилось. В сердцах я ударил по стене изо всей силы – на пол посыпались куски штукатурки. Я попробовал пальцем обнажившийся участок. Камень, монолит! Получалась полная ерунда. Одна из стен погреба оказалась каменной, этот камень для чего-то заштукатурили, а потом прикрыли воротами. Спрашивается, зачем?

Я осмотрел ворота. Их навесили на мощной раме из швеллера. Кованые петли, хитрый запор. И все для того, чтоб прикрыть глухую стену?! Бред какой-то! Чувствуя себя обманутым, я скользнул лучом фонаря по обратной стороне створок, внезапно в потоке света что-то сверкнуло. Это был перстень, так называемая «печатка», висевшая на гвоздике. Я снял ее и внимательно рассмотрел. Легкий, серебристый металл, на «печати» – вставка из светлого камня, а на ней – странный узор из углов и квадратов. Я подбросил перстень на ладони, затем примерил к пальцу. На безымянный он пришелся впору. Это и есть наследство? Ради него я перетряс дом, вскопал огород и разбомбил подвал? Зачем так шутить, дядя?

Прошлым вечером я листал обнаруженный в шкафу альбом. Фотографий было мало, почти все черно-белые. Какие-то мужчины в широченных штанах и пиджаках с огромными лацканами, женщины в длинных цветастых платьях – явно снимали в пятидесятые годы. На одном из фото я узнал деда – еще не старого, с зачесанными назад густыми волосами. Нашелся портрет немолодого мужчины с усталым лицом и грустными глазами. Это же лицо было на маленьких фото для документов. Не приходилось сомневаться: покойный Иван Павлович. Один из снимков был странным. Молодая женщина с двумя детьми: мальчиком и девочкой. Женщина и девочка – в платочках, длинные волосы мальчика прикрывали уши. У всех троих были круглые лица с необычным, кошачьим разрезом глаз. Девочка на коленях женщины удивленно смотрела в камеру, мальчик стоял рядом, лицо его было насуплено. Все трое удивительно похожи – семейное фото. Чужая память, в одночасье ставшая не нужной…

Я поднес перстень к глазам, рассматривая узор, затем вытянул руку к странной стене, чтоб разглядеть находку на расстоянии. В лицо ударил дневной свет. Я зажмурился, затем осторожно приоткрыл глаза. Стена исчезла! Я стоял на дне неглубокой расщелины, по обеим сторонам высились каменные стены, а сверху сияло жаркое светило! Я отчетливо видел трещины в каменных склонах, редкую растительность на дне расщелины, недалекий выход из нее. Я испуганно отдернул руку – видение исчезло. Не сразу. Вначале оно померцало, а после стало темно. Твою мать!

Я отступил назад, потряс головой, затем глянул перед собой. Передо мной была все та же стена с пятном от сбитой штукатурки. Я потрогал ее: шершавая, холодная. Вчера я явно перебрал.

– Сим-Сим, откройся! – съязвил я, вытягивая руку с перстнем. Стена, будто издеваясь, снова исчезла. Я видел ту же расщелину и чахлый куст, примеченный еще в первый раз. С галлюцинацией надо было кончать. Я шагнул вперед, затем еще и, ощущая подошвами кроссовок неровности каменного дна, прошел с десяток метров. Остановился и потрогал большой валун. Он оказался теплым и шершавым. Я поднял камешек и запустил в склон – он отскочил с характерным звуком. Я сорвал листок с кустика, пожевал и, скривившись, выплюнул – горький! Дабы развеять последние сомнения я протопал к выходу из расщелины. Передо мной расстилалась каменистая долина, поросшая травой и редкими купами кустарника. Слева и справа возвышались невысокие горы, а в отдалении виднелась зубчатая полоска леса. Пейзаж никоим образом не напоминал тот, что окружал знакомый райцентр. Да и где, скажите на милость, взять горы в Нечерноземье?

Я оглянулся и похолодел: входа в подвал не было! Вместо черного проема виднелась каменная стена, превратившая расщелину в тупик. Спотыкаясь на одеревеневших ногах, я побежал обратно, пока не уткнулся в камень. Она выглядел неодолимо, и оказался таким же на ощупь.

«Спокойствие, только спокойствие!» – вспомнил я слова героя мультфильма. Пещера Али-Бабы открывалась и закрывалась одним и тем же способом. Я сглотнул, вытянул руку с перстнем к каменной стене и собрался сказать про «Сим-Сим», как передо мной возник черный прямоугольник. Я увидел сдвинутые стеллажи, забытый мной фонарь и, не раздумывая, сиганул внутрь. Когда оглянулся, на месте расщелины была стена…

Я не пью по утрам даже в чрезвычайных обстоятельствах. Не стал пить и в этот раз, хотя очень хотелось. Вместо этого плотно пообедал, сложил в рюкзачок пару чистого белья, мыльно-рыльные принадлежности, подумав, добавил несколько бутербродов. Путешествие в неведомый мир могло затянуться. Страха я не ощущал. Чего бояться? Покойный дядя ходил этим маршрутом много лет и без ущерба для здоровья. Если старик мог, то молодой и подавно.

Я сходил к соседке и попросил присмотреть за домом.

– Надолго уезжаешь? – заинтересовалась Глафира.

– Может, на день, а, может, и неделю. Как дела пойдут.

– Скрытный ты! – погрозила пальцем соседка. – Как покойный Павлович. Тот, бывало, исчезнет на несколько дней, а потом говорит: командировка! А я не будь дурой, спроси у сослуживцев: что это вы человека в командировки гоняете? Чай, не двадцать ему! Знаешь, что ответили? Никто не посылал! Отпуск берет – законный или за свой счет. Вот так! Знаешь? – Глафира понизила голос. – Думаю: к женщине он ездил!

– Неужели? – изумился я.

– Точно! Он из этих поездок всегда радостный возвращался. Бывало ходит по огороду и поет. Негромко, но мне-то слышно. Так что была женщина, не сомневайся!

– Что ж он не привез ее сюда?

– Может, не захотела? Но всего вернее: замужняя была! Грех так говорить о покойнике, – Глафира поспешно перекрестилась, – но я в том уверена. Наверное, муж уезжал в командировку, а он тем временем – к ней!

Я осуждающе покачал головой.

– Ты только не думай на дядю! – спохватилась соседка. – Золотой человек! Кто знает, как там было? Может, дети ее связывали, может, муж болел, а она бросить не могла. В жизни всякое бывает.

Я вспомнил странное фото. Если Глафира права, то вкус у дяди был своеобразный.

– За домом присмотрите? – спросил я.

– Чай не в первый раз! – сказала соседка…

Я запер дом и дверь в подвал. Никому в здравом уме не придет в голову запирать подвал изнутри, но засов для этого имелся, и я им воспользовался. Открыв проход, я запер и тайные ворота – на всякий случай. Отойдя десяток шагов, оглянулся – каменный тупик был на месте. Я подавил в себе желание немедленно вернуться и проверить, откроется ли проход. Открылся раз – и в другой никуда не денется. Оставив за спиной расщелину, я зашагал к дальнему лесу, выбирая дорогу поровнее. Никакой определенной цели у меня не было, как и направления; я шел туда, куда несли ноги. Лес оказался дальше, чем мне представлялось – обман зрения, обычный в горах. Я достал смартфон и наушники. Сети здесь не было, я это сразу проверил, так хоть музыку послушать! Воткнув в уши затычки, я нашел скаченный в интернете альбом, и ткнул на “play”. Оркестр грянул «На прекрасном голубом Дунае», я добавил звук и сунул смартфон в боковой карман.

…Эти вальсы любил дед. В доме была старинная радиола с зеленым глазком-индикатором, чтоб прослушать музыку, надо было открыть внизу крышку, сунуть в щель пластинку и опустить на край черного диска головку звукоснимателя. В динамике раздавался легкий треск, а затем вступали скрипки и трубы. Дед садился у стола и подпирал подбородок кулаком. В такие минуты я боялся к нему подходить. Музыка стихала, дед ставил новую пластинку, затем другую… После аккуратно складывал их в пожелтевшие конверты. Надписи на конверте были немецкие, отпечатанные черным, готическим шрифтом.

Пластинки дед привез из Австрии. Это, как и многое другое, я узнал позже – и не от деда. Он встретил Победу в Вене. Командира взвода разведки не демобилизовали, как других фронтовиков. Лейтенанту было девятнадцать, таким предстояло еще служить. Деду выпало в оккупированной Австрии. О этому не обрадовался. Вокруг была чужая земля и люди, которых он ненавидел. Они убили его семью, уничтожили односельчан, сожгли родную деревню – у ненависти были глубокие корни. Неважно, что эти люди звались австрийцами; форма у них была, как у немцев, да и русских они убивали точно также: дед это хорошо знал. Он не любил увольнения, а когда случались, заходил в ресторанчик неподалеку от й части и сидел там допоздна.

В один из таких вечеров он возвращался в часть, как вдруг услышал сдавленный крик. Привычка заставила деда свернуть. В подворотне творилось неприглядное. Двое солдат прижимали к стене худенькую девчонку. Один держал нож, второй, сопя, задирал девчонке платье. Оба насильника были высокими, мордатыми и пьяными.

– Отставить! – приказал дед.

Солдаты испуганно оглянулись, но успокоились, заметив, что офицер один, к тому же без кобуры на поясе. (Дед по фронтовой привычке носил пистолет в кармане).

– Иди своей дорогой, лейтенант! – посоветовал тот, что с ножом. – Не то поранишься!

– Брось нож! – посоветовал дед. – Лучше будет!

– Счас! – ответил громила и прыгнул к деду. Пока он, воя от боли, ползал по земле, дед достал из кармана «ТТ» и передернул затвор. Второй насильник смотрел побелевшими глазами.

– К стене! – велел дед.

Солдат занял указанное место. Дед пинком поднял второго, поставил рядом.

– Властью, данной мне партией и правительством, за покушение на жизнь офицера Красной Армии и попытку изнасилования гражданской немки, – сказал дед, поднимая «ТТ», – я, лейтенант Князев, приговариваю двух гадов к смертной казни через расстрел. Приговор привожу в исполнение немедленно!

– Герр офицер!..

Девчонка повисла у него на руке. Дед выстрелил, пуля выбила кирпичную крошку над головами солдат и срикошетила.

– Идиотка! – сказал дед по-немецки. – Я мог их убить!

– Вы не собирались? – удивилась она.

– Пугал, – объяснил дед. – В комендатуру вести не хочется. Допросы, разбирательства…

– Тогда посмотрите! – указала она.

Дед посмотрел. Солдаты стояли с мокрыми штанами, головы их тряслись.

– Вот что, гниды! – сказал дед, пряча пистолет. – Встречу кого в городе – застрелю! Ясно? – он повернулся и пошел прочь. За спиной зацокали каблучки. Дед оглянулся – девчонка шла следом.

– Можно мне с вами? – спросила она. – Я боюсь одна.

– Где живешь? – спросил дед.

– Рядом с вашей частью, герр офицер!

– Ты знаешь меня? – удивился дед.

– Конечно! – ответила она. – Вы бываете в ресторане дядюшки Михеля и сидите там один, никого не приглашая: ни друзей, ни женщин.

– Не видел тебя! – удивился дед.

– Меня пускают только в кухню, но выглядывала в зал.

– Работаешь в ресторане?

– Мы с мутер печем штрудели для дядюшки Михеля. Вы пробовали наш штрудель?

– Нет! – сказал дед. – Я не знаю, что это такое. Ты как здесь оказалась?

– Носила бабушке пирожки.

– Как Красная Шапочка? – усмехнулся дед.

– Вы знаете эту сказку? – удивилась она.

– У нас все ее знают, – ответил дед.

Остаток дороги они прошагали молча, и так же, без слов, расстались. Назавтра деду позвонили с проходной.

– Вас какая-то немка требует! – доложил дежурный.

– Какая еще немка? – не понял дед.

– Не знаю. Пришла, лепечет: «Герр офицер Князев, герр офицер Князев…»

– Прогони! – сказал дед.

– Гонял! – вздохнул дежурный. – Не уходит.

«Немкой» оказалась вчерашняя девчонка. Увидев деда, она заулыбалась и протянула корзинку:

– Вот!

– Что это? – спросил дед.

– Яблочный штрудель! Вы же не пробовали!

– Отойдем! – велел дед.

Рядом с воинской частью был парк. Дед нашел свободную скамейку, они присели. Девчонка откинула салфетку, прикрывавшую пирог, и стала нарезать его предусмотрительно захваченным ножиком.

– Он еще теплый! – сказала, протягивая кусок. – Недавно испекли. Мутер постаралась. Сказала: «Обязательно поблагодари русского! Он благородный человек!»

– Себе, почему не берешь? – спросил дед.

– Это все вам! – она спрятала руки за спину.

– Бери! – велел дед. – Один есть не стану.

Штрудель оказался вкусным. Дед жевал с удовольствием, она – с еще большим, откусывая сразу помногу. Дед догадался, что свои пироги гостья пробует не часто.

– Поблагодари мутер! – сказал, вставая. Она тоже поднялась.

– Герр Князев, – сказала она тихо. – Я хочу, чтоб вы знали: я вступилась за тех солдат не потому, что у меня с ними что-то было. Я честная девушка и не гуляю с солдатами. Я испугалась за вас. У вас могли быть неприятности. Эти солдаты не пожалуются?

– Пусть только попробуют! – усмехнулся дед.

– Они плохие люди! Я понимаю, русским есть, за что нас ненавидеть. Но я не воевала в России, и отец мой не воевал. Он умер до войны, в концлагере. Он не любил нацистов и не скрывал этого.

– Не держи зла! – сказал дед. – Русские, как и немцы, бывают всякие. Эти были не фронтовики – тыловые крысы. Видела их ряшки? – последнее слово дед произнес по-русски, поскольку немецкого эквивалента не знал.

– Что есть «ряшки»? – спросила она.

– Ну… Морды у них такие! – сказал дед по-русски и засмеялся. Когда он перевел, она тоже засмеялась, показав белые зубки.

– Тебя как зовут? – спросил дед.

– Лиза! А вас?

– Степан.

– Не приходи больше в часть, Лиза! – попросил дед. – Это не положено.

– Куда ж мне приходить? – спросила она робко. – Сюда?

– Можно! – сказал дед, подумав.

– Завтра? – обрадовалась она.

– Завтра не получится, – вздохнул дед. – И послезавтра тоже. В воскресенье…

Спустя полгода дед подал рапорт о женитьбе.

– Совсем охренел, Князев! – сказал командир, вызвав его к себе. – Она же немка!

– Австрийка.

– Какая, нахрен, разница? Или австрийцы не воевали?

– Она не воевала! – сказал дед. – Ее мать не воевала. Отец и вовсе замучен в фашистском концлагере. Обычная рабочая семья. Они не враги советской власти, они за социализм!

– Слушай, Степан! – сказал командир, протягивая рапорт. – Забери, а? Я тебя очень прошу! Насчет браков с немками существует строгий приказ. Сломаешь себе жизнь и мне нагадишь!

– Я к генералу пойду! – набычился дед.

– В Сибирь ты, нахрен, пойдешь! – заорал командир. – К белым медведям! Последний раз прошу – забери!

– Нет! – сказал дед.

…Вечером в общежитие к нему пришли.

– Сдайте оружие! – велел капитан с повязкой на рукаве.

Дед достал из кобуры «ТТ».

– Еще?

– Нету! – сказал дед.

– Так я и поверил! – ухмыльнулся капитан. – Чтоб фронтовик и без трофея? Где чемодан?

– Под койкой.

– Покажешь или сами посмотрим?

– Сами! – огрызнулся дед.

По кивку капитана сопровождавший его лейтенант нырнул под койку, вытащил чемодан, открыл и стал рыться в содержимом.

– Аккуратнее! – сказал дед, когда очередь дошла до стопки пластинок. – Это подарок!

– Было бы кому дарить! – вздохнул капитан, но на лейтенанта прикрикнул: – Осторожнее!

– Ничего нет! – доложил лейтенант, закончив осмотр.

– Собирайся! – сказал капитан деду.

– Мне разрешат попрощаться? – спросил он.

– Еще чего?! – хмыкнул капитан. – Знаю я вас, разведчиков! Прыгнул через забор – и ищи-свищи! У тебя, Князев, выбор простой: или идешь с нами, как честный человек, или в наручниках. Но идешь в любом случае!

– Я напишу ей записку! – попросил дед.

– Нет! – отрезал капитан.

У деда оставалась последняя надежда – поезд. Из вагона можно выпрыгнуть. А там… Хотя б объяснить! Надежда рухнула на вокзале. Комендантский наряд подвел его к вагону с решетками на окнах.

– До границы не выпускать! – велел капитан, передавая документы офицеру СМЕРША. – Вздумает бежать – стреляйте!

– У нас не убежит! – хмыкнул офицер. – Не таких возили!

К белым медведям деда не отправили, но гарнизон для прохождения службы определили дальний. Он не угомонился. Пробовал писать в Вену – почта письма возвращала. Его пытались стыдить, увещевали – не помогло. Кончилось тем, что строптивого лейтенанта исключили из комсомола и уволили из армии. Дед оказался на улице с одним чемоданчиком: без денег и надежд. Родных нет, дома – тоже, дорога к любимой закрыта навсегда. На попутках и перекладных дед добрался до фронтового товарища – адрес у него был.

– Я ненадолго! – сказал дед смущенно. – Сильно не стесню. Найду работу, рассчитаюсь!

– Видала? – сказал товарищ жене. – Платить собирается! Выгодный квартирант! А мне тебе сколько заплатить? За то, что подобрал на нейтралке и на себе пер? И ведь допер, хрен жилистый! На нашей улице я единственный с фронта вернулся. Пусть без этого, – товарищ похлопал по деревяшке-протезу, – зато живой! Бабе моей полгорода завидует, сама она свечки в церкви ставит, а он – платить… Еще раз скажешь – выгоню! Знать тебя не захочу!

Товарища деда звали Николаем. От него я и услышал эту историю…

Дед остался у друга. Он работал на заводе, жил тихо. Со временем взял кредит в банке и срубил себе дом. Жил в нем один. Женщины городка не могли с этим смириться. Дед был невысок ростом, худощав, но очень красив. Густые волосы, синие глаза, белозубая улыбка… В послевоенном городке даже хромой и рябой считались завидными женихами, а тут и собой хорош, и при должности, и дом имеет! Деда много и упорно сватали, вдовушки и разведенки стучались к нему ночами – он не открывал. Он ждал. Год, пять, десять… Когда в стране повеяло оттепелью, дед стал писать. В этот раз письма в Вену дошли. И вернулись с пометкой: «адресат по указанному адресу не проживает». Дед пытался искать Лизу через Красный Крест, ездил в Москву, обивал пороги, слал запросы. Ему ответили, что Лиза Крайски, 1927 года рождения, в городе Вена не проживает, а сведений о том, куда она выбыла, не имеется. Только после этого дед женился. Избраннице его было за тридцать. Тихая, застенчивая девушка, работавшая в отделе статистики, она потеряла надежду выйти замуж, и на деда не засматривалась. Все случилось неожиданно. У Николая был семейный праздник – отмечали день рождения жены. Мария, так звали мою бабушку, работала вместе с именинницей, поэтому была приглашена. Застолье вышло веселым и шумным, гости пели и танцевали. За столом дед сидел рядом с Марией (ему всегда подсаживали незамужних), ухаживал за ней, приглашал танцевать. По окончанию праздника вызвался проводить.

– Я далеко живу, – сказала Мария, – за речкой.

– Далековато! – согласился дед. – Зато я – рядом! Зачем мучиться – ночуй у меня!

– Вы меня не за ту принимаете! – обиделась Мария. – Я не гулящая!

– Знаю! – сказал дед. – Потому и зову. Не просто переночевать – насовсем!

– Вы шутите? – спросила она.

– Нет! – ответил дед. – Не шучу. Хочешь быть моей женой?

– Да! – прошептала Мария…

Через год она родила ему дочку, а еще через пятнадцать – умерла. Военная сирота, Мария много голодала, сердце ее не окрепло. Поздние и тяжелые роды надорвали его вовсе. Жена часто болела, дед отправлял ее на курорты и в санатории, она возвращалась посвежевшей, но это не длилось долго. Городские кумушки жалели деда, взявшего в жены больную женщину, Мария об этих разговорах знала и сильно переживала.

– Мне бабы в спину шипят: «Обнаглела совсем! Муж полы в доме моет!», – жаловалась Мария жене Николая. – Как будто я, в самом деле, такая! Он мне запрещает мыть! Говорит: «С твоим сердцем нельзя!»

– Повезло бабе, а она слезы льет! – ответила подруга. – Мало ли, что говорят! Это их от зависти корчит! Я сама тебе завидую! Такой мужик, а хоть бы посмотрел на другую! Мой вот инвалид, а норовит на сторону сбегать, кобель одноногий! Поймаю – вторую ногу оторву!

Лечение жены и подраставшая дочь требовали средств. Дед оставил спокойную, но мало денежную работу на заводе и устроился кочегаром в школу. Работа была сезонной, график давал много свободного времени. Дед строил дома, летом уезжал на шабашки. На воспитание дочери времени не хватало, а мать с ней не справлялась. Дочку они упустили…

Занятый воспоминаниями, я не заметил, как подошел к лесу. До него оставалось шагов пятьдесят, как из-за ближних кустов вышли двое. Один из них держал в руках длинноствольный помповик. Черный зрачок ствола смотрел мне в лицо. Я вырвал затычки из ушей.

– Стоять! – приказал тот, что был без ружья. – Руки вверх!

Я подчинился. Парочка подошла ближе. Ствол помповика едва не упирался мне в грудь. Какое-то время мы рассматривали друг друга. Незнакомцы были одеты военную форму, причем, какого-то древнего образца: гимнастерки без погон со знаками различия в петлицах, шаровары, ботинки с обмотками, на головах – пилотки. Оба невысокие, лица смуглые, глаза – щелочки, но не такие, как у китайцев или наших бурят. Но главным было даже не это! Уши у них были не человеческие! Острые, поросшие шерстяным пушком, они располагались перпендикулярно голове и при этом двигались! Звериные ушки…

Похоже, я их тоже озадачил. Странные люди глядели на меня с нескрываемым удивлением. Воспользовавшись ситуацией, я оценил вооружение. У солдатика с чистыми петлицами имелся помповик, патронташ и штык на поясе. У второго (в петлицах по кубику – командир) – большой револьвер в открытой кобуре, как у ковбоев из американских вестернов. Револьвер пристегнут ремешком поверх рукояти – чтоб не выпал при беге. Хорошо для сохранности, но плохо при внезапном нападении. Ковбои перед боем эти ремешки отстегивали, этот не озаботился.

– В чем дело, господа? – спросил я как можно дружелюбнее. – Я нарушил границу?

– Господа в Петрограде! – огрызнулся командир.

– Прошу прощения, товарищи!

– Тамбовский волк тебе товарищ! – сообщил остроухий.

– Так вы из НКВД! – догадался я. – Как Лаврентий Павлович? Все в трудах и заботах?

Он выпучил глаза.

– Замнем! – предложил я. – Ближе к делу. Предъявить паспорт?

– Сами найдем!

Остроухий запустил мне руку в карман.

– Поосторожнее! – предупредил я. – Боюсь щекотки.

– Молчать! – рявкнул остроухий. Он вытащил смартфон и стал его рассматривать. Солдатик скосил взор. Мне это не понравилось.

– Поаккуратней, пожалуйста! Вещь хрупкая. Не надо ее тискать! Чай, не девка…

– Я приказал молчать! – окрысился старший. – Косухин, врежь ему!

Солдатик осклабился, перехватил помповик и замахнулся прикладом. Удар по колену оказался для него полной неожиданностью. Я поймал уроненный помповик и дал старшему то, что он сулил мне. Остроухий грянулся на землю, выроненный им смартфон отлетел в сторону. Я наклонился, чтоб поднять, и в этот миг над головой свистнула пуля…

Глава 4

4.

Рик сидел на ветке и смотрел в монокуляр. Солдат он заметил, когда те переваливали через гребень, и теперь просто наблюдал. Судя по всему, очхи пришли надолго. Выставив дозор на возвышении, солдаты таскали хворост от ближайших кустов, двое побежали с котелками к ручью – будут готовить обед. Кашу из концентратов или щи из сушеных овощей – в Союзе армию разносолами не балуют.

Рик еще раз пересчитал противников. Все правильно – полувзвод, четырнадцать солдат при офицере. Знаки различия на таком расстоянии рассмотреть невозможно, но офицера он определил сразу – по выправке. В военных училищах Союза курсантов дрючат будь здоров – ровная спинка остается пожизненно. Какого рожна их принесло?

Противник Рика не беспокоил. Во-первых, далеко. Во-вторых, в лес, где на дереве примостился Рик, очхи не пошли. И не пойдут. Лес – территория веев, незваному гостю здесь сделают больно. Рик ухмыльнулся, а затем вздохнул. Было б замечательно, если б кто-то из очхи все же решился. Хорошее ружье Рику не помешает. В Союзе стволы хромируют изнутри, чистить такие – удовольствие. Ружья у очхи всем лучше. По способу заряжания, надежности, кучности боя… Вот у Рика полуавтомат, а толку? Три раза выстрелил, затем толкай патроны в подствольный магазин. Долго, неудобно. В «скорпионы» Союза патроны, считай, сами заскакивают, а простой механизм перезарядки позволяет вести огонь быстро и эффективно.

К лесу очхи не приближались, Рик погрустил по этому поводу и вернулся к наблюдению. Очхи сварили обед, поели и разлеглись на камнях отдохнуть. Кроме, естественно, дозорных. Пора и ему поесть! Рик достал из сумки сверток – Ула сунула, провожая, – развернул тряпицу. Сало! Душистое, недавнего посола, с чесночком и мясной прорезью – такое, какое он любит. Где, интересно, Ула взяла свежину: весной в станице поросят не режут? Поразмыслив, Рик вспомнил: неделю тому у соседки свинья подавилась картошкой – пришлось прирезать. Соседка на всю улицу голосила: свинка была молодой, могла расти. Вот Ула и разжилась! Брату не сказала: сюрприз! Замечательная него сестра, повезет кому-то с женой! «Не позволю зятю ее обижать! – решил Рик. – Кто бы тот ни был!»

Он набросился на еду, поочередно вгрызаясь то в кус сала, то в ломоть хлеба, и не заметил, как съел все. Запив обед водой из фляжки, Рик откинулся спиной на ствол, и слегка осоловелыми глазами глянул в сторону очхи. Те пребывали в прежнем состоянии. «За каким чертом их принесло? – подумал Рик. – Ладно б патруль, здесь они не выводятся. А сразу полувзвод? Ищут кого? Не похоже, вон на камнях валяются. Ждут? Но кого? Чужие здесь не ходят, а веи только в лесу. Странно…»

Рик собрался вздремнуть вполглазка (что еще делать после обеда), как дозорный очхи начал подавать знаки. Офицер вскочил и поднял солдат. Рик насторожился. Офицер взобрался к дозорному на возвышение и приложил ладонь ко лбу. Рик проследил направление, навел монокуляр. По долине кто-то шел! Рик хукнул на линзы, протер их платочком и глянул снова. Человек, пересекавший долину, был странно одет. Узкие штаны в обтяжку, легкая куртка, какие-то нелепые ботинки на ногах. Незнакомец был без головного убора и коротко острижен. Очхи? Что делать штатскому очхи в пограничной полосе? Союз отселил гражданских в глубинные районы. Беглец? Тогда почему так спокойно вышагивает? Беглецы не бродят по открытому пространству днем, они прячутся и ждут сумерек. Надо быть идиотом, чтобы сбежать из Союза в Новую Россию. Убить перебежчика, конечно же, не убьют – не те времена, но шпионом признают наверняка. А это тюрьма – лет на двадцать. Лучше аплодировать генеральному секретарю…

Рик перевел монокуляр на очхи. Солдаты, таясь за валунами, вытягивались в цепь, перерезая чужаку дорогу. Так! Очень интересно! Рик навел монокуляр на пришельца. Тот шагал, ничего не подозревая. Когда он подошел ближе, Рик разглядел лицо. Это был не очхи и даже не вей. Ари, ей богу, ари! Как он здесь оказался? Что делает? Очхи его перехватят! Как быть? У Рика нет приказа спасать сумасшедших ари. Приказ предписывал следить за долиной и, при появлении неустановленных личностей, задерживать оных для препровождения в станицу. Рик мысленно хмыкнул, слыша приказ. В пограничной долине не бывает посторонних, здесь ходят только военные. Оказалось, не только они…

Очхи залегли за камнями, офицер с солдатом, пригнувшись, скользнули за ближайшие кусты. Здесь они перехватят ари. Рик им не помеха – один против полувзвода? Рик глянул на пришельца: тот по-прежнему ничего не замечал. Присмотревшись, Рик едва не охнул: в уши ари были вставлены затычки, от них тянулись к карману куртки тонкие провода. Ари и без того, считай, глухие, так этот вдобавок и уши заткнул! Как ему слышать врага? Ведь это так нужно! Рик распознал бы засаду за сто сажен! В армейских ботинках не подберешься скрытно. Стучат каблуки, скрипят попавшие под подошву камушки… Этот ари, действительно, сумасшедший! Пусть его ловят! Рик доложит о случившемся, пленного выкупят, ари всегда выкупают. Или меняют на пленных очхи – одного за десяток или даже сотню, это как сторгуются.

Как и предполагал Рик, ари напоролся на очхи. Наперерез ему вышли двое, остальные затаились неподалеку. Офицер скомандовал, пришелец послушно поднял руки, перед этим вытащив свои затычки. Поздно! Очхи подошли, что-то спросили, ари ответил. Рик насторожил слух. Задержанный и офицер с солдатом стояли боком к нему, слова различить сложно. Не похоже, чтоб ари испугался, держится надменно. С очхи такое не пройдет, им плевать на происхождение. Словно подтверждая его мысль, солдат замахнулся прикладом. Дальнейшее произошло так быстро, что Рик даже охнуть успел. Ари двинул солдата ногой, тот присел, ари выхватил ружье и ударил офицера прикладом. Тот упал, ари нагнулся, в этот момент очхи открыли огонь.

Выбора не осталось – ари нужно спасать. За офицера его на куски порвут! Рик сорвал с плеча ружье и выпустил заряды, почти не целясь. Вскочившие очхи залегли. Пришелец умело воспользовался моментом. Пригнувшись, он несся к лесу. Рик белкой соскользнул вниз.

– Стреляй! – закричал он, заметив, что очхи снова встают.

Ари не заставил себя упрашивать. Обернулся и – пах-пах-пах! – выпустил заряды. Солдаты грянулись на камни, чужак в два прыжка покрыл расстояние до спасительного леса.

– За мной! – крикнул Рик. – Если хочешь жить!

Он вломился в подлесок и понесся изо всех сил. Ари не отставал. Рик слышал за спиной его шумное дыхание. Дышал ари часто, но ровно, как опытный бегун. Рик успел удивиться, как расслышал в отдалении треск веток. Очхи не побоялись войти в лес. Более того, треск и топот послышались сбоку – преследователи загибали фланг. Бегать очхи умеют, рано или поздно их возьмут в кольцо и перехватят. Что тогда? Вдвоем против полувзвода, с разряженными ружьями?

Рик думал не долго. Он свернул с тропинки, пересек небольшую поляну и выскочил на край плато. Здесь оно обрывалось каменной осыпью. Не так давно кусок обрыва сполз вниз, при этом обнажилась часть корней вековой сосны. Корни повисли в воздухе и со временем опустились, но произошло это не сразу, и Рик заметил под корнями черный проем. Он не поленился взобраться по осыпи. Это была пещерка: узкая, протяженностью шагов в пять и высотою в сажень. Хорошее место, чтоб укрыться от непогоды, а после того, как корни опустились – и от чужого глаза.

– Делай, как я! – сказал Рик, подбегая к сосне. Он забросил ружье за спину, схватился за корень и стал спускаться вниз. Ари последовал за ним. За толстый корень он держался уверенно, Рик только подивился. У входа в пещерку они оказались одновременно. Рик знаком велел ари лезть, тот послушался. Рик прыгнул следом – и вовремя: наверху затопали. Рик приложил палец к губам, ари кивнул. К удивлению Рика незнакомец не выглядел испуганным. Настороженным, собранным – да, но не подавленным.

Наверху послышались голоса, Рик замер, прислушиваясь. Обрыв и корни гасили звуки, разобрать речь не получалось. Догадаться, впрочем, не сложно. Очхи, глянув вниз, не обнаружили беглецов и теперь решали, что делать? Спускаться не станут – зачем? В долине-то никого! Наверняка, прочешут лес, подумав, что беглецы затаились. В подтверждение его мыслей, голоса умолкли, и послышался топот. Вот и хорошо! Надо выждать и спуститься по осыпи. За ней – долина, а там − лес. В станице они будут к вечеру…

Рик осторожно выглянул из пещерки, прислушался и раздвинул корни. Посмотрел вправо, затем влево и едва не выругался. На уступе, шагах в двухстах маячила фигура. Очхи выставили часового. Плохи дела! Можно, конечно, рискнуть, и попробовать прорваться, но рисковать Рику не хотелось. Часовой начнет стрелять и с большой долей вероятности попадет. Если не убьет, то заденет. Тем временем подбегут остальные… Снять часового бесшумно не получится: стоит на открытом пространстве, не подберешься. Придется ждать.

Рик обернулся и наткнулся на внимательный взгляд незнакомца. Тот пристально смотрел на его уши. Рик ощутил приступ раздражения. Ну да, он собрал свои волосы в хвостик на затылке, обнажив уши, и тем самым нарушил устав. Но как, скажите, передвигаться в дозоре в уставной прическе? Кого ты расслышишь? Очхи не стесняются уши показывать, у них равенство… Если на то пошло, то вся заваруха из-за этого ари! Принесло его!

– Ты кто? – спросил Рик сердитым шепотом. С ари нельзя так разговаривать, но Рик был зол.

– Илья! – ответил ари.

– Как здесь оказался?

– Вышел и пошел, – ари улыбнулся, и Рику расхотелось продолжать допрос. Он снял ружье и сел, привалившись к стене пещеры. Чужак последовал его примеру. Трофейное ружье он сначала внимательно рассмотрел, затем ловко сдвинул рычаг. Магазин открылся, обнажив круглый зев. Илья вопросительно посмотрел на Рика. Тот, помедлив, извлек из сумки три патрона и бросил ари. Тот поймал и ловко пополнил магазин.

– Картечь! – предупредил Рик. – Наши пули не подходят – у «скорпионов» чок другой.

Ари кивнул, но взгляда не отвел. Рик помялся: боеприпасов было мало – не на войну шел. Ари смотрел в упор, и Рик достал еще три патрона. Ари рассовал их по карманам. Рик зарядил полуавтомат и поставил его к стене. Ари последовал его примеру.

– Передохнем! – предложил Рик.

Ари подумал и стащил с плеч маленький рюкзачок: Рик только сейчас его заметил. Расстегнув молнию, гость извлек сверток в тонкой бумаге. Внутри оказалась стопка бутербродов. Рик ощутил запах копченого мяса.

– Угощайтесь! – предложил ари Рику.

«Сыт я!» – хотел сказать Рик, но внезапно почувствовал слюну во рту. Есть ему, несмотря на недавний обед, хотелось. Рик взял верхний бутерброд, ари – следующий. Они принялись жевать и не оставили это занятие до тех пор, пока бутерброды не кончились. После чего Рик снял с пояса флягу и протянул Илье. Тот основательно приложился и вернул флягу. Рик напился и сунул флягу в чехол. Ари посмотрел на него и снова улыбнулся.

«Симпатичный парень! – подумал Рик. – Девкам такие нравятся. Зачем он здесь? Что делает? Вдруг наш шпион?»

Поразмыслив, Рик версию отверг. Шпион не попался бы так глупо. Ари, как известно, народ спесивый, но этот таким не выглядел. Вопросов не задает, отвечает уклончиво, потому, как бегает и обращается с оружием, видно, что не щеголь с Невского.

– Как вас зовут? – внезапно спросил ари.

– Вахмистр Тертышкин! – сказал Рик, ощутив неловкость: ари обращался на «вы». – Пограничная стража, четвертая сотня!

– Вахмистр? – удивился ари.

Рик ткнул в широкую лычку на защитном погоне. «Слепой он, что ли?» подумал сердито.

– Я обязан вам, вахмистр! – сказал ари. – Вы отсекли их огнем.

– Ты тоже стрелял! – буркнул Рик.

– Боюсь, что мимо! – вздохнул ари. – Оружие незнакомое.

«Врет!» – подумал Рик.

– Наверху часовой? – спросил ари.

Рик кивнул.

– Снять не удастся?

Рик покачал головой.

– Тогда ночью, – согласился ари. – Если, конечно, они не спустятся и не станут ждать нас там.

«Не дай бог!» – подумал Рик.

– Что станем делать, если спустятся?

– Пробиваться к своим! – сказал Рик. – Ночевать нельзя. Утром они обыщут склон и найдут пещеру.

Ари встал и пошел к выходу. «Куда это он?» – удивился Рик. Ари раздвинул корни, осторожно выглянул и поманил Рика пальцем. Вахмистр подошел. Цепочка солдат спускалась в долину справа по склону. Шагали очхи устало, по всему было видать: набегались. Рик в сердцах цыкнул зубом.

– Плохо дело? – спросил ари.

Рик кивнул.

Ари наклонился и стал рассматривать дно пещеры. «Чего это он?» – удивился Рик. Гость поворошил пальцами россыпь мелких камней, выбрал парочку, предварительно подбросив каждый на ладони, и пошел вглубь пещеры. Там достал из рюкзачка носки и запихнул в каждый по камню. Совершив это странное деяние, ари взял носки возле резинок, покрутил ими в воздухе. «Это он кистень сделал! – догадался Рик. – Ловко!»

– Держи! – ари протянул носок Рику.

– У меня нож! – сказал Рик.

– С ножом надо подбираться вплотную, – возразил ари. – Не всегда получается.

Рик взял носок.

– Бей в висок! – посоветовал ари. – Или в ухо. В затылок не цель – соскользнет.

– Ладно, – сказал Рик и прислонился к стене.

Так они просидели до поздних сумерек. Перед тем, как покинуть пещеру, упаковали содержимое карманов и сумок. Попрыгали, проверяя, не звенит ли что. Ари делал это не хуже Рика, и вахмистр в очередной раз задумался над тем, кого послала ему судьба. После думать стало некогда – предстояло действовать. Диспозицию и план они обсудили перед выходом. Внизу в долине горели костры, они преграждали дорогу к спасительному лесу. Спускаться по осыпи было безумием. Стоит камню покатиться из-под ноги – и противник тут как тут. По корням сосны они взобрались наверх, прошли вдоль обрыва (часового здесь уже не было) и спустились по знакомой Рику тропинке. Затаились за кустом, осматриваясь. Костров впереди полыхало пять – каждый в сотне шагов от другого. Возле каждого трое или двое врагов, а, возможно, и никого. Очхи могли схитрить: разжечь костры для привлечения внимания, оставив поддерживать огонь пару солдат, а остальными силами ждать беглецов на вероятных путях отхода. Рик, например, так бы и сделал. Он не стал бы зажигать огня вовсе – пользы от него никакой. Дозорного пламя ослепляет, в то время как его самого из темноты видно замечательно. Очхи костры зажгли: здесь, на чужой территории, им страшно. Это надо использовать.

Рик подал знак ари. Тот достал припасенный камень и, что есть сил, швырнул его в сторону осыпи. Руки у ари были длинные, силы хватало – камень улетел далеко и упал, как гром в ночной тиши. Затем покатился вниз, стуча и подпрыгивая. Долина отреагировала мгновенно. Сразу несколько теней метнулись на звук, послышались крики. Рик воспользовался смятением, неслышно скользнул к ближайшему костру и бросил в пламя горсть патронов. Трюк придумал ари, он же предложил его исполнить, но Рик запретил. Одежда у ари была недостаточно темной, а его странные ботинки (ари назвал их «кроссовками) – и вовсе светлые. Риск был велик – у костра мог кто-то остаться, но в этот раз рискнуть стоило. Рику повезло – никто не встретился. Едва он вернулся к кусту, как взорвался первый патрон.

Выстрел в ночи, особенно нежданный – это всегда страшно. Если твои нервы напряжены, ты ждешь нападения врага, то удержаться от ответной стрельбы невозможно. Ибо, кажется, что враг рядом и метит именно в тебя. Долина озарилась вспышками ответных выстрелов, разом выдав расположение сил очхи. Высоко над головами беглецов пропела шальная пуля, затем вторая… В костре грохнул очередной патрон, и стрельба, начавшая стихать, возобновилась. Рик и ари выбрались из-за куста и заскользили в обход фронта противника. Таиться более не стоило. Выстрелы притупляют слух стрелка, вспышки его ослепляют. Опасаться, что беглецов разглядят или расслышат, не приходилось.

Они беспрепятственно миновали линию костров и побежали, почти не таясь. Ари двигался справа от Рика – шагах в десяти, вахмистр едва различал его силуэт. Странные ботинки ари в отличие сапог Рика ступали почти неслышно. Темная гребенка леса вырастала на глазах и скоро заняла полнеба. Рик собрался облегченно вздохнуть, как впереди отчетливо клацнул металл.

– Стой! Кто идет?

Рик замер! Попались глупо! Сообразить, что очхи выставят часового у леса, следовало раньше. Он думал, у Союза не найдется храбрых солдат маячить у опушки, но такой нашелся. Своих командиров очхи боятся больше, чем веев.

– Стой! Стрелять буду! – крикнул солдат, и Рик рухнул на землю. Вспышка выстрела ослепила его, над головой прожужжал заряд картечи. Затвор «скорпиона» смачно клацнул, выбросив гильзу, и дослал в ствол новый патрон. «Все!» – подумал Рик. При вспышке выстрела очхи разглядел его, во второй раз не промахнется. Ответить Рик не успеет – ружье за спиной. «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешного!» – подумал Рик, закрывая глаза.

Впереди раздался глухой удар, затем шум падающего тела.

– Рик! – послышался знакомый голос. – Это Илья! Ты живой?

– Да! – ответил Рик, вскакивая.

Когда он подбежал, Илья снимал с недвижимого очхи патронташ и штык-нож. Получалось это у него на удивление споро.

– Держи! – Илья сунул Рику «скорпион».

Хотя обстановка совершенно к этому не располагала, Рик едва не задохнулся от радости.

– Чем ты его? – спросил, глядя на труп.

– Этим! – Илья показал самодельный кистень и вытряхнул из него камень. После чего сунул носок в карман. – У тебя сохранился?

Рик достал самодельный кистень. С ним Илья проделал ту же процедуру.

– Запасная пара! – пояснил. – Другой нет.

«Труп» у их ног замычал и пошевелился.

– Добью! – сказал Рик, доставая нож.

– Брось! – остановил Илья. – Не опасен. Надо спешить!

– Теперь не догонят! – возразил Рик, но нож спрятал.

***

– Все? – спросил Ливенцов, закрывая блокнот.

– Так точно! – доложил Рик.

– Вспомнишь еще что, сообщи!

– Слушаюсь, господин есаул!

– Да не тянись ты, вахмистр! – сказал Ливенцов. – Не в строю. Где поместим гостя?

– Если не возражаете, – Рик облизал губы, – у меня.

– Понравился?

Рик кивнул.

– Приятный человек, – согласился есаул. – Забирай! Но с одним условием, – Ливенцов поднял палец, – будешь приглядывать. Внимательно! Что говорит, как себя ведет, чем интересуется.

– Вы думаете?..

– Думать моя обязанность, вахмистр! Приказ ясен?

– Так точно! – щелкнул каблуками Рик.

Ливецов позвонил в колокольчик.

– Пригласи задержанного! – велел заглянувшему вестовому.

Появившийся через минуту Илья положил на стол начальника листок бумаги.

– Вы немногословны! – заметил Ливенцов, пробежав глазами текст.

– Отвык писать от руки, – сказал Илья, – тем более, карандашом.

– Попросили бы перо!

– Его я сроду не держал! В кино видел, но, как этим пишут, не представляю. Если б клавиатура…

– Ладно! – сказал Ливенцов. – На сегодня достаточно. Отдыхайте!

Когда вахмистр с ари ушли, есаул снял трубку телефона.

– Петроград! – бросил в микрофон.

Когда телефонист ответил, Ливенцов продиктовал номер и стал ждать.

– У аппарата! – послышалось в наушнике.

– Здравия желаю, господин подполковник! – отрапортовал есаул.

– Это ты, Гордей? – на другом конце зевнули. – Не надоело еще? Может, по стойке «смирно» стоишь?

– В соответствии с уставом внутренней службы, – сказал Ливенцов, улыбаясь в усы, – подчиненный приветствует начальника пожеланием ему здравия и обращается по титулу, а за неимением такового, по званию…

– Брось! – прервали на другом конце провода. – Устав я читал. Что у тебя?

– Проходчик.

– Объявился! – голос подполковника зазвенел радостью. – Иван Павлович?

– Другой.

– Вот как… – собеседник мгновение помолчал. – Что с Ненашевым?

– Умер, если верить заявлению нового.

– А этот кто?

– Дальний родственник и наследник.

– Он посвящен в дело?

– Нет.

– Как он обнаружил проход?

– Утверждает, что случайно.

– Гм! – сказал собеседник.

– Вот и я так думаю! – подтвердил Ливенцов.

– Как он оказался у тебя?

– Тертышкин привел.

– Рик? – изумился собеседник. – Почему он? Мы же условились: за проходчиком его не посылать!

– Я не питал надежды увидеть Ненашева – год скоро, как сгинул. Когда в последний раз прощались, выглядел плохо. Тертышкин – лучший дозорный в отряде, а Союз в последнее время зашевелился. Вот я и подумал…

– Не верь после этого в судьбу! – вздохнул подполковник. – Вдруг это не случайность?

– Хочу заметить, Яков Сильвестрович, – Ливенцов построжел голосом. – Всякий сговор с вахмистром я исключаю!

– Я тоже! – успокоил подполковник. – Я о другом. Как они встретились?

– Вахмистр заметил незнакомца в долине. Там почему-то оказался и полувзвод Союза, который перехватил проходчика. Он, однако, сумел отбиться, после чего сбежал с помощью вахмистра. Они спрятались от погони в пещере, дождались ночи. Очхи выставили заслон, но они сумели прорваться и к полудню добрались до станицы. Убили или ранили нескольких очхи, принесли трофейное оружие.

– Красота! Тертышкин романов часом не пишет?

– Не замечал. Вахмистру я верю.

– А проходчику?

– Ну… – замялся Ливенцов.

– Так! – отозвался собеседник. – Поподробнее!

– Он молод, образован, хорошо развит физически. Со слов Тертышкина великолепно владеет оружием и знает приемы рукопашного боя. Вахмистр считает, что обязан ему жизнью.

– Что говорит сам проходчик?

– Утверждает, что служил в российской армии – в общей сложности семь лет. Принимал участие в боевых действиях. Вышел в отставку в чине прапорщика, получив диплом юриста.

– Логично. Что тебя смущает?

– Как изволили заметить, слишком красиво. Ранее в долине не замечались очхи таким крупным числом. А тут как по заказу! К тому же, как утверждает вахмистр, они явно кого-то ждали.

– Что еще?

– Он мне нравится.

– Ага! – сказал подполковник.

– Вызывает симпатию, ему хочется верить.

– Засланец из Союза?

– Очень может быть.

– Как выглядит?

– Чистокровный ари.

– Проверить нетрудно. Подключим ИСА.

– Когда вас ждать?

– Утром.

– Успеете?

– У меня, да будет тебе известно, личный поезд. Не видел?

– Нет.

– Именным указом выделили. Приеду, похвастаюсь. Как сын?

– Приедешь, похвастаюсь!

– Ты все о своем?

– У меня третий, между прочим! Где твои?

– Кто в трезвом уме и памяти выйдет замуж за начальника Корпуса жандармов? Мы же изгои! Разве сумасшедшая какая. В связи с чем вопрос: зачем мне сумасшедшая?

– Не увиливай! – сказал есаул.

– От тебя увильнешь! Засланца где поместил?

– Тертышкин присматривает.

– Ну и славно! Пусть думает, что ему поверили. Расслабится… До встречи, Гордей!

– Жду! – сказал есаул и повесил трубку. После чего вновь перечитал записи в блокноте и объяснение засланца. Отложив их в сторону, взял со стола темно-красную книжицу, пролистал.

– Князев Илья Степанович, – прочел вполголоса и вздохнул: – Красивое имя! Кто, интересно, придумал?

Глава 5

5.

Станица выглядела прянично-сказочной. Аккуратные, срубленные в чистый угол дома, ухоженные дворы, подсыпанные гравием улицы с кюветами по обеим сторонам; но, главное – сады! Они окружали каждый дом. Яблони и вишни, раскинув ветви, тянули их через заборы, будто приглашая любоваться. Сады цвели: пышно и торжественно. Бело-розовая кипень окружала дома, те стояли, будто в сугробах и сугробы эти пахли нежно и зазывающее. Мне вдруг отчаянно захотелось жить в этом месте: выходить с рассветом из дому, улыбаться проснувшемуся солнцу и идти по росе навстречу жизни.

Рик остановился у крайнего дома и отворил калитку. Мы не успели сделать и десятка шагов, как из дома вылетело и повисло на шее вахмистра визжащее существо. Рик существо обнял, чмокнул в щеку и поставил на землю.

– Где ты был? – затараторило существо. – Еще вчера ждала! Не знала, что думать!

– Ула! – сказал Рик укоризненно. – Я не один.

Существо умолкло и уставилось на меня. Теперь я смог его разглядеть. Это была девчонка, совсем еще юная, с круглым, миловидным лицом. В ее чертах сквозило сходство с Риком: такие же серые глаза, вздернутый нос и упрямый подбородок. Уши девушки были скрыты под волосами, но я не сомневался, что они такие же, как у вахмистра. Девчонка смотрела на меня, не отрываясь, и я замер, не зная, что предпринять.

– Моя сестра Ула, – поспешил на выручку Рик. – А это Илья, он погостит у нас.

– Здравствуйте! – сказал я.

Она не ответила, все также буравя меня взглядом.

– Ула! – окликнул Рик.

Она нехотя повернулась.

– Дай нам поесть и затопи баню!

Ула кивнула и побежала в дом. Мы составили ружья к стене, умылись и пошли в дом. Стол к нашему приходу успели накрыть: густой борщ дымился в глиняных мисках, хлеб, нарезанный толстыми ломтями, высился горкой. Рик перекрестился на икону в углу, я повторил, и мы сели на лавку. Деревянные ложки лежали у мисок, мы, не сговариваясь, набросились на еду. В последний раз перекусить нам довелось в пещере, и было это вчера. Борщ был чудо как хорош: наваристый, щедро заправленный сметаной и обжигающе острый. Миски опустели мгновенно. На смену явилась каша. Гречневая крупа упрела в печи, для нее не пожалели масла – каша так и таяла во рту. Ула, подав миски, отошла к печи и продолжила меня разглядывать. Рик это заметил.

– Ула! – сказал он сердито. – Мы не в церкви, а Илья не икона! Как там баня?

– Топится! – фыркнула она и выбежала.

Запив кашу холодным молоком, мы вышли во двор. Рик достал кисет. Я курю редко − под настроение, сейчас как раз был такой случай. Рик насыпал в папиросную бумажку резанный табак, свернул и, дав мне лизнуть край, заклеил самокрутку. Мы сели на лавочку у крыльца и закурили, пуская в воздух белесый дым. Когда огонек обжег пальцы, я бросил самокрутку в ящик с песком, как раз для того и предназначенный, и встал.

– Ружья почистить! – напомнил Рик.

Возиться с грязным железом было лень, но Рика обижать не хотелось – меня накормили. Рик принес ветошь и ружейное масло, я вздохнул и взялся за дело. Рик действовал сноровисто, у меня получалось хуже – отвык. Пока я занимался одним ружьем, Рик справился с двумя. Причем, как я заметил, трофей он чистил с особой любовью. Это казалось странным. Ничего особенного в ружье не было – обычный гладкоствол. От знакомых мне систем он отличался наличием крепления для штыка. Зачем штык помповику, я не представлял, но спрашивать не рискнул. Не знаешь чужих порядков, помалкивай – целее будешь.

Прибежавшая Ула унесла ружья в дом. Обратно появилась с полотенцами и чистым бельем.

– На вас белья нет! – сказала мне виновато. – У Рика размер другой.

– Не беда! – откликнулся я и полез в рюкзачок. В штабе его перетряхнули, но вещи не тронули. Оставили даже ружье, велев, правда, его разрядить. Запасные трусы оказались на месте, как и освобожденные от камней носки. Камни носкам не понравились – один разорвался, второй был в пятнах.

– Я постираю! – Ула забрала носки. – И заштопаю!

Я пожал плечами: в кроссовках можно и на босу ногу; женщины, к примеру, так и ходят. Мы с Риком направились вглубь сада, где над крышей баньки дымилась труба. Баня не протопилась, но ждать мы не стали. В парной было тепло, вода в котле согрелась – чего еще? Печь-каменка и железный котел здесь были такими же, как в бане у деда. В этом мире все было похожим: дома, одежда, речь; только выглядело все как в историческом фильме. С одной поправкой: фильм сняли в Голливуде, по сценарию выходца из Айовы. Режиссер, естественно, вырос в Айдахо. Два глубоких знатока России объединились, чтобы сотворить сей шедевр. В их представлении именно так жили русские. Строили дома, топили бани, шили мундиры и платья до пят. Из картины выпадали только имена. В американском фильме Рика звали бы Иван, а фамилия у него была бы Чехов. Улу величали бы Наташей, и роль ее доверили бы молодой Кински, потому что, по мнению режиссера, у этой немки славянское лицо…

Мы посидели на полке до обильного пота, потом взяли деревянные шайки. Нашлись мыло и мочало: в предбанник мы выбрались розовые и чистые до скрипа кожи. Пока мы плескались, одежду мою почистили, кроссовки оттерли от грязи. Не приходилось сомневаться – работа Улы. Сестра у Рика оказалась замечательной.

Эта мысль нашла подтверждение в доме. Стол снова накрыли. На этот раз его украшала бутылка с прозрачной жидкостью, два стакана и тарелка с нарезанным салом.

– После бани укради, но выпей! – подмигнул мне Рик. – Генералиссимус Суворов заповедал.

Мы не стали обижать генералиссимуса и последовали завету. В бутылке оказался самогон: мягкий и ароматный. Сало, свежепосоленное, с чесночком таяло во рту. Вечер выдался славный. Чистый и умытый, я сидел за столом, вкусно ел, сладко пил, а вокруг наблюдались исключительно приятные люди. Я понятия не имел, где нахожусь, и зачем, собственно, меня сюда принесло, но это меня не тревожило. После вчерашней перестрелки и догонялок по пересеченной местности вокруг был рай.

От второго стакана я отказался, как и от предложения покурить. Рик вышел, Ула прибрала со стола и внезапно взяла меня за руку.

– Ногти не стрижены! – сказала укоризненно.

Я глянул – ногти и впрямь не радовали. Спуск и подъем по корням не пошли им на пользу, к тому же стриг я их давненько.

Ула извлекла из кармана маленькие ножнички. Я попытался их отобрать, но не тут-то было! Я не стал настаивать – лень. Ула принялась за мои ногти. За этим занятием и застал нас воротившийся Рик. Он нахмурился и вышел.

– Я постелила на кровати! – сказала Ула, сметая в ладошку обрезки ногтей. – Отдыхайте!

Я последовал совету – глаза слипались.

***

Во дворе Рик преградил Уле дорогу.

– Отдай! – сказал сердито.

– Нет! – сказала Ула.

– Отдай! – повторил Рик, подступая.

Ула спрятала кулачок за спину.

– Отберу! – предупредил он.

– Только попробуй! – крикнула она. – Ты не смеешь! Я… Я повешусь!

– Ула! – сказал Рик, отступая. – Опомнись! Это запрещено! К тому же мы его не знаем.

– Сам говорил, что хороший!

– Как солдат! А каков человек? Не забывай: он ари! Есаул велел за ним присматривать.

– Я и присмотрю!

– Это как?

– После венчания.

– Ари не женятся на вейках!

– Женятся! Сам знаешь!

– Лучше б этого не было!

– Как ты можешь! – Ула всхлипнула. – Папа любил маму!

– Если б любил, не уезжал!

– У него были дела!

– Знаем мы эти дела. Другую завел!

– Не смей так говорить! Отец нас любил! Он дал нам все!

– Кроме фамилии.

– Это не его вина!

– Ула! – сказал Рик как мог мягче. – Пожалуйста! Я тебя прошу! Не делай этого!

– Отойди! – сказала сестра.

Рик плюнул и отступил в сторону. Ула скользнула мимо и выбежала в калитку.

– И ведь сам привел! – вздохнул Рик, провожая ее взглядом…

Ула же, миновав станицу, направилась в сторону леса. Здесь, на опушке стояла изба: маленькая, замшелая, огороженная трухлявым плетнем. Ула скользнула в калитку и поскреблась в обитую заскорузлой кожей дверь.

– Кто там? – раздался из-за двери скрипучий голос.

– Я, бабушка Наина!

Дверь распахнулась, на пороге пояказалась старуха: сгорбленная, в потертом полушубке. Лицо ее было сердитым.

– Ула? Чего тебе?

– Вот! – Ула раскрыла кулачок.

– На порчу?

– Что вы, бабушка! – испугалась Ула.

– Шучу! – засмеялась старуха, показав два зуба. Один зуб у нее рос сверху, второй – снизу, прочие отсутствовали. – Заходи!

Наина посторонилась, пропуская гостью в дом. Ула вошла и стала у порога. Маленькое окошко, единственное в избе, давало мало света, и Ула постояла, привыкая к полумраку.

– Значит, приворот? – спросила старуха, снимая с полки плошку и кусок воска.

Ула кивнула.

– Лет тебе сколько?

– Семнадцать.

– Не рано замуж?

– Нет!

– Влюбилась?

Ула кивнула.

– Хорош собой?

– Он! – Ула набрала в грудь воздуха. – Он…

– Увидела и сердце замерло?

– Да! – выпалила Ула. – Как вы узнали?

– Будто ты здесь первая! – вздохнула старуха. – Чем хоть глянулся?

– Он такой… Как богатырь из сказки!

– Наш, станичный?

– Ари.

– Что? – старуха замерла. – Ты просишь приворот на ари?

– Разве нельзя?

– Да меня сожгут вместе с избушкой! Проведает его родня…

– Нет у него родни! Рику сказал, когда к станице шли.

– А невеста?

– Ее тоже нет!

– Ари и без невесты? Их в младенчестве обручают!

– Не знаю, почему, бабушка, но он не обручен! Кольца на пальце нет, одежду смотрела, пока он в бане мылся, – ни фотографии, ни письма, ни медальона с портретом. Платочки – и те без вышивки. Нет невесты!

– Смотри, девка! – старуха погрозила скрюченным пальцем.

– Бабушка Наина! – Ула сложила руки на груди. – Я очень прошу! У него глаза несчастные, мне его так жалко! – Ула всхлипнула.

– Ладно! – вздохнула старуха. – Не взялась бы, если б не мать твоя. Редкой души была женщина, много мне помогала. Давай! – она протянула сухонькую ладонь.

Ула пересыпала в нее обрезки. Старуха отломила кусочек воска и закатала в него ногти. Затем плеснула в плошку жидкость из кувшинчика, бросила туда же шарик. В избушке запахло остро и дурманяще.

– Звать его как? – спросила старуха.

– Илья!

– Крещеный?

– На шее крест.

– Если некрещеный, не подействует.

Ула кивнула. Наина, двигая шарик в плошке, забормотала гнусаво:

В чистом поле дуб могучий, а вкруг дуба повилик,

Так Илья да без Ульяны истомился бы и сник!

Чтоб ему не елось, пилось без Ульяны дорогой,

Не дышалось, не любилось, если встретится с другой.

Ветка к дереву клонится, без него ей не прожить,

Так Илье свою Ульяну холить, нежить и любить!

Как цыпленок за наседкой, а теленок за буренкой,

Так Илье да за Ульяной поспешать любой сторонкой…

Завершив обряд, старуха протянула шарик Уле.

– Положи ему под подушку, а наутро достань и закопай. Место запомни! Передумаешь, выкопай и сожги!

– Не передумаю! – сказала Ула.

***

Детям, родившимся вне брака, имя и отчество отца записывают со слов матери. Мне вписали: «Князев Степан Гаврилович». Я стал сыном деда: сначала формально, а после – и фактически. Не дед дал мне жизнь, но он сохранил ее: мать, догадавшись о беременности, побежала в больницу. Аборт школьнице делать не стали, вместо этого сообщили отцу.

– Убью! – сказал дед дочери. – Только попробуй! Нагуляла – рожай!

Девять классов мать закончила, а в десятый не пошла – стыдно! Через год, оставив ребенка, она уехала из городка. С тех пор я видел ее несколько раз, да и то мельком – сын мешал ее новой жизни. В ясли меня отнес дед, он же отвел в садик, в школу я пошел сам.

Ездить по шабашкам дед более не мог, а другой работы в городке не имелось. Зимой дед топил в кочегарке, летом занимался огородом и немного плотничал. На переменах я забегал к нему. В кочегарке пахло сгоревшим углем, раскаленным чугуном, здесь было жарко и пыльно. Дед отворял топку и лопатой швырял уголь в огненное пекло. Я любил на это смотреть, просил позволения попробовать. Мне разрешали.

Помощи от матери не было, жили мы скудно. Чтоб внук не голодал, дед забивал скот. Кабанчиков в городке держали многие, а вот бить не умели. Дед справлялся с этим мастерски. Он не вязал свиньям ноги и не тыкал в них ножом под аккомпанемент визга умирающего животного. У деда происходило быстро и тихо. Хозяйка выпускала кабанчика во двор, тот начинал рыть землю – свиней не кормят перед забоем, дед подходил, чесал кабанчика за ухом. Тот замирал. Дед наклонялся, хватал кабанчика за переднюю ногу, бил ножом в сердце, после чего отпускал. Кабанчик удивленно хрюкал, делал пару шагов и оседал. Его укладывали на доски, дед разжигал паяльную лампу. Он осмаливал и скоблил тушу, а затем «разбирал» ее на части.

За работу дед брал деньги и кусок свежины. Считалось, что это дорого, тем не менее, деда звали. Хозяйкам нравилось, что кабанчик не мучится, а мясо от разделанной туши хранится долго – дед умел спускать кровь. Свежину, полученную в уплату, дед засаливал. В сезон убоя ее набирался ящик, сала нам хватало до лета. В мае подрастал щавель, картошка не переводилась, а куры неслись. Курами занимался я. По весне дед покупал цыплят, и я заменял им наседку: кормил, поил и защищал от котов. Цыплята признавали меня за мать, даже оперившись, ходили следом. Стоило мне сесть, как они лезли мне на колени, норовили взобраться на плечи. К осени цыплята вырастали, и дед резал петушков – мы не голодали.

Дети жестоки. Я рос без отца и, фактически, без матери, потому носил кличку «байстрюк». С обидчиками я дрался, но они преобладали числом; домой я возвращался битым и в соплях. Дед меня не жалел. Когда я в очередной раз пришел в синяках, он вытащил из сарая два столбика и обрезок водопроводной трубы. Через полчаса во дворе стоял турник.

– Подтянись! – велел мне дед.

Я повис на перекладине, как сопля.

– Двадцать раз утром, двадцать – вечером! – сказал дед. – Когда сможешь, побьешь любого!

Смог я через год. На перемене ко мне подскочил Вовка Лысиков – он почему-то любил меня задирать. Вовка не отличался силой, зато был наглым и дерзким – его боялись даже учители.

– Ну что, байстрюк! – Вовка толкнул меня в грудь. – Говорят, ты теперь сильный?

– Хочешь попробовать? – спросил я.

– Хочу! – хмыкнул он.

– После школы на пустыре! – предложил я.

– Заметано! – засмеялся он.

На пустырь нас провожали два класса: мой и Вовкин параллельный. Бросив портфели на траву, мы стали напротив. Вовка замахнулся, но я оказался быстрее. Упав на спину, Вовка вскочил, и я снова ударил. Так продолжалось долго, по крайней мере, мне показалось, что долго. Он вскакивал – я бил, он поднимался – и снова падал. Кровавые сопли висели на его губах, он плевался кровью, но упрямо вставал. Темная пелена сгустилась вокруг меня, я видел только Вовку и его окровавленное лицо; и бил, бил и бил…. Окружившие нас сверстники молчали; никто не попытался разнять. Это сделала проходившая мимо женщина. Она закричала, подбежала и растащила нас…

Вовку отвели в больницу, меня попытались исключить из школы. Дед надел ордена – это было впервые на моей памяти, и пошел к директору. Что он там говорил, осталось неизвестным, но в школе меня оставили.

– Учись! – сказал дед по возращении. – Кулаками махать – ума много не надо. Еще намашешься!

Дед как в воду глядел: кулаки мне пригодились. Но не в школе: задирать меня перестали.

…Мать приезжала к нам редко и ненадолго. Маленьким я теребил деда, спрашивая, когда она появится; дед отмалчивался или говорил: «Не знаю!» В предпоследний раз мать явилась, когда мне было четырнадцать. Я не сразу сообразил, что чужая, вульгарно накрашенная женщина, переступившая порог нашего дома, и есть мама, которую я так ждал.

– Гляди, какой вырос! – изумилась мать, взъерошив мне волосы. – Вот тебе! – она положила на стол кулек. – Угощайся! Я побежала! Спешу!

– Не заночуешь? – удивился дед.

– Некогда! Меня ждут! – мать выскользнула за дверь.

Я выглянул в окно. Мать подбежала к ожидавшему на улице мужчине, тот взял ее под руку, и они пошли прочь. Дед встал рядом со мной, проводил ее взглядом, затем развернул принесенный кулек. Внутри оказались дешевые карамельки.

– Шалава! – дед швырнул кулек на пол.

Я нагнулся подобрать.

– Не смей!

Дед стал топтать конфеты ногами, затем выбежал за дверь. Я подождал немного и вышел следом. Дед курил на чурбаке у сарая, по щекам его текли слезы…

Дети любопытны и любят исследовать мир. Награды деда я обнаружил маленьким. Их было много, и числом они прибывали: к юбилеям Победы фронтовиков награждали. Я любил перебирать ордена и медали; прикладывал их к груди и любовался своим отражением в зеркале. Наигравшись, клал награды обратно – дед не любил, чтоб их трогали. У деда были два ордена Славы – третьей и второй степени, орден Красной Звезды, медаль «За отвагу» и много других медалей на пятиугольных колодках с разноцветными лентами.

О войне дед ничего не рассказывал, сколько я не просил.

– Не надо тебе это знать! – отвечал строго.

Знать мне хотелось. Как все мальчишки, я любил фильмы о войне; мне было обидно, что дед молчит о подвигах. Я пожаловался дяде Коле.

– Степан прав, – сказал дядя Коля, перекусывая дратву (он ремонтировал сапог жены). – Ничего хорошего там не было. У меня на войне нога осталась, – дядя Коля похлопал по протезу, – и крепко повезло, что не голова.

– А как же подвиги? – возразил я.

– Какой у разведчика подвиг? – вздохнул дядя Коля. – Ты вот в книжках читаешь: подполз, снял часового. Это значит, зарезал, потому как по-другому никак. Велик подвиг человека зарезать? Страшное это дело, Илья. Человек ведь не свинья. Даже та кричит, когда ее бьют, а тут человек… Понятно, что он фашист, и убить его надо, да только одно дело из винтовки, а другое – ножом. Ты ему рот закроешь и режешь, а он кричать пытается – от ужаса. Возвращаешься к своим, а ватник в крови. Постирать негде, так и ходишь…

– Дед немцев резал? – спросил я.

– Как курей! У него семью убили, лют был Степан. Не миндальничал, как я. Ведем языка, а он его ножом в задницу – чтоб ногами быстрее двигал. Пока пригоним, у немца штаны в крови. Ругали нас за это, да толку? Начальства мы не боялись. Мы же смертники! Из разведчиков может один процент до Победы дожил, да и тот, как считать. Вот так, сынок!

На похоронах деда дядя Коля плакал навзрыд. Его держали под руки – сам он уже еле ходил. Неловко склонившись над гробом, дядя Коля гладил лицо умершего друга и все повторял:

– Степа… Степа…

На похоронах я в последний раз увидел мать. Она была с очередным сожителем – стриженым мужичком с руками в синих наколках. У мужичка была вихлястая походка и щербатый рот; к тому времени я таких насмотрелся. Мать отвела меня в сторонку.

– Не говори Толику, что ты мой сын! – попросила тревожно. – Я сказала ему, что мне тридцать, а ты вон какой! Солдат! Я скажу, что ты мне племянник!

Я кивнул. Толик смотрел на меня косо – урки не любят внутренние войска, но задраться не посмел.

Ночевали мы в опустевшем доме. Разбудили меня голоса.

– Это можно продать? – спрашивал женский голос. – В самом деле?

– Только так! – отвечал мужчина. – За одну Славу знаешь, сколько дадут?

Я оделся и вышел из спальни. Мать с Толиком сидели за столом и перебирали награды деда. Я молча сгреб их.

– Ну, ты! – вызверился Толик.

Я двинул его в лоб. Толик рухнул на пол вместе со стулом.

– Как ты смеешь! – завопила мать.

– Заткнись! – посоветовал я. – Не то…

Я не шутил. Если б она сказала хоть слово… Она умолкла. Я завернул награды в газету, сложил их в сумку и ушел из родительского дома – навсегда. Дом мать вскоре продала, возвращаться мне было некуда, и я остался на сверхсрочную. Служил и учился заочно. Юридический вуз для внутренних войск считается профильным, учиться мне не мешали. Получив диплом, я уволился в запас. Мне предлагали погоны лейтенанта, но армией я был сыт.

Награды деда я передал в музей. Была опасность, что мать истребует их по суду. Урки законы знают, ее могли надоумить. Дар занесли в фондовые книги, я пообещал хранителю ежегодно проверять наличие. Не знаю, какое у меня при этом было лицо, но он проникся…

***

Разбудило меня солнце. Его луч проник сквозь веки, окрасив мир в розовый цвет. Я открыл глаза: за окном разгорался рассвет. По всему выходило, что проспал я половину суток, даже больше. В голове роились смутные остатки сна: кто-то подходил ко мне ночью, трогал подушку, но в этих воспоминаниях не было ничего тревожного, и я отбросил их. Встал, оделся и побежал туда, куда звал организм. Когда, умывшись, я вошел в дом, у печи хлопотала Ула.

– Где Рик? – спросил я, поздоровавшись.

– Повел Орлика купать. Снедать будете?

Я кивнул и сел за стол. Орликом звали строевого коня Рика – вчера мне его продемонстрировали. В хозяйстве Тертышкиных имелась также корова (сейчас она щипала травку на дальнем лугу) и десяток кур. Продукция домашнего животноводства послужила мне завтраком: Ула подала сковороду со скворчащей яичницей и кружку парного молока. Пока я ел, она сидела напротив и смотрела, не отрываясь. Взгляд ее был странен и тревожил меня.

– Спасибо! – поблагодарил я, покончив с завтраком.

Ула кивнула и убрала посуду. Я хотел встать, но она знаком велела остаться. После чего опять устроилась напротив. Так мы и сидели, разглядывая друг друга. Ула заплела косу, теперь волосы не закрывали ей уши. Они были такие же остроконечные, как у Рика, но заметно меньше и изящнее. Ула села напротив окна, в солнечный свет пробивался сквозь ушки, отчего те казались розовыми. Неподалеку звякнуло ведро, ушки дрогнули и повернулись в сторону звука. Я невольно улыбнулся.

– Почему ты смеешься? – насторожилась Ула.

– Так… – попытался увильнуть я.

– Говори! – велела она.

– У тебя ушки, как у котика.

– Котов не бывает! – надулась она. – Они только в сказках!

– А собаки?

– И собак. Разве не знаешь?

«Вот зачем вам уши!» – подумал я.

– Тебе не нравятся мои уши? – наседала Ула.

– Отнюдь! – заверил. – Они очень милые. Они… – я замялся. – Как лепестки роз.

Ула покраснела.

– Что еще нравится? – спросила шепотом.

– Все! – сказал я. Разговор следовало прекращать.

– Хочешь сказать, что я красивая?

– Да! – заверил я.

Ула вспыхнула и убежала.

«Язык мой! – подумал я, вставая. – Ведь собирался помалкивать! Что, интересно, я сморозил? Сама ведь набилась!» Дверь скрипнула, и на пороге возник Рик – я не слышал, как он приехал. За спиной брата маячила Ула. Лицо вахмистра не сулило мне хорошего.

– Сестра говорит, ты сказал ей «красивая»! – сказал Рик. – Это правда?

– Послушай, Рик! – сказал я как можно мягче. – Я чужак и не знаю ваших обычаев. Если я что-то…

– Говорил или нет?!

– Говорил, – признался я.

– Значит, женишься на ней?

– С какой стати?

Ула задавленно всхлипнула. Лицо Рика побагровело.

– Послушай, ари! – сказал вахмистр, подступая. – Если ты явился сюда, чтоб насмехаться над моей сестрой, то я…

– Рик!.. – пытался остановить его я, но было поздно – кулак вахмистра едва не вышиб мне глаз. Я отскочил и затанцевал, уклоняясь от ударов. Это было трудно – Рик дрался умело. Подвижный и ловкий, он наседал, оттесняя к печке. Я не хотел его бить, но кулак вахмистра засветил мне в глаз, и я не сдержался. Удар в скулу не остановил его, пришлось бить в живот. Рик хватил воздух ртом и осел на пол. Ула метнулась к брату. Я подобрал валявшийся под лавкой рюкзачок и вышел.

Я брел по улице, и станица не казалась мне более картинкой из фильма. На душе было муторно. Я вломился в этот мир, как фашист на танке. Устроил стрельбу, убил или покалечил несколько человек, обидел девушку, избил ее брата – все от избытка дурости. Почему я решил, что меня ждут с распростертыми объятьями? У этого мира свои проблемы, я ему – пятое колесо. Надо возвращаться, причем, немедленно. Дорогу я знаю, как-нибудь доберусь. Мой паспорт у есаула, но заменить его не проблема – скажу, что потерял. Пока сделают новый, буду сидеть и смотреть фильмы – у меня их полный диск. Заодно подумаю, как быть дальше? Решено!

Станица осталась позади, когда за спиной раздался конский топот – меня нагонял разъезд. Я сошел на обочину, полагая, что это не за мной. Зря так думал. Два вооруженных всадника остановились рядом. Они были в защитной форме с зелеными погонами. На лохматых головах странно смотрелись такие же зеленые фуражки. Здешние солдаты, в отличие от офицеров, почему-то носили длинные прически

– Господин Князев? – спросил один из всадников, наклоняясь.

– Так точно! – доложил я.

– Господин есаул просит вас пожаловать! – всадник сделал приглашающий жест. – Прошу!

Я выбрел на дорогу, всадники заняли места справа и слева, и мы тронулись. В период моей службы такой вид передвижения именовался конвоем.

Глава 6

6.

На женщине, шагавшей по платформе, был костюм для верховой езды: бежевые бриджи, высокие, коричневые сапоги с белыми отворотами и приталенный жакет в крупную клетку. На голове всадницы красовалась каскетка, в правой реке она держала хлыст. Хлыстом она сердито постукивала по голенищу. За спиной женщины, на почтительном расстоянии семенил жандарм в голубом мундире.

«Господи! – подумал Зубов. – Почему она? Почему не нашлось кого другого? За что это мне?» – он нервно облизнул губы.

Всадница тем временем приблизилась и встала, уперев руки в бока. Лицо ее дышало негодованием. Зубов отвесил учтивый поклон.

– Яков Сильвестрович! – сказала всадница. – Что происходит? Меня вытащили из седла, спешно привезли на вокзал, но никто не дал себе труда объяснить, зачем? Какие-то невнятные бормотания о секретной миссии. Может, вы скажете?

– Непременно! – заверил Зубов и отступил от вагонной двери. – Прошу!

Всадница, поколебавшись, шагнула внутрь, Зубов поспешил следом. Подскочивший жандарм затворил за ними дверь. Свистнул паровозный свисток, и вагон тронулся.

– Что это значит? – возмутилась всадница. – Куда мы едем?

– Пожалуйста, Александра Андреевна, присаживайтесь! – Зубов указал гостье место на диване и, обождав, пока та сядет, устроился напротив. – Прошу извинить за доставленное беспокойство, но я не планировал приглашать в поездку именно вас. Я полагал, что доктор Сретенский…

– Профессор в экспедиции!

– А его заместитель?

– Он болен – и давно.

– В таком случае выбор правильный. В Институте сравнительной антропологии вы лучший специалист после профессора.

Женщина хмыкнула, только в этот раз – беззлобно.

– К чему такая спешка? – спросила, забрасывая ногу на ногу. – Мне домой не дали заехать! Носового платка и того не захватила!

– Вот! – Зубов протянул ей шелковый платочек. – Не извольте сомневаться – чистый! В этом поезде для вас найдется все необходимое.

– Даже платье?

– Платье не обещаю, но халат отыщем. Вы сможете принять душ, а пока будете спать, ваш костюм почистят и, если есть необходимость, постирают и отгладят.

– Вы умеете уговаривать! – Александра Андреевна стащила каскетку и бросила ее на диван. Волосы цвета спелой пшеницы хлынули волной и раскатились по ее плечам.

«Господи! – мелькнуло в мозгу Зубова. – За что караешь?»

– Итак? – сказала всадница. – Куда едем?

– К Ливенцову.

– К Гордею Ивановичу? – гостья улыбнулась. – Как он?

– Хвалился третьим сыном.

– Надо же! – гостья покачала головой. – Так мы на крестины?

– Не совсем, – Зубов вздохнул. – Вы умеете хранить тайну?

– Сотрудники института дают подписку.

– Речь о государственных секретах.

– У нас они не менее строгие.

– Что вы слышали о проходчике?

– То, что и все. Человек, открывший нам Старый Свет. Он принес знания, лекарства, технологии; помог Новой России обрести силу и могущество. Красивый миф, любимый массами.

– Это не миф.

– Вот как! – гостья с интересом смотрела на Зубова.

– Я знал проходчика.

– Почему «знал»?

– Он умер.

– Жаль. Я бы с удовольствием познакомилась.

– Вам представится такая возможность.

– Мы едем на встречу?

– Возможно.

– Что значит «возможно»?

– Проходчик, которого мы знали, умер. Явился человек, который утверждает, что он – сменщик.

– Ага! – сказала гостья. – Поскольку мы едем к Ливенцову, то это случилось на границе. У вашего ведомства возникли подозрения: тот ли это человек? Не шпион ли он Союза? Потому пригласили меня?

– Александра Андреевна, – сказал Зубов. – Я потрясен! У вас проницательный ум!

– Не льстите!

– Это не лесть! До сих пор я знал вас, как очаровательную женщину, но вы убедили меня...

– Что в этой головке таится разум? Яков Сильвестрович, вы меня разочаровали: я не полагала вас шовинистом. На дворе двадцать первый век, а вы поражаетесь, встретив умную женщину.

– Извините! – Зубов склонил голову. – Дело в том, что вы слишком красивы.

– Это беда? Следовало быть уродиной, типичным синим чулком?

– Упаси бог! Я смертельно завидую князю.

– Жаль, что он не слышит! – гостья вздохнула. – Вернемся к делам!

– Вы сможете распознать самозванца?

– Наверняка.

– Ливенцов утверждает: он ари.

– Ливенцов не служит в ИСА. Внешность обманчива. Есть признаки, позволяющие без ошибки выявить происхождение. Вы знакомы с работами профессора Сретенского?

– Не имел чести.

– Они засекречены, но ваше ведомство числится в списке допущенных. Не думаю, однако, что вы их читали. Зачем? Вытащить слабую женщину из седла куда легче.

– Александра Андреевна! – Зубов прижал руку к груди. – Еще раз, покорно...

– Мне обещали душ и халат!

– Прошу! – Зубов встал. – Горничная проводит.

– Я голодна.

– Стол будет накрыт!

… Через полчаса они сидели за столом и ужинали. В пышном халате до пят Александра Андреевна выглядела уютно, по-домашнему. Лицо ее порозовело и оттого казалось совсем юным.

«Сколько ей? – думал Зубов, наблюдая, как гостья расправляется с курицей. Отсутствием аппетита Александра Андреевна не страдала. – Двадцать пять? Двадцать шесть? Она окончила гимназию, затем – университет. В ИСА стала любимицей Сретенского. На все нужно время. Возможно, двадцать семь. Ну и что? – одернул он себя. – Ты все равно много старше! К тому же… – Зубов глянул на кольцо на безымянном пальце гостьи. – Она обручена, но не выглядит счастливой. Ее помолвка с князем неприлично затянулась. Говорят, у Горчакова роман на стороне. Надо будет проверить. Какой идиот этот князь! Манкировать такой женщиной!»

– Шампанского? – Зубов наполнил бокал.

Александра Андреевна отпила, помедлила и глотнула еще. Промокнула губы салфеткой и посмотрела на хозяина. Верхняя губа ее капризно оттопырилась, показав краешек белоснежных резцов.

«Взять эту губку своими губами… – подумал Зубов. – Потом пройтись языком по зубкам, отыскать ее язычок… У нее под халатом, наверняка, ничего…» – ему стало жарко от этой мысли.

– Что с вами, Яков Сильвестрович? – гостья смотрела удивленно. – У вас изменилось лицо…

– Устал! – соврал Зубов. – Не желаете отдохнуть?

– Пожалуй! – гостья встала. – Когда мы будем на месте?

– На рассвете.

– Тогда непременно лягу. Не привыкла рано вставать.

– Воспользуйтесь моей спальней!

– А вы?

«Составлю компанию! – едва не выпалил Зубов и немедленно себя одернул: – Уймитесь, господин подполковник! В самом деле!»

– Я человек военный, – сказал он с поклоном, – мне и такой диван, – он указал на гостиную, – роскошь! К тому же нужно работать.

– Спокойной ночи! – пожелала гостья и пошла коридором. Полы халата развевались вокруг ее длинных ног, затянутый поясок подчеркивал узкую талию.

«Принесло же этого засланца! – вздохнул Зубов. – Прямо беда…»

***

Александра проснулась рано. С минуту она лежала, прислушиваясь. Вагон подрагивал, колеса стучали на стыках – они еще не приехали. За неплотно закрытой шторой мутно просвечивало – рассвет только разгорался. Спать более не хотелось, и Александра несколько раз потянулась. Доктор Штоль рекомендовал делать это при каждом пробуждении, для того, «чтоб жизненные силы организма своевременно пробудились, и вставание не доставило ему излишней нагрузки». Покончив с потягушками, Александра отбросила одеяло. Спала она по той же рекомендации голенькой, и от прохладного воздуха кожа подернулась мурашками. Александра соскочила на ковер и энергично замахала руками. Комплекс гимнастики «для барышень и молодых дам», изобретенный доктором Штолем, она проделала полностью, и только после этого набросила халат.

Вызванная звонком горничная принесла умывание и одежду. Александра отказалась от ее помощи, умылась и оделась сама. Костюм ей почистили и отгладили, Александра с удовольствием постояла перед зеркалом, поправила прическу и вышла в коридор. И только тут заметила, что пол более не подрагивает – поезд стоял. Станция? Догадка подтвердилась в гостиной. Зубов обнимал крепкого мужчину в мундире есаула, они восклицали и хлопали друг дружку по спине. Александра остановилась в дверях и закусила губу. Зубов увидел ее первой.

– Гордей! – сказал тихо.

Есаул оглянулся, и мгновение смотрел на Александру. Лицо его выразило изумление.

– Саша? Простите… Александра Андреевна?

– Узнал! – засмеялась Александра, подходя ближе. – Здравствуйте, Гордей Иванович!

Капитан осторожно коснулся губами ее запястья.

– Вы знакомы? – удивился Зубов.

– Росли вместе, – сказал есаул.

– Его отец был начальником батальона, а мой – полковым командиром, – пояснила Александра. – Квартиры – рядом. Подростком Гордей Иванович носил меня, маленькую, на руках, а я в благодарность обещала на нем жениться. Только он не дождался, – Александра лукаво взглянула на есаула. Тот смущенно потупился.

– Непростительное упущение! – засмеялся Зубов.

– Она была маленькой, худенькой, – сказал Ливенцов. – Представить было нельзя, что кроха сделается такой красавицей! Когда мы в последний раз виделись?

– Пять лет тому, – сказала Александра, – я была студенткой.

– Я встретил вас на Невском, на вас было красивое платье… Отчего сейчас костюм? Последняя мода?

– Вот он знает! – Александра указала на Зубова.

– Мы забрали Александру Андреевну с конного манежа, – пояснил подполковник.

– Так вы специалист ИСА? – догадался есаул. – Не знал, что в институте работают женщины!

– Еще один поклонник домостроя! – Александра уперла руки в бока

– Боже сохрани! – возразил Ливенцов. – Просто не ждал увидеть вас в таком качестве. Это замечательно, что вы так одеты! Я привел верховых лошадей и, видя женщину, думал вызвать пролетку. Прошу, господа!

– А завтрак? – воспротивился Зубов.

– Стол накрыт! – успокоил Ливенцов.

От станции до штаба отряда было четыре версты, домчались они быстро. Александре показалось, что слишком быстро. Это было так упоительно: скакать в разгоравшемся рассвете по дороге, обсаженной белыми тополями, видеть, как солнце золотит их зябкие стволы, вдыхать полной грудью свежий, полный ароматом цветущих садов воздух. Беспричинная радость переполняла Александру; она более не сердилась на Зубова и была благодарна, что он вытащил ее из затхлого Петрограда сюда, в приграничье. Экспертиза не затянется, Зубов уедет, а ей можно будет остаться. Погостить у Ливенцова – есаул наверняка предложит. Здесь красивые места, к тому же есть горы – почему б не осмотреть? В институт она сообщит, что собирает материал для диссертации – его и в самом деле надо собирать, а сама отдохнет пару дней. Или недельку – как сложится…

Завтракали в доме Ливенцова. Гостям была представлена жена есаула – миловидная, приветливая женщина, и дети – трое мальчиков в возрасте от семи лет до одного месяца. Младшего вынесли на руках, гости получили возможность полюбоваться его насупленным личиком. Александре, как женщине, дали ребенка подержать; малыш, оказавшись на руках гостьи, беспокойно зашевелился и стал открывать ротик, демонстрируя розовый язычок.

– Есть хочет! – сказала мать и забрала младенца. Александра проводила ее взглядом. «Вейка! – подумала огорченно. – У Ливенцова будут трудности: в Бархатную книгу сыновей не впишут».

Александра благоразумно промолчала по этому поводу и набросилась на еду. Завтрак был вкусный, а она проголодалась. Они пили чай, когда в столовую заглянул посыльный. Есаул подошел к нему, посыльный козырнул и что-то тихо сказал.

– Гость доставлен! – объяснил Ливенцов, возвратившись к столу.

Зубов встал, Александра – следом. Они перешли в здание штаба – оно располагалось рядом, по лестнице поднялись в кабинет начальника отряда. Есаул поставил в ряд три стула, предложив Александре занять место в центре. Александра покачала головой и села с краю. Ее примеру последовал и Зубов. Есаулу ничего не оставалось, как устроиться между ними. Он сделал знак вестовому, тот шмыгнул за дверь. Спустя минуту, в кабинет шагнул высокий мужчина. Александра широко открыла глаза. Незнакомец выглядел странно. Необычная одежда, сумка на плечевых лямках за спиной, но главным было даже не это. Лицо… Его нельзя было назвать красивым, по крайней мере, в представлении об образцовой внешности ари. Черты лица были правильны, но грубоваты – облик воина, а не аристократа. Впечатлению способствовал и свежий синяк под глазом. Тем не менее, гость привлекал – каким-то суровым, мужским обаянием, одинаково приятным глазу мужчин и женщин. Сердце Александры легонечко екнуло. «Уймись! – приказала она ему. – Ты здесь не для этого!» Сердце послушалось и пошло ровно. Незнакомец прошел к центру кабинета, встал напротив, заложив руки за спину. Он не выглядел испуганным, даже встревоженным. Разве что грустным. «Именно грустный! – определила Александра. – Интересно, почему?»

– Знакомьтесь! – сказал Ливенцов. – Илья Степанович Князев. Мы… – он посмотрел вправо и влево. – Подполковник Зубов Яков Сильвестрович, начальник Корпуса жандармов, и Александра Андреевна Добужинская из Института сравнительной антропологии. Меня вы знаете.

Гость вежливо поклонился.

– Мы пригласили вас…

– Погодите! – перебил Зубов. Он встал и подошел к Князеву. – Откуда у вас этот синяк? Вас били?

***

– Вас били? – спросил подполковник.

Я покачал головой.

– Откуда синяк? – не отставал он.

– Поскользнулся, упал, очнулся – синяк.

Женщина, сидевшая с есаулом, засмеялась. У нее оказались красивые, белые зубки. «Добужинская! – всплыло в памяти. – Она-то здесь зачем?»

Подполковник посмотрел на есаула, тот вскочил и подошел к двери.

– Тертышкина ко мне! – приказал вестовому.

Пока искали Рика, мы играли в гляделки. Не приходилось сомневаться: тройка в кабинете собралась по мою участь. Подполковник (почему-то с тремя звездами на погоне), есаул (погон с одним просветом без звездочек) и женщина в костюме для верховой езды. Присутствие женщины меня смущало. Для члена трибунала она выглядела слишком красивой. Присмотревшись, я разглядел в глазах Добужинской ум и волю, и решил, что с ней надо быть особенно настороже. Зэки, с которыми приходилось общаться, единодушно не любили судей-женщин – те отмеривали срок по полной и без видимых колебаний.

Поиски вахмистра не затянулись: видимо, Рик болтался неподалеку. Переступив порог, он вытянулся и щелкнул каблуками. Синяк на его скуле горел закатным багрянцем.

– Что это? – есаул ткнул в синяк.

Рик не ответил.

– Вы дрались с Князевым? – уточнил вопрос подполковник.

Рик облизал губы.

– Отвечать! – рявкнул жандарм.

– Так точно, ваше высокоблагородие!

– Из-за чего?

– Обидел мою сестру!

– Как?

– Сказал ей, что она красивая, но жениться отказался.

– Ага! – подполковник повернулся ко мне. – Нехорошо, Илья Степанович!

– Это был комплимент, – пояснил я, – простая вежливость. Я не знал, что это чревато.

– По обычаям веев, мужчина, сказавший женщине, что она красивая, считается сделавшим ей предложение, – пояснил подполковник.

– Строго здесь! – заметил я.

– А у вас?

– У нас проще: сказал «красивая» – сделал женщине приятное. А дальше как карта ляжет. Вот Александра Андреевна, – я кивнул на Добужинскую, – красивая женщина. Это факт, и я его обнародовал. Мне теперь жениться на ней?

– А вы бы желали? – улыбнулась Добужинская.

– Готов обсудить.

– Александра Андреевна помолвлена с князем Горчаковым, – сердито сказал подполковник. – К тому ж она не вейка.

– Помолвка не свадьба, можно расторгнуть.

Добужинская захохотала. Есаул улыбнулся, только подполковник насупился.

– Вы вынуждаете меня…

– Минуту! – Добужинская встала и подошла к нам. – Илья Степанович, почему вы сделали комплимент сестре вахмистра?

– Напросилась.

– То есть?

– Ей хотелось, чтоб я это сказал.

– Так! – заинтересовался жандарм. – Поподробнее можно? С самого начала. Вы пришли в дом Тертышкина…

– Поели, почистили оружие, помылись в бане, после чего я лег спать.

– И все?

– Ну… Выпили немного.

– С сестрой?

– С Риком! То есть вахмистром.

– А сестра?

– Накрывала нам на стол. Одежду мою почистила.

– Более ничего?

– Ногти мне стригла.

– Что? – подполковник переглянулся Добужинской. – Вы ее об этом просили?

– Сама предложила.

– Что она сделала с обрезками ногтей?

– Смела в ладошку и унесла. Выбросить, как понимаю.

– При каких обстоятельствах вы сказали ей «красивая»?

– На следующий день, после завтрака. Она села напротив и стала интересоваться, что в ней мне нравится. Потом спросила, красивая ли она? Я подтвердил, чтоб не обидеть. Она убежала и вернулась с Риком…

– Вахмистр! – подполковник повернулся к Рику. – Вы знали? Про ногти?

Рик опустил голову.

– Отвечать!

– Я… – выдавил Рик. – Я ей запрещал! Хотел отобрать. Но она сказала, что повесится…

– Илья Степанович! – повернулся ко мне подполковник. – Будете выдвигать обвинение?

– Какое?

– В отношении Тертышкина Иллирика Ивановича и его сестры Ульяны Ивановны за чародейство в отношении не осведомленного в том лица и понуждение оного к вступлению в брак с применением силы. Статьи 386 и 389 Уложения об уголовных наказаниях.

– Не буду! – сказал я, тронув синяк. – Разобрались.

Есаул кивнул Рику. Тот сделал поворот «кругом» и вышел. Есаул принес и поставил мне стул.

– Садитесь, Илья Степанович! Есть разговор…

Спустя час я чувствовал себя носком, достатым из стиральной машины. Не извлеченным, а именно «достатым», поскольку достали меня до самой паренхимы. Я предполагал, что меня будут расспрашивать, и мысленно готовился. Выяснилось, что ни фига я не готов. Биография – где родился, крестился, заняла пять минут. А вот далее… Никого не интересовала страна, из которой я прибыл: ее государственное и политическое устройство, структура экономики, кто в России президент, а кто премьер-министр, и как часто они меняются местами. Вопросы повергали меня в ступор. Каковы новейшие разработки фармацевтических компаний, цена их лекарств и кто лучший производитель дженериков? Последний термин я попросил расшифровать, подполковник любезно это сделал, но по его лицу я понял, что лучше б не спрашивал. Знаю ли я лучшие сорта семенной пшеницы, картофеля, рапса и подсолнечника? Желательно районированные для южных областей России? Какова их реальная урожайность и культура возделывания? Я что, агроном? Каков тренд котировок на золото на мировых биржах за последний год? Я брокер? Но более всего мне «понравился» вопрос о тенденциях моды в сфере женского белья. Последний поступил от Александры Андреевны и диктовался, судя по всему, не академическим интересом. Я признался, что из всех видов женского белья знаю два. Лифчик, он же бюстгальтер, и трусики. У последних бывает разновидность под названием «стринги». Стринги Добужинскую заинтересовали, и я нарисовал их в любезно поданном есаулом блокноте. Во фронтальной и тыловой проекциях, изобразив их для наглядности на модели. Образ модели был навеян картинками из журналов. Добужинская разглядела рисунок внимательно, а есаул, едва глянув, закашлялся и торопливо спрятал блокнот. Я пожал плечами. Света стрингов не носила, ей было без нужды. На ней и армейские кальсоны смотрелись бы эротично, впрочем, как и на Добужинской. Представив Александру Андреевну в кальсонах, я невольно улыбнулся. Добужинская поняла это по-своему и поджала губку. Обижать ее не следовало, в чем я скоро убедился.

Почти все вопросы задавал подполковник, он прямо сыпал ими и хмурился, получив уклончивые ответы. К концу беседы меня все чаще подмывало сказать жандарму, кто он, куда ему идти и как далеко. Если б не Добужинская, я бы это сделал. Зубов понял.

– На сегодня хватит! – сказал, вставая. – А теперь, Илья Александрович, с вашего позволения небольшой медицинский осмотр. Проведет его Александра Андреевна. Не возражаете?

Я пожал плечами.

– Разденьтесь до белья! – приказала Добужинская.

Под внимательными взглядами тройки я освободился от одежды, оставшись в одних трусах, Добужинская приступила. Это был странный осмотр. Она не выслушивала и не выстукивала меня, как я ожидал. Первым делом мне заглянули в глаза и уши. Последние зачем-то помяли в руках. Пальцы у Добужинской оказались тонкие, но сильные. Затем мне осмотрели руки и ступни, прощупали суставы и ключицы. Было щекотно, и я хихикнул. Добужинская нахмурилась.

–Это что? – она коснулась пальцем шрама на боку.

– Задело из подствольника.

– Что такое подствольник?

– Подствольный гранатомет ГП-25, калибр 40 миллиметров, эффективная дальность стрельбы до 150 метров, – доложил я. – Заряжается гранатами ВОГ-25 с эффективной зоной поражения осколками до пяти метров. Я оказался ближе.

– Опустите трусы! – велела она.

Я посмотрел на есаула и подполковника. На их лицах читалось удивление, но они молчали.

– Ну?! – наседала Добужинская.

Я подчинился.

– Возьмите член и оттяните крайнюю плоть!

Я оторопел. При медицинском осмотре доктор щупает мужчинам мошонку – на предмет обнаружения грыжи, мне это делали не раз, в том числе женщины, но член их не интересовал. Я замялся. Добужинская сердито фыркнула, присела и сделала то, на что я сам не решился. Рассмотрев результат, она встала.

– Одевайтесь!

Руки у меня подрагивали. На тюремных шмонах зэков заставляют спустить штаны, нагнуться и раздвинуть ягодицы. Однако шмонают зэков надзиратели-мужчины, это хоть неприятно, но объяснимо. Эта эсесовка в бриджах лапала меня как животное, чей инструмент для производства потомства интересен ветеринару. Я, возможно, и незваный гость, но все же не настолько…

– Обождите, пожалуйста, в приемной! – сказал мне Ливенцов, отводя взгляд.

Громадным усилием воли я удержал себя от того, чтоб не впечатать дверь в косяк.

Глава 7

7.

– Он чистокровный ари! – сказала Александра.

– Вы уверены? – спросил Зубов.

– Вне всякого сомнения!

Зубов кашлянул:

– Вы определили это столь необычным способом?

– Именно.

Зубов смотрел вопросительно.

– Я говорила: вы не читали материалов института! – сказала Александра, раздражаясь. – Иначе б знали о недавнем открытии доктора Сретенского!

– В чем оно заключается?

Александра вздохнула.

– Надеюсь, вы слышали о рецессивных и доминантных признаках наследования?

Зубов неуверенно кивнул.

– Напомню. Доминантный признак преобладает по сравнению с рецессивным. Если у одного из родителей голубые глаза, а второго – карие, то вероятность появления у совместных детей карих глаз четыре к одному, поскольку темный цвет глаз – доминантный. Смуглый цвет кожи – доминантный признак, светлый – рецессивный, курчавые волосы – доминантный, прямые – рецессивный. И так далее. Заслуга профессора Сретенского в том, что он открыл агрессивно-доминантный признак, который проявляется всегда и у всех потомков смешанных браков. У мужчин это сдвоенная уздечка.

– Что? – в голос спросили Зубов с Ливенцовым.

– Вертикальная складка крайней плоти, соединяющая член с головкой. У выходцев из Старого Света она одинарная, у аборигенов – сдвоенная. У всех потомков мужского рода, родившихся от смешанных браков она сдвоенная. Всегда! Представляете значимость этого открытия?!

– Гм… – сказал Зубов.

– Профессор подтвердил его экспериментально, проведя осмотр тысяч мужчин. Веев, очхи, ари…

– И что ари? – спросил Ливенцов. – Не возражали?

– Есть место, где они молчат! – сказала Александра.

– Как оно называется?

– Морг!

Ливенцов поднял брови.

– Да! – подтвердила Александра. – Мы работали в моргах. Никто не позволил бы нам осматривать живых ари. Тем более что вскрылся ряд щекотливых обстоятельство. У ряда представителей громких фамилий при осмотре был выявлен доминантный признак, а ведь они считались чистой крови! Профессор Сретенский провел исследования в архивах, пришлось даже ездить в экспедиции, но во всех случаях подтвердилось: в роду этих людей были смешанные браки.

– Скажите, Александра Андреевна, – сказал Ливенцов. – Вам нравится ваша служба?

– Я делаю то, что полезно Отечеству! – обиделась Александра. – Доминантный признак у Князева означал бы, что он из Союза. К счастью, это не так.

– Не факт! – сказал Зубов.

– Почему? – удивилась Александра.

– Союз мог найти чистокровного ари.

– Исключено! Среди пришедших к очхи не было женщин.

– Были! – возразил Зубов. – Медицинский батальон. Врачи, медсестры…. Они вышли замуж, родили детей. Так что вероятность, пусть и незначительная, есть. Не надо недооценивать врага.

– Уймись, Яков! – сказал Ливенцов.

– Я всего лишь делаю свою работу.

– Наделали! – вздохнул Ливенцов. – Князев не шпион, это очевидно. Вспомни инцидент с сестрой Рика! Шпион не допустил бы подобной глупости: очхи знают, для чего парням стригут ногти. Князев – чужак, это видно по всему. Он шел сюда с добрыми намереньями, как утверждает Тертышкин, даже уши заткнул. Как его встретили? Едва не убили! Ладно, то были очхи. Но мы! Сначала попытались его силой женить, а после избили. Доставили в штаб под конвоем, мучили вопросами, а потом ощупали, как жеребца на конном рынке. Он ведь офицер! Что мы натворили!

– У меня есть деньги из секретного фонда, – сказал Зубов. – Компенсируем!

– Яков! – Ливенцов покачал головой. – Я тебя прошу! Ты его оскорбишь.

– Да что ты, в самом деле! – возмутился Зубов. – От денег не отказываются! Так, Александра Андреевна?

– Гордей Иванович прав! – возразила Добужинская.

«Что ж ты хватала его за член?! – подумал Зубов. – Теперь вот расхлебывай!»

– Если нужно для дела, – продолжила Александра, – я извинюсь.

– Нет! – сказал Ливенцов. – Случилось у меня в штабе, мне и отвечать.

***

Я складывал вещи, когда в дверь постучали. Это была Глафира.

– Давно приехал? – спросила она. – Не видела, как шел.

– Снова уезжаю! – сообщил я. – Дела ждут.

– А это что? – она ткнула в синяк.

– Задрался с одним.

– Гляди! – покачала она головой. – Еще стрельнут из этой, как ее, трам..

– Травматики?

– Во! – подтвердила она. – Убить могут! Я по телевизору слышала.

– Буду осторожен! – пообещал я.

– Тебя тут спрашивали, – сообщила Глафира. – Представительный такой.

– Лет пятидесяти, лицо не запоминается?

– Точно! – подтвердила соседка. – Телефон оставил, просил, как появишься, связаться. – Вот! – она протянула листок.

Я взял листок, скомкал и бросил в угол.

– Ты это чего? – удивилась Глафира.

– Знаете, кто он? – спросил я заговорщицким шепотом.

– Ну? – насторожилась она.

– Бандит! Хотят купить дом и сделать подпольное казино.

– Ишь, ты! – ахнула она.

– Представляете, что здесь будет? Пьянки, драки, девки голые…

– Не продавай! – отрезала Глафира. – Ни за что!

– Не буду! – успокоил я. – Если вновь объявится, скажите: уехал – и надолго. Станут, не дай бог, в доме шарить, вызывайте полицию!

– Само собой – кивнула соседка. – Ах ты, боже мой! Это ж надо додуматься! Но почему именно здесь?

– Место тихое…

Я вышел ее проводить. Мне хотелось убедиться, что соседка не увидит, как я шмыгну в подвал. Глафира взялась за щеколду калитки, когда под ногами послышался писк. Мы, не сговариваясь, глянули вниз. Это был котенок, совсем еще крохотный, с серой шерсткой, белыми «носочками» на передних лапках и таким же белым пятнышком на мордочке.

– Подбросили! – ахнула Глафира. Она наклонилась и подцепила котенка ладонью. – Так! – заключила, рассмотрев дрожащий комочек. – Я знаю, кто это сделал! Сейчас же отнесу обратно!

– Не надо! – попросил я.

– Оставишь? – удивилась Глафира.

Я кивнул.

– Ты же уезжаешь?

– У меня есть, кому о нем заботиться.

– Ага! – она погрозила мне пальцем. – Зазнобу завел?

Я смущенно потупился.

– Лишь бы не шалава какая-нибудь! – вздохнула Глафира и отдала мне котенка. Тот тихонько пискнул, переместившись мне за пазуху, но почти сразу умолк – пригрелся.

Я сходил в дом за сумкой, запер дверь и, осмотревшись по сторонам, шмыгнул в подвал. Ливенцов с Зубовым, увидев меня, заулыбались, я догадался почему. Мы вышли из расщелины, мне подвели коня. Казак хотел забрать сумку, но я не отдал. Нацепил ее как рюкзак ручками за плечи и полез в седло. Обратная дорога не затянулась. К расщелине от штаба вела короткая дорога, о которой я раньше не знал, потому и поперся через долину. Сотня казаков, рассыпавшись по сторонам, охраняла процессию. Я ехал рядом с Ливенцовым, Зубов и Добужинская рысили впереди. Александра Андреевна держалась в седле прямо, время от времени она оглядывалась и смотрела почему-то на мой живот. Я догадался, что котенок, угревшийся за пазухой, выпирает из-под футболки. Объяснять я ничего не стал – перебьется! Замыкал процессию Рик с помповиком наизготовку. Он держался отчужденно, а я не приставал – утрясется.

Встречать нас высыпало полстаницы. Никто не знал, куда отправляется сотня, в том числе сами казаки. Их подняли по тревоге, а в пограничной станице это дурной признак. Сотня вернулась в полном составе, а зачем ходила, знать не полагалось. Казаков не пустили к расщелине, даже Рика. Проход видели трое: подполковник, есаул и Добужинская. Последнюю я бы тоже не пустил, но на этой земле решали другие. Ливенцов скомандовал разойтись, бабы и девки кинулись обнимать казаков, я слез на землю и направился к стоявшей неподалеку Уле. Она не спускала с меня глаз.

– Вот! – сказал я, доставая из-за пазухи котенка.

Оказавшись на моей ладошке, подкидыш жалобно пискнул. Глаза Улы стали большими.

– Ой! – прошептала она. – Это кто?

– Котик! Тот самый, каких не бывает. Держи!

Она подставила ладошки. Котенок, сменив хозяина, снова пискнул.

– Он, наверное, голодный? – заволновалась Ула.

– Корми его молоком из блюдечка, – посоветовал я, – только не давай сразу много – обожрется. Он еще совсем маленький. Подрастет, можно будет мясом кормить; он сам определится, когда.

Я повернулся и пошел к ожидавшим меня начальникам.

– Зачем вы сделали это?.. – начал Зубов, но, наткнувшись на мой взгляд, умолк. Добужинская стояла, закусив губу, только Ливенцов улыбался.

– Королевский подарок, Илья Степанович! – заметил он. – Первый кот в Новом Свете!

– Будут еще! – успокоил я. – Сколько нужно?

– Идемте обедать! – предложил он.

… Обед не затянулся. После того, как посуду убрали, я взял сумку. Мне хотелось продемонстрировать ноутбук. Само собой, он оказался на дне, и я стал выкладывать вещи на стул. Оглянувшись, увидел, как Ливенцов держит в руках орден – впопыхах я бросил его сверху.

– Ваш? – спросил есаул.

– Мой! – подтвердил я, забирая награду.

– Как называется?

– Орден Мужества.

– За что удостоены?

– Она видела! – указал я на Добужинскую.

– Подствольник?

– Он самый.

– Кровью своею запечатлели подвиг свой?

– У нас пишут «за мужество и самоотверженные действия», – сказал я, доставая ноутбук. – Смотреть будем?

Демонстрация не затянулась. К моему удивлению, ноут их не впечатлил. Зубов задал несколько профессиональных вопросов, и я понял: Иван Павлович носил в этот мир не только книжки.

– На худой конец можно фильмы смотреть! – сказал я уязвлено и щелкнул по тачпаду. На экране появились танки; они ползли по полю, стреляя на ходу. Офицеры и Добужинская наклонились к экрану и некоторое время напряженно смотрели. Я нажал “esс”.

– У вас только о войне? – спросила Добужинская, разгибаясь.

– Есть и про любовь! Вам про несчастную или счастливую?

– Счастливую! – сказала она. – Пожалуйста!

Я заметил, как Зубов за спиной Добужинской делает мне какие-то знаки. Я посмотрел на Ливенцова, тот кивнул.

– Лучше вам одной! – сказал я с фальшивой заботливостью. – Экран маловат, а мужчинам не интересно.

Она обернулась и посмотрела на Зубова с Ливенцовым. Те потупились.

– Пьянствовать собираетесь! – заключила Добужинская. – Потом станете о женщинах сплетничать, я, конечно же, мешаю. Ну и пусть! – она презрительно поджала губу. – Илья Степанович, проводите меня!

– Прикажу подать вам вина и сластей! – крикнул есаул вслед.

Мы поднялись в бельэтаж, зашли к Добужинской, я быстро настроил ноутбук, показал ей, как делать паузу, добавлять и уменьшать звук.

– Если что, позовете! – сказал, листая список картин. Про любовь все не попадалось. Я скосил взгляд на Александру. Она смотрела на экран, смешно морща лоб. Ее верхняя губка капризно оттопырилась, обнажив белую полоску зубов. Кого-то она мне напоминала, и я вдруг вспомнил кого. Включив обратную сортировку, я опустил движок в конец списка и открыл фильм «31 июня».

– Про любовь!

Она кивнула и уставилась в экран…

Пока я отсутствовал, стол снова накрыли. Добужинская как в воду смотрела: бутылки и графины всевозможного размера и цвета сменили супницы и общие блюда. Похоже, пили здесь по-немецки – после обеда.

– Вино? Коньяк? – спросил Зубов.

– Водки! – попросил я.

Ливенцов одобрительно кивнул и наполнил стопку. «Граммов сто, если не больше!» – определил я. Себе есаул напустил не меньше, а вот Зубову плеснул коньяка.

– За здоровье? – предложил Ливенцов.

Мы молча чокнулись. Спорить по поводу тоста не хотелось. Если со знакомством не получилось, то за здоровье лучше. Похоже, мне оно понадобится.

– Илья Степанович! – сказал Зубов, ставя бокал. – Гордей Иванович принес вам извинения, но разрешите и мне…

– Проехали! – сказал я, цепляя вилкой соленый огурчик. – Ближе к делу!

Подполковник сконфуженно умолк. Хамить, конечное, мне не стоило, но словесами я был сыт. Сначала тебя бьют по физиономии, потом щупают, как коня на ярмарке, а после начинают песни.

– Вы, наверное, желаете знать, куда попали? – спросил Зубов, после короткого молчания.

– Вот! – подтвердил я. – Но этапы сотворения мира можно пропустить.

Ливенцов засмеялся и налил всем.

– За взаимопонимание?

– Угу! – согласился я. – Только давайте договоримся: без виляний хвостами. Идет?

Мы чокнулись, и я закусил бужениной. Она таяла во рту.

– Значит так! – сказал Ливенцов. – Местность, где мы сейчас приятно беседуем, называется Новый Свет. Соответственно ваша планета – Старый.

– Планета? – спросил я.

– Можно считать так. Звезды в нашем мире другие. Светило похожее, и зовем мы его Солнце, но оно другое. Луны нет. Что это за планета и где она расположена, мы не знаем. Может, это и не планета вовсе, а какой-то иной мир. «В доме Отца моего обителей много», – говорил Господь. На всякий случай мы зовем это место Землей.

– Мудро! – согласился я. – Не нужно привыкать. Как здесь оказались люди? Те, кто с одинарной уздечкой?

– Вы слышали? – подпрыгнул подполковник.

– Говорили громко.

– У вас слух, как у вея! – воскликнул Зубов.

– Вот-вот! – сказал я. – О веях подробнее.

– В этом мире испокон века проживали два народа: веи и очхи, – сказал Ливенцов. – Жили немирно. Веи обосновались на равнине и занимались земледелием. Страна очхи гористая, пахотных земель мало, там жили кочевники-скотоводы.

– Они нападали на веев?

– Как вы догадались?

– Кочевники всегда нападают. Когда пришли люди?

– В первый раз – в марте 1920 года. Гражданская война, самый трагический момент. Отступавшая под напором большевиков Добровольческая армия откатилась к Новороссийску. Судов для эвакуации в Крым не хватало, за место на них шли схватки. Стало ясно, что погибнут тысячи, многие тысячи людей, в том числе гражданские лица, женщины, дети. В этот момент к командиру дивизии барону Врангелю пришел человек…

– Врангелю? – спросил я. – Тому самому?

– Нет. Род Врангелей в России был очень обширен. Незнакомец предложил барону спасти его подчиненных и прочих лиц от наступающих большевистских орд, проведя их в безопасное место.

– Как звали этого человека?

– Он остался неизвестным.

– У нас он значится Нечаянным Спасителем, – уточнил Зубов. – Там, где случился Первый Проход, ему поставлен памятник. Это южнее.

– Неизвестно, что сказал Спаситель Врангелю, но барон принял предложение, продолжил Ливенцов. – Выбора у него был не богатый: погибнуть или попробовать рискнуть. Проход был открыт двое суток. Он был больше вашего – повозки проходили по три в ряд. Вышли очень многие.

– Тридцать семь тысяч двести восемьдесят один человек, – уточнил Зубов.

– Уходил Врангель организованно: с оружием, припасами – этого добра валялось повсеместно, даже с артиллерией. Когда последний отступающий пересек черту, проход закрылся и более не открывался.

– Почему?

– Никто не знает, но предположить не трудно. Проходчик остался в России, а что там началось после, вы знаете. Скорее всего, проходчик погиб. В первое время переселенцы ждали его и только спустя годы осознали: возврата нет.

– Как встретили людей?

– У веев существовала легенда о Детях Неба, которые спасут их от смерти – практически у каждого народа есть подобное поверие. Видимо, люди здесь бывали и раньше – только очень давно. Они оставили о себе хорошие воспоминания. Веи ко времени Прохода изнемогали под натиском очхи. Пришельцы не обманули их ожиданий. Первым делом Врангель разобрался с захватчиками. Здесь был период средневековья – об огнестрельном оружии даже не слышали. А тут ружья, пулеметы, пушки! Кочевникам не только дали отпор, но совершили карательный набег – они надолго забыли дорогу на юг. Остальное представить нетрудно. Пришельцы принесли с собой не только оружие. Среди беженцев было много офицеров – образованнейших людей того времени. Плюс гражданская интеллигенция: инженеры, ученые, врачи… У веев государства не существовало – только племена, которые враждовали между собой. Государство появилось, и Врангель стал его первым главой.

– Царем?

– Врангель корону не принял, хотя ему настойчиво предлагали. Короновали его сына Алексея.

– Веи не возражали?

– Илья Степанович, о чем вы! – встрял Зубов. – Вы не представляете, как изменилась после Прохода эта страна! В короткий срок она шагнула в двадцатый век. Появились школы, больницы, университеты, наука, современные города, дороги… До прихода русских веи вымирали, их было менее миллиона.

– А сейчас?

– Свыше двадцати по последней переписи.

– А очхи?

– Их статистика засекречена, но по нашим данным их не меньше. Поначалу все было хорошо. На пришельцев просто молились, их боготворили, для вейки выйти замуж за Сына Неба считалось редким счастьем.

– Я заметил.

– Ваш случай несколько иной, – сказал Ливенцов, – но в целом Яков прав. Среди пришельцев мужчины преобладали – выходили-то главным образом военные, потому смешанные браки случились немедленно. Веек спешно крестили и венчались. Невест хватало. По странной особенности веев девочек у них рождается больше, а мужчин не хватало и по другим причинам – гибли в стычках с очхи. Это обстоятельство сформировало особое отношение веек к семье. Нигде в мире вы найдете столь преданных, любящих и ласковых жен. Пришельцы это быстро раскусили.

– Еще бы! – сказал я.

– Доходило до того, что они бросали своих жен и уходили к вейкам.

– Их можно понять.

– Со временем это создало проблему, – вздохнул Зубов. – Вы слышали блестящий спич Александры Андреевны о доминантных и рецессивных признаках? Так вот, внешний облик веев – доминантный признак.

– Кому-то не понравились острые уши?

– Если бы только это! Веи умны и трудолюбивы. Они хотели походить на Сыновей Неба, потому упорно учились и много работали. Спустя поколение это дало плоды. Устройство Новой России было скопировано с Российской империи, а там, как известно, выходец из низов, благодаря уму и прилежанию, мог достичь вершин. Высокие должности в государстве все больше занимали веи. Тогда ари объединились и написали Государю.

– Ари?

– Потомки переселенцев стали звать себя аристократами, сокращенно – «ари». Сначала это было разговорное слово, потом вошло в документы. Государь издал Указ о чистоте крови. Потомки ари получили невиданные права: только они могли занимать высшие посты. Каждому полагалась немалая субсидия от государства: ари могли не работать. Барон Врангель не подписал бы такой указ. Он был человеком умным и понимал: общество, теряющее динамику, костенеет и вырождается. Сын оказался достоин отца. А вот внук…

– Избаловали в детстве?

– Алексей I умер молодым. Наследник оказался в руках придворных, а те постарались. В настоящее время на троне – правнук барона Врангеля, Алексей II. Он продолжает политику отца. Указ о чистоте крови поначалу не соблюдался. Любой, кто не походил на вея, мог рассчитывать на карьеру. Таких было много: ари активно женились на вейках. Сановников у трона это пугало – могли оттереть от кормушки. Чем меньше претендентов на твой пост, тем проще жить. Законы крови ужесточили. Был создан ИСА – институт сравнительной антропологии. С недавнего времени без его подтверждения ни один ари не заносится в Бархатную книгу – список аристократических родов. Институт работает рьяно.

– Имел возможность убедиться! – сказал я. – Разумеется, все под благородными лозунгами. Изобличение шпионов, подтверждение прав заслуженных родов. Чистота расы, необходимость жизненного пространства. Знакомо. Но если копнуть глубже, а основе – бабло.

– Простите? – удивился Ливенцов.

– Деньги! – пояснил я.

– Пожалуй, вы правы! – вздохнул он.

– А что с очхи? – спросил я.

– Они прозябали до своего Прохода.

– Когда он случился?

– Июль 41-го…

– Позвольте, догадаюсь! – сказал я. – Похожая ситуация?

– Практически зеркальная. Отступающие советские части, окружение, неожиданный спаситель, который после этого исчез. Очхи встретили пришельцев с восторгом.

– Они догнали вас?

– Не сразу. Понадобилось время, чтоб объединить племена и создать на их основе Союз Свободных Племен – ССП. Государственное устройство копирует СССР. Есть Политбюро и Совнарком.

– Какую б партию мы не создавали, получается КПСС?

– В отступавших частях Красной Армии было много политработников…

– Очхи приняли коммунизм?

– Почему бы и нет? Равенство, братство, справедливое распределение национальных богатств… В идеях коммунизма нет ничего плохого, порочны методы его внедрения.

– Не скажите, Гордей Иванович! – вмешался Зубов.

– Вспомни религиозные войны! – возразил Ливенцов. – Нет благородной идеи, которую человек не сумел бы извратить. Лично мне без разницы: коммунизм, капитализм, главное, как живется людям? Сыты ли они, одеты, есть ли у них крыша над головой, возможность получить образование, спокойны ли они за будущее своих детей.

– И он говорит это жандарму! – патетически воскликнул Зубов. – Ах, Гордей Иванович!

– У вас странные отношения, – заметил я.

– Мы дружим с военного училища, – пояснил Зубов. – Воевали вместе. Гордею я многим обязан.

– Будет тебе! – отмахнулся есаул. – Я продолжу. С Союзом мы поначалу сотрудничали.

– Лучше иметь дело с коммунистом, обладающим реальной властью, чем с толпой диких вождей, – пояснил Зубов.

– Сотрудничество было взаимовыгодным, – продолжил Ливенцов. – На территории Союза располагаются месторождения золота, редких металлов, у нас их нет. Союз платил за продовольствие, обучение своих граждан в наших университетах, мы поставляли им другие товары.

– Объединиться не пытались?

– Эта идея была популярна в конце 80-х. Шли переговоры, вырабатывалась концепция, но в окружения Государя верх взяли иные силы.

– Бабло?

Ливенцов кивнул:

– Население Союза быстро росло: продовольствия, особенно зерна, требовалось все больше. Это золото, много золота! У них мало плодородных земель, зато в Новой России – с избытком. У нас огромная целина. Тракторов нет, обработать все нет возможности, да и нужды нет. Очхи просили сдать им земли в аренду, хотя бы за половину урожая, но получили отказ. Поставки зерна контролирует группа сановников в окружении Государя, аппетиты их непомерны.

– Олигархи?

– И монополисты к тому же. Честные люди в окружении Государя убеждали его не идти на поводу у сановников, но Государь устранился от дел. Он занят другим.

– Чем?

– Вот этим! – есаул щелкнул по стопке.

– Что-то мне это напоминает, – сказал я. – Каков результат?

– Две войны. Последняя завершилась недавно. Формально она продолжается, поскольку мирный договор не подписан. Де-факто в войне победили мы, но очхи этого не признают. Условия, выдвинутые Союзу, для него не приемлемы. Передача золотых копий и других месторождений полезных ископаемых в собственность Новой России, считайте, тех самых олигархов.

– Ну, да! – сказал я. – Зачем возиться с зерном, когда можно забрать все и сразу! Знакомо.

– Союз с этим никогда не согласится, мы на пороге новой войны. Самой ожесточенной: Союзу терять нечего. Они готовятся и наверняка победят: сражаются за свое существование. А вот у нас в верхах царят благодушие и самоуспокоенность.

– Кстати, о войне, – сказал я. – Ваши солдаты вооружены гладкоствольными ружьями. Даже трехлинеек нет! Мне тут говорили о прогрессе…

– Вы рассуждаете, как представитель своего мира, – сказал Зубов. – Для вас наличие современного оружия в порядке вещей, вы не знаете, кем и как оно создается. Любой виток технического прогресса базируется на фундаменте предыдущих достижений. Когда барон Врангель пришел в Новый Свет, здесь не было ничего. Кузницы, наковальни, и болотное железо. Все пришлось создавать заново. Для развития производительных сил нужен ряд условий. Надлежащее число ученых, инженеров, квалифицированных рабочих… Маленькой стране невозможно создавать у себя всю гамму необходимых продуктов, помимо людей образованных, нужны и просто люди в нужном количестве. Знаете ли вы, что такое нарезной ствол? Это, прежде всего, оружейная сталь. Где и как ее сварить, где взять легирующие добавки? Где взять станок, инструменты для нарезки канала? Оружие, принесенное из Старого Света, со временем износилось, пришлось создавать гладкоствол. Он хорош тем, что точность стрельбы не зависит от качества металла, по крайней мере, не слишком зависит. Производилось то, что проще, дешевле в изготовлении и обслуживании. Мы научились варить оружейную сталь, но для нее нужны легирующие добавки. Месторождений своих нет, они в Союзе, а коммунисты металлы не продают: прекрасно понимают, для чего они нам. В свою очередь они не умеют варить оружейную сталь: это наш секрет, строжайше охраняемый. Стратегический запас легирующих добавок у нас есть, накопили в мирные годы, но он небольшой. Идет на производство пушек – не стрелять же ядрами? – поэтому орудий у нас немного. Широко применяются минометы. Тем не менее, мы развиваемся. Еще двадцать лет назад у нас не было железных дорог! Наши суда ходили под парусом, как в восемнадцатом веке! Я учился при свечах и керосиновой лампе, а сейчас в каждом доме электричество, те же 220 вольт и 50 герц, как и у вас. У нас появились автомобили, и даже аэропланы.

– Благодаря вашему дяде, – сказал Ливенцов.

– Вклад Ивана Павловича в наш прогресс трудно переоценить, – согласился Зубов. – Лекарства, технологии, знания… Представляете, как было трудно достать это прежде? Мало того, что не купишь, так почти все засекречено!

– Почему вы не обратились к руководству СССР? Или Российской Федерации?

– А вы подумайте!

Я подумал и вздохнул.

– Вот-вот! – подтвердил Зубов. – Мы не хотим, чтоб нам выставили условия, вроде тех, что мы – Союзу. Мы великолепно осведомлены о вашей истории – как новейшей, так и прошлой. Иван Павлович снабжал нас источниками. Наши студенты учатся по вашим учебникам, наши инженеры изучают ваши технологии, наши медики создают лекарства по вашим прописям. Если мы чего-то не можем, то покупаем. Проходчик для нас – это жизнь. Как видите, я откровенен.

– Не совсем! – вмешался Ливенцов. – Не скрывай, Яков!

– Нам грозит не только война, – сказал Зубов со вздохом. – Страна на пороге революции. Как начальник Корпуса жандармов я знаю это лучше других. Поначалу все было хорошо. Наши ученые изучили вейский язык, создали его словарь, письменность. Предания веев собрали и систематизировали, их издавали большими тиражами. Вейский язык преподавали в школах и университете. Два народа жили в мире и согласии, чему немало способствовали смешанные браки. Все переменилось в одночасье. Вейский язык запретили, а представителям коренного населения закрыли дорогу во власть.

– Какв Прибалтике – «оккупантам»!

– Только с обратным знаком – «оккупанты» оттеснили коренных. И там и здесь громкие лозунги, но, по сути, – борьба за власть и богатство. Веи недовольны существующим порядком вещей, особенно образованная часть общества. Политические партии в стране запрещены, но они действуют в подполье. Издаются запрещенные газеты. Этому активно содействует Союз, он заинтересован разложить нас изнутри. Подпольщики получают большие суммы от местных купцов. Отстранив веев от власти, мы совершили непростительную ошибку. Не имея возможности руководить государством, они пошли в экономику – и преуспели. В их руках сосредоточено национальное богатство. Ситуация напоминает Россию начала века. Стоит нам проиграть войну, как все рухнет.

– Хотите спасти трон?

– То, что я вам сейчас скажу, Илья Степанович, – государственная измена, но я буду откровенен. Мне все равно, кто будет управлять Новой Россией – монарх, парламент или президент. Я боюсь за страну. Революция разрушит ее, как это случилось в 1917-м. Не пеняйте за высокий штиль, но это моя Родина. Это красивая страна, как вы, наверное, заметили. Я здесь вырос, здесь живут мои родители и ближайшие родственники. Мне нечего делить с веями, тем более, как я имел возможность убедиться, к чистокровным ари я не принадлежу.

– Посмотрел? – засмеялся Ливенцов.

– Первым делом!

– Двойная?

– Именно!

– А я женат на вейке.

– Я б поделился, – сказал я, – уздечкой. Только не думаю, что получится.

Они захохотали. Ливенцов, смеясь, наполнил стопки.

– За дружбу?

– Попозже! – попросил я. – Расскажите о Ненашеве. Как он нашел проход?

– Говорил, что случайно. Рыл погреб и нашел стену.

– А кольцо?

– Лежало рядом. Он подобрал, надел на палец – стена открылась. Он прошел и сразу наткнулся на казачий разъезд. Его отвели в штаб, где все и выяснилось. Можете представить нашу радость! Первый проход с сорок первого года! Связь с родиной предков! Ненашева попросили помочь, он согласился.

– У него здесь была семья?

– Откуда вы знаете? – изумился Зубов.

Я полез в сумку и достал фотографию. Зубов с Ливенцов наклонились, чтобы рассмотреть.

– Ее звали Пелагея Тертышкина, – сказал есаул, кладя снимок на стол. – Из нашей станицы, сирота. Погибла три года назад – артиллерийский обстрел со стороны Союза.

– Тертышкина?

– Мать Рика и Улы. Отец – Ненашев.

– Выходит…

– Ваши брат и сестра, правда, троюродные.

– Они знают об отце?

– Ненашев не мог им этого сказать – в целях безопасности. Если б очхи узнали о семье проходчика… Это был один из самых охраняемых секретов государства. По этой причине Рик и Ула носят фамилию матери. Считалось, что Ненашев купец, потому постоянно уезжает. Когда Рик подрос, то стал подозревать, что у отца другая семья, начались размолвки. Ненашев по этому поводу сильно переживал. В последний раз он не пошел домой, попросил вызвать Улу в штаб – попрощался с ней здесь. Он чувствовал, что не вернется. Ваш дядя, Илья Степанович, был редкой души человек, порядочный и бескорыстный. Многие считают его святым. Я принадлежу к этому числу.

В гостиной наступило молчание. Нарушил его Зубов.

– В последний раз, когда мы виделись с Иваном Павловичем, он заговорил о преемнике. Выглядел он неважно и предчувствовал… Я спросил, есть ли кто на примете? Ненашев ответил утвердительно. Вот его слова: «У двоюродного брата есть внук, Степан воспитал его сам. Я этого парня не видел, но уверен, что он достойный человек – Степан не мог вырастить плохого». Полагаю, Иван Павлович, хотел с вами встретиться, но не успел. Однако он не ошибся.

Я встал.

– Вы не обязаны брать эту ношу, – продолжил подполковник. – Это трудно и опасно…

– Бывало и хуже. На данный момент я безработный. К тому же я принял наследство.

– Я был уверен! – воскликнул Ливенцов. – Позвольте ваше здоровье, Илья Степанович?

– На брудершафт! – предложил я…

Из столовой я выбрался в отличнейшем расположении духа. И только сейчас вспомнил об Александре. Судя по времени, фильм давно кончился. Я поднялся по лестнице и постучал в дверь. Мне не ответили, и я нажал на ручку.

Александра сидела на стуле. Две влажные дорожки прочертили на ее лице извилистые следы.

«Вот те раз! – подумал я. – Счастливая любовь…»

– Милисента и Сэм! – всхлипнула она, увидев меня. – На Звездном мосту…

Я бросил взгляд на стол. Рядом с погасшим ноутбуком стоял пустой графин и бокал. Печенья в корзиночке оставалось немного. Вино и сласти…

– Александра Андреевна! – я присел и заглянул ей в глаза. Они были мутноваты. – Пожалуйста! – я достал носовой платок и вытер ей слезы.

Она забрала у меня платок и шумно высморкалась.

− Меня никто не любит! – сказала тоном маленькой девочки.

– Это неправда! – заверил я.

– Меня выгнали из столовой!

– Там была лекция. Фильм много интереснее.

– Ты говорил, что я красивая! Предлагал замуж! «Да! – подумал я. – Язык ты наш!» Сам же взял и подарил котика вейке!

– Она маленькая и глупая девочка. Сказала, что котов не бывает. Я доказал обратное.

– Только из-за этого?

– Конечно, Александра Андреевна! – я погладил ее по руке. – Вы красивая и умная женщина и заслуживаете любви!

– Честно?

– Чтоб я сдох! – заверил я.

– Илья Степанович! – она сунулась мокрым лицом мне в щеку. – Вы благородный человек! Простите мне давешнее! Я не со зла.

– Работа такая? – спросил я голосом волка из мультфильма.

Она что-то промычала и обняла меня за шею.

– Александра Андреевна! – я попытался отстраниться, но она не отпустила. – Вам нужно отдохнуть! Сегодня был трудный день.

– Ладно! – вздохнула она и отстранилась.

Я встал. Александра приподнялась и качнулась. Я подхватил.

– У Гордея крепкое вино! – сказала она, хихикнув.

Я отвел ее к кровати, усадил и помог снять жакет. Затем стащил сапоги. Хотел уложить на покрывало, но она воспротивилась.

– Снимай все! – велела капризно. – Доктор Штоль рекомендует спать без одежды.

– Я не должен видеть вас обнаженной! – возразил я.

– Почему? – сказала она пьяно. – Я же тебя видела! Я многих видела – служба такая. И ты можешь…

«Блин! – подумал я. – Если станет приставать, не устою! Князь меня убьет! На дуэли…»

Дрожащими руками я кое-как стащил с нее бриджи, блузку и белье. В ходе этого процесса Александра хихикала и жаловалась на щекотку. Я вспотел. Без одежды она оказалась лучше, чем представлялось: крепкое, плотное тело, без намека на всякую рыхлость. Фигура спортсменки; от того еще более пленительная. К моему облегчению до приставаний не дошло, затолкав ее под одеяло, я облегченно выпрямился.

– Посиди! – попросила она.

Мысленно чертыхнувшись, я устроился на стуле.

– Расскажи что-нибудь!

– Сказку?

– Можно и сказку! – согласилась она.

– Про зайку?

– Заек не бывает! – сказала она сонно.

«Что это у них: чего не хватишься, того и нет?! – подумал я. – Где мне взять зайца? Под ногами не бегают…»

Пока я решал эту задачу, она затихла. Я встал, прибрал со стола угасший ноутбук и вышел за дверь. Ключ торчал в замочной скважине. Я вытащил. Простой сувальдный замок, одинаково отпирается изнутри и снаружи. Я повернул ключ в замочной скважине, затем толкнул его под дверь. Найдет! От происшедшего на душе было муторно. Завтра нам обоим будет стыдно.

Оставив ноутбук у себя, я спустился в столовую. Здесь, как я заметил, имелись сигары – мне хотелось курить. Сигары оказались на месте, как и хозяин дома. Гордей поднес мне спичку, я пристроился рядом.

– Как Александра? – спросил есаул.

– Расстроилась от фильма. Плакала.

– Женщина… – вздохнул Ливенцов. – Не будь к ней строг. Александра – хорошая барышня, только невезучая. Родители погибли, когда ей было пять – война… Воспитывалась у тетки. Не обижай ее!

– С какой стати?

– Ты ей понравился.

– У нее жених!

– Лучше б не было! Тетка Александры оказалась расчетливой: обручила ее со своим сыном.

– В чем расчет?

– Ари, объявившие о помолвке, получают субсидию от государства – и не маленькую. Горчаков, жених Александры, шалопай и мот. Его состояние давно растрачено, живет на офицерское жалованье и эти деньги. К тому же в наследство от родителей Александре достался дом в Петрограде. Он стоит целое состояние, а Горчаков беден.

– Ты много знаешь.

– У нас маленькая страна, Илья! С Александрой мы вместе росли, наши семьи дружили. Будь с ней честен. Не давай напрасных надежд!

– Заметано! – пообещал я.

− Что это значит? – удивился он.

− Договорились!

– Никак не привыкну к твоим словечкам! – вздохнул он. – Как будто другой язык.

− Где Яков?

− Уехал на станцию. Отправится за министром двора. Тот определит, чем тебе заняться.

– Я думал, это обязанность Зубова.

– Мы только помогаем. Отдыхай, Илья! Пара дней у тебя есть.

Есаул ошибался. Мы оба узнали это очень скоро.

Глава 8

8.

Полковник шагнул в распахнутую адъютантом дверь и вскинул ладонь к фуражке:

– Товарищ нарком, командир второго Краснознаменного пограничного отряда полковник Кулешов по вашему приказанию прибыл!..

Худощавый человек в форме комиссара госбезопасности выслушал доклад и сделал приглашающий жест. Полковник подошел ближе. Комиссар указал ему на стул, но руки не подал. «Плохо дело!» – подумал Кулешов.

– Как думаете, полковник, по какой причине я на границе? – спросил комиссар, когда командир сел.

– В связи с недавним инцидентом? – предположил Кулешов, чувствуя, что начинает потеть.

– Угадали. Если верить вашему рапорту, три дня тому вы выслали группу под командованием лейтенанта Сенцова в Каменную падь для встречи и защиты нашего агента, выходившего с той стороны. Так?

Кулешов кивнул.

– Агент в назначенное время в падь не вышел, зато появился наряд пограничной стражи Новой России, вступивший с подразделением Сенцова в огневой и рукопашный контакт. Следствием чего стало ранение пятерых наших пограничников и лейтенанта, причем, двое, включая лейтенанта, получили контузию от холодного оружия. Я правильно излагаю? – холодно спросил комиссар.

Полковник кивнул и с трудом подавил желание расстегнуть воротничок кителя.

– Численность противника определена вами в семь-десять человек. Столь удручающий результат боя вы объясняете внезапностью нападения врага и проявленным им коварством.

– Так точно!

– Тогда объясните мне, почему они не перестреляли вас? Спокойно, из засады? А после не добили раненых?

– Бой случился неожиданно. Нам удалось обратить их в бегство!

– При этом никого не убив и не ранив? Вы их хворостинками гнали?

Кулешов вытер мокрый лоб.

– Вот что, полковник, – сказал комиссар, – я начинал службу лейтенантом пограничной стражи, причем, в этих местах. Каменную падь ножками исходил, а также лес, где веи выставляют наряд. Их обычно не более двух человек, чаще всего и вовсе один. Каменная падь не представляет для противника стратегического интереса – сколь-нибудь крупные силы этим путем не проведешь – обнаружат еще при выдвижении и разобьют. Наряд веев следит за нашими передвижениями и задерживает подозрительных лиц, оказавшихся в пограничной зоне. Вы предлагаете мне поверить, что двое веев напали на полувзвод Союза, ранили троих солдат из огнестрельного оружия, еще двоих контузили прикладами, после чего спокойно ушли к себе? У вас в отряде служат мужчины или красные девицы?

Полковник не ответил – не нашел, что.

– А теперь я расскажу вам, как было на самом деле, – продолжил нарком. – Сенцов, направленный для прикрытия безопасного выхода нашего агента, с самого начала проявил беспечность и разгильдяйство. Его группа расположилась ввиду противника, тем самым насторожив его. Выйди в тот день агент, его наверняка бы перехватили. К счастью, агент задержался. Зато группа заметила в пади другого человека. Он был странно одет и вел себя беспечно. Он даже уши заткнул!

«Поздняков! – подумал Кулешов. – Он сдал, сволочь, больше некому!»

– Задержать такого беспечного нарушителя труда не составило, с этим Сенцов справился. А вот дальше случилось то, за что лейтенанта непременно расстреляют. Приказы, товарищ подполковник, для того издают, чтоб их выполняли! О существовании приказа Наркомата государственной безопасности за номером 221 обязан знать любой пограничник, причем, не только знать, но и неукоснительно выполнять. Приказ, как вам должно быть известно, категорически предписывает вежливо и предупредительно вести себя по отношению к любому необычному человеку, задержанному в пограничной зоне или близ нее. Не применять к нему насилия до выяснения личности. Что сделал Сенцов? Он не только был груб с незнакомцем, но велел подчиненному его избить. Задержанный оказался не промах: обезоружил солдата, оглушил Сенцова и сбежал вместе с захваченным оружием. Своевременно отрезать ему дорогу к лесу лейтенант не озаботился. Четырнадцать пограничников во главе с лейтенантом не смогли задержать безоружного человека!

– По ним стрелял наряд веев!

– После того, как пограничники Сенцова сами открыли огонь! – возразил комиссар. – А теперь смотрите! – он выложил на стол продолговатую, плоскую коробочку. – Что это, как думаете?

«Поздняков! – понял Кулешов. – Только у него ключи от сейфа».

– Этот предмет нашли на месте схватки с нарушителем. Наши специалисты изучили его. Это радиотелефон – и не только. По сути это компьютер, маленький, но достаточно мощный. В нашем мире таких не существует, и неизвестно, когда появятся. Этот предмет мог быть только у одного человека – проходчика! А теперь скажите, как мне отнестись к командиру, чьи подчиненные не только не смогли задержать проходчика, но и пытались его убить?

– Они не знали, кто он!

– Догадаться было трудно? Незнакомая одежда, беспечное поведение, наушники в ушах. Он слушал музыку, если вам это интересно. В памяти телефона много великолепных мелодий, я имел удовольствие ознакомиться. У него прекрасный вкус!

– Задержанный вел себя дерзко!

– Спросил про Лаврентия Павловича? Вы, кстати, знаете, кто это?

Кулешов пожал плечами.

– Нарком внутренних дел СССР с 1938-го по 1941 год. Сведения о нем есть в учебнике истории. Вы должны это знать, а вот проходчик не обязан. Тем не менее, он знал, а ваш Сенцов нет. А теперь скажите, как я должен поступить с командиром отряда, чьи подчиненные, проявив разгильдяйство, упустили проходчика? Тот ушел к противнику – озлобленным на Союз, считая нас негодяями и убийцами?

– Товарищ нарком!..

– Сидеть! – в голосе комиссара, до этого тихом и вежливом, зазвенел металл. – Я отстраняю вас от командования отрядом и немедленно передаю материалы в военный трибунал! Не хочу предвосхищать его решение, но золотые рудники вы себе обеспечили! Пожизненно!

– Ради бога! Одно слово!?

– Странно слышать о боге от члена партии!

– Мой рапорт действительно лжив, и я готов нести за это ответственность.

– Скажете это в трибунале, вам зачтут.

– Мною подготовлена операция по захвату проходчика!

Комиссар взглянул на полковника с интересом.

– Разрешите к карте?

Комиссар кивнул.

Кулешов вытер мокрый лоб рукавом, встал и подошел к висевшей на стене карте района. Отдернул прикрывавшую ее шторку.

– То, что группой Сенцова был упущен проходчик, я понял после его доклада и немедленно принял меры. Первой был ложный рапорт.

– Интересно! – хмыкнул комиссар.

– Сообщи я правду, и в отряд немедленно прибыла бы комиссия округа. Мои командиры, вместо того, чтоб готовить операцию, писали бы объяснения и отвечали на вопросы.

– Гм! – сказал комиссар.

– Второй мерой было включение в поиск проходчика агентурной сети на той стороне границы. Не хочу хвалиться, но она у нас достаточно обширная. Назавтра я знал, что проходчик находится в станице, и даже дом, где он остановился.

– Покажите! – велел комиссар.

Кулешов ткнул указкой в коричневый квадратик на карте.

– Окраина…

– Так точно! Одновременно агентура доложила, что для встречи с проходчиком из Петербурга прибыла делегация во главе с начальником Отдельного корпуса жандармов.

– Зубов?

– Он самый! Сегодня в первой половине дня сотня казаков противника выдвинулась в Каменную падь. В составе ее замечены подполковник-жандарм, есаул Ливенцов и двое неустановленных гражданских лиц: мужчина и женщина.

– Ходили к Проходу?

– Вне всякого сомнения!

– Вернулись с грузом?

– Налегке.

– Зачем ходили?

– Есть основания полагать: для проверки. Прежний проходчик был человеком немолодым, этот же, по описанию Сенцова, не старше тридцати. Пожилой не ушел бы от нас. Полагаю, что смена проходчика произошла без ведома руководства Новой России. Появление нового было неожиданным. Возможно, неустановленная женщина – сотрудница ИСА.

– Любопытно! – хмыкнул комиссар.

– Затяжка с проверкой дала нам возможность надеяться на успех. Проходчик все еще здесь.

– Доложите план операции!

Кулешов стал рассказывать, двигая указкой по карте. Комиссар слушал, не перебивая.

– То, что вы предлагаете, война! – сказал, когда полковник умолк.

– Никак нет! Обычный пограничный конфликт. Налицо факт нападения на пограничный наряд Союза, нами предприняты ответные меры. Мой рапорт – основание. Его можно опубликовать в качестве официального документа.

– Хм!.. – сказал комиссар.

– Другого способа захватить проходчика нет. Попытка малой группой просочиться через границу невозможна. Ее немедленно выявят и уничтожат.

– Ливенцов! – вздохнул комиссар.

– Необходимо оттянуть все силы противника на линию обороны.

– Согласен! – сказал комиссар. – Предполагаемые потери?

– До роты.

– Вот она – цена разгильдяйства! Из-за того, что какой-то раздолбай не исполнил требование приказа, погибнут десятки людей. Осознали, полковник?

Кулешов кивнул.

– Отменяю свое решение о вашем отстранении! Временно! Проводите операцию! Ее успех решит вашу судьбу.

– Товарищ нарком!

– Что еще?

– Прошу разрешения использовать лейтенанта Сенцова. Он и пограничник Косухин – единственные, кто видел проходчика вблизи.

– Разрешаю! С тем же напутствием. Его жизнь в его руках.

– Разрешите исполнять?

– Идите!

Полковник сделал поворот «кругом» и вышел. Комиссар подошел к окну и заложил руки за спину. Во дворе штаба отряда стояла суета: бегали посыльные, проносились всадники, в дальнем конце открывали ворота артиллерийского парка.

– Молодой… – сказал комиссар вполголоса. – С таким будет трудно.

***

Бам! Бам!..

Я вскочил и, не открывая глаз, стал одеваться. Если тебя долго и с наслаждением дрючили в армии, то оденешься не только в темноте, но и в бессознательном состоянии. Спустя минуту я затянул последний шнурок и только тут сообразил, что нацепил свой старый камуфляж с берцами – вчера я выложил его из сумки. Менять одежду было поздно, и я выбежал в коридор. Здесь горел свет. Я двинулся к лестнице, как услышал грохот: колотили в соседнюю дверь – с обратной стороны.

– Откройте! Кто-нибудь! – послышался испуганный женский голос

Я подбежал ближе.

– Александра Андреевна! – крикнул в филенку. – Ключ на полу под дверью!

Она умолкла. Спустя мгновение послышался звук поворачиваемого в замке ключа, и дверь распахнулась. На Александре был халат, судя по всему, принадлежавший жене Ливенцова, поскольку колен он не закрывал. Да и остальное он закрывал не слишком. Халат набросили в спешке – женщин не учат одеваться быстро. Я отвел взгляд.

– Илья Степанович! Что происходит?!

– Артиллерийский обстрел.

Бам! – подтвердил близкий разрыв.

– Одевайтесь и спускайтесь в подвал! Быстро!

– А вы? – крикнули мне вслед, но я не остановился.

Снаружи разгорался рассвет. Ливенцова я нашел у штаба, он отдавал распоряжение конному казаку. Тот козырнул и стремительно ускакал.

– Где Александра? – спросил есаул, увидев меня.

– Проснулась. Я посоветовал ей спуститься в подвал.

– Там Соня с детьми! – сказал он одобрительно. – Я рекомендовал бы и тебе…

– Счас! – перебил я.

Он хмыкнул, как мне показалось, одобрительно.

– Что происходит, Гордей?

– Очхи!

– Война?

– Вряд ли. Здесь наступление не развернешь. Прощупывают.

Бам! В ста метрах от штаба вспух куст разрыва.

– Трехдюймовка! – прокомментировал Ливенцов. – Для наступления используют калибр крупнее.

– Метят в штаб?

– Метить они, может, и метят, да только не попадут. Батарея далеко, снаряды падают на излете – разброс лишком велик.

Словно подтверждая слова есаула, новый разрыв вметнул землю далеко от предыдущего. Ливенцов вытащил коробку папирос, в этот момент на крыльцо выбежал офицер с погонами сотника. Я узнал начальника штаба.

– Господин есаул! Противник!

– Численность? – спросил Ливенцов, протягивая мне коробку.

– Батальон! Или больше.

– Скажите Федотову, чтоб подавал коней! – распорядился есаул, чиркая спичкой.

Сотник убежал, и мы закурили, пуская в чистый воздух струйки серого дыма. Ливенцов держался абсолютно спокойно, и я ощутил, как отпускает внутри. Словно подтверждая мою уверенность, снаряды вокруг штаба перестали падать, разрывы переместились в отдаление.

– Перенесли огонь на линию обороны! – пояснил есаул. – Еще минут двадцать постреляют. Можно не спешить.

Казак подвел двух оседланных лошадей. Мы спокойно докурили и вскочили в седла. Ливенцов знаком велел казаку оставаться, кивнул начальнику штаба и мы неспешно порысили по дороге. Есаул сидел в седле прямо, как гвоздь; а вот меня болтало – не освоился с поездками верхом.

Мы миновали станицу, проехали еще с километр и спустились в небольшую лощину. Ее заполонили оседланные кони без всадников. Несколько казаков – коноводы, присматривали за лошадьми. Мы спешились, подскочившие коноводы увели скакунов. Ливенцов устремился вверх по склону, я поспешил за ним.

Линия обороны проходила по гребню высоты. Она наглухо перекрывала путь к станице. По обеим сторонам высились крутые склоны – не влезть. Любой, кто пожелал бы прорваться здесь,принужден был атаковать высоту в лоб, да еще по открытому пространству узкой долины. Идеальное место для мясорубки. Тем не менее, в нее лезли – далеко вдали двигались по направлению к нам густые цепи.

Я осмотрелся. Гребень высоты прорезала извилистая траншея, выкопанная в полный профиль. Посреди пологим холмиком возвышалось перекрытие блиндажа. В стороне от него, в небольшом окопе я заметил минометную батарею. Возле нее суетились артиллеристы: крутили прицелы, подтаскивали ящики с минами.

Очередной снаряд ударил в склон совсем рядом. Нас окатило пылью и каменной крошкой. Ливенцов спрыгнул в траншею, я последовал его примеру. Мы двинулись к блиндажу. Траншея была полна казаков. Некоторые стояли, выглядывая за бруствер, но большинство сидело, покуривая самокрутки. Как я заметил, в сторону врага поглядывали молодые бойцы; те, что постарше, выглядели абсолютно спокойными. Нас казаки провожали любопытными взглядами, однако никто не вскочил и не попытался вытянуться. Многие, заприметив есаула, улыбались.

«Хороший командир!» – решил я.

В блиндаже офицер с погонами сотника протянул Ливенцову бинокль. Бросив взгляд на меня, он порылся в сумке и подал мне монокуляр. С биноклями здесь, как видно, было напряженно. Мы подошли к амбразуре, и я навел трубу в дальний край долины.

Такое я видел только в кино. Очхи валили в наступление плотными цепями – локоть к локтю, выставив перед собой ружья с примкнутыми штыками. Если б не дистанция между цепями, это напоминало бы «психическую» атаку из фильма «Чапаев». В реальной жизни каппелевцы в такие атаки не ходили, но здесь я ее наблюдал. «Поставить один ПКС! – мелькнула мысль. – И куча мяса!»

– Сергей Иванович! – сказал Ливенцов сотнику, отрываясь от бинокля. – Передайте на батарею – первая отметка, один залп.

– Батарея! – прокричал сотник в дверь. – Отметка один! Залп!

В стороне ухнули минометы. Мины легли с небольшим недолетом – в нескольких метрах от наступающей цепи. Несколько солдат упало, но остальные продолжили движение. Причем, ускорили шаг.

– Ладно! – вздохнул есаул. – Мы предупредили. Батарея – беглый огонь!

Сотник продублировал приказ. Минометы заухали часто-часто, выплевывая мины одна за другой. Кусты разрывов черной стеной встали среди наступающих, на какое-то время закрыв их от взгляда. Казалось, в аду, что воцарился сейчас в дальнем конце долины, не осталось ничего живого. Но вот из полосы дыма вывалился человек, затем еще… Цепи, заметно поредевшие, теперь уже не идеально ровные, но по-прежнему целеустремленные шли к высоте.

«Они что, больные? – подумал я. – Или у командира крыша съехала? Положат же всех!»

– Отметка два! – прорычал Ливенцов, подтверждая мой вывод. – Беглый огонь!

Опустив трубу, я смотрел на сцену уничтожения. Батарея переносила огонь еще раз и умолкла, когда до редких цепей противника осталось метров двести. Уцелевшие очхи, выставив перед собой штыки, бежали вверх, на потных лицах солдат читались отчаяние и тупая решимость.

– Сергей Иванович! – сказал Ливенцов. – Командуйте!

– Со-отня! – закричал сотник. Казаки вскочили и встали у бруствера. – Це-лься! Пли!

Грохнул залп, ружья протрещали еще дважды и умолкли. Казаки торопливо перезаряжали свои полуавтоматы. Стрелять, однако, было не в кого: вверх по склону уже никто не бежал. Повсеместно валялись тела, редкие уцелевшие устремились прочь. Некоторые ковыляли, опираясь на ружья, кое-кто полз.

– Суки! – сказал я. – Погубили людей!

– Вы абсолютно правы, Илья Степанович! – сказал Ливенцов. В этой изысканной вежливости звучала горечь. – Иногда мне кажется, что таким способом они сокращают число ртов.

В склон высоты ударил снаряд, другой…

– Батарею и людей в укрытие! – прокричал Ливенцов. Сотник убежал исполнять приказ, мы остались в блиндаже. – Ну, вот! – продолжил есаул, бросив взгляд на часы. – Постреляют минут двадцать и снова пойдут.

Словно подтверждая его слова, снаряд ударил в перекрытие блиндажа. Нас окатило пылью, земля и мелкие камешки просыпались мне за шиворот.

– Отсюда лучше уйти! – посоветовал Ливенцов.

Пригибаясь, мы пробежали траншеей и выбрались на обратный склон высоты. В щелях, отрытых в каменистом грунте, прятались казаки. Мы двинулись к ближайшей, как к Ливенцову подлетел взъерошенный Рик.

– Господин есаул! Станица горит!

Мы, не сговариваясь, посмотрели в тыл. Над видневшейся вдали станицей поднимался столб дыма.

– Угодили снарядом! – вздохнул Ливенцов.

– Господин есаул, это мой дом! Там Ула!

«Господи!» – подумал я, похолодев.

– Господин есаул, разрешите!

– Скачи! – кивнул Ливенцов.

– Я тоже!

– Илья! – Ливенцов достал из кобуры пистолет. – На всякий случай!

Я кивнул, взял оружие и побежал по склону. Рик опередил меня на десяток метров. Пока коновод подвел мне жеребца, он уже скакал, поднимая пыль. Я сунул пистолет за пояс и забрался в седло. По пути я рассмотрел оружие. Это был «ТТ» послевоенного выпуска: с рифлением на кожухе затвора и пластмассовыми щечками на рукояти. Щечки украшала пятиконечная звезда. Нарезное оружие в Новой России, судя по всему, все же водилось, и попадало сюда известным путем…

Когда я подскакал, крыша дома уже рухнула. Взметнувшиеся языки пламени лизали закопченный остов печки, ветви на окружавших дом яблонях обуглились и походили на кости скелета. Некоторые деревья дымились. От недавней красоты не осталось и следа. Людей вокруг пожарища не было: попрятались от обстрела в погребах; только Рик, заслоняясь рукой от жара, метался по двору, клича сестру. Внезапно он сел и обхватил голову руками.

Я соскочил на землю, подошел. Он поднял мокрое лицо.

– Ула…

– Не ной! – я вздернул его на ноги. – Она наверняка убежала или спряталась. Надо искать!

Я кривил душой. Если снаряд угодил прямо в дом, а Ула была там… Рика, однако, следовало отвлечь. Он побежал к сараю, я – следом. В сарае Рик обследовал каждый уголок и повернул ко мне расстроенное лицо.

– Баня! – напомнил я.

Он вылетел наружу, едва не сбив меня. Я устремился следом, на ходу соображая, что делать, если Улы в бане нет? В том, что это так, я почти не сомневался. Рика следует увести, предпринять розыск по всей станице. Пусть он устанет и не увидит, как будут разбирать головни на пепелище…

Дверь бани оказалась запертой изнутри. Рик дернул за ручку раз, другой, затем заколотил в дверь кулаком.

– Ула, открой! Это я, Рик!

За дверью что-то пробормотали, и она распахнулась. Ула, растрепанная, с прихваченными огнем волосами, стояла на пороге, одной рукой держась за ручку двери, другой прижимая к груди котенка. Глаза у нее были белые и неподвижные.

– Ула! – Рик сгреб сестру и прижал к груди. Котенок тоненько пискнул, Ула вскрикнула и вдруг зарыдала в голос.

– Сестричка!.. – Рик гладил ее по спине.

– Они грозились меня убить, потом подожгли дом… – говорила Ула прерывающимся голосом.

– Кто они? – отстранился Рик.

– Очхи…

– Откуда здесь очхи?

– Не знаю! Ворвались, спрашивали, где проходчик, затем выгнали меня и подожгли дом. Ваську не позволили забрать, кричали на меня… Я подождала, пока они ушли, и вбежала в дом, а он уже горит... Еле Ваську нашла, он под кроватью спрятался…

– Какой проходчик?

– Вот он! – Ула указала на меня.

Рик посмотрел недоуменно.

– Мог сам догадаться! – сказал я и оглянулся. Рассказ Улы мне не понравился. За плетнем почудилось движение. Я выхватил «ТТ» и передернул затвор. Фигура в защитной униформе перескочила плетень и подняла ружье. Я выстрелил. Очхи покачнулся и сунулся лицом в землю.

– В баню!..

Я затолкал брата с сестрой в баню и едва успел затворить дверь, как по ней хлестнул заряд картечи.

– Ложись!

Мы растянулись на полу предбанника. Снаружи, однако, более не стреляли. Я вскочил и, осторожно ступая, подошел к двери. Выглянул в щель. Несколько фигур в униформе окружили баню и стояли, держа ружья наизготовку. Одна, с забинтованной головой, выступила вперед. Лицо очхи показалось мне знакомым.

– Проходчик! Я знаю, что ты здесь! Сменил одежду, но я тебя узнал. Я видел тебя в Каменной пади.

«Где я приложил тебя прикладом!» – дополнил я.

– Моя фамилия Сенцов, я лейтенант пограничной стражи Союза. Выходи! Мы не причиним вреда – ни тебе, ни остальным. Ты пойдешь с нами, а они останутся.

– А если не выйду? – спросил я, стараясь пересчитать врагов сквозь щелку.

– Подожжем баню – выйдешь!

В поле моего зрения попадали лишь трое очхи – плохо. Я склонился к Уле.

– Сколько их было?

– Не помню! – она наморщила лобик. – Пять или шесть, может, больше. Я не считала.

Если «больше», то семь или восемь, вряд ли десять. Десять с пятью не спутаешь. Все равно много.

– Эй, проходчик! – подал голос очхи за дверью. – Что молчишь?

– Думаю!

– Думай быстрее! Времени нет!

– Рик, ты можешь забраться на чердак? – спросил я шепотом.

Он кивнул.

– Лезь! Когда я выйду к ним, выбей дранку и стреляй! Можно не прицельно: главное, чтоб они посмотрели вверх. Только не увлекайся – изрешетят! Выстрелил – и сразу вниз!

– А ты?

– Нам нельзя ждать – зажарят! Я справлюсь. Давай!

Рик вскочил и ловко, как кошка скользнул в люк на потолке, предварительно забросив в него ружье. Я достал обойму из «ТТ», пересчитал патроны. Все правильно: шесть в обойме, один в стволе, один я истратил. Я вновь зарядил пистолет и сунул его за пояс сзади. В фильме «Крепкий орешек» Брюс Уиллис цеплял ствол на скотч пониже затылка. Красиво, но рискованно: скотч может прихватить ствол намертво, да и хватать неудобно – мы проверяли. Мы парни простые, нам можно дешево и сердито.

– Ула! – велел я. – Как только выйду, запрешь за мной дверь!

Она хотела что-то сказать, но наткнулась на мой взгляд и умолкла.

– Лейтенант! – крикнул я в дверь. – Не стреляй! Выхожу!

Руки я поднимать не стал – уговора не было. Опустил их по швам и шагнул за порог. Дверь за моей спиной сразу же захлопнулась – Ула действовала сноровисто. Оставалось надеяться, что Рик тоже не подведет. Я обвел взглядом сад. Очхи насчиталось шесть, включая лейтенанта, и стояли они грамотно, рассредоточившись по фронту. Черные зрачки ружей смотрели мне в грудь. Все правильно: вход в баню только один, в крохотные окошки в предбаннике и парной даже Ула не пролезет.

– Где твое оружие? – спросил Сенцов.

– Там! – я кивнул в сторону бани.

– Не вздумай выкинуть чего! – предупредил он. – Я знаю: ты проворный. Будем стрелять!

– Я вам нужен живым! – усмехнулся я, прислушиваясь. Рик отчего-то медлил. Я различил скрип выходящего из дерева гвоздя: вместо того, чтоб выбить дранку, Рик аккуратно отжимал ее. Хочет стрелять прицельно. Идиот! Как будто мне нужен его прицел! Очхи, к счастью, или не услышали скрип или не обратили на него внимания – они смотрели на меня.

– Нам не обязательно тебя убивать, – сообщил Сенцов, показывая револьвер в руке. – Достаточно ранить. Нас много – донесем.

Черный зрачок ствола смотрел мне в грудь. Калибр у этой штуки был не детский – миллиметров десять или одиннадцать. Рана от такой пули заживать будет долго, если вообще заживет. Я сделал шаг в сторону, один из очхи оказался за спиной лейтенанта. У «ТТ» калибр всего 7,62, но его пуля пробивает бронежилет, а уж человека – подавно. Сенцов нахмурился и поднял револьвер.

Выстрел с крыши грохнул, как гром. Очхи, стоявший в отдалении, повалился лицом в землю. Остальные подпрыгнули и подняли стволы вверх. Я сунул руку за спину. Очхи за спиной лейтенанта упал сразу, но сам Сенцов застыл, не поняв, что убит. У «ТТ» слабое останавливающее действие, человек, раненый из него, может успеть выстрелить. Мне некогда было об этом думать. Я упал, перекатился вбок и стал стрелять, ловя на мушку мелькавшие фигуры. В последний раз я занимался этим давно, поэтому попал не сразу и только в двоих. Третий сиганул за забор. Судя по тому, как быстро замелькала его тень, удирал он со всех ног. Патроны у меня кончились, а Рик больше не стрелял – или последовал совету, или его зацепили: очхи успели выстрелить по крыше.

Лейтенант валялся на земле, как и его солдаты, я встал и подобрал револьвер. Из бани вывалился Рик. С ружьем наперевес, весь в пыли, но живой; судя по виду, даже не раненый.

– Уходим! – сказал я. – Кто знает, сколько их?! Берем Улу – и прочь!

Ула выскочила следом. Я сунул револьвер за пояс и подхватил ее на руки – при виде убитых девчонку зашатало. Она обняла меня за шею, мы торопливо пересекли сад. Кони ждали нас там, где их оставили – у забора. Я забросил Улу на шею Орлика, вскочил в седло, и мы поскакали к штабу…

Ливенцов примчался через пять минут после звонка.

– Очхи прекратили наступление и выбросили белый флаг: просят собрать раненых и убитых, – сообщил хмуро. – Провели меня! – он стукнул кулаком в ладонь. – Как мальчика! Это был отвлекающий маневр: пока мы отбивали наступление, тыл оказался голым. Казаки сейчас прочесывают местность…

Я вернул есаулу «ТТ» и подробно рассказал о случившемся. Ливенцов слушал с мрачным лицом. Прискакали отправленные на поиски казаки. Живых очхи задержать не удалось, привезли лишь убитых. Пока Ливенцов их разглядывал, я отправился в дом. Там царило горе. Ула горько плакала, сидя за столом, жена есаула хлопотала, поднося какие-то склянки, Рик, мрачный, стоял поодаль.

– Фотографии сгорели! – сказал в ответ на мой взгляд. – Ни одной не осталось! Мама, отец…

Я поднялся к себе, достал из сумки предусмотрительно захваченный альбом и спустился вниз.

– Эти?

Ула изумленно смотрела на меня.

– Откуда? – выдохнул Рик.

– От него! – я выложил на стол фото Ненашева. – У меня для вас плохая весть, ребята. Ваш отец, Ненашев Иван Павлович, умер полгода назад и похоронен в Старом Свете, где и жил. Он был проходчиком. Поэтому постоянно уезжал, поэтому не мог сказать вам, кто он на самом деле.

– Он просил это передать? – спросил Рик, беря альбом.

– Мы с ним не виделись. Альбом – наследство. Я двоюродный племянник Ивана Павловича и ваш родственник. Дальний. Но более близких у меня нет.

– Братик! – Ула вскочила и протянула руки. Я обнял ее, она ткнулась мокрым лицом мне грудь. – Я знала, я чувствовала, что ты родной! Как только увидела!..

Я осторожно чмокнул в растрепанную макушку. От ее волос несло паленым. Рик помялся и встал сбоку. Я обнял его свободной рукой.

– Ты отведешь нас на могилу? – спросил он.

– Даже если царь против!..

Они затихли в моих объятиях. Я поднял взгляд и увидел у лестницы Александру. Она смотрела на нас, кусая губу…

***

– Я разработал операцию, я и отвечу! – Кулешов потянул из кобуры револьвер. – По высшей мере!

– Бросьте, полковник! – сказал комиссар. Он говорил тихо, но начальник отряда мгновенно послушался. – Не стоит увеличивать наши потери. Хорошие офицеры Союзу понадобятся.

– Вы считаете меня хорошим? После всего?

– Операция была организована блестяще. Вы провели Ливенцова, а этого не удавалось даже мне. Не ваша вина, что проходчик не дал себя пленить. Застрелить пятерых из пистолета… – комиссар покачал головой. – Если, конечно, ваш Косухин не врет.

– Чистая правда! Проверил по своим каналам.

– Вы на своем месте, Феодосий Семенович! У меня нет причин отстранять вас от командования. Вы останетесь в должности, а о происшествии мы сообщим, как вы предлагали. Нападение веев на наш наряд, ответная операция… В цифрах потерь противника можете не стесняться.

– Товарищ нарком, – сказал Кулешов, – могу я спросить?

– Пожалуйста!

– А он стоил того? Проходчик?

– Сколько вы потеряли сегодня?

– 86 убитыми, свыше 120 ранены, многие – тяжело.

– Ежедневно в Союзе умирает пятьсот человек. Эпидемия. Причем, это только начало.

– Господи! – сказал полковник.

– Это государственный секрет, впрочем, ненадолго. Шила в мешке не утаишь. Мы проводим карантинные мероприятия, очень суровые, но они не помогают. Остановить эпидемию могут лекарства, но у нас их нет. Сенцову повезло: он погиб. Если б уцелел, я расстрелял бы его лично. Ясно?

– Почему не объяснить это проходчику? – спросил полковник. – Неужели не откликнется?

– Как объяснить? – спросил комиссар. – Не подскажете? Мы не знаем, что привело его сюда. Авантюризм, любопытство, жажда наживы? Жадного можно купить, любопытного – заинтересовать, авантюристу предложить приключение или карьеру. Пока не узнаем, говорить бесполезно.

– А если б захватили его?

– Выяснили на месте.

Кулешов поежился.

– Вы не о том подумали, полковник! – усмехнулся нарком. – У нас давно никого не бьют – нет нужды. Обижать проходчика глупо – уйдет и не вернется. У каждого есть свои чаяния, надо всего лишь их знать. Скажите, вы сердиты на меня?

– Нет! – сказал Кулешов.

– Будете честно и правдиво информировать меня впредь?

– Непременно!

– Заметьте, я вас не бил! Даже голоса не повысил…

Глава 9

9.

Человек с неприметным лицом выплюнул жвачку в корзину для бумаг, подошел к зеркалу и стал приглаживать редкие волосы. Секретарша смотрела на него с гадливостью. Зотов не заметил этого. Покончив с волосами, он показал зеркалу зубы, полюбовался цветом новых протезов, и повернулся к секретарше.

– Аслам Саламович ждет! – напомнила та.

Зотов кивнул и толкнул дверь в кабинет.

– Разрешите? – спросил, оказавшись внутри.

Хозяин не ответил. Он стоял у стены, разглядывая картину. Посетитель присмотрелся. Холст покрывали пятна различного цвета и формы, а также линии и загогулины; их сочетание не несло ни смысла, ни содержания.

«Мазня! – подумал Зотов. – А стоит, наверняка, ого-го-го!»

– Дорогая! – подтвердил хозяин его мысль. – Но деваться некуда: партнеры ценят современное искусство. Проходите, Вадим Валерьевич!

Зотов прошел к креслу и сел, раскинув ноги. Хозяин устроился за столом напротив.

– Итак? – спросил сухо.

– Пока не купили. Князев постоянно в отъезде.

– Куда он отъезжает?

– Проследить не удалось.

– Даже вам?

– Увы! – Зотов развел руками.

– Я все больше склоняюсь к мысли, что сделал ошибку, приняв ваше предложение, – сказал Аслам Саламович.

Зотов сделал обиженное лицо.

– Год назад вы пришли ко мне с сумасшедшей идеей. Любой другой, услыхав про затерянный мир, прогнал бы вас с порога, но я люблю сумасшедшие идеи. К тому же я навел справки и выяснил: среди многочисленных ваших недостатков склонность к фантазиям не значится. У вас здравый рассудок и прагматичный взгляд на жизнь.

Зотов довольно ухмыльнулся.

– Доказательств существования неведомого мира у вас не было.

Зотов протестующе поднял руку.

– Два незаконченных следствием дела; о незаконной скупке золота в 80-х годах и о продаже военными оружия в 90-е – доказательства хлипкие, – продолжил хозяин. – Если Кацмана не посадили в советские времена, то сколь-нибудь серьезных фактов против него КГБ не имело. Это вам говорит человек, который в то время сидел. Оружием в 90-е торговали, кому лень, дел этих были сотни и почти все кончились ничем. Тем не менее, я вам поверил и открыл финансирование.

– Я оправдал доверие, – заметил Зотов. – Информация подтвердилась.

– Вколоть человеку «сыворотку правды» дело не хитрое. Прикрытие допроса Ненашева обеспечил я, как и сохранение в тайне истинных обстоятельств его смерти. Это стоило не дешево.

– Зато мы убедились, что на верном пути. Золото, редкие металлы, нефть…

– Нефть еще предстоит разведать – неизвестно, сколько ее там. К тому же знаний мало, нужен результат. Вы его не обеспечили. Уверили меня, что у Ненашева нет наследников, и мы без проблем купим дом как выморочное имущество. Оказалось, что наследник есть.

– Кто знал, что будет завещание?

– Трудно было предугадать? Принять необходимые меры? Это первый прокол, Вадим Валерьевич. О завещании объявили на поминках, и мы, чтоб не привлекать лишнего внимания, были вынуждены ждать полгода. Пусть! Но просрать покупку дома!

– Наследник заупрямился.

– Потому что вы нарушили мои инструкции! Я велел встретить его у нотариальной конторы и предложить миллион рублей!

– Он заподозрил бы неладное!

– Кто? Опустившийся человек, уволенный с фирмы и работавший на стройке на еду? В крайней случае, отвели бы его к дому и показали. Уверяю, он даже внутрь заходить бы не стал! Схватил бы деньги и дал деру! Вместо этого вы позволили ему найти проход.

– Я не думаю…

– Мне плевать, что вы думаете! Я знаю! После получения наследства Князев покидал дом только однажды, с тех пор его в городе никто не видел. Я навел справки, благо располагаю такими возможностями. Князев не только нашел неизвестный мир, но и сумел там освоиться, поскольку приходил за вещами. Что вы на это скажете?

Зотов не ответил.

– Я объясню, почему так произошло, – продолжил Аслам Саламович. – Среди многочисленных ваших недостатков, Вадим Валерьевич, есть склонность к мелкому крысятничеству. Из-за чего вас не любили в органах и выгнали при первой же возможности. Вы не предложили Князеву миллион, потому что пожелали присвоить деньги, очень вероятно, что большую их часть. Не удивлюсь, если вы и ста тысяч ему не посулили. Вы решили, что Князев убедится в незначительности наследства и торговаться не станет. Не подумали, что он молод, пытлив и может наткнуться на нечто необычное. Так и произошло. Вы провалили простейшее дело! А теперь скажите, зачем вы мне нужны? Где проход и куда он ведет, я знаю…

– Вы не посмеете!..

– Очень даже посмею!

– Вы забываете, кто я!

– Кто? Мелкая крыса из лубянских подвалов? Сидеть! – рявкнул хозяин, заметив, что Зотов пытается встать. – Я вас, падл, с советских времен помню и никогда бы не приблизил, если б не дело! Ты думаешь: сдашь меня своим, а те сильно обрадуются? Во-первых, не сдашь – просто не добежишь. Во-вторых, если в конторе обрадуются, то только возможности тебя же и посадить. Против меня у них хотелка не выросла, а если и выросла, то есть, кому укоротить. Не те времена! Тебя посадить – людей обрадовать, меня – огорчить! Лапу сосать будут! Понял?

– Аслам Саламович! – взмолился Зотов. – Пожалуйста! Я все исправлю!

– Как?

– Грохну Князева – и с концами!

– И это говорит чекист – человек с чистыми руками и горячим сердцем? Не подозревал в вас бандитских наклонностей. Сейчас не 90-е; без нужды никого не убивают – слишком дорого. Что нам даст смерть Князева? Нового наследника! У него мать жива!

– Алкоголичка! Продаст за рубль!

– Срок для вступления в наследство полгода, вы об этом забыли? Сколько мне ждать? Деньги вложены, а отдачи нет. Словом так. Находишь Князева и любым путем получаешь от него подпись на купчей. Что с ним будет дальше, мне не интересно. Живой, мертвый – без разницы. Главное, чтоб больше ни слуху, ни духу. Но если наследишь, самого закопают. Понял?!

Зотов кивнул.

– Сроку – неделя!

– Аслам Саламович! Как неделя? Вдруг он только через месяц объявится?

– Значит, месяц! Будешь там дневать и ночевать! Не сделаешь, отправишься к Ненашеву! Пшел вон!

Зотов выскочил за дверь. Секретарша встретила его злорадной улыбкой, но он не заметил этого. Тем временем хозяин кабинета набрал номер на аппарате и дождался, когда ему ответят.

– Заедь, а? – попросил невидимого собеседника. – Дело есть!

На том конце провода что-то спросили, Аслам Саламович покачал головой.

– Пока только проследить. Дальше видно будет.

Невидимый собеседник, видимо, согласился, поскольку Аслам Саламович улыбнулся и положил трубку на аппарат. После чего встал и подошел к картине. «Мазня! – подумал сердито. – Столько денег! Свой бы за тысячу нарисовал! Горы, всадник в бурке…» Вздохнул, в который раз осознав, что горы и всадника на стенку не повесишь. Не поймут.

***

Кацман встретил меня довольной улыбкой.

– Я знал, что вы появитесь! – сказал, пересчитывая монеты. – Покойный Иван Павлович был умным человеком, у таких людей и родственники умные, – он выложил на стол пачки в банковской упаковке, добавил к ним несколько купюр россыпью. – В следующий раз предварительно позвоните, наличности может не хватить. Просто назовите цифру, я пойму. Что-нибудь еще?

– Лекарства! – я протянул список.

Он пробежал его глазами, хмыкнул и придвинул калькулятор. Пробежав по клавиатуре пальцами, забрал деньги, оставив мне одну пачку.

– Я знаю цены! – предупредил я.

– Так у вас и лицензия есть? Зачем тогда вы пришли к Кацману? Обращайтесь к дистрибьютору, вас примут с распростертыми объятьями! Давайте условимся, молодой человек, раз и навсегда: Кацман никого и никогда не обманывает! Вы это знаете? Я рад. Слушайте дальше: у Кацмана всегда будет дешевле. Любой товар стоит столько, сколько стоит, но Кацман знает, где купить выгодно. Кацман берет за свои услуги десять процентов, это невиданно мало по нынешним временам. Современные молодые люди хотят взять тридцать и даже сто, и думают, что поступают умно. Только к ним более не обращаются, а Кацман кормится десятки лет. Отцы приводят к нему сыновей, а дяди племянников…

Я слушал нравоучение с покаянным видом и без попыток возразить. Во-первых, старик был прав, во-вторых, мне он нравился. Нам всегда нравятся люди, готовые взвалить на себя нашу работу.

– Куда доставить? – спросил Кацман, закончив нотацию.

– По прежнему адресу.

– В дом Ивана Павловича?

Я кивнул.

– Как с вами связаться?

– Мобильный телефон в конце списка.

– Доставку оплатите вы. Всего хорошего! – он протянул руку.

Я пожал сухонькую ладошку, забрал деньги и вышел.

В магазине бытовой электроники продавец подвел меня к плазменной панели.

– Вот! – сказал торжественно. – Самая лучшая!

– Больше есть?

– Эта самая большая! – удивился он. – Вам для чего?

– Демонстрировать фильмы аудитории.

– У нас брали такую для бизнес-центра. Вместимость зала – двести человек. В крайнем случае, две панели можно подвесить.

«От двух они косыми станут!» – подумал я, но кивнул.

– Берете две? – обрадовался продавец.

– Да. Плюс акустические системы, медиаплееры, настенный крепеж… – перечислял я, и с каждым пунктом лицо продавца светлело.

– Платить будете наличными?

– Непременно!

– На крупную закупку положена скидка, – сказал он вполголоса. – Я выпишу вам копию чека по обычной цене, а скидку мы поделим.

– Не пойдет! – возразил я. – Покупаю себе! Но за скидку спасибо.

Он погрустнел и побежал оформлять. Вместе с водителем арендованной «Газели» мы погрузили тяжелые панели, ящики с другим оборудованием и отправились в компьютерный магазин. Там я оптом приобрел двенадцать ноутбуков и периферийное оборудование, а также комплект лицензионных программ по выданному Зубовым списку. Программы обошлись недешево, но иметь проблемы там, где их решение затруднительно, я не хотел. Знакомый паренек, которого я вызвонил заранее, подвез стопку внешних дисков.

– Все, как заказывали, – сказал с гордостью. – Самое лучшее за полвека. Никаких ужастиков и порнографии.

– Я говорил: и без блядства! – напомнил я.

– Ну… – замялся он. – Это понятие растяжимое.

Я понял, что фильмы придется пересматривать, и хмуро расплатился.

К дому подъехали затемно. Водитель помог мне затащить коробки во двор, с радостью получил плату и уехал. Выскочивший из дома Рик (я велел ему не высовываться без нужды) помог перетаскать коробки в подвал. С панелями мы намучились – лестница оказалась узковата, но внутрь подвала их все же впихнули. Хорошо, что я догадался разобрать и выбросить наружу стеллажи. О проблеме лестницы следовало подумать, я оставил зарубку в памяти и отправился ужинать.

Ел я в одиночестве, Рик отправился спать. Ему и Уле хватило переживаний. Я привел их на рассвете – подальше от любопытных глаз, но от Глафиры спрятаться не удалось – перехватила на обратном пути.

– С кем это ты? – спросила, провожая взглядом гостей.

– Родственники.

– На кладбище ходили?

Я кивнул.

– Девочка заплаканная, – заметила соседка. – Она знала Павловича?

– С детства.

– Хороший ты человек, Илья! – заключила Глафира. – Уважительный. Родственников привез, на могилку сводил. Тебе вправду невеста не нужна? Есть одна на примете.

– Не до этого сейчас, – отговорился я.

– Хитришь! – погрозила пальцем Глафира. – Небось, присмотрел? Может, эту? Она тебе в каком родстве?

– Троюродная.

– Считай, чужая! – резюмировала соседка. – Хорошая девочка, порядочная, сразу видно. В платочке…

Ула осмотрела все: дом, сарай, повал. Открывала шкаф и долго гладила вещи отца. Все это сопровождалось беспрерывным хлюпаньем, и я не выдержал. Взял за руку, отвел на ту сторону и сдал Ливенцову. Рик держался, его я оставил. За домом в мое отсутствие требовалось присмотреть. На соседку я не надеялся. По возвращению я обнаружил, что в доме кто-то побывал. На дверях висел замок, но мебель в доме стояла иначе. У меня хорошая память, уходя с сумкой, я по привычке оглянулся. В шкафу одежда лежала не так, а в доме ощущался запах табака. В подвале я обнаружил затоптанный окурок. Меня навещали в мое отсутствие, и мне это не понравилось. Оставлять Рика было не правильно, следовало подобрать кого-то с внешностью ари, но ему хотелось побыть в доме отца, и я согласился.

В мое отсутствие посетителей не случилось, Рик отдыхал, а я в поглощал запоздалый ужин. Спешить не приходилось: фура с лекарствами ожидалась завтра. Я пил чай, когда дверь распахнулась. Человека, шагнувшего в дом, я сразу узнал, хотя никогда не видел. Лет пятидесяти, с незапоминающимся лицом…

– Добрый вечер, Илья Степанович! – сказал он, встав у порога. Взгляд его мне не понравился. Так охотник смотрит на зайца, попавшего в силок. – Рад, что застал. Вы мне не звоните, пришлось самому…

– Че надо? – прервал я.

– Можно и покороче! – согласился он. Достал из кармана и положил на стол бумаги. – Подпишите, и я уйду, – он добавил к бумагам ручку.

Я скосил взгляд – договор о продаже дома.

– Я не продаю!

– Надо, Илья Степанович! – сказал он голосом, каким мать уговаривает непослушного малыша. Да так, что тому становится ясно: в случае отказа он получит по попе – и больно!

– Шел бы ты!.. – я приподнялся, но он опередил. Отпрыгнул назад и сунул руку под полу пиджака. В следующий миг в ней появился пистолет. Черный зрачок ствола смотрел мне в лице. Дергаться было рискованно: он успевал выстрелить раньше.

– Подписывай! – велел он.

– А если нет?

– На договоре будут или твоя подпись или твои мозги!

Оригинальностью мышления гость не страдал. Мог бы и посвежее придумать.

– Если на договоре будут мои мозги, – сказал я укоризненно, – кто ж его подпишет?

Он не принял шутки.

– Подписывай!

– Не буду!

Он вытянул руку с пистолетом. Лицо его посуровело – мог и не сдержаться.

– Если я подпишу, ты меня наверняка застрелишь: больше не нужен! – я изо всех сил изображал обиду. – Оно мне надо? Если пришел убить, то стреляй сразу! И хрен тебе будет, а не моя подпись! Понял?

В глазах его мелькнула понимание.

– Думаешь, мы бандиты? Вот! – на стол упал тяжелый конверт. – Миллион рублей! В десять раз больше, чем стоит твоя халупа! Подпиши – и миллион твой!

– Ага! Что помешает забрать деньги с трупа?

– Труп нужно прятать! – сказал он досадливо. – Это морока. Проще заплатить. Жаловаться ты не станешь: ни один суд не оспорит покупку по такой цене.

– Кто знает? – сказал я задумчиво.

– Торга не будет! – предупредил он. – Подписывай!

Я придвинул к себе бумаги и взял ручку.

– Да! – напомнил он. – Кольцо входит в стоимость сделки! – он указал стволом на мою руку.

Он знал даже это, и я почувствовал себя беспомощным. Уже несколько минут мы разговаривали, причем, громко, а Рика все не было. Неужели так крепко спит?

– Кольцо – память о дяде, оно не дорогое, – я попытался сыграть дурачка.

– Сниму его с трупа! – посулил он.

Я снял кольцо, вздохнул и дважды черкнул внизу страниц. У меня оставался последний шанс – бумаги нужно забрать, для этого требовалось подойти к столу. Он предусмотрел это.

– К стене! – велел, указав пистолетом.

Я встал и отступил. Дверной проем в спальню был рядом. Можно попытаться… Нет, не получится! Он шагнул к столу, взял бумаги, скосил взгляд.

– Ах, ты! – он швырнул бумаги на стол и замер. И правильно сделал. Секундой раньше я услышал шлепки босых ног, а затем дыхание у плеча. Я не видел, что происходило за моей спиной, но глаза незваного гостя сказали мне правду.

– Двенадцатый калибр, в стволе – картечь! – предупредил я. – Шевельнешься – голова на куски!

Он обмяк. Не каждый, даже сильный мужик, устоит перед наведенным в упор стволом. Для того нужно побывать под огнем – и не раз. Я шагнул и вырвал из вялой кисти пистолет. Попутно приложил гостя локтем в солнечное сплетение. Он охнул и сдулся. Сунув пистолет за пояс, я обыскал его. Оружия больше не оказалось, кроме запасной обоймы в кармане пиджака, плюс бумажник и документы. Оставив гостя хватать воздух ртом, я вернулся к столу и рассмотрел добычу. Первым делом пистолет. Это был «Глок»! Я не поверил своим глазам и нашел среди документов разрешение на ношение оружия. Марка пистолета и номер совпали. Офигеть! Мало того, что сама игрушка стоит недешево, но получить на нее разрешение у нас! У незваного гостя имелись нешуточные связи. Я не удержался и разрядил оружие. 14 патронов в обойме, один в стволе. Плюс запасная обойма. Это кабан шел ко мне, как на войну…

Я оглянулся. Рик, в трусах и майке стоял у дверного проема, не отводя ствол ружья от налетчика. Я зарядил пистолет и кивнул гостю:

– Пошли!

– Илья Степанович! – он облизал губы. – Надеюсь, вы не собираетесь?..

– Не собираюсь! – успокоил я. – Труп прятать – морока! Сам говорил…

Мы спустились в подвал, я открыл ворота, затем – проход. В Новом Свете царила ночь, но яркие звезды давали достаточно света. Он замер, не решаясь ступить в неведомое, я невежливо подтолкнул его стволом. Он засеменил по камням, спотыкаясь и махая руками, чтоб не упасть. Мы выбрались из расщелины, и я остановился. Он тоже.

– Это… – он не решался спросить. – Это…

– Новый мир, Вадим Валерьевич! Хорошее место! Сколько трупов можно спрятать!

– Илья Степанович! – он рухнул на колени. – Я умоляю вас! Мне приказали!.. – он всхлипнул. – Смертью грозили. Пожалуйста!

– Нельзя заставить человека убивать, если он того сам не желает. Я вот не желаю. Идите себе! Хотите направо, хотите – налево, а нет – так прямо. Этот мир теперь ваш! Навсегда.

– Я…

– Тебе велели идти! Топай! Стрелять не стану.

Я повернулся и пошел обратно.

– Илья Степанович! – крикнул он вслед. – Здесь водятся дикие звери?

– Самый страшный зверь – человек! – просветил я и шагнул в проход…

Фура с лекарствами прибыла к полудню. Я взял накладную, расплатился с водителем и добавил к купюрам тысячу.

– За то, что посидишь в кабине. В зеркала не подсматривать! Там у тебя койка есть?

Он кивнул и полез в кабину. Я отворил ворота. Десяток подчиненных Ливенцова в рабочей одежде и шапочках, натянутых на уши, выстроились цепочкой и стали передавать коробки из рук в руки. После нападения очхи сохранение прохода в строгом секрете стало бессмысленным, я решил не таскать груз в одиночку. Рик в подвале держал проход открытым, а казаки по цепочке передавали лекарства в Новый Мир. Я стоял с накладной, контролируя названия, количество и сроки годности. За этим и застала меня любопытная соседка.

– Это что? – поинтересовалась она, провожая взглядом уплывавшие коробки.

– Лекарства.

– Торгуешь?

– Выгодное дело!

– Да уж! – вздохнула она. – Цены-то какие! Полпенсии уходит!

Я остановил казака, вскрыл коробку и достал упаковку. Протянул Глафире:

– Подойдет?

– Мне – нет! – сказала она, разглядев название. – Но я знаю, кому в самый раз. Лекарство хорошее, она мне за него моих таблеток даст.

Соседка засеменила прочь, унося добычу. Вовремя. Вопросов, зачем я разгружаю лекарства здесь, где взял грузчиков, почему они так странно выглядят и как можно впихнуть содержимое фуры в тесный подвал, мне избежать удалось. Казаки закончили разгрузку, я закрыл ворота, отдал водителю накладную, он уехал. Мы с Риком собрали вещи, закрыли дом и юркнули в подвал…

– Мои люди ночью задержали человека, – сказал Ливенцов на другой стороне. – Говорит, что из Старого Света, и привел его ты.

– Правду говорит! – подтвердил я и рассказал об инциденте. Предъявил «Глок» и бумаги. Есаул развернул договор на покупку дома и захохотал.

– Ты чего? – удивился я.

– Вот! – он ткнул пальцем в мою подпись. «Х..й тебе!» – красовалось на бумаге.

– Между прочим, суд мог признать договор действительным, – заметил я. – Написано-то моей рукой! Что до выражений, то подписи у всех разные. Хорошо, что Зотов не адвокат. Что с ним будет?

– Нападение на проходчика по указу государя карается двадцатью годами каторги! Ходатайствовать о смягчении будешь?

– Нет.

– Значит каторга, по отбытии – вечное поселение в Новом Свете. Обратной дороги для него нет. А вот это, – есаул спрятал бумаги в планшет, – доказательство.

Разобравшись с бумагами, есаул взял пистолет и стал его рассматривать. Извлек обойму, выщелкнул на ладонь патроны, оценил их количество и снова зарядил. Прикинул пистолет по руке. По лицу Гордея было видно, что ствол ему дьявольски нравится. Еще бы!

– Хорошее оружие! – заключил есаул, не выпуская «Глок» из рук.

– Легкий, надежный, живучий, – подтвердил я. – Только патронов не достать! Тип «Парабеллум», 9 на 19, поставляются спецслужбам.

– На оружейной фабрике сделают по образцу, – сказал Ливенцов. – У нас это умеют.

– Тогда забирай!

Он смотрел на меня, колеблясь. Противоречивые чувства отражались на его лице. «Да бери! – подумал я. – «Глок» – отличная машинка, только куда мне с ним? В России спалимся, а здесь охраняют. Пользуйся моментом: на Кавказе ни за что не отдал бы!»

– Спасибо! – Гордей сунул пистолет в карман и смутился.

– Чем у вас занимаются каторжники? – спросил я, чтобы сгладить неловкость.

– Мостят булыжником мостовые.

– Ему полезно! – одобрил я.

Гордей засмеялся, я поддержал. Я не кровожадный человек, но жалости к пленнику не испытывал. Он бы меня не пожалел…