Прогнозы изменения законов природы

Глава 1

И безуспешно, как я ни упрям.

Мир бытия – досадно малый штрих

Среди небытия пространств пустых,

Однако до сих пор он непреклонно

Мои нападки сносит без урона.

Гёте, «Фауст»

Часть первая

Глава 1

Племя новых романтиков. Вместо предисловия

«…Поколение новых романтиков.

Эти строки обо всех людях Севера, всех времен и всех поколений! Поколение романтиков 70-х – как мы это сделали?! Как мы вышли и закрепились в Арктике, в суровом климате и на суровых широтах? У этих достижений много опор: энтузиазм, коллективизм, ответственность… И, конечно, северный характер.

…Мы – поколение новых романтиков. Именно нам и нашим детям предстоит войти в историю, как участникам «второй волны» освоения Арктики».

«Так, – Семибратский отложил ручку, он специально писал сначала от руки, хотел почувствовать себя в одной обойме с великими, жаль не пером. – Неплохо». Он редко себя хвалил. И сейчас мысленно отошёл в сторону, чтобы «поглядеть» на себя, не слишком ли занёсся. Вроде норм.

Ему надо было написать бравурный текст про Арктику: как мы пытаемся вдохнуть в неё новую жизнь, в стилистике агитбригад. «На самом-то деле, такое можно было ещё пытаться излагать года три назад – сейчас все откатилось опять к инерции, вялой бодрости». «Давай, не хандри!» Внутренний диалог периодически возвращался. «Так нельзя! Ты же Семибратский – семь родственников… Жаль, не Двенадцатиапостолов или Трёхсестрин. Какие там еще есть мощные производные от числительных!?» Семь лет одиночества – они с женой после пятнадцати лет жизни вместе развелись – всё-таки сказывались. И возраст-то всего сорок – ни туда, ни сюда. Надо ещё потянуть лямку, хотя бы до шестидесяти.

Работа в Центре прогнозирования изменений законов природы ему нравилась. Естественно, в секретном Центре. Он даже считал, что слово «природы» надо бы писать с заглавной – сильно же было бы: Природы! В соответствии с задачами и амбициями. По крайней мере, с его личными амбициями.

Изменения законов природы – почему нет? Это же возведённая в абсолют парадигма, пусть от отрицательной мотивации, но для него мотивация была вполне положительной, шла от мечты, устремлялась в спасительные новые столетия.

Даже статус МНС, младшего научного сотрудника, его не дисквалифицировал. Он ощущал свою принадлежность к великой череде МНСов – тех, кто дорос до академиков и десятков тысяч безвестных.

Сейчас у него было задание не совсем по его профилю математического моделирования, а лирического плана. Но так даже лучше, приятное отвлечение. «Только бы не обращать внимания на погоду, ноябрьское межсезонье, опять всё между и между». Приходилось бодриться в самом себе. Хорошую поговорку говаривала бабушка: «Да что там той зимы?! – сентяб, октяб, май!». «Сентяб, октяб – классно же!»

Центр располагался в центре, гигантское окно выдавало отличный вид, на долгую перспективу. «Слава богу, не пересекретили. Был бы цоколь беспросветный, никуда всё равно бы не делся».

Идея была поймана и классифицирована. Дальше уже можно было садиться за компьютер. Так, для начала можно в шахматы. Обычные шахматы его уже не интересовали, линейные интриги в игре, да и в жизни надоели, не заводили. Он любил играть в шахматы Фишера, когда машина расставляет фигуры в произвольном порядке. И каждый раз необходимо заново осмысливать позицию и по-новому рисковать. Кроме того, не срабатывали дебютные заготовки. Это когда, например, в испанской партии соперники могли знать любые ветвления на десять-пятнадцать ходов. В каком-то смысле неспортивно.

Сегодня он играл рассеянно, начал злиться. Значит, недостаточно собран. Роман Семибратский так делал самодиагностику, через игру. Проворонил – соберись.

«Всё, Арктика!»

Однажды его чуть не женили на ненке. Сели они как-то на Дне оленевода в выставочный, но реальный чум, и богатая хозяйка давай его обхаживать. И по-простому предложила себя в жёны. Говорит: «Делать ничего не будешь! Всё сама, – помолчала. – Детей трое. Уже взросленькие». А он бы даже и не против – очень ему нравился обычай у тундровиков хоронить на воздухе, в металлической конструкции: умер, значит, но остаешься со всеми в одном фазовом пространстве – но… трое детей! Хотя бы двое. Трое «порвут».

Поэтому сейчас именно ему поручили текст про Арктику – жил там немного, по три раза в день, бывало, расчищал снег у своей съемной «деревяшки».

На Севере ему рассказывали много историй. Запомнилась такая. Во время войны фашисты потопили транспортное судно, мало кто выжил. Мальчик лет четырёх сумел добраться до берега и ушёл вглубь территории. Там его полуживого нашли и спасли оленеводы. Он остался в общине, каслал с ними около двух лет. В семье, в которой его приютили, было две девочки, постарше и на год помладше него. Которая помладше – первая и навечная любовь.

Когда мальчик подрос, и его надо было отдавать в школу, глава семейства отвёз парнишку в интернат. Там он и остался расти – поди сыщи в тундре вольного оленевода. Кроме того, когда ненец отвечал секретарю интерната при приёме ребенка на вопросы анкеты, он говорил очень тихо – не расслышав его имя, паспортистка записала вместо «Вотто» – нездешнее имя «Отто». Поэтому, когда парень окончил школу и решил найти своих спасителей, Отто никто не знал.

Юноша решил найти их самостоятельно. Он отправился сначала по ближним стойбищам, пешком. Благо было лето и ближние семьи и общины были в досягаемости. Сообразительный и трудолюбивый парень пришёлся к месту у новой семьи. Он ещё в интернате научился говорить по-ненецки, но в тундре пришлось учиться заново. Языку и навыкам обращения с оленями, охоте, обороне от волков и одичавших собак, постановке хитрой ждущей снасти на рыбу, многим житейским северным мудростям.

Но каслал с новой, уже отчасти своей, семьей он только до середины зимы. Мальчик искал свою спасительницу, чтобы остаться с ней навсегда. Когда они встретились с другой семьёй, русский ненец попросил их взять его с собой дальше на север.

Так он пропутешествовал по тундре, тайге, полярным горам, замёрзшему морю, бесчисленным озёрам и рекам почти три года. И наконец юноша нашёл свою любовь – те же отец и мать, старшая сестра – уже с мужем и годовалым мальчиком (уже вторым, но первым выжившим – первый малыш умер от непонятной, подхваченной от оленей, болезни). Казалось, даже те же собаки, с мудрым чуть нахмуренным взглядом, оленные лайки. Пожив с ними несколько месяцев, он вызвал общую симпатию – родителям девушки не оставалось ничего другого, как выбрать в женихи его. Хотя тому предшествовало немало ночных споров между её родителями: будет ли он справляться со стадом, не уйдет ли или не уведёт дочку «в города», примут ли другие общинники.

Молодые люди поженились – по-местному обычаю, намечая сделать это и по обычаю Исуса и Микульского. У них родились дети, уже подросли и начинали помогать родителям.

Но, постепенно, мужчина начала замечать, что локоны волос его женщина расчёсывает как-то по-другому, не так, как делала та девочка, в семье чаще делали строганину, чем колотушку, и главное – ни семья, ни соседи не вспоминали тот приметный по всему случай со спасением мальчика. Возможно, за давностью лет приметный уже не так, или приметный лишь для него, как спасённого, заново родившегося. Так он себя успокаивал.

Но всё-таки слишком долго успокаивать было себя невозможно. Это была не она!

…Прошло две полярные ночи и один день. Хорошо, что северяне немногословные, и молчание и его частое хмурое настроение окружающие принимали как проявление поселившейся в нём на время чьей-то звериной души. Не оленьей, но, благо, не медвежьей и не волчьей. Какого-то зверя лесов средней земли.

Жена принимала его новый характер с переживаниями. Не за себя, а с переживаниями за него. Трудно ему у нас, не всегда может найти свой путь под бессветным зимним небом. Солнечный человек. Она тайком стала призывать Хэйро, чтобы оно в этому году пришло раньше. Её мысли и начатые ею свои обряды мать не одобряла. Только когда не было в чуме мужчин, они обнимались и немного, каждая о своём, плакали.

Потом, когда начали проявляться ручьи, нет, когда их потоки уже пробили в высоких снегах глубокие дорожки, и переезжать стало опаснее, мужчина не уходя вернулся. Однажды вдали раздался громкий продолжительный крик.

Через некоторое время мужчина вошёл в чум и крепко обнял жену! Он был счастлив и не искал другой жизни.

Семибратский так же одновременно жалел и не жалел, что расстался с Севером. Продолжил писать работу.

«…Что такое Арктика сегодня? …Это потенциал добычи более чем на сто лет вперед. Это технологически новые и, что важно, уже воплощенные проекты. Их запуск знаменует собой начало новой эпохи, «второй волны» освоения.

Что такое «вторая волна» освоения? Если задачей эпохи романтиков было создание добывающей отрасли, то задача новой эпохи – развитие ресурсного потенциала и реализация транспортного потенциала макрорегиона».

Слова ложились ровно и качественно. Он представил себя радивым пахарем, за которым ложатся крепкие зёрна, и сразу же, зримо начинает вызревать урожай. Зримо, урожай – звучит, как закон сильной жизни, непреодолимый. Трудно изменяемый, невозможный к изменению.

Когда Семибратский вернулся на материк, то под впечатлением северных воспоминаний написал киносценарий. «Бонд в Арктике», так он придумал в голове, зная, что надо будет переделывать под русского героя.

Этот лист с синопсисом всегда лежал в перевёрнутом виде у него на столе. Как напоминание – чтобы довести проект.

«Цивилизация в Арктике вступает в новую эпоху… В российском секторе подводный буровой комплекс приступает к исследованию газовых гидратов. Топлива будущего (это действительно так). Внезапно из-за небольшого землетрясения комплекс всплывает. Миссия команды агентов – мужчины и двух женщин – организовать операцию прикрытия. Одна из женщин – двойной агент…

Для начала они организуют ложную экспедицию, договорившись использовать для этого частный ледокол. Необходимо завуалировать истинное назначение станции.

Для легенды команда проходит курсы нефтегазовой геологии. Они будут «геологами» на станции. Одновременно разрабатываются новые варианты прикрытия. Встречаются на материке с коренным населением. Один из вариантов – объявить этот район суши и моря священной землей. Герой знакомится с местной девушкой Недко, которая берется им помогать. Она знает, что невозможно объявить священной землей район океана, но ей интересна игра на грани между шпионажем и любовью.

…Поездки в деловые и одновременно шпионские столицы. Погони и драки, старые агентские сети…

Они участвуют как консультанты в заседании совета директоров буровой компании. Ряд правительств в числе акционеров. Взаимная слежка внутри команды, ревность к Недко. Двойной агент – не двойной…

Совет директоров разрабатывает несколько безумных планов по освещению буровых работ. (Среди членов правления есть робот, женская копия – с ней выйдет запутанная ситуация. В итоге состоится роман с антагонистом героя, членом Совета директоров, мистером Кукловодом).

В это время военные начали подозревать что-то неладное и решают провести показательные учения в том районе. Вторая сторона начинает симметричные учения. Обстановка накаляется.

После долгой поездки команда плюс Недко прибывают на станцию. Ложатся спать – завтра они должны решить судьбу мира.

Но внезапно ночью начинается новое землетрясение, и станция опускается под лед. Станция разрушается при погружении, команда с трудом и с жертвой одного из членов экипажа эвакуируется. Они мокрые высаживаются на лёд – при этом частное судно удаляется. На следующий день отец Недко находит их на оленьих упряжках – перед поездкой он подарил дочери амулет с поисковым маячком.

Когда они приезжают в стойбище, мужчина предлагает Недко поехать с ними. Перед девушкой возникает мучительный выбор: блага цивилизации или трудная жизнь на земле предков. Она делает выбор в пользу тундры».

«И ещё много чего, – Семибратский не стал дочитывать. – Картины северной природы, этнический колорит, столкновение идей и мировоззрений. Надо будет добавить немного абсурда!»

«…Какие направления и проекты включает в себя «вторая волна»? Основных – четыре. Первое: освоение ресурсов «новых» территорий. Затем новые технологии. Третье: качественное развитие транспортной инфраструктуры. И самое важное, ради чего и делаются все названные проекты: новое качество жизни на Севере, приближение к стандартам жизни на «большой земле».

«Первая неправда. А без этого как? Законы жанра. Но я же сам хотя бы немного верю в это. Верю. Оставляем».

«До недавнего времени хозяйственная деятельность человека на Севере строилась по очаговому принципу, то есть, развиваясь малыми поселками и городами вокруг объектов работы. Шагая в будущее, мы будем опираться на новую идеологию – создания опорных зон развития в Арктике. Когда повышается связанность территории, расстояния и погодные ограничения преодолеваются за счет новой транспортной системы, современные технологии связи и коммуникаций объединяют общество, и Арктика становится более «дружелюбным» местом жизни.

«Вторая волна» освоения, поколение новых романтиков! Как мы это сделаем?! Нам помогут в этом ответственность перед собой и своими детьми, стремление к самореализации, понимание важности задач на уровне поселка и города – региона – страны… И конечно, северный характер!

Нас, жителей Арктики – более двух миллионов человек. В том числе, более сотни тысяч человек – представители коренных народов, многие из них ведут традиционный образ жизни. Всегда единая жизнь и взаимодействие традиционной цивилизации и пришедшей цивилизации складываются на протяжении десятилетий. В Российской Арктике, как мало где в мире, удается сочетать эти миры. Традиционная цивилизация уже активно пользуется благами развития технологий, при этом сохраняя ценности культуры, языка, близость к природе и дух тундры. Технологическая цивилизация ценит уникальность и самобытность коренных народов, понимая, что это делает ее более полной, связывает с Севером на уровне человеческого духа. «Чум был – чум будет!»

«Ай, даже сам прослезился. И надо как-то мощно закончить. Тем более, уже время к восьми».

«Время, вперед! Вперед, время! Новых романтиков идет племя!»

Семибратский ослабил галстук и с гордостью взглянул на стопку официальных материалов, которые он творчески переосмыслил. Вдохнул иллюзию жизни.

В конторе никого, кроме дежурного, не было. Они обменялись кивками – дежурил нормальный мужик, чуть постарше него и вполне адекватный. Просто Роман уже потратил энергию, а тот копил её на бессонную ночь. Они друг друга поняли. В этом была своего рода цеховая гордость, гордость осознанных изменятелей законов природы. Пусть даже прогнозистов изменений.

МНС умышленно пошёл на заметно более отдалённую остановку автобуса, метро он неизвестно почему не признавал. Не считал его делом творения. «В начале Бог сотворил небо и землю, … и метро?».

И чтобы путь пешком не показался долгим, затеял сам с собой обсуждение вариантов изменения законов природы на Севере. Что бы такого можно было изменить? Не обязательно пусть даже во благо, для начала – в принципе. Как вариант, можно всё резко сократить. Это он так, для разгона творческой мысли. Для ускорения мозгового процесса решил поиграть с кругами Эйлера – упаковать программные документы в схему. Основы основ, тактическая стратегия (так он называл труды с горизонтом менее тридцати-пятидесяти лет), экономическая экономика, политическая политика, «план столько-то тысяч»… Плюс реестры, пара-тройка абстрактных задач, обязательно про вызовы, не поддерживающая поддержка – для трёхмерности картины. Так, а где, спросит любой математик, количественные ориентиры, где, собственно, арктическая специфика? А, вот, есть количественный показатель – по одной из позиций ноль расходов. Вот, за него придумали новый экономический закон. Счастливые люди: не ведают «закона урожая».

Абсолютное отсутствие идеологии! То есть, для чего и как, знать необязательно.

Стоило бы обидеться на Эйлера: круги придумал, а как их вращать, не сказал.

«Придумал. Можно для начала поселить в Арктике пингвинов – вдруг приживутся. И, уже попрактичнее – ввести мировую должность президента Арктики. Как минимум, интересно». «И главное, вечером уже не пить кофе».

Глава 2

В конторе

– Роман Батькович, привет! – утром к нему, показавшись в кабинете на полкорпуса, заглянул приятель Семибратского, советник освобожденного завсектором, Алексей Тёмкин.

– Заходи, дорогой! Не просто же так пришёл.

Да, такое было не в свойстве Алексея (Алессио – так называл его про себя Семибратский. Он вообще, для игры или по каким-то скрытым мотивам называл всех про себя как-то еще, не по именам, а как бы классифицируя людей. Кстати, это часто помогало ему предвидеть их действия. Алессио – это означало что-то воздушное в натуре, из серии помощника римских богов). Алексей никогда не делал ничего попусту – в любом, даже самом малом действии он старался закладывать что-то для пользы, пусть незримой и не мгновенной, но хотя бы потенциальной. С Семибратским он общался на перспективу…

– Спасибо! – он встал на фоне карты мира, так Алессио, «посмотрев на себя в кинокамеру», смотрелся эффектнее и многозначнее. – Во-первых, с сегодняшнего дня надо еще раз отмечаться у дежурного, в середине дня. Очно, с удостоверением.

Роман кивнул.

– Во-вторых, срочное задание: к ноябрю накопилось неиспользованных ресурсов. Необходимо на этой неделе заявить мощный НИР и желательно до конца года его закрыть, в смысле, выполнить. Лучше, чтобы был уже готовый.

– Насколько мощный?

– Прям ух-х-х!

– У тебя же есть полчаса? – утвердительно спросил Роман. – Давай кофе попьем.

Семибратский встал и на пути к кофе-машине, метров пять, внутренне улыбался, старался скрыть своё торжество – одна из его перспективных тем может продвинуться, хотя бы и на чуть-чуть.

– Надо немного подумать.

Пока готовился кофе, Роман подошёл к окну и сделал вид, что любуется видом. Вид же действительно в последнее время начал доставлять ему удовольствие. «Подмечаю больше оттенков – очевидно, возрастное». Действительно, так и было – замедляя темп наблюдений, суждений, жизни, он переходил в новое, пока приятное состояние.

– Что ещё нового? – Семибратский подлил елея.

– Получилось с кольцевым солнечным затмением – подвинули планетоид на несколько сотен метров. С лунным – пока не получается.

– Да, слышал. Ну, очевидно, что планетарная и звёздная инженерия – разнопорядковые явления и дисциплины. А полное затмение будет по плану? Которое послезавтра.

– Неизвестно, – хихикнул Алессио. – Может быть побочная стохастика. Мощностей на два явления пока не хватает.

– Не дали спутников Роспространство? – Семибратский интересовался этим с прицелом на свои эксперименты.

– Дали, самих спутников просто требуется в разы больше. И по-хорошему, необходимо плечо почти до Сатурна. Можно было бы попросить европейских товарищей, но решили сделать это в следующий раз.

Тёмкин потянулся за конфетой и стал её долго разворачивать. Тянул время, а скорее намекал, что пора переходить к его теме. Роман специально помолчал, подогревая нетерпение коллеги.

– Но это не всё. Есть задача организовать внеплановое кольцевое солнечное затмение, – Алессио обдумывал, какие ещё секреты можно рассказать без особого риска. По плану оно должно быть в тридцать девятом – хотим сделать ещё в тридцатом.

– Вполне реалистично, – искренне одобрил Роман.

Когда Тёмкин начал сворачивать фантик у несъеденной конфеты, стало понятно, что дальше тянуть с основным нельзя.

Алексей набрал в лёгкие воздуха… Но в дверь постучали – и так же на полкорпуса в двери появилась завсектором абстракций Дева-Ирина. В форме она была весьма, Ирина знала это и часто, одна из немногих, ходила в погонах. Собственно, форма в институте была околовоенной – модные, стройнящие силуэты, тонкие шерстяные ткани, в темно-синих тонах, из признаков униформы только небольшие погоны на полтона светлее и петлицы с символом военной науки, луком и стрелой покровителя знаний, Аполлона. Символ космически организованного мироздания. «Как сама Ирина».

За внимание завсектора абстракций негласно боролась половина мужской части института. Её необычная внешность, а ещё больше необычный ум выделяли женщину – она это знала, но старалась сдерживать свои порывы и властные силы. На такую внутреннюю борьбу уходило немало энергии, времени и сил, поэтому Ирина была всегда несколько усталой.

Завсектором была не то чтобы красавица, у неё были какие-то первобытные черты лица. Удлиненный прямой нос, чётко очерченные скулы, немного мальчишеская фигура с не выделяющимся женским силуэтом. Из-за этого, а также по неясным фрейдистским мотивам её осознание себя женщиной навсегда запоздало, но это тоже играло в плюс. Такая отличительность многим нравилась.

Когда она играла с мужчинами, её саму это приятно удивляло – Ирина жила в предчувствовании каких-то новых больших открытий и серьезной будущности.

Она вошла. Ирина и Семибратский, можно сказать, дружили, периодически играя, переходя эту грань. Достаточно сказать, что они вместе курили – пусть и нечасто, раз в неделю. Роман в общем-то не курил, не находил в этом специального удовольствия, но тайная атмосфера и сам ритуал ему нравились.

Девушка была заметно младше их обоих – еще нет тридцати, а уже завсектором и старше их по званию. И это было заслуженно. Окончила факультет искусствоведения, но возглавляла сектор абстракций, и абстракций очень даже математических.

В картине математических разделов абстракция находила себе место в каждом блоке. И чем выше поднимались их ступени, тем красивее могла быть отвлеченность. Ирине нравилось в её направлении буквально всё: терминология, мыслительные техники, возможность оперировать абстракциями в целом комплексе наук, вариантами игры в соотношениях понятий. Отдельным было очарование идеализацией, как одним из ярких инструментов дисциплины.

При этом шло постоянное обучение и нередко приходилось пересматривать ранее установленные «аксиоматические» основы и иерархии. В каком-то смысле это была страшная наука.

– Привет! – одновременно сказали мужчины.

Семибратский вручил ей кофе первой – получилось, как будто напиток приготовлен специально к её приходу. Ирина оценила.

– Садитесь! – Роман усадил коллег, а сам продолжил хлопотать с кофе. – Алессио (у него иногда прорывалось, но никто не обращал на это внимания), твоя просьба ведь не секрет?!

Он говорил не поворачиваясь. Ему самому не очень нравилось, когда он так делал, разговаривал, не оборачиваясь, но в институте было принято принимать специальные свойства сотрудников, даже поощрительно относиться к небольшим чудачествам. Специфика службы.

Алексей на полмгновения замялся, но тут же выпалил: – Да, даже полезно.

– Рассказывайте, мальчики!

– Есть идея мощного НИРа! – Роман решил больше не тянуть. – Пощупать сингулярность!

– …Ага! – сглотнул Алексей.

– Супер! Как раз и по моему направлению. Еще та абстракция! Можно сказать, абстракция конкретная, – Ирина залпом, по-мужски, выпила всю чашку.

Алексей начал неистово мешать кофе – то в одну, то в другую сторону. Он разволновался.

– И как это сделать? У наших ускорителей нет таких мощностей, – Ирина уже прокрутила в голове набор вариантов.

– А мы задействуем сеть ускорителей, международную!

– Да кто нам позволит? – Алексей для порядка вставил словцо, чтобы потом не решили, что он не участвовал в рождении идеи.

– Вопрос.

Семибратский долгим взглядом стал смотреть на Ирину. По привычке. Сейчас он смотрел вполне правильно. Но была и привычка – он выработал её, опираясь на одну черту внешности коллеги. У неё были милые, небольшие ушки. Но они отходили от головы под прямым углом, и даже под шапкой волос их кончики всегда выглядывали. Получалось, что он общается не только с глазами женщины, но и одновременно с кончиками ушей. Если бы Роман сказал ей об этом, конечно, дружбе был бы конец. Или не конец, но будь он на её месте, отправил бы чудака подальше.

– Я, а может и мы с тобой, Рома, скоро поедем в Европу, на их ускоритель. Может, они согласятся нас допустить.

– Но сейчас же не та обстановка! – Алексей уже внутренне радовался, что ценность задачи укрепляется на фоне сложностей.

– Думаю, Стерн может договориться.

Стерн, по паспорту англичанин, и был шефом Алексея, тем освобожденным завсектором. В их науке было нормально и даже поощрялось присутствие в штате иностранцев, а также обмены и поездки. Все-таки законы природы – общее дело, пусть у них там и не такое общее, как в России.

«Только бы не пронюхали институтские философы».

Даже должность освобожденного создали под Стерна. Он её предложил, и все удивились, как это они сами раньше не додумались. На самом деле весьма полезный функционал – сшивать межсекторальные исследования, создавать сквозные общие темы, смотреть на ситуацию сверху. «Как господь Бог!», – без тени иронии подумал Семибратский. «Нет, великовато – как Третий архангел! Жаль имя неподходящее – Эллиот. Пусть будет пока просто Третий архангел».

– Что делаете на Новый год? А, Алексей? – Ирина подалась корпусом навстречу Тёмкину.

– Я просто… живу! – поспешил на позиции Семибратский.

Та умышленно не взглянула на Романа.

– Ты понятно. Ты всегда просто живешь.

Алексей чуть растерялся. Сложно с этими завсекторами: то ли денег попросят, то ли так укусят.

– А какие предложения? – вторым номером Алексею было проще. – И, кстати, какая будет погода?

– Вот, это уже разговор. Я специально перед вами заходила к нашим синоптикам. Будет романтИк: лёгкий морозец и символический снегопад.

Отдельно стоит рассказать о ведомственной службе синоптиков, которая работала исключительно на институт. Их прогнозы были как будто подсмотренные у небесной канцелярии и сбывались с точностью до 10 минут. К слову, погоду они измеряли не только применительно к любой точке планеты, но и прогнозировали ряд специальных межпланетных параметров. Поэтому их все любили: если большинство жили и работали в ситуации постоянной неопределенности, контакты с синоптиками привносили приятную благость и создавали удовлетворение от работы института. Тем более, их шеф, всегда ходящий в модном халате, Дементий, был приятным в общении, немногословным, но в речах и жестах всегда чётким.

Семибратскому нравилось видеть, когда Дементий или другой синоптик лезли по лестнице на крышу, где располагалась часть наблюдательной аппаратуры. Это было зримое восшествие на небо, будничное и осязаемое, радующее своей повседневной обыкновенностью.

– Вот же ж, неудобно: забыл совсем, что должен Дементию, – смутился Роман.

– Мы все ему должны, – погладила его по руке Дева-Ирина. – В моральном смысле.

– Надо будет проставиться ему к праздникам.

– Не забудь позвать, – Алексей чутко упредил коллегу (Ирина благодарно кивнула).

Через минуту – все, каждый по-своему, ненадолго замолчали, наверное от переживания хороших мгновений – тишину нарушил неприятный, длившийся несколько секунд, звук. Алексей отрывал полоску бумаги от перевернутого документа на столе Семибратского. Не глядя, что это за материал, и не зная, какова его важность. Достал ручку.

– Как назовём тему? – советник выпрямился.

– «Попытка перезапуска Вселенной путём разового моделирования сингулярности. Натурный эксперимент».

– Поставить в план на будущий год?

– Да, в декабре вряд ли успеем, – серьезно ответил Роман.

– А что еще ты предложил в план на будущий год? – спросила Ирина.

– Так, всё то же. Ты знаешь. Ещё из позапрошлого года, переходящее.

– Ой, мы же опаздываем отметиться, – спохватился Алексей.

– Я сегодня не пойду, – сказал Семибратский. – Насчет эксперимента – посмотрим, какие будут санкции.

Ирина одобрительно посмотрела на него. И выходя, подала Роману их тайный знак, чтобы встретиться поболтать за углом здания. Он посмотрел сквозь неё, внезапно впав в состояние задумчивости.

– Кстати, завтра беспредметное общее совещание, – уже прокричал из дверей Тёмкин.

Семибратский сидел долго, никуда не глядя. Он забыл про тайный перекур. Когда МНС вышел из ступора, за окном уже смеркалось.

«Вот как у кого-то хватает времени?! Шесть дней, шесть дней…»

Подглава главы 2

Абстракции реальны и идеальны

В ходе рабочих и нерабочих дискуссий коллектив сектора абстракций выработал, можно сказать, общую платформу. Чтобы не возвращаться каждый раз и не обсуждать наново базовые понятия, определить некое поле исследований в бесконечном пространстве поиска.

Во-первых – про это было наибольшее число споров, и оставались ещё тайные несогласные – установили, что первоосновой является психология. Психология как продолжение разума. От потребности человека понять и упростить, систематизировать реальность, при этом не отрицая необходимости поиска истины, родилось направление и первые отвлеченности. В числе стартовых допущений были наличие разума во Вселенной, человеческого и любого иного, имплицитное условие наличия жизни как одной из форм самореализации материи и духа. Пусть не конечной формы, но варианта воплощения высокого уровня.

Во-вторых уже, принимался постулат о реальном содержании абстракций, наличии действующего сущностного ядра. Можно спорить, статического или динамического ядра, но сущности как атрибута, неотделимого и во многом определяющего свойства.

Обобщая сказанное, можно было развивать идею в целом о разумности всех надстроек реальности, включая общественное устройство. Как говорил оппонент Ирины по диссертации, за которую ей сразу присвоили «доктора»: «Русская и российская философия всегда определялись через социальность – и потому как философия она в итоге не состоялась. Но в этом же, во всяком ответе на вопросы мироздания, абстрактной и точной науке, в необходимости всякому предмету приложить, продолжить его социальностью кроется расчёт на будущее!» Тогда она не совсем поняла замысел говорящего, но слова остались в её памяти надолго. И периодически Ирина их применяла всё чаще.

В секторе продолжался спор о соотношении математической и физической бесконечности. Тут уже, что называется «смотри пункт первый». Эта проблематика являлась двигателем дискуссии и постоянно способствовала удачному выбору тем. Кстати, по части этого «мат-физа» Ирина и Семибратский расходились. Ирина считала, что физическая бесконечность не имеет физического же смысла. То есть, определяясь как сложно достижимое множество или как не проявляемая субстанцией или полем конечность самой себя, физическая бесконечность старается свести предмет к отсутствию физической же возможности её исчисления. К отсутствию как к сущности, абстракции на абстракцию. Такого подхода завсектором не могла себе позволить. Роман выносил за скобки психологию и потому обращался с этими терминами и стоящими за ними явлениями как с равноправными, можно сказать, в известном смысле техническими, операционными понятиями. Единственно, математическая бесконечность ему нравилась больше, с ней было более симпатично.

В практическом же смысле вытекающие даже из разных мировоззренческих позиций в отношении бесконечности гипотезы и эксперименты были тождественны. Было интересно, и Роман так часто делал – проверить гипотезу или тему на её обратное соответствие идеям отсутствия пределов. Само создание института с амбициями на изменение законов природы было таким обратным действием. Которое могло начаться с любой прикладной задачи и возведено в абсолют.

При этом, конечно, было сложно спорить с Пуанкаре, который трактовал бесконечность как модификацию конечного. В такой версии, как частного случая первого от второго, флёр мощной абстракции несколько тускнел. А накала борьбы с природой снижать было никак нельзя!

Задуманный эксперимент моделирования сингулярности должен был не только попробовать моделировать это явление, но и проверить гипотезу о базовой структуре Вселенной. На наличие исходного каркаса материи, на который нанизываются все другие процессы. Который был, есть и будет. И по отношению к которому определяется первооснова пространства. Согласно гипотезе Семибратского, этот каркас задаёт однородную структуру мира – поэтому понятие бесконечности является столь важным для такой модели. Получается, что независимо от того, «плоский ли наш мир», его база изначально однородна в определенном масштабе и немыслимо бесконечна.

При этом такая основополагающая стабильность никак сама себя не дисквалифицирует и является достойным приложением математического и эмпирического аппарата в полном объеме.

Он называл это умозрительное построение «гипотеза антифотона». Не самое удачное название, но на начальный период работы подойдет. Как обостряющее, двигающее мысль противопоставление.

Сотрудников сектора также привлекал инструментарий работы: концентрация на отвлечении, чистый мысленный поиск, отвержение несущественного. Уже определение критериев существенности было отдельным искусством. Затем было необходимо выстроить систему абстракций, установить их же связи, желательно реальные, подтверждаемые экспериментом. И потом полученный результат или новое определение, новая черта абстракции должна быть говорящим образом названа. Понятным, признаваемым большинством, способным на саморазвитие. Очень часто само открытие занимало меньше времени, чем поименование открытого.

В сфере идеального можно было смело полагаться на завсектором. Если в части фактуры были способные потягаться с Ириной, то в развитии свойств новых абстракций ей не было равных. Пусть даже эти свойства были не существующими, а приписывались объекту для его более яркого выражения и обозначенности в мире.

Открытие новых абстракций или новых граней абстракций действующих вело к необходимости оценки их физического смысла. За тему взялся Семибратский, но за долгие годы практически не продвинулся. Как идеалист, он хотел сразу определить всё поле потенциальных физических свойств, чтобы как из таблицы логарифмов выдёргивать подходящее значение и сразу применять его в любом, линейном или нелинейном, процессе. Начиная с варки спагетти. И с ростом каскадности доводя практику до космологической инженерии (конечно, не сегодня – в некотором будущем).

Дополнительное препятствие для него составляло внутреннее убеждение, что у комплекса абстракций нет и не может быть математического оператора. Этот клин в голове он никак не мог выбить. Нередко бесился без видимого повода. Сентиментальная конкретика ему в жизни мешала.

Глава 3

Беспредметное совещание

Утром на входе МНС Семибратский обратил внимание на написанное от руки объявление на павильоне с дежурным: «Кто вчера не отметился – вычитается день из отпуска».

Всего-то. Он и так в последние два года, а всего он числился в конторе семь лет, в отпуск приходил на работу. Просто думать, иногда общаться. «Мне такое не страшно – буду отмечаться через раз», – решил он для себя. «И почему в социальной природе больше «вычитаний»? – додумать мысль он не успел. В холле собиралось все больше людей. Некоторые вокруг возмущались. Лёгкий гул от толпящегося перед совещанием народа был непривычен для библиотечной атмосферы, вносил во всех странное возбуждение. Предложи им сейчас закружиться в хороводе, и тому бы не было конца. Вся система вращалась бы до темноты и позднее, устойчиво, распадаясь только на мгновения, для замены утомившихся товарищей, стремясь заменить собой мировой гироскоп.

Толпление образовалось в том числе из-за утренней сдачи телефонов. Процедура была привычная, выполняемая на автомате. У давно работающих сотрудников даже сформировалась своя, бестелефонная, психология. Молодежь, которая до пятидесяти, расценивали сдачу телефонов как неверную, ограничивающую меру, но тоже постепенно привыкали к существованию в ином фазовом пространстве, чем мировое большинство. Так долго быть не могло, как-то это должно было разрешиться. Абсолютно все хотели «почесаться».

Женщин в коллективе было примерно в два раза больше. Поэтому традиция жать руки была не в ходу. При этом было нормой прикоснуться к локтю коллеги, дать «пять» или ещё как тактильным образом выразить симпатию или одобрение. Если и были на старте какие-то «территориальные» игры, то достаточно быстро они были изжиты. В одежде победило удобство и «смарт», со временем стало шиком иногда ходить в форме.

На любимое мероприятие Семибратского и многих сотрудников собирали по желанию. Объявляли однократно по громкой связи за десять минут до сбора о его начале – и всё. Никто за явкой особенно не следил – было принято хотя бы раз в квартал всё-таки приходить. По правилам, с оружием, незаряженным.

На беспредметном совещании – это было вполне официальное название – говорили о широком и несистематизированном наборе тем, предметов и субстанций, для раскрепощения фантазии, непреднамеренной помощи коллегам, сопряжения мировоззрения и идей.

Семибратского подозревали в стремлении психологического повышения самооценки и технического доминирования за счёт его роста, он был под два метра и худ как чёрт (очевидно же, что черти по определению тощие, как палки). В действительности такого не было: такая эмоция была мелка для него. Даже если бы он захотел «нырнуть» в глубину своей психологии, он бы не доплыл. Но под давлением разлитого в воздухе мнения Роман слегка вжимался в кресло и чуть отодвигался, уходя на второй план.

В институте было неизвестно сколько народа. Несколько сотен, распределенных укрупненно по тематическим секторам. Делать структуру «мельче» не было смысла. И молодец основатель, что отстоял такое нетиповое решение. Основатель, «Генерал Шамбалы», – отдельная тема.

Сегодня присутствовали секторы: комплексной философии, общественного дарвинизма, символов и синкретических искусств, экспериментальная лаборатория, «физхим – химфиз», астро, биогео. Почему-то в составе конторы никогда не было сектора экономики.

В лицо практически все друг друга знали. Про специализации догадывались. По конкретике узнавали о компетенциях коллег в составе рабочих групп. Так или иначе, большинство были мультиинструменталистами, по этому признаку их в общем-то и отбирали. Все уважали взаимный труд коллег и признавали (что редкость в учёных кругах) их ценность, если не для мироздания, то друг для друга и общей жизни.

Большой, сто на пятьдесят метров, зал имел также высокие потолки и по два ряда кресел с каждой стороны помимо рядов, что были у стола. Стол был из мрамора, немыслимого возраста, отполированный локтями и бумагами.

Собирались долго. Основатель и директор института терпеливо ждал во главе стола. Его взгляд и поза ничего не выражали. Немудрено, столько лет прожить на Востоке.

Одесную с ним расположился похожий на Иуду незнакомец. «А как выглядел Иуда, почему это товарищ похож на него?» Просто претендует, по математическому ожиданию, на эту роль. Пока так: «Хороший Иуда».

Василий Сергеевич был человек уникальный. Более двадцати лет проработал в нескольких азиатских странах, знал три или четыре языка, придумал и основал контору. Говорят, был даже дервишем. Правда, непонятно, как европейцу можно так замаскироваться, но задание есть задание. Среднего роста, полноватый, с медленной задумчивой манерой речи, всегда вежливый. Про себя Роман называл его «Генерал Шамбалы», совсем редко, если было необходимо для краткости – «ГШ». Форму ГШ никогда не надевал. Вероятно, после каких-то «звёздочек» уже перестал про них думать.

«Мощнейший интуит!» – Семибратский во многом из-за него, из-за возможности быть в поле влияния и неявной всеобщей опеки директора оставался в институте. Он хотел бы быть за ним, или хотя бы в одной очереди и свидетельствовать на Страшном суде за ВС.

У всех были негласно закреплённые свои места. Вразнобой, не по чинам. Напротив Романа расположились несколько завсекторами. Ольга, завсектором постоянных, сегодня чуть опаздывала. «Святой человек, совсем недавно родила третью малышку и уже вернулась на службу». Немногие знали, что она периодически сцеживает грудное молоко для ребенка, и водитель отвозит бутылочку и передаёт няне. Ольгу он никак не классифицировал. Очевидно, что она была всеобщей матерью, держа порядок в строгих мягких руках.

Появившись через мгновение, Ольга обвела всех внимательным взглядом – каждый знал, что она его не только приветствовала, но прикоснулась персонально к нему.

Освобождённый завсектором Стерн расположился рядом с Романом, через два кресла. Семибратский чуть пожалел об этом: ему нравилось наблюдать за Стерном, его мимикой, реакциями на происходящее. Мимика завсектором была ближе к скупой и потому, когда его лицо или руки оживали, это отражало действительно важные процессы и реальное отношение человека. Роман по поведению Стерна на беспредметных совещаниях для себя даже определял, стоящая та или иная обсуждаемая тема и какие у той перспективы.

У Семибратского со Стерном был еще свой сегмент взаимных интересов, или, по крайней мере, поводов для общения: добротная мужская одежда, в основном в морском стиле. Они обсуждали, что с чем сочетается, из какого материала какой пиджак или что лучше подходит к определенному поводу. Могли пощупать ткань обновки у коллеги, похвалить или промолчать.

С определенного возраста для Романа выбор более надёжной и традиционной одежды стал своего рода дополнительным защитным механизмом. Такая одежда укореняла его в реальности, служила неглавным, но одним из поводов оставаться здесь.

Среди других примечательных участников стоило отметить завсектором специальных познаний – товарищ Шкаф, по классификации Семибратского. Специальных знаний – это про плоскую землю и тому подобное, чего нельзя было отнести к очевидным разделам знания, но и нельзя было отвергнуть, «потому что…». Шкаф – не как характеристика по внешности или характеру, а как функция. Тоже по-своему необходимая и сложная.

Единственно, в названии только этого сектора звучало «познание» как процесс. Это вселяло в сотрудников сектора особую гордость. Почему-то их чаще всех награждали, выделяли среди других, таких же научных блоков. На торжествах они сидели в первых рядах, а в неформальной части торжеств располагались за ближайшими к сцене столами.

Сектор специального познания был вне научной конкуренции, которая, как известно, гласно или негласно пронизывает все горизонтали и вертикали и, в известной мере, даже сшивает учёный мир, задаёт его неформальную структуру. Спецы всегда были выше этого.

– Добрый день, коллеги! – директор говорил без микрофона поставленным фактурным голосом. – Сегодня у нас несколько тем. Первая: кому отдать свежую тему, переоткрыт оливиновый пояс! Пока теоретически. Но проблематика острая, вперёд смотрящая.

Шкаф заёрзал, невольно потёр руки.

– Но первым делом хотел бы начать с весьма приятного повода. В этом году мы награждаем «Знаком Творца» второй степени… – директор встал и с коробочкой в руках подошёл к завспецсектора.

Шкаф встал и дал прикрепить к лацкану небольшой, затонированный под цвет формы знак в виде символа творения – семь кругов, пересекающиеся в предельной симметрии. Коллеги заученно недолго поаплодировали.

– Второй степени – чтобы было ещё к чему стремиться, – дежурно пошутил награжденный. – Большое учёное спасибо!

Награда действительно была значимой, не считая того, что отлично смотрелась.

– Поздравляем всех специальных коллег. Таким образом, мы отмечаем, в том числе, всех сотрудников сектора, – директор поклонился во все стороны. – Раз уж мы зашли на специальную территорию, предлагаю в пакете обсудить возможный перевод двух тем из этого сектора коллегам с более обеспеченными финансами направлениями работ. Это темы целенаправленных коллективных посланий и призывов к прошлому, можно пока в части новейшей истории, и введение общественных постоянных, по аналогии с физическими. Проблематику можно вести совместно.

Было понятно, что зачин совещания отрепетирован. Генерал особо и не скрывал. Он полумахнул ладонью в воздухе, Шкаф придвинул к себе микрофон.

– Не помню точно, кто сказал, но мысль такова, что поэзия – видовая цель человечества. Я не согласен, – он обвёл взглядом весь зал и даже обернулся к ряду позади себя.

«Красиво начал! Я даже согласен», – подумал Семибратский.

– Но я считаю… мы в секторе считаем, что наша видовая цель не поэзия, а помощь Вселенной, соучастие с ней в процессах. Вопрос, в каких процессах. И в этом важность нашего морального выбора. Вы спросите, какое отношение имеет моральный выбор к законам природы – и будете правы…

Опять вполне уместная пауза («Ай, молодец!»).

– А самое прямое.

– Барабулька! – раздался крик из задних рядов.

– Согласен! – подтвердил генерал.

– Наши коллеги из одного гуманитарного сектора недавно открыли направление «Неинституциональные основания Вселенной». Это сопереживание, предчувствие, отчасти любовь – за вычетом, на мой взгляд, ряда переменных и так далее. Совершенно перспективное направление. Здесь же и мораль. Как точное осознание необходимой всеобщей полезности, абсолютного устремления, права на право. И ещё много чего!

Семибратский отвлёкся: Тёмкин махал ему рукой, показывая на бумаги в своих руках. Ясно, вчерашнюю заявку на тему приняли. Роман дистанционно раскланялся. Ирина заметила их общение, глазами в нём поучаствовала.

– …и моральный выбор настоящего учёного в отношении гипотезы оливинового пояса, пусть даже иного агрегатного состояния, состоит в том, чтобы включиться в эту работу, влиться в ряды!

Вдруг двери в торце зала, более похожие на ворота за счёт высоты, распахнулись на обе стороны, и в зал вошли бойцы Научного военного отряда, по десять человек с двух сторон стола огибая зал. Возглавлял неясные манёвры полковник Денисов, хороший друг Семибратского. Все знали, что так надо, никто не проронил ни слова. Гвардейцы выстроились за спинами сидящих за столом, замерли. Они были, безусловно, вооружены, но даже Семибратский не знал чем. За линиями формы не читалось никаких силуэтов вооружения.

Две минуты растянулись персонально для Романа на гораздо большее время. Только Иуда крутил головой, остальные замерли по образцу воинов.

Затем, так же бесшумно, бойцы скрылись в двери напротив. Обе пары дверей сами собой закрылись.

– Спасибо! – директор вступил без паузы. – Про влиться в ряды, подключиться к теме, всем секторам необходимо дать ответ сегодня. Подать проработанные предложения необходимо до вечера завтра.

– Мы уже готовы, – привстал Стерн. – Призывы к общественным постоянным и введение стандартизации прошлого – важнейшие векторы, – он очень хорошо говорил по-русски. – Стандартизация призывов – также органичная часть процессов. Есть некоторая неопределенность в лингвистике, вопрос, на каком языке взывать, на какой партии языков. Мы уже на подходе к составлению призывного словаря. Он состоит из выбранных по признаку наибольшей семантической силы слов из разных языков. Например, очевидно, «делать» – немецкое machen, «небо» – итальянское ilcielo, «вперёд» – алга…

«Ну, сейчас начнётся!» – догадался Роман.

Разговор рассыпался по микрогруппам. Началась игра в экзотические, в смысле, непривычные слова. Интеллектуальные соревнования – самое страшное для беспредметного совещания. Коллективный «Юнг» безудержно лезет отовсюду и проникает в неподготовленное сознание, пускает в нём долгие корни. Потом это необходимо либо осознанно пропалывать, либо ждать неожиданных всходов, хорошо если предсказуемых. И коллектив потом в кучу не соберёшь!

Иногда то тут, то там раздавался одиночный или коллективный негромкий корректный смех.

Чтобы отстроиться от потока Семибратский прикрыл глаза и стал решать задачку, какие могли бы быть слова на букву «ж». «Ж» выбрал, чтобы было короче, меньше вариантов. «Жаруля», «жожоба» и, определенно, для некоторого класса явлений пересекающиеся семантически assи… ну вы поняли.

– Я твою голову! – донеслось откуда-то сердитое.

– Да брось!

Семибратский открыл глаза. До стычек в институте никогда не доходило. Бытовая или около этого злоба оставалась за стенами. В этом была заслуга директора: он сразу приподнял межличностные отношения в коллективе за уши, с применением, конечно, некоторой моральной силы. Кто стремится делать науку – должен уметь себя приподнять над любой действительностью. Лучше, безусловно, один раз и навсегда, но допустимо и если ежедневно, выходя из дома или входя в институцию. У Романа получался средний вариант, морально поднимать себя за шиворот раз в два-три месяца, последнее время чуть чаще.

Чтобы не выпадать из беспредметности, Семибратский вернулся к беседе с соседями. Но только телом, вовремя или невовремя поворачиваясь к говорящему.

Гам в зале достиг пика, и постепенно сами говорящие стали высказываться тише, выкрикивать совсем перестали, и в локальных обсуждениях разговоры постепенно затихли. Хорошо, что года два назад генерал решил убрать трибуну. Та только создавала излишнее напряжение и иллюзию презумпции истины в лице выступающего на возвышении.

Вдруг в совещание ворвались военные звуки, чёткое стерео марша небольшого отряда. Двадцать человек, по десять с каждой стороны стола, промаршировали и, распределившись равномерно по дистанции, встали и повернулись лицом к столу. Командир, полковник Денисов, следовал в конце процессии и, замерев в противоположном от директора торце стола, сделал в адрес всех воинское приветствие. Постояв так секунд десять, солдаты повернулись и так же маршем вышли в противоположные двери.

«Да, Отряду срочно необходима миссия!» – подумали многие.

Отряд научного спецназа, точнее спецназа за науку и для науки появился одновременно с основанием института. Никто не знал про их операции, но несколько раз они поколебали различные основы. Кроме того, была ценна охрана ряда экспериментов, в том числе, космических. Планетарная инженерия – дело ответственное и опасное. Плюс, само их наличие значительно поднимало самооценку коллектива и задавало самый высокий уровень задач.

Дружеское общение Семибратского с полковником Денисовым зародилось на почве стремления последнего приобщиться к науке не только прикладным военным образом, а поучаствовать в деле идеями и трудом, причём в таком объеме, какой потребуется. Полковник был совсем молодой, чуть за тридцать. Роману нравилось дружить с ним: способный и очень понятливый. Общаясь, они могли выстраивать смелые лесенки гипотез и рассуждений, причём часто с весьма размашистыми «пролётами».

Единственное, что иногда раздражало Романа в полковнике – то, что он был исключительный идеалист. Уж на что сам Семибратский был идеалистом, но выстраивание в поддержку идеализма идеалистических же, не всегда практических оснований создавало в поступках Денисова бескомпромиссное служение даже не наличному добру, а добру потенциальному, будущему. Как могло бы быть послушание еще охраняющему одежды Савлу, а не побиваемому впоследствии плетьми апостолу.

В мыслях Семибратского наиболее близко по своему образу его духовный брат был к Иоанну Предтече. Он как будто готовил пришествие. И сегодняшний военный экзерсис можно было, наверное, уподобить потоку реки, в который не нужно было ступать для крещения, но сами воды омыли собравшихся. Вольно или невольно. Вот такой степени был идеализм полковника, хотя понятно, что в этом действе не было символизма.

Роман называл коллегу просто «Денисов». Никто так больше не мог его называть – это был их личный пароль, предшествующий еще большему, чем сейчас, доверию.

Для полковника же Семибратский был дверцей к чему-то новому. С бойцами Отряда он не мог быть совсем накоротке. При его же нагрузках быть совсем одному было невозможно. Поэтому, а также в силу необоримого благородства Денисов дружил с Романом абсолютно бескорыстно в моральном плане.

Председательствующий на собрании постучал ручкой по столу.

– У нас есть небольшие проблемы, – ГШ выразительно посмотрел на гостя. – Да, товарищи Анисимова, Скачко и Семибратский? Пора бы закончить диссертации. Что там у вас сейчас?

Семибратский, чтобы не тянуть, встал первым.

– Уже на старте своей темы я столкнулся с её избыточно широкой сферой покрытия. «Физический смысл математических абстракций». Оказалось, что вес философской составляющей имеет такое же значение, как физико-математическое ядро. Плюс стала разрастаться сама физико-математика: способна ли абстракция повлиять на физические параметры объекта, пространства, поля?

Всё… надо было остановиться. Если начать углубляться – он и все знали, что можно пропасть в бездне терминологических уточнений, не считая научно-спортивной соревновательности.

– А как вы хотели?! // Красивая тема! – одновременно сказали директор и гость.

Встала Наташа Скачко.

– Хотела бы поддержать коллегу! У меня то же самое с проблематикой Точки. Точки физической и математической, Точки во Вселенной.

– Опасная тема, – вклинился Шкаф. – Политическая.

Он поцокал языком.

– Поясните, – на правах хозяина вставил слово Иуда.

– …А-а-а, – начал разгоняться Шкаф, но его опять перебили.

– Позвольте представить, коллеги: наш куратор, господин… товарищ Суриков, – директор двумя руками указал на гостя.

Тот привстал, поклонился. Его щегольской костюм блеснул тонкой стальной ниткой.

Шкаф взял паузу, очевидно, чтобы продумать формулировку в новых, так сказать, обстоятельствах.

– В политическом аспекте получается, что если каждая отдельно взятая точка во Вселенной равнозначна каждой другой точке, и в этом смысле каждая из них может считаться её центром, то политика тогда невозможна. Она теряет смысл. Каждый способен противостоять со всей ньютоновской силой любому понуждению, если понимать последнее как физическое поле.

– Это вы слишком, – отмахнулся директор. – Но не стоит про это забывать. Сделаем так: товарищи, объедините работу, помогите друг другу. И кстати, я вижу немалую синергию в темах.

Гость поднял руку, прося слово. «А он обходителен».

– И оппонентом предлагаю товарища… извините, не знаю, как вас зовут, – Суриков показал на завспецсектором.

Шкаф, не вставая, без эмоций поклонился. Ему было уже немало лет, поэтому ему дозволялось быть свободным во внешних проявлениях.

Руку подняла Анисимова – она сидела рядом с директором и прямо напротив Иуды. Перед этим – правда мало кто заметил – она так стрельнула глазами в гостя, на поражение.

– Я бы хотела тоже присоединиться, с темой «Умозрительный эксперимент: сила, потенциал, пределы».

«Без пределов – бес пределов». Так однажды компьютер поправил текст Семибратскому. Игра слов. Т9.

«Нет, только без семантики», – внутренне взмолился Роман.

– Согласен, – утвердил ГШ. – Но тогда прошу дать предметные предложения по оливиновому поясу. От вас троих.

Стерн поднял руку. Ему никто на всякий случай не перечил: роль коллеги никто до конца не понимал, но многие часто встречались с его скрытым могуществом.

– Я бы предложил свои услуги на завершающем этапе проектов – мы сформулируем выводы на базе нового словаря, – предложил освобожденный завсектором.

– Да, и можете предложить сразу формулировки призывов! – подхватил гость.

За окнами зарядил плотный снегопад. Безудержно прекрасный. Возможно, снег тоже хотел оказаться подключенным к важной работе, даже начал с усилением ветра тихонько стучать в окна, впрочем, не отчаиваясь – каждая из снежинок и так была включена во Вселенную центральным образом.

Гость встал и прошел во главу стола, обозначился рядом с директором. ГШ из вежливости порывался встать, но тот его мягко усадил обратно, чуть коснувшись плеча. Гость – Семибратский с этого момента передумал звать его Иудой – оказался выше среднего роста, нестарый, с легкими перьями благородной седины. В идеальном костюме.

Рабочие шепотки по залу прекратились.

– Добрый день! Хотел бы выразить вам благодарность, от себя и от… всех, за важную и полезную работу. В конце года принято подводить его итоги, но вы имеете дело с вечностью – подходить к вам с годовыми мерками не с руки.

Высокий стиль в речи и некоторая манерность добавляли Сурикову шарма. Ведь не с рождения же он такой – значит, умело управляет собой и, получается, другими.

– Мы готовы поддерживать ваши инициативы. Вы только прямо скажите, что вам необходимо.

Повисла особенно специальная тишина.

– Чего вы хотите? – Суриков.

Директор глазами обводил зал в поисках поддержки. Можно было бы и новую лабораторию попросить под заявленный пафос, присоединить Сосну (ядерный центр неподалёку), предоставить право законодательной инициативы – а то предложения в сфере общественных законов сложно было доводить до ума.

Выручила Ирина.

– Можно не сдавать телефоны?! – сказал она с места. И только потом встала.

Зал грохнул.