Прогнозы изменения законов природы (новые главы)

Глава 1

И безуспешно, как я ни упрям.

Мир бытия – досадно малый штрих

Среди небытия пространств пустых,

Однако до сих пор он непреклонно

Мои нападки сносит без урона.

Гёте, «Фауст»

Племя новых романтиков. Вместо предисловия

«…Поколение новых романтиков.

Эти строки обо всех людях Севера, всех времен и всех поколений! Поколение романтиков 70-х – как мы это сделали?! Как мы вышли и закрепились в Арктике, в суровом климате и на суровых широтах? У этих достижений много опор: энтузиазм, коллективизм, ответственность… И, конечно, северный характер.

…Мы – поколение новых романтиков. Именно нам и нашим детям предстоит войти в историю, как участникам «второй волны» освоения Арктики».

«Так, – Семибратский отложил ручку, он специально писал сначала от руки, хотел почувствовать себя в одной обойме с великими, жаль не пером. – Неплохо». Он редко себя хвалил. И сейчас мысленно отошёл в сторону, чтобы «поглядеть» на себя, не слишком ли занёсся. Вроде норм.

Ему надо было написать бравурный текст про Арктику: как мы пытаемся вдохнуть в неё новую жизнь, в стилистике агитбригад. «На самом-то деле, такое можно было ещё пытаться излагать года три назад – сейчас все откатилось опять к инерции, вялой бодрости». «Давай, не хандри!» Внутренний диалог периодически возвращался. «Так нельзя! Ты же Семибратский – семь родственников… Жаль, не Двенадцатиапостолов или Трёхсестрин. Какие там еще есть мощные производные от числительных!?» Семь лет одиночества – они с женой после пятнадцати лет жизни вместе развелись – всё-таки сказывались. И возраст-то всего сорок – ни туда, ни сюда. Надо ещё потянуть лямку, хотя бы до шестидесяти.

Работа в Центре прогнозирования изменений законов природы ему нравилась. Естественно, в секретном Центре. Он даже считал, что слово «природы» надо бы писать с заглавной – сильно же было бы: Природы! В соответствии с задачами и амбициями. По крайней мере, с его личными амбициями.

Изменения законов природы – почему нет? Это же возведённая в абсолют парадигма, пусть от отрицательной мотивации, но для него мотивация была вполне положительной, шла от мечты, устремлялась в спасительные новые столетия.

Даже статус МНС, младшего научного сотрудника, его не дисквалифицировал. Он ощущал свою принадлежность к великой череде МНСов – тех, кто дорос до академиков и десятков тысяч безвестных.

Сейчас у него было задание не совсем по его профилю математического моделирования, а лирического плана. Но так даже лучше, приятное отвлечение. «Только бы не обращать внимания на погоду, ноябрьское межсезонье, опять всё между и между». Приходилось бодриться в самом себе. Хорошую поговорку говаривала бабушка: «Да что там той зимы?! – сентяб, октяб, май!». «Сентяб, октяб – классно же!»

Центр располагался в центре, гигантское окно выдавало отличный вид, на долгую перспективу. «Слава богу, не пересекретили. Был бы цоколь беспросветный, никуда всё равно бы не делся».

Идея была поймана и классифицирована. Дальше уже можно было садиться за компьютер. Так, для начала можно в шахматы. Обычные шахматы его уже не интересовали, линейные интриги в игре, да и в жизни надоели, не заводили. Он любил играть в шахматы Фишера, когда машина расставляет фигуры в произвольном порядке. И каждый раз необходимо заново осмысливать позицию и по-новому рисковать. Кроме того, не срабатывали дебютные заготовки. Это когда, например, в испанской партии соперники могли знать любые ветвления на десять-пятнадцать ходов. В каком-то смысле неспортивно.

Сегодня он играл рассеянно, начал злиться. Значит, недостаточно собран. Роман Семибратский так делал самодиагностику, через игру. Проворонил – соберись.

«Всё, Арктика!»

Однажды его чуть не женили на ненке. Сели они как-то на Дне оленевода в выставочный, но реальный чум, и богатая хозяйка давай его обхаживать. И по-простому предложила себя в жёны. Говорит: «Делать ничего не будешь! Всё сама, – помолчала. – Детей трое. Уже взросленькие». А он бы даже и не против – очень ему нравился обычай у тундровиков хоронить на воздухе, в металлической конструкции: умер, значит, но остаешься со всеми в одном фазовом пространстве – но… трое детей! Хотя бы двое. Трое «порвут».

Поэтому сейчас именно ему поручили текст про Арктику – жил там немного, по три раза в день, бывало, расчищал снег у своей съемной «деревяшки».

На Севере ему рассказывали много историй. Запомнилась такая. Во время войны фашисты потопили транспортное судно, мало кто выжил. Мальчик лет четырёх сумел добраться до берега и ушёл вглубь территории. Там его полуживого нашли и спасли оленеводы. Он остался в общине, каслал с ними около двух лет. В семье, в которой его приютили, было две девочки, постарше и на год помладше него. Которая помладше – первая и навечная любовь.

Когда мальчик подрос, и его надо было отдавать в школу, глава семейства отвёз парнишку в интернат. Там он и остался расти – поди сыщи в тундре вольного оленевода. Кроме того, когда ненец отвечал секретарю интерната при приёме ребенка на вопросы анкеты, он говорил очень тихо – не расслышав его имя, паспортистка записала вместо «Вотто» – нездешнее имя «Отто». Поэтому, когда парень окончил школу и решил найти своих спасителей, Отто никто не знал.

Юноша решил найти их самостоятельно. Он отправился сначала по ближним стойбищам, пешком. Благо было лето и ближние семьи и общины были в досягаемости. Сообразительный и трудолюбивый парень пришёлся к месту у новой семьи. Он ещё в интернате научился говорить по-ненецки, но в тундре пришлось учиться заново. Языку и навыкам обращения с оленями, охоте, обороне от волков и одичавших собак, постановке хитрой ждущей снасти на рыбу, многим житейским северным мудростям.

Но каслал с новой, уже отчасти своей, семьей он только до середины зимы. Мальчик искал свою спасительницу, чтобы остаться с ней навсегда. Когда они встретились с другой семьёй, русский ненец попросил их взять его с собой дальше на север.

Так он пропутешествовал по тундре, тайге, полярным горам, замёрзшему морю, бесчисленным озёрам и рекам почти три года. И наконец юноша нашёл свою любовь – те же отец и мать, старшая сестра – уже с мужем и годовалым мальчиком (уже вторым, но первым выжившим – первый малыш умер от непонятной, подхваченной от оленей, болезни). Казалось, даже те же собаки, с мудрым чуть нахмуренным взглядом, оленные лайки. Пожив с ними несколько месяцев, он вызвал общую симпатию – родителям девушки не оставалось ничего другого, как выбрать в женихи его. Хотя тому предшествовало немало ночных споров между её родителями: будет ли он справляться со стадом, не уйдет ли или не уведёт дочку «в города», примут ли другие общинники.

Молодые люди поженились – по-местному обычаю, намечая сделать это и по обычаю Исуса и Микульского. У них родились дети, уже подросли и начинали помогать родителям.

Но, постепенно, мужчина начала замечать, что локоны волос его женщина расчёсывает как-то по-другому, не так, как делала та девочка, в семье чаще делали строганину, чем колотушку, и главное – ни семья, ни соседи не вспоминали тот приметный по всему случай со спасением мальчика. Возможно, за давностью лет приметный уже не так, или приметный лишь для него, как спасённого, заново родившегося. Так он себя успокаивал.

Но всё-таки слишком долго успокаивать было себя невозможно. Это была не она!

…Прошло две полярные ночи и один день. Хорошо, что северяне немногословные, и молчание и его частое хмурое настроение окружающие принимали как проявление поселившейся в нём на время чьей-то звериной души. Не оленьей, но, благо, не медвежьей и не волчьей. Какого-то зверя лесов средней земли.

Жена принимала его новый характер с переживаниями. Не за себя, а с переживаниями за него. Трудно ему у нас, не всегда может найти свой путь под бессветным зимним небом. Солнечный человек. Она тайком стала призывать Хэйро, чтобы оно в этому году пришло раньше. Её мысли и начатые ею свои обряды мать не одобряла. Только когда не было в чуме мужчин, они обнимались и немного, каждая о своём, плакали.

Потом, когда начали проявляться ручьи, нет, когда их потоки уже пробили в высоких снегах глубокие дорожки, и переезжать стало опаснее, мужчина не уходя вернулся. Однажды вдали раздался громкий продолжительный крик.

Через некоторое время мужчина вошёл в чум и крепко обнял жену! Он был счастлив и не искал другой жизни.

Семибратский так же одновременно жалел и не жалел, что расстался с Севером. Продолжил писать работу.

«…Что такое Арктика сегодня? …Это потенциал добычи более чем на сто лет вперед. Это технологически новые и, что важно, уже воплощенные проекты. Их запуск знаменует собой начало новой эпохи, «второй волны» освоения.

Что такое «вторая волна» освоения? Если задачей эпохи романтиков было создание добывающей отрасли, то задача новой эпохи – развитие ресурсного потенциала и реализация транспортного потенциала макрорегиона».

Слова ложились ровно и качественно. Он представил себя радивым пахарем, за которым ложатся крепкие зёрна, и сразу же, зримо начинает вызревать урожай. Зримо, урожай – звучит, как закон сильной жизни, непреодолимый. Трудно изменяемый, невозможный к изменению.

Когда Семибратский вернулся на материк, то под впечатлением северных воспоминаний написал киносценарий. «Бонд в Арктике», так он придумал в голове, зная, что надо будет переделывать под русского героя.

Этот лист с синопсисом всегда лежал в перевёрнутом виде у него на столе. Как напоминание – чтобы довести проект.

«Цивилизация в Арктике вступает в новую эпоху… В российском секторе подводный буровой комплекс приступает к исследованию газовых гидратов. Топлива будущего (это действительно так). Внезапно из-за небольшого землетрясения комплекс всплывает. Миссия команды агентов – мужчины и двух женщин – организовать операцию прикрытия. Одна из женщин – двойной агент…

Для начала они организуют ложную экспедицию, договорившись использовать для этого частный ледокол. Необходимо завуалировать истинное назначение станции.

Для легенды команда проходит курсы нефтегазовой геологии. Они будут «геологами» на станции. Одновременно разрабатываются новые варианты прикрытия. Встречаются на материке с коренным населением. Один из вариантов – объявить этот район суши и моря священной землей. Герой знакомится с местной девушкой Недко, которая берется им помогать. Она знает, что невозможно объявить священной землей район океана, но ей интересна игра на грани между шпионажем и любовью.

…Поездки в деловые и одновременно шпионские столицы. Погони и драки, старые агентские сети…

Они участвуют как консультанты в заседании совета директоров буровой компании. Ряд правительств в числе акционеров. Взаимная слежка внутри команды, ревность к Недко. Двойной агент – не двойной…

Совет директоров разрабатывает несколько безумных планов по освещению буровых работ. (Среди членов правления есть робот, женская копия – с ней выйдет запутанная ситуация. В итоге состоится роман с антагонистом героя, членом Совета директоров, мистером Кукловодом).

В это время военные начали подозревать что-то неладное и решают провести показательные учения в том районе. Вторая сторона начинает симметричные учения. Обстановка накаляется.

После долгой поездки команда плюс Недко прибывают на станцию. Ложатся спать – завтра они должны решить судьбу мира.

Но внезапно ночью начинается новое землетрясение, и станция опускается под лед. Станция разрушается при погружении, команда с трудом и с жертвой одного из членов экипажа эвакуируется. Они мокрые высаживаются на лёд – при этом частное судно удаляется. На следующий день отец Недко находит их на оленьих упряжках – перед поездкой он подарил дочери амулет с поисковым маячком.

Когда они приезжают в стойбище, мужчина предлагает Недко поехать с ними. Перед девушкой возникает мучительный выбор: блага цивилизации или трудная жизнь на земле предков. Она делает выбор в пользу тундры».

«И ещё много чего, – Семибратский не стал дочитывать. – Картины северной природы, этнический колорит, столкновение идей и мировоззрений. Надо будет добавить немного абсурда!»

«…Какие направления и проекты включает в себя «вторая волна»? Основных – четыре. Первое: освоение ресурсов «новых» территорий. Затем новые технологии. Третье: качественное развитие транспортной инфраструктуры. И самое важное, ради чего и делаются все названные проекты: новое качество жизни на Севере, приближение к стандартам жизни на «большой земле».

«Первая неправда. А без этого как? Законы жанра. Но я же сам хотя бы немного верю в это. Верю. Оставляем».

«До недавнего времени хозяйственная деятельность человека на Севере строилась по очаговому принципу, то есть, развиваясь малыми поселками и городами вокруг объектов работы. Шагая в будущее, мы будем опираться на новую идеологию – создания опорных зон развития в Арктике. Когда повышается связанность территории, расстояния и погодные ограничения преодолеваются за счет новой транспортной системы, современные технологии связи и коммуникаций объединяют общество, и Арктика становится более «дружелюбным» местом жизни.

«Вторая волна» освоения, поколение новых романтиков! Как мы это сделаем?! Нам помогут в этом ответственность перед собой и своими детьми, стремление к самореализации, понимание важности задач на уровне поселка и города – региона – страны… И конечно, северный характер!

Нас, жителей Арктики – более двух миллионов человек. В том числе, более сотни тысяч человек – представители коренных народов, многие из них ведут традиционный образ жизни. Всегда единая жизнь и взаимодействие традиционной цивилизации и пришедшей цивилизации складываются на протяжении десятилетий. В Российской Арктике, как мало где в мире, удается сочетать эти миры. Традиционная цивилизация уже активно пользуется благами развития технологий, при этом сохраняя ценности культуры, языка, близость к природе и дух тундры. Технологическая цивилизация ценит уникальность и самобытность коренных народов, понимая, что это делает ее более полной, связывает с Севером на уровне человеческого духа. «Чум был – чум будет!»

«Ай, даже сам прослезился. И надо как-то мощно закончить. Тем более, уже время к восьми».

«Время, вперед! Вперед, время! Новых романтиков идет племя!»

Семибратский ослабил галстук и с гордостью взглянул на стопку официальных материалов, которые он творчески переосмыслил. Вдохнул иллюзию жизни.

В конторе никого, кроме дежурного, не было. Они обменялись кивками – дежурил нормальный мужик, чуть постарше него и вполне адекватный. Просто Роман уже потратил энергию, а тот копил её на бессонную ночь. Они друг друга поняли. В этом была своего рода цеховая гордость, гордость осознанных изменятелей законов природы. Пусть даже прогнозистов изменений.

МНС умышленно пошёл на заметно более отдалённую остановку автобуса, метро он неизвестно почему не признавал. Не считал его делом творения. «В начале Бог сотворил небо и землю, … и метро?».

И чтобы путь пешком не показался долгим, затеял сам с собой обсуждение вариантов изменения законов природы на Севере. Что бы такого можно было изменить? Не обязательно пусть даже во благо, для начала – в принципе. Как вариант, можно всё резко сократить. Это он так, для разгона творческой мысли. Для ускорения мозгового процесса решил поиграть с кругами Эйлера – упаковать программные документы в схему. Основы основ, тактическая стратегия (так он называл труды с горизонтом менее тридцати-пятидесяти лет), экономическая экономика, политическая политика, «план столько-то тысяч»… Плюс реестры, пара-тройка абстрактных задач, обязательно про вызовы, не поддерживающая поддержка – для трёхмерности картины. Так, а где, спросит любой математик, количественные ориентиры, где, собственно, арктическая специфика? А, вот, есть количественный показатель – по одной из позиций ноль расходов. Вот, за него придумали новый экономический закон. Счастливые люди: не ведают «закона урожая».

Абсолютное отсутствие идеологии! То есть, для чего и как, знать необязательно.

Стоило бы обидеться на Эйлера: круги придумал, а как их вращать, не сказал.

«Придумал. Можно для начала поселить в Арктике пингвинов – вдруг приживутся. И, уже попрактичнее – ввести мировую должность президента Арктики. Как минимум, интересно». «И главное, вечером уже не пить кофе».

Глава 2

В конторе

– Роман Батькович, привет! – утром к нему, показавшись в кабинете на полкорпуса, заглянул приятель Семибратского, советник освобожденного завсектором, Алексей Тёмкин.

– Заходи, дорогой! Не просто же так пришёл.

Да, такое было не в свойстве Алексея (Алессио – так называл его про себя Семибратский. Он вообще, для игры или по каким-то скрытым мотивам называл всех про себя как-то еще, не по именам, а как бы классифицируя людей. Кстати, это часто помогало ему предвидеть их действия. Алессио – это означало что-то воздушное в натуре, из серии помощника римских богов). Алексей никогда не делал ничего попусту – в любом, даже самом малом действии он старался закладывать что-то для пользы, пусть незримой и не мгновенной, но хотя бы потенциальной. С Семибратским он общался на перспективу…

– Спасибо! – он встал на фоне карты мира, так Алессио, «посмотрев на себя в кинокамеру», смотрелся эффектнее и многозначнее. – Во-первых, с сегодняшнего дня надо еще раз отмечаться у дежурного, в середине дня. Очно, с удостоверением.

Роман кивнул.

– Во-вторых, срочное задание: к ноябрю накопилось неиспользованных ресурсов. Необходимо на этой неделе заявить мощный НИР и желательно до конца года его закрыть, в смысле, выполнить. Лучше, чтобы был уже готовый.

– Насколько мощный?

– Прям ух-х-х!

– У тебя же есть полчаса? – утвердительно спросил Роман. – Давай кофе попьем.

Семибратский встал и на пути к кофе-машине, метров пять, внутренне улыбался, старался скрыть своё торжество – одна из его перспективных тем может продвинуться, хотя бы и на чуть-чуть.

– Надо немного подумать.

Пока готовился кофе, Роман подошёл к окну и сделал вид, что любуется видом. Вид же действительно в последнее время начал доставлять ему удовольствие. «Подмечаю больше оттенков – очевидно, возрастное». Действительно, так и было – замедляя темп наблюдений, суждений, жизни, он переходил в новое, пока приятное состояние.

– Что ещё нового? – Семибратский подлил елея.

– Получилось с кольцевым солнечным затмением – подвинули планетоид на несколько сотен метров. С лунным – пока не получается.

– Да, слышал. Ну, очевидно, что планетарная и звёздная инженерия – разнопорядковые явления и дисциплины. А полное затмение будет по плану? Которое послезавтра.

– Неизвестно, – хихикнул Алессио. – Может быть побочная стохастика. Мощностей на два явления пока не хватает.

– Не дали спутников Роспространство? – Семибратский интересовался этим с прицелом на свои эксперименты.

– Дали, самих спутников просто требуется в разы больше. И по-хорошему, необходимо плечо почти до Сатурна. Можно было бы попросить европейских товарищей, но решили сделать это в следующий раз.

Тёмкин потянулся за конфетой и стал её долго разворачивать. Тянул время, а скорее намекал, что пора переходить к его теме. Роман специально помолчал, подогревая нетерпение коллеги.

– Но это не всё. Есть задача организовать внеплановое кольцевое солнечное затмение, – Алессио обдумывал, какие ещё секреты можно рассказать без особого риска. По плану оно должно быть в тридцать девятом – хотим сделать ещё в тридцатом.

– Вполне реалистично, – искренне одобрил Роман.

Когда Тёмкин начал сворачивать фантик у несъеденной конфеты, стало понятно, что дальше тянуть с основным нельзя.

Алексей набрал в лёгкие воздуха… Но в дверь постучали – и так же на полкорпуса в двери появилась завсектором абстракций Дева-Ирина. В форме она была весьма, Ирина знала это и часто, одна из немногих, ходила в погонах. Собственно, форма в институте была околовоенной – модные, стройнящие силуэты, тонкие шерстяные ткани, в темно-синих тонах, из признаков униформы только небольшие погоны на полтона светлее и петлицы с символом военной науки, луком и стрелой покровителя знаний, Аполлона. Символ космически организованного мироздания. «Как сама Ирина».

За внимание завсектора абстракций негласно боролась половина мужской части института. Её необычная внешность, а ещё больше необычный ум выделяли женщину – она это знала, но старалась сдерживать свои порывы и властные силы. На такую внутреннюю борьбу уходило немало энергии, времени и сил, поэтому Ирина была всегда несколько усталой.

Завсектором была не то чтобы красавица, у неё были какие-то первобытные черты лица. Удлиненный прямой нос, чётко очерченные скулы, немного мальчишеская фигура с не выделяющимся женским силуэтом. Из-за этого, а также по неясным фрейдистским мотивам её осознание себя женщиной навсегда запоздало, но это тоже играло в плюс. Такая отличительность многим нравилась.

Когда она играла с мужчинами, её саму это приятно удивляло – Ирина жила в предчувствовании каких-то новых больших открытий и серьезной будущности.

Она вошла. Ирина и Семибратский, можно сказать, дружили, периодически играя, переходя эту грань. Достаточно сказать, что они вместе курили – пусть и нечасто, раз в неделю. Роман в общем-то не курил, не находил в этом специального удовольствия, но тайная атмосфера и сам ритуал ему нравились.

Девушка была заметно младше их обоих – еще нет тридцати, а уже завсектором и старше их по званию. И это было заслуженно. Окончила факультет искусствоведения, но возглавляла сектор абстракций, и абстракций очень даже математических.

В картине математических разделов абстракция находила себе место в каждом блоке. И чем выше поднимались их ступени, тем красивее могла быть отвлеченность. Ирине нравилось в её направлении буквально всё: терминология, мыслительные техники, возможность оперировать абстракциями в целом комплексе наук, вариантами игры в соотношениях понятий. Отдельным было очарование идеализацией, как одним из ярких инструментов дисциплины.

При этом шло постоянное обучение и нередко приходилось пересматривать ранее установленные «аксиоматические» основы и иерархии. В каком-то смысле это была страшная наука.

– Привет! – одновременно сказали мужчины.

Семибратский вручил ей кофе первой – получилось, как будто напиток приготовлен специально к её приходу. Ирина оценила.

– Садитесь! – Роман усадил коллег, а сам продолжил хлопотать с кофе. – Алессио (у него иногда прорывалось, но никто не обращал на это внимания), твоя просьба ведь не секрет?!

Он говорил не поворачиваясь. Ему самому не очень нравилось, когда он так делал, разговаривал, не оборачиваясь, но в институте было принято принимать специальные свойства сотрудников, даже поощрительно относиться к небольшим чудачествам. Специфика службы.

Алексей на полмгновения замялся, но тут же выпалил: – Да, даже полезно.

– Рассказывайте, мальчики!

– Есть идея мощного НИРа! – Роман решил больше не тянуть. – Пощупать сингулярность!

– …Ага! – сглотнул Алексей.

– Супер! Как раз и по моему направлению. Еще та абстракция! Можно сказать, абстракция конкретная, – Ирина залпом, по-мужски, выпила всю чашку.

Алексей начал неистово мешать кофе – то в одну, то в другую сторону. Он разволновался.

– И как это сделать? У наших ускорителей нет таких мощностей, – Ирина уже прокрутила в голове набор вариантов.

– А мы задействуем сеть ускорителей, международную!

– Да кто нам позволит? – Алексей для порядка вставил словцо, чтобы потом не решили, что он не участвовал в рождении идеи.

– Вопрос.

Семибратский долгим взглядом стал смотреть на Ирину. По привычке. Сейчас он смотрел вполне правильно. Но была и привычка – он выработал её, опираясь на одну черту внешности коллеги. У неё были милые, небольшие ушки. Но они отходили от головы под прямым углом, и даже под шапкой волос их кончики всегда выглядывали. Получалось, что он общается не только с глазами женщины, но и одновременно с кончиками ушей. Если бы Роман сказал ей об этом, конечно, дружбе был бы конец. Или не конец, но будь он на её месте, отправил бы чудака подальше.

– Я, а может и мы с тобой, Рома, скоро поедем в Европу, на их ускоритель. Может, они согласятся нас допустить.

– Но сейчас же не та обстановка! – Алексей уже внутренне радовался, что ценность задачи укрепляется на фоне сложностей.

– Думаю, Стерн может договориться.

Стерн, по паспорту англичанин, и был шефом Алексея, тем освобожденным завсектором. В их науке было нормально и даже поощрялось присутствие в штате иностранцев, а также обмены и поездки. Все-таки законы природы – общее дело, пусть у них там и не такое общее, как в России.

«Только бы не пронюхали институтские философы».

Даже должность освобожденного создали под Стерна. Он её предложил, и все удивились, как это они сами раньше не додумались. На самом деле весьма полезный функционал – сшивать межсекторальные исследования, создавать сквозные общие темы, смотреть на ситуацию сверху. «Как господь Бог!», – без тени иронии подумал Семибратский. «Нет, великовато – как Третий архангел! Жаль имя неподходящее – Эллиот. Пусть будет пока просто Третий архангел».

– Что делаете на Новый год? А, Алексей? – Ирина подалась корпусом навстречу Тёмкину.

– Я просто… живу! – поспешил на позиции Семибратский.

Та умышленно не взглянула на Романа.

– Ты понятно. Ты всегда просто живешь.

Алексей чуть растерялся. Сложно с этими завсекторами: то ли денег попросят, то ли так укусят.

– А какие предложения? – вторым номером Алексею было проще. – И, кстати, какая будет погода?

– Вот, это уже разговор. Я специально перед вами заходила к нашим синоптикам. Будет романтИк: лёгкий морозец и символический снегопад.

Отдельно стоит рассказать о ведомственной службе синоптиков, которая работала исключительно на институт. Их прогнозы были как будто подсмотренные у небесной канцелярии и сбывались с точностью до 10 минут. К слову, погоду они измеряли не только применительно к любой точке планеты, но и прогнозировали ряд специальных межпланетных параметров. Поэтому их все любили: если большинство жили и работали в ситуации постоянной неопределенности, контакты с синоптиками привносили приятную благость и создавали удовлетворение от работы института. Тем более, их шеф, всегда ходящий в модном халате, Дементий, был приятным в общении, немногословным, но в речах и жестах всегда чётким.

Семибратскому нравилось видеть, когда Дементий или другой синоптик лезли по лестнице на крышу, где располагалась часть наблюдательной аппаратуры. Это было зримое восшествие на небо, будничное и осязаемое, радующее своей повседневной обыкновенностью.

– Вот же ж, неудобно: забыл совсем, что должен Дементию, – смутился Роман.

– Мы все ему должны, – погладила его по руке Дева-Ирина. – В моральном смысле.

– Надо будет проставиться ему к праздникам.

– Не забудь позвать, – Алексей чутко упредил коллегу (Ирина благодарно кивнула).

Через минуту – все, каждый по-своему, ненадолго замолчали, наверное от переживания хороших мгновений – тишину нарушил неприятный, длившийся несколько секунд, звук. Алексей отрывал полоску бумаги от перевернутого документа на столе Семибратского. Не глядя, что это за материал, и не зная, какова его важность. Достал ручку.

– Как назовём тему? – советник выпрямился.

– «Попытка перезапуска Вселенной путём разового моделирования сингулярности. Натурный эксперимент».

– Поставить в план на будущий год?

– Да, в декабре вряд ли успеем, – серьезно ответил Роман.

– А что еще ты предложил в план на будущий год? – спросила Ирина.

– Так, всё то же. Ты знаешь. Ещё из позапрошлого года, переходящее.

– Ой, мы же опаздываем отметиться, – спохватился Алексей.

– Я сегодня не пойду, – сказал Семибратский. – Насчет эксперимента – посмотрим, какие будут санкции.

Ирина одобрительно посмотрела на него. И выходя, подала Роману их тайный знак, чтобы встретиться поболтать за углом здания. Он посмотрел сквозь неё, внезапно впав в состояние задумчивости.

– Кстати, завтра беспредметное общее совещание, – уже прокричал из дверей Тёмкин.

Семибратский сидел долго, никуда не глядя. Он забыл про тайный перекур. Когда МНС вышел из ступора, за окном уже смеркалось.

«Вот как у кого-то хватает времени?! Шесть дней, шесть дней…»

Подглава главы 2

Абстракции реальны и идеальны

В ходе рабочих и нерабочих дискуссий коллектив сектора абстракций выработал, можно сказать, общую платформу. Чтобы не возвращаться каждый раз и не обсуждать наново базовые понятия, определить некое поле исследований в бесконечном пространстве поиска.

Во-первых – про это было наибольшее число споров, и оставались ещё тайные несогласные – установили, что первоосновой является психология. Психология как продолжение разума. От потребности человека понять и упростить, систематизировать реальность, при этом не отрицая необходимости поиска истины, родилось направление и первые отвлеченности. В числе стартовых допущений были наличие разума во Вселенной, человеческого и любого иного, имплицитное условие наличия жизни как одной из форм самореализации материи и духа. Пусть не конечной формы, но варианта воплощения высокого уровня.

Во-вторых уже, принимался постулат о реальном содержании абстракций, наличии действующего сущностного ядра. Можно спорить, статического или динамического ядра, но сущности как атрибута, неотделимого и во многом определяющего свойства.

Обобщая сказанное, можно было развивать идею в целом о разумности всех надстроек реальности, включая общественное устройство. Как говорил оппонент Ирины по диссертации, за которую ей сразу присвоили «доктора»: «Русская и российская философия всегда определялись через социальность – и потому как философия она в итоге не состоялась. Но в этом же, во всяком ответе на вопросы мироздания, абстрактной и точной науке, в необходимости всякому предмету приложить, продолжить его социальностью кроется расчёт на будущее!» Тогда она не совсем поняла замысел говорящего, но слова остались в её памяти надолго. И периодически Ирина их применяла всё чаще.

В секторе продолжался спор о соотношении математической и физической бесконечности. Тут уже, что называется «смотри пункт первый». Эта проблематика являлась двигателем дискуссии и постоянно способствовала удачному выбору тем. Кстати, по части этого «мат-физа» Ирина и Семибратский расходились. Ирина считала, что физическая бесконечность не имеет физического же смысла. То есть, определяясь как сложно достижимое множество или как не проявляемая субстанцией или полем конечность самой себя, физическая бесконечность старается свести предмет к отсутствию физической же возможности её исчисления. К отсутствию как к сущности, абстракции на абстракцию. Такого подхода завсектором не могла себе позволить. Роман выносил за скобки психологию и потому обращался с этими терминами и стоящими за ними явлениями как с равноправными, можно сказать, в известном смысле техническими, операционными понятиями. Единственно, математическая бесконечность ему нравилась больше, с ней было более симпатично.

В практическом же смысле вытекающие даже из разных мировоззренческих позиций в отношении бесконечности гипотезы и эксперименты были тождественны. Было интересно, и Роман так часто делал – проверить гипотезу или тему на её обратное соответствие идеям отсутствия пределов. Само создание института с амбициями на изменение законов природы было таким обратным действием. Которое могло начаться с любой прикладной задачи и возведено в абсолют.

При этом, конечно, было сложно спорить с Пуанкаре, который трактовал бесконечность как модификацию конечного. В такой версии, как частного случая первого от второго, флёр мощной абстракции несколько тускнел. А накала борьбы с природой снижать было никак нельзя!

Задуманный эксперимент моделирования сингулярности должен был не только попробовать моделировать это явление, но и проверить гипотезу о базовой структуре Вселенной. На наличие исходного каркаса материи, на который нанизываются все другие процессы. Который был, есть и будет. И по отношению к которому определяется первооснова пространства. Согласно гипотезе Семибратского, этот каркас задаёт однородную структуру мира – поэтому понятие бесконечности является столь важным для такой модели. Получается, что независимо от того, «плоский ли наш мир», его база изначально однородна в определенном масштабе и немыслимо бесконечна.

При этом такая основополагающая стабильность никак сама себя не дисквалифицирует и является достойным приложением математического и эмпирического аппарата в полном объеме.

Он называл это умозрительное построение «гипотеза антифотона». Не самое удачное название, но на начальный период работы подойдет. Как обостряющее, двигающее мысль противопоставление.

Сотрудников сектора также привлекал инструментарий работы: концентрация на отвлечении, чистый мысленный поиск, отвержение несущественного. Уже определение критериев существенности было отдельным искусством. Затем было необходимо выстроить систему абстракций, установить их же связи, желательно реальные, подтверждаемые экспериментом. И потом полученный результат или новое определение, новая черта абстракции должна быть говорящим образом названа. Понятным, признаваемым большинством, способным на саморазвитие. Очень часто само открытие занимало меньше времени, чем поименование открытого.

В сфере идеального можно было смело полагаться на завсектором. Если в части фактуры были способные потягаться с Ириной, то в развитии свойств новых абстракций ей не было равных. Пусть даже эти свойства были не существующими, а приписывались объекту для его более яркого выражения и обозначенности в мире.

Открытие новых абстракций или новых граней абстракций действующих вело к необходимости оценки их физического смысла. За тему взялся Семибратский, но за долгие годы практически не продвинулся. Как идеалист, он хотел сразу определить всё поле потенциальных физических свойств, чтобы как из таблицы логарифмов выдёргивать подходящее значение и сразу применять его в любом, линейном или нелинейном, процессе. Начиная с варки спагетти. И с ростом каскадности доводя практику до космологической инженерии (конечно, не сегодня – в некотором будущем).

Дополнительное препятствие для него составляло внутреннее убеждение, что у комплекса абстракций нет и не может быть математического оператора. Этот клин в голове он никак не мог выбить. Нередко бесился без видимого повода. Сентиментальная конкретика ему в жизни мешала.

Глава 3

Беспредметное совещание

Утром на входе МНС Семибратский обратил внимание на написанное от руки объявление на павильоне с дежурным: «Кто вчера не отметился – вычитается день из отпуска».

Всего-то. Он и так в последние два года, а всего он числился в конторе семь лет, в отпуск приходил на работу. Просто думать, иногда общаться. «Мне такое не страшно – буду отмечаться через раз», – решил он для себя. «И почему в социальной природе больше «вычитаний»? – додумать мысль он не успел. В холле собиралось все больше людей. Некоторые вокруг возмущались. Лёгкий гул от толпящегося перед совещанием народа был непривычен для библиотечной атмосферы, вносил во всех странное возбуждение. Предложи им сейчас закружиться в хороводе, и тому бы не было конца. Вся система вращалась бы до темноты и позднее, устойчиво, распадаясь только на мгновения, для замены утомившихся товарищей, стремясь заменить собой мировой гироскоп.

Толпление образовалось в том числе из-за утренней сдачи телефонов. Процедура была привычная, выполняемая на автомате. У давно работающих сотрудников даже сформировалась своя, бестелефонная, психология. Молодежь, которая до пятидесяти, расценивали сдачу телефонов как неверную, ограничивающую меру, но тоже постепенно привыкали к существованию в ином фазовом пространстве, чем мировое большинство. Так долго быть не могло, как-то это должно было разрешиться. Абсолютно все хотели «почесаться».

Женщин в коллективе было примерно в два раза больше. Поэтому традиция жать руки была не в ходу. При этом было нормой прикоснуться к локтю коллеги, дать «пять» или ещё как тактильным образом выразить симпатию или одобрение. Если и были на старте какие-то «территориальные» игры, то достаточно быстро они были изжиты. В одежде победило удобство и «смарт», со временем стало шиком иногда ходить в форме.

На любимое мероприятие Семибратского и многих сотрудников собирали по желанию. Объявляли однократно по громкой связи за десять минут до сбора о его начале – и всё. Никто за явкой особенно не следил – было принято хотя бы раз в квартал всё-таки приходить. По правилам, с оружием, незаряженным.

На беспредметном совещании – это было вполне официальное название – говорили о широком и несистематизированном наборе тем, предметов и субстанций, для раскрепощения фантазии, непреднамеренной помощи коллегам, сопряжения мировоззрения и идей.

Семибратского подозревали в стремлении психологического повышения самооценки и технического доминирования за счёт его роста, он был под два метра и худ как чёрт (очевидно же, что черти по определению тощие, как палки). В действительности такого не было: такая эмоция была мелка для него. Даже если бы он захотел «нырнуть» в глубину своей психологии, он бы не доплыл. Но под давлением разлитого в воздухе мнения Роман слегка вжимался в кресло и чуть отодвигался, уходя на второй план.

В институте было неизвестно сколько народа. Несколько сотен, распределенных укрупненно по тематическим секторам. Делать структуру «мельче» не было смысла. И молодец основатель, что отстоял такое нетиповое решение. Основатель, «Генерал Шамбалы», – отдельная тема.

Сегодня присутствовали секторы: комплексной философии, общественного дарвинизма, символов и синкретических искусств, экспериментальная лаборатория, «физхим – химфиз», астро, биогео. Почему-то в составе конторы никогда не было сектора экономики.

В лицо практически все друг друга знали. Про специализации догадывались. По конкретике узнавали о компетенциях коллег в составе рабочих групп. Так или иначе, большинство были мультиинструменталистами, по этому признаку их в общем-то и отбирали. Все уважали взаимный труд коллег и признавали (что редкость в учёных кругах) их ценность, если не для мироздания, то друг для друга и общей жизни.

Большой, сто на пятьдесят метров, зал имел также высокие потолки и по два ряда кресел с каждой стороны помимо рядов, что были у стола. Стол был из мрамора, немыслимого возраста, отполированный локтями и бумагами.

Собирались долго. Основатель и директор института терпеливо ждал во главе стола. Его взгляд и поза ничего не выражали. Немудрено, столько лет прожить на Востоке.

Одесную с ним расположился похожий на Иуду незнакомец. «А как выглядел Иуда, почему это товарищ похож на него?» Просто претендует, по математическому ожиданию, на эту роль. Пока так: «Хороший Иуда».

Василий Сергеевич был человек уникальный. Более двадцати лет проработал в нескольких азиатских странах, знал три или четыре языка, придумал и основал контору. Говорят, был даже дервишем. Правда, непонятно, как европейцу можно так замаскироваться, но задание есть задание. Среднего роста, полноватый, с медленной задумчивой манерой речи, всегда вежливый. Про себя Роман называл его «Генерал Шамбалы», совсем редко, если было необходимо для краткости – «ГШ». Форму ГШ никогда не надевал. Вероятно, после каких-то «звёздочек» уже перестал про них думать.

«Мощнейший интуит!» – Семибратский во многом из-за него, из-за возможности быть в поле влияния и неявной всеобщей опеки директора оставался в институте. Он хотел бы быть за ним, или хотя бы в одной очереди и свидетельствовать на Страшном суде за ВС.

У всех были негласно закреплённые свои места. Вразнобой, не по чинам. Напротив Романа расположились несколько завсекторами. Ольга, завсектором постоянных, сегодня чуть опаздывала. «Святой человек, совсем недавно родила третью малышку и уже вернулась на службу». Немногие знали, что она периодически сцеживает грудное молоко для ребенка, и водитель отвозит бутылочку и передаёт няне. Ольгу он никак не классифицировал. Очевидно, что она была всеобщей матерью, держа порядок в строгих мягких руках.

Появившись через мгновение, Ольга обвела всех внимательным взглядом – каждый знал, что она его не только приветствовала, но прикоснулась персонально к нему.

Освобождённый завсектором Стерн расположился рядом с Романом, через два кресла. Семибратский чуть пожалел об этом: ему нравилось наблюдать за Стерном, его мимикой, реакциями на происходящее. Мимика завсектором была ближе к скупой и потому, когда его лицо или руки оживали, это отражало действительно важные процессы и реальное отношение человека. Роман по поведению Стерна на беспредметных совещаниях для себя даже определял, стоящая та или иная обсуждаемая тема и какие у той перспективы.

У Семибратского со Стерном был еще свой сегмент взаимных интересов, или, по крайней мере, поводов для общения: добротная мужская одежда, в основном в морском стиле. Они обсуждали, что с чем сочетается, из какого материала какой пиджак или что лучше подходит к определенному поводу. Могли пощупать ткань обновки у коллеги, похвалить или промолчать.

С определенного возраста для Романа выбор более надёжной и традиционной одежды стал своего рода дополнительным защитным механизмом. Такая одежда укореняла его в реальности, служила неглавным, но одним из поводов оставаться здесь.

Среди других примечательных участников стоило отметить завсектором специальных познаний – товарищ Шкаф, по классификации Семибратского. Специальных знаний – это про плоскую землю и тому подобное, чего нельзя было отнести к очевидным разделам знания, но и нельзя было отвергнуть, «потому что…». Шкаф – не как характеристика по внешности или характеру, а как функция. Тоже по-своему необходимая и сложная.

Единственно, в названии только этого сектора звучало «познание» как процесс. Это вселяло в сотрудников сектора особую гордость. Почему-то их чаще всех награждали, выделяли среди других, таких же научных блоков. На торжествах они сидели в первых рядах, а в неформальной части торжеств располагались за ближайшими к сцене столами.

Сектор специального познания был вне научной конкуренции, которая, как известно, гласно или негласно пронизывает все горизонтали и вертикали и, в известной мере, даже сшивает учёный мир, задаёт его неформальную структуру. Спецы всегда были выше этого.

– Добрый день, коллеги! – директор говорил без микрофона поставленным фактурным голосом. – Сегодня у нас несколько тем. Первая: кому отдать свежую тему, переоткрыт оливиновый пояс! Пока теоретически. Но проблематика острая, вперёд смотрящая.

Шкаф заёрзал, невольно потёр руки.

– Но первым делом хотел бы начать с весьма приятного повода. В этом году мы награждаем «Знаком Творца» второй степени… – директор встал и с коробочкой в руках подошёл к завспецсектора.

Шкаф встал и дал прикрепить к лацкану небольшой, затонированный под цвет формы знак в виде символа творения – семь кругов, пересекающиеся в предельной симметрии. Коллеги заученно недолго поаплодировали.

– Второй степени – чтобы было ещё к чему стремиться, – дежурно пошутил награжденный. – Большое учёное спасибо!

Награда действительно была значимой, не считая того, что отлично смотрелась.

– Поздравляем всех специальных коллег. Таким образом, мы отмечаем, в том числе, всех сотрудников сектора, – директор поклонился во все стороны. – Раз уж мы зашли на специальную территорию, предлагаю в пакете обсудить возможный перевод двух тем из этого сектора коллегам с более обеспеченными финансами направлениями работ. Это темы целенаправленных коллективных посланий и призывов к прошлому, можно пока в части новейшей истории, и введение общественных постоянных, по аналогии с физическими. Проблематику можно вести совместно.

Было понятно, что зачин совещания отрепетирован. Генерал особо и не скрывал. Он полумахнул ладонью в воздухе, Шкаф придвинул к себе микрофон.

– Не помню точно, кто сказал, но мысль такова, что поэзия – видовая цель человечества. Я не согласен, – он обвёл взглядом весь зал и даже обернулся к ряду позади себя.

«Красиво начал! Я даже согласен», – подумал Семибратский.

– Но я считаю… мы в секторе считаем, что наша видовая цель не поэзия, а помощь Вселенной, соучастие с ней в процессах. Вопрос, в каких процессах. И в этом важность нашего морального выбора. Вы спросите, какое отношение имеет моральный выбор к законам природы – и будете правы…

Опять вполне уместная пауза («Ай, молодец!»).

– А самое прямое.

– Барабулька! – раздался крик из задних рядов.

– Согласен! – подтвердил генерал.

– Наши коллеги из одного гуманитарного сектора недавно открыли направление «Неинституциональные основания Вселенной». Это сопереживание, предчувствие, отчасти любовь – за вычетом, на мой взгляд, ряда переменных и так далее. Совершенно перспективное направление. Здесь же и мораль. Как точное осознание необходимой всеобщей полезности, абсолютного устремления, права на право. И ещё много чего!

Семибратский отвлёкся: Тёмкин махал ему рукой, показывая на бумаги в своих руках. Ясно, вчерашнюю заявку на тему приняли. Роман дистанционно раскланялся. Ирина заметила их общение, глазами в нём поучаствовала.

– …и моральный выбор настоящего учёного в отношении гипотезы оливинового пояса, пусть даже иного агрегатного состояния, состоит в том, чтобы включиться в эту работу, влиться в ряды!

Вдруг двери в торце зала, более похожие на ворота за счёт высоты, распахнулись на обе стороны, и в зал вошли бойцы Научного военного отряда, по десять человек с двух сторон стола огибая зал. Возглавлял неясные манёвры полковник Денисов, хороший друг Семибратского. Все знали, что так надо, никто не проронил ни слова. Гвардейцы выстроились за спинами сидящих за столом, замерли. Они были, безусловно, вооружены, но даже Семибратский не знал чем. За линиями формы не читалось никаких силуэтов вооружения.

Две минуты растянулись персонально для Романа на гораздо большее время. Только Иуда крутил головой, остальные замерли по образцу воинов.

Затем, так же бесшумно, бойцы скрылись в двери напротив. Обе пары дверей сами собой закрылись.

– Спасибо! – директор вступил без паузы. – Про влиться в ряды, подключиться к теме, всем секторам необходимо дать ответ сегодня. Подать проработанные предложения необходимо до вечера завтра.

– Мы уже готовы, – привстал Стерн. – Призывы к общественным постоянным и введение стандартизации прошлого – важнейшие векторы, – он очень хорошо говорил по-русски. – Стандартизация призывов – также органичная часть процессов. Есть некоторая неопределенность в лингвистике, вопрос, на каком языке взывать, на какой партии языков. Мы уже на подходе к составлению призывного словаря. Он состоит из выбранных по признаку наибольшей семантической силы слов из разных языков. Например, очевидно, «делать» – немецкое machen, «небо» – итальянское ilcielo, «вперёд» – алга…

«Ну, сейчас начнётся!» – догадался Роман.

Разговор рассыпался по микрогруппам. Началась игра в экзотические, в смысле, непривычные слова. Интеллектуальные соревнования – самое страшное для беспредметного совещания. Коллективный «Юнг» безудержно лезет отовсюду и проникает в неподготовленное сознание, пускает в нём долгие корни. Потом это необходимо либо осознанно пропалывать, либо ждать неожиданных всходов, хорошо если предсказуемых. И коллектив потом в кучу не соберёшь!

Иногда то тут, то там раздавался одиночный или коллективный негромкий корректный смех.

Чтобы отстроиться от потока Семибратский прикрыл глаза и стал решать задачку, какие могли бы быть слова на букву «ж». «Ж» выбрал, чтобы было короче, меньше вариантов. «Жаруля», «жожоба» и, определенно, для некоторого класса явлений пересекающиеся семантически assи… ну вы поняли.

– Я твою голову! – донеслось откуда-то сердитое.

– Да брось!

Семибратский открыл глаза. До стычек в институте никогда не доходило. Бытовая или около этого злоба оставалась за стенами. В этом была заслуга директора: он сразу приподнял межличностные отношения в коллективе за уши, с применением, конечно, некоторой моральной силы. Кто стремится делать науку – должен уметь себя приподнять над любой действительностью. Лучше, безусловно, один раз и навсегда, но допустимо и если ежедневно, выходя из дома или входя в институцию. У Романа получался средний вариант, морально поднимать себя за шиворот раз в два-три месяца, последнее время чуть чаще.

Чтобы не выпадать из беспредметности, Семибратский вернулся к беседе с соседями. Но только телом, вовремя или невовремя поворачиваясь к говорящему.

Гам в зале достиг пика, и постепенно сами говорящие стали высказываться тише, выкрикивать совсем перестали, и в локальных обсуждениях разговоры постепенно затихли. Хорошо, что года два назад генерал решил убрать трибуну. Та только создавала излишнее напряжение и иллюзию презумпции истины в лице выступающего на возвышении.

Вдруг в совещание ворвались военные звуки, чёткое стерео марша небольшого отряда. Двадцать человек, по десять с каждой стороны стола, промаршировали и, распределившись равномерно по дистанции, встали и повернулись лицом к столу. Командир, полковник Денисов, следовал в конце процессии и, замерев в противоположном от директора торце стола, сделал в адрес всех воинское приветствие. Постояв так секунд десять, солдаты повернулись и так же маршем вышли в противоположные двери.

«Да, Отряду срочно необходима миссия!» – подумали многие.

Отряд научного спецназа, точнее спецназа за науку и для науки появился одновременно с основанием института. Никто не знал про их операции, но несколько раз они поколебали различные основы. Кроме того, была ценна охрана ряда экспериментов, в том числе, космических. Планетарная инженерия – дело ответственное и опасное. Плюс, само их наличие значительно поднимало самооценку коллектива и задавало самый высокий уровень задач.

Дружеское общение Семибратского с полковником Денисовым зародилось на почве стремления последнего приобщиться к науке не только прикладным военным образом, а поучаствовать в деле идеями и трудом, причём в таком объеме, какой потребуется. Полковник был совсем молодой, чуть за тридцать. Роману нравилось дружить с ним: способный и очень понятливый. Общаясь, они могли выстраивать смелые лесенки гипотез и рассуждений, причём часто с весьма размашистыми «пролётами».

Единственное, что иногда раздражало Романа в полковнике – то, что он был исключительный идеалист. Уж на что сам Семибратский был идеалистом, но выстраивание в поддержку идеализма идеалистических же, не всегда практических оснований создавало в поступках Денисова бескомпромиссное служение даже не наличному добру, а добру потенциальному, будущему. Как могло бы быть послушание еще охраняющему одежды Савлу, а не побиваемому впоследствии плетьми апостолу.

В мыслях Семибратского наиболее близко по своему образу его духовный брат был к Иоанну Предтече. Он как будто готовил пришествие. И сегодняшний военный экзерсис можно было, наверное, уподобить потоку реки, в который не нужно было ступать для крещения, но сами воды омыли собравшихся. Вольно или невольно. Вот такой степени был идеализм полковника, хотя понятно, что в этом действе не было символизма.

Роман называл коллегу просто «Денисов». Никто так больше не мог его называть – это был их личный пароль, предшествующий еще большему, чем сейчас, доверию.

Для полковника же Семибратский был дверцей к чему-то новому. С бойцами Отряда он не мог быть совсем накоротке. При его же нагрузках быть совсем одному было невозможно. Поэтому, а также в силу необоримого благородства Денисов дружил с Романом абсолютно бескорыстно в моральном плане.

Председательствующий на собрании постучал ручкой по столу.

– У нас есть небольшие проблемы, – ГШ выразительно посмотрел на гостя. – Да, товарищи Анисимова, Скачко и Семибратский? Пора бы закончить диссертации. Что там у вас сейчас?

Семибратский, чтобы не тянуть, встал первым.

– Уже на старте своей темы я столкнулся с её избыточно широкой сферой покрытия. «Физический смысл математических абстракций». Оказалось, что вес философской составляющей имеет такое же значение, как физико-математическое ядро. Плюс стала разрастаться сама физико-математика: способна ли абстракция повлиять на физические параметры объекта, пространства, поля?

Всё… надо было остановиться. Если начать углубляться – он и все знали, что можно пропасть в бездне терминологических уточнений, не считая научно-спортивной соревновательности.

– А как вы хотели?! // Красивая тема! – одновременно сказали директор и гость.

Встала Наташа Скачко.

– Хотела бы поддержать коллегу! У меня то же самое с проблематикой Точки. Точки физической и математической, Точки во Вселенной.

– Опасная тема, – вклинился Шкаф. – Политическая.

Он поцокал языком.

– Поясните, – на правах хозяина вставил слово Иуда.

– …А-а-а, – начал разгоняться Шкаф, но его опять перебили.

– Позвольте представить, коллеги: наш куратор, господин… товарищ Суриков, – директор двумя руками указал на гостя.

Тот привстал, поклонился. Его щегольской костюм блеснул тонкой стальной ниткой.

Шкаф взял паузу, очевидно, чтобы продумать формулировку в новых, так сказать, обстоятельствах.

– В политическом аспекте получается, что если каждая отдельно взятая точка во Вселенной равнозначна каждой другой точке, и в этом смысле каждая из них может считаться её центром, то политика тогда невозможна. Она теряет смысл. Каждый способен противостоять со всей ньютоновской силой любому понуждению, если понимать последнее как физическое поле.

– Это вы слишком, – отмахнулся директор. – Но не стоит про это забывать. Сделаем так: товарищи, объедините работу, помогите друг другу. И кстати, я вижу немалую синергию в темах.

Гость поднял руку, прося слово. «А он обходителен».

– И оппонентом предлагаю товарища… извините, не знаю, как вас зовут, – Суриков показал на завспецсектором.

Шкаф, не вставая, без эмоций поклонился. Ему было уже немало лет, поэтому ему дозволялось быть свободным во внешних проявлениях.

Руку подняла Анисимова – она сидела рядом с директором и прямо напротив Иуды. Перед этим – правда мало кто заметил – она так стрельнула глазами в гостя, на поражение.

– Я бы хотела тоже присоединиться, с темой «Умозрительный эксперимент: сила, потенциал, пределы».

«Без пределов – бес пределов». Так однажды компьютер поправил текст Семибратскому. Игра слов. Т9.

«Нет, только без семантики», – внутренне взмолился Роман.

– Согласен, – утвердил ГШ. – Но тогда прошу дать предметные предложения по оливиновому поясу. От вас троих.

Стерн поднял руку. Ему никто на всякий случай не перечил: роль коллеги никто до конца не понимал, но многие часто встречались с его скрытым могуществом.

– Я бы предложил свои услуги на завершающем этапе проектов – мы сформулируем выводы на базе нового словаря, – предложил освобожденный завсектором.

– Да, и можете предложить сразу формулировки призывов! – подхватил гость.

За окнами зарядил плотный снегопад. Безудержно прекрасный. Возможно, снег тоже хотел оказаться подключенным к важной работе, даже начал с усилением ветра тихонько стучать в окна, впрочем, не отчаиваясь – каждая из снежинок и так была включена во Вселенную центральным образом.

Гость встал и прошел во главу стола, обозначился рядом с директором. ГШ из вежливости порывался встать, но тот его мягко усадил обратно, чуть коснувшись плеча. Гость – Семибратский с этого момента передумал звать его Иудой – оказался выше среднего роста, нестарый, с легкими перьями благородной седины. В идеальном костюме.

Рабочие шепотки по залу прекратились.

– Добрый день! Хотел бы выразить вам благодарность, от себя и от… всех, за важную и полезную работу. В конце года принято подводить его итоги, но вы имеете дело с вечностью – подходить к вам с годовыми мерками не с руки.

Высокий стиль в речи и некоторая манерность добавляли Сурикову шарма. Ведь не с рождения же он такой – значит, умело управляет собой и, получается, другими.

– Мы готовы поддерживать ваши инициативы. Вы только прямо скажите, что вам необходимо.

Повисла особенно специальная тишина.

– Чего вы хотите? – Суриков.

Директор глазами обводил зал в поисках поддержки. Можно было бы и новую лабораторию попросить под заявленный пафос, присоединить Сосну (ядерный центр неподалёку), предоставить право законодательной инициативы – а то предложения в сфере общественных законов сложно было доводить до ума.

Выручила Ирина.

– Можно не сдавать телефоны?! – сказал она с места. И только потом встала.

Зал грохнул.

Глава 4

Суриков

Телефоны разрешили не сдавать.

…

С совещания расходились не спеша. Присматривались к куратору. Просто общались.

Семибратский сидел, в ожидании, пока схлынет толчея у выхода. Шкаф тоже ждал. ГШ и гость встали, но не уходили. Директор поманил Стерна и Романа. Гость поздоровался с ними за руку.

Шкаф встал и поковылял к выходу. У него был ДЦП. Человек уже с ним свыкся и лицом не выражал ни боли, ни просьбы в сочувствии, ни какого-либо вызова. Он только вопросительно поднял глаза, когда проходил мимо нескольких оставшихся и пропускавших его вперёд коллег.

– Пойдёмте выпьем, – буднично сказал директор Стерну, Семибратскому и гостю.

Самого кавалера он не позвал, зная его свойство переключать, особенно в подпитии, все внимание на себя. Хотя повод заслуживал. Награждённый сделал вид, что не догадался о планах компании.

«Скорее всего, всё уже готово в их офисе, – подумал Семибратский. – Ясно же, что о таких наградах предупреждают заранее. И закрепить достижение корпоративным образом, на самом деле, будет правильнее».

Куратор насчёт выпить не возражал.

Такие кулуарные мероприятия ГШ практиковал раз-два в месяц, с разными сотрудниками, всегда по делу.

Кабинет директора был неподалеку, располагался на первом этаже. Скорее всего, были еще по одному-два этажа вверх и вниз, но это не точно.

В основном Романа приглашали для участия в выработке ложных задач для Со-директора, в качестве которого недавно был назначен искусственный интеллект, а точнее программа собственной, конторской разработки. ГШ поначалу принял новшество с оптимизмом, но затем оказалось, что масса неформальных факторов не могла быть учтена Со-директором, хотя такая функция была заложена. Встречные неформальные резоны и контррезоны, их столкновения, динамика в самоотрицании и, особенно, unexpected mercy, неожиданная милость, были системе неподвластны. Поэтому мощный потенциал направлялся на отвлекающие задачи. Часто задачи были запредельного уровня – чтобы ИИ было интересно. Очевидно, сегодня необходимо было придумать еще задачу.

Из свежего: Со-директор занимался, но не на полную мощность, проблематикой уплотнения и канализации Хаоса, самоочищением от производимой им же энтропии и разработкой методики для проекта «Приведённая душа». Приведённая в техническом, не бытовом понимании, как «привёденная стоимость» – то есть, оценка в специальных параметрах человеческой души в целях сравнения и исчисления потенциалов, возможностей совершенствования её наличного и будущего бытия. «Может пригодиться на Страшном суде».

ГШ технично распаковал комплект и глазами спросил, что предпочитает товарищ Суриков, коньяк или виски. Сам он пил виски, и гость кивнул на этот вариант. Директор разлил напиток в пять тумблеров, поставил на середину стола ведёрко со льдом.

– Пятый – для Со-директора, – предупредил вопрос Сурикова генерал.

Шеф реально засмущался, что с ним бывало очень редко.

– Да, не будем обижать коллегу! – поддержал его гость.

Чокнулись – выпили.

– Где загорели? – директор разглядел в лице гостя остатки давнишнего загара.

– В Аргентине. Я, собственно, не загорал, работал.

– Понятно, – то ли с иронией, то ли без среагировал ГШ.

«Какого хрена можно работать в Аргентине?», – подумал Семибратский.

– Кстати, как к тематике «приведённой души» относятся зарубежные коллеги? – спросил Суриков у завсектором.

– Положительно, – то ли слукавил, то ли нет Стерн. – В целом радует мощный спектр тем и постоянный поток нетривиальных идей. Немногие на такое способны.

– А вы сами как считаете? Что в этом находите полезного? – хотел деталей куратор.

– М-м-м… Моё частное мнение: наука и религия с ходом истории не отдаляются, а наоборот, медленно, пусть в перспективе, но сходятся. Сейчас они могут казаться параллельными прямыми, но их основа кроется как раз в душе, в ее устремлениях. Возможно, даже не столько в разуме. А в стремлении души достичь пределов и воссоединиться с мировым благом. Поэтому я считаю полезным исследования «приведённой души» как очищение первоначал для их лучшего рассмотрения и понимания.

– Как зачистка проводов перед паянием, – вмешался в разговор директор, чтобы сменить тему.

ГШ жестом предложил присесть.

– …И потому многие физические эксперименты, направленные на изучение, например, планковских параметров, приближения к началам Вселенной, в равной же степени продвигают нас в изучении души. Если хотите, духа, – Стерн всё-таки завершил мысль.

Все сели.

– Что такое «паяние»? – на ухо спросил Стерн у Романа.

– Это соединение проводов путём нагрева, – Семибратский решил буквально, без образных оборотов объяснить термин иностранцу. – А зачистка – в техническом смысле, – добавил по инерции.

– Роман, пока не захмелели, давай про новую задачу. У тебя же, знаю, есть заготовка! – спросил утвердительно директор.

Куратор подался вперёд – наверное, ему нечасто приходилось присутствовать в такой кухне. И скорее всего, у него начали прорабатываться собственные версии, и Суриков хотел сравнить уровень своих и Семибратского идей. Стоило предполагать также, что это было именно личное заочное соперничество, эпизод, не схватка киношного свойства, а тренировка профессионалов. Во всяком случае, Семибратский внутренне именно так переживал эти секунды. Тянуть или играть смысла не было: шеф слёту считывал такое, а неискренность среди институтских была не в чести.

– Задача: «Определить аттрактор института во Вселенной». Или можно в более узком смысле, как заход, в контексте текущего эона.

Роман не думал, что это произведет какое-то специальное впечатление. Тема была рабочей, интересной и перспективной как основа для развития ветвлений мысли и реально следующих из этого обстоятельств, но будничной.

– Про эон мне нравится, – порадовался ГШ. – Я сам как-то занимался темой «Потенциал сжатия эона».

– И каков потенциал? – Сурикова захватили разговор и сама обстановка.

Если попытаться погрузиться в его пакет одновременно происходящих мыслей, а таких было несколько десятков только в нормальном, без ускорителей, состоянии, то он уже считал, что пребывает сейчас в новом, вневременном континууме, где действуют яркие, очищенные от необязательных, силы – чище, чем в гамильтониане.

– Гипотетически, можно сжать до двух-трёх недель! – ГШ торжественно поглядел на гостей.

– Ух-х-х! – вырвалось у них одновременно.

– А что за ситуация с телефонами? – поинтересовался куратор.

– По старой памяти сдаём на входе телефоны. У каждого своя ячейка, – ответил генерал. – В общем-то, все привыкли.

– Или нет? – повернулся к Роману гость.

ГШ показал взглядом, что можно отвечать смело.

– И да, и нет. Да, в смысле, что уже выработался динамический стереотип, нет – что мы начали себя чувствовать, как будто мы немного в прошлом, запаздываем к миру на два-три дня. Как отстающие на минуту часы – вроде ничего страшного, но однажды точность может понадобиться.

– Ничего, быстро догоним, – усмехнулся директор.

– Догоним и перегоним! – воодушевился Суриков. – Это тост.

– За нашу победу! – генерал не мог не сказать своё фирменное присловье. Тем более, что оно подходило к любой ситуации.

Хозяин кабинета долил всем и гостю, хотя у того оставалось около трети.

– Это тост, – повтор символизировал максимальное интеллектуальное удовлетворение.

Выпивал Суриков нечасто. Он чуть распустил галстук.

– Для работы с аттрактором потребуется ряд пока неизвестных исходных, – директор посмотрел на куратора. – Да, в их числе стратегическое видение руководства в отношении института.

У Сурикова включился режим поиска дипломатических формулировок. Но никто никуда не торопился. Текущий эон пока не уплотняли, но, возможно, именно в этот период пытались.

– Зависит от математического оператора, точнее, его аналога в общественном пространстве, то есть субъекта. Я не очень силён в физико-математической терминологии, попробую порассуждать про «моральный аттрактор».

– А пойдёмте с экскурсией в лабораторию! – предложил довольный ходом дел директор.

Это не было бестактностью: повсеместно в здании было тихо, в том числе, в лаборатории, и можно было спокойно продолжать разговор. Тем более, что лаборатория располагалась в этажах под строением – по всему периметру О-образного здания было где два, где три подвальных этажа.

Коридоры были неширокие, Суриков и Семибратский шли впереди, ГШ со Стерном на пару шагов сзади. Пусть общаются, молодежь…

– В природе везде действует сила. Не в негативном смысле, а как общий двигатель процессов и единственный вариант миропорядка. Согласны? – куратор повернул к нему голову, ища понимания.

Роман принял его взгляд, промолчал, чтобы не сбивать ход рассуждения.

– В обществе и управлении им тоже всё опирается на силу, точнее, имеет в своей базе силу. И мораль отталкивается от силы. Это не отрицает гуманность. Если хотите, мы реализуем новую гуманность. Поэтому моральный аттрактор вполне ясен – сохранение гармонии и смысла в повседневном существовании. Но, поскольку достижение аттрактора несколько отдалённая цель во времени, то мораль, конечно, нестатична. Это усложняет задачу. Динамикой морали, безусловно, необходимо управлять.

– Но есть ещё вариант подвинуть к нам время, – без тени иронии сказал ГШ.

– Безусловно. Мы, точнее вы, этим немного занимаетесь, – куратор снова затянул галстук.

– Да, общественное время – комплексная задача.

– Повторю: гармония и смысл в повседневном существовании, в условиях нестатичной морали!

– Такое возможно? – вклинился в паузу Семибратский.

– Если это дело – от человеков, … разрушится, а если от … , то вы не можете разрушить его, – несколько слов утонули в непонятном грохоте, донесшимся из-за дверей лаборатории, – Сурикову нельзя было отказать в философской силе.

Куратор остановил всех перед входом, чтобы закончить.

– Если смотреть на мораль и насилие в эволюционном развитии, то можно говорить, что с развитием морали и наблюдаемым количественным и качественным ростом самоограничений в обществе вполне правомерно и совершенствование, извините, насилия. Которое направлено на регулирование более сложных отношений и которое, в свою очередь, можно ограничивать более мощным аппаратом морали.

ГШ набрал код на замке, и они прошли в гигантские, заставленные непонятными конструкциями залы. Все ожидали, что их встретят, но залы были пустынны. Вдали у конструкций трудились несколько человек.

– А почему внутри не охраняется? – Суриков для порядка напомнил о вертикали.

– В этом нет необходимости: никто, кроме нас, не сможет воспользоваться этим оборудованием. Например, в этих, зашитых в корпуса, установках крутятся большие гироскопы. Они вбирают в себя и накапливают в объемных аккумуляторах энергию гравитационных волн, – директор с силой постучал по черному корпусу, который напоминал Каабу. Не донеслось никакого отзвука. Возможно, энергию колебаний также вбирала система – чтобы не упустить ни единого фрагмента реальности.

– Рядом, очевидно, эфирные трубы? – проявил осведомленность Суриков.

Бесчисленное число раструбов, круглых, квадратных, иных форм, громоздилось по соседству. Они были направлены в разные стороны, в том числе, некоторые смотрели друг на друга, некоторые даже специально были помещены в другие раструбы, или были спаяны накрест, частично пересекаясь вбираемым пространством.

– Да, эфир также накапливается в хранилище. Оно еще ниже и дополнительно охлаждается. Чтобы повысить эффективность сжатия и хранения.

– А не «рванёт»?

– Нет, звук, который вы слышали – это подключение очередных резервных хранилищ, – ГШ спокойным образом гордился своим детищем.

– А если в обратную сторону сказать что-нибудь вашими «громкоговорителями»?

– Мы же не хотим протрубить в иерихонскую трубу! – улыбнулся про себя генерал.

– И скорее всего, звук будет беззвучным, – добавил Семибратский.

– Верю…

– …ибо абсурдно, – директор немного захмелел.

Ему было можно – и рассуждать, и шутить.

Вдруг, как будто из ниоткуда, будто из одного из раструбов появился начальник лаборатории. Семён Шутов, лучший друг Дементия, также в белом халате, невысокого роста и неопределённого возраста. Для отличения от синоптического братства и в качестве местного юмора завлаб носил в нагрудном кармане халата старинный деревянный стетоскоп.

– Были на совещании? – для строгости спросил Семёна директор.

– Нет. Сами же знаете, срочное задание.

– Познакомьтесь, это наш куратор, – ГШ отодвинулся в сторону, чтобы дать лидировать в экскурсии Сурикову.

Гость и завлаб обменялись кивками.

– Изначально мы хотели разделить площади на блоки для фундаментальных экспериментов и для прикладных исследований и разработок. Но так не получается: задачи идут внахлёст, разные эксперименты требуют разной энергетики, людей, у установок бывают контрастные габариты. Если честно, иногда мы даже забываем, какая установка что делает.

Экскурсия начиналась в незапланированном формате.

«Лишат премии», – подумал Роман.

«Ну и пусть», – скорее всего, ответил бы Шутов. Семибратский мог предугадывать ход его мыслей, потому что Семён иногда участвовал в их с Ириной перекурах. Кстати, прямота учёного ценилась коллегами. Директор тоже такой подход в целом одобрял, переживая только за реакцию Сурикова.

– Из прикладного: вот только закончили проект «Пчелиный рой». Это система спутников, которая содержит в себе тысячи мини-спутников, которые должны разнести по всему ближнему космосу наши флаги. Вот взгляните.

Он взял с длинного многоярусного стеллажа один мини-спутник – тот утонул в складке ладони.

– Это вам сувенир, – завлаб начинал реабилитироваться.

– Спасибо!

Стоявший неподалёку лаборант погрозил пальцем заведующему, директор закатил глаза в ответ на жест сотрудника. Хорошо, эту сцену гость не видел.

– Сегодня старт подготовки проекта «Левша». Это пока мы у себя его так назвали. Хотим «подковать» бозон Хиггса. Готовим варианты трансформации поля на околосингулярных границах. И старт – пока занимаемся расчётами и документами. Но завтра всё будет готово.

– То есть, так можно создать новую вселенную, искусственную вселенную в рамках имеющейся?! – быстро схватывал Суриков.

– Создать новую пока нет, но можно будет повлиять на параметры нынешней Вселенной. Или, но маловозможно, создать мини-вселенную и ненадолго. Задача: еще приблизиться, научиться управлять реальностью на уровне планковских параметров. Заказчик – господин Стерн, – Семён широким жестом указал на коллегу.

Тот поклонился и через паузу добавил:

– Автор идеи – Роман.

ГШ почувствовал, что пора заканчивать: все устали от такого потока разноплановой информации. Но он был доволен. У него нарастало предчувствие хороших сложностей и перспективных удач и неудач.

Группа попрощалась с завлабом и пошла к выходу. Суриков крутил в руке мини-спутник, не зная, куда его деть. В конце концов, убрал в карман брюк.

«Забудет», – подумал Семибратский.

– Кстати, вы, например, на что готовы про аттрактор? – остановился в коридоре и, взяв Семибратского за полу пиджака, спросил Суриков. – Готовы на самопожертвование, хотя бы на символическое моральное самопожертвование?

Роман знал, спасибо школе Василия Сергеевича, что есть вопросы, на которые нельзя отвечать. Он только посмотрел в глаза Сурикова – тот был готов на такое самопожертвование, более того, совершал его каждый день.

…

Вечером, выйдя из конторы и пройдя пешком в неопределенном направлении несколько километров, Семибратский нашёл располагавшийся в подвальчике бар и напился.

Глава 5

Дежурство / переписка

На следующее утро он заступал на дежурство. Пришёл к восьми утра, в форме. Его напарником была Наташа Скачко.

– Ты чего небритый? Давай живо в уборную, – она вытолкала его из дежурки.

Традиция суточных дежурств сохранилась с двадцатого века. Сейчас, конечно, уже не требовалось проверять пропуска, но наличие офицера на входе добавляло ощущение упорядоченности и цели.

Наташа сама встретила генерала, доложила, что всё в порядке. ГШ прошёл вместе с ней из конца в конец коридора. Так он настраивался на рабочий день. И пробегая глазами надписи на кабинетах, обновлял в памяти рабочие тематики и намечал план, кого сегодня вызвать.

У генерала не было секретаря, свой график он вёл сам, при этом не вёл никаких записей, всё держал в голове. Чай делал тоже сам. В бесчисленном множестве чайных коробочек ориентировался только директор, не говоря уже о колдовских процедурах приготовления.

– Как детишки? – директор знал, что Наташа в одиночку воспитывает только одну дочь, первоклашку. Но ему нравилось слово «детишки».

– В общем, нормально, – замялась майор.

– А не в общем? – директор догадался, что не всё гладко.

– Подралась с мальчишками, заступилась за подругу.

– Хорошо же, молодцы! – искренне похвалил их обоих ГШ.

– Да я не ругаю, – настроение матери улучшилось.

– А как учёба?

– Много предметов. И для малышни, да и для взрослых сложно. – посетовала Наташа.

– Да. Будет только сложнее, – раздумчиво протянул директор. – Кстати, подумайте, пожалуйста, вот над чем. После Нового года мы будем разрабатывать учебник «Основы». Подумайте над концепцией. Необходимо сделать к первому сентября.

– С какого класса будет предмет?

– Само собой, с первого! Таково техзадание, – он чуть смутился, отвернулся. – Ну, идите на службу. Хорошего дня!

– И вам удачного дня! – сотрудники не всегда по-воински отвечали, и генерал этого не требовал.

Когда она вернулась к дежурке, Роман ещё не появился. «Разгильдяй!» Она стала прохаживаться в холле. Коллектив протекал мимо, чаще молча кивая. Половина ещё сдавали телефоны.

С интервалом в несколько секунд подошли Дементий и Роман.

– Привет! – главный синоптик держал в руках какие-то списки. – Коллеги, вот, сегодня у вас… у нас будет хлопотный день. Мы ожидаем сто гостей, на… экскурсию.

Он вручил Наташе, как более обязательной, список.

– Я дублировал на бумаге, для удобства. В системе список уже есть. Приходить будут в течение дня, но основная масса вечером, после работы. Ближе к концу дня выделю вам пару сотрудников в помощь, чтобы встречать гостей. Хотя у всех есть схема прохода.

– Хорошо! – подтвердили дежурные.

Расспрашивать было не только нельзя, но не принято, прежде всего, по соображениям научной этики.

Дементий уже развернулся уйти, Роман придержал его.

– Если не секрет, ты телефон сдаёшь?

– А у меня его нет! – усмехнулся Дементий.

Дежурные вышли, не одеваясь, на улицу, подышать зимним воздухом. Было холоднее обычного, в небольшом разрыве облаков показывалось солнце.

– Ты что-то волнуешься? – Наташа посмотрела ему в глаза.

– Жду Новый год!

На самом деле Семибратский ждал эксперимента, который был назначен на конец декабря. Волновался, как бы не сорвалось.

Из метро вышла Ирина и быстро приблизилась. Кстати, метро было специально подведено к конторе, был и вход прямо в здание, но тем ходом пользовались редко. Не было необходимости. Завсектором была в цивильном, вместо дамской сумочки несла деловой портфель.

– О, привет! Вы, оказывается, на дежурстве! – Ирина оглядела обоих. Внутренне одобрила: – Форма вам идёт.

– Здравия желаем! – Семибратский иногда поддерживал образ военного.

– Напиши мне в телефоне, – сказала она Роману.

– Наташа, пожалуйста, не доставай его учёными дискуссиями.

– Уже не собираюсь, – Наташа досадовала, что столько времени пропадёт, а можно было бы спокойно поговорить, порисовать совмещение их проектов.

Они втроём вошли в здание.

– Пойдем, выпьем чаю! – Наташа взяла под локоть коллегу и увела в дежурку.

Семибратский непонятно зачем неловко помахал Ирине.

Наташа достала печенье, конфеты. Ранее она уже обжила помещение – появились зеркальце, стоячий календарик, ноутбук, разбухший от различных вложений ежедневник.

Роману тут же пришло сообщение от Ирины.

«Привет ещё раз! Как прошло вчера?» – она имела в виду неформальную встречу у директора.

«Потом расскажу».

«Нельзя быть таким неразговорчивым!»

«Я разговорчивый, но сейчас в другом состоянии».

«В смысле?»

«Сейчас я в теле говорящей собаки, но долгое время был в теле говорящей белки и еще долго …ил в теле говорящей пумы», – у Романа поднялось настроение.

«Жил», – поправил он опечатку.

Ирина как будто ждала именно такого стиля общения. «Вот умеет же».

«Везёт, я пока в белке!»

И следом: «А почему не сложилось в пуме?»

«Пума не очень хотела меня)) Выталкивала в мир человеков)».

«Вот. Ты уже прошёл, видимо, круг. А мне ещё предстоит из белки в пуму, потом в собаку, и только потом в выпивающую леди».

«Это будет уже другое всё… Собака шаманская – она любит учиться, а пума – охотиться. Белка скрытно живёт и запасы прячет».

«А охота – охота за восприятием».

«Понятно)»

«А что сейчас происходит с собакой внутри?»

«Злость, возбуждение, удовольствие».

Наташа принесла чай, возможно, заметила несколько фраз из переписки, но не подала вида.

– Спасибо!

Семибратский был рад отвлечься от телефона – всё-таки пока это было непривычно. «А Дементий интересный, без мобильника».

На первом листе со списком образовался кружок от чашки.

– Ой, извини! – такая непредусмотрительность выдавала его рассеянные и нечёткие в этот момент чувства.

– Ничего страшного, это просто список, – Наташе не нравилось не предупредительное поведение. «Вот в чём отличие ребёнка от взрослого: ребёнок не может предусматривать подобные вещи и ведёт себя, как будто он в чистом пространстве».

Время в карауле течёт, происходит по-другому. Чтобы оно шло в своём соответствии с режимом, Семибратский разделял его на крупные и средние отрезки – так было легче проживать. Повторяемость как структурный элемент мифа и человеческой жизни тоже была одним из крючочков, державших его в действительности. В этом контексте миф ему нравился больше, чем история. Проживать историю в будущее было для него тягостным, неизвестным заданием.

И особенно никогда он не был согласен с трактовкой любых движений, протяженностей времени как текста. Осмысление любых явлений в треугольнике «миф – история – текст» с любого, одного из этих направлений, углов зрения разрушало феноменологию, само бытие и ничто в хайдеггеровском понимании. Жить тогда становилось совсем невозможно. В таком неплохом рассуждении он прожил первые двадцать минут линейного, когда утренняя мифология института переходила в дневную рутину времени. Следующий отрезок необходимо было прожить в бездумном, без внутренних диалогов формате.

В бездумности прошли очередные несколько часов безвременья.

В конце рабочего дня пришла сводка новостей, которую необходимо было перепечатать для бегущей строки, которая тянулась вдоль фасада здания. Сам Роман её обычно не читал, но было красиво – яркие уносящиеся в будущее буквы.

«Интересно, а если что от себя напечатать?!» – такое проносилось в голове у каждого второго дежурного, если не больше. Но дисциплина брала своё. Возможно, потом.

Итак: «Хорошие новости / Улучшения. Принят закон о свободном использовании плахи (орясины)».

«Так, очевидно, плаха в каком-то другом смысле. Надо будет потом посмотреть в Сети», – подумал и тут же забыл Роман.

«…Вступает в силу закон о массовых выздоровлениях».

«Во, наверное, для стимулирования борьбы с вирусом. Массовые выздоровления – вероятно, такое возможно. Механизм пока неясен, но на перспективу и для осознания заботы имеет место», – одобрил он.

«…Запрет упоминания возраста должностных лиц повышает уровень равенства и способствует укреплению солидарности поколений».

…

В конце сводки была приписка: «Спасибо за вашу помощь!» Семибратский не разобрался, относится ли это к тексту для строки или означает благодарность конторе за участие. Он решил, что второе.

Как ответственный товарищ Роман вышел на улицу проверить, нет ли в тексте опечаток или лишних пробелов, а могло и в кодах вдруг выйти. Всё было в порядке. Теперь, каждый ознакомившийся пометил в памяти необходимость уточнить в Интернете про плаху, но никто этого так и не сделает.

Потом он начал размышлять, точнее в рациональном образе фантазировать о тех людях, которые должны будут приехать к ним в институт. Вот, какой-то человек заканчивает работу или отпрашивается, идёт к метро или вызывает такси и стремится оказаться в незнакомом месте, чтобы узнать нечто новое. В жизнь человека приходят новые знания и ощущения – гражданин их укладывает в свою систему, старается уложить, а если это выходит за рамки привычного, пытается выйти на более высокий уровень собственной и общественной модели мира.

В отсчете предстоящего времени (теперь он развернул восприятие в сторону ожидания, то есть в будущее) стало происходить уже другое проживание. Хотя он также разбивал период на некоторые доли, высчитывал проценты и понемногу их вычитал из остатка дежурства, теперь задача для повышения динамики составлялась из двух частей – оставшегося будущего и прошедшего будущего. Причём будущего, прошедшего не навсегда.

Но днём никто не приехал. И только когда уже большинство сотрудников разошлись, и плотно стемнело, ближе к восьми вечера стали приходить посетители.

У каждого из гостей, очевидно, был код для прохода первых дверей, и люди появлялись перед окошком стеклянного павильона дежурки уже с развернутыми документами.

– Добрый вечер! – Наташа вышла в холл, встречая посетителей для любезности.

Они все молча кивали, затем, отметившись, проходили и становились ждать в пространстве. Контора существовала уже в предночном варианте: свет был в основном выключен или переведен в приглушенный.

Когда собралось около сорока человек, появился Шутов и повел всех за собой. Завлаб приветственно махнул офицерам рукой и, не дожидаясь ответа, шагнул в глубину коридоров.

Еще через час собралась оставшаяся группа – дежурные отметили, что явка оказалась сто процентов – и их уже встретил Дементий с двумя сотрудниками.

– Могли бы как-то организовать обслуживание, какой-то гардероб соорудить, – сказала вслух, но когда уже никого в холле не было, Наташа.

– Ну тоже о чём-то думают люди. Думаю, мы бы вдвоём вполне справились, – согласился Роман.

Он был не прочь к физическому или общественному труду. Собственно, свою работу в институте он отчасти воспринимал как подобную помощь Солнцу, сочетающую интеллектуальные и мышечные усилия практически в равной мере. И половина сотрудников, включая Наташу, тоже негласно были такими же тружениками.

– Кстати, ты не спросила, на сколько по времени рассчитано мероприятие?

– Нет, не догадались мы с тобой.

– Хотелось бы немного поспать.

Прошло сначала два, потом ещё два часа. Он заглянул в телефон, впервые после утреннего сеанса. Было несколько сообщений: от Алексея, из нескольких коллективных чатов, включая «Новогоднее» и «Объединительный» (имелась в виду коллаборация по означенным на совещании темам), от Ирины. Первые он не стал пока читать, мысленно отложив их на утро: всё-таки он на дежурстве; от Ирины просмотрел только последнее из десятка сообщений.

«Чего молчите, бобры?»

«Принимаем экскурсию. Сто человек».

«О, а что за экскурсия? Я не знала о таком», – пришёл мгновенный ответ.

«Я тоже не знаю. Необычная какая-то. Дементий делают с Шутовым», «Всё, отключаюсь, надо служить».

«Да, спокночи!» – это сообщение он уже не прочитал.

В полночь люди стали спускаться, но почему-то не выходили на улицу, а вновь собрались не первом этаже. Все молчали, хотя это нельзя было трактовать как происходящее от мрачности людей либо событий. Просто молчали. Они непроизвольно стали в упорядоченном виде, как-то непроизвольно построились. Мужчины не снимали шапок, возможно, они все выходили на улицу, вероятно, на крышу, где была метеорологическая площадка. Да и в лаборатории были криогенные установки.

– Семён, у вас это на всю ночь? – спокойно спросила Наташа.

– Я сам не знаю. Но не волнуйтесь, всё в итоге будет хорошо, – чуть проговорился Шутов. От смущения он достал слуховую трубку и начал вертеть её между пальцами.

– В каком итоге? – чуть насел на того Семибратский.

– Роман, давай, не того… – вступился за товарища Дементий.

Процедура ухода и прихода людей повторилась несколько раз. У Наташи и затем Семибратского получилось со сном по очереди всего по паре часов.

Утром, когда подошло уже к смене, Семибратский проснулся разбитым, но в относительно рабочем состоянии.

– Уехали товарищи? – спросил он.

– Не уверена. Как они выходили, я не приметила – правда, к утру я немного задремала.

Всё что происходило и могло происходить, в конторе было управляемо изначально или таковым считалось. Можно было как-то специально не волноваться.

– Знаешь, что мне показалось особенно странным? – сотрудника секретного института в принципе мало чем можно было удивить.

– Не знаю. Что?

– Это же не работа для них?! – утвердительно предположила майор Скачко. – А приехали все! Все как один!

Глава 6

Необязательная глава

Ирина жила за городом, в частном доме. До работы и обратно она должна была ехать полтора часа в один конец. Но многолетняя привычка к месту и дороге, к этому образу жизни не давали ей переехать ближе к работе. Когда-то, как будто это было даже не с ней, она сбежала сюда от кратковременного замужества. С военным, уехали жить-служить на станцию Морзя. Степь, ни единого деревца на двести километров, марсианские ветра. И непонятно было, куда и как приложить её искусствоведение.

Молодой муж был неплох. Как военный дисциплинирован, с воинской и житейской сметкой, начальники говорили, что правильный. Только обстоятельства, позволяя быть правильным ему, не позволяли этого ей.

Ирину уважал. Как женщину, как супругу офицера. Она очень хотела ребёнка, но почему-то поначалу не получалось. Вероятно, как они обсудили с врачом, сказывалась адаптация, организм настраивался на новые широты и климат. Примерно через год стало можно, но к тому времени они с мужем решили немного подождать. Чтобы лучше приспособиться и создать долгосрочную экономическую базу семьи. А это было трудно: бывало, ему не платили по полгода, а с постоянной работой у неё в умирающем посёлке не складывалось. Решили «ближе к капитану».

Было и хорошее. Хорошее, чаще приходящее изнутри. В начале «военной» жизни она радовалась даже самому факту возможности вырваться из голодной географии, вырваться из бега с юных лет сразу по взрослому, практически старческому кругу. Не беда, когда жрать нечего, беда – когда это состояние длится без просвета. Принадлежность к воинскому крылу спасала тогда хотя бы тем, что выдавали паёк. Иногда попадались консервы пятидесятых годов, раздавали НЗ, спасибо тем, кто позаботился. Она тогда сильно полюбила макарошки.

Но и так же сильно возненавидела мешковатую бесформенную одежду. Другой просто не было. Когда они ехали на поезде через всю страну к месту службы, у неё были только пуховик ужасного горчичного цвета и не первого года демисезонные ботинки. Так она в них там и проходила.

Главной абстракцией на тот период было слово «счастье». Непонятное, вынесенное из мультфильмов или сохранившееся в памяти из совсем маленького детства. О возможности оного можно было даже не думать, не было смысла.

Приходилось заниматься самым разным, и потому искусствоведение возникло как её глубинный ответ на реалии, как протест и вера юного существа в человека. Началось с удивления от раннехристианского периода. Ей было интересно, как в тёмные времена в принципе могли передаваться знания, какова была сила слова, как происходила борьба идей в столь грубом мире. Если уж тогда идея и слово могли жить, то можно пытаться действовать от них и сейчас. Кстати, уже в те времена были искусствоведы.

Из прикладных вопросов её занимал, например, такой: «Когда было совершено последнее жертвоприношение римским богам?». Именно как акт поддержки и практического взаимодействия, не память о них или почитание, внутреннее или внешнее, а именно фактическое, фиксируемое в надмирной памяти действие.

Нравилась те времена ещё и возможностью открытого спора. Не как сейчас в соцсетях: бесполезно высказывать не нейтральную позицию или высоко, на грани шутить, чтобы не получить импульсной реакции, хорошо если хотя бы как-то рационализируемой.

Из отрывков прочитанного помогали такого рода соображения, что тварные миры создаются и могут гибнуть, но сотворённые единожды души не гибнут никогда. Но есть риск, что вечные души со свободной волей могут на этом пути желать не только блага, но, наоборот, возжелать падения. Знание о душе, в том числе, о своей душе помогало защищаться от тварных обстоятельств. Случалось, конечно, и выпивать, говорить не думая, видеть разное и делать иногда трусливый выбор, ссориться – но не ярко, за это её муж недолюбливал, что она не может грохнуть посудой или убежать раздетой на мороз. Случалось проходить мимо горя.

Правда, было трудно принять такое, что все и всё уже созданы, помыслены с самого начала. Неужели помыслены эти заброшенные и вбирающие в себя разбитыми окнами живое пространство дома, беспрерывные необоримые ветра, месяцами не появляющаяся надежда?

Дальше интерес привёл её в средневековое искусство, которое предшествовало Ренессансу. Ей нравился термин «проторенессанс» словом «прото», которое имело какой-то хтонический, изначальный смысл, которое можно было применять к любому явлению, помогавшее через свою семантику рассуждать о великих потенциалах, равно и о несовершенстве наличного как претендующего на абсолют состояния.

В том протопериоде Ирине нравилась интуитивность нового, появления осязаемости, не ожидаемой и не исходящей только из разума или только из чувства. Нравилось, что это новое рождалось из естества, сами носители того зерна не ведали, что произрастает из их рук. Она играла в такую игру: проходя мимо заржавевшего монумента или вглядываясь в сумеречную перспективу заснеженной улицы, пыталась представить, как можно было бы изобразить неэстетичную обстановку в предренессансном стиле.

Ирину хватило на два года. Она решила для себя, что необходим какой-то замужний стаж. Странным поводом стало одно непредвиденное обстоятельство и связанное с ним происшествие. Рядом с их домом оказался пруд, что-то среднее между прудом и болотцем. По весне начинался и растягивался почти на всё лето брачный период у лягушек. Привыкнуть к этому было непросто. Этот гам врывался во все уголки квартиры, а периодически доходил до неистовства.

Ирина не обращала на это специального внимания и уж точно не корила мужа за такую оказию. В этом был свой юмор: твари земные возносили похвалу небесам за радость бытия. Но, вероятно, супруг воспринимал это как проявленный укор – лягушки беспрерывно брачуются и множатся, в их же обстоятельствах пока не до детей. Вообще, кому сейчас до детей?!

Муж позвал двух солдат, добыл динамитных шашек и, позвав Ирину тоже на это, по местным меркам, вполне нормальное развлечение, взорвал на пруду несколько зарядов. Бедные обитатели разлетелись с фонтанами воды в разные стороны, часть разбилась о землю, другие всплыли и остались островками плоти на поверхности.

Расстались по-хорошему. Она не стала упирать на тот эпизод. Раньше ей не доводилось сталкиваться с физической смертью (близкие родственники все были живы, и в круге знакомых тоже пока не случалось таких драм). И если в искусстве можно было эстетически переживать умирание, то в увиденном ей предстала грубая, невозможная реальность в ненужных деталях. Хотя бы так Ирина для себя сформулировала неясный урок на будущее.

Сейчас бывший муж уже снова женился, родили ребенка. Переехал на Север.

Она вернулась в Подстолицу – как у Вийона Paroir, Парижуха («Можно попробовать перевести это поинтереснее», – давно задала она себе такое упражнение). Благо, от дедушки с бабушкой остался деревянный дом в стародачном посёлке, с удобствами. С родителями она жить не хотела: у матери было свойство пытаться прожить жизнь за неё. Из стремления к лучшему, конечно. Кроме того, младший брат (разница была у них в пять лет) начинал, точнее продолжал пить. Периодически выходил в окно – благо, родители жили на втором этаже, и этот незримый подвиг ничем не заканчивался.

Три года были очень сложными. Работала по специальности, консультировала охочих до искусства богатых и псевдо-богатых людей. Оказалось, при значительных трудозатратах доходы были невелики, кроме того, добивала ситуация «то пусто, то густо». И, конечно, было два вида ремесла: обычное искусствоведение и политическое искусствоведение. Это даже не считая подделок и новоделов.

Отчаяние накапливалось – она стала плохо спать, сами сны превратились в перебор негативных воспоминаний, подруги доставали со своими рецептами устройства жизни. Поводом к поиску мощной перемены в судьбе стало поредение волос на макушке, можно сказать, заготовка тонзуры. Ирина назвала это «стигматы Святой Клары». Надо было самой себя вытаскивать – за редеющие волосы или еще как.

Помогла её любовь к русскому авангарду. Она разрывалась между специализациями по итальянскому искусству и отечественному авангарду. Итальянцы привносили в её жизнь элемент прекрасной надежды, веры в будущее. Италия производила достоинство. Русское искусство продуцировало фантазию, необходимость фантазии.

И она расширила поиск. Не ограничиваясь ничем. И казалось бы, из искусства в науку – подруги такое не одобрили. Вероятно, они не хотели терять эстетствующего собеседника, который может одинаково красиво порассуждать про современное искусство и отделить овец от козлищ, дать пусть виртуальный для них совет, каких художников стоит брать, а в кого, в какую картину-скульптуру можно бросить помидором. Это сделало задачу только интереснее.

Вакансия в институте была замаскирована под проектирование реальности и будущности (наверное, стоит ввести в широком контексте термин «прошлость», только потом она поймет, что это равноправные понятия, их вообще невозможно разделять; в этом смысле, не имеет значения, кто когда родился и умер), формулировкой выделялась в списке других вакансий. Скорее всего, это было сделано намеренно, на это и был расчёт, что пришлют резюме только непонятные люди.

Она это как-то сразу прочувствовала. И когда Ирину пригласили, собеседовали не её, а она их: в тот момент она была уже за гранью отчаяния.

Вчера, за день до вызова, она рисовала больной подруге… могильный крест. Умирающей от рака подруге её личный крест. Они с ней вместе учились, дружили. И вот в двадцать с небольшим у женщины обнаружился рак. Болела дома, смиренно, призывая более скорого ухода.

Ирина уже полгода, не реже чем раз в два дня навещала умирающую. Болтали о каких-то пустяках, о погоде, о повышении цен на автобус.

– Нарисуй мне крест, мой личный, в стиле абстракционизма. Ведь я же ещё ничего не успела, – подруга взяла её за руку. – Пусть даже будет некрасивый.

– Хорошо.

Ирина достала блокнот и взяла с полки большой фотоальбом (вроде бы Коровина), подложить для твердости.

«Пусть крест будет красивый, от абстракционизма, но с мягким, даже невидимым добавлением возрожденческого мотива».

Она смело провела три линии, обычный крест плюс перекладина насквозь – чтобы крест стал трёхмерным и был распознаваем как скорбное и утверждающее местоуказание со всех сторон. Даже сверху. Все составляющие будут иметь квадратное сечение. И тут же пришло ещё одно решение. (Перед этим она подумала: «Я делаю это для неё и для себя! Для всех!») Решение: крест должен иметь в основании круг, невидимый издалека, видимый только вблизи. Крест должен располагаться не в центре круга, а ближе к периферии, в точке «золотого сечения» к периферии в сторону головы.

Ирина показала эскиз изумлённой скоростью исполнения подруге.

– Да, я вижу! Спасибо! – подруга отвернулась, чтобы пережить увиденное в себе.

– И цвет должен быть не чёрный, серый, центральный серый! – суше, чем хотела, сказала автор.

Её собеседовал сам ГШ, он представился кадровиком. Все типовые вопросы она игнорировала, эта встреча была про космос. Непонятно, насколько важна была её позиция, знания вообще были не важны. Она знала, что есть у неё некоторый специальный шарм, но, бл***, зачем это всё.

Ирина выключила себя. Понятно, что ребята хотят или не хотят непонятно кого. Она рассказала ГШ своё мнение про Джотто, Фра Анджело, Франциска, Болонью – Венецию – Флоренцию. Тот спросил, готова ли она проповедовать птицам?

– Да, иначе зачем это всё? – ответила она.

– Хорошо, давайте попробуем.

Уже через два месяца директор считал, что без Ирины даже создание института не имело смысла. Наверное, он сравнивал её со своими внуками и занёс её явочным порядком в этот список. Как духовного последователя.

С первой зарплаты она сделала себе загущение волос. Со второй – начала курить. Пока символов новой свободы было достаточно.

Внешне Ирина привыкла быстро, но внутренне долго не могла уложить окружающее в голове. Бойцы, синоптики, специалы – с точки зрения её мировоззрения и, тем более, искусства это были неясные проявления. Радовали только многочисленные полковники. В технических параметрах.

На полковниках же всё держится.

Но началось снова коллективное давление. Про Семибратского. Да, он нормальный, такой даже по-своему авангардный. Но зачем это давление? Они оба поначалу сопротивлялись. В этом даже была своя солидарность. Но зов пола брал своё, и она, оценивая окружение, понемногу привыкала. Даже не столько к Роману, а к той мысли, что с ним можно.

Ещё возникал вопрос, зачем это, с ним или с другим. Но после нескольких встреч через соцсети, она начала приучать себя к мысли, почему бы и нет. И ярким ответом на общественное давление будет как раз следование этому. За скобками оставался вопрос, рожать ребенка или нет. Идея была ближе к нет: ведь немного на каких полотнах были дети, у авангардистов так точно нет.

Ирина не удивилась, что её через полгода назначили завсектором. Эти иерархии, несоотносимые с какими-то яркими задачами, её не волновали. В конце концов, это же сложно сопоставить с системообразующими материями, такими как время, импульс, пространство. Недаром в конторе были под негласным запретом термины «флуктуации», «фрактал», «топология» – из них ничего не следовало. Можно было заснуть и проснуться с ними – и ничего бы не поменялось.

Бывало, что она оставалась ночевать в конторе. Было одно интересное отличие от дома: в коридорах Ирина была как будто не одна. Воздух становился другим. Будто все постоянные и абстракции, уловимые и неуловимые частицы вселенной, гравитоны, поля всех видов, все фазовые пространства собрались воедино, вобрали и воплотили в себе все смыслы.

В конторе специально не ставили камеры. Зачем? Всеобщее разлитое в пространстве добро не нуждалось в этом. Не удивительно, что формой приветствия были объятия. Это было их отличием от других структур.

Но Семибратский. Можно же без него. А коллектив негласно давил.

Вместо мужчины Ирина завела кота, красивого, белого, но с единственным чёрным пятном на шее. Как напоминание, что нет ничего идеального. Багратион же догадывался, что он какой-то особенный: ходил в лоток, но ел не всё, что дают, иногда исчезал на неделю.

Утром она на автомате сдала телефон, как и большинство – у ячеек привычно толпились люди. Тёрлись плечами, сталкивались, кто спешил. Ритуал, непонятно во имя кого или чего, привычным образом совершался. И только уже отойдя от святилища, она вспомнила, что аппараты можно не сдавать. Она вернулась за телефоном.

И почти столкнулась с Семибратским.

– Что, Рома, а родим ребёночка? – она сама от себя не ожидала. Смесь неопределенных эмоций смешалась, как в реакторе.

- Ну вот, а только вчера добились разрешения на телефоны! – он улыбнулся такому, проявленному при всех, доверию.

Покрутил телефон перед открытой дверцей – и убрал его в ячейку.