Профессор Златогрив и Академия Особо Одарённых Бездарей

Глава 1. Первый звонок и проблема мокрых ног

Первое сентября 2026 года в Высшей Академии Магии имени Световида начиналось ровно так, как и должно начинаться всякое приличное первое сентября — с легкого хаоса, запаха озона от перевозбуждённых магов-первокурсников и отчаянных попыток преподавательского состава сделать вид, что всё идёт по плану.

Солнце лениво всходило над шпилями восточного крыла, золотя витражи с изображениями великих магов прошлого. На самом большом витраже, том, что над главным входом, красовался сам Световид — четырёхликий бог-покровитель Академии. Говорили, что в особо торжественные дни все четыре лица синхронно зевают от скуки, но проверять это никто не решался.

Глеб Златогрив должен был стоять на линейке ещё двадцать минут назад.

Вместо этого он стоял на пороге собственного дома — небольшого, но до неприличия уютного особнячка в пятнадцати минутах магического шага от Академии, если идти через Калинов овраг и не отвлекаться на местную нечисть, которая обожала заговаривать зубы спешащим магам.

Особнячок достался Глебу от бабушки — легендарной магессы Ульяны Златогрив, которая в своё время лично переругивалась с лешим из Ведьминого бора, водила дружбу с тремя водяными и, по слухам, однажды выиграла в карты у кикиморы болотной целое ведро лягушачьей икры. Бабушка оставила внуку не только дом и магическую силу, но и крайне специфическое наследство в виде привязанного к участку дворового духа по имени Митрич.

Митрич был существом консервативным до мозга костей. Ростом чуть выше голенища сапога, в обхвате метра полтора, он напоминал оживший пень, которому кто-то приделал бороду, брови и невероятно вредный характер. Пахло от него прелой листвой, старыми традициями и чувством собственной непогрешимости.

Сейчас Митрич сидел на ступеньке новой беседки — изящного сооружения из светлого дерева с резными столбами, которую Глеб поставил позапрошлым летом, — скрестив волосатые руки на груди. Вид у него был такой, словно он только что застал беседку за поеданием младенцев.

— Митрич, — сказал Глеб, стараясь сохранять тон спокойный и преподавательский. — Я опаздываю на линейку. У меня первый курс. Я должен произнести вдохновляющую речь о величии магического знания. А после неё у меня лекция, на которой я буду демонстрировать туман. Магический туман. Ты же любишь туман?

Митрич не шелохнулся. Только бровь дёрнулась — левая, та, что была гуще правой и напоминала мохнатую гусеницу.

— Беседка не по канону, — изрёк он голосом, каким обычно говорят старые пни, когда на них садятся не спросясь. — Столб восточный на вершок левее, чем бабка твоя, Ульяна Светозаровна, царствие ей стихийное, в своё время указала. А бабка твоя знала толк в беседках. Она эту беседку ещё до твоего рождения заложила. В мыслях. Я мысли её слышал.

Глеб прикрыл глаза и мысленно досчитал до пяти. В Академии его учили, что маг-универсал должен уметь находить подход к любой сущности. На факультете Ментальных искусств даже был специальный курс «Переговоры с несговорчивыми духами». Жаль только, что в учебнике не было главы «Что делать, если твой дворовой — зануда с феноменальной памятью на воображаемые беседки».

— Митрич, беседке два года. Ты её уже принял. Ты в ней прошлым летом сушил грибы. Я лично видел, как ты раскладывал лисички на перилах и ворчал, что грибы нынче не те.

— Грибы сушить — одно, — отрезал дворовой, даже не моргнув. — А чтить устои — другое. Ты маг или кто? Уважь духа территории. Я тут триста лет живу. Твой прапрапрапрадед, когда дом ставил, со мной советовался. Каждый гвоздь магический — только после моего одобрения. А ты — беседку, и даже не спросил, куда восточный столб ставить.

Глеб тяжело вздохнул, провёл рукой по идеально уложенным русым волосам — жест, который он сам у себя ненавидел, потому что он выдавал раздражение, — и принял единственно верное в данной ситуации решение.

— К вечеру вернусь, переставим столб. На полвершка. В знак уважения.

Митрич задумался. В его маленьких глазках-бусинках, глубоко посаженных под мохнатыми бровями, отразилась сложная работа мысли — борьба между принципами и тем фактом, что Глеб вчера оставил ему блюдце с топлёным молоком и пряником. Не просто пряником, а тульским, с начинкой из брусники, которую Митрич особенно уважал.

— На полвершка, — повторил дворовой медленно, пробуя уступку на вкус. — И чтобы сам, своей магией. Не плотников этих звать. У них инструмент железный, дух от него киснет. И не забудь потом обойти беседку три раза посолонь. И сказать «чур меня» на восток. И...

— Митрич.

— И блюдце молока сегодня тоже поставь. С пенкой.

— Будет тебе молоко с пенкой, — пообещал Глеб, чувствуя, как драгоценные минуты утекают сквозь пальцы, словно вода сквозь сито. — Я пошёл.

Дворовой важно кивнул и сполз со ступеньки, освобождая проход. Беседка, казалось, тоже вздохнула с облегчением — если беседки вообще могут вздыхать. В магическом мире, впрочем, возможно все.

Глеб сделал магический шаг.

Для непосвящённых магический шаг выглядел как лёгкое колебание воздуха — словно жаркое марево над асфальтом. Для посвящённых — как мгновенное складывание пространства, когда расстояние между двумя точками на долю секунды перестаёт существовать. Это требовало концентрации, хорошего резерва и хотя бы приблизительного знания того места, куда ты хочешь попасть.

Глеб, как маг-универсал высшей категории, делал это играючи.

Он шагнул с порога своего дома и вышел на задний двор Академии, аккурат рядом с фонтаном «Плачущая русалка» — уродливым сооружением из серого камня, которое студенты между собой называли «Русалка с несварением». Фонтан был подарком от выпуска 1978 года и с тех пор портил пейзаж, журчал не в такт и периодически плевался водой в проходящих мимо преподавателей.

Сегодня он плюнул Глебу на мантию.

— Спасибо, — мрачно сказал Глеб фонтану, стряхивая капли с рукава. — Очень вовремя.

Русалка на фонтане — каменная дева с выпученными глазами и рыбьим хвостом, закрученным в неестественную спираль, — кажется, ухмыльнулась.

---

Внутренний двор Академии представлял собой величественное зрелище. Огромное пространство, вымощенное старым магическим камнем, который слегка светился изнутри в особо торжественные дни, было окружено четырьмя башнями факультетов. Башня Огня — красный кирпич, вечно тёплый на ощупь и слегка дымящийся в сырую погоду. Башня Воды — синий мрамор с вкраплениями перламутра, с окон которой вечно стекали декоративные струйки воды. Башня Воздуха — белый известняк, на шпиле которой крутился вечный флюгер в виде птицы Гамаюн. Башня Земли — тёмно-зелёный гранит, увитый плющом, который, по слухам, мог схватить зазевавшегося студента за ногу.

В центре двора возвышалась главная трибуна — массивное сооружение из морёного дуба, на котором сейчас восседал преподавательский состав. Или, как их называли студенты за глаза, «Совет Древних и Опасных».

Когда фигура Глеба возникла из воздуха у фонтана, речь ректора уже подходила к концу.

Вениамин Мокрец, ректор Высшей Академии Магии имени Световида, маг Воды восьмидесятого уровня и по совместительству главный страдалец этого учебного заведения, был фигурой колоритной. Высокий, сухощавый, с копной совершенно седых волос, которые он никогда не укладывал, отчего они вечно торчали в разные стороны, словно он только что вышел из шторма. Глаза у него были цвета грозового моря — тёмно-серые, с проблесками стали, — а брови такие густые, что в них, по слухам, однажды заблудился домовой из библиотеки. Мантию он носил старую, потёртую, с пятнами от химикатов и следами магических экспериментов, потому что считал, что «ректор должен выглядеть как учёный, а не как павлин на ярмарке».

Сейчас он как раз заканчивал традиционное напутствие, размахивая для убедительности деревянной указкой, которая на самом деле была зачарованным жезлом, способным вызвать небольшой ливень в радиусе трёх метров.

— ...и помните, юные маги и магессы: знание — сила. Но сила без мозгов — это просто красивый взрыв. Учитесь, думайте и, ради всего святого, не пытайтесь призвать дождь в столовой. В прошлом году мы две недели сушили гречку. Гречка, если кто не знал, впитывает воду как проклятая, а на вкус потом напоминает картон с ароматом отчаяния.

По рядам студентов пробежал смешок. Первокурсники нервно переглядывались — они ещё не знали, что история с гречкой была абсолютно правдивой, а виновник, третьекурсник с факультета Воды по фамилии Лужин, до сих пор отрабатывает наказание на кухне, перебирая крупу вручную, без магии.

Рядом с ректором на трибуне восседали деканы факультетов, и каждый был зрелищем, достойным отдельного описания.

Декан факультета Огня — Доброгнева Пламенная, магесса пятидесяти с небольшим лет, выглядевшая так, словно она только что вышла из горнила и ещё не до конца остыла. Рыжие волосы, уложенные в высокую причёску, буквально светились изнутри, а вокруг пальцев то и дело пробегали крошечные искры. Глаза у неё были янтарные, с вертикальными зрачками — результат давнего и очень удачного эксперимента по скрещиванию собственной магии с эссенцией саламандры. Мантию она носила алую с золотым шитьём, и при каждом резком движении от неё шёл жар, как от печки. Студенты её боялись до дрожи, но уважали безмерно — Доброгнева могла испепелить взглядом, но делала это только по делу и всегда предупреждала заранее.

Декан факультета Воды — Велимира Озёрная, магесса неопределённого возраста (поговаривали, что ей не меньше двухсот лет, но выглядела она на сорок с небольшим). Высокая, статная, с длинными серебристыми волосами, которые текли по плечам, словно вода, и никогда не были до конца сухими. Кожа её имела лёгкий голубоватый оттенок, а на висках поблёскивала чешуя — знак глубокой связи с водной стихией и, по слухам, родства с озёрными духами. Говорила она медленно, тягуче, и студенты шутили, что на её лекциях можно уснуть, просто слушая тембр голоса. Но те, кто засыпал, просыпались мокрыми с головы до ног — Велимира не любила, когда на её парах спят.

Декан факультета Воздуха — Ярополк Ветров, тот самый, что бросил на Глеба красноречивый взгляд. Сухой, как прошлогодний веник, маг лет шестидесяти, с седыми волосами и острыми чертами лица, напоминавшими хищную птицу. Глаза у него были светло-серые, почти бесцветные, и, казалось, смотрели сквозь собеседника куда-то вдаль, где дуют ветра. Мантию он носил светло-голубую, невесомую, и она постоянно колыхалась, даже когда ветра не было. Ярополк был педантом, занудой и страшным формалистом, но справедливым — если ты сдал работу вовремя и без ошибок, он ставил зачёт, не глядя. Если опоздал хотя бы на минуту — пеняй на себя.

Декан факультета Земли — Твердислав Гранитный, огромный мужик с квадратной челюстью, руками-лопатами и такой могучей фигурой, что казалось, будто он сам вытесан из скалы. Борода у него была чёрная с проседью, заплетённая в три косы — в каждую вплетён рунный камень. Говорил он мало, редко и всегда по делу, за что студенты его обожали — лекции Твердислава длились ровно пятнадцать минут, после чего он говорил: «Вопросы? Нет. Практика в теплице» и уходил. Поговаривали, что он может разговаривать с камнями, и камни ему отвечают, но сам Твердислав это никак не комментировал.

Глеб скользнул к преподавательской трибуне, стараясь не привлекать внимания. Получилось плохо.

Студентки старших курсов, стоявшие справа от трибуны, синхронно повернули головы в его сторону, как подсолнухи к солнцу. Глеб Златогрив был из тех мужчин, на которых оборачиваются все — вне зависимости от возраста, семейного положения и магической специализации. Высокий, широкоплечий, с фигурой, которую не портила даже просторная преподавательская мантия. Русые волосы, уложенные с небрежным изяществом — результат не магии, а врождённого чувства стиля. Глаза — редкого оттенка, тёмно-синие с золотистыми искрами вокруг зрачка, доставшиеся от бабушки Ульяны, которая, по семейной легенде, получила их в дар от ночного неба. Черты лица — правильные, чуть резковатые, но смягчённые вечной полуулыбкой человека, который давно привык к тому, что мир вокруг него слегка абсурден.

Мантию он носил тёмно-синюю, с серебряным кантом универсала — тонкой полосой, которая шла по вороту, рукавам и подолу, переливаясь в зависимости от освещения. Универсалы в магической России были редкостью — один на несколько тысяч магов. Это означало, что Глеб одинаково хорошо владел всеми стихиями и мог их комбинировать, создавая то, что другим было недоступно.

Одна ведьмочка с факультета Зельеварения — хорошенькая брюнетка с фиалковыми глазами (явно результат какого-то зелья или наследственности, связанной с ночными фиалками) — томно вздохнула и прошептала что-то соседке.

Её соседка, боевой маг Огня с алыми прядями в чёрных волосах и татуировкой в виде языка пламени на шее, метнула в неё взгляд, обещавший дуэль в ближайшем будущем. Эта была известна всей Академии — Злата Огнева, староста третьего курса, вспыльчивая, как порох, и столь же эффектная. Она уже дважды вызывала соперниц на дуэль из-за профессора Златогрива и оба раза выиграла.

Парни-студенты хмуро уставились на Глеба. Особенно те, чьи девушки всё ещё не отводили от преподавателя зачарованных глаз. Один — здоровенный детина с факультета Земли по имени Добрыня (и он действительно был похож на былинного богатыря, только моложе и с прыщами) — сжал кулаки так, что костяшки побелели. Его девушка, миниатюрная воздушница с косичками, пялилась на Златогрива с открытым ртом уже третью минуту.

Глеб привычно проигнорировал и тех, и других. Он нашёл взглядом Ярополка Ветрова, и декан Воздуха, не поворачивая головы, одними глазами, послал ему мысленный импульс. Не слова — Ветров был слишком педантичен для полноценной ментальной речи без предупреждения, — а просто образ: песочные часы, в которых песок почти истёк, и нахмуренные брови.

«Златогрив, вы опоздали. Я запомнил. Будет разговор в моём кабинете, и я буду пить чай медленно, пока вы будете объяснять причину».

Глеб мысленно вздохнул и послал в ответ образ беседки и маленькой волосатой фигурки с поднятым вверх пальцем.

Бровь Ярополка чуть дрогнула — единственный признак того, что он понял и, возможно, даже посочувствовал. О проблемах Глеба с Митричем знала вся Академия.

— Профессор Златогрив, — раздался голос ректора, усиленный магией так, что он разнёсся по всему двору, отражаясь от башен лёгким эхом. — Рад, что вы всё-таки нашли дорогу в Академию. Надеюсь, ваш дворовой сегодня не слишком буйствовал?

По толпе пробежал новый смешок. Студенты обожали, когда преподаватели чуть-чуть приоткрывали завесу своей обычной, «домашней» жизни. Особенно когда речь шла о Златогриве — вокруг него и так ходило столько слухов, что любая крупица правды казалась драгоценностью.

— Митрич передаёт вам поклон, Вениамин Елисеевич, — отозвался Глеб, и его голос, тоже усиленный магией — но не криком, а лёгким резонансом воздуха, — прозвучал чисто и ясно. — И интересуется, не найдётся ли у Академии пары лишних веников для банника. Говорит, в прошлом году вы обещали, а банник до сих пор парится старым, и тот уже лысый.

Смех стал громче. Даже Доброгнева Пламенная улыбнулась — а это было зрелище, потому что, когда улыбалась Доброгнева, в радиусе метра от неё становилось теплее на пару градусов.

Ректор Мокрец усмехнулся в усы — роскошные, седые, чуть пожелтевшие от времени и магических экспериментов — и кивнул.

— Веники будут, — пообещал он. — Передайте Митричу и баннику, что Академия помнит о своих союзниках из мира духов. А теперь, — он обвёл взглядом студентов, — прошу всех в аудитории. Первый учебный день объявляю открытым. И помните: если вы что-то взорвали — позовите преподавателя. Если преподаватель взорвался — зовите меня. Если взорвался я — значит, эксперимент прошёл удачно.

Под новый взрыв смеха и жидкие аплодисменты студенты потянулись к входам в башни. Первокурсники шли неуверенно, озираясь и хватаясь друг за друга, старшекурсники — вальяжно, с видом хозяев жизни. Несколько ведьмочек с факультета Зельеварения демонстративно прошли мимо Глеба, покачивая бёдрами и бросая многозначительные взгляды. Злата Огнева, проходя, шепнула:

— Доброе утро, профессор. Вы сегодня особенно... — она сделала паузу, подбирая слово, — ...вдохновляете.

И пошла дальше, оставляя за собой лёгкий запах горелого сахара — её личный магический шлейф.

Глеб проводил её взглядом, в котором читалась смесь профессиональной усталости и лёгкого веселья, и направился к восточному крылу, где располагалась аудитория 307.

---

Аудитория 307 была старой, с высокими сводчатыми потолками, потемневшими от времени дубовыми партами и особой, только ей присущей атмосферой. Пахло мелом, старой бумагой, совсем чуть-чуть — озоном от защитных рунных кругов, вплетённых в стены ещё при прошлом ремонте, и чем-то неуловимым — не то старыми книгами, не то пролитыми когда-то зельями, не то временем, которое здесь текло немного иначе.

Стены были украшены гобеленами с изображениями великих магов-универсалов прошлого. Ближе к окну висел гобелен с Аглаидой Многоликой — легендарной магессой XII века, которая, по преданию, могла одновременно управлять всеми четырьмя стихиями, а в свободное время вышивала крестиком карты звёздного неба. Рядом — Ведагор Соединитель, первый маг, сумевший слить Воду и Огонь без взрыва. На гобелене он был изображён с таким выражением лица, словно сам не верил, что у него получилось.

Парты стояли амфитеатром, поднимаясь от кафедры к задней стене. Каждая парта была покрыта резьбой — не простой, а магической. Если провести пальцем по нужному завитку, можно было активировать слабое освещение, подогрев столешницы или вызов духа-консультанта (правда, дух был древний, сварливый и помнил только материал столетней давности, так что студенты предпочитали им не пользоваться).

Первый курс «Комбинированной реальности» уже сидел на местах. Двадцать четыре человека — маги и магессы, лучшие из лучших, прошедшие жесточайший отбор. И, судя по выражениям лиц, уже начавшие понимать, что быть «лучшим из лучших» в Академии — это примерно как быть самым быстрым зайцем в стае волков.

Глеб окинул группу быстрым профессиональным взглядом.

В первом ряду, прямо перед кафедрой, сидел серьёзный парень в очках с толстыми линзами — явно будущий отличник, который будет записывать каждое слово, включая «э-э-э» и «как бы». Тетрадь перед ним уже была открыта, перо — зачарованное, самопишущее, явно недешёвое — зависло над страницей в ожидании. Рядом с ним ёрзала девушка с огненно-рыжими волосами, собранными в два хвоста, которые при каждом её движении вздрагивали и, кажется, слегка дымились. На тыльной стороне её ладони Глеб заметил свежий ожог — видимо, пыталась колдовать что-то до начала занятий.

Чуть дальше сидел парень с землистым цветом лица и руками, испачканными в чём-то, похожем на глину. Он нервно тёр ладони о мантию, оставляя коричневые разводы. Маг Земли, явно из семьи потомственных гончаров или строителей — такие всегда пачкаются, потому что магия у них идёт через прикосновение к материалу.

На третьем ряду расположилась компания из трёх девушек, которые явно уже успели подружиться за те пять минут, что прошли с конца линейки. Одна — блондинка с неестественно голубыми волосами (Вода, причём сильная — такой оттенок говорит о глубокой связи со стихией), вторая — брюнетка с острыми чертами лица и вечно прищуренными глазами (Воздух, судя по тому, как она чуть покачивалась, словно слушая неслышимую музыку), третья — шатенка с веснушками и добродушным круглым лицом (Земля, и, кажется, из семьи фермеров — у неё под ногтями была земля, которую не брала даже магическая чистка).

И у окна, особняком, сидела она.

Аглая Ручьёва.

Глеб сразу понял, что это она, даже не глядя в список. Девушка была бледна до прозрачности, с лёгким зеленоватым отливом кожи, который появлялся только при определённом освещении. Волосы — длинные, до пояса, цвета морской волны в пасмурный день, с вплетёнными в них крошечными ракушками и, кажется, кусочками кораллов. Глаза — большие, чуть раскосые, цвета аквамарина, с вертикальными зрачками, которые то сужались, то расширялись в зависимости от освещения.

Она сидела, нервно теребя край мантии — обычной, первокурснической, серой с синей оторочкой факультета Воды, — и смотрела в окно с таким видом, словно мечтала оказаться где-нибудь на дне океана, где нет ни людей, ни лекций, ни необходимости притворяться, что тебе удобно сидеть на стуле с рыбьим хвостом, который у тебя отрастает при полной луне.

«Ручьёва. Русалочий род», — отметил про себя Глеб, вспоминая всё, что знал об этой семье. Ручьёвы были известной магической династией с давними связями с водными сущностями. Говорили, что их прабабка вышла замуж за речного духа, и с тех пор в каждом поколении рождалась хотя бы одна девочка с сильной русалочьей кровью. Такие дети обладали огромной силой в магии Воды, но и проблем у них было немало — от аллергии на сухой воздух до необходимости раз в неделю проводить хотя бы час полностью погружёнными в воду, иначе кожа начинала трескаться.

На задней парте, в самом углу, развалился ещё один персонаж, на котором взгляд Глеба задержался чуть дольше.

Парень лет восемнадцати, с ленивым, чуть надменным выражением лица, которое ясно говорило: «Я здесь, потому что папа заплатил, и мне на всё плевать». Одет он был не в стандартную мантию первокурсника, а в дорогой, явно сшитый на заказ костюм из тёмно-зелёного сукна с серебряными пуговицами. На пальце поблёскивал перстень с крупным изумрудом — не просто украшение, а магический накопитель, и очень мощный.

Радим Громов. Сын советника по связям с нечистью при Магическом Совете. Блатной студент, о котором Глеба предупредили заранее. «Способный, но ленивый, — гласила характеристика из приёмной комиссии. — Магический потенциал выше среднего, стихия — Земля. Рекомендовано: не давать поблажек, но и не провоцировать на конфликт. Отец — человек влиятельный и злопамятный».

Радим встретил взгляд Глеба и демонстративно зевнул, прикрывая рот ладонью с перстнем.

Глеб мысленно поставил галочку в графе «будет проблемой» и начал занятие.

---

— Доброе утро, — произнёс Глеб, становясь за кафедру.

Кафедра была старинная, дубовая, с резными ножками в виде грифонов. На ней лежал журнал группы, кусок мела (обычного, не магического — Глеб предпочитал писать от руки) и странный предмет, похожий на спутанный клубок медной проволоки. Это был артефакт-регистратор, фиксирующий все магические выбросы в аудитории — страховка на случай, если кто-то из студентов решит, что он умнее преподавателя и может повторить заклинание самостоятельно.

Голос Глеба звучал негромко, но акустика аудитории, настроенная ещё прапрадедом нынешнего ректора, разносила каждое слово до самых задних парт, делая его объёмным и чуть бархатистым.

— Меня зовут Глеб Златогрив. Я маг-универсал высшей категории, и в ближайший год я буду учить вас тому, что магия — это не набор заклинаний. Магия — это мысль. Образ. Умение видеть мир не таким, какой он есть, а таким, каким вы хотите его сделать.

Студенты замерли. Парень в очках на первой парте — Глеб мысленно окрестил его Ботаник — уже строчил в тетради, и самопишущее перо летало над страницей с такой скоростью, что бумага дымилась.

— Вы все прошли начальную подготовку, — продолжал Глеб. — Вы знаете, к какой стихии склонны. Кто-то из вас — Огонь. Кто-то — Вода. Кто-то — Воздух или Земля. Некоторые, возможно, чувствуют связь с двумя стихиями — это редкость, но не аномалия. Однако настоящая магия универсала, — он сделал паузу, обводя взглядом аудиторию, — это умение сочетать несочетаемое. Заставлять стихии работать вместе, а не друг против друга.

Он вытянул правую руку ладонью вверх. Над ней мгновенно сформировался шар Воды — прозрачный, переливающийся, размером с яблоко. Внутри шара плавала крошечная золотая рыбка — чисто эстетический элемент, который Глеб добавил, потому что студентам нравилось.

— Вода, — прокомментировал он. — Текучая, податливая, охлаждающая.

Затем он вытянул левую руку. Над ней зажёгся шар Огня — ало-золотой, жаркий, дрожащий от сдерживаемой силы. Внутри этого шара плясала крошечная саламандра, сотканная из чистого пламени.

— Огонь. Яростный, разрушительный, согревающий.

Аудитория затаила дыхание. Даже Радим Громов на задней парте перестал зевать и чуть подался вперёд.

— По отдельности это просто стихии. Красивые, полезные, но ограниченные своей природой. А теперь...

Глеб медленно свёл руки вместе. Шары двинулись навстречу друг другу. Саламандра в Огненном шаре заметалась, почуяв Воду, рыбка в Водяном шаре замерла, ощутив жар.

— Смотрите внимательно. Я не гашу Огонь Водой. Я не испаряю Воду Огнём. Я предлагаю им... сотрудничество.

Шары соприкоснулись.

В обычных обстоятельствах это привело бы к взрыву, шипению и облаку пара. Но Глеб Златогрив был магом-универсалом, и его магия работала иначе. Вода и Огонь не боролись друг с другом — они текли, сплетались, проникали друг в друга, создавая нечто третье.

Над ладонями Глеба возникла густая, молочно-белая дымка, подсвеченная изнутри мягким золотистым светом. Туман клубился, переливался, в нём угадывались очертания и рыбки, и саламандры, которые теперь плавали вместе, как старые друзья.

— Магический туман, — произнёс Глеб. — Абсолютно безопасный, если контролировать процесс. Он не обжигает, не мочит, не мешает дышать. Он просто... есть. Красивый, загадочный и совершенно бесполезный в бою, если только вы не хотите устроить врагу романтическое свидание.

По аудитории пробежал смешок.

— Но, — продолжил Глеб, и его голос стал чуть серьёзнее, — этот туман — основа для десятков более сложных заклинаний. От защитной завесы до боевого «кипящего облака», которое может обварить противника, не задев союзников. Комбинация стихий открывает возможности, недоступные чистым магам. И именно этому я буду вас учить.

Он погасил туман — рыбка и саламандра, мигнув на прощание, исчезли, — и обвёл взглядом аудиторию, остановившись на Аглае Ручьёвой.

— Прежде чем мы начнём теорию, я хочу провести небольшую демонстрацию с участием студента. Аглая Ручьёва, подойдите, пожалуйста, к демонстрационному столу.

Аглая вздрогнула так, словно её ударили молнией. Бледная кожа стала совсем белой, на скулах проступил зеленоватый оттенок — признак сильного волнения у русалочьих полукровок.

— Я? — пискнула она.

— Вы, — подтвердил Глеб с ободряющей улыбкой. — Не бойтесь, я просто покажу, как Вода взаимодействует с другими стихиями. Вы — сильный маг Воды, я это чувствую даже отсюда. Идеальный кандидат.

Аглая поднялась, и Глеб заметил, что она двигается немного иначе, чем обычные люди — более плавно, текуче, словно перетекает с места на место, а не идёт. Ещё один признак русалочьей крови.

Она подошла к демонстрационному столу — массивному сооружению из чёрного камня, покрытому защитными рунами, — и встала рядом с Глебом. Её руки дрожали, она сжимала и разжимала пальцы, и Глеб заметил, что между пальцами у неё тонкие, почти прозрачные перепонки — ещё одно наследство водных предков.

— Успокойтесь, — сказал он негромко, так, чтобы слышала только она. — Всё, что от вас требуется, — просто стоять и быть собой. Ваша магия — это часть вас. Я просто покажу, как она резонирует с моей.

Аглая кивнула, но дрожать не перестала.

— Итак, — Глеб снова обратился к аудитории. — Сейчас я создам небольшое облако тумана, и вы увидите, как оно реагирует на присутствие сильного мага Воды. Обратите внимание на то, как туман будет тянуться к Аглае. Это естественное свойство — магия стремится к родственной стихии, как река стремится к морю.

Он снова вытянул руки и создал туман — на этот раз поменьше, размером с футбольный мяч. Молочно-белое облако заклубилось над его ладонями, подсвеченное золотом изнутри.

— Красиво, — прошептала Аглая, и её глаза — аквамариновые, с вертикальными зрачками — загорелись искренним восхищением.

И в этот момент всё пошло не по плану.

Глеб Златогрив, маг-универсал высшей категории, преподаватель с пятилетним стажем и человек, который однажды голыми руками остановил разбушевавшегося водяного змея в Крыму, не учёл одной простой вещи.

Аглая Ручьёва не просто была сильным магом Воды. Она была русалкой. Не полностью, но достаточно, чтобы её магия работала иначе, чем у обычных магов. Русалки не колдуют заклинаниями — они просто чувствуют воду, тянутся к ней, сливаются с ней на каком-то глубинном, инстинктивном уровне.

Когда Аглая увидела туман — красивый, клубящийся, состоящий из мельчайших капелек воды, подсвеченных огнём, — её магия отреагировала раньше, чем мозг успел сказать «стоп».

Она потянулась к туману. Не руками — всей своей сутью. Её собственная Вода, свежая, необученная, но чудовищно сильная, рванулась навстречу заклинанию Глеба, как приливная волна.

Туман дрогнул.

Расширился.

И за долю секунды заполнил всю аудиторию плотной, влажной, липкой дымкой, в которой невозможно было ничего разглядеть дальше собственного носа.

— Ой, — пискнула Аглая.

Глеб мгновенно погасил заклинание — раз, и туман исчез, словно его и не было.

Но последствия остались.

Туман осел росой. Росой на всём. На партах, превратившихся в маленькие озёра. На мантиях студентов, которые теперь выглядели так, словно их владельцы только что вылезли из бассейна. На волосах, с которых капало. На конспектах — парень в очках с ужасом смотрел на свою тетрадь, где чернила расплылись в бесформенное синее пятно. На гобеленах — Аглаида Многоликая теперь выглядела так, словно она Многоликая Утопленница.

Влажность в помещении скакнула до уровня бани в час пик. С потолка капало. На полу образовались лужи. Воздух стал тяжёлым, влажным, пахнущим озоном и чем-то неуловимо морским — солью, водорослями, далёким океаном.

И посреди внезапно промокшей аудитории раздался тихий, но отчётливый звук.

Ик.

Аглая Ручьёва прижала ладони ко рту. Её щёки, до того бледные, залились густым, почти свекольным румянцем, который у русалочьих полукровок выглядел особенно странно — словно на белом мраморе расцвели розы.

Ик.

На этот раз громче. И вместе со звуком из её рта вылетел маленький, идеально круглый мыльный пузырь. Он поднялся к потолку, сверкнул радужными переливами, отразив свет магических светильников, и лопнул, оставив после себя крошечную капельку воды на носу парня в очках.

Аудитория взорвалась смехом.

— Ого, Ручьёва пузыри пускает! — радостно завопил кто-то с задней парты. Кажется, Радим Громов — его ленивый голос теперь звучал заинтересованно и злорадно.

Ик. Новый пузырь. Побольше. Ик. Ещё один. Ик-ик-ик. Целая гроздь маленьких пузырьков, которые разлетелись по аудитории, как стайка светящихся медуз.

— Ручьёва, ты чего, рыба, что ли? — крикнул кто-то, и смех стал громче.

Аглая, казалось, готова была провалиться сквозь пол. Её глаза наполнились слезами — морской водой, если быть точным, потому что обычные слёзы у русалок не текут, — и она судорожно прижимала ладони к губам, пытаясь сдержать икоту.

Ик.

Пузырь размером с кулак вылетел из-под её ладоней, пролетел через всю аудиторию по красивой дуге и с мягким «чпок» лопнул прямо на лысине студента, который умудрился заснуть на задней парте, несмотря на шум.

Студент — крупный парень с факультета Земли, который, видимо, решил, что первая лекция — отличное время для сна, — подскочил с воплем:

— Что за?! Я не сплю! Я медитирую!

Аудитория зашлась новым приступом хохота. Даже Радим Громов смеялся — а это, учитывая его вечно скучающее выражение лица, было достижением.

Глеб Златогрив, маг-универсал, красавец и почти что легенда Академии, стоял посреди мокрой аудитории, смотрел на свою икающую и пускающую пузыри студентку и думал только об одном:

«Митрич, старая ты кочерга. Если бы не твоя беседка, я бы пришёл вовремя и успел бы проверить аудиторию на магический фон. И тогда русалка с аллергией на учебный туман не превратила бы мою первую лекцию в аквапарк».

Вслух же он сказал совершенно другое — спокойно, с той особой преподавательской интонацией, которая работала даже на самых буйных студентах:

— Ручьёва, спокойно. Дышите носом. Представьте себе сухой песок. Пустыню. Очень много пустыни. И кактусы. Кактусы — они сухие. У них иголки. Они не любят воду. Представьте, что вы — кактус.

Ик.

Пузырь. Больше предыдущего.

— Или нет, — быстро поправился Глеб. — Не кактус. Представьте, что вы... камень. Сухой, тёплый камень на солнце. Камни не икают. Камни не пускают пузыри. Камни просто лежат и греются.

Аглая зажмурилась, явно пытаясь представить себя камнем. Её лицо приняло выражение крайней сосредоточенности, смешанной с паникой.

Ик.

Маленький пузырёк. Потом ещё один. И ещё.

— Не помогает, — прошептала она, и в голосе её звенели слёзы.

Глеб вздохнул и принял решение. Он подошёл к Аглае, положил руку ей на плечо и мягко, но уверенно развернул к двери.

— Лазарет, — сказал он негромко. — Целительское крыло, третий этаж, кабинет Марфы Васильевны. Скажете — профессор Златогрив прислал, магический резонанс, русалочья икота с пузырями. Марфа Васильевна знает, что делать. Она с такими случаями работает со времён, когда я ещё сам был студентом.

Аглая кивнула, не отрывая ладоней от рта, и бросилась к двери, оставляя за собой дорожку из маленьких пузырьков, которые лопались с тихим перезвоном.

Дверь за ней закрылась. В аудитории повисла тишина — мокрая, пахнущая морем и немного стыдная.

Глеб медленно повернулся к группе.

— Итак, — произнёс он ледяным тоном, который, впрочем, слегка подпортила капля воды, упавшая с потолка прямо ему на нос. — Только что вы все стали свидетелями того, что называется «магический резонанс». Это когда неконтролируемая сила одного мага взаимодействует с заклинанием другого мага. Эффект может быть разным — от лёгкого увлажнения воздуха до полного разрушения здания. Нам повезло — мы отделались мокрыми партами и испорченными конспектами.

Он обвёл аудиторию взглядом, который обещал много интересного в будущем.

— Домашнее задание на следующий раз: написать эссе на тему «Почему нельзя пытаться повторить заклинание преподавателя, не разобравшись в его структуре». Объём — три листа. От руки. Магические перья разрешены, но проверять буду лично. Вопросы?

Парень в очках поднял руку.

— Профессор, а что будет с Ручьёвой? Она... ну... это лечится?

Глеб позволил себе лёгкую улыбку.

— Лечится. Марфа Васильевна поставит её на ноги. Или на хвост. Смотря что у неё отрастёт к тому моменту. А теперь — все свободны. И постарайтесь не поскользнуться в коридоре. Полы сегодня особенно мокрые.

Студенты, всё ещё посмеиваясь и обсуждая произошедшее, потянулись к выходу. Радим Громов, проходя мимо Глеба, бросил:

— Интересная у вас методика, профессор. Мне нравится.

И вышел, насвистывая что-то разухабистое.

Глеб остался в пустой, мокрой аудитории один. Он посмотрел на гобелен с Аглаидой Многоликой, с которой всё ещё капало, на лужи на полу, на расплывшиеся чернила на партах — и тяжело вздохнул.

Первый учебный день начался.

Впереди был целый год. И, судя по тому, как всё начиналось, Митрич со своей беседкой будет меньшей из его проблем.

Глава 2. Банник и налоговая инспекция

Четверг в Высшей Академии Магии имени Световида начинался так же, как и любой другой день — с хаоса, магии и отчаянных попыток студентов сделать вид, что они готовились к занятиям.

Солнце только-только выползло из-за шпиля Башни Огня, окрасив внутренний двор в розовато-золотистые тона, а студенческий городок уже гудел, как улей, в который кто-то запустил шмеля-переростка.

В коридорах восточного крыла творилось то, что старожилы называли «утренним безумием». Первокурсники носились с выпученными глазами, пытаясь найти нужные аудитории и путаясь в переходах, которые, как известно, в Академии имели привычку меняться местами раз в две недели — исключительно для поддержания студентов в тонусе. Третьекурсники вальяжно шествовали по коридорам, делая вид, что их не касается вся эта суета, хотя на самом деле они сами ещё вчера не могли найти дорогу в столовую. А где-то на четвёртом этаже, в кабинете декана Воздуха, уже назревала гроза — Ярополк Ветров обнаружил, что кто-то наложил на его любимый барометр заклинание, заставляющее его предсказывать только «осадки в виде лягушек».

Глеб Златогрив проснулся в семь утра, что для преподавателя, у которого первая пара в шестнадцать ноль-ноль, было почти подвигом.

Проснулся он не сам — его разбудил Митрич.

Дворовой, судя по всему, решил, что раз уж Глеб пообещал переставить столб беседки, то можно начинать напоминать об этом с самого утра. Каждый день. Всеми доступными способами.

Сегодняшний способ был особенно изобретательным: Митрич забрался на подоконник спальни и начал методично, с интервалом ровно в тридцать секунд, стучать коготком по стеклу. Не сильно, но достаточно, чтобы звук проникал в самый мозг и выгрызал оттуда остатки сна.

Тук.

Пауза.

Тук.

Пауза.

Тук.

Глеб открыл глаза и уставился в потолок, на котором медленно вращались рунные круги — наследие бабушки, защита от ночных кошмаров и непрошеных гостей из тонкого мира. Круги были красивые, серебристо-голубые, и обычно успокаивали. Сегодня они раздражали.

Тук.

— Митрич, — произнёс Глеб в потолок, не поворачивая головы. — Если ты сейчас же не перестанешь, я не переставлю столб на полвершка. Я переставлю его на вершок в другую сторону. Назло.

Стук прекратился. Наступила тишина — тяжёлая, обиженная, полная невысказанных претензий.

Глеб вздохнул, сел на кровати и провёл рукой по волосам, которые после сна всё равно выглядели так, словно он только что вышел из салона магической красоты. Это было его проклятие и благословение одновременно — выглядеть хорошо в любой ситуации, даже когда ты только что проснулся и хочешь убить своего дворового.

— Столб переставлю в воскресенье, — сказал он громко, зная, что Митрич слышит. — Дай мне дожить до выходных без твоих утренних концертов.

Из-за двери донёсся звук, похожий на фырканье. Митрич выражал скепсис, но соглашался на отсрочку.

Глеб встал, сделал несколько разминочных движений — магу-универсалу нужно держать тело в тонусе, магия магией, а физическая форма ещё никому не мешала, — и направился в ванную.

Ванная в доме Златогрива была отдельным произведением магического искусства. Бабушка Ульяна, будучи магом-универсалом старой школы, считала, что утренние процедуры должны быть не просто гигиеническими, но и ритуальными. Поэтому зеркало здесь было зачаровано на «честное отражение» — оно показывало не то, что ты хочешь видеть, а то, что есть на самом деле, но делало это мягко, с заботой. Сегодня оно показало Глебу его лицо — по-прежнему красивое, с чёткими чертами и тёмно-синими глазами с золотыми искрами, — но добавило лёгкую тень под глазами и надпись в углу: «Вы устали. Выпейте чаю с мятой».

— Спасибо, — пробормотал Глеб зеркалу и пошёл чистить зубы.

Зубной порошок был особым — с толчёным корнем аира и капелькой лунной эссенции. После него дыхание становилось свежим на весь день, а мелкие духи, вроде зубных фейри (которые на самом деле были не милыми созданиями с крылышками, а вредными крошечными существами, обожающими запутывать волосы по ночам), держались подальше.

Умывшись и одевшись — сегодня он выбрал тёмно-зелёную мантию с серебряным кантом, более свободную, чем обычно, потому что факультатив по Духоведению предполагал много движения, — Глеб спустился на кухню.

Кухня встретила его запахом свежезаваренного чая и лёгким ароматом выпечки. Это означало, что Митрич, несмотря на утреннюю выходку, всё-таки был в хорошем расположении духа. Или просто хотел задобрить Глеба перед новыми требованиями.

На столе стоял поднос с завтраком: чайник с травяным сбором (мята, зверобой, чуть-чуть мелиссы — успокаивающий, но бодрящий), тарелка с творогом, политым мёдом, и свежая булка, которую Митрич явно стащил у академической кухни, потому что такие пекли только там — с корочкой, посыпанной магическими семенами, которые слегка светились в темноте.

— Спасибо, — сказал Глеб, садясь за стол.

Из угла кухни донеслось довольное ворчание. Митрич сидел на своей любимой табуретке — низенькой, специально для него сделанной, — и делал вид, что перебирает какие-то травы. На самом деле он просто хотел быть рядом, но не признавался в этом.

— Вкусная булка, — добавил Глеб, откусывая кусок. — Скажи Спиридону спасибо.

Митрич фыркнул. С домовым Академии у него были сложные отношения — смесь профессионального уважения и бытовой ревности. Спиридон считал Митрича «деревенщиной», Митрич считал Спиридона «столичным выскочкой». Но булки друг у друга таскали регулярно, что говорило о глубинном взаимопонимании.

После завтрака Глеб проверил расписание на день. Утром — свободное время, которое он планировал потратить на проверку эссе, написанных студентами после случая с туманом. Днём — обед с ректором (Вениамин Мокрец хотел обсудить «кое-какие вопросы», что обычно означало, что он опять что-то натворил в своём кабинете и нужна помощь с уборкой). А вечером — факультатив «Духоведение» и визит к баннику.

Глеб посмотрел на последний пункт расписания и мысленно вздохнул. Банник Степан Парнасович был существом прекрасным, но своеобразным. И каждый визит к нему со студентами был лотереей — то ли всё пройдёт мирно, то ли кто-то выйдет из сауны с приклеившимся к спине дубовым листом или с паром из ушей в прямом смысле.

А учитывая, что в группе был Радим Громов...

Глеб допил чай и отправился проверять эссе. Нужно было морально подготовиться к вечеру.

---

Кабинет Глеба Златогрива находился на третьем этаже восточного крыла, в конце коридора, который студенты между собой называли «Аллея Вздохов» — потому что именно здесь они стояли в очереди на пересдачу, вздыхая и трясясь от страха.

Кабинет был небольшим, но уютным. Стены, обшитые тёмным деревом, были увешаны полками с книгами, свитками и странными артефактами, происхождение которых Глеб иногда и сам не мог вспомнить. У окна стоял массивный дубовый стол, на котором царил творческий беспорядок: стопки студенческих работ, несколько зачарованных перьев, которые лениво плавали в воздухе, ожидая команды, чернильница с вечно меняющими цвет чернилами (подарок от благодарного алхимика) и кружка с остывшим чаем, в которой, если присмотреться, плавала крошечная золотая рыбка — иллюзия, которую Глеб создал однажды от скуки и так и не развеял.

На подоконнике грелся в лучах утреннего солнца фамильяр — старый, облезлый кот по имени Филимон. Филимон не был магическим существом в полном смысле слова. Он был просто котом, которого Глеб подобрал пять лет назад на заднем дворе Академии, мокрого, голодного и злого на весь мир. Но за пять лет жизни с магом-универсалом Филимон пропитался магией настолько, что приобрёл некоторые... особенности. Например, он мог становиться невидимым, когда хотел спать и не хотел, чтобы его трогали. Или левитировать на небольшую высоту, чтобы дотянуться до особо вкусного куска на столе. Или смотреть на студентов с таким выражением, словно он читает их мысли и крайне не одобряет прочитанное.

Сейчас Филимон спал, свернувшись в клубок, и его хвост лениво подёргивался во сне, сбивая с подоконника мелкие пылинки.

Глеб сел за стол, взмахнул рукой — и стопка эссе, лежавшая перед ним, сама собой разделилась на две части: те, что выглядели прилично, и те, что выглядели так, словно их писали в последнюю ночь перед сдачей, рыдая и заклиная чернила не растекаться.

Он взял первое эссе из «приличной» стопки.

Ведамир Рудов, факультет Воздуха, группа 1-А.

Анализ магического резонанса на примере инцидента с магическим туманом от 1 сентября 2026 года

Глеб хмыкнул. Ведамир, как всегда, подошёл к делу с научной основательностью. Эссе было на пять листов, с диаграммами, схемами и ссылками на труды известных магов-теоретиков. В нём подробно разбиралось, почему попытка необученного мага Воды взаимодействовать с комбинированным заклинанием привела к неконтролируемому выбросу, как этого можно было избежать и какие меры предосторожности следует предпринимать в будущем.

В конце была приписка:

P.S. Профессор, я провёл расчёты и пришёл к выводу, что если бы Аглая Ручьёва находилась на расстоянии не менее 2,3 метра от демонстрационного стола, резонанс был бы на 67% слабее. Возможно, стоит учитывать это при планировании рассадки студентов с сильной стихийной предрасположенностью. P.P.S. Надеюсь, с Аглаей всё в порядке. Передайте ей, что её пузыри были очень красивыми, хотя и неуместными с академической точки зрения.

Глеб улыбнулся и поставил оценку «Отлично» с припиской: «За научный подход и человеческое отношение. Расчёты проверю позже».

Следующее эссе было от Зоряны Искровой.

Зоряна Искрова, факультет Огня, группа 1-Б.

Почему я никогда не буду пытаться повторить заклинание профессора Златогрива (хотя оно было очень красивое и я очень хотела).

Эссе было написано на трёх листах, почерком прыгающим и эмоциональным, с восклицательными знаками через каждые два предложения.

«Во-первых, профессор Златогрив — маг-универсал высшей категории, а я только учусь! И хотя мне КАЖЕТСЯ, что я всё поняла и могу повторить, на самом деле я не могу! Потому что у меня нет такого контроля! И я не хочу, чтобы у меня из ушей пошёл пар или что-то в этом роде! Хотя пар из ушей — это, наверное, прикольно, но только если ты маг Воды, а я маг Огня, у меня из ушей пошёл бы дым, а это уже не прикольно, а пожарная тревога!.

Глеб потёр переносицу, сдерживая смех, и продолжил чтение.

Во-вторых, я поняла, что магия — это не просто «захотел и сделал». Это как... как готовить сложное блюдо! Нельзя просто взять и бросить всё в котёл, нужно знать последовательность, температуру, время! Иначе получится не суп, а взрыв! А взрыв на кухне — это плохо, мне мама говорила!.

В-третьих, я обещаю, что буду внимательно слушать профессора Златогрива и не пытаться повторять за ним, пока он не скажет «можно». Даже если очень хочется. Даже если кажется, что я всё поняла. Даже если другие студенты говорят «да ладно, чего ты боишься». Я не боюсь! Я проявляю разумную осторожность!

В конце эссе была приписка:

P.S. Профессор, а правда, что вы однажды остановили водяного змея голыми руками? Расскажите, пожалуйста, на следующей лекции! Очень интересно! P.P.S. Ваша мантия сегодня была особенно красивой. Это комплимент, а не попытка подхалимажа. Хотя, может, и попытка. Но искренняя!!!

Глеб покачал головой, улыбаясь, и поставил оценку «Хорошо» с комментарием: «За искренность, самоиронию и правильные выводы. Про водяного змея — возможно, расскажу. Про мантию — спасибо».

Он взял следующее эссе и замер.

Радим Громов, факультет Земли, группа 1-А (условно).

Почему инцидент с туманом не повторится лично со мной

Эссе занимало ровно полторы страницы и было написано идеальным каллиграфическим почерком — явно зачарованным пером, которое само выводило буквы.

Инцидент с магическим туманом, произошедший на лекции профессора Златогрива, является показательным примером недостаточной подготовки студентов и отсутствия должного контроля со стороны преподавательского состава. Как сын советника по связям с нечистью, я с детства знаком с основами магической безопасности и могу с уверенностью заявить, что подобное не произошло бы, если бы:

1. Студентка Ручьёва заранее предупредила о своей повышенной чувствительности к комбинированным заклинаниям.

2. Профессор Златогрив провёл предварительное тестирование аудитории на магический фон.

3. В Академии существовал чёткий регламент проведения демонстрационных опытов с участием студентов.

Что касается лично меня — я никогда не окажусь в подобной ситуации, поскольку:

а) Я маг Земли, а не Воды, и моя стихия менее подвержена резонансным колебаниям.

б) Я обладаю достаточным контролем, чтобы не допустить неконтролируемого выброса.

в) Я всегда оцениваю риски, прежде чем действовать.

Вывод: инцидент является досадным недоразумением, которое можно было предотвратить при более тщательной организации учебного процесса.

Глеб прочитал эссе дважды. Потом ещё раз. Потом отложил его в сторону, взял кружку с чаем, сделал глоток, посмотрел на рыбку в кружке, словно ища у неё поддержки, и снова взял эссе.

На полях он написал:

Господин Громов. Ваше эссе демонстрирует отличное знание бюрократического языка и полное непонимание сути магии. Магия — это не регламент. Магия — это живая сила, которая не спрашивает разрешения, прежде чем отреагировать на родственную стихию. Что касается вашей уверенности в собственном контроле — рекомендую вам посетить факультатив по Духоведению. Возможно, практическое знакомство с духами поможет вам понять, что не всё в этом мире подчиняется правилам и инструкциям. Оценка — удовлетворительно. За грамотность.

Он отложил эссе и подумал, что сегодняшний факультатив будет особенно интересным.

---

В двенадцать тридцать Глеб спустился в столовую Академии.

Столовая была местом особенным. Она занимала целое крыло первого этажа главного корпуса и представляла собой огромный зал с высокими сводчатыми потолками, расписанными сценами из магической истории. На одной фреске Световид создавал четыре стихии из первозданного хаоса. На другой — великий маг Ведагор Соединитель впервые соединял Огонь и Землю - получалась магма. На третьей — легендарная магесса Аглаида Многоликая вышивала карту звёздного неба, а вокруг неё танцевали духи стихий.

Пол в столовой был выложен плиткой, которая меняла цвет в зависимости от времени суток и настроения студентов. Сегодня она была тёплого терракотового оттенка — значит, студенты в целом были довольны жизнью, хотя где-то на задворках уже зрело недовольство (плитка у дальнего угла слегка позеленела).

Обеденные столы были длинными, дубовыми, с магическими подогревом столешницы, чтобы еда не остывала. Вдоль стен стояли раздаточные линии, где трудились не повара-люди, а специально обученные домовые — маленькие, юркие существа в белых колпаках, которые сновали туда-сюда с подносами, кастрюлями и поварёшками.

Главным на кухне был домовой Спиридон — тот самый, что когда-то жил в подвале восточного крыла, а теперь царствовал в столовой. Спиридон был существом старым, ворчливым, с седой бородой до пояса и глазами, которые видели всё — кто недомыл тарелку, кто пытался стащить лишнюю булку, кто накладывал заклинание на еду, чтобы она была вкуснее (это запрещалось, потому что один студент однажды так перестарался, что его суп начал петь арии из опер, и пришлось вызывать специалиста по снятию чар).

Глеб нашёл ректора за угловым столиком — тем самым, который традиционно занимал преподавательский состав, когда хотел пообедать в тишине, подальше от студенческого гвалта.

Вениамин Мокрец сидел, сгорбившись над тарелкой с ухой, и вид у него был такой, словно он только что пережил маленький апокалипсис. Его седые волосы торчали ещё более хаотично, чем обычно, а на мантии красовалось свежее пятно, подозрительно напоминающее чернильное.

— Вениамин Елисеевич, — произнёс Глеб, садясь напротив. — Выглядите так, словно на вас упал шкаф с отчётами.

Ректор поднял на него глаза цвета грозового моря и тяжело вздохнул.

— Хуже, Глеб. Гораздо хуже. На меня упал шкаф с артефактами. В буквальном смысле.

Глеб приподнял бровь.

— Как?

— Я искал старый амулет, который, по легенде, может находить потерянные носки, — ректор сказал это так, словно речь шла о поиске философского камня. — У меня пропал любимый носок. С вышитым осьминогом. Жена подарила. Я перерыл весь кабинет, полез в шкаф, где храню старые артефакты, и... В общем, один из артефактов оказался зачарован на левитацию при прикосновении. Шкаф взлетел, перевернулся и рухнул. Прямо на меня.

— И вы... выжили? — уточнил Глеб, стараясь сохранять серьёзное выражение лица.

— Я маг Воды восьмидесятого уровня, — с достоинством ответил ректор. — Я создал водяной щит. Но щит был... не совсем удачный. Вода смешалась с чернилами из разбившейся чернильницы. Поэтому теперь я выгляжу так, словно меня пожевала гигантская каракатица.

Глеб посмотрел на пятно на мантии ректора. Действительно, оно напоминало след от щупалец.

— Сочувствую, — сказал он искренне. — Носок нашли?

Ректор просиял.

— Нашёл! Он был в левом сапоге. Я его туда сам положил, чтобы не потерять. И забыл.

Глеб медленно кивнул. Это был классический Вениамин Мокрец — гениальный маг, способный управлять океанскими течениями и разговаривать с морскими змеями, но абсолютно беспомощный в бытовых вопросах.

К столику подскочил домовой в белом колпаке — молодой, юркий, с рыжей бородкой и хитрыми глазами.

— Профессор Златогрив! — протараторил он. — Вам как обычно? Борщ, гречка с грибами, компот из сухофруктов и булка с маком?

— Да, Прошка, спасибо, — кивнул Глеб.

Прошка — младший помощник Спиридона — исчез так же быстро, как появился, и через минуту перед Глебом уже стоял поднос с едой. Борщ был наваристым, с плавающим в центре островком сметаны, на котором, если присмотреться, можно было разглядеть крошечный укропный лес. Гречка дымилась, грибы в ней были явно собраны в Ведьмином бору — они слегка светились в полумраке столовой. Компот был тёмным, густым, с плавающими на дне ягодами, которые, по слухам, могли предсказывать погоду (если ягоды всплывали — к дождю, если тонули — к ветру).

— Итак, — произнёс Глеб, принимаясь за борщ, — какие «кое-какие вопросы» вы хотели обсудить?

Ректор оторвался от ухи, вытер усы салфеткой и заговорщицки понизил голос:

— Кикимора.

Глеб чуть не поперхнулся борщом.

— Простите?

— В подвале западного крыла, — продолжил ректор. — Завелась кикимора. Не спрашивай как, я сам не знаю. То ли пришла с партией старых книг из Вологды, то ли её призвал кто-то из студентов по глупости. Факт в том, что она там. И она... э-э-э... требует.

— Чего требует? — осторожно спросил Глеб.

— Кружок макраме, — с каменным лицом ответил ректор.

Повисла пауза.

— Кружок макраме, — повторил Глеб, чтобы убедиться, что не ослышался.

— Кружок макраме, — подтвердил ректор. — Она заявляет, что она не «кикимора болотная», а «бизнес-леди заброшенных локаций», и требует организовать для неё творческое пространство. С прялкой. С нитками. И чтобы студенты ходили к ней на мастер-классы. Она уже сплела занавеску из паутины и повесила её на входе в подвал. С надписью «Добро пожаловать в мир творчества».

Глеб отложил ложку и уставился на ректора.

— И что вы хотите от меня?

— Ты ведёшь Духоведение, — резонно заметил ректор. — У тебя опыт общения с духами. Сходи к ней. Поговори. Узнай, что ей на самом деле нужно. Может, она просто хочет внимания. Или новую прялку. Или чтобы её признали официальным духом Академии с занесением в реестр.

— С занесением в реестр? — переспросил Глеб, и в его голове тут же всплыло лицо Радима Громова. — Вениамин Елисеевич, у меня на факультативе есть студент, который только и мечтает, чтобы кого-нибудь куда-нибудь занести. Боюсь, если он узнает о кикиморе, он попытается выписать ей квитанцию за пользование подвалом.

Ректор побледнел.

— Не дай Световид, — прошептал он. — Кикимора и так на грани. Если ей выписать квитанцию, она может... расшалиться. А расшалившаяся кикимора — это, знаешь ли, не шутки. Она может перепутать все нитки в Академии. Все мантии распустятся. Студенты останутся голыми. Родители подадут в суд.

— Я понял, — быстро сказал Глеб. — Схожу. Поговорю. Без студента с квитанциями.

— Спасибо, — выдохнул ректор. — Ты настоящий друг, Глеб. И, кстати, как там твой дворовой? Всё ещё воюет из-за беседки?

— Всё ещё, — мрачно ответил Глеб. — Сегодня разбудил меня стуком по стеклу в семь утра.

Ректор понимающе покивал.

— Духи, — сказал он философски. — Без них скучно. С ними — весело. Но иногда хочется, чтобы было скучно.

Они доели обед в молчании, каждый думая о своих духах и о том, как с ними жить дальше.

---

Если вы думаете, что самое страшное в Высшей Академии Магии имени Световида — это боевые экзамены, где в тебя летят файерболы, или зельеварение, где одна ошибка может превратить твои волосы в щупальца, то вы глубоко заблуждаетесь.

Самое страшное в Академии — это факультативы.

Особенно факультатив «Духоведение: основы взаимодействия с домашними и природными сущностями», который вёл профессор Глеб Златогрив по четвергам, в шестнадцать ноль-ноль, в аудитории номер двенадцать подвального этажа восточного крыла.

Аудитория номер двенадцать была выбрана не случайно. Во-первых, она находилась в подвале, а духи, как известно, любят места потемнее и поближе к земле. Во-вторых, именно здесь, по легенде, лет двести назад жил академический домовой Спиридон до того, как перебрался в библиотеку (где было больше пыли, которую можно ворчать, и студентов, которых можно пугать), тот самый Спиридон, который стал шеф-поваром Академии. В-третьих, здесь было сыро, пахло старыми книгами и чем-то неуловимо грибным, что создавало идеальную атмосферу для общения с сущностями, которые в обычных аудиториях чувствовали себя «как рыба на сковородке» — цитата водяного, однажды заглянувшего на лекцию.

Стены аудитории были обшиты тёмными панелями, на которых кто-то заботливый вырезал руны защиты и благословения. Пол был каменным, холодным, но на нём лежал старый, вытертый ковёр с узором, который, если долго смотреть, начинал двигаться — змеи переплетались с цветами, а цветы превращались в птиц. Потолок был низким, сводчатым, и на нём висели старые магические светильники, которые не горели ровным светом, а мерцали, как свечи, создавая таинственную, почти ритуальную атмосферу.

Глеб Златогрив стоял у кафедры — на этот раз не дубовой резной, а простой, деревянной, с выжженными на ней обережными рунами, — и ждал, когда студенты рассядутся.

Факультатив по Духоведению был особым. На него не записывались — на него попадали. Кого-то отправлял декан «для общего развития», кого-то — родители «чтобы знал, как с домовым договариваться, а то он у нас в кладовке поселился и творог ворует», а кого-то — собственная глупость, потому что попытка призвать духа без подготовки обычно заканчивалась направлением именно на этот факультатив с пометкой «в обязательном порядке».

Сегодня в аудитории сидело человек пятнадцать — стандартный набор для четверга.

В первом ряду, как всегда, расположился Ведамир Рудов — Ботан, отличник, гордость факультета Воздуха и человек, который записывал даже шутки преподавателя, помечая их в тетради как «юмористические вставки для разрядки атмосферы». Его самопишущее перо уже висело над раскрытой тетрадью, готовое фиксировать каждое слово. Рядом с ним сидела Зоряна Искрова — огненно-рыжая, с дымящимися хвостами, в мантии, на подоле которой были вышиты языки пламени (она сама вышивала, и очень гордилась). Зоряна смотрела на Глеба с тем особым обожанием, которое свойственно студенткам, влюблённым в преподавателя, но старательно делающим вид, что это просто «академический интерес».

Чуть дальше расположилась компания из трёх девушек, уже известных как «Три Стихии». Милана Озёрская — Вода, блондинка с голубыми волосами, кожа которой сегодня отливала лёгким перламутром (признак того, что она недавно плавала). Ярина Ветрова — Воздух, брюнетка с вечно прищуренными глазами, которая то и дело поправляла волосы, словно их трепал невидимый ветер. И Любава Полевая — Земля, веснушчатая шатенка, прижимавшая к груди горшочек с землёй по имени Петрович. Петрович был не просто землёй — это была особая, ритуальная почва с родового поля Любавы, и она уверяла, что Петрович помогает ей концентрироваться. Никто не смеялся — в конце концов, у каждого мага свои причуды.

Было ещё несколько студентов с разных факультетов. Парень с факультета Огня по имени Ждан — молчаливый, с вечно хмурым лицом и руками, на которых поблёскивали крошечные чешуйки (последствия неудачного эксперимента с саламандрой). Девушка с факультета Земли — крупная, основательная, с косами, в которые были вплетены живые цветы (они цвели круглый год, потому что она подпитывала их магией). Два брата-близнеца с факультета Воздуха — худые, вертлявые, с волосами, которые вечно стояли дыбом от статического электричества.

И на задней парте, в самом углу, вальяжно развалился он.

Радим Громов.

Сын советника по связям с нечистью при Магическом Совете, блатной студент, обладатель дорогого перстня-накопителя и выражения лица, которое ясно говорило: «Я здесь, потому что папа сказал, что мне нужны зачёты, а этот факультатив, по слухам, самый лёгкий».

Одет он был, разумеется, не в стандартную мантию, а в очередной костюм, сшитый явно на заказ — на этот раз тёмно-бордовый, с золотым шитьём по вороту, которое, присмотревшись, складывалось в руны защиты. На ногах — сапоги из кожи василиска (редкая, дорогая и совершенно не подходящая для сидения в подвале вещь). В руках он вертел какое-то перо — не самопишущее, а обычное, гусиное, но с золотым наконечником.

Рядом с ним лежала тонкая кожаная папка с гербом Магического Совета. Глеб заметил её и мысленно сделал пометку: «Проконтролировать, чтобы папка не попала в сауну».

— Добрый день, — начал Глеб, и его голос, усиленный акустикой подвала, прозвучал особенно глубоко и немного зловеще. — Сегодня у нас практическое занятие. Мы пойдём в академическую сауну и познакомимся с банником.

По аудитории пробежал оживлённый шёпот. «Три Стихии» зашептались, Зоряна захлопала в ладоши, а Радим Громов на задней парте демонстративно закатил глаза.

Академическая сауна была местом легендарным. Она находилась в подвале западного крыла, рядом с котельной, и представляла собой не просто помещение с паром, а настоящий магический комплекс. Говорили, что её построили ещё в XIX веке по личному распоряжению тогдашнего ректора, который был родом из Сибири и считал, что «без бани магия не та». С тех пор сауна пережила три ремонта, два пожара (иронично), одно наводнение (ещё более иронично) и обзавелась собственным банником — духом, который следил за порядком, температурой пара и тем, чтобы никто не плескал воду на камни без спросу.

— Профессор, — поднял руку Ведамир Рудов, — а это безопасно? Я читал, что банники бывают... э-э-э... своенравными. В монографии профессора Дубравского «Духи русской бани: классификация и особенности взаимодействия» описан случай, когда банник зашвырнул неуважительного посетителя в сугроб. Голым. В январе.

— Банники, Ведамир, бывают разными, — ответил Глеб, чуть улыбнувшись. — Наш банник, Степан Парнасович, существо в целом мирное. Он ценит порядок, уважение и чтобы веники были дубовые, а не берёзовые. Берёзовые он считает «баловством для неженок». А случай с сугробом... — Глеб сделал паузу. — Это был я.

В аудитории повисла гробовая тишина.

— Вы?! — хором выдохнули «Три Стихии».

— Я, — подтвердил Глеб. — Мне было девятнадцать, я был самоуверенным третьекурсником и решил, что умнее банника. Пришёл в сауну с берёзовым веником, потому что «он мягче и приятнее пахнет». И ещё посмел сказать Степану Парнасовичу, что его дубовый веник — «пережиток прошлого».

— И что было дальше? — с горящими глазами спросила Зоряна.

— Я очнулся в сугробе за восточным крылом, — спокойно ответил Глеб. — Голый. В январе. С берёзовым веником в руке. И с полным пониманием того, что дубовый веник — это не пережиток прошлого, а священный инструмент банного духа. Больше я таких ошибок не повторял.

Студенты засмеялись. Даже Радим Громов на задней парте хмыкнул, хотя и постарался сделать вид, что ему неинтересно.

— Поэтому, — продолжил Глеб, — сегодня мы идём к Степану Парнасовичу с уважением. С правильными вениками. И с открытым сердцем. Вопросы?

Радим Громов лениво поднял руку, даже не потрудившись выпрямиться.

— Профессор, — протянул он, — а зачем нам вообще это Духоведение? Мой отец работает с духами уже тридцать лет, и он говорит, что всё это — просто пережитки прошлого. С духами нужно работать как с контрагентами. Договор, обязательства, санкции за неисполнение. Цивилизованный подход. Вот, — он похлопал по кожаной папке, — у меня с собой типовые формы договоров. Если этот ваш банник хочет, чтобы его уважали, пусть подпишет договор об оказании банных услуг. Всё прозрачно, всё по закону.

В аудитории повисла такая тишина, что стало слышно, как Петрович в горшочке у Любавы тихонько шуршит — земля реагировала на напряжение.

«Три Стихии» уставились на Радима с таким выражением, с каким смотрят на человека, который только что предложил заменить магию на электричество, потому что «так проще». Ведамир Рудов поправил очки и что-то быстро записал в тетради — вероятно, «случай клинического непонимания природы духов». Зоряна Искрова начала тихонько закипать — в прямом смысле, от её хвостов пошёл лёгкий дымок.

Глеб медленно повернулся к Радиму и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Где-то в глубине его глаз — тёмно-синих с золотыми искрами — промелькнуло что-то, похожее на весёлое предвкушение.

— Интересная точка зрения, господин Громов, — произнёс он мягко. — Очень... современная. Давайте проверим её на практике. Вы сегодня будете моим добровольным помощником в общении с банником.

Радим чуть побледнел, но быстро взял себя в руки.

— С удовольствием, профессор, — ответил он с той особой бравадой, которая присуща людям, никогда не получавшим шайкой по голове от разгневанного духа. — Я как раз захватил бланки квитанций.

«Пока», — мысленно добавил Глеб.

---

Путь из аудитории номер двенадцать восточного крыла до сауны в подвале западного крыла занимал примерно десять минут, если идти быстро и не отвлекаться.

Но, как известно любому обитателю Академии, «идти быстро и не отвлекаться» здесь было физически невозможно.

Коридоры Академии имени Световида были не просто коридорами. Они были... живыми. Не в буквальном смысле — стены не дышали и не разговаривали (хотя один раз, после особенно мощного магического выброса, картина с изображением битвы Световида со Змеем начала комментировать проходящих студентов, и пришлось вызывать артефактора, чтобы заткнуть её обратно). Но у коридоров был характер. Настроение. И, что самое неприятное, привычка менять направление, когда им вздумается.

— Не отставайте, — бросил Глеб через плечо, шагая по коридору первого этажа восточного крыла. — И запомните: если увидите дверь, которой вчера здесь не было, — не входите. Скорее всего, это коридор решил пошутить.

— А если войти? — спросила Зоряна, догоняя профессора.

— Один студент вошёл, — задумчиво ответил Глеб. — Вышел через три дня в подвале башни Воды. Сказал, что побывал в библиотеке, которой не существует, и прочитал книгу, которая отвечала на все его вопросы. Но когда он попытался вспомнить ответы, то понял, что забыл вопросы. С тех пор он учится на отлично, но не задаёт вопросов. Вообще.

Студенты переглянулись и прибавили шагу.

Коридор тем временем начал меняться. Стены, обшитые светлым деревом в восточном крыле, постепенно темнели, становились каменными, с вкраплениями какого-то минерала, который слабо светился в полумраке. Это означало, что они переходили в западное крыло — более старое, более мрачное и гораздо более... населённое.

Первым, кого они встретили, был портрет.

Он висел на стене в тяжёлой золочёной раме и изображал сурового мага в старомодной мантии с высоким воротником. У мага были пышные усы, пронзительные глаза и выражение лица, которое ясно говорило: «В моё время студенты были лучше».

Когда группа проходила мимо, портрет ожил.

— Златогрив! — проскрипел маг, шевеля нарисованными усами. — Опять студентов водишь? В прошлый раз твои студенты так топали, что у меня рама перекосилась! Четверть дюйма! Пришлось вызывать реставратора! Ты знаешь, как унизительно, когда тебя подкрашивают?

— Прошу прощения, магистр Веденеев, — вежливо ответил Глеб, останавливаясь. — В этот раз мы будем тише.

— Тише они будут, — проворчал портрет. — Знаю я этих... тихих. А этот, — он ткнул нарисованным пальцем в Радима, — вообще на мага не похож. Вырядился, как на приём к Императору. Куда идёте-то?

— В сауну, — ответил Глеб. — К Степану Парнасовичу.

Портрет оживился.

— К баннику? — переспросил он с неожиданным интересом. — Передай ему привет от магистра Веденеева! Скажи, что я до сих пор помню, как он меня парил в 1876 году! Лучший пар в моей жизни! Я после той бани диссертацию за три дня написал!

— Обязательно передам, — пообещал Глеб.

Портрет удовлетворённо кивнул и снова замер, превратившись в обычную картину.

— Он что, правда живой? — шёпотом спросила Любава, прижимая к груди Петровича.

— Не совсем, — ответил Глеб, продолжая путь. — Это отпечаток личности, оставленный в красках с помощью сложного ритуала. Магистр Веденеев умер сто лет назад, но его портрет до сих пор помнит всё, что происходило при жизни. И очень этим гордится.

— А почему он сказал, что Радим не похож на мага? — хихикнула Ярина Ветрова.

— Потому что у магистра Веденеева были очень строгие представления о том, как должен выглядеть маг, — ответил Глеб. — Мантия должна быть чёрной или тёмно-синей. Воротник — стоячим. Волосы — собраны в хвост. Никаких украшений, кроме фамильного перстня. А господин Громов одет в бордовый костюм с золотым шитьём. Для магистра Веденеева это всё равно что прийти на лекцию в пижаме.

Радим фыркнул, но ничего не сказал. Только поправил воротник и проверил, на месте ли папка с бланками.

Дальше они встретили призрака.

Призрак был молодым, почти прозрачным, в старомодной студенческой мантии с эмблемой факультета Воздуха. Он парил в воздухе на высоте примерно полуметра над полом и читал книгу, которая тоже была призрачной.

— Добрый день, Филат, — поздоровался Глеб.

Призрак поднял глаза, улыбнулся и кивнул.

— Добрый, профессор. На практику?

— На практику.

— Удачи. И передайте Степану Парнасовичу, что я до сих пор благодарен за тот пар в 1923 году. Я после него экзамен по левитации сдал. А то до этого всё время в стену врезался.

— Передам, — пообещал Глеб.

Когда они отошли подальше, Зоряна не выдержала:

— А он... он умер?

— В 1924 году, — ответил Глеб. — Несчастный случай на экзамене по боевой магии. Но он так любил Академию, что остался. Теперь помогает студентам, которые заблудились в коридорах. И читает. Очень много читает. Говорят, он прочитал всю библиотеку, включая запретную секцию. Но никому не рассказывает, что там написано. Говорит, «не доросли ещё».

Студенты притихли, переваривая информацию. Академия с каждой минутой становилась всё более... объёмной. Многослойной. Живой.

Наконец они добрались до входа в подвал западного крыла.

Здесь пахло сыростью, старым камнем и чем-то неуловимым — не то травами, не то дымом, не то временем, которое в подвалах Академии текло иначе. Ступени, ведущие вниз, были стёрты тысячами ног. На стенах висели старые магические светильники, которые зажигались сами, когда кто-то проходил мимо, и гасли, когда проходивший удалялся.

— Дальше — тихо, — предупредил Глеб. — Мы входим на территорию банника. Здесь он хозяин.

Они спустились по лестнице и оказались перед массивной деревянной дверью, на которой была вырезана руна — сложная, вьющаяся, напоминающая клубы пара.

Глеб положил ладонь на дверь и тихо произнёс:

— Степан Парнасович, это Златогрив. Со студентами. С миром и уважением.

Дверь медленно, со скрипом, открылась сама собой. Изнутри пахнуло жаром, распаренным дубом и травами.

— Входим, — сказал Глеб. — И помните: никакой бюрократии.

Он выразитльно посмотрел на Радима.

Радим сделал вид, что не заметил.

---

Академическая сауна встретила группу студентов жарким, влажным дыханием и запахом распаренного дуба. Это было просторное помещение, разделённое на три зоны: предбанник, помывочную и собственно парилку.

Предбанник был уютным, с деревянными лавками вдоль стен, крючками для мантий и большим мутным зеркалом в тяжёлой раме. Зеркало было старым, с потрескавшейся амальгамой, и, по слухам, иногда показывало не то, что перед ним стояло, а то, что стояло перед ним сто лет назад. Сейчас в зеркале отражались студенты — но, если присмотреться, у Ведамира Рудова отражение было в очках другой формы, а у Зоряны Искровой волосы были заплетены в косу, хотя на самом деле она ходила с хвостами.

На полках стояли баночки с мёдом, солью и какими-то мутными настойками с надписями вроде «Для бодрости духа», «От хвори» и «Секретный рецепт банника — не трогать!!!». Последняя была подписана особенно крупно и с тремя восклицательными знаками.

С потолка свисали пучки сушёных трав — мята, зверобой, душица, тысячелистник, — которые наполняли воздух густым, пряным ароматом. В углу стояла маленькая печурка, в которой потрескивали дрова — обычные, не магические, потому что банник считал, что «от магического огня пар не тот».

В углу предбанника, на специальной полочке, стояла маленькая глиняная плошка с молоком и кусочком хлеба — подношение баннику, которое обновляли каждое утро. Рядом лежал веник. Дубовый. Свежий. Перевязанный льняной верёвкой. Веник выглядел так, словно его только что связали — листья были зелёными, упругими, и от них исходил тонкий, терпкий аромат.

Глеб остановился у входа в парилку и повернулся к студентам.

— Прежде чем мы войдём, — сказал он негромко, — несколько правил. Первое: не шуметь. Банник не любит громких звуков, от них у него, цитирую, «пар скисает». Второе: не плевать на камни. Это даже объяснять не буду, просто не делайте. Третье: если банник к вам обратится — отвечайте вежливо, по имени-отчеству. Он Степан Парнасович, и он это ценит. Четвёртое: не пытайтесь поддать пару сами. Это его работа. Он знает, сколько воды нужно и когда. Пятое...

Он посмотрел на Радима.

— Господин Громов, никаких квитанций, договоров и попыток «цивилизованного подхода». Вы здесь наблюдатель. Поняли?

Радим кивнул, но в его глазах читалось: «Понял, но сделаю по-своему, потому что я сын советника и вообще умнее всех».

Глеб это прочитал. И ничего не сказал. Некоторые уроки нужно получать на практике.

Он открыл дверь в парилку.

На группу пахнуло таким жаром, что даже Зоряна Искрова — маг Огня, привыкшая к высоким температурам, — одобрительно присвистнула. Воздух был густым, влажным, пропитанным ароматом дуба, трав и чего-то ещё — древнего, почти ритуального.

Парилка была небольшой, но уютной. Деревянные полки в три яруса, печь-каменка в углу, сложенная из тёмного, почти чёрного камня, и густой, обжигающий пар, который клубился под потолком, словно живое существо. Камни в печи светились тёмно-красным, и от них исходил ровный, мощный жар, который чувствовался даже у входа.

А на верхнем полке, скрестив короткие волосатые ноги, сидел банник.

Степан Парнасович был существом невысоким — чуть выше Митрича, но значительно шире. Он напоминал оживший дубовый пень, который кто-то обернул в простыню и приделал к нему бороду. Борода была роскошная — седая, густая, заплетённая в три косы, каждая из которых была перевязана красной лентой. Ленты были старыми, выцветшими, но бережно сохранёнными — видно было, что банник ими дорожил.

Глаза у банника были маленькие, глубоко посаженные под мохнатыми бровями, но удивительно живые — они поблёскивали в полумраке парилки, как два уголька, и в них читался вековой опыт и некоторая доля ехидства.

На голове у него красовалась войлочная шапка, сдвинутая набекрень. Шапка была старой, потёртой, с вышитыми на ней рунами, значение которых Глеб даже не пытался разгадать — некоторые вещи лучше оставить баннику.

В одной руке банник держал веник — разумеется, дубовый, — которым лениво помахивал, создавая дополнительные волны пара. В другой — деревянную кружку, из которой пахло чем-то травяным и явно хмельным. Квас на дубовой коре, как Глеб уже знал.

Рядом с банником, на полке, лежали банные принадлежности, которые явно ждали своего часа: ещё два веника (один дубовый, один можжевеловый — для особых случаев), деревянная шайка с водой, кусок мыла, пахнущего дёгтем, и мочалка из лыка.

При виде вошедших банник перестал махать веником и уставился на гостей. Его глаза-угольки пробежались по лицам студентов, задержались на Радиме, чуть сузились, и вернулись к Глебу.

— Златогрив, — произнёс он голосом, напоминавшим скрип старой двери, но с тёплыми, почти дружелюбными нотками. — Опять студентов привёл? В прошлый раз твои студенты мне весь пар испортили. Одна девица всё ныла, что ей жарко. В бане. Жарко. Ты понимаешь?

— Понимаю, Степан Парнасович, — ответил Глеб с лёгким поклоном. — В этот раз обещаю — будут вести себя прилично. Это первый курс, знакомство с духами. Расскажешь им о себе?

Банник хмыкнул, отхлебнул из кружки и смерил студентов долгим, оценивающим взглядом. Его глаза остановились на Радиме, который стоял чуть позади, скрестив руки на груди, и всем своим видом выражал скепсис.

— Этот, — банник ткнул пальцем в Радима, — мне не нравится. От него пахнет... бюрократией.

Студенты прыснули. «Три Стихии» захихикали, прикрывая рты ладошками. Зоряна откровенно заржала. Даже Ведамир Рудов позволил себе лёгкую улыбку, хотя тут же сделал пометку в блокноте: «Банники способны чувствовать бюрократический запах — требует дополнительного изучения».

Радим побагровел. Его щёки стали почти такого же цвета, как его костюм.

— Я сын советника по связям с нечистью, — произнёс он с достоинством, которое, впрочем, слегка подпортил дрожащий голос. — И я не «пахну бюрократией», я пахну дорогим парфюмом из лавки магических ароматов «Зельеваръ». Это, между прочим, эксклюзивная композиция «Утренний туман над Ведьминым бором». Моему отцу её лично составлял мастер-ароматист. Там ноты мха, папоротника и...

Банник посмотрел на него так, как смотрят на ребёнка, который только что заявил, что звёзды — это дырки в небе, через которые светят фонари.

— «Утренний туман», — передразнил он, растягивая слова. — Ты хоть раз в Ведьмином бору бывал, мальчик?

Радим осёкся.

— Я... э-э-э... нет, не бывал. Но мастер-ароматист сказал...

— Мастер-ароматист твой, — перебил банник, — сидит в своей лавке на Арбате и нюхает пробирки. А я, Степан Парнасович, триста лет парю людей в этой бане. И я знаю, чем пахнет настоящий Ведьмин бор. Там туман пахнет болотом, хвоей и страхом заблудившихся грибников. А ещё — сыростью, старыми костями и тем, о чём лучше не говорить вслух. А твой парфюм, — он потянул носом, — пахнет бумагой. Чернилами. Казённым сургучом. И самоуверенностью. Много самоуверенности. Фу.

Банник демонстративно помахал веником, разгоняя воздух вокруг себя, словно отгоняя неприятный запах.

Радим открыл рот, чтобы возразить, но Глеб положил руку ему на плечо и чуть сжал — жест, который ясно говорил: «Молчи. Просто молчи».

— Степан Парнасович, — продолжил Глеб, возвращая разговор в мирное русло, — мы пришли с миром и с уважением. Студенты хотели бы узнать о твоей работе. Как ты следишь за паром? Какие традиции соблюдаешь? Что любишь, а что нет?

Банник смягчился. Он любил, когда его работой интересовались. Он отставил кружку, сел поудобнее, поправил шапку и начал рассказывать.

— Работа моя простая, но ответственная, — заговорил он, и его голос приобрёл те особые, повествовательные интонации, которые бывают у старых мастеров, рассказывающих о своём ремесле. — Пар — он живой. Его чувствовать надо. Вот смотрите.

Он плеснул немного воды из шайки на камни. Вода зашипела, и вверх поднялось облако пара — густое, белое, ароматное.

— Это — простой пар, — пояснил банник. — Вода обычная, родниковая. Хорошая, но обычная. А теперь...

Он плеснул ещё раз, но теперь вода была из другой шайки — поменьше, с какими-то травами внутри.

Пар поднялся другой — более мягкий, с отчётливым ароматом мяты и зверобоя.

— А это — пар с душой, — сказал банник с гордостью. — Травы я сам собираю. В полнолуние. На рассвете. С заговором. Такой пар не просто греет — он лечит. И тело, и дух, и магию. После такого пара заклинания ложатся ровнее, зелья варятся лучше, а мысли в голове — яснее.

Студенты слушали, затаив дыхание. Ведамир Рудов строчил в блокноте с такой скоростью, что перо дымилось.

— А что будет, если налить воду из-под крана? — спросила Любава Полевая, прижимая к груди Петровича.

Банник поморщился, словно от зубной боли.

— Будет пар с хлоркой, — ответил он. — И настроение у меня испортится. А когда у меня портится настроение, я начинаю... шалить.

— Как шалят? — уточнил Ведамир, не поднимая головы от блокнота.

Банник хитро прищурился.

— По-разному. Могу температуру поднять так, что даже огненные маги взвоют. Вот ты, — он ткнул пальцем в Зоряну, — маг Огня. Думаешь, жар тебе нипочём?

Зоряна гордо вскинула голову.

— Я выдерживаю температуру до трёхсот градусов! У меня врождённая огнеупорность!

Банник хмыкнул.

— Триста градусов — это температура пламени. А банный жар — он другой. Он влажный. Он проникает. Он обволакивает. Ты можешь быть огнеупорной сколько угодно, но когда я поддам пару по-настоящему, ты вылетишь из парилки быстрее, чем успеешь сказать «магия Огня». Проверено на трёх поколениях огненных магов.

Зоряна хотела возразить, но передумала. Что-то в голосе банника подсказывало, что он не шутит.

— А ещё я могу пар сделать таким густым, что своей руки не увидишь, — продолжал банник. — Или воду в ковше превратить в кисель. Или... — он сделал паузу, наслаждаясь вниманием, — ...приклеить кого-нибудь к полке.

— Приклеить? — переспросила Ярина Ветрова. — В смысле?

— В прямом, — ответил банник. — Был у меня один студент. Лет пять назад. Тоже из этих... современных. Всё говорил, что баня — это пережиток, что можно просто заклинанием помыться. Я его приклеил к верхней полке. На час. Он сначала ругался, потом плакал, потом извинялся. А когда я его отклеил, он сказал, что никогда в жизни не чувствовал себя таким чистым. И теперь ходит в баню каждую неделю. С дубовым веником. И молоко мне носит.

Студенты засмеялись. Атмосфера в парилке стала почти уютной, почти домашней. Банник оказался не страшным, а... колоритным. Со своими причудами, но в целом добродушным.

И в этот момент Радим Громов решил, что настал его звёздный час.

---

Пока банник рассказывал о своей работе, Радим стоял в углу парилки и медленно закипал. Не от жара — от возмущения.

Как это так? Он, сын советника по связям с нечистью, человек, который с детства знает, как правильно взаимодействовать с духами, должен стоять и слушать эти... сказки? Про какой-то «пар с душой»? Про «травы, собранные в полнолуние»? Это же антинаучно! Это противоречит всем современным принципам работы с магическими сущностями!

А его отец всегда говорил: «С духами нужно работать как с контрагентами. Чётко. Прозрачно. По договору. Иначе они садятся на шею и требуют молока с пенкой до конца жизни».

Радим посмотрел на свою кожаную папку с бланками. Посмотрел на банника, который как раз рассказывал про то, как он «чувствует настроение пара».

И решил: пора действовать.

Он вышел вперёд — насколько это было возможно в тесной парилке, — выпрямился во весь рост и достал из папки бланк. Не магический, а самый обычный, бумажный, с логотипом «Магическая Канцелярия Совета» вверху и гербовой печатью внизу.

Глеб, увидев это, мысленно застонал.

«Нет. Нет, Громов, не делай этого. Я же тебя предупреждал. Я же специально сказал — никакой бюрократии».

Но Радим, разумеется, его мыслей не слышал. А если бы и слышал — проигнорировал бы.

— Уважаемый Степан Парнасович, — начал он тем особым тоном, каким разговаривают чиновники с просителями, — я внимательно выслушал ваш... э-э-э... доклад о вашей деятельности. И у меня возник ряд вопросов с точки зрения нормативно-правового регулирования.

Банник медленно повернул голову. Его глаза-угольки сузились до крошечных точек.

— Чего? — переспросил он.

— Нормативно-правового регулирования, — повторил Радим, явно наслаждаясь звучанием термина. — Видите ли, согласно Указу Магического Совета номер триста сорок два «О взаимодействии с домашними и природными духами на территориях общественного пользования», любая сущность, оказывающая услуги на территории государственного учреждения, должна иметь либо трудовой договор, либо договор гражданско-правового характера. Вы же, насколько я понимаю, работаете здесь на основе... устной договорённости?

В парилке повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивают камни в печи и как у Зоряны Искровой от напряжения дымятся хвосты.

«Три Стихии» замерли, боясь дышать. Ведамир Рудов поднял голову от блокнота и смотрел на Радима с выражением, которое ясно говорило: «Я сейчас увижу нечто, что войдёт в учебники по Духоведению». Любава прижала Петровича к груди так, словно он мог её защитить.

Глеб прикрыл глаза. Ему захотелось оказаться где-нибудь далеко-далеко. Например, в гостях у лешего в Ведьмином бору. Там хотя бы предсказуемо — заблудишься, покружишь, оставишь подношение, выйдешь. А здесь — студент пытается заключить трудовой договор с банником. В бане. Свидетелями.

Банник медленно, очень медленно встал.

Он оказался выше, чем казался сидящим — ростом почти с Радима, но значительно шире в плечах. Простыня, в которую он был обёрнут, сползла с одного плеча, обнажив мощную, покрытую седыми волосами грудь. В правой руке он всё ещё держал веник. В левой — кружку с квасом.

— Мальчик, — произнёс он голосом, в котором зазвенел лёд, хотя вокруг было жарко, — ты сейчас пытаешься мне сказать, что я, Степан Парнасович, банник этой сауны в пятом поколении, который парил ещё твоего прадеда, когда тот студентом был, должен подписать какую-то... бумажку?

— Не бумажку, а трудовой договор, — поправил Радим, ничуть не смутившись. Он уже вошёл в роль — роль чиновника, который несёт свет порядка в тёмное царство устных договорённостей. — Или договор оказания услуг. Это цивилизованный подход. Вы оказываете услуги по созданию пара и поддержанию порядка — Академия вам платит. Всё прозрачно, всё учтено. Вы будете защищены законом. Сможете требовать компенсацию за сверхурочную работу. Отпуск. Больничный. Пенсионные накопления.

Банник смотрел на него так, словно Радим только что предложил ему переселиться в аквариум.

— И чем же Академия мне заплатит? — поинтересовался банник с опасным спокойствием. — Деньгами? Мне твои бумажки с портретами магов без надобности. Я дух. Я питаюсь уважением, хорошим паром и дубовыми вениками. Мне не нужны твои... пенсионные накопления.

— Это можно прописать в договоре как натуральную форму оплаты, — не унимался Радим. — Вот, смотрите...

Он достал из папки другой бланк — поменьше, с надписью «КВИТАНЦИЯ» сверху, — и начал быстро заполнять его пером с золотым наконечником.

— Я сейчас составлю предварительную квитанцию о получении вами услуг Академии. Вы пользуетесь помещением сауны? Пользуетесь. Камнями, водой, вениками? Пользуетесь. Значит, вы получаете услуги от Академии. А раз получаете — должны за них отчитываться. Это основа accountability. Прозрачность. Отчётность. Порядок.

Он с гордым видом вырвал заполненный листок и протянул его баннику.\

Листок гласил:

КВИТАНЦИЯ № 001-ДУХ

Получатель услуг: дух бани (банник) Степан Парнасович

Место оказания услуг: Академическая сауна, подвал западного крыла

Перечень полученных услуг за отчётный период (сентябрь 2026):

1. Пользование помещением сауны (площадь 24 кв. м) — 1 ед.

2. Пользование печью-каменкой (модель «Банная-3», 1897 г.в.) — 1 ед.

3. Пользование веником дубовым (свежий, сентябрьский сбор) — 1 шт.

4. Пользование водой родниковой (источник «Серебряный ключ») — ориентировочно 3 ведра/мес.

5. Пользование травами для пара (мята, зверобой, душица) — ассортимент

Итого к оплате (в эквиваленте подношений):

Молоко топлёное — 3 плошки

Хлеб ржаной — 2 куска

Веник дубовый (возврат) — 1 шт.

Срок оплаты: до конца текущего лунного цикла (полнолуние, 29 сентября 2026 г.)

Подпись получателя: _______________

Дата: 4 сентября 2026 г.

Составил: Р. Громов, представитель инициативной группы по упорядочению взаимодействия с духами

В парилке стало очень, очень тихо.

Даже камни в печи, кажется, перестали потрескивать.

Банник смотрел на квитанцию так, словно ему протянули дохлую жабу. Его лицо медленно наливалось краской — точнее, не краской, а жаром, потому что от него буквально пошёл пар, и не тот, что от камней, а другой — горячий, почти обжигающий, с запахом разогретого дуба и гнева.

— Мальчик, — произнёс он голосом, от которого у студентов волосы встали дыбом (у Зоряны они ещё и задымились, а у Ярины Ветровой начали шевелиться сами собой, словно от ветра), — ты сейчас хочешь, чтобы я, банник, дух бани, заплатил тебе... молоком и хлебом... за то, что я здесь живу и работаю триста лет?

— Это не мне, — уточнил Радим с видом человека, который всё делает правильно. — Это Академии. В лице Магического Совета. Я просто оформляю документацию. Мой отец всегда говорит: «Документ — основа порядка». А порядок должен быть во всём. Даже в бане.

— Даже в бане, — повторил банник, и в его голосе прозвучало что-то такое, от чего даже Глеб, маг-универсал высшей категории, почувствовал лёгкий холодок. — Порядок. Документ. Accountability.

Он произнёс последнее слово с таким отвращением, словно это было название редкой болезни.

— А скажи мне, мальчик, — продолжал банник, делая шаг вперёд, — ты в своей квитанции написал «пользование веником дубовым — 1 шт.» Ты хоть знаешь, что такое веник?

— Конечно, — ответил Радим, слегка попятившись. — Это... э-э-э... банный инструмент. Для создания пара и массажа.

— Инструмент, — банник покачал головой. — Для массажа. А ты знаешь, что этот веник я сам связал? Вот этими руками. — Он поднял свободную руку, и студенты увидели, что его пальцы, несмотря на кажущуюся грубость, были удивительно ловкими. — Я ходил в дубовую рощу. В полнолуние. Выбирал ветки. Не всякая ветка годится для веника. Только та, что тянется к солнцу. Только та, на которой листья крупные и здоровые. Я срезал их с поклоном и благодарностью. Потом сушил в тени, чтобы лист не потерял силу. Потом вязал, читая старые слова, которые мне ещё мой пра-пра-наставник передал. Этот веник — не «инструмент». Это — живая сила. Он парит не тело — он парит душу. А ты его в квитанцию записал. «1 шт.». Как будто это... полено.

Радим открыл рот, но банник не дал ему сказать.

— Дальше! — продолжал он, наступая. — Ты написал «вода родниковая — ориентировочно 3 ведра/мес.» Что значит «ориентировочно»? Ты что, считать не умеешь? Вода — она точность любит. Я за месяц ровно семь вёдер расходую. Не три, не пять — семь. И каждое ведро — с благодарностью. Я хожу к Серебряному ключу сам. Пешком. В любую погоду. Потому что вода должна быть свежей, набранной с уважением. А ты меня в какую-то статистику записал, как будто я тебе отчётность сдаю. «Ориентировочно»!

Радим попятился ещё на шаг и упёрся спиной в деревянную стену. Бежать было некуда.

— И про молоко! — банник уже распалялся. — Ты написал «молоко топлёное — 3 плошки». А ты знаешь, какое молоко я люблю? От какой коровы? С какой пенкой? Нет! Ты просто написал цифру! Как будто я — строчка в бюджете!

Он медленно, очень медленно наклонился и поднял с пола деревянную шайку — ту самую, из которой плескал воду на камни. Шайка была старая, дубовая, с железными обручами. Тяжёлая. Очень тяжёлая.

— Степан Парнасович, — начал Глеб, делая шаг вперёд, — позвольте мне...

— Молчи, Златогрив, — перебил его банник, не отрывая взгляда от Радима. — Ты хороший маг. Уважительный. Ты в баню с правильным веником ходишь. Но этот... — он ткнул шайкой в сторону студента, — этот будет учиться. Сейчас. Быстро. Практически.

Радим наконец-то понял, что что-то идёт не так. Совсем не так. Его лицо побледнело, потом покраснело, потом снова побледнело. Он вжался в стену, и его дорогой костюм из кожи василиска жалобно скрипнул.

— Я буду жаловаться отцу! — выпалил он. — Это нападение на представителя Совета! Вернее, на сына представителя! Это нарушение параграфа семнадцать Указа о взаимодействии! Это...

Договорить он не успел.

Банник, с грацией, неожиданной для его комплекции, взмахнул шайкой и с глухим, сочным звуком **«БАМ!»** опустил её Радиму на голову.

Звук был такой, словно уронили мешок с картошкой. Или словно кто-то стукнул дубовым поленом по дубовой же колоде. Гулкий, основательный, почти музыкальный.

Радим охнул, схватился за голову и сполз по стене на пол. Его папка с бланками выпала из рук, и квитанции разлетелись по полу парилки, тут же намокая от пара и сворачиваясь в трубочки.

Глаза у Радима были круглые, как плошки для молока. На макушке, прямо по центру идеально уложенных волос, начинала набухать шишка.

— За что?! — возмутился он, и его голос сорвался на фальцет.

— За веник, — невозмутимо ответил банник, опуская шайку. — Ты в квитанции написал «пользование веником дубовым — 1 шт.». А веник — он не для пользования. Веник — он для души. Для тела. Для магии. Его не «пользуют», им парятся. А парятся с уважением. Понял?

Радим, потирая макушку, кивнул.

Банник снова замахнулся шайкой. Радим вжал голову в плечи.

— Степан Парнасович, — снова вмешался Глеб, понимая, что педагогический момент настал, — позвольте предложить альтернативу. Господин Громов явно осознал свою ошибку. Но для полного осознания, возможно, ему стоит... отработать?

Банник задумался, всё ещё держа шайку на весу. Его глаза-угольки перебегали с Радима на Глеба и обратно.

— Отработать, говоришь? — Он пожевал губами. — А что он умеет? Кроме как бумажки писать?

— Он маг Земли, — подсказал Глеб. — С хорошим потенциалом. Может, например, проверить фундамент сауны? Вдруг где трещина? Или камни для печи перебрать? Камни, я слышал, раз в сто лет обновлять надо.

Банник оживился. Его глаза загорелись интересом.

— А ведь точно! Камни! — Он даже шайку опустил. — У меня верхний слой уже выдыхается, пар от них не тот. Мелкий какой-то пар, суетливый. Я уж думал, может, старость подходит, а это камни! Точно! Пусть переберёт. И новые принесёт. Из восточного карьера, там камень самый жаркий, я знаю. Там глубже копать надо, но камень там — огонь! В прямом смысле. И чтобы без магии — руками. Почувствует, что такое настоящая работа. Что такое — камень в руках держать, его вес, его тепло.

Радим, всё ещё сидя на полу и потирая голову, открыл рот, чтобы возразить, но поймал взгляд Глеба — спокойный, твёрдый, не обещающий ничего хорошего в случае дальнейших споров, — и закрыл рот.

— Я... я переберу камни, — выдавил он. — Руками. Из восточного карьера.

— И дубовый веник мне новый свяжешь, — добавил банник. — Вручную. Лыко найдёшь в кладовке у завхоза. Ветки — в дубовой роще за восточным крылом. Спросишь у лешего разрешения, он там главный. И чтобы к следующему четвергу было готово. Понял?

— Понял, — пробормотал Радим, чувствуя, как мир рушится. Он, сын советника, должен идти к лешему. Просить разрешения срезать ветки. Для веника. Кошмар.

Банник удовлетворённо кивнул, поставил шайку на место и снова уселся на верхний полок, как ни в чём не бывало. Он взял кружку с квасом, отхлебнул и улыбнулся — широко, довольно, обнажая крепкие, чуть желтоватые зубы.

— А теперь, — сказал он уже совсем другим, почти добродушным тоном, — кто хочет попариться по-настоящему? С правильным паром, с душой? Студенты, вы как?

Студенты, которые всё это время наблюдали за происходящим с выпученными глазами и приоткрытыми ртами, дружно закивали. Даже Радим, поднимаясь с пола и собирая разлетевшиеся квитанции, неуверенно кивнул. Шишка на его голове уже начала слегка светиться — признак того, что удар был не простым, а с магической составляющей. Пройдёт не скоро.

Глеб позволил себе лёгкую улыбку.

— Вот и славно, — сказал он. — А вы, господин Громов, после бани зайдите ко мне в кабинет. Поставим вам зачёт за сегодняшнее занятие.

Радим уставился на него, забыв о шишке.

— Зачёт? За что? Меня же шайкой по голове ударили!

— За наглядный практический опыт, — пояснил Глеб, и в его голосе прозвучали те особые преподавательские нотки, которые не терпели возражений. — Тема сегодняшнего занятия: «Взаимодействие с домашними духами: что бывает, если относиться к ним как к коммунальной услуге». Вы, господин Громов, только что блестяще освоили эту тему на собственной голове. Лучшего усвоения материала я и представить не мог. Зачёт.

Он сделал паузу и добавил:

— В зачётной книжке напишу: «Практическое взаимодействие с банником. Оценка — удовлетворительно. Рекомендация — продолжать практику с дубовым веником и без квитанций».

Студенты засмеялись. «Три Стихии» хохотали, держась друг за друга. Зоряна Искрова смеялась так, что из её хвостов летели искры. Даже Ведамир Рудов, вечно серьёзный, позволил себе широкую улыбку и сделал пометку в блокноте: «Метод педагогического воздействия через практический опыт с применением банной утвари — высокоэффективен».

Банник одобрительно хмыкнул и плеснул на камни воды с травами. Пар поднялся густой, ароматный, обволакивающий.

— Ну, кто первый? — спросил он. — Кого попарить по-настоящему?

---

Час спустя, когда студенты — распаренные, красные, пахнущие дубом и травами, с блаженными улыбками на лицах — вывалились из сауны в прохладный коридор подвала, Глеб Златогрив задержался в предбаннике.

Студенты ушли, обсуждая произошедшее. Радим Громов плёлся позади всех, держась за голову и что-то бормоча себе под нос про «восточный карьер» и «лешего». Его дорогой костюм из кожи василиска был безнадёжно испорчен паром — кожа пошла волнами, а золотое шитьё потускнело. Но, кажется, сейчас его это волновало меньше всего.

В предбаннике было тихо. Только потрескивали дрова в маленькой печурке да где-то в парилке банник напевал себе под нос что-то старинное, ритмичное, похожее на заговор.

Глеб сел на лавку, вытянул ноги и прикрыл глаза. Жар, травы, пар — всё это действовало расслабляюще. Даже мысли о Митриче и его беседке отошли на второй план.

Дверь парилки скрипнула, и в предбанник вышел банник. Он был завёрнут в простыню, на голове всё та же войлочная шапка, в руке — кружка с квасом. Вид у него был умиротворённый, почти благостный.

— Хорошие у тебя студенты, Златогрив, — сказал он, садясь на лавку напротив. — Особенно этот, с квитанцией. Глупый, но не безнадёжный. Камни переберёт, веник свяжет, с лешим поговорит — глядишь, ума добавится.

— Спасибо, Степан Парнасович, — ответил Глеб. — За науку спасибо. И за то, что не сильно его... шайкой-то.

Банник фыркнул, отхлебнул кваса.

— Да я легонько. Для профилактики. Мог бы и веником отходить, но веник для пара берегу. А этот пусть поработает руками, может, поймёт, что не всё в мире бумажками решается. Духи — они не услуги. Не ресурсы. Не строчка в отчёте. Они — часть этого мира. Древняя часть. И если ты хочешь с нами ладить, учись уважать.

Он помолчал, потом добавил:

— Его отец, советник этот, тоже когда-то студентом был. Тоже приходил в баню. С квитанциями не ходил, но тоже... с гонором. Я его попроще отучил — просто пар сделал такой, что он три дня отмыться не мог. Всё пах баней. Девушки шарахались. Помогло. Может, и с сыном поможет.

Глеб улыбнулся.

— Может, и поможет.

Банник посмотрел на него внимательно, своими глазами-угольками, которые в полумраке предбанника казались почти ласковыми.

— Ты это... заходи сам, — сказал он. — Попаримся по-старому. Без студентов, без шума. Я тебе такой пар сделаю — всю магию как рукой снимет. Устал ты, вижу. Глаза у тебя уставшие. И плечи напряжённые. Маг-универсал, а всё равно человек. Заходи.

Глеб почувствовал, как где-то внутри отпускает напряжение, о существовании которого он даже не подозревал.

— Зайду, Степан Парнасович. Обязательно зайду. Вот разберусь с беседкой Митрича — и зайду.

Банник понимающе кивнул. Он знал Митрича. Знал его принципы. Знал, что беседка — это надолго. Духи вообще были существами терпеливыми в одних вопросах и совершенно невыносимыми в других.

— А ещё, — добавил банник, понизив голос, — ты это... с кикиморой поговори. Вениамин Елисеевич мне рассказал, что она в подвале завелась. С кружком макраме. Ты с ней поаккуратнее. Кикиморы — они, знаешь, существа обидчивые. Если ей не так ответишь, она может все нитки в Академии перепутать. А с нитками у нас и так беда — Антипка ворчит, что мантии студентам штопать не успевает.

Глеб вздохнул. Кикимора. Ещё одна проблема. Словно ему мало Митрича, банника, Радима Громова и общей педагогической нагрузки.

— Поговорю, — пообещал он. — Завтра же. Узнаю, что ей на самом деле нужно.

— Вот и славно, — банник допил квас и поднялся. — А теперь ступай. Студенты твои без присмотра ещё чего учудить могут. Особенно этот, с бумажками. С него станется — пойдёт к домовому квитанцию выписывать. Или к кикиморе.

Глеб, представив эту картину, рассмеялся в голос.

— Не дай Световид, — сказал он. — С домового он живым не уйдёт. Спиридон и за меньшее обижается. Помнишь, как он одному студенту, который на раздатку без спросу книгу положил, все конспекты в лапшу превратил? В буквальном смысле. Три дня студент лапшу ел.

Банник хохотнул.

— Помню. Спиридон — он такой. Порядок любит. Как и я.

Он направился обратно в парилку, но у двери обернулся.

— Златогрив.

— Да?

— Ты хороший преподаватель. Студенты тебя уважают. Даже этот, с квитанцией, — он тебя уважает, просто не показывает. Продолжай. Академии нужны такие, как ты. Не только маги сильные, но и... человечные.

Он скрылся в парилке, закрыв за собой дверь.

Глеб остался в предбаннике один. Он посидел ещё немного, глядя на мутное зеркало, в котором сейчас отражался не он, а кто-то другой — высокий, в старомодной мантии, с длинными волосами. Призрак прошлого. Или будущего. Или просто шутка старого зеркала.

Потом он встал, поправил мантию и вышел в коридор.

Учебный день продолжался. Впереди был кабинет, зачётная книжка Радима Громова, а завтра — разговор с кикиморой.

Но сейчас, после бани, после разговора с банником, всё это казалось не таким уж сложным.

---

В кабинете Глеба Златогрива было тихо и уютно. Филимон спал на подоконнике, свернувшись в клубок и накрыв нос хвостом. Кружка с чаем и золотой рыбкой стояла на столе. За окном сгущались сумерки, и магические светильники на стенах начинали светиться мягким, тёплым светом.

В дверь постучали.

— Войдите.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл Радим Громов. Вид у него был... помятый. Дорогой костюм испорчен, волосы растрёпаны, на макушке красовалась шишка, которая, впрочем, уже почти не светилась. В руках он держал зачётную книжку — единственное, что не пострадало, потому что он носил её в специальном защитном чехле.

— Садитесь, господин Громов, — сказал Глеб, указывая на стул напротив.

Радим сел. Молчал. Смотрел в пол.

Глеб взял зачётную книжку, открыл на нужной странице и аккуратно вписал:

«Духоведение. Практическое занятие №1: Взаимодействие с банником. Зачёт. Профессор Г. Златогрив».

Он протянул зачётку обратно.

— Поздравляю. Первый зачёт по моему предмету вы получили.

Радим взял зачётку, но убирать не спешил. Он сидел, вертел её в руках, и Глеб видел, что в нём происходит какая-то внутренняя борьба.

— Профессор, — наконец произнёс Радим, не поднимая глаз, — я... э-э-э... хотел спросить.

— Слушаю.

— Этот банник... Степан Парнасович... Он правда парит уже триста лет?

— Правда. Даже больше. Точную цифру он не называет, но, судя по некоторым его историям, он застал ещё строительство этого крыла. А это было в 1780-х.

Радим помолчал.

— И он правда ходит к Серебряному ключу пешком? За водой?

— Правда. Каждую неделю. В любую погоду. Говорит, что вода должна быть набрана с уважением, иначе пар не тот.

Радим снова замолчал. Потом поднял глаза.

— Профессор, а где находится восточный карьер? Ну, тот, где камни для печи?

Глеб едва заметно улыбнулся.

— За восточным крылом. Идёте по тропинке через дубовую рощу, потом спускаетесь в овраг, переходите ручей, осторожно, там водяной, но он добрый, просто поздоровайтесь и оставьте на берегу что-нибудь вкусное, и дальше по тропе. Километра три. Карьер старый, заброшенный, но камни там действительно отличные. Банник прав — они лучше всего держат жар.

Радим кивнул, запоминая.

— А леший? Тот, у которого нужно разрешение спросить на ветки?

— Лешего зовут Афанасий Борович. Он живёт в дубовой роще. Вы его узнаете — высокий, с бородой из мха, глаза зелёные. Он любит, когда к нему обращаются уважительно и приносят подношение. Что-нибудь лесное. Грибы, ягоды, орехи. Или просто доброе слово. Он ценит.

Радим снова кивнул. Потом, после долгой паузы, спросил:

— Профессор, а вы... вы правда думаете, что я не безнадёжен?

Глеб посмотрел на него — на этого блатного студента, сына советника, обладателя дорогих костюмов и ещё более дорогого самомнения, который сейчас сидел перед ним с шишкой на голове и спрашивал, не безнадёжен ли он.

— Господин Громов, — сказал Глеб мягко, — безнадёжных студентов не бывает. Бывают те, кто ещё не нашёл свой путь. Вы — маг Земли. У вас сильный потенциал. Вы можете чувствовать камень, почву, саму суть земли. Но для этого нужно... замедлиться. Прислушаться. Почувствовать. Не через бумаги и квитанции, а вот так. — Он постучал себя по груди. — Через сердце.

Он сделал паузу.

— Когда пойдёте в карьер за камнями, не спешите. Возьмите камень в руки. Закройте глаза. Почувствуйте его вес, его тепло, его историю. Камни помнят всё. Они старше нас, старше духов, старше самой Академии. Если вы научитесь их слушать, вы станете не просто хорошим магом Земли. Вы станете... частью чего-то большего.

Радим слушал, и что-то в его лице менялось. Уходила привычная маска скуки и превосходства, и проступало что-то другое — юное, растерянное, но искреннее.

— Я... я попробую, — сказал он. — И веник свяжу. И с лешим поговорю.

— Знаю, что попробуете, — кивнул Глеб. — А теперь идите. Завтра у вас лекция по основам магии Земли. Не опаздывайте. Твердислав Гранитный не любит опозданий. Он может попросить вас «почувствовать вес горы». А это, поверьте, не метафора.

Радим встал, спрятал зачётку в чехол и направился к двери. У порога обернулся.

— Профессор.

— Да?

— Спасибо. За зачёт. И за... всё остальное.

Он вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

Глеб остался в кабинете один. Филимон на подоконнике приоткрыл один глаз, посмотрел на хозяина, словно говоря: «Ну вот, а ты боялся», — и снова заснул.

Глеб улыбнулся, взял кружку с чаем, посмотрел на золотую рыбку, которая плавала кругами, и подумал, что, возможно, этот учебный год будет не таким уж плохим.

А завтра его ждала кикимора. И кружок макраме.

Но это уже совсем другая история.

Глава 3. Дуэль на маковых зернах

Факультет Зельеварения в Высшей Академии Магии имени Световида располагался в южном крыле главного корпуса, и это было единственное место во всей Академии, где круглосуточно пахло чем-то странным.

В понедельник здесь пахло мятой и лёгким безумием — студенты приходили отдохнувшими и готовыми на подвиги. Во вторник — корицей и разочарованием, потому что первые эксперименты после выходных начинали давать непредсказуемые результаты. В среду — горелым сахаром и паникой, потому что до сдачи докладов и курсовых оставалось всё меньше времени. В четверг — уксусом и смирением. В пятницу — чем-то неуловимо цветочным и надеждой на чудо. В субботу — отчаянием и жжёным пером (студенты писали отчёты по лабораторным работам). А в воскресенье — тишиной и лёгким ароматом валерьянки, потому что преподаватели приходили проверять лаборатории и тихо плакали.

Но сегодня была среда, и пахло здесь... маками.

Много маков.

Слишком много маков для обычного учебного дня.

Но обо всём по порядку.

В девять часов утра коридор третьего этажа южного крыла был ещё тих и относительно спокоен. Магические светильники, вмонтированные в стены через каждые три метра, горели ровным зеленоватым светом — стандартный режим для факультета, потому что при зелёном свете зелья лучше видны и меньше бликуют. Светильники были старыми, ещё довоенной работы (имелась в виду Война с Восставшей Нечистью 1912 года), и время от времени начинали менять цвет без предупреждения. Сегодня они вели себя прилично, но где-то в глубине коридора один светильник уже начал подмигивать жёлтым — верный признак того, что где-то поблизости затевалась магическая пакость.

Пол, выложенный старым камнем, был испещрён пятнами — следами сотен пролитых зелий, которые въелись в камень так глубоко, что даже магическая чистка не брала. Говорили, что по этим пятнам можно изучать историю факультета: вот это бурое — Кроветворное зелье, пролитое в 1956 году неудачливым третьекурсником по фамилии Борщёв (с тех пор его потомки не едят борщ — ассоциация). Вот это синее — Сыворотка правды, разлитая в 1982-м, после которой весь факультет три дня говорил только правду. Декан тогда чуть не поседел, потому что студенты начали говорить правду о его лекциях. А вот это, радужное, переливающееся — Приворотное зелье версии 2001 года, которое оказалось настолько сильным, что влюбило в себя само себя. Зелье пришлось изолировать в специальном контейнере, потому что оно пыталось соблазнить лабораторное оборудование.

Вдоль стен стояли шкафы с ингредиентами — застеклённые, запертые на магические замки, с табличками «Не входить!», «Опасно!», «Совсем опасно!», «Даже не думай!» и «Нет, правда, даже не смотри в эту сторону!». Последняя табличка висела на шкафу в самом конце коридора, и никто не знал, что там хранится, потому что все, кто пытался узнать, либо забывали об этом, либо переводились на другой факультет.

В шкафах хранилось всё, что нужно для зельеварения: сушёные травы, коренья, грибы, минералы, части магических существ (этично добытые, разумеется, — Академия строго следила за соблюдением Этического кодекса зельевара, который гласил: «Не навреди, не укради, не используй ингредиенты, которые сами тебя об этом не попросили»), а также ингредиенты, происхождение которых никто не помнил, но все знали, что их лучше не трогать.

На одной из полок, в банке с мутной жидкостью, плавало что-то, отдалённо напоминающее глаз. Глаз, казалось, наблюдал за происходящим. Возможно, так и было. Студенты между собой называли его «Всевидящий Глаз», а лаборант клялся, что по ночам глаз подмигивает и пытается загипнотизировать проходящих мимо тараканов. Тараканы на факультете Зельеварения были особенные — они выработали иммунитет ко всем известным ядам, научились левитировать и, по слухам, организовали собственный профсоюз.

И вот в этом коридоре, у аудитории номер 14, где через час должна была начаться лекция профессора Златогрива по «Комбинированной реальности» (которую он вёл не только у первого курса, но и у третьего — по специальной программе для углублённого изучения), собрались три студентки.

Три третьекурсницы.

Три ведьмы.

Три проблемы, которые сейчас смотрели друг на друга с выражением, не предвещающим ничего хорошего.

Первую звали Велислава Огнева. Она была старостой третьего курса факультета Огня, старшей сестрой Зоряны Искровой (той самой, с дымящимися хвостами, которая ходила на все лекции Златогрива и писала эссе с восклицательными знаками. А почему фамилии разные? Да кто ж, их, Огневиков поймет-то?), и, по общему мнению, самой красивой и самой опасной ведьмой во всей Академии.

Велислава была высокая, статная, с фигурой, которая заставляла даже преподавателей поправлять очки и делать вид, что они смотрят в окно. Копна огненно-рыжих волос свободно ниспадала на плечи и спину, и в этих волосах, если присмотреться, пробегали крошечные искры — особенно когда Велислава злилась или волновалась. Глаза у неё были цвета расплавленного золота, с вертикальными зрачками — фамильная черта Огневых, доставшаяся от прабабки, которая, по слухам, была не совсем человеком. Сама Велислава утверждала, что прабабка была саламандрой в человеческом обличье, но документальных подтверждений этому не было, а спрашивать напрямую никто не решался.

На шее у Велиславы висел кулон в виде язычка пламени — артефакт, усиливающий магию Огня. Кулон был старинный, фамильный, и, по легенде, в нём была заключена частица первородного огня, который горел ещё до создания Световидом четырёх стихий. Правда это или нет, никто не знал, но кулон действительно был тёплым на ощупь и иногда тихонько гудел, когда поблизости появлялся сильный маг Воды.

Мантию Велислава носила алую с золотым шитьём по вороту, рукавам и подолу. Шитьё изображало языки пламени, которые, если долго смотреть, начинали двигаться. При каждом движении Велиславы от неё исходил лёгкий жар, как от печки, и студенты шутили, что зимой рядом с ней можно греться. На что Велислава обычно отвечала: «Грейтесь. Но недолго».

Велислава была влюблена в профессора Златогрива. Не так, как её младшая сестра — с восторгом, обожанием и тремя восклицательными знаками в конце каждого предложения о нём, — а по-взрослому, страстно, с полной уверенностью, что рано или поздно он ответит взаимностью. То, что профессор был старше её на десять лет и вообще-то преподавателем, её не смущало. «Магия не знает возраста», — говорила она, когда кто-то пытался её образумить. «И препятствий», — добавляла она, многозначительно улыбаясь и поправляя волосы, из которых летели искры.

Она вела счёт своим «победам»: три дуэли из-за профессора, и все три выигранные. Одна соперница до сих пор ходила с подпаленными бровями (отрастали медленно, магия Огня оставляла следы), вторая перевелась на факультет Воды из чувства самосохранения, а третья... третья неожиданно нашла себе парня с факультета Земли и заявила, что «стабильность лучше пожара». Велислава считала это своей победой.

Вторую ведьму звали Мирослава Вьюжная. Она была с факультета Воздуха, и её стихия проявлялась во всём: светлые, почти белые волосы, которые вечно развевались, даже когда ветра не было; бледная, чуть прозрачная кожа, сквозь которую, казалось, можно было разглядеть вены; глаза цвета грозового неба — серые с тёмными прожилками, которые темнели, когда Мирослава злилась; и манеры, которые можно было описать как «лёгкие, но опасные».

Мирослава была из старого магического рода Вьюжных, которые славились тем, что могли управлять погодой в радиусе нескольких километров. Её прадед, Велимир Вьюжный, однажды вызвал снежную бурю в июле, чтобы охладить пыл захватчиков во время Войны с Восставшей Нечистью. Её бабка, Снежана Вьюжная, могла разогнать тучи над целым городом одним движением руки, она даже песню пела, «что тучи разведет руками». Сама Мирослава погодой пока управляла плохо — максимум могла вызвать небольшой ветерок или заставить облака сгуститься, — но амбиций у неё было на целый ураган.

Одевалась Мирослава под стать своей стихии — в светлые, струящиеся ткани, которые колыхались при малейшем движении. Сегодня на ней была мантия цвета утреннего неба, с вышитыми серебряной нитью облаками. Облака, как и пламя на мантии Велиславы, двигались — медленно плыли по ткани, создавая ощущение, что Мирослава несёт на себе кусочек неба.

На шее у неё висел кулон в виде пера — артефакт, позволяющий слышать шёпот ветра. Мирослава утверждала, что ветер рассказывает ей секреты, но когда её просили поделиться, она загадочно улыбалась и говорила: «Ветер не любит, когда его секреты разглашают».

Мирослава тоже была влюблена в профессора Златогрива. Она считала, что их стихии — Воздух и универсальность — идеально дополняют друг друга. «Он — как небо, — говорила она подругам, закатывая глаза. — Объемлет всё. Все стихии. А я — ветер, который может это небо... э-э-э... взволновать. Понимаете? Взволновать!» Подруги кивали, хотя не совсем понимали, что значит «взволновать небо».

Мирослава вела дневник, в котором записывала все свои «знаки судьбы» относительно Златогрива. Там были записи вроде: «Вторник, 10:15. Он посмотрел на меня, когда я чихнула. Это знак». Или: «Четверг, 14:30. Он сказал «передайте тетради вперёд». Слово «вперёд» явно адресовано мне. Он хочет, чтобы я двигалась вперёд. К нему». Дневник хранился в шкатулке, запертой на заклинание, которое можно было открыть только дуновением ветра определённой силы и направления.

Третью ведьму звали Яромила Дубравная. Она была с факультета Земли, и её стихия проявлялась в основательности, спокойствии и... полном отсутствии этих качеств, когда речь заходила о профессоре Златогриве.

Яромила была невысокой, коренастой, с фигурой, которую бабушки называют «кровь с молоком», а современные студенты — «есть за что подержаться». У неё были русые волосы, заплетённые в тугую косу, которая доходила почти до пояса и при ходьбе мерно покачивалась, как маятник. Лицо у Яромилы было круглое, румяное, с ямочками на щеках, которые появлялись, когда она улыбалась. А улыбалась она часто — Яромила вообще была существом добродушным, пока дело не касалось профессора Златогрива.

Руки у Яромилы всегда были чуть испачканы в земле — не потому что она была неряхой, а потому что её магия работала через контакт с почвой, и земля сама тянулась к ней. Она могла отмыть руки до блеска, но через час они снова становились чуть коричневатыми, словно она только что возилась в саду. Яромила не переживала по этому поводу. «Земля — моя стихия, — говорила она. — Зачем мне стыдиться того, что я с ней связана?»

Одевалась Яромила в тёплые, землистые тона — коричневый, зелёный, терракотовый. Сегодня на ней была мантия цвета осенней листвы, с вышитыми по подолу желудями и дубовыми листьями. Жёлуди, как и все магические вышивки, были не простыми — если их потереть, они начинали пахнуть лесом и влажной землёй.

На шее у Яромилы висели бусы из речных камней — каждая бусина была зачарована на что-то своё: на силу, на здоровье, на удачу, на защиту от сглаза, на хороший урожай (это от бабушки, потомственной травницы) и... на любовь. Последняя бусина, розовато-бежевая, с вкраплениями слюды, последнее время подозрительно нагревалась, когда Яромила думала о Златогриве. Она проверяла — нагревалась только при мыслях о нём. При мыслях о других мужчинах, даже очень привлекательных, бусина оставалась холодной. Это был верный знак.

Яромила была влюблена в профессора Златогрива так, как умеют любить маги Земли — основательно, глубоко, с полной уверенностью, что рано или поздно он «пустит корни» рядом с ней. Она представляла их совместное будущее в деталях: домик за городом, сад с яблонями и вишнями, огород с магическими травами, может быть, парочка домовых в помощь и обязательно — много уютных вечеров у камина. То, что профессор Златогрив об этих планах не знал, её не смущало. «Земля терпелива, — говорила она. — И я тоже».

Она не участвовала в дуэлях, как Велислава, и не вела дневник знаков, как Мирослава. Её стратегия была другой — она просто старалась быть рядом. Помогала профессору с ингредиентами для демонстраций (у неё был доступ к редким травам через бабушку). Приносила ему домашние пирожки (с капустой и яйцом, его любимые, она выяснила это у домового Спиридона в обмен на мешочек сушёных грибов). Делала вид, что просто заботится о преподавателе, потому что он много работает и плохо питается.

И вот эти три ведьмы стояли сейчас в коридоре у аудитории номер 14 и смотрели друг на друга с выражением, которое ясно говорило: «Сегодня решится всё».

Причина была проста: профессор Златогрив объявил, что начиная с сегодняшней лекции будет вести журнал посещаемости и рассадит студентов по постоянным местам. Это означало, что место, которое ты займёшь сегодня, станет твоим на весь семестр.

Первая парта. Прямо перед кафедрой. Лучшее место в аудитории.

И каждая из трёх ведьм считала, что это место по праву принадлежит ей.

— Я сяду на первую парту, — произнесла Велислава, и её голос прозвучал как раскат далёкого грома. От волос полетели искры, и одна упала на пол, оставив крошечное тёмное пятнышко на камне. — Прямо перед кафедрой. Чтобы он видел меня. Только меня. Весь семестр.

— Перебьёшься, Огнева, — фыркнула Мирослава, и вокруг неё закружился лёгкий ветерок, поднимая с пола пыль, прошлогодние засушенные лепестки и чей-то потерянный конспект по Травоведению (конспект поднялся в воздух, покружился и упал обратно). — Первая парта — моя. Я пришла за час до лекции. Видишь? — Она ткнула пальцем в парту, на которой лежала её сумка — изящная, из светлой кожи, с вышитыми на ней облаками (которые, разумеется, плыли). — Место занято. Занято мной. Сумка — это продолжение меня. Спроси любого мага Воздуха.

— Сумка не считается, — спокойно возразила Яромила, и под её ногами чуть дрогнул каменный пол. Это был не страх, а магия Земли — Яромила невольно соединялась с камнем, когда волновалась. — По правилам Академии, место считается занятым только в присутствии самого студента. Параграф четырнадцать, пункт третий «Правил внутреннего распорядка». Я читала. А ты сейчас здесь, а не на парте. Так что первая парта — моя.

Она сделала шаг вперёд и положила руку на парту. Камень столешницы под её ладонью чуть потеплел и, кажется, стал немного мягче — словно признавал в Яромиле свою.

Велислава сузила глаза, и её зрачки стали ещё более вертикальными.

— Ты хочешь сказать, что я, староста третьего курса, лучшая студентка факультета Огня по успеваемости (ладно, вторая, но только потому что Зоряна подлизывается к Ветрову!), обладательница фамильного артефакта и победительница трёх дуэлей, должна сидеть на второй парте, как какая-то... первокурсница?

— Ты не лучшая студентка, — поправила Мирослава, поправляя волосы, которые развевались, хотя ветра в коридоре не было. — Лучшая — я. У меня средний балл 9,7. У тебя 9,5. Я проверяла в деканате. Попросила ветер принести распечатку успеваемости. Ветер принёс. Не спрашивай как.

— У тебя средний балл выше, потому что ты подлизываешься к Ярополку Ветрову! — вспылила Велислава, и от её волос пошёл уже не лёгкий дымок, а настоящий дым. Одна из прядей вспыхнула, но тут же погасла — сработал встроенный в мантию артефакт огнезащиты. — А он твой дальний родственник! Это нечестно! Это кумовство!

— Это не подлизывание, это уважение к старшим и следование семейным традициям! — возразила Мирослава, и ветер вокруг неё усилился настолько, что с пола поднялась уже не только пыль, но и мелкие камешки. Один камешек стукнул Велиславу по лбу. Велислава зарычала. — И вообще, Ярополк Елисеевич — справедливый преподаватель! Он ставит оценки по заслугам, а не по родству! То, что я его внучатая племянница, не имеет никакого значения! Он мне даже на день рождения открытку не подписал! Сказал, что это «излишняя эмоциональность»!

— Девочки, девочки, — вмешалась Яромила, и её голос прозвучал удивительно мирно для человека, который только что заявил права на парту. Она даже улыбнулась, и на щеках появились ямочки. — Не ссорьтесь. Мы же взрослые ведьмы. Третий курс. Почти дипломированные маги. Давайте решим вопрос... по-взрослому.

Велислава и Мирослава повернулись к ней с одинаковым подозрением.

— Это как? — спросила Велислава, скрещивая руки на груди. От этого движения с её рукавов сорвались искры и упали на пол, оставив ещё пару тёмных пятнышек.

— Дуэль, — сказала Яромила, и её глаза блеснули. — Магическая дуэль. По всем правилам. Победительница получает первую парту на всех лекциях профессора Златогрива до конца семестра. Проигравшие садятся сзади и не жалуются.

В коридоре повисла тишина. Даже ветер Мирославы стих, словно прислушиваясь. Светильник в конце коридора перестал подмигивать жёлтым и загорелся ровным зелёным — то ли одобрял, то ли затаился в ужасе.

— Дуэль? — переспросила Велислава, и в её золотых глазах зажёгся опасный огонёк. — Серьёзно? Ты, Яромила, предлагаешь дуэль? Ты, которая даже на боевой магии предпочитает «защитные формации» и «укрепление позиций»?

— А почему нет? — пожала плечами Яромила, и её коса качнулась, как маятник. — Мы все — сильные маги. Каждая в своей стихии. Но боевая дуэль была бы... нечестной. Огонь против Воздуха против Земли — это слишком разрушительно. Мы разнесём пол-Академии. Декан Ведомир Целебный нас потом по стенам размажет. В буквальном смысле — он умеет превращать людей в настенные росписи. Я слышала, один студент до сих пор висит в подвале, изображая натюрморт с тыквой.

Мирослава вздрогнула — она тоже слышала эту историю.

— Но есть другой способ, — продолжила Яромила, доставая из кармана мантии маленький мешочек, расшитый рунами. Мешочек был старым, потёртым, но ухоженным — видно было, что его берегут. Из мешочка пахло... чем-то пряным, тёплым, уютным. Чем-то, что напоминало о доме, о бабушкиной кухне, о долгих зимних вечерах у печи.

— Что это? — спросила Мирослава, принюхиваясь. Ветерок вокруг неё донёс запах до неё, и её глаза расширились. — Это... мак?

— Мак, — подтвердила Яромила. — Магический мак. С бабушкиного огорода. Она его специально выращивает для... особых случаев.

— Каких случаев? — подозрительно спросила Велислава.

Яромила улыбнулась ещё шире, и ямочки на её щеках стали совсем глубокими.

— Зельеварение, — сказала она. — Мы все проходили этот курс. У нас у всех есть базовые навыки. Давайте устроим дуэль на зельях. А точнее — на одном конкретном блюде. Кто приготовит его лучше всех — тот и победил.

— На блюде? — переспросила Велислава. — Ты предлагаешь нам готовить? Здесь? В Академии? Вместо того чтобы сражаться, как подобает настоящим ведьмам?

— А что может быть более ведьмовским, чем приготовление магического блюда? — парировала Яромила. — Вспомни историю. Великие ведьмы прошлого не только сражались. Они варили зелья, готовили волшебные кушанья, пекли хлеб, который давал силу, и пироги, которые открывали сердца. Моя бабушка говорит, что настоящая магия — она на кухне. А всё остальное — так, баловство.

Велислава хотела возразить, но передумала. Что-то в словах Яромилы звучало... правильно.

— И что за блюдо? — спросила Мирослава, и в её голосе прозвучал неподдельный интерес.

Яромила выдержала паузу, наслаждаясь моментом.

— Приворотный плов, — объявила она.

Тишина стала такой глубокой, что было слышно, как в шкафу с ингредиентами что-то тихонько скребётся — возможно, тараканы обсуждали услышанное.

— Что? — хором спросили Велислава и Мирослава.

— Приворотный плов, — повторила Яромила с удовольствием. — Это старое семейное блюдо. Моя бабушка его готовила, её бабушка готовила, и так до седьмого колена. Оно не просто привораживает — оно раскрывает суть человека. Понимаете? Если плов приготовлен с чистыми намерениями, он получается нежным, ароматным, и тот, кто его ест, чувствует... тепло. Вот здесь. — Она приложила руку к груди. — Если с корыстными — плов получается горьким, и его невозможно есть. Если с настоящей любовью — он получается... волшебным. Он меняет того, кто его ест. Делает его добрее, мягче, открытее.

— И кто будет его есть? — скептически спросила Велислава. — Профессор Златогрив? Так и представила: «Профессор, попробуйте мой Приворотный плов и скажите, кто из нас достоин сидеть перед вами на первой парте!»

— Нет, — Яромила покачала головой, и её коса снова качнулась. — Профессора мы вмешивать не будем. Мы сами попробуем плов друг друга. И поймём, чьи намерения чище. Магия не обманет. Если я приготовлю плов с искренней любовью, вы это почувствуете. Если вы приготовите с искренней любовью — я почувствую. Это будет... честно. Без подтасовок. Без судей. Только мы, три казана и магия.

Мирослава задумалась. Её волосы перестали развеваться и улеглись на плечи — верный признак глубокой умственной работы. Она смотрела на мешочек в руках Яромилы, и в её серых глазах мелькали тени облаков.

— В этом что-то есть, — медленно произнесла она. — Магия не обманет. Если я приготовлю плов с искренней любовью, с моим возвышенным чувством, он будет лучшим. И вы это почувствуете. Ваши грубые, приземлённые чувства не сравнятся с моим воздушным, небесным чувством!

— Это мы ещё посмотрим, — фыркнула Велислава. — Моё чувство — огненное, страстное, всепоглощающее! Оно сожжёт все ваши жалкие попытки!

— Девочки, — Яромила примирительно подняла руки. — Давайте не будем спорить. Давайте просто... приготовим. И магия рассудит.

Велислава колебалась. Она была магом Огня, а не Зельеваром. Готовка не была её сильной стороной. Последний раз, когда она пыталась приготовить что-то сложнее яичницы, на кухне случился пожар. Магический пожар. Который пришлось тушить заклинанием Воды, вызвав специалиста с соседнего факультета. Стыдоба.

Но отступать перед соперницами она не могла. Не такой была Велислава Огнева.

— Хорошо, — сказала она, вскидывая голову так резко, что от волос посыпались искры. — Дуэль на Приворотном плове. Я согласна. Где и когда?

— Здесь и сейчас, — ответила Яромила, и её глаза радостно блеснули. — У нас есть час до лекции. В лаборатории зельеварения номер три есть всё необходимое — я вчера проверяла, когда помогала лаборанту с инвентаризацией. Казаны свободны, ингредиенты в шкафах. Базовый набор — за мой счёт, у меня как раз есть с собой...

Она развязала мешочек и высыпала на ладонь маковые зёрна.

Они были красивые. Чёрные, блестящие, маслянистые на вид. Каждое зёрнышко казалось крошечной жемчужиной, в глубине которой что-то мерцало — не то свет, не то тьма, не то само волшебство.

— Маковые зёрна? — удивилась Мирослава, заглядывая в ладонь Яромилы. — Для Приворотного плова? Я думала, там шафран, барбарис, зира...

— Это основа, — пояснила Яромила, и её голос приобрёл те особые, повествовательные интонации, которые бывают у людей, рассказывающих о чём-то очень важном. — Магия мака — это магия сна, грёз и... любви. Правильно приготовленный мак раскрывает сердце. Делает человека восприимчивым к чувствам. Без мака Приворотный плов — просто рис с мясом. Вкусный, сытный, но обычный. С маком — это магия. Настоящая, древняя, сильная магия, которая старше многих заклинаний.

Она ссыпала зёрна обратно в мешочек и направилась к лаборатории. Её коса мерно покачивалась в такт шагам.

— Идём. Время не ждёт. У нас час до лекции профессора Златогрива, и я хочу успеть не только приготовить плов, но и привести себя в порядок перед его приходом.

Велислава и Мирослава переглянулись. В их взглядах читалось: «Она что, серьёзно? Приготовить плов, привести себя в порядок И победить в дуэли?»

Но отступать было поздно. Они пошли за Яромилой, и их шаги эхом разносились по коридору — тяжёлые, уверенные шаги Велиславы, лёгкие, почти бесшумные шаги Мирославы и основательные, ритмичные шаги Яромилы.

Светильник в конце коридора, который до этого горел зелёным, вдруг мигнул и стал красным.

Это был дурной знак.

Но ведьмы его не заметили.

---

Лаборатория зельеварения номер три была свободна — в это время здесь никого не было, потому что все нормальные студенты либо спали, либо готовились к лекциям, а не устраивали кулинарные дуэли на Приворотном плове.

Это было просторное помещение с высокими сводчатыми потолками, на которых были нарисованы фрески с изображением великих зельеваров прошлого. Вот магистр Травознай собирает редкие травы в лунную ночь (на фреске луна светилась настоящим, мягким светом — результат сложного заклинания, вплетённого в краски). Вот магесса Златоцвета варит Эликсир вечной молодости (по слухам, она таки сварила его, но он получился слишком сильным, и Златоцвета стала не просто вечно молодой, а вечно младенческой — теперь она выглядит как годовалый ребёнок, но с мудростью тысячелетий, и живёт где-то на Мальдивах, потому что в России слишком холодно для младенцев).

Стены лаборатории были выложены кафелем, который сам собой очищался от пролитых зелий. В теории. На практике кафель иногда «забывал» это делать, и тогда на нём оставались разноцветные разводы, которые лаборант называл «абстрактной живописью» и отказывался убирать из художественных соображений. Сегодня на стене красовалось пятно в форме дракона, пятно в форме единорога и пятно в форме чего-то, что лаборант называл «метафизическим вопрошанием», а студенты — «кляксой».

Вдоль стен стояли столы с горелками, колбами, ретортами, пробирками, мензурками, дистилляторами и прочим зельеварческим оборудованием. Всё это было подключено к магической сети Академии и работало... в основном. Горелка номер четыре, например, иногда самопроизвольно меняла температуру, потому что в неё когда-то попала капля Оборотного зелья, и с тех пор у горелки было раздвоение личности. Горелка номер семь гудела на частоте, которая заставляла вибрировать зубы, и все старались ею не пользоваться. А горелка номер двенадцать... о горелке номер двенадцать лучше было не спрашивать.

На полках стояли банки с ингредиентами, подписанные аккуратным почерком лаборанта, но с пометками, которые явно добавляли студенты. «Корень мандрагоры (сушёный) — НЕ ЕСТЬ, ОРАТЬ БУДЕТЕ». «Пыльца фей (собрана этично) — этично, но дорого, не тратьте зря, феи обижаются». «Слёзы единорога (разбавленные 1:10) — неразбавленные вызывают неконтролируемое умиление и желание обнять всех, включая преподавателя». «Чешуя василиска (осторожно, колется) — КОЛЕТСЯ!!! (проверено на себе)». «Кровь дракона (консервированная) — срок годности истёк в 1823 году, но дракон сказал, что его кровь вечна, так что пользуйтесь на свой страх и риск».

Посередине лаборатории стояли три магических казана — больших, чугунных, с вплетёнными в металл рунами. Казаны были старыми, видавшими виды, и каждый имел свой характер. Левый казан (под номером один) любил, когда в нём варят зелья на основе Огня, и подогревал их даже без команды. Правый (номер три) предпочитал зелья на основе Воздуха и иногда создавал лёгкий сквознячок, чтобы «ингредиентам дышалось». Центральный (номер два) был универсалом и работал со всем, но требовал уважения — если в него бросали ингредиенты без должного почтения, он мог «случайно» изменить температуру.

Казаны были подключены к магической сети Академии и могли поддерживать любую температуру, от «чуть тёпленького» до «лава вулкана, прощай, лаборатория». Студенты их любили и боялись одновременно.

Яромила, как инициатор дуэли, заняла центральный казан (номер два). Она подошла к нему, положила ладонь на чугунный бок и что-то прошептала — то ли приветствие, то ли заклинание. Казан чуть потеплел под её рукой, признавая.

— Этот казан меня знает, — пояснила она, заметив взгляды соперниц. — Я часто здесь работаю. Мы с ним... друзья.

Велислава фыркнула и заняла левый казан (номер один). Он сразу стал тёплым, хотя она его ещё не включала.

— Огненный казан, — удовлетворённо сказала она. — То, что нужно.

Мирослава заняла правый казан (номер три). Вокруг неё тут же закружился лёгкий ветерок — казан приветствовал мага Воздуха.

— Воздушный казан, — улыбнулась она. — Мы поладим.

— Правила простые, — объявила Яромила, доставая из мешочка маковые зёрна и деля их на три равные кучки с помощью старого безмена, который нашла на полке (она не доверяла глазомеру в таком важном деле). — У каждой из нас есть базовый набор ингредиентов: рис, мясо, морковь, лук, специи и мак. Всё остальное — на ваше усмотрение. Можете добавлять что угодно из лабораторных запасов. Время — сорок минут. Через сорок минут мы пробуем плов друг друга и определяем победительницу. Магия рассудит.

— А если мы отравимся? — резонно спросила Велислава, разглядывая свой казан с подозрением. Она уже представила, как её, гордую Огневу, увозят в лазарет с отравлением Приворотным пловом. Стыдоба на всю Академию.

— У меня есть противоядие широкого спектра, — успокоила Яромила, похлопав по карману. — Бабушка научила. На все случаи жизни. От несварения, от магического отравления, от случайного превращения в лягушку (был случай), от икоты, вызванной неправильным зельем, и даже от любовного наваждения. Хотя последнее, надеюсь, не понадобится.

Это не очень успокоило Велиславу, но отступать было поздно. Она посмотрела на свои руки, которые привыкли метать файерболы и создавать огненные щиты, а не резать лук и промывать рис. Потом посмотрела на соперниц — Яромилу, которая уже деловито раскладывала ингредиенты, и Мирославу, которая изучала этикетку на банке с какими-то специями с таким видом, словно читала древний манускрипт.

«Я Огнева, — сказала она себе. — Мы не сдаёмся. Даже на кухне».

— Начали! — скомандовала Яромила, и три ведьмы приступили к готовке.

Велислава Огнева подошла к делу так, как подходила ко всему в жизни, — с огоньком. В прямом смысле.

Она щёлкнула пальцами, и под её казаном зажглось пламя — не обычное, магическое, а её собственное, огненное, ярко-алое, с проблесками золота. Казан мгновенно раскалился до такой температуры, что чугун начал светиться тёмно-красным.

— Отлично, — пробормотала Велислава, бросая в казан масло. Масло зашипело, задымилось и... вспыхнуло. Язык пламени взметнулся до потолка, лизнул фреску с магистром Травознаем (тот нарисованный отдёрнул руку и что-то беззвучно закричал) и погас. — Ой. Может, слишком сильно.

Она попыталась убавить огонь, но её магия, как всегда, плохо поддавалась тонкой настройке. Велислава могла создать огненную стену высотой в три метра или метнуть файербол размером с тыкву, но сделать «чуть поменьше» и «чуть послабее» было выше её сил. В конце концов она просто отошла от казана на шаг и решила, что расстояние решит проблему.

Теперь лук. Она взяла нож — обычный, кухонный, не магический (магические ножи на факультете Зельеварения были под строгим учётом после инцидента 2019 года, когда один такой нож ожил и начал нарезать всё подряд, включая мантию декана). Лук она резала так же, как и всё остальное, — яростно, с размаху, так что куски разлетались по всему столу.

Кусок лука улетел влево и приземлился в чью-то забытую кружку с остывшим чаем. Кусок улетел вправо и угодил прямо в банку с «Пыльцой фей (собрана этично)», застряв там и вызвав лёгкое свечение. Кусок улетел вверх и прилип к фреске с магистром Травознаем, прямо на лоб нарисованному магистру. Тот скосил глаза, пытаясь разглядеть, что к нему прилипло, и, кажется, выругался (без звука, но по губам читалось).

— Ну и ладно, — сказала Велислава, не обращая внимания. — Главное — чувства. А не аккуратность.

Она бросила в казан то, что осталось от лука (примерно половина от исходного), потом мясо (баранину, нарезанную крупными, рваными кусками, потому что «мясо должно чувствоваться»), потом морковь (нарезанную неровными брусками разной толщины — тонкие сгорят, толстые останутся сырыми, но Велислава об этом не думала). Всё это зашипело, задымилось и начало пригорать.

— Воды! — спохватилась Велислава и плеснула в казан воды из первого попавшегося кувшина. Кувшин, как назло, оказался с дистиллированной водой для зелий, а не с обычной питьевой. Но Велислава не заметила разницы.

Потом она высыпала в казан рис — прямо из мешка, не промывая («Зачем промывать? Он же чистый!»). Рис лёг неровным слоем, часть сразу прилипла ко дну.

И, наконец, мак. Все маковые зёрна. До единого. Вся её порция.

— Мака много не бывает, — заявила она, помешивая варево и не замечая, что ложка, которой она мешала, была не деревянной, как полагалось, а металлической, и царапала дно казана, добавляя в плов металлический привкус. — Чем больше мака, тем сильнее любовь. Логично же?

Она накрыла казан крышкой (криво, так что пар выходил с одной стороны) и отошла, скрестив руки на груди.

— Готово. Осталось только подождать.

От казана тянуло горелым.

Мирослава Вьюжная подошла к делу с другой стороны.

Она не стала использовать свой ветер для разжигания огня — зачем, если можно попросить лаборантскую горелку? Она аккуратно настроила температуру (не «лава вулкана», как Велислава, а ровно 180 градусов, как рекомендовалось в кулинарной книге, которую она тайком изучала накануне — предчувствовала, что пригодится), налила масло и начала готовить с той же тщательностью, с какой делала всё остальное.

Лук она резала тонкими, почти прозрачными полукольцами. Каждое полукольцо — одинаковой толщины, с точностью до долей миллиметра (она использовала заклинание измерения, которому научилась у Ярополка Ветрова). Морковь — изящной соломкой, и каждая соломинка была длиной ровно три сантиметра (она измеряла). Мясо — маленькими, ровными кубиками, размером один на один сантиметр. Всё это она отправляла в казан по очереди, соблюдая точную последовательность, которую вычитала в книге «Высокая кухня магического мира»: сначала лук до прозрачности, потом мясо до румяной корочки, потом морковь до мягкости.

— Магия — это точность, — шептала она себе под нос, помешивая содержимое казана деревянной ложкой с вырезанными на ней рунами удачи (она принесла свою, не доверяла лабораторным). — Точность и гармония. Воздух любит порядок.

Когда дело дошло до риса, она промыла его в семи водах, как учила Яромила (она подслушала), и аккуратно выложила поверх мяса и моркови. Залила водой так, чтобы она покрывала рис ровно на один сантиметр (измерила заклинанием). Добавила специи — зиру, барбарис, кориандр, всё строго по рецепту, ни грамма больше, ни грамма меньше.

И только потом, в самом конце, она взялась за мак.

Маковые зёрна лежали перед ней горкой — чёрные, блестящие, загадочные. Мирослава задумалась. В кулинарной книге про мак в плове ничего не было. Это был чисто магический ингредиент, и подход к нему должен был быть особым.

— Магия мака — это магия сна и грёз, — прошептала она, вспоминая лекции по Травоведению. — Сон и грёзы — это Воздух. Лёгкие, эфемерные, неуловимые. Значит, мак нужно добавлять в конце, когда плов уже почти готов, чтобы аромат раскрылся, но не перебил остальные запахи. И добавить что-то воздушное... Что у нас есть воздушного?

Она оглядела полки и заметила банку с надписью «Пыльца фей (собрана этично)». Та самая, в которой застрял кусок лука от Велиславы. Мирослава аккуратно выудила лук щипцами (лук слабо светился, напитавшись пыльцой), отложила в сторону и взяла щепотку пыльцы.

— То, что нужно! Пыльца фей — это концентрат лёгкости и волшебства. Она усилит магию мака, сделает её более... воздушной.

Она добавила пыльцу в казан, потом всыпала маковые зёрна — не все сразу, а маленькими порциями, аккуратно распределяя по поверхности риса, — и накрыла крышкой.

— Пусть настаивается. Воздух любит терпение.

Она отошла от казана, поправила волосы (которые, конечно, снова начали развеваться) и удовлетворённо улыбнулась.

От казана пахло... странно. Не то чтобы плохо — но странно. Чем-то цветочным, лёгким, почти невесомым. Как будто готовилось не блюдо, а... мечта.

Яромила Дубравная готовила так, как готовили в её семье поколениями, — основательно, неторопливо, с уважением к каждому ингредиенту.

Она не стала использовать магический огонь — зачем, если есть обычный? Магия Земли — это не про спешку. Магия Земли — это про то, чтобы чувствовать каждый момент. Она разожгла горелку (обычную, лабораторную, без фокусов), поставила казан, налила масло и начала обжаривать лук.

Лук шипел, золотился, наполняя лабораторию уютным, домашним запахом. Яромила помешивала его деревянной ложкой (старой, с выжженным на ручке оберегом, которую ей дала бабушка) и тихонько напевала что-то — не заклинание, а просто старую народную песню, которую пели в её семье за готовкой.

Потом пошло мясо — баранина, нарезанная кусочками, которые Яромила выбирала лично. Она перебрала весь кусок, который ей достался, ощупывая каждый кусочек, откладывая те, что казались ей «правильными» (она не могла объяснить, что это значит, но чувствовала), и без сожаления отбрасывая остальные. Мясо легло в казан и начало румяниться, источая аромат, от которого у Мирославы, сидевшей за своим казаном, заурчало в животе.

Потом морковь — яркая, оранжевая, нарезанная брусочками. Не идеально ровными, как у Мирославы, но какими-то... правильными. На своём месте. Яромила добавила морковь в казан и улыбнулась, глядя, как она смешивается с мясом и луком.

Рис она промыла в семи водах, как учила бабушка. Каждую воду она выливала не просто так, а с благодарностью — за то, что уносит лишний крахмал и оставляет зёрна чистыми и готовыми к варке. Рис она аккуратно выложила поверх мяса и моркови, разровняла деревянной ложкой, залила водой — ровно столько, чтобы покрыть рис на полпальца (она не измеряла заклинанием, просто знала), — и добавила специи.

Зира. Барбарис. Кориандр. Чуть-чуть шафрана для цвета. Всё это она добавляла не по рецепту, а по чувству — брала щепотку, растирала между пальцами, вдыхала аромат и решала, достаточно или нужно ещё. Это была не наука. Это было искусство.

И только потом, в самом конце, она взяла маковые зёрна.

— Магия мака — это магия земли, — прошептала она, держа зёрна в ладони. Они были тёплыми — нагрелись от её руки. — Мак растёт из земли. Он впитывает её силу. Он помнит тепло солнца и влагу дождя. Он — дитя Земли.

Она не стала высыпать все зёрна сразу. Вместо этого она взяла щепотку, растёрла между пальцами — маковые зёрна хрустнули, высвобождая тонкий, сладковатый аромат, — и посыпала сверху, на рис. Потом ещё щепотку. И ещё. Слой за слоем, создавая узор, похожий на ночное небо.

— Мак должен быть сверху, — пояснила она, хотя её никто не спрашивал. — Он должен раскрываться постепенно, слой за слоем, как... как чувства. Сначала — лёгкое любопытство. Потом — симпатия. Потом — влюблённость. И наконец — любовь. Глубокая, настоящая, земная.

Она накрыла казан крышкой и убавила огонь до минимума.

— Теперь ждём. Земля любит терпение.

Она отошла от казана, села на табурет и закрыла глаза, словно медитируя.

От её казана пахло... домом. Теплом. Уютом. Чем-то, что невозможно описать словами, но что каждый узнаёт — запах бабушкиной кухни, запах детства, запах безопасности и любви.

---

Через сорок минут лаборатория наполнилась запахами — и это было... странно.

От казана Велиславы пахло горелым. Сильно горелым. Так горелым, что даже тараканы, которые обычно ничего не боялись, попрятались в щели. Запах был резким, агрессивным, с нотками подгоревшего лука, пережаренного мяса и чего-то химического (дистиллированная вода для зелий давала о себе знать). К этому примешивался тяжёлый, дурманящий аромат мака — его было так много, что он перебивал даже горелое.

Когда Велислава сняла крышку (которая сидела криво и прикипела к казану), изнутри повалил дым — густой, чёрный, с красными искрами. Дым поднялся к потолку, заставив нарисованного магистра Травозная закашляться (беззвучно, но выразительно) и помахать перед лицом нарисованной рукой.

Внутри казана было... страшно. Рис пригорел ко дну чёрной коркой, которая при попытке отковырнуть её ложкой издавала звук, похожий на скрежет металла по камню. Мясо съёжилось до размера фасолин и стало твёрдым, как подмётка. Морковь превратилась в угли. Сверху плавали маковые зёрна — их было так много, что они покрывали всё сплошным чёрным слоем, сквозь который кое-где проглядывали остатки риса.

— Ну... — сказала Велислава, глядя на результат и пытаясь сохранить достоинство. — Это... это авторское видение. Плов с характером. Как я. Огненный. Страстный. Не для слабаков.

— Это не плов, — тихо сказала Мирослава, заглядывая в казан. — Это... место преступления.

— Это артефакт, — добавила Яромила, тоже заглядывая. — Если этот плов выбросить, он, наверное, будет мстить.

Велислава насупилась, но промолчала.

От казана Мирославы пахло странно. Не то чтобы плохо — но очень, очень странно. Запах был лёгким, цветочным, почти парфюмерным. Казалось, что в лаборатории не плов готовили, а открыли флакон дорогих духов «Мечты феи».

Когда Мирослава сняла крышку, из казана поднялось лёгкое, едва заметное свечение — серебристое, мерцающее, как лунный свет. Это пыльца фей вступила в реакцию с маком и создала магический эффект.

Сам плов выглядел идеально. Рис был рассыпчатым, каждое зёрнышко отдельно, как и полагается правильному плову. Мясо — сочным и румяным. Морковь — яркой, оранжевой, нарезанной ровной соломкой. Маковые зёрна красиво рассыпались сверху, создавая узор, похожий на звёздное небо. Всё было... красиво. Эстетично. Как картинка из кулинарной книги.

— Воздушный плов, — объявила Мирослава с гордостью. — Лёгкий, как моя любовь. Возвышенный. Небесный. Не то что некоторые... приземлённые варианты.

— Красиво, — признала Яромила. — Очень красиво. Но красота — это ещё не всё.

От казана Яромилы пахло... домом. Теплом. Уютом. Запах был глубоким, многослойным — сначала чувствовалась зира и барбарис, потом нежное мясо, потом сладковатая морковь, и всё это было окутано тонким, едва уловимым ароматом мака, который не перебивал, а дополнял.

Когда Яромила сняла крышку, из казана поднялся пар — обычный, белый, пахнущий едой. Никакого свечения. Никаких спецэффектов. Просто... плов.

Рис был золотистым, каждое зёрнышко пропитано маслом и специями, но рассыпчатым. Мясо — нежным, распадающимся на волокна. Морковь — мягкой, сладкой. Маковые зёрна лежали сверху тонким слоем, как тёмная глазурь, и источали тот самый, едва уловимый аромат, который обещал не магию, а... что-то большее.

— Земной плов, — сказала Яромила просто. — Основательный. Как мои чувства.

— Ну что, дегустируем? — спросила Велислава, пытаясь скрыть неуверенность. Она уже поняла, что её плов — катастрофа, но отступать было не в её правилах.

— Дегустируем, — кивнула Яромила. — Я первая. Давайте попробую... воздушный.

Она взяла чистую ложку (деревянную, свою, с оберегом), зачерпнула немного плова из казана Мирославы — аккуратно, с краю, чтобы не нарушить красивый узор из мака, — и осторожно попробовала.

Вкус был... странный.

Лёгкий, почти невесомый. Казалось, что ешь не плов, а облако, которому кто-то придал форму риса и мяса. Вкус был, но какой-то... эфемерный. Словно он ускользал, не даваясь до конца. Вот только что чувствовалась зира — и уже исчезла. Вот появился барбарис — и растаял. Мясо было нежным, но каким-то... пустым, словно от него осталась только текстура, а вкус улетучился.

А мак... мак чувствовался, но странно. Вместо ожидаемой теплоты и раскрытия сердца Яромила ощутила лёгкость, почти эйфорию — как будто она только что вдохнула горный воздух или выпила бокал игристого вина. Это было приятно, но... не сытно. Не основательно. Не по-настоящему.

Во рту осталось послевкусие — свежее, чистое, но быстро исчезающее. Как утренний туман, который тает с первыми лучами солнца.

— Интересно, — сказала Яромила, тщательно подбирая слова. Она не хотела обижать Мирославу, но и врать не могла — магия всё равно раскрыла бы правду. — Очень... воздушно. Действительно воздушно. Вкус есть, но он... лёгкий. Слишком лёгкий. Как будто поела и не поела одновременно. Красиво, эстетично, но... сытости нет.

— Это потому что моя любовь — возвышенная! — заявила Мирослава, но в её голосе проскользнула нотка неуверенности. — Она не приземлённая, как у некоторых! Она — полёт! Она — вдохновение! Она не для того, чтобы насыщать, она для того, чтобы... окрылять!

— Полёт — это хорошо, — согласилась Яромила, вытирая ложку салфеткой. — Но на одном полёте далеко не улетишь. Нужно иногда и приземляться. Чтобы поесть. Чтобы согреться. Чтобы почувствовать... землю под ногами.

Она повернулась к казану Велиславы.

— Теперь... огненный.

Велислава затаила дыхание. Её зрачки сузились в тонкие вертикальные щёлочки — верный признак сильного волнения.

Яромила зачерпнула ложкой плов — тот, что не пригорел (такого было немного, и он находился в самой середине казана, чудом уцелев). Она поднесла ложку ко рту, вдохнула запах — резкий, горьковатый, с явной нотой гари — и осторожно попробовала.

Её глаза расширились. Лицо покраснело. Из ушей, кажется, пошёл лёгкий дымок — не магический, а самый настоящий, от остроты.

— Ого, — выдавила она, хватая ртом воздух. — Остро. Очень остро. И... горько.

— Горько? — расстроилась Велислава. Она ожидала чего угодно, но не этого. — Почему горько? Я же старалась! Я вложила всю свою страсть!

— Мака слишком много, — пояснила Яромила, откашливаясь и пытаясь отдышаться. — Мак в больших количествах горчит. Это раз. И ещё... — она принюхалась к ложке, — ...ты добавила что-то ещё? Какие-то специи? Кроме тех, что я дала?

— Я добавила... — Велислава замялась, её щёки стали почти такого же цвета, как волосы, — ...немного перца. Чили. И ещё кайенского. И чёрного. И душистого. И красного молотого. И паприки. Для остроты чувств! Любовь должна быть острой! Страстной! Обжигающей!

— Чувства получились очень острые, — дипломатично сказала Яромила, отставляя ложку и делая глоток воды из предусмотрительно захваченной кружки. — И очень горькие. Мак с перцем — это... смелое сочетание. Но любовь — это не только острота. Это ещё и нежность. А нежности в твоём плове... маловато. Он обжигает, но не согревает. Понимаешь?

Велислава насупилась. Её волосы, которые обычно искрились, сейчас потускнели — верный признак того, что она расстроена.

— Теперь ты, — сказала Яромила Мирославе, протягивая ей чистую ложку. — Пробуй мой.

Мирослава взяла ложку с некоторой опаской. После увиденного и услышанного она не знала, чего ожидать от плова Яромилы. Она зачерпнула небольшую порцию — рис, кусочек мяса, немного моркови, чуть-чуть мака сверху, — и поднесла ко рту.

И замерла.

Вкус был... другой.

Не лёгкий и эфемерный, как её собственный плов. Не острый и горький, как у Велиславы. А... настоящий. Полный. Глубокий.

Рис был пропитан маслом и специями так, что каждое зёрнышко отдавало вкус — зира, барбарис, кориандр, шафран, всё смешивалось в идеальной гармонии. Мясо было нежным, сочным, оно таяло во рту, оставляя после себя тёплое, сытное послевкусие. Морковь была сладкой, почти карамельной, она дополняла мясо и рис, создавая объём.

А мак... мак был особенным. Он не просто чувствовался — он раскрывался. Слой за слоем, как и говорила Яромила. Сначала — лёгкая сладость. Потом — тепло, которое разливалось по телу. Потом — странное, незнакомое чувство, от которого хотелось улыбаться и плакать одновременно.

Мирослава почувствовала, как что-то внутри неё... открывается. Словно дверь, которую она держала закрытой, вдруг распахнулась. И оттуда хлынуло — нежность, тепло, желание заботиться, желание быть рядом, желание...

Она проглотила плов и замерла, глядя на Яромилу широко раскрытыми глазами.

— Вкусно, — прошептала она. — Очень вкусно. Сытно. Тепло. Как... как дома у бабушки. Когда я была маленькая и ещё не умела колдовать, и всё было просто и понятно.

— Это потому что я готовила с душой, — сказала Яромила мягко. — Не чтобы победить. А чтобы... поделиться теплом. Накормить. Согреть. Это и есть магия Земли. Не яркая, не эффектная, но... настоящая.

Велислава, которая всё это время стояла в стороне, нахмурившись, вдруг шагнула вперёд.

— Я тоже хочу попробовать, — заявила она. — Твой плов. Яромила.

Яромила молча протянула ей ложку.

Велислава взяла, зачерпнула плов — не маленькую порцию, как Мирослава, а полную ложку, с горкой, — и решительно отправила в рот.

И замерла.

Её лицо, которое до этого выражало смесь упрямства и обиды, изменилось. Ушло напряжение. Ушла готовность сражаться. Осталось... удивление. И что-то ещё — мягкое, почти детское.

— Вкусно, — сказала она, проглотив. — Правда вкусно. И... тепло. Вот здесь. — Она прижала руку к груди. — Я не знала, что еда может так... согревать. Я думала, это просто еда.

— Еда — это не просто еда, — ответила Яромила. — Особенно если готовить с любовью. Моя бабушка всегда так говорила.

Велислава помолчала, переваривая услышанное (и съеденное). Потом вздохнула — тяжело, со свистом, как паровой котёл.

— Ладно, — буркнула она. — Твой плов вкуснее. Я признаю. Но это ничего не значит! Парта всё равно будет моя! Я первая пришла! Я поставила сумку! Сумка из кожи саламандры, между прочим! Она стоит больше, чем некоторые студенты зарабатывают за год!

— Нет, моя! — возразила Мирослава, выходя из транса, вызванного пловом. — Я пришла ещё раньше! Просто ты меня не заметила, потому что я была в режиме «лёгкий ветерок»! И моя сумка лежала на парте до твоей! Я её поставила в семь утра! Спроси у домового Спиридона, он видел!

— Девочки, — начала Яромила примирительно, — мы же договорились, что дуэль решит...

Но договорить она не успела.

Потому что в этот момент маковые зёрна — те самые, которые остались в мешочке и лежали на столе, забытые в пылу дегустации, — начали светиться.

Сначала слабо, едва заметно — так, что можно было списать на игру света. Потом ярче — как будто внутри каждого зёрнышка зажглась крошечная лампочка. Потом ослепительно — так, что пришлось зажмуриться.

— Что происходит?! — крикнула Велислава, прикрывая глаза рукой.

— Я не знаю! — ответила Яромила, и в её голосе впервые прозвучала паника. — Такого не должно быть! Мак был собран правильно, в полнолуние, с заговором! Он не должен...

И прежде чем кто-либо из трёх ведьм успел что-то сказать или сделать, маковые зёрна взорвались.

Не огнём. Не грохотом. А... магией.

Чистой, концентрированной магией мака, которая волной разошлась от стола, прошла сквозь стены лаборатории (заставив нарисованного магистра Травозная в ужасе закрыть лицо руками), вырвалась в коридор и покатилась дальше, дальше, дальше — по всему третьему этажу южного крыла.

И везде, где проходила эта волна, из стен, из пола, из потолка начинали расти маки.

Настоящие. Живые. С алыми лепестками и чёрными сердцевинами.

Они росли с невероятной скоростью — секунда, и вот уже из щели в каменной кладке пробивается тонкий зелёный стебель. Две секунды — и на нём распускается бутон. Три секунды — и бутон раскрывается алым цветком, который тут же начинает источать густой, сладкий, дурманящий аромат.

Маки оплетали стены, покрывали пол, свисали с потолка гирляндами. Они цвели везде — в коридорах, в аудиториях, в подсобках, даже в туалетах. Они заполняли собой всё пространство, превращая южное крыло в цветущий маковый сад.

А вместе с ароматом приходил сон.

Непреодолимый. Глубокий. Магический.

---

Первым заснул лаборант, который дремал в подсобке, дожидаясь конца смены.

Его звали Прохор Тихонович, и он работал на факультете Зельеварения уже сорок семь лет. За это время он пережил столько взрывов, пролитых зелий и магических аварий, что выработал иммунитет к большинству известных магических воздействий. Он мог спокойно стоять рядом с кипящим котлом Оборотного зелья и даже не чихать. Он мог убирать пролитую Кровь дракона голыми руками (в перчатках, но всё равно). Он был скалой. Утёсом. Непробиваемым бастионом зельеварческой безопасности.

Но против магии мака даже он оказался бессилен.

Когда волна дошла до подсобки, Прохор Тихонович как раз пересчитывал банки с сушёными травами и ворчал, что студенты опять перепутали ромашку с пижмой. Он почувствовал странный запах — сладкий, дурманящий, — поднял голову, принюхался и...

— Мак? — пробормотал он. — Откуда здесь...

Его голова упала на грудь. Рука, державшая банку с ромашкой, разжалась. Банка упала на стол, но не разбилась — маки, которые уже оплели стол, мягко поймали её и уложили рядом со спящим лаборантом.

Прохор Тихонович захрапел — мощно, с присвистом, как старый паровоз. Маки укрыли его, как одеялом, и он стал похож на спящего лешего — старого, мудрого, уставшего от студенческих выходок.

Вторыми заснули два второкурсника, которые шли по коридору, обсуждая предстоящий экзамен по Защитной магии.

Одного звали Горыня, и он был с факультета Земли — крупный, основательный, с руками, которые могли раздавить камень. Второго звали Светозар, он был с факультета Огня — худой, вертлявый, с вечно взлохмаченными волосами, которые пахли дымом.

Они шли и спорили — Горыня утверждал, что лучшая защита от магии Огня — это земляной щит, а Светозар доказывал, что против земляного щита есть огненные копья, которые пробивают всё.

— Да твои копья мой щит даже не поцарапают! — гудел Горыня, размахивая руками.

— А вот и поцарапают! У меня папа — боевой маг, он научил! — возражал Светозар, и из его волос летели искры.

Волна настигла их прямо посреди спора.

Горыня заснул с открытым ртом — так и остался стоять, словно пытался что-то сказать, но не успел. Маки оплели его ноги, поднялись до пояса, зафиксировав в этой позе, как статую.

Светозар заснул с поднятой для жеста рукой — он как раз собирался показать, как именно огненные копья пробивают земляной щит. Его рука так и осталась поднятой, а на кончиках пальцев застыли крошечные искры, которые не гасли даже во сне. Маки оплели и его, создав причудливую композицию — два спорщика, застывшие в вечном диспуте.

Третьей заснула группа первокурсниц, которые вышли из аудитории после лекции по Травоведению.

Их было пятеро — все с факультета Зельеварения, все в одинаковых серых мантиях первокурсниц, все с горящими глазами (потому что Травоведение было интересным, а преподавательница, магесса Травница, показывала им настоящую мандрагору, и она даже не кричала, потому что была правильно выращена).

Они шли по коридору, оживлённо обсуждая лекцию, когда их настигла волна.

— А я слышала, что мандрагора может предсказывать будущее! — говорила одна.

— Нет, она только орёт! — возражала другая.

— Девочки, это всё стереотипы! — начала третья, но не закончила.

Они заснули все вместе, сбившись в кучку, как котята. Маки оплели их, создав уютный кокон из алых цветов и зелёных стеблей. Одна первокурсница улыбалась во сне, другая что-то шептала, третья причмокивала губами. Четвёртая и пятая просто спали, свернувшись калачиком.

Четвёртым — преподаватель по Зельеварению, магистр Добромир Травник.

Он как раз шёл проверить лабораторию номер три, потому что почувствовал странный магический фон (опытный зельевар всегда чувствует, когда где-то что-то идёт не так). Он спешил, стуча посохом по каменному полу и ворча, что «опять эти студенты что-то затеяли, и почему всегда в мою смену».

Волна настигла его у самой двери лаборатории.

— Что за... — начал он, хватаясь за дверную ручку, но не закончил.

Он заснул, прислонившись к стене, и маки тут же оплели его посох (старинный, дубовый, с навершием в виде желудя), мантию (потёртую, в пятнах от сотен зелий) и бороду (длинную, седую, заплетённую в две косы). Он стал похож на древнего лешего — старого, мудрого, но временно выбывшего из строя.

Пятым заснул декан факультета Зельеварения.

Знахарь Ведомир Целебный был магом старой закалки. Высокий, сухощавый, с длинной седой бородой и глазами, которые, казалось, видели всё — и насквозь. Он возглавлял факультет уже сорок два года и за это время пережил столько катастроф, пролитых зелий и взорванных лабораторий, что его ничем нельзя было удивить. Говорили, что однажды, когда в лаборатории взорвался котёл с Экстрактом хаоса, декан даже не обернулся — просто поднял руку, создал защитный купол и продолжил пить чай.

Но маковая волна удивила даже его.

Он как раз вышел из своего кабинета, чтобы сделать обход (он делал обход три раза в день — утром, днём и вечером, потому что не доверял ни лаборантам, ни преподавателям, ни тем более студентам). Он шёл по коридору, заложив руки за спину, и размышлял о том, что в этом году студенты какие-то особенно... активные. Слишком много происшествий для начала семестра. Слишком много магии. Слишком много...

Он почувствовал запах.

Сладкий. Дурманящий. Знакомый.

— Мак? — пробормотал он, останавливаясь и принюхиваясь. — Откуда в Академии столько мака? И почему он пахнет так... сильно? Как будто кто-то использовал магические зёрна. Очень сильные магические зёрна. Собранные в полнолуние. С заговором. И с очень, очень плохим пониманием последствий.

Ответ пришёл мгновенно — в виде волны магии, которая ударила его в грудь, заставив пошатнуться.

— Что за...

Он попытался поставить защитный барьер — старая школа, никаких палочек, только сила мысли и многолетний опыт. Барьер начал формироваться — полупрозрачная стена из чистой магии, способная отразить большинство известных заклинаний.

Но магия мака была не заклинанием. Она была... стихией. Древней, природной, не признающей барьеров.

Волна прошла сквозь барьер, как вода сквозь сито, и ударила в декана.

— Студенты... — прошептал он, цепляясь за стену. — Опять... что-то... натворили...

Его глаза закрылись. Тело обмякло. Но он не упал — маки, которые уже оплели его ноги, удержали его в вертикальном положении. Они поднялись до пояса, до плеч, увенчали голову венком из алых цветов.

Декан стоял посреди коридора, как памятник самому себе, и спал. Его глаза остались открытыми — старая привычка, выработанная годами (никогда не показывай слабость, даже во сне). Но взгляд был пустым, устремлённым в никуда.

Маки оплели его бороду, сделав её похожей на цветущий куст. Они обвили его посох, который он держал в руке (он всегда носил с собой посох — символ власти декана). Они создали вокруг него целую композицию — спящий декан в венке из маков, величественный и нелепый одновременно.

А волна шла дальше.

Она докатилась до конца коридора, ударилась в закрытую дверь, ведущую на лестницу, и... остановилась. То ли исчерпала силу, то ли наткнулась на защитные руны, вплетённые в дверной проём (старые, ещё довоенные, поставленные после инцидента 1912 года, когда Восставшая Нечисть пыталась прорваться в Академию через подвал).

Как бы то ни было, дальше магия не пошла. Южное крыло, третий этаж, факультет Зельеварения — вот граница макового сна.

Но и этого было достаточно.

Коридор превратился в цветущий сад. Маки росли отовсюду — из стен, из пола, из потолка. Они свисали гирляндами, образовывали арки, ковры, целые заросли. Алые лепестки устилали пол, как ковёр. Аромат был густым, сладким, дурманящим — он проникал в каждую щель, в каждую аудиторию, в каждый кабинет.

И посреди этого великолепия спали люди.

Студенты, лаборанты, преподаватели. Все, кто был на этаже в момент выброса. Они спали стоя, сидя, лёжа — в самых причудливых позах, зафиксированные маками, как живые статуи.

Тишина стояла такая, что было слышно, как осыпаются лепестки.

---

Глеб Златогрив узнал о происшествии от Филимона.

Кот, который обычно спал на подоконнике в кабинете и ни на что не реагировал (если только это не касалось еды или угрозы его личному комфорту), вдруг поднял голову, навострил уши и издал странный звук — нечто среднее между мяуканьем и ворчанием.

Глеб как раз проверял эссе первого курса «Почему нельзя пытаться повторить заклинание преподавателя» (после инцидента с туманом) и размышлял о том, что некоторые студенты, кажется, вообще не понимают, что такое «нельзя». Эссе Радима Громова лежало перед ним, и Глеб в третий раз перечитывал фразу «я обладаю достаточным контролем, чтобы не допустить неконтролируемого выброса» и думал, что жизнь обязательно докажет Радиму обратное.

— Что такое, Филимон? — спросил он, не поднимая головы.

Кот спрыгнул с подоконника, подошёл к двери и начал скрестись, требуя, чтобы его выпустили.

— Ты хочешь выйти? Сейчас? Ты же обычно спишь до обеда. А потом ещё до ужина. И после ужина.

Кот посмотрел на него с выражением, которое ясно говорило: «Там что-то происходит, и это что-то пахнет маком. Много мака. Слишком много мака для приличного учебного заведения. И, возможно, это связано с твоими студентками. С теми самыми, которые смотрят на тебя так, словно ты — последний кусок валерьянки в целом мире».

Глеб вздохнул, отложил эссе Радима (с пометкой «переписать, больше самоиронии») и встал.

— Ладно. Пойдём, посмотрим, что там.

Он открыл дверь и тут же почувствовал это.

Запах.

Сладкий, густой, дурманящий запах мака, который волной катился по коридорам Академии. Он был... сильным. Очень сильным. Так пахнет целое поле маков, а не пара зёрен в лаборатории.

— О нет, — пробормотал Глеб. — Только не это.

Он быстрым шагом направился к источнику запаха — в южное крыло, на третий этаж, на факультет Зельеварения. Филимон бежал рядом, задрав хвост, и его глаза горели охотничьим азартом — он чуял магию и хотел посмотреть, что случилось.

По дороге Глеб миновал нескольких студентов, которые шли по коридору, ничего не подозревая (волна до них не дошла). Они смотрели на профессора, спешащего куда-то с котом, и переглядывались.

— Куда это он? — спросил один.

— Наверное, опять что-то случилось, — ответил другой. — В Академии всегда что-то случается.

— Ставлю на факультет Зельеварения, — сказал третий. — Там вечно всё взрывается.

Он был прав.

Когда Глеб добрался до лестницы, ведущей на третий этаж южного крыла, он почувствовал, что запах усилился. Теперь он был не просто сладким — он был обволакивающим, почти осязаемым. Казалось, что воздух стал густым, как сироп, и каждый вдох давался с трудом.

Глеб создал лёгкий ментальный щит — тонкую плёнку магии, которая фильтровала вдыхаемый воздух и не давала маковой магии проникнуть в сознание. Это требовало концентрации, но Глеб был магом-универсалом и привык делать несколько дел одновременно.

Филимон, в отличие от хозяина, никаких щитов не создавал. Он просто шёл, вдыхал маковый аромат и, кажется, наслаждался. Коты вообще существа загадочные — на них большинство магических воздействий не действовало так, как на людей. Филимон, пропитанный магией Златогрива за пять лет жизни в его доме, и вовсе был почти неуязвим для бытовых чар.

Они поднялись на третий этаж, и Глеб замер.

Коридор был неузнаваем.

Стены, пол, потолок — всё было покрыто маками. Алыми, пышными, с чёрными сердцевинами. Они росли отовсюду — из щелей в камне, из-под плинтусов, из вентиляционных отверстий. Они свисали с потолка гирляндами, образовывали арки, ковры, целые заросли. Лепестки устилали пол толстым слоем, и при каждом шаге они шуршали, как осенние листья.

И посреди этого великолепия спали люди.

Много людей.

Глеб увидел двух второкурсников, застывших в позах спорщиков — один с открытым ртом, второй с поднятой рукой. Увидел группу первокурсниц, сбившихся в кучку, как котята. Увидел лаборанта Прохора Тихоновича, спящего в подсобке с банкой ромашки в руке.

Увидел магистра Добромира Травника, прислонившегося к стене и обвитого маками так, что он стал похож на лешего.

И, наконец, увидел декана.

Ведомир Целебный стоял посреди коридора, прямой, как палка, с открытыми глазами, устремлёнными в никуда. На голове у него красовался венок из маков — пышный, алый, с чёрной сердцевиной. Борода была оплетена стеблями так, что казалась цветущим кустом. Посох, который он держал в руке, тоже был увит маками — они обвили его от навершия до основания, превратив в цветущий жезл.

Декан был великолепен. И абсолютно, беспробудно спящ.

— Световид всемогущий, — прошептал Глеб. — Что здесь произошло?

Филимон, не дожидаясь ответа, потрусил по коридору, перепрыгивая через спящих студентов и обнюхивая маки. Он остановился у двери лаборатории номер три, сел и начал умываться — верный признак того, что источник найден.

Глеб осторожно, перешагивая через спящих, пробрался к лаборатории. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились голоса — тихие, испуганные, виноватые.

Он толкнул дверь и вошёл.

Внутри, у трёх казанов, стояли три ведьмы.

Велислава Огнева, Мирослава Вьюжная и Яромила Дубравная.

Они не спали — видимо, находились в эпицентре выброса и получили какую-то иммунную реакцию. Но выглядели они... виноватыми.

Очень виноватыми.

Велислава стояла, опустив голову, и от её волос не шёл дым — впервые за долгое время. Её кулон в виде язычка пламени потускнел, словно ему было стыдно. Мирослава замерла, и вокруг неё не было ни ветерка — её волосы висели безжизненными прядями, а кулон в виде пера лежал на груди неподвижно. Яромила прижимала к груди пустой мешочек из-под мака и смотрела на Глеба глазами, полными ужаса. Её бусы из речных камней потускнели, а любовная бусина и вовсе стала серой.

На столе, рядом с мешочком, лежали остатки маковых зёрен — те самые, что взорвались. Они больше не светились, но от них всё ещё исходил слабый, дурманящий аромат.

— Профессор Златогрив, — прошептала Яромила, и её голос дрожал. — Мы... мы не хотели. Это случайно. Честное слово. Мы просто... готовили.

— Готовили, — повторил Глеб, обводя взглядом лабораторию. Три казана. Три неудачных (или удачных, смотря с какой стороны посмотреть) попытки приготовить что-то. Один казан дымился горелым, второй мерцал серебристым светом, от третьего пахло домом и уютом. — Готовили Приворотный плов. С использованием магического мака. На факультете Зельеварения. Без присмотра преподавателя. Без защитных контуров. Без разрешения.

Он перевёл взгляд на Яромилу.

— Вы, Яромила, как будущий маг Земли, должны были знать, что магический мак — это не просто специя. Это мощный ингредиент, требующий осторожности.

Яромила опустила голову ещё ниже.

— Вы, Мирослава, — Глеб повернулся к ней, — добавили в плов пыльцу фей. Пыльцу фей! В сочетании с маком! Вы хоть представляете, что могло произойти? Магия мака — это магия сна. Магия пыльцы фей — это магия грёз и иллюзий. Вместе они создают... это. — Он обвёл рукой лабораторию и коридор за дверью.

Мирослава всхлипнула.

— А вы, Велислава, — Глеб посмотрел на неё, — вы просто сожгли свой плов. И добавили в него столько мака, что хватило бы на три казана. И перец. Много перца. Вы хотели, чтобы ваша любовь была острой? Получите — острую катастрофу.

Велислава, гордая Огнева, впервые в жизни не нашла, что ответить. Она просто стояла и смотрела в пол.

— Это была дуэль, — тихо сказала Яромила. — За право сидеть на первой парте перед вами. На лекциях.

Глеб моргнул.

— Простите?

— Мы... мы все трое... — начала Мирослава и запнулась.

— Мы влюблены в вас, — выпалила Велислава, вскидывая голову. Её глаза, золотые с вертикальными зрачками, горели отчаянной решимостью. — Все трое. Давно. И мы хотели решить, кто достойнее, с помощью Приворотного плова. Чтобы магия рассудила. Чтобы честно.

Глеб медленно перевёл взгляд с одной ведьмы на другую.

Велислава — огненная, страстная, готовая сражаться до конца. Мирослава — воздушная, лёгкая, парящая в облаках. Яромила — земная, основательная, тёплая.

И все трое влюблены в него.

«Световид всемогущий, — подумал Глеб. — Дай мне сил. И, пожалуйста, сделай так, чтобы это было последнее любовное признание в этом семестре. Хотя бы в этом месяце. Хотя бы на этой неделе».

Вслух же он сказал:

— Итак. Вы устроили дуэль на Приворотном плове. С использованием магических маковых зёрен неизвестной концентрации (хотя, судя по масштабу выброса, очень высокой). С добавлением пыльцы фей, перца чили и прочих... ингредиентов. В результате — усыплён целый факультет. Включая декана. Который, кстати, стоит сейчас в коридоре с венком из маков на голове и спит с открытыми глазами.

Ведьмы дружно закивали, опуская головы ещё ниже (хотя, казалось бы, ниже уже некуда).

— Мы всё исправим, — пообещала Яромила, и в её голосе прозвучала стальная решимость. — Честное слово. Только скажите как. Мы готовы на всё. Мы отработаем. Мы напишем эссе. Мы вымоем все котлы в Академии. Только скажите, как разбудить декана, пока он не проснулся сам и не превратил нас в настенные росписи.

Глеб вздохнул и потёр переносицу.

— Противоядие от макового сна, — сказал он. — Его можно сварить. Ингредиенты: корень валерианы, мята, ромашка и... слёзы того, кто вызвал сон.

— Слёзы? — переспросила Велислава, и в её голосе прозвучало сомнение. — Просто слёзы? Мы можем поплакать прямо сейчас. Я, правда, не плакала с детства, но ради такого случая...

— Не просто слёзы, — перебил Глеб. — Слёзы искреннего раскаяния. Вы должны по-настоящему пожалеть о содеянном. Не потому что попались. Не потому что боитесь наказания. А потому что поняли, что ваши амбиции и дуэль из-за парты привели к тому, что невинные люди спят в коридоре, оплетённые маками. Декан стоит с венком на голове. Лаборант спит с банкой ромашки. Студенты застыли в нелепых позах. Вы это сделали. Ваша любовь, ваша ревность, ваше желание быть ближе ко мне — вот причина этой катастрофы.

Ведьмы переглянулись.

И, к удивлению Глеба, первой заплакала Велислава.

Огненная, гордая, неукротимая Велислава Огнева, которая не плакала с семи лет, когда её младшая сестра Зоряна случайно подожгла её любимую куклу (и то она тогда не плакала, а просто устроила ответный пожар), вдруг всхлипнула. Её плечи задрожали. Из глаз — золотых, с вертикальными зрачками — выкатилась слеза. Крупная, горячая, с лёгким парком.

— Я... я просто хотела сидеть ближе к вам, — прошептала она, и её голос, обычно громкий и уверенный, звучал тихо и беззащитно. — Чтобы вы меня замечали. Не как Зоряну — она младшая, ей всё прощается, она может смотреть на вас влюблёнными глазами и писать эссе с восклицательными знаками. А я... я староста. Я должна быть серьёзной. Я должна подавать пример. А я просто хотела, чтобы вы увидели меня. Не старосту. Не Огневу. Просто... меня.

Слеза скатилась по её щеке и упала на стол. Она была тёплой, почти горячей, и от неё шёл лёгкий пар.

Следом заплакала Мирослава.

Тихо, беззвучно, но слёзы текли по её бледным щекам, лёгкие, как утренняя роса. Её волосы, которые обычно развевались даже без ветра, сейчас безжизненно висели, и она казалась маленькой и беззащитной, несмотря на свои амбиции и гордость.

— Я думала, что моя любовь — самая возвышенная, — сказала она, и её голос дрожал, как натянутая струна. — Самая чистая. Самая... воздушная. Я вела дневник знаков. Я записывала каждый ваш взгляд, каждое слово, каждый жест. Я убеждала себя, что вы посылаете мне тайные сигналы. Что ветер шепчет мне о вашей взаимности. А на самом деле... на самом деле я просто придумывала то, чего нет. И сегодня, когда я попробовала плов Яромилы... я поняла. Её любовь — настоящая. Тёплая. Земная. Она не придумывает знаки. Она просто... любит. И готовит плов, от которого становится тепло вот здесь. — Она прижала руку к груди. — А моя любовь... она как облако. Красивое, но пустое.

Её слёзы капали на стол, смешиваясь со слезами Велиславы. Они были прохладными, лёгкими, и от них исходил едва уловимый аромат озона — как после грозы.

Яромила заплакала последней.

Основательно, с чувством, утирая слёзы рукавом мантии. Она не пыталась сдерживаться — слёзы текли по её круглым щекам, капали на подбородок, на мантию, на стол. Её коса, обычно тугая и аккуратная, растрепалась, и волосы падали на лицо.

— Это я предложила дуэль, — призналась она, всхлипывая. — Я думала, что магия мака поможет нам понять, кто любит сильнее. Я хотела, чтобы всё было честно. Чтобы мы не сражались файерболами и ветрами, а просто... приготовили плов. И магия бы рассудила. А магия мака — она для сна и грёз, а не для соревнований. Мак — это не про «кто сильнее». Мак — это про «кто искреннее». И когда мы начали готовить... каждая из нас вложила в плов не только любовь, но и гордость. И ревность. И желание победить. И мак... он впитал всё это. И взорвался. Потому что магия не терпит, когда её используют для эгоизма.

Её слёзы были тёплыми, чуть солоноватыми, и пахли землёй — влажной, плодородной, живой.

Глеб собрал слёзы всех трёх в маленькую пробирку, которую нашёл на столе (чистую, из шкафа с ингредиентами — он надеялся, что чистую). Слёзы смешались, образовав странную, переливающуюся жидкость — огненно-золотую от Велиславы, прозрачно-голубую от Мирославы и тёплую, коричневатую от Яромилы. Вместе они создали удивительный оттенок — как закатное небо после дождя.

— Теперь — корень валерианы, мята и ромашка, — сказал Глеб. — Быстро. Пока декан не проснулся сам и не устроил нам всем весёлую жизнь.

Ведьмы бросились к шкафам с ингредиентами. Велислава нашла корень валерианы (он лежал в банке с надписью «Корень валерианы — успокаивает, но не злоупотреблять, а то будете спать вечно»). Мирослава нашла мяту (банка с надписью «Мята перечная — освежает дыхание и мысли, не вдыхать глубоко, если не хотите стать вегетарианцем»). Яромила нашла ромашку (банка с надписью «Ромашка аптечная — от всего, но особенно от душевных ран»).

Глеб взял ингредиенты, смешал их в небольшом котелке (чистом, не участвовавшем в дуэли), добавил слёзы ведьм и начал варить противоядие. Его руки двигались уверенно, привычно — он был не только магом-универсалом, но и неплохим зельеваром. Зелье забурлило, меняя цвет с мутно-зелёного на прозрачно-золотистый, и издало тонкий, приятный аромат — мята, ромашка, валериана и что-то ещё, неуловимое, но тёплое.

— Готово, — сказал Глеб, снимая котелок с огня. — Теперь нужно распылить его по коридору.

Он создал заклинание Воздуха — лёгкий ветерок, который подхватил капли противоядия и разнёс их по всему этажу. Капли оседали на маках, на спящих людях, на стенах, на полу — и везде, где они касались, маки начинали вянуть.

Медленно, неохотно, но вянуть.

Лепестки сворачивались, стебли клонились к земле, аромат рассеивался. Маковый сад, который ещё минуту назад был пышным и ярким, превращался в пожухлую траву.

А люди начинали просыпаться.

---

Первым проснулся декан.

Ведомир Целебный моргнул — один раз, другой, третий. Его глаза, до этого пустые и устремлённые в никуда, сфокусировались. Он потряс головой, стряхивая с бороды увядшие маковые лепестки, и уставился на коридор, который только что был цветущим садом, а теперь напоминал поле битвы — повсюду пожухлые стебли, осыпавшиеся лепестки, лужицы маковой росы.

— Что... — начал он, но осёкся, увидев Глеба и трёх заплаканных ведьм, которые вышли из лаборатории и стояли сейчас в коридоре, опустив головы.

Декан перевёл взгляд с Глеба на ведьм, потом на увядшие маки, потом на просыпающихся студентов и преподавателей, которые озирались, не понимая, где они и почему вокруг столько растительных останков.

— Магический выброс, — коротко доложил Глеб, делая шаг вперёд и заслоняя собой ведьм (не то чтобы это могло помочь, но жест был благородный). — Непреднамеренный. Виновницы найдены, раскаиваются, готовы понести наказание. Противоядие применено, все живы, здоровы и, кажется, даже выспались.

Декан медленно перевёл взгляд на ведьм. Его глаза, обычно спокойные и мудрые, сейчас метали молнии.

— В мой кабинет, — произнёс он ледяным тоном, от которого даже у Глеба по спине пробежал холодок. — Все трое. Через десять минут. И вы, Златогрив. Как преподаватель, который... — он запнулся, подбирая слова, — ...вдохновил эту дуэль, вы тоже несёте ответственность.

Глеб мысленно застонал, но кивнул.

Декан развернулся и пошёл по коридору, оставляя за собой дорожку из осыпающихся маковых лепестков. Вид у него был... царственный. Даже с остатками венка на голове (он ещё не заметил, а Глеб не рискнул сказать).

Ведьмы переглянулись.

— Нам конец, — прошептала Мирослава, и её волосы, которые только-только начали снова развеваться, безжизненно повисли.

— Не конец, — возразила Яромила, хотя в её голосе не было уверенности. — Но близко к тому.

— Я готова, — сказала Велислава, вскидывая голову, и от её волос снова полетели искры (привычка, от которой трудно избавиться). — Я — Огнева. Мы не сдаёмся. Даже перед деканом. Даже когда он в ярости. Даже когда на его голове венок из увядших маков, и он этого не замечает.

Глеб посмотрел на них и вздохнул.

— Идёмте, — сказал он. — И молитесь, чтобы у декана было хорошее настроение. Хотя после макового сна в коридоре, с венком на голове и с бородой, оплетённой стеблями... я бы на это не рассчитывал.

Они пошли по коридору, мимо просыпающихся студентов, которые озирались, не понимая, где они и почему вокруг столько увядших маков.

Один второкурсник, тот самый Горыня, который заснул с открытым ртом, потрогал лицо, обнаружил, что оно всё в лепестках, и спросил у стоящего рядом Светозара:

— Я что, умер и попал в маковый рай?

— Нет, — ответил Светозар, стряхивая лепестки с волос. — Ты в Академии. Это хуже. И, кстати, твой земляной щит всё равно не выдержал бы моих огненных копий.

— Мы же спали! — возмутился Горыня. — Как ты можешь продолжать спор после того, как нас усыпили маки?!

— Настоящий маг никогда не прекращает спор, — гордо ответил Светозар. — Даже во сне. Даже после макового апокалипсиса.

Первокурсницы, которые спали, сбившись в кучку, проснулись и теперь сидели на полу, растерянно моргая. Одна из них, самая смелая, потянулась к увядшему маку, который всё ещё торчал из стены, и попыталась его сорвать.

— Не трогай, — сказала другая. — Вдруг он опять взорвётся.

— Маки не взрываются, — возразила третья.

— Обычные — нет, — ответила четвёртая. — А магические — ещё как. Мы только что в этом убедились.

Лаборант Прохор Тихонович проснулся в подсобке, увидел банку с ромашкой в своей руке, маки, оплетающие его стол, и тихо, но очень выразительно выругался. Он работал здесь сорок семь лет и думал, что видел всё. Но маковый апокалипсис был чем-то новеньким.

Магистр Добромир Травник, очнувшись у стены, первым делом проверил свой посох (цел), бороду (цела, но в лепестках) и мантию (вся в маковой пыльце). Потом он посмотрел на дверь лаборатории, из которой выходили Глеб и три ведьмы, и всё понял.

— Опять студентки Златогрива, — пробормотал он. — Влюблённые дурочки. Каждый год одно и то же. Хотя маки — это что-то новое. В прошлом году были пионы. Изысканнее, но менее... масштабно.

Он поправил мантию и пошёл в свой кабинет — отсыпаться. Противоядие противоядием, но маковый сон всё равно оставлял после себя лёгкую сонливость и желание выпить чаю с мятой.

---

Кабинет декана Ведомира Целебного был под стать хозяину — старый, основательный, пропахший травами и мудростью.

Стены были обшиты тёмным деревом, на котором были вырезаны сцены из истории зельеварения: вот первый зельевар варит Эликсир жизни, вот магесса Травница собирает редкие травы, вот знаменитый алхимик превращает свинец в золото (и, судя по выражению его лица на резьбе, сам удивлён, что получилось). На полках стояли банки с редкими ингредиентами — некоторые были подписаны, некоторые нет (потому что декан и так знал, что в них, а студентам знать не полагалось). Книги в кожаных переплётах, свитки, перевязанные лентами, и странные артефакты, назначение которых знал только сам декан.

На столе, массивном, дубовом, покрытом зелёным сукном, лежали бумаги, перья, чернильница с вечно меняющими цвет чернилами (подарок от благодарного выпускника) и высушенная веточка омелы — талисман целителей, который, по легенде, защищал от сглаза и помогал принимать мудрые решения.

В углу, в большой клетке, сидел ворон — старый, облезлый, с умными глазами. Ворона звали Карл, и он был фамильяром декана. Говорили, что Карл понимает человеческую речь, может повторять слова и даже давать советы, но делает это крайне редко и только когда считает нужным. Большую часть времени он просто сидел, чистил перья и смотрел на посетителей с выражением, которое ясно говорило: «Я знаю о вас всё. И я не впечатлён».

Сейчас Карл смотрел на вошедших ведьм с тем самым выражением. Он склонил голову набок, прищурил один глаз и, кажется, усмехнулся.

Декан сидел за столом, сложив руки перед собой. Маковый венок с его головы уже убрали (Глеб аккуратно снял его заклинанием по дороге, и декан сделал вид, что ничего не заметил), но в бороде всё ещё запутались лепестки, и одинокий стебель торчал из-за уха. Декан его не замечал.

— Итак, — произнёс он, и его голос прозвучал как раскат далёкого грома. — Три студентки третьего курса. Три сильных мага. Три... влюблённые дурочки.

Ведьмы вздрогнули, но промолчали.

— Вы устроили дуэль на Приворотном плове, — продолжал декан, и каждое слово падало, как камень. — С использованием магических маковых зёрен повышенной концентрации. С добавлением пыльцы фей, перца чили и прочих... ингредиентов. В результате — усыплён целый факультет. Включая меня. — Он сделал паузу, и в его глазах блеснул опасный огонёк. — Вы хоть понимаете, что могло быть, если бы волна пошла дальше? Если бы заснула вся Академия? Если бы маки проросли в библиотеку и оплели редкие книги? Если бы Спиридон, домовой, заснул и перестал следить за порядком? Вы представляете, что бы началось?

Ведьмы молчали, опустив головы.

— Мы понимаем, — тихо сказала Яромила. — И мы готовы понести наказание. Любое.

Декан посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Наказание, — повторил он. — Хорошо. Слушайте внимательно.

Ведьмы затаили дыхание. Даже Карл в клетке перестал чистить перья и уставился на хозяина.

— Первое, — декан поднял палец. — Вы трое будете отрабатывать в лаборатории зельеварения. Каждый день. В течение месяца. Будете мыть котлы, перебирать ингредиенты, чистить кафель, драить полы и выполнять любые поручения лаборанта Прохора Тихоновича. Без магии. Руками. Чтобы почувствовали, что такое настоящая работа зельевара.

Ведьмы кивнули. Это было ожидаемо.

— Второе, — декан поднял второй палец. — Вы напишете эссе на тему «Ответственное использование магии в бытовых условиях, или Почему нельзя варить Приворотный плов без присмотра преподавателя». Объём — десять листов. От руки. Без магических перьев. Срок — неделя. И чтобы я видел, что вы действительно поняли свою ошибку, а не просто переписали параграф из учебника.

Ведьмы снова кивнули. Тоже ожидаемо.

— Третье, — декан сделал паузу, и его глаза блеснули. — Вы принесёте публичные извинения всем, кто пострадал от вашей дуэли. Всем студентам и преподавателям, которые заснули в коридоре. Лично. Глядя в глаза. Каждому. И не просто «извините», а с объяснением, что именно вы сделали и почему это было неправильно.

Ведьмы переглянулись. Это было... унизительно. Но справедливо.

— И четвёртое, — декан поднял четвёртый палец. — Самое главное.

Он посмотрел на Глеба.

— Профессор Златогрив. Вы, как преподаватель, который... э-э-э... стал причиной этой дуэли, тоже понесёте наказание.

Глеб напрягся.

— Вы будете куратором этих трёх студенток на время отработки, — объявил декан. — Будете следить, чтобы они мыли котлы, писали эссе и приносили извинения. Будете отмечать их прогресс в специальном журнале. И, возможно, заодно объясните им, что любовь к преподавателю — это прекрасное чувство, но выражать его нужно не через дуэли и маковые апокалипсисы, а через... учёбу. Через стремление стать лучше. Через уважение к предмету и к самому преподавателю.

Глеб медленно кивнул.

— Я понял, Ведомир Добромирович.

— Вот и славно, — декан откинулся на спинку кресла. — А теперь — все свободны. Кроме вас, Златогрив. Задержитесь на минутку.

Ведьмы, понурившись, вышли из кабинета. Глеб остался.

Декан посмотрел на него и вдруг... улыбнулся. Устало, но с теплотой.

— Глеб, — сказал он, переходя на неформальный тон. — Я тебя помню студентом. Ты был таким же... вдохновляющим. На тебя тоже вешались ведьмы. И не только ведьмы. Помню, как одна третьекурсница с факультета Воды пыталась утопить свою соперницу в фонтане, потому что та посмела подарить тебе зачарованную закладку для книги.

Глеб чуть покраснел.

— Я понимаю, что ты не виноват, — продолжал декан. — Ты просто... такой. Красивый, талантливый, универсал. Студентки млеют. Это нормально. Но ты — преподаватель. И ты должен научить их направлять чувства в правильное русло. Не дави. Не ругай. Просто... будь рядом. Покажи им, что настоящий маг — это не тот, кто выигрывает дуэли. А тот, кто умеет любить, не разрушая.

Глеб кивнул.

— Я понял. Спасибо, Ведомир Добромирович.

— Иди, — декан махнул рукой. — И забери у них остатки мака. На всякий случай. И пыльцу фей. И перец чили. И вообще всё, что может взорваться, загореться или усыпить.

Глеб вышел из кабинета.

В коридоре его ждали три ведьмы. Заплаканные, но уже не такие испуганные. Они стояли, сбившись в кучку, и о чём-то тихо переговаривались.

Увидев Глеба, они замолчали.

— Профессор, — начала Яромила, — мы...

— Знаю, — перебил Глеб. — Вы всё поняли. Вы будете отрабатывать. Будете писать эссе. Будете извиняться. Будете мыть котлы и перебирать ингредиенты. И... — он сделал паузу, — ...будете учиться. Не только зельеварению. Но и тому, что любовь — это не соревнование. Это... дар. Который нужно беречь. А не превращать в дуэль.

Ведьмы кивнули.

— А теперь, — сказал Глеб, — идите. У вас завтра лекция. И, кстати, насчёт первой парты...

Ведьмы замерли.

— Первая парта будет общей, — объявил Глеб. — Вы будете сидеть втроём. Рядом. И учиться работать вместе. А не друг против друга. Может быть, это научит вас тому, что любовь — это не про «кто достойнее». А про то, чтобы быть рядом и поддерживать друг друга.

Он развернулся и пошёл по коридору, оставляя ведьм переваривать услышанное.

За его спиной Велислава прошептала:

— Он сказал «работать вместе». Это значит, мы все трое будем сидеть перед ним! На первой парте!

— Это значит, что он хочет видеть нас всех, — добавила Мирослава, и в её голосе зазвучала надежда. — Не кого-то одну. А всех троих.

— Это значит, что у нас есть шанс, — закончила Яромила, и её глаза, ещё мокрые от слёз, загорелись. — Может быть, не на взаимность. Но на то, чтобы быть рядом. Учиться у него. Становиться лучше. И, возможно, однажды... он увидит нас по-настоящему.

И три ведьмы, три влюблённые дурочки, пошли по коридору, улыбаясь.

А за ними, осыпаясь с потолка, падали последние маковые лепестки.

Филимон, который всё это время сидел на подоконнике в конце коридора и наблюдал за происходящим, лениво зевнул и начал умываться.

Учебный год продолжался.

Глава 4. Где логика, молодой человек?

Глеб Златогрив спал.

Это было редкое и драгоценное состояние, которое он ценил больше, чем редкие ингредиенты для зелий, больше, чем одобрение декана, и даже больше, чем тишину в аудитории во время контрольной работы. Спал он крепко, без сновидений, уткнувшись лицом в подушку и обняв вторую подушку, как делал всегда, когда уставал.

День выдался тяжёлый. Сначала лекция у первого курса, на которой Радим Громов снова попытался блеснуть своими «знаниями» о духах (цитата: «Профессор, а вы уверены, что банник — это не просто галлюцинация, вызванная перегревом?» — после чего Глебу пришлось потратить десять минут на объяснение разницы между духом и тепловым ударом). Потом семинар у третьего курса, где три влюблённые ведьмы — Велислава, Мирослава и Яромила — сидели на первой парте, как и было велено, но вместо того чтобы слушать лекцию, пожирали его глазами и писали друг другу записки (Глеб перехватил одну, в ней было написано: «Он сегодня в синей мантии. Синий ему идёт. Интересно, а дома он тоже в синем ходит?» — и три варианта ответа, один другого краше). Потом внеплановая встреча с деканом Ветровым, который полчаса распекал Глеба за опоздание на линейку (которое случилось две недели назад, но Ярополк Елисеевич имел феноменальную память на чужие проступки). Потом разговор с кикиморой из подвала западного крыла — той самой «бизнес-леди заброшенных локаций», которая требовала кружок макраме, а в итоге согласилась на должность «консультанта по творческому развитию подвальных помещений» с окладом в виде еженедельной порции молока, булки и новых ниток для прялки.

А вечером Глеб ещё и переставлял злополучный столб беседки. Митрич стоял рядом и комментировал каждое движение: «Левее. Ещё левее. Теперь правее. Нет, перелевил. Давай заново. И не забудь сказать "чур меня" на восток. И обойти три раза посолонь. И...» Глеб сдержался только потому, что помнил: Митрич — дух, а духи обидчивы. Но к моменту, когда столб наконец встал «по канону», Глеб был готов усыпить самого себя заклинанием и проспать до следующего семестра.

Филимон спал рядом, свернувшись в клубок на груди хозяина — тяжёлый, тёплый и громко мурчащий. Кот считал, что человек без кота на груди спит неправильно, и каждую ночь устраивался на Глебе, игнорируя все попытки сдвинуть его на край кровати. Сегодня он был особенно тяжёлым — видимо, Спиридон подкормил его на кухне чем-то особенно сытным. Глеб подозревал, что это была сметана. Много сметаны.

Митрич спал в своём углу на кухне, на специальной лежанке, которую Глеб сделал для него из старого тулупа и мешочка с сушёными травами. Он ворчал во сне, перебирал лапами и иногда выкрикивал что-то вроде «Беседка! Не по канону! Столб на вершок левее!», но в целом вёл себя тихо. После вечерней эпопеи с перестановкой столба он был удовлетворён и даже пообещал не будить Глеба стуком по стеклу. По крайней мере, до следующих выходных.

Дом был погружён в темноту и покой. Магические светильники, настроенные на ночной режим, едва тлели, создавая мягкий, уютный полумрак. За окном тихо шелестел дождь — мелкий, сентябрьский, унылый, но успокаивающий. Где-то вдалеке, в Ведьмином бору, ухал филин — наверное, леший Афанасий Борович опять рассказывал кому-то свои бесконечные истории о том, как «раньше было лучше».

Всё было идеально.

А потом зазвонил телефон.

Не магический кристалл связи, который использовали для экстренных вызовов (он молчал, и слава Световиду — если бы он зазвонил, это означало бы что-то действительно катастрофическое, вроде прорыва Восставшей Нечисти или пожара в библиотеке). Не амулет оповещения, который висел на стене в кабинете (он тоже молчал — значит, никто из студентов не пытался призвать демона в общежитии, и на том спасибо). А обычный, старый, ещё бабушкин телефон — чёрный, тяжёлый, с дисковым набором, который стоял на тумбочке у кровати и звонил так, словно пытался разбудить мёртвых.

Бабушка Ульяна Златогрив, легендарная магесса, которая лично переругивалась с лешим и выигрывала в карты у кикиморы, питала странную слабость к антиквариату. Она считала, что «магия магией, а старые вещи — они с душой». Поэтому в доме Златогрива было полно странных предметов: граммофон, который иногда сам включался и играл пластинки (причём только те, которые соответствовали настроению хозяина), напольные часы с кукушкой, которая куковала не по времени, а когда считала нужным (обычно в самые неподходящие моменты), и вот этот телефон — чёрный, бакелитовый, с диском, который нужно было крутить пальцем.

Телефон звонил редко. Очень редко. Обычно это означало, что кому-то из старшего поколения магов пришло в голову пообщаться «по старинке», без этих ваших кристаллов и амулетов. И звонили они, как правило, в самое неподходящее время — потому что старые маги считали, что «настоящий маг всегда на посту».

*ДЗЗЗЫЫЫНЬ! ДЗЗЗЫЫЫНЬ! ДЗЗЗЫЫЫНЬ!*

Глеб подскочил на кровати, едва не сбросив Филимона на пол. Кот, возмущённо мяукнув, вцепился когтями в одеяло и посмотрел на хозяина с выражением, которое ясно говорило: «Если ты сейчас не прекратишь этот звук, я начну охоту на телефонный провод. А потом на тебя. И поверь, я умею мстить».

— Тихо, тихо, — пробормотал Глеб, пытаясь нашарить трубку в темноте. — Я сам не рад. Я вообще хочу спать. Я мечтаю спать. Я вижу сны о том, как я сплю.

Он нащупал холодный бакелит, поднял трубку и поднёс к уху.

— Алло? — голос прозвучал хрипло и недовольно. — Кто это и почему вы звоните в... — он покосился на часы, которые светились в темноте мягким зелёным светом (ещё одно бабушкино наследство — часы показывали не только время, но и фазу луны, положение звёзд и, по слухам, настроение хозяина), — ...в два часа семнадцать минут ночи? Вы в курсе, что нормальные маги в это время спят? Даже нечисть спит! Даже банник спит, а он вообще существо ночное!

В трубке раздался шум, треск, а потом — голос, который Глеб узнал бы из тысячи.

Голос ректора Вениамина Мокреца.

Но какой-то... странный. Взволнованный. Даже, кажется, испуганный. А ректора испугать было трудно — он пережил три ремонта Академии, два наводнения (иронично для мага Воды), одно восстание нечисти (малое, локальное, в подвале западного крыла) и бесчисленное количество студенческих выходок.

— Златогрив! — прошипел ректор, и в трубке что-то зашуршало, словно он прикрывал микрофон рукой. — Слава Световиду, вы дома! Я уж боялся, что вы куда-то ушли! Вы мне нужны! Срочно! Немедленно! Это вопрос государственной важности! Вопрос безопасности Академии! Вопрос... вопрос чести!

Глеб потёр глаза свободной рукой, пытаясь проснуться. Филимон, поняв, что разговор затянется, спрыгнул на пол и демонстративно ушёл на кухню — к Митричу, который хоть и ворчал, но хотя бы не разговаривал по телефону среди ночи.

— Вениамин Елисеевич, — сказал Глеб, подавляя зевоту, — два часа ночи. Какая государственная важность? Опять носки пропали? С осьминогом? Я же говорил — проверьте левый сапог. Вы всегда кладёте носки в левый сапог. Это уже стало традицией.

— Хуже! — в голосе ректора прозвучала неподдельная паника. — Гораздо хуже! Фамильный графин! С водой из Байкала! Он исчез!

Глеб моргнул.

— Что, простите?

— Графин! — повторил ректор, и в трубке что-то звякнуло — кажется, он в волнении ударил по столу. — Мой фамильный графин! Тот самый, который мне подарил дед, когда я стал ректором! С водой из Байкала, набранной лично моим прадедом в 1872 году! Вода, между прочим, магическая! Она никогда не портится! Она светится в темноте! Она усиливает магию Воды на двадцать процентов! И графин исчез!

Глеб сел на кровати, окончательно просыпаясь. История с фамильным графином была известна всей Академии. Ректор Мокрец действительно очень дорожил этой реликвией. Графин стоял на почётном месте в его кабинете, на специальной бархатной подушечке, и ректор регулярно протирал его от пыли лично, не доверяя даже Спиридону. Вода внутри графина была особенной — набранная из Байкала ещё в XIX веке, она обладала уникальными магическими свойствами. Говорили, что если добавить каплю этой воды в любое зелье на основе Воды, его эффективность возрастала в разы. Говорили также, что ректор иногда разговаривал с графином, когда был в особенно задумчивом настроении. И теперь графин пропал.

— Вениамин Елисеевич, — осторожно начал Глеб, — вы уверены, что графин именно исчез? Может, вы его переставили? Или убрали в шкаф? Или взяли домой и забыли? Вы же знаете, у вас бывают... э-э-э... провалы в памяти. Прошлый раз вы полдня искали свой посох, а он был у вас в руке.

— Златогрив! — перебил ректор с ноткой отчаяния. — Я маг Воды восьмидесятого уровня! Я чувствую воду! Я чувствую каждую каплю в радиусе ста метров! Я знаю, где находится моя вода! И я вам говорю: графина нет! Его аура исчезла из кабинета! На его месте стоит... — он сделал драматическую паузу, которую явно репетировал, — ...банка с огурцами!

В трубке повисла тишина.

Глеб медленно переварил услышанное. Где-то на кухне Митрич и Филимон, кажется, начали о чём-то спорить — доносилось приглушённое ворчание и мяуканье. Дождь за окном усилился, забарабанил по крыше. Часы на тумбочке показывали фазу луны — полнолуние, самое время для странных событий.

— Банка с огурцами, — повторил Глеб.

— Банка с огурцами! — подтвердил ректор. — Обычная! Стеклянная! С закручивающейся крышкой! И этикеткой «Огурцы малосольные. ГОСТ Р 53972-2026». На месте моего фамильного графина с байкальской водой! Вы понимаете, что это значит?!

— Что кто-то очень любит огурцы? — предположил Глеб.

— Это заговор! — прошипел ректор. — Международный! Межведомственный! Межвидовой! Кто-то хочет подорвать мой авторитет! Украсть фамильную реликвию! Заменить её... соленьями! Это не просто кража, Златогрив! Это послание! Символическое унижение! «Твоя драгоценная вода стоит не больше банки огурцов» — вот что это значит!

Глеб прикрыл глаза и мысленно досчитал до пяти. Потом до десяти. Потом вспомнил, чему его учили на курсе «Стрессоустойчивость для магов-универсалов» (факультатив, который он сам когда-то посещал, а теперь иногда вёл). Глубокий вдох. Медленный выдох. Представить что-нибудь успокаивающее. Например, тихое озеро. Или спящего Филимона. Или аудиторию, в которой никто не пытается повторить заклинание преподавателя.

— Вениамин Елисеевич, — сказал он медленно, — вы хотите, чтобы я приехал в Академию. Сейчас. В два часа ночи. Под дождём. Чтобы разобраться с пропажей графина, на месте которого стоит банка с огурцами.

— Да! — с жаром подтвердил ректор. — Именно! Вы — маг-универсал! Вы разбираетесь в загадках! Вы нашли мои носки в прошлый раз! Вы помогли с кикиморой! Вы — моя последняя надежда! Если не вы, то кто? Полиция? Магический Совет? Они будут смеяться! «Ректор Мокрец потерял графин и нашёл огурцы» — это станет анекдотом на века!

Глеб вздохнул. Ректор был прав. Обращаться в официальные инстанции с такой историей было нельзя — это действительно стало бы предметом шуток на ближайшие сто лет. А репутация Академии, какой бы... своеобразной она ни была, должна была оставаться на высоте.

— Я еду, — сказал он. — Дайте мне двадцать минут. Только оденусь и выпью чаю. И захвачу зонт. Дождь, кажется, усиливается.

— Жду! — выдохнул ректор. — И... Златогрив!

— Да?

— Никому не говорите. Особенно деканам. Особенно Ярополку Елисеевичу. Он и так считает, что я... э-э-э... немного рассеянный. Если он узнает про огурцы, я не переживу этого позора.

— Я понял, — пообещал Глеб. — Всё останется между нами.

Он повесил трубку и ещё минуту сидел на кровати, глядя на телефон и размышляя о том, что его жизнь, кажется, превратилась в один бесконечный анекдот. Профессор, маг-универсал, красавец и почти легенда — и он едет среди ночи расследовать дело о пропавшем графине и банке огурцов. Бабушка Ульяна, наверное, сейчас смотрит на него из тонкого мира и тихо посмеивается.

Он встал, накинул мантию (тёмно-синюю, с серебряным кантом — он всегда держал её наготове, потому что в Академии никогда не знаешь, когда понадобится выйти среди ночи) и направился на кухню.

На кухне его встретили Митрич и Филимон. Кот сидел на столе (что категорически запрещалось, но Филимону было плевать на запреты) и вылизывал лапу. Митрич стоял у плиты в своём ночном колпаке (он надевал его исключительно для солидности, хотя спал без него) и ворчал, помешивая что-то в маленькой кастрюльке.

— Куда это ты на ночь глядя? — подозрительно спросил дворовой, не оборачиваясь. — Я слышал телефон. Кто звонил в такой час? Не иначе, опять что-то стряслось. В этой Академии вечно что-то стрясается. То маки взрываются, то кикиморы кружки требуют, то банники жалуются на неуважение. В моё время...

— В Академию, — коротко ответил Глеб, наливая себе чай из всё ещё тёплого чайника (Митрич, при всех его недостатках, всегда следил, чтобы чай был горячим). — У ректора пропал фамильный графин с байкальской водой. Взамен стоит банка с огурцами.

Митрич замер. Его рука с ложкой повисла в воздухе. Он медленно повернулся и уставился на Глеба.

— Огурцы, говоришь? — переспросил он с неожиданным интересом. — Малосольные?

— Судя по этикетке — да. ГОСТ Р 53972-2026. С чесноком и укропом.

Митрич почесал бороду. В его глазах-бусинках зажёгся огонёк — тот самый, который появлялся, когда речь заходила о еде.

— Хорошие огурцы, — задумчиво произнёс он. — Я такие уважаю. С чесночком, с укропчиком, с листом смородины... Это тебе не какая-нибудь магазинная подделка. Это настоящие, домашние. Я в своё время у твоей бабушки такие ел. Ульяна Светозаровна знала толк в соленьях. У неё в погребе всегда стояли банки — с огурцами, с помидорами, с грибами... Эх, были времена!

Глеб сделал глоток чая. Чай был с мятой и мёдом — успокаивающий, согревающий. Именно то, что нужно перед ночной поездкой в Академию.

— Митрич, — сказал он, — ты не мог бы не отвлекаться на кулинарные воспоминания? У меня ректор в панике, графин пропал, на его месте банка с огурцами. Мне нужно ехать.

— Езжай, езжай, — замахал руками дворовой. — Только вернись к завтраку. У меня творог с мёдом. И не вздумай там вляпаться в очередную историю. А то знаю я тебя — пойдёшь за графином, а вернёшься с новой проблемой. Как в тот раз, когда пошёл за хлебом, а вернулся с котом.

Филимон, услышав про себя, поднял голову и посмотрел на Митрича с выражением, которое ясно говорило: «Я — лучшее, что случалось с этим домом. И ты это знаешь».

— И вот ещё что, — добавил Митрич, понизив голос. — Если эти огурцы действительно хорошие... ну, ты понял. Узнай рецепт. Или хотя бы принеси баночку. На пробу. Для расширения кулинарного кругозора.

Глеб вздохнул, допил чай и направился к двери.

— Я постараюсь, Митрич. Но ничего не обещаю.

Он вышел в ночь.

---

Дождь действительно усилился. Мелкая сентябрьская морось превратилась в полноценный ливень — холодный, колючий, пробирающий до костей. Вода струилась по крышам, хлестала по листьям деревьев, превращала дорогу в грязное месиво.

Глеб раскрыл зонт — большой, чёрный, с серебряной ручкой в виде головы грифона (ещё одно бабушкино наследство). Зонт был зачарован — он не только защищал от дождя, но и создавал вокруг владельца небольшой магический купол, который отталкивал воду, грязь и случайные заклинания. Бабушка Ульяна называла его «Зонт Интеллигентного Мага» и очень им гордилась.

Глеб сделал магический шаг.

Для непосвящённых магический шаг выглядел как лёгкое колебание воздуха — словно жаркое марево над асфальтом. Для посвящённых — как мгновенное складывание пространства, когда расстояние между двумя точками на долю секунды перестаёт существовать. Это требовало концентрации, хорошего резерва и хотя бы приблизительного знания того места, куда ты хочешь попасть.

Глеб, как маг-универсал высшей категории, делал это играючи. Обычно.

Но сегодня что-то пошло не так.

То ли дождь сбивал концентрацию, то ли усталость давала о себе знать, то ли сама Академия решила пошутить (а она любила шутить над теми, кто шастает по ночам), но вместо того чтобы выйти прямо у входа в главный корпус, Глеб оказался в совершенно неожиданном месте.

Он стоял на берегу небольшого пруда в парке за восточным крылом. Того самого пруда, где, по слухам, жил старый водяной. Дождь хлестал по воде, создавая тысячи кругов и пузырей. Над прудом поднимался туман — густой, белёсый, подсвеченный изнутри странным зеленоватым светом.

— Замечательно, — пробормотал Глеб, оглядываясь. — Просто замечательно. Я хотел в Академию, а попал к водяному. Спасибо, магический шаг. Ты сегодня особенно точен.

Из пруда, словно в ответ на его слова, высунулась голова. Зелёная, с длинными водорослями вместо волос, с выпученными глазами и ртом, полным острых зубов. Голова уставилась на Глеба с выражением, которое можно было описать как «недовольное удивление».

— Златогрив? — проскрипела голова голосом, напоминавшим бульканье болотной жижи. — Ты чего тут делаешь в такой час? Порядочные маги спят. Даже я спал. А ты меня разбудил своим... своим... — водяной запнулся, подбирая слово, — ...своим магическим топотом!

— Прошу прощения, дядюшка Водяной, — вежливо ответил Глеб. Он знал этого водяного — старого, ворчливого, но в целом безобидного духа, который жил в пруду уже лет двести. — Я не хотел вас беспокоить. Магический шаг дал сбой. Я спешу в Академию, к ректору. Срочное дело.

Водяной прищурился. Его выпученные глаза заблестели любопытством.

— К ректору? Среди ночи? — Он хмыкнул, и из его рта вылетело несколько пузырей. — Что, опять что-то натворил? Этот ваш Мокрец... Я его ещё студентом помню. Вечно с ним что-то случалось. То утопит конспекты в пруду, то вызовет дождь в аудитории, то перепутает заклинания и превратит преподавателя в лягушку. Хотя лягушка была неплохая. Квакала мелодично.

— У ректора пропал фамильный графин с байкальской водой, — объяснил Глеб, понимая, что водяной от него не отстанет, пока не узнает все подробности. Духи вообще были жутко любопытными существами. — На его месте стоит банка с огурцами.

Водяной моргнул. Потом ещё раз. Потом из его рта вырвался странный звук — не то смех, не то бульканье, не то и то вместе.

— Огурцы! — воскликнул он. — Банка с огурцами! Вместо байкальской воды! — Он захохотал, и от его смеха по пруду пошли волны. — Ох, умора! Ну и ну! Ректор Мокрец... огурцы... Ох, не могу!

Он смеялся ещё минуту, хлопая по воде зелёными лапами и пуская пузыри. Глеб терпеливо ждал, прикрываясь зонтом от дождя. Наконец водяной успокоился и вытер выступившие от смеха слёзы (которые, разумеется, были водой).

— Ладно, Златогрив, — сказал он, всё ещё ухмыляясь. — Иди. Академия в той стороне. — Он махнул лапой куда-то в темноту. — И передай Мокрецу, что если ему понадобится настоящая вода, а не эти его байкальские реликвии, пусть приходит. У меня в пруду вода — загляденье. Старая, мудрая, с характером. Не то что какая-то привозная.

— Обязательно передам, — пообещал Глеб и направился в сторону, указанную водяным.

Через пять минут ходьбы под проливным дождём он наконец добрался до главного входа в Академию.

---

Ночная Академия была совсем не такой, как дневная.

Днём здесь кипела жизнь: студенты носились по коридорам, преподаватели спешили на лекции, домовые сновали с подносами, призраки парили под потолком, а портреты великих магов ворчали на проходящих. Днём Академия была шумной, яркой, полной магии и хаоса.

Ночью всё менялось.

Коридоры погружались в полумрак, освещённый только редкими магическими светильниками, которые горели вполнакала, создавая длинные, дрожащие тени. Шаги отдавались гулким эхом, словно ты шёл не по учебному заведению, а по древнему замку. Из-за закрытых дверей доносились странные звуки — то ли кто-то варил зелье втайне от преподавателей, то ли духи шалили, то ли сама Академия ворочалась во сне.

Портреты на стенах спали. Нарисованные маги похрапывали, причмокивали губами, а некоторые даже пускали слюни (краска текла по холсту, создавая сюрреалистические узоры). Магистр Веденеев, тот самый, что ворчал на Глеба в прошлый раз, спал, уткнувшись носом в нарисованную книгу. Книга называлась «Устав Академии 1887 года», и магистр, видимо, перечитывал её во сне. Магистр Травознай с факультета Зельеварения спал, обняв нарисованный котелок, из которого поднимался нарисованный пар. Аглаида Многоликая спала, и все четыре её лица имели умиротворённое выражение — редкое зрелище, потому что днём они вечно спорили друг с другом.

Призраки ночью становились активнее. Филат, студент-призрак, парил по коридору, читая призрачную книгу, и негромко напевал что-то старинное. Завидев Глеба, он приветственно махнул рукой.

— Доброй ночи, профессор! — его голос звучал приглушённо, как и положено призрачному. — Что привело вас в столь поздний час? Опять студенты что-то натворили? Или ректор вызвал?

— Ректор вызвал, — коротко ответил Глеб. — Пропал фамильный графин. С байкальской водой.

Филат понимающе кивнул. Его призрачное лицо осветилось чем-то вроде улыбки.

— А, графин с байкальской водой. Знаю. Красивая вещь. Я его ещё при жизни видел. Вениамин Елисеевич им очень дорожит. Помню, как он однажды не пустил в кабинет целую делегацию из Магического Совета, потому что они «могли случайно задеть графин». Делегация ждала в коридоре два часа. С тех пор все важные встречи проходят в конференц-зале.

Глеб усмехнулся. Эту историю он слышал, но не был уверен, правда ли это.

— Надеюсь, найдётся, — сказал Филат. — И... профессор?

— Да?

— Будьте осторожны. Ночная Академия — она живая. И у неё бывает... странное чувство юмора. Особенно в полнолуние. — Он кивнул на окно, за которым, несмотря на дождь и тучи, угадывался диск полной луны.

— Я учту, — пообещал Глеб и пошёл дальше.

Он поднялся на третий этаж главного корпуса, где располагался кабинет ректора. Коридор здесь был особенно тёмным и тихим — преподавательское крыло, студентам сюда хода не было, поэтому ночью здесь царил покой.

Почти покой.

Из-под двери кабинета ректора пробивалась полоска света. Изнутри доносилось бормотание, звук шагов и периодическое звяканье — словно кто-то переставлял предметы на столе. А ещё пахло... огурцами. Свежими, малосольными, с чесноком и укропом.

Глеб постучал.

— Вениамин Елисеевич? Это Златогрив.

Дверь распахнулась так резко, словно ректор стоял прямо за ней и ждал. На пороге возник Вениамин Мокрец — взлохмаченный, в домашней мантии (старой, потёртой, с вышитыми на ней волнами и, кажется, пятном от супа на рукаве), с безумным выражением в глазах цвета грозового моря. В одной руке он держал лупу, в другой — какой-то свиток.

— Златогрив! — выдохнул он, хватая Глеба за рукав и втаскивая в кабинет. — Слава Световиду! Вы должны это увидеть! Это... это невероятно! Это заговор вселенского масштаба!

Глеб позволил втащить себя внутрь и огляделся.

Кабинет ректора представлял собой просторное помещение, обшитое тёмным деревом. Вдоль стен стояли шкафы с книгами, свитками, артефактами и странными предметами, происхождение которых ректор, вероятно, и сам не помнил. На одной полке стояла коллекция морских раковин — одни пели, если к ним приложить ухо (сейчас, ночью, они тихо напевали что-то похожее на колыбельную), другие светились в темноте мягким перламутровым светом, третьи пахли океаном — солью, водорослями, далёкими штормами.

На другой полке красовались модели кораблей в бутылках, и корабли эти, если присмотреться, слегка покачивались, словно плыли по невидимым волнам. Один корабль, кажется, даже пытался плыть против ветра — его паруса были надуты, а нос разрезал воображаемую воду.

На третьей полке стояли банки с образцами воды из разных источников. Байкал, Ладога, Онега, Волга, Енисей, даже какая-то лужа из Ведьминого бора (этикетка гласила: «Лужа Ведьминого бора. Осторожно! Может бормотать по ночам»). Все банки были аккуратно подписаны и расставлены по алфавиту.

Посередине кабинета стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами, свитками, перьями и кружками с недопитым чаем. На столе, на самом видном месте, красовался пустой постамент — бархатная подушечка тёмно-синего цвета, расшитая серебряными нитями, изображающими волны. На этой подушечке обычно стоял фамильный графин.

Графина не было.

Вместо него на подушечке стояла банка с огурцами.

Глеб подошёл ближе и внимательно осмотрел банку. Она была самая обычная — стеклянная, с закручивающейся металлической крышкой. Внутри, в мутноватом рассоле, плавали огурцы — крепкие, зелёные, с пупырышками. Между огурцами виднелись веточки укропа, зубчики чеснока, листья смородины и, кажется, пара горошин чёрного перца. Банка была закручена плотно, профессионально — так, как закручивают люди, которые знают толк в соленьях.

На банке красовалась этикетка, напечатанная на обычной бумаге и приклеенная... канцелярским клеем. Глеб принюхался — да, пахло обычным силикатным клеем, тем самым, который использовали в канцелярии Академии для заклеивания конвертов.

Этикетка гласила:

ОГУРЦЫ МАЛОСОЛЬНЫЕ

ГОСТ Р 53972-2026

Состав: огурцы свежие, вода питьевая, соль поваренная пищевая, чеснок свежий, укроп свежий, лист смородины, перец чёрный горошком.

Пищевая ценность на 100 г: белки — 0,8 г, жиры — 0,1 г, углеводы — 2,5 г. Энергетическая ценность — 15 ккал.

Дата изготовления: 05.09.2026

Срок годности: 6 месяцев при t от 0°C до +4°C

Изготовитель: Продуктовая лавка «У Спиридона», ИП Домовой С.П.

Адрес изготовителя: г. Световидов, ул. Академическая, д. 1, помещение столовой, угол у печи.

Телефон для жалоб и предложений: постучать три раза по котлу на кухне, спросить Спиридона.

Глеб прочитал этикетку дважды. Потом ещё раз. Особенно его заинтересовала строчка про телефон.

— «Постучать три раза по котлу», — прочитал он вслух. — Оригинально.

— Вот именно! — воскликнул ректор, взмахнув руками и едва не задев лупу о край стола. — Это подстава! Кто-то хочет подставить Спиридона! Или меня! Или нас обоих! Это заговор, Златогрив! Масштабный, многоуровневый заговор, цель которого — дискредитировать руководство Академии!

Глеб посмотрел на ректора. Потом на банку. Потом снова на ректора.

— Вениамин Елисеевич, — сказал он осторожно, — давайте рассуждать логически. Кто мог войти в ваш кабинет? Ключи есть только у вас, у завхоза, у домового Спиридона, который убирает по ночам, и... у вашей жены, кажется?

— У жены есть, — подтвердил ректор. — Но она в отъезде! Уехала к сестре в Новгород! На неделю! Я точно помню, потому что она оставила мне список дел, а я его потерял. И теперь боюсь, что она вернётся и спросит, починил ли я кран в ванной. А я не починил. Я маг Воды, а не сантехник!

Глеб мысленно отметил, что ректору определённо нужен отпуск. Или хороший зельевар-психотерапевт. Или и то, и другое.

— Хорошо, — сказал он. — Жена в отъезде. Остаётесь вы, завхоз и Спиридон. Спиридон — домовой. Ему не нужна байкальская вода. Ему нужно молоко, хлеб и чтобы студенты не мусорили в столовой. И он точно не стал бы оставлять на месте преступления банку со своим именем. Спиридон — старый и хитрый дух. Если бы он хотел что-то украсть, вы бы никогда об этом не узнали. Он бы подменил графин на иллюзию, и вы бы годами не замечали подмены.

Ректор задумался. Его брови, густые и седые, сошлись на переносице.

— Логично, — признал он неохотно. — Тогда завхоз? Но завхоз — маг Земли, ему вода без надобности. Он вообще воду не пьёт. Говорит, что от неё камни в почках. Пьёт исключительно компот из сухофруктов.

— Тогда кто? — спросил Глеб. — Может, студенты? Но как они могли попасть в кабинет? Дверь была заперта?

— Да! — ректор поднял палец. — В том-то и дело! Я пришёл около полуночи — не спалось, решил поработать с документами. Открыл дверь своим ключом, вошёл — и увидел ЭТО! — Он драматически указал на банку с огурцами. — Дверь была заперта! Я точно помню, что запирал её, когда уходил вечером! Я всегда запираю кабинет! Это привычка, выработанная годами!

— А окна? — Глеб обвёл взглядом кабинет. — Окна были закрыты?

— Закрыты! — подтвердил ректор. — Я проверял! Все окна на защёлках! И защитные руны на месте! Никто не мог проникнуть сюда снаружи!

Глеб подошёл к банке и внимательно её осмотрел, не прикасаясь. Что-то в ней казалось... знакомым. Он наклонился ближе, разглядывая огурцы, рассол, укроп, чеснок...

И тут он заметил это.

На стекле банки, прямо под крышкой, были следы пальцев. Едва заметные, но различимые при определённом освещении. И не просто следы — они слабо светились в полумраке кабинета, как светится магия Воды.

— Вениамин Елисеевич, — сказал Глеб медленно, — у вас есть лупа? Магическая или обычная?

— Есть! — ректор бросился к столу, порылся в ящике и извлёк старую лупу в медной оправе. — Вот! Артефактная! Увеличивает не только изображение, но и магический след! Подарок от выпускников 1987 года. Они сказали: «Вам пригодится, Вениамин Елисеевич, с вашим-то зрением». Не очень вежливо, но полезно.

Глеб взял лупу, навёл на следы пальцев и активировал артефакт. Лупа тихо загудела, и следы на стекле засветились ярким голубым светом — так светилась магия Воды.

Магия Воды очень высокого уровня.

Магия Воды восьмидесятого уровня, если быть точным.

Магия, идентичная магии ректора Вениамина Мокреца.

Глеб медленно опустил лупу и посмотрел на ректора.

— Вениамин Елисеевич, — сказал он очень осторожно, — вы не помните, что делали сегодня вечером? До того, как пришли в кабинет? Поподробнее, пожалуйста.

Ректор нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Что делал? Ну, работал с документами. Потом ужинал в столовой — Спиридон приготовил отличную уху. Потом вернулся в кабинет, ещё немного поработал. Потом... — он задумался, и его лицо стало растерянным. — Потом что-то смутно... Я помню, что собирался лечь спать пораньше. Пришёл домой, лёг. А потом... пустота. Провал. Темнота. Проснулся в кресле в этом самом кабинете около полуночи. Решил, что лунатизм. У меня бывает иногда.

— Лунатизм? — переспросил Глеб, хотя уже догадывался.

— Да, — подтвердил ректор со вздохом. — С детства. Врачи говорили, что от переизбытка магии. Мозг не справляется с потоками силы, и тело начинает действовать само, пока сознание отдыхает. Обычно я просто брожу по дому или перекладываю вещи. Один раз во сне связал шарф. Очень кривой, но тёплый. Жена его хранит как память. В прошлом месяце я во сне переставил всю мебель в гостиной. Жена до сих пор ворчит, потому что диван теперь стоит у окна, а она хотела у камина.

Глеб прикрыл глаза. Картина начинала складываться.

— А в этот раз, — медленно произнёс он, — вы, кажется, засолили огурцы.

В кабинете повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как в банке с огурцами лопается пузырёк рассола.

Ректор уставился на Глеба. Потом на банку. Потом на свои руки.

— Я... что? — прошептал он.

— Вы засолили огурцы, — повторил Глеб. — Во сне. Пришли в кабинет (видимо, ваше спящее тело помнило дорогу), взяли банку (скорее всего, из столовой — Спиридон, кстати, будет недоволен пропажей инвентаря), нашли где-то огурцы, соль, укроп, чеснок, засолили их по всем правилам, наклеили этикетку (канцелярским клеем, который лежит в ящике вашего стола — я вижу открытый тюбик) и поставили банку на место графина. А графин... — он обвёл взглядом кабинет, — ...вероятно, вы убрали куда-то. Во сне. Сами. Потому что ваше подсознание решило, что графину нужно «отдохнуть», а его место должна занять банка с огурцами.

Ректор открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Он был похож на рыбу, выброшенную на берег — что было особенно иронично для мага Воды.

— Но... — начал он. — Но я не умею солить огурцы! Я маг Воды, а не Зельевар! Я даже яичницу готовлю с трудом! Жена говорит, что у меня руки из... не из того места растут! Я однажды пытался сварить пельмени и устроил потоп на кухне! Пельмени! Маг Воды! Потоп! Это было фиаско!

— Во сне вы, видимо, умеете, — сказал Глеб, с трудом сдерживая улыбку. — Лунатизм — загадочная вещь. Люди во сне делают то, на что не способны в бодрствовании. Играют на музыкальных инструментах, говорят на незнакомых языках, решают сложные математические задачи, водят автомобиль (что, кстати, очень опасно). А вы, Вениамин Елисеевич, солите огурцы. По ГОСТу. С подробной этикеткой и указанием пищевой ценности.

Ректор медленно опустился в кресло. Его лицо выражало сложную гамму чувств — потрясение, недоверие, смущение и... что-то ещё. Что-то похожее на гордость.

— По ГОСТу, — повторил он. — Я засолил огурцы по ГОСТу. Во сне. С этикеткой. И с телефоном для жалоб.

— С телефоном для жалоб, — подтвердил Глеб. — «Постучать три раза по котлу, спросить Спиридона». Очень оригинально. Спиридон, кстати, будет в восторге, когда узнает, что он теперь — call-центр для жалоб на огурцы.

Ректор потряс головой, словно пытаясь проснуться (хотя он и так не спал).

— Но графин! — воскликнул он. — Где графин?! Это самое главное! Огурцы огурцами, но фамильная реликвия! Байкальская вода! Дар прадеда!

— Давайте искать, — предложил Глеб. — Вы куда-то его убрали. Во сне. Логично предположить, что вы убрали его туда, куда обычно убираете ценные вещи. Или туда, куда ваше подсознание считает «безопасным местом».

Они начали обыскивать кабинет. Заглянули в шкафы, под стол, за книги, в сейф (ректор долго не мог вспомнить код, потому что «я его во сне помнил, а сейчас нет!», и в итоге пришлось использовать заклинание открывания, которое Глеб знал ещё со студенческих времён). Графина нигде не было.

В сейфе, кстати, обнаружились три пары носков (с осьминогами, с корабликами и с якорями), недопитая бутылка магического рома (ректор смущённо кашлянул) и пачка старых любовных писем, перевязанных ленточкой (ректор покраснел и быстро захлопнул дверцу).

— Может, вы унесли его из кабинета? — предположил Глеб. — Куда вы ещё могли пойти во сне? Вспоминайте. Что вам снилось?

Ректор задумался, потирая лоб.

— Снилось... снилось что-то про еду. Про кухню. Про... огурцы! Да! Мне снилось, что я солю огурцы! Что я — великий кулинар! Что у меня своя лавка! «Соленья от Мокреца»! И я был так счастлив во сне... — Он вздохнул. — А потом проснулся в кресле и увидел ЭТО. — Он указал на банку.

— Значит, вы были в столовой, — заключил Глеб. — За огурцами, солью, укропом. Логично предположить, что и графин вы могли оставить там. Или по пути. Давайте проверим столовую. И коридоры. И, возможно, кухню.

Они вышли из кабинета и направились в столовую.

---

Ночная столовая была тёмной и пустой. Длинные дубовые столы, за которыми днём шумели сотни студентов, сейчас стояли безмолвные, покрытые лёгким слоем магической пыли (она появлялась сама собой, и Спиридон с ней безуспешно боролся уже много лет). Магические светильники горели вполнакала, создавая уютный, почти интимный полумрак. На стенах фрески с изображениями великих магов и сцен из магической истории казались призрачными, словно вот-вот оживут.

На одной фреске Световид создавал четыре стихии, и сейчас, в ночном освещении, стихии выглядели особенно загадочно — Вода мерцала голубым, Огонь тлел красным, Воздух клубился белым, Земля темнела зелёным.

На другой фреске Ведагор Соединитель сливал Воду и Огонь, и выражение его лица сейчас, в полумраке, казалось не удивлённым, как днём, а почти испуганным — словно он только сейчас осознал, что натворил.

Где-то в углу тихонько посапывал домовой Спиридон. Он спал на лавке у печи, укрывшись старой скатертью, расшитой петухами (подарок от выпуска 1995 года). Во сне он причмокивал губами и иногда ворочался, что-то бормоча про «недосол» и «пересол».

Глеб осторожно подошёл к домовому и легонько потряс его за плечо.

— Спиридон. Проснись, пожалуйста. У нас срочное дело.

Домовой заворочался, заворчал, приоткрыл один глаз — маленький, блестящий, как бусинка, — и уставился на Глеба.

— Златогрив? — пробурчал он. — Ты чего тут? Ещё ночь. Порядочные духи спят. Даже я сплю. А я, между прочим, ложусь позже всех — пока посуду перемою, пока котлы начищу, пока муку просею на завтра...

— Прости, что разбудили, — сказал Глеб. — Но у нас пропажа. Фамильный графин ректора. С байкальской водой. Ты не видел его?

Спиридон сел на лавке, протирая глаза. Скатерть сползла с его плеч, обнажив старенькую, но чистую рубаху, подпоясанную верёвочкой.

— Графин? — переспросил он. — А, этот, с голубой водичкой. Который ректор пылинки сдувает. Видел.

Ректор, стоявший за спиной Глеба, встрепенулся.

— Видел?! Где?! Когда?!

Спиридон перевёл взгляд на ректора и... усмехнулся. Странной, понимающей усмешкой.

— А вы, Вениамин Елисеевич, не помните? — спросил он. — Сами же принесли. Часа в два ночи. Я как раз котлы чистил — вы пришли. В домашней мантии. Босиком. С графином в одной руке и с какими-то бумагами в другой. Я ещё подумал — чего это ректору среди ночи понадобилось? Но вы такой важный были, сосредоточенный. Я решил не мешать. Мало ли, ритуал какой.

— Я... я пришёл сюда? — пролепетал ректор. — С графином? В два ночи? Босиком?

— Босиком, — подтвердил Спиридон. — И, простите за подробность, в носках с осьминогами. Очень милые, кстати. Я такие тоже хочу.

Ректор машинально посмотрел на свои ноги. На них действительно были носки с вышитыми осьминогами — те самые, которые он искал в прошлый раз и нашёл в левом сапоге.

— И что я делал? — спросил он упавшим голосом.

— Ну, — Спиридон почесал бороду, — вы поставили графин вон туда. — Он указал на дальний стол у окна. — Сказали: «Вода должна быть рядом с солью, так положено для ритуала». Я ещё удивился — зачем воде быть рядом с солью? Но вы же ректор, вам виднее. Потом вы взяли у меня банку — я как раз приготовил для засолки, хотел завтра огурцами заняться, — взяли соль, укроп, чеснок, перец, лист смородины... Всё аккуратно сложили в корзинку и ушли. Даже спасибо сказали. Очень вежливо. Я подумал — может, у вас ритуал какой, с соленьями связанный. Мало ли, магия Воды. Соль — это же кристаллы, а кристаллы — это Земля, но в воде растворяются... Я не стал вникать. Моё дело — порядок на кухне, а не ритуалы ректора.

Глеб и ректор переглянулись. Потом бросились к столу, на который указал Спиридон.

И там, за кастрюлей с остывшим борщом (Спиридон всегда оставлял борщ на утро — «настояться»), за миской с пирожками (с капустой и яйцом, любимыми пирожками Златогрива, между прочим), за банкой с компотом стоял фамильный графин.

Целый. Невредимый. С байкальской водой, которая мерцала мягким голубым светом, словно живая. Рядом с графином действительно стояла солонка — старая, деревянная, с вырезанной на ней руной.

— Нашёлся! — выдохнул ректор, хватая графин и прижимая к груди, словно младенца. — Родненький! Цел! Не разбит! Вода на месте! — Он прислушался к графину, словно ожидая, что тот что-то скажет. — Я уж думал, всё, конец, украли, продали на чёрном рынке, выпили...

Глеб облегчённо вздохнул.

— Ну вот, — сказал он. — Загадка раскрыта. Заговора нет. Есть только лунатизм, огурцы и ваша подсознательная тяга к соленьям. И ваше спящее тело, которое решило, что графину нужно «отдохнуть» в столовой, рядом с солью.

Ректор посмотрел на графин, потом на Глеба, потом на Спиридона, который всё ещё сидел на лавке и с интересом наблюдал за происходящим.

— Я... я засолил огурцы, — медленно произнёс ректор. — Во сне. Взял у Спиридона банку и ингредиенты. Пришёл в кабинет. Засолил. По ГОСТу. Наклеил этикетку. Поставил на место графина. А графин отнёс в столовую. И поставил рядом с солью. Потому что «так положено для ритуала».

— Да, — подтвердил Глеб. — Именно так всё и было.

— И подозревал заговор.

— Да.

— Международный. Межведомственный. Межвидовой.

— Да.

— И вызвал вас среди ночи.

— Да.

В столовой повисла пауза. Спиридон тихонько хмыкнул в бороду.

— Златогрив, — сказал ректор очень тихо, и его голос дрожал, — вы никому не расскажете об этом?

Глеб посмотрел на ректора — взлохмаченного, в домашней мантии, с графином в одной руке и банкой огурцов (которую он машинально захватил со стола в кабинете и принёс с собой) в другой. В носках с осьминогами. С безумным выражением в глазах, которое постепенно сменялось глубоким смущением.

— Вениамин Елисеевич, — сказал он, — это останется между нами. И Спиридоном. И Филимоном, который всё равно не умеет разговаривать (хотя иногда мне кажется, что он просто не хочет). И Митричем, который всё равно не поверит. И, возможно, вашей женой, когда она вернётся из Новгорода и спросит, откуда в доме банка огурцов с этикеткой «Продуктовая лавка "У Спиридона"».

Ректор побледнел.

— Жена... — прошептал он. — Точно. Она же вернётся. И увидит огурцы. И спросит. И что я ей скажу? «Дорогая, я засолил их во сне»? Она меня засмеёт! Она будет рассказывать эту историю всем нашим друзьям! На каждом семейном ужине! До конца моей жизни!

— Скажите, что это подарок от Спиридона, — предложил Глеб. — В знак уважения. Домовые иногда дарят соленья. Это не вызовет подозрений.

Спиридон, услышав это, фыркнул.

— Я, значит, буду прикрытием? — проворчал он. — Ладно уж. Так и быть. Скажете, что Спиридон расстарался. Я не против. Только уговор: в следующий раз, когда вам среди ночи понадобятся огурцы, берите сами, меня не будите. И ингредиенты не трогайте. У меня учёт.

— Договорились, — с облегчением выдохнул ректор. — Спасибо, Спиридон. Ты настоящий друг.

— Друг, — буркнул домовой. — Друзья по ночам спят, а не графины воруют у самих себя. Ладно, идите уже. Мне ещё печь топить к завтраку.

Ректор и Глеб направились к выходу, но у двери ректор остановился.

— Златогрив, — сказал он, — а вы не хотите... э-э-э... попробовать огурцы? Я, кажется, засолил их по всем правилам. Должно быть вкусно. И, честно говоря, мне интересно, что получилось. Я же во сне не контролировал процесс. Вдруг они... волшебные?

Глеб посмотрел на банку. Огурцы выглядели аппетитно — крепкие, зелёные, в ароматном рассоле с чесноком и укропом. От банки исходил тонкий, пряный запах, от которого текли слюнки.

— Давайте, — сказал он. — В конце концов, не каждый день ректор Академии угощает огурцами собственного посола. Во сне. По ГОСТу.

Они вернулись за стол. Спиридон, ворча, принёс хлеб (чёрный, ржаной, испечённый им лично), сметану (густую, домашнюю, от знакомой коровы из деревни рядом с Ведьминым бором), варёную картошку (рассыпчатую, посыпанную укропом) и солёные грузди (тоже его работа).

— Раз уж всё равно не спите, хоть поешьте по-человечески, — проворчал он, расставляя тарелки. — А то ходят тут, графины ищут, огурцы солят... Тьфу.

Ректор торжественно открыл банку. Раздалось характерное «чпок» — признак того, что банка была закручена герметично и правильно. По столовой разнёсся восхитительный аромат — свежий, пряный, с нотками чеснока, укропа и чего-то ещё, неуловимого, но очень приятного. Казалось, что в этом аромате смешались запахи лета, солнца, деревенского огорода и... лёгкий, едва уловимый аромат байкальской воды.

Глеб взял огурец, откусил и... замер.

Огурец был идеальным. Хрустящим — так, что звук разнёсся по пустой столовой. В меру солёным — не пересоленным, не недосоленным, а именно таким, как надо. С тонким вкусом специй — чеснок чувствовался, но не перебивал, укроп добавлял свежести, лист смородины давал лёгкую терпкость, а перец — едва заметную остринку.

И было в этом огурце что-то ещё. Какая-то неуловимая свежесть, словно в нём была заключена частица байкальской воды. Глеб не мог сказать точно, но что-то подсказывало ему, что ректор, сам того не зная, использовал в рассоле каплю-другую из фамильного графина.

— Вкусно, — признал он, прожевав. — Очень вкусно. Вениамин Елисеевич, у вас талант. Настоящий, магический талант к засолке огурцов. Я серьёзно.

Ректор, который тоже жевал огурец, просиял. Его глаза, до этого полные смущения и тревоги, загорелись радостью.

— Правда? Вы думаете? — Он откусил ещё и зажмурился от удовольствия. — Действительно вкусно! Я всегда хотел научиться готовить, но жена говорила, что у меня руки не оттуда растут. А оказывается, во сне я могу! Может, мне открыть лавку? «Соленья от ректора»? Или «Байкальские огурцы Мокреца»? Или «Сонные соленья» — потому что сделаны во сне?

— Начните с малого, — посоветовал Глеб, беря второй огурец. — Например, угостите деканов на следующем совещании. Посмотрим на реакцию. Если им понравится — можно думать о расширении.

Ректор задумался, и в его глазах зажёгся опасный огонёк.

— А ведь хорошая идея! Деканы вечно хмурые, уставшие, заваленные отчётами. А тут — свои, домашние огурчики! Сразу настроение поднимется! И атмосфера на совещаниях станет... менее напряжённой!

Глеб представил эту картину. Ярополк Ветров, декан Воздуха, педантичный и сухой, пробует огурец и пытается сохранить невозмутимое выражение лица, но уголки губ предательски ползут вверх. Доброгнева Пламенная, декан Огня, хрустит огурцом, одобрительно кивает и просит добавки, потому что «огонь и соль — родственные стихии». Велимира Озёрная, декан Воды, пробует и замечает тонкий привкус байкальской воды, но ничего не говорит, только загадочно улыбается. Твердислав Гранитный, декан Земли, молча съедает три штуки, кивает и произносит: «Хорошо. Ещё есть?»

— Дерзайте, — сказал Глеб. — Только предупредите их, что огурцы... э-э-э... магического происхождения. И что рецепт пришёл к вам во сне. Буквально.

— Обязательно! — пообещал ректор. — И вам, Златогрив, я выдам отдельную баночку. За помощь в расследовании. И за молчание. И за компанию в эту безумную ночь.

Он порылся в шкафу у Спиридона и достал ещё одну банку — поменьше, изящную, с крышкой, украшенной рунами.

— Вот. Держите. Это... э-э-э... экспериментальная партия. С добавлением байкальской воды. Я, кажется, использовал её в рассоле. Сам не помню, но чувствую. Попробуете дома, скажете, что думаете.

Глеб взял банку. Она была тёплой на ощупь, и от неё исходило лёгкое голубоватое свечение — верный признак того, что байкальская вода действительно была использована.

— Спасибо, Вениамин Елисеевич, — сказал он. — Митрич будет счастлив. Он как раз просил принести огурцов. Для расширения кулинарного кругозора.

— Митричу привет! — оживился ректор. — И скажите ему, что если он хочет обменяться рецептами, я всегда открыт. У меня, оказывается, талант. Кто бы мог подумать.

Они доели огурцы, допили чай (Спиридон расстарался и заварил свой фирменный, с мятой, чабрецом и капелькой мёда — для успокоения нервов) и, наконец, разошлись.

---

Когда Глеб вышел из Академии, дождь уже прекратился. Тучи рассеялись, и на небе, в предрассветных сумерках, догорала полная луна — огромная, серебристая, заливающая всё вокруг призрачным светом. Воздух был свежим, промытым, пахнущим мокрой листвой и близкой осенью.

Глеб сделал магический шаг — на этот раз удачно, прямо к порогу своего дома.

Дом встретил его тишиной и теплом. Митрич, судя по звукам, снова уснул в своём углу на кухне — доносилось мерное посапывание и редкое ворчание («Беседка... на полвершка... а я говорил...»). Филимон спал на подоконнике в гостиной, свернувшись в клубок и накрыв нос хвостом.

Глеб поставил банку с огурцами на стол, налил себе ещё чаю (Митрич, как всегда, оставил чайник тёплым) и сел у окна, глядя на светлеющее небо.

Ночь выдалась безумной. Ректор-лунатик, фамильный графин, банка огурцов по ГОСТу, Спиридон в роли невольного сообщника, носки с осьминогами, байкальская вода в рассоле... В Академии никогда не было скучно.

Но, положа руку на сердце, Глеб не променял бы эту работу ни на какую другую. Да, студенты взрывали маки. Да, ведьмы устраивали дуэли из-за места на первой парте. Да, ректор во сне солил огурцы и подозревал заговоры. Да, банник бил блатных студентов шайкой по голове. Да, кикимора требовала кружок макраме.

Но это была жизнь. Настоящая, полная, непредсказуемая. И Глеб любил её.

Он отпил чай, посмотрел на банку с огурцами, которая мерцала в предрассветном сумраке мягким голубым светом, и улыбнулся.

Завтра будет новый день. Новые лекции. Новые студенческие выходки. Новые вызовы.

Глава 5. Симпозиум кикимор

Понедельник в Высшей Академии Магии имени Световида начинался традиционно — с хаоса, недосыпа и всеобщего ощущения, что выходные пролетели слишком быстро, а до следующих — целая вечность.

Студенты бродили по коридорам с помятыми лицами, спутанными волосами и кружками бодрящего зелья, которое в столовой варил Спиридон по секретному рецепту. Рецепт этот, по слухам, включал мяту, лимонник, корень имбиря, каплю драконьей крови (буквально каплю — Спиридон строго следил за дозировкой, иначе студенты начинали дышать огнём, что было особенно опасно на факультете Зельеварения), щепотку лунной пыли (для ясности мыслей) и что-то ещё, что Спиридон называл «секретным ингредиентом», а студенты между собой — «жидкой совестью», потому что после него почему-то хотелось не только проснуться, но и сделать все недоделанные домашние задания.

Сегодня бодрящее зелье пользовалось особенным спросом. Выходные выдались бурными — в субботу был студенческий турнир по магическим шахматам (фигуры на доске действительно сражались, и один особо агрессивный ферзь сломал пешке ногу, пришлось вызывать целителя), а в воскресенье — ночь открытых дверей в обсерватории, где студенты факультета Воздуха показывали всем желающим звёзды, планеты и, по слухам, одну очень смущённую луну, которая пыталась спрятаться за тучи.

Преподаватели спешили на лекции, пытаясь вспомнить, что они планировали рассказывать, где оставили конспекты и почему в их расписании появилась новая пара, о которой они ничего не знают. Портреты на стенах ворчали, что «в наше время студенты были бодрее, преподаватели — организованнее, а магические шахматы — менее травматичными». Магистр Веденеев, портрет которого висел в восточном крыле, сегодня был особенно разговорчив и успел высказать своё недовольство троим проходящим мимо студентам, одному лаборанту и призраку Филата (который, впрочем, просто проплыл мимо, не обращая внимания).

Призрак Филата, кстати, сегодня был в приподнятом настроении. Он парил под потолком главного холла, читал призрачную книгу (кажется, это был томик стихов Серебряного века — Филат питал слабость к поэзии) и тихо напевал что-то мелодичное. Студенты, проходя мимо, приветственно махали ему руками — за годы, проведённые в Академии после смерти, Филат стал чем-то вроде местной достопримечательности и неофициального талисмана.

Глеб Златогрив проснулся в семь утра, что для преподавателя, у которого первая пара в десять, было почти героизмом. Проснулся он сам, без помощи Митрича — то ли дворовой решил дать ему отдохнуть после ночных приключений с ректором и огурцами, то ли просто сам проспал (что с духами случалось редко, но случалось — особенно после бурных выходных, когда Митрич допоздна спорил с соседским дворовым о правильной высоте забора).

Филимон, как обычно, спал на груди Глеба, раскинув лапы в разные стороны и громко мурча. Кот был тяжёлым, тёплым и абсолютно уверенным в своём праве занимать эту позицию. Глеб иногда задумывался, не наложил ли Филимон на него какое-то кошачье заклинание, заставляющее человека служить грелкой. Но проверять не стал — во-первых, это было бы невежливо по отношению к коту, во-вторых, Филимон мог обидеться и начать мстить (а месть кота, пропитанного магией универсала, — это страшная вещь).

— Филимон, — прошептал Глеб, осторожно пытаясь сдвинуть кота. — Мне нужно вставать. У меня пары. Студенты. Образование. Будущее магической России.

Филимон приоткрыл один глаз — жёлтый, с вертикальным зрачком, — посмотрел на хозяина с выражением, которое ясно говорило: «Будущее магической России подождёт. Коту тепло. Кот спит. Не беспокоить». И снова зажмурился.

Глеб вздохнул и применил запрещённый приём — почесал Филимона за ухом. Кот, не открывая глаз, замурчал громче, но сдвинулся ровно настолько, чтобы Глеб мог выползти из-под него. Это был компромисс — Филимон сохранял тёплое место на кровати, Глеб получал свободу.

Встав, Глеб сделал несколько разминочных движений — маг-универсал должен держать тело в тонусе, магия магией, а физическая форма ещё никому не мешала. Он коснулся пальцев ног, сделал несколько наклонов, покрутил головой, размял плечи. В зеркале на стене отражалась его фигура — высокая, статная, в простой домашней рубахе и штанах, но даже в этом виде Глеб выглядел так, словно только что сошёл с обложки журнала «Магический стиль». Это было его проклятие и благословение одновременно.

Он направился в ванную. Ванная в доме Златогрива была отдельным произведением магического искусства, доставшимся от бабушки Ульяны. Зеркало здесь было зачаровано на «честное отражение» — оно показывало не то, что ты хочешь видеть, а то, что есть на самом деле, но делало это мягко, с заботой. Сегодня оно показало Глебу его лицо — по-прежнему красивое, с чёткими чертами, тёмно-синими глазами с золотыми искрами вокруг зрачка, — но добавило лёгкую тень под глазами и надпись в углу, выведенную изящным каллиграфическим почерком:

Вы мало спали. Рекомендую чай с мятой и мелиссой. И, возможно, меньше ночных приключений. С уважением, ваше Зеркало

— Спасибо, — пробормотал Глеб зеркалу. — Учту. Хотя ночные приключения — это не всегда мой выбор. Иногда они сами меня выбирают.

Зеркало, казалось, понимающе мигнуло. Или это просто свет упал так.

Глеб умылся водой из зачарованного кувшина — вода была родниковой, прохладной, с лёгким привкусом мяты (Митрич добавлял туда травы, считая, что «просто вода — это скучно»). Почистил зубы порошком с толчёным корнем аира и лунной эссенцией — после него дыхание оставалось свежим на весь день, а мелкие духи, вроде зубных фейри, держались подальше (они не любили запах аира, считая его «слишком земным»).

Оделся Глеб тщательно, как всегда. Сегодня он выбрал тёмно-зелёную мантию с серебряным кантом универсала. Зелёный цвет успокаивал и настраивал на рабочий лад, а серебряный кант мягко переливался при движении, создавая эффект, который студентки называли «завораживающим», а сам Глеб — «практичным, потому что в темноте видно». Мантия сидела идеально, подчёркивая широкие плечи и сужаясь к талии — бабушка Ульяна знала толк в пошиве и зачаровала ткань так, чтобы она всегда сидела по фигуре, даже если владелец набирал или терял вес.

Волосы Глеб уложил привычным небрежным движением — и они, как всегда, легли идеально. Это было не заклинание, а врождённое чувство стиля, доставшееся, по семейной легенде, от прадеда, который был не только магом, но и большим модником.

Закончив с утренними процедурами, Глеб спустился на кухню.

Кухня встретила его теплом, уютом и запахами. Митрич уже хлопотал у плиты — маленькая фигурка в переднике, с поварёшкой в одной руке и пучком трав в другой. На плите что-то булькало, шипело и пахло так, что у Глеба заурчало в животе.

На столе стоял завтрак: чайник с травяным сбором (мята, мелисса, зверобой — успокаивающий, но бодрящий), тарелка с творогом, политым густым мёдом (мёд был от знакомых пчёл из Ведьминого бора, и, по слухам, обладал лёгкими магическими свойствами — после него мысли становились яснее, а сны — приятнее), свежая булка (стащенная у Спиридона, Глеб был уверен) и...

Банка с огурцами.

Та самая, которую ректор Вениамин Мокрец подарил Глебу после ночного расследования. Банка стояла на столе, уже открытая, и двух огурцов в ней явно не хватало.

— Доброе утро, Митрич, — сказал Глеб, садясь за стол. — Вижу, ты провёл дегустацию.

Дворовой обернулся. Его глаза-бусинки блестели, а борода была чуть влажной — видимо, он только что умылся (Митрич, при всех его странностях, был чистоплотным духом и каждое утро умывался росой, которую собирал с листьев в саду).

— Провёл, — признал он. — И скажу тебе, Златогрив, это нечто. Огурцы хороши. Очень хороши. Хрустящие. В меру солёные. С чесночком, с укропчиком, с листом смородины. И... — он понизил голос, словно сообщая государственную тайну, — ...с привкусом байкальской воды. Я чувствую. Старый дворовой, триста лет на этой земле, воду чувствую за версту. Ректор, значит, во сне засолил?

— Во сне, — подтвердил Глеб, накладывая творог и отрезая кусок булки. — Лунатизм. Ходил по Академии, взял у Спиридона банку и ингредиенты, засолил в своём кабинете. По ГОСТу. С этикеткой. С телефоном для жалоб.

Митрич хмыкнул и сел на свою табуретку, стоявшую в углу кухни. Табуретка была низенькой, специально для него сделанной — дворовые не любят сидеть высоко, им нужно чувствовать близость земли.

— Ректор... Огурцы... Во сне... — Он покачал головой, и его колпак (он надевал его по утрам, даже если не собирался никуда выходить — «для солидности») смешно качнулся. — Ну и времена пошли. В моё время ректоры Академии не огурцы солили, а заговоры плели. Или, на худой конец, диссертации писали. Или духов усмиряли. А этот — огурцы. Хотя... — он взял третий огурец и с хрустом откусил, — ...вкусно. Не отнять. Ладно, ешь давай. Тебе сегодня в Академию. Студентов учить. Уму-разуму. И, кстати...

Митрич замялся, что было ему несвойственно. Обычно он говорил всё, что думал, не стесняясь в выражениях.

— Что? — спросил Глеб, чувствуя подвох.

— Спиридон просил передать, что у него к тебе дело, — сказал Митрич. — Какое — не сказал. Но вид у него был... озабоченный. А Спиридон, сам знаешь, просто так не озабочивается. Он триста лет в Академии живёт, повидал всякое. Если он озабочен — значит, дело серьёзное.

Глеб мысленно вздохнул. Он уже догадывался, о чём пойдёт речь. Кикимора. Та самая, о которой ректор говорил ещё на прошлой неделе. Глеб честно собирался сходить в подвал и поговорить с ней, но сначала была дуэль на маковых зёрнах, потом маковый апокалипсис, потом разбор полётов у декана, потом ночной звонок ректора, пропавший графин, огурцы... В общем, до кикиморы руки так и не дошли.

А тем временем кикимора, судя по озабоченному виду Спиридона, времени даром не теряла.

— Зайду к нему перед лекцией, — пообещал Глеб. — Узнаю, что случилось.

— Зайди, — кивнул Митрич. — И вот ещё что. — Он снова замялся. — Если эти огурцы... ну, в общем, если у ректора ещё будут... я бы не отказался. Для расширения кулинарного кругозора. И для... э-э-э... изучения влияния байкальской воды на процесс засолки. В научных целях.

Глеб усмехнулся.

— Хорошо, Митрич. Если будут — принесу. В научных целях.

Дворовой удовлетворённо кивнул и вернулся к плите, где что-то начинало пригорать (Митрич, при всех его талантах, иногда отвлекался на разговоры и забывал про еду).

После завтрака Глеб проверил расписание. Первая пара — лекция у третьего курса по «Продвинутым техникам комбинирования стихий». Вторая — семинар у первого курса по «Основам магической безопасности» (после инцидента с туманом ректор настоял на включении этой темы в программу, и теперь Глеб вёл её у всех потоков). Третья — окно, которое можно было потратить на проверку эссе. Четвёртая — факультатив по Духоведению.

И где-то между всем этим нужно было зайти к Спиридону, узнать про кикимору и, вероятно, спуститься в подвал для разговора с ней.

«Прекрасное начало недели, — подумал Глеб, допивая чай. — Лекции, семинары, эссе, факультатив и переговоры с духом, который называет себя бизнес-леди заброшенных локаций. И это только понедельник. Что же будет во вторник?»

Он взял банку с огурцами (Митрич посмотрел на это с одобрением — «Правильно, перекусишь между парами, а то вечно голодный ходишь, кожа да кости, тьфу»), попрощался с дворовым и Филимоном (кот даже ухом не повёл, он уже снова спал, на этот раз на подоконнике, в луче утреннего солнца) и вышел на крыльцо.

Утро было свежим, сентябрьским. Солнце только-только поднялось над горизонтом, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые тона. Воздух пах прелой листвой, влажной землёй и близкой осенью. Где-то вдалеке, в Ведьмином бору, перекликались птицы — то ли обсуждали планы на день, то ли сплетничали о лесных духах.

Глеб сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие свежим воздухом, и совершил магический шаг.

Мир на мгновение сжался, свернулся, как свиток, — и развернулся уже в другом месте.

Глеб стоял у входа в Академию.

---

Столовая встретила Глеба привычным утренним шумом. Студенты, зевая и потягиваясь, стояли в очереди за завтраком. Кто-то уже сидел за столами, вяло ковыряясь в тарелках с кашей и запивая её бодрящим зельем. Пахло свежей выпечкой, травами, мёдом и лёгким магическим озоном — кто-то из студентов уже пытался подогреть еду заклинанием и слегка перестарался (судя по лёгкому дымку, поднимавшемуся над одним из столов, это был первокурсник с факультета Огня, который ещё не научился контролировать свою силу полноценно).

Домовые в белых колпаках сновали между столами, разнося подносы с завтраком. Прошка, младший помощник Спиридона, рыжебородый и юркий, ловко лавировал между студентами, балансируя подносом с горой булок. Увидев Глеба, он радостно помахал рукой.

— Доброе утро, профессор Златогрив! Вам как обычно? Борщ, гречка с грибами, компот? Или что-то другое?

— Позже, Прошка, — ответил Глеб. — Мне сначала нужно поговорить со Спиридоном.

Прошка понимающе кивнул и убежал дальше, а Глеб направился к раздаче, где обычно стоял главный домовой.

Спиридон был на месте. Он стоял, опершись на деревянную стойку, и мрачно смотрел на очередь студентов, словно пытаясь испепелить взглядом тех, кто слишком долго выбирал между гречкой и пшёнкой. Его седые брови сошлись на переносице, а пальцы нервно теребили край передника — верный признак того, что домовой чем-то сильно обеспокоен.

— Доброе утро, Спиридон, — поздоровался Глеб, подходя. — Митрич сказал, у тебя ко мне дело. Что-то срочное?

Домовой кивнул и жестом пригласил Глеба отойти в сторону, к дальнему концу раздачи, где их никто не мог подслушать (кроме, возможно, портрета какого-то древнего кулинара, который висел на стене и, кажется, дремал).

— Дело, Златогрив, — сказал Спиридон, понизив голос до шёпота. — Серьёзное. Очень серьёзное. В подвале западного крыла завелась кикимора.

Глеб кивнул. Он уже слышал об этом от ректора во время того самого обеда, когда Мокрец рассказывал о пропавшем носке с осьминогом и шкафе с артефактами. Тогда это звучало как что-то далёкое, не очень срочное, почти забавное. «Сходи, поговори, узнай, что ей нужно», — сказал ректор между ложками ухи. Глеб честно собирался сходить. Честно. Но жизнь, как обычно, внесла свои коррективы.

— Я в курсе, — сказал он. — Ректор говорил. Кикимора. Требует кружок макраме. Я собирался с ней поговорить, но...

— Но не поговорили, — закончил Спиридон с укоризной. — А она, Златогрив, времени даром не теряла. Она... э-э-э... развернула деятельность.

— Что именно она сделала? — спросил Глеб, хотя уже догадывался, что ответ ему не понравится.

Спиридон тяжело вздохнул и начал загибать пальцы.

— Во-первых, она сплела занавеску из паутины. Огромную. Во весь дверной проём. Повесила на входе в подвал. С надписью «Добро пожаловать в мир творчества и самореализации». Паутина, между прочим, магическая — светится в темноте и отпугивает... э-э-э... нежелательных посетителей. Я хотел зайти, проверить, что там, и не смог — паутина меня не пустила. Сказала, что я «не записан на приём».

Глеб моргнул.

— Паутина разговаривает?

— Не разговаривает, а... транслирует. Мысленно. Ты подходишь, а у тебя в голове возникает мысль: «Вы не записаны. Пожалуйста, покиньте зону творческого комфорта». Очень убедительно, между прочим.

— Понял, — медленно сказал Глеб. — Что ещё?

— Во-вторых, — Спиридон загнул второй палец, — она обустроила подвал. Поставила прялку. Развесила гобелены. Постелила ковёр. Организовала чайную зону. Всё очень... стильно. Уютно. Я бы даже сказал, профессионально. Но это подвал Академии, а не её личная творческая студия!

— И в-третьих? — спросил Глеб, чувствуя, что самое интересное впереди.

Спиридон загнул третий палец, и его лицо стало совсем мрачным.

— В-третьих, она пришла вчера в столовую. Вечером, когда студентов уже не было. Я как раз чистил котлы после ужина. Она вошла — такая вся из себя деловая, в очках, с папкой для бумаг (откуда у кикиморы папка?!). И потребовала выдать ей «стартовый капитал» в виде муки, масла, сахара и яиц. Для «командообразующих пряников».

Глеб прикрыл глаза.

— И ты?

— Я отказал! — с жаром воскликнул Спиридон. — У меня учёт! Каждая горсть муки записана! Я не могу раздавать продукты первому встречному духу, даже если он называет себя бизнес-леди! Она обиделась. Сильно обиделась. Сказала, что я «токсичный элемент системы, не поддерживающий женское предпринимательство и креативные инициативы». И ушла, хлопнув дверью. Точнее, занавеской из паутины. Но смысл тот же.

Глеб открыл глаза и мысленно досчитал до пяти. Потом до десяти. Потом вспомнил, чему его учили на курсе «Стрессоустойчивость для магов-универсалов»: глубокий вдох, медленный выдох, представить что-нибудь успокаивающее. Например, тихое озеро. Или спящего Филимона. Или аудиторию, в которой никто не пытается повторить заклинание преподавателя.

— Я поговорю с ней, — сказал он. — Сегодня же. После лекций. Спущусь в подвал и проведу переговоры.

— Поговори, — кивнул Спиридон. — И, Златогрив... будь осторожен. Кикиморы — они существа обидчивые. И очень... креативные. Если ей что-то не понравится, она может такого натворить... В общем, будь дипломатичен. Не дави. Не критикуй. И, ради всего святого, не предлагай ей «оптимизировать бизнес-процессы».

— Я всегда дипломатичен, — ответил Глеб.

Спиридон посмотрел на него с выражением, которое ясно говорило: «Я помню, как ты дипломатично позволил баннику ударить студента шайкой по голове. И как дипломатично усыпил целый факультет маками. И как дипломатично расследовал кражу графина, которая оказалась лунатизмом ректора». Но вслух ничего не сказал. Только вздохнул и вернулся к раздаче, где уже назревала потасовка между двумя первокурсниками, не поделившими последнюю булку с маком.

Глеб проводил его взглядом и направился на первую лекцию.

Мысли о кикиморе не давали ему покоя. Что она за дух? Почему называет себя бизнес-леди? Откуда у неё папка для бумаг? И что, во имя Световида, такое «командообразующие пряники»?

Ответы на эти вопросы предстояло получить вечером.

А пока — лекции, студенты, магия.

---

Первая пара — «Продвинутые техники комбинирования стихий» для третьего курса — прошла на удивление гладко.

Аудитория 307, та самая, где Глеб обычно вёл занятия, была заполнена. Третий курс, включая трёх влюблённых ведьм — Велиславу Огневу, Мирославу Вьюжную и Яромилу Дубравную, — сидел на своих местах. Ведьмы, как и было велено после инцидента с маками, занимали первую парту втроём, и, кажется, уже привыкли к этому. Они больше не писали друг другу ревнивые записки и не пытались испепелить соперниц взглядом. Вместо этого они сидели рядом, почти касаясь плечами, и старательно записывали лекцию. Иногда они переглядывались и обменивались понимающими улыбками — совместная отработка в лаборатории и публичные извинения перед усыплённым факультетом явно пошли им на пользу.

Глеб демонстрировал особенно эффектные комбинации. Огонь и Воздух создавали огненные вихри — маленькие, контролируемые, но очень зрелищные. Вода и Земля — целебные грязи, которые, по словам Глеба, могли лечить мелкие раны и успокаивать кожу (одна студентка с факультета Зельеварения тут же записала рецепт). Огонь и Вода, как всегда, — магический туман, густой, переливающийся, подсвеченный изнутри золотым светом.

При демонстрации тумана Глеб заметил, что Аглая Ручьёва, русалка-полукровка, сидевшая на этот раз в дальнем углу (Глеб предусмотрительно рассадил студентов с сильной стихийной предрасположенностью подальше от демонстрационного стола), напряглась. Её бледная, чуть зеленоватая кожа стала ещё бледнее, а глаза — аквамариновые, с вертикальными зрачками — расширились. Она явно вспомнила свой печальный опыт с туманом на первой лекции.

— Ручьёва, — негромко сказал Глеб, заметив её состояние, — не волнуйтесь. Сегодня я контролирую заклинание полностью. И вы сидите достаточно далеко. Резонанса не будет.

Аглая кивнула, но всё равно вжалась в стул. Её соседка по парте, девушка с факультета Воздуха, ободряюще похлопала её по плечу.

Туман получился идеальным — густым, красивым и совершенно безопасным. Глеб погасил его и перешёл к теоретической части.

— Комбинирование стихий, — говорил он, прохаживаясь вдоль доски, на которой мелок сам выводил схемы и формулы, — это не просто «смешать Огонь и Воду и надеяться на лучшее». Это искусство. Это понимание природы каждой стихии. Огонь — это не только жар и разрушение. Огонь — это трансформация. Это очищение. Это свет в темноте. Вода — это не только холод и текучесть. Вода — это память. Это жизнь. Это способность принимать любую форму, не теряя своей сути. Когда вы соединяете их правильно, вы не гасите одно другим. Вы создаёте нечто третье — то, чего не существует в природе, но что возможно в магии.

Студенты слушали, затаив дыхание. Даже те, кто обычно клевал носом на теоретической части (а такие были на каждом курсе), сегодня сидели с открытыми глазами и что-то записывали.

— Запомните, — продолжал Глеб, — магия универсала — это не про силу. Это про понимание. Про чувство. Про умение видеть связи там, где другие видят только противоположности. Этому нельзя научиться по учебнику. Это можно только... прочувствовать.

Он сделал паузу и обвёл взглядом аудиторию.

— Домашнее задание: попробуйте создать свою собственную комбинацию. Не обязательно из того, что мы проходили. Экспериментируйте. Но — и это важно — в присутствии преподавателя или хотя бы лаборанта. Я не хочу потом собирать вас по всему кабинету.

Студенты засмеялись. Велислава Огнева подняла руку.

— Профессор, а можно комбинировать не только две стихии? А три? Или четыре?

— Можно, — ответил Глеб. — Но для этого нужен очень высокий уровень контроля. Я показывал вам комбинации двух стихий. Три стихии — это уровень магистра. Четыре — уровень универсала высшей категории. Начните с двух. Освойте их в совершенстве. А потом... — он улыбнулся, — ...поговорим о большем.

Прозвенел звонок — не обычный, механический, а магический, звучавший как перезвон колокольчиков. Студенты начали собираться.

— Профессор, — окликнула Глеба Яромила Дубравная, когда он уже собирался уходить. — Можно вопрос?

— Слушаю, Яромила.

— Вы сегодня какой-то... задумчивый. Что-то случилось?

Глеб посмотрел на неё. Яромила, основательная и тёплая, всегда чувствовала настроение людей. Магия Земли давала ей эту способность — ощущать, когда кто-то встревожен или опечален, как земля чувствует приближение дождя.

— Всё в порядке, — ответил он. — Просто... некоторые духи бывают очень настойчивыми в своих творческих амбициях.

Яромила понимающе кивнула, хотя, кажется, не совсем поняла, о чём речь.

— Если нужна помощь — вы только скажите. Мы с девочками... — она оглянулась на Велиславу и Мирославу, которые ждали её у двери, — ...мы теперь умеем работать вместе. Можем помочь с чем угодно. Даже с духами.

— Спасибо, Яромила, — искренне сказал Глеб. — Я запомню.

Ведьмы ушли, а Глеб направился на вторую пару — семинар по «Основам магической безопасности» для первого курса.

---

Семинар прошёл... поучительно.

Первый курс, как всегда, был полон энтузиазма и полным отсутствием инстинкта самосохранения. Глеб рассказывал о базовых правилах безопасности при работе с заклинаниями, демонстрировал простые защитные контуры и объяснял, почему нельзя пытаться повторить заклинание преподавателя, не разобравшись в его структуре.

Радим Громов, блатной студент, сын советника по связям с нечистью, поднял руку. После случая с банником он стал заметно тише и осторожнее, но привычка блеснуть «знаниями» никуда не делась.

— Профессор, — сказал он, и в его голосе звучала та особая интонация, которая предвещала очередную «гениальную» мысль, — а вы уверены, что магическая безопасность — это вообще нужная тема? Мой отец говорит, что настоящий маг должен уметь рисковать. Что безопасность — для слабаков. Что великие маги прошлого не думали о безопасности, когда совершали свои открытия!

Глеб посмотрел на Радима долгим, изучающим взглядом. Он вспомнил, как этот самый студент пытался выписать баннику квитанцию за пользование веником и получил шайкой по голове. Вспомнил, как Радим писал эссе о том, что «обладает достаточным контролем, чтобы не допустить неконтролируемого выброса». Вспомнил, как потом этот же Радим, с шишкой на голове, спрашивал, где находится восточный карьер и как зовут лешего.

— Господин Громов, — сказал Глеб спокойно, — напомните, пожалуйста, чем закончился ваш визит к баннику, когда вы решили пренебречь правилами безопасности и «цивилизованным подходом»?

Радим покраснел. Его щёки стали почти такого же цвета, как его дорогой костюм (сегодня на нём был тёмно-синий, с серебряными пуговицами — видимо, в честь понедельника). Шишка на голове уже прошла, но воспоминания о шайке, видимо, были ещё свежи.

— Я... я понял, профессор, — пробормотал он и уткнулся в конспект.

— Отлично, — сказал Глеб. — Продолжим. Тема сегодняшнего семинара: «Защитные контуры: как не взорвать себя и окружающих». Записывайте.

Остаток семинара прошёл спокойно. Студенты задавали вопросы, Глеб отвечал, демонстрировал базовые защитные заклинания (щит от малых файерболов, отражение водяных брызг, защита от ментального воздействия слабого уровня). Под конец он даже позволил студентам попрактиковаться в создании щитов под его присмотром.

Ведамир Рудов, отличник и гордость факультета Воздуха, создал идеально ровный, почти прозрачный щит, который звенел, как хрусталь, при прикосновении. Зоряна Искрова, огненно-рыжая сестра Велиславы, создала щит, который... дымился и потрескивал, но держал (Глеб поставил ей «хорошо» с комментарием «работает, но требует доработки»). Радим Громов создал щит, который был крепким, но каким-то... бюрократическим — на нём даже проступили едва заметные строчки, напоминающие пункты договора (Глеб не стал спрашивать, как это получилось, просто поставил «удовлетворительно»).

Аглая Ручьёва, русалка-полукровка, создала щит из воды — текучий, переливающийся, который не столько отражал атаки, сколько поглощал их, растворяя в себе. Глеб отметил, что это нестандартный, но эффективный подход, и поставил «отлично».

После семинара Глеб направился в свой кабинет. Впереди было окно, которое он планировал потратить на проверку эссе.

---

Кабинет Глеба Златогрива встретил его тишиной и уютом. Филимон, который каким-то образом пробрался в Академию (хотя Глеб оставил его дома, на подоконнике), спал на подоконнике, свернувшись в клубок и накрыв нос хвостом. Как он сюда попал — загадка. Возможно, использовал магический шаг (коты, пропитанные магией универсала, способны на многое). Возможно, просто прошёл через стену (Филимон иногда демонстрировал эту способность, когда хотел попасть в закрытую комнату). А возможно, его впустил Спиридон, который питал к коту слабость и подкармливал его сметаной.

Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на Глеба с выражением «Ты пришёл. Шумишь. Мешаешь спать. Уйди» и снова зажмурился.

Глеб сел за стол, взял стопку эссе и начал проверять.

Эссе были... разными.

Ведамир Рудов, как всегда, написал научный трактат на пять листов. Название: «Анализ магического резонанса и способы его предотвращения при работе с комбинированными заклинаниями». В эссе были диаграммы, схемы, ссылки на труды известных магов-теоретиков и даже таблица с расчётами безопасных расстояний для магов разного уровня и разных стихий. Глеб прочитал, впечатлился и поставил «отлично» с комментарием: «Ведамир, вам стоит подумать о научной карьере. Академии нужны такие умы».

Зоряна Искрова написала эмоциональное сочинение на трёх листах, полное восклицательных знаков и заглавных букв. Название: «ПОЧЕМУ Я БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ БУДУ ПЫТАТЬСЯ ПОВТОРИТЬ ЗАКЛИНАНИЕ ПРОФЕССОРА ЗЛАТОГРИВА (ДАЖЕ ЕСЛИ ОЧЕНЬ ХОЧЕТСЯ)». В эссе Зоряна честно признавалась, что на первой лекции ей очень хотелось попробовать создать туман самостоятельно, и только чудо (и страх перед профессором) удержали её. Она подробно описывала, как теперь понимает, что магия — это не просто «захотел и сделал», а сложный процесс, требующий знаний и контроля. В конце была приписка: «P.S. Профессор, ваша сегодняшняя мантия ОЧЕНЬ красивая. Зелёный вам идёт. Это не подхалимаж, а искреннее восхищение!!!» Глеб улыбнулся и поставил «хорошо».

Радим Громов написал сухой отчёт на полторы страницы. Название: «О целесообразности соблюдения правил магической безопасности: анализ рисков и выгод». В эссе Радим пытался доказать, что «риск — благородное дело» и что «великие открытия совершались теми, кто не боялся нарушать правила», но делал это уже осторожнее, чем в прошлый раз. В конце он всё же признавал, что «в некоторых случаях соблюдение базовых правил безопасности может быть оправданным». Глеб вздохнул, поставил «удовлетворительно» и написал комментарий: «Господин Громов, прогресс налицо. Продолжайте в том же духе. И помните: великие открытия совершаются не теми, кто нарушает правила, а теми, кто понимает, почему эти правила существуют».

Проверив эссе, Глеб откинулся на спинку кресла и задумался.

Кикимора.

Он никогда не имел дела с кикиморами. Эти духи были редкими, своенравными и очень... специфическими. В учебниках по Духоведению о них писали мало и противоречиво. Одни источники утверждали, что кикиморы — злые духи, которые путают нитки, бьют посуду, мешают спать и вообще всячески вредят хозяйству. Другие — что это духи-помощницы, которые могут быть полезны в доме, если к ним правильно подойти: оставлять подношения, не обижать, уважать их труд. Третьи — что кикиморы вообще не существуют, а всё это выдумки нерадивых хозяек, которым стыдно признаться, что они сами разбили горшок или запутали пряжу.

Глеб склонялся к версии, что кикиморы существуют, но каждая — уникальна. Как и все духи, впрочем. Банник Степан Парнасович был ворчливым, но добрым. Домовой Спиридон — строгим, но справедливым. Дворовой Митрич — занудным, но заботливым. Леший Афанасий Борович — мудрым и любящим поговорить. Водяной из пруда — любопытным и слегка ехидным.

А кикимора, судя по описанию, была... предприимчивой. Творческой. Амбициозной. «Бизнес-леди заброшенных локаций». «Коуч по творческому развитию». «Мастер макраме с трёхсотлетним стажем».

«Интересно, — подумал Глеб, — она действительно верит в это? Или просто придумала себе такой образ, чтобы выделиться? А может, она и правда хочет быть полезной, просто не знает, как это сделать правильно?»

Он вспомнил, как сам когда-то был студентом. Как искал своё место в мире магии. Как сомневался, правильно ли выбрал путь универсала (большинство магов специализировались на одной стихии, и это считалось «нормальным», а универсалы были... странными). Как в итоге понял, что его сила — именно в умении сочетать несочетаемое, видеть связи там, где другие видят только разделение.

Может быть, кикимора тоже ищет своё место? Может быть, ей просто нужно помочь найти его?

Глеб посмотрел на часы. До факультатива по Духоведению оставался час. Он решил, что возьмёт студентов с собой в подвал — в конце концов, это отличная возможность для практического занятия. «Взаимодействие с редкими духами: кикимора и её творческие амбиции». Звучит как тема для факультатива.

Он встал, потянулся и направился в столовую — перекусить перед занятиями. Банка с огурцами, заботливо взятая из дома, ждала его в кабинете. И, кажется, Филимон уже положил на неё глаз.

— Даже не думай, — сказал Глеб коту, убирая банку в ящик стола. — Это для людей. Тебе нельзя солёное.

Филимон посмотрел на него с выражением, которое ясно говорило: «Ты не можешь мне указывать. Я кот. Я сам решаю, что мне можно». Но банку не тронул. Пока.

---

Факультатив по Духоведению сегодня проходил в аудитории номер двенадцать подвального этажа восточного крыла — той самой, с низкими сводчатыми потолками, мерцающими светильниками и ковром, узор на котором двигался, если долго смотреть.

Студенты уже собрались. Ведамир Рудов, как всегда, сидел на первой парте с раскрытым блокнотом. Зоряна Искрова — рядом, с дымящимися хвостами и горящими глазами. «Три Стихии» — Милана Озёрская, Ярина Ветрова и Любава Полевая (с неизменным горшочком Петровичем) — заняли второй ряд. Радим Громов, как обычно, сидел на задней парте, но сегодня он был без папки с бланками (видимо, урок с банником пошёл впрок).

Глеб начал занятие с теории. Тема: «Редкие и малоизученные духи славянской мифологии».

— Сегодня мы поговорим о духах, с которыми вы, скорее всего, никогда не встретитесь, — говорил он, прохаживаясь вдоль доски. — Но знать о них полезно. Магия — это не только заклинания и зелья. Магия — это мир вокруг нас. И чем лучше вы понимаете этот мир, тем сильнее вы как маги.

Он рассказал о полевиках — духах полей, которые, по слухам, могли предсказывать урожай, но только если с ними поделиться обедом. О межевиках — духах границ, которые следили, чтобы никто не нарушал межевые знаки, и могли запутать нарушителя так, что он три дня кружил по одному и тому же полю, пока не извинится. О колодезниках — духах колодцев, которые, если их разозлить, могли сделать воду горькой или вообще утопить ведро (а вместе с ведром — и незадачливого хозяина).

Студенты слушали с интересом. Ведамир строчил в блокноте, Зоряна задавала вопросы («А можно подружиться с колодезником? А что ему дарить? А он красивый?»), «Три Стихии» тихо перешёптывались, обсуждая услышанное. Даже Радим Громов что-то записывал (хотя Глеб подозревал, что это не конспект, а план, как «оптимизировать взаимодействие с духами полей в рамках государственной программы» — впрочем, это было лучше, чем квитанции).

В конце теоретической части Глеб объявил:

— А теперь — практика. У меня для вас особое задание.

Студенты оживились. Практические занятия на Духоведении всегда были самыми интересными (и самыми опасными, но это никого не останавливало).

— В подвале западного крыла завелась кикимора, — сказал Глеб.

По аудитории пробежал возбуждённый шёпот. «Три Стихии» зашептались, вспоминая страшилки из детства. Зоряна воскликнула: «Кикимора! Настоящая! Я думала, они только в сказках!» Ведамир поднял руку.

— Профессор, а это безопасно? Я читал, что кикиморы могут быть агрессивными, особенно если их потревожить в период... э-э-э... творческого вдохновения. В монографии «Духи домашнего очага» профессора Берестяного описан случай, когда кикимора, обиженная на хозяйку, за одну ночь сплела из всех ниток в доме огромную паутину, в которой запутались все члены семьи, включая кота.

— Эта кикимора не агрессивна, — ответил Глеб. — Она... предприимчива. Она называет себя «бизнес-леди заброшенных локаций». Требует организовать кружок макраме. Сплела занавеску из паутины с надписью «Добро пожаловать в мир творчества и самореализации». И обиделась на Спиридона за то, что он не выдал ей муку для командообразующих пряников.

В аудитории повисла пауза. Потом Зоряна прыснула.

— Кружок макраме? Серьёзно? Кикимора хочет плести узелки? И печь пряники?

— Серьёзно, — подтвердил Глеб. — И сегодня мы пойдём к ней в гости. Это будет наше практическое занятие. Тема: «Взаимодействие с духами, обладающими творческими амбициями: как найти общий язык и не быть затянутым в паутину».

Он обвёл взглядом студентов.

— Кто хочет пойти со мной в качестве наблюдателей и потенциальных участников переговоров?

Руку подняли все. Даже Радим Громов, хотя и с заметной неохотой (видимо, вспомнил, чем закончился его прошлый визит к духу).

— Отлично, — сказал Глеб. — Тогда собираемся и идём. И помните правила.

Он начал загибать пальцы.

— Первое: кикиморы — существа обидчивые и творческие. Будьте вежливы. Никакой критики без конструктивных предложений. Второе: не смейтесь над её идеями. Даже если они кажутся вам странными. Для неё это важно. Третье: не предлагайте ей «оптимизировать бизнес-процессы», «выйти на новый уровень монетизации» или «провести ребрендинг». — Он выразительно посмотрел на Радима. — У нас уже был печальный опыт с квитанциями и банником. Не повторяйте ошибок.

Радим вздохнул и кивнул. Его лицо выражало сложную гамму чувств — от обиды («я же хотел как лучше!») до смирения («ладно, в прошлый раз действительно получилось не очень»).

— И четвёртое, — добавил Глеб. — Если кикимора предложит вам чай и пряники — соглашайтесь. Отказ может быть воспринят как личное оскорбление. И, по словам Спиридона, у неё действительно вкусная выпечка.

Студенты закивали, и Глеб повёл их в подвал.

---

Путь из восточного крыла в западное был долгим и полным... сюрпризов.

Коридоры Академии, как известно, жили своей жизнью. Сегодня они были особенно капризны — возможно, из-за полнолуния, которое было несколько дней назад, но чьё влияние ещё ощущалось. Переход, который обычно вёл прямо к лестнице в западное крыло, внезапно свернул налево и вывел группу к кабинету декана Ветрова.

Ярополк Елисеевич как раз выходил из кабинета с кипой бумаг и чуть не столкнулся с Глебом.

— Златогрив? — удивился он, поправляя очки. — Что вы здесь делаете? У вас по расписанию факультатив в восточном крыле.

— Коридоры, — коротко пояснил Глеб. — Мы идём в подвал западного крыла. К кикиморе.

Декан Воздуха нахмурился. Его острые черты лица стали ещё острее, а глаза — светло-серые, почти бесцветные — сузились.

— К кикиморе? — переспросил он. — К той самой, которая устроила в подвале... э-э-э... творческое пространство? Я слышал о ней. Вениамин Елисеевич упоминал. Говорил, что поручил вам разобраться.

— Именно, — подтвердил Глеб. — Иду разбираться. Со студентами. В рамках практического занятия.

Ярополк Елисеевич помолчал, потом медленно кивнул.

— Похвально. Практический подход к Духоведению — это то, чего не хватает современному образованию. В мое время... — он осёкся, видимо, вспомнив, что «в его время» — это примерно те же годы, что и у Глеба (разница в возрасте была не такой уж большой). — В общем, будьте осторожны. Кикиморы — существа непредсказуемые. И, Златогрив...

— Да?

— Если она предложит вам чай — соглашайтесь. Я слышал, у неё отличная мята. С болотным привкусом. Очень... аутентично.

Глеб кивнул, и группа двинулась дальше.

Коридор, словно услышав разговор, наконец смилостивился и вывел их к нужной лестнице. Ступени, ведущие в подвал западного крыла, были старыми, стёртыми, покрытыми мхом и светящимся лишайником. Магические светильники здесь почти не работали — то ли из-за сырости, то ли из-за того, что подвал был слишком далеко от магической сети Академии, то ли из-за того, что кикимора их «перенастроила под творческую атмосферу».

Глеб создал светящийся шар — небольшой, но яркий, который парил над его ладонью и освещал путь мягким, тёплым светом. Зоряна Искрова, как маг Огня, создала свой собственный шарик — он был ярче, но дымил и потрескивал, разбрасывая искры. Ведамир Рудов зажёг маленький огонёк на кончике своего самопишущего пера — аккуратный, ровный, идеально контролируемый. «Три Стихии» жались друг к другу, вполголоса обсуждая, что они скажут кикиморе, если она окажется страшной. Радим Громов шёл последним, с видом человека, который предпочёл бы быть где угодно, но только не здесь.

— Профессор, — тихо спросила Любава Полевая, прижимая к груди горшочек с Петровичем, — а кикимора... она какая? Ну, внешне. Я читала, что они страшные. С крючковатым носом. И косматые. И глаза у них горят в темноте.

— Я не знаю, — честно ответил Глеб. — Я никогда не видел кикимор. Но, судя по описанию Спиридона, эта — не страшная. Скорее... эксцентричная. В очках. С папкой для бумаг.

— С папкой? — переспросила Милана Озёрская. — У кикиморы — папка? Зачем ей папка?

— Для бизнес-планов, — мрачно предположил Радим с заднего ряда. — И для квитанций. Поверьте, я знаю, о чём говорю.

Студенты прыснули, но быстро замолчали — впереди показался вход в ту часть подвала, где обосновалась кикимора.

Их встретила занавеска.

Огромная, от пола до потолка, сплетённая из тонкой, серебристой паутины. Паутина переливалась в свете магических шаров, создавая причудливые узоры — то ли цветы, то ли звёзды, то ли что-то абстрактное, но очень красивое. Она была сплетена так искусно, что казалась живой — она чуть колыхалась, хотя сквозняка в подвале не было, и издавала тихий, мелодичный звон, словно тысячи крошечных колокольчиков.

Над занавеской, на куске бересты, висела надпись, выведенная аккуратным, почти каллиграфическим почерком (явно не кисточкой, а чем-то тонким — может быть, иглой или вязальным крючком):

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МИР ТВОРЧЕСТВА И САМОРЕАЛИЗАЦИИ

Креативное пространство «Паутинка»

Основательница и идейная вдохновительница — Кира

(бизнес-леди заброшенных локаций, коуч по творческому развитию, мастер макраме с трёхсотлетним стажем, сертифицированный специалист по арт-терапии)

Часы работы: круглосуточно (я всегда на связи с музой)

Вход: свободный, но с уважением к чужому творческому пространству

Запрещено: негатив, критика без конструктивных предложений, попытки «оптимизировать процессы», бюрократия, скептицизм, неверие в силу творчества

«Творчество — это не хобби. Это образ жизни». (с) Кира

Глеб прочитал надпись дважды. Студенты, заглядывая через его плечо, тоже читали и тихо перешёптывались.

— «Сертифицированный специалист по арт-терапии», — прошептала Ярина Ветрова. — Где кикимора могла получить сертификат?

— Может, заочно? — предположила Милана. — По паутине. Сейчас всё можно онлайн.

— «Неверие в силу творчества» запрещено, — хмыкнула Любава. — Петрович, ты веришь в силу творчества? — Горшочек в её руках чуть дрогнул, словно отвечая.

— Тише, — сказал Глеб. — Мы входим. Помните правила.

Он отодвинул занавеску. Паутина на ощупь оказалась неожиданно приятной — прохладной, шелковистой, чуть щекотной. Она легко раздвинулась, пропуская гостей, и тут же сомкнулась за их спинами, отрезая путь к отступлению.

Глеб шагнул внутрь и замер.

---

Помещение, которое раньше было обычным заброшенным подвалом — сырым, тёмным, заваленным старым хламом, — преобразилось до неузнаваемости.

Стены были увешаны гобеленами. Не старыми, пыльными, покрытыми плесенью, а новыми, яркими, сплетёнными из разноцветных нитей, лоскутков ткани и... паутины. Да, тонкая серебристая паутина была вплетена в каждый гобелен, придавая им лёгкое, мерцающее сияние. На гобеленах были изображены удивительные сцены: лесные пейзажи с диковинными растениями, ночное небо с незнакомыми созвездиями, абстрактные узоры, которые, если долго смотреть, начинали складываться в осмысленные картины. Один гобелен изображал, кажется, саму Академию — но не такую, какой она была сейчас, а какой-то... идеализированную, с башнями, увитыми цветами, и студентами, которые не бегали по коридорам, а чинно прогуливались с книгами.

В углу стояла прялка — старая, деревянная, с резными ножками в виде змей (или, может быть, драконов — в полумраке было трудно разобрать). Прялка тихо жужжала, хотя никто к ней не прикасался. Колесо вращалось само собой, с мерным, успокаивающим ритмом, и с него сходила тонкая, блестящая нить — не простая, а с вплетённой в неё паутиной. Нить наматывалась на веретено, которое тоже вращалось само.

Рядом с прялкой стояла корзина, полная клубков ниток всех цветов радуги. Красные, синие, зелёные, жёлтые, фиолетовые, оранжевые, голубые, розовые, бирюзовые, пурпурные... И отдельно, на почётном месте, лежал клубок чистой, серебристой паутины, которая светилась в полумраке, как лунный свет. Рядом с клубками лежали инструменты для макраме — деревянные дощечки с гвоздиками, крючки, иглы, ножницы с резными ручками.

На полу лежал ковёр, сплетённый из толстых нитей и лоскутков ткани. Он был пёстрым, ярким, уютным — настоящий островок тепла и цвета посреди каменного подвала. Ходить по нему босиком, наверное, было одно удовольствие. На ковре стоял низкий столик, явно ручной работы — грубо сколоченный, но любовно украшенный резьбой и вышивкой. На столике — глиняный чайник, расписанный цветами и травами, несколько чашек (тоже глиняных, каждая со своим уникальным узором), тарелка с чем-то, похожим на пряники, и вазочка с мёдом.

В другом углу стоял... мольберт? Да, самый настоящий мольберт с натянутым холстом. На холсте был начат рисунок — углём, кажется, — изображавший что-то абстрактное, но многообещающее. Рядом с мольбертом лежали кисти, краски (в горшочках, явно самодельных) и палитра.

На стенах, помимо гобеленов, висели полки с книгами. Глеб пригляделся — книги были старыми, в потёртых переплётах, с названиями вроде «Искусство узелкового плетения», «Макраме для начинающих», «Продвинутые техники ткачества», «Арт-терапия: исцеление творчеством», «Психология цвета», «Как найти свою музу и не потерять её».

И посреди всего этого великолепия, на подушке, сплетённой из разноцветных нитей и набитой, судя по всему, сушёными травами (пахло мятой и лавандой), сидела она.

Кикимора.

Глеб ожидал увидеть что-то страшное. Косматую старуху с крючковатым носом, злобными глазами, костлявыми руками и длинными, спутанными волосами, в которых застряли паутина и мусор. Именно так рисовали кикимор в детских книжках, именно так их описывали в учебниках (те немногие, что вообще о них упоминали).

Вместо этого перед ним сидела... женщина.

Невысокая, худощавая, с бледной, чуть зеленоватой кожей — единственное, что выдавало её болотное происхождение. Волосы — длинные, тёмные, с благородной проседью — были заплетены в сложную косу, в которую были вплетены разноцветные нити, маленькие бусины, крошечные колокольчики (они тихо звенели при движении) и, кажется, пара перьев. Коса была уложена вокруг головы, создавая подобие короны.

Глаза — большие, тёмные, с вертикальными зрачками — смотрели на гостей с любопытством и лёгкой настороженностью. В них читался ум, ирония и какая-то... древняя мудрость. Несмотря на всю свою «современность», Кира явно была существом с большим опытом.

Одежда на ней была странная, но стильная. Что-то среднее между традиционным сарафаном и современным деловым костюмом. Сшито из лоскутков разных тканей — бархата, шёлка, льна, шерсти, — но сшито так искусно, что это выглядело не как заплатки, а как продуманный дизайн. На груди красовалась брошь в виде паука, плетущего паутину — паук был сделан из тёмного металла, а паутина — из тончайшей серебряной проволоки. На поясе висела связка ключей — от чего, Глеб не мог даже предположить.

На носу у неё сидели очки — старомодные, в тонкой металлической оправе, с чуть затемнёнными стёклами. За стёклами поблёскивали глаза — умные, внимательные, оценивающие.

В руках она держала недошитое полотно и иглу с ниткой. Полотно было натянуто на пяльцы, и на нём уже проступал узор — что-то сложное, геометрическое, завораживающее.

При виде гостей Кира отложила работу, поправила очки и улыбнулась. Улыбка была широкой, открытой, обнажающей острые, чуть желтоватые зубы — но почему-то это не пугало, а казалось... милым. Как улыбка человека, который искренне рад гостям.

— О! — воскликнула она голосом, который оказался неожиданно приятным — мелодичным, с лёгкой хрипотцой, как у певицы, которая много пела у костра. — Гости! Наконец-то! Давно ко мне никто не заходил. Только этот ужасный домовой из столовой, который не понимает ценности творчества и отказывается выдавать муку для пряников.

Она всплеснула руками, и колокольчики в её косе зазвенели.

— Проходите, проходите! Располагайтесь! Чай? Пряники? Свежие, только сегодня испекла. С корицей, имбирём и капелькой болотной мяты. Очень способствует вдохновению и открывает творческие чакры. — Она указала на подушки, разбросанные по ковру. — Садитесь, не стесняйтесь. У меня давно не было такой большой компании. Я уже начала думать, что в этой Академии никто не ценит искусство.

Глеб, слегка ошеломлённый, шагнул вперёд и сел на одну из подушек. Она оказалась удивительно удобной — мягкой, но упругой, набитой чем-то, что приятно пахло травами.

— Добрый день, — сказал он. — Меня зовут Глеб Златогрив. Я преподаватель Академии, веду Духоведение и Комбинированную реальность. А это мои студенты.

Кира перевела взгляд на студентов и просияла ещё больше. Её глаза за стёклами очков буквально засветились.

— Студенты! — она снова всплеснула руками, и колокольчики зазвенели громче. — Чудесно! Молодые, творческие, открытые новому! Именно те, кто мне нужен! Именно те, кто способен оценить красоту макраме и целительную силу арт-терапии! Присаживайтесь, присаживайтесь все! Не стойте в дверях!

Студенты, переглядываясь, начали рассаживаться на подушках. Ведамир Рудов, как самый смелый (или самый любопытный), сел ближе всех к Кире и уже раскрыл блокнот, готовый записывать. Зоряна Искрова устроилась рядом, с интересом разглядывая прялку. «Три Стихии» сбились в кучку на одной большой подушке, прижавшись друг к другу. Любава поставила Петровича рядом с собой, и горшочек, кажется, тоже с любопытством «оглядывался». Радим Громов сел в углу, на самую дальнюю подушку, стараясь занимать как можно меньше места и не привлекать внимания. Вид у него был такой, словно он ожидал, что сейчас из-за гобелена выскочит банник с шайкой.

Кира разлила чай по чашкам. Чай был тёмным, ароматным, пахнущим травами, мёдом и чем-то неуловимо болотным — но не затхлым, а свежим, как запах лесного озера на рассвете. Она подвинула тарелку с пряниками — тёмными, блестящими, посыпанными сахарной пудрой, с вкраплениями цукатов и орехов.

— Угощайтесь, угощайтесь! — приговаривала она. — Пряники по моему собственному рецепту. Триста лет оттачивала. Сначала не получалось — то подгорят, то не пропекутся, то убегут (был такой случай, до сих пор стыдно). Но теперь — идеально. И рассказывайте. С чем пожаловали? Хотите записаться на мастер-класс по макраме? Или, может, интересуетесь ткачеством? У меня есть программа для начинающих и для продвинутых. Я также провожу сеансы арт-терапии для тех, кто потерял связь со своим внутренним творцом. И коуч-сессии по поиску призвания. Первая консультация — бесплатно. Вторая — за отзыв. Третья — за рекомендацию друзьям.

Глеб взял чашку, сделал глоток. Чай оказался на удивление вкусным — согревающим, с лёгкой горчинкой и долгим, сладковатым послевкусием. Он почувствовал, как напряжение, накопившееся за день, начинает отпускать. Это был не просто чай — это была магия. Мягкая, ненавязчивая, но действенная.

— Кира, — сказал он, отставляя чашку, — давайте поговорим откровенно.

Кира поправила очки и посмотрела на него внимательно. Её улыбка стала чуть менее широкой, но более... профессиональной. Она явно поняла, что разговор будет серьёзным.

— Я слушаю, профессор Златогрив.

— Вы заняли помещение в подвале Академии без согласования с администрацией, — начал Глеб. — Вы сплели занавеску из паутины, которая не пускает нежелательных посетителей. Вы требуете организовать для вас творческую мастерскую. И вы обидели Спиридона, назвав его «токсичным элементом системы».

Кира вздохнула и сняла очки. Её глаза, тёмные, с вертикальными зрачками, смотрели на Глеба с усталой мудростью.

— Профессор, — сказала она, — позвольте мне объяснить.

Она сделала глоток чая и начала говорить. Её голос стал тише, задумчивее.

— Я живу очень давно. Триста лет — это не шутка. Я сменила много мест. Болота, леса, заброшенные дома, чердаки, подвалы... Везде одно и то же. Люди и духи боятся меня. Считают, что я приношу вред. Что я путаю нитки, бью посуду, мешаю спать. Знаете, сколько раз меня выгоняли с криками «Убирайся, нечисть»? Не сосчитать.

Она горько усмехнулась.

— А я никогда никому не вредила. Ну, почти никогда. Один раз запутала нитки одной вредной хозяйке, которая обижала своего домового. Но она заслужила. А так — я просто... творю. Я пряду. Я плету. Я создаю красоту. Это моя суть. Кикиморы — они не злые. Они... творческие. Просто не все это понимают.

Она обвела рукой своё пространство.

— Когда я нашла этот подвал, он был ужасен. Сырой, тёмный, заваленный хламом. Никому не нужный. Я привела его в порядок. Своими руками. Без магии — ну, почти без магии. Я создала здесь место, где можно творить. Где можно отдохнуть от суеты. Где можно... быть собой.

Она посмотрела на Глеба.

— Я не хочу никому мешать. Я хочу быть полезной. Я могу научить студентов тому, чего не найдёшь в учебниках. Макраме — это не просто узелки. Это магия. Древняя, сильная, забытая. В каждом узле — сила. В каждом переплетении — заклинание. Правильно сплетённый узел может удерживать чары лучше любого кристалла. А арт-терапия... — она улыбнулась, — ...вы бы знали, сколько студентов приходят ко мне тайком. Просто посидеть, попить чай, помолчать. Потому что им тяжело. Потому что магия — это не только сила, но и ответственность. И иногда нужно просто... выдохнуть.

В помещении повисла тишина. Студенты слушали, затаив дыхание. Даже Радим Громов перестал жаться в углу и смотрел на Киру с неожиданным интересом.

Глеб задумался.

С одной стороны, у него было задание от ректора — «выселить или трудоустроить». Кира заняла помещение без спроса, и это было нарушением. С другой стороны... она не врала. Она действительно не хотела вредить. Она просто хотела быть полезной. И она могла быть полезной — её навыки, её знания, её подход могли пригодиться Академии.

Он вспомнил, как сам когда-то искал своё место. Как сомневался, правильно ли выбрал путь. Как хотел, чтобы кто-то просто... понял.

— Кира, — сказал он медленно, — я не могу обещать вам кружок макраме в подвале. Это нужно согласовывать с ректором, с деканами, с завхозом. Бюрократия, сами понимаете.

Кира помрачнела. Её плечи опустились, и она стала похожа на обиженного ребёнка.

— Но, — продолжил Глеб, — я могу предложить альтернативу.

Кира подняла голову. В её глазах зажглась надежда.

— На кафедре Зельеварения есть проблема с инвентарём, — сказал Глеб. — Котлы, колбы, реторты, банки с ингредиентами — всё это постоянно теряется, путается, оказывается не на своих местах. Лаборант Прохор Тихонович уже сорок семь лет пытается навести порядок, но студенты... вы понимаете.

Кира кивнула. Она понимала.

— Академии нужен ответственный за инвентарь на кафедре Зельеварения, — продолжал Глеб. — Кто-то, кто будет следить за порядком, учитывать банки, отмечать, что куда поставили. И, возможно, пугать опоздавших студентов, которые пытаются взять ингредиенты без спросу.

Он сделал паузу.

— Это не кружок макраме. Это работа. Но это — шанс. Шанс показать, что вы можете быть полезной. Что вы — не просто «кикимора болотная», а ценный член академического сообщества. И, если вы справитесь, возможно, в будущем мы вернёмся к вопросу о творческой мастерской. Официально. С согласованием. С расписанием.

Кира молчала. Её лицо выражало сложную внутреннюю борьбу — между мечтой о собственном творческом пространстве и реальностью, в которой нужно было с чего-то начинать. Её пальцы машинально теребили край салфетки.

Потом она улыбнулась — на этот раз не широко, а мягко, почти застенчиво.

— Ответственная за инвентарь, — повторила она. — На кафедре Зельеварения. Следить за порядком. Пугать опоздавших. Это... не совсем то, о чём я мечтала. Но это — начало. Это шанс. И я его приму.

Она встала, поправила очки, одёрнула свой удивительный наряд и протянула Глебу руку. Её рука была тонкой, с длинными пальцами, унизанными кольцами из нитей и бусин. Рукопожатие оказалось твёрдым и тёплым.

— Договорились, профессор Златогрив. Когда мне приступать?

— Завтра, — ответил Глеб. — Я предупрежу лаборанта Прохора Тихоновича. И декана Ведомира Целебного. Думаю, он будет... заинтригован.

Кира усмехнулась, и в её глазах блеснул огонёк.

— Заинтригован. Это хорошо. Интрига — это начало творческого процесса. А творческий процесс — это то, в чём я разбираюсь.

Она повернулась к студентам.

— А вы, молодые люди, заходите. В любое время. Чай, пряники, разговоры о творчестве. Я всегда рада гостям. И, возможно, кто-то из вас захочет научиться макраме. Не для зачёта. Для души.

Студенты закивали. Даже Радим Громов, кажется, заинтересовался — во всяком случае, он смотрел на клубки ниток с неожиданным любопытством.

— А теперь, — сказал Глеб, поднимаясь, — нам пора. Завтра у всех пары. А у Киры — первый рабочий день.

Кира проводила гостей до занавески. Паутина легко раздвинулась, пропуская их, и снова сомкнулась за спинами.

— До завтра, профессор, — сказала Кира. — И... спасибо. За то, что выслушали. За то, что не испугались. За то, что дали шанс.

— До завтра, Кира, — ответил Глеб. — И помните: порядок на кафедре — это тоже творчество. Просто... другое.

Кира улыбнулась и исчезла за занавеской.

---

На следующий день Глеб пришёл на кафедру Зельеварения пораньше, чтобы представить Киру коллективу.

Лаборант Прохор Тихонович, предупреждённый заранее (Глеб заглянул к нему вечером и всё объяснил), встретил новость о том, что у него будет помощница-кикимора, с философским спокойствием. За сорок семь лет работы в Академии он видел и не такое. Однажды, например, ему пришлось работать с призраком-лаборантом, который не мог брать предметы, но давал очень ценные советы по зельеварению (пока не растворился в один прекрасный день, сказав, что «его время пришло»). Другой раз он ассистировал профессору, который был оборотнем и раз в месяц превращался в волка — в такие дни занятия отменялись, а лаборанту приходилось запирать его в подсобке с миской сырого мяса.

— Кикимора, значит, — сказал Прохор Тихонович, почёсывая седую бороду. — Ну, пусть. Лишь бы порядок был. А то студенты вчера опять перепутали корень мандрагоры с корнем валерианы. Хорошо, что я вовремя заметил, а то уснули бы все прямо на лекции. Опять. Как в прошлом году. Только в прошлом году был корень сон-травы, а не валерианы, и студенты не уснули, а начали видеть вещие сны. Декан потом неделю разбирался, чей сон про затопление подвала был вещим, а чей — просто кошмаром.

Глеб пообещал, что Кира будет ответственной и аккуратной, и остался ждать её прихода.

Кира появилась ровно в девять утра. Она была пунктуальна — ещё одно качество, которое Глеб в ней оценил.

Она была одета в... рабочий костюм. Свой собственный, уникальный — что-то среднее между лабораторным халатом и традиционным сарафаном. Сшит из плотной, немаркой ткани тёмно-зелёного цвета (практично — пятна от зелий не так заметны). На груди — карман для инструментов, из которого торчали ручки, карандаши и, кажется, вязальный крючок. На поясе — связка ключей (тех самых, что висели у неё вчера, но теперь к ним добавились новые — видимо, от лабораторных шкафов). На носу — те же очки в тонкой оправе. В руках — небольшая прялка, портативная версия той, что стояла в подвале. Прялка тихо жужжала, и с неё сходила тонкая нить, наматываясь на маленькое веретено.

— Доброе утро, коллеги, — сказала Кира, оглядывая лабораторию профессиональным взглядом. — Где инвентарная книга?

Прохор Тихонович молча протянул ей толстую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте. Кира взяла её, открыла и начала изучать. Её пальцы пробегали по строкам, а губы беззвучно шевелились.

— Так, — бормотала она. — Котлы... Колбы... Реторты... Банки с ингредиентами... Всё учтено, но в беспорядке. Систематизация отсутствует. Категоризация хромает. Маркировка не унифицирована. Это мы исправим. Это мы приведём в состояние творческого порядка.

Она закрыла книгу и подошла к шкафу с ингредиентами. Открыла дверцу и замерла, разглядывая содержимое.

— Кошмар, — вынесла она вердикт. — Корень мандрагоры лежит рядом с ромашкой. Они несовместимы! Мандрагора подавляет успокаивающие свойства ромашки! И банки подписаны разными почерками! Где унификация?!

Она начала переставлять банки. Её движения были быстрыми, точными, почти ритмичными. Прялка жужжала в такт. Прохор Тихонович смотрел на это с выражением, которое можно было описать как «осторожный оптимизм, смешанный с лёгким ужасом».

Через полчаса шкаф было не узнать. Банки стояли ровными рядами, сгруппированные по категориям: коренья, травы, минералы, части магических существ (этично добытые). Каждая банка была снабжена новой этикеткой, написанной аккуратным каллиграфическим почерком Киры. На этикетках значилось не только название, но и дата поступления, срок годности (если применимо) и рекомендации по хранению.

— Так-то лучше, — удовлетворённо сказала Кира, отступая на шаг и любуясь своей работой. — Творческий порядок. Порядок, который вдохновляет.

В этот момент дверь лаборатории распахнулась, и внутрь ворвался студент. Первокурсник, растрёпанный, запыхавшийся, с безумными глазами. Его мантия была надета наизнанку (такое случалось с первокурсниками в первые недели учёбы — они ещё не привыкли к магической одежде), а волосы стояли дыбом, словно он только что пережил удар молнии.

— Простите! — выпалил он, не глядя по сторонам. — Я опоздал! Мне нужен корень валерианы! Для эссе по Травоведению! Срочно! Если я не сдам эссе сегодня, магесса Травница меня съест! В буквальном смысле! Она сказала: «Я вас съем, молодой человек, если вы не сдадите эссе вовремя»! И она не шутила! У неё глаза были... такие...

Он бросился к шкафу, не замечая Киру.

Кира медленно повернулась. Её прялка, до этого тихо жужжавшая, зажужжала громче. Студент замер на полпути, почувствовав что-то... странное. Какой-то звук. Ритмичный, монотонный, проникающий в самый мозг. Словно тысячи крошечных иголочек впивались в сознание.

Ж-ж-ж-ж. Ж-ж-ж-ж. Ж-ж-ж-ж.

Он медленно обернулся и увидел Киру.

Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него поверх очков. Прялка жужжала. Нить сходила с веретена и наматывалась на клубок, который становился всё больше и больше.

— Молодой человек, — произнесла Кира ледяным тоном, от которого даже у Глеба по спине пробежал холодок. — Вы опоздали. Это раз. Вы ворвались в лабораторию без стука. Это два. Вы пытаетесь взять ингредиент без записи в инвентарной книге и без разрешения лаборанта. Это три. Три нарушения за одно утро. Впечатляющий результат.

Студент побледнел. Его глаза стали круглыми, как плошки.

— Я... я только... Мне очень нужно... Магесса Травница...

— Магесса Травница, — перебила Кира, — поймёт. Когда вы объясните ей, что были задержаны ответственной за инвентарь для проведения воспитательной беседы. А теперь...

Она сделала шаг вперёд. Прялка зажужжала ещё громче. Студент попятился, упёрся спиной в стену и замер.

— Запись в инвентарной книге, — начала Кира загибать пальцы (на каждом пальце было по кольцу из нитей). — Подпись. Объяснительная записка на имя декана. И отработка — сегодня вечером, после лекций, вы поможете Прохору Тихоновичу перебрать сушёные травы. Без магии. Руками. Чтобы почувствовали разницу между ромашкой и пижмой. И между мятой и мелиссой. И между...

— Я всё понял! — взмолился студент. — Я больше не буду! Честное слово! Только не надо меня... э-э-э... гипнотизировать прялкой!

Кира остановилась. Прялка сбавила обороты.

— Хорошо, — сказала она. — На первый раз — предупреждение. Но запись в книге и подпись — обязательно. И отработка. И объяснительная. И...

— Я всё сделаю! — пообещал студент. — Всё-всё-всё! Только скажите, где книга!

Кира указала на стол, где лежала инвентарная книга. Студент бросился к ней, дрожащими руками записал свою фамилию, номер группы и причину обращения («срочно нужен корень валерианы для эссе, очень срочно, магесса Травница угрожает съесть»), расписался и повернулся к Кире.

— А... а корень? Можно?

Кира молча подошла к шкафу, взяла банку с корнем валерианы, отсыпала небольшое количество в бумажный пакетик и протянула студенту.

— Держите. И помните: порядок — это основа магии. Без порядка нет контроля. Без контроля нет силы. Без силы... магесса Травница вас съест. В переносном смысле. Надеюсь.

Студент схватил пакетик, пробормотал «спасибо» и вылетел из лаборатории быстрее, чем влетел.

В помещении повисла тишина. Прохор Тихонович смотрел на Киру с нескрываемым уважением. Глеб — с лёгкой усмешкой.

— Эффективно, — заметил он. — Очень эффективно. Что это было? Гипноз? Ментальное воздействие?

Кира поправила очки и вернулась к шкафу.

— Никакого гипноза, — ответила она. — Просто звук прялки. Древний кикиморский метод. Проверенный веками. Звук прялки действует на неорганизованных, хаотичных людей угнетающе. Их мысли путаются, они начинают нервничать, им хочется убежать или подчиниться. А на организованных, собранных людей — успокаивающе. Им приятно слушать этот ритм, он помогает сосредоточиться. Всё зависит от того, с каким намерением я кручу прялку. Сегодня я крутила с намерением «воспитать и упорядочить».

Она улыбнулась.

— По-моему, получилось неплохо.

Глеб кивнул. Он уже понял, что Кира — это не просто кикимора. Это... ценный кадр. Со своими странностями, со своим творческим подходом, но ценный.

— Думаю, мы сработаемся, — сказал он.

Кира улыбнулась шире.

— Я тоже так думаю, профессор.

---

Через неделю кафедру Зельеварения было не узнать.

Банки с ингредиентами стояли ровными рядами, сгруппированные по алфавиту, категориям и совместимости. Каждая банка была снабжена подробной этикеткой, написанной каллиграфическим почерком Киры. На этикетках значилось: название ингредиента, происхождение, дата поступления, срок годности, условия хранения, совместимость с другими ингредиентами и рекомендации по использованию. Прохор Тихонович, глядя на это великолепие, прослезился и сказал, что «за сорок семь лет работы такого порядка не видел, даже когда сам наводил».

Котлы были начищены до блеска. Колбы и реторты разложены по размерам и назначению. Даже тараканы, которые раньше чувствовали себя в лаборатории как дома, теперь ходили строем и, кажется, отчитывались перед Кирой о проделанной работе. По крайней мере, Прохор Тихонович клялся, что видел, как один таракан что-то «докладывал» Кире, шевеля усами, а она кивала и делала пометки в маленьком блокноте.

Студенты, заходя в лабораторию, невольно выпрямляли спины и говорили тише. Звук прялки, доносившийся из угла (Кира поставила там свою портативную прялку и крутила её в перерывах между работой), действовал на них магически. Кто-то успокаивался, кто-то, наоборот, начинал нервничать (обычно те, кто не сдал вовремя курсовую или пытался взять ингредиенты без спросу), но никто не оставался равнодушным.

Декан Ведомир Целебный, заглянув на кафедру с внеплановой проверкой (он делал это раз в неделю, обычно неожиданно, чтобы застать всех врасплох), долго стоял, оглядывая идеальный порядок. Его седая борода, обычно спокойно лежавшая на груди, чуть подрагивала — верный признак глубокой задумчивости.

— Кикимора, — произнёс он наконец. — Ответственная за инвентарь. Кто бы мог подумать.

Кира, услышав это, оторвалась от пересчёта банок с сушёными травами (она проводила еженедельную инвентаризацию и делала это с видимым удовольствием) и улыбнулась.

— Кикимора — да, — сказала она, поправляя очки. — Но не просто кикимора. Бизнес-леди заброшенных локаций. Коуч по творческому развитию. Мастер макраме с трёхсотлетним стажем. И теперь — хранительница порядка на кафедре Зельеварения.

Она сделала паузу и добавила:

— И, возможно, в будущем — руководитель кружка макраме. Официального. С расписанием. С согласованием.

Декан хмыкнул.

— Посмотрим, — сказал он. — Если порядок продержится до конца семестра... посмотрим.

Кира просияла. Она поняла, что это — почти обещание.

— Порядок продержится, — заверила она. — Творческий порядок — он устойчивее обычного. Потому что в его основе — не страх, а вдохновение.

Она вернулась к своей работе, и по лаборатории снова разнёсся успокаивающий, ритмичный звук прялки.

Ж-ж-ж-ж. Ж-ж-ж-ж. Ж-ж-ж-ж.

Глеб, сидя в своём кабинете и проверяя эссе, слышал этот звук сквозь стены и улыбался.

Ещё одна проблема решена. Ещё один дух нашёл своё место в Академии. Ещё один день прожит не зря.

Филимон, спавший на подоконнике, приоткрыл один глаз, посмотрел на хозяина и снова заснул. Ему было всё равно на кикимор, инвентарь и творческий порядок. Ему было важно только одно — чтобы его не трогали, когда он спит.

И, судя по умиротворённому выражению кошачьей морды, сегодня его не трогали.

А это уже было маленькой победой.

Глава 6. Огненный мальчик и закон Ома

Утро вторника в Высшей Академии Магии имени Световида начиналось с тумана. Не магического, как на лекциях Златогрива, а самого обычного, сентябрьского — густого, белёсого, пропитанного запахом прелой листвы и близких холодов. Туман окутывал башни Академии, скрадывал очертания Ведьминого бора на горизонте и создавал ощущение, что весь мир сжался до размеров университетского городка.

В доме Глеба Златогрива тумана не было — Митрич не пускал. Дворовой считал, что «сырость в доме — это непорядок, а порядок должен быть во всём, включая атмосферные явления на вверенной территории». Поэтому над особнячком Златогрива всегда сияло чистое небо (или, в крайнем случае, аккуратные облачка), а туман почтительно останавливался у забора, не смея пересечь границу.

Глеб проснулся от того, что Филимон, в кои-то веки, не спал на его груди, а сидел на подоконнике и напряжённо смотрел в окно. Кот был весь поджарый, собранный, словно готовился к прыжку. Его хвост нервно подрагивал, а уши стояли торчком.

— Что там? — сонно спросил Глеб, приподнимаясь на локте. — Мышь? Птица? Заговор?

Филимон не ответил, но его хвост задрожал ещё сильнее. Проследив за кошачьим взглядом, Глеб увидел на подоконнике с внешней стороны маленькую бабочку — кажется, капустницу. Бабочка сидела неподвижно, то ли греясь в первых лучах солнца, то ли просто наслаждаясь жизнью. Филимон смотрел на неё с такой интенсивностью, словно от поимки этой бабочки зависела судьба всего кошачьего рода.

— Филимон, — предостерёг Глеб, — если ты разобьёшь окно, Митрич будет недоволен. А недовольный Митрич — это испорченный завтрак. Ты готов пожертвовать творогом ради бабочки?

Кот дёрнул ухом, но даже не обернулся. Бабочка, словно почувствовав опасность, вспорхнула и улетела. Филимон проводил её долгим, полным сожаления взглядом, потом фыркнул и спрыгнул с подоконника, всем своим видом показывая: «Ничего интересного. Я просто сидел. Просто смотрел. Никакой бабочки не было».

— Конечно-конечно, — усмехнулся Глеб, вставая.

В ванной его, как всегда, встретило «честное зеркало». Оно показало Глебу его лицо — по-прежнему красивое, но с лёгкой тенью усталости под глазами (последствия ночных приключений с ректором, которые всё ещё давали о себе знать), и надпись:

Доброе утро, Глеб. Сегодня вторник. По гороскопу — день неожиданных открытий и электрических потрясений. Рекомендую надеть что-нибудь немаркое и не синтетическое. С уважением, ваше Зеркало.

— Электрических потрясений? — переспросил Глеб, намыливая лицо. — Что бы это могло значить?

Зеркало, как обычно, не ответило. Но его предупреждение Глебу не понравилось.

За завтраком Митрич, подавая творог с мёдом и свежие булки, был необычно разговорчив для духа, который обычно общался ворчанием и односложными фразами.

— Слышал, — сказал он, ставя на стол банку с ректорскими огурцами (Глеб уже привык начинать день с хрустящего огурчика — странная привычка, но вкусная), — ты сегодня техномагию ведёшь. У первого курса.

— Да, — кивнул Глеб, намазывая мёд на булку. — И у нас будет объединённое занятие. Декан Ветров попросил, чтобы третий курс поприсутствовал. Сказал, что им полезно вспомнить основы безопасности и заодно присмотреть за младшими. «Обмен опытом», «преемственность поколений», «профилактика катастроф». — Он вздохнул. — Боюсь, профилактика не поможет, а катастрофа всё равно случится.

— Это почему? — насторожился Митрич.

— Потому что на первом курсе учится Радим Громов. Который, как ты помнишь, пытался выписать баннику квитанцию и получил шайкой по голове. А на третьем курсе учится его старшая сестра.

Митрич замер с ложкой в руке.

— У Громова есть сестра?

— Радислава Громова, — кивнул Глеб. — Третий курс, факультет Огня. Очень... амбициозная. Как брат. Только, в отличие от брата, она ещё и талантливая. И, что ещё опаснее, она боготворит младшего брата. Считает его «гением, которого не понимают окружающие». Представляешь, что будет, если она увидит, как брат что-то испортит на занятии, или, упаси Световид, решит ему «помочь»?

Митрич медленно покачал головой.

— Я тебе так скажу, Златогрив. Это будет катастрофа. Семейная. Магическая. И, возможно, международная. У Громовых связи.

— Знаю, — мрачно ответил Глеб. — Поэтому сегодня я буду особенно бдителен.

Он доел завтрак, допил чай и направился к выходу. Филимон, который снова спал на подоконнике, лениво приоткрыл глаз, словно говоря: «Удачи. Она тебе понадобится».

---

Аудитория 307 была переполнена.

Обычно здесь помещалось человек тридцать. Сегодня, благодаря объединённому занятию, здесь набилось почти пятьдесят. Первый курс сидел на своих привычных местах — впереди, поближе к кафедре, как подобает прилежным новичкам. Третий курс, который добавили к занятию по просьбе декана Ветрова, занимал задние ряды, и оттуда доносился снисходительный гул — старшекурсники чувствовали себя экспертами и обсуждали всё, что видели, громким шёпотом.

Глеб стоял у кафедры и оглядывал аудиторию, пытаясь запомнить, кто где сидит и от кого можно ожидать неприятностей.

На первой парте, как всегда, сидел Радим Громов. Сегодня на нём был тёмно-серый костюм с серебряным отливом (видимо, в честь темы лекции — «техномагия», всё-таки), и он выглядел... подозрительно заинтересованным. Обычно Радим на лекциях либо скучал, либо пытался блеснуть «знаниями», либо (после случая с банником) тихо сидел и делал вид, что записывает. Но сегодня он слушал. Внимательно. С горящими глазами. Его пальцы барабанили по парте, а нога нервно дёргалась.

«Плохой знак», — подумал Глеб.

Чуть дальше, на стыке двух курсов, расположились трое влюблённых ведьм: Велислава Огнева, Мирослава Вьюжная и Яромила Дубравная. Сегодня они были особенно нарядны — видимо, совместное занятие воспринималось как «выход в свет». Рядом с Велиславой сидела её младшая сестра Зоряна Искрова, которая смотрела на Глеба с тем же обожанием, что и сестра. Тут же был Ведамир Рудов — отличник, гордость факультета Воздуха, с неизменным блокнотом и самопишущим пером.

А прямо за спиной Радима, на задней парте, сидела его старшая сестра — Радислава Громова. Третьекурсница. Высокая, с теми же тёмными волосами и острыми чертами лица, что и у брата. На ней был брючный костюм тёмно-бордового цвета, явно сшитый на заказ. Она смотрела на затылок Радима с таким выражением, словно он был не первокурсником, а как минимум членом Магического Совета. Глеб сталкивался с таким отношением раньше — когда Радислава узнала, что её брата «не поняли» в бане, она громогласно заявила, что «все просто завидуют его нестандартному мышлению». С тех пор Глеб её побаивался. Не как мага — как потенциальный источник проблем.

«Если он опозорится при сестре, — подумал Глеб, — это будет либо конец его самоуверенности, либо начало большой семейной драмы. Если же она решит ему “помочь”... в любом случае, мне нужно быть начеку».

Он откашлялся, и гул в аудитории стих.

— Доброе утро, — начал Глеб, прохаживаясь вдоль доски, на которой мелок уже выводил тему занятия: «Техномагия: взаимодействие магии и электричества. Основы безопасности». — Сегодня у нас необычное занятие. К первому курсу присоединился третий, чтобы вспомнить основы безопасности и посмотреть, как работают младшие товарищи. Я надеюсь, старшие товарищи покажут пример ответственности и дисциплины.

Он выразительно посмотрел на Радиславу. Та сделала вид, что не заметила.

— Техномагия, — продолжал Глеб, — это одно из самых молодых и самых... взрывоопасных направлений современной магии.

Он взмахнул рукой, и на доске появилась надпись:

Техномагия — это не смешивание. Это взаимодействие. Через посредника.

— Ей всего лет тридцать, — продолжал Глеб. — Для сравнения: боевой магии — несколько тысячелетий. Зельеварению — и того больше. Целительству — столько же, сколько существует человечество. А техномагия — ровесник первых компьютеров. И она до сих пор не до конца изучена, потому что каждое новое поколение техники приносит новые... сюрпризы.

— Профессор! — поднял руку какой-то первокурсник с факультета Земли. — А правда, что техномагию придумали в России?

— Правда, — кивнул Глеб. — Первые эксперименты по соединению магии и электричества провёл маг-универсал Вадим Искровой в 1990-х годах. Он же разработал первый преобразователь — артефакт, который позволяет запитывать магические приборы от электрической сети и наоборот. Патент номер 77432. Кстати, Вадим Искровой — родственник наших Огневых, — он кивнул в сторону Велиславы и Зоряны. Обе сестры одновременно выпрямились, и их волосы заискрились — у Велиславы золотыми, у Зоряны алыми искрами.

— Основной принцип техномагии, — Глеб снова указал на доску, — это посредничество. Электричество — не стихия. Оно не живое. У него нет воли, нет сознания, нет духа, с которым можно договориться, как с банником или домовым. Электричество — это поток заряженных частиц, который подчиняется строгим физическим законам. Законам Ома, Кирхгофа, Фарадея... Маглы открыли их задолго до того, как мы, маги, вообще задумались о возможности соединить магию и электричество.

— Маглы? — переспросил тот же первокурсник.

— Немаги, — пояснил Ведамир Рудов, не отрываясь от конспекта. — Термин из популярной литературы. Профессор шутит.

— Не совсем шучу, — сказал Глеб. — В мире техномагии мы многому учимся у немагов. Они создали электричество. Они создали компьютеры, интернет, вай-фай. Мы, маги, просто добавляем к этому магию. Но делать это нужно... аккуратно. Очень аккуратно.

Он подошёл к демонстрационному столу, на котором стоял преобразователь — прибор, похожий на гибрид старинного амулета и современного трансформатора.

— Это преобразователь магической энергии в электрическую и обратно. Разработан в 2015 году в лаборатории техномагии при Магическом Совете. С его помощью можно запитать магический светильник от розетки. Или, наоборот, подзарядить телефон от магического кристалла. Но — и это важно — преобразователь должен быть правильно настроен. Если перепутать фазу, если не учесть сопротивление сети, если подать слишком большой ток... — он сделал паузу, — ...произойдёт короткое замыкание. В лучшем случае.

— А в худшем? — спросила Зоряна Искрова, и её глаза горели любопытством.

— В худшем — пожар, блэкаут, магический выброс и вызов ректора среди ночи, — ответил Глеб. — А в самом худшем — всё вышеперечисленное одновременно плюс проклятие, которое заставит все приборы в радиусе ста метров показывать один и тот же мультфильм по кругу.

По аудитории пробежал смешок. Никто не понял, что Глеб говорит совершенно серьёзно.

— А теперь — внимание, — он подключил преобразователь к розетке и к магическому светильнику. — Следите за моими действиями. Первое: проверяем напряжение в сети. Второе: настраиваем преобразователь на нужную мощность. Третье: подключаем магический прибор. Четвёртое: активируем.

Светильник зажёгся ровным, мягким светом. По аудитории пробежал одобрительный гул.

— Как видите, всё работает. Магия и электричество могут сосуществовать, если соблюдать правила и использовать правильные инструменты. А теперь...

— Профессор! — рука Радима взметнулась вверх так резко, что его сестра Радислава на задней парте вздрогнула и тут же посмотрела на брата с гордостью. — У меня вопрос! Практического характера!

Глеб почувствовал, как внутри всё сжалось. Он слишком хорошо знал этот тон. Этот горящий взгляд. Эту самоуверенную улыбку. Так уже было перед визитом к баннику.

— Да, господин Громов? — осторожно спросил он.

— Профессор, вот вы говорили, что нельзя соединять магический поток с электрическим напрямую. А что, если... теоретически... использовать магический артефакт как усилитель сигнала? Ну, например, если вай-фай плохо ловит в общежитии, можно ли запитать роутер от огненного жезла? Чтобы сигнал стал... мощнее? Огонь — это же энергия. Вай-фай — это тоже энергия, только электромагнитная. Значит, они должны взаимодействовать! По закону сохранения энергии!

В аудитории повисла тишина. Ведамир Рудов поправил очки и что-то быстро записал в блокноте — вероятно, пометку «случай клинического непонимания основ техномагии». Велислава, Мирослава и Яромила переглянулись и синхронно вздохнули — как старшекурсницы, они уже знали репутацию Радима.

Радислава, напротив, смотрела на брата с нескрываемым восхищением. Её глаза сияли. «Вот! — казалось, говорил её взгляд. — Вот он, мой гениальный брат! Задаёт вопросы, до которых никто другой не додумался!»

Глеб медленно повернулся к Радиму. Мысленно досчитал до десяти. Вспомнил спящего Филимона. Не помогло.

— Господин Громов, — сказал он очень спокойно, — вы сейчас предложили запитать роутер от огненного жезла.

— Да! — подтвердил Радим. — У нас в общежитии вай-фай ужасный! На четвёртом этаже вообще не ловит! А мне нужно скачать материалы для учёбы! И фильмы! Для культурного развития! А если использовать огненный жезл как усилитель...

— Господин Громов, — перебил Глеб, — огненный жезл — это артефакт, который концентрирует магию Огня. Магия Огня — это живая, стихийная энергия. Электричество — это поток заряженных частиц, подчиняющийся физическим законам. Если вы соедините их напрямую, без преобразователя, без защиты, без учёта сопротивления сети, произойдёт короткое замыкание. Магия Огня и электричество несовместимы без посредника. Вы это понимаете?

— Но я читал, что в теории можно! — не сдавался Радим. — В книге «Основы техномагии» за авторством Вадима Искрового, глава четырнадцать, страница триста двадцать седьмая, есть схема подключения огненного артефакта к электрической сети через руну стабилизации! Я читал!

Ведамир Рудов, который действительно читал эту книгу (от корки до корки, с конспектом), поднял бровь.

— Господин Громов, — сказал он, не дожидаясь разрешения говорить, — на той же странице, абзацем ниже, написано: «Данная схема является экспериментальной и не рекомендуется к использованию без присутствия квалифицированного наставника и полного комплекта защитного оборудования». Вы читали этот абзац?

Радим смешался.

— Я... э-э-э... возможно, пропустил. Там было много текста. А схема была красивая.

По аудитории пробежал смешок. Радислава на задней парте нахмурилась и бросила на Ведамира испепеляющий взгляд — «Не смей унижать моего брата!». Ведамир этот взгляд проигнорировал.

— В теории, — твёрдо сказал Глеб, возвращая внимание аудитории к себе, — можно всё. Можно создать вечный двигатель. Можно превратить свинец в золото. Можно подружиться с банником, не получая шайкой по голове. На практике — всё это либо невозможно, либо требует такого уровня контроля, которого у вас, господин Громов, пока нет. Я настоятельно рекомендую вам не экспериментировать с техномагией без присмотра. И особенно — с огненным жезлом и вай-фаем. Это прямое нарушение Закона Ома для магов.

— Закона Ома для магов? — переспросила Радислава, и Глеб впервые за лекцию услышал её голос — звонкий, уверенный, с теми же нотками превосходства, что у брата.

— Да, — кивнул Глеб, глядя прямо на неё. — Это неофициальное название. Официально — «Правила безопасности при взаимодействии магии и электричества», утверждённые Магическим Советом в 2018 году. Параграф первый: «Не соединяй магический артефакт с электроприбором без преобразователя». Параграф второй: «Если очень хочется — см. параграф первый». Параграф третий: «Если всё равно соединил — готовься к последствиям».

Аудитория рассмеялась. Даже Радим не смог сдержать улыбку, хотя было видно, что он всё ещё обдумывает идею с огненным жезлом.

— Продолжим, — сказал Глеб. — Записывайте схему подключения преобразователя и основные правила безопасности. И запомните: техномагия — это не игрушка. Это серьёзное направление, которое требует знаний, дисциплины и уважения к законам физики. Даже если вы маг.

Мелок на доске ожил и начал выводить схему. Первый курс старательно записывал. Третий курс лениво делал вид, что записывает. Радим записывал активнее всех — и Глеб мог бы поклясться, что он рисует не схему преобразователя, а что-то другое.

Сидящая сзади Радислава тоже что-то чертила в своём блокноте, и её губы шевелились, словно она проговаривала про себя последовательность действий. Глеб заметил это, и в его душе зашевелилось нехорошее предчувствие.

«Надо будет проверить не только общежитие Радима. Надо будет проверить, что задумала его сестра», — подумал он.

---

После занятия, когда аудитория опустела, Глеб задержался у кафедры. К нему подошёл Ведамир Рудов — с блокнотом в руках и озабоченным выражением лица.

— Профессор, можно вопрос?

— Слушаю, Ведамир.

— Вы действительно думаете, что Громов попытается провернуть эту... эту авантюру с огненным жезлом?

Глеб вздохнул.

— Я знаю Громова уже месяц. За это время он пытался выписать баннику квитанцию и получил шайкой по голове. Он написал эссе, в котором утверждал, что «обладает достаточным контролем». Он только что на лекции спросил, можно ли запитать роутер от огненного жезла, и смотрел на меня с таким выражением, словно я просто не понимаю его гениальности. Да, Ведамир, я думаю, он попытается. А если у него есть старшая сестра, которая его боготворит и которая учится на два курса старше...

— То попытка будет не одна, а две, — закончил Ведамир.

— Именно. И вторая будет опаснее, потому что у Радиславы больше знаний. Хотя, судя по тому, как она смотрела на схему, её знания тоже... небезупречны.

Ведамир помолчал.

— Может, предупредить коменданта? Или ректора?

— Я предупрежу, — пообещал Глеб. — И коменданта, и ректора. Но... — он посмотрел на схему, которую Радим оставил на своей парте, — ...боюсь, это не поможет. Громов — из тех людей, которые учатся только на своих ошибках. И, возможно, на своих... травмах. А его сестра, кажется, из тех, кто готов эти ошибки организовать.

---

В коридоре, после лекции, Радима догнала Радислава. Она буквально сияла.

— Ты был великолепен, Радим! — говорила она, беря брата под руку. — Этот вопрос про огненный жезл! Это же гениально! Почему никто до этого не додумался?

Радим, который после лекции чувствовал себя слегка пристыжённым (всё-таки Ведамир публично указал на его ошибку), приосанился.

— Действительно, — сказал он. — Я много читал о техномагии. Знаешь, есть теория, что Огонь и электричество — это родственные энергии. И если найти правильный способ их соединить...

— То ты станешь первооткрывателем! — подхватила Радислава. — Как этот... как его... Искровой! Только круче! Потому что у тебя фамильный жезл с рубинами! А это увеличивает мощность как минимум на треть! Я читала в семейной книге артефактов!

— Профессор сказал, что нельзя без преобразователя, — засомневался Радим.

— Профессор просто осторожничает, — отмахнулась Радислава. — Он универсал, он привык всё усложнять. А мы Громовы. Мы можем найти простой и гениальный путь! Помнишь схему из книги? С руной стабилизации? Я на третьем курсе, я уже проходила руны! Я могу начертить её правильно! И защитный контур добавлю — у меня по рунам «отлично»!

— Правда? — глаза Радима загорелись. — Поможешь?

— Конечно! — Радислава сжала его локоть. — Сегодня вечером. В твоей комнате. Только нужно дождаться, пока комендант уйдёт на обход. Я принесу магический мел. И фольгу. Для антенны. Без фольги в таких экспериментах никуда.

— Отлично! — Радим просиял. — Мы сделаем это. Мы покажем всем, что Громовы — не просто «блатные студенты». Мы — новаторы.

Они разошлись по своим аудиториям — Радим на следующую пару, Радислава на семинар по боевой магии. И никто из них не заметил, что их разговор подслушал... кот.

Филимон, который каким-то образом пробрался в Академию и сейчас сидел на подоконнике в коридоре, вылизывал лапу и делал вид, что ему всё равно. Но его уши, направленные в сторону Громовых, говорили об обратном. Кот слышал каждое слово. И, будучи существом, пропитанным магией универсала, он понимал гораздо больше, чем можно было ожидать от обычного кота.

Когда Громовы разошлись, Филимон спрыгнул с подоконника и неторопливо направился в кабинет Златогрива. У него было что рассказать хозяину.

---

Глеб Златогрив сидел в своём кабинете и проверял эссе, когда свет моргнул.

Он поднял голову, посмотрел на магический светильник под потолком и нахмурился. Светильник моргнул ещё раз, потом часто-часто замигал, словно в припадке, и загорелся снова, но уже не ровным светом, а каким-то... мерцающим.

Филимон, спавший на подоконнике, вскочил. Его шерсть встала дыбом, хвост распушился, а глаза загорелись в темноте двумя жёлтыми огнями. Кот зашипел — низко, утробно, как никогда раньше.

— Что такое? — спросил Глеб. — Ты чувствуешь магический выброс?

Филимон не ответил. Он смотрел на дверь, словно ожидая, что оттуда сейчас появится что-то страшное.

В дверь забарабанили.

— Златогрив! Откройте! Это ректор!

Глеб открыл дверь и увидел Вениамина Мокреца. Ректор был в домашней мантии (снова!), в носках с осьминогами (опять!) и с чашкой чая в руке (чай расплескался и капал на пол). Его лицо выражало панику, смешанную с обречённостью.

— Блэкаут! — выпалил он. — В восточном крыле! В общежитии! Всё погасло! Даже магическая сеть барахлит! Я чувствую мощный магический выброс! Это Громов, да? Скажите, что это не Громов!

— Боюсь, это Громов, — ответил Глеб, накидывая мантию. — Я предупреждал. Я следил. Но он всё равно...

— Его отец меня съест! — простонал ректор. — Буквально! Метафорически! В любом смысле! Вы знаете, какие связи у советника Громова? Он дружит с председателем Магического Совета! Он играет в шахматы с министром магического образования! Он...

— Вениамин Елисеевич, — перебил Глеб, — давайте сначала разберёмся с блэкаутом. Потом будем думать о советнике. И, пожалуйста, наденьте ботинки. И нормальную мантию.

Ректор посмотрел на свои ноги.

— О! Носки с осьминогами! Я их искал! Жена будет рада!

— Потом, — отрезал Глеб. — Идёмте.

---

Поднимаясь по лестнице общежития, Глеб и ректор слышали крики.

— Свет погас!

— Вай-фай пропал!

— У меня телефон показывает «Машу и Медведя»! Я не могу выключить! Я пробовал перезагрузить — всё равно «Маша и Медведь»!

— Это проклятие! Магическое проклятие мультфильма!

— Почему именно эта серия?! Что за варенье такое?!

Глеб переглянулся с ректором.

— «Маша и Медведь»? — переспросил ректор. — Это что, какое-то древнее заклинание?

— Это мультфильм, — пояснил Глеб. — Очень популярен у детей дошкольного возраста. Кажется, до сих пор где-то крутят по телевизору. Но если он идёт по кругу на всех приборах — это не просто магический сбой. Это... вирус. Магический вирус. Который поражает электрические сети и заставляет их воспроизводить один и тот же... контент.

— Откуда вы знаете? — удивился ректор.

— Я читал об этом, — ответил Глеб. — Это редкий побочный эффект соединения магии Огня с электричеством без преобразователя. Огонь — стихия хаотичная, творческая. Электричество — структурированное, логичное. При их неправильном соединении возникает... конфликт. И этот конфликт выливается в нечто среднее между хаосом и структурой. В данном случае — в мультфильм про девочку и медведя. Могло быть и хуже.

— Хуже?! — воскликнул ректор. — Куда хуже?!

— Мог быть «Гарри Поттер», — мрачно сказал Глеб. — Или, что ещё хуже, портал в интернет без контроля. Представляете, если бы студенты получили доступ к немагическому интернету через магическую сеть? Это был бы коллапс. Информационный. Культурный. Магический.

Ректор побледнел. Он знал, что такое «интернет». Смутно, но знал. И перспектива его проникновения в Академию его ужасала.

Они добрались до четвёртого этажа. У двери комнаты номер сорок два стоял Борислав Каменный, мокрый с головы до ног (после починки трубы), но несгибаемый. При виде Глеба и ректора он кивнул.

— Златогрив. Ректор. Я так понимаю, вы к Громову.

— Что случилось? — спросил Глеб.

— Я был на третьем этаже, когда погас свет, — ответил Борислав. — Поднялся сюда — дверь заперта изнутри. Стучу — Громов не открывает. Говорит, что у него «всё под контролем» и «сейчас всё заработает». Но судя по искрам из-под двери, запаху горелого и тому факту, что мой телефон теперь показывает только «Машу и Медведя»... — он достал из кармана телефон, на экране которого действительно крутился мультфильм, — ...ничего у него не под контролем.

Глеб подошёл к двери и постучал.

— Господин Громов! Откройте! Это профессор Златогрив!

Из-за двери донёсся голос Радима — приглушённый, но узнаваемый:

— Всё в порядке, профессор! Небольшой... э-э-э... сбой! Я сейчас всё исправлю! Ещё минуточку!

Рядом послышался голос Радиславы:

— Радим, тут дымится! И искрит! И руна плавится!

— Я контролирую! — ответил Радим. — Почти. Частично. В некотором смысле.

— Немедленно откройте дверь! — приказал ректор.

— Минуточку! — донёсся ответ. — Тут проблема с... с заземлением! И с охлаждением! И вообще!

Глеб переглянулся с Бориславом. Комендант пожал плечами, отошёл на шаг и с силой ударил плечом в дверь. Дверь, запертая на магический замок (который, впрочем, уже не работал из-за блэкаута), распахнулась.

Внутри комнаты творился хаос.

Посередине, на полу, догорала руна стабилизации. Мел, которым она была начерчена, плавился, превращаясь в светящуюся жижу. Вокруг руны — остатки защитного контура, который искрил и дымился. Огненный жезл лежал на полу, всё ещё подключённый (каким-то образом) к роутеру. Жезл выбрасывал снопы искр — алых, золотых и синих, — которые разлетались по комнате и гасли, не долетая до стен. Роутер стоял рядом, его антенна, обмотанная фольгой, оплавилась и теперь напоминала сюрреалистический цветок. Лампочки на роутере хаотично мигали всеми цветами радуги, а изнутри доносился странный звук — не то вой, не то гудение, не то приглушённый голос, повторяющий: «Мишка, ты куда? Мишка, ты куда?»

Радим сидел на кровати, прижимая к груди ноутбук. Его лицо было перепачкано сажей, волосы стояли дыбом от статического электричества (и несколько прядей, кажется, дымились). Дорогой серый костюм был прожжён в трёх местах, а на рубашке расплывалось пятно от рассола — видимо, Радим пытался охладить оборудование, используя банку с огурцами (Глеб заметил открытую банку на столе и мысленно поставил галочку: «Узнать, откуда у Громова огурцы»).

Радислава стояла в углу, прижимаясь к стене. Её лицо было бледным, глаза — круглыми от ужаса. В руках она держала учебник по рунам, раскрытый на странице с «защитным» контуром.

— Я всё объясню! — выпалил Радим. — Это был научный эксперимент! Я хотел усилить вай-фай! Через огненный жезл! По книге! Там была схема!

Глеб подошёл к столу и взял книгу «Основы техномагии». Она была раскрыта на странице триста двадцать семь, глава четырнадцать — та самая экспериментальная схема. Глеб прочитал страницу, потом следующую, потом ту, на которой были предупреждения.

— Господин Громов, — сказал он, — вы пропустили страницу с предупреждениями. Полностью. Там написано: «Экспериментальная схема. Не использовать без присутствия квалифицированного наставника». Там написано: «Опасно для жизни и магического здоровья». Там написано: «При неправильном подключении возможен блэкаут, пожар и магический вирус». Вы всё это пропустили.

— Я подумал, что это формальность, — пробормотал Радим. — Как в договорах. Мелкий шрифт. Никто не читает.

— Это не мелкий шрифт, — сказал Глеб. — Это крупный шрифт. Жирный. С восклицательными знаками. И картинкой черепа с костями.

Радим замолчал.

Ректор, который всё это время стоял в дверях, схватившись за голову, наконец обрёл дар речи.

— Вы... вы устроили блэкаут, — произнёс он. — В восточном крыле. В общежитии. Вы вызвали магический вирус. Вы заставили все приборы показывать «Машу и Медведя». Вы чуть не спалили серверную. И всё это — чтобы скачать фильм?

— Это был не просто фильм, — тихо сказала Радислава, защищая брата. — Это был «Гарри Поттер». Расширенная версия. С удалёнными сценами. Их нигде не найти. Только через закрытый торрент.

В комнате повисла тишина. Глеб, ректор и Борислав переглянулись.

— «Гарри Поттер», — медленно повторил ректор. — Вы устроили магический коллапс, чтобы скачать фильм о маглах, которые играют в магов?

— Это классика! — возмутился Радим. — Все смотрели! Кроме меня! У меня были пробелы в культурном образовании!

— Пробелы в образовании, — повторил Глеб, и в его голосе прозвенела сталь. — Господин Громов, у вас пробелы не только в культурном образовании. У вас пробелы в знании правил безопасности. В знании основ техномагии. В знании закона Ома. Вы знаете закон Ома?

Радим замялся.

— Это... э-э-э... сила тока равна напряжению, делённому на сопротивление?

— Верно, — кивнул Глеб. — А какой ток был в вашей «экспериментальной» цепи?

Радим молчал.

— Вы не знаете, — сказал Глеб. — Вы не посчитали. Вы просто соединили магический артефакт, который генерирует энергию Огня (а Огонь — это десятки, если не сотни магических ватт), с роутером, который рассчитан на двенадцать вольт. Вы подали на него напряжение, превышающее допустимое в десятки раз. И вы удивлены, что случилось короткое замыкание?

— Я думал, руна стабилизации... — начал Радим.

— Руна стабилизации, — перебил Глеб, — стабилизирует только магическую составляющую. Но не электрическую. Вы соединили два принципиально разных типа энергии без преобразователя, без предохранителей, без понимания того, что вы делаете. Это всё равно что пытаться заправить самолёт водой, потому что «вода — это жидкость, а топливо — тоже жидкость, значит, они взаимозаменяемы».

— Ну, вода и топливо — это разные вещи, — попытался возразить Радим.

— Магия Огня и электричество — ТОЖЕ РАЗНЫЕ ВЕЩИ! — рявкнул Глеб, и это был первый раз, когда студенты видели его по-настоящему рассерженным.

В комнате снова повисла тишина. Даже искры от жезла, казалось, стали тише.

— Простите, профессор, — прошептал Радим. — Я... я правда думал, что справлюсь.

Глеб сделал глубокий вдох. Потом ещё один. Вспомнил курс «Стрессоустойчивости». Представил Филимона. Не помогло. Представил Филимона, гоняющегося за бабочкой. Помогло слегка. Представил ректора, который в одних носках с осьминогами ищет свой графин. Помогло окончательно.

— Ладно, — сказал он. — Сначала — восстановим сеть. Потом — поговорим о наказании. Ректор, организуйте эвакуацию студентов из восточного крыла, на всякий случай. Борислав, последите, чтобы господин Громов и его сестра никуда не ушли и ничего больше не натворили. И заберите у них жезл. И книгу. И фольгу. И всё, что может искрить, дымиться или взаимодействовать с электричеством.

— Я больше не буду! — хором сказали Радим и Радислава.

— Вы уже это говорили, — напомнил Глеб, и вышел из комнаты.

---

Подвал общежития был местом, куда студентам вход был строго запрещён. Здесь располагались технические помещения: котельная (магическая, работающая на кристаллах Огня — ирония судьбы, учитывая, что именно Огонь стал причиной сегодняшней катастрофы), насосная (для водоснабжения, под контролем магов Воды), электрощитовая и серверная — небольшое помещение, набитое оборудованием, которое обеспечивало работу вай-фая, магической сети и прочих благ цивилизации.

Когда Глеб спустился в подвал, его встретил запах гари и озона. Из-под двери серверной выбивались клубы дыма — синеватого, с проблесками искр, словно внутри танцевали крошечные молнии. Дверь была горячей на ощупь, и Глебу пришлось наложить на ладонь охлаждающее заклинание, прежде чем открыть её.

— Пожарная сигнализация не сработала? — спросил он у Борислава, который спустился следом (предварительно заперев Громовых в комнате и приставив к двери старосту этажа).

— Сработала, — ответил комендант. — Но она магическая. А магия сейчас... барахлит. Сигнализация орёт, но потушить ничего не может. Видите?

Он указал на стену, где висел магический огнетушитель — артефакт, который должен был автоматически тушить пожары. Огнетушитель пульсировал красным, но бездействовал.

— Магический вирус, — констатировал Глеб. — Он поражает не только электрические приборы, но и магические, если они завязаны на общую сеть. Нужно действовать вручную.

Он открыл дверь и вошёл в серверную.

Внутри творился хаос. Стойки с оборудованием искрили и дымились. Провода, опутанные магическими рунами (стандартная защита от скачков напряжения), плавились, и руны, вместо того чтобы защищать, наоборот, удерживали излишки энергии внутри сети, не давая им рассеяться. Центральный роутер — большой, чёрный, с кучей антенн, — пульсировал красным светом и издавал звук, похожий на предсмертный стон банши, смешанный с голосом, повторяющим: «Мишка, ты куда? Мишка, ты куда?»

На экране монитора, который чудом ещё работал (видимо, на каком-то автономном резерве), крутился мультфильм. «Маша и Медведь». Серия про варенье. По кругу.

— Проклятие, — пробормотал Глеб. — Не в буквальном смысле, но близко к тому.

Он подошёл к центральному роутеру и начал действовать.

Первым делом — диагностика. Глеб закрыл глаза и простёр руки над оборудованием, сканируя магическим чутьём состояние сети. Картина была... удручающей. Магия Огня, которую Радим направил через жезл, проникла в электрическую сеть и теперь циркулировала по ней, смешиваясь с электричеством и создавая хаотические всплески. Преобразователи на входе в серверную не справлялись — они были рассчитаны на обычные скачки напряжения, а не на прямое вторжение стихийной магии.

— Нужно разделить, — пробормотал Глеб. — Отделить магию от электричества. Как отделить Огонь от Воды в неудавшемся заклинании.

Он начал с Воды.

Тонкая водяная плёнка окутала наиболее горячие участки оборудования — стойки, провода, сам роутер. Вода не касалась электрических контактов (это привело бы к ещё большему короткому замыканию), а ложилась на корпуса, охлаждая их и не давая огню распространиться. Это требовало огромного контроля — магия Воды должна была быть одновременно и достаточно холодной, чтобы тушить, и достаточно изолированной, чтобы не проводить ток.

Вторым — Воздух. Лёгкий ветерок разогнал дым, позволяя видеть, что происходит. Заодно Воздух вытянул из серверной лишний кислород, лишая возможный пожар питания.

Третьим — Огонь. Парадоксально, но Огонь мог быть отличным поглотителем магической энергии, если его правильно контролировать. Глеб создал крошечные огненные шарики — каждый размером с булавочную головку, — и запустил их в сеть. Шарики начали поглощать излишки магии Огня, которые циркулировали в проводах, как губка впитывает воду. Они разбухали, становясь ярче, и Глебу приходилось постоянно гасить их, чтобы они сами не стали источником пожара.

Четвёртым — Земля. Заземление. Глеб создал тонкую каменную плёнку на полу, которая соединялась с фундаментом здания и отводила излишки электричества в землю — в прямом смысле. Камень был проводником определённого рода, и правильно зачарованный, он мог служить отличным магическим заземлителем.

И, наконец, пятым — лёд.

Глеб наложил заклинание холода на серверную. Не на оборудование — на воздух вокруг. Температура резко упала. Из его рта вырвалось облачко пара. Искры, плясавшие на проводах, начали гаснуть. Магическая энергия, которая бурлила в сети, замедлилась — холод замедлял хаотичное движение частиц, возвращая системе стабильность.

Глеб стоял посреди серверной, раскинув руки, и удерживал все пять стихий одновременно. Это было... сложно. Очень сложно. Капля пота скатилась по его лбу и тут же замёрзла, превратившись в крошечную льдинку. Мышцы дрожали от напряжения. Магический резерв таял с угрожающей скоростью.

«Я слишком стар для этого, — подумал он. — Мне тридцать два. Я должен сидеть в кабинете, пить чай и проверять эссе. А я стою в подвале, тушу пожар, восстанавливаю сеть и удерживаю пять стихий одновременно. За что мне это?»

Но руки не опускал.

— Давай, — прошептал он, обращаясь то ли к оборудованию, то ли к магии, то ли к самому себе. — Возвращайся в норму. Ты можешь. Ты сильнее, чем какой-то мультфильм.

Сеть дрогнула. Мигнула. И начала восстанавливаться.

Первым заработал монитор. Мультфильм «Маша и Медведь» исчез, сменившись нормальной заставкой с логотипом Академии. Потом зажглись лампочки на роутере — зелёные, ровные, спокойные. Потом, где-то наверху, в коридорах общежития, зажёгся свет.

Глеб выдохнул и опустил руки. Льдинка на лбу растаяла.

— Готово, — сказал он устало.

Борислав, стоявший в дверях, смотрел на него с нескрываемым уважением.

— Я видел много магов, — произнёс он медленно, и его голос прозвучал глухо, как падение камня в колодец. — Но чтобы вот так... пять стихий одновременно... Вы универсал высшей категории, Златогрив. Это видно.

Глеб устало улыбнулся.

— Спасибо. А теперь пойдёмте наверх. Нужно поговорить с господином Громовым и его сестрой. И, кажется, вызвать их отца.

---

Час спустя в кабинете ректора состоялся разговор.

Присутствовали: ректор, Глеб, Борислав, Радим и Радислава. Последние двое сидели на стульях посреди кабинета, опустив головы. Радим был перепачкан сажей, его костюм испорчен. Радислава была бледна и тиха — впервые за всё время. Её учебник по рунам лежал на столе ректора как вещественное доказательство.

— Итак, — начал ректор устало, — подведём итоги. Студент первого курса Громов Радим, проигнорировав все предупреждения, лекции и собственный печальный опыт с банником, предложил соединить огненный жезл с роутером. Студентка третьего курса Громова Радислава, которая должна была не помогать, а остановить брата, вместо этого возглавила эксперимент. Имея достаточно знаний, чтобы понимать безрассудство этой затеи, вы, Радислава, начертили руну с критической ошибкой, перепутав символы и превратив защитный контур в привлекающий. Результат: короткое замыкание, блэкаут, магический вирус и пожар в серверной.

— Я думала, что помогаю гению, — прошептала Радислава. — Брат говорил...

— Радим — первокурсник, — перебил ректор. — Его энтузиазм можно объяснить недостатком знаний. Но вы — третьекурсница. Вы проходили руны. Вы знали о безопасности. Вы, как старшая сестра, должны были проявить ответственность, а не поощрять безрассудство... Наказание. Студентка Громова, вы будете пересдавать зачёт по рунам. Полностью. С особым упором на символы «ограждения» и «привлечения». И вы лично извинитесь перед всеми студентами, которые пострадали от блэкаута. С объяснением, что именно вы, как старшекурсница, сделали неправильно.

— Теперь вы, господин Громов, — ректор повернулся к Радиму. — Вам предстоит отработка в серверной, эссе на пятнадцать листов о Законе Ома для магов и публичные извинения. Кроме того... я вызываю вашего отца, советника Громова.

Радим побледнел. Радислава, кажется, стала ещё бледнее.

— Только не отца! — взмолился Радим. — Он же... он лишит меня содержания! Он...

— Вам следовало подумать об этом до того, как вы устроили блэкаут, — отрезал ректор. — И вам, Радислава, тоже. Всё. Разговор окончен. Идите.

— Вам следовало подумать об этом до того, как вы устроили блэкаут, — отрезал ректор. — Всё. Разговор окончен. Идите.

Громовы, понурившись, вышли из кабинета. Когда дверь за ними закрылась, ректор повернулся к Глебу.

— Златогрив, — сказал он, — вы сегодня спасли Академию. Снова. Я распоряжусь о премии. И о выходном. Хотя бы одном.

— Спасибо, Вениамин Елисеевич, — ответил Глеб. — Но, боюсь, выходной мне не светит. У меня завтра лекция у первого курса. И, судя по тому, что первокурсница Громова теперь знает, как не надо делать, но всё ещё не знает, как надо... у меня много работы.

Ректор вздохнул.

— И всё-таки. Вы — лучший преподаватель в этой Академии, Златогрив. Знайте это.

Глеб улыбнулся.

— Я знаю. Но спасибо, что напомнили.

Он вышел из кабинета и направился домой. Ночь обещала быть спокойной. По крайней мере, он на это надеялся.

Глава 7. Практика в лесу: Шишига не пройдёт

Если вы думаете, что самое страшное в преподавательской работе — это ночные звонки ректора, студенты, которые пытаются соединить огненный жезл с роутером, и влюблённые ведьмы, устраивающие дуэли на маковых зёрнах, то вы глубоко заблуждаетесь.

Самое страшное — это выездная практика.

Потому что в Академии ты хотя бы находишься в контролируемой среде. Да, здесь есть духи, которые могут обидеться и запутать тебя в паутине. Да, есть студенты, которые могут устроить блэкаут, вызвать магический вирус «Маши и Медведя» и заставить весь этаж смотреть одну и ту же серию про варенье. Да, есть ректор, который может позвонить в два часа ночи из-за пропавшего графина и обнаружить, что он сам во сне засолил огурцы. Но здесь есть стены. Есть защитные руны. Есть коллеги, которые могут прийти на помощь (или хотя бы посочувствовать). Есть Спиридон с его бодрящим зельем и Кира с её успокаивающей прялкой.

А в лесу нет ничего. Только деревья. Духи. Студенты. И ты.

И вот, утром пятницы, Глеб Златогрив стоял во внутреннем дворе Академии, одетый в походную мантию, и думал о том, как он вообще согласился на это.

Походная мантия была особой — тёмно-зелёной, из плотной, непромокаемой ткани, с множеством карманов. В одном кармане лежали амулеты на все случаи жизни (защита от сглаза, от укусов, от дождя, от заблуждения, от нежданной любви — последний Глеб добавил после дуэли на маковых зёрнах). В другом — флаконы с зельями (противоядие от укусов змей, от ядовитых грибов, от сонной травы, от макового резонанса — на всякий случай). В третьем — сухой паёк, заботливо собранный Спиридоном (бутерброды с ветчиной, пирожки с капустой, яблоко и маленькая баночка мёда). В четвёртом — термос с чаем (мята, мелисса, зверобой — успокаивающий, но бодрящий). В пятом — блокнот и перо для записей. В шестом — складной нож (обычный, не магический — магические ножи в лесу могли повести себя непредсказуемо). В седьмом — компас, который показывал не на север, а на ближайшего духа (очень полезная вещь в Ведьмином бору). В восьмом — ещё один термос, с запасным чаем, потому что Спиридон сказал: «Чай — это не роскошь, а средство выживания».

Перед ним стояли двадцать пять первокурсников, среди которых был Ведамир Рудов, который вызвался помогать с практикой (и, по совместительству, записывать всё для своей будущей диссертации). Плюс Филимон, который каким-то образом увязался следом и теперь сидел на каменной скамье у фонтана, делая вид, что он просто гуляет сам по себе и совершенно не собирается идти в лес. Кот был в ошейнике — новом, красном, с крошечным амулетом, который Глеб повесил ему на случай, если Филимон решит всё-таки последовать за группой (кот имел привычку появляться в самых неожиданных местах).

Первокурсники были... возбуждены. Они прыгали, галдели, размахивали руками, проверяли рюкзаки и обсуждали, кого они встретят в Ведьмином бору. Большинство из них никогда не были в настоящем магическом лесу — только читали о нём в учебниках или слышали от старших товарищей. И теперь им предстояло увидеть всё своими глазами.

— А правда, что в Ведьмином бору живут единороги? — спросила одна студентка с косичками, прижимая к груди рюкзак с подношением (кажется, это были сушёные яблоки).

— Нет, — ответил Ведамир Рудов, не отрываясь от блокнота. — Единороги не живут в смешанных лесах. Им нужны девственные чащи. Ведьмины бор — смешанный лес. Здесь дубы, берёзы, ели. Для единорогов тут слишком... шумно.

— А леший? — спросил кто-то. — Он правда может запутать так, что три дня будешь кружить?

— Может, — подтвердил Ведамир. — Но только если его обидеть. Или прийти без подношения. Или с навигатором. — Он выразительно посмотрел на Миру Ветрову, которая стояла в стороне и что-то набирала в телефоне.

— А водяной? — подала голос Аглая Ручьёва, русалка-полукровка, которая чувствовала себя особенно неуютно вдали от воды. — Он... дружелюбный?

— Дядюшка Водяной из пруда за восточным крылом — вполне дружелюбный, — ответил Глеб, подходя к группе. — Если с ним поздороваться и предложить что-нибудь вкусное. А вот водяной из Чёрного омута — не очень. Но мы к Чёрному омуту не пойдём. Сегодня наш маршрут — до Большой поляны и обратно.

Он встал перед студентами, поправил мантию и откашлялся.

— Итак, — сказал он, и его голос, усиленный магией Воздуха, разнёсся по двору, перекрывая гул. — Минуту внимания.

Студенты затихли. Даже Филимон перестал вылизывать лапу и навострил уши.

— Сегодня у нас выездная практика по Духоведению. Мы отправляемся в Ведьмин бор. Наша задача — найти лешего Афанасия Боровича, поприветствовать его, получить его благословение на проход по лесу и вернуться обратно. Звучит просто. Но, как говорил мой преподаватель по Духоведению, «просто — не значит легко».

По рядам пробежал нервный смешок.

— Леший, с которым нам предстоит встретиться, — продолжал Глеб, — Афанасий Борович. Он старый, мудрый и в целом доброжелательный дух. Он присматривает за Ведьминым бором уже больше трёхсот лет и знает каждое дерево, каждый ручей, каждую тропинку, каждый муравейник и каждую белку. Если вы проявите уважение, он ответит тем же. Если проявите неуважение... — Глеб сделал паузу, — ...вы заблудитесь. Не сразу. Не навсегда. Но достаточно, чтобы пожалеть о своём поведении и трижды подумать, прежде чем снова совать в лес навигатор.

Он сделал паузу, давая студентам прочувствовать серьёзность момента.

— Правила поведения в лесу, — Глеб начал загибать пальцы. — Первое: поздороваться с лешим. Обязательно. И не просто «здрасьте», а по форме. «Здравствуй, Афанасий Борович, хозяин леса». С поклоном. С уважением в голосе. Леший чувствует фальшь за версту.

— А если я не знаю, как правильно кланяться? — спросил кто-то.

— Поклон — это просто наклон головы и корпуса, — пояснил Глеб. — Не нужно падать ниц. Леший не царь. Он — хозяин. А хозяину кланяются с достоинством, а не с раболепием.

— Второе: принести подношение. Что-нибудь лесное — грибы, ягоды, орехи, шишки. Или что-нибудь домашнее — хлеб, молоко, мёд, сыр. Леший ценит натуральные продукты. Магазинные чипсы и газировку он не оценит. В прошлом году один студент принёс банку энергетика — леший обиделся и заставил его три часа собирать рассыпанные шишки.

— А что подарили вы? — спросила Зоряна Искрова, и её глаза горели любопытством, - когда первый раз пошли знакомится с лешим?

— Козье молоко, — ответил Глеб, — От Спиридона. Свежее. Парное. С пенкой. Леший его обожает.

— Третье: не ломать ветки без нужды. Не рвать цветы без цели. Не топтать грибы. Не разорять муравейники. Не шуметь сверх меры. Лес — это дом лешего. А в гостях нужно вести себя прилично.

— Четвёртое: если встретите другого духа — водяного, полевика, кикимору, — поздоровайтесь и с ними. Духи общаются между собой. Если один дух расскажет другому, что вы были невежливы, ваша репутация в лесу будет испорчена. А с испорченной репутацией в лесу делать нечего.

— И пятое, самое главное, — Глеб обвёл студентов взглядом, — никаких навигаторов. Никаких телефонов. Никаких «умных» часов с GPS. Никаких дронов. Никаких попыток «оцифровать» лес. Лес — это не город. Здесь нет адресов и геолокаций. Духи не «прописаны в Яндекс Картах». Если вы пойдёте в лес с навигатором, вы не найдёте никого, кроме неприятностей. Лесные духи не любят технологии. Особенно те, что работают на батарейках и пищат.

По рядам пробежал шепоток. Кто-то достал телефон и начал проверять, есть ли в Ведьмином бору покрытие. Кто-то с сомнением смотрел на свой рюкзак, в котором, вероятно, лежал навигатор. Кто-то (Мира Ветрова) продолжала набирать что-то в телефоне, не обращая внимания на слова профессора.

— Все навигаторы, телефоны и прочие устройства оставляем здесь, — твёрдо сказал Глеб. — На время практики вы — маги, а не пользователи гаджетов. Доверьтесь своей интуиции. Своей магии. Своему чутью. Это и есть цель практики — научиться чувствовать лес, а не следовать за точкой на экране.

Он сделал паузу и посмотрел на Миру.

— Мирослава, это касается и вас.

Мира подняла голову. Она была одета в городской костюм — узкие брюки, стильная куртка с множеством молний, ботинки на толстой подошве (явно не для лесных прогулок). На плече висела сумка с ноутбуком. В руке — телефон последней модели, с большим экраном и тремя камерами.

— Профессор, — сказала она звонким, чётким голосом, — я уважаю ваш опыт. Но позвольте не согласиться. У меня есть навигатор с полными картами Ведьминого бора. Спутниковыми. Обновлёнными. С отметками мест обитания духов. Я могу найти лешего за пятнадцать минут, не полагаясь на «интуицию» и «чутьё». Это эффективнее, чем ходить кругами и спрашивать дорогу у деревьев.

В толпе кто-то ахнул. Сравнить «чутьё» с «хождением кругами» было... смело. Особенно перед профессором Златогривом, который славился своим умением чувствовать магию.

Глеб посмотрел на Миру долгим, изучающим взглядом. Он уже сталкивался с таким типом студентов — умные, образованные, технологически подкованные, но абсолютно не понимающие природу магии. Они думали, что магию можно «оцифровать», «оптимизировать», «загнать в алгоритм». И каждый раз жизнь доказывала им обратное.

— Мирослава, — сказал он спокойно, — я ценю ваш энтузиазм. И ваш... технологический подход. Но Ведьмин бор — не городской парк с указателями и вай-фаем. Это магическое пространство. Здесь технологии работают... непредсказуемо. Ваш навигатор может показать тропинку, которой не существует. Или не показать ту, что есть. Или привести вас прямиком в болото. Или, что ещё хуже, — он понизил голос, — обидеть лешего. А обиженный леший — это не просто «заблудились на часок». Это «заблудились на сутки, а потом вас нашли спящими в муравейнике». У меня был такой случай. Не спрашивайте.

— Я не боюсь, — ответила Мира, и её подбородок упрямо вздёрнулся. — Мой отец работает в отделе информатизации Магического Совета. Он лично тестировал этот навигатор. Он магически защищён. Никакой леший ему не помешает. И я докажу вам, профессор, что технологии могут быть полезнее «чутья». Спорим?

В толпе снова кто-то ахнул. Предложить пари профессору Златогриву было... беспрецедентно.

Глеб усмехнулся. Он вспомнил себя в её возрасте — такого же самоуверенного, готового спорить с кем угодно, доказывать свою правоту. Вспомнил, как сам когда-то пришёл к баннику с берёзовым веником и заявлением, что «дубовый веник — пережиток прошлого». Вспомнил сугроб за восточным крылом. Вспомнил, как долго отогревался.

— Хорошо, Мирослава, — сказал он. — Давайте проверим ваш подход. Вы пойдёте в лес с навигатором. Я пойду с остальными студентами, которые доверятся традиционным методам. Посмотрим, кто найдёт лешего первым. И, главное, кто вернётся обратно без приключений.

В глазах Миры блеснул азарт.

— Договорились, профессор. Только давайте добавим условие. Если я найду лешего первой и вернусь без проблем — вы разрешаете мне использовать навигатор на всех будущих практиках. И напишете рекомендацию в отдел информатизации о пользе технологий.

— А если проиграете? — спросил Глеб.

Мира замялась.

— Если я проиграю... я лично извинюсь перед лешим. И перед вами. И напишу эссе на тему «Почему навигатор не заменяет уважения к духам». На пятнадцать листов.

— Двадцать, — сказал Глеб.

— Двадцать, — согласилась Мира. — С диаграммами.

— С диаграммами, — кивнул Глеб. — Договорились.

Они ударили по рукам. В толпе студентов пробежал возбуждённый гул — такого на практиках ещё не было. Ведамир Рудов записал в блокноте: «Заключено пари между профессором Златогривом и студенткой Ветровой. Ставки: навигатор против интуиции. Исход неизвестен. Будет интересно».

Глеб повернулся к остальным студентам.

— Все готовы? Тогда выступаем. И помните: мы идём в гости к лешему. А в гости ходят с подарками и уважением. А не с навигатором и чувством превосходства.

Он развернулся и пошёл по тропинке, ведущей к Ведьминому бору. Студенты потянулись следом — кто-то с энтузиазмом, кто-то с опаской, кто-то с предвкушением приключений.

Мира Ветрова шла последней. Она держала в руке телефон и проверяла координаты. Навигатор показывал чёткий маршрут до «предполагаемого места обитания лешего». Спутники работали отлично. Сигнал был сильным.

Она улыбнулась.

«Профессор просто старомоден», — подумала она. — «Технологии — это будущее. И сегодня я это докажу».

Она не заметила, как Филимон, сидевший на скамейке, проводил её долгим, задумчивым взглядом. Кот, казалось, знал что-то, чего не знала она.

И, возможно, так и было.

---

Ведьмин бор начинался сразу за восточной границей Академии — там, где заканчивался ухоженный университетский парк и начиналась дикая, древняя чаща. Формально бор был частью магической территории университета, но на самом деле жил своей собственной, независимой жизнью. Академия могла сколько угодно ставить заборы, вешать таблички «Осторожно, дикие духи» и проводить лекции по безопасности, но лес подчинялся только одному закону — закону лешего.

Деревья здесь были старыми — некоторым по триста, четыреста, а то и пятьсот лет. Их стволы, покрытые толстой, морщинистой корой, были такими широкими, что даже втроём, взявшись за руки, их нельзя было обхватить. Корни, узловатые и мощные, уходили глубоко в землю, переплетаясь в сложную подземную сеть, о которой среди магов ходили легенды. Говорили, что по этим корням деревья общаются друг с другом, обмениваются информацией, предупреждают о чужаках и даже сплетничают о духах.

Мох покрывал стволы густым зелёным ковром, и в этом мху, если присмотреться, можно было разглядеть крошечные светящиеся точки — магические споры, которые активизировались с наступлением сумерек. Днём они просто делали воздух чуть более... волшебным. Ночью же весь лес сиял бы мягким, призрачным светом — зрелище, ради которого некоторые студенты рисковали нарушить комендантский час (и потом горько жалели, потому что ночью в лесу просыпались совсем другие духи).

Тропинка, ведущая в бор, была узкой, извилистой, усыпанной прошлогодними листьями, которые шуршали под ногами и пахли осенью, дождём и временем. Над тропинкой смыкались ветви, создавая зелёный свод, сквозь который пробивались солнечные лучи — золотые, косые, полные танцующих пылинок. Свет падал на землю причудливыми пятнами, и если долго смотреть на эти пятна, они начинали складываться в узоры, напоминающие то ли лица, то ли карты, то ли древние руны.

Воздух здесь был густым, влажным, пропитанным запахами прелой листвы, сырой земли, грибов и чего-то ещё — неуловимого, древнего, что заставляло сердце биться чуть быстрее, а мысли — течь чуть медленнее. Это был запах магии. Не той магии, что в Академии — упорядоченной, расфасованной по учебникам и заклинаниям, — а магии дикой, природной, не знающей правил.

Птицы пели где-то в вышине, но их песни были какими-то... странными. Не просто «чирик-чирик» или «ку-ку», а сложные мелодии, похожие на заклинания, которые меняли тональность в зависимости от того, кто их слушал. Глебу, например, казалось, что птицы поют о профессорской зарплате и о том, что «пора бы уже в отпуск». Студентам, вероятно, слышалось что-то другое.

Где-то вдалеке куковала кукушка — её голос разносился по лесу, отражаясь от стволов и создавая эхо, которое, казалось, жило собственной жизнью. Кукушка куковала неравномерно — то три раза подряд, то пять, то один, — и опытные маги знали, что по её кукованию можно предсказать погоду, удачу и даже экзаменационные оценки. Но для этого нужно было знать специальный код, который передавался только посвящённым.

— Сколько нам осталось до весны? — спросила Зоряна Искрова, прислушиваясь к кукушке.

— Это не про весну, — ответил Ведамир Рудов, не отрываясь от блокнота. — Это про экзамены. Три кукования — три экзамена. Пять — пять пересдач. Одно — одна попытка на всё.

— А если семь? — спросил кто-то.

— Семь — это уже не экзамены, — мрачно сказал Ведамир. — Это отчисление.

Студенты притихли и стали внимательнее слушать кукушку.

Глеб шёл впереди, и его присутствие действовало на лес успокаивающе. Деревья, которые обычно настороженно встречали чужаков, при виде Златогрива словно расслаблялись. Ветви переставали цепляться за одежду. Корни переставали подставлять подножки. Птицы пели громче и веселее. Даже мох, казалось, становился более пушистым.

— Профессор, — спросила Аглая Ручьёва, догоняя Глеба, — а почему лес вас... слушается?

— Не слушается, — поправил Глеб. — Признаёт. Я здесь бывал много раз. Ещё студентом, когда ходил на практику. Потом — преподавателем, когда водил студентов. Лес запоминает тех, кто приходит с уважением. И тех, кто приходит с навигатором.

Он бросил взгляд на Миру, которая шла позади, уткнувшись в телефон.

— Мирослава, как ваш навигатор?

— Отлично! — отозвалась Мира. — Сигнал стабильный. Спутники работают. До цели — восемьсот метров. Через десять минут будем на месте.

— Будем надеяться, — пробормотал Глеб.

Группа продвигалась вглубь леса, и с каждым шагом деревья становились выше, тени — гуще, а воздух — прохладнее и таинственнее. Студенты, которые сначала шли шумной гурьбой, теперь притихли и жались поближе друг к другу. Даже самые смелые чувствовали, что лес — это не парк. Это другой мир. Со своими законами. Со своими хозяевами.

На одной из полян, залитой солнцем, Глеб остановился.

— Привал, — объявил он. — Десять минут. Можете перекусить, попить воды, осмотреться. Только не отходите далеко от тропинки.

Студенты с облегчением расселись на траве, доставая из рюкзаков бутерброды и термосы. Зоряна Искрова разожгла крошечный костёр (под присмотром Глеба, который следил, чтобы пламя не перекинулось на лес). Аглая Ручьёва, заметив неподалёку маленький ручеёк, побежала к нему — её русалочья кровь требовала близости воды.

— Профессор, — подошёл к Глебу Ведамир Рудов, держа в руках раскрытый блокнот, — я заметил кое-что интересное.

— Что именно?

— Птицы, — Ведамир указал на ветку, где сидела небольшая пёстрая птичка. — Это славка-черноголовка. Но она поёт не так, как обычно. Её песня — это не просто трель. Это заклинание. Слабое, но заклинание. Если расшифровать ноты...

— Не нужно, — остановил его Глеб. — Птицы в Ведьмином бору поют то, что хотят. Если начать расшифровывать — можно узнать что-то, что не предназначено для человеческих ушей.

— Но...

— Ведамир, — Глеб положил руку на плечо студента, — я ценю твою любознательность. Но иногда лучше просто слушать. Не анализировать. Не записывать. Просто... слушать.

Ведамир вздохнул и закрыл блокнот. Это далось ему с трудом.

Мира тем временем сидела на поваленном дереве и сверялась с навигатором. Вокруг неё, на траве, лежали разложенные гаджеты: телефон, планшет, портативный аккумулятор, какие-то датчики, провода... Она напоминала полевого исследователя, который готовится к экспедиции в неизведанные земли.

— Мирослава, — окликнул её Глеб, — что вы делаете?

— Замеряю магический фон, — ответила Мира, не поднимая головы. — С помощью этого датчика. Он улавливает колебания магической энергии и накладывает их на карту. Смотрите. — Она показала Глебу планшет, на котором отображалась карта леса с цветными пятнами. — Красное — сильная магическая активность. Зелёное — слабая. Синее — нейтральная. Сейчас мы находимся в зоне слабой активности. Но по мере приближения к «точке лешего» активность растёт. Вот здесь, — она ткнула пальцем в красное пятно, — она максимальна. Значит, леший здесь.

Глеб посмотрел на планшет. Потом на лес вокруг. Потом на Миру.

— Вы знаете, что этот датчик разработан для городской среды? — спросил он. — Для измерения фона в лабораториях, в квартирах, в офисах. Но не в лесу. В лесу магический фон... нестабилен. Он меняется в зависимости от настроения духов, от погоды, от времени суток, от фазы луны, от того, как давно вы кормили кота...

— Данные объективны, — перебила Мира. — Датчик показывает то, что есть. А не то, что нам кажется.

Глеб вздохнул.

— Хорошо. Продолжайте. Но помните — вы в лесу. А лес не любит, когда его измеряют.

Мира не ответила. Она уже снова уткнулась в свои приборы.

После привала группа двинулась дальше. Тропинка становилась всё уже и извилистее, деревья — всё выше и темнее, а странные звуки из чащи — всё отчётливее. Где-то слева что-то ухнуло, справа — зашуршало, сверху — зашелестело. Студенты нервно озирались, но Глеб шёл спокойно, словно по городскому парку.

— Профессор, — спросила Зоряна, — а это правда, что в лесу живут... шишиги?

— Шишиги? — переспросил Глеб. — Откуда ты знаешь про шишиг?

— Бабушка рассказывала, — призналась Зоряна. — Говорила, что шишиги — это маленькие духи, которые живут в камышах и пугают путников. Они кричат «Шиш! Шиш!» и утаскивают в болото.

— Твоя бабушка была мудрой женщиной, — улыбнулся Глеб. — Шишиги действительно существуют. Но в этом лесу их нет. Шишиги живут в болотистых местах, у озёр и рек. А Ведьмин бор — это сухой лес. Здесь другие духи.

— Какие? — спросила Аглая.

— Леший — хозяин леса. Водяной — в ручьях и прудах. Полевик — на опушках. Кикимора — в дуплах старых деревьев. А ещё есть лесавки — маленькие духи, которые следят за порядком в подлеске. Если вы увидите, что ветки подметены, а грибы расставлены ровными рядами, знайте — это лесавки постарались.

— А они опасны? — спросил кто-то.

— Если их обидеть — да. Если уважать — нет. Как и все духи. — Глеб остановился и повернулся к группе. — Сейчас мы подойдём к развилке. Там я вас отпущу. Дальше вы идёте сами — искать лешего. Помните правила. Не теряйтесь. Не обижайте духов. И, главное...

Он посмотрел на Миру.

— ...не доверяйте слепо навигатору.

Мира улыбнулась своей самоуверенной улыбкой и похлопала по сумке с гаджетами.

— Не беспокойтесь, профессор. Мой навигатор меня не подведёт.

Глеб не ответил. Он просто пошёл дальше.

---

Развилка, о которой говорил Глеб, находилась на небольшой поляне, окружённой старыми берёзами. Берёзы здесь были особенные — их стволы были покрыты чёрными «глазками», которые, казалось, следили за каждым движением. На ветках сидели птицы — молчаливые, неподвижные, как статуи. В воздухе пахло грибами и чем-то сладким — не то земляникой, не то мёдом.

Тропинка разделялась на три. Левая уходила в тёмный ельник — туда, где солнечный свет почти не пробивался сквозь густые лапы елей. Правая вела к светлой берёзовой роще — там, наоборот, было слишком много солнца, и белые стволы берёз слепили глаза. Центральная тропинка уходила прямо — в самую чащу, смешанный лес, где дубы соседствовали с елями, а кусты орешника создавали живой лабиринт.

— Итак, — сказал Глеб, останавливаясь. — Мы на месте. Дальше вы идёте сами. Задача: найти лешего, поприветствовать, получить благословение и вернуться сюда через два часа. Я буду ждать вас здесь. Если кто-то не вернётся вовремя — я пойду искать.

— А как мы узнаем лешего? — спросила одна из студенток, нервно теребя край мантии.

— Лешего трудно не узнать, — улыбнулся Глеб. — Он выше любого из вас. У него борода из мха, которая светится в темноте. Глаза зелёные, с вертикальными зрачками. Голос — как шелест листьев. И он... любит поговорить. Если вы его найдёте, он, скорее всего, сам выйдет к вам. Особенно если у вас есть подношение. И особенно если вы не тычете в него навигатором.

— А как искать? — спросила Зоряна. — Просто идти и кричать «Афанасий Борович, вы где?»

— Можно и так, — ответил Глеб. — Но лучше — прислушиваться к лесу. Леший любит старые дубы. Любит поляны с цветами. Любит места, где много грибов. Идите туда, куда ведёт вас чутьё. Не думайте слишком много. Чувствуйте.

Студенты закивали и начали разбиваться на группы.

Зоряна, Аглая и ещё три девушки решили пойти направо — к берёзовой роще. Они рассудили, что светлое место безопаснее тёмного, и потом, в берёзовой роще наверняка водятся добрые духи.

Ведамир Рудов, как всегда, решил идти один. Он доверял только своему чутью, своему блокноту и своему аналитическому уму. Он выбрал центральную тропинку — в самую чащу.

Несколько парней с факультета Земли выбрали левую тропинку — в ельник. Они были крепкими, основательными, и темнота их не пугала (по крайней мере, так они говорили).

Мира Ветрова, сверившись с навигатором, уверенно направилась прямо — туда же, куда и Ведамир, но с другим настроем. Если Ведамир шёл, прислушиваясь к каждому звуку и записывая наблюдения, то Мира шла, глядя в экран и сверяясь с координатами.

— Мирослава, — окликнул её Глеб, — будьте осторожны. Центральная тропинка самая... капризная.

— Не беспокойтесь, профессор, — ответила Мира даже не обернувшись. — У меня всё под контролем.

Глеб проводил её взглядом и вздохнул.

— Леший, — прошептал он в пространство, обращаясь к невидимому собеседнику, — будь с ней помягче. Она просто молодая и глупая. Как все мы когда-то. Помнишь, как я пришёл к тебе с компасом, который показывал не на север, а на ближайший источник пива?

Где-то вдалеке, среди деревьев, послышался тихий, рокочущий смех. Леший услышал. И, кажется, вспомнил.

---

Мира Ветрова шла по лесу, уткнувшись в телефон.

Тропинка, которую показывал навигатор, была узкой, но хорошо заметной — по крайней мере, так казалось на экране. В реальности тропинка была едва различима: прошлогодние листья скрывали её под толстым слоем, ветки то и дело норовили хлестнуть по лицу, а корни — подставить подножку. Но Мира была упряма. Она верила данным. Верила координатам. Верила спутникам, которые висели где-то над головой, передавая сигнал сквозь листву.

— Шестьсот метров до цели, — произнесла она, глядя на экран. — Направление — северо-северо-восток. Время прибытия — одиннадцать минут.

Она не заметила, что деревья вокруг неё становились всё выше и темнее. Что птицы замолкли. Что воздух стал более густым и как будто... внимательным. Словно кто-то наблюдал за ней.

Она не заметила также, что её датчик магической активности начал показывать странные значения. Красные пятна на карте — зоны высокой магической активности — перемещались. Они не стояли на месте, как должны были бы согласно её теории. Они двигались. Словно избегали её. Или, наоборот, окружали.

— Странно, — пробормотала Мира, глядя на экран. — Датчик барахлит? Или магический фон действительно так быстро меняется?

Она не обратила внимания на то, что навигатор предложил ей свернуть с тропинки. Тропинка уходила направо — навигатор предлагал идти налево, через кусты. Мира, повинуясь логике «навигатор знает лучше», свернула в кусты.

Кусты были колючими. Очень колючими. Её городской костюм, сшитый из тонкой, немнущейся ткани, цеплялся за ветки. Её стильные ботинки скользили по влажной земле. Её сумка с ноутбуком била по боку.

Но Мира не сдавалась.

— Триста метров, — произнесла она, продираясь через заросли. — Ещё немного.

Навигатор пискнул и показал сообщение: «Вы прибыли в пункт назначения».

Мира остановилась и огляделась.

Она стояла на маленькой поляне, окружённой высокими елями. На земле рос мох — густой, пушистый, с крошечными белыми цветочками. В центре поляны стоял старый, корявый пень. На пне сидела... белка.

Белка держала в лапках орех и смотрела на Миру с выражением, которое можно было описать как «любопытство, смешанное с недоумением».

— Это не леший, — констатировала Мира. — Где леший? Навигатор, где леший?!

Она потрясла телефоном, но экран мигнул и показал новое сообщение: «Местоположение лешего изменено. Обновление координат... Новые координаты: 55.67890, 37.54321. Расстояние — 1.2 км. Время прибытия — 25 минут».

— Что значит «изменено»?! — возмутилась Мира. — Леший не может менять местоположение! Он же не... не...

Она осеклась. Леший — дух. Дух может быть где угодно в своём лесу. Он не привязан к одной точке, как ресторан или магазин. Он — хозяин всего бора. И если он не хочет, чтобы его нашли через навигатор, он просто переместится в другое место.

«Я идиотка, — подумала Мира. — Профессор был прав».

Но она не собиралась сдаваться.

— Хорошо, — сказала она вслух, обращаясь то ли к навигатору, то ли к лесу, то ли к самой себе. — Новые координаты. Пойдём по новому маршруту. Я всё равно тебя найду.

Она развернулась и пошла в сторону, указанную навигатором. Кусты снова сомкнулись за её спиной.

А белка на пне проводила её взглядом и, кажется, хихикнула.

---

Зоряна Искрова, Аглая Ручьёва и их спутницы шли по светлой берёзовой роще, наслаждаясь солнцем и пением птиц. Здесь было хорошо — светло, просторно, спокойно. Белые стволы берёз создавали ощущение чистоты и праздника. На ветках сидели птицы — не молчаливые, как на развилке, а весёлые, щебечущие.

— Здесь должен быть леший, — уверенно сказала Зоряна. — Я чувствую магию. Сильную. Природную.

— Ты чувствуешь или тебе кажется? — спросила Аглая.

— И то, и другое, — ответила Зоряна. — Но больше — чувствую. У меня от бабушки дар — чувствовать магию Огня. А леший — он как лесной огонь. Тёплый. Живой. Не обжигающий.

Они шли по тропинке, пока не вышли к небольшому ручью. Ручей был мелким, но быстрым, с прозрачной водой, в которой плавали маленькие серебристые рыбки. Над ручьём склонилась старая ива, чьи ветви касались воды.

У корней ивы сидел... дух.

Это был не леший. Это был маленький, коренастый человечек с кожей цвета дубовой коры, с бородой из мха и глазами, которые горели жёлтым светом. Он был одет в плащ из листьев, а на голове у него красовалась шляпа из бересты. В руках он держал удочку — длинную, изогнутую, с леской, сплетённой из паутины.

— Ой! — воскликнула Аглая. — Это же...

— Лесавка, — закончила за неё Зоряна. — Маленький дух. Следит за порядком в подлеске.

Лесавка поднял голову и уставился на студенток.

— Чего шумим? — спросил он скрипучим голосом. — Рыбу пугаете. У меня обед.

— Простите, — сказала Зоряна, кланяясь. — Мы не хотели вас беспокоить. Мы ищем лешего Афанасия Боровича. Вы не знаете, где он?

Лесавка хмыкнул.

— Знаю. Но просто так не скажу. У нас, духов, традиция: за информацию — подношение. Что у вас есть?

Зоряна порылась в рюкзаке и достала... огурец. Тот самый, из банки ректора. Откуда он у нее взялся, оставалось тайной.

— Вот, — сказала она. — Малосольный огурец. По ГОСТу. С байкальской водой.

Лесавка взял огурец, обнюхал, лизнул — и его лицо осветилось блаженством.

— Вкуснота! — воскликнул он. — С чесночком! С укропчиком! С байкальской водичкой! Где взяла?!

— Долгая история, — ответила Зоряна.

— Ладно, — сказал лесавка, надкусывая огурец. — За такое подношение — расскажу. Леший сегодня на Большой поляне. У него там... гостья. Одна студентка с навигатором. Он её немного... воспитывает. Заблудил слегка.

— С навигатором? — переспросила Аглая. — Это Мира! Мы должны ей помочь!

— Не спешите, — остановил их лесавка. — Леший её не обидит. Просто проучит. Чтобы знала, как в лес с навигатором ходить. Это традиция. Старая. Проверенная. — Он откусил ещё огурца и добавил: — Но если хотите на Большую поляну — идите вдоль ручья. Там увидите дуб с дуплом. У дуба спросите дорогу. Он подскажет.

— Дуб подскажет? — недоверчиво спросила одна из девушек.

— А ты думала, деревья не разговаривают? — усмехнулся лесавка. — Ещё как разговаривают. Просто не со всеми. С теми, кто с уважением и с огурцами, — разговаривают. С теми, кто с навигатором, — нет.

Девушки переглянулись и пошли вдоль ручья.

Тем временем, группа парней с факультета Земли шла по тёмному ельнику, стараясь не отставать друг от друга. Здесь было мрачно — солнечный свет почти не пробивался сквозь густые лапы елей, и царил вечный полумрак. Земля под ногами была покрыта толстым слоем хвои, пружинившей при каждом шаге. Пахло смолой, сыростью и чем-то древним, почти музейным.

— Ну и местечко, — пробормотал один из парней, рослый здоровяк по имени Добрыня. — Как в склепе.

— Не ной, — ответил его товарищ, Ждан. — Мы маги Земли. Нам темнота не страшна. Земля под ногами — она наша. Чувствуешь?

— Чувствую, — признал Добрыня. — Но всё равно неуютно.

Они шли ещё некоторое время, пока не наткнулись на... берлогу. Огромную, вырытую под корнями старой ели. Вход в берлогу был завешен мхом, но мох колыхался, словно внутри кто-то был.

— Медведь? — шёпотом спросил Ждан.

— В Ведьмином бору нет медведей, — так же шёпотом ответил Добрыня. — Леший их не пускает. Говорит, что медведи — это «перебор даже для магического леса».

— Тогда кто там?

Мох раздвинулся, и из берлоги высунулась голова. Зелёная. С длинными водорослями вместо волос. С выпученными глазами. С широким ртом, полным острых зубов.

— Водяной! — хором воскликнули парни.

— Водяной, водяной, — пробурчал дух, выбираясь наружу. — Дядюшка Водяной, если уважительно. А вы кто такие? Чего в ельник забрели? Здесь вам не ручей, здесь берлога. Моя. Личная.

— Простите, дядюшка Водяной, — сказал Добрыня, кланяясь. — Мы ищем лешего Афанасия Боровича. Заблудились немного.

Водяной хмыкнул.

— Заблудились, говорите? А подношение есть? За информацию о лешем?

Добрыня порылся в рюкзаке и достал... пряник. От Киры. С болотной мятой.

— Вот, — сказал он. — Пряник. От кикиморы. Свежий.

Водяной взял пряник, обнюхал, надкусил — и его лицо смягчилось.

— Ладно, — сказал он. — За пряник — расскажу. Леший на Большой поляне. Идите прямо, потом налево, потом опять прямо. Увидите дуб. Не тот, что с дуплом, а другой. Третий слева. У него спросите дорогу.

— А дуб ответит? — спросил Ждан.

— Если вежливо попросите — ответит. Если будете орать — промолчит. Деревья, они гордые.

Парни поблагодарили водяного и пошли искать дуб.

---

Через час блужданий Мира Ветрова была готова расплакаться.

Она шла по лесу уже целую вечность — так ей казалось. Навигатор перестраивал маршрут пять раз. Каждый раз — новые координаты, новое расстояние, новое время прибытия. Каждый раз она послушно шла туда, куда указывал экран, и каждый раз приходила не туда. То на поляну с пнём и белкой (та же белка! Она была уверена, что та же!), то к ручью с ивой (который она уже проходила, только с другой стороны), то к огромному валуну, покрытому мхом (которого на карте вообще не было).

Телефон показывал сообщение: «Нет сигнала. Попробуйте позже». И тут же — «Обновление координат». И снова — «Нет сигнала». И снова — «Обновление координат». Навигатор словно сошёл с ума.

Компас, который Мира достала как запасной вариант, показывал то на север, то на юг, то на запад, то на восток, то вообще на «здесь и сейчас» (такого направления Мира не знала).

Датчик магической активности показывал максимальные значения везде — словно весь лес был одной большой красной зоной.

Планшет разрядился. Портативный аккумулятор — тоже (хотя Мира была уверена, что заряжала его вчера).

А потом начался дождь.

Не сильный — мелкий, моросящий, пронизывающий. Он шуршал по листьям, стекал по стволам, капал за шиворот. Мира, одетая в городскую куртку (стильную, но не непромокаемую), быстро промокла. Её волосы, уложенные в высокий хвост, обвисли. Сумка с ноутбуком намокла. Настроение упало до нуля.

Она села на поваленное дерево и закрыла лицо руками.

«Я проиграла, — подумала она. — Профессор был прав. Навигатор не работает. Технологии бессильны. Я — городская дура, которая думала, что может оцифровать лес».

Где-то вдалеке раздался смех — тихий, рокочущий, словно гром вдалеке.

Мира подняла голову.

Перед ней, словно возникнув из воздуха, стоял леший.

Он был именно таким, как описывал профессор Златогрив: высоким — метра два с половиной, не меньше, — с бородой из мха, которая свисала почти до пояса и мягко светилась в полумраке. Его кожа была похожа на кору старого дуба — грубая, морщинистая, но живая. Глаза — зелёные, с вертикальными зрачками — смотрели на Миру с насмешкой и любопытством. Одет он был в плащ из листьев и мха, который при движении шелестел, а на голове у него красовалась... шапка-ушанка. Старая, потёртая, с выцветшим мехом, но явно любимая. На ногах — лапти, сплетённые из лыка и украшенные светящимися грибами.

В одной руке леший держал посох — длинную, изогнутую палку, на верхушке которой рос самый настоящий гриб, светящийся мягким голубым светом. В другой руке он держал... смартфон. Мирин смартфон. Тот самый, который она, кажется, оставила в рюкзаке. Или не оставила.

— Вы... вы... — Мира запнулась. — Откуда у вас мой телефон?!

— Ты его потеряла, — спокойно ответил леший, вертя смартфон в руках. — На второй развилке. Когда навигатор предложил тебе идти через болото. Ты пошла, а телефон выпал. Я подобрал. Интересная штука. Блестящая. Но бесполезная.

— Это не бесполезная! — возмутилась Мира. — Это... это... — она осеклась. Бесполезная — да. В лесу — бесполезная.

Леший протянул ей телефон. Мира взяла его, но экран не загорался — разрядился полностью.

— Ты пришла в лес с навигатором, — произнёс леший, и его голос прозвучал как шелест листьев под ветром — тихий, но проникающий в самую душу. — Ты думала, что координаты заменят уважение. Что спутники заменят чутьё. Что технологии заменят магию. Ты думала, что я — это точка на карте. «55.12345, 37.67890». Леший. Достопримечательность. Как памятник.

Мира опустила голову.

— Я была неправа, — тихо сказала она. — Я думала... я думала, что технологии умнее. Что мой отец... что навигатор...

— Твой отец, — перебил леший, — хороший человек. Я его помню. Он приходил сюда лет двадцать назад. Тоже с навигатором. Тоже заблудился. Тоже сидел на этом самом бревне и плакал.

Мира подняла голову.

— Отец? Заблудился? Он никогда не рассказывал...

— Конечно, не рассказывал, — усмехнулся леший. — Кому приятно признаваться, что тебя проучил старый дух? Но он понял урок. И больше в лес с навигатором не ходил. А ты, я смотрю, решила повторить его ошибку. Яблоко от яблони, как говорится.

Мира всхлипнула.

— Я просто хотела доказать... что я умная. Что технологии работают. Что я не просто «дочка чиновника», а...

— А кто сказал, что ты просто дочка чиновника? — спросил леший. — Ты — маг. Факультет Воздуха. С сильным потенциалом. Я чувствую. Но потенциал без мудрости — это ветер без направления. Дует, шумит, а толку нет.

Он протянул руку и положил свою широкую, покрытую мхом ладонь на плечо Миры. От его прикосновения повеяло теплом, покоем, запахом прелой листвы и вековой мудростью.

— Не плачь, — сказал он. — Я не злой. Я просто старый. И не люблю, когда в лес приходят с... этим. — Он кивнул на телефон. — Лес — это не технология. Это жизнь. Его нельзя оцифровать. Его можно только чувствовать. Понимаешь?

Мира кивнула, утирая слёзы.

— Понимаю. Теперь понимаю.

— Вот и славно, — леший убрал руку. — А теперь идём. Твой профессор, Златогрив, наверное, волнуется. И у него для меня подарок. Козье молоко. Я чую.

---

Когда Глеб добрался до Большой поляны (следуя за своим чутьём, а не за навигатором), он увидел живописную картину.

В центре поляны, под старым дубом, на массивном кресле, сплетённом из корней и веток, сидел леший Афанасий Борович. Рядом с ним, на поваленном бревне, сидела Мира Ветрова — промокшая, взъерошенная, но спокойная. Она пила чай из глиняной кружки. Леший, судя по всему, угостил её — на столе (грубо сколоченном, но любовно украшенном резьбой) стоял глиняный чайник, расписанный цветами, и тарелка с пряниками.

Увидев Глеба, леший улыбнулся — широко, обнажая крепкие, чуть желтоватые зубы.

— Златогрив! — проскрипел он. — Давненько ты ко мне не заглядывал. Всё студенты, студенты... А обо мне, старом, забыл.

— Здравствуй, Афанасий Борович, — ответил Глеб с лёгким поклоном. — Не забыл. Просто дел много. Студенты не дают скучать. То маки взрываются, то блэкаут устраивают, то навигаторы в лес тащат.

— Знаю, слышал, — кивнул леший. — У меня везде глаза. И уши. — Он кивнул на деревья вокруг. — Мне птицы докладывают. И белки. И даже лесавки, хотя они обычно сплетничают.

Глеб подошёл ближе и поклонился ещё раз — уже глубже, с уважением.

— Я пришёл извиниться за студентку, — сказал он. — Мирослава — умная девушка. Просто... слишком доверяет технологиям. Я надеялся, что лес её научит.

— Научил, — подтвердил леший. — Она поняла. Правда, Мирослава?

Мира кивнула.

— Да, Афанасий Борович. Я поняла. Навигатор не заменяет уважения. И... я больше никогда не пойду в лес с телефоном. Честное слово.

— С телефоном — можно, — поправил леший. — Чтобы фотографировать. В лесу красиво. Но не с навигатором. И не с датчиком магической активности. И не с дроном (был у меня один случай — до сих пор дрон на дубе висит, птицы в нём гнездо свили).

Глеб улыбнулся и достал из рюкзака глиняную бутылку.

— У меня подношение, Афанасий Борович. Козье молоко. От Спиридона. Свежее. Парное. С пенкой.

Леший просиял. Он взял бутылку, открыл (пробка вылетела с хлопком), понюхал и зажмурился от удовольствия.

— Козье молоко, — произнёс он почти благоговейно. — Настоящее. Не порошковое. Не магазинное. С пенкой. — Он отхлебнул глоток. — Вкуснота.. И где же Спиридон взял молоко?

— У Киры, кикимора с кафедры Зельеварения, держит козу в подвале, — ответил Глеб. — Говорит, для творчества нужно натуральное. Молоко, шерсть, компания. Коза, кстати, даёт отличное молоко. С магическим эффектом — после него узлы для макраме вяжутся ровнее.

— Передай Кире моё уважение, — сказал леший, делая ещё глоток. — И спроси, не продаст ли она мне козу. А то у меня в лесу скотины нет. Скучно.

— Спрошу, — пообещал Глеб. — Но не уверен, что она согласится. Кира к козе привязана. Говорит, что коза — её муза.

— Жаль, — вздохнул леший. — Ну, ладно. За подношение — спасибо. За студентку — не беспокойся. Она поняла. Но... — он посмотрел на Миру, — уговор помнишь?

Мира кивнула.

— Помню. Я вернусь через неделю. Без навигатора. С подношением. И пройду от опушки до Большой поляны сама. Своими ногами. Своим чутьём. Без технологий.

— Вот и славно, — леший допил молоко, вытер рот рукавом и поднялся. — А теперь — ступайте. Студенты твои, Златогрив, уже собрались на развилке. Волнуются. Особенно та, с огненными косичками. Говорит, что «если с профессором что-то случилось, я сожгу этот лес дотла». Ты бы успокоил её.

Глеб усмехнулся и поклонился лешему.

— Спасибо, Афанасий Борович. За науку. За терпение.

— Тебе спасибо, — ответил леший. — За подношение. За уважение. И за то, что не забываешь старых духов. Заходи сам. Без студентов. Посидим, поговорим. О старых временах. О твоей бабушке. О лесе. О жизни.

— Зайду, — пообещал Глеб. — Как только разгребу дела. И как только научу студентов не носить в лес навигаторы.

Леший кивнул и начал медленно отступать в чащу. Его фигура словно растворялась среди деревьев, становясь всё более прозрачной, и вскоре только посох с грибом ещё некоторое время светился в полумраке. А потом и он погас.

Глеб повернулся к Мире.

— Ну что, Мирослава, идёмте. Группа ждёт.

— Профессор, — тихо сказала Мира, когда они шли по тропинке, — спасибо. За молоко. За то, что не бросили. За то, что дали мне возможность понять самой.

— Вы поняли? — спросил Глеб.

— Поняла, — кивнула Мира. — Лес нельзя измерить датчиками. Его можно только чувствовать. И... вы знаете, я впервые за долгое время чувствовала что-то. Не анализировала. Не записывала. Просто... чувствовала. Было страшно. Но хорошо.

— Это и есть магия, — сказал Глеб. — Не та, что в учебниках. А та, что вокруг нас. В лесу. В поле. В ручьях. В деревьях. Вы сделали первый шаг. Теперь главное — не останавливаться.

Мира кивнула.

— Я не остановлюсь. И завтра же начну писать эссе. Двадцать листов. С диаграммами.

Глеб усмехнулся.

— Жду с нетерпением.

---

Когда Глеб и Мира вышли к развилке, их уже ждали. Студенты собрались на поляне — кто-то сидел на траве, кто-то стоял, кто-то ходил кругами. При виде профессора все оживились.

— Профессор! — воскликнула Зоряна, бросаясь к Глебу. — Вы живы! Целы! Мы так волновались! Я уже хотела идти вас искать и случайно подожгла мох! Но Ведамир меня остановил!

— Спасибо, Зоряна, — сказал Глеб. — Я в порядке. Мирослава тоже. Мы просто... задержались. Разговаривали с лешим.

— Вы нашли его? — спросила Аглая.

— Мы нашли друг друга, — ответил Глеб. — Это было... взаимно. А теперь — все сюда. Подведём итоги.

Студенты собрались вокруг него.

— Сегодня вы все прошли важный урок, — начал Глеб. — Вы научились чувствовать лес. Доверять своему чутью. Уважать духов. Некоторые из вас, — он посмотрел на Зоряну и Аглаю, — проявили смекалку и нашли лешего через лесавку. Некоторые, — он посмотрел на парней с факультета Земли, — преодолели страх темноты и познакомились с водяным. А некоторые, — он посмотрел на Миру, — усвоили, что навигатор в лесу бесполезен, и получили этот урок напрямую от лешего, что дорогого стоит.

Мира покраснела, но улыбнулась.

— Практика окончена, — объявил Глеб. — Возвращаемся в Академию. Завтра — эссе. От каждого. Тема: «Чему меня научил Ведьмин бор». Объём — три листа. С примерами. С диаграммами — по желанию.

Студенты застонали, но не сильно — они всё ещё были под впечатлением от леса.

Глеб развернулся и пошёл по тропинке в сторону Академии. Студенты потянулись следом — уставшие, но довольные. Кто-то обсуждал встречу с лесавкой, кто-то — пряники Киры, которые понравились водяному, кто-то — пари, которое Мира проиграла (и теперь ей предстояло написать эссе на двадцать листов).

Мира шла последней, но уже не смотрела в телефон. Она смотрела по сторонам — на деревья, на птиц, на солнечные пятна на земле. Она слушала лес. И, возможно, впервые в жизни слышала его ответ.

Филимон, который каким-то образом появился у развилки (хотя Глеб был уверен, что оставил кота в Академии), сидел на пне и вылизывал лапу. При виде группы он мяукнул — не то приветствие, не то замечание. Глеб взял кота на руки и понёс к Академии.

— Ну что, Филимон, — тихо сказал он коту, — как тебе практика?

Филимон мяукнул. В его голосе слышалось: «Лес — это хорошо. Но дома — лучше. Дома есть творог. И сметана. И банка с огурцами, которую ты, Златогрив, забыл закрыть».

Глеб усмехнулся.

— Всё с тобой ясно. Домой так домой.

И группа, покидая Ведьмин бор, уходила в сторону Академии, провожаемая тихим, добрым смехом лешего, доносившимся из самой чащи.

Глава 8. Любовь, морковь и оборотень в подворотне

Вечер пятницы в городе Световидове был тихим, уютным и каким-то... слишком спокойным для города, в котором находилась Высшая Академия Магии. Обычно по пятницам студенты вырывались за ворота, словно стадо диких мустангов, чтобы потратить стипендию в магических лавках, посидеть в кафе «У Водяного» (где подавали фирменный травяной чай с настоящими болотными травами, пирожки с капустой и яйцом, а также фирменную настойку «Слеза русалки» — для тех, кто постарше), или просто погулять по улочкам, наслаждаясь свободой.

Но сегодня улицы были пустынны. То ли из-за приближающегося полнолуния, которое висело над горизонтом огромным серебристым шаром, обещая ночь странных событий и неожиданных превращений. То ли из-за того, что после недавнего блэкаута многие горожане предпочитали сидеть дома, проверяя, не заразились ли их приборы магическим вирусом «Маши и Медведя». То ли из-за того, что недавний маковый инцидент в Академии (о котором уже судачил весь город — слухи обрастали подробностями, и теперь говорили, что «вся Академия спала три дня, а декан до сих пор ходит с венком из маков») заставил обывателей нервничать.

А может, и по всем трём причинам одновременно.

Глеб Златогрив шёл по бульвару Магистров — широкой улице, обсаженной старыми липами, которые сейчас, в середине сентября, начинали желтеть, роняя первые листья на мостовую. Липы были не простые, а магические — их листья, падая, тихонько звенели, словно колокольчики, а если прислушаться, можно было разобрать тихую мелодию, которую дерево наигрывало в течение дня. Утром липы пели бодрые, энергичные песни, днём — спокойные, рабочие, а вечером — задумчивые, меланхоличные. Сейчас они тихо напевали что-то про осень, про уходящее тепло и про то, что «скоро зима, а вы всё ещё не утеплили корни».

Под ногами шуршали первые опавшие листья — сухие, ломкие, пахнущие осенью, дымом из труб и близкими холодами. В витринах магических лавок горели разноцветные огни, создавая причудливые узоры на тротуаре. В «Зельеварне» переливались бутылочки с зельями всех цветов радуги — от прозрачно-голубого Успокоительного настоя до густого, тёмно-фиолетового Приворотного зелья (которое, согласно вывеске, «отпускается только по рецепту и при предъявлении магического паспорта»). В «Мантии и Ко» красовались новейшие модели преподавательских мантий — Глеб машинально отметил одну, тёмно-синюю, с серебряным шитьём по вороту и рукавам, очень похожую на его собственную, но раза в три дороже. Рядом с ней висела табличка: «Мантия "Профессорская". Защита от воды, огня и назойливых студенток. Специальное серебряное шитьё отпугивает приворотные чары». Глеб хмыкнул — его собственная мантия, увы, такого эффекта не давала. Иначе три влюблённые ведьмы с третьего курса не сидели бы на первой парте, пожирая его глазами.

В «Артефактах от Захара» поблёскивали амулеты, кристаллы и защитные талисманы. На витрине, среди прочего, лежал «Амулет от нежданной любви» — маленький, серебряный, с крошечным рубином. К амулету прилагалась инструкция: «Надевать на шею перед лекциями. Отпугивает привороты, любовные чары и случайные признания. Не гарантирует защиту от искренних чувств». Глеб подумал, что, возможно, стоит приобрести такой. Или сразу три — для Велиславы, Мирославы и Яромилы. Но потом отогнал эту мысль — это было бы непедагогично.

Глеб возвращался из банка. Да, даже маги-универсалы иногда вынуждены посещать банки, особенно когда нужно оплатить счета за магическую энергию, водоснабжение (да, у магов тоже есть водоснабжение — просто вода в нём зачарована от протечек) и прочие коммунальные услуги. Банк «Магический Кредитъ» находился в центре города, в старинном здании с колоннами, которое раньше, по слухам, было особняком какого-то знатного магического рода, разорившегося после неудачного эксперимента с философским камнем. Внутри пахло старыми деньгами (в буквальном смысле — монеты, отчеканенные ещё в XIX веке, имели особый аромат меди и магии), чернилами, бумагой и лёгкой защитной магией.

Кассы были зачарованы от ошибок — сложная система рун не давала случайно перевести тысячу золотых вместо ста или оплатить не тот счёт. Охранники-големы, каменные гиганты с горящими глазами, стояли у входа, неподвижные, как статуи, но готовые ожить в любую секунду. Глеб всегда чувствовал себя немного неуютно под их взглядами — казалось, что големы смотрят прямо в душу и оценивают, достоин ли ты войти.

Оплатив счета (и получив от кассира, пожилого мага с удивительно длинной бородой, сочувственный взгляд — «Да, профессор, тарифы нынче кусаются»), Глеб решил немного прогуляться перед возвращением домой. Вечер был приятным, прохладным, с лёгким ветерком, который приносил запахи осени — прелой листвы, дыма из труб (где-то топили печь), свежей выпечки из пекарни на углу и... чего-то ещё. Неуловимого. Дикого. Животного.

Луна уже поднималась над горизонтом — огромная, серебристая, чуть желтоватая у краёв, словно спелое яблоко. Она висела низко, почти касаясь шпилей Академии, и её свет заливал улицы, делая их похожими на декорации к старинной легенде. В полнолуние всегда так — мир становится немного иным. Более резким, более контрастным. Более... магическим.

«Полнолуние, — подумал Глеб, глядя на луну. — Интересно, сегодня кто-нибудь из студентов-оборотней забыл запереться в безопасной комнате? В прошлом году был случай с Веней Пушистовым... впрочем, он уже второкурсник, должен помнить».

Он не успел додумать мысль.

Из подворотни, что находилась между бульваром Магистров и улицей Травницкой, раздался странный звук. Не то вой, не то всхлип, не то что-то среднее между плачем и скулежом. Глеб остановился и прислушался. Звук повторился — теперь отчётливее. Кто-то тихо, но очень проникновенно выл. И не просто выл, а с переливами, с подвываниями, с какими-то почти человеческими интонациями. Как будто... стеснялся собственного воя.

А ещё оттуда, из подворотни, доносился запах. Волчий. Сильный, мускусный, с нотками страха и смущения. И ещё — запах типографской краски. Странное сочетание.

Глеб вздохнул, поправил мантию (тёмно-зелёную, походную, с множеством карманов — он сегодня специально надел её, чтобы было куда складывать банковские документы) и свернул в подворотню.

— Если это то, о чём я думаю, — пробормотал он себе под нос, — клянусь, я куплю каждому оборотню по бумажному лунному календарю. И буду лично проверять, что они сверяются с ним. Каждый день.

---

Подворотня была тёмной, узкой и пахла так, как обычно пахнут подворотни в магическом городе — сыростью, старым кирпичом, кошками (обычными, не магическими — магические кошки в подворотнях не сидели, они предпочитали крыши и профессорские кабинеты) и лёгкой, едва уловимой магией. Кто-то из недоучек-студентов, видимо, пытался здесь колдовать — на стене виднелись следы подпалин и царапины от заклинаний. Одна стена была покрыта тонким слоем инея (кто-то баловался с магией Воды и Воздуха), другая — слегка подкопчена (явно магия Огня), третья — оплетена засохшим плющом, который кто-то, кажется, пытался оживить (магия Земли), но не довёл дело до конца.

На стенах висели старые афиши, приклеенные магическим клеем — тем самым, который держал бумагу даже под проливным дождём, но не давал её отодрать без специального заклинания (или без применения грубой физической силы, что было проще). Афиши рекламировали всё подряд, создавая пёстрый коллаж из устаревших событий:

«Концерт магической музыки в филармонии — солирует арфа с живыми струнами!»

«Гастроли театра теней из Новгорода — тени, которые не только танцуют, но и разговаривают!»

«Выставка артефактов в музее магии — приходите посмотреть на философский камень! (нет, не настоящий, но очень похож)»

«Сергей Безруков в роли Световида — премьера в кинотеатре "Заря"! Только одна ночь! Билеты уже в продаже!»

И ещё одна афиша, поменьше, приклеенная сбоку: «Кружок макраме для начинающих. Набор в группы. Преподаватель — Кира, мастер с трёхсотлетним стажем. Первое занятие — бесплатно. Подвал западного крыла, вход через занавеску из паутины». Глеб мысленно отметил, что Кира времени даром не теряет — уже рекламу развесила.

Афиша с Безруковым была сорвана со стены. Не аккуратно отклеена, а именно сорвана — грубо, рывком, так что на стене остались клочки бумаги и следы клея. И теперь эта афиша лежала на земле, прикрывая что-то большое, мохнатое и дрожащее. Из-под афиши торчал хвост — серый, пушистый, нервно подёргивающийся.

Глеб подошёл ближе и присел на корточки.

— Эй, — негромко сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и доброжелательно. — Кто здесь?

Из-под афиши высунулась голова. Волчья. Большая, серая, с жёлтыми, почти янтарными глазами, которые в лунном свете отливали золотом. Уши — острые, пушистые — были плотно прижаты к голове, словно их обладатель пытался слиться с окружающей средой и стать невидимым. Морда была покрыта короткой, густой шерстью, которая топорщилась от влаги и пережитого стресса. В глазах застыло выражение, которое Глеб мог описать только как «глубокий экзистенциальный стыд, смешанный с отчаянной надеждой на спасение».

Глеб присмотрелся. Волк был молодым, крупным — в холке, наверное, около метра, — но каким-то... нескладным. Словно он сам ещё не привык к своему телу. Такое бывает с молодыми оборотнями, особенно на первых курсах, когда превращение ещё не отточено до автоматизма. Лапы казались слишком большими для тела, хвост — слишком пушистым, а уши — слишком длинными.

И ещё от волка пахло знакомым. Студенческим. Общежитием. И... немного ванилью? Да, точно — в Академии были духи с запахом ванили, и кто-то из студентов явно ими пользовался.

— Вася? — спросил Глеб, вглядываясь в волчью морду. — Василий Хвостатов? Первый курс, факультет Земли?

Волк замер. Потом медленно, очень медленно кивнул. И снова заскулил — тихо, жалобно, с подвыванием, которое перешло в низкий, утробный вой. В этом вое слышалось столько страдания, столько стыда, столько желания провалиться сквозь землю, что у Глеба сжалось сердце.

— Тише, тише, — сказал он, выставляя перед собой ладони. — Не вой. Я тебя узнал. Ты в безопасности. Ну, почти. Рассказывай, что случилось.

Волк-Вася опустил глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, — и тихо заскулил. Его передние лапы, прикрытые афишей, нервно скребли землю, оставляя глубокие борозды от когтей.

— Ре-пе-ти-тор, — с трудом выговорил он. Человеческая речь давалась оборотням в волчьей форме с огромным трудом — язык и гортань были устроены иначе, челюсти не приспособлены для артикуляции, и каждое слово приходилось буквально выталкивать из пасти, преодолевая сопротивление собственного тела. Получалось нечто среднее между рычанием и шёпотом, но Глеб, привыкший к общению с разными существами, разбирал.

— Репетитор? — переспросил он. — У тебя был репетитор? Здесь, в городе? В пятницу вечером, накануне полнолуния?

Вася кивнул. Его уши дёрнулись — жест, который у людей означал бы глубокий вздох.

— До-пол-ни-тель-ные... за-ня-ти-я... по зе-лье-ва-ре-нию... я... пло-хо... по-ни-ма-ю... про-пор-ции... и ре-пе-ти-тор... ска-зал... при-хо-ди... се-год-ня... в пя-ть... я... за-был... про пол-но-лу-ние...

Глеб прикрыл глаза и мысленно досчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом вспомнил курс «Стрессоустойчивости», представил Филимона, спящего на подоконнике, представил ректора, который в одних носках с осьминогами искал свой графин, и это помогло — но не сильно.

— Занятия закончились в пять, — сказал он, всё ещё не открывая глаз. — Солнце село в семь. Луна взошла в восемь. Ты превратился... где?

— На у-ли-це, — выдавил Василий. — Поч-ти... у А-ка-де-ми-и... я бе-жал... пы-тал-ся доб-рать-ся... до об-ще-жи-ти-я... но... не ус-пел... прев-ра-ще-ни-е... на-ча-лось... пря-мо... на тро-туа-ре...

Глеб открыл глаза и посмотрел на Васю. Картина складывалась всё более удручающая.

— Ты начал превращаться прямо на улице? — уточнил он. — На глазах у прохожих?

— Нет, — Вася помотал головой, и его уши смешно хлопнули. — Я ус-пел... в под-во-рот-ню... сор-вал а-фи-шу... что-бы прик-рыть-ся... и...

Он опустил морду, не в силах продолжать.

— И остался здесь, потому что не мог выйти голым, — закончил за него Глеб. — В волчьей форме. С афишей Безрукова вместо одежды. В двух кварталах от общежития.

Вася снова заскулил. Из его жёлтых глаз, кажется, выкатилась слеза — крупная, прозрачная, блеснувшая в лунном свете.

Глеб поднялся, отряхнул мантию и задумался. Ситуация была... деликатной. С одной стороны — студент-оборотень, застрявший в волчьей форме в городской подворотне. С другой — полнолуние, которое делало невозможным обратное превращение до утра. С третьей — глубокий, почти экзистенциальный стыд, который Вася испытывал при мысли о том, что его увидят голым. С четвёртой — афиша с Сергеем Безруковым, которая была единственной одеждой бедного студента.

«За что мне это? — подумал Глеб. — Я всего лишь хотел оплатить счета и спокойно пойти домой. Посидеть с Филимоном. Проверить эссе. Выпить чаю с мятой. Но нет — теперь я стою в подворотне и смотрю на оборотня, который прикрывается афишей актёра».

— Ладно, — сказал он вслух. — Давай решать проблему. По пунктам. Пункт первый: одежда. У тебя есть запасная одежда? Может, в рюкзаке? Или ты оставил в общежитии?

Василий помотал головой. Его уши, большие и выразительные, качнулись.

— Рюк-зак... по-те-рял... ког-да бе-жал... на-вер-ное... у-пал... где-то...

— Понятно, — сказал Глеб. — Значит, запасной одежды нет. Пункт второй: превращение обратно. Ты сможешь превратиться в человека до утра?

— Нет, — выдавил Вася. — Пол-но-лу-ние... я не конт-ро-ли-ру-ю... толь-ко ут-ром...

— Ясно. Значит, до утра ты — волк. Голый волк. Который стесняется. Пункт третий: иллюзия.

Глеб закатал рукава мантии и сосредоточился. Иллюзорная одежда — заклинание несложное, но требующее определённой концентрации. Нужно было создать визуальную и тактильную иллюзию ткани, которая будет выглядеть как настоящая одежда, но при этом не будет сковывать движений и не спадёт при первом же резком повороте.

— Я создам тебе иллюзорные брюки, рубашку и куртку, — сказал он. — Иллюзия будет держаться, пока я её поддерживаю. Визуально ты будешь выглядеть как человек. По крайней мере, ниже шеи. Выше шеи... — он задумался. — Волчью морду иллюзия скрыть может, но это сложнее. Морда подвижная, эмоции, уши... иллюзия может поплыть. Придётся идти быстро и держать морду опущенной. В темноте никто не заметит.

— Спа-си-бо, — выдохнул Вася. — Про-фес-сор... я... мне так стыд-но...

— Будет ещё стыднее, если ты останешься здесь до утра, — резонно заметил Глеб. — Представь: приходит уборщик. Или полиция. Или, того хуже, журналисты. «Оборотень-студент прятался в подворотне с афишей Безрукова». Заголовок на первой полосе «Магического вестника». Ты этого хочешь?

Василий энергично замотал головой. Его уши хлопали так, что поднялся ветерок.

— Тогда не дёргайся, — сказал Глеб, вытягивая руки. — Сейчас будет магия.

Он закрыл глаза и начал плести заклинание.

Магия Воздуха — для лёгкости и подвижности иллюзии. Чтобы одежда не сковывала движений, чтобы она «дышала», чтобы она двигалась вместе с телом, а не отдельно от него. Магия Земли — для устойчивости и текстуры. Чтобы иллюзия выглядела как настоящая ткань, а не как полупрозрачная дымка. Магия Огня — для тепла. Чтобы Вася не замёрз, потому что сентябрьские ночи были холодными, а волчья шерсть, при всех её достоинствах, не спасала от пронизывающего ветра. Магия Воды — для гладкости и текучести. Чтобы иллюзия «струилась», как настоящая одежда, а не стояла колом.

Четыре стихии сплелись воедино, и с пальцев Глеба заструился мягкий, мерцающий свет — серебристый, с проблесками золота и зелени. Свет окутал Васю, скрывая волчье тело под слоем иллюзии. Через минуту всё было готово.

Глеб открыл глаза и оценил результат.

На Васе (вернее, на том, что выглядело как Вася-человек) были тёмные брюки классического покроя, серая рубашка с длинным рукавом и лёгкая тёмно-синяя куртка. Одежда выглядела совершенно реальной — ткань имела текстуру, складки, даже лёгкий блеск там, где на неё падал лунный свет. Ни дать ни взять — студент, возвращающийся с дополнительных занятий.

Правда, над воротником куртки по-прежнему возвышалась волчья морда — серая, с жёлтыми глазами и прижатыми ушами. Но если опустить голову и прикрыть морду воротником, со стороны могло показаться, что это просто очень высокий и очень волосатый человек.

— Ну вот, — сказал Глеб, отступая на шаг. — Выглядишь как человек. Почти. Иллюзия продержится, пока я рядом. Как только отойду дальше чем на десять метров — исчезнет. Так что идём быстро. И не отставай.

— Спа-си-бо, — снова выдохнул Василий. Он встал на четыре лапы — под иллюзией это выглядело как человек, опустившийся на четвереньки, что было сюрреалистично, — и сделал несколько шагов. — Я го-тов.

— Тогда идём, — сказал Глеб, направляясь к выходу из подворотни. — По дороге расскажешь, как ты умудрился забыть про полнолуние. И заодно — что у тебя с зельеварением. Может, я смогу помочь.

---

Они вышли из подворотни и направились обходным путём — через парк за восточным крылом Академии. Глеб шёл быстро, но не бежал — ему нужно было, чтобы Вася, который передвигался на четырёх лапах (под иллюзией это выглядело как странная походка согнутого человека), успевал за ним и не слишком привлекал внимание. К счастью, парк был пуст — никто не гулял в полнолуние без особой нужды.

Магические светильники, которые обычно освещали дорожки парка, до сих пор не восстановились полностью после блэкаута — некоторые мигали, некоторые горели вполнакала, а некоторые и вовсе не работали. Глеб создал светящийся шар — небольшой, но яркий, который парил над его ладонью, освещая путь мягким золотистым светом.

Деревья в парке стояли тёмные, загадочные, подсвеченные луной. Их ветви слегка покачивались, хотя ветра не было — деревья в магическом парке имели привычку шевелиться сами по себе, обсуждая прохожих и передавая новости по корневой сети. Глеб чувствовал, как они перешёптываются, обсуждая странную пару: профессора и волка в иллюзорной одежде.

Пруд за восточным крылом был тих и спокоен. Вода в нём, подёрнутая лёгкой рябью, отражала полную луну, создавая иллюзию второго неба. На берегу, на своём любимом камне, сидел водяной — тот самый, что жил в пруду уже двести лет. Он был завёрнут в водоросли, словно в одеяло, и, кажется, дремал. Но когда Глеб и Вася проходили мимо, водяной приоткрыл один глаз, посмотрел на них, хмыкнул и снова закрыл глаз. Ему было неинтересно — оборотней он видел и не таких.

— Итак, — сказал Глеб, когда они углубились в парк, — рассказывай, Василий. Как ты, оборотень в седьмом поколении, забыл про полнолуние?

Вася вздохнул — получился низкий, утробный звук, похожий на ворчание.

— Я не за-был... — начал он. — Я пе-ре-пу-тал... да-ту...

— Как можно перепутать дату полнолуния? — спросил Глеб. — Ты оборотень. У тебя это в крови. Ты чувствуешь приближение полнолуния за несколько дней. Раздражительность, повышенная чувствительность, желание выть на луну, в конце концов. Как можно это не заметить?

— Я за-ме-тил... — признался Вася. — Но я ду-мал... что пол-но-лу-ние... зав-тра... я про-ве-рил в те-ле-фо-не... ка-лен-дарь... а там... зав-тра...

— Телефон? — Глеб нахмурился. — Ты проверял лунный календарь в телефоне?

— Да, — кивнул Вася. — У ме-ня... при-ло-же-ние... «Лун-ный ка-лен-дарь для о-бо-рот-ней»... о-чень у-доб-но... о-быч-но... ра-бо-та-ет...

— Но сегодня не работало, — закончил за него Глеб.

— Не ра-бо-та-ло, — подтвердил Вася. — Пос-ле блэ-ка-у-та... ка-лен-дарь сбил-ся... он по-ка-зы-вал... что пол-но-лу-ние зав-тра... я не про-ве-рил бу-маж-ный ка-лен-дарь... ко-то-рый ви-сит в об-ще-жи-тии... я про-сто... по-ве-рил те-ле-фо-ну...

Глеб остановился и повернулся к Васе. Его лицо выражало сложную смесь эмоций — разочарование, усталость и лёгкое, очень лёгкое сочувствие.

— Василий, — сказал он медленно, — телефон — это машина. Электрическая. Она работает от батареек и сигнала спутников. После блэкаута, который, кстати, устроил твой однокурсник Радим Громов, многие приборы в Академии и вокруг неё сбились. Календари, часы, навигаторы... Магический вирус «Маши и Медведя» повредил не только развлекательные функции. Он повредил и системные настройки. И твой «Лунный календарь для оборотней» — не исключение.

— Я по-нял, — тихо сказал Вася. — Я... боль-ше ни-ког-да... не бу-ду до-ве-рять те-ле-фо-ну... в та-ких воп-ро-сах...

— Будешь, — вздохнул Глеб. — Все вы будете. Потому что телефон удобен. Потому что он всегда под рукой. Потому что бумажный календарь нужно вешать на стену и смотреть на него каждый день, а телефон сам присылает уведомления. Но сегодня из-за этого удобства ты оказался в подворотне с афишей Безрукова. В следующий раз, Василий, проверяй бумажный календарь. Повесь его над кроватью. Смотри на него каждое утро. Сверяй даты. И никогда, никогда не полагайся только на телефон. Особенно если ты оборотень. Особенно в полнолуние. Особенно после блэкаута.

— Я по-нял, — повторил Вася. — Я куп-лю... са-мый боль-шой... бу-маж-ный ка-лен-дарь... и по-ве-шу... над кро-вать-ю... и на стен-ку... в ту-а-ле-те... и на по-то-лок...

— На потолок — это лишнее, — улыбнулся Глеб. — Но рвение похвально. Ладно, идём дальше. Мы почти у общежития.

---

Они прошли ещё немного. Парк становился темнее — деревья здесь росли гуще, а магические светильники совсем не работали. Глебу пришлось усилить светящийся шар, и теперь он парил над ними, словно маленькое солнце, заливая дорожку ярким золотистым светом.

— Про-фес-сор, — вдруг спросил Вася, и его голос прозвучал особенно тихо, — мож-но... воп-рос? Лич-ный?

— Задавай, — ответил Глеб.

— По-че-му вы... по-мо-га-е-те мне? Ну, вот так... с ил-лю-зи-ей... и во-об-ще... вы мог-ли бы... прой-ти ми-мо... сде-лать вид... что не за-ме-ти-ли...

Глеб задумался. Вопрос был хорошим. Честным. И требовал честного ответа.

— По нескольким причинам, — сказал он наконец. — Во-первых, я твой преподаватель. А преподаватель, если он хороший преподаватель, не бросает студентов в беде. Даже если эта беда — подворотня, афиша Безрукова и собственный стыд. Во-вторых, я знаю, каково это — оказаться в неловкой ситуации из-за собственной глупости. Однажды, когда я был студентом, я пошёл к баннику с берёзовым веником и заявил, что дубовый веник — пережиток прошлого. Знаешь, что было?

— Что? — спросил Вася, и в его жёлтых глазах мелькнуло любопытство.

— Я очнулся в сугробе за восточным крылом. Голый. В январе. С берёзовым веником в руке. Банник меня проучил. И был прав. Но ощущение стыда, когда ты лежишь в сугробе, голый, сжимая в руке веник, а мимо проходят студенты и делают вид, что не замечают... это ощущение я запомнил на всю жизнь. И я не хочу, чтобы кто-то из моих студентов испытывал такое же. Если я могу помочь — я помогу.

Вася молчал. Его уши, которые до этого были прижаты, слегка приподнялись.

— А в-треть-их? — спросил он.

— А в-третьих... — Глеб помедлил. — Ты напомнил мне меня самого. Когда я был на первом курсе, я тоже был... неуклюжим. Не в смысле превращений в волка — я не оборотень, — а в смысле общей неприспособленности к магической жизни. Я путал заклинания. Проливал зелья. Опаздывал на лекции. Один раз чуть не спалил аудиторию, пытаясь подогреть чай заклинанием Огня. И каждый раз мне казалось, что я — самый никчёмный маг в Академии. Что все вокруг лучше, умнее, талантливее. Что я никогда не стану настоящим магом.

— Но вы ста-ли, — тихо сказал Вася. — Вы — луч-ший пре-по-да-ва-тель в А-ка-де-ми-и. Так все го-во-рят.

— Стал, — кивнул Глеб. — Но не сразу. И не сам. Мне помогли. Преподаватели. Друзья. Даже духи — тот же банник, который проучил меня сугробом, на самом деле дал мне важный урок. И теперь, когда я вижу студента, который попал в беду из-за собственной глупости или неопытности, я вспоминаю себя и... помогаю.

Они прошли ещё немного в молчании. Луна светила ярко, заливая парк серебристым светом. Где-то вдалеке ухал филин — наверное, тот самый, что жил в дубе у лешего и иногда прилетал в город по делам.

— Про-фес-сор, — снова заговорил Вася, — а мож-но... ещё один воп-рос? Тоже лич-ный.

— Давай.

— По-че-му вы... не же-на-ты? Ну, или... у вас есть... кто-то?

Глеб чуть не споткнулся. Такого вопроса он не ожидал.

— Почему ты спрашиваешь? — осторожно спросил он.

— Ну... — Вася замялся, и его уши смешно дёрнулись. — Сту-дент-ки... го-во-рят... что вы... са-мый за-вид-ный же-них... в го-ро-де... и что за вас... бо-рот-ся... три ведь-мы... с треть-е-го кур-са... и что вы... не об-ра-ща-е-те на них вни-ма-ни-я...

— Студентки много чего говорят, — сказал Глеб, и в его голосе прозвучала лёгкая усталость. — Особенно по вечерам. Особенно в общежитии. Особенно когда думают, что их никто не слышит.

— Так это... прав-да? — не отставал Вася. — Вы... спе-ци-аль-но... о-дин?

Глеб вздохнул. Разговор становился слишком личным. Но, с другой стороны, Вася только что доверил ему свой самый большой секрет и самый большой стыд. Может быть, честный ответ — это то, что нужно студенту сейчас.

— Я не один, — сказал он тихо. — У меня есть Филимон. И Митрич. И студенты. И Академия. Это — моя семья. Не по крови, но по духу. А что касается женитьбы... — он помолчал. — Когда-нибудь, наверное. Когда встречу человека, который будет понимать, что такое быть магом-универсалом. Что такое — просыпаться в два часа ночи от звонка ректора. Что такое — спешить на помощь студенту, застрявшему в подворотне с афишей Безрукова. Что такое — любить магию больше, чем себя. Такого человека трудно найти. Но, думаю, возможно.

Вася молчал, переваривая услышанное. Его уши слегка подрагивали — признак напряжённой мыслительной работы.

— Я по-нял, — сказал он наконец. — Спа-си-бо... за чест-ность...

— Не за что, — ответил Глеб. — А теперь — прибавь шагу. Мы почти у цели.

---

Они подошли к общежитию с чёрного хода — того самого, которым пользовались домовые для доставки продуктов. Глеб знал этот ход ещё со студенческих времён. Когда-то давно, на третьем курсе, он сам использовал его, чтобы пронести в комнату запрещённого магического ежа (ежа звали Игнатий, и он светился в темноте — очень милый, но совершенно не подходящий для проживания в общежитии). С тех пор прошло много лет, но дверь осталась та же — старая, деревянная, с вырезанными на ней рунами защиты от грызунов.

Дверь была не заперта. Спиридон, как обычно, забыл закрыть её после вечерней доставки муки и сахара. Или, возможно, оставил специально — у домовых было чутьё на такие ситуации, и Спиридон, вероятно, знал, что кто-то сегодня придёт через чёрный ход.

— Заходи, — сказал Глеб, открывая дверь. — Быстро. Пока никто не увидел.

Вася проскользнул внутрь, стараясь не цокать когтями по каменному полу. Получалось плохо — когти у оборотней в волчьей форме были внушительными, острыми, предназначенными для бега по лесу, а не для крадущейся походки по коридорам. Цок-цок-цок — разносилось эхо. Глеб поморщился, но ничего не сказал — в конце концов, Вася старался.

Они оказались в маленьком коридоре. Здесь пахло свежей выпечкой (Спиридон пёк хлеб на завтра), травами (Кира недавно проходила здесь с охапкой сушёной мяты) и чистящими зельями (Прохор Тихонович, лаборант, оставил здесь ведро с волшебным моющим средством). Стены были увешаны полками с банками — соленья, варенья, мёд, травы. Под потолком висели связки сушёных грибов и трав.

Где-то вдалеке слышалось ворчание Спиридона — домовой проверял запасы и громко возмущался, что «опять кто-то стащил булку, я же считал, было двадцать, а теперь девятнадцать, куда делась, а?!».

— Твоя комната на первом этаже? — спросил Глеб шёпотом. — Безопасная комната для оборотней?

— Да, — так же шёпотом ответил Вася. — Ком-на-та но-мер... семь... са-мая даль-ня-я...

— Идём тихо. Студенты не должны тебя видеть. Особенно после твоей... застенчивости.

— Я не зас-тен-чи-вый! — возмутился Вася, но тут же осёкся под взглядом Глеба. — Ну... толь-ко ког-да го-лый... и ког-да волк... и ког-да сту-дент-ки...

— Это нормально, — успокоил его Глеб. — Стесняться наготы — нормально. Особенно в волчьей форме. Особенно перед другими студентами. И особенно перед студентками, которые, как ты говоришь, обсуждают профессорскую личную жизнь.

Вася вздрогнул всем телом.

— Сту-дент-ки... они... если уз-на-ют... что я... с а-фи-шей... с Без-ру-ко-вым... они же... за-сме-ют... ме-ня... на-смерть...

— Не узнают, — твёрдо сказал Глеб. — Я никому не скажу. Тайна студента — это святое. Даже если эта тайна связана с афишей известного актёра.

— Спа-си-бо, — выдохнул Вася.

Они дошли до комнаты номер семь. Дверь была тяжёлой, обитой железом, с reinforced hinges — стандартная дверь для безопасной комнаты, способная выдержать напор разъярённого оборотня в полнолуние. На двери висела табличка: «Василий Хвостатов. Оборотень. В полнолуние не беспокоить. Стучать три раза с перерывом в пять секунд». Ниже была приписка от руки: «Серьёзно, не беспокоить. Я кусаюсь. Нет, правда». И ещё ниже — другая приписка, другим почерком: «Вася, ты не кусаешься, ты просто лаешь и пугаешься. Но дверь всё равно не открывай. — Борислав».

Глеб улыбнулся, прочитав приписки. Борислав Каменный, комендант, был суровым, но заботливым.

— Заходи, — сказал Глеб, открывая дверь. — Закрывайся. Жди утра.

Вася вошёл в комнату. Она была маленькой, но уютной. Кровать с цепями (на случай, если оборотень захочет себя обездвижить — цепи были мягкими, обитыми тканью, чтобы не натирали шерсть). Шкаф с запасной одеждой — несколько комплектов, от пижамы до парадной мантии. Письменный стол, на котором лежал... бумажный лунный календарь. Большой, подробный, с отметками фаз луны. Абсолютно новый — видимо, Вася купил его, но так и не повесил на стену.

— Вот, — Глеб указал на календарь, — повесь его. Сегодня же. Над кроватью. И сверяйся с ним каждый день. Договорились?

— До-го-во-ри-лись, — пообещал Вася. — Я... я всё сде-ла-ю... и да-же... эс-се на-пи-шу...

— Эссе? — удивился Глеб.

— Да, — Вася кивнул. — Эс-се о важ-нос-ти лу-нно-го ка-лен-да-ря. Для се-бя. Что-бы за-пом-нить.

— Хорошая идея, — одобрил Глеб. — Напиши. Я проверю. А теперь — отдыхай. Утром превратишься обратно. И, Василий...

— Да?

— Если тебе нужна помощь с зельеварением — приходи. У меня есть консультационные часы. По вторникам и четвергам. С пяти до семи. Я помогу с пропорциями. И не нужно будет бегать к репетиторам и забывать про полнолуние.

Вася посмотрел на Глеба. В его жёлтых волчьих глазах стояли слёзы — на этот раз не от стыда, а от благодарности.

— Спа-си-бо, про-фес-сор, — сказал он. — Вы... са-мый луч-ший...

— Я знаю, — улыбнулся Глеб. — Спокойной ночи.

Он закрыл дверь и направился к выходу. На кухне его перехватил Спиридон. Домовой стоял у плиты в ночном колпаке, с поварёшкой в одной руке и банкой корицы в другой. Его глаза-бусинки смотрели на Глеба с подозрением.

— Златогрив? — удивился он. — Ты что здесь делаешь в такой час? И почему от тебя пахнет волком? И... — он принюхался, — ...типографской краской?

— Долгая история, — ответил Глеб. — Расскажу завтра. А сейчас — мне нужно домой. Митрич волнуется.

— Митрич всегда волнуется, — проворчал Спиридон. — Ладно, иди. Но завтра — расскажешь. И прихвати с собой вот это. — Он протянул Глебу небольшую корзинку. — Пирожки с капустой. Свежие. Только испёк. Передай Митричу. Скажи, что от Спиридона. И что я его уважаю, хоть он и деревенщина.

— Передам, — пообещал Глеб, забирая корзинку.

Он вышел из общежития и направился домой. Над Академией светила полная луна — огромная, серебристая, прекрасная и опасная. Глеб посмотрел на неё и подумал, что завтра нужно будет обязательно включить в программу Духоведения лекцию о важности лунного календаря. И бумажных календарей вообще. И о том, что телефон — это просто машина, которая может сбиться. Особенно после блэкаута, устроенного Радимом Громовым.

А ещё он подумал о Васе. О его стыде. О его одиночестве. О его благодарности. И о том, что, возможно, быть преподавателем — это не только читать лекции и проверять эссе. Это ещё и вытаскивать студентов из подворотен. В прямом и переносном смысле.

---

Утро субботы в Академии было тихим и спокойным. Студенты отсыпались после учебной недели, преподаватели наслаждались заслуженным отдыхом, а духи занимались своими делами.

Спиридон готовил завтрак — овсяную кашу с мёдом и орехами, свежие булки и бодрящее зелье (сегодня с добавлением успокаивающих трав — после полнолуния студентам нужно было восстанавливать нервы). Кира перебирала банки с ингредиентами на кафедре Зельеварения и тихо напевала что-то под жужжание прялки. Банник Степан Парнасович топил сауну и ворчал, что «после полнолуния всегда много посетителей, и все хотят особого пара, а особый пар требует особого настроения, а у меня сегодня настроение не особое».

В доме Златогрива Филимон, проявив несвойственное ему милосердие, не будил хозяина в семь утра. Он просто спал рядом, тихо мурча и изредка дёргая хвостом во сне — ему, наверное, снились бабочки. Митрич, узнав о ночном приключении (Глеб кратко пересказал ему события, пока завтракал), долго ворчал:

— Оборотень в подворотне? С афишей этого... как его... Безумова?

— Безрукова, — поправил Глеб, намазывая мёд на булку.

— Один шут, — отмахнулся Митрич. — Ак-тёр. Ли-це-дей. В моё время оборотни знали лунный календарь наизусть и не шастали по городу в полнолуние. А если и шастали, то не стеснялись своей наготы. Волк есть волк. Чего стесняться-то?

— Он молодой, — сказал Глеб. — Первый курс. Ещё не привык.

— Не привык, — передразнил Митрич. — В наше время на первом курсе уже整个世界 переворачивали, а не в подворотнях прятались. Эх, молодёжь... Ладно, — смягчился он, — передай этому... Пушистову... что я его уважаю. Стесняться — это не порок. Но лунный календарь пусть купит. Бумажный.

— Уже купил, — ответил Глеб. — И эссе пишет.

— Эссе — это хорошо, — кивнул Митрич. — Эссе дисциплинирует.

После завтрака Глеб направился в общежитие — проведать Васю и убедиться, что с ним всё в порядке. По дороге он встретил Ведамира Рудова, который, как всегда, что-то записывал в блокнот. Ведамир выглядел взволнованным.

— Доброе утро, профессор! — поздоровался он. — Я слышал, вчера ночью кто-то видел волка в парке? Огромного, серого, с жёлтыми глазами? Который шёл на четвереньках, но выглядел как человек в одежде? Оборотни из города говорят, что чуяли собрата, но не могли понять, почему он пахнет типографской краской. Это загадка!

— Волка? В одежде? — Глеб сохранил нейтральное выражение лица. — Не знаю. Я вчера гулял в парке поздно вечером и не видел никаких волков. Возможно, это была большая собака. Или игра теней. Или... коллективная галлюцинация, вызванная полнолунием.

Ведамир нахмурился.

— Галлюцинация? Но свидетельства очень подробные. Волк, иллюзорная одежда, профессор, который вёл его через парк...

— Ведамир, — Глеб положил руку на плечо студента, — иногда лучше оставить неразгаданными. Тайны — это часть магии. Не всё нужно записывать и анализировать. Понимаешь?

Ведамир медленно кивнул, хотя в его глазах всё ещё горел огонь исследовательского азарта.

— Я понимаю, профессор. Но... если это была не галлюцинация, и если волк действительно был... это же потрясающий материал для диссертации! «Волк в иллюзорной одежде: феномен или закономерность?»

— Ведамир, — твёрдо сказал Глеб, — некоторые тайны должны оставаться тайнами. Ради блага студентов. Ради их душевного покоя. Ради их права на ошибку. Ты понимаешь?

Ведамир вздохнул и закрыл блокнот.

— Понимаю, профессор. Я не буду... распространяться. Но в личный дневник я это запишу. Для истории. Для будущих поколений.

— Записывай, — разрешил Глеб. — Только без имён. И без подробностей. Просто «интересный феномен, наблюдавшийся в полнолуние». Договорились?

— Договорились, — кивнул Ведамир и пошёл дальше, уже на ходу делая какие-то пометки.

Глеб проводил его взглядом и подумал, что Ведамир, при всей своей дотошности, умеет хранить секреты. По крайней мере, пока они не нужны для диссертации.

---

У двери комнаты номер семь уже стоял Борислав Каменный. Комендант был мрачен, но спокоен — как обычно. При виде Глеба он кивнул.

— Златогрив. Я так понимаю, вы к Хвостатову?

— Как он? — спросил Глеб.

— Нормально, — ответил Борислав. — Утром превратился обратно в человека. Сидит, пишет что-то. Эссе, кажется. Я заглядывал — он так увлёкся, что даже не заметил. И календарь повесил. Сразу три штуки. Над кроватью, над столом и на двери. Видимо, для надёжности.

— Три календаря? — усмехнулся Глеб. — Серьёзный подход.

— А ещё он сказал, что хочет записаться к вам на консультации, — добавил Борислав. — По зельеварению. Говорит, что «профессор Златогрив — самый лучший, и он поможет мне понять пропорции». Я так понимаю, вы вчера не только довели его до комнаты, но и... поговорили?

— Поговорили, — кивнул Глеб. — О жизни. О магии. О том, что просить о помощи — не стыдно.

Борислав хмыкнул. Его суровое лицо, казалось, чуть смягчилось.

— Вы хороший преподаватель, Златогрив. Я много повидал на своём веку. И хороших, и плохих. Вы — из хороших. Из тех, кто не просто читает лекции, а... заботится. Это редкость.

вою работу.

— Нет, — покачал головой Борислав. — Вы делаете больше. И я это ценю. И студенты ценят. Даже если не всегда говорят.

Глеб кивнул и постучал в дверь.

— Войдите! — раздался голос Васи.

Глеб вошёл. Вася сидел за столом, одетый в обычную студенческую мантию. Его волосы были слегка растрёпаны, а на лице застыло выражение сосредоточенности и... умиротворения. На стене, над кроватью, действительно висел большой бумажный лунный календарь. Над столом — ещё один, поменьше. На двери — третий, самый маленький.

Вася писал. Перед ним лежал лист бумаги, исписанный крупным, старательным почерком. Заголовок гласил: «О важности лунного календаря, или Почему не стоит доверять телефону в вопросах полнолуния. Личный опыт». Под заголовком — подзаголовок: «С приложением: "Как я встретил профессора Златогрива в подворотне и что из этого вышло"».

При виде Глеба Вася вскочил.

— Профессор! Я... я... — он запнулся, покраснел и, кажется, готов был провалиться сквозь пол. — Я хотел поблагодарить вас! Ещё раз! За вчерашнее! Я... я написал эссе! О лунном календаре! Как вы и советовали!

— Я не советовал, — улыбнулся Глеб. — Ты сам решил. Но я рад, что ты написал. Можно взглянуть?

Вася протянул ему листы. Глеб взял и начал читать.

Эссе было... искренним. Очень искренним. Вася описал всё — как записался к репетитору, как проверял телефон, как увидел «завтра» и успокоился, как пошёл на занятие, как начало темнеть, как он побежал в Академию, как понял, что не успевает, как свернул в подворотню, как сорвал афишу с Безруковым...

В этом месте Глеб усмехнулся. Вася описал афишу в деталях: «...на ней был изображён актёр Сергей Безруков в роли Световида. Он смотрел на меня с укором. Мне показалось, что даже Световид с афиши осуждает меня за то, что я забыл про полнолуние».

Дальше шло описание встречи с Глебом. Вася описал его как «спасителя в тёмно-зелёной мантии» и «лучшего преподавателя в истории Академии». От этих слов Глебу стало немного неловко, но он продолжил чтение.

Заканчивалось эссе так:

«Я понял важную вещь. Технологии — это удобно. Но они не заменяют старых, проверенных способов. Бумажный календарь не сбивается после блэкаута. Бумажный календарь не зависит от спутников и сигнала. Бумажный календарь — это просто бумага и чернила. Но он работает. Всегда.

Что есть люди (и духи, и профессора), которые готовы помочь, даже если ты — голый оборотень в подворотне с афишей известного актёра. И за это я благодарен. Особенно профессору Златогриву. Который не прошёл мимо. Который создал иллюзорные брюки. Который проводил меня до комнаты и не рассказал никому мой секрет.

Я обещаю, что больше никогда не буду полагаться только на телефон. Я буду проверять бумажный календарь. Каждый день. И, возможно, когда-нибудь я стану таким же хорошим магом, как профессор Златогрив. Или хотя бы не буду прятаться в подворотнях».

Глеб дочитал и отложил листы.

— Хорошее эссе, — сказал он. — Искреннее. И... спасибо за добрые слова.

— Это правда, — тихо сказал Вася. — Всё, что я написал. Вы действительно лучший. И я... я больше никогда не забуду про полнолуние. Честное слово.

— Я верю, — сказал Глеб. — А теперь — убери эссе в стол. Это твоё личное. Не для чужих глаз. Но перечитывай иногда. Когда захочешь снова довериться телефону.

— Я буду, — пообещал Вася. — И... профессор...

— Да?

— Я записался к вам на консультации. По зельеварению. На вторник. Можно?

— Можно, — кивнул Глеб. — Приходи. Разберёмся с пропорциями. И, Василий...

Он помолчал.

— Ты не один. В Академии много студентов, которые стесняются, боятся, ошибаются. Это нормально. Это часть учёбы. Главное — не бояться просить о помощи. Хорошо?

— Хорошо, — улыбнулся Вася. — Спасибо, профессор.

Глеб вышел из комнаты и направился к выходу из общежития. На душе было тепло. Может быть, от осеннего солнца, которое наконец выглянуло из-за туч. Может быть, от благодарности студента. Может быть, от осознания, что он действительно делает что-то важное. Не просто читает лекции. Не просто проверяет эссе. А... помогает.

А в парке, на ветке старого дуба, сидел филин и смотрел на Академию. Он видел всё, что произошло ночью. Он видел волка в иллюзорной одежде. Видел профессора, который вёл его через парк. Видел, как они разговаривали, как смеялись, как прощались у двери общежития.

И, возможно, филин рассказал об этом лешему. А леший, возможно, улыбнулся в свою моховую бороду и подумал, что в Академии ещё остались настоящие преподаватели.

Глава 9. Война и мир в общежитии

Если вы когда-нибудь задумывались, какая работа в Академии самая опасная — преподавание боевой магии с риском получить файерболом в лицо, зельеварение с вероятностью взорвать лабораторию, общение с духами, которые могут обидеться и наслать на вас трёхдневную икоту, или ночные дежурства во время полнолуния, когда оборотни забывают запереться в безопасных комнатах, — то вы глубоко заблуждаетесь.

Самая опасная работа в Академии — это дежурство куратором по девичьему крылу общежития.

Потому что студентки, особенно когда они ссорятся, — это сила, сравнимая по разрушительности с извержением вулкана, наводнением, ураганом и магическим вирусом одновременно. И сегодня Глебу Златогриву предстояло в этом убедиться на собственном опыте.

Утро понедельника началось для Глеба с того, что он обнаружил на своём столе (том самом, дубовом, в кабинете на третьем этаже восточного крыла, где вечно царил творческий беспорядок из эссе, свитков и кружек с остывшим чаем) официальный приказ, подписанный ректором и скреплённый магической печатью. Приказ был составлен на гербовой бумаге, пахнущей сургучом, чернилами и бюрократией, и гласил:

«В связи с временной нетрудоспособностью куратора девичьего крыла "В" магессы Доброгневы Пламенной (отравление экспериментальным зельем собственного изготовления, прогноз благоприятный, через неделю вернётся в строй) назначить исполняющим обязанности куратора профессора Глеба Златогрива сроком на семь календарных дней. Дежурство включает: ежевечерний обход крыла, проверку соблюдения правил внутреннего распорядка, разрешение бытовых конфликтов, выслушивание жалоб, оказание первой магической и психологической помощи и прочие обязанности, предусмотренные Уставом Академии.

Подпись: ректор Вениамин Елисеевич Мокрец.

Печать: Высшая Академия Магии имени Световида».

Ниже была приписка от руки, сделанная явно впопыхах, с кляксой и помаркой:

«Глеб, выручай. Доброгнева слегла после того, как попробовала собственное зелье "Для бодрости духа". Говорит, что перепутала концентрацию, и теперь у неё язык фиолетовый, а из ушей идёт пар. Остальные кураторы заняты — у Ветрова конференция в Новгороде, у Твердислава полевые работы с мандрагорами, у Велимиры нерест (не спрашивай). Ты — единственный, кто может. Я знаю, что ты справишься. У тебя талант находить общий язык с... э-э-э... сложными аудиториями.

Вениамин».

И в самом низу, микроскопическим почерком, словно ректор надеялся, что Глеб не заметит:

«P.S. Там не так страшно, как говорят. Почти. Ну, разве что иногда. Но ты же маг-универсал высшей категории. Какие-то студентки — это не водяной змей.

Вениамин».

И ещё ниже, совсем крошечными буквами:

«P.P.S. Если что, у меня в сейфе есть успокоительное зелье.

Вениамин».

Глеб перечитал приказ дважды. Потом трижды. Потом посмотрел на Филимона, который спал на подоконнике, игнорируя мирскую суету с грацией, свойственной только котам и очень старым духам. Кот лежал на спине, раскинув лапы, и его живот мерно вздымался и опускался. Ему было всё равно на приказы, девичьи крылья и отравленных магесс.

— Временно нетрудоспособна, — произнёс Глеб вслух, размышляя. — Отравление экспериментальным зельем собственного изготовления. «Для бодрости духа». Знала ведь, что зелье экспериментальное. Знала ведь, что не проверено. И всё равно выпила.

Он представил Доброгневу Пламенную — суровую магессу с огненными волосами, которая никогда не улыбалась на лекциях, но всегда ставила справедливые оценки. Представил её с фиолетовым языком и паром из ушей. Картина была... колоритной.

— И почему именно я? — спросил он в потолок. — Почему не, скажем, завхоз? У него опыт. Он коменданта общежития замещал в прошлом году.

Филимон приоткрыл один глаз, посмотрел на хозяина с выражением «потому что ты — Златогрив, и ты никогда не отказываешь, когда тебя просят» и снова заснул.

Глеб вздохнул. Кот был прав. Он никогда не отказывал. Это была его слабость и его сила одновременно.

Он отложил приказ, потянулся и подумал о том, что ждёт его в девичьем крыле. Слухи о крыле «В» ходили по Академии самые разные. Говорили, что там постоянно что-то случается. То потоп (маги Воды экспериментируют с заклинаниями). То пожар (маги Огня, соответственно). То нашествие пауков (кто-то пытался оживить плющ, а оживил паутину). То громкие споры до полуночи (Воздух и Земля не могли поделить место у окна). То любовные драмы с участием сразу пяти студенток и одного незадачливого парня, который имел неосторожность пригласить на свидание двоих одновременно.

Говорили также, что магесса Доброгнева Пламенная, которая курировала это крыло последние пятнадцать лет, обладала железными нервами и способностью тушить пожары одним взглядом. И что именно благодаря ей крыло «В» ещё не разнесло пол-Академии. И что её отравление экспериментальным зельем — это, возможно, не случайность, а тщательно спланированная операция студенток, которые хотели отдохнуть от строгого куратора.

Глеб отогнал эту мысль. Студентки, конечно, бывают разными. Но травить куратора — это уже слишком. Даже для крыла «В».

«Наверное», — мысленно добавил он.

Он поправил мантию (сегодня тёмно-синюю, с серебряным кантом — хотелось выглядеть строго, но не пугающе; студентки должны видеть в нём не карателя, а... помощника), проверил, что у него в карманах. В одном — амулеты на все случаи жизни (защита от огня, защита от воды, защита от воздушных потоков, защита от случайных приворотов). В другом — блокнот и запасное перо для записей (надо будет фиксировать происшествия). В третьем — маленькая баночка успокаивающего чая от Киры (мята, мелисса, зверобой и капелька болотной эссенции — Кира говорила, что это помогает даже в самых стрессовых ситуациях). В четвёртом — шоколадка, которую он купил в буфете на прошлой неделе и забыл съесть. Шоколадка была обычная, не магическая, но Глеб знал, что иногда шоколад помогает лучше любых заклинаний.

Филимон, заметив, что хозяин собирается уходить, спрыгнул с подоконника, потянулся (длинно, с прогибом в спине, как умеют только коты) и направился к двери. Его намерения были ясны: он собирался сопровождать Глеба.

— Ты со мной? — удивился Глеб. — В девичье крыло? Ты же терпеть не можешь общежитие. Там шумно. И студенты постоянно пытаются тебя погладить.

Филимон мяукнул. В этом звуке слышалось: «Я иду не ради тебя. Я иду ради науки. И ради того, чтобы посмотреть, как ты будешь выпутываться».

— Ладно, — согласился Глеб. — Но если тебя погладят против шерсти — не жалуйся.

Филимон фыркнул и первым вышел в коридор.

---

Девичье крыло «В» располагалось на третьем этаже западной части общежития и представляло собой длинный, извилистый коридор (архитектор явно был магом Воздуха и любил плавные линии) с рядом дверей, ведущих в комнаты студенток. Двери были разноцветными — каждая студентка, въезжая, имела право покрасить свою дверь в любимый цвет, и теперь коридор напоминал радугу, составленную в несколько хаотичном порядке. Красная дверь (Огонь), синяя (Вода), голубая (Воздух), зелёная (Земля), снова красная, фиолетовая (какая-то нестандартная магия), золотая (явно кто-то с амбициями)...

В отличие от мужских крыльев, где пахло носками, пролитыми зельями и лёгким разочарованием в жизни, здесь пахло... разнообразно. И, надо признать, значительно приятнее. Из-за одной двери доносился аромат жасмина (кто-то жёг благовония для медитации), из-за другой — лаванды (кто-то пытался успокоить нервы перед экзаменом), из-за третьей — горелого сахара (кто-то явно пытался готовить, что было строго запрещено, но кого это останавливало?), из-за четвёртой — морской соли и водорослей (русалки держали в комнате аквариум, Глеб был уверен). Из-за пятой двери пахло чем-то неуловимым, но очень приятным — кажется, цветущим миндалём и капелькой ванили. Из-за шестой доносился запах озона — кто-то практиковался в заклинаниях Воздуха.

Стены коридора были увешаны плакатами, рисунками, объявлениями и разного рода декоративными элементами. Плакаты были самые разные: от портрета какого-то эльфа из популярной магической саги «Властелин амулетов» (эльф был изображён с неестественно длинными волосами и неестественно пронзительным взглядом) до расписания лунных циклов на год (видимо, одна из студенток была оборотнем или дружила с оборотнем, или готовилась к экзамену по астрономии). Рядом с лунным расписанием висела карикатура на декана Ветрова — Ярополк Елисеевич был изображён в виде сухого листа, подхваченного ветром, с развевающимся шарфом и выпученными глазами. Подпись гласила: «И снова декан Воздуха улетел от ответственности!» Карикатура была нарисована явно талантливой рукой, с вниманием к деталям — Глеб узнал стиль Ярины Ветровой, которая, кстати, жила именно в этом крыле. Мысленно он отметил, что карикатуру нужно будет снять до прихода Ветрова — иначе дипломатического скандала не избежать.

На другой стене висело объявление: «Кружок макраме для начинающих. Вторник и четверг, 18:00. Подвал западного крыла. С собой приносить хорошее настроение и желание творить. Кира». Рядом — другое объявление, явно написанное от руки и приклеенное на скотч: «Меняю конспекты по Травоведению на нормальную еду. Срочно. Комната 312». И третье: «Потерялся кот. Чёрный, пушистый, отзывается на "Панкрата нет дома". Верните за вознаграждение». Глеб усмехнулся — кто-то явно пошутил.

В конце коридора находился небольшой холл — общая зона отдыха, гордость и головная боль крыла «В». Здесь стояли диван (плюшевый, синий, с вышитыми на спинке звёздами — чья-то рукодельная работа), два кресла (одно с подпалиной, другое с мокрым пятном), журнальный столик с остатками чьего-то чаепития (кружка с надписью «Лучшей ведьме», тарелка с крошками от печенья, недоеденное яблоко), книжный шкаф, забитый любовными романами, магическими детективами и парой учебников, явно забытых здесь после подготовки к экзаменам. На шкафу стоял маленький кактус — тощий, колючий, но живой. Кто-то за ним ухаживал.

На стенах холла висели картины — не портреты великих магов, как в аудиториях, а что-то более... личное. Пейзаж Ведьминого бора на закате (очень красиво, краски, кажется, слегка светились). Портрет Филимона (Глеб моргнул — кто-то нарисовал его кота спящим на подоконнике, и нарисовал очень точно). Абстрактная композиция из мазков, которая, если долго смотреть, начинала напоминать то ли дракона, то ли букет цветов, то ли схему заклинания.

И, наконец, зеркало.

Оно висело на стене напротив дивана, занимая почти половину стены, и было главным предметом интерьера. Большое, старинное, в тяжёлой дубовой раме, украшенной резными цветами, виноградными лозами и рунами (руны, кажется, были защитными — от растрескивания, от запотевания и от случайных проклятий). Стекло было чуть мутноватым от времени, с лёгким зеленоватым отливом, но в целом зеркало работало исправно — отражало всё, что перед ним находилось, без искажений.

Глеб сразу понял, что это зеркало — не просто зеркало. Это — артефакт. Старый. Возможно, ещё довоенный (имелась в виду Война с Восставшей Нечистью 1912 года). Такие зеркала иногда обладали собственным характером — могли подмигивать, показывать не то, что есть, а то, что хочется видеть, или даже давать советы (обычно непрошенные). Это конкретное зеркало, кажется, вело себя прилично, но Глеб знал — старые артефакты непредсказуемы.

Под зеркалом, на маленькой полочке, лежали предметы женского обихода: расчёска (обычная, не магическая), заколка в виде бабочки (магическая — бабочка шевелила крыльями), тюбик с каким-то кремом и маленький флакон духов. Всё это, видимо, было общим — студентки оставляли здесь вещи, чтобы пользоваться перед зеркалом.

Именно из-за этого зеркала, как Глебу предстояло узнать, и разгорелся сегодняшний конфликт.

Когда он вошёл в холл, его встретила... тишина. Подозрительная тишина. Слишком тихая для крыла, в котором живут двадцать пять студенток. Обычно отсюда доносились смех, споры, звуки музыки (кто-то слушал маг-рок, кто-то — классические заклинания в исполнении хора), жужжание фенов и прочие звуки активной жизни. Но сейчас было тихо. Как перед грозой.

А потом Глеб увидел их.

Студентки стояли двумя группами по разные стороны холла и сверлили друг друга взглядами. Воздух между группами буквально искрил — в прямом смысле. С одной стороны потрескивали огненные искры, с другой — висела водяная взвесь, готовая пролиться дождём.

Слева, у окна, стояли студентки факультета Огня. Их было пятеро — боевая пятёрка, как их называли в крыле. Возглавляла группу Злата Огнева — та самая третьекурсница, которая прославилась на всю Академию тем, что вызывала соперниц на дуэль из-за профессора Златогрива и неизменно побеждала. Высокая, статная, с алыми прядями в чёрных волосах (в них, если присмотреться, пробегали крошечные искры), с татуировкой в виде языка пламени на шее (татуировка двигалась — язычок пламени лизал кожу, словно настоящий). Глаза — золотые, с вертикальными зрачками, — метали молнии. Мантию она носила алую, с золотым шитьём, и при каждом движении от неё исходил лёгкий жар, как от печки. За её спиной стояли четыре девушки с факультета Огня — кто с огненными волосами (как у Зоряны Искровой, которая, кстати, тоже здесь была, на заднем плане), кто с дымящимися кончиками пальцев, кто с лёгким ореолом жара вокруг тела. Все они смотрели на противоположную группу с выражением, обещавшим скорую и неизбежную битву.

Справа, у двери в душевую, стояли студентки факультета Воды. Их тоже было пятеро. Во главе — Велимира Ручьёва, старшая сестра Аглаи, русалка-полукровка с сильным магическим потенциалом и ещё более сильным характером. Бледная кожа с зеленоватым отливом (сейчас, в гневе, отлив стал более заметным), длинные волосы цвета морской волны, в которые были вплетены нити жемчуга и крошечные ракушки. Глаза — аквамариновые, с вертикальными зрачками, сейчас суженными до щёлочек от гнева. Вокруг её пальцев кружились крошечные водяные смерчи — она едва сдерживалась. За ней стояли четыре девушки-Воды — у кого-то волосы струились, как вода, у кого-то на коже поблёскивала чешуя, у кого-то вокруг плеч висело облачко водяной пыли. Аглая Ручьёва, младшая сестра, стояла чуть позади и выглядела растерянной — она явно не хотела участвовать в конфликте, но loyalty to her sister заставляла её быть здесь.

Между двумя группами, прямо под зеркалом, стояла маленькая, хрупкая на вид девушка — по виду первокурсница, с факультета Земли. Её звали Любава Полевая (одна из «Трёх Стихий», что ходили на Духоведение), и сейчас она держала в руках фен (магический, работающий на кристаллах — такие фены сушили волосы потоком тёплого воздуха, управляемого заклинанием) и смотрела на старших студенток с выражением кролика, попавшего между двух удавов. Её горшочек Петрович, который она всегда носила с собой, стоял у ног и, кажется, тихонько вибрировал — то ли от страха, то ли от возмущения.

За спинами двух основных групп жались к стенам ещё несколько студенток — те, кто не участвовал в конфликте, но не мог оторваться от зрелища. Здесь были и Воздух, и Земля, и даже одна менталистка (Глеб узнал её по характерному отсутствию стихийного следа — менталисты не владели стихиями, но компенсировали это умением читать мысли и эмоции). Сейчас она стояла, прижав пальцы к вискам, и морщилась — видимо, эмоциональный фон в холле зашкаливал.

— Добрый вечер, — произнёс Глеб, входя в холл и стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и доброжелательно. — Я — профессор Златогрив. С сегодняшнего дня и на неделю — исполняющий обязанности куратора крыла «В». Что здесь происходит?

Тишина стала ещё более глубокой. Такой тишины Глеб не слышал даже в подвале у Киры. Потом обе группы заговорили — одновременно, перебивая друг друга, словно прорвало плотину.

— Профессор! — воскликнула Злата Огнева, делая шаг вперёд. От её резкого движения по полу пробежала искра, и на ковре осталось крошечное тёмное пятнышко. — Эти... эти русалки заняли очередь на зеркало! Уже полчаса крутятся! Оккупировали! А у нас свидание! Через двадцать минут! У меня! Личное! Важное! Судьбоносное, может быть!

— Свидание?! — фыркнула Велимира Ручьёва, тоже шагая вперёд. Её водяные смерчи закружились быстрее, и в воздухе запахло озоном и морской солью. — Это мы первые заняли! У нас сегодня вечер водных процедур! Нам нужно уложить волосы по всем канонам! А эти... эти огненные только и умеют, что всё портить своим жаром! Вчера, между прочим, из-за одной из них у нас пересох аквариум! Рыбка чуть не погибла!

— Ах, рыбка?! — взвилась Злата. — А вы позавчера залили весь пол в душевой! Я поскользнулась, упала и чуть не сломала каблук! Пришлось идти к сапожнику! Он сказал, что каблук был безнадёжен! Это были мои любимые туфли! Подарок бабушки!

— Это была случайность! — возразила Велимира. — Аглая просто волновалась! У неё было свидание! Она готовилась! А вы, со своим огнём, вечно всё перегреваете! Вчера в холле было как в печке! Я думала, у меня жабры пересохнут!

— Жабры! — фыркнула Злата. — У тебя нет жабр!

— Есть! — возразила Велимира, и на её шее, чуть ниже ушей, проступили едва заметные жаберные щели — русалочье наследство. — Просто они спрятаны! Но они есть! И они сохнут в вашем огненном аду!

— Девочки, девочки! — попыталась вмешаться Любава, поднимая фен, как щит. — Может, вы... по очереди? Или... я могу уйти? Мне вообще-то только чёлку высушить...

— Молчи, земляная! — хором рявкнули Злата и Велимира, и Любава спряталась за свой фен, как за магический жезл.

Глеб поднял руку.

— Тихо, — сказал он. Не громко. Но в его голосе прозвучало что-то такое, от чего даже воздух в холле перестал искрить. — Вы обе сейчас успокоитесь и расскажете мне, в чём дело. По очереди. Сначала — Злата. Потом — Велимира. Без взаимных обвинений. Факты.

Злата глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки. От её волос перестали лететь искры.

— Хорошо, профессор, — сказала она, и её голос прозвучал уже спокойнее. — Факты. Факт первый: сегодня у меня свидание. С Добрыней. С парнем с факультета Земли. Он пригласил меня вчера, в библиотеке. Сказал: «Злата, ты самая горячая ведьма в Академии, пойдём сегодня в кафе "У Водяного" в семь часов». Это его точные слова. Я запомнила. Я всё запоминаю.

Она сделала паузу, ожидая реакции.

— Факт второй: мне нужно уложить волосы. Огненные локоны требуют ухода. Особого ухода. У меня есть ритуал — расчесать волосы перед зеркалом, нанести специальное масло (с перцем чили, для блеска) и уложить их в ту самую причёску, которую я видела в «Магическом вестнике моды». Это занимает двадцать минут. Ровно. Я пришла сюда за двадцать пять минут до свидания, чтобы успеть. Но зеркало занято.

Она выразительно посмотрела на Велимиру.

Велимира шагнула вперёд.

— Факты, — сказала она, и её голос был холоден, как вода горного ручья. — Факт первый: сегодня у моей сестры Аглаи тоже свидание. С Добрыней. С тем самым парнем с факультета Земли. Он пригласил её вчера, в столовой. Сказал: «Аглая, ты самая красивая русалка в Академии, пойдём сегодня в кафе "У Водяного" в семь часов». Я сама слышала. Я сидела за соседним столом.

В холле повисла гробовая тишина.

Злата медленно повернулась к Велимире. Её золотые глаза сузились.

— Что ты сказала? — прошептала она.

— То, что ты слышала, — ответила Велимира. — Добрыня пригласил мою сестру. На то же свидание. В то же кафе. В то же время. Теми же словами. Слово в слово. Я сама слышала.

Злата перевела взгляд на Аглаю, которая стояла позади сестры, опустив глаза и нервно теребя край мантии.

— Аглая, — сказала Злата голосом, от которого веяло жаром, — это правда?

Аглая кивнула, не поднимая глаз.

— Правда, — прошептала она. — Он пригласил меня. Вчера. В столовой. Я не знала... не знала, что он пригласил и вас...

— Он пригласил нас обеих, — медленно произнесла Злата. — На одно и то же свидание. В одно и то же кафе. В одно и то же время. Одними и теми же словами.

— Похоже на то, — подтвердила Велимира.

В холле снова повисла тишина. Но на этот раз она была другой — не напряжённой, а... задумчивой. Студентки переглядывались.

— Он что, — спросила Злата, — совсем дурак?

— Или гений, — предположила одна из девушек-Огня с заднего плана. — Может, он хотел, чтобы вы подрались? Ну, знаете, есть такие парни, которым нравится, когда из-за них сражаются на дуэли...

— Зачем ему это? — возразила Велимира. — Он парень с факультета Земли. Они не интриганы. Они простые. Основательные. Как камни.

— Камни тоже бывают разными, — заметила Злата. — Некоторые камни — драгоценные. И они играют людьми.

— Добрыня — не драгоценный камень, — тихо сказала Аглая, всё ещё не поднимая глаз. — Он... он просто забывчивый. Понимаете? У него память плохая. Он забывает, кому что сказал. Я слышала от других студентов — он однажды пригласил трёх девушек на один и тот же пикник. Была... неловкая ситуация.

— Трёх? — переспросила Злата.

— Трёх, — подтвердила Аглая. — И все пришли. И все принесли пироги. А он забыл, что приглашал их, и сам не пришёл. Девушки съели пироги вместе и подружились. А Добрыня потом удивлялся, почему они с ним не разговаривают.

В холле раздался смешок. Потом ещё один. Потом, кажется, смеялись уже все.

— То есть, — резюмировала Злата, — он нас обеих пригласил, а сам, возможно, даже не придёт?

— Возможно, — подтвердила Велимира. — С него станется.

Злата и Велимира переглянулись. И в этом взгляде было что-то новое. Не вражда. Понимание. Они обе оказались в одной и той же нелепой ситуации. И вместо того чтобы сражаться друг с другом, им, наверное, стоило бы... посмеяться? Или пойти в кафе вместе и устроить Добрыне сюрприз?

— Значит, так, — прервал их размышления Глеб. — Я вижу, что вы начинаете понимать ситуацию. Но проблема с зеркалом остаётся. Вы всё ещё ссоритесь из-за очерёдности. Поэтому я предлагаю решение.

Он подошёл к зеркалу и вытянул руку.

— Что вы делаете? — спросила Злата.

— Сейчас увидите, — ответил Глеб и начал плести заклинание.

---

Магия заструилась с пальцев Глеба — мягкая, переливающаяся, сотканная из нескольких стихий сразу. Воздух — для лёгкости иллюзии, чтобы она не давила на стекло. Вода — для текучести, чтобы отражение плыло естественно, а не дёргалось. Огонь — для чёткости, чтобы границы отражения были ясными. Земля — для устойчивости, чтобы заклинание держалось долго, не требуя подпитки.

Серебристые, золотые и зелёные нити магии окутали зеркало, проникли в стекло, вплелись в амальгаму. Зеркало на мгновение засветилось — мягко, приглушённо, словно внутрь его залили лунный свет. А потом свечение погасло, и зеркало стало... обычным. На первый взгляд.

— Что вы сделали? — спросила Велимира, с подозрением глядя на зеркало.

— Я заколдовал его, — ответил Глеб, отступая на шаг и любуясь своей работой. — Отныне оно показывает не то, что перед ним, а то, что позади. Отражение работает наоборот.

В холле повисла пауза. Студентки переглянулись.

— В смысле — наоборот? — уточнила Злата.

— В прямом, — терпеливо пояснил Глеб. — Если вы стоите лицом к зеркалу и хотите увидеть своё лицо, зеркало покажет вам ваш затылок. И стену за вашей спиной. Если вы хотите поправить причёску, вам придётся стоять к зеркалу спиной и смотреть через плечо. Вот так.

Он повернулся к зеркалу спиной и посмотрел на своё отражение через плечо. В зеркале, вместо холла с диваном, отражалась его собственная спина и лицо, смотрящее через плечо.

— Это очень неудобно, — прокомментировала Злата, попробовав сделать то же самое.

— Это чрезвычайно неудобно, — поправил Глеб. — И в этом суть. Долго крутиться перед таким зеркалом невозможно. Начинает болеть шея. Поэтому вы будете заканчивать с укладкой быстро. И, надеюсь, меньше ссориться — потому что долгие споры приведут только к тому, что у вас заболит шея ещё до того, как вы начнёте укладываться.

Студентки смотрели на него с одинаковым выражением — смесью ужаса, восхищения и недоверия.

— Это... гениально, — признала Велимира, пробуя смотреть в зеркало через плечо и морщась от неудобства.

— Это жестоко, — добавила Злата, пытаясь разглядеть свою причёску и обнаруживая, что видит только затылок.

— Это педагогично, — ответил Глеб. — И, надеюсь, эффективно. Через неделю, если вы привыкнете к мирному сосуществованию, я сниму заклинание. Если нет — зеркало останется «наоборотным» до конца семестра. Возможно, до конца учебного года. Вам решать.

Он развернулся и направился к выходу.

— И да, — добавил он, оборачиваясь у двери, — насчёт Добрыни. Я бы на вашем месте пошёл в кафе вместе. Сделал бы ему сюрприз. Двойной. Думаю, он запомнит это надолго. Возможно, навсегда. И больше не будет приглашать двух девушек одновременно.

Злата и Велимира переглянулись. В их глазах зажёгся опасный, но уже не враждебный, а скорее... заговорщицкий огонёк.

— Профессор, — сказала Злата, — кажется, вы только что предложили нам объединиться против общего... э-э-э...

— Против общего недоразумения, — подсказала Велимира.

— Именно, — кивнула Злата. — И это... это неплохая идея. Очень неплохая.

— Я ничего не предлагал, — возразил Глеб. — Я всего лишь дежурный куратор. Моя задача — следить за порядком. А ваши личные дела — это ваши личные дела. Но если вы решите пойти в кафе вдвоём... или даже втроём, с Аглаей... я не буду вам мешать.

Он развернулся и вышел из холла. За спиной раздался смех — сначала удивлённый, потом искренний, весёлый. Студентки, кажется, пытались пользоваться зеркалом, крутились перед ним, натыкались друг на друга и смеялись всё громче.

Филимон, который всё это время сидел на подоконнике в коридоре, проводил Глеба взглядом и мяукнул. В этом «мяу» слышалось что-то вроде: «Ты только что предложил двум разъярённым ведьмам объединиться против парня. Ты понимаешь, что натворил?»

Глеб почесал кота за ухом.

— Понимаю, — сказал он. — Именно поэтому я и предложил.

---

Тем же вечером, около семи часов, в кафе «У Водяного» — уютном заведении на берегу пруда за восточным крылом, где подавали травяной чай с болотными травами, пирожки с капустой и фирменную настойку «Слеза русалки» — произошло событие, которое потом обсуждала вся Академия.

Добрыня, крупный парень с факультета Земли, с квадратной челюстью, руками-лопатами и добродушным выражением лица, сидел за столиком у окна и нервничал. Он был одет в свой лучший костюм (тёмно-коричневый, сшитый из прочной ткани, которая не мялась и не пачкалась — Земля, всё-таки) и ждал. Кого именно он ждал, он, честно говоря, не совсем помнил. Кажется, Злату. Или Аглаю. Или... он точно помнил, что пригласил кого-то на свидание. Но вчера, когда он это делал, у него была тренировка по боевой магии, и он получил дубиной по голове (в переносном смысле — заклинанием Огня, которое слегка подпалило ему волосы). После этого память стала ещё хуже, чем обычно.

Он заказал чай и пирожок. Потом ещё пирожок. Потом ещё чай. Девушка не появлялась. Он начал думать, что она не придёт. Или что он перепутал время. Или место. Или девушку.

И тут дверь кафе распахнулась.

На пороге стояли... трое. Злата Огнева, в своём лучшем алом платье (с искрами), Велимира Ручьёва, в струящемся синем наряде (с водяными разводами), и Аглая Ручьёва, в нежно-голубом платье (с настоящими морскими звёздами, приколотыми к ткани). Все трое выглядели... потрясающе. И все трое смотрели на Добрыню с одинаковым выражением — смесью укоризны, веселья и предвкушения.

Добрыня подавился пирожком.

— Злата? Аглая? А... э-э-э... — он не знал, как зовут третью, но её лицо казалось знакомым.

— Велимира, — подсказала Велимира. — Старшая сестра Аглаи. Я пришла как моральная поддержка. И как свидетельница.

— Свидетельница? — слабо переспросил Добрыня. — Свидетельница чего?

— Твоего позора, — ласково сказала Злата, присаживаясь за столик. Аглая села с другой стороны. Велимира осталась стоять, скрестив руки на груди.

— Ты пригласил нас обеих, — сказала Аглая тихо, но отчётливо. — На одно и то же свидание. В одно и то же кафе. В одно и то же время. Одними и теми же словами.

— Я? — Добрыня побледнел. — Я... э-э-э... точно? Я не помню...

— Вот именно, — кивнула Злата. — Ты не помнишь. У тебя память, как у золотой рыбки. Но мы помним. Мы всё помним.

— И мы решили, — продолжила Аглая, — что не будем ссориться из-за тебя. В конце концов, ты этого не стоишь.

— Не стою? — обиделся Добрыня.

— Не стоишь, — подтвердила Злата. — Но ты можешь загладить свою вину.

— Как? — с надеждой спросил Добрыня.

— Оплатишь нам ужин, — сказала Злата.

— Всем троим, — добавила Аглая.

— И купишь нам по десерту, — закончила Велимира. — И по чашке фирменного чая. И, возможно, по бутылочке «Слезы русалки». Для снятия стресса.

Добрыня посмотрел на троих девушек, которые сидели за его столиком и смотрели на него с одинаковым выражением — строгим, но не злым. Он понял, что отвертеться не получится. И, честно говоря, он даже не хотел отвертеться. В конце концов, он действительно напортачил.

— Хорошо, — сказал он, вздыхая. — Я оплачу. Всё, что захотите.

— Вот и славно, — улыбнулась Злата и подозвала официанта.

Через час они вчетвером сидели за столиком, ели десерты, пили чай и обсуждали преподавателей. Добрыня, красный от смущения, но уже успокоившийся, слушал, как Злата и Велимира обсуждают, кто из профессоров самый строгий (сошлись на Ветрове), а Аглая тихо улыбалась, радуясь, что всё закончилось хорошо.

А потом они пошли обратно в общежитие. Вместе. Все вчетвером. И у дверей крыла «В» Злата и Велимира пожали друг другу руки.

— Мир? — спросила Злата.

— Мир, — ответила Велимира. — По крайней мере, до следующего зеркала.

Они рассмеялись и разошлись по комнатам.

---

Через неделю, когда срок дежурства Глеба подошёл к концу, он зашёл в холл крыла «В» с прощальным визитом. И увидел картину, которая заставила его улыбнуться.

Зеркало было на месте, всё ещё «наоборотное». Но теперь вокруг него царила гармония. Студентки — и Огня, и Воды, и Земли, и Воздуха — сидели в холле и... помогали друг другу. Одна стояла спиной к зеркалу, другая смотрела через её плечо и командовала: «Левее... ещё левее... теперь хорошо... давай теперь ты мне...»

Это было именно то, на что надеялся Глеб. Зеркало-перевёртыш, созданное чтобы посеять неудобство, на самом деле посеяло сотрудничество. Потому что пользоваться им в одиночку было невозможно. Только вдвоём. Только помогая друг другу.

Злата и Велимира сидели на диване и пили чай. При виде Глеба они встали.

— Профессор! — окликнула его Злата. — Мы хотели поблагодарить вас. За зеркало. И за совет. Ну, насчёт Добрыни.

— Да, — подтвердила Велимира. — Мы сходили в кафе. Вчетвером. Добрыня оплатил счёт. И поклялся больше никогда не приглашать двух девушек одновременно. По крайней мере, не предупредив их заранее.

— И ещё он купил нам по шоколадке, — добавила Аглая, которая сидела рядом с сестрой. — В знак примирения.

— Рад это слышать, — сказал Глеб.

— Профессор, — Злата замялась, — а вы не могли бы... ну... оставить зеркало таким? Навсегда?

— Навсегда? — Глеб удивился. — Но это же неудобно.

— Неудобно, — согласилась Велимира. — Но мы привыкли. И, знаете, мы заметили, что так даже лучше. Мы стали больше общаться. Не только перед зеркалом, но и вообще. Мы уже запланировали совместный вечер — девичник. С Огнём и Водой. Представляете? Раньше это было невозможно.

Глеб задумался.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я оставлю зеркало «наоборотным». Но с одним условием.

— Каким? — хором спросили Злата, Велимира и Аглая.

— Вы будете следить за порядком в холле. Без меня. Без Доброгневы. Сами. Если возникнет конфликт — решать мирно. Без огненных шаров и водяных потоков. Договорились?

— Договорились! — хором ответили девушки.

Глеб кивнул и направился к выходу. Его семидневное дежурство подошло к концу. Магесса Доброгнева Пламенная завтра возвращалась к обязанностям куратора. Можно было возвращаться к обычной преподавательской жизни.

Но, проходя по коридору, он поймал себя на мысли, что ему будет немного не хватать девичьего крыла. С его страстями, ссорами, зеркалами и примирениями. С его странной, но несомненной жизненной силой.

Филимон, сидевший на подоконнике, мяукнул. В этом «мяу» слышалось: «Ты просто рад, что обошлось без жертв. Признай это».

— Признаю, — тихо сказал Глеб коту. — Я рад. Очень рад.

И он пошёл домой, где его ждал Митрич с творогом и мёдом, банка ректорских огурцов и тихий осенний вечер.

Глава 10. Рунник и биржевой крах

Если вы думаете, что руны — это скучные старинные закорючки, которые интересны только седым профессорам в пыльных кабинетах да студентам-отличникам, которым больше нечем заняться, то вы никогда не присутствовали на практическом занятии по рунам в Высшей Академии Магии имени Световида.

Потому что руны — это не просто символы. Это концентрация магической энергии, заключённая в графическую форму. Каждая руна — это своего рода заклинание, только не произнесённое вслух, а зафиксированное на материальном носителе. И, как любое заклинание, руна может сработать правильно, а может — неправильно. Одна неверно начерченная линия, один неправильный угол, одна лишняя завитушка — и вместо руны Защиты вы получаете руну Привлечения (которая притянет к вам всё, что угодно, включая неприятности). Вместо руны Урожая — руну Голода (которая заставит ваши запасы исчезнуть). Вместо руны Порядка — руну Хаоса (последствия непредсказуемы).

Именно поэтому занятия по рунам проводились в специально оборудованной аудитории номер восемь в подвальном этаже восточного крыла. Это было не обычное помещение — это был настоящий магический бункер. Стены здесь были усилены многослойными защитными рунами (вычерченными мастерами-рунниками ещё при строительстве Академии в XVIII веке), пол выложен особым камнем, поглощающим излишки магической энергии, а потолок укреплён балками из зачарованного дуба, который рос в Ведьмином бору и был пропитан силой лешего. В случае, если что-то шло не так — а что-то шло не так практически на каждом занятии, — срабатывали гасители магических колебаний, и аудитория превращалась в магически нейтральную зону, где любое заклинание теряло силу.

В углу аудитории находился аварийный выход — массивная дверь, ведущая прямиком во внутренний двор. Её добавили после инцидента 1923 года, когда один студент случайно начертил руну Расширения на стене, и аудиторию начало раздувать изнутри, как воздушный шар. Студенты тогда едва успели эвакуироваться. С тех пор аварийный выход был обязательным требованием для всех рунических аудиторий.

На стенах висели плакаты, написанные архаичным шрифтом с завитушками: «Руна — не игрушка. Думай, прежде чем чертить», «Ошибка в один градус — катастрофа на миллион», «Не уверен — не активируй», «Помни: руна действует БУКВАЛЬНО». Последний плакат был самым большим и висел прямо над кафедрой, чтобы никто не мог сказать, что не заметил.

Глеб Златогрив стоял у этой самой кафедры и оглядывал студентов. Кафедра была не обычной — она была вырезана из цельного куска обсидиана, материала, который отлично поглощал магию и не давал случайным импульсам повлиять на руны, которые студенты чертили на партах. Парты, кстати, тоже были специальными — из сланца, который можно было использовать как грифельную доску: начертил руну, проверил, стёр, начертил снова.

Сегодня на практическом занятии присутствовали третий курс в полном составе, а также несколько первокурсников, которые пришли «посмотреть на работу старших товарищей» (формулировка декана Ветрова). Среди первокурсников Глеб заметил Миру Ветрову — ту самую городскую ведьму, которая ходила в лес с навигатором и была проучена лешим. После того случая Мира заметно изменилась: она больше не ходила с телефоном в руках, смотрела по сторонам и, кажется, действительно слушала, что говорят преподаватели. Сейчас она сидела на заднем ряду и что-то сосредоточенно записывала в блокнот — обычный, бумажный, не электронный.

На первой парте, как всегда, восседала «троица» — Велислава Огнева, Мирослава Вьюжная и Яромила Дубравная. Три влюблённые ведьмы, которые после эпопеи с Приворотным пловом и маковым апокалипсисом не только не раздружились, но, кажется, стали ещё ближе. Сегодня они сидели, почти касаясь плечами, и у каждой на парте лежал набор для начертания рун: специальный резец, баночка с магическими чернилами (для тех рун, что чертились на бумаге) и несколько заготовок из разных материалов — дерева, камня, металла.

Велислава, как маг Огня, предпочитала чертить руны на металлических пластинах — её резцы были сделаны из зачарованной стали и слегка светились от жара её рук. Мирослава, маг Воздуха, любила работать с пергаментом и чернилами — её руны получались лёгкими, воздушными, почти невесомыми. Яромила, маг Земли, чертила руны прямо на камнях — у неё с собой всегда был набор небольших гранитных плиток.

За ними, на втором ряду, сидел Ведамир Рудов — отличник, гордость факультета Воздуха, человек-энциклопедия. Сегодня он выглядел особенно сосредоточенным и каким-то... взволнованным. Перед ним, помимо обычного набора для рун, лежал планшет с графиками, распечатка биржевых котировок и толстый справочник «Руны и финансы: теория и практика», который он, видимо, взял в библиотеке. Глеб заметил это, и в его голове прозвенел тихий тревожный звоночек. Ведамир был гениальным студентом, но его гениальность иногда граничила с... безрассудством. Он мог увлечься идеей настолько, что забывал об элементарных правилах безопасности.

На задних рядах расположились остальные студенты — кто с энтузиазмом, кто с опаской, кто с откровенной скукой (эти обычно потом и попадали в неприятности, потому что не слушали). Радим Громов, блатной студент, сын советника, сидел в углу и вертел в руках свой фамильный перстень — после случая с блэкаутом он стал заметно тише и осторожнее, но привычка вертеть что-то в руках осталась. Его сестра Радислава сидела неподалёку и внимательно слушала — она всё ещё пыталась реабилитироваться после истории с огненным жезлом.

— Сегодня, — начал Глеб, и его голос, усиленный акустикой аудитории, разнёсся по помещению, — мы переходим к практическому применению рун. До этого мы изучали теорию: классификацию рун, их значения, правила начертания, историю рунной магии от древних славян до современных рунных комплексов. Теперь пришло время применить знания на практике.

По аудитории пробежал возбуждённый шёпот. Практические занятия всегда вызывали энтузиазм — и у тех, кто хотел научиться, и у тех, кто хотел посмотреть, как что-нибудь взорвётся (а взрывалось на рунах часто, хотя и не так зрелищно, как на зельеварении).

Глеб взмахнул рукой, и на доске — большой сланцевой плите, висевшей за его спиной, — начали появляться изображения рун. Мелок, зачарованный на автоматическое письмо, выводил символы с точностью до долей миллиметра — на рунах это было критически важно.

— Основное правило рунной магии, — Глеб поднял указательный палец, — звучит так: руна работает буквально. Это не метафора. Это не гипербола. Это не «примерно» и не «в переносном смысле». Руна делает ровно то, что означает её символ. Если вы чертите руну Защиты на двери, дверь становится защищённой. Если вы чертите руну Огня на дровах, дрова загораются. Если вы чертите руну Воды на камне, из камня начинает сочиться вода. Буквально.

Он сделал паузу, обводя взглядом аудиторию.

— Если вы чертите руну Урожая на мешке с зерном, вы получаете больше зерна. Если на поле — больше колосьев. Но! — он снова поднял палец. — Если вы нанесёте руну Урожая на что-то, что не имеет прямого отношения к урожаю, результат может быть... неожиданным. И, как правило, неприятным.

Ведамир Рудов поднял руку так резко, что едва не сшиб со стола баночку с чернилами.

— Профессор! — его глаза горели тем самым опасным огнём, который Глеб уже видел у Радима Громова перед блэкаутом. — А что будет, если нанести руну Урожая на график акций? Ну, чисто теоретически?

В аудитории повисла пауза. Потом кто-то прыснул.

— На график акций? — переспросил Глеб, чувствуя, как внутри всё сжимается в предчувствии неприятностей.

— Да! — Ведамир подался вперёд, его голос звенел от энтузиазма. — Руна Урожая стимулирует рост, правильно? Рост — это же то, что нужно акциям! Если акции растут, это называется «урожай» на биржевом жаргоне! Я читал! Значит, теоретически, руна Урожая должна заставить акции расти! Это же логично!

— Логично, — медленно произнёс Глеб, подбирая слова. — Но магия рун не подчиняется человеческой логике. Она подчиняется законам символов. И символ урожая, Ведамир, означает буквальный урожай. Не финансовый рост. Не «урожай» в метафорическом смысле. А настоящий, физический урожай. Того, что производит компания.

Он подошёл к доске и начертил руну Урожая — сложный символ, похожий на колос пшеницы, с пересекающимися линиями и завитками.

— Посмотрите на эту руну. Она состоит из трёх основных элементов. Первый — символ земли, из которой растёт урожай. Второй — символ роста, стебля, тянущегося к солнцу. Третий — символ плода, результата. Все три элемента связаны с физическим, материальным миром. Здесь нет ни одной линии, которая указывала бы на финансовые рынки. Поэтому, если вы нанесёте руну Урожая на акции компании «Соль Илецка», вы не получите рост стоимости акций. Вы получите рост урожая соли. Буквально. В вашем подвале. Или в деканате. Соль начнёт расти. Физически.

По аудитории пробежал смех. Студенты явно представили декана, засыпанного солью.

— А если нанести руну на акции компании, которая производит, скажем, программное обеспечение? — не унимался Ведамир. — У программного обеспечения нет физической формы. Что тогда?

— Тогда, — Глеб задумался, — руна, скорее всего, не сработает вообще. Потому что не найдёт физического носителя для «урожая». Или сработает как-нибудь... креативно. Например, заставит ваш компьютер плодить файлы. Бесконечно. Пока не заполнит всю память.

— Я должен это проверить! — вырвалось у Ведамира, и он тут же осёкся, поймав взгляд Глеба. — То есть... чисто теоретически. В рамках научной работы. Под присмотром преподавателя. Когда-нибудь потом.

— Когда-нибудь потом, — согласился Глеб. — Когда у вас будет достаточно опыта, чтобы не завалить Академию файлами, а город — солью. А пока — начинаем практическое занятие. Сегодня мы чертим руну Защиты. Самую безопасную из всех. Она не может нанести вреда. Почти.

---

Студенты приступили к работе. Каждый выбрал себе материал — кто каменную плитку, кто деревянную дощечку, кто пергамент — и начал чертить руну Защиты. Это была простая руна — круг с вписанным в него крестом и четырьмя точками по углам. Символ, который должен был создавать вокруг предмета защитное поле, отталкивающее физические и магические воздействия.

Велислава Огнева чертила руну на металлической пластине. Её резец раскалился добела, оставляя на металле светящиеся линии. Руна Защиты, начерченная магом Огня, приобретала особые свойства — она не только защищала, но и согревала. Если такую пластину положить в карман зимой, можно было забыть о холоде.

— Только не перегрей, — предупредила Яромила, сидевшая рядом. — В прошлый раз твоя руна так нагрелась, что прожгла парту.

— В прошлый раз я переволновалась, — ответила Велислава, не отрываясь от работы. — Профессор был в синей мантии, а синий ему так идёт...

Яромила и Мирослава переглянулись и тихо вздохнули. Велислава была безнадёжна.

Мирослава чертила руну на пергаменте тонкой кисточкой, используя магические чернила, которые она сама приготовила (смесь лунной росы, толчёного перламутра и капли своей крови — старый семейный рецепт Вьюжных). Её руна получалась лёгкой, изящной, почти невесомой. Если подуть на такой пергамент, он взлетал и парил в воздухе, окружённый мерцающим ореолом.

Яромила работала с гранитной плиткой. Её резец был грубее, чем у других — она не чертила руну, а высекала её, ударяя молоточком по резцу. Каждый удар отдавался глухим стуком, и от плитки летели крошечные искры. Руна Защиты, высеченная магом Земли, становилась частью камня — практически вечной, нестираемой.

— Ты бы потише, — заметила Мирослава. — У меня от твоего стука чернила дрожат.

— Зато моя руна будет работать даже после того, как от ваших бумажек и пластинок ничего не останется, — парировала Яромила.

Ведамир Рудов, вместо того чтобы чертить руну Защиты, как все, продолжал изучать свои графики. Он что-то высчитывал, сверялся со справочником, делал пометки в блокноте. Глеб заметил это, но решил пока не вмешиваться — Ведамир был достаточно ответственным студентом, чтобы не выкинуть что-нибудь во время занятия. По крайней мере, Глеб на это надеялся.

Радим Громов чертил руну с таким выражением лица, словно ожидал, что она вот-вот взорвётся. После случая с блэкаутом он стал патологически осторожен — каждую линию проверял по три раза, сверялся с учебником, перечерчивал, если был не уверен. Его руна Защиты получилась на удивление аккуратной и даже красивой.

— Неплохо, Громов, — заметил Глеб, проходя мимо. — Видно, что старались.

— Стараюсь, профессор, — ответил Радим. — Я теперь всё делаю осторожно. Даже чай размешиваю медленно. На всякий случай.

Его сестра Радислава, сидевшая неподалёку, тихо фыркнула, но ничего не сказала.

Через полчаса практическая часть была закончена. Студенты сдали свои работы — пластины, дощечки, пергаменты с рунами Защиты. Глеб быстро проверил каждую (ошибок почти не было — третий курс, всё-таки, не первый) и объявил перерыв.

— Следующая часть — активация рун, — сказал он. — Но перед этим — десять минут отдыха. Проветритесь, выпейте воды, проверьте телефон — но не здесь, в аудитории, здесь связь не работает из-за защитных рун.

Студенты потянулись к выходу. Ведамир Рудов задержался.

— Профессор, — сказал он, когда аудитория опустела, — можно задать вопрос? Личный? Не для всех?

— Задавай, — разрешил Глеб, уже догадываясь, о чём пойдёт речь.

— Я понимаю, что руна Урожая работает буквально, — начал Ведамир. — Но что, если... что, если я начерчу её не на графике акций, а на чём-то другом? На том, что связано и с финансами, и с физическим продуктом? Например, на контракте на поставку соли? Или на сертификате акций? Это же физические документы. И они связаны с реальным продуктом. Может, тогда руна сработает как надо?

Глеб посмотрел на Ведамира долгим, изучающим взглядом.

— Ведамир, — сказал он, — ты умный студент. Очень умный. Но твоя проблема в том, что ты хочешь всё проверить на практике. Даже то, что проверять не стоит. Я скажу тебе то, что говорил мне мой профессор по рунам много лет назад: «Некоторые эксперименты лучше оставить в теории». Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Ведамир. — Но... теоретически... если бы я всё-таки решил проверить... что бы вы посоветовали?

Глеб вздохнул. Он знал, что Ведамир не отступится. Этот студент был из тех, кто учится только на собственном опыте. Можно было запретить ему, но запретный плод сладок — Ведамир всё равно нашёл бы способ провести эксперимент, только уже тайком.

— Если бы ты решил проверить, — сказал Глеб, — я бы посоветовал тебе делать это в присутствии преподавателя. В аудитории. С защитными рунами. И с аварийным выходом наготове. А не в одиночку. И не в подвале. И не после занятий. Понял?

— Понял! — просиял Ведамир. — Я всё сделаю правильно! В присутствии преподавателя! В аудитории!

Он схватил свои вещи и выбежал из аудитории, оставив Глеба в лёгком недоумении.

«Надеюсь, — подумал Глеб, — он действительно сделает это в присутствии преподавателя. А не решит, что "преподаватель разрешил" и можно экспериментировать самому».

Филимон, который каким-то образом пробрался в аудиторию (коты, как известно, игнорируют любые защитные руны), сидел на подоконнике и вылизывал лапу. При виде Глеба он мяукнул — коротко, скептически. В этом «мяу» слышалось: «Ты же знаешь, что он сделает это сам».

— Знаю, — ответил Глеб коту. — Поэтому я и пойду за ним. Через полчаса. Пусть подготовится.

---

Ведамир Рудов сидел в пустой аудитории номер восемь и готовился к эксперименту. Он тщательно проверил защитные руны на стенах (работают), убедился, что аварийный выход открыт (запасная дверь, ведущая во внутренний двор), и расстелил на парте всё необходимое.

Лист специальной рунической бумаги — плотной, способной выдержать магическое воздействие, не воспламеняясь и не рассыпаясь. Резец из зачарованной стали — тот самый, доставшийся от деда. Баночка с магическими чернилами — для дополнительной фиксации руны. Распечатка графика акций компании «Соль Илецка» за последний месяц. И — на всякий случай — справочник «Руны и их последствия: краткий справочник начинающего рунника» (он открыл его на странице с руной Урожая и положил рядом, чтобы сверяться).

— Итак, — прошептал он, потирая руки. — Эксперимент номер один. Гипотеза: руна Урожая, начерченная на графике акций компании, производящей физический продукт, вызовет рост стоимости акций. Целевой показатель: акции «Соль Илецка» должны вырасти на десять-пятнадцать процентов в течение часа. Контрольный показатель: отсутствие физического урожая соли в радиусе действия руны.

Он склонился над бумагой и начал чертить.

Руна Урожая была сложной — она состояла из семи основных линий и тринадцати дополнительных штрихов, каждый из которых должен был быть вычерчен под определённым углом. Ведамир, как отличник, знал все эти параметры наизусть. Его рука двигалась уверенно, резец оставлял на бумаге чёткие, глубокие борозды, в которые он потом втёр магические чернила для усиления эффекта.

Через двадцать минут руна была готова. Она заняла почти весь лист — сложная, красивая, переливающаяся в свете магических светильников. Линии руны, заполненные чернилами, светились мягким золотистым светом — признак того, что руна начерчена правильно и готова к активации.

— Идеально, — прошептал Ведамир, отступая на шаг и любуясь своей работой. — Теперь — активация.

Он положил ладонь на руну и закрыл глаза, концентрируя магическую энергию. Воздух вокруг него начал вибрировать — это магия Воздуха, его родная стихия, откликалась на зов. Руна на бумаге засветилась ярче — золотистый свет сменился ослепительно-белым.

Ведамир открыл глаза и увидел, что график на бумаге изменился. Тонкие линии, обозначавшие динамику акций, начали пульсировать, словно живые. Линия графика, до того почти горизонтальная, дрогнула и поползла вверх.

— Получилось! — выдохнул Ведамир. — Руна работает! Акции растут!

Он схватил планшет, открыл приложение магической биржи и начал отслеживать котировки в реальном времени. Действительно — акции «Соль Илецка» пошли вверх. На полпроцента. На процент. На полтора процента. Рост был медленным, но устойчивым.

— Я гений, — прошептал Ведамир. — Я величайший рунник со времён...

Он не успел закончить.

Потому что в этот момент где-то вдалеке, в подвале деканата, раздался странный звук. Похожий на шум падающего песка. Или соли.

Много соли.

Очень много соли.

---

Первым тревогу поднял Прохор Тихонович, лаборант кафедры Зельеварения.

Он спускался в подвал деканата, чтобы взять из хранилища партию сушёных трав для Киры, которая проводила ежемесячную ревизию инвентаря и обнаружила, что запасы ромашки подходят к концу. Подвал деканата был местом, где хранилось всё, что не помещалось на кафедре: старые котлы, которые жалко выбросить, но и использовать уже нельзя; запасы ингредиентов, закупленных впрок на студенческую практику; архивы отчётов за последние сто лет (их никто не читал, но выбросить было нельзя — регламент); и ещё много чего, о чём все забыли.

Прохор Тихонович спускался по лестнице, насвистывая что-то себе под нос (старый маг любил тишину и одиночество подвала), когда заметил, что пол внизу... белый. И хрустит под ногами.

— Что за... — он остановился, наклонился и взял щепотку белого вещества. Поднёс к носу, понюхал, потом лизнул. — Соль?

Да, это была соль. Обычная поваренная соль. Крупного помола. Она лежала на полу тонким слоем, и с каждой секундой слой становился всё толще.

Прохор Тихонович поднял голову и увидел, что соль сыплется с потолка. Не капает, не сочится, а именно сыплется — как песок в песочных часах. Тонкая струйка соли текла из небольшой трещины в потолке, и с каждой секундой струйка становилась всё шире. Крупинки соли падали вниз, создавая небольшой холмик, который рос прямо на глазах.

— Это что же такое... — пробормотал Прохор Тихонович. Он работал в Академии сорок семь лет и видел многое. Пролитые зелья, взорванные котлы, ожившие ингредиенты, магические вирусы, нашествия пауков... Но соль, сыплющаяся с потолка, — это было что-то новенькое.

Он поднялся наверх быстрее, чем обычно (для своих лет он был весьма проворен), и ворвался в кабинет декана.

Декан Ведомир Целебный сидел за своим массивным дубовым столом и просматривал отчёты. Рядом с ним, на специальной подставке, стояла клетка с вороном Карлом. Ворон, старый и облезлый, с умными глазами, смотрел на вошедшего лаборанта с выражением, которое ясно говорило: «Ну, что ещё случилось?»

— Ведомир Добромирович! — выпалил Прохор Тихонович, даже не постучавшись (что было на него непохоже). — Там... в подвале... соль!

— Соль? — переспросил декан, откладывая перо. — Какая соль? Откуда?

— Не знаю! Обычная! Поваренная! Сыплется с потолка! Уже по щиколотку! Если так пойдёт дальше, через час будет по колено, а к вечеру — по пояс! Мы утонем в соли!

Декан нахмурился. За сорок два года работы деканом он научился быстро оценивать ситуации. Соль, сыплющаяся с потолка в подвале, могла означать только одно: кто-то наложил магию. Скорее всего — руну. Скорее всего — студент. Скорее всего — на практическом занятии.

— Златогрив, — сказал он. — У него сейчас лекция по рунам. Скорее всего, кто-то из его студентов... опять.

Он встал, поправил мантию (тёмно-зелёную, расшитую символами трав и растений — Ведомир Целебный был не только деканом, но и потомственным целителем) и направился к двери.

— Вызывайте Златогрива, — приказал он. — И, Прохор Тихонович...

— Да?

— Захватите с собой ведро. И лопату. И мешки. Много мешков.

Когда Глеб прибыл в подвал деканата (его вызвали через амулет связи — к счастью, не среди ночи, а всего лишь в середине рабочего дня), соли было уже по колено.

Он спустился по лестнице — и замер, поражённый открывшимся зрелищем.

Подвал превратился в соляную пещеру. Белая, искрящаяся в свете магических светильников соль покрывала пол толстым слоем, лежала на полках сугробами, свисала с потолка сталактитами (да, соль уже начала кристаллизоваться на потолке, образуя причудливые наросты). Воздух был пропитан мельчайшими соляными частицами — каждый вдох оставлял на языке солёный привкус.

С потолка всё ещё сыпались струйки соли — пять, шесть, семь источников, из которых, словно из миниатюрных песочных часов, текли белые ручейки. Соль мягко шуршала, осыпаясь вниз, и этот звук — непрерывный, монотонный — создавал ощущение, что находишься внутри какого-то гигантского механизма.

В подвале уже собралась небольшая толпа. Декан Ведомир Целебный стоял по колено в соли, сжимая в одной руке лопату, а в другой — ведро, и выглядел при этом на удивление спокойно. Кира, кикимора-инвентаризатор, прибежала на шум, бросив пересчёт банок с сушёными травами — её прялка жужжала в углу, создавая монотонный ритм, который помогал ей сосредоточиться. Спиридон, домовой из столовой, явился с поварёшкой в руках и теперь ходил по подвалу, пробуя соль на вкус и что-то записывая в маленький блокнот (видимо, прикидывал, на сколько лет столовой хватит таких запасов).

Несколько студентов, проходивших мимо, тоже заглянули в подвал — из чистого любопытства. Среди них Глеб заметил Миру Ветрову, которая смотрела на соляные завалы с выражением человека, привыкшего к тому, что в Академии постоянно что-то случается (после леса с ней такое выражение стало нормой).

Ворон Карл, фамильяр декана, сидел на плече хозяина и смотрел на соляное безобразие круглыми глазами. Время от времени он каркал — коротко, отрывисто, словно комментируя происходящее.

— Златогрив! — воскликнул декан, увидев Глеба. — Вы выяснили, кто виноват? Потому что я, кажется, догадываюсь, но хочу подтверждения.

— Я тоже догадываюсь, — ответил Глеб, пробираясь сквозь соляные заносы. — Ведамир Рудов. Отличник. Исследователь. Экспериментатор. Я говорил ему не делать этого, но он, видимо, решил проверить «чисто теоретически».

— Рудов, — произнёс декан, и в его голосе прозвучала смесь усталости и уважения. — Тот самый, который пишет научные работы по рунам? У которого высший балл по всем предметам? Который в прошлом семестре расшифровал древнюю руну, которую никто не мог расшифровать двести лет?

— Он самый, — подтвердил Глеб.

— И он начертил руну Урожая на графике акций?

— На графике акций компании «Соль Илецка».

Декан помолчал, переваривая информацию. Потом из его груди вырвался странный звук — не то вздох, не то смешок.

— Ну, — сказал он, — по крайней мере, соль. Могло быть хуже. Мог быть график акций компании «Золото Колымы». Или «Нефть Сибири». Представляете, если бы здесь нефть полилась?

Глеб представил. Картина была... впечатляющей.

— Надо остановить это, — сказал он. — Где он?

— В аудитории номер восемь, — ответил декан. — Я послал за ним Прохора Тихоновича. А пока — будем убирать. Кира, у вас есть мешки?

— Есть! — отозвалась Кира, которая уже успела сбегать на кафедру и вернуться с целой охапкой пустых мешков из-под ингредиентов. — Я всегда говорила, что мешки — это стратегический ресурс. Никогда не знаешь, когда понадобятся.

— Спиридон, — продолжал декан, — вы можете использовать эту соль на кухне?

— Могу, — ответил домовой, пробуя очередную щепотку. — Соль отличная. Чистая. Крупного помола. С магическим послевкусием. Такой соли мне хватит на год. Если не на два. Я уже прикинул — тут килограммов сто, не меньше.

— Вот и славно, — кивнул декан. — Значит, не всё потеряно. Приступаем к уборке.

---

Ведамир всё ещё сидел за своей партой в аудитории номер восемь, когда дверь распахнулась и на пороге возник Прохор Тихонович. Лаборант был красен, запыхан и покрыт тонким слоем соляной пыли.

— Рудов! — выпалил он. — Ты! В подвал! К декану! Немедленно!

Ведамир побледнел.

— А... зачем?

— Затем, что подвал завален солью по колено! — рявкнул Прохор Тихонович. — И это твоя работа! Давай, бегом!

Ведамир вскочил, схватил свои вещи (включая злополучную руну, которая всё ещё светилась) и побежал в подвал.

Там его уже ждали. Глеб, декан, Кира, Спиридон и несколько любопытных студентов. Все стояли по колено в соли и смотрели на Ведамира с одинаковым выражением — смесью укоризны, веселья и любопытства («как ты до этого додумался?»).

— Рудов, — произнёс декан, и его голос прозвучал на удивление спокойно, — ты начертил руну Урожая на графике акций «Соль Илецка»?

— Да, — признался Ведамир, опуская голову. — Но я думал... я рассчитал... руна должна была повлиять на стоимость акций, а не на физический продукт... я проверил теорию... я...

— Ты не проверил, — перебил Глеб. — Ты проигнорировал предупреждение. Я же сказал тебе: руна работает буквально. Урожай — значит урожай. Не рост акций. Не финансовый успех. Урожай. Соли. Которую производит компания.

— Но я подумал... — начал Ведамир.

— Ты не подумал, — отрезал Глеб. — Ты увлёкся. Это бывает с лучшими из нас. Но теперь — посмотри вокруг. Это — результат твоего увлечения. Сто килограммов соли в подвале деканата. И это ещё не всё. Акции «Соль Илецка», скорее всего, тоже выросли — потому что руна всё-таки повлияла и на них. Но вместе с акциями вырос и физический продукт. Как и должно было быть.

Ведамир поднял голову и посмотрел на соляные завалы. Соль всё ещё сыпалась с потолка, хотя и медленнее, чем раньше. Белые сугробы искрились в свете магических светильников. В воздухе стоял солёный запах, от которого першило в горле.

— Я всё исправлю, — сказал он тихо. — Я уберу всё. Сам. Без магии. Ведром и лопатой. И напишу эссе.

— Тридцать листов, — добавил декан.

— Тридцать листов, — согласился Ведамир.

— С диаграммами.

— С диаграммами.

— И с формулами.

— И с формулами.

— И с объяснением, почему руна Урожая на акциях соляной компании — это плохая идея.

— И с этим, — кивнул Ведамир. — Я всё напишу. Можно мне лопату?

---

Следующие три часа подвал деканата напоминал муравейник. Или, скорее, соляную шахту.

Ведамир, вооружившись лопатой, ведром и мешками, работал без остановки. Он сгребал соль, наполнял мешки, перетаскивал их в угол, где Спиридон складировал добычу. Сначала ему помогала только Кира (она, как кикимора, привыкла к монотонной работе и находила в ней что-то медитативное), а потом, как ни странно, присоединились другие студенты.

Первой пришла Мира Ветрова. Она молча взяла ведро и начала собирать соль с полок. Глеб заметил, что она работает аккуратно, методично, не жалуясь — видимо, урок, полученный в лесу от лешего, не прошёл даром.

— Ты же не обязана, — сказал ей Глеб, когда она проходила мимо с полным ведром.

— Знаю, — ответила Мира. — Но Рудов помогал мне с рунами на прошлой неделе. Объяснял сложные темы. Я в долгу. Да и потом... — она оглянулась на Ведамира, который, красный и потный, орудовал лопатой, — ...он же не со зла. Просто увлёкся. Со мной тоже такое было. В лесу.

Потом пришла Зоряна Искрова — огненно-рыжая первокурсница с дымящимися хвостами. Она заявила, что «скука смертная сидеть в комнате» и что «соляные завалы — это весело, почти как снег, только солёный». Она принялась помогать Ведамиру с энтузиазмом, который был свойственен только магам Огня.

Потом подтянулась Аглая Ручьёва — русалка-полукровка, которая чувствовала себя неуютно в соляной атмосфере (соль и русалки не очень-то дружат), но всё равно пришла. Она сказала, что хочет поддержать однокурсника, и потом, «в Академии все должны помогать друг другу».

К концу третьего часа в подвале работала целая бригада. Студенты сгребали соль, наполняли мешки, выносили их наверх. Спиридон командовал процессом, указывая, куда складировать добычу. Кира крутила прялку, создавая ритмичный фон, и время от времени подбадривала работающих одобрительными возгласами. Прохор Тихонович следил, чтобы никто не поранился (соль в больших количествах могла разъедать кожу, поэтому всем выдали перчатки).

Декан Ведомир Целебный стоял в стороне и наблюдал. На его лице застыло выражение, которое можно было описать как «суровое, но справедливое удовлетворение».

— Знаете, Златогрив, — сказал он, обращаясь к Глебу, который тоже взял лопату и помогал, — я многое повидал за сорок два года. Но студенты, которые добровольно помогают убирать соль после неудачного эксперимента... это что-то новое.

— Они хорошие, — ответил Глеб. — Просто иногда увлекаются.

— Как и мы когда-то, — кивнул декан. — Помню, я на третьем курсе пытался вывести новый сорт магической пшеницы. Закончилось тем, что всё поле заросло колосьями за одну ночь. Пришлось всей группой жать. Три дня. Без магии.

— И как, вывели сорт? — спросил Глеб.

— Вывел, — усмехнулся декан. — Но печь из той пшеницы хлеб было невозможно — он светился в темноте и пел по ночам. Пришлось скормить лешему. Он сказал, что это лучший хлеб в его жизни. До сих пор вспоминает.

Они замолчали, глядя на работающих студентов.

— Руна-стёрка, — произнёс декан после паузы. — Вы ведь будете её чертить?

— Да, — кивнул Глеб. — Как только уберём соль. Нужно нейтрализовать действие руны Урожая, иначе соль будет сыпаться вечно. Это сложное заклинание, но я справлюсь.

— Я помогу, — сказал декан. — Всё-таки я не только декан, но и рунник с сорокалетним стажем. Вдвоём будет быстрее.

Через час, когда последний мешок был наполнен и вынесен из подвала, Глеб и декан приступили к работе. Они встали по обе стороны от злополучной руны, которую Ведамир вынес из аудитории и положил на пол подвала. Руна всё ещё светилась — слабо, но достаточно, чтобы соль продолжала сыпаться, хоть и медленнее.

— Готов? — спросил декан, доставая свой резец — старинный, с рукояткой из чёрного дерева и лезвием из метеоритного железа.

— Готов, — ответил Глеб, беря свой инструмент.

Они начали чертить одновременно — встречно, с двух сторон. Руна-стёрка была не просто символом, а сложным рунным комплексом, который должен был перекрыть все линии руны Урожая, нейтрализовать их и разрядить накопленную магическую энергию. Каждое движение резца должно было быть точным до долей миллиметра. Каждый угол — выверен. Каждый штрих — сделан с правильным нажимом.

Глеб чувствовал, как магия течёт сквозь него — четыре стихии, сплетённые воедино, направляемые его волей. Декан работал с другой стороны, и его магия Земли и Воды создавала противовес магии Глеба. Вместе они создавали идеально сбалансированное заклинание.

Через двадцать минут руна-стёрка была готова. Она вспыхнула — ярко, ослепительно, заставив всех присутствующих зажмуриться, — и погасла. Руна Урожая на бумаге потускнела, линии её смазались, свечение исчезло.

Соль перестала сыпаться с потолка.

Глеб выдохнул и опустил руки. На его лбу выступила испарина. Декан, тяжело дыша, отступил на шаг и опёрся на лопату (которую так и не выпустил из рук).

— Готово, — сказал Глеб. — Урожай остановлен.

— Отлично, — кивнул декан. — Теперь — эссе. Рудов, ты помнишь?

— Помню, — отозвался Ведамир, который сидел на мешке с солью, утирая пот со лба. — Тридцать листов. С диаграммами. С формулами. О том, почему руна Урожая на акциях соляной компании — это плохая идея. Я начну сегодня же.

— Вот и славно, — сказал декан. — А теперь — все свободны. Кроме Рудова. Рудов, ты поможешь Спиридону отнести мешки в столовую. И расставить их по местам. И подписать каждый мешок: «Соль урожайная, магическая, получена в результате эксперимента. Использовать с осторожностью». Понял?

— Понял, — вздохнул Ведамир.

---

Вечером того же дня Глеб сидел в своём кабинете и пил чай с мятой (Митрич, узнав о происшествии, прислал с Филимоном термос с успокаивающим сбором). Филимон спал на подоконнике, утомлённый наблюдением за уборкой соли (он просидел в подвале всё время, делая вид, что ему интересно, а на самом деле выжидая, не появится ли там мышь).

На столе перед Глебом лежал краткий отчёт о происшествии, который он собирался отдать ректору. Отчёт гласил:

«Сегодня, в 14:30, в результате несанкционированного эксперимента студента третьего курса Ведамира Рудова по начертанию руны Урожая на графике акций компании "Соль Илецка", в подвале деканата произошёл выброс соли. Пострадавших нет. Материальный ущерб: подвал засыпан солью, потребовалась уборка силами студентов. Руна нейтрализована. Студент Рудов признал ошибку, участвовал в уборке, получил назначение в виде эссе на тридцать листов. Собранная соль (около ста килограммов) передана в столовую. Профессор Г. Златогрив».

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Ведамир Рудов. Он выглядел уставшим, но просветлённым. Его мантия была покрыта тонким слоем соляной пыли, волосы растрёпаны, а на носу красовалась царапина (видимо, задел мешком с солью). В руках он держал стопку листов — первые страницы своего эссе.

— Профессор, — сказал он, кладя листы на стол. — Я пришёл извиниться. Ещё раз. И показать начало эссе. Я уже написал десять страниц. Осталось двадцать. Я закончу к пятнице.

Глеб взял листы и пролистал. Эссе, как и всё, что делал Ведамир, было впечатляющим. Он подробно разобрал механизм действия руны Урожая, объяснил, почему она сработала буквально, привёл формулы, диаграммы, графики, проанализировал ошибки. Отдельная глава была посвящена истории рунной магии и тому, как древние маги использовали руны исключительно для физических объектов, а не для финансовых инструментов. Ещё одна глава разбирала современные попытки применения рун в экономике и объясняла, почему они обычно заканчиваются катастрофой.

— Очень хорошо, — сказал Глеб, откладывая листы. — Очень подробно. Особенно мне понравился раздел «Почему руна Урожая — не то же самое, что "финансовый рост"». Доходчиво.

— Я старался, — признался Ведамир. — И... профессор...

— Да?

— Я хотел спросить. Теоретически. Чисто теоретически. Если бы я начертил руну Урожая не на графике, а на... ну, скажем, на контракте на поставку соли... это сработало бы иначе? Или соль всё равно посыпалась бы?

Глеб посмотрел на Ведамира долгим взглядом.

— Ведамир, — сказал он медленно, — ты хочешь провести ещё один эксперимент?

— Нет! — поспешно ответил Ведамир. — То есть... не сейчас. Может быть, когда-нибудь. В далёком будущем. Когда я буду магистром. И у меня будет своя лаборатория. И защитные руны. И разрешение декана. И...

— Когда у тебя будет своя лаборатория, — перебил Глеб, — приходи. Обсудим. А пока — закончи эссе и отдохни. Ты сегодня много работал.

Ведамир просиял.

— Спасибо, профессор! Я всё сделаю!

Он выбежал из кабинета, едва не споткнувшись о порог. Глеб проводил его взглядом и улыбнулся.

Ещё один студент усвоил важный урок. Ещё одна проблема решена. Ещё один день в Академии подошёл к концу.

А в столовой, на полке с припасами, стояли ровные ряды мешков — сто килограммов отборной, магической, «урожайной» соли. Каждый мешок был аккуратно подписан: «Соль урожайная, магическая, получена в результате эксперимента. Использовать с осторожностью». Спиридон уже придумал, как использовать её для засолки огурцов (тех самых, по ГОСТу, рецепт которых он выведал у ректора). Кира планировала серию оздоровительных соляных ванн для студентов (соляная пещера в подвале натолкнула её на эту идею). Декан подумывал о том, чтобы продать часть соли на магическом рынке — «Соль Илецка, урожайная, магическая, с сертификатом подлинности».

И только Филимон, спящий на подоконнике, знал, что это — не последняя странность этого семестра. Впереди было ещё много всего.

Но это уже совсем другие истории.

Глава 11. Как приручить студеоза

Бывают в Академии такие вечера, когда ничего не взрывается.

Никто не пытается соединить огненный жезл с роутером. Никто не чертит руну Урожая на биржевых графиках. Никто не устраивает дуэлей на Приворотном плове. Духи не бастуют, студенты не бунтуют, оборотни не прячутся в подворотнях с афишами известных актёров. Такие вечера редки — примерно как солнечное затмение в полнолуние, как добровольное посещение библиотеки первокурсниками, как тишина в девичьем крыле после отбоя. И Глеб Златогрив научился их ценить. Ценить глубоко, искренне, почти благоговейно — как ценит путник оазис после долгого перехода через пустыню.

Сегодня был именно такой вечер.

За окном кабинета ректора сгущались октябрьские сумерки — мягкие, сиреневые, подсвеченные золотом заходящего солнца, которое уже почти скрылось за шпилями Академии, но ещё посылало последние лучи, окрашивая облака в оттенки розового, оранжевого и тёмно-фиолетового. Небо над Ведьминым бором было глубокого, почти чернильного цвета, и на нём уже зажигались первые звёзды — Вечерница, яркая и одинокая, висела прямо над башней Воздуха, словно маяк для заплутавших магов.

Ветви старого дуба, что рос у восточного крыла — того самого, которому было лет четыреста и который, по слухам, помнил ещё основание Академии, — отбрасывали на стену кабинета причудливые тени. Тени эти, если долго смотреть, начинали напоминать сцены из старинных легенд: вот дракон, вот рыцарь с копьём, вот что-то совсем абстрактное, похожее на схему заклинания. Глеб, глядя на них, вспомнил, как в детстве бабушка Ульяна показывала ему театр теней на стене — только её тени были живыми, она заставляла их двигаться силой мысли, и дракон действительно летал, а рыцарь действительно сражался. «Магия — это не только сила, Глеб, — говорила она тогда. — Магия — это ещё и красота. Запомни это».

В камине потрескивали дрова — обычные, берёзовые, не магические. Ректор Вениамин Елисеевич Мокрец принципиально топил камин только натуральными дровами, считая, что «от магического огня тепло не то — оно греет тело, но не душу». Дрова были заготовлены ещё в сентябре дворовыми духами, которые следили за территорией Академии, и пахли они лесом, осенью и чем-то ещё — может быть, временем. Огонь отбрасывал на стены жёлтые, пляшущие блики, и в комнате царил тот особый уют, который бывает только осенью, когда снаружи холодно и сыро, а внутри — тепло, безопасно и пахнет чаем.

Глеб сидел в глубоком, продавленном кресле с подголовником — том самом, которое ректор не менял уже лет тридцать, потому что «оно помнит ещё моих предшественников, и выбрасывать его — неуважение к истории, а перетягивать обивку — неуважение к памяти». Кресло было старым, с потёртой, местами протёртой до основы обивкой тёмно-бордового цвета, но удивительно удобным — оно словно обнимало сидящего, принимая форму тела, и Глеб каждый раз, садясь в него, чувствовал, как напряжение уходит из плеч. Рядом, на низком журнальном столике, стояли две кружки с чаем — большие, глиняные, с выщербленными ручками. Кружки были подарком от Спиридона, домового столовой, который считал, что «чай должен быть в правильной посуде, а правильная посуда — это глина, а не этот ваш фарфор с золотыми ободками, который только и умеет, что звенеть».

Сам ректор сидел в таком же кресле напротив, вытянув ноги к огню. Сегодня он был в домашней мантии — старой, потёртой, с вышитыми на ней волнами и осьминогами. Мантию эту ему подарила жена лет пятнадцать назад, и с тех пор Вениамин Елисеевич носил её дома, не снимая, утверждая, что «это самая удобная вещь в моём гардеробе, и плевать, что осьминоги выцвели — они от этого стали только мудрее». На ногах у него были те самые носки с осьминогами — видимо, любимая пара, которую он наконец-то перестал терять и теперь берёг как зеницу ока. Седые волосы, как всегда, торчали в разные стороны, создавая вокруг головы подобие одуванчика — Глеб иногда думал, что если бы ректор был магом Воздуха, его волосы, наверное, всегда бы развевались, как у Мирославы Вьюжной. Но Вениамин Елисеевич был магом Воды, и его волосы просто жили своей жизнью, не подчиняясь никаким законам — ни магическим, ни физическим.

Глаза ректора — цвета грозового моря, тёмно-серые с проблесками стали — смотрели на огонь с выражением задумчивости и лёгкой, почти неуловимой меланхолии. Так смотрят люди, которые много думают и мало говорят о том, что их тревожит. Глеб знал этот взгляд. Он появлялся у Вениамина Елисеевича в редкие моменты затишья, когда можно было позволить себе не быть ректором, а быть просто... человеком. Уставшим, немолодым, но всё ещё любящим своё дело.

На столе, помимо кружек, стояла та самая банка из-под огурцов — теперь уже легендарная, вошедшая в историю Академии как «Банка, Которая Была Графином». Но сейчас, искупая свою вину перед фамильной реликвией, банка служила вазой. В ней красовался букет из веточек облепихи, собранной, видимо, где-то на задворках Академии — может быть, в саду у восточного крыла, где росло несколько старых кустов. Ярко-оранжевые ягоды на тёмно-зелёных, почти чёрных в полумраке ветках смотрелись неожиданно красиво и создавали в кабинете то самое осеннее настроение, которое художники называют «золотая осень», а маги — «пора утеплять защитные контуры».

— Облепиха, — произнёс ректор, поймав взгляд Глеба. Голос его звучал тихо, задумчиво, с теми особыми интонациями, которые бывают у людей, настроенных на долгий философский разговор. — Спиридон принёс. Утром. Сказал, что это для «витаминизации организма перед зимним сезоном». Я не знаю, что такое «витаминизация», но звучит как боевое заклинание. Так что я поставил ветки в банку. Для защиты.

— От чего? — спросил Глеб, отхлёбывая чай. Чай был с облепихой и мёдом — терпкий, кисло-сладкий, согревающий не только тело, но и, кажется, душу. Спиридон знал толк в чаях — он смешивал травы так, что каждый глоток был маленьким произведением искусства.

— От всего, — ответил ректор с той серьёзностью, с какой обычно говорят о защитных рунах. — От простуды. От осенней хандры. От студентов, которые могут что-нибудь взорвать. Хотя, — он вздохнул, и этот вздох был полон вселенской усталости, — облепиха против студентов не работает. Проверено многократно. Я ставил и облепиху, и рябину, и даже чертополох — тот, что отпугивает мелких духов. Ничего не помогает. Студенты всё равно что-нибудь взрывают.

Глеб усмехнулся и отпил ещё чаю. В камине треснуло полено, выбросив сноп искр — ярких, золотых, похожих на крошечные падающие звёзды. Искры взлетели вверх, покружились в потоке тёплого воздуха и погасли, не долетев до потолка, украшенного старинной лепниной.

— Знаете, Златогрив, — произнёс ректор, глядя на огонь и, кажется, не столько обращаясь к Глебу, сколько размышляя вслух, — я иногда думаю: а правильное ли поколение магов мы воспитываем?

Глеб отставил кружку на стол, выпрямился в кресле и приготовился слушать. Такие разговоры с ректором случались редко — драгоценные моменты откровенности, когда Вениамин Елисеевич снимал свою ректорскую броню и становился просто уставшим, мудрым человеком, который много лет отдал Академии и её студентам. Обычно ректор был то взволнован пропавшим графином, то обеспокоен блэкаутом, то занят расследованием международного заговора, которого не существовало. Но сегодня, в тишине осеннего вечера, под аккомпанемент потрескивающих дров и шороха ветра за окном, он был настроен на философский лад.

— Они талантливые, — продолжал ректор, и его голос звучал мягко, почти нежно. — Очень талантливые. Я смотрю на них — на этого вашего Ведамира Рудова, который руны чертит как бог. Вы знаете, я за сорок лет преподавания не видел студента, который бы так чувствовал руны. Он не просто понимает их — он с ними разговаривает. Когда он чертит руну, она оживает у него под пальцами. Это дар. Редкий дар.

Он сделал глоток чаю и продолжил:

— Или Зоряна Искрова. У неё потенциал выше, чем у всей её семьи вместе взятой — а семья Искровых, заметьте, дала магическому миру трёх деканов и одного министра. Девочка ещё толком не умеет контролировать свою силу, но когда она научится... это будет нечто. Она сможет создавать огненные вихри, которые не снились даже её легендарной прабабке.

Ректор помолчал, словно перебирая в уме лица студентов.

— Даже Радим Громов. При всех его... э-э-э... особенностях. При всём его высокомерии, при всех его квитанциях и попытках «оптимизировать процессы». Он обладает немалой силой. Просто он не знает, куда её направить. Он думает, что сила — это чтобы заключать договоры и качать права. А сила — это чтобы... чтобы помогать. Чтобы защищать. Чтобы творить. Он ещё не понял этого. Но, может быть, поймёт.

Ректор вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Они все талантливые. Но...

Он сделал паузу, подбирая слова. Глеб ждал. Он знал, что сейчас последует то самое «но», ради которого и затевался весь разговор.

— Но они хотят всего и сразу, — произнёс ректор, и в его голосе прозвучала не столько критика, сколько печаль. — Вы понимаете, о чём я, Златогрив? Они хотят метать файерболы, минуя стадию подметания полов силой мысли. Они хотят создавать молнии и ураганы, но не хотят учиться заставлять швабру танцевать вальс. Они хотят повелевать стихиями, не научившись договариваться с домовым. Они хотят сразу стать великими — а великими становятся не сразу. Никогда не сразу.

Он покачал головой, и его седые волосы качнулись, как морская пена на волне.

— А ведь именно в этом — суть магии. Не в файерболах. Не в драконах. Не в усмирении змеев. Суть магии — в том, чтобы заставить швабру танцевать вальс. Потому что швабра — это самый ленивый, самый инертный, самый неамбициозный предмет в мире. У неё нет желания двигаться. У неё нет честолюбия. Она просто лежит в углу и ждёт, когда её возьмут. Если ты можешь найти подход к швабре — ты можешь найти подход к чему угодно. К водяному змею. К баннику. К студенту, который хочет усилить вай-фай огненным жезлом. К министру магического образования, который урезает бюджет. Ко всему.

Глеб молчал, давая ректору выговориться. Он знал эту боль. Он сам проходил через неё — и как студент, и как преподаватель. Он сам когда-то рвался к великим свершениям, мечтал усмирять змеев и останавливать ураганы, а вместо этого месяцами танцевал со шваброй, пока не понял то, что ректор сейчас пытался выразить словами.

— Вот смотрите, — ректор оживился, подавшись вперёд в кресле, и его глаза блеснули в свете камина. — У нас есть конкретный пример. Радим Громов. Он пытался усилить вай-фай огненным жезлом. Вы помните ход его мыслей?

— «Вай-фай — энергия. Огонь — энергия. Значит, они совместимы», — процитировал Глеб.

— Именно! — ректор всплеснул руками, едва не расплескав чай. — Он не подумал о том, что энергия бывает разная. Что электричество и магия Огня — это не одно и то же. Что есть сопротивление, напряжение, сила тока. Что есть законы физики, которые работают даже в магическом мире. Что нельзя просто взять и соединить два провода, потому что «Огонь — это круто, а вай-фай — это удобно». Он не захотел разбираться в основах. Он захотел сразу результат. Быстрый вай-фай. Здесь и сейчас.

Ректор откинулся на спинку и уставился в потолок, словно ища там ответы на вечные вопросы.

— Или Ведамир Рудов. Умнейший студент. Настоящий гений. Я читал его работы — это уровень магистра, а то и доктора. Но он начертил руну Урожая на графике акций, даже не подумав, что руна сработает буквально. «Рост акций — это же урожай!» — сказал он. И получил урожай. Сто килограммов соли в подвале деканата. Хорошо, что не золота — представляете, если бы он взял акции золотодобывающей компании? Мы бы до сих пор выгребали самородки из подвала.

— Или нефть, — добавил Глеб. — Если бы он взял акции нефтяной компании, мы бы все утонули в нефти.

Ректор на мгновение представил эту картину и содрогнулся.

— Вот именно! — воскликнул он. — И оба — и Громов, и Рудов — хотели сразу большого. Громов хотел мощный вай-фай, чтобы скачивать фильмы. Рудов хотел повлиять на биржевые котировки, чтобы доказать теорию. Никто из них не захотел просто... подмести пол. Начать с малого. С основы. Со швабры.

Он взял кружку, сделал большой глоток, словно пытаясь смыть горечь этих мыслей, и продолжил:

— И я не виню их. Совсем. Потому что мы сами — мы, преподаватели — возможно, не всё делаем правильно. Мы учим их заклинаниям. Учим их рунам. Учим их зельям и артефактам. Но учим ли мы их терпению? Учим ли мы их тому, что магия — это не спринт, а марафон? Что великие маги не рождаются великими — они становятся ими? Что путь к величию лежит через сотни, тысячи часов практики, через ошибки, через неудачи, через готовность начинать заново?

Он поставил кружку на стол и посмотрел на Глеба.

— Вот вы, Златогрив. Вы — один из лучших преподавателей в этой Академии. И я хочу спросить вас: как вы учите их терпению?

Глеб задумался. Вопрос был не из лёгких. Он вспомнил свои методы — иногда нестандартные, иногда жёсткие, иногда почти жестокие. Зеркало, которое показывает затылок. Уборка соли в подвале. Эссе на тридцать листов. Прогулки в лес с лешим. И да — танец со шваброй, который когда-то казался ему бессмысленным наказанием, а на самом деле стал одним из важнейших уроков в его жизни.

— Я учу их на собственном примере, — сказал он наконец. — Я рассказываю им о своих ошибках. О том, как меня проучил банник. О том, как я пытался создать идеальное заклинание и провалился. О том, как я месяцами танцевал со шваброй. Они смеются, когда я это рассказываю. Но они и запоминают. А ещё...

Он помолчал.

— А ещё я стараюсь создавать для них ситуации, в которых они сами приходят к пониманию. Как с зеркалом в девичьем крыле. Как с лесом. Как с солью в подвале. Я мог бы просто прочитать им лекцию о том, что руна Урожая работает буквально. Они бы записали, сдали экзамен и забыли. Но когда Ведамир своими руками выгребал сто килограммов соли — он запомнил это на всю жизнь. И теперь, прежде чем начертить руну, он трижды подумает.

Ректор слушал, кивая.

— Это мудрый подход, — сказал он. — Создавать ситуации. Не читать нотации — это они и так слышат от всех. А дать возможность прожить, прочувствовать, ошибиться и исправить. Это требует времени и сил. Но это работает.

— Не всегда, — честно признался Глеб. — С Радимом Громовым мы прошли уже три ситуации: банник, блэкаут, а теперь ещё и последствия его же блэкаута, из-за которых оборотень Веня забыл про полнолуние. И он всё ещё учится. Медленно. Но учится.

— Громов — это особый случай, — вздохнул ректор. — У него семейное. Вы знаете, что его отец, советник Громов, в своё время пытался заключить официальный договор с водяным змеем?

— С тем, что в Крыму? — уточнил Глеб.

— Нет, с другим. Поменьше. В Чёрном море, у побережья. Советник тогда был молод, амбициозен и верил, что «правильно составленный документ может урегулировать любые отношения, даже с древними магическими существами». Он составил договор на сорока семи страницах. С подпунктами. С приложениями. С графиком платежей.

— И что змей?

— Змей съел договор. Целиком. Вместе с кожаной папкой. А потом сказал, что это «самая вкусная бумага, которую он пробовал за последние сто лет, но в следующий раз пусть будет меньше чернил — они горчат». И устроил небольшой шторм. Не со зла — просто чтобы показать, кто в море хозяин. Советник потом неделю извинялся перед жителями побережья. Но урок, кажется, усвоил. И сына воспитывает, видимо, в том же духе — «всё можно решить договором». А духи, как вы знаете, не любят договоры. Они любят уважение.

Глеб улыбнулся. Эту историю он слышал впервые, и она многое объясняла в поведении Радима.

— Я помню, — сказал он, — когда я был студентом. Мне тоже казалось, что я должен сразу совершить что-то великое. Я универсал — значит, я особенный. Я должен усмирять змеев, останавливать ураганы, спасать города. Я не хотел подметать пол. Я хотел летать.

— И что вас остановило? — спросил ректор, хотя, кажется, знал ответ.

— Агафья Тихоновна, — ответил Глеб. — Она просто дала мне швабру. И сказала: «Танцуй».

---

В камине догорало очередное полено — берёзовое, с белой корой, которая успела почернеть и теперь рассыпалась алыми углями. Глеб поднялся, взял из поленницы у камина новое полено (потолще, дубовое — оно будет гореть дольше) и аккуратно положил его на решётку. Огонь тут же принялся за работу — языки пламени заплясали веселее, наполняя комнату теплом и светом, а по полену побежали первые трещинки, из которых потянулся тонкий ароматный дымок.

— Я помню Агафью Тихоновну, — сказал ректор, глядя, как Глеб возвращается в кресло. — Она была удивительным преподавателем. Маленькая, сухонькая, похожая на высушенный цветок. Но голос у неё был — как гром среди ясного неба. Она могла перекричать целую аудиторию, не повышая голоса. Просто говорила — и все замолкали. Это особый дар.

— Она вела у нас бытовую магию, — кивнул Глеб, устраиваясь в кресле. — Третий курс. Я тогда был... самоуверенным. Думал, что бытовая магия — это скучно. Неинтересно. Для домохозяек. Я хотел боевую магию. Хотел драконов. А она заставила меня подметать пол.

— И как вы к этому отнеслись?

— Сначала — с возмущением, — признался Глеб. — Я пришёл к ней после первого занятия и сказал: «Агафья Тихоновна, я универсал. Я могу управлять всеми четырьмя стихиями. Зачем мне подметать пол? Этому любой первокурсник может научиться». А она посмотрела на меня — вот так, поверх очков, — и сказала: «Златогрив, если ты такой умный, заставь эту швабру танцевать мазурку. К следующей пятнице. Посмотрим, на что ты способен».

Ректор усмехнулся.

— И вы?

— Я попробовал, — сказал Глеб. — Думал, это просто. Взмахнул рукой, создал заклинание — швабра дёрнулась, упала и притворилась мёртвой. Я попробовал снова. Она начала подметать, но так хаотично, что разнесла половину аудитории. Я попробовал в третий раз — она завертелась волчком и ударила меня по лбу. Агафья Тихоновна стояла в стороне, смотрела и... улыбалась. Она знала, что так будет. Знала, что я не справлюсь. И ждала, когда я это пойму.

— И когда вы поняли?

— Через месяц, — ответил Глеб. — Месяц я каждый день приходил в аудиторию после занятий и практиковался. Пробовал разные подходы. Разные заклинания. Разные комбинации стихий. Сначала ничего не получалось. Швабра либо не слушалась, либо слушалась слишком хорошо и устраивала погром. А потом я понял.

— Что именно?

— Что я пытаюсь заставить её танцевать. Приказываю. Доминирую. А она — она не хочет, чтобы ей приказывали. Она хочет, чтобы её пригласили. Как в настоящем танце. Партнёр не приказывает партнёрше — он предлагает движение, а она отвечает. И если предложение правильное, если оно учитывает её природу, её инерцию, её... душу, если хотите, то она отвечает согласием. И танец получается.

Глеб посмотрел на огонь.

— Я перестал приказывать швабре. Я начал предлагать. Я создал заклинание — не приказ, а приглашение. Мягкое, плавное, учитывающее её природу. И она... приняла его. Сначала неуверенно, потом всё смелее. А через неделю я уже не мог вспомнить, как танцевал без неё.

— Мазурку? — уточнил ректор.

— Вальс, — ответил Глеб. — Мазурка показалась мне слишком... агрессивной. А вальс — это плавность, кружение, доверие. Швабра оценила.

Ректор откинулся на спинку кресла и рассмеялся — тихо, с хрипотцой, но очень искренне. Его смех был похож на шум прибоя — накатывал волнами и так же плавно отступал, оставляя после себя ощущение тепла.

— «Швабра оценила», — повторил он. — Златогрив, вы — поэт. Вы разговариваете со швабрами, и они вас слушаются. Вы разговариваете с водяными змеями, и они с вами соглашаются. Вы разговариваете со студентами — и они, пусть не сразу, но учатся. Это дар. И этот дар вы получили не от рождения. Вы его вырастили. Из швабры.

— Из швабры, — согласился Глеб. — И из Агафьи Тихоновны.

— Святая женщина, — произнёс ректор с глубоким уважением. — Она ушла на покой лет десять назад, если не больше. Живёт где-то в деревне, на юге, выращивает магические тыквы. Я слышал, её тыквы сами себя собирают в урожай — швабры научили.

— Я тоже слышал эту историю, — улыбнулся Глеб. — Говорят, тыквы у неё не просто вкусные, а магические. Из одной такой тыквы можно сделать карету, которая ездит без лошадей. Из другой — зелье, которое лечит простуду лучше любого целителя. А из третьей — фонарь, который светит даже в самую тёмную ночь.

— Надо будет как-нибудь навестить её, — задумчиво сказал ректор. — Давно не видел. Спросить, как дела. Подарить что-нибудь... Может, банку наших огурцов? — он кивнул на банку с облепихой.

— Думаю, она оценит, — ответил Глеб. — Особенно если вы расскажете, что засолили их во сне.

— Не расскажу! — возмутился ректор. — Это тайна! Вы обещали!

— Я помню, — успокоил его Глеб. — Тайна останется тайной.

Они помолчали. В камине гудел огонь, дубовое полено разгоралось, наполняя комнату ровным, глубоким теплом. За окном совсем стемнело, и теперь только пламя освещало кабинет, создавая уютный, почти интимный полумрак. Тени на стенах плясали в такт огню, словно живые.

— Знаете, что меня беспокоит больше всего? — спросил ректор после паузы. Его голос стал тише, задумчивее.

— Что? — спросил Глеб.

— Они не умеют ждать. Не просто не хотят — не умеют. Это другое поколение, Златогрив. Они выросли в мире, где всё быстро. Интернет — мгновенный. Еда — с доставкой за полчаса. Сообщения — в ту же секунду. Ответы на вопросы — в поисковике. Они привыкли, что результат приходит сразу. Нажал кнопку — получил. А магия так не работает.

Он вздохнул и провёл рукой по волосам, отчего они встали ещё более торчком.

— Магия — это не интернет. Её нельзя ускорить заклинанием «быстрый доступ» или «премиум-подписка». Её нужно прожить. Прочувствовать. Пропустить через себя. А для этого нужно время. И тишина. И готовность ошибаться. И готовность начинать заново. И готовность потратить месяц на танец со шваброй, прежде чем переходить к чему-то большему.

— Вы говорили об этом с деканами? — спросил Глеб.

— Говорил, — кивнул ректор. — На последнем совещании. Ярополк Елисеевич сказал, что я «сгущаю краски» и что «молодёжь всегда была нетерпеливой, но это проходит с возрастом». Доброгнева Пламенная сказала, что «магия Огня и должна быть быстрой, иначе это не Огонь, а тлеющие угли». Твердислав Гранитный промолчал, но по его лицу я понял, что он согласен со мной. А Велимира Озёрная сказала...

Он сделал паузу.

— Что? — спросил Глеб.

— Она сказала: «Вениамин, ты просто стареешь. И начинаешь ворчать, как твой дед. Помнишь, как дед ворчал на тебя, что ты слишком много времени проводишь с книгами и слишком мало — с водой? Вот и ты теперь ворчишь на студентов. Это нормально. Это значит, что ты стал старше».

Ректор усмехнулся.

— Она права, наверное. Я старею. И начинаю видеть то, чего не видел раньше. Но это не значит, что проблемы нет. Проблема есть. Я вижу её каждый день. В том, как студенты хотят сразу всё и не хотят ждать.

— Мы все через это проходим, — сказал Глеб. — Я тоже хотел всего и сразу. Вы, наверное, тоже.

— Я? — ректор задумался. — Да, пожалуй. Я помню, как на втором курсе пытался создать водяной смерч в ванной. Думал, что это просто. Вода — моя стихия, я чувствую её, я могу управлять ею. Что может пойти не так?

— И что пошло не так? — спросил Глеб, хотя уже догадывался.

— Всё, — ответил ректор. — Смерч вышел из-под контроля, разнёс ванную, выбил дверь, пронёсся по коридору и затопил три этажа общежития. Я потом месяц отрабатывал — сушил полы, чинил двери, извинялся перед студентами. И всё это время я думал: «Почему? Почему у меня не получилось? Я же маг Воды! Я должен был справиться!»

— А почему не получилось?

— Потому что я не понимал воду, — ответил ректор. — Я думал, что понимаю, но на самом деле я просто приказывал ей. Как вы приказывали швабре. А вода, как и швабра, не любит приказов. Она любит, когда её слушают. Когда с ней считаются. Когда её приглашают танцевать, а не заставляют. Я понял это только после того, как затопил общежитие. И после этого начал учиться заново. Не управлять водой — а разговаривать с ней.

— И как, научились?

— До сих пор учусь, — честно ответил ректор. — Это процесс длиною в жизнь. И я надеюсь, что наши студенты тоже поймут это. Что магия — это не цель. Это путь. И на этом пути нет конечной станции. Есть только новые горизонты.

Он помолчал и добавил:

— И швабры. Много швабр. Танцующих вальс.

---

В камине прогорело дубовое полено, и теперь угли мерцали алым и золотым, создавая на стенах причудливые узоры. Глеб поднялся, чтобы подбросить ещё одно, но ректор остановил его жестом.

— Не надо, — сказал он. — Пусть догорает. Поздно уже. Скоро вам домой.

Глеб опустился обратно в кресло. Ему было тепло и уютно, и уходить не хотелось. Но он знал, что ректор прав — пора.

— Знаете, Златогрив, — произнёс ректор, глядя на догорающие угли, — я иногда думаю о том, что делает Академию... Академией. Не просто зданием с аудиториями и общежитием. Не просто учебным заведением с расписанием и экзаменами. А чем-то большим. Чем-то, что остаётся с тобой на всю жизнь.

— И что же это? — спросил Глеб, хотя у него был свой ответ.

— Студенты, — сказал ректор. — Конечно, студенты. Без них Академия — просто стены. Но не только они. Ещё — огоньки. Вы замечали, как по вечерам светятся окна Академии?

— Замечал, — кивнул Глеб.

— Каждое окно — это чья-то комната. Чей-то кабинет. Чья-то жизнь. За одним окном студент готовится к экзамену, склонившись над учебником и в сотый раз повторяя формулы. За другим — две подруги пьют чай и обсуждают последние новости. За третьим — кто-то пишет письмо домой, родителям, которые ждут вестей. За четвёртым — первокурсник, который только сегодня приехал и ещё не знает, что его ждёт. За пятым — преподаватель проверяет эссе и вздыхает, читая очередное «я думал, что руна сработает иначе». И все эти огоньки складываются в один большой свет. Свет Академии. Который виден даже из Ведьминого бора.

Он помолчал.

— Леший рассказывал мне. Говорит, что иногда по ночам выходит на опушку — туда, где кончаются его владения и начинаются наши, — и смотрит на огни Академии. И ему становится... спокойно. Потому что пока горят эти огни — всё в порядке. Магия жива. Ученики учатся. Учителя учат. Жизнь продолжается.

— Красиво, — сказал Глеб. — Леший — поэт.

— Леший — старый романтик, — усмехнулся ректор. — Он до сих пор вздыхает по вашей бабушке.

Глеб поднял бровь.

— Вы не знали? — спросил ректор. — Афанасий Борович был... неравнодушен к Ульяне Светозаровне. Говорит, что она была «единственной женщиной, которая понимала лес так же, как он сам». И что она могла часами сидеть на Большой поляне и слушать деревья. И что она никогда не приходила в лес с пустыми руками — всегда приносила подношение. Не потому что так надо, а потому что ей нравилось делать приятное духам.

— Я знал, что они дружили, — сказал Глеб. — Но не знал, что он был... неравнодушен.

— Он до сих пор спрашивает о вас, — продолжал ректор. — Каждый раз, когда я захожу в лес или когда кто-то из преподавателей ведёт туда студентов, он выходит и спрашивает: «Как там Глеб? Всё ещё один? Передайте ему, что так нельзя. Такой маг — и один. Вот в моё время...»

Глеб рассмеялся.

— Он мне говорит это каждый раз, когда я прихожу в лес, — сказал он. — И каждый раз я отвечаю, что мне некогда — студенты, лекции, практики, духи, блэкауты, соляные апокалипсисы... А он качает головой и говорит: «Всё это отговорки. Ты просто боишься». И он, наверное, прав.

— Боитесь? — переспросил ректор. — Чего?

Глеб задумался. Он редко говорил на эту тему — даже с самим собой.

— Боюсь, что не смогу, — признался он. — Что человек, который будет со мной рядом, не выдержит. Этого графика. Этой жизни. Этих ночных звонков, когда нужно срываться и бежать в Академию, потому что кто-то что-то взорвал. Этой постоянной занятости. Этого... слишком большого количества студентов, которые требуют внимания. Я не уверен, что готов делить себя между семьёй и Академией. А Академию я не брошу.

Ректор молчал. Потом тихо сказал:

— Знаете, моя жена когда-то сказала мне то же самое. Что она боится, что я не смогу делить себя. И я ответил ей примерно то же, что и вы. И знаете, что она сделала?

— Что?

— Она сказала: «Глупости. Ты — не пирог, чтобы тебя делить. Ты — человек. И если ты любишь, ты найдёшь время. А если не находишь — значит, не любишь. И дело не в Академии, а в тебе». И она была права. С тех пор я стараюсь находить время. Не всегда получается. Но я стараюсь.

Он посмотрел на Глеба.

— Может быть, вам тоже стоит попробовать? Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь. Когда будете готовы.

Глеб кивнул.

— Может быть, — сказал он. — Когда-нибудь.

Они помолчали. Угли в камине почти догорели, и комната погрузилась в мягкий, уютный полумрак. Тени на стенах замерли, словно тоже слушали этот разговор.

— Поздно уже, — сказал ректор. — Вам пора. Митрич волнуется. И Филимон. И завтра у вас лекция.

— Завтра у меня первый курс, — кивнул Глеб, поднимаясь. — И, кажется, нужно включить в программу тему «Терпение как магическая практика». Или «Искусство подметания полов». Или...

— «Как приручить студеоза», — предложил ректор, и его глаза блеснули в полумраке.

— «Как приручить студеоза», — повторил Глеб. — Звучит как название книги.

— Напишите когда-нибудь, — сказал ректор. — У вас получится. Серьёзно. У вас талант не только к магии, но и к словам. Я читал ваши комментарии к студенческим эссе — это маленькие шедевры педагогической мысли. Особенно тот, где вы написали Громову: «Ваше эссе демонстрирует отличное знание бюрократического языка и полное непонимание сути магии». Я смеялся пять минут.

— Я просто был честен, — сказал Глеб.

— Вот именно, — кивнул ректор. — Честность — это то, чего не хватает современному образованию. И то, что вы даёте своим студентам. Не просто знания. Честность.

Они попрощались. Глеб вышел из кабинета и направился по тёмному коридору к выходу. Академия спала — только редкие магические светильники горели вполнакала, создавая длинные, дрожащие тени на каменных стенах. Где-то вдалеке, в восточном крыле, тихо напевал призрак Филата — его призрачный голос разносился по коридорам, и слова старинного романса звучали как колыбельная для старого здания. Из подвала доносилось мягкое жужжание прялки — Кира, кажется, работала допоздна, перебирая инвентарь и создавая новые узлы для макраме. Глеб подумал, что надо бы зайти к ней завтра, спросить, как дела с козой и не нужно ли ещё молока для лешего. Из сауны тянуло теплом и запахом дубовых веников — банник готовился к завтрашнему дню, напевая что-то себе под нос.

Глеб вышел на крыльцо главного корпуса и остановился, вглядываясь в темноту.

Над Академией висели звёзды — яркие, холодные, равнодушные к суете земной. Октябрьское небо было чистым, безоблачным, и Млечный Путь протянулся через него серебристой рекой. Глеб вспомнил, как бабушка Ульяна показывала ему созвездия: «Вот это — Дракон, видишь? А это — Феникс. А это — Швабра. Нет, Швабры на небе нет, но если бы была, она бы танцевала вальс». Он тогда смеялся, а теперь, много лет спустя, понял, что бабушка, как всегда, была права.

В окнах Академии горели огоньки — те самые, о которых говорил ректор. За каждым окном была жизнь. Были студенты: кто-то зубрил заклинания, кто-то писал эссе, кто-то спорил с друзьями, кто-то просто смотрел в потолок и мечтал о будущем. За каждым окном были надежды, страхи, мечты, ошибки, победы. Всё то, из чего складывалась Академия. Всё то, из чего складывалась жизнь.

Глеб постоял немного, глядя на эти огоньки, и подумал, что, наверное, именно ради них он и работает. Ради того, чтобы эти огоньки горели как можно дольше. Чтобы студенты, которые сейчас сидят за этими окнами, когда-нибудь стали великими магами — не сразу, не вдруг, а постепенно, через труд, через ошибки, через танцы со шваброй. Чтобы они поняли то, что он сам понял когда-то: магия — это не только сила. Это ещё и терпение. И умение слушать. И готовность начинать заново, когда что-то идёт не так.

Он сделал магический шаг — и оказался у порога своего дома.

Филимон встретил его на крыльце. Кот сидел, обернув хвостом лапы, и смотрел на хозяина с выражением, которое ясно говорило: «Ты долго. Очень долго. Я уже начал думать, что ты решил поселиться в кабинете ректора. Там, конечно, есть камин, но нет меня. А это существенный недостаток. И я замёрз. И хочу есть. И спать. И чтобы ты наконец сел в кресло, чтобы я мог лечь на тебя и уснуть, мурлыкая».

— Иду, иду, — сказал Глеб, открывая дверь.

Дом встретил его теплом и уютом. Из кухни доносилось ворчание Митрича и запах подогретого ужина: дворовой, как всегда, позаботился о том, чтобы хозяин не остался голодным. В гостиной, в камине, уже горел огонь — Митрич разжёг его загодя, чтобы Глеб вошёл в тёплую комнату. На журнальном столике стояла кружка с травяным чаем (мята, мелисса, зверобой — успокаивающий сбор) и блюдце с печеньем.

— Ты где был? — спросил Митрич, появляясь на пороге кухни с поварёшкой в руке. — Я уже три раза чай подогревал. И Филимон извёлся — всё ходил от двери к окну и обратно. Думал, опять что-то взорвалось.

— Ничего не взорвалось, — ответил Глеб, снимая мантию и вешая её на спинку стула. — Просто разговаривали с ректором. О студентах. О терпении. О том, как приручить студеоза.

— И как? — спросил Митрич.

— Шваброй, — ответил Глеб. — И вальсом.

Митрич хмыкнул и скрылся на кухне, что-то ворча себе под нос про «странные методы воспитания» и «в моё время студентов приручали трудом, а не танцами». Но Глеб знал, что ворчание это — напускное. На самом деле Митрич был рад, что хозяин дома, в тепле и безопасности.

Глеб сел в своё любимое кресло у камина. Филимон тут же вспрыгнул ему на колени, покрутился, устраиваясь поудобнее, и замурчал — громко, с переливами, как старый мотор. Глеб взял кружку с чаем, сделал глоток и подумал, что сегодня был хороший день. День, когда ничего не взорвалось. День, когда можно было просто сидеть и говорить о важном. День, когда он снова убедился: Академия — это не просто работа. Это жизнь.

Завтра будет новый день. Новые лекции. Новые студенты. Возможно, новые взрывы и новые катастрофы.

Но сегодня — сегодня был тихий осенний вечер. И швабра, стоявшая в углу комнаты, кажется, тихонько покачивалась в такт неслышной музыке.

Или Глебу это просто показалось.

Глава 12. Зельеварение: Кровь дракона? Сойдёт

На факультете Зельеварения запахло страхом. В буквальном смысле — у страха, как оказалось, был запах. Он отдавал горелым сахаром, пролитой валерианой, лёгкой примесью паники и чем-то ещё — неуловимым, терпким, что напоминало запах пота, смешанного с надеждой. Этот специфический аромат, который старожилы Академии называли «ароматом зачётной недели», расползался по коридорам южного крыла, проникал под двери аудиторий, смешивался с обычными запахами трав и зелий, создавая неповторимый букет. Букет этот, если бы его можно было разлить по флаконам и продавать, назывался бы «Отчаяние молодого зельевара» и стоил бы целое состояние.

Была пятница. До полудня оставался час. А в полдень, ровно в двенадцать ноль-ноль, в лаборатории номер четыре должен был начаться зачёт по Кроветворным зельям — одному из самых сложных и капризных разделов зельеварения. И двадцать пять студентов третьего курса сейчас находились в состоянии, близком к коллективной истерии.

Лаборатория номер четыре, где должен был проходить зачёт, уже была подготовлена. Она представляла собой просторное помещение с высокими сводчатыми потолками, на которых были нарисованы фрески с изображениями великих зельеваров прошлого. Магистр Травознай собирал редкие травы в лунную ночь (на фреске луна светилась мягким светом — результат сложного заклинания, вплетённого в краски). Магесса Златоцвета варила Эликсир вечной молодости (по слухам, она таки сварила его, но он получился слишком сильным, и Златоцвета стала не просто вечно молодой, а вечно младенческой — теперь она выглядит как годовалый ребёнок, но с мудростью тысячелетий, и живёт где-то в Тибете). А на самой большой фреске, прямо над кафедрой, был изображён не кто иной, как Ведагор Соединитель — тот самый, кто первым смог слить Воду и Огонь без взрыва. Он смотрел на студентов с выражением, которое можно было истолковать как «я смог соединить несовместимое, а вы даже зелье сварить не можете».

Стены лаборатории были выложены белым кафелем, который сам собой очищался от пролитых зелий — в теории. На практике кафель иногда «забывал» это делать, и тогда на нём оставались разноцветные разводы, которые лаборант Прохор Тихонович называл «абстрактной живописью» и категорически отказывался убирать из художественных соображений. Сегодня на стене красовалось пятно в форме дракона (после позавчерашнего инцидента с перегревом котла), пятно в форме сердца (после того, как одна студентка случайно пролила Приворотное зелье — к счастью, разбавленное) и пятно в форме вопросительного знака (никто не знал, откуда оно взялось, но оно появлялось каждый раз перед зачётами).

Вдоль стен стояли шкафы с ингредиентами — застеклённые, запертые на магические замки, с табличками «Брать только с разрешения преподавателя», «Осторожно: ядовито», «Осторожно: очень ядовито» и «Даже не смотри в эту сторону». Последняя табличка висела на шкафу в дальнем углу, за которым, по слухам, хранились ингредиенты, запрещённые Магическим Советом к использованию в учебных целях. Что именно там хранилось, не знал никто, кроме Ядвиги Кровопусковой, но любопытные студенты, пытавшиеся заглянуть, потом неделю не могли избавиться от ощущения, что за ними кто-то наблюдает.

Посередине лаборатории стояли ряды рабочих столов — массивных, дубовых, покрытых защитными рунами. На каждом столе размещался набор для зельеварения: горелка (магическая, с регулируемым пламенем), штатив с пробирками, колбы разных размеров, мерные ложки, весы (сверхточные, способные взвесить даже пылинку), ступка с пестиком и, разумеется, сам котёл — чугунный, с вплетёнными в металл рунами, способный выдержать практически любой магический выброс

За кафедрой, за отдельным столом, сидела она. Магесса Ядвига Кровопускова. Легендарный зельевар. Профессор с тридцатилетним стажем. Обладательница такого сурового характера, что даже декан Ведомир Целебный, старый друг и коллега, старался лишний раз не заходить к ней в лабораторию без приглашения. Говорили, что Ядвига одним взглядом могла определить, перепутал ли студент корень мандрагоры с корнем валерианы. Говорили, что она чуяла неправильно приготовленное зелье за три комнаты. Говорили, что она ни разу в жизни не улыбнулась — по крайней мере, никто из ныне живущих студентов этого не видел, а призрак Филата утверждал, что не видел и при жизни, а он жил в 1920-х годах.

Ядвига была невысокой, сухощавой женщиной лет шестидесяти с небольшим (точный возраст никто не знал, потому что спрашивать было страшно). У неё были седые волосы, собранные в тугой пучок на затылке — такой тугой, что, казалось, он стягивал кожу на лице, делая выражение лица ещё более суровым. Глаза — холодные, серые, как ноябрьское небо перед снегопадом, — смотрели на студентов с выражением, которое можно было описать как «я знаю, что ты не готовился, и я уже поставила тебе неуд». Мантию она носила серую, без украшений, без вышивки, без единого намёка на цвет — «зельевару не нужны украшения, зельевару нужны точность и порядок».

Рядом с ней, на отдельном стуле, сидел Глеб Златогрив. Его пригласили ассистировать на зачёте — как мага-универсала с опытом зельеварения и, что важнее, как человека, который умеет справляться с неожиданными ситуациями. «На случай, если что-то пойдёт не так», — сказала Ядвига, и в её устах это прозвучало не как просьба, а как приказ.

Глеб оглядывал студентов и думал о том, что зачёт по Кроветворным зельям — это всегда лотерея. Даже самые подготовленные студенты могли ошибиться. Даже самые осторожные могли что-то пролить или перепутать. А Кроветворные зелья ошибок не прощали. Они мстили. И мстили изобретательно.

Кроветворные зелья — это особый класс магических субстанций, предназначенных для восстановления, очищения или усиления магической крови. Магическая кровь — это не та кровь, что течёт в жилах обычных людей. Это особая субстанция, которая циркулирует в магическом теле параллельно с обычной кровью и является проводником магической энергии. Без неё маг не может колдовать — или может, но очень слабо, на уровне первокурсника. Поэтому Кроветворные зелья были критически важны для магов, особенно для тех, кто работал в опасных условиях — боевых магов, целителей, спасателей.

Но варить их было сложно. Очень сложно. Потому что ингредиенты для Кроветворных зелий были дорогими, редкими и часто... специфическими. Кровь дракона — консервированная, потому что свежая кровь дракона была слишком мощной и могла прожечь котёл насквозь. Чешуя василиска — осторожно, колется, и если уколоться, можно окаменеть (к счастью, не навсегда, а на пару часов, но всё равно неприятно). Слёзы единорога — разбавленные в пропорции один к десяти, иначе зелье вызывало неконтролируемое умиление и желание обнять всех присутствующих, включая преподавателя. Шерсть оборотня — собранная этично, только в полнолуние, только с согласия оборотня и только после того, как он превратится обратно в человека (потому что в волчьей форме оборотни очень не любят, когда у них берут шерсть). И многое другое, от одного перечисления которого у неподготовленного мага могла закружиться голова.

И всё это богатство нужно было не просто найти, но и правильно использовать. Потому что ошибка в пропорциях Кроветворного зелья — это не просто «получилось невкусно» или «цвет не тот». Это могло привести к тому, что зелье, вместо того чтобы восстанавливать магическую кровь, начинало... чудить. Петь арии из опер. Танцевать в пробирке. Сообщать вслух сведения, которые испытуемый предпочёл бы сохранить в тайне. Или, в особо запущенных случаях, превращаться в нечто совершенно непредусмотренное рецептом.

Но студенты боялись не этого. Студенты боялись Ядвиги Кровопусковой.

Именно поэтому сейчас, за час до зачёта, в коридоре перед лабораторией номер четыре собралась толпа третьекурсников. Они нервно перебирали свои ингредиенты, заглядывали в конспекты, повторяли рецепты. Кто-то тихо молился Световиду, кто-то пытался медитировать, кто-то пил успокоительное зелье (разбавленное, потому что неразбавленное могло вызвать сонливость, а спать на зачёте — это гарантированный провал).

Велислава Огнева стояла у окна и в сотый раз проверяла список ингредиентов. Её огненные волосы сегодня были собраны в тугой пучок (как у Ядвиги — видимо, подсознательное подражание), а на лице застыло выражение предельной сосредоточенности. Она готовилась к этому зачёту месяц. Она знала рецепт наизусть. Она могла бы сварить Кроветворное зелье с закрытыми глазами. Но всё равно нервничала.

— Ты справишься, — сказала Яромила Дубравная, стоявшая рядом. — Ты всё знаешь. Ты лучшая на курсе по зельям. После Рудова, конечно.

— Рудов — машина, — отозвалась Велислава. — Он не считается.

Она не оговорилась. Просто на третьем курсе факультета Земли был свой отличник по зельям, которого тоже звали Рудов — троюродный брат Ведамира. Сам Ведамир Рудов был первокурсником и сейчас, к своему глубочайшему сожалению, не имел права сдавать этот зачёт.

Мирослава Вьюжная, третья из «троицы», сидела на подоконнике и что-то тихо шептала над своим котлом.

— Что ты делаешь? — спросила Яромила.

— Благословляю котёл, — ответила Мирослава. — Старый семейный ритуал. Бабушка говорила, что если благословить котёл перед зачётом, зелье получится лучше.

А в дальнем конце коридора, у двери в мужской туалет, стояли двое, кого здесь быть не должно. Радим Громов и его старшая сестра Радислава. Радим держал в руках пакетик с чем-то, отдалённо напоминающим змеиную чешую, и смотрел на него с таким выражением, словно пытался загипнотизировать.

— Радим, — говорила Радислава, — я, конечно, понимаю, что ты хочешь мне помочь, но зачёт сдаю я. А ты первокурсник. Тебе ещё два года до этого. Почему ты стоишь тут с пакетиком чешуи?

— Я подумал, что тебе понадобится помощь! — ответил Радим. — Моральная поддержка! Я пришёл болеть за тебя! И вообще, хочу посмотреть, как сдают зачёты.

— Это очень трогательно, но почему у тебя в руках пакетик с ингредиентами?

Радим замялся.

— Ну, я подумал, что если у тебя чего-то не хватит, я могу... быстро сбегать... в лавку... или... э-э-э... вот, у меня есть чешуя. Мне продавец сказал: «Отличная чешуя, лучше не найдёте».

Радислава, будучи третьекурсницей и уже кое-что понимающей в ингредиентах, взяла пакетик, открыла, понюхала. Потом нахмурилась.

— Радим, это авокадо.

— Что?!

— Авокадо. Сушёная кожура авокадо. Ты купил авокадо вместо змеиной чешуи. Где ты вообще это взял?

— В лавке! Той, что у рынка!

— Которая «У Ашота»? Радим, это овощная лавка. Рядом с ней есть магическая лавка, «Сим-Салабим», ты перепутал дверь.

Радим побледнел.

— То есть... чешуя...

— Фрукт. Точнее, ягода. Точнее, её кожура. — Радислава вздохнула. — Ладно, у меня всё есть, не переживай. Но ты точно уверен, что хочешь тут стоять? Ядвига не любит посторонних.

— Я буду тихо, как мышь! — пообещал Радим.

---

Глеб, сидя за столом рядом с Ядвигой, смотрел на студентов, входящих в лабораторию, и вспоминал себя. Ему было девятнадцать. Третий курс. Зачёт по Кроветворным зельям. И он нервничал так, как никогда в жизни.

Тогда, пятнадцать лет назад, лаборатория выглядела почти так же — разве что кафель был новее, а пятен на стенах было меньше. За кафедрой сидела всё та же Ядвига Кровопускова — только моложе, с меньше сединой в волосах, но с тем же ледяным взглядом. И Глеб стоял за своим рабочим столом, глядя на ингредиенты, и его руки дрожали.

Он готовился. Он знал рецепт. Он выучил все пропорции, все последовательности, все возможные ошибки и способы их исправления. Он был уверен в себе. Почти.

Но когда он взял в руки пробирку с кровью дракона — консервированной, срок годности которой истёк ещё в XIX веке, но дракон сказал, что его кровь вечна, — его пальцы дрогнули. Пробирка выскользнула из рук, упала на стол и... не разбилась. К счастью, пробирки на факультете Зельеварения делали из зачарованного стекла, которое выдерживало падение даже с большой высоты.

— Златогрив, — произнесла Ядвига, и её голос прозвучал как удар хлыста, — что вы делаете? Вы хотите, чтобы кровь дракона смешалась с воздухом и вызвала неконтролируемую реакцию?

— Нет, магесса, — ответил Глеб, поднимая пробирку. — Просто... нервничаю.

— Нервничать на зачёте — нормально, — сказала Ядвига. — Ронять ингредиенты — нет. Возьмите себя в руки. Вы — Златогрив. Ваша бабушка была легендой. Неужели вы не можете справиться с простым зельем?

Глеб взял себя в руки. И начал варить.

Процесс пошёл. Сначала всё было хорошо — он добавил кровь дракона в основу, размешал, добавил травы, снова размешал. Зелье в котле забурлило, меняя цвет с прозрачного на красный — именно так, как должно было быть. Глеб выдохнул. Получалось.

Но потом он допустил ошибку. Всего одну — но в Кроветворных зельях одна ошибка могла стоить всего. Он добавил шерсть оборотня на полсекунды раньше, чем нужно. Не по рецепту.

Зелье в котле сменило цвет с красного на оранжевый. Потом на жёлтый. Потом на зелёный. А потом — взорвалось.

Не сильно — но достаточно, чтобы залить Глеба с головы до ног зелёной, светящейся жидкостью, которая пахла болотом и разочарованием одновременно. Жидкость была холодной и липкой, и она никак не хотела смываться.

В лаборатории повисла тишина. Студенты замерли. Ядвига смотрела на Глеба с выражением, которое он тогда не смог разгадать.

— Златогрив, — произнесла она, — что вы сделали не так?

— Я добавил шерсть раньше времени, — признался Глеб, утирая зелёную жижу с лица. — На полсекунды. Я думал, что уже пора, а было ещё рано.

— Правильно, — кивнула Ядвига. — Вы поторопились. Зельеварение не терпит спешки. Оно требует точности. Вы это запомните.

— Запомню, — ответил Глеб, ожидая приговора.

Ядвига помолчала, потом сделала запись в журнале.

— Ваша оценка — «хорошо», — сказала тогда Ядвига. — С минусом. За спешку. Но — с плюсом. За то, что признали ошибку.

Глеб вышел из лаборатории, всё ещё покрытый зелёной жижей, и встретил в коридоре свою бабушку. Ульяна Светозаровна Златогрив, легендарная магесса, которая когда-то переругивалась с лешим и выигрывала в карты у кикиморы, стояла, опираясь на посох, и смотрела на внука с улыбкой.

— Ну как? — спросила она.

— Провалился, — мрачно ответил Глеб. — Залил всё зелёной дрянью. Она не смывается.

— Это не провал, — сказала Ульяна. — Это опыт. Ты запомнишь этот день на всю жизнь. И больше никогда не будешь спешить с шерстью оборотня. Верно?

— Верно, — кивнул Глеб.

— Вот и славно. А зелёная дрянь смоется. Через пару дней. Или недель. Ну, может, через месяц. Но смоется.

Она улыбнулась, и Глеб, несмотря ни на что, улыбнулся в ответ.

С тех пор прошло пятнадцать лет. Зелёная дрянь действительно смылась — через три дня и с помощью специального зелья, которое приготовила ему та же Ядвига («Зельевар должен знать, как исправлять свои ошибки, — сказала она тогда. — Запомните, Златогрив»). И Глеб действительно запомнил этот день на всю жизнь.

И теперь, глядя на студентов, которые нервничали перед зачётом, он думал о том, что каждый из них должен пройти через это. Через страх. Через ошибки. Через зелёную дрянь, которая никак не смывается. Потому что без этого они не станут настоящими зельеварами.

---

Ровно в полдень Ядвига Кровопускова поднялась из-за своего стола, и в лаборатории мгновенно воцарилась тишина. Даже горелки, казалось, зашипели тише. Даже сквозняк, гулявший по аудитории, замер в углу, боясь пошевелиться.

— Добрый день, студенты, — произнесла она голосом, который не предвещал ничего доброго (но это был её обычный голос, так что ничего личного). — Сегодня вы сдаёте зачёт по Кроветворным зельям. Это одно из самых сложных испытаний на третьем курсе. Многие до вас проваливали его. Некоторые — по два, по три раза. Один студент, имя которого я не буду называть, сдавал этот зачёт семь раз. На седьмой раз он сдал. Сейчас он работает главным зельеваром в Магическом Совете. Ошибки — это часть пути. Но это не значит, что я буду их прощать.

— Правила простые, — продолжала Ядвига. — Первое: никакой импровизации. Вы варите зелье строго по рецепту. Второе: никаких замен ингредиентов. Если у вас нет чего-то из списка, вы подходите ко мне или к профессору Златогриву, и мы решаем, что делать. Третье: если ваше зелье взорвётся, вы не паникуете, а спокойно отходите от стола и ждёте, пока я или профессор оценим масштаб разрушений. Четвёртое: никаких попыток выдать одно за другое. Я вижу насквозь и вас, и ваши ингредиенты. Пятое...

Она сделала паузу и посмотрела в угол аудитории, где у стены стоял первокурсник Радим Громов, которого Радислава всё-таки не смогла выгнать в коридор.

— Пятое: зрители не вмешиваются в процесс. Это касается и первокурсников, которые пришли «поболеть за сестру». Господин Громов, это вы. Авокадо уберите. В лаборатории не едят.

По лаборатории пробежал смешок. Радим покраснел и поспешно спрятал пакетик в карман. Радислава, стоя за своим рабочим столом, сделала вид, что не знает этого человека.

Зачёт начался.

Студенты, получив инструктаж, разошлись по своим рабочим местам и приступили к варке.

Лаборатория наполнилась звуками, знакомыми каждому зельевару: бульканье зелий в котлах, шипение горелок, звон стеклянных колб, скрежет пестиков в ступках, тихое бормотание студентов, которые повторяли про себя рецепты. Пахло травами, дымом, магией и лёгким напряжением — обычный аромат зачётной лаборатории.

Глеб ходил между рядами, наблюдая за работой. Это была его задача — следить, чтобы никто не наделал глупостей, и помогать тем, кто затруднялся.

Велислава Огнева варила Кроветворное зелье с таким сосредоточенным выражением лица, словно от этого зависела её жизнь — или, по крайней мере, стипендия. Её движения были точными, выверенными — сразу видно, что она готовилась. Она добавляла ингредиенты в правильной последовательности, соблюдала пропорции, и зелье в её котле постепенно приобретало нужный оттенок красного.

Мирослава Вьюжная, как и обещала, благословила свой котёл перед началом. Теперь она медленно, ритмично помешивала зелье деревянной ложкой с вырезанными на ней рунами и что-то тихо напевала. Её зелье светилось мягким, ровным светом — признак того, что всё идёт правильно.

Яромила Дубравная, верная себе, работала медленно, основательно, с уважением к каждому ингредиенту. Она клала травы в котёл так, словно укладывала спать ребёнка, и каждый раз, добавляя что-то, тихо произносила: «Спасибо». Зелье в её котле было густым, насыщенным, тёмно-красным — как хорошее вино.

Недомир Рудов, разумеется, уже почти закончил. Его зелье пузырилось в котле и светилось ровным, здоровым алым светом — именно так, как должно выглядеть правильно приготовленное Кроветворное зелье. Рядом с котлом лежал его неизменный блокнот, в который он, кажется, записывал не только рецепт, но и собственные наблюдения за процессом: «...при температуре 78 градусов начинается активная реакция крови дракона с экстрактом валерианы. Рекомендуется помешивать против часовой стрелки для равномерного распределения...»

И только Радислава Громова нервничала. Она была способной студенткой, но присутствие младшего брата, который стоял у стены и смотрел на неё влюблёнными глазами, её отвлекало. Она то и дело косилась на него, и её рука дрогнула, когда она добавляла экстракт валерианы.

— Радислава, сосредоточьтесь, — негромко сказал Глеб, проходя мимо. — Ваш брат никуда не денется. А зачёт — здесь и сейчас.

— Да, профессор, — выдохнула она и заставила себя смотреть только в котёл.

Тем временем Радим, стоя у стены, нервно сжимал в кармане пакетик с авокадо. Ему очень хотелось помочь сестре. Ему казалось, что она слишком напряжена, что зелье у неё получается недостаточно хорошим, что ей нужен... дополнительный ингредиент. Какой-нибудь катализатор. Ну, например, авокадо. Он же читал в книге, что некоторые масла могут усиливать Кроветворные зелья! А в авокадо есть масла! Значит, авокадо может усилить зелье! Логично же!

«Нет, — одёрнул он себя. — Ядвига сказала: не вмешиваться. Я просто смотрю. Просто смотрю».

Но когда Ядвига и Глеб одновременно отвернулись — она к студенту, у которого задымилась горелка, он к девушке, у которой зелье убегало из котла, — Радим не выдержал. Он быстро подошёл к столу сестры, высыпал в её котёл щепотку молотой кожуры авокадо и так же быстро вернулся на место.

Радислава ахнуть не успела.

Зелье в её котле забурлило, запузырилось и начало стремительно менять цвет — с красного на зелёный, с зелёного на фиолетовый, с фиолетового на ослепительно-розовый. А потом — взорвалось.

Не громко, не опасно — но очень, очень эффектно. Из котла вырвался фонтан розового конфетти — крошечных кружочков, которые, казалось, были вырезаны из тончайшей бумаги. Конфетти разлетелось по всей лаборатории, осыпая студентов, столы, колбы, шкафы с ингредиентами и даже магессу Ядвигу. Кружочки мягко кружились в воздухе, переливаясь в свете магических светильников, и оседали на всех поверхностях, словно розовый снег.

Ядвига, на чью голову упало особенно много конфетти, даже бровью не повела. Она медленно стряхнула кружочки с плеча, поправила выбившуюся из пучка прядь и что-то записала в своём журнале.

А потом зелье заговорило.

Голос был приятный, мелодичный, почти ласковый — как у диктора на радио, который зачитывает прогноз погоды. Но содержание... содержание было убийственным.

— Объект идентифицирован, — произнёс приятный мелодичный голос. — Имя: Радим Громов. Возраст: девятнадцать лет. Факультет: Земля. Курс: первый. Вес: семьдесят восемь килограммов четыреста граммов. Рост: сто семьдесят девять с половиной сантиметров. Последний приём пищи: авокадо с яйцом и зелёным чаем. Количество попыток вмешаться в процесс зачёта: одна. Количество успешных попыток: ноль. Прогноз на будущее: неопределённый. Рекомендация: учить матчасть и не мешать старшим сдавать зачёты.

В лаборатории повисла тишина. А потом — грянул смех.

Студенты хохотали, держась за животы. Велислава Огнева смеялась так, что из её волос летели искры, и несколько кружочков конфетти, попавших в зону поражения, вспыхнули и сгорели. Мирослава Вьюжная уронила голову на стол, её плечи тряслись от хохота, а вокруг неё кружился лёгкий ветерок, поднимая конфетти в воздух. Яромила Дубравная прижимала ладони ко рту, пытаясь сдержаться, но из груди вырывались сдавленные хрюкающие звуки — она смеялась так, что слёзы текли по щекам. Даже Недомир Рудов, вечно серьёзный, позволил себе широкую улыбку и что-то быстро записал в блокноте — вероятно, «новый вид зелья: Сыворотка Правдивого Конфетти. Требует изучения».

Радислава, сестра Радима, стояла у котла, и её лицо выражало сложную смесь эмоций: ужас (за брата), стыд (тоже за брата), облегчение (что это случилось не с ней) и лёгкое, едва заметное веселье (потому что это действительно было смешно).

А сама магесса Ядвига... магесса Ядвига, кажется, впервые в жизни улыбнулась. Уголками губ, едва заметно, на долю секунды — но улыбнулась. Глеб мог бы поклясться, что видел это. Впрочем, тут же лицо её снова стало суровым, и она что-то записала в журнале.

Радим стоял, красный как помидор (или как зелье), обсыпанный розовым конфетти, и мечтал только об одном: провалиться сквозь землю. Буквально. Он был магом Земли. Теоретически, он мог бы открыть под собой небольшую яму и исчезнуть. Но, во-первых, это было запрещено правилами. Во-вторых, у него не хватило бы концентрации. В-третьих, он был слишком занят тем, что умирал от стыда.

— Ну что ж, — произнесла Ядвига, делая ещё одну запись в журнале. Её голос звучал как обычно — сухо и бесстрастно, но Глебу показалось, что в нём появилась нотка... интереса? — Эффект неожиданный, но познавательный. Громов, вы только что создали редчайшую разновидность Сыворотки правды — Сыворотку Правдивого Конфетти. Она сообщает вслух информацию об объекте, делая это в максимально неудобной для объекта форме. Обычно это зелье не срабатывает, потому что требует точных пропорций и... правильных ингредиентов. Вы же добились успеха с помощью авокадо. Парадоксально, но факт.

Она помолчала, перелистывая страницу.

— Более того, ваше зелье проявило аналитические способности, которые нехарактерны для стандартной Сыворотки правды. Оно не просто констатировало факты — оно дало рекомендацию. «Учить матчасть». Это, Громов, первый в истории случай, когда зелье проявило педагогические наклонности. Вы должны этим гордиться.

Она помолчала.

— Госпожа Громова, ваш зачёт прерван. Вы сдадите его позже, без брата за спиной. Я распоряжусь о дополнительной попытке. А вы, господин Громов-младший...

Радим сжался.

— Вы получите отработку. Будете чистить котлы после зачётов. Все. И заодно подумаете, почему авокадо — это не замена змеиной чешуе. И почему первокурсникам не следует вмешиваться в зачёты третьекурсников.

— Я... я просто хотел помочь, — прошептал Радим.

— Знаю, — ответила Ядвига. — Именно это меня и пугает. Идите.

---

Час спустя лаборатория опустела. Студенты, сдавшие зачёт (почти все — кроме двух человек, которым придётся пересдавать, но это норма для Кроветворных зелий), разошлись по общежитию и столовой, обсуждая произошедшее. История о том, как зелье Радима Громова сообщило вслух его вес и порекомендовало «учить матчасть», уже обрастала легендарными подробностями. В одной версии зелье якобы ещё и станцевало. В другой — оно предсказало погоду на завтра. В третьей — оно сказало, что Радим тайно влюблён в библиотекаршу. Последнее было неправдой, но звучало так увлекательно, что никто не проверял.

В лаборатории остались только Глеб и Ядвига. Магесса убирала свои записи в папку, двигаясь с точностью хорошо отлаженного механизма — каждая бумага на своё место, каждая скрепка под правильным углом. Глеб помогал ей собирать оставшиеся ингредиенты и заодно сметал остатки розового конфетти, которые всё ещё устилали пол.

Конфетти, кстати, отказывалось исчезать. Оно не реагировало на заклинания уборки, не сметалось обычным веником (даже магическим) и, кажется, размножалось само по себе. Глеб подозревал, что лаборатории предстоит ещё долго жить с этими розовыми кружочками — возможно, до конца семестра. Или до конца учебного года. Или вечно

— Забавный студент, этот Громов, — произнесла Ядвига, не поднимая головы от папки. — Бестолковый, но... небезнадёжный. У него есть потенциал. Просто он зарыт под слоем самоуверенности и желания всем помочь. Если он когда-нибудь до него докопается — станет хорошим магом.

— Я тоже так думаю, — согласился Глеб. — Но копать действительно придётся долго. Его отец, советник Громов, тоже человек непростой. Он воспитывает сына в духе «договор и порядок», а это не всегда помогает.

— Советник Громов? — Ядвига подняла бровь. — А, тот самый, что пытался заключить договор с водяным змеем? Помню. Я тогда ещё подумала: «Если его сын пойдёт в него, Академии предстоят весёлые времена». Похоже, я была права.

— Весёлые времена уже наступили, — заметил Глеб. — За этот семестр Громов успел устроить блэкаут, магический вирус «Маши и Медведя», и теперь вот — Сыворотку Правдивого Конфетти. И это только то, о чём мы знаем. Я боюсь представить, что он ещё не сделал просто потому, что не придумал.

— Придумает, — уверенно сказала Ядвига. — Такие, как он, всегда придумывают. Но знаете, Златогрив, — она оторвалась от папки и посмотрела на Глеба, — я предпочитаю таких студентов. Неудобных. Сложных. С ними трудно, но интересно. Гораздо интереснее, чем с отличниками вроде вашего Рудова.

Глеб усмехнулся про себя. Ведамир Рудов, первокурсник-отличник, наверняка был бы счастлив сдать этот зачёт экстерном. Но правила есть правила — Кроветворные зелья сдавали только на третьем курсе.

— Рудов тоже не прост, — заметил Глеб. — Он недавно завалил подвал деканата солью. Сто килограммов.

— Я слышала, — кивнула Ядвига. — Руна Урожая на графике акций. Забавно. Полезный опыт. Соль, кстати, отличная — я использовала её для консервации ингредиентов. Передайте Рудову мою благодарность. И Громову — тоже. За конфетти. Я соберу немного и отдам в лабораторию артефакторики — пусть изучают, может, найдут применение.

— Обязательно передам, — пообещал Глеб.

Ядвига захлопнула папку и встала. Её движения были скупыми и точными — она не делала ни одного лишнего жеста.

— Знаете, Златогрив, — сказала она, — я помню вас студентом. Вы были похожи на Громова.

Глеб моргнул.

— Простите?

— Похожи. Не внешне — внешне вы всегда были... — она замялась, подбирая слово, — ...презентабельны. Но по сути. Вы тоже были самоуверенны. Тоже думали, что знаете всё. Тоже пытались импровизировать там, где нужно было следовать рецепту. Помните, как вы залили лабораторию зелёной дрянью?

— Помню, — вздохнул Глеб. — Три дня отмывался.

— Вот именно, — кивнула Ядвига. — Но вы извлекли урок. Вы перестали спешить. Вы научились думать, прежде чем действовать. Вы стали тем, кем стали. И Громов, я думаю, тоже станет. Если не сломается раньше.

Она направилась к выходу, но остановилась.

— Златогрив.

— Да?

— Спасибо, что ассистировали. Вы хороший преподаватель. Жаль, что вы не зельевар — из вас вышел бы толк. Но и универсалом быть неплохо. Особенно если вы умеете управляться со шваброй.

Глеб усмехнулся. Видимо, история о его танцах со шваброй была известна далеко за пределами кабинета ректора.

— Я передам ваш отзыв швабре, — сказал он.

— Передайте, — кивнула Ядвига. — И передайте Громову-младшему: если он выживет после отработки, пусть заходит на факультатив. Возможно, у него талант к созданию новых зелий. Просто он пока об этом не знает. И пусть не ест авокадо перед лабораторными работами.

И, не дожидаясь ответа, она вышла.

Глеб остался в лаборатории один. Он подошёл к столу, на котором всё ещё стоял котёл с остатками розового зелья. Конфетти уже почти осело, но несколько кружочков всё ещё кружились в воздухе, словно не желая расставаться с жизнью. Рядом с котлом лежал пакетик с авокадо — тот самый, который Радим так и не выбросил.

— Ну что ж, — произнёс Глеб, глядя на кружочки конфетти, — по крайней мере, это было не зелёное.

И, усмехнувшись своим воспоминаниям, он направился к выходу.

---

Вечером того же дня в столовой было особенно шумно. Студенты, пережившие зачёт по Кроветворным зельям, собрались за длинным столом и делились впечатлениями. Главной темой, разумеется, был Радим Громов и его розовое конфетти.

— ...и оно сказало: «Рекомендация: не мешать старшим сдавать зачёты»! — рассказывала Велислава Огнева. — Я думала, я умру от смеха!

— А я чуть зелье не пролила, — добавила Мирослава Вьюжная. — Хорошо, что Ядвига не заметила. Или заметила, но промолчала. Она сегодня была на удивление... доброй. Ну, для Ядвиги.

— Она улыбнулась, — тихо сказала Яромила Дубравная. — Я видела. Вот здесь, — она показала на уголки губ, — дёрнулось. Это считается.

Радим сидел в конце стола, уткнувшись в тарелку с борщом. Рядом сидела Радислава.

— Прости, — пробормотал Радим. — Я правда хотел помочь.

— Я знаю, — вздохнула Радислава. — Но, Радим... я третьекурсница. Я сама могу сварить зелье. Без авокадо.

— Я думал, это масло усилит...

— Авокадо — это фрукт. Не катализатор.

— Я уже понял.

Рядом с ними за столом сидел Ведамир Рудов. Он что-то быстро записывал в свой блокнот.

— Семьдесят восемь четыреста — это нормальный вес, — заметил он, делая записи в своём блокноте (видимо, документировал историю для будущих поколений). — Для твоего роста — в пределах нормы. Не переживай.

— Я не переживаю! — возмутился Радим. — Просто... это было унизительно

— Кстати, спасибо, Громов, — сказал он, не отрываясь от записей. — Я записал твой случай для своей будущей диссертации. «Нестандартные ингредиенты в зельеварении: авокадо как катализатор Сыворотки правды». Получится отличная глава. Жаль, что нам это будут преподавать только через два года.

Радим уронил голову на стол.

— Моя жизнь кончена, — простонал он — Я войду в историю как «человек-авокадо».

— Лучше, чем «человек-блэкаут», — заметила Зоряна Искрова, проходя мимо. — Ты становишься легендой, Громов.

Радим застонал громче.

Глеб, сидевший за преподавательским столом в углу столовой, наблюдал за этой сценой и улыбался. Рядом с ним сидел ректор Вениамин Мокрец и доедал уху.

— Я слышал о зачёте, — сказал ректор, вытирая усы салфеткой. — Говорят, Громов создал новое зелье. С конфетти. И оно говорило.

— Говорило, — подтвердил Глеб. — И рекомендовало учить матчасть.

— Это гениально, — произнёс ректор с искренним восхищением. — Зелье, которое не только сообщает правду, но и даёт педагогические рекомендации. Если бы все зелья так делали, нам, преподавателям, было бы гораздо легче.

— Боюсь, студенты бы взбунтовались, — заметил Глеб.

— Возможно, — согласился ректор. — Но согласитесь, это было бы эффективно. Представьте: студент пытается сдать эссе, написанное на коленке за пять минут до пары, а его зелье говорит: «Содержание текста: вода. Процент оригинальности: ноль. Рекомендация: переписать». Красота.

Глеб усмехнулся и отпил чаю. Да, сегодняшний день определённо войдёт в историю Академии. Как и многие другие дни в этом семестре.

И, глядя на Радима, который всё ещё сидел, уткнувшись в стол, Глеб подумал, что, возможно, именно такие моменты — моменты стыда, смеха и неожиданных открытий — и делают Академию тем, чем она является. Не просто учебным заведением. А местом, где рождаются легенды.

Даже если эти легенды пахнут авокадо и розовым конфетти.

Глава 13. Ночной дозор и пропавшая кафедра

Всё началось в понедельник. В понедельник всегда что-то начиналось — такова была природа Академии, словно само здание, намоленное поколениями магов, впитывало хаос выходных и выплёскивало его в первый рабочий день недели.

Но то, что началось в этот понедельник, превзошло все ожидания.

Утро понедельника встретило Академию густым туманом — не магическим, как на лекциях Златогрива, а самым обычным, октябрьским, который наползал с Ведьминого бора и окутывал башни, словно пытаясь спрятать их от мира. В главном холле, несмотря на ранний час, уже толпились студенты. Они обступали доску объявлений, что-то возбуждённо обсуждая и тыча пальцами в свежий пергамент, приколотый к дубовой раме магической кнопкой (кнопка была зачарована — её невозможно было украсть, что не мешало студентам пытаться).

Глеб Златогрив, проходя мимо по пути в свой кабинет, замедлил шаг и прислушался.

— ...конкурс иллюзий! Настоящий! С призами!

— Смотри, первое место — именной артефакт от самого декана Боевых искусств!

— Да кому нужен этот артефакт, когда есть третье место — освобождение от экзамена!

— Ты до третьего места сначала дойди, иллюзионист недоделанный.

— А ты видел, кто в жюри? Сам Добромир Ратоборович! Говорят, он одним взглядом может иллюзию развеять!

— Не развеял же в прошлом году, когда этот... как его... дракона создал. Дракон пол-Академии перепугал, пока декан не вмешался.

Глеб вздохнул и протиснулся сквозь толпу, чтобы прочитать объявление. Пергамент был дорогим, с водяными знаками Академии и золотым обрезом по краям. Чернила блестели — явно магические, с добавлением толчёного перламутра. Текст гласил:

КОНКУРС НА ЛУЧШУЮ ИЛЛЮЗИЮ

Факультет Боевых искусств совместно с кафедрой Иллюзорной магии объявляет конкурс среди студентов четвёртого и пятого курсов. Допускаются также студенты младших курсов при наличии письменной рекомендации от преподавателя.

Задание: создать самую оригинальную, технически сложную и устойчивую иллюзию на территории Академии. Иллюзия должна быть стационарной (то есть привязанной к определённому месту или предмету). Иллюзия должна продержаться не менее трёх дней, оставаясь незамеченной.

Критерии оценки:

— Оригинальность идеи (0-10 баллов)

— Техническая сложность исполнения (0-10 баллов)

— Устойчивость к обнаружению (0-10 баллов)

— Эстетическая ценность (0-5 баллов)

— Чувство юмора (0-5 баллов, бонусный критерий от декана Ратоборовича)

Призы:

1 место — Именной артефакт «Щит Ратоборовича» (личная разработка декана, выдерживает до трёх прямых попаданий боевого заклинания)

*2 место — Сертификат на 500 золотых в лавку «Артефакты от Захара»

3 место — Освобождение от одного экзамена (на выбор студента, кроме выпускных)

Специальный приз зрительских симпатий: «Орден Великого Тролля» (переходящий, вручается самому смешному участнику)

Сроки проведения: с понедельника, 14 октября, по пятницу, 18 октября.

Подведение итогов: пятница, 18 октября, 18:00, Главный зал.

Организаторы оставляют за собой право дисквалифицировать участников за иллюзии, угрожающие жизни, здоровью или психическому благополучию студентов и преподавателей, а также за иллюзии, нарушающие работу Академии (пожары, потопы, блэкауты и прочие бедствия, уже случившиеся в этом семестре — вы знаете, о чём мы).

Ниже была приписка размашистым почерком, который Глеб узнал сразу — так писал только один человек в Академии:

Студенты! Помните: иллюзия должна быть красивой, а не опасной. В прошлом году участник под псевдонимом "Властелин Небес" (мы знаем, кто это, Радищев, не прячьтесь) создал иллюзию дракона над главным корпусом, которая так испугала первокурсников, что троих пришлось отпаивать успокоительным зельем у магессы Кровопусковой. Дракон был великолепен, слов нет, но Радищев был дисквалифицирован. Не повторяйте ошибок. Д.Р., декан Боевых искусств.

И ещё одна приписка, совсем мелким почерком, которую можно было разобрать только с лупой:

P.S. Профессора Златогрива прошу зайти ко мне при первой возможности. Есть разговор конфиденциального характера. Д.Р.

Глеб перечитал последнюю строчку дважды. Добромир Ратоборович, декан факультета Боевых искусств, просто так не приглашал к себе — тем более «при первой возможности» и «конфиденциального характера». Обычно это означало одно из трёх: либо случилось что-то серьёзное, либо кто-то натворил нечто из ряда вон выходящее, либо — что было наиболее вероятно — и то, и другое одновременно.

Добромир Ратоборович был фигурой легендарной. Высокий — под два метра ростом, — кряжистый, с квадратной челюстью, способной, казалось, дробить орехи, и руками, похожими на кузнечные молоты. Он носил усы — пышные, седые, закрученные вверх на кончиках так лихо, что они, казалось, жили собственной жизнью. Ходили слухи (и небезосновательные), что в молодости он был боевым магом высшей категории, участвовал в подавлении Восстания Нечисти 1912 года, получил тяжёлое ранение в битве у Чёрного Омута, но выжил, выкарабкался и с тех пор заведовал факультетом Боевых искусств, воспитывая новые поколения боевых магов.

Студенты его боялись до дрожи в коленях — и одновременно уважали до глубины души. Потому что Добромир Ратоборович был суров, но справедлив. Он мог рявкнуть так, что штукатурка осыпалась с потолка, но он же мог и защитить студента, если считал, что наказание несправедливо. Он мог заставить отжиматься до седьмого пота, но он же лично отпаивал успокоительным первокурсников, переволновавшихся перед первым боевым экзаменом.

Глеб вздохнул, поправил мантию (сегодня тёмно-синюю с серебряным кантом — день обещал быть долгим, нужно было выглядеть соответственно) и направился в северное крыло.

---

Кабинет декана Боевых искусств находился на втором этаже северного крыла — того самого, где всегда пахло озоном, разогретым металлом и лёгким напряжением. Студенты-боевики постоянно практиковались в коридорах, несмотря на строжайший запрет, и поэтому стены здесь были покрыты защитными рунами — более мощными, чем в любом другом крыле Академии. Руны были вырезаны прямо в камне и светились мягким голубоватым светом, поглощая случайные магические выбросы. На полу то тут, то там виднелись подпалины, царапины от заклинаний и даже одна вмятина, по форме напоминающая человеческое тело — говорят, её оставил студент, которого отбросило взрывной волной во время неудачного эксперимента с Огненным Копьём.

Портреты на стенах изображали великих боевых магов прошлого — все, как на подбор, суровые, с боевыми шрамами и оружием в руках. Магистр Бронислав Громовой (дальний родственник Радима, о чём Радим предпочитал не распространяться) был изображён в момент битвы с гидрой — гидра извивалась, маг размахивал мечом, и вся эта сцена была запечатлена в динамике. Магесса Заряна Огненная метала файерболы с вершины башни. Магистр Велигор Щитоносец держал оборону против целой армии нечисти. Все они смотрели на проходящих с выражением сурового одобрения — «ты должен быть сильным, достойным, чтобы здесь находиться».

У двери кабинета декана стояли два голема — каменные стражи, которые обычно охраняли вход в сокровищницу Академии, но сегодня были переведены сюда. Големы были огромными, под три метра ростом, с горящими красными глазами и кулаками размером с хороший котёл. При приближении Глеба они не шелохнулись — их зачаровали пропускать преподавателей.

Глеб постучал в тяжёлую дубовую дверь.

— Войдите! — раздался голос, похожий на раскат грома.

Глеб вошёл — и замер на пороге.

Кабинет декана выглядел... необычно. В центре комнаты, на полу, зияли четыре тёмные вмятины от ножек — там, где раньше стояла массивная дубовая кафедра. Сама кафедра отсутствовала. Письменный стол декана, обычно заваленный отчётами, планами тренировок и списками провинившихся студентов, был сдвинут в угол. А сам Добромир Ратоборович... сидел на подоконнике.

Да, на подоконнике. Широкий каменный подоконник, застеленный старой походной мантией (видимо, чтобы не сидеть на холодном камне), служил декану импровизированным рабочим местом. На коленях у него лежала стопка бумаг. Рядом, на маленькой приставной тумбочке (явно принесённой откуда-то), стояла кружка с чаем, давно остывшим. Сам декан, скрестив ноги по-турецки — насколько это вообще было возможно для человека его комплекции, — что-то быстро писал в журнале, время от времени встряхивая пером.

Перед ним, вытянувшись по стойке смирно, стояли два студента-пятикурсника и демонстрировали защитное заклинание. Один из них создавал щит, второй пытался его пробить. Получалось плохо — щит искрил, трещал и, кажется, вот-вот готов был развалиться.

— Не работает! — рявкнул декан, не поднимая головы от журнала. — Угол наклона щита неправильный! Если бы это был настоящий бой, вас бы уже убили! Трижды! Переделать!

Студенты побледнели и начали переделывать.

— Добромир Ратоборович? — осторожно произнёс Глеб, всё ещё стоя на пороге. — Вы... на подоконнике?

Декан поднял голову, и его усы — пышные, седые, великолепные — грозно шевельнулись, словно два рассерженных зверька.

— Златогрив! — пророкотал он. — Наконец-то! Заходите, заходите. Не обращайте внимания на этих оболтусов — они сейчас уйдут. Да, вы двое, — он повернулся к студентам, — свободны. Зачёт переносится на завтра. Будете пересдавать. С правильным наклоном щита.

Студенты, не веря своему счастью (отсрочка — это всегда подарок), пулей вылетели из кабинета, едва не сбив Глеба с ног.

— Проходите, садитесь, — декан махнул рукой в сторону стула для посетителей, который одиноко стоял посреди комнаты (второй стул куда-то делся). — Извините за беспорядок. Я временно... э-э-э... переехал.

— На подоконник? — уточнил Глеб, садясь на стул.

— На подоконник! — с вызовом подтвердил декан. — Третий день уже. Спина болит, ноги затекают, шея не поворачивается, студенты хихикают за дверью, думая, что я не слышу. Но ничего не поделаешь — КАФЕДРА ПРОПАЛА.

Последние два слова он произнёс с такой силой, что кружка на тумбочке подпрыгнула, а с потолка посыпалась штукатурка.

— Кафедра? — переспросил Глеб. — В смысле — та самая кафедра, что стояла здесь триста лет? Дубовая, резная, с гербом факультета?

— Та самая! — декан стукнул кулаком по подоконнику. Подоконник, к его чести, выдержал. — Дубовая! Резная! С гербом факультета — скрещённые мечи на фоне щита! Стояла здесь с основания Академии! Ещё моего прапрадеда помнила, который был первым деканом Боевых искусств! Я за ней сам ухаживал — полировал, смазывал маслом, чтобы дерево не рассыхалось, натирал воском. Я с ней разговаривал по утрам! А теперь — исчезла! Испарилась! Как будто её и не было!

Глеб оглядел кабинет более внимательно. Действительно — в углу, где обычно возвышалась массивная дубовая кафедра, зияла пустота. Кафедра была не просто предметом мебели — это был символ. Символ власти декана, символ факультета, символ трёхсотлетней истории. На ней были вырезаны сцены великих битв: вот Световид создаёт стихии, вот магистр Бронислав Громовой сражается с гидрой, вот магесса Заряна Огненная метает файерболы. Каждая сцена была вырезана вручную мастерами-резчиками, которые работали над кафедрой несколько лет. И теперь её не было.

На полу остались только следы от ножек — четыре тёмных вмятины в старом, потёртом паркете, которые выглядели как обвиняющие персты, указующие на пустое место. Глеб подошёл ближе, присел на корточки и осмотрел вмятины. Они были чистыми — никаких царапин, которые указывали бы на то, что кафедру волокли. Никаких следов заклинания левитации. Никаких признаков взлома.

— Когда это случилось? — спросил он, поднимаясь.

— В понедельник утром! — декан всплеснул руками, едва не смахнув бумаги с колен. — Я пришёл на работу в семь утра, как обычно — я всегда прихожу рано, чтобы проверить аудитории перед лекциями, — открываю дверь, а кафедры нет! Я сначала подумал, что мне показалось. Протёр глаза. Даже заклинание Истинного зрения применил — вдруг это иллюзия, вдруг кто-то наложил морок. Но нет — кафедры действительно нет! Исчезла!

— Вы вызвали охрану? Опросили големов?

— Вызвал! Опросил! — декан фыркнул. — Големы ничего не видели. Они тупые, как пробки, особенно ночью — у них ночной режим, они реагируют только на физическое вторжение. А тут не было ни вторжения, ни взлома, ни следов. Кафедра просто исчезла! Как будто её никогда здесь не было!

— А что насчёт заклинаний обнаружения?

— Перепробовал всё! — декан начал загибать пальцы, и его усы при этом гневно топорщились. — Заклинание Поиска Предмета — молчит. Руны-искатели — не реагируют. Даже менталиста приглашал — Гостомысла Златоустова с кафедры Ментальных искусств. Знаете его?

— Знаю, — кивнул Глеб. Гостомысл Златоустов был легендарным менталистом — и легендарным же пьяницей. Говорили, что он мог прочитать мысли человека на расстоянии в сотню метров, но только если был трезв, что случалось редко.

— Он пришёл, постоял минуту, понюхал воздух и сказал: «Кафедра где-то рядом. Но не здесь. И вам, батенька, надо меньше нервничать — у вас аура красная, как у быка на корриде». Очень полезно, спасибо ему! — декан саркастически хмыкнул. — Я ему ещё и заплатил! Бутылкой магического рома!

— А вы не думали, что это может быть связано с конкурсом? — спросил Глеб.

Декан замер. Его усы перестали шевелиться — верный признак того, что в голове идёт интенсивная мыслительная работа.

— Конкурс иллюзий, — медленно произнёс он. — Который я сам объявил. В пятницу. С призами. С условием «создать иллюзию, которая останется незамеченной».

— Именно, — кивнул Глеб. — Что, если кто-то из студентов решил, что спрятать кафедру декана — это идеальная иллюзия? Оригинальная, технически сложная, с чувством юмора? По всем критериям — высший балл.

Декан молчал. Его лицо медленно меняло цвет — от обычного к розовому, от розового к красному, от красного к пунцовому.

— СТУДЕНТ! — взревел он так, что с ближайшей полки упала книга (книга, впрочем, ловко приземлилась на корешок и сделала вид, что так и надо). — КАКОЙ-ТО СТУДЕНТ СПРЯТАЛ МОЮ КАФЕДРУ! И Я ТРИ ДНЯ СИЖУ НА ПОДОКОННИКЕ КАК ПОСЛЕДНИЙ... КАК... КАК...

— Как декан без кафедры, — подсказал Глеб.

— Именно! — декан стукнул кулаком по подоконнику снова, на этот раз сильнее. Подоконник жалобно скрипнул, но выдержал. — Я его найду! Я его вычислю! Я его... я его заставлю отрабатывать на кафедре до конца учебного года! Весь оставшийся семестр! И весь следующий! Он будет полировать мою кафедру, пока не заблестит!

— Сначала нужно найти кафедру, — резонно заметил Глеб. — И, возможно, автора иллюзии. У вас есть подозреваемые?

Декан задумался.

— У меня есть список, — сказал он, доставая из-под бумаг мятый лист. — Здесь все студенты четвёртого и пятого курсов, которые специализируются на иллюзиях или имеют высокий балл по этому предмету. Их человек двадцать. Но я не могу допрашивать всех — это непедагогично. И потом, у меня нет доказательств. Только подозрения.

— Дайте мне список, — попросил Глеб. — И разрешите провести собственное расследование. Я попробую найти кафедру по ментальному следу.

— Ментальному следу? — декан оживился. — Вы умеете?

— Умею. Не так хорошо, как профессиональный менталист, но достаточно. Кафедра стояла здесь триста лет — у неё должен быть мощный остаточный магический отпечаток, что-то вроде... привычки существования. Даже если иллюзия скрывает её визуально, ментальный след должен сохраниться. Я попробую пойти по нему.

Декан посмотрел на Глеба с надеждой — и с чем-то ещё, похожим на уважение.

— Златогрив, — произнёс он, — если вы найдёте кафедру, я лично... я лично поставлю вам памятник. В главном холле. Рядом со Световидом. Или хотя бы зачёт по боевой магии. Посмертно.

— Я не сдаю боевую магию, — напомнил Глеб с лёгкой улыбкой. — Я её преподаю. Иногда.

— Не важно! — декан махнул рукой. — Найдите кафедру. Найдите автора. А я пока... я пока ещё немного посижу на подоконнике. У меня через час зачёт у четвёртого курса. Буду принимать, сидя здесь. Как птица. Как... как голубь.

— Голуби не принимают зачёты, — заметил Глеб, поднимаясь.

— Эти будут принимать! — мрачно пообещал декан. — Если я не найду кафедру к концу недели, я начну куковать. Как кукушка. Семь раз — к отчислению.

---

Глеб вышел из кабинета декана со списком в руке и направился в свой кабинет, чтобы изучить документ в тишине. Филимон, как обычно, спал на подоконнике, свернувшись в клубок и накрыв нос хвостом. При виде хозяина он приоткрыл один глаз, оценил обстановку и снова заснул — ничего интересного, просто бумаги.

Глеб сел за стол, налил себе чаю (Митрич, предусмотрительный дворовой, положил с утра в карман мантии маленький термос с мятным сбором) и развернул список.

Список был составлен от руки — видимо, сам декан писал, потому что почерк был крупным, размашистым, с сильным нажимом (ручка боевого мага привыкла к оружию, а не к письму). В списке значились двадцать три имени, но некоторые были подчёркнуты, а рядом с некоторыми стояли пометки.

Глеб начал читать.

1. Радищев Всеволод, 5 курс, факультет Воздуха. Специализация: иллюзии высокой сложности. Псевдоним «Властелин Небес». В прошлом году создал иллюзию дракона над главным корпусом (дисквалифицирован, но иллюзия была великолепна). Приписка декана: Талантлив, но нагл. Мог бы. Обижен на меня за дисквалификацию. Мотив есть.

2. Златослава Искрова, 5 курс, факультет Огня. Специализация: огненные иллюзии, миражи. Двоюродная сестра Велиславы и Зоряны. Известна своим взрывным характером и любовью к розыгрышам. Приписка декана: Могла бы. В прошлом году подожгла чучело на Хэллоуин, и оно пело арии. До сих пор не знаю, как она это сделала.

3. Тихомир Ведунов, 4 курс, факультет Воздуха. Специализация: иллюзии-невидимки, маскировка. Тихий, незаметный студент, которого часто путают с Ведамиром Рудовым (они похожи, оба носят очки). Приписка декана: Мог бы. Его никто не замечает — идеальное прикрытие. Но нет мотива. Или есть?

4. Велимудра Туманова, 5 курс, факультет Воды. Специализация: туманные иллюзии, миражи. Из старого рода магов Воды, известных своей скрытностью. Приписка декана: Могла бы. Её иллюзии тумана лучшие на курсе. Но зачем ей кафедра?

5. Радим Громов, 1 курс, факультет Земли. Специализация: нет (формально не владеет иллюзиями). Приписка декана: Этот? Вряд ли. Он даже авокадо от чешуи не отличает. Но на всякий случай включил — от Громова можно ожидать чего угодно»

Глеб усмехнулся, прочитав последний пункт. Декан был прав — от Громова действительно можно было ожидать чего угодно. Но иллюзия такого уровня? Вряд ли. Радим, при всём его... креативном потенциале, просто не обладал необходимыми техническими навыками. Если только...

Глеб отложил список и задумался. А что, если автор иллюзии — не один человек? Что, если это группа студентов, работающих вместе? Такое уже бывало на конкурсах прошлых лет. Один придумывает идею, второй создаёт иллюзию, третий обеспечивает прикрытие. Идеальное преступление.

Нужно было больше информации.

Глеб допил чай, спрятал список в карман мантии и отправился на поиски свидетелей.

---

Первым делом Глеб направился в столовую — к Спиридону. Домовой был не только главным поваром Академии, но и её неофициальным информационным центром. Через кухню проходили все — студенты, преподаватели, духи, — и Спиридон, сам того не желая, становился свидетелем всех событий. Он знал, кто с кем дружит, кто с кем ссорится, кто тайно варит зелья в комнате, а кто по ночам шастает по коридорам. Если в Академии что-то происходило, Спиридон знал об этом первым.

Столовая встретила Глеба привычным утренним шумом и запахом свежей выпечки. Студенты, зевая, стояли в очереди за завтраком. Домовые в белых колпаках сновали между столами. Спиридон, как всегда, стоял у раздачи и наблюдал за порядком, зорко следя, чтобы никто не стащил лишнюю булку.

— Златогрив, — кивнул он, увидев Глеба. — Что-то случилось? У тебя лицо, как у человека, который ищет преступника.

— Ищу, — подтвердил Глеб. — Спиридон, ты не видел ничего странного в ночь с воскресенья на понедельник? В северном крыле? Или около него?

Спиридон задумался, почёсывая бороду.

— Странного? — переспросил он. — В Академии всегда что-то странное происходит. Ты о чём конкретно?

— Кафедра декана Боевых искусств исчезла. Кто-то наложил на неё иллюзию. Очень сильную — декан не может найти уже три дня.

Спиридон хмыкнул.

— Так вот почему старый Добромир такой злой! Я ему утром булку принёс, а он на меня рыкнул. Я думал, я что-то не так сделал. А у него, оказывается, кафедру украли.

— Не украли. Спрятали. Под иллюзией. Ты не видел никого подозрительного?

Домовой снова задумался, на этот раз глубже — его брови сошлись на переносице, а пальцы начали машинально теребить край передника.

— Было кое-что, — сказал он наконец. — В воскресенье вечером, поздно. Я уже закрывал кухню, когда услышал шаги в коридоре. Несколько человек. Они шли тихо, но я всё равно услышал — у меня слух хороший. Они шли в сторону северного крыла. Я выглянул, но никого не увидел — только тени. И... — он запнулся.

— Что? — подтолкнул его Глеб.

— Запах, — сказал Спиридон. — Странный запах. Как будто кто-то пронёс мимо авокадо. Свежее. Я ещё подумал — кому понадобилось авокадо среди ночи?

Глеб замер.

— Авокадо? Ты уверен?

— Уверен, — кивнул Спиридон. — Я повар. Я запахи различаю лучше, чем лица. Это было авокадо. Спелое. Маслянистое. Я ещё хотел пойти посмотреть, кто это, но меня отвлекли — Прошка, помощник, разбил банку с мёдом. Пришлось убирать. А когда я закончил, шаги уже стихли.

Глеб медленно переварил информацию. Авокадо. Снова авокадо. Сначала Радим Громов с его змеиной чешуёй, а теперь — таинственные полуночники, пахнущие авокадо. Совпадение? Глеб не верил в совпадения. Особенно в Академии.

— Спасибо, Спиридон, — сказал он. — Это очень важно.

— Всегда пожалуйста, — ответил домовой. — Если что-то ещё узнаю — сообщу. И, Златогрив...

— Да?

— Будь осторожен. Тот, кто спрятал кафедру — он не дурак. Он знает, что ты ищешь. И, возможно, уже приготовил что-то ещё.

Глеб кивнул и вышел из столовой. Информация об авокадо не давала ему покоя. Он решил навестить ещё одного свидетеля — призрака Филата.

Филата он нашёл в библиотеке — призрак, как обычно, парил под потолком, читая призрачную книгу. Сегодня это был томик стихов Александра Блока — Филат питал слабость к поэзии Серебряного века.

— Филат, — позвал Глеб, и призрак, оторвавшись от книги, плавно спустился вниз.

— Профессор Златогрив! — произнёс он своим приглушённым, словно доносящимся издалека голосом. — Рад вас видеть. Что привело вас в библиотеку в столь ранний час?

— Расследование, — ответил Глеб. — Филат, ты патрулируешь коридоры по ночам. Ты не видел ничего необычного в ночь с воскресенья на понедельник?

Филат задумался. Его призрачное лицо стало ещё более прозрачным — верный признак напряжённой работы памяти.

— Было кое-что, — сказал он. — Около полуночи. Группа студентов — человек пять или шесть — шла по коридору первого этажа. Они были под ментальной маскировкой — я не мог разглядеть лиц. Но я слышал обрывки разговора.

— Что они говорили?

— Что-то про «операцию "Престол"», — ответил Филат. — И про то, что «декан будет в ярости, но это того стоит». И ещё кто-то сказал: «Главное, чтобы Златогрив не вмешался. Если он вмешается, всё пропало».

— Они упоминали меня?

— Да, — кивнул Филат. — Кто-то сказал: «Златогрив — единственный, кто может нас вычислить. Но он не станет этим заниматься, у него своих проблем хватает». И все засмеялись.

Глеб задумался. Студенты, которые упоминают его имя. Ментальная маскировка. Операция «Престол». И авокадо. Картина начинала складываться, но в ней всё ещё не хватало ключевых деталей.

— Спасибо, Филат, — сказал он. — Ты очень помог.

— Всегда к вашим услугам, профессор, — ответил призрак. — И... будьте осторожны. Эти студенты — они умные. Очень умные. И они хорошо подготовились.

Глеб кивнул и вышел из библиотеки. В его голове уже зрел план.

---

Вернувшись в кабинет декана, Глеб приступил к самой сложной части расследования — поиску кафедры по ментальному следу.

Ментальный поиск — это особая техника, доступная далеко не каждому магу. Она требовала огромной концентрации, умения полностью отключать органы чувств и полагаться только на магическое восприятие. Тело мага в этот момент становилось уязвимым — любое физическое воздействие могло выбить его из транса, а это было чревато головной болью на несколько дней. Поэтому Глеб попросил декана посторожить дверь и никого не впускать.

Он встал в центре комнаты, на том самом месте, где раньше стояла кафедра, и закрыл глаза. Несколько глубоких вдохов — и мир вокруг начал исчезать. Не стало кабинета с его дубовыми панелями и защитными рунами. Не стало декана на подоконнике, затаившего дыхание. Не стало даже собственного тела.

Остался только след.

Тонкая, светящаяся нить — серебристая, с проблесками золота, — начиналась прямо под ногами Глеба, там, где кафедра стояла триста лет. За три века она впитала в себя столько магии — магии деканов, которые опирались на неё во время лекций, магии студентов, которые стояли перед ней на зачётах, магии самого здания, — что её след был виден так же ярко, как след кометы на ночном небе.

Нить уходила из кабинета, проходила сквозь стену (кафедру явно несли через дверь, но остаточный след просачивался и сквозь стены — такова природа магических отпечатков) и тянулась по коридору. Глеб, не открывая глаз, пошёл за ней.

Он шёл медленно, словно во сне, полностью доверяясь нити. Она вела его через всё северное крыло — мимо аудиторий, где студенты-боевики отрабатывали заклинания (Глеб чувствовал колебания магии даже в трансе), мимо портретов, которые, кажется, провожали его взглядами, мимо големов, которые стояли неподвижно. След петлял, сворачивал, иногда раздваивался — видимо, кафедру несли несколько человек, и каждый оставил свой отпечаток.

В какой-то момент Глеб уловил тот самый запах, о котором говорил Спиридон — авокадо. Запах был слабым, едва различимым, но он подтверждал, что Глеб на правильном пути.

След спускался по лестнице на первый этаж, проходил через главный холл (то самое место, где висело объявление о конкурсе), затем сворачивал в восточное крыло. Там он снова поднимался — на второй этаж, потом на третий. И наконец, на третьем этаже, нить упиралась в дверь.

Глеб открыл глаза.

Он стоял перед дверью с табличкой: «Женский туалет. Крыло "В"».

— Вы серьёзно? — произнёс он вслух, обращаясь то ли к следу, то ли к кафедре, то ли к тому, кто её спрятал.

След уходил прямо под дверь. Кафедра была там. Глеб чувствовал это каждой клеточкой своего магического тела.

Он вздохнул, огляделся — коридор был пуст, студенты на лекциях — и осторожно постучал в дверь.

— Есть кто-нибудь? — спросил он.

Тишина. Туалет был пуст.

Глеб приоткрыл дверь и вошёл.

Это было небольшое помещение, выложенное белым кафелем (на котором, как и везде в Академии, имелись пятна от пролитых зелий — одно напоминало сердечко, другое — вопросительный знак, третье — дракона, совсем как на стене в лаборатории). Ряд кабинок с дверцами, выкрашенными в светлый цвет. Умывальники с зеркалами. Сушилка для рук (магическая, работала от кристаллов). Корзина для бумажных полотенец.

И в углу, у дальней стены, там, где обычно стояла эта корзина, возвышалась кафедра.

Дубовая. Резная. С гербом факультета Боевых искусств — скрещённые мечи на фоне щита. Сцены великих битв на боках — Световид, создающий стихии, Бронислав Громовой с гидрой, Заряна Огненная с файерболами. Всё на месте, всё цело, ни царапины.

На кафедре лежала записка, придавленная небольшим камешком — видимо, чтобы не улетела от сквозняка. Глеб взял записку и прочитал:

Временно престол.

Просьба не трогать до окончания конкурса. Иллюзия поддерживается коллективными усилиями. Если снять её раньше времени, авторы не смогут претендовать на приз (пункт 4.2 правил конкурса: иллюзия должна продержаться не менее трёх дней).

Декану Добромиру Ратоборовичу — наши глубочайшие извинения за временные неудобства. Надеемся, подоконник достаточно удобен.

Профессору Златогриву — если вы это читаете, значит, вы нас вычислили. Поздравляем. Вы — единственный, кто догадался искать ментальный след. Снимаем шляпу (мысленно, потому что шляп у нас нет).

С уважением, Оперативная Группа "Престол" (имена не разглашаем по условиям конкурса).

Ниже были приписки разными почерками — видимо, каждый участник оставил свой комментарий.

Почерк первый, аккуратный, почти каллиграфический: «Это лучшая шутка в истории Академии. Я горжусь нами».

Почерк второй, размашистый и небрежный: «Декан, если вы это читаете — простите. Но вы три дня не могли найти кафедру, а это было эпично. P.S. Я тот самый Радищев. Да, я всё ещё обижен за прошлогоднюю дисквалификацию. Это была месть. Сладкая, сладкая месть».

Почерк третий, мелкий и убористый: «Профессор Златогрив, вы — гений. Я знала, что вы нас найдёте. Жаль, что вы не участвуете в конкурсе — вы бы всех сделали».

Почерк четвёртый, прыгающий и эмоциональный: «АВОКАДО!!! Я говорил, что авокадо принесёт удачу! И оно принесло! Всем спасибо, все свободны, увидимся на вручении приза!»

Почерк пятый, очень мелкий, почти неразборчивый: «Я не должен был в этом участвовать. Меня заставили. Но это было весело».

И в самом низу, совсем крошечными буквами: «P.S. Авокадо не было частью иллюзии. Просто кто-то из нас очень любит авокадо и ест его на завтрак, обед и ужин. Мы не знаем, кто именно. Честно».

Глеб несколько секунд смотрел на записку. Потом он сделал то, чего не делал уже очень давно. Он расхохотался. В голос. Прямо в женском туалете. Смех эхом разносился по кафельным стенам, отражался от зеркал, и на мгновение Глебу показалось, что даже кафедра — дубовая, резная, трёхсотлетняя — тихонько подхихикивает.

— Оперативная Группа "Престол", — повторил он, отсмеявшись. — Радищев, Златослава, Тихомир... и, кажется, Громов. Тот самый, который «очень любит авокадо». Ну конечно. Как я сразу не догадался?

Он аккуратно сложил записку и убрал в карман мантии — как вещественное доказательство. Потом положил ладонь на кафедру, закрыл глаза и начал плести встречное заклинание. Иллюзия, скрывавшая кафедру, была сложной — многослойной, сотканной из нескольких магических потоков. Видимо, каждый из участников группы добавил свой слой. Но Глеб, как универсал, мог работать со всеми стихиями одновременно.

Через несколько минут иллюзия была снята. Кафедра вновь стала видимой для всех — не только для Глеба.

— Ну что, — сказал он, обращаясь к кафедре, — пора возвращаться к хозяину. Он скучал. И обещал поставить мне памятник.

Кафедра, разумеется, не ответила. Но Глебу показалось, что она слегка покачнулась — то ли от сквозняка, то ли в знак согласия.

Он наложил заклинание левитации — комбинацию Воздуха и Земли, плавную и мощную, — и кафедра величественно поплыла по воздуху, словно корабль по невидимым волнам. Глеб пошёл рядом, направляя её движение.

Когда они проходили мимо зеркала у выхода из туалета, Глеб заметил на его поверхности новое пятно, которого раньше не было. Пятно напоминало ухмыляющийся смайлик — две точки и скобка.

— Очень смешно, — сказал Глеб зеркалу. — Передай своим создателям, что я их вычислил. И что в пятницу, на подведении итогов, нас ждёт интересный разговор.

Зеркало, кажется, подмигнуло.

---

Когда Глеб, парящий в воздухе кафедрой, постучал в дверь декана, ответа не последовало. Он постучал ещё раз — тишина. Тогда он осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

Добромир Ратоборович сидел на подоконнике и... спал. Глаза закрыты, голова опущена на грудь, усы мирно посапывают в такт дыханию. На коленях у него, рискуя упасть, балансировала стопка бумаг. Рядом, на тумбочке, стояла кружка с окончательно остывшим чаем. Видимо, три дня без нормального рабочего места и нервотрёпка, связанная с пропажей кафедры, дали о себе знать — даже боевые маги иногда устают.

Глеб бесшумно провёл кафедру в кабинет и опустил её на законное место — в те самые четыре вмятины, которые она оставила в паркете триста лет назад. Кафедра встала идеально, как будто никогда и не покидала своего места. Глеб поправил её, чтобы она стояла ровно, и тихо кашлянул.

Декан вздрогнул, проснулся, открыл глаза — и уставился на кафедру.

— Что... — начал он, протирая глаза. — Я сплю? Это сон?

— Это не сон, Добромир Ратоборович, — ответил Глеб. — Я нашёл кафедру. Она в безопасности. Иллюзия снята.

Декан спрыгнул с подоконника (бумаги разлетелись по полу, но он не обратил на них внимания), подбежал к кафедре и принялся её ощупывать, словно не веря своим глазам.

— Она! — воскликнул он. — Родная! Дубовая! Резная! С гербом! Цела! Ни царапины! — Он обнял кафедру, и это было... трогательно. Большой, суровый боевой маг обнимал предмет мебели, как старого друга. — Где вы её нашли?!

— В женском туалете восточного крыла, — ответил Глеб. — С запиской: «Временно престол».

Декан замер. Потом медленно отстранился от кафедры, и его лицо начало наливаться краской.

— В женском туалете, — повторил он. — Моя кафедра. Трёхсотлетняя. Стояла в женском туалете. С запиской. «Временно престол».

— Да, — подтвердил Глеб. — И записка была подписана. «Оперативная Группа "Престол"». В неё входят Радищев Всеволод (тот самый, с драконом), Златослава Искрова, Тихомир Ведунов и... Радим Громов.

— ГРОМОВ?! — взревел декан. — Громов?! Этот... этот... — он запнулся, подбирая слово, — ...ЭТОТ СТУДЕНТ СПРЯТАЛ МОЮ КАФЕДРУ?! Тот самый, который пытался усилить вай-фай огненным жезлом?! Который принёс на зачёт авокадо вместо змеиной чешуи?! Который...

— Он самый, — кивнул Глеб. — И, судя по записке, он был не один. Это групповая работа. Кто-то создавал иллюзию, кто-то обеспечивал маскировку, кто-то придумывал план. А Громов, кажется, отвечал за... атмосферу. И за авокадо.

Декан рухнул в своё кресло (которое, к счастью, никуда не делось) и схватился за голову.

— Громов, — повторил он уже тише. — Ну конечно. Кто же ещё. Только Громов мог додуматься спрятать кафедру в женском туалете и назвать это «операцией "Престол"». Только Громов мог привлечь к этому старшекурсников с факультета Воздуха. Только Громов мог оставить записку с авокадо.

— Вообще-то, — заметил Глеб, — это довольно остроумно. Иллюзия была наложена профессионально. Я едва отследил её. И, судя по критериям конкурса, у них есть все шансы на первое место.

Декан поднял голову и уставился на Глеба. Долго. Очень долго. Потом из его груди вырвался странный звук — не то смех, не то стон, не то рык.

— Первое место, — произнёс он. — Громов. Первое место. За кражу моей кафедры. Мир сошёл с ума.

— Мир не сошёл с ума, — ответил Глеб. — Просто студенты бывают... изобретательными. И, Добромир Ратоборович, подумайте: эта иллюзия действительно хороша. Она незаметна, оригинальна, технически сложна и очень, очень смешна. По всем критериям — высший балл. Даже по критерию «чувство юмора» — а это ваш собственный критерий.

Декан помолчал. Его усы, которые до этого грозно топорщились, начали медленно опускаться.

— Вы правы, — сказал он наконец. — Вы правы, Златогрив. Иллюзия хороша. Очень хороша. Я три дня сидел на подоконнике и не мог её найти. Даже менталист не помог. А вы нашли.

— Ментальный след, — напомнил Глеб. — Кафедра стояла здесь триста лет. У неё мощнейший отпечаток. Я просто пошёл по нему.

— Вы не «просто пошли по нему», — возразил декан. — Вы провели расследование. Опросили свидетелей. Проанализировали улики. Вычислили преступников. Это работа не просто преподавателя — это работа детектива. И вы справились блестяще.

Он встал, подошёл к Глебу и протянул ему руку.

— Спасибо, Златогрив. За кафедру. За расследование. За то, что вернули мне рассудок. Я ваш должник.

Глеб пожал протянутую руку. Рукопожатие у декана было крепким, как тиски, но дружеским.

— Не стоит благодарности, — ответил он. — Просто делаю свою работу. А насчёт должника... вы обещали памятник.

— Будет вам памятник! — усмехнулся декан. — Не памятник, так что-нибудь другое. Например, освобождение от дежурств по Академии. На месяц. Или на два.

— Заманчиво, — улыбнулся Глеб. — Но я, пожалуй, откажусь. Кто-то же должен присматривать за студентами. Особенно за Громовым.

Декан снова рассмеялся — на этот раз весело, без надрыва.

— Да, Громов — это особая статья, — сказал он. — Но знаете, Златогрив, я, пожалуй, не буду его наказывать. Слишком строго, по крайней мере. В конце концов, он действительно создал лучшую иллюзию на конкурсе. И, что греха таить, я сам виноват — нечего было объявлять конкурс с такими условиями.

— Что вы имеете в виду? — спросил Глеб.

— В пятницу, на подведении итогов, я лично вручу ему приз, — ответил декан. — Именной артефакт «Щит Ратоборовича». А потом заставлю его отрабатывать на кафедре. Месяц. Или два. Или до конца семестра. Пусть полирует её, смазывает маслом, натирает воском. Пусть узнает, что значит — заботиться о том, что тебе дорого. Это будет лучшее наказание.

— Это будет лучшая педагогика, — согласился Глеб. — Наказание, которое учит, а не унижает.

— Именно, — кивнул декан. — Ну что ж, Златогрив, ещё раз спасибо. А теперь — идите. У вас наверняка ещё дела есть. А мне нужно... — он оглядел кабинет, заваленный бумагами, — ...привести всё в порядок. И начать принимать зачёты. За кафедрой. Как нормальный декан.

— Как нормальный декан, — повторил Глеб и направился к двери.

У самого выхода его остановил голос декана:

— Златогрив!

— Да?

— В пятницу, на церемонии. Будьте в первом ряду. Вы заслужили это не меньше, чем участники.

Глеб кивнул и вышел.

---

В пятницу, ровно в восемнадцать ноль-ноль, Главный зал Академии был заполнен до отказа. Студенты всех курсов, преподаватели, деканы, духи (Кира с прялкой сидела в углу, Спиридон стоял у двери, банник Степан Парнасович пришёл прямо из сауны, распространяя запах дубовых веников) — все собрались, чтобы увидеть подведение итогов конкурса иллюзий.

На сцене, за своей кафедрой (той самой, дубовой, резной, возвращённой на законное место), стоял Добромир Ратоборович. Он был в парадной мантии — чёрной, с золотым шитьём, — и выглядел непривычно торжественно. Его усы были расчёсаны и уложены так, что напоминали два белоснежных крыла.

Рядом с деканом, на сцене, стояли три участника-финалиста: Мирослава Вьюжная (иллюзия «Танцующий ветер»), Ведамир Рудов (иллюзия «Библиотека снов») и — к всеобщему изумлению — Радим Громов (иллюзия «Временно престол»). Последний выглядел бледным, но решительным.

— Дамы и господа, — начал декан, и его голос разнёсся по залу, — студенты и преподаватели, духи и люди! Сегодня мы подводим итоги конкурса иллюзий. Конкурса, который подарил нам много радости, несколько бессонных ночей и одну пропавшую кафедру.

По залу пробежал смех. Многие уже знали историю о том, как декан три дня принимал зачёты на подоконнике.

— Третье место, — объявил декан, — за иллюзию «Танцующий ветер» присуждается Мирославе Вьюжной. Иллюзия красива, изящна и совершенно безопасна. Мирослава, ваш приз — освобождение от одного экзамена.

Мирослава, сияя, вышла вперёд и получила сертификат. Зал взорвался аплодисментами. Велислава Огнева и Яромила Дубравная, сидевшие в первом ряду, хлопали громче всех — их подруга победила.

— Второе место, — продолжал декан, — за иллюзию «Библиотека снов» присуждается Ведамиру Рудову. Иллюзия технически сложна, невероятно детализирована и представляет огромную научную ценность. Ведамир, ваш приз — сертификат в лавку «Артефакты от Захара».

Ведамир, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица (хотя было видно, что он счастлив), вышел вперёд и получил свой сертификат.

— И, наконец, — декан сделал паузу, и его усы шевельнулись, — первое место. Самая оригинальная, самая дерзкая и самая... наглая иллюзия этого конкурса. Иллюзия, которая заставила декана Боевых искусств три дня сидеть на подоконнике, а преподавателя Златогрива — провести настоящее расследование. Иллюзия «Временно престол», созданная Оперативной Группой в составе: Всеволод Радищев, Златослава Искрова, Тихомир Ведунов и Радим Громов.

По залу пробежал изумлённый гул. Громов? Тот самый Громов, который устроил блэкаут? Который принёс на зачёт авокадо? Он — победитель?!

— Да, — произнёс декан, словно отвечая на незаданный вопрос, — Громов. И его сообщники, которые, кстати, сейчас сидят в зале и пытаются слиться со стенами. Радищев! Искрова! Ведунов! Встаньте, вас уже вычислили.

Трое старшекурсников — высокий рыжий парень, девушка с огненными волосами и незаметный тихий очкарик — нехотя поднялись со своих мест под гром аплодисментов и смех.

— Эти четверо, — продолжал декан, — создали иллюзию, которая скрывала кафедру декана в женском туалете восточного крыла. Иллюзия была настолько сильной, что я, боевой маг с сорокалетним стажем, не мог её обнаружить трое суток. Иллюзия была раскрыта только благодаря блестящей работе профессора Златогрива, который, я надеюсь, сейчас в зале.

Глеб, сидевший в первом ряду, чуть привстал и помахал рукой. Зал взорвался аплодисментами.

— Радим Громов, — декан повернулся к Радиму, который стоял на сцене ни жив ни мёртв, — выйди вперёд.

Радим шагнул вперёд, ожидая самого худшего.

— Ты — наглец, — произнёс декан. — Ты — источник хаоса. Ты — студент, который устроил блэкаут, принёс на зачёт авокадо вместо чешуи и теперь спрятал мою кафедру. Но... — он сделал паузу, — ты также создал лучшую иллюзию этого конкурса. Оригинальную, смелую, технически сложную и очень, очень смешную. Чувство юмора — это то, что я ценю в боевых магах. Поэтому — первое место твоё. Именной артефакт «Щит Ратоборовича» — твой.

Он протянул Радиму небольшую коробочку. Радим, не веря своему счастью, принял её дрожащими руками.

— Но, — добавил декан, и его усы снова шевельнулись, — наказание тоже будет. Ты и твои сообщники — Радищев, Искрова, Ведунов — будете отрабатывать на кафедре Боевых искусств. Месяц. Будете полировать её, смазывать маслом, натирать воском. Будете следить, чтобы она всегда стояла на своём месте. И чтобы никто, — он обвёл взглядом зал, — никогда больше не прятал её в женском туалете. Вам ясно?

— Ясно! — хором ответили Радим и его сообщники (последние — из зала).

— Вот и славно, — кивнул декан. — А теперь — поздравляю победителей! Конкурс окончен! Всем спасибо!

Зал взорвался аплодисментами, смехом и радостными криками. Радим стоял на сцене, прижимая к груди свой первый в жизни приз, и улыбался. Впервые за долгое время он чувствовал себя не «тем самым Громовым, который всё портит», а «Радимом Громовым, победителем конкурса иллюзий».

Глеб, глядя на него из первого ряда, улыбался. Может быть, этот студент действительно не так безнадёжен. Может быть, у него есть талант. Может быть, он даже станет хорошим магом. Когда-нибудь.

— Ну что, Златогрив, — раздался рядом голос ректора, который незаметно подошёл и сел на свободное место, — кажется, ваш Громов взрослеет.

— Похоже на то, — ответил Глеб. — Медленно, со скрипом, но взрослеет.

— Это главное, — сказал ректор. — Не скорость, а направление. И, кстати... — он понизил голос, — ...я слышал, вы провели целое расследование. Опросили свидетелей, шли по ментальному следу, вычислили преступников. Вы не думали о карьере в Магическом Сыске? У меня есть знакомые...

— Нет, спасибо, — улыбнулся Глеб. — Мне и в Академии хватает приключений.

Ректор рассмеялся.

— Ну, как знаете. Но если что — я замолвлю словечко.

Они посидели ещё немного, наблюдая за веселящимися студентами. Радим Громов спустился со сцены и теперь стоял в окружении своих сообщников. Радищев хлопал его по плечу, Златослава смеялась, Тихомир что-то записывал в блокнот. Вокруг них собралась толпа студентов, которые хотели посмотреть на победителя и, возможно, прикоснуться к легендарной кафедре.

— Знаете, Златогрив, — задумчиво произнёс ректор, — а ведь это и есть магия. Не та, что в учебниках. А та, что создаётся здесь и сейчас. Студентами, которые придумывают, ошибаются, веселятся, прячут кафедры и пишут записки. Это живая магия. И пока она есть — Академия будет жить.

Глеб кивнул. Он думал о том же самом.

А на сцене, под аплодисменты, декан Боевых искусств Добромир Ратоборович смотрел на свою кафедру, на студентов, на зал — и улыбался. Впервые за три дня.

Глава 14. Кто в доме Домовой?

Объявление появилось в четверг вечером. Его повесили на доске в главном холле — той самой, где обычно красовались расписания лекций, приказы ректора и карикатуры на деканов (последние, впрочем, регулярно снимали, но они появлялись снова с упорством, достойным лучшего применения). Объявление было напечатано на казённой бумаге, пахнущей чернилами и неизбежностью, и гласило:

ВНИМАНИЕ!

В субботу, 26 октября, в 9:00 утра состоится общеакадемический субботник. Явка для студентов первого и второго курсов обязательна. Старшие курсы приглашаются по желанию (но мы знаем, кто не придёт, и мы запомним).

Фронт работ: актовый зал (генеральная уборка), восточное крыло (мытьё коридоров), внутренний двор (уборка листвы), подвал западного крыла (разбор завалов).

Инвентарь выдаётся в хозяйственной кладовой у Прохора Тихоновича с 8:30.

Ответственный за проведение: профессор Г. Златогрив.

P.S. Ректор обещает дополнительную порцию пирожков в столовой для всех участников. Пирожки с капустой и яйцом. От Спиридона. Лично.

P.P.S. Профессор Златогрив просил передать, что попытка симулировать болезнь с помощью зелий будет караться дополнительной отработкой. Магесса Кровопускова лично проверит каждого, кто попытается.

В пятницу утром перед доской собралась толпа первокурсников. Они читали объявление с выражением лиц, которое варьировалось от «ну почему я?» до «я лучше буду зубрить зелья до потери пульса, чем мыть полы». Второкурсники, уже прошедшие через это год назад, стояли поодаль и мрачно усмехались — они-то знали, что субботник в Академии редко проходил без приключений.

— Актовый зал? — прочитала Зоряна Искрова, и её огненные хвосты нервно дёрнулись. — Я слышала, там пауки размером с кулак. Магические. Они плюются паутиной, которая светится в темноте.

— Это не пауки, это пауки-светляки, — поправил Ведамир Рудов, который стоял рядом и, как всегда, что-то записывал в блокнот. — Они не опасны, если их не трогать. Более того, они полезны — поедают моль. Но если их потревожить, они действительно плюются паутиной. Временно ослепляющей. На два-три часа.

— Откуда ты всё знаешь? — спросила Аглая Ручьёва.

— Читал, — ответил Ведамир. — В справочнике «Фауна магических помещений». Очень познавательная книга. Особенно глава про подвальных ежей.

— А что с подвальными ежами? — заинтересовалась Мира Ветрова, которая после истории с лешим стала гораздо более внимательной к магической фауне.

— Они светятся в темноте, требуют молока и могут прогрызть дыру в каменной стене, если им не дать того, что они хотят, — ответил Ведамир. — В прошлом году один такой ёж прогрыз стену в женском крыле. Пришлось вызывать специалиста.

— А что насчёт подвала западного крыла? — подал голос Радим Громов, который тоже стоял в толпе. — Там же Кира живёт. И её коза. Может, она уже убралась?

— Кира наводит порядок только в лаборатории, — ответил Ведамир. — Подвал — это общая территория. Там, кажется, до сих пор лежат вещи с позапрошлого субботника. Которые никто не разобрал.

— А что за вещи? — спросила Зоряна.

— Никто не знает. Они покрыты пылью и паутиной. И, кажется, шевелятся.

Первокурсники дружно сглотнули.

---

Суббота началась рано — слишком рано для студентов, которые привыкли отсыпаться после учебной недели. В половине девятого утра у хозяйственной кладовой Прохора Тихоновича уже выстроилась очередь. Лаборант, старый маг с седой бородой и глазами, видевшими столько катастроф, что их нельзя было ничем удивить, выдавал инвентарь с видом человека, который делает это уже сорок седьмой год и уже ничему не удивляется.

— Метла, — говорил он, протягивая длинную деревянную палку с пучком прутьев на конце. — Не магическая. Магические мётлы на субботнике запрещены, потому что в позапрошлом году одна такая метла ожила и начала мести сама по себе. Вымела половину студентов в окно.

— А зачем тогда обычная? — спросил кто-то.

— Чтобы ты мести учился, — ответил Прохор Тихонович. — Руками. Это полезно. Развивает моторику и смирение.

Следующим в очереди стоял Радим Громов. Он получил швабру — длинную, с деревянной ручкой и насадкой из плотной ткани. Швабра выглядела старой, потрёпанной, но крепкой.

— Эта швабра, — сказал Прохор Тихонович, понизив голос, — та самая, с которой профессор Златогрив вальс танцевал. Когда студентом был. Ты с ней поаккуратнее. Она с характером.

Радим побледнел и взял швабру с такой осторожностью, словно это была не швабра, а огненный жезл, готовый взорваться в любой момент. Швабра, казалось, посмотрела на него с некоторым сомнением — «этот? серьезно? этот будет мной мыть?»

Зоряна Искрова получила ведро и тряпку. Ведро было старым, жестяным, с небольшой вмятиной на боку — след от магического выброса, случившегося, по словам Прохора Тихоновича, в 1998 году.

— А тряпка? — спросила Зоряна.

— Тряпка как тряпка, — ответил лаборант. — Но если будешь сильно тереть, она может засветиться. Это остаточная магия. Не опасно. Но красиво.

Аглая Ручьёва получила перьевую метёлку для пыли — лёгкую, изящную, с ручкой из светлого дерева. Метёлка, казалось, сама просилась в руки.

— Ты — маг Воды, — сказал Прохор Тихонович, протягивая ей метёлку. — Тебе эта подойдёт. Она любит влагу. Если намочить, лучше собирает пыль.

Мира Ветрова получила скребок для стёкол и ведро с мыльной водой. Она взяла их с таким видом, словно это были не инструменты для уборки, а высокотехнологичное оборудование для научных исследований.

— Отличный скребок, — сказала она. — Эргономичная ручка. Сбалансированный вес. Кто производитель?

— Местный умелец, — ответил Прохор Тихонович. — Захар из «Артефактов от Захара». Он не только артефакты делает, но и хозинвентарь. Говорит, что хороший скребок — это тоже артефакт.

Когда все студенты получили инвентарь, к кладовой подошёл Глеб Златогрив. Он был одет в походную мантию — тёмно-зелёную, из плотной ткани, с множеством карманов, в которых лежали амулеты, зелья, термос с чаем, запасная пара перчаток и, как всегда, пачка печенья «Юбилейное». Прохор Тихонович выдал ему отдельную швабру — новую, с ручкой, обмотанной мягкой тканью.

— Ваша, профессор, — сказал он. — Я её специально подготовил. Натёр воском, смазал руны. Будет скользить как по маслу.

— Спасибо, Прохор Тихонович, — ответил Глеб. — Вы, как всегда, на высоте.

— Стараюсь, — скромно ответил лаборант.

---

Группа, назначенная на уборку актового зала, двинулась по коридорам Академии. В субботнее утро здесь было непривычно тихо — ни спешащих на лекции студентов, ни ворчащих портретов, ни даже вездесущего призрака Филата (он, кажется, спал в библиотеке, уткнувшись в призрачный томик стихов). Только шаги первокурсников гулко отдавались под сводами, да где-то вдалеке слышалось жужжание прялки Киры, которая даже в субботу не прекращала работу.

Актовый зал находился на втором этаже главного корпуса, и путь к нему лежал через восточную галерею — длинный коридор, стены которого были увешаны портретами великих магов. Портреты сегодня были необычно активны — видимо, субботник их тоже касался.

— Студенты! — проскрипел портрет магистра Веденеева, когда группа проходила мимо. — На субботник идёте? Актовый зал убирать? Проверьте углы! В дальнем левом углу, за третьим креслом, лежит моя старая мантия! Я её там забыл в 1903 году! Может, ещё цела!

— В 1903 году? — переспросил Радим. — Это же сто двадцать шесть лет назад!

— А что такого? — обиделся магистр. — Мантия была хорошая. Шерстяная. С вышивкой. Если её почистить, она ещё послужит!

Следующий портрет — магесса Златоцвета — посоветовала обратить внимание на люстру: «Там живут пауки-светляки. Очень милые. Но если будете их трогать, наденьте перчатки. И не дышите на них — они от этого возбуждаются».

— Как именно возбуждаются? — спросил Ведамир, уже доставший блокнот.

— Плюются паутиной, — ответила магесса. — Фосфоресцирующей. Светится два часа. Если попадёт в глаза — временная слепота. Но это не страшно. Сама проходила.

Портрет магистра Травозная, что висел у самого входа в актовый зал, промолчал. Он вообще редко разговаривал, предпочитая общаться жестами. Сегодня он изобразил нечто, напоминающее «будьте осторожны, там внутри бардак», и показал большой палец — то ли в знак одобрения, то ли в знак того, что студентам понадобится удача.

Глеб остановился перед дверью в актовый зал и повернулся к студентам.

— Итак, — сказал он, — мы пришли. Помните: если увидите что-то странное, не трогайте. Сначала позовите меня. Если что-то оживёт, не паникуйте. Здесь всё может ожить. Если увидите деда Мухомора...

— Кого? — переспросила Зоряна.

— Деда Мухомора, — повторил Глеб. — Главный домовой Академии. Он живёт здесь уже несколько сотен лет. Он старый, ворчливый, носит шапку-ушанку и лапти с мухоморами. Если увидите его — поклонитесь, поздоровайтесь и скажите, что вы пришли убираться. Он ценит вежливость.

— А он... опасный? — спросила Аглая.

— Не опасный, — ответил Глеб. — Но обидчивый. Если его обидеть, он может устроить небольшой погром. Перевернуть стулья, завязать узлы на занавесе, разбросать вещи. Это его способ выражать недовольство. Так что будьте вежливы.

Студенты переглянулись. Перспектива встречи с обидчивым домовым, который устраивает погромы, не добавляла энтузиазма.

— А как его не обидеть? — спросила Мира.

— Самое главное — не говорите, что он питается магической энергией, — сказал Глеб. — Он этого терпеть не может. Ему нужно молоко, хлеб, сметана и печенье. Обычная еда. Как всем домовым.

— А почему кто-то может сказать, что он питается энергией? — удивился Ведамир.

— Потому что старшекурсники так говорят, — вздохнул Глеб. — Они сами не знают, и младших вводят в заблуждение. В прошлом году кто-то принёс ему батарейку. Сказали: «Дедушка, это энергия, вам полезно». Он ту батарейку выбросил в окно. Она до сих пор в пруду лежит, водяной жалуется, что она «фонит».

Студенты засмеялись, но смех был нервным.

— Ладно, — сказал Глеб, — хватит разговоров. Открываю дверь.

Он взялся за массивную дубовую ручку, потянул — и замер на пороге.

---

Актовый зал Академии был местом величественным и немного пугающим. Огромное помещение, способное вместить до тысячи человек, с высоким сводчатым потолком, расписанным фресками. На фресках были изображены сцены из магической истории: Световид, создающий четыре стихии из первозданного хаоса (из его рук вырывались потоки Огня, Воды, Воздуха и Земли, и всё это переливалось в свете магических люстр); Ведагор Соединитель, сливающий Воду и Огонь в первое в истории комбинированное заклинание (на его лице застыло выражение крайнего удивления — «неужели получилось?»); Аглаида Многоликая, вышивающая карту звёздного неба (вокруг неё танцевали духи стихий, и каждый держал в руках нить определённого цвета).

Вдоль стен тянулись ряды кресел — старых, дубовых, с потёртой бархатной обивкой тёмно-красного цвета. Кресла были настоящими произведениями искусства: на спинках были вырезаны сцены из магических легенд, подлокотники были отполированы до блеска сотнями студенческих ладоней, а сиденья... сиденья помнили столько задов, что могли бы, наверное, рассказать историю Академии лучше любого учебника.

Над креслами нависали балконы для почётных гостей — изящные, с коваными перилами, украшенными завитками в виде виноградных лоз. На балконах стояли дополнительные ряды стульев и несколько старых кресел, обитых бархатом, для особо важных персон.

Сцена была огромной — на ней могли поместиться целый оркестр, хор и ещё осталось бы место для танцев. Тяжёлый занавес из тёмно-красного бархата, расшитый золотыми нитями, обрамлял сцену, создавая ощущение театральной торжественности. Занавес этот не меняли, кажется, с XIX века — он был старым, но каким-то... величественным. Он помнил выпускные церемонии, концерты, лекции великих магов и, вероятно, не одну студенческую шалость.

На сцене стоял старый рояль — чёрный, покрытый пылью, с пожелтевшими клавишами. На нём никто не играл лет двадцать, но, по слухам, он был настроен идеально — магия хранила его лучше любого настройщика. Иногда по ночам, когда в зале никого не было, рояль сам играл тихие, меланхоличные мелодии — говорили, что в него вселился дух какого-то музыканта, который не захотел покидать Академию после смерти.

В углу сцены стояла старая кафедра — не та, что пропадала в прошлой главе, а другая, поменьше, для выступлений. Она была покрыта резьбой — сценами из студенческой жизни. Вот студент склонился над учебником. Вот двое студентов сражаются на магической дуэли. Вот студент... спит на лекции, а преподаватель этого не замечает. Последняя сцена была вырезана особенно тщательно — видимо, резчик знал тему не понаслышке.

Всё это великолепие сейчас было перевёрнуто вверх дном.

Кресла стояли не рядами, а в шахматном порядке — некоторые были перевёрнуты вверх ножками, другие лежали на боку, третьи были составлены в пирамиду в центре зала. Пирамида, надо признать, была построена с большим мастерством — кресла держались друг на друге, не падая, словно склеенные невидимым клеем. На вершине пирамиды, на самом верхнем кресле, сидел плюшевый медведь — старый, потрёпанный, с оторванным ухом. Откуда он там взялся, никто не знал.

Занавес был задран вверх и завязан сложным морским узлом — огромным, с множеством петель и переплетений. Узел украшал бант из бархатных складок, и всё это выглядело настолько профессионально, что даже бывалый моряк позавидовал бы.

Люстра, огромная конструкция из хрусталя и магических светильников, висела не ровно, а под углом — словно кто-то попытался её раскачать, но не довёл дело до конца. С неё свисали не только пауки-светляки (они, кстати, были тут как тут — целая колония), но и чьи-то старые конспекты, приклеенные паутиной. Конспекты были пожелтевшими от времени, и на них можно было разобрать надписи вроде «Заклинание Левитации: ошибки и как их избежать» и «Не забудь покормить кота!!!» (последнее было подчёркнуто трижды).

Пол был усыпан мелкими осколками — при ближайшем рассмотрении это оказались не осколки, а крошки от старых декораций, которые кто-то раздробил в мелкую труху. Крошки были разноцветными — красными, синими, зелёными, золотыми — и, если присмотреться, слегка светились. Видимо, декорации когда-то были магическими.

Со сцены свисал край ковра — того самого, что обычно лежал на сцене. Ковёр был наполовину сдёрнут и теперь напоминал язык уставшего пса, который пытается дотянуться до пола, но не может.

В воздухе пахло старой пылью, сушёными травами, лёгким недовольством и... печеньем? Да, откуда-то из глубины зала доносился слабый аромат печенья — того самого, «Юбилейного», которое так любил дед Мухомор.

И в центре зала, на единственном уцелевшем кресле — том самом, что стояло прямо, — сидел он.

Дед Мухомор.

Старый домовой был одет в свою обычную одежду: старую, заплатанную рубаху неопределённого цвета, подпоясанную верёвочкой, из которой торчали пучки сушёных трав — мята, зверобой, ромашка, какие-то корешки, похожие на мандрагору (но, к счастью, не мандрагора — та бы уже орала). Борода — длинная, седая, с лёгким зеленоватым отливом — была заплетена в три косы, перевязанные красными ленточками, выцветшими от времени до бледно-розового цвета. Глаза — маленькие, глубоко посаженные под мохнатыми бровями, но удивительно яркие — горели жёлтым огнём, как два уголька, и смотрели на вошедших с выражением глубокого, вселенского неодобрения.

На голове у него красовалась шапка-ушанка — старая, потёртая, с вытершимся мехом. Одно ухо шапки было опущено, другое — лихо задрано вверх. На ногах красовались лапти, сплетённые из лыка, украшенные засохшими мухоморами (видимо, отсюда и прозвище). Мухоморы были пришиты к лаптям суровыми нитками и, кажется, служили не столько украшением, сколько оберегом.

В одной руке домовой держал метлу — старую, потрёпанную, с обломанными прутьями, но всё ещё грозную. В другой — пустое блюдце. Он периодически переворачивал его и тряс, словно надеясь, что из него что-то выпадет. Но блюдце было пустым. Безнадёжно пустым.

При виде вошедших дед Мухомор поднял голову, и его жёлтые глаза сверкнули.

— Явились! — проскрипел он голосом, напоминавшим одновременно скрежет старой двери, шуршание осенних листьев и ворчание далёкого грома. — Долго же вы шли! Я уж думал, никогда не придёте!

— Дед Мухомор, — произнёс Глеб, делая шаг вперёд, — что здесь произошло?

— Что произошло?! — домовой всплеснул руками, и блюдце в его руке жалобно звякнуло. — А ты не видишь?! Погром произошёл! Бунт! Восстание! Революция домовых! И знаешь, почему?!

— Почему? — спросил Глеб, хотя уже догадывался.

— Потому что меня не кормят! — взревел дед Мухомор так, что с потолка посыпалась штукатурка, а пирамида из кресел в центре зала опасно покачнулась. — Три недели! Три недели я ждал! Каждый день! Утро, обед, вечер! Блюдце пустое! Ни молока! Ни хлеба! Ни сметаны! Ни печенья! Ни-че-го! А знаешь, что мне принесли?!

Он сунул руку куда-то за пазуху и извлёк оттуда... батарейку. Обычную, пальчиковую, с маркировкой «Duracell».

— Вот! — он потряс батарейкой перед носом Глеба. — Это! Мне принесли это! Сказали: «Дедушка, это энергия! Вам полезно!» Энергия! Мне! Домовому! Который триста лет живёт в этих стенах! Который помнит основание Академии! Который лично клал первый камень! Мне — батарейку!

Он швырнул батарейку на пол, и она, жалобно звякнув, укатилась под кресло.

— Я не голем! — продолжал дед Мухомор. — Я не артефакт! Я — домовой! Живой! Мне нужна еда! Настоящая! Молоко, хлеб, сметана, печенье! А эта ваша магическая энергия — она невкусная! И от неё изжога! Вот здесь! — он постучал себя по груди. — Три недели изжога! Потому что кто-то сказал, что домовые питаются энергией! Кто это сказал?! Я хочу знать! Я ему лично выскажу!

В зале повисла гробовая тишина. Студенты, столпившиеся у входа, смотрели на разъярённого домового с ужасом и сочувствием одновременно. Пирамида из кресел медленно, угрожающе накренилась.

Глеб повернулся к студентам.

— Кто-нибудь знал, что деду Мухомору нужно ставить молоко? — спросил он.

Молчание. Долгое, неловкое молчание. Студенты переглядывались, но никто не решался заговорить. Наконец руку подняла Зоряна Искрова, и её огненные хвосты нервно дёрнулись.

— Профессор, — сказала она, и её голос дрожал, — мы думали... нам сказали... старшекурсники... ещё в сентябре, на посвящении... они сказали, что домовые в Академии — особенные. Что они не едят обычную еду. Что они питаются магической энергией от стен. От рун. Что им не нужны подношения. Что это... пережиток прошлого.

— Старшекурсники! — фыркнул дед Мухомор с таким презрением, что даже метла в его руке задрожала. — Эти... эти неучи! Которые сами ничего не знают! В прошлом году принесли мне не батарейку даже, а... — он запнулся, подбирая слова, — ...USB-кабель! Сказали: «Дедушка, это для подзарядки! Воткните в розетку — и будет вам счастье!» Я им показал счастье! Я им так показал, что они до сих пор тот кабель ищут! Он у меня в подвале лежит, вместо верёвки!

— USB-кабель? — переспросил Ведамир Рудов, и его глаза загорелись исследовательским интересом. — А какой именно? Type-C или micro-USB?

— Не важно! — отмахнулся домовой. — Важно то, что я три недели голодал! Три недели! А когда домовой голодает, он злится! А когда домовой злится — он устраивает погром! Вот! — он обвёл метлой зал. — Это моя работа! Нравится?!

— Очень... впечатляюще, — осторожно сказал Глеб. — Особенно пирамида из кресел. Как вы её построили?

Лицо деда Мухомора на мгновение смягчилось, и в его жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на гордость.

— Это старый домовой секрет, — сказал он. — Мы, домовые, умеем строить. Мы же дома охраняем. А дом — это не просто стены. Это порядок. Или, в данном случае, — он хитро прищурился, — беспорядок. Как抗议.

— Протест, — поправил Глеб.

— Я и говорю — протест, — кивнул домовой. — Я вам устроил протест. Чтобы вы знали: домовых нужно кормить. И точка.

---

Глеб понял, что ситуация требует дипломатического подхода. Кричать на домового было бесполезно — он был старше, мудрее и обидчивее любого из присутствующих. Угрожать — тем более: дед Мухомор мог устроить такой погром, что мало бы не показалось. Оставалось только одно: переговоры. И Глеб знал, с чего начать.

Он медленно, стараясь не делать резких движений, достал из кармана мантии пачку печенья. «Юбилейное». Классическое. В синей упаковке с золотыми буквами.

Дед Мухомор замер. Его глаза, горевшие жёлтым огнём, уставились на пачку с такой интенсивностью, словно это была не пачка печенья, а философский камень.

— Это... — прошептал он, — это то, что я думаю?

— «Юбилейное», — подтвердил Глеб. — Классическое. Хрустящее. С сахаром. Я всегда ношу с собой пачку. На случай... переговоров.

Дед Мухомор облизнулся.

— Дай, — потребовал он, протягивая руку.

— Сначала — договор, — сказал Глеб, отступая на шаг. — Вы поможете нам убрать зал. И пообещаете больше не устраивать погромы без предупреждения. А мы пообещаем, что каждый день будем ставить вам блюдце с молоком, хлеб, сметану по средам и печенье по пятницам.

— По вторникам тоже печенье, — быстро сказал домовой.

— По вторникам — пряники, — возразил Глеб. — У Спиридона отличные пряники. С имбирём и мёдом.

Дед Мухомор задумался. Его брови — мохнатые, седые — сошлись на переносице.

— Пряники — это хорошо, — признал он. — Но печенье лучше. Печенье хрустит.

— Печенье — по пятницам, — твёрдо сказал Глеб. — Пряники — по вторникам. Сметана — по средам. Молоко и хлеб — каждый день. Это моё окончательное предложение.

Дед Мухомор ещё немного подумал. Потом вздохнул — так, словно шёл на величайшую уступку в своей жизни.

— Ладно, — сказал он. — Договорились. Давай печенье.

Глеб протянул ему пачку. Домовой взял её с такой осторожностью, словно это была хрупкая драгоценность. Открыл, понюхал — и его лицо осветилось блаженством.

— «Юбилейное», — прошептал он. — Настоящее. Хрустящее. С сахаром. Я такое в последний раз ел... когда твоя бабушка, Ульяна Светозаровна, меня угощала. Лет двадцать назад.

Глеб улыбнулся.

— Моя бабушка знала толк в угощениях.

— Знала, — согласился домовой, беря печенье. — Она всегда приходила с подношениями. Не потому что надо было, а потому что хотела. Говорила: «Домовой — это душа дома. Если душа голодна — дом пуст». Мудрая была женщина.

Он надкусил печенье, и из его груди вырвался звук, похожий на мурлыканье. Потом ещё один. И ещё. Через минуту он уже сидел на своём кресле, жевал печенье, запивал молоком (Глеб предусмотрительно послал Зоряну в столовую, и та вернулась с кувшином и кружкой) и выглядел совершенно счастливым.

— Ладно, Златогрив, — сказал он, дожёвывая последнее печенье и вытирая крошки с бороды. — Уговорил. Я помогу. Студенты твои, — он обвёл взглядом первокурсников, которые всё ещё жались у входа, — пусть убираются. А я буду командовать. Я люблю командовать.

— Договорились, — кивнул Глеб.

---

Следующие несколько часов актовый зал напоминал растревоженный улей — или, скорее, военный лагерь, в котором генералом был дед Мухомор.

Домовой, вооружившись своей метлой, сидел на своём кресле (которое теперь стояло на небольшом возвышении из трёх перевёрнутых кресел) и командовал процессом с видом полководца, руководящего решающим сражением. Его голос, скрипучий и громкий, разносился по залу, отражаясь от стен и заставляя студентов ускорять темп.

— Ты, с огненными волосами! — кричал он, указывая метлой на Зоряну. — Люстру мой аккуратнее! Пауков не трогай — это пауки-светляки, они полезные! Они мух ловят! А мухи в зале — это безобразие!

— А что делать, если они плюются? — спросила Зоряна, стоя на плечах у двух однокурсников (левитировать было нельзя — условия субботника) и протирая люстру.

— Не дыши на них! — ответил домовой. — Они от дыхания возбуждаются! Дыши в сторону!

Зоряна послушно задержала дыхание, отчего её лицо стало почти такого же цвета, как волосы.

— Ты, с блокнотом! — дед Мухомор переключился на Ведамира, который ползал по сцене и изучал крошки декораций. — Чего ты там выискиваешь? Это крошки! Обычные! От декорации «Лес» 1956 года! Её ещё мой предшественник, дед Подосиновик, делал!

— Это не просто крошки! — возразил Ведамир, поднимая голову. — Это фрагменты магической декорации, созданной с использованием рун! Я узнаю стиль! Это руна Иллюзии третьего порядка! Очень редкая! Я должен её изучить!

— Изучай, — разрешил домовой. — Но потом подмети! Потому что крошки на полу — это мусор! А мусор в актовом зале — это неуважение к домовому! Понял?

— Понял, — вздохнул Ведамир и начал аккуратно собирать крошки в специальный пакетик для образцов.

— Ты, с метёлкой! — домовой ткнул пальцем в Аглаю, которая сметала пыль с балконов. — Ты — маг Воды, я чую! Это хорошо! Вода любит чистоту! Но метёлку не мочи! Она от воды разбухает! Лучше смачивай тряпку!

— Хорошо, дедушка! — отозвалась Аглая.

— И не называй меня дедушкой! — фыркнул домовой. — Я тебе не дедушка! Я — Мухомор! Старейший дух этой Академии! Зови меня по имени!

— Хорошо, Мухомор, — поправилась Аглая, и на её лице мелькнула лёгкая улыбка.

— Ты! — домовой указал на Радима, который пытался развязать узел на занавесе. — Как тебя зовут?

— Радим Громов, — ответил тот, вытягиваясь по стойке смирно.

— Громов? — переспросил домовой, и его брови поползли вверх. — Тот самый Громов, который устроил блэкаут?

— Да, — признался Радим, краснея. — Но я исправился! Почти!

— Знаю, — хмыкнул домовой. — Я всё знаю. Я за всеми слежу. Ты в прошлом месяце авокадо в зелье добавил. Зачёт испортил.

— Сестра пересдала! — возразил Радим. — И я извинился!

— Извинился он, — согласился домовой. — Но авокадо — это не ингредиент. Запомни. — Он помолчал, потом добавил: — Зато кафедру ты спрятал хорошо. Я смеялся три дня. Особенно когда декан на подоконнике сидел. Это было достойно.

Радим просиял.

— Так вы знали?!

— Я всё знаю, — повторил домовой с важным видом. — Я — Мухомор. Я здесь триста лет. Я видел, как эту Академию строили. Я знаю каждый угол, каждую трещину, каждую мышь. Ты думаешь, ты спрятал кафедру в женском туалете, и никто не знал? Я знал! Я просто не сказал! Потому что это было смешно!

Радим открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал и просто молча кивнул.

— А теперь развязывай узел! — приказал домовой. — Это морской узел. Сложный. Мой прапрадед был корабельным домовым, он меня научил. Если не можешь развязать — отойди, я сам.

— Я попробую! — сказал Радим и с новыми силами принялся за узел.

Мира Ветрова мыла окна — те самые, что выходили во внутренний двор. Она работала молча, сосредоточенно, без лишних движений. Её скребок скользил по стеклу, оставляя за собой идеально чистую поверхность.

— Ты, городская, — окликнул её домовой. — Как тебя зовут?

— Мира Ветрова, — ответила она, не оборачиваясь.

— Ветрова, Ветрова, — задумчиво повторил домовой. — Из новгородских Ветровых? Там была одна ведьма, которая с лешим дружила.

— Это моя дальняя родственница, — ответила Мира. — Ярина Ветрова. Она на третьем курсе.

— Знаю, — кивнул домовой. — Хорошая ведьма. Ветер у неё сильный. А ты, говорят, в лес с навигатором ходила?

Мира покраснела.

— Было дело, — призналась она. — Но меня леший проучил. Я больше не хожу с навигатором. Только с компасом. И с подношениями.

— Правильно, — одобрил домовой. — Лес — не город. Там технологии не работают. Там только магия. И уважение. Ты это поняла — молодец.

Он повернулся к остальным студентам.

— Все вы молодцы! — объявил он. — Убираетесь хорошо! Стараетесь! Я вижу! Но в углах не забывайте! В углах всегда самая грязь! И под креслами! И за занавесом!

— Мы всё уберём, Мухомор! — хором ответили студенты.

И работа закипела с новой силой.

---

Во время короткого перерыва, когда студенты расселись на уцелевших креслах, чтобы передохнуть, дед Мухомор разговорился.

Он сидел на своём «троне» из кресел, пил молоко (третью кружку за день) и рассказывал. Студенты слушали, затаив дыхание — истории старого домового были интереснее любых учебников.

— ...а фундамент, — говорил он, размахивая печеньем, — фундамент клали на крови дракона! Настоящей! Не консервированной, как сейчас, а свежей! Потому что кровь дракона скрепляет камень лучше любого цемента. Но дракона надо было уговорить. И знаете, кто уговаривал?

— Кто? — спросила Зоряна, подавшись вперёд.

— Я! — гордо ответил домовой. — Я, Мухомор! Тогда ещё молодой, без бороды, без седины. Пришёл к дракону в пещеру, поклонился и сказал: «Уважаемый Ящер, не соблаговолите ли вы поделиться каплей вашей драгоценной крови для благого дела? Мы строим Академию, где будут учиться маги. Это будет великое место». Дракон подумал и согласился. Но с условием: чтобы в Академии всегда топили камин. Потому что драконы любят тепло. У нас до сих пор камины топят! Вы знали?

— Знали, — кивнул Ведамир. — В главном холле камин топится круглый год. Говорят, это традиция.

— Это не традиция! — возразил домовой. — Это договор! С драконом! Который всё ещё жив, между прочим! Живёт где-то в Карпатах, но иногда прилетает проверить, горит ли камин. Последний раз был в 1997 году. Я с ним чай пил. С бергамотом. Драконы любят бергамот.

— А что ещё вы помните? — спросила Аглая. — Из старых времён?

Дед Мухомор задумался.

— Много чего, — сказал он наконец. — Я помню, как сажали дуб у восточного крыла. Ему сейчас четыреста лет. Я помню, как строили башню Воздуха — она изначально была кривой, но потом выровнялась. Я помню, как-то магическая сеть дала сбой, и все светильники в Академии зажглись зелёным. Это было в 1856 году. Студенты решили, что это знамение, и устроили праздник. Танцевали до утра. Декан тогда был строгий, но разрешил. Сказал: «Раз светильники хотят праздника — пусть будет праздник».

— А вы видели основателя Академии? — тихо спросила Мира. — Световида?

Дед Мухомор помолчал. Его жёлтые глаза стали какими-то... далёкими.

— Видел, — сказал он. — Давно. Очень давно. Я тогда был совсем молодым домовым, только-только завёл свою первую бороду. Световид был... — он запнулся, подбирая слово, — ...великим. Не потому что мог создавать стихии. А потому что умел слушать. Он слушал людей. Слушал духов. Слушал даже камни. И все ему отвечали.

— А потом? — спросила Зоряна.

— А потом он ушёл, — ответил домовой. — Как все великие. Но Академия осталась. И мы остались. Духи, люди, маги. Мы храним его наследие. И пока мы здесь — он тоже здесь. В этих стенах. В этих камнях. В этом камине, который топится уже четыреста лет.

В зале повисла тишина. Даже пауки-светляки на люстре перестали плести паутину и замерли, словно слушая.

— Ладно, — сказал дед Мухомор, встряхиваясь. — Хватит историй. Пора работать. Зал ещё не убран. И я хочу, чтобы к вечеру здесь было чисто! Поняли?!

— Поняли! — хором ответили студенты и бросились к своему инвентарю.

---

К вечеру актовый зал было не узнать.

Пол блестел так, что в нём отражалась люстра (которая теперь висела ровно и сияла чистотой). Кресла стояли ровными рядами, без пирамид и шахматных порядков. Плюшевый медведь, найденный на вершине пирамиды, был отчищен, причёсан и усажен на почётное место в первом ряду — дед Мухомор сказал, что «медведь заслужил, он столько лет пылился на сцене, пусть теперь сидит как зритель».

Занавес висел как положено, без узлов и бантов. Рояль, который Зоряна оттёрла от пыли, теперь сиял чёрным лаком, а его клавиши были чистыми и белыми. Ведамир, не удержавшись, нажал одну клавишу — и по залу разнёсся чистый, глубокий звук, словно рояль благодарил за заботу.

Сцена была вымыта, ковёр возвращён на место, крошки декораций аккуратно собраны в пакетик (Ведамир унёс их для исследований). Пауки-светляки, переселившиеся с люстры в специально отведённый им угол за сценой, тихо светились в полумраке, создавая уютную атмосферу.

Дед Мухомор стоял в центре зала, опираясь на свою метлу, и оглядывал результат. Его лицо — морщинистое, старое — выражало глубокое удовлетворение.

— Хорошо, — произнёс он. — Очень хорошо. Давно я не видел этот зал таким чистым. Последний раз — когда твоя бабушка, Златогрив, была студенткой. Она тоже участвовала в субботнике. И тоже мыла полы. И тоже танцевала со шваброй.

Глеб улыбнулся.

— Я помню эту историю, — сказал он.

— Ты был маленький, — продолжал домовой. — Она приводила тебя в Академию. Ты сидел вот на этом кресле, — он указал на кресло в первом ряду, — и смотрел, как она убирается. И спрашивал: «Бабушка, а почему ты моешь пол? Ты же великая магесса!» А она отвечала: «Великая магесса должна уметь всё. Даже мыть полы. Особенно мыть полы».

Глеб почувствовал, как в груди что-то потеплело. Он помнил этот день. Помнил бабушку, её голос, её руки, её улыбку. И помнил, как она танцевала со шваброй — вальс, кажется, а может быть, мазурку.

— Спасибо, что напомнили, — сказал он тихо.

— Не за что, — ответил домовой. — Память — это то, что у нас остаётся. У духов. У людей. У всех. И пока мы помним — те, кого мы любили, живы.

Он помолчал, потом встряхнулся.

— Ну, хватит сантиментов! — объявил он. — Зал чист. Студенты молодцы. Я доволен. А теперь — выполняйте уговор. Молоко — каждый день. Хлеб — каждый день. Сметана — по средам. Печенье — по пятницам. И пряники по вторникам, не забыли?

— Не забыли, — улыбнулся Глеб.

— Вот и славно, — кивнул домовой. — А теперь — все в столовую. Я чую, Спиридон уже пирожков напёк. С капустой. И с яйцом. И с мясом, кажется. Идите, ешьте. Заслужили.

Студенты, радостно галдя, потянулись к выходу. Глеб задержался.

— Дед Мухомор, — сказал он, — а вы не хотите пойти с нами? В столовую?

Домовой покачал головой.

— Нет, Златогрив. Я останусь здесь. Посижу в тишине. Послушаю, как зал дышит. Он сегодня дышит по-новому. Чисто. Свежо. Это хороший звук.

Глеб кивнул и направился к двери. У самого выхода его остановил голос домового:

— Златогрив!

— Да?

— Ты хороший преподаватель. И хороший человек. Я рад, что ты здесь. Что ты в этой Академии. Твоя бабушка гордилась бы тобой.

Глеб почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Он сглотнул.

— Спасибо, — сказал он. — Это... это важно для меня.

И вышел из зала.

А дед Мухомор остался сидеть в тишине, глядя на чистый зал, на ровные ряды кресел, на плюшевого медведя, на сияющий рояль. И, возможно, ему показалось, что где-то в углу, у занавеса, мелькнула тень — женская, с развевающимися волосами, со шваброй в руках. Тень улыбнулась, помахала рукой и исчезла.

Домовой улыбнулся в ответ.

— Приходи ещё, Ульяна, — прошептал он. — Здесь тебе всегда рады.

И зал ответил ему тихим, уютным молчанием.

Глава 15. Ментальная связь и пропущенный звонок

Если вы думаете, что ментальная магия — это когда маг в длинной мантии сидит в позе лотоса, прижимает пальцы к вискам, закатывает глаза и читает мысли на расстоянии, то вы отчасти правы. Но только отчасти. Потому что на самом деле ментальная магия — это, пожалуй, самая сложная, самая тонкая и самая... непредсказуемая из всех магических дисциплин. И сегодня Глебу Златогриву предстояло вести по ней практическое занятие у студентов четвёртого курса факультета Боевых искусств.

Утро началось с предупреждения. Зеркало в ванной, едва Глеб взглянул на своё отражение, вывело изящной вязью:

Доброе утро, Глеб. Сегодня среда. День ментальных практик. Рекомендую усилить защиту — у вас аура напряжена, а это привлекает чужие мысли. И, пожалуйста, не пейте кофе перед занятием. Кофеин и ментальная магия несовместимы. С уважением, ваше Зеркало

— Спасибо, — пробормотал Глеб, намыливая лицо. — Учту.

Он не пил кофе уже три года — после того, как однажды на ментальной практике случайно транслировал студентам свой внутренний монолог о том, что «этот второгодник опять забыл базовое заклинание, и за что мне это». Студенты, надо сказать, восприняли это с юмором, но второгодник обиделся и потом неделю ходил красный. С тех пор Глеб пил только травяной чай. Мята, мелисса, зверобой — успокаивающий, но бодрящий. И никакого кофеина.

За завтраком Митрич, как всегда, ворчал:

— Опять ментальная магия? Ох, не люблю я эти ваши штучки. В моё время маги мыслями не перекидывались — они словами говорили. Громко. Чётко. С чувством. А теперь что? Сидят, глаза закатывают, пальцы к вискам прижимают. Тьфу.

— Ментальная магия — это не «штучки», Митрич, — ответил Глеб, намазывая мёд на булку. — Это важная дисциплина. Особенно для боевых магов. Ментальная атака может быть опаснее файербола.

— Знаю я ваши ментальные атаки, — проворчал дворовой. — В прошлом году этот ваш, как его, Метелкин, случайно транслировал всем свою диссертацию. Я три дня не мог уснуть — в голове крутились формулы. До сих пор некоторые помню. «Коэффициент магического резонанса прямо пропорционален квадрату...» Тьфу! — он сплюнул в сердцах. — Лучше бы «Владимирский централ» транслировал. Хоть мелодия приятная.

Глеб усмехнулся. Знал бы Митрич, насколько пророческими окажутся его слова.

После завтрака Глеб проверил расписание. Первая пара — лекция у первого курса (тема: «Основы магической безопасности при работе с духами»). Вторая — окно. Третья — практическое занятие по ментальной магии у четвёртого курса. И, судя по тому, что на прошлой неделе Доброслав Кремень, главный щитовик курса, так и не смог установить ментальную связь — сегодняшнее занятие обещало быть... интересным.

Глеб вздохнул, допил чай, взял с собой запасную пачку печенья «Юбилейное» (привычка, выработанная годами общения с духами, студентами и ректором) и направился в Академию.

---

Аудитория номер двенадцать в северном крыле, где проходило занятие, была оборудована специально для ментальных практик. Её в шутку называли «Безмолвной» или «Комнатой тишины», хотя тишина здесь стояла далеко не всегда. Скорее, наоборот — когда два десятка студентов одновременно пытались установить ментальную связь, в эфире творился такой хаос, что даже опытные менталисты порой хватались за голову.

Внешне аудитория напоминала обычную лекционную — ряды столов, кафедра, доска. Но отличия были существенными. Стены здесь были покрыты особыми рунами — сложными, многослойными, вырезанными прямо в камне. Эти руны поглощали лишние ментальные колебания, чтобы случайная мысль одного студента не превратилась в навязчивую идею для другого. Говорили, что руны были созданы ещё при основании Академии — сам Световид начертил их, благословляя это место. Правда это или нет — никто не знал, но работали руны безупречно.

Пол был выложен мягким материалом, напоминающим пробку — специальная магическая субстанция, которую варили на факультете Зельеварения. Она гасила звуки шагов и, что важнее, амортизировала падения — потому что при интенсивной ментальной работе некоторые студенты теряли сознание и падали. Такое случалось нечасто, но случалось. В прошлом году один третьекурсник так увлёкся попыткой прочитать мысли декана, что перенапрягся и рухнул как подкошенный. Декан потом сказал, что «мысли декана — не для слабых умов», и поставил студенту «неуд» за недостаток самоконтроля.

Окна были задёрнуты плотными, почти чёрными шторами из особой ткани, в которую были вплетены серебряные нити. Эта ткань блокировала не только свет, но и внешние ментальные шумы — мысли проходящих мимо студентов, ментальные сигналы из других аудиторий, даже отголоски магической сети. В аудитории царил мягкий, золотистый полумрак, создаваемый магическими светильниками, настроенными на приглушённый, успокаивающий режим. Светильники были расположены так, чтобы не отбрасывать резких теней — тени тоже могли отвлекать.

Вдоль стен, на специальных подставках, стояли кристаллы — большие, размером с кулак, прозрачные, с лёгким голубоватым отливом. Это были ментальные накопители, артефакты, которые впитывали излишки ментальной энергии и не давали ей накапливаться в помещении. После каждого занятия кристаллы полагалось «разряжать» — выносить на свежий воздух и оставлять на солнце на пару часов. Если этого не делать, кристаллы начинали... фонить. Студенты, заходя в аудиторию, вдруг вспоминали обрывки чужих мыслей — «не забыть купить молоко», «опять этот Громов что-то учудил», «почему трава зелёная?» — и не могли понять, откуда они.

На стенах, помимо рун, висели плакаты. Не обычные учебные пособия с формулами и схемами, а короткие, афористичные напоминания, написанные крупным шрифтом:

Твои мысли — это твоя крепость. Не забывай закрывать ворота

Ментальный блок — это не стена. Это дверь, которую открываешь только ты

Чтение мыслей без разрешения — это вторжение. Карается отчислением

Если услышал чужую мысль — сделай вид, что не слышал. Это правило хорошего тона

И, наконец, самый большой плакат, висевший прямо над кафедрой, написанный алыми буквами на чёрном фоне:

МЕНТАЛЬНАЯ СВЯЗЬ — ЭТО НЕ РАДИО. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ПЕРЕКЛЮЧИТЬ ВОЛНУ, ЕСЛИ НАДОЕЛО

Глеб стоял у кафедры и оглядывал аудиторию. Четвёртый курс факультета Боевых искусств — это были уже не первокурсники, которых можно было напугать файерболом или заставить нервничать одним суровым взглядом. Это были почти выпускники, прошедшие огонь, воду и медные трубы (в буквальном смысле — на третьем курсе у них была практика по выживанию в экстремальных магических условиях, где им приходилось и гореть, и тонуть, и проходить через подземные лабиринты). Большинство из них уже определились со специализацией. Кто-то ушёл в атакующую магию — эти сидели на левом ряду, и вокруг них воздух слегка искрил от напряжения. Кто-то — в защитную, и эти, напротив, излучали спокойную, уверенную силу. Кто-то — в целительство (таких было немного, но они были, и сидели ближе к центру). А кто-то — в ментальную магию, и эти сидели на первом ряду, смотрели на Глеба с жадным интересом и уже готовили свои вопросы.

Но сегодня на занятии присутствовала особая группа — щитовики. Они занимали правый ряд, и их можно было узнать сразу: все как на подбор крупные, физически развитые, с широкими плечами и спокойными, уверенными лицами. Это были маги, привыкшие полагаться на силу и выносливость. Их специализацией было создание магических щитов — защитных барьеров, способных выдержать и файербол, и ледяную стрелу, и каменную глыбу, и ментальную атаку. С физическими атаками проблем не возникало. С ментальными же... с ними у щитовиков были сложные, почти антагонистические отношения.

И самым крепким, самым физически развитым и, увы, самым непробиваемым в ментальном смысле был курсант по имени Доброслав Кремень. Он сидел на первом ряду правого блока — не потому, что хотел быть поближе к преподавателю, а потому, что для его габаритов только первый ряд и подходил. Стул под ним жалобно поскрипывал, но держался — стулья в аудитории номер двенадцать были зачарованы на прочность именно с учётом таких случаев.

Доброслав был огромен. Под два метра ростом, с плечами, напоминающими небольшую горную цепь, и руками, каждая из которых была размером с хороший окорок. Его лицо, словно высеченное из гранита — не зря фамилия Кремень, — выражало спокойную, невозмутимую уверенность человека, который может пробить стену лбом, не заметить этого и пойти дальше. Черты лица были крупными, но гармоничными: широкий лоб, прямой нос, квадратный подбородок, который, казалось, мог дробить орехи. Волосы — светлые, почти льняные, коротко стриженные, ёжиком — стояли торчком, придавая ему сходство с добродушным медведем. Глаза — серые, спокойные, как зимнее небо перед снегопадом, — смотрели на мир с невозмутимостью, которой можно было позавидовать. Он редко моргал, и от этого его взгляд казался особенно пронзительным, хотя сам Доброслав никогда не стремился кого-то пронзить — он вообще редко к чему-то стремился, кроме как защищать.

Мантию он носил тяжёлую, усиленную — специальный покрой для щитовиков, с дополнительными слоями ткани, в которую были вплетены защитные руны. Даже эта мантия, рассчитанная на богатырское телосложение, сидела на нём так, словно вот-вот треснет по швам в районе плеч. На поясе у него висел артефакт-накопитель — массивный, в форме диска, с выгравированными на нём символами защиты. Это был его основной инструмент, которым он пользовался для создания щитов.

За спиной Доброслава, на втором ряду, сидела его неизменная напарница и, по слухам, невеста — Злата Звягина. Она была полной противоположностью Доброслава. Миниатюрная, быстрая, как ртуть, с тонкими чертами лица и огромными, выразительными глазами цвета грозового неба. Волосы — светлые, почти белые, — всегда развевались, даже когда в аудитории не было ни малейшего ветерка. Она была магом Воздуха, и её стихия проявлялась в каждом движении — лёгком, стремительном, почти танцующем.

Если Доброслав был скалой, то Злата была ветром. И, как это часто бывает, противоположности не просто притянулись — они создали идеальный боевой тандем. Доброслав держал щит — мощный, непробиваемый, способный выдержать практически любую атаку. Злата наносила удары — быстрые, точные, неожиданные, от которых противник не мог защититься. Вместе они были практически непобедимы. На физическом уровне. На ментальном же...

На ментальном уровне Доброслав был, скажем так, крепостью с поднятым мостом, опущенной решёткой и запертыми на все засовы воротами. И ключи от этих ворот были надёжно спрятаны где-то в глубинах его сознания.

Глеб подошёл к кафедре, поправил мантию (сегодня тёмно-синюю — для ментальных практик он предпочитал спокойные тона) и оглядел аудиторию. Студенты затихли. Наступила та особая тишина, которая бывает только перед важным занятием — когда все одновременно и хотят начать, и боятся.

— Сегодня, — начал Глеб, и его голос, усиленный акустикой аудитории, разнёсся по помещению мягко, но отчётливо, — мы будем изучать ментальный блок. Точнее, мы будем пытаться его обойти. Не сломать — обойти. Потому что ломать ментальный блок грубой силой — это всё равно что выбивать дверь плечом. Громко, неэффективно и, в конечном счёте, только укрепляет защиту. А мы хотим, чтобы дверь открылась. Понимаете?

Студенты закивали. Кто-то с умным видом записывал. На левом ряду, где сидели будущие менталисты, зашелестели страницы блокнотов — они всегда записывали всё, что говорил Глеб, а потом перечитывали и анализировали.

Доброслав Кремень нахмурился. Его брови — густые, светлые, почти белые — сошлись на переносице, образуя складку, которую Глеб про себя называл «ущельем сомнения». Он явно обдумывал услышанное, и процесс этот был тяжёлым.

— Проблема многих щитовиков, — продолжал Глеб, и теперь он смотрел прямо на Доброслава, — в том, что они привыкли защищаться. Это их природа. Их суть. Их магия. Они ставят щит — и всё. Ни одна атака не пройдёт. Ни физическая, ни магическая, ни... ментальная.

Он сделал паузу.

— Но ментальная связь — это не атака. Это приглашение. Когда я пытаюсь установить с вами ментальный контакт, я не атакую вас — я стучусь в дверь. Вежливо. Три раза. И жду, пока откроют. А вы, — он снова посмотрел на Доброслава, — ставите щит. Перед дверью. В которую стучат. И удивляетесь, почему никто не может войти.

По аудитории пробежал смешок. Студенты, особенно будущие менталисты, знали, о ком идёт речь. Доброслав Кремень и ментальная магия были вещами, существующими в параллельных вселенных, и попытки пересечь эти вселенные обычно заканчивались головной болью — у менталистов.

Доброслав покраснел. Насколько вообще мог покраснеть человек с гранитным лицом. Его щёки, обычно бледные, приобрели оттенок закатного неба — розовый с проблесками алого. Он опустил голову, и в этом движении было что-то трогательное — огромный, сильный боевой маг смущался, как первокурсник, которого отчитали перед всем классом.

Злата, сидевшая за его спиной, тихо вздохнула и погладила его по плечу. Её пальцы — тонкие, лёгкие — коснулись его мантии, и Доброслав чуть расслабился.

— Кремень, — сказал Глеб мягче, — не переживайте. Ментальная магия — это навык. Как и всё остальное. Вы же не сразу научились держать щит? Вы тренировались. Годами. До седьмого пота. Падали, вставали, снова падали. Так и здесь — нужно тренироваться. И сегодня мы попробуем новый подход.

— Какой? — спросил Доброслав, поднимая голову. В его серых глазах мелькнула надежда.

— Вместо того чтобы ломать блок, — сказал Глеб, — мы попробуем его... приручить. Сделать его не врагом, а союзником. Ваш ментальный щит — он очень сильный. Один из самых сильных на курсе. Но он работает против вас, потому что вы его не контролируете. Он срабатывает автоматически, на любую попытку контакта. А мы научим его различать друзей и врагов. Научим его пропускать тех, кому вы доверяете.

— И как это сделать? — спросила Злата, подаваясь вперёд. Её глаза загорелись интересом.

— Очень просто, — ответил Глеб. — С помощью образа. Не слова. Не команды. Образа. Представьте, что ваш щит — это не стена. Это... скажем, дверь. Большая, тяжёлая, дубовая дверь. С ручкой. С молоточком для стука. Когда кто-то пытается войти, вы смотрите в глазок. Если это друг — открываете. Если враг — не открываете. Если кто-то стучит слишком громко — делаете музыку погромче и не обращаете внимания.

По аудитории снова пробежал смех.

— И самое главное, — продолжал Глеб, — вы должны представить не просто дверь. Вы должны представить, что эту дверь открываете вы. Лично. Своей рукой. Вот этой самой рукой, — он указал на массивную ладонь Доброслава, которая лежала на столе как хороший кусок гранита. — Это ваша дверь. Ваш щит. Ваш выбор — кого пускать, а кого нет. Понимаете?

Доброслав медленно кивнул. Его брови разошлись, «ущелье сомнения» исчезло.

— Кажется, да, — сказал он. — Дверь. Моя рука. Я открываю. Я. Не оно само.

— Именно! — подтвердил Глеб. — А теперь — приступим к практике.

---

Студенты разбились на пары. Задание было простым — по крайней мере, в теории. Один партнёр ставит ментальный блок, другой пытается его обойти. Не атакой, не грубой силой — вежливым запросом. «Постучать в дверь и подождать, пока откроют», как выразился Глеб. Цель — установить ментальную связь и передать простой образ: яблоко, дерево, облако, книга. Что-то нейтральное, не вызывающее тревоги, не провоцирующее защитную реакцию.

Доброслав, разумеется, работал в паре со Златой. Они стояли друг напротив друга в центре аудитории, где было достаточно места для ментальных упражнений. Доброслав возвышался над Златой как скала над травинкой — он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде читалась смесь нежности и тревоги. Он боялся. Не за себя — за неё. Боялся, что его неконтролируемый щит может каким-то образом навредить ей. Хотя Глеб сто раз объяснял, что ментальный щит не может навредить — он может только блокировать.

— Я готов, — сказал Доброслав, расправляя плечи. Его голос прозвучал глухо, как падение камня в глубокий колодец. — Давай.

Злата посмотрела на него с нежностью. Она знала, как трудно ему даётся ментальная магия. Знала, что он чувствует себя уязвимым. И знала, что он готов преодолеть эту уязвимость — ради неё, ради их тандема, ради того, чтобы стать лучше.

— Не торопись, — сказала она тихо. — Просто стой и дыши. Глубоко. Как мы тренировались.

— Да, — кивнул Доброслав и сделал глубокий вдох. Его грудная клетка, и без того внушительная, раздулась так, что мантия затрещала по швам. Выдох. Ещё вдох. Ещё выдох.

Злата закрыла глаза. Она была хорошим менталистом — одним из лучших на курсе, уступая только паре студентов с факультета Ментальных искусств. Её сознание, лёгкое и быстрое, как ветер, потянулось к Доброславу. Глеб, наблюдавший за ними, видел это магическим зрением — видел, как Злата формирует ментальный запрос. Тонкий, серебристый, почти прозрачный луч, сотканный из её мыслей и чувств. Луч был мягким, нежным, как дуновение ветерка в тёплый летний день. Он не атаковал — он предлагал. «Впусти меня, — казалось, говорил он. — Я не сделаю тебе больно. Я — друг».

Луч приблизился к сознанию Доброслава. И — остановился. На его пути вырос щит.

Глеб видел это очень отчётливо. Ментальный щит Доброслава был не просто сильным — он был... монументальным. Огромная, серая, монолитная стена, напоминающая гранитную скалу. Ни трещинки, ни щёлочки, ни намёка на дверь. Никаких признаков того, что за этой стеной кто-то есть. Это был щит человека, который привык защищаться от всего — от физических атак, от магических ударов, от чужих эмоций, от собственных страхов. Крепость. Бастион. Неприступная твердыня.

Луч Златы мягко коснулся стены — и отскочил, не оставив и следа.

— Не получается, — прошептала Злата, не открывая глаз. — Он опять закрылся. Полностью.

— Я не специально! — воскликнул Доброслав, и его голос прозвучал почти жалобно. — Оно само! Я даже не думаю о щите, а он всё равно...

— Я знаю, — перебил Глеб, подходя ближе. — Я знаю, Доброслав. Это автоматическая реакция. Ваш щит срабатывает на любой ментальный контакт, даже самый безобидный. Это как... — он задумался, подбирая аналогию, — ...как человек, который вздрагивает от любого прикосновения. Не потому что ему больно. А потому что он не привык, чтобы к нему прикасались с добром.

Доброслав опустил голову. Злата открыла глаза и посмотрела на Глеба с тревогой.

— Что же делать? — спросила она.

— Пробовать иначе, — ответил Глеб. — Доброслав, давайте попробуем метафору с дверью. О которой я говорил. Представьте свой щит как дверь. Большую. Дубовую. С коваными петлями. С молоточком для стука. Представьте её как можно более детально. Какая она? Гладкая или шершавая? Тёплая или холодная? Есть ли на ней узоры?

Доброслав закрыл глаза и сосредоточился. Его лицо, до этого напряжённое, постепенно расслаблялось. Губы чуть шевелились — он что-то шептал про себя, видимо, описывая дверь.

— Тёплая, — сказал он наконец. — Деревянная. Старая. С резьбой. Там вырезаны... щиты. Маленькие. Много. И ручка железная. Холодная. И молоточек есть. Тяжёлый. Медный.

— Отлично! — Глеб почувствовал, как внутри затеплилась надежда. — Теперь представьте, что за этой дверью стоите вы. Вы внутри. В безопасности. А снаружи кто-то стучит. Не враг. Друг. Злата. Она пришла к вам в гости. Она не хочет ничего плохого. Просто повидаться. Вы слышите стук. Что вы делаете?

— Я... подхожу к двери, — медленно произнёс Доброслав, всё ещё с закрытыми глазами. — Смотрю в глазок...

— И кого вы видите?

— Злату. Она улыбается. И... у неё в руках что-то. Какое-то... яблоко? Красное. С листиком.

— Это она хочет вам подарить, — тихо сказал Глеб. — Маленький подарок. Просто так. Без причины. Вы откроете дверь?

Пауза. Долгая. Глеб видел, как дрогнули веки Доброслава. Видел, как напряглись мышцы его лица. Он боролся с собой — со своим щитом, со своей привычкой защищаться, со своим страхом.

— Да, — произнёс он наконец. — Я открываю.

И щит дрогнул.

Глеб увидел это магическим зрением — монолитная стена не рухнула, нет. Но в ней появилась щель. Маленькая, узкая, как бойница в крепостной стене. Но достаточная, чтобы через неё проскользнул тонкий серебристый луч — ментальный запрос Златы.

— Получилось! — воскликнула Злата. — Я... я чувствую! Тепло! И... яблоко! Он видит яблоко!

— Отлично, — Глеб не мог сдержать улыбки. — Очень хорошо. Теперь, Доброслав, попробуйте сами. Не принимать — передавать. Пошлите Злате ответный образ. Что-нибудь простое. Что угодно.

Доброслав открыл глаза. Он выглядел... потрясённым. Словно впервые в жизни увидел то, о чём только слышал.

— Я попробую, — сказал он.

Он снова закрыл глаза. Сосредоточился. И Глеб, и Злата, и все студенты в аудитории, которые украдкой наблюдали за этой сценой, затаили дыхание.

А потом в ментальное поле вырвалось... нечто.

---

Это была мелодия.

Громкая, навязчивая, с характерным, ни с чем не сравнимым ритмом. Она заполнила собой всё пространство аудитории, проникла в головы студентов, отразилась от стен, заставила вибрировать ментальные накопители в углах. И у каждого в голове — у всех, кто находился в радиусе десяти метров, — зазвучала песня.

Мужской голос — низкий, с хрипотцой, с чувством и расстановкой — выводил слова, которые, казалось, были знакомы каждому, даже если он никогда их раньше не слышал:

Владимирский централ, ветер северный...

Глеб замер. Его рука, протянутая к Доброславу, застыла в воздухе. Студенты замерли. Даже портреты на стенах — магистр Веденеев и магесса Златоцвета — прислушались, забыв о своей вечной полудрёме. А мелодия продолжала звучать — громко, отчётливо, с тем самым неповторимым ритмом, который невозможно спутать ни с чем.

...этапом из Твери, зла немеряно...

Доброслав открыл глаза. На его лице, обычно невозмутимом, как гранитная скала, застыло выражение глубочайшего, вселенского ужаса — такого ужаса он не испытывал даже на боевых экзаменах, когда в него летели сразу три файербола.

— Профессор, — прошептал он, и его голос дрожал, — я... я не специально... это...

Глеб медленно, очень медленно повернулся к нему. Его лицо сохраняло спокойное выражение, но глаза... в глазах что-то дрогнуло. Лёгкий, едва заметный тик — мелкое подёргивание левого века.

— «Владимирский централ», — произнёс он ледяным тоном, в котором, впрочем, слышались нотки обречённости и, возможно, даже лёгкого веселья. — Вы транслируете «Владимирский централ». В ментальное поле. В радиусе десяти метров. Всей аудитории. Включая меня.

— Я... я... — Доброслав запнулся, подбирая слова. Его руки, огромные, способные раздавить камень, беспомощно висели вдоль тела. — Это... я утром... в такси ехал... и там играло... по радио... а я не выспался, и оно как-то... застряло... в голове... я не хотел! Честное слово, не хотел!

— Такси, — повторил Глеб, и его глаз дёрнулся снова. Теперь тик был заметен невооружённым взглядом. Студенты, сидевшие на первом ряду, видели это отчётливо. — Вы ехали в такси. Утром. Слушали «Владимирский централ». И он застрял у вас в голове. На весь день. А потом, когда я попросил вас установить ментальную связь, вы транслировали его нам.

— Да, — признался Доброслав, опуская голову так низко, что его подбородок коснулся груди. — Извините. Я... я не знал, что так получится... я думал, что передаю образ... яблоко или что-то такое... а вышло...

— А вышло — концерт по заявкам, — закончил за него Глеб.

В аудитории повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как за окном, несмотря на плотные шторы, шелестит ветер. А потом — грянул смех.

Это был не просто смех. Это был взрыв хохота. Студенты смеялись, держась за животы, утирая слёзы, хлопая себя по коленям. Будущие менталисты на левом ряду, обычно сдержанные и сосредоточенные, стонали от хохота и падали на парты, не в силах удержаться. Атакующие маги, сидевшие в центре, ржали так, что их плечи тряслись. Даже суровые щитовики на правом ряду — товарищи Доброслава — не смогли сдержать улыбок, хотя пытались изо всех сил. Один из них, здоровяк по имени Горыня, хлопнул себя по лбу и простонал: «Кремень, ты неподражаем!»

Злата, стоявшая напротив Доброслава, смеялась, уткнувшись лицом в его плечо. Её плечи вздрагивали, из груди вырывались сдавленные всхлипы, и она то ли смеялась, то ли плакала — непонятно было. Но когда она подняла голову, в её глазах стояли слёзы — слёзы смеха.

— Добрыня, — выдохнула она, — ты... ты... я тебя обожаю.

Доброслав, красный как рак, обнял её в ответ и пробормотал что-то неразборчивое — то ли извинения, то ли обещания больше никогда не ездить на такси.

Глеб, при всём своём самообладании, не смог сдержать улыбки. Он стоял, глядя на эту сцену, и чувствовал, как уходит напряжение — и его собственное, и общее напряжение в аудитории.

— Ладно, — сказал он, отсмеявшись. — По крайней мере, связь установлена. Это прогресс. Огромный прогресс. Вы впервые за четыре года передали что-то через ментальный канал. Пусть это была песня. Пусть это был «Владимирский централ». Но вы это сделали, Кремень. Вы пробили свой собственный щит.

Доброслав поднял голову. В его глазах всё ещё стоял стыд, но теперь к нему примешивалось что-то ещё — удивление. Осознание.

— Я... правда? — спросил он. — Я действительно передал? Это была ментальная связь?

— Да, — подтвердил Глеб. — Самая настоящая. Просто вместо образа вы передали песню. Но это детали. Механизм работает. Теперь осталось только научиться им управлять.

— Я научусь, — пообещал Доброслав, и в его голосе прозвучала такая решимость, что даже щитовики на заднем ряду одобрительно загудели. — Я обязательно научусь. И... профессор...

— Да?

— Я больше никогда не буду слушать радио перед ментальной практикой. Честное слово.

— Вот это правильно, — кивнул Глеб. — А теперь — продолжаем занятие. И, Кремень...

— Да?

— Постарайтесь больше не включать радио в ментальном поле. Хотя бы до конца пары. Договорились?

— Договорились! — выпалил Доброслав.

И Глеб, всё ещё ощущая лёгкое подёргивание левого века и мысленно напевая привязавшуюся мелодию, пошёл к следующей паре.

---

Когда занятие закончилось и студенты потянулись к выходу, оживлённо обсуждая произошедшее (и напевая «Владимирский централ» — теперь эта песня застряла у всех), Доброслав и Злата задержались в аудитории. Они стояли у окна, глядя на внутренний двор, где осенний ветер гонял жёлтые листья по старым каменным плитам. В парке за восточным крылом возвышались дубы Ведьминого бора, и их кроны, тронутые золотом, шелестели на ветру. В пруду плавали утки — обычные и магические, с переливающимися перьями. Солнце, уже клонившееся к закату, заливало двор мягким оранжевым светом.

Глеб уже собрал свои записи и собирался уходить, когда его окликнули.

— Профессор, — сказал Доброслав, не оборачиваясь, — можно вас на минуту?

Глеб остановился.

— Конечно, Доброслав.

Доброслав повернулся. Злата стояла рядом с ним, держа его за руку — маленькая ладонь в огромной ладони. Это было трогательно и символично — словно она держала не руку, а якорь, не дающий ей улететь.

— Я хотел извиниться, — сказал Доброслав. Его голос звучал глухо, но в нём слышалась искренность. — За песню. Это было... непрофессионально. Я должен был лучше контролировать свои мысли.

— Ничего страшного, — ответил Глеб, подходя ближе. — Ментальная магия — сложная дисциплина. У всех бывают проколы. Хотите знать, что случилось со мной на третьем курсе?

Доброслав и Злата переглянулись и дружно кивнули.

— Я пытался установить ментальную связь с преподавателем, — сказал Глеб, и в его голосе прозвучали ностальгические нотки. — Магистром Гостомыслом Златоустовым. Вы его знаете — он сейчас на пенсии, но иногда заходит в Академию, выпить чаю с ректором. Так вот, я очень старался. Очень. И вместо того чтобы передать образ, который меня просили — это было яблоко, кстати, — я случайно транслировал ему колыбельную. «Спи, моя радость, усни». Ту самую, которую мне в детстве пела бабушка.

— И что было? — спросила Злата, и её глаза загорелись любопытством.

— Магистр заснул, — ответил Глеб. — Прямо на занятии. Прямо за кафедрой. Стоя. С открытыми глазами. Он проспал полчаса, и всё это время студенты сидели тихо, боясь пошевелиться. А когда он проснулся, он сказал: «Златогрив, это был лучший урок релаксации в моей практике. Но, пожалуйста, в следующий раз предупреждайте заранее. Я чуть не упал». И поставил мне «отлично». За оригинальность.

Доброслав улыбнулся. Впервые за всё занятие его лицо — гранитное, невозмутимое — осветилось настоящей, искренней улыбкой.

— Значит, у меня ещё есть надежда? — спросил он.

— Не просто надежда, — ответил Глеб. — У вас есть талант. Необычный, своеобразный, но талант. Ваш ментальный щит — один из самых сильных, что я видел. Если вы научитесь его контролировать — не подавлять, а именно контролировать, как дверь, которую вы открываете, когда хотите, — вы станете не просто хорошим щитовиком. Вы станете выдающимся.

Доброслав молчал, переваривая услышанное. Злата сжала его руку.

— Дело не только в песне, — сказал он наконец. — Я... я понимаю, что ментальная магия — это важно. Для боевого мага. Особенно для щитовика. Если я не могу контролировать свои мысли, я не смогу защитить себя от ментальной атаки. И не смогу защитить других. Вас, — он посмотрел на Злату. — Нашу группу. Всех, кто будет стоять за моим щитом в бою. А если враг — менталист, и он пробьёт мою защиту... я даже не узнаю об этом. Я могу стать угрозой для своих.

— Вы правы, — кивнул Глеб. — Ментальная защита — неотъемлемая часть подготовки боевого мага. Но вы делаете успехи. Сегодня вы впервые установили осознанную ментальную связь. Пусть это была песня, но это была ваша связь. Вы её создали. Вы её контролировали — пусть и не так, как хотели. Но это шаг вперёд. Огромный шаг.

— Но я хочу большего, — сказал Доброслав. — Я хочу научиться. По-настоящему. Не просто передавать песни, а... общаться. Ментально. Как вы. Как Злата. Чтобы в бою мы могли обмениваться мыслями без слов.

Глеб посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Он видел перед собой не просто крепколобого курсанта, который никак не может освоить материал. Он видел человека, который осознал свою слабость и хочет её преодолеть. Человека, который готов работать — не потому что надо, а потому что хочет. А это — первый и самый важный шаг к успеху.

— Тогда я предлагаю вам дополнительные занятия, — сказал Глеб. — Раз в неделю. По средам, после лекций. Будем тренироваться. Только вы, я и, возможно, Злата — как ваш постоянный партнёр. Она умеет до вас достучаться лучше, чем кто-либо. Согласны?

Доброслав просиял. Его лицо, только что мрачное, осветилось радостью — такой искренней, что Глеб на мгновение почувствовал себя почти неловко. Почти.

— Согласен! — воскликнул Доброслав. — Конечно, согласен! Спасибо, профессор! Я... я не подведу!

— Я знаю, — сказал Глеб. — Первое занятие в следующую среду. В это же время. В этой же аудитории. И помните: ментальная магия — это не про силу. Это про доверие. Доверие к себе. Доверие к партнёру. Доверие к миру. Научитесь доверять — и щит откроется сам. Как дверь, которую открываете вы. Своей рукой.

Доброслав кивнул. Злата сжала его руку.

— Мы справимся, — сказала она. — Вместе.

— Вместе, — повторил Доброслав, и в его голосе прозвучала тихая, но несокрушимая уверенность — такая же, как в его щитах.

Они попрощались и вышли из аудитории — огромный, как скала, боевой маг и его маленькая, лёгкая, как ветер, невеста. Глеб проводил их взглядом и улыбнулся. В этом тандеме было что-то правильное. Что-то настоящее. Они дополняли друг друга, как две половинки одного целого. И теперь, когда Доброслав начал осваивать ментальную магию, их тандем станет ещё сильнее.

---

Вечером того же дня Глеб сидел в своём кабинете и проверял эссе. На столе горел магический светильник, отбрасывая мягкий золотистый свет на стопки бумаг. В камине потрескивали дрова — Митрич, как всегда, позаботился о тепле. За окном сгущались сумерки, и сквозь стекло было видно, как на Ведьмин бор опускается туман. Филимон спал на подоконнике, свернувшись в клубок и накрыв нос хвостом. Его бока мерно вздымались и опускались, и время от времени он издавал тихое, утробное мурлыканье — ему снилось что-то приятное. Может быть, сметана. Может быть, бабочка. Может быть, и то, и другое одновременно.

В доме было тихо. Митрич, закончив свои вечерние хлопоты, сидел на кухне в своём углу и что-то вязал — кажется, новый носок. Он вязал только по ночам, когда никто не видел, и Глеб делал вид, что не замечает тайного увлечения своего дворового. Тишину нарушал только скрип пера по бумаге, тихое потрескивание дров в камине и приглушённое ворчание Митрича, который запутался в петлях.

И вдруг — без всякой причины, без всякого повода, без малейшего предупреждения — в голове у Глеба зазвучала мелодия. Тихая, едва слышная, но узнаваемая. Та самая.

Владимирский централ, ветер северный...

Глеб замер. Перо в его руке дрогнуло, оставив на полях эссе длинную синюю кляксу. Он поднял голову и огляделся. В кабинете никого не было — только Филимон на подоконнике. Но кот тоже поднял голову и смотрел на хозяина с выражением, которое ясно говорило: «Ты тоже это слышишь?»

— Кремень, — прошептал Глеб. — Это ты?

Ответа не было. Только мелодия, звучащая где-то на грани сознания — тихая, навязчивая, не желающая уходить. Глеб прислушался к себе, пытаясь понять, откуда идёт сигнал. Это не было внешним воздействием — руны на стенах дома блокировали любые ментальные вторжения извне. Это не было и галлюцинацией — он слишком хорошо знал, как звучит его собственный внутренний голос, и это был не он.

Это было... эхо. Остаточный ментальный след. Песня, которая застряла в подсознании после сегодняшнего занятия и теперь, когда наступила тишина, всплыла на поверхность. Такое иногда случалось после интенсивных ментальных практик — чужая мысль, особенно яркая, эмоционально заряженная, могла задержаться в сознании надолго. Часами. Иногда днями. В редких случаях — неделями.

Глеб отложил перо, взял кружку с чаем (уже остывшим) и сделал глоток. Мелодия продолжала звучать. Теперь она стала громче — словно кто-то прибавил звук.

...этапом из Твери, зла немеряно...

Филимон спрыгнул с подоконника, подошёл к креслу Глеба и начал тереться о его ноги, громко мурча. Кот, казалось, пытался заглушить мелодию своим мурлыканьем. Или, возможно, подпевал. Кто знает, что творится в голове у кота, пропитанного магией универсала?

Из кухни донеслось ворчание Митрича:

— Златогрив! Ты что там делаешь? Почему я слышу музыку? У тебя что, радио включено?!

— Нет, Митрич, — ответил Глеб. — Это... ментальное эхо. Отголоски сегодняшнего занятия.

— Ментальное эхо, — проворчал дворовой, появляясь на пороге гостиной. В руках он держал недовязанный носок и спицы. — Я так и знал. Говорил же тебе — не связывайся с этой ментальной магией. От неё одни проблемы. В моё время маги мыслями не перекидывались — они словами говорили. Громко. Чётко. И никакого «эха» не было.

— В твоё время и Академии ещё не было, — машинально ответил Глеб.

— И что? — не смутился Митрич. — Всё равно порядку было больше. И песен в голове не звучало.

Он помолчал, прислушиваясь к мелодии, которая всё ещё звучала в сознании Глеба (Митрич, как дух, мог её слышать).

— А песня-то хорошая, — неожиданно сказал он. — Душевная. Про что она?

— Про Владимирский централ, — ответил Глеб. — И про этап из Твери.

— А, — кивнул Митрич. — Знаю. Старая песня. Её ещё мой прапрадед напевал. Ну, не прапрадед, а тот домовой, что жил в избе у ямщика. В общем, хорошая песня. Пусть звучит.

И он ушёл обратно на кухню, напевая что-то себе под нос — и, кажется, это был «Владимирский централ».

Глеб вздохнул, допил чай и, неожиданно для самого себя, тихо засвистел в такт мелодии. А потом — засмеялся.

В конце концов, это действительно была хорошая песня. И, возможно, она останется с ним надолго. По крайней мере, до следующей среды, когда у него снова ментальная практика с четвёртым курсом. И он очень надеялся, что к тому времени Доброслав Кремень научится передавать через ментальный канал что-нибудь другое.

Например, яблоко.

Простое, красное, с зелёным листиком. Без песен. Без такси. Без радио.

Глава 16. Случай в кабинете целительства

Голова у Глеба Златогрива разболелась ещё позавчера. Не сразу — сначала было лёгкое, едва заметное давление в висках, словно кто-то надел на череп тесную шапку на размер меньше. Глеб списал это на усталость. Потом, во время лекции у первого курса, добавился звон в ушах — тонкий, противный, похожий на комариный писк, который то появлялся, то исчезал, но никогда не уходил до конца. Глеб списал это на Радима Громова, который в очередной раз пытался доказать, что «теоретически можно соединить магию Земли с магией Воздуха без преобразователя, если правильно подобрать руны и учесть коэффициент магического резонанса». К вечеру боль стала пульсирующей — словно внутри черепа поселился маленький, но очень упорный барабанщик и принялся отбивать ритм какого-то дикарского марша. Вчера барабанщик сменился целым оркестром — к ритмичной пульсации добавились духовые (свист в ушах) и струнные (ноющая боль в затылке). А сегодня утром, когда Глеб проснулся, оркестр играл уже симфонию. Полную. В четырёх частях. С хором и солистами.

Это была не обычная головная боль. Не та, что проходит после чашки крепкого травяного чая с мятой, прогулки на свежем воздухе по Ведьминому бору или хорошего сна (Глеб уже не помнил, когда он в последний раз спал больше шести часов). Нет. Эта боль имела магическую природу. Глеб чувствовал её всем своим существом — она пульсировала в такт магическому фону Академии, отдавалась в костях, резонировала с защитными рунами на стенах, словно была частью самого здания. Это была боль мага, который слишком долго работал без отдыха, слишком много раз соединял несоединимое (Огонь и Вода, теория и практика, дисциплина и свобода), слишком часто вытаскивал студентов из неприятностей и слишком редко думал о себе.

Кроме того, последние дни выдались особенно напряжёнными. Сначала — ментальная практика с четвёртым курсом и «Владимирский централ», который до сих пор иногда всплывал в сознании. Потом — разговор с деканом Боевых искусств о том, как лучше организовать практику для щитовиков (Добромир Ратоборович настаивал на усиленных тренировках, Глеб — на постепенном подходе; сошлись на компромиссе, но осадочек остался). Потом — внезапный визит Киры, которая обнаружила, что кто-то перепутал банки с сушёными травами, и теперь ромашка лежит в банке с надписью «Мандрагора», а это, как вы понимаете, чревато. Потом — ещё одна консультация с Доброславом Кременем, который, к его чести, делал успехи, но всё ещё иногда транслировал обрывки песен вместо образов.

И всё это на фоне недосыпа, потому что Митрич, воодушевлённый успехом ректора в засолке огурцов, решил тоже заняться консервацией — на этот раз грибов, — и всю ночь на кухне что-то шипело, булькало и пахло уксусом. Филимон, не выдержав запаха, перебрался в спальню и всю ночь мурчал над ухом, требуя, чтобы его гладили.

— Ты выглядишь ужасно, — заявило зеркало в ванной, едва Глеб взглянул на своё отражение. Оно не стало, как обычно, показывать «честное отражение» с вежливыми комментариями. Вместо этого оно вывело крупными буквами, словно крича: — У ТЕБЯ КРУГИ ПОД ГЛАЗАМИ! ЦВЕТ ЛИЦА КАК У БАННИКА ПОСЛЕ БЕССОННОЙ НОЧИ! АУРА НАПОМИНАЕТ ГРОЗОВУЮ ТУЧУ, КОТОРАЯ ВОТ-ВОТ РАЗРАЗИТСЯ МОЛНИЯМИ! ИДИ К ЦЕЛИТЕЛЮ! НЕМЕДЛЕННО!

— Я в порядке, — машинально ответил Глеб, намыливая лицо. — Просто не выспался. Митрич всю ночь грибы мариновал.

— Ты не высыпался последние ТРИ НЕДЕЛИ! — возразило зеркало, и буквы стали ещё крупнее, заняв всю поверхность. — Я СЛЕЖУ! Я ВСЁ ВИЖУ! СТУДЕНТЫ, ПРАКТИКИ, ДУХИ, НОЧНЫЕ ЗВОНКИ РЕКТОРА, СУББОТНИК, МЕНТАЛЬНЫЕ ЗАНЯТИЯ, ГРИБЫ МИТРИЧА... ТЫ ЗАГНАЛ СЕБЯ! И ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕ НЕ ПОЙДЁШЬ К МАРФЕ ВАСИЛЬЕВНЕ, Я... Я ОБИЖУСЬ! И ПЕРЕСТАНУ ТЕБЕ ДАВАТЬ СОВЕТЫ! И БУДУ ПОКАЗЫВАТЬ ТОЛЬКО ТВОЁ ОТРАЖЕНИЕ С ПРЫЩАМИ!

— У меня нет прыщей, — заметил Глеб.

— БУДУТ! — пригрозило зеркало. — Я ТЕБЕ ОРГАНИЗУЮ!

— Это угроза или обещание? — усмехнулся Глеб.

— ЭТО ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! — отрезало зеркало. — ИДИ!!!

За завтраком Митрич, едва взглянув на Глеба, тоже высказался — в своей обычной манере, ворчливой, но заботливой.

— Выглядишь как упырь после битвы со Световидом, — заявил он, ставя на стол тарелку с творогом (свежим, домашним, от знакомой коровы) и кружку травяного чая (мята, мелисса, зверобой — успокаивающий сбор, который Митрич заваривал только в особых случаях). — Глаза красные, лицо бледное, руки дрожат, аура серая. Ты себя в зеркало видел?

— Видел, — ответил Глеб, берясь за ложку. — Зеркало мне то же самое сказало. Почти слово в слово. Только с угрозами.

— Значит, не я один заметил, — кивнул Митрич. — Иди к целительнице. К Марфе Васильевне. Она тебя быстро на ноги поставит. Пинком, скорее всего — она это умеет. Но поставит. Помню, как она твою бабушку лечила. Ульяна Светозаровна тоже загнать себя любила. Марфа её вылечила. И тебя вылечит.

— Я собирался, — солгал Глеб. На самом деле он собирался провести ещё одну лекцию (у первого курса, тема — «Основы взаимодействия с водными духами»), проверить стопку эссе (двадцать пять работ, каждая по три листа, и в каждой — свои перлы), проконсультировать Доброслава Кременя (после последнего занятия он делал успехи, но всё ещё иногда транслировал обрывки песен), зайти к Кире (узнать, как дела с инвентаризацией), заглянуть к Спиридону (обсудить меню на следующую неделю) и, может быть, если останется время, поспать пару часов.

— Ты врёшь, — безошибочно определил Митрич. — Я тебя знаю. Знаю с тех пор, как ты под стол пешком ходил. Ты пойдёшь в Академию, проведёшь пары, потом к тебе придёт кто-нибудь со срочной проблемой, потом ещё кто-нибудь, потом ты задержишься в кабинете до полуночи, проверяя эссе, а потом рухнешь прямо в коридоре, и тебя будут откачивать всей кафедрой. Я этого не допущу. — Он скрестил руки на груди и посмотрел на Глеба с выражением, не терпящим возражений. — Или ты идёшь к целительнице сам, или я звоню ректору. И рассказываю ему, что его лучший преподаватель на грани магического истощения.

— Ладно, — сдался Глеб. — Я схожу. После первой пары.

— Вот и славно, — смягчился Митрич, но всё ещё смотрел подозрительно. — А пока — ешь. Творог с мёдом. Мёд — от головы. Традиционное средство. Ещё твоя бабушка так делала. И чай пей. Мята — от нервов. Зверобой — от хандры. Мелисса — от всего остального. Я специально для тебя заваривал. Полночи травы собирал.

— Полночи? — переспросил Глеб. — А грибы? Ты же вроде грибы мариновал?

Митрич смутился — насколько вообще может смутиться трёхсотлетний дворовой.

— И грибы, и травы, — признался он. — Я много чего делаю. Дом большой, хозяйство большое, а ты всё время на работе. Кто-то должен следить за порядком.

Глеб почувствовал укол совести. Митрич был прав. Он действительно слишком много времени проводил в Академии, слишком мало — дома. И дворовой, при всей своей ворчливости, заботился о нём больше, чем он сам о себе.

— Спасибо, Митрич, — сказал он искренне. — За травы. За заботу. За всё.

— Не за что, — буркнул дворовой, отворачиваясь, чтобы скрыть смущение. — Ешь давай. И к целительнице иди. А я пока... пойду грибы проверю. Они там маринуются. Вдруг что не так.

И он скрылся на кухне, откуда тут же донеслось ворчание и звон банок.

После завтрака Глеб проверил расписание на день. Первая пара — лекция у первого курса. Тема: «Водные духи: классификация, особенности взаимодействия, техника безопасности». Он подготовил эту лекцию заранее — она была несложной, но важной, особенно в свете того, что некоторым студентам вскоре предстояла практика на подземном озере. Вторая пара — окно (можно было потратить на эссе). Третья — практическое занятие по комбинированной магии у третьего курса. И где-то между всем этим — визит к Марфе Васильевне.

Глеб вздохнул, поправил мантию (сегодня серую, повседневную — на яркие цвета не было настроения) и отправился в Академию.

---

Первая пара прошла на удивление спокойно. Первый курс, казалось, проникся серьёзностью темы. Даже Радим Громов — главный источник хаоса — сидел тихо и что-то записывал. Возможно, на него подействовал случай с блэкаутом. Возможно — недавний рассказ старшекурсников о том, что бывает с теми, кто неправильно общается с водными духами. А возможно — присутствие его сестры Радиславы, которая сидела на соседнем ряду и периодически бросала на брата строгие взгляды, ясно говорившие: «Только попробуй что-нибудь выкинуть».

Глеб рассказывал о водяных, русалках, озёрных духах и, конечно, о водных змеях — самых крупных и самых своенравных из водных сущностей. Он чертил на доске схемы, показывал иллюстрации (магические, оживающие — вода на них текла, змеи извивались), объяснял правила безопасности.

— Водные духи, — говорил он, прохаживаясь вдоль доски, — это одни из самых древних магических существ. Они старше большинства наземных духов. Старше леших. Старше домовых. Возможно, старше самой Академии. И относиться к ним нужно соответственно — с уважением. Не с подобострастием. Не со страхом. А с тем особым уважением, которое возникает, когда ты понимаешь: перед тобой существо, видевшее рассвет этого мира.

Он сделал паузу и обвёл аудиторию взглядом.

— Водные змеи — особая категория. Это не просто духи. Это хранители водоёмов. Каждое озеро, каждая река, каждое море имеет своего змея — большого или маленького, старого или молодого. Змеи не злые и не добрые — они... справедливые. Они ценят честность. Ценят прямоту. И ценят подношения.

— А что им дарить? — спросила Зоряна Искрова, поднимая руку. Её огненные хвосты нервно дёрнулись — тема водных духов для мага Огня была особенно деликатной.

— По-разному, — ответил Глеб. — Мелким змеям — что-нибудь вкусное. Рыбу. Хлеб. Молоко. Крупным — что-нибудь ценное. Артефакты. Камни. Украшения. Но главное — не стоимость подарка, а намерение, с которым вы его дарите. Если вы дарите от души — змей оценит. Если пытаетесь откупиться — он это почувствует. И обидится. А обиженный водный змей — это... — он сделал паузу, — ...это очень мокро. И очень опасно.

По аудитории пробежал нервный смешок. Глеб вспомнил собственный опыт общения с водным змеем в Крыму — тот случай, который потом оброс легендами. «Златогрив голыми руками остановил водяного змея!» На самом деле всё было иначе: Глеб просто поговорил с ним по душам. Но легенда звучала красивее.

— На следующей неделе, — продолжал он, — у некоторых из вас будет практика на подземном озере за восточным крылом. Там живёт старый водный змей. Его зовут Илья Муромец. Да, в честь того самого. Не спрашивайте, почему — это долгая история, и я сам её до конца не знаю. Главное: он старый, мудрый и своенравный. Когда пойдёте к нему — поклонитесь. Поздоровайтесь. Скажите: «Здравствуй, Илья Муромец, хозяин подземных вод». И поднесите подношение. Что-нибудь блестящее. Он любит блестящее.

— А если он чихнёт? — спросил кто-то с заднего ряда.

Вопрос был задан с явным подтекстом — видимо, слухи о чешуйчатом студенте уже разошлись по Академии. Глеб усмехнулся.

— Если он чихнёт, — сказал он, — отойдите на безопасное расстояние. Желательно — метра на три. И ни в коем случае не стойте с подветренной стороны. У змеиного чихания есть побочный эффект. Временный. Но очень... зудящий. — Он сделал паузу. — И если это всё-таки случится — приходите ко мне. Или к Марфе Васильевне. Мы поможем.

Лекция закончилась под дружный смех и шуршание сворачиваемых конспектов. Студенты потянулись к выходу, обсуждая услышанное. Кто-то уже строил планы, что подарит водному змею. Кто-то спорил, можно ли использовать заклинание «Отталкивания воды», чтобы защититься от змеиного чихания. Глеб, собирая свои записи, чувствовал, что голова болит уже меньше — может быть, оттого, что лекция отвлекла его, а может быть, оттого, что боль достигла пика и пошла на спад. Но виски всё ещё ныли, а в ушах время от времени звенело.

Зеркало было право. Нужно идти к целительнице.

---

Лечебница Академии располагалась в южном крыле, на первом этаже — подальше от шумных аудиторий, поближе к внутреннему саду, где росли целебные травы. Сад был не простой — магический. Здесь, на небольших грядках, под присмотром студентов-целителей и лично Марфы Васильевны, росли растения, которые использовались для приготовления зелий и настоек: мята (трёх видов — перечная, лимонная и магическая), ромашка (обычная и золотая, последняя светилась в темноте), зверобой (собирали только в полнолуние), шалфей, календула, алоэ и ещё десятки других трав, названия которых знали только профессионалы. Даже зимой сад не замирал — над ним был установлен магический купол, поддерживающий нужную температуру и влажность.

Это было тихое, спокойное место, куда студенты приходили со своими недугами — от простуды до последствий неудачных экспериментов. Пахло здесь сушёными травами (мята, ромашка, зверобой, что-то ещё — сложный, многогранный аромат), спиртовыми настойками (календула, прополис, что-то на спирту) и чем-то неуловимым, что Глеб про себя называл «запахом здоровья» — смесью чистоты, покоя и профессионализма.

Стены лечебницы были выкрашены в мягкий зеленоватый цвет — тот самый оттенок, который, согласно исследованиям магов-психологов, лучше всего способствовал выздоровлению. На окнах висели лёгкие занавески с вышитыми на них рунами здоровья — они колыхались от сквозняка и, казалось, тихо шептали что-то успокаивающее. На полу лежал ковёр — старый, но чистый, с узором из переплетающихся трав.

Вдоль стен тянулись стеллажи, уставленные баночками, склянками, пузырьками, коробочками и мешочками. Здесь было всё, что только могло понадобиться целителю: сушёные травы в стеклянных банках (каждая подписана аккуратным каллиграфическим почерком — «Ромашка аптечная», «Мята перечная», «Зверобой обыкновенный», «Корень валерианы — ОСТОРОЖНО, СИЛЬНОДЕЙСТВУЮЩЕЕ»), настойки в тёмных склянках («От головной боли», «От простуды», «От магического истощения», «От случайного превращения в лягушку»), мази в баночках («От ожогов», «От чешуи», «От укусов», «От сглаза»), пилюли в коробочках. На самом видном месте, под стеклянным колпаком, стояла склянка с зельем, отливающим золотым цветом — «Эликсир бодрости. Применять только в крайних случаях! Может вызвать временную гиперактивность, бессонницу и желание свернуть горы. Буквально». Глеб заметил, что уровень жидкости в склянке был ниже половины — видимо, студенты регулярно пользовались.

В углу кабинета, в большой клетке из зачарованного серебра, сидел ворон. Не Карл, фамильяр декана Ведомира Целебного, а другой — Руфина, помощница Марфы Васильевны. Руфина была крупной, чёрной, с блестящими глазами и длинным, чуть изогнутым клювом. Она была диагностическим вороном — редкой породы магических птиц, которые могли видеть ауру пациента и определять болезнь по цветовым колебаниям. Сейчас она сидела на жёрдочке, нахохлившись, и чистила перья, время от времени бросая взгляды на вошедшего Глеба. Её глаза — умные, оценивающие — словно сканировали его ауру.

За столом, заваленным историями болезней, рецептами, справочниками, баночками и мешочками с травами, сидела Марфа Васильевна — главный целитель Академии, легендарная женщина, которая лечила ещё родителей нынешних студентов. А может быть, и их бабушек с дедушками — точный возраст Марфы Васильевны никто не знал, а спрашивать было невежливо.

Марфа Васильевна была невысокой, сухощавой старушкой с седыми волосами, убранными в тугой, почти военный пучок на затылке — ни один волосок не выбивался. Лицо у неё было морщинистым, но глаза — серые, проницательные, острые как бритва — были удивительно молодыми и живыми. Она носила белоснежный халат поверх обычной мантии (халат был всегда идеально чистым — Марфа Васильевна терпеть не могла неопрятность) и очки с толстыми линзами в старомодной металлической оправе, которые постоянно сползали на кончик носа. Голос у неё был резкий, командный, почти как у строевого офицера — но за этой резкостью скрывалась глубокая, почти материнская забота о каждом, кто попадал в её лечебницу.

Она проработала в Академии больше пятидесяти лет и за это время вылечила столько студентов и преподавателей, что могла бы, наверное, написать многотомный учебник по целительской магии. Говорили — и небезосновательно, — что она могла поставить диагноз, едва взглянув на пациента. Говорили, что она чуяла болезнь за версту. Говорили, что она способна вылечить даже то, что другие целители считали безнадёжным — проклятия третьей степени, магическое истощение четвёртой стадии, последствия встречи с василиском. И ещё говорили, что она терпеть не могла симулянтов и лентяев и выгоняла их из лечебницы с такой скоростью, что они забывали, зачем пришли. В прошлом году один студент попытался симулировать простуду, чтобы не идти на экзамен. Марфа Васильевна выписала ему такое слабительное, что он потом неделю не мог смотреть на еду. Экзамен, кстати, сдал — со страху.

На стене за спиной Марфы Васильевны висел портрет её предшественницы — целительницы Аглаи Травницы, которая возглавляла лечебницу в XIX веке. Портрет был старым, написанным маслом, в тяжёлой дубовой раме. Аглая на портрете периодически оживала — поправляла чепчик, протирала очки, что-то записывала в невидимый журнал. Говорили, что она консультировала Марфу Васильевну в особо сложных случаях. Правда это или нет — никто не знал, но иногда, когда Марфа Васильевна задумывалась над диагнозом, она бросала взгляд на портрет, и портрет едва заметно кивал или качал головой.

Когда Глеб вошёл в лечебницу, Марфа Васильевна подняла голову от бумаг (она как раз заполняла историю болезни какого-то студента, судя по записям — с аллергией на магическую пыльцу), поправила очки и уставилась на него долгим, изучающим взглядом. Её глаза — серые, проницательные, всё замечающие — словно просветили его насквозь. Прошло несколько секунд. Руфина в клетке каркнула — негромко, утвердительно, словно подтверждая диагноз.

Потом Марфа Васильевна фыркнула.

— Златогрив, — произнесла она тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Явился. Наконец-то. Я уж думала, ты никогда не придёшь. Ну-ка, подойди ближе. Руфина, что скажешь?

Ворон каркнул дважды.

— Два карка, — перевела Марфа Васильевна. — Это значит «переутомление третьей степени, но без магического истощения». Понятно. Давай, Златогрив, сам посмотрю.

Глеб подошёл. Марфа Васильевна взяла его за подбородок — её пальцы были сухими, тёплыми и удивительно сильными для женщины её возраста, — повернула лицо к свету (к окну, выходящему в сад), заглянула в глаза (правый, левый, снова правый, снова левый), потом приложила ладонь к его лбу, потом к вискам, потом к затылку. Её ладонь была тёплой, почти горячей, и Глеб почувствовал, как от неё исходит лёгкое целительское тепло — диагностическое заклинание, которое сканировало его состояние слой за слоем. За пятьдесят лет практики Марфа Васильевна довела эту процедуру до автоматизма — она могла провести полную диагностику за минуту, в то время как молодые целители тратили на это полчаса.

Процедура заняла не больше двух минут. Марфа Васильевна убрала руку, хмыкнула, поправила очки и вынесла вердикт:

— Здоров как Змей Горыныч. Иди работай.

— Что? — Глеб моргнул. Он ожидал чего угодно — длинной диагностики, зелий, процедур, может быть, даже постельного режима (хотя понимал, что это вряд ли), — но не этого.

— Что слышал, — отрезала Марфа Васильевна, возвращаясь к своим бумагам и беря перо. — У тебя нет никакой болезни. У тебя нет магического истощения — по крайней мере, клинического. У тебя нет проклятия, нет сглаза, нет порчи, нет даже банального гриппа, который сейчас гуляет по Академии. У тебя есть только одно: переутомление. Хроническое. Застарелое. Третьей степени. Оно не лечится зельями. Оно лечится отдыхом. Сном. Тишиной. Отпуском, в конце концов. Когда ты в последний раз отдыхал?

— Я... — Глеб замялся. Он попытался вспомнить, когда в последний раз у него был выходной, не занятый делами. — Летом, кажется. В июле. Я ездил в Крым. На три дня.

— На три дня! — с сарказмом повторила Марфа Васильевна, и её перо гневно скрипнуло по бумаге. — В июле! А сейчас конец октября. И за эти почти четыре месяца ты спал по четыре-пять часов в сутки, питался на бегу (Спиридон мне рассказал, что ты иногда забываешь обедать), решил примерно дюжину кризисов (я считала — двенадцать, если быть точной), разгребал последствия студенческих экспериментов (маки, блэкаут, соль, конфетти — продолжать?), выслушивал жалобы духов (Мухомор на тебя молится, между прочим, но молока от этого больше не становится), проводил расследования (кафедра в женском туалете — это вообще отдельная история) и ни разу не дал себе передышки. Твой организм — твой магический организм — работает на пределе. Но он здоров. Просто устал.

Она отложила перо и сняла очки.

— И я не буду выписывать тебе зелье от усталости. Потому что зелье от усталости — это не выход. Это пластырь на открытый перелом. Это попытка заглушить сигнал тревоги. Ты выпьешь зелье, почувствуешь прилив сил, продолжишь работать в том же темпе — и через неделю свалишься с настоящим магическим истощением. А это уже не шутки. Это больница. На месяц. С капельницами. И с полным запретом на магию.

Она подняла голову и посмотрела на Глеба поверх очков. Её взгляд был строгим, но в нём читалась забота — та самая, которую она прятала за резкостью.

— Иди работай, Златогрив. Но работай в половину силы. Хотя бы сегодня. Хотя бы эту неделю. И постарайся хоть раз лечь спать до полуночи. Это будет лучшее лекарство. А если я ещё раз увижу тебя в таком состоянии — с серой аурой, с кругами под глазами, с дрожащими руками, — я лично позвоню ректору и потребую, чтобы тебя отправили в принудительный отпуск. На месяц. В санаторий. В Крым. К тому самому водному змею, которого ты усмирил. Пусть он за тобой присмотрит — у него это лучше получится, чем у тебя самого. Понял?

— Понял, — вздохнул Глеб. Спорить с Марфой Васильевной было бесполезно — он знал это по опыту.

— Вот и славно. А теперь — иди. У меня приём через десять минут. Там студент с аллергией на магическую пыльцу, студентка с последствиями неудачного приворота, и ещё один... — она заглянула в журнал, — ...с жалобой на то, что у него выросли жабры. В октябре. В Академии. Жабры. Ты представляешь?

— Представляю, — улыбнулся Глеб. — Студент с факультета Воды, наверное. Перестарался с заклинанием.

— Студентка, — поправила Марфа Васильевна. — И она утверждает, что это результат медитации. Медитации! Жабры! Ну-ну.

Глеб усмехнулся, повернулся и направился к выходу. У самой двери он остановился и взялся за дверной косяк — голова на мгновение закружилась, перед глазами поплыли круги. Он замер, пережидая приступ.

— Златогрив? — раздался за спиной голос Марфы Васильевны. На этот раз в нём прозвучала тревога. — Ты в порядке?

— Да, — ответил Глеб, не оборачиваясь. — Просто... голова закружилась. Уже проходит.

Марфа Васильевна подошла ближе (он услышал её шаги — быстрые, решительные), снова приложила ладонь к его лбу. Её рука была всё такой же тёплой, но теперь в ней чувствовалось что-то ещё — лёгкая пульсация, диагностическое заклинание, сканирующее глубже обычного.

— Хм, — произнесла она после паузы. — Ты и правда на грани. Но не болен. Просто устал. Ладно, — она смягчилась (это было заметно по тому, как разгладились её морщины), — вот тебе настойка. Пей по глотку утром и вечером. Это не вылечит переутомление, но снимет головную боль. На время. И даст тебе немного сил. А отдых — сам организуй. Я тебе не нянька.

Она сходила к стеллажу, порылась среди склянок, что-то выбрала — не сразу, тщательно, — и сунула ему в руку маленький пузырёк из тёмного стекла, внутри которого плескалась мутная жидкость зеленоватого оттенка. От пузырька пахло травами — мятой, мелиссой, чем-то ещё сладким, похожим на липу.

— Это моя личная разработка, — сказала она. — «Бодрость без вреда». Мята, мелисса, липовый цвет, зверобой и капля лунной эссенции. Не вызывает привыкания. Не маскирует симптомы. Просто даёт немного сил. Но не злоупотребляй. Это не замена сну.

— Спасибо, — сказал Глеб, сжимая пузырёк в ладони. Стекло было прохладным, но от него исходило слабое тепло — признак того, что зелье приготовлено правильно и сохраняет свои свойства.

— Не за что, — ответила Марфа Васильевна. — Иди уже. И помни: сон. Тишина. Отдых. Это лучшие целители. Всё остальное — так, вспомогательное. Даже моя настойка. Даже самые сильные зелья. Даже магия. Без отдыха всё это — ерунда.

Глеб кивнул, откупорил пузырёк и сделал глоток. Настойка была горьковато-сладкой, с отчётливым привкусом мяты и липы, и она немедленно начала действовать — головная боль не прошла совсем, но отступила, стала глуше, дальше. Звон в ушах стих. В голове прояснилось. Он почувствовал, как по телу разливается лёгкое, приятное тепло.

— Вот так-то лучше, — удовлетворённо кивнула Марфа Васильевна, глядя, как меняется его лицо. — А теперь — иди работай. В половину силы. Помнишь?

— Помню, — ответил Глеб и взялся за дверную ручку.

И в этот момент дверь распахнулась сама собой — точнее, её распахнули снаружи так резко, что она чуть не ударила Глеба по лбу. В лечебницу буквально ввалился парень.

---

Парень был молод — лет двадцати, не больше. Студент-старшекурсник, судя по мантии с нашивками факультета Воды (тёмно-синяя ткань с серебристыми разводами, имитирующими течение воды). Высокий, худощавый, с взъерошенными светлыми волосами, которые торчали во все стороны, словно он только что боролся с ветряной мельницей — и проиграл. Лицо у него было тонким, с острыми чертами, но сейчас его искажала гримаса глубокого, почти вселенского страдания. Он тяжело дышал, словно пробежал через всю Академию от подземного озера до лечебницы (а так, судя по всему, и было — его мантия была мокрой снизу, а на ботинках налипли водоросли). В одной руке он сжимал какой-то тюбик с мазью (почти пустой), в другой — мокрый носовой платок.

Но самое примечательное — самое заметное, самое бросающееся в глаза — было не это. Самое примечательное было то, что его кожа — лицо, шея, руки, всё, что не было скрыто мантией, — была покрыта чешуёй.

Мелкой, серебристой, переливающейся в свете магических светильников, словно рыбья. Чешуя шла от висков вниз, по щекам, по подбородку, спускалась на шею и исчезала под воротником мантии. Она была аккуратной, ровной, каждая чешуйка лежала отдельно, и все вместе они создавали узор, напоминающий... змеиную кожу. Да, именно змеиную. Водный змей явно постарался.

И чешуя эта, судя по тому, как парень морщился, чесался и периодически тёрся спиной о дверной косяк, не была иллюзией или декоративным украшением. Это была настоящая чешуя, которая росла прямо из кожи. И она чесалась. Отчаянно чесалась. Так чешется заживающая рана, так чешется место укуса комара — но только сразу везде, по всему телу, без перерыва.

— Марфа Васильевна! — выпалил парень с порога, даже не заметив Глеба. — У меня опять! Эта... эта штука! Она растёт! И чешется! Я не могу спать! Я не могу есть! Я не могу на лекции ходить — все смеются, даже преподаватели! Профессор Ветров сказал, что я похож на ожившую рыбную котлету! Дайте что-нибудь! Пожалуйста! Умоляю!

Марфа Васильевна, едва взглянув на парня, даже не удивилась. Только вздохнула — так вздыхает человек, который видит одну и ту же проблему в сотый раз и уже знает решение, но не имеет возможности его применить.

— Опять ты, Яромир, — сказала она, поднимаясь из-за стола. — Опять чешуя. Третий раз за месяц. Ты что, коллекционируешь? Что на этот раз? Опять общался с Ильёй Муромцем?

— Да! — простонал парень, и его голос сорвался на фальцет. — Но я не специально! Клянусь Световидом! Меня послали! Декан Ветров сказал, что нужно взять образец чешуи для исследований! Для курсовой работы! Я пошёл! Я всё сделал по правилам! Я подготовился — прочитал три справочника, выучил протокол общения с водными духами наизусть, даже репетировал перед зеркалом! Я поговорил со змеем! Вежливо! С поклоном! С подношением! Я подарил ему серебряное кольцо, бабушкино, между прочим, фамильная реликвия! Я всё сделал правильно! Чешуя мне была нужна для исследований! Но он... он чихнул!

— Чихнул, — повторила Марфа Васильевна с какой-то обречённой интонацией.

— Да! Чихнул! Прямо на меня! Я не успел отойти! Я стоял с подветренной стороны, как профессор Златогрив учил, но ветер поменялся! И он чихнул! И я... я снова покрылся чешуёй! Третий раз за месяц!

Марфа Васильевна вздохнула ещё раз — теперь уже сочувственно.

— Давай посмотрю, — сказала она, подходя к парню. — Садись на кушетку. Вон ту, у окна. Рукава закатай, воротник расстегни. Показывай всё. И не чешись — расчешешь до крови, будет ещё хуже. Я тебе уже говорила это в прошлый раз, и в позапрошлый, но ты опять чешешься.

Парень послушно сел на кушетку — старую, но удобную, обитую мягкой тканью. Закатал рукава, расстегнул воротник. Чешуя была везде — на руках, на шее, на груди, даже на тыльных сторонах ладоней. Она переливалась в свете светильников, блестела, и некоторые чешуйки были крупнее других — те, что появились раньше и уже успели подрасти. Узор был красивым, если не знать, что это — результат аллергической реакции на магию водного змея.

Марфа Васильевна осмотрела пациента — тщательно, методично. Потыкала в чешую пальцем (парень вздрогнул и зашипел сквозь зубы), потом взяла с полки склянку с мазью — ту самую, с надписью «От чешуи», — намазала небольшой участок на предплечье. Чешуя на этом участке немедленно начала бледнеть — серебристый цвет тускнел, чешуйки уменьшались в размерах, кожа под ними разглаживалась. Парень вздохнул с видимым облегчением — хотя бы временным.

— Это мазь, — объяснила Марфа Васильевна, продолжая втирать. — «Античешуин», моя собственная разработка. Держит чешую под контролем. Замедляет рост, уменьшает зуд. Но не лечит причину. Чтобы вылечить полностью, нужно специальное заклинание. Сложное. Комбинированное. «Облегчение» плюс «Чешуйка гладкая». Но у меня сейчас нет магических сил на сложные заклинания — у меня приём через пять минут, а до этого нужно ещё разобрать бумаги, ответить на письма и подготовиться к сложному случаю с жабрами. Так что мазь — это всё, что я могу предложить. Пока. Извини.

Парень расстроенно вздохнул, но кивнул — он понимал. Марфа Васильевна была одна на всю Академию, и у неё было много пациентов.

— Я понимаю, — сказал он. — Спасибо, Марфа Васильевна. Мазь — это уже хорошо. По крайней мере, не так чешется.

И тут Глеб, который всё это время стоял у двери и наблюдал, сделал шаг вперёд.

Он смотрел на несчастного студента, на его чешую, на его страдальческое лицо, на его пустой тюбик из-под мази — и вдруг понял, что может помочь. И, что более важно, хочет помочь. Не потому что должен. Не потому что это его работа. А потому что он — маг-универсал. Он умеет соединять несоединимое. Это его суть. Это его природа. Это то, ради чего он вообще стал тем, кем стал.

— Подождите, — сказал он, прежде чем успел подумать. — Я попробую.

Марфа Васильевна обернулась. Её брови поползли вверх — она не ожидала, что Глеб вмешается. Руфина в клетке каркнула — на этот раз вопросительно. Парень поднял голову и уставился на Глеба с выражением, в котором смешивались надежда и недоверие.

— Профессор Златогрив? — удивился он. — Вы... вы можете?

— Могу, — ответил Глеб. — По крайней мере, попробую. Хуже не будет — это я гарантирую.

Он подошёл к парню, встал напротив него и вытянул руки. Парень на кушетке замер, глядя на него снизу вверх с надеждой. Марфа Васильевна отошла на шаг, скрестила руки на груди и приготовилась наблюдать. Руфина в клетке наклонила голову набок — ей тоже было интересно.

Глеб закрыл глаза и сосредоточился. Он знал, что нужно сделать — и это было удивительно. Обычно, когда он сталкивался с магической проблемой, он обдумывал её, анализировал, искал подход. Но сейчас решение пришло мгновенно, словно оно всегда было у него в голове и просто ждало своего часа.

«Облегчение» — заклинание из арсенала целителей, которое снимало боль, зуд, раздражение, воспаление. Простое, но мощное — если знать, как его применять. «Чешуйка гладкая» — заклинание из арсенала магов Воды, которое разглаживало чешую, возвращая коже нормальный вид. Тоже простое, но узкоспециализированное. По отдельности они не работали — это знал каждый целитель, это было написано во всех учебниках. «Облегчение» снимало зуд, но не убирало чешую. «Чешуйка гладкая» убирала чешую, но не снимала зуд. Нужно было сплести их вместе. Соединить. Как Огонь и Воду в заклинании тумана. Как Воздух и Землю в заклинании песчаной бури. Как все четыре стихии в нём самом.

Магия потекла сквозь Глеба — четыре стихии, сплетённые воедино, направляемые его волей. Вода — чтобы разгладить чешую, смягчить её, сделать податливой. Огонь — чтобы согреть кожу, успокоить раздражение, снять воспаление. Воздух — чтобы заклинание проникло в каждую пору, в каждую клетку, равномерно распределилось. Земля — чтобы закрепить результат, сделать его стабильным, не дать чешуе вернуться через час. Он чувствовал, как энергия течёт по его рукам — тёплая, мягкая, золотистая, — и переходит на парня.

Руки Глеба засветились мягким, золотистым светом — тем самым, который появлялся, когда он соединял стихии. Этот свет окутал парня, словно кокон, и тот замер, боясь пошевелиться.

Чешуя на его щеках начала меняться почти сразу. Серебристые чешуйки бледнели, уменьшались, словно таяли под лучами утреннего солнца. Они становились прозрачными, теряли плотность, а потом и вовсе исчезали — опадали мельчайшей пылью, которая испарялась, не долетая до пола. Зуд, мучивший парня последние дни, прошёл — Глеб чувствовал, как напряжение уходит из его мышц, как разжимаются стиснутые челюсти, как расправляются плечи.

Процесс занял около минуты. Когда Глеб опустил руки, парень сидел на кушетке с закрытыми глазами, всё ещё боясь поверить. Потом он медленно, очень медленно поднял руки, посмотрел на них — и его глаза наполнились слезами.

Кожа была чистой. Гладкой. Розовой, здоровой. Никакой чешуи. Никакого зуда. Только лёгкий серебристый блеск, который, впрочем, исчезал прямо на глазах. Он потрогал лицо — щёки, лоб, подбородок. Всё было гладким. Всё было нормальным. Всё было так, как до встречи с водным змеем.

— Прошло, — прошептал он, и его голос дрожал. — Чешуя прошла. Совсем прошла. Не чешется. Не растёт. Вы... вы вылечили меня, профессор. За минуту. А я мучился три дня... три дня! Спасибо. Огромное спасибо. Я ваш должник на всю жизнь!

— Не за что, — ответил Глеб, опуская руки. Он чувствовал лёгкую усталость — всё-таки сложное заклинание, — но не более. На удивление, головная боль не усилилась, а даже, кажется, ещё немного отступила. — В следующий раз, когда пойдёте к водному змею, помните: стойте с наветренной стороны. Метрах в трёх. И не давайте ему чихать на вас. Если он начинает морщить нос — отходите. Быстро.

Парень рассмеялся — нервно, но искренне. Его смех был похож на всхлипывания облегчения.

— Я запомню, — пообещал он. — Я куплю себе зонтик. Магический. От змеиного чихания. Спасибо! Спасибо огромное!

Он вскочил с кушетки, схватил Глеба за руку и принялся трясти её с такой силой, что у того чуть не выскочило плечо. Потом, всё ещё смеясь и ощупывая своё лицо, он выбежал из лечебницы. В коридоре раздался его удаляющийся крик: «Я вылечился! Чешуи нет! Профессор Златогрив — лучший!»

В лечебнице повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как Руфина в клетке перебирает перья. Марфа Васильевна стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на Глеба долгим, изучающим взглядом. Её лицо — обычно суровое, непроницаемое — выражало сложную гамму чувств, в которой смешивались удивление, профессиональное восхищение, лёгкая зависть и что-то ещё, похожее на гордость. За него. За то, что он сделал.

— Златогрив, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал тише обычного, — ты только что за минуту сделал то, на что у меня ушло бы полчаса. И то — не факт, что получилось бы с первого раза. Ты универсал. Ты целитель от бога. Почему ты не работаешь в лечебнице?

Глеб пожал плечами. Он всё ещё осмысливал то, что только что произошло.

— Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, потому что целительство мне... предсказуемо.

— Предсказуемо?! — Марфа Васильевна всплеснула руками, и её голос снова обрёл командные нотки. — Предсказуемо! Спасать людей от боли, от страданий, от чешуи, от жабр, от аллергии, от проклятий — предсказуемо?!

— Не в том смысле, — поправился Глеб. — Не в смысле «скучно». В смысле «слишком определённо». Целительство — это... диагноз, рецепт, лечение. Ты знаешь, что нужно сделать, делаешь это — и пациент выздоравливает. Это прекрасно. Это благородно. Это нужно. Но это... — он задумался, подбирая слова, — ...это не для меня. Понимаете?

Марфа Васильевна молчала. Она слушала — и это было необычно. Обычно она говорила сама, а другие слушали.

— Преподавание, — продолжил Глеб, — оно другое. Оно непредсказуемое. Ты никогда не знаешь, что выкинут студенты в следующий момент. То маки взорвут, то блэкаут устроят, то кафедру спрячут в женском туалете. Каждый день — новый вызов. Каждый день — новая проблема, которую нужно решать не по учебнику, а... творчески. Импровизируя. Соединяя несоединимое не только в магии, но и в жизни.

Он помолчал, глядя в окно на сад, где колыхались на ветру целебные травы.

— Когда я лечил этого парня — это было... легко. Слишком легко. Я знал диагноз: аллергическая реакция на магию водного змея. Знал решение: комбинированное заклинание «Облегчение + Чешуйка гладкая». Просто взял и сделал. Никакого вызова. Никакой неожиданности. А когда я учу студентов — я никогда не знаю, что получится. Я пробую, ошибаюсь, ищу подход. И когда нахожу — когда Радим Громов наконец понимает, почему нельзя соединять огненный жезл с роутером, когда Доброслав Кремень открывает ментальный щит и передаёт образ — пусть даже это «Владимирский централ», — когда первокурсники после субботника ставят блюдце с молоком деду Мухомору... это совсем другое чувство. Это... чудо. Которое ты создаёшь сам. Не по рецепту. Не по учебнику. А вот так — руками, сердцем, магией.

Он повернулся к Марфе Васильевне.

— Целительство — это покой. А я, наверное, не создан для покоя. Мне нужен хаос. Нужны студенты, которые постоянно что-то взрывают. Нужны духи, которые обижаются и устраивают погромы. Нужны ночные звонки ректора. Нужны вызовы, которые нельзя решить по учебнику. Я так живу. И, кажется, я так счастлив.

Марфа Васильевна долго смотрела на него. Потом покачала головой — но в этом жесте не было осуждения. Скорее, удивление. И уважение.

— Ты странный человек, Златогрив, — сказала она. — Очень странный. Талантливый целитель, который предпочитает лечить не тела, а души. Или, в твоём случае, мозги. Студенческие мозги. — Она усмехнулась. — Но знаешь что? Я тебя понимаю. Я тоже когда-то могла уйти в исследовательскую магию. Сидеть в лаборатории, выводить формулы, писать статьи. Но я выбрала лечебницу. Потому что здесь каждый день — новый пациент. Новая проблема. Новый вызов. Может, мы с тобой не такие уж и разные.

Она подошла к Глебу и положила руку ему на плечо — жест, нехарактерный для неё.

— Иди работай, Златогрив. Учи студентов. Спасай их от них самих. Взрывайся вместе с ними, если надо. Но знай: если ты когда-нибудь решишь уйти из преподавания — если устанешь от хаоса, если захочешь покоя, — у меня для тебя всегда найдётся место. Такие целители на дороге не валяются. И такие преподаватели — тоже.

Глеб улыбнулся. Он чувствовал тепло от её ладони — не магическое, а человеческое.

— Спасибо, — сказал он. — Я запомню. Но пока что я не собираюсь уходить. У меня там первый курс не обучен, третий курс не доучен, а Радим Громов ещё не понял, что авокадо — это не ингредиент. Сами понимаете.

— Понимаю, — кивнула Марфа Васильевна. — Иди. И помни: сон. Отдых. Тишина. Хотя бы иногда. Хотя бы раз в неделю. Обещаешь?

— Обещаю, — сказал Глеб и, попрощавшись, вышел из лечебницы.

---

Глеб шёл по коридору в свой кабинет и думал.

Головная боль почти прошла — то ли от настойки Марфы Васильевны, то ли от неожиданного исцеления парня с чешуёй, то ли от разговора, который многое прояснил. В висках ещё немного пульсировало, но это была уже не та изматывающая боль, что мучила его утром. Скорее, лёгкое эхо, напоминание о переутомлении. Настойка, которую дала Марфа Васильевна, приятно согревала изнутри.

Коридоры Академии были оживлёнными — закончилась очередная пара, и студенты спешили кто в столовую, кто в библиотеку, кто в общежитие. Глеб рассеянно отвечал на приветствия, проходя мимо портретов (магистр Веденеев что-то крикнул вслед — кажется, опять про свою мантию), мимо големов (те стояли неподвижно, провожая его красными глазами), мимо призрака Филата (тот парил под потолком, читая очередной томик стихов).

Он думал о том, что сказала Марфа Васильевна — и о том, что он сам ей ответил.

Целительство — это покой. Преподавание — это хаос. И он, Глеб Златогрив, — человек хаоса. Не потому что он не любит порядок (он любит, и даже очень, — не зря же его швабра танцует вальс), а потому что в хаосе он чувствует себя живым. Настоящим. Нужным.

Каждый раз, когда студент выкидывает что-то новое — что-то, чего нет в учебниках, что-то, к чему нельзя подготовиться заранее, — Глеб чувствует не раздражение, а азарт. Вызов. Возможность проверить себя, свою магию, свою способность соединять несоединимое.

Вот и сегодня — он вылечил парня с чешуёй не потому что должен был, не потому что его попросили, а потому что увидел проблему и понял, как её решить. И решил. Легко. Играючи. Потому что это — его суть. Соединять. Комбинировать. Находить выход там, где другие видят тупик.

Но при этом — и это было важно — он не хотел бы заниматься целительством постоянно. Именно потому, что оно слишком предсказуемо. Диагноз, рецепт, лечение — всё по схемам, по учебникам, по протоколам. Даже самые сложные случаи — у них есть решение, просто нужно его найти. А в преподавании решения может не быть вовсе — и тогда приходится создавать его самому. Как с Доброславом Кременем. Как с Радимом Громовым. Как с зеркалом в девичьем крыле.

Глеб поймал себя на мысли, что он действительно счастлив. Несмотря на усталость. Несмотря на головную боль (которая уже почти прошла). Несмотря на то, что впереди ещё много работы.

Он был на своём месте. И это место — лучшее в мире.

Он дошёл до своего кабинета, открыл дверь и замер на пороге.

На его столе, поверх стопки эссе, лежал свежий номер «Магического вестника». Заголовок на первой полосе гласил: «Студенческий конкурс иллюзий: декану Боевых искусств вернули кафедру!» Ниже — фотография: Радим Громов, сияющий, держит в руках «Щит Ратоборовича», а за его спиной — Всеволод Радищев, Златослава Искрова и Тихомир Ведунов, все улыбаются. Статья, видимо, была хвалебной — заголовок гласил: «Студент, принесший авокадо на зачёт, победил в конкурсе иллюзий! Академия удивлена!»

На стуле для посетителей, свернувшись в клубок, спал Филимон. Он открыл один глаз, посмотрел на Глеба и снова заснул — кот давал понять, что он тут главный и что он никуда не уйдёт.

А из кухни доносилось ворчание Митрича и запах... маринованных грибов. Видимо, дворовой всё-таки закончил свою эпопею с консервацией и теперь проверял результат.

Глеб улыбнулся, сел за стол, взял кружку с остывшим чаем (Митрич, конечно, оставил её с утра) и подумал, что жизнь прекрасна. Удивительна. Непредсказуема.

И это — именно то, что ему нужно.

Глава 17. Золотая рыбка импортозамещения

Если вы думаете, что семинар по взаимодействию с водными сущностями — это когда студенты сидят за партами, смотрят на аквариум с русалкой и мирно обсуждают классификацию водных духов, попутно записывая лекцию в конспекты, — то вы никогда не присутствовали на таком семинаре в Высшей Академии Магии имени Световида.

Потому что реальность была куда более... мокрой. И куда более хаотичной.

Подготовка к семинару началась за две недели и сразу пошла не по плану. Сначала ректор Вениамин Елисеевич Мокрец, как главный маг Воды в Академии и единственный, кто мог разговаривать с Ильёй Муромцем на равных, лично спустился в подземное озеро, чтобы «провести предварительные переговоры и согласовать условия участия». Подземное озеро находилось глубоко под восточным крылом Академии, в естественной пещере, которую обнаружили ещё при строительстве. Озеро было огромным — точных размеров никто не знал, потому что оно уходило вглубь скалы на многие километры, — и тёмным. Вода в нём была кристально чистой, но из-за отсутствия солнечного света казалась чёрной, и только магические светильники, установленные на стенах пещеры, позволяли хоть что-то разглядеть.

Илья Муромец, водный змей, жил здесь уже несколько столетий — с тех пор, как его предки переселились в эти края из Чёрного моря. Он был старым, мудрым и невероятно своенравным. Ходили слухи, что когда-то он был вдвое длиннее, но с возрастом... ужался. Сам змей эти слухи категорически отрицал и утверждал, что «длина не имеет значения, имеет значение толщина и блеск чешуи».

Переговоры ректора со змеем, по свидетельству Спиридона (который снабжал ректора провизией для спуска), длились три часа и включали в себя пять этапов. Первый этап: обмен любезностями. Ректор поклонился трижды — как того требовал протокол общения с водными духами высшего ранга. Змей фыркнул дважды — что на языке водных змеев означало «рад тебя видеть, но мог бы и почаще заходить». Второй этап: обсуждение погоды. В подземном озере погода не менялась триста лет — температура воды всегда держалась на уровне семи градусов, — но змей всё равно жаловался на «ужасные сквозняки из восточного крыла» и «недостаточную влажность воздуха». Третий этап: обсуждение меню. Змей выразил недовольство качеством рыбы, которую ему поставляли из пруда за столовой: «Карпы мелкие, костлявые, магии в них — кот наплакал. Вот в Чёрном море были карпы — во!» — и он попытался показать размер плавниками, но в пещере было темно, и ректор ничего не увидел. Четвёртый этап: согласование времени визита. Змей согласился присутствовать на семинаре, но выдвинул ряд условий.

Условия были следующие. Во-первых: предоставить ему «достойный водоём, а не эту вашу лужу, которую вы называете аквариумом». Во-вторых: обеспечить живую рыбу для перекуса — желательно карпа, крупного, свежего, «чтобы магия чувствовалась». В-третьих: обращаться к нему исключительно «Ваше Длинномерие». «Потому что я — Хранитель Подземных Вод, а не какой-нибудь прудовой уж», — пояснил змей. В-четвёртых: студенты должны быть предварительно проинструктированы о правилах поведения. «Если кто-то попытается меня погладить — укушу. Не насмерть, но чешуя потом будет чесаться неделю».

Ректор вернулся из подземного озера мокрый с головы до ног (змей на прощание плеснул хвостом — «для удачи»), пахнущий тиной и водорослями, но довольный. Он созвал экстренное совещание преподавателей в своём кабинете, где, сидя на своём любимом подоконнике (кафедра-то вернулась, но привычка осталась), изложил требования змея.

— Он требует бассейн! — воскликнул декан Ярополк Ветров, отвечавший за организацию семинара. — Размером не меньше трёх на три метра! С проточной водой! С водорослями! С живой рыбой! Где я вам возьму бассейн? У нас не спа-салон!

— Скажите ему, что бассейна нет, — предложила магесса Доброгнева Пламенная, декан Огня, которая на совещаниях всегда предлагала самые прямолинейные решения. — Пусть довольствуется большим аквариумом. У нас есть аквариум. Там даже русалка плавает. Двух зайцев одним ударом — и змею водоём, и русалке практика.

— Аглая — не заяц, — заметил декан Ведомир Целебный, поглаживая бороду. — И змей — не заяц. И аквариум у нас обычный, а не трёхметровый. Но идея хорошая.

Ректор снова спустился в подземное озеро — на этот раз с подношением (Спиридон выдал ему корзину с отборной рыбой и бутылку магического рома — «для смягчения переговоров»). Вернулся через два часа, ещё более мокрый, но с хорошими новостями.

— Он согласился на аквариум! — объявил он, вытирая лицо полотенцем, которое ему протянул предусмотрительный Спиридон. — При условии, что аквариум будет в три раза больше обычного. И что его будут называть «Ваше Длинномерие». И что ему предоставят живую рыбу. Крупную. Желательно карпа. С уважением. И чтобы студенты поклонились при его появлении. Не все — только те, кто на первых двух рядах.

— Где я вам возьму карпа? — возмутился декан Ветров, который всё ещё не мог смириться с масштабом предстоящего мероприятия.

— У Спиридона есть карпы, — ответил ректор. — В пруду за столовой. Он разводит их для ухи. По пятницам.

Спиридон, узнав, что его драгоценных карпов хотят скормить водному змею, долго ворчал, но в итоге согласился — при условии, что змей съест только одного, самого мелкого. «Остальные — для студентов. Уха по пятницам. Традиция. Я не позволю какому-то змею, будь он хоть трижды Хранителем Подземных Вод, лишать студентов законной ухи».

Проблема с аквариумом решилась неожиданно — помогла Кира. Кикимора-инвентаризатор, узнав о проблеме, заявила, что в подвале западного крыла стоит старый аквариум, который не использовался лет пятьдесят. «Я на него наткнулась, когда разбирала завалы. Он пыльный, но целый. И он огромный. Метра четыре в длину, не меньше. Его, кажется, использовали для разведения магических пираний, пока они не съели друг друга».

Аквариум отмыли, зачаровали (стекло укрепили рунами, чтобы выдержало вес змея), наполнили водой из подземного озера (для аутентичности), украсили водорослями (Кира сплела их из своих ниток — получилось очень красиво, хотя и не совсем натурально) и установили в аудитории номер пятнадцать — самой большой в южном крыле.

Аудитория номер пятнадцать обычно использовалась для массовых лекций и вмещала до двухсот человек. Это было просторное помещение с высокими потолками и огромными окнами, выходящими во внутренний двор. Сегодня окна были задёрнуты плотными шторами — водный змей не любил яркий свет, — а парты расставлены полукругом вокруг центра, где возвышался аквариум. Вокруг аквариума были расставлены вёдра и швабры — на всякий случай. А на стенах висели плакаты, написанные от руки заботливыми студентами: «Не дразнить змея», «Не пытаться погладить», «Не предлагать договоры», «Помните: вежливость — залог сухости».

Особый плакат, нарисованный Зоряной Искровой с большим старанием, гласил: «ОБРАЩАТЬСЯ ТОЛЬКО "ВАШЕ ДЛИННОМЕРИЕ". НЕ "ДЕДУШКА", НЕ "ДЯДЕНЬКА", НЕ "ЭЙ, ЗМЕЙ!". ТОЛЬКО "ВАШЕ ДЛИННОМЕРИЕ"».

Так, шаг за шагом, преодолевая препятствия, семинар был подготовлен. И вот, в пятницу утром, аудитория номер пятнадцать была полна.

---

Студенты первого и третьего курсов, участвующие в семинаре, занимали места. Первый курс нервничал ощутимо — в воздухе пахло не только водой и водорослями, но и страхом. Для многих это была первая встреча с настоящим водным духом такого масштаба. До этого они видели только русалок (на лекциях) и водяного (в пруду за восточным крылом). Водный змей — это было нечто совершенно иного уровня. Это был не просто дух. Это был Хранитель. Существо, которое помнило времена, когда Академии ещё не существовало.

Третий курс держался увереннее — они уже видели и маковый апокалипсис, и блэкаут, и соляной потоп. Водный змей после всего этого казался почти рутинным явлением. «Подумаешь, змей, — говорила Велислава Огнева, поправляя огненные пряди. — Мы пережили маковый резонанс, который усыпил целый факультет. Что нам какой-то змей?»

— Это не «какой-то змей», — возражал Ведамир Рудов, который, разумеется, сидел на первом ряду с блокнотом, запасным пером и толстым справочником «Водные духи: полный реестр». — Согласно справочнику, Илья Муромец является старейшим водным змеем на территории центральной России. Его возраст оценивается в четыреста-пятьсот лет. Он пережил три войны, два наводнения и одну попытку осушения озера. К нему нужно относиться с максимальным уважением.

— Я и отношусь, — фыркнула Велислава. — Я даже накрасилась. Для змея. Чтобы выглядеть достойно.

Яромила Дубравная, сидевшая рядом с Велиславой, тихо заметила, что краситься для змея — это, возможно, перебор, но промолчала, когда Велислава бросила на неё испепеляющий взгляд.

Радим Громов сидел на заднем ряду — подальше от воды, поближе к выходу. После истории с блэкаутом и авокадо он стал заметно осторожнее и теперь всегда выбирал места, с которых можно было быстро эвакуироваться в случае чего. Перед ним лежал раскрытый блокнот, в который он что-то быстро записывал. Его сестра Радислава сидела рядом, заглядывая в его записи через плечо.

— Что ты пишешь? — шёпотом спросила она.

— Готовлю вопросы, — ответил Радим. — Умные вопросы. Чтобы змей увидел, что я не просто «блатной студент», а серьёзный исследователь. Я хочу спросить его о правовых аспектах взаимодействия водных духов с береговыми территориями. Это важно.

— Радим, — вздохнула Радислава, — он съел договор нашего отца. Ты уверен, что вопросы о правовых аспектах — это хорошая идея?

— Я сформулирую иначе, — ответил Радим. — Без слова «договор». Например: «Каковы ваши предпочтения в области устных соглашений?» Это нейтрально.

Зоряна Искрова сидела чуть поодаль, на безопасном расстоянии от аквариума. Как маг Огня, она испытывала естественную настороженность по отношению к воде, и сегодня эта настороженность усилилась. Её огненные хвосты, обычно уложенные в весёлые косички, были туго заплетены и убраны под мантию — на случай, если змей решит плеснуть водой. Рядом с ней стояло ведро — на всякий случай. И зонтик. И полотенце.

Мира Ветрова, напротив, сидела в первом ряду, поближе к аквариуму. После приключения в лесу с лешим она перестала бояться магических существ и теперь воспринимала их с исследовательским интересом. Перед ней лежал блокнот, в который она записывала всё, что говорилось на семинаре, — она решила, что это пригодится для будущей курсовой работы по взаимодействию технологий и магии. «Если я смогу понять, как магия водного змея влияет на электромагнитные поля, — объясняла она всем желающим, — я смогу создать прибор, который предсказывает поведение водных духов. Это сэкономит кучу времени».

Ведамир Рудов, услышав это, заметил, что водные духи непредсказуемы по определению и что никакой прибор не сможет их предсказать. Мира ответила, что именно это и интересно — найти закономерности в хаосе. Они заспорили, и спор грозил затянуться до начала семинара, но тут в аудиторию вошёл Глеб, и все замолчали.

Аглая Ручьёва, русалка-полукровка, сидела ближе всех к аквариуму — она должна была участвовать в демонстрации. Её серебристый хвост, сегодня особенно яркий, свисал в воду, и она лениво шевелила плавником, создавая лёгкую рябь. Несмотря на внешнее спокойствие, Аглая нервничала. Она помнила случай с магическим туманом — тот самый, на первой лекции, когда её магия вышла из-под контроля и устроила в аудитории аквапарк. Она помнила, как икала и пускала пузыри, помнила, как профессор Златогрив утешал её и говорил, что всё будет хорошо. И теперь, перед лицом самого водного змея, она боялась, что это повторится.

— Всё будет хорошо, — сказал ей Глеб, проходя мимо аквариума. Он заметил её состояние — бледную кожу, подрагивающие жабры, нервное шевеление хвоста. — Просто подплывёшь, поздороваешься, получишь ответное приветствие. Как мы репетировали.

— А если он чихнёт? — тихо спросила Аглая. — Как тот студент, который покрылся чешуёй?

— Если он чихнёт — ты русалка. У тебя иммунитет к змеиному чиханию. Водные сущности не реагируют друг на друга так, как люди. Тебе ничего не грозит. Разве что... — он задумался.

— Что? — напряглась Аглая.

— Ну, если он чихнёт очень сильно, может подняться волна. Но тогда мы все просто промокнем. Это не страшно. Конспекты высохнут.

Аглая слабо улыбнулась — но всё ещё нервничала.

Глеб отошёл к импровизированной кафедре, установленной на безопасном расстоянии от аквариума, и оглядел аудиторию. Ректор Вениамин Мокрец стоял рядом, готовый в любой момент вмешаться, если змею вздумается расшалиться. Сам ректор, как маг Воды, должен был контролировать ситуацию — он мог в случае необходимости создать водяной щит, который защитил бы студентов. По крайней мере, теоретически.

— Итак, — начал Глеб, и его голос, усиленный магией Воздуха, разнёсся по аудитории мягко, но отчётливо, — сегодня у нас особенный семинар. Мы будем практиковаться во взаимодействии с водными сущностями. В аквариуме перед вами находится наша студентка Аглая Ручьёва. Аглая, помаши рукой.

Аглая подняла руку и помахала. Её хвост — длинный, серебристый, с переливающейся чешуёй, которая сегодня была особенно яркой из-за близости к родной стихии, — лениво шевельнулся в воде, создав небольшую волну, которая мягко плеснула о стекло аквариума.

Студенты зааплодировали. Кто-то с заднего ряда крикнул: «Аглая, ты лучшая!» Аглая покраснела — насколько вообще может покраснеть русалка: её бледная кожа приобрела лёгкий розоватый оттенок, а жабры на шее затрепетали чаще.

— Аглая сегодня поможет нам понять, как взаимодействовать с водными сущностями, — продолжал Глеб. — Она — русалка-полукровка, её магия связана с Водой, и она может показать вам, как водные духи общаются друг с другом. Но главным гостем сегодня будет... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — ...водный змей Илья Муромец из подземного озера Академии.

По аудитории пробежал возбуждённый гул. Первокурсники зашептались, третьекурсники выпрямились на стульях. Даже Ведамир Рудов оторвался от блокнота и уставился на Глеба с горящими глазами.

— Илья Муромец — старейший водный дух на территории Академии, — продолжал Глеб. — Он живёт в подземном озере уже несколько веков. Он видел, как строилась Академия. Он помнит Световида. Он знает такие тайны, которые не записаны ни в одном учебнике. И он согласился присутствовать на нашем семинаре при одном условии.

— При каком? — спросил кто-то.

— При том, что вы будете обращаться к нему исключительно «Ваше Длинномерие», — ответил Глеб. — Это его официальный титул. Он очень гордится своей длиной. И я советую вам не шутить на эту тему. Он обидчивый. А обиженный водный змей — это очень мокро.

По аудитории пробежал смешок — но быстро стих, потому что Глеб не улыбался.

— И ещё, — добавил он, — никаких попыток заключить договор. Никаких квитанций. Никаких вопросов о правовых аспектах. — Он выразительно посмотрел на Радима Громова. Радим покраснел и уткнулся в блокнот. — Змей не любит бюрократию. Он предпочитает устные соглашения. И рыбу. Особенно карпов.

— А теперь, — сказал Глеб, — приготовьтесь. Ректор Вениамин Елисеевич Мокрец призовёт водного змея. Прошу всех соблюдать тишину и уважение.

Ректор вышел вперёд. Он встал перед аквариумом, выпрямился во весь рост (не такой уж и высокий, но сейчас он казался величественным), поднял руки и закрыл глаза. Наступила тишина — такая глубокая, что было слышно, как плещется вода в аквариуме, как дышит Аглая, как скрипит перо Ведамира Рудова, который поспешно записывал происходящее.

А потом ректор заговорил.

Это не было заклинание в обычном смысле — ни латыни, ни древнемагических формул. Это был зов. Глубинный, идущий из самого сердца, зов мага Воды к духу Воды. Голос ректора звучал низко, почти на грани слышимости, но каждое слово отдавалось вибрацией в стенах аудитории, в воде аквариума, в костях студентов.

— Илья Муромец, Хранитель Подземных Вод, Страж Глубин, Владыка Озера... приди. Мы ждём тебя. С уважением. С почтением. С карпом.

Последнее слово ректор добавил почти шёпотом, но эхо разнесло его по аудитории. И вода в аквариуме начала меняться.

Сначала она пошла рябью — мелкой, частой, словно по поверхности пробежал невидимый ветер. Потом рябь превратилась в круги — концентрические, расходящиеся от центра. Потом в центре аквариума образовалась воронка — небольшая, но стремительно растущая, закручивающая воду в тугую спираль. Из воронки поднялся столб воды — прозрачный, переливающийся, — и из него, словно из портала, стал появляться змей.

Сначала показалась голова — крупная, покрытая чешуёй, с большими жёлтыми глазами, которые медленно обвели аудиторию. Потом — шея, длинная, гибкая, с полупрозрачным гребнем вдоль хребта. Потом — тело, уходящее в глубину аквариума и, казалось, не имеющее конца. Змей действительно был огромен — не меньше трёх метров в длину, как и обещал ректор, — и каждый сантиметр его тела был покрыт чешуёй, которая переливалась в свете магических светильников всеми оттенками серебра, стали и тёмной воды.

Когда змей полностью появился в аквариуме (вода, к счастью, не выплеснулась — руны на стекле сработали как надо), он выпрямился во весь рост, возвышаясь над аудиторией, и заговорил. Его голос был низким, рокочущим, с лёгким шипением — словно далёкий гром смешивался с шумом прибоя. Каждое слово отдавалось вибрацией в стенах аудитории.

— Приветствую, — произнёс он. — Я — Илья Муромец, Хранитель Подземных Вод, Страж Глубин и Хозяин Озера. Впрочем, вы можете обращаться ко мне «Ваше Длинномерие». Так проще, и мне приятно.

Он обвёл аудиторию взглядом — медленно, величественно, словно оценивая каждого студента по отдельности. Его жёлтые глаза задержались на Ведамире Рудове (одобрительный кивок), на Зоряне Искровой (лёгкое фырканье — «огонь, ну-ну»), на Радиме Громове (долгий, изучающий взгляд, от которого Радим поёжился), на Аглае Ручьёвой (потеплевший взгляд — «своя, водная») и, наконец, на Глебе.

— Златогрив, — прогрохотал змей. — Давненько ты ко мне не заглядывал. Всё студентов учишь? А обо мне, старом, забыл.

— Не забыл, — ответил Глеб, слегка поклонившись. — Просто дел много. Студенты, сами понимаете. То маки взрывают, то блэкаут устраивают, то кафедру прячут.

— Знаю, слышал, — змей фыркнул, и из его ноздрей вырвались две струйки воды. — У меня везде глаза. И уши. Даже в подземном озере. Там, кстати, сквозняки. Передай ректору, что я всё ещё жду, когда починят вентиляцию.

— Передам, — пообещал Глеб.

— Вот и славно, — змей повернулся к аудитории. — А теперь — кто хочет задать мне вопрос? Только, чур, не глупый. Глупых вопросов я наелся за триста лет. В буквальном смысле — однажды съел свиток с вопросами, которые мне принесли студенты. Бумага была невкусная. Чернила горчили. С тех пор я предпочитаю устные вопросы.

В аудитории повисла тишина. Студенты переглядывались. Никто не решался заговорить первым. Змей был... внушительным. И его предупреждение о съеденных свитках явно произвело впечатление.

И тут встал Ведамир Рудов — как всегда, первый. Его рука взметнулась вверх, и он, не дожидаясь разрешения, начал говорить:

— Ваше Длинномерие, разрешите задать вопрос. Я изучил литературу о водных змеях и обнаружил, что в разных источниках указывается разная оптимальная температура воды для вашего вида. Одни источники говорят о четырёх градусах, другие — о девяти. Какова истинная температура, комфортная для вас?

Змей посмотрел на Ведамира долгим, изучающим взглядом. Потом его жёлтые глаза, казалось, потеплели.

— Хороший вопрос, — прогрохотал он. — Умный. Сразу видно — подготовился. Не то что некоторые, которые приходят и спрашивают: «А правда ли, что вы можете проглотить лодку?» Да, могу. Но не хочу. Лодки невкусные. Итак, о температуре. Оптимальная — семь градусов по Цельсию. Зимой и летом. Я не люблю тепло — от тепла у меня чешуя тускнеет. А тусклая чешуя — это неуважение к себе и к своему роду. Запомни это, студент.

— Запомню, — пообещал Ведамир и быстро записал ответ в блокнот. — Спасибо, Ваше Длинномерие.

Он сел. Змей одобрительно кивнул.

— Кто ещё? — спросил он.

Встала Зоряна Искрова. Её огненные хвосты, убранные под мантию, нервно дёрнулись.

— Ваше Длинномерие, — сказала она, и её голос прозвучал громче, чем она хотела, — я маг Огня. И я хотела спросить: как вы относитесь к нашей стихии? Ну, к Огню. Мы... антагонисты? Или можем сосуществовать?

Змей посмотрел на неё — долго, изучающе. Его жёлтые глаза сузились.

— Огонь и Вода, — произнёс он, — антагонисты только в головах у тех, кто не умеет думать. Посмотри на профессора Златогрива. Он универсал. Он соединяет Огонь и Воду каждый день — и ничего, жив. Почему? Потому что он понимает: стихии не воюют. Воюют маги, которые не умеют их контролировать. Запомни это, огненная девочка. И не бойся воды. Вода не враг Огню. Вода — его партнёр. В правильных пропорциях.

Зоряна кивнула, её лицо озарилось улыбкой.

— Спасибо, Ваше Длинномерие. Я запомню.

И тут встал Радим Громов. По аудитории пробежал лёгкий шелест — все знали, кто такой Радим и чем обычно заканчиваются его вопросы. Глеб внутренне напрягся. Ректор, стоявший рядом, чуть сдвинулся в сторону — на случай, если придётся ставить щит.

— Ваше Длинномерие, — начал Радим, и его голос звучал на удивление уважительно, — я внимательно слушал всё, что вы говорили. О температуре. О стихиях. О свитках. И я хотел спросить...

Он сделал паузу. Глеб затаил дыхание.

— Что вы предпочитаете в качестве подношения? Ну, кроме карпов? Мой отец, советник Громов... — по аудитории пробежал нервный смешок, — ...однажды пытался заключить с вами договор. Я знаю, что вы его съели. Я не буду предлагать договор. Я просто хочу знать: что вам нравится? Чтобы в будущем, если мне понадобится с вами взаимодействовать, я пришёл с правильным подношением.

Змей долго смотрел на Радима. Его жёлтые глаза изучали студента, словно пытаясь прочитать его мысли. Потом змей фыркнул — но на этот раз не сердито, а почти... одобрительно.

— Твой отец, — прогрохотал он, — советник Громов, пытался заключить со мной договор. Очень длинный. На сорока семи страницах. С подпунктами. Я съел этот договор. Он был невкусный. Но ты, я смотрю, умнее отца. Ты спрашиваешь, а не требуешь. Это похвально.

Он задумался.

— Я люблю блестящее, — сказал он наконец. — Серебро. Золото. Драгоценные камни. Но не потому что они ценные. А потому что они красивые. Они переливаются, как моя чешуя. И ещё я люблю истории. Если кто-то приходит ко мне и рассказывает хорошую историю — я слушаю. И могу дать совет. Или чешую. Или просто хорошее настроение. Запомни это, сын советника. Подношение — это не плата. Это знак уважения. А уважение нельзя купить. Его можно только заслужить.

Радим кивнул, что-то быстро записал в блокнот (Глеб заметил, что он пишет: «Блестящее. Истории. Не плата, а уважение»), и сел. Змей проводил его взглядом и, кажется, остался доволен.

Семинар продолжался в том же духе. Студенты задавали вопросы — и умные, и не очень. Кто-то спросил, правда ли змей может предсказывать погоду. «Могу, — ответил змей. — Но не буду. Потому что погода — это капризная дама, и она не любит, когда её предсказывают». Кто-то спросил, как часто змей ест. «Когда хочу, — ответил змей. — Но карпы, которых присылает Спиридон, слишком мелкие. Я ем их как семечки. Передайте Спиридону, чтобы выращивал покрупнее». Кто-то спросил, сколько змею лет. «Много, — ответил змей. — Но я не считаю. После трёхсот лет считать становится скучно».

А потом настал черёд Аглаи.

---

Аглая Ручьёва должна была продемонстрировать, как водные сущности взаимодействуют друг с другом. Это была важная часть семинара — практическая демонстрация того, как два водных духа разного ранга общаются, соблюдая протокол. Задание было простым: подплыть к змею (он ждал в центре аквариума, возвышаясь над водой, как живая башня), поклониться (в воде это выглядело как грациозный изгиб всего тела — Аглая репетировала это движение несколько дней), сказать: «Приветствую, Ваше Длинномерие. Для меня большая честь находиться рядом с вами», — и получить ответное приветствие. Проще некуда.

Змей, казалось, был настроен благодушно. Он даже слегка приподнял голову, чтобы поприветствовать Аглаю на равных — жест, который, по словам ректора, означал большое уважение. Он знал, что Аглая — русалка-полукровка, и относился к ней как к младшей родственнице по водной стихии. Его жёлтые глаза смотрели на неё почти ласково.

Но Аглая нервничала. Очень нервничала. Её бледная кожа стала почти прозрачной, как у глубоководной рыбы. Жабры на шее — тонкие, полупрозрачные, которые появлялись у неё только в воде — трепетали, как крылья испуганной бабочки. Хвост нервно подёргивался, создавая мелкую рябь. Она помнила случай с магическим туманом на первой лекции — тот самый, когда её магия вышла из-под контроля и устроила в аудитории аквапарк. Она помнила, как икала и пускала пузыри. Помнила, как все смеялись — не зло, но всё равно. И теперь, перед лицом самого водного змея, перед тремя десятками студентов, перед профессором Златогривом и ректором, она боялась, что это повторится.

— Аглая, — негромко сказал Глеб, заметив её состояние. Он подошёл к аквариуму и заговорил тихо, так, чтобы слышала только она. — Всё хорошо. Ты справишься. Просто подплыви и поздоровайся. Как мы репетировали. Помнишь? Вдох, выдох, поклон, слова. Всё просто.

— А если он чихнёт? — прошептала Аглая. — Как тот студент? Который покрылся чешуёй?

— Если он чихнёт — ты русалка. У тебя иммунитет. Водные сущности не реагируют на змеиное чихание. Тебе ничего не грозит.

— А если я опять устрою волну? Как с туманом?

Глеб чуть улыбнулся.

— Ну, тогда мы все просто промокнем. Это не страшно. Конспекты высохнут. А ты получишь ценный опыт.

Аглая слабо улыбнулась в ответ, но всё ещё нервничала.

Она оттолкнулась от края аквариума и поплыла к змею. Её движения были грациозными, плавными — русалочья кровь давала о себе знать. Хвост изгибался волнами, руки мягко рассекали воду, волосы струились за спиной. Студенты затаили дыхание. Даже змей, казалось, замер, любуясь. Аглая действительно была красива — той особой, подводной красотой, которая свойственна только русалкам.

Она приблизилась к змею на расстояние вытянутой руки. Остановилась. Сделала глубокий вдох (насколько это возможно под водой — у русалок были жабры, но она предпочитала дышать носом). Поклонилась — изящный, грациозный изгиб, который она репетировала перед зеркалом два дня. Хвост в этот момент красиво изогнулся, создавая в воде серебристую дугу.

— Приветствую, Ваше Длинномерие, — произнесла она звонко, и её голос, усиленный водой, разнёсся по аудитории. — Для меня большая честь...

И тут змей чихнул.

Не громко — так, лёгкое фырканье, словно ему в нос попала вода. Ерунда. Мелочь. Но Аглая, которая находилась в метре от него, восприняла это как угрозу.

Её магия — сильная, необученная, русалочья — вырвалась из-под контроля.

Из аквариума поднялась волна. Огромная, в полный рост Аглаи — метра два, не меньше. Она перехлестнула через край аквариума, который был защищён рунами, но руны, как оказалось, были рассчитаны на статическое давление, а не на динамический удар. Вода — холодная, пахнущая водорослями и магией, — обрушилась на первые два ряда парт.

Студенты с визгом повскакивали с мест. Ведамир Рудов, сидевший на первом ряду, попытался спасти свой блокнот, но волна была быстрее — блокнот намок, чернила расплылись. Ведамир успел спасти только справочник «Водные духи: полный реестр», который он прижимал к груди. Зоряна Искрова, на которую попали брызги, сердито зашипела — её огненные волосы на мгновение вспыхнули, но тут же погасли. Её зонтик, раскрытый заранее, спас её от полного намокания, но не от брызг.

Мира Ветрова, сидевшая на первом ряду, была мокрой с головы до ног, но при этом улыбалась и что-то быстро записывала в мокрый блокнот — «зафиксировать показатели магического всплеска». Её исследовательский азарт пересилил дискомфорт.

Радим Громов, сидевший на заднем ряду, остался сухим — волна не докатилась до него. Но его конспекты, разложенные на парте, пострадали от брызг, которые долетели и до задних рядов.

Аглая замерла посреди аквариума. Её лицо выражало глубочайший ужас. Она снова это сделала. Снова. Опять волна. Опять мокрые студенты. Опять катастрофа. Её жабры трепетали так быстро, что казались размытыми.

— Простите! — воскликнула она, и её голос сорвался. — Я не хотела! Оно само! Я не контролировала! Я...

Змей, который всё это время наблюдал за происходящим с выражением глубокого интереса, вдруг фыркнул — но на этот раз не от чихания. Он смеялся. Его низкий, рокочущий смех разнёсся по аудитории, отражаясь от стен.

— Неплохо, — прогрохотал он, отсмеявшись. — Очень неплохо. Для молодой русалки. У тебя сильная магия, девочка. Очень сильная. Только неконтролируемая. Но это приходит с опытом. Я помню, как сам однажды устроил наводнение в подземном озере. Было весело. Правда, потом пришлось три дня откачивать воду. Но это уже детали.

Аглая смотрела на него, всё ещё дрожа.

— Вы... вы не сердитесь?

— На что? — удивился змей. — На волну? Я — водный змей. Я сам — волна. Я сам — наводнение. Ты думаешь, меня можно обидеть водой? — Он снова фыркнул, на этот раз — иронично. — Водой меня обидеть нельзя. Можно обидеть невниманием. Можно обидеть неуважением. Можно обидеть попыткой заключить договор на сорока семи страницах. Но водой? Нет. Вода — моя стихия. И твоя. Ты просто ещё не научилась ею управлять. Но научишься.

Он повернулся к аудитории.

— А вы, студенты, могли бы и получше защитить свои бумажки. В следующий раз берите водонепроницаемые блокноты. Или не сидите так близко к аквариуму. Это я вам как Хранитель Подземных Вод говорю.

Глеб, который во время волны успел прикрыться магическим щитом (и спасти свой собственный конспект, а заодно и ректора, который стоял рядом), оглядел мокрую аудиторию, мокрых студентов, мокрые парты, капли, стекающие с потолка — и вдруг рассмеялся. Негромко, но искренне.

— Что ж, — сказал он, отсмеявшись, — это был наглядный урок. Взаимодействие с водными сущностями может быть мокрым. Очень мокрым. Но, как вы видите, не смертельным. А теперь — все в столовую. Сушиться. Спиридон, я уверен, уже приготовил чай с мятой и имбирём. И, возможно, уху. Из карпа, который, — он посмотрел на змея, — кажется, ещё жив.

Змей скосил глаза на карпа, который всё это время прятался в углу аквариума за водорослями.

— Карпа я съем позже, — сказал он. — А пока — мне пора. Вода в аквариуме теплее, чем я люблю. У меня чешуя тускнеет. И сквозняки. Здесь ужасные сквозняки. Передайте ректору, что я доволен семинаром. Почти. Если не считать температуры и сквозняков. И Аглае — моё уважение. Из неё выйдет толк. Когда она научится контролировать волны.

Аглая, всё ещё красная от смущения, поклонилась — на этот раз спокойно, без волн.

— Спасибо, Ваше Длинномерие, — прошептала она. — Я буду тренироваться.

— Тренируйся, — кивнул змей. — И заходи в озеро. Там вода холоднее. И сквозняков меньше. Я дам тебе пару уроков. Бесплатно. Из уважения к твоей бабушке. Она была отличной русалкой.

Аглая изумлённо подняла голову.

— Вы знали мою бабушку?

— Знал, — ответил змей. — Она тоже однажды устроила волну. Только не в аквариуме, а в Чёрном море. И не на семинаре, а во время шторма. Спасла рыбацкую лодку. Хорошая была русалка. Сильная. Ты на неё похожа.

Он кивнул — величественно, как и подобало Хранителю Подземных Вод, — и исчез в воронке воды, которая закружилась в аквариуме и ушла обратно в подземное озеро. Водоворот был тихим, спокойным — змей уходил без спешки, с достоинством. В последний момент его хвост взметнулся над водой, сверкнул чешуёй и исчез в глубине.

Семинар был окончен.

---

Час спустя в столовой было особенно людно. И мокро. Студенты, пережившие наводнение (второе за семестр — после аквапарка на первой лекции), сидели за длинными столами, закутавшись в пледы и одеяла. Спиридон, узнав о происшествии, развил бурную деятельность: он раздобыл где-то целую гору пледов, приготовил огромный чайник чая с мятой, имбирём и капелькой бодрящей магии («От простуды и от нервов, — пояснил он, — двойное действие»), и теперь лично разливал чай по кружкам, ворча, что «студенты вечно мокрые, хоть выжимай».

— Ничего, — приговаривал он, протягивая кружку очередному продрогшему студенту, — чай с имбирём — лучшее средство. И от простуды, и от смущения. Твоя бабушка, Ульяна Светозаровна, всегда им спасалась. После каждого эксперимента.

Кира, узнав о происшествии, притащила из подвала свою портативную прялку и теперь сидела в углу столовой, создавая успокаивающий ритмичный фон. Жужжание прялки смешивалось с гулом голосов, звоном кружек и треском дров в камине, создавая уютную, почти домашнюю атмосферу.

Дед Мухомор, который редко покидал актовый зал, тоже заглянул в столовую — узнать, что за шум. Узнав о волне, он хмыкнул в свою седую бороду, сказал: «Волна? Это не волна. Вот в 1912 году была волна — когда Восставшая Нечисть пыталась затопить подвал. Вот это была волна. До потолка. А это так, всплеск. Детский плеск», — и ушёл обратно, унося с собой три булочки и пачку печенья (Спиридон сделал вид, что не заметил).

Аглая сидела в углу столовой, на диване у камина, закутавшись в самый большой плед, который только нашёлся у Спиридона. Плед был старым, вязаным, с узором из оленей, и пах лавандой. Аглая держала в руках кружку с чаем, но не пила — просто грела ладони. Её хвост, принявший человеческую форму после выхода из воды, был скрыт под длинной юбкой. Она всё ещё чувствовала себя виноватой за испорченные конспекты, за мокрых однокурсников, за волну, которая снова вышла из-под контроля. Её плечи были опущены, а глаза смотрели в одну точку.

Вокруг неё собралась группа поддержки. Зоряна Искрова сидела справа, замотав волосы полотенцем (после контакта с водой они немного дымились, но уже успокаивались). Мира Ветрова сидела слева, с блокнотом в руке — даже сейчас она что-то записывала. Рядом стояли ещё несколько студенток с первого и третьего курсов.

— Аглая, ну хватит уже, — говорила Зоряна, энергично жестикулируя. — Честное слово, это было впечатляюще! Ты создала волну в два метра высотой! Я, маг Огня, так не смогу. У меня максимум — файербол размером с арбуз. А у тебя — цунами! Это же круто!

— Я не хотела цунами, — прошептала Аглая, не поднимая глаз. — Я хотела просто поздороваться. А получилось... опять.

— Вот видишь, — улыбнулась Мира, — ты даже поздороваться можешь с размахом. Это талант. Я серьёзно.

— И змей тебя похвалил! — добавила Зоряна. — Он сказал, что у тебя сильная магия. И что ты похожа на свою бабушку. А бабушка у тебя, судя по всему, была героической русалкой — спасла рыбацкую лодку в шторм. Это же легенда! Ты — потомственная легенда!

Аглая слабо улыбнулась.

— Я не знала, что он знал мою бабушку. Она умерла, когда я была маленькой. Я почти её не помню. Только голос. И запах — морской соли и лаванды.

— Вот видишь, — тихо сказала Мира. — Теперь ты знаешь о ней чуть больше. Она была героиней. И ты будешь.

— Если не затоплю Академию раньше, — грустно пошутила Аглая.

— Не затопишь, — уверенно сказала Зоряна. — Потому что мы тебе поможем. Я, как маг Огня, могу испарять воду. Мира, как маг Воздуха, может сушить. А ты будешь создавать волны — но контролируемые. Будем тренироваться вместе.

Аглая подняла голову и посмотрела на подруг. В её глазах стояли слёзы — морская вода, солёная. Но она улыбалась.

— Спасибо, — сказала она. — Вы... вы лучшие.

— Мы знаем, — хором ответили Зоряна и Мира, и все рассмеялись.

---

Позже, когда студенты разошлись по общежитию, а в столовой остались только преподаватели и несколько духов, Глеб сидел за преподавательским столом со своей неизменной кружкой чая. Рядом с ним сидел ректор, который, несмотря на то что сам был магом Воды восьмидесятого уровня, умудрился промокнуть во время волны — он стоял слишком близко к аквариуму и не успел поставить щит. Его домашняя мантия (та самая, с вышитыми волнами и осьминогами) сейчас висела у камина и сушилась, а сам ректор сидел в запасной мантии, которую ему одолжил Спиридон (она была велика и пахла кухней).

— Ну что ж, — сказал ректор, вытирая усы салфеткой (усы тоже промокли), — семинар прошёл... продуктивно.

— Продуктивно, — согласился Глеб, отхлёбывая чай. — Студенты узнали, как общаться с водным змеем. Узнали, что он требует называть его «Ваше Длинномерие». Узнали, что он ест карпов и свитки с договорами. Узнали, что волна — это мокро. И что конспекты нужно защищать водонепроницаемыми обложками.

— И что Аглая — сильный маг, — добавил ректор. — Её потенциал огромен. Когда она научится контролировать свою магию... это будет что-то. Может, поручим ей тренировки с банником? У него там сауна, пар... он поможет ей контролировать водную магию в замкнутом пространстве. Степан Парнасович — отличный наставник. Помните, как он меня учил?

Глеб вспомнил собственный опыт общения с банником — сугроб, веник, январь — и быстро ответил:

— Не надо банника. Банник — это крайняя мера. Лучше пусть тренируется здесь. В аквариуме. Без змея. Под присмотром. Может быть, с вашей помощью — вы же маг Воды, вы можете создать для неё безопасную среду для тренировок.

— Хм, — ректор задумался. — Можно. У меня есть старый тренировочный бассейн. В подвале. Он не использовался лет двадцать, но если его почистить...

— Вот и отлично, — сказал Глеб. — Завтра же и начнём.

— Кстати, о змеях, — ректор оживился. — Илья Муромец просил передать, что он доволен семинаром. И что в следующий раз он хотел бы карпа покрупнее. Этот, говорит, был мелковат. «Как снек, — сказал он, — закуска. А я люблю полноценный обед. Чтобы с чешуёй и с костями. И чтобы плавал, а не лежал на дне как бревно».

— Передам Спиридону, — кивнул Глеб. — Может, он разведёт для змея специальных карпов. Крупных. Магических. Как источник дохода. «Карпы для Змея» — звучит как бизнес-план.

— Отличная идея! — оживился ректор, и его глаза загорелись тем самым опасным огнём, который обычно предшествовал его грандиозным, но не всегда выполнимым идеям. — «Карпы для Змея»! Или «Длинномерные Карпы»! Или «Карпы Длинномерия»! Я вижу вывеску: «Специально для водных змеев — карпы высшего качества. Одобрено Ильёй Муромцем». Можно даже сертификат получить! У меня есть знакомые в Магическом Совете...

— Вениамин Елисеевич, — перебил Глеб, — для начала давайте просто попросим Спиридона выращивать карпов покрупнее. А бизнес-план обсудим позже. Когда Аглая перестанет устраивать цунами. И когда Радим Громов перестанет предлагать духам договоры.

— Справедливо, — вздохнул ректор, и его предпринимательский пыл слегка угас. — Но вы заметили, кстати, как Радим сегодня себя вёл? Он задал уважительный вопрос. Без квитанций. Без попыток заключить сделку. Просто спросил, что змею нравится из подношений. Это прогресс.

— Заметил, — кивнул Глеб. — Он учится. Медленно, со скрипом, но учится. Может быть, к концу семестра он перестанет быть ходячей катастрофой.

— Не надейся, — хмыкнул ректор. — Он — Громов. У них в семье это наследственное. Но прогресс есть, и это хорошо.

Они помолчали. За окном столовой сгущались сумерки, и в камине уютно потрескивали дрова. Спиридон, закончив раздавать чай, сидел в своём углу и что-то вязал — кажется, новый носок. Кира, свернув прялку, ушла в подвал. Дед Мухомор давно вернулся в свой актовый зал. Филимон, неизвестно как пробравшийся в столовую, спал на лавке, свернувшись в клубок.

Глеб думал об Аглае. О том, как она испугалась — и как змей её утешил. О том, как она улыбнулась, когда узнала, что её бабушка была героиней. О том, что у каждого студента есть своя история. Свои страхи. Свои таланты. И его работа — помочь им раскрыться. Не задавить страхом. Не сломать критикой. А поддержать. Направить. Показать, что ошибки — это часть пути. И что даже из цунами можно извлечь урок.

— Знаете, Вениамин Елисеевич, — сказал он, не отрывая взгляда от огня, — я думаю, Аглая справится. Она сильная. И у неё есть поддержка — Зоряна, Мира, другие студенты. Они не дадут ей утонуть. В переносном смысле.

— В буквальном она и сама не утонет, — заметил ректор. — Она русалка.

— Я знаю. Я о другом. О том, что в Академии у неё появилась семья. Не по крови, а по духу. И это, может быть, даже важнее.

Ректор посмотрел на Глеба долгим взглядом, потом кивнул.

— Вы правы, — сказал он. — А теперь идите домой. Митрич, наверное, волнуется. И Филимон, — он кивнул на спящего кота, — хоть и делает вид, что ему всё равно, но на самом деле ждёт вас.

Глеб улыбнулся, допил чай, взял Филимона на руки (кот сонно мяукнул, но не проснулся) и направился к выходу.

Завтра будет новый день. Новые лекции. Новые вызовы.

Глава 18. Женитьба Радима (несостоявшаяся)

Если вы думаете, что Радим Громов — это просто блатной студент, который вечно попадает в неприятности из-за своей самоуверенности и нежелания слушать преподавателей, то вы отчасти правы. Но только отчасти. Потому что Радим Громов был ещё и очень амбициозным студентом. А амбиции в сочетании с недостатком осторожности, избытком самоуверенности и полным непониманием природы магических существ — это гремучая смесь. Именно эта смесь и привела к тому, что однажды утром, во вторник, за завтраком в столовой, Радим объявил своим однокурсникам о своём новом грандиозном плане.

Утро началось, как обычно. Столовая гудела голосами, Спиридон раздавал кашу и булки, пахло свежей выпечкой и бодрящим чаем. За длинным столом у окна сидела компания первокурсников, с которыми Радим обычно завтракал. Зоряна Искрова, энергично жующая булку с маслом. Аглая Ручьёва, чья бледная кожа всё ещё носила лёгкий серебристый отблеск после вчерашнего семинара с водным змеем — она до сих пор иногда вздрагивала, вспоминая ту волну. Мира Ветрова, уткнувшаяся в какой-то справочник по магической флоре. Ведамир Рудов, который, разумеется, был тут как тут, со своим неизменным блокнотом. И Радим Громов, который выглядел... слишком довольным. Так довольным он не выглядел даже после победы в конкурсе иллюзий.

— Я женюсь, — объявил он, отхлёбывая чай с таким видом, словно сообщал прогноз погоды на завтра. — Ну, то есть не прямо сейчас. Не в буквальном смысле. Но я пройду практику «Свадебный обряд» у Дворовых. И получу высший балл. Автоматом.

За столом повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как на кухне Спиридон ругает Прошку за разбитую тарелку. Зоряна Искрова поперхнулась чаем и закашлялась, прижимая салфетку ко рту. Аглая Ручьёва замерла с ложкой на полпути ко рту, и каша медленно сползла обратно в тарелку. Мира Ветрова, не поднимая головы от справочника, произнесла: «Что, прости?» — таким тоном, каким обычно говорят с людьми, у которых внезапно обнаружились признаки магического помешательства.

Ведамир Рудов, как всегда сидевший с краю, оторвался от записей и уставился на Радима поверх очков. Он снял очки, протёр их платком (всегдашний жест, означавший, что он пытается осмыслить нечто из ряда вон выходящее), снова надел и сказал:

— Ты... серьёзно? Ты хочешь пройти «Свадебный обряд»? У Дворовых?

— Абсолютно, — ответил Радим, и в его глазах зажёгся тот самый опасный огонёк, который все присутствующие уже научились распознавать. Тот самый огонёк, который предшествовал и визиту к баннику с квитанцией, и попытке усилить вай-фай огненным жезлом, и истории с авокадо на зачёте по зельям, и спрятанной кафедре в женском туалете. Огонёк, который опытные студенты называли «предвестником катастрофы».

— Практика «Свадебный обряд», — начал Радим тоном лектора, — это одна из самых сложных и престижных практик по Духоведению. Согласно учебному плану, её проходят только на пятом курсе. Но мой отец договорился с ректором, и мне разрешили попробовать. В индивидуальном порядке. Как особо одарённому студенту.

— «Особо одарённому», — повторила Зоряна, и в её голосе прозвучала ирония. — Это так теперь называется?

— Не перебивай, — отмахнулся Радим. — Свадебный обряд у Дворовых — это древняя традиция. Настоящая. Старинная. Ей не меньше тысячи лет. Если я пройду эту практику, я получу не только зачёт, но и благословение духа территории. Вы понимаете, что это значит? Благословение Дворового! Это же... это как орден! Только магический! И не какой-нибудь, а от духа, который живёт на этой земле двести лет! Мой отец сказал, что это поможет мне в будущей карьере. Возможно, даже в Магическом Совете. А может, и выше.

— А ты знаешь, что для этого нужно? — осторожно спросила Аглая, которая всё ещё помнила свой собственный опыт общения с водным змеем и то, чем это обернулось. Она до сих пор засыпала с мыслью «только бы снова не устроить цунами». — Я слышала, что Свадебный обряд у Дворовых — это сложный ритуал. Нужно прийти на территорию духа с правильным подношением. Не просто с чем-то, а с традиционным. Хлеб, соль, молоко. Или мёд. Или что-то, что дух любит. И нужно поклониться. Трижды. И прочитать специальное приветствие на древнемагическом. Если хоть что-то сделать не так, дух обидится. А обиженный Дворовой — это...

— Я знаю, знаю, — перебил Радим. — Я подготовился. У меня всё схвачено.

Он полез в свой рюкзак — дорогой, кожаный, с монограммой, — и извлёк оттуда предмет, который заставил всех присутствующих замереть. Это была банка. Не простая банка, а ярко-красная, с серебристой крышкой и кричащей надписью через весь корпус: «АДРЕНАЛИН РАШ». Ниже — более мелким шрифтом: «Энергетический напиток. Заряжает на 24 часа! Содержит кофеин, таурин, экстракт гуараны и женьшеня. Не рекомендуется лицам моложе 18 лет и беременным». И сбоку — изображение молнии, бьющей в гору, с явным намёком на то, что после употребления этого напитка вы сможете свернуть горы.

— Вот, — с гордостью сказал Радим, водружая банку на стол. — Это моё подношение. Энергетик «Адреналин Раш». Самая мощная версия. С двойной дозой кофеина.

За столом снова повисла тишина. Но теперь это была не просто тишина — это была Тишина. С большой буквы. Такая тишина, которая наступает перед бурей. Перед землетрясением. Перед магическим коллапсом.

Зоряна медленно, очень медленно отодвинула свою кружку с чаем подальше от банки, словно опасаясь, что энергетик может взорваться. Аглая тихо вздохнула и спрятала лицо в ладонях, пробормотав что-то неразборчивое — кажется, молитву Световиду о защите. Мира Ветрова наконец оторвалась от справочника, посмотрела на банку, потом на Радима, потом снова на банку и произнесла только одно слово: «Зачем?»

Ведамир Рудов снял очки. Протёр их. Надел. Снял снова. Протёр ещё раз. Надел. И сказал тем особым тоном, каким обычно говорят с людьми, стоящими на краю пропасти:

— Радим, это энергетик. Химический напиток. С кофеином. С таурином. С консервантами. С красителями. Дворовые — они же... они же духи. Природные духи. Они питаются натуральным. Молоком, хлебом, мёдом, сметаной. Их организм — если у духов можно говорить об организме — не приспособлен к переработке химических соединений. Если ты дашь Дворовому энергетик, может случиться что угодно. От несварения до магического выброса. Ты уверен, что это хорошая идея?

— Абсолютно, — ответил Радим. — Вы просто не понимаете. Вы мыслите старыми категориями. А я мыслю современно. И потом, в энергетике есть женьшень. Женьшень — это растение. Натуральное. Духи любят растения. Значит, энергетик им понравится. Логично?

— Нет, — хором ответили Зоряна, Аглая, Мира и Ведамир.

— Это вы просто закостенели в своих предрассудках, — заявил Радим, поднимаясь из-за стола. — А я — новатор. И я докажу, что с духами можно общаться на современном языке. На языке энергии. В прямом смысле.

И, сунув банку обратно в рюкзак, он направился к выходу из столовой. Его спина выражала такую уверенность, что даже портреты на стенах, казалось, проводили его взглядами, полными скепсиса.

Когда дверь за ним закрылась, Зоряна медленно произнесла:

— Нужно предупредить профессора Златогрива. Срочно.

— Я уже, — ответил Ведамир, захлопывая блокнот. — Я отправил ему записку с магическим голубем. Он прилетит через пять минут. Профессор должен успеть до того, как Радим доберётся до территории Дворового.

— Ты носишь с собой магического голубя? — удивилась Аглая, отрывая лицо от ладоней.

— На всякий случай, — ответил Ведамир. — После случая с авокадо я всегда готов. У меня в рюкзаке: голубь, запасная чернильница, три зачарованных пера, компас, указывающий на ближайшего преподавателя, и пачка сушёных трав для подношений. На случай, если Радим снова что-нибудь... придумает.

— Ты гений, — сказала Мира. — Пугающий, но гений.

— Я знаю, — скромно ответил Ведамир.

---

Пока Радим шагал через сад к территории Дворового, Глеб Златогрив сидел в своём кабинете и готовился к лекции, когда в окно постучался магический голубь — небольшой, серебристый, созданный из чистой магии Воздуха. Голубь влетел в приоткрытую форточку, сел на стол и развернулся в записку. Глеб прочитал:

Профессор, срочно! Радим Громов направляется к Дворовому Ермолаю Терентьичу для прохождения практики "Свадебный обряд". В качестве подношения он взял банку энергетика "Адреналин Раш". Я пытался его отговорить. Безуспешно. Нужна ваша помощь. — В. Рудов

Глеб закрыл глаза и медленно досчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом до тридцати. Это не помогло. Он открыл глаза, сложил записку и убрал в карман мантии.

— Энергетик, — произнёс он вслух. — «Адреналин Раш». Дворовому. Который живёт на натуральных продуктах. Который двести лет не пробовал ничего, кроме молока, хлеба и мёда. Который однажды обиделся на студента за то, что тот принёс магазинный хлеб вместо домашнего. Энергетик.

Филимон, спавший на подоконнике, приоткрыл один глаз и мяукнул. В этом «мяу» слышалось что-то вроде: «Ты удивлён? После авокадо, блэкаута и "Владимирского централа" ты всё ещё удивляешься?»

— Ты прав, — согласился Глеб. — Удивляться поздно. Нужно действовать.

Он уже собирался выходить, когда в дверь постучали — и, не дожидаясь ответа, в кабинет ворвался ректор. Вид у Вениамина Елисеевича был... встревоженный. Даже более встревоженный, чем обычно. Седые волосы стояли дыбом, глаза метались по сторонам, а в руках он сжимал какую-то бумагу.

— Златогрив! — выпалил он. — Вы знаете, что затеял Громов?!

— Уже знаю, — ответил Глеб, поднимаясь из-за стола. — Энергетик. Дворовой. Свадебный обряд.

— Откуда?! — изумился ректор. — Я только что получил докладную от Ведамира Рудова!

— Я тоже, — сказал Глеб. — У Рудова, кажется, собственная система оповещения. Очень эффективная.

— Надо остановить Громова! — ректор всплеснул руками. — Если он обидит Дворового — а он его обидит, с энергетиком-то! — это будет скандал! Международный! Вернее, межведомственный! Вернее, межвидовой! Дворовой пожалуется лешему, леший — водяному, водяной — змею, и начнётся цепная реакция! Вы представляете, что будет, если все духи Академии обидятся одновременно?!

— Представляю, — вздохнул Глеб. — Поэтому я прямо сейчас иду к Дворовому. Попробую перехватить Радима до того, как он вручит подношение.

— Я с вами! — решительно заявил ректор.

— Вениамин Елисеевич, — осторожно сказал Глеб, — в прошлый раз, когда вы пошли со мной на переговоры с духом, вы забыли надеть ботинки.

Ректор посмотрел на свои ноги. На нём были носки. Разные. Один — с осьминогом. Другой — с якорем.

— О! — сказал он. — Я искал этот носок с якорем! Третий день! А он, оказывается, на мне! Какая удача!

— Идите надевайте ботинки, — терпеливо сказал Глеб. — Я пока соберу всё необходимое.

Пока ректор бегал за ботинками, Глеб быстро продумал план действий. Ему нужно было: во-первых, перехватить Радима до того, как тот вручит энергетик (если ещё не поздно). Во-вторых, принести Дворовому правильное подношение — то, которое дух оценит. И в-третьих, провести воспитательную беседу с Радимом. Желательно — до того, как Дворовой начнёт выдёргивать шнурки.

Он открыл шкаф, где хранились «дипломатические запасы» — набор подношений для разных духов на все случаи жизни. Здесь были: пачка печенья «Юбилейное» (для деда Мухомора), баночка мёда (универсальное), бутылка козьего молока (для лешего), дубовый веник (для банника), серебряная монета (для водяного) и небольшая бутылка старой медовой настойки — бабушкин рецепт, который Глеб держал для особо сложных переговоров. Он взял настойку, мёд, хлеб (свежий, сегодняшний, от Спиридона — Глеб предусмотрительно забежал в столовую по дороге) и, подумав, добавил пачку печенья.

Потом он вспомнил ещё кое-что. Кое-что важное. Когда-то давно, ещё при его бабушке, был один случай с Дворовым. Ульяна Светозаровна тогда рассказывала, что улаживала конфликт «по старому дедовскому методу — чаркой и разговором за жизнь». Глеб тогда был маленьким и не очень понял, о чём речь, но слова запомнил. И теперь он решил, что старый дедовский метод — это именно то, что нужно.

— Я готов! — объявил ректор, появляясь на пороге. Он успел надеть ботинки (на этот раз — парные) и даже причесаться (почти). — Идёмте спасать Громова! И Дворового! И всю Академию!

— Идёмте, — кивнул Глеб. — Только, Вениамин Елисеевич, пожалуйста, давайте мне вести переговоры. А вы... стойте рядом и кивайте. Хорошо?

— Хорошо, — согласился ректор. — Я умею кивать. Я практиковался.

---

Дворовая территория, на которой предстояло проходить практику, находилась за восточным крылом Академии — там, где заканчивались ухоженные газоны, подстриженные кусты и аккуратные клумбы, и начинался старый сад. Этот сад был заложен ещё при основании Академии, и с тех пор за ним присматривал местный Дворовой — дух по имени Ермолай Терентьич.

Территория сада была особенной. Здесь росли яблони, посаженные ещё первыми студентами, — старые, корявые, но всё ещё плодоносящие. Здесь были кусты смородины и малины, за которыми Дворовой ухаживал лично. Здесь тек маленький ручей, впадающий в пруд за столовой, — водяной из пруда и Ермолай Терентьич были старыми друзьями и часто обменивались новостями. Здесь стояли старые скамейки, на которых когда-то сидели поколения магов — читали книги, обсуждали заклинания, влюблялись. Сад дышал историей, и Дворовой был его живым воплощением.

Ермолай Терентьич следил за садом уже больше двухсот лет. Он знал каждое дерево, каждый куст, каждую травинку, каждый камень, каждую трещинку в скамейках. Он помнил всех, кто когда-либо приходил в этот сад — и с добрыми намерениями, и не очень. Говорили, что он помнил ещё бабушку Глеба, Ульяну Светозаровну, и очень её уважал — за то, что она всегда приходила с правильными подношениями, всегда кланялась (трижды, как положено) и всегда разговаривала с ним как с равным.

Внешне Дворовой выглядел как невысокий, коренастый старичок с обветренным лицом и руками, похожими на корни старого дерева. Его борода напоминала пучок сухой травы, перехваченный бечёвкой, а глаза были цвета осенней листвы — жёлто-зелёные, с коричневыми прожилками. Одевался он просто: старая рубаха, подпоясанная верёвочкой, широкие штаны и неизменная шляпа из бересты, которую он носил и в зной, и в дождь. В руках он обычно держал грабли — длинные, деревянные, с железными зубьями, — которые служили ему и инструментом, и посохом, и, при необходимости, оружием.

Характер у Дворового был... сложный. Он был справедлив, но обидчив. Терпелив, но не со всеми. Ценил традиции и терпеть не мог, когда их нарушали. Особенно он не любил, когда на его территории появлялись люди, не понимающие правил. А правил было много: кланяться при входе, не мусорить, не ломать ветки, не рвать цветы без спроса, приносить правильные подношения (молоко, хлеб, мёд, иногда — настойку), разговаривать уважительно и, главное, — не пытаться его обмануть.

Радим Громов, разумеется, не знал и половины этих правил. А ту половину, которую знал, он проигнорировал.

Он явился на территорию Дворового ровно в полдень. Солнце стояло высоко, заливая сад золотистым осенним светом. Листья яблонь, тронутые первыми заморозками, переливались оттенками жёлтого, оранжевого и красного. Ручей весело журчал. Птицы пели где-то в ветвях. Идиллия.

Радим шёл по тропинке, и его ботинки (дорогие, из кожи василиска, с серебряными пряжками) хрустели по гравию. В руках он держал банку энергетика «Адреналин Раш» — уже открытую и слегка тёплую, потому что он нёс её через весь сад и немного согрел. В голове у него звучали фанфары. В душе — предвкушение триумфа. «Сейчас я покажу им всем, — думал он. — Я покажу этому Рудову, который вечно всё знает. Я покажу Зоряне, которая вечно сомневается. Я покажу профессору Златогриву, который вечно меня спасает. Я сам справлюсь. Я — новатор. Я — будущее магии».

Дворовой появился из-за старой яблони — той самой, которую, по легенде, посадил лично Световид. Он возник бесшумно, словно вырос из земли — невысокая коренастая фигура в широкополой берестяной шляпе, с граблями в руках. Его жёлто-зелёные глаза уставились на Радима с выражением, которое можно было описать как «настороженное любопытство».

— Здравствуйте, уважаемый! — бодро начал Радим, кланяясь. Правда, он поклонился только один раз, вместо положенных трёх — то ли забыл, то ли не знал, то ли посчитал, что одного раза достаточно. — Меня зовут Радим Громов! Я студент Академии, сын советника Громова! Я пришёл к вам... э-э-э... посвататься! Ну, то есть, пройти практику «Свадебный обряд»! И я принёс вам подношение! От чистого сердца! Самое лучшее! То, что вы точно оцените!

Дворовой прищурился. Его глаза — цвета осенней листвы — сузились до щёлочек. Он не торопился радоваться. За двести лет жизни он видел слишком много студентов с «самыми лучшими подношениями», чтобы верить на слово.

— Подношение, говоришь, — проскрипел он, и его голос был похож на шелест сухих листьев. — Ну-ка, покажи.

Радим с гордостью протянул банку. Дворовой взял её — осторожно, двумя пальцами, словно ядовитую змею. Поднёс к носу. Понюхал. Его лицо сморщилось, словно он вдохнул не аромат энергетика, а запах тухлых яиц. Он отдёрнул голову и закашлялся.

— Что это? — спросил он, и в его голосе уже звенели грозовые нотки. — Что это за жидкость?

— Это энергетик! — гордо ответил Радим, всё ещё не замечая, что атмосфера вокруг начинает сгущаться. — «Адреналин Раш»! Самая мощная версия! Заряжает на двадцать четыре часа! Видите — написано? «Заряжает»! В нём кофеин, таурин, экстракт гуараны и женьшеня! Женьшень — это растение, между прочим! Натуральное! Вам должно понравиться! Духи же любят растения! А здесь — целый экстракт! Концентрированный! В одной банке — сила десяти женьшеней! Или даже двадцати! Я не считал, но там написано «экстракт», а экстракт — это значит много!

Дворовой ещё раз понюхал банку — на этот раз осторожно, издалека, — и его лицо исказила гримаса отвращения.

— Отрава, — вынес он вердикт. — Химическая отрава. С красителями. С консервантами. С ароматизаторами, идентичными натуральным. Ты принёс мне — духу, который двести лет живёт на этой земле, который питается только натуральным, который пьёт воду из этого ручья, — ОТРАВУ?! Вместо молока? Вместо хлеба? Вместо мёда? Вместо normalного, человеческого, традиционного подношения?! Ты принёс мне БАНКУ ХИМИИ?!

Его голос, начавшийся с шипения, поднялся до крика, и сад отреагировал немедленно. Птицы, сидевшие на ветках, снялись и улетели прочь — целая стая, в панике. Ручей зажурчал громче, словно возмущаясь. Старые яблони тревожно зашелестели ветвями, хотя ветра не было. Даже трава под ногами Радима, казалось, пригнулась, стараясь быть пониже и незаметнее.

— Это не отрава! — попытался возразить Радим, пятясь. Его самоуверенность наконец-то начала давать трещину. — Это энергия! Чистая энергия! В современном мире все так делают! Мой отец говорит, что традиции нужно модернизировать! Что духи должны идти в ногу со временем! Я просто хотел...

— В ногу со временем?! — взревел Дворовой так, что с ближайшей яблони упало несколько яблок. — Модернизировать?! Ах ты, щенок! Да я двести лет живу на этой земле! Я видел, как твой прадед ещё пешком под стол ходил! Я помню, как твой отец, советник Громов, пытался заключить договор с водяным змеем! И ты, значит, решил продолжить семейную традицию — не уважать духов?!

— Я уважаю! — пискнул Радим. — Я просто...

— Молчать! — Дворовой топнул ногой, и земля под ним дрогнула. — Ты принёс мне отраву. ОТРАВУ! Ты нарушил правила подношения. Ты поклонился один раз вместо трёх. Ты даже не соизволил выучить моё имя-отчество! Как меня зовут?!

Радим открыл рот. Закрыл. Снова открыл. В его голове была пустота — он действительно не знал имени-отчества Дворового. В записке от отца было написано просто: «Дворовой, сад за восточным крылом».

— Я... э-э-э... дедушка? — предположил он.

— ДЕДУШКА?! — взревел Дворовой, и это было последней каплей. — Я тебе не дедушка! Я — Ермолай Терентьич! Хранитель этого сада! Страж этой земли! Дух, который помнит ещё твоего прадеда! А ты... ты...

Он поднял руку, и Радим вдруг почувствовал, что его ботинки стали... свободнее. Он опустил глаза — и увидел, что шнурки на обоих ботинках исчезли. Просто исчезли. Выдернулись. Словно их и не было. Ботинки — дорогие, из кожи василиска, с серебряными пряжками, — беспомощно раззявились и начали сползать с ног.

— Что... — начал он, но Дворовой уже не слушал. Он щёлкнул пальцами ещё раз, и шнурки выдернулись из запасных ботинок, которые лежали в рюкзаке Радима (он всегда носил с собой запасную пару — привычка, привитая отцом). Потом — из кроссовок, которые тоже были в рюкзаке (на случай, если придётся бегать). Шнурки взвились в воздух, закружились над головой Радима, словно рассерженные змеи, а потом упали к ногам Дворового и свернулись в аккуратный клубок.

— Вот так, — произнёс дух ледяным тоном, — я поступаю с теми, кто приносит мне отраву. С теми, кто не уважает традиции. С теми, кто называет меня «дедушкой». А теперь — убирайся с моей территории. Чтобы духу твоего здесь не было. По крайней мере, до тех пор, пока не научишься уважать духов. И не придёшь с ПРАВИЛЬНЫМ подношением!

Радим, хлюпая развязанными ботинками, позорно отступил — спотыкаясь, едва не падая, проклиная свою самоуверенность и бормоча извинения. Шнурки, оставшиеся у ног Дворового, он подбирать не рискнул.

---

Глеб и ректор прибыли на место через несколько минут после того, как Радим покинул территорию. Они встретили его на полпути — красного, взъерошенного, в развязанных ботинках, которые он придерживал руками, чтобы не потерять. Увидев Глеба, Радим остановился и опустил голову.

— Профессор, — прошептал он, — я... я опять...

— Знаю, — сказал Глеб. — Иди в Академию. Найди Ведамира. Скажи, что я велел тебе помочь ему с уборкой в лаборатории. Без магии. Руками. Это будет твоё первое наказание. Второе обсудим позже.

Радим кивнул и побрёл прочь, всё ещё придерживая спадающие ботинки. Его фигура, удаляющаяся по тропинке, выражала такое глубокое раскаяние, что даже ректору стало его немного жаль.

— Может, зря мы его так... — начал ректор.

— Не зря, — ответил Глеб. — Он должен понять. А теперь, Вениамин Елисеевич, стойте рядом и кивайте. Как договаривались.

Дворовой всё ещё стоял под яблоней, держа в одной руке грабли, а в другой — злополучную банку энергетика. Его лицо выражало смесь гнева, оскорблённого достоинства и лёгкого недоумения — «и вот с такими студентами я должен иметь дело?». При виде Глеба он чуть расслабился, но грабли не опустил.

— Златогрив, — произнёс он, и в его голосе всё ещё звенели отголоски недавнего гнева. — Давненько ты ко мне не заглядывал. Всё со студентами возишься. А между тем твой студент — этот, как его, Громов, — принёс мне ОТРАВУ. Вместо подношения. А потом говорил, что это «чистая энергия». И что я должен «идти в ногу со временем». Ты знаешь, что такое энергетик? Это химия. Сплошная химия. Я понюхал — у меня чуть нос не отвалился. Я не знаю, что это за дрянь, но она пахнет так, словно в ней растворили радугу. И не в хорошем смысле. Я потом три дня буду траву восстанавливать. А если эту дрянь вылить на землю — она убьёт всё живое в радиусе метра!

— Я знаю, — ответил Глеб, подходя ближе и останавливаясь на почтительном расстоянии — ровно в трёх шагах, как требовали правила. — Я пришёл извиниться за него. За Радима. За энергетик. За всё.

Он поклонился — трижды, не спеша, с достоинством, как учила бабушка. Первый поклон — в пояс. Второй поклон — ещё ниже. Третий поклон — до самой земли. Ректор за его спиной старательно кивал, как и обещал.

Дворовой смотрел на это молча. Его лицо, покрытое морщинами, оставалось суровым, но в глазах что-то дрогнуло.

— Радим не со зла, — продолжал Глеб, выпрямляясь. — Он просто... не подумал. Он хотел как лучше. Он думал, что энергетик — это современное подношение. Что раз в нём есть женьшень, а женьшень — растение, то духам понравится. Он ошибся. Грубо. Глупо. Но он не хотел вас оскорбить. Он просто... не знал.

— Не знал, — проворчал Дворовой. — Все они «не знают». А я потом расхлёбывай. И трава портится, и настроение на весь день, и птицы разлетелись — теперь не соберёшь.

— Я пришлю студентов, — пообещал Глеб. — Они всё исправят. Уберут территорию. Восстановят траву. Принесут правильные подношения. А пока...

Он достал свою корзинку — ту самую, которую собрал перед выходом. В корзинке лежали: буханка свежего хлеба (от Спиридона, сегодняшняя), баночка мёда (липового, из Ведьминого бора), пачка печенья «Юбилейное» (универсальное подношение), кусок домашнего сыра (от Киры, из козьего молока) и, наконец, бутылка старой медовой настойки — бабушкин рецепт, бережно хранимый Глебом для особых случаев.

Дворовой посмотрел на корзинку. Его ноздри раздулись, втягивая ароматы. Глаза — жёлто-зелёные, как осенняя листва, — потеплели.

— Это другое дело, — произнёс он, и его голос стал заметно мягче. — Хлеб. Мёд. Сыр. Печенье. И... — он взял бутылку настойки, поднёс к свету, понюхал пробку, — ...медовая настойка. Старый рецепт. Такую твоя бабушка делала. Ульяна Светозаровна. Помню. Она всегда приходила с правильными подношениями. И настойка у неё была отменная — такой во всей Академии никто не делал. Рецепт, говорила, фамильный, ещё от прабабки достался.

— Это он самый, — подтвердил Глеб. — Фамильный рецепт. Мне бабушка перед смертью передала. Я берегу для особых случаев.

Дворовой аккуратно откупорил бутылку, налил немного в крышечку (она служила ему чаркой), поднёс к губам. Сделал глоток. Зажмурился от удовольствия. Его лицо, только что суровое и гневное, разгладилось, морщины разошлись, и он стал похож на довольного старичка, который только что получил лучший подарок в своей жизни.

— Хороша, — выдохнул он. — Ох, хороша. Медовая. Мягкая. С травками. Сразу видно — рука мастера. Ульяна Светозаровна знала толк. И ты, Златогрив, знаешь. Садись. — Он указал на скамейку под яблоней. — Посидим. Поговорим. Как в старые времена.

Глеб сел. Ректор, помявшись, присел рядом — на самый краешек скамейки, готовый в любой момент вскочить. Дворовой налил настойки ещё — на этот раз в две маленькие глиняные чашки, которые достал откуда-то из дупла яблони.

— Давно я так не сидел, — произнёс он задумчиво, глядя на сад. — Давно ко мне никто не приходил просто так. Поговорить. Без подношений, без практик, без «Свадебных обрядов». Все чего-то хотят. Все чего-то требуют. А ты, Златогрив, пришёл с душой. Как бабушка твоя.

Глеб взял чашку, сделал глоток. Настойка действительно была хороша — мягкая, сладкая, с привкусом летних трав и мёда. Она согревала изнутри. Он вспомнил бабушку — её руки, её голос, её смех. Как она учила его варить эту настойку. «Глеб, — говорила она, — настойка — это не просто напиток. Это лекарство. От плохого настроения. От ссор. От обид. Выпьешь чарку с хорошим человеком — и все проблемы отступают. Запомни это».

— Я помню, — ответил он на невысказанный вопрос. — Бабушка говорила, что чарка и разговор за жизнь — это лучший способ уладить любой конфликт. С духами, с людьми, с кем угодно. Старый дедовский метод.

— Дедовский метод, — повторил Дворовой и вдруг рассмеялся — тихо, с хрипотцой, но искренне. — Твоя бабушка знала толк в этих методах. Помню, как она однажды пришла ко мне — вот так же, с настойкой и пирожками. Поссорилась с лешим из-за какого-то дерева. Он хотел его срубить, а она — сохранить. Крику было на весь лес. А вечером она пришла ко мне, мы выпили по чарке, поговорили. И наутро она пошла к лешему — уже с другой бутылкой. И они договорились. Дерево до сих пор стоит. Вон то, — он указал на старый дуб на границе сада и Ведьминого бора. — Ему уже триста лет. И он ещё сто простоит. Благодаря твоей бабушке.

Глеб посмотрел на дуб. Он был огромным, старым, с мощными ветвями и густой кроной. Дуб, который помнил его бабушку. Дуб, который видел, как она приходила сюда — молодая, красивая, с бутылкой настойки и улыбкой.

— Я скучаю по ней, — тихо сказал он.

— Я знаю, — ответил Дворовой. — Я тоже.

Они помолчали. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая сад в золотисто-розовые тона. Птицы, успокоившись, начали возвращаться на ветки. Ручей тихо журчал. Где-то вдалеке, в Академии, прозвенел звонок на следующую пару.

Ректор, сидевший на краешке скамейки и старавшийся быть как можно незаметнее, вдруг тихо произнёс:

— Знаете, Ермолай Терентьич, а я ведь тоже помню Ульяну Светозаровну. Она принимала у меня экзамен по Воде. Я тогда страшно волновался — молодой был, неопытный. А она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала: «Мокрец, не дрейфь. Вода тебя любит. Просто расслабься и почувствуй её». И я сдал. На «отлично». Единственный «отлично» за весь курс.

Дворовой посмотрел на ректора с интересом.

— Вот как, — сказал он. — Значит, ты тоже её помнишь. Хорошо. Значит, не только я один храню память о ней.

Он налил ректору настойки в третью чашку.

— Держи, Мокрец. Заслужил.

Ректор взял чашку, и они втроём выпили — не чокаясь, просто так, каждый за своё. За бабушку. За традиции. За дуб, который стоит триста лет.

---

На следующий день Радим Громов, наученный горьким опытом, снова явился на территорию Дворового. На этот раз он пришёл не один — его сопровождал Глеб, который решил, что присутствие преподавателя не помешает. В руках у Радима была корзинка, собранная по всем правилам: буханка свежего хлеба (от Спиридона), крынка молока (от Киры, из-под козы), баночка мёда (липового, из Ведьминого бора, купленная в лавке «У Захара») и маленький букетик осенних цветов (собранных на газоне перед Академией с разрешения Дворового).

Он шёл медленно, стараясь не споткнуться — на нём были новые ботинки, купленные вчера вечером в спешке (старые так и остались без шнурков, и Радим решил, что проще купить новые, чем пытаться вернуть шнурки у Дворового). Он был бледен, но решителен.

Дворовой ждал их на том же месте — под старой яблоней, с граблями в руках. Его лицо было суровым, но в глазах уже не было того гнева, что вчера. Скорее — ожидание. И лёгкое любопытство.

Радим остановился в трёх шагах. Глубоко вздохнул — так глубоко, что его грудная клетка раздулась, — и поклонился. Первый раз — в пояс. Второй раз — ещё ниже. Третий раз — до самой земли. Потом выпрямился и заговорил:

— Уважаемый Ермолай Терентьич, Хранитель сада, Страж этой земли. Меня зовут Радим Громов. Я — студент Академии. Вчера я пришёл к вам с неправильным подношением и вёл себя... недостойно. Я принёс вам энергетик вместо молока. Я поклонился один раз вместо трёх. Я назвал вас «дедушкой». Я прошу прощения. Искренне. И я принёс правильное подношение. Вот.

Он протянул корзинку. Дворовой взял её, посмотрел на содержимое, понюхал хлеб, попробовал мёд (на палец, по-стариковски) и кивнул.

— Вот это другое дело, — произнёс он, и его голос звучал почти тепло. — Хлеб свежий. Молоко настоящее, козье — я чую. Мёд липовый. Цветы. Ты учишься, Громов. Медленно, но учишься.

Он помолчал и добавил:

— Практику «Свадебный обряд» я тебе пока не зачту. Для этого нужно не только подношение, но и понимание. Понимание того, что духи — не просто «источники энергии». Мы — живые. Мы — старые. Мы — часть этой земли. Придёшь через месяц. С новым подношением. И с новым пониманием. Тогда поговорим.

Радим выдохнул с облегчением. Месяц — это было не «нет». Месяц — это был шанс.

— Спасибо, — сказал он. — Я приду. И я подготовлюсь. По-настоящему. Со всеми правилами.

— Посмотрим, — ответил Дворовой. — А теперь иди. У меня обход через полчаса. Нужно проверить, не пострадала ли трава от твоего вчерашнего энергетика.

Радим поклонился ещё раз и ушёл — на этот раз спокойно, с высоко поднятой головой.

---

Вечером, когда закат окрасил небо над Академией в оттенки оранжевого, розового и фиолетового, а в камине кабинета Глеба потрескивали дрова, Радим снова сидел на стуле для посетителей. Напротив него, в своём любимом кресле, сидел Глеб и пил чай с мятой. Филимон, как обычно, спал на подоконнике, свернувшись в клубок. Из кухни доносилось ворчание Митрича — дворовой что-то готовил на завтра.

— Профессор, — тихо сказал Радим, глядя на свои новые ботинки (уже со шнурками), — спасибо. За то, что вытащили меня. Снова.

— Не за что, — ответил Глеб. — Но, Радим, ты должен понять одну очень важную вещь. Ты уже не первый раз попадаешь в неприятности из-за того, что пытаешься применить к духам... человеческие мерки. С банником — ты пытался заключить договор. С водным змеем — спрашивал о правовых аспектах. С Дворовым — принёс энергетик, думая, что это «современно». Понимаешь, что объединяет все эти ошибки?

Радим задумался. Он действительно пытался понять — Глеб видел это по его лицу.

— Я... не уважал их? — предположил он. — Я думал о них как о... как о функциях. Банник — парит. Змей — охраняет озеро. Дворовой — следит за садом. А они не функции. Они... личности.

— Именно, — кивнул Глеб, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Духи — не функции. Не «источники энергии». Не «контрагенты», как говорит твой отец. Они — личности. Древние, мудрые, со своими привычками, вкусами, обидами и радостями. И относиться к ним нужно так же, как к людям. Даже лучше. С уважением. С пониманием. С желанием узнать их, а не использовать.

Радим кивнул.

— Я начинаю понимать. Медленно, но начинаю. Энергетик — это было глупо. Очень глупо. Я просто хотел как лучше. Хотел показать, что я современный. А получилось... как всегда.

— Ты не безнадёжен, — сказал Глеб. — Ты учишься. Медленно, со скрипом, с выдернутыми шнурками, но учишься. И это главное.

Радим слабо улыбнулся.

— Я запомню, — пообещал он. — Молоко, хлеб, мёд. И никаких энергетиков. Никаких батареек. Никаких договоров. Просто... уважение.

— Вот именно, — кивнул Глеб. — И тогда, возможно, из тебя выйдет не только хороший маг, но и хороший человек. А теперь иди. Завтра у тебя лекция. И, кажется, тебе ещё нужно помочь Ведамиру с уборкой в лаборатории. Без магии. Руками. Помнишь?

— Помню, — вздохнул Радим, вставая. — Я всё помню.

Он вышел из кабинета, аккуратно закрыв за собой дверь. Глеб проводил его взглядом и взял кружку с чаем. Филимон на подоконнике приоткрыл один глаз и мяукнул. В этом «мяу» слышалось что-то вроде: «Может, не всё потеряно?»

— Может, и не всё, — согласился Глеб. — Посмотрим.

И, отхлебнув чаю, он вернулся к проверке эссе.

Глава 19. Артефакторика: Вечный двигатель лени

Если вы думаете, что магические артефакты создаются великими магами в высоких башнях, в окружении молний, драгоценных камней и древних манускриптов, написанных на вымерших языках, — вы глубоко заблуждаетесь. Величайшие артефакты в истории магии были созданы не из жажды могущества, не из стремления к познанию тайн мироздания и даже не из желания прославиться в веках. Они были созданы из лени. Чистой, незамутнённой, кристаллизованной, возведённой в абсолют лени.

Ибо зачем записывать лекцию самому, если можно создать самопишущее перо? Зачем стирать пыль тряпкой, если можно зачаровать метлу, которая будет делать это за тебя, да ещё и напевать при этом вальс? Зачем идти в столовую через всю Академию, если можно наколдовать доставку прямо в комнату (несмотря на строжайший запрет ректора, который до сих пор помнил инцидент 2019 года, когда доставленный обед ожил и съел сам себя)? Зачем гладить мантию, если она может гладиться сама? Зачем чистить обувь, если щётка может работать автономно? Зачем вообще что-либо делать, если магия способна делать это за тебя?

Именно так — от лени — родилось большинство бытовых артефактов, которыми маги пользовались каждый день, часто даже не задумываясь об их происхождении. И именно лень стала движущей силой того, что произошло в лаборатории артефакторики во вторник — события, которое потом назовут «Великим Лингвистическим Инцидентом», «Днём Старославянской Вязи» и «Позором Второго Курса» (последнее — неофициально, но очень широко).

Всё началось с того, что группа студентов второго курса, специализирующихся на артефакторике, получила задание от преподавателя — магистра Златомира Кузнецова. Магистр Кузнецов был легендарной фигурой в мире артефакторики. Высокий, сухощавый, с вечно взлохмаченными седыми волосами и глазами, которые смотрели куда-то вдаль, словно он постоянно видел перед собой схемы будущих изобретений. Он носил очки с толстыми линзами (которые постоянно сползали на кончик носа) и мантию, испещрённую следами от магических экспериментов — подпалинами, пятнами от зелий, прорехами от случайных взрывов. Говорили, что в его кабинете царил такой хаос, что найти там что-либо мог только он сам, и то не всегда. Говорили также, что он изобрёл больше артефактов, чем любой другой маг в истории Академии, но половина из них была запрещена Магическим Советом как «чрезмерно эффективные» или «потенциально опасные для психического здоровья».

Задание, которое он дал второму курсу, было простым — во всяком случае, так казалось на первый взгляд. «Создайте артефакт, который облегчает какую-либо бытовую задачу. Что угодно — от самоподметающей метлы до самозаваривающего чайника. Ограничений нет, кроме правил безопасности. И пожалуйста, — добавил магистр, поправляя очки и обводя студентов взглядом, полным многолетней усталости, — ничего взрывоопасного. Помните, что случилось в прошлом году с самозаваривающим чайником? Он заварил такой чай, что половина курса уснула на сутки. До сих пор не знаю, что туда попало. Кажется, кто-то добавил экстракт сон-травы вместо мяты. Или мяту вместо сон-травы. В общем, не повторяйте ошибок. И держитесь подальше от сон-травы».

Студенты, разбившись на группы по трое-четверо, приступили к работе. Идеи были самые разные. Одна группа пыталась создать самонагревающиеся носки (полезно для зимних дежурств в неотапливаемых коридорах). Другая — самозаполняющийся журнал посещаемости. Третья — автоматический определитель свежести продуктов (Спиридон, узнав об этом, очень заинтересовался). Четвёртая группа — и это была наша группа — решила пойти по пути, который казался им самым очевидным и самым безопасным.

Их было трое: Лада Светозарова — миниатюрная блондинка с вечно горящими глазами и амбициями, которые простирались далеко за пределы учебной программы, Мирон Тихов — высокий, худой, рассеянный маг Воздуха, который мог забыть, где оставил собственную мантию (и найти её через три дня в холодильнике), но помнил наизусть все схемы артефактов за последние двести лет, и Богдан Златоустов — коренастый, основательный маг Земли, потомственный артефактор в седьмом поколении, чей прапрадед когда-то создал тот самый аквариум для магических пираний, что стоял теперь в аудитории для семинаров по водным духам.

Лада была генератором идей — её мозг работал с такой скоростью, что иногда она начинала говорить раньше, чем думать. Мирон был теоретиком — он мог рассчитать любую схему, вывести любую формулу, но при этом часто забывал поесть. Богдан был практиком — его руки, привыкшие к работе с металлом, деревом и камнем, могли воплотить в жизнь любую, даже самую безумную идею. Вместе они составляли идеальную команду — по крайней мере, так им казалось.

— Самопишущее перо, — заявила Лада на первом же собрании группы, которое проходило в углу лаборатории, за столом, заваленном деталями, инструментами и пустыми кружками из-под чая. — Это гениально. Просто, элегантно, полезно и не взрывается. По крайней мере, не должно. Представьте: вы сидите на лекции, профессор что-то рассказывает, а вы просто слушаете. Перо само всё записывает. Красивым почерком. Без ошибок. С правильными переносами и знаками препинания. Вы не устаёте, не пачкаете руки чернилами, не пытаетесь расшифровать собственные каракули. Красота!

— Идея отличная, — поддержал Мирон, протирая очки (они у него вечно запотевали, потому что он дышал слишком часто). — Я уже прикинул принципиальную схему. Смотри. — Он развернул исчерченный лист пергамента, на котором красовались схемы, формулы и стрелки, понятные только ему одному. — Нужен миниатюрный накопитель для магической энергии — вот здесь. Сенсорный блок для распознавания речи — вот здесь. Преобразователь звуковых колебаний в механические движения — вот здесь. И, собственно, само перо — вот здесь. Сложного ничего нет. Все компоненты можно взять в лаборатории, у Прохора Тихоновича. Он, правда, ворчит, когда берут много, но для хорошего дела — даст.

— А зачем нам распознавание речи? — спросил Богдан, который сидел на табурете и задумчиво крутил в руках какую-то шестерёнку. — Можно сделать проще: перо запоминает текст заранее, а потом просто воспроизводит. Или повторяет движения руки владельца, когда тот пишет в воздухе. Зачем усложнять?

— Нет, — возразила Лада, энергично тряхнув головой. — Речь — это самое простое и самое удобное. Ты говоришь — перо пишет. Не нужно ничего запоминать заранее, не нужно ничего настраивать, не нужно размахивать руками. Сел, заговорил, и всё записано. Представь себе лекцию профессора Златогрива. Он рассказывает, ты слушаешь, а перо в это время аккуратно выводит каждое слово. Ты можешь задавать вопросы, можешь думать, можешь даже рисовать в блокноте — перо всё равно всё запишет. Это же мечта!

— Ладно, — согласился Богдан после недолгого раздумья. — Речь так речь. Только надо предусмотреть защиту от случайных слов. А то вдруг кто-то чихнёт во время лекции, а перо запишет «АПЧХИ» в конспект. Или кто-то кашлянет. Или профессор скажет «э-э-э», пока подбирает слово. Или кто-то с заднего ряда крикнет что-нибудь нецензурное (а такое бывает, я знаю). Представляешь, если в конспекте по Духоведению будет написано то, что крикнул Радим Громов на прошлой неделе?

— Хорошая мысль, — поддержал Мирон, делая пометку в блокноте. — Добавим фильтр. Простые междометия, кашель, чихание, вздохи, скрип стульев, хлопанье дверью — пропускаем. Только осмысленная, чёткая речь. Можно даже настроить на конкретный голос — например, на голос профессора. Тогда посторонние разговоры вообще не будут записываться.

— Отлично! — Лада хлопнула в ладоши. — Тогда за работу. У нас три дня до сдачи. Время пошло!

Они засели в лаборатории и работали почти без перерыва. Лада отвечала за дизайн и общую концепцию — она нарисовала эскиз пера (изящное, серебристое, с тонким перламутровым отливом и маленьким кристаллом-накопителем на конце), подгоняла остальных, когда те отвлекались, и следила, чтобы результат выглядел «не как магическая железка, а как произведение искусства». Мирон отвечал за теоретическую часть и магические схемы — он исчертил всю доску формулами, которые никто, кроме него, не понимал, и несколько раз переделывал сенсорный блок, добиваясь идеального распознавания речи. Богдан отвечал за физическую реализацию — его руки, привыкшие к работе с металлом и камнем, двигались с точностью, которой позавидовал бы любой ювелир. Он вытачивал детали, вплетал руны в металл, настраивал микромеханизм, который преобразовывал звуковые колебания в движение.

Перо получилось именно таким, как задумала Лада: серебристое, изящное, с тонким перламутровым отливом. В него были вплетены: руны распознавания речи (Мирон использовал древние формулы, найденные в библиотеке), миниатюрный магический накопитель размером с булавочную головку (Богдан сделал его из осколка лунного камня), микромеханизм, преобразующий звуковые колебания в движение (это была самая сложная часть), и фильтр посторонних шумов, который отсеивал всё, что не являлось осмысленной речью. Лада лично отполировала перо до блеска и добавила на него гравировку: «АвтоПисец-3000. Сделано с душой».

Первые испытания прошли на ура. Лада села за стол, положила перед собой лист пергамента, взяла перо в руки и произнесла:

— Тестирование артефакта номер один. Объект: самопишущее перо. Дата: понедельник. Время: четырнадцать часов. Цель: проверка базовой функциональности.

Перо задрожало в её руке, наклонилось к бумаге и начало выводить буквы — ровные, красивые, с изящными завитушками. Лада замолчала — перо остановилось. Она заговорила снова — перо продолжило писать. Ни одной ошибки. Ни одной помарки. Почерк — идеальный, почти каллиграфический.

— Получилось! — закричала она, вскакивая. — Ребята, получилось! Оно работает!

— Дай я попробую, — сказал Богдан. Он взял перо и произнёс: — Богдан Златоустов, маг Земли, создатель данного артефакта. Проверка записи.

Перо послушно записало его слова, ни разу не запнувшись. Мирон, не удержавшись, тоже подошёл и произнёс длинную фразу на древнемагическом — перо справилось блестяще, хотя некоторые символы были незнакомы даже ему самому.

— Мы гении, — заявила Лада, глядя на ровные строчки, выведенные пером. — Это лучший артефакт на курсе. Может, и за всю историю Академии. Представьте — больше никаких конспектов от руки. Никаких затёкших пальцев. Никаких попыток расшифровать собственный почерк после трёхчасовой лекции. Никаких клякс и помарок. Сиди, слушай — и всё записано. Идеально!

— Надо показать магистру, — сказал Мирон. — И всей группе. Пусть знают, на что мы способны.

— Да, — согласился Богдан, который обычно был самым осторожным, но сейчас тоже сиял от гордости. — Но сначала давайте проверим его в деле. По-настоящему. С большим количеством людей. С разными голосами. С шумом. Чтобы убедиться, что фильтр работает.

— Давайте устроим большую демонстрацию, — предложила Лада. — Завтра же. Пригласим весь курс. И преподавателей. И всех, кто захочет. Пусть увидят, что мы создали!

И вот тут-то и была совершена та самая роковая ошибка. Большая демонстрация. Много людей. Много магии. И никто — никто! — не подумал о том, что будет, если артефакт получит слишком много энергии.

---

На следующий день, в среду, в лаборатории артефакторики собралась толпа. Лаборатория номер три, самая большая на кафедре, была забита до отказа. Пришли не только второкурсники, но и студенты с других факультетов — слухи о «революционном самопишущем пере, которое изменит процесс обучения навсегда» разнеслись по Академии со скоростью, которой позавидовал бы даже магический голубь Ведамира Рудова.

В первых рядах сидели знакомые лица. Зоряна Искрова, чьи огненные хвосты сегодня были заплетены в сложную конструкцию, напоминающую корону, — она явно готовилась к важному событию. Аглая Ручьёва, закутанная в пушистый шарф (после истории с волной она постоянно мёрзла, даже в хорошо отапливаемых помещениях) и рассеянно теребящая край мантии. Ведамир Рудов, разумеется, с неизменным блокнотом и тремя запасными перьями — он готовился записывать всё, что увидит. Радим Громов — кстати, на этот раз он сидел тихо и ничего не предлагал, наученный горьким опытом с Дворовым. Рядом с ним сидела его сестра Радислава, строго следившая за тем, чтобы брат не вскочил и не начал задавать «гениальные вопросы». Мира Ветрова принесла с собой какой-то новый прибор для измерения магического фона — она разрабатывала его последние две недели и теперь искала повод испытать.

Кроме них, в лаборатории собрались: ещё человек десять второкурсников-артефакторов, несколько первокурсников, пришедших «посмотреть, как работают старшие», пара третьекурсников, привлечённых слухами, и даже один пятикурсник с факультета Ментальных искусств, который хотел проверить, можно ли с помощью пера записывать мысли (нельзя, но он всё равно пришёл). Итого — около тридцати человек, не считая самой группы создателей.

Лада, Мирон и Богдан стояли перед аудиторией, сияя от гордости. Лада надела свою лучшую мантию — тёмно-зелёную, с серебряным шитьём, — и собрала волосы в элегантный пучок. Мирон, в кои-то веки, причесался. Богдан надел чистую рубашку. Все трое выглядели так, словно собирались получать Нобелевскую премию по магии (если бы такая существовала).

— Итак, — начала Лада, и её голос, усиленный магией Воздуха (она позаимствовала этот приём у профессора Златогрива), разнёсся по лаборатории, — мы представляем вам революционный артефакт, который навсегда изменит ваше отношение к учёбе! Самопишущее перо «АвтоПисец-3000»!

Она театральным жестом сдёрнула шёлковый платок с небольшого постамента, на котором лежало перо. Аудитория ахнула. Перо и правда было красивым — серебристое, изящное, с перламутровым отливом, оно переливалось в свете магических светильников, словно живое. Лада взяла его и положила на чистый лист пергамента.

— Перо работает просто, — продолжала она. — Вы говорите — оно пишет. Распознаёт речь, преобразует звуковые колебания в механические движения, выводит текст на бумагу. Красивым, каллиграфическим почерком. Без ошибок. Без помарок. Без клякс. С правильными знаками препинания, переносами и даже абзацами. И — внимание — оно фильтрует посторонние шумы. Кашель, чихание, шёпот, скрип двери, шарканье ног — всё это игнорируется. Только осмысленная, чёткая речь.

По аудитории пробежал восхищённый гул. Студенты зашептались. Ведамир Рудов быстро записывал что-то в блокнот — вероятно, прикидывал, как можно использовать подобный артефакт для ускорения исследовательской работы. Радим Громов тоже записывал, но его пометки были более практического свойства: «Узнать, можно ли заказать такое перо для личного пользования. Спросить у отца».

— А теперь — демонстрация! — объявила Лада. — Кто хочет попробовать первым?

Желающих оказалось больше, чем нужно. Поднялся лес рук. Лада выбрала Ведамира Рудова — он был самым надёжным кандидатом, от него можно было ожидать чёткой, структурированной речи без неожиданностей.

Ведамир вышел вперёд, поправил очки и наклонился над столом.

— Тестирование артефакта, — произнёс он чётко и размеренно, словно диктовал протокол, — объект: самопишущее перо «АвтоПисец-3000». Дата: среда, тридцатое октября две тысячи двадцать шестого года. Время: одиннадцать часов двадцать три минуты. Место: лаборатория артефакторики номер три. Цель испытания: проверка точности распознавания речи и качества записи. Испытуемый: Ведамир Рудов, студент первого курса, факультет Воздуха.

Перо заскрипело по бумаге, выводя слова одно за другим. Студенты затаили дыхание. Когда Ведамир закончил, Лада подняла лист и показала аудитории. Текст был записан безупречно — все слова, все знаки препинания, все цифры, даже «тридцатое» было написано с правильным окончанием. Почерк — ровный, красивый, с изящными завитушками на заглавных буквах. Ни одной помарки.

По лаборатории пронёсся вздох восхищения. Кто-то зааплодировал. Кто-то присвистнул. Пятикурсник с Ментальных искусств одобрительно кивнул.

— Следующий! — объявила Лада, и к столу потянулась очередь.

Студенты подходили один за другим, произносили фразы — кто серьёзные, кто шутливые, — и перо послушно записывало каждое слово. Зоряна Искрова произнесла: «Магия — это сила, а сила — это ответственность. И ещё — это красиво, когда горит», — и перо записало это с изящным наклоном. Аглая Ручьёва тихо сказала: «Вода — моя стихия, и я научусь ею управлять. Обещаю. Без цунами», — и последние два слова перо подчеркнуло тонкой линией, словно соглашаясь.

Радим Громов, подойдя к столу, долго думал, потом произнёс: «Я, Радим Громов, сын советника Громова, торжественно обещаю больше никогда не приносить духам энергетики, не пытаться усилить вай-фай огненным жезлом и не заменять змеиную чешую авокадо на зачётах. По крайней мере, в этом семестре». Аудитория взорвалась смехом. Перо аккуратно записало всю фразу, ни разу не запнувшись.

— Видите? — ликовала Лада. — Идеально! Перо записывает всё! Оно не ошибается, не устаёт, не жалуется! Оно — идеальный студент! Давайте попробуем что-нибудь посложнее. Кто-нибудь, прочитайте стихотворение! Или отрывок из древнего трактата! Или лекцию!

Вызвалась Мира Ветрова. Она вышла вперёд с толстым томом в руках — это был «Трактат о магических полях» за авторством магистра Златоустова, изданный в 1897 году. Мира открыла книгу на случайной странице и начала читать — сложный текст с архаичными терминами, длинными предложениями и вкраплениями древнемагического. Перо справилось блестяще — ни одной ошибки, даже в древнемагических символах, которые Мирон добавил в библиотеку шрифтов.

— Теперь давайте попробуем, чтобы несколько человек говорили одновременно, — предложил кто-то из зала. — Проверим, как перо справляется с перегрузкой. Сможет ли оно выделить один голос из многих?

Вот тут и была совершена та самая роковая ошибка. Несколько человек — это одно. Но энтузиазм толпы, подогретый успехом демонстрации, было не остановить. Сначала к столу подошли двое — и перо справилось, записав оба голоса в две колонки (Мирон предусмотрел такой режим). Потом — пятеро. Перо записало и их, хотя почерк стал чуть менее разборчивым. Потом — десять. Лада уже начала нервничать, но перо всё ещё держалось.

— Может, хватит? — неуверенно предложила она. — Мы проверили, всё работает. Давайте остановимся...

— Давайте все вместе! — крикнул кто-то из задних рядов. — Проверим максимальную нагрузку! Это же научный эксперимент!

И раньше, чем Лада успела возразить, к перу потянулись все, кто был в лаборатории. Тридцать человек. Тридцать магов — пусть и студентов, пусть и неопытных, но каждый из них обладал собственной магической энергией. И каждый, произнося слова и направляя их на перо, невольно вливал в артефакт каплю своей силы.

Огонь, Вода, Воздух, Земля, ментальная энергия — все четыре стихии (и одна сверх них) смешались в одном маленьком артефакте. Накопитель, рассчитанный на энергию одного, максимум двух человек, начал переполняться. Руны, отвечающие за фильтрацию, перегрелись и начали плавиться — не физически, но магически, теряя свою структуру. Микромеханизм, отвечающий за преобразование речи в текст, начал давать сбои — он пытался записать всё, что слышал, но информации было слишком много.

А перо... перо продолжало писать. Но теперь оно писало не то, что слышало вокруг. Оно писало что-то своё.

Первой это заметила Аглая. Она стояла ближе всех к столу (её очередь подошла, но она не решалась говорить) и видела, как перо, вместо того чтобы записывать голоса, вдруг замерло на мгновение, а потом вывело на бумаге слово. Всего одно слово. Но какое.

Аглая наклонилась, прочитала — и покраснела. Густо. До корней волос. Её бледная русалочья кожа, казалось, стала пунцовой.

— Что там? — спросила Зоряна, заглядывая через её плечо. Она пробежала глазами написанное — и тоже покраснела. Потом, будучи Зоряной, не сдержалась и фыркнула.

— Что там?! — взволнованно спросил Радим, протискиваясь вперёд. Он был ниже Зоряны, поэтому ему пришлось подпрыгнуть, чтобы увидеть. Прочитал. И лицо его медленно вытянулось.

— Что?! — не выдержала Лада, выхватывая лист.

На листе, красивой старославянской вязью — той самой, которую Мирон добавил в артефакт в качестве опционального шрифта, потому что «древние тексты должны выглядеть аутентично», — было написано слово.

Всего одно слово.

Но слово это было... неожиданным.

— ЖОПА, — прочитала Лада вслух и запнулась. — ЖОПА?! Почему ЖОПА?!

Ответа не последовало. Потому что в этот момент перо, словно очнувшись от спячки, принялось писать это слово на всех доступных поверхностях. Снова и снова. С какой-то даже артистической тщательностью. Старославянской вязью. С завитушками, вензелями и декоративными элементами.

— ЖОПА! ЖОПА! ЖОПА! — выводило перо на листе пергамента, который стремительно заполнялся.

Студенты в панике повскакивали с мест. Кто-то попытался схватить перо, но оно выскользнуло из пальцев — то ли стало скользким от магии, то ли само уклонялось — и продолжило писать. Теперь — на столе, за которым сидели студенты. Буквы вырезались прямо в дереве, словно стамеской, глубоко и чётко. Потом — на стене лаборатории. Буквы появлялись, словно выжигаемые невидимым огнём, и от них шёл лёгкий дымок. Потом — на двери. На потолке. На спинках стульев. На полу.

— Остановите это! — закричала Зоряна, пытаясь стереть слово со своей мантии. Получалось плохо — буквы словно въелись в ткань, и чем сильнее она тёрла, тем ярче они становились. Казалось, они питались её магией.

— Я не могу! — в отчаянии ответила Лада, бегая вокруг стола. — Оно не слушается! Оно... оно игнорирует все команды! Я пробовала деактивацию, пробовала контрзаклинание — ничего не работает! Оно переполнено магией!

— Выдерни накопитель! — крикнул Мирон, пытаясь поймать перо, которое уворачивалось от него, как живое. — Накопитель! Маленький кристалл на конце!

— Я пытался! — ответил Богдан. — Он не вынимается! Он... он прирос! Или приплавился! Я не знаю!

А перо тем временем продолжало своё чёрное дело. Оно добралось до рюкзаков — и теперь на каждом рюкзаке красовалась надпись. До ботинок — и теперь на каждой подошве была вырезана буква. До потолка — и теперь сверху свисали каменные завитушки.

— Нужно звать профессора Златогрива! — крикнул Ведамир Рудов, сохранивший относительное спокойствие (хотя на его блокноте тоже красовалась надпись, и он старался на неё не смотреть). — Срочно! Он — универсал! Он умеет останавливать артефакты!

— Я уже! — ответила Мира Ветрова, которая, оказывается, всё это время стояла в углу и что-то делала со своим прибором. — Я отправила сигнал через магический компас! Он будет здесь через пять минут!

— Откуда у тебя магический компас?! — изумилась Зоряна, всё ещё безуспешно пытаясь оттереть мантию.

— Купила у Захара! — ответила Мира. — После случая в лесу я решила, что нужно быть готовой ко всему!

И действительно, ровно через пять минут (Мира засекала время) дверь лаборатории распахнулась, и на пороге возник Глеб Златогрив.

---

Глеб был взъерошен, в наспех накинутой поверх домашней рубашки мантии (серой, повседневной), но собран. Он получил сигнал от Миры, когда проверял эссе в своём кабинете, и прибыл так быстро, как только мог. За ним, хлопая крыльями, влетел магический голубь Ведамира — он, кажется, решил сопровождать Глеба на всякий случай.

Глеб вошёл в лабораторию и первое, что он увидел, — это слово. На стене. Старославянской вязью. С завитушками. Огромное.

Он моргнул. Медленно перевёл взгляд на дверь — там было то же самое. На потолке — то же самое. На полу, на стульях, на столах, на рюкзаках, на мантиях, на ботинках, на блокноте Ведамира Рудова, который тот всё ещё прижимал к груди, стараясь не показывать остальным.

В центре лаборатории, на столе, всё ещё бесновалось перо. Оно успело добраться до подоконника и теперь выводило буквы на стекле — с внешней стороны, чтобы прохожие тоже могли оценить. Буквы были красивыми. Очень красивыми. Ровными, с изящными росчерками, с декоративными элементами в виде листьев и цветов.

— ЖОПА, — прочитал Глеб вслух и, к собственному удивлению, не почувствовал ни гнева, ни раздражения. Только глубокую, вселенскую усталость и лёгкий, едва заметный смех, зарождающийся где-то в глубине души. — Старославянской вязью. Очень красиво, кстати. Изумительная работа. Кто делал?

— Мы-ы-ы... — хором ответили Лада, Мирон и Богдан, выходя вперёд с видом приговорённых к казни.

— Понятно, — сказал Глеб. — Самопишущее перо «АвтоПисец-3000». Я слышал о вашей разработке. Магистр Кузнецов упоминал. Говорил, что это один из самых многообещающих проектов на курсе. Похоже, он оказался прав. Слишком прав.

— Мы не хотели, — прошептала Лада. — Мы просто... демонстрировали... и все хотели попробовать... и мы не ожидали, что...

— Знаю, — перебил Глеб. — Вы не ожидали, что тридцать человек одновременно начнут подкармливать артефакт своей магией. Вы не предусмотрели защиту от перегрузки. Вы не подумали о том, что будет, если накопитель переполнится. И в результате мы имеем то, что имеем.

Он обвёл взглядом лабораторию — стены, потолок, пол, мебель.

— Это всё придётся оттирать. Или закрашивать. Или перестраивать. Я ещё не решил.

— Мы всё исправим! — пообещал Мирон. — Мы уберём! Мы оттрём! Мы закрасим! Мы...

— Тихо, — сказал Глеб. — Сначала — остановим перо. Потом — будем думать об уборке.

Он подошёл к столу, где всё ещё металось перо. Оно заметило его приближение и на мгновение замерло — словно оценивая нового противника. Глеб вытянул руку, закрыл глаза и начал плести запечатывающее заклинание.

Это была сложная магия — магия универсала высшей категории. Четыре стихии сплелись воедино, создавая вокруг пера кокон из чистой, концентрированной энергии. Огонь — чтобы смягчить и успокоить. Вода — чтобы охладить перегретые руны. Воздух — чтобы создать барьер. Земля — чтобы запечатать и удержать.

Перо почувствовало опасность. Оно задёргалось, попыталось вырваться, но кокон сжимался всё сильнее и сильнее, неумолимо, как сходящиеся стены. Перо выводило буквы прямо в воздухе — магические письмена, которые вспыхивали и гасли, — но пробить кокон не могло. Наконец, после минутной борьбы, артефакт замер. Слово на потолке (последнее, которое перо не успело дописать) застыло на букве «А» и теперь висело там, как незаконченное предложение.

В лаборатории повисла тишина. Студенты боялись дышать.

— Есть у кого-нибудь банка? — спросил Глеб, не оборачиваясь. — Стеклянная. С крышкой. Желательно — герметичная. С закручивающейся, а не защёлкивающейся. Чтобы точно не открылась.

— У меня есть! — вызвался Ведамир, роясь в рюкзаке. — Я ношу с собой банку для образцов. На всякий случай. После случая с авокадо я подумал, что банка может пригодиться.

Он извлёк из рюкзака стеклянную банку — самую обычную, с завинчивающейся металлической крышкой. На банке ещё сохранилась полустёртая этикетка: «Огурцы малосольные. ГОСТ Р 53972-2026. Изготовитель: ИП Домовой С.П.». Глеб узнал эту банку. Это была та самая, вторая, из-под ректорских огурцов — Спиридон, раздавая огурцы, использовал банки из-под своих заготовок, и одна из них попала к Ведамиру.

— Подойдёт, — сказал Глеб.

Он взял банку, аккуратно, кончиками пальцев, поместил туда перо, всё ещё закованное в магический кокон, и плотно закрутил крышку. Потом, на всякий случай, наложил на банку дополнительное запечатывающее заклинание — несколько слоёв рун Защиты и Безмолвия, — чтобы перо точно не выбралось, даже если кокон ослабнет.

— Всё, — сказал он. — Артефакт обезврежен. По крайней мере, на ближайшее время.

Лада, Мирон и Богдан смотрели на него с выражением глубокого раскаяния, смешанного с облегчением. Лада тихо всхлипнула — то ли от нервов, то ли от осознания, что катастрофа предотвращена.

— Профессор, — тихо сказала она, — мы не хотели... Мы думали, что это будет безопасно... Мы столько работали... Мы предусмотрели фильтры, защиту от шумов, два режима записи... Мы не ожидали, что столько людей...

— Знаю, — ответил Глеб. — Это и была ваша ошибка. Вы создали блестящий артефакт. Действительно блестящий. Вы предусмотрели многое. Но вы не предусмотрели человеческий фактор. А человеческий фактор — это всегда самое слабое звено. Тридцать человек, каждый из которых хочет попробовать. Тридцать магов, каждый из которых невольно вливает свою энергию в артефакт. И артефакт, переполненный магией, сходит с ума. В буквальном смысле.

— Мы добавим защиту, — пообещал Мирон, поправляя очки. — Ограничитель энергии. Предохранитель. Всё, что нужно. Мы уже придумали, как это сделать. Правда, Богдан?

— Правда, — кивнул Богдан. — Мы сделаем. Мы исправим. Завтра же.

— Исправляйте, — кивнул Глеб. — Но сначала — уберите лабораторию. Отмойте стены. Отстирайте мантии. И, пожалуйста, — он обвёл взглядом помещение, — закрасьте ЭТО. Всё. Сегодня же. До вечера. Чтобы завтра утром здесь не было ни одного слова. Поняли?

— Поняли! — хором ответили все присутствующие.

— А куда вы денете перо? — спросила Лада, глядя на банку, в которой лежал её бунтующий артефакт.

Глеб задумался. Перо лежало в банке, тихое и безобидное с виду. Никто бы не подумал, что оно способно на такие художества.

— Пока оставлю у себя, — сказал он. — В сейфе. Под замком. Пока вы не придумаете, как его безопасно разрядить. Или пока оно само не разрядится — магия накопителя не вечна, рано или поздно иссякнет. А когда придумаете — приходите. Обсудим, что с ним делать дальше.

Он взял банку и направился к выходу. У двери остановился и обернулся.

— И да, касательно вашей оценки, — добавил он. — За изобретательность — «отлично». Безоговорочно. За реализацию — «хорошо». За последствия... — он обвёл взглядом исписанные стены, — ...«удовлетворительно». С минусом. Исправите ошибки, уберёте лабораторию и добавите защиту — получите твёрдую «четвёрку». И, возможно, рекомендацию на конкурс молодых артефакторов. Успехов.

И вышел, унося банку с пером.

---

Вечером того же дня Глеб сидел в своём кабинете и смотрел на банку. Перо лежало внутри, тихое и неподвижное, закованное в магический кокон. Но Глеб знал — чувствовал, — что оно всё ещё активно. Его магия, переполнявшая накопитель, никуда не делась. Она была заперта, но не исчезла. Перо ждало. Ждало, когда банку откроют, когда кокон ослабнет, когда можно будет снова приняться за своё чёрное дело.

«ЖОПА», — было написано на этикетке, которую кто-то из студентов приклеил к банке ещё до того, как она попала к Ведамиру. Глеб усмехнулся, взял перо (не то, которое в банке, а обычное, которым он проверял эссе) и дописал ниже: «Экспериментальный артефакт "АвтоПисец-3000". Не открывать до полной разрядки. Опасно для стен, нервов и репутации Академии».

Он полюбовался на свою надпись, потом достал сейф — тот самый, старый, бабушкин, с магическим замком, — открыл дверцу и поставил банку на верхнюю полку. Там уже лежали другие странные предметы: запасные амулеты, пачка печенья «Юбилейное» (на случай переговоров с духами), бутылка медовой настойки (тоже на случай переговоров), несколько старых писем и фамильный перстень с сапфиром, который Глеб редко носил.

— Сиди тихо, — сказал он банке. — Не шали. Когда разрядишься — решим, что с тобой делать.

Перо, разумеется, не ответило. Но Глебу показалось, что сквозь стекло доносится тихое-тихое царапанье. Словно перо всё ещё пыталось писать. Словно оно выводило буквы где-то там, внутри своего кокона.

В дверь постучали — характерным, торопливым стуком. Вошёл ректор Вениамин Мокрец. Он был, как обычно, взлохмачен, в домашней мантии (той самой, с волнами и осьминогами), но в ботинках — видимо, урок с предыдущими визитами пошёл впрок.

— Златогрив, — начал он, — я слышал о происшествии в лаборатории артефакторики. Говорят, перо писало... э-э-э... нехорошие слова? И студенты до сих пор оттирают стены? И потолок? И пол?

— Было дело, — кивнул Глеб, указывая на открытый сейф. — Вот оно. В банке. Обезврежено. Временно.

Ректор подошёл, заглянул в сейф (Глеб не возражал — у ректора был свой ключ), посмотрел на банку, прочитал этикетку. Его брови поползли вверх.

— ЖОПА, — произнёс он задумчиво. — Старославянской вязью. Красиво, кстати. Изумительная каллиграфия. Очень ровные буквы. С завитушками. Это какая-то особая техника?

— Я то же самое сказал, — заметил Глеб. — Студенты постарались. Артефакт действительно высокого качества. Просто они не предусмотрели защиту от перегрузки. Тридцать человек одновременно влили в него свою магию. Ну, и результат вы видите. Или, точнее, читаете.

— Тридцать человек, — повторил ректор, качая головой. — Да уж. Прямо как в тот раз, когда мы все вместе пытались зарядить старый магический кристалл, и он вместо освещения начал показывать...

— Я помню, — перебил Глеб. — Не надо об этом.

— Ладно, не буду, — согласился ректор. — И что вы собираетесь с этим делать? — он кивнул на банку.

— Пока не знаю. Держать в сейфе, пока студенты не придумают, как безопасно разрядить накопитель. Или пока он сам не разрядится — магия не вечна. А потом... посмотрим. Может, верну студентам — с предохранителем. Может, оставлю как экспонат. Может, передам в музей артефактов. «Перо, которое познало дзен и начало писать правду».

— Правду? — ректор усмехнулся. — Вы считаете, это — правда?

— Это — то, что перо выхватило из коллективного подсознания тридцати человек, — ответил Глеб. — А что может быть правдивее коллективного подсознания?

Ректор задумался над этой фразой. Потом перевёл взгляд на банку, на полустёртую этикетку «Огурцы малосольные», на приписку Глеба.

— А банка-то, — сказал он, — та самая. Из-под моих огурцов. Вторая. Первая стоит у меня в кабинете, с облепихой. А эта — с пером. Символично.

— Я тоже об этом подумал, — кивнул Глеб. — Тогда в банке были огурцы, засоленные вами во сне. Теперь — перо, сошедшее с ума от избытка магии. В нашей с вами коллекции странных предметов пополнение.

— Надо будет завести специальный каталог, — задумчиво произнёс ректор. — «Банки Мокреца-Златогрива». Или «Странные предметы в стеклянной таре». Можно даже музей открыть. Для узкого круга.

— Давайте не будем торопиться с музеем, — предостерёг Глеб. — Давайте сначала дождёмся конца семестра. Студенты ещё могут что-нибудь... придумать.

— Вы правы, — вздохнул ректор. — Студенты — это неиссякаемый источник... э-э-э... сюрпризов. Ладно. Держите перо в сейфе. И никому не показывайте. По крайней мере, до тех пор, пока оно не разрядится. А я пойду — у меня ещё совещание с деканами. Будем обсуждать бюджет. И, возможно, стоимость ремонта лаборатории артефакторики.

Он направился к выходу, но у двери остановился.

— Златогрив, — сказал он, — а вы не думали о том, чтобы использовать это перо? Ну, когда оно разрядится. В педагогических целях. Чтобы студенты видели, что бывает, когда не продумываешь защиту?

— Думал, — ответил Глеб. — Именно поэтому я и не выбрасываю его. Пусть лежит. Как напоминание. О том, что даже самый гениальный артефакт может сойти с ума, если не предусмотреть защиту от дурака.

— От дурака, — повторил ректор. — Или от тридцати дураков одновременно.

— Или от тридцати, — согласился Глеб.

Ректор кивнул и вышел. Глеб остался в кабинете один. Он закрыл сейф, запер на ключ (ключ положил в карман мантии), сел за стол и взял кружку с остывшим чаем. Филимон на подоконнике открыл один глаз, посмотрел на хозяина, мяукнул — в этом «мяу» слышалось что-то вроде: «Ну что, ещё один день в Академии? Ещё один артефакт в банке?» — и снова заснул.

Глеб отхлебнул чаю. День подходил к концу.

Глава 20. Баня, Банник и Большая политика

К концу октября Глеб Златогрив вымотался окончательно. Не просто устал — вымотался. Так выматываются маги после сложного ритуала, так выматываются целители после многочасовой операции, так выматываются преподаватели после двух месяцев беспрерывного общения со студентами, духами, деканами и ректором. Он чувствовал эту усталость каждой клеточкой тела — мышцы ныли, как после изнурительной тренировки, голова временами пульсировала тупой, давящей болью (хоть и не так сильно, как до визита к Марфе Васильевне — её настойка всё ещё помогала), а магический резерв был на исходе, словно колодец в засушливое лето, из которого вычерпали почти всю воду.

Семестр, начавшийся с магического тумана и икающей русалки, продолжившийся маковым апокалипсисом, блэкаутом с «Машей и Медведем», соляным потопом в подвале деканата, пропавшей кафедрой, ментальным «Владимирским централом», водным змеем, энергетиком «Адреналин Раш», взбесившимся пером, пишущим нецензурные слова, и бесчисленным количеством мелких происшествий, которые не вошли в официальные отчёты, но оставили свой след в его нервной системе, — этот семестр изрядно его вымотал.

Он даже начал вести неофициальный счёт происшествиям — в маленьком блокноте, который хранил в ящике стола. На сегодняшний день там было записано: «Магический туман — 1, маковый апокалипсис — 1, блэкаут — 1, соляной потоп — 1, пропавшая кафедра — 1 (найдена в женском туалете), ментальный "Владимирский централ" — 4 (повторяющиеся случаи), водный змей и волна — 1, энергетик и Дворовой — 1, взбесившееся перо — 1, студенты, пытавшиеся соединить несоединимое — 7 (и это только те, о которых я знаю)». Итого — девятнадцать серьёзных инцидентов за два месяца. И это не считая регулярных происшествий вроде споров с духами, ночных звонков ректора и бесконечных эссе, которые нужно проверять.

И когда в пятницу вечером, впервые за долгое время, у него не оказалось ни срочных дел, ни незапланированных кризисов, ни ночных звонков от ректора, ни студентов, требующих немедленной помощи, ни духов, обиженных на недостаток внимания, — он понял: пора. Пора в баню. В настоящую, правильную, академическую баню, где можно смыть с себя не только физическую усталость, но и магическую, и душевную.

Академическая сауна, расположенная в подвале западного крыла, была местом легендарным. Её построили в XIX веке по личному распоряжению тогдашнего ректора — мага Воды по имени Велимир Струйский, который был родом из Сибири и считал, что «без бани магия не та, без пара заклинания не ложатся, а без веника мысли путаются, словно водоросли в омуте». С тех пор сауна пережила три ремонта, два пожара (ирония, которую не уставал подчёркивать банник Степан Парнасович — «в бане, где полно воды, случился пожар! Вы представляете?! Это же надо было так накосячить!»), одно наводнение (ещё большая ирония — «в бане, где полно воды, случилось наводнение из-за прорыва трубы! Воды стало слишком много! Я три дня вычерпывал!»), и обзавелась собственным банником — Степаном Парнасовичем, духом, который следил за порядком, температурой пара и тем, чтобы никто не плескал воду на камни без спросу.

Степан Парнасович был банником в пятом поколении. Он унаследовал эту должность от своего прапрадеда, который когда-то парил ещё основателей Академии. Это был невысокий, коренастый дух с бородой, заплетённой в три косы и перевязанной красными лентами, с глазами-угольками, которые светились в полумраке парилки, и с характером, который сочетал в себе вековую мудрость и невероятную обидчивость. Он любил порядок, уважение и дубовые веники. И терпеть не мог, когда кто-то нарушал его правила или, того хуже, относился к нему как к обслуживающему персоналу.

Глеб любил баню. Не просто любил — ценил. Это было одно из немногих мест в Академии, где можно было по-настоящему расслабиться, отпустить мысли, забыть о студентах и их выходках. Здесь, в царстве горячего пара и дубовых веников, не было места хаосу. Здесь царил порядок — строгий, но справедливый, установленный Степаном Парнасовичем. Здесь можно было просто сидеть на полке, вдыхать аромат распаренного дуба и трав, чувствовать, как жар проникает в каждую клеточку тела, и ни о чём не думать.

Глеб спустился в подвал западного крыла, предвкушая тихий, спокойный вечер. В одной руке он нёс дубовый веник (собственный, проверенный, связанный лично банником), в другой — чистую простыню (льняную, тоже проверенную). Настроение было почти умиротворённым. Он даже напевал что-то себе под нос — кажется, «Владимирский централ», который снова застрял в голове после последнего занятия с Доброславом Кременём (тот опять случайно транслировал песню, но на этот раз — тихо, фоном, и это было почти приятно). Мелодия была навязчивой, но сегодня она его не раздражала. Сегодня всё было хорошо.

В предбаннике, когда он уже разделся и заворачивался в простыню, его встретил знакомый запах. Этот запах невозможно было спутать ни с чем: распаренный дуб, травы (мята, зверобой, душица — банник сам собирал их в Ведьмином бору), лёгкий аромат дёгтя от мыла и что-то ещё, неуловимое, что Глеб про себя называл «запахом вековой мудрости». Здесь было тепло, уютно, и Глеб почувствовал, как напряжение начинает отпускать его — сначала плечи, потом спина, потом руки. Он сделал глубокий вдох, выдох, наслаждаясь моментом, — и толкнул дверь в парилку.

И замер на пороге.

Парилка была не пуста. На верхнем полке, скрестив ноги и блаженно жмурясь, сидел ректор Вениамин Елисеевич Мокрец. Его седые волосы, обычно торчащие в разные стороны, словно одуванчик, сейчас обвисли от влаги и прилипли ко лбу, придавая ему сходство с мокрым котёнком (очень старым и очень мудрым котёнком). Глаза были закрыты, на лице застыло выражение глубокого, почти наркотического удовольствия. В одной руке он держал веник — разумеется, дубовый, — которым лениво помахивал, создавая дополнительные волны пара. В другой — деревянную кружку с квасом, от которого исходил хлебный, чуть хмельной аромат. Он был в простыне, обёрнутой вокруг пояса, и выглядел как античный философ на пенсии — только очки забыл надеть.

На нижнем полке, вытянувшись во весь рост и сверкая лысиной, лежал замдекана факультета Огня — магистр Пламен Светозарович. Это был сухой, жилистый мужчина лет шестидесяти с небольшим, с лицом, словно вырезанным из твёрдого, хорошо просушенного дерева, и руками, которые, казалось, состояли из одних сухожилий и жил. Он был магом Огня до мозга костей — даже в бане, в царстве воды и пара, от него исходил лёгкий, сухой жар, и пар вокруг него клубился особенно густо, словно пытался держаться на почтительном расстоянии. Он лежал с закрытыми глазами и тихо постанывал от удовольствия, время от времени приговаривая: «Хорошо-то как... хорошо... благодать... чистое пламя...»

— О, — произнёс ректор, приоткрывая один глаз и замечая Глеба. — Златогрив! Какая приятная неожиданность! Проходите, проходите. Места всем хватит. Степан Парнасович сегодня в ударе — такой пар нагнал, такой пар! Густой, мягкий, душистый. Прямо как в старые добрые времена, когда я ещё студентом был и мы с друзьями ходили сюда после экзаменов!

Глеб подавил вздох разочарования. Тихий, спокойный вечер в одиночестве отменялся. Но, с другой стороны, компания ректора и Пламена Светозаровича была не худшей из возможных. По крайней мере, они не пытались соединить огненный жезл с роутером, не предлагали духам энергетики, не чертили руны на биржевых графиках и не создавали артефакты, способные писать на стенах слова, которые не предназначались для печати. С ними можно было просто поговорить. Или помолчать. Или попариться.

— Добрый вечер, — сказал он, заходя в парилку и прикрывая за собой дверь, чтобы не выпускать драгоценный пар. — Просто решил немного расслабиться после... э-э-э... насыщенного семестра.

— Насыщенного! — фыркнул Пламен Светозарович, не открывая глаз и не меняя позы. — Это вы ещё мягко выразились, коллега. Я бы сказал — безумного. Катастрофического. Апокалиптического. У меня вчера третьекурсник пытался создать огненный вихрь в аудитории. Без защиты. Без разрешения. Без мозгов, прости Световид. Еле потушили. Чуть шторы не сгорели — а они, между прочим, исторические, ещё с XIX века висят. Хорошо, что я мимо проходил. А у вас как? Я слышал, перо какое-то взбесилось и писало непотребства? И студенты до сих пор стены оттирают?

— Было дело, — вздохнул Глеб, усаживаясь на свободное место — поудобнее, чтобы и паром наслаждаться, и разговор поддерживать. — Самопишущее перо «АвтоПисец-3000». Разработка второго курса. Весьма талантливая разработка, надо признать. Но они не предусмотрели защиту от перегрузки. Тридцать человек одновременно подкормили артефакт своей магией. Перо переполнилось, сошло с ума и начало писать... э-э-э... не предназначенное для печати слово. Старославянской вязью. На всех доступных поверхностях. Включая стены, потолок, пол, мебель и мантии студентов.

— Слышал, слышал! — оживился ректор, приподнимаясь на локте и едва не расплескав квас. — Мне Спиридон рассказал. Во всех подробностях. Говорит, до сих пор студенты стены оттирают — Кира им выдала специальное моющее зелье, но оно, кажется, не очень помогает. Буквы словно въелись. И что перо вы запечатали в банку из-под моих огурцов. Ту самую, вторую. Кстати, как там мои огурцы? Не закончились ещё? А то я могу ещё партию сделать. У меня, знаете ли, открылся талант. Во сне. Жена говорит, что это единственное, что я умею готовить, но зато хорошо.

— Пока есть, — ответил Глеб. — Но к концу семестра, боюсь, придётся вас просить о новой партии. Студенты и духи распробовали. Дед Мухомор, говорят, теперь требует ректорские огурцы к чаю. По пятницам. Вместо печенья. Говорит, что «в них чувствуется душа». И байкальская вода, но это он, кажется, не знает.

— Серьёзно?! — ректор даже привстал, забыв о квасе, и кружка опасно накренилась. — Дед Мухомор требует мои огурцы?! Сам дед Мухомор?! Старейший дух Академии?! Это же... это же признание! Высшая похвала! От самого Мухомора! Вы понимаете, что это значит?! Я теперь не просто ректор — я ректор, чьи огурцы одобрены старейшиной домовых! Это надо отметить! Это надо... — он задумался, — ...надо передать ему баночку. Специально для него. С двойной порцией чеснока — он, я слышал, чеснок уважает. И с перчиком. Для остроты. И с этикеткой: «Огурцы от ректора. Одобрено дедом Мухомором».

— У него день рождения в декабре, — заметил Глеб. — Можете приурочить.

— Отличная идея! — ректор просиял. — Я так и сделаю! Подарю ему именную банку! С поклоном! Трижды! Как того требует протокол! О, это будет событие! Надо будет позвать всех домовых. И Спиридона. И Прошку. И банника, — он кивнул в сторону угла парилки, где сидел Степан Парнасович.

Из угла парилки донёсся недовольный скрип. Это банник, который до этого тихо сидел в своём углу, подбрасывая воду на камни и создавая идеальный пар, напомнил о себе. Он был не в духе — это чувствовалось по тому, как резко он швырял ковш, как густо валил пар и как громко стучали его деревянные башмаки по полу. Обычно Степан Парнасович был сама невозмутимость, но сегодня что-то явно вывело его из равновесия.

— Степан Парнасович, — обратился к нему Глеб, заметив его состояние, — что-то случилось? Вы сегодня какой-то... хмурый. Даже пар у вас какой-то... сердитый.

Банник фыркнул — так, что пар в парилке заклубился с новой силой.

— Хмурый? — проскрипел он голосом, напоминающим скрежет старой двери. — Я не хмурый. Я сердитый. Очень сердитый. Нет, не сердитый. Я в ярости. В бешенстве. В гневе. — Он с грохотом поставил ковш на полку, так что тот подпрыгнул, и скрестил руки на груди, всем своим видом выражая крайнюю степень недовольства. — Помнишь того студента, который в начале семестра пришёл ко мне с квитанцией? Как его? Громов? Радим Громов? Который хотел, чтобы я подписал договор на пользование веником? И внёс меня в какой-то реестр как «поставщика банных услуг»?

— Помню, — кивнул Глеб, и по его спине пробежал холодок — он знал, что когда банник начинает вспоминать старые обиды, жди неприятностей. — Вы дали ему шайкой по голове. Очень педагогично, кстати. Я тогда поставил ему зачёт за «практический опыт». Он, кажется, усвоил урок.

— Усвоил? — банник горько усмехнулся. — Дал, думал — усвоил. Но, видимо, мало дал! Недостаточно! Потому что он до сих пор не понял! Он до сих пор думает, что я — коммунальная услуга! Обслуживающий персонал! Что-то вроде магического водонагревателя с функцией веника!

Он начал расхаживать по парилке, и его движения были резкими, порывистыми — совсем не похожими на обычную плавную походку банника.

— Я вчера слышал, — продолжал он, — как этот Громов разговаривал со своим однокурсником в коридоре. Я как раз шёл проверять дрова для печи. И слышу его голос — такой самоуверенный, такой... громовский. Он говорит: «Банник — это, конечно, дух, но к нему нужен подход. Как к поставщику банных услуг. Если с ним правильно договориться, можно, наверное, вообще пар не оплачивать. Ну, в смысле, не носить ему молоко и веники. Зачем, если он и так обязан парить? Это же его функция. Духи должны работать, а мы должны пользоваться результатами их работы. Это эффективный менеджмент».

Банник остановился и в отчаянии всплеснул руками.

— Поставщик банных услуг! Пар не оплачивать! Эффективный менеджмент! — Он аж задохнулся от возмущения и, схватив ковш, плеснул на камни сразу полную порцию воды — и не простой, а какой-то особой, из отдельной кадки, которую Глеб раньше не замечал. Пар взвился до потолка, густой и жаркий. — Я триста лет здесь парю! Я ещё его прадеда парил, когда тот студентом был! Его прадед, между прочим, всегда приносил мне дубовый веник и кланялся трижды! А этот... этот... менеджер недоделанный! Да я ему такой менеджмент устрою!

— Я поговорю с Радимом, — пообещал Глеб. — Ещё раз. Серьёзно. С воспитательной беседой. С примерами из жизни. С демонстрацией того, что бывает с теми, кто не уважает духов. Он усвоит. Медленно, но усвоит. Он вообще в последнее время прогрессирует — после истории с Дворовым и энергетиком он стал заметно осторожнее. Даже извинился перед Ермолаем Терентьичем. С правильным подношением.

— Усвоит, — проворчал банник, но уже чуть спокойнее. — Все они «усвоят». «Извинятся». «С правильным подношением». А я пока... — он вдруг замолчал, и в его глазах-угольках зажёгся опасный огонёк — тот самый, который предвещал что-то нехорошее. — А я пока покажу этому наглецу Громову — и всем, кто думает так же, как он, — что бывает с теми, кто не уважает духов. Не лично ему — он сейчас далеко, наверное, эссе пишет. А здесь. Сейчас. Для профилактики. Чтобы вы, преподаватели, знали и передали студентам.

Он взял ковш, зачерпнул воды из той самой отдельной кадки, которую Глеб раньше не замечал, и плеснул на камни. Вода зашипела, и от камней поднялся пар — но не обычный, не тот густой, душистый пар, к которому все привыкли. Этот пар был другим — белёсым, с каким-то странным, тревожным, зеленоватым отливом. Он клубился, переливался, словно живой, и в его глубине начали появляться... фигуры. Смутные, расплывчатые, но явно человеческих очертаний.

— Степан Парнасович, — осторожно сказал Глеб, чувствуя, как внутри нарастает тревога, — что вы делаете? Что это за вода?

— Пар страха, — ответил банник с мрачным удовлетворением, скрещивая руки на груди. — Старый рецепт. Очень старый. Им ещё мой прапрадед пользовался, когда хотел проучить наглецов. Последний раз я его применял лет пятьдесят назад — когда один студент заявил, что «баня — это пережиток прошлого, и можно просто мыться заклинанием». Он потом три дня боялся собственной тени. И мылся в бане. С веником. С уважением.

— А из чего он состоит? — спросил Пламен Светозарович, приподнимаясь на локте. Несмотря на то что пар уже начал действовать, он, как маг Огня, сохранял присутствие духа.

— Вода из Чёрного Омута, — начал перечислять банник, загибая пальцы, — настоянная на корне мандрагоры. С добавлением экстракта сон-травы. И щепотка лунной пыли. И ещё кое-что, о чём я не скажу, потому что это семейный секрет. Тот, кто вдохнёт этот пар, увидит свой самый большой страх. Не просто увидит — переживёт его. Как наяву. И пусть это будет уроком для всех, кто думает, что духи — это «поставщики услуг».

— Постойте! — Глеб попытался остановить его, но было уже поздно. Пар страха заполнил парилку, проник в лёгкие всех присутствующих. Глеб почувствовал, как голова начинает кружиться, как реальность начинает расплываться, как перед глазами поплыли картины — смутные, тревожные, пугающие.

---

Первым среагировал Пламен Светозарович. Он вдруг сел на полке, выпрямился, как струна, и уставился в угол парилки широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Его лицо, обычно сухое, бесстрастное, словно вырезанное из дерева, исказила гримаса такого неподдельного ужаса, какого Глеб никогда не видел у магов Огня — а они, надо сказать, не из пугливых.

— Сырость! — закричал он, указывая дрожащим пальцем в угол, где Глеб не видел ничего, кроме обычного пара. — Везде сырость! Стены мокрые! Пол мокрый! Потолок мокрый! С меня капает! Я мокрый! Вода! Кругом вода! Я не могу! Я маг Огня! Я не переношу сырость! Я высыхаю! Точнее, намокаю! Уберите её! Уберите!!!

Он вскочил и начал метаться по парилке, пытаясь увернуться от невидимых капель, которые, как ему казалось, падали на него со всех сторон. Он прижимался к стенам (которые, по иронии, были сухими), отмахивался от невидимых брызг и бормотал: «Я же сухой, я всегда сухой, зачем мне вода, я не хочу воду, уберите воду...»

Глеб, который видел только обычный пар, понял, что морок действует на каждого по-своему — в зависимости от того, чего человек боится больше всего. Пламен Светозарович, маг Огня до мозга костей, сухой и горячий, как печка, больше всего на свете боялся сырости. И теперь его страх материализовался перед ним в виде всепроникающей, вездесущей, неизбежной сырости.

Ректор, напротив, сидел на полке с закрытыми глазами и улыбался блаженной улыбкой. Его лицо выражало не ужас, а какое-то детское, почти невинное счастье.

— Осьминоги, — прошептал он, протягивая руки к невидимым видениям. — Везде осьминоги... Какие красивые... Разноцветные... С щупальцами... И носки... Носки с осьминогами... Разные... Я их все нашёл... Целая коллекция... Вот этот, с фиолетовым осьминогом — я его три года искал! А он здесь! В бане! Сидел на полке и ждал меня!

Он блаженно засмеялся и сделал движение, словно хотел обнять невидимого осьминога. Глеб понял, что ректор, кажется, не боится ничего, кроме потери носков, — а поскольку носки сейчас были при нём (в предбаннике, в кармане мантии), морок принял форму приятного видения. Что ж, Вениамину Елисеевичу повезло. Не каждый день встречаешь свои страхи и обнаруживаешь, что они тебя не пугают, а радуют.

А Глеб...

Глеб почувствовал, как пар окутывает его сознание. В висках застучало — сначала тихо, потом всё громче и громче. Перед глазами поплыли круги — разноцветные, переливающиеся, затягивающие в воронку. Он попытался сопротивляться, поставить ментальный блок — но пар страха был силён, очень силён, и проникал сквозь любую защиту.

И он увидел аудиторию.

Огромную, бесконечную, уходящую куда-то за горизонт. Она была заполнена студентами — не двадцатью пятью, не пятьюдесятью, а сотнями, тысячами студентов. Они сидели на партах, стояли в проходах, висели на люстрах, выглядывали из-под потолка. И все они — все до единого! — одновременно пытались что-то сказать. Кто-то размахивал огненным жезлом и кричал про вай-фай. Кто-то чертил руны прямо на стенах. Кто-то протягивал ему банку энергетика и требовал «дать духам современное топливо». Кто-то держал в руках извивающееся перо, которое писало что-то прямо в воздухе. Гул стоял невообразимый, оглушительный, проникающий в самый мозг. А он, Глеб, стоял у кафедры и пытался их всех услышать, но не мог — голоса сливались в один безумный, cacophonic шум.

— Профессор! — кричала Зоряна, и её голос перекрывал остальные. — А можно соединить Огонь и Воду?! Без преобразователя?! Я тут схему нарисовала!!!

— Профессор! — вторил ей Радим, размахивая каким-то свитком. — А можно заключить договор с водным змеем?! У меня отец спрашивает!!!

— Профессор! — вторил хор голосов. — А можно накормить духов энергетиком?! А можно начертить руну Урожая на акциях нефтяной компании?! А можно спрятать кафедру в женском туалете — но на этот раз так, чтобы её вообще никто не нашёл?! А можно скормить авокадо баннику?! А можно создать артефакт, который будет писать за нас эссе?! А можно не ходить на лекции, а получать знания напрямую через ментальную связь?! А можно... А можно... А МОЖНО...

— Хватит! — закричал Глеб, но голоса не умолкали. Они становились громче, навязчивее, сливались в один бесконечный, непрекращающийся вой. Он понял, что это и есть его самый большой страх — бесконечный поток студенческих вопросов, на которые нет правильных ответов. Ситуаций, к которым нельзя подготовиться заранее. Проблем, которые невозможно решить по учебнику. Хаос, который нельзя контролировать.

И в этот момент, перекрывая гул, раздалось пение.

Стройное, многоголосое, удивительно красивое пение. Оно доносилось откуда-то снаружи — из предбанника? Из коридора? Из самих стен? Глеб не мог понять. Но пение становилось всё громче, и голоса студентов начали отступать на задний план, словно испугавшись этой музыки. Пели женские голоса — высокие, чистые, выводящие сложную, завораживающую мелодию, которая переливалась и пульсировала, как живое существо. Слов было не разобрать, но мелодия звучала так, словно пел хор... кикимор? Да, точно — хор кикимор. Глеб узнал этот тембр — низкий, горловой, с лёгкой вибрацией, который ни с чем нельзя было спутать.

Глеб встряхнул головой, пытаясь сбросить морок. Это удалось не сразу — пар страха был силён, и его щупальца всё ещё держали сознание. Но Глеб был магом-универсалом. Его ментальная защита, хоть и не самая сильная в Академии, всё же работала — результат долгих тренировок. Он сфокусировался, представил щит — не физический, а ментальный, — окружил им своё сознание, отрезая внешние воздействия. Это было трудно — пар страха сопротивлялся, — но Глеб сжал зубы и продолжил. Вдох. Выдох. Ещё вдох. Ещё выдох. Ментальный щит укрепился, стал плотнее.

И через несколько секунд видение отступило.

Он огляделся. Пламен Светозарович всё ещё метался по парилке, уворачиваясь от воображаемой сырости. Его лысина блестела от пота (или, как ему казалось, от воды). Ректор блаженно улыбался, окружённый видениями носков с осьминогами — он, кажется, дошёл до того, что начал сортировать их по цветам. А банник Степан Парнасович сидел в своём углу и выглядел... виноватым.

— Кажется, я переборщил, — пробормотал он, теребя край своей простыни. — Не рассчитал концентрацию экстракта сон-травы. Обычно пар страха действует мягче — показывает страх, но не погружает в него полностью. А тут... вон оно что. Пламен Светозарович уже третий круг по парилке бегает от сырости. Надо было меньше капель добавлять.

Пение тем временем становилось всё громче — теперь оно звучало не в голове, а наяву. Глеб подошёл к двери парилки, приоткрыл её и выглянул наружу.

В предбаннике, выстроившись в два ряда — первый ряд стоял, второй сидел на лавках, — расположились кикиморы. Их было не меньше дюжины — может, пятнадцать. Они были одеты в длинные, струящиеся одежды, напоминающие водоросли — зелёные, бурые, серебристые, переливающиеся в свете магических светильников. Их волосы были заплетены в сложные косы с вплетёнными в них травами, цветами и маленькими светящимися огоньками. Глаза горели мягким болотным светом — жёлтым, зелёным, голубоватым. Они пели — красиво, слаженно, профессионально, выводя сложную, многоголосую мелодию, которая наполняла предбанник и проникала в парилку. И дирижировала ими... Кира.

Та самая Кира, кикимора-инвентаризатор с кафедры Зельеварения, бывшая «бизнес-леди заброшенных локаций», а ныне — ответственная за порядок в лаборатории. Она стояла перед хором, спиной к парилке, и взмахивала руками, задавая ритм. В одной руке она держала дирижёрскую палочку (оказавшуюся вязальным крючком, обмотанным светящейся нитью), в другой — маленький камертон, который тихо звенел, задавая тон. На ней был её обычный наряд — что-то среднее между лабораторным халатом и сарафаном, — но сегодня он был украшен гирляндой из сушёных трав и цветов.

— Кира? — изумился Глеб, всё ещё стоя в дверях парилки и чувствуя, как прохладный воздух предбанника обдувает его разгорячённое лицо. — Что здесь происходит? Откуда здесь хор кикимор?

Кира обернулась, продолжая дирижировать одной рукой. Её лицо — бледное, с лёгким зеленоватым отливом — осветилось радостной, почти счастливой улыбкой.

— Профессор Златогрив! — воскликнула она, не сбиваясь с ритма. — Какая удача, что вы здесь! Вы не представляете, что произошло! Степан Парнасович — добрейшей души дух, я всегда это говорила — пригласил нас выступить! Сказал, что нужно создать особенную, незабываемую атмосферу! Что у вас здесь какой-то важный сеанс «пара страха» и что нужно звуковое сопровождение — что-то величественное, пугающее, но при этом красивое. А мы как раз репетировали «Кикиморский хорал номер три» для осеннего фестиваля духов! Вы помните, я говорила вам о фестивале?

— Смутно, — признался Глеб. — Кажется, вы упоминали что-то такое месяц назад.

— Ну вот! — продолжала Кира, сияя. — Фестиваль духов — это ежегодное событие, которое проходит в ноябре. Там выступают все: водяные с пузырьковыми симфониями, лешие с хором деревьев, банники с паровыми инсталляциями, домовые с кулинарными шоу. А мы, кикиморы, традиционно отвечаем за хоровое пение. Это очень престижно! В прошлом году мы заняли второе место, уступив только хору леших — но у них было преимущество, они пели в настоящем лесу, с естественной акустикой. А в этом году мы готовим новую программу! «Кикиморский хорал номер три» — это наш главный номер. Мы его репетировали три месяца! Сводили голоса, оттачивали гармонию, добавляли болотные обертоны. И когда Степан Парнасович предложил нам выступить здесь — вживую, перед публикой, пусть и небольшой, — мы не могли отказаться! Это же отличная репетиция перед фестивалем! Возможность проверить акустику в закрытом помещении!

— И как вам акустика? — машинально спросил Глеб.

— Превосходная! — ответила Кира. — Кафель даёт отличное эхо, а пар добавляет объёма звуку! Если бы ещё не крики Пламена Светозаровича, который бегает от сырости, было бы совсем идеально... Кстати, с ним всё в порядке? Он уже третий круг бежит.

— Морок, — коротко ответил Глеб. — Банник переборщил с паром страха. Мы сейчас это исправим.

— Ах, морок, — понимающе кивнула Кира. — Тогда мы, пожалуй, сделаем перерыв. А то музыка в сочетании с мороком может дать непредсказуемый эффект. В прошлый раз, когда мы пели во время тумана в лаборатории, у всех студентов начались Collective visions с танцующими грибами. Очень весёлые, но неуместные.

— Да, пожалуйста, — сказал Глеб. — Сделайте перерыв. И спасибо вам. Пение действительно красивое. Очень атмосферное.

— Спасибо! — просияла Кира. — Мы старались. И, профессор... — она понизила голос, — если у вас есть возможность, приходите на фестиваль духов. Мы выступаем семнадцатого ноября. Это будет грандиозно! Я могу провести вас по контрамарке!

— Я подумаю, — пообещал Глеб.

Кира кивнула, повернулась к хору и взмахнула рукой. Пение стихло — не резко, а постепенно, словно затихающий ветер. Кикиморы, поклонившись (очень грациозно, надо признать), собрали свои вещи и вереницей потянулись к выходу. Некоторые из них на прощание помахали Глебу руками — видимо, Кира рассказала им о профессоре, который помог ей найти работу.

Глеб вернулся в парилку. Пламен Светозарович уже не бегал — он сидел на нижней полке, тяжело дыша, и вытирал лысину краем простыни.

— Сырость прошла? — спросил он, озираясь. — Слава Световиду. Мне показалось, что я тону. Везде была вода. Даже на потолке. Даже внутри меня. Я чувствовал, как она проникает в поры. Это было ужасно.

— Вам показалось, — успокоил его Глеб. — Это был морок. Банник немного... перестарался с концентрацией.

— Перестарался, — виновато подтвердил банник. — Прошу прощения, Пламен Светозарович. Я не хотел, чтобы всё зашло так далеко. Честное слово. Просто этот Громов меня вывел из себя. Я думал о нём, когда плескал воду — и, видимо, вложил в пар слишком много... эмоций.

— Ничего, — великодушно ответил замдекана, постепенно приходя в себя. — Зато я теперь знаю, чего я боюсь. Сырости. Всепроникающей сырости. Это... поучительно.

Ректор открыл глаза и разочарованно вздохнул:

— А где осьминоги? Такие красивые были... И фиолетовый, и зелёный, и в крапинку... И носки... Я, кажется, видел тот носок, который потерял в прошлом году. С ярко-розовым осьминогом. Он был здесь, на соседней полке!

— Морок, — повторил Глеб. — Пар страха. Вернее, пар, показывающий ваши глубинные страхи или желания. У каждого — свои.

— А, — разочарованно протянул ректор. — А я уж думал, что носок действительно нашёлся. Такой красивый был... С розовым осьминогом... Он на меня смотрел так понимающе...

Он вздохнул и потянулся за кружкой с квасом. Банник, чувствуя себя виноватым, тут же подлил ему свежего.

---

Через полчаса, когда пар страха окончательно рассеялся, кикиморы допели свой хорал и удалились в подвал (Кира на прощание ещё раз помахала рукой и напомнила о фестивале), а Пламен Светозарович, всё ещё бормоча что-то про «предательскую сырость, которая подстерегает везде, даже в бане», ушёл к себе, Глеб и ректор остались в предбаннике вдвоём.

Они сидели на деревянной лавке, завёрнутые в простыни, с кружками холодного кваса в руках. Банник, чувствуя себя виноватым за перебор с паром, расстарался вовсю: выставил на стол угощение — квас на дубовой коре (свой фирменный рецепт, передававшийся из поколения в поколение), липовый мёд в глиняной плошке, горку румяных сушек, тарелку с мочёными яблоками и, разумеется, баночку ректорских огурцов с этикеткой «ГОСТ Р 53972-2026». Для полного счастья не хватало только пирожков от Спиридона, но банник и так превзошёл сам себя.

В предбаннике было тепло, уютно и тихо — только потрескивали дрова в маленькой печурке да слышалось мерное дыхание двух магов, наслаждающихся заслуженным отдыхом. Свет магических светильников был приглушён, создавая атмосферу покоя и умиротворения. Со стен смотрели пучки сушёных трав — мята, зверобой, душица, — и их аромат смешивался с запахом распаренного дерева, создавая тот неповторимый банный букет, который невозможно воспроизвести ни в одном другом месте.

Настроение было... философским. В бане вообще хорошо думается — мысли текут плавно, неторопливо, как вода в ручье. А после пережитого морока, когда собственные страхи были выставлены напоказ, а потом рассеялись, думалось особенно глубоко.

Глеб сидел, отхлёбывал квас, заедал его сушкой и вспоминал. Баня всегда навевала на него воспоминания — может, из-за запаха трав, может, из-за тепла, а может, из-за того, что здесь, в этом подвале, он когда-то, много лет назад, сам был студентом.

— Вы знаете, Вениамин Елисеевич, — сказал он задумчиво, глядя на огонь в печурке, — а я ведь помню свой первый визит в эту баню. Я был первокурсником. Молодым, самоуверенным, глупым. Мне казалось, что я — универсал, я всё могу, я всё знаю. И я пришёл сюда с берёзовым веником.

— С берёзовым? — ректор чуть не поперхнулся квасом. — В баню, где банник — Степан Парнасович? Который признаёт только дубовые? Который считает берёзовые веники «баловством для неженок»?

— Именно с берёзовым, — подтвердил Глеб, и по его лицу пробежала тень давнего стыда. — Я тогда думал: «Подумаешь, веник. Берёзовый мягче, приятнее пахнет, зачем мне какой-то дубовый? Банник поймёт. Он же дух. Он должен понимать, что у людей разные предпочтения». И я даже сказал ему об этом. Прямо в глаза. «Ваш дубовый веник — пережиток прошлого», — сказал я. «Берёзовый лучше». Вот так и сказал.

— И что было? — спросил ректор, подавшись вперёд. Он, кажется, уже забыл о своих осьминогах.

— Я очнулся в сугробе за восточным крылом, — ответил Глеб. — Голый. В январе. С берёзовым веником в руке. И с полным пониманием того, что дубовый веник — это не пережиток прошлого, а священный инструмент банного духа. Сугроб был глубокий, снег холодный, а мимо шли студенты и смеялись. Я запомнил этот урок на всю жизнь. С тех пор я прихожу в баню только с дубовым веником. И всегда кланяюсь баннику при входе.

— Хороший урок, — кивнул ректор. — Суровый, но справедливый. Степан Парнасович умеет учить.

— Умеет, — донёсся из парилки довольный голос банника, который, оказывается, всё слышал. — Ты, Златогрив, был трудным студентом, но способным. Из тебя вышел толк. А этот Громов... — он замолчал, видимо, не желая портить себе настроение.

— Громов тоже учится, — сказал Глеб. — Медленно, но учится.

Разговор постепенно перетёк в другое русло. Ректор, отхлебнув квасу и закусив огурцом, вдруг стал серьёзным.

— Знаете, Златогрив, — произнёс он, глядя в свою кружку, словно в ней был ответ на все вопросы мироздания, — я много думаю. О Академии. О студентах. О нашем будущем. О том, что мы делаем правильно, а что — нет. И знаете, что на самом деле самое страшное в нашей работе?

— Студенты, которые пытаются соединить магию и электричество без преобразователя? — предположил Глеб, вспоминая недавний блэкаут.

— Нет, — покачал головой ректор. — Это решаемо — преобразователь, лекция по технике безопасности, пара дополнительных занятий. Нет.

— Студенты, которые приносят духам энергетики вместо молока? — вспомнил Глеб недавнюю историю с Дворовым.

— Не совсем. Это лечится воспитательной беседой и правильным подношением. Как вы тогда сделали — чаркой и разговором за жизнь. Нет.

— Духи, которые обижаются и устраивают погромы? Как дед Мухомор на субботнике?

— Тоже нет. С духами можно договориться — печеньем, сметаной, уважением. Они, в конце концов, разумные существа. С ними можно найти общий язык.

— А что же тогда?

Ректор помолчал, глядя на огонь. В печурке треснуло полено, выбросив сноп искр, которые взлетели к потолку и погасли.

— Расписание на весенний семестр, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала такая вселенская усталость, какой Глеб не слышал даже после блэкаута, даже после макового апокалипсиса, даже после пропавшей кафедры. — Вот что. Самое страшное. Хуже банника с его паром страха. Хуже хора кикимор. Хуже взбесившегося пера. Я начинаю его составлять в ноябре — и каждый год это катастрофа. Настоящая, полномасштабная катастрофа, по сравнению с которой студенческие выходки — детские шалости.

— Расписание? — удивился Глеб. — Серьёзно? Вы боитесь расписания больше, чем магических катастроф?

— Серьёзно, — кивнул ректор. — Вы просто не представляете, что это такое. Деканы ссорятся из-за аудиторий, как дети из-за игрушек. Преподаватели не могут поделить часы — каждый считает, что его предмет самый важный, и требует дополнительные пары. Студенты потом жалуются, что у них пары то слишком рано, то слишком поздно. А у некоторых окна по четыре часа, и они сидят в коридорах, как неприкаянные души, и от нечего делать начинают придумывать... всякое. Вы знаете, что половина студенческих экспериментов, которые привели к катастрофам, были задуманы именно во время окон в расписании? От скуки! Им нечем было заняться, и они начинали изобретать!

Глеб задумался. Действительно — блэкаут Радима случился во время четырёхчасового окна. И маковый апокалипсис тоже. И руна на акциях. И взбесившееся перо создали во время окна.

— В прошлом году, — продолжал ректор, всё больше распаляясь, — Ярополк Елисеевич, декан Воздуха, и Доброгнева Пламенная, декан Огня, чуть не вызвали друг друга на дуэль из-за аудитории номер двенадцать! Настоящую дуэль! С файерболами и воздушными вихрями! Хорошо, что вмешался декан Целебный и предложил компромисс: аудитория достаётся обоим, но по чётным неделям — Огню, по нечётным — Воздуху. Они согласились, но до сих пор при встрече смотрят друг на друга волком. Вернее, файерболом. Вернее... вы понимаете.

— Я помню, — улыбнулся Глеб. — Я тогда как раз проходил мимо аудитории номер двенадцать и видел, как они спорили. Доброгнева Пламенная так разгорячилась, что вокруг неё воздух плавился, а Ярополк Елисеевич стоял бледный, но решительный, и ветер вокруг него завывал, как в трубе. Впечатляющее зрелище.

— Вот именно! — ректор стукнул кружкой по лавке, и квас едва не расплескался. — А в этом году будет ещё хуже. У нас добавился новый курс по техномагии — после случая с блэкаутом Магический Совет настоял, чтобы все студенты проходили обязательный инструктаж. Новый курс по цифровой артефакторике — тоже после случая с пером. И декан Ветров требует дополнительные часы на метеорологию.

— Метеорологию? — переспросил Глеб. — Зачем в Академии метеорология?

— Вот и я его спрашиваю! — всплеснул руками ректор. — Зачем?! У нас студенты могут вызвать дождь щелчком пальцев! Могут разогнать тучи! Могут создать ветер! Кому нужна метеорология?! А он говорит: «Вениамин, ты ничего не понимаешь в Воздухе. Метеорология — это не просто погода. Это понимание атмосферных процессов, которые влияют на магию. Это наука!» И он прав! В чём-то прав. Но я не могу выделить ему часы, потому что их просто нет! Аудитории заняты с восьми утра до восьми вечера! Преподаватели работают на износ! Студенты перегружены! А я должен как-то втиснуть в это расписание ещё и метеорологию!

Он в отчаянии отхлебнул квасу.

— И это ещё не всё, — продолжал он, немного успокоившись. — У нас ещё есть курс по цифровой артефакторике, который требуют ввести после того случая с пером. Магистр Кузнецов сказал: «Раз студенты не умеют рассчитывать нагрузку на артефакты, пусть учатся. Отдельно. С предохранителями». И он прав! Но где взять часы?! Где?!

— Может, сократить что-то? — предложил Глеб.

— Что?! — ректор посмотрел на него с ужасом. — Сократить?! Вы предлагаете мне пойти к деканам и сказать: «Уважаемые, давайте сократим ваши курсы»? Вы представляете, что они мне ответят? Ярополк Елисеевич скажет: «Вениамин, ты хочешь лишить студентов Воздуха?! Ты хочешь, чтобы они не понимали природу ветра?!» Доброгнева Пламенная скажет: «Ты хочешь, чтобы Огонь погас?!» Ведомир Целебный вообще ничего не скажет, но посмотрит так, что я неделю буду чувствовать себя виноватым. А Твердислав Гранитный... он просто молча встанет и уйдёт, и я не буду знать, что он думает. Это хуже всего!

Глеб слушал, сочувственно кивая. Он знал всех этих деканов — и понимал, что ректор не преувеличивает. Каждый из них считал свой предмет самым важным. И каждый был по-своему прав.

— Знаете, Вениамин Елисеевич, — сказал он, — может, вам стоит созвать совет деканов и обсудить это коллективно? Не поодиночке, а всех вместе. Пусть они сами предложат компромисс. В конце концов, они все — взрослые люди. И маги. Они должны уметь договариваться.

— Договариваться? — ректор горько усмехнулся. — В прошлый раз, когда я собрал их всех вместе, чтобы обсудить бюджет, они чуть не разнесли кабинет. Доброгнева Пламенная запустила файербол в Ярополка Елисеевича — случайно, она говорила, что просто «эмоционально жестикулировала». Ярополк Елисеевич создал встречный ветер и сдул со стола все документы. Велимира Озёрная залила всё водой, пытаясь потушить несуществующий пожар. Твердислав Гранитный молча сидел в углу, и вокруг него росла гора земли — он, кажется, пытался таким образом уйти от реальности. А Ведомир Целебный потом неделю лечил их от нервного истощения. С тех пор я предпочитаю разговаривать с деканами поодиночке.

Глеб представил эту картину — и невольно улыбнулся. Деканы были сильными магами, но в вопросах расписания они превращались в капризных детей. Впрочем, как и все маги, когда дело касалось их предмета.

— Может, тогда вам нужна помощь? — предложил он. — Я могу присутствовать на совете как нейтральная сторона. Как универсал — я не привязан ни к одной стихии. И, возможно, смогу предложить компромисс, который устроит всех.

Ректор посмотрел на Глеба с надеждой.

— Вы правда готовы? — спросил он. — Это будет... непросто. Деканы — они... своеобразные. Особенно когда речь идёт о расписании.

— Я привык, — улыбнулся Глеб. — После студентов, которые пытаются накормить духов энергетиком, и перьев, которые пишут на стенах нецензурные слова, деканы меня не пугают. Почти.

— Спасибо, — с чувством сказал ректор. — Я запомню это. И, возможно, действительно обращусь к вам за помощью. В середине ноября. Когда начну составлять расписание.

Они помолчали, глядя на огонь. За стенами бани, где-то наверху, Академия жила своей обычной жизнью — студенты готовились к экзаменам, духи следили за порядком, портреты ворчали на проходящих. Но здесь, в подвале, было тихо и спокойно.

— Знаете, Златогрив, — сказал ректор, прерывая молчание, — я иногда думаю: а что будет через десять лет? Когда эти студенты, которые сейчас взрывают маки и прячут кафедры, станут взрослыми магами. Когда им придётся принимать решения, от которых будут зависеть жизни людей. Справятся ли они?

— Справятся, — уверенно ответил Глеб. — Потому что они уже сейчас учатся на своих ошибках. Радим Громов после истории с Дворовым больше не предлагает духам энергетики. Лада, Мирон и Богдан после случая с пером добавили в артефакт защиту от перегрузки и написали подробную инструкцию. Доброслав Кремень учится контролировать ментальную связь — пусть пока у него иногда проскакивает «Владимирский централ», но прогресс налицо. Аглая Ручьёва тренируется управлять волнами. Даже Ведамир Рудов, который, казалось бы, и так всё знает, после соляного потопа стал осторожнее с рунами. Они все растут. Медленно, со скрипом, но растут.

— А мы? — спросил ректор. — Мы, преподаватели? Мы тоже растём? Или уже закостенели?

— Тоже растём, — ответил Глеб. — По крайней мере, я — да. Каждый студент, который ошибается и исправляет свою ошибку, учит и меня чему-то новому. Терпению. Пониманию. Умению находить нестандартные решения. Я за этот семестр узнал о себе больше, чем за предыдущие пять лет.

— И что же вы узнали? — заинтересовался ректор.

— Что я люблю хаос, — просто ответил Глеб. — Не в смысле «люблю, когда всё взрывается и горит». А в смысле «люблю, когда жизнь непредсказуема». Когда каждый день — новый вызов. Когда нужно не просто следовать программе, а придумывать, импровизировать, искать ключ к каждому студенту. Это трудно. Это выматывает. Но это — живое. И я не променял бы это ни на что другое.

Ректор долго смотрел на него, потом кивнул.

— Вы хороший человек, Златогрив, — сказал он. — И хороший преподаватель. Я рад, что вы работаете в моей Академии.

— Я тоже рад, — ответил Глеб. — А теперь — давайте допьём квас и пойдём. Завтра у нас обоих тяжёлый день. У меня — лекция у первого курса, консультация с Кременём, проверка эссе и, кажется, ещё одна встреча с Дворовым — Радим попросил меня присутствовать на его повторной попытке пройти «Свадебный обряд».

— А у меня — составление расписания, — вздохнул ректор. — Самое страшное, что есть в Академии. Страшнее банника с его паром страха. Страшнее хора кикимор. Страшнее даже взбесившегося пера. Но я справлюсь. Я же ректор.

— Справитесь, — подтвердил Глеб. — А если что — зовите. Я помогу. У меня, кажется, начинает получаться находить компромиссы.

Они допили квас, поблагодарили банника (Степан Парнасович, довольный, что его простили за перебор с паром страха, на прощание подарил каждому по маленькому веничку — сувенирному, для защиты от злых духов), оделись и разошлись по домам.

Из парилки донёсся тихий, скрипучий смех. Это банник слушал их разговор и, кажется, был с ним совершенно согласен. И ещё — он был рад, что хоть кто-то понимает: духи — не «поставщики услуг». А преподаватели — не просто «лекторы». И Академия — не просто здание. Это — живой организм. Со своими страхами. Со своими радостями. Со своей баней. Со своим банником.

Глава 21. Ночь перед экзаменом

Если вы думаете, что библиотека Высшей Академии Магии имени Световида — это тихое, спокойное место, где студенты мирно шуршат страницами, а седой библиотекарь дремлет за своей конторкой, убаюканный шелестом страниц и запахом старых книг, — то вы никогда не видели эту библиотеку в ночь перед экзаменом по Общей Магической Теории.

Потому что в ночь перед экзаменом библиотека превращалась в поле битвы. Нет, не в переносном смысле — в самом что ни на есть прямом. Здесь кипели страсти, бурлили эмоции и разворачивались настоящие драмы, достойные пера романистов. За каждым столом сидели студенты, обложившись учебниками, конспектами, свитками, амулетами, ускоряющими чтение (последние, кстати, были строжайше запрещены правилами библиотеки, что не мешало студентам использовать их тайком, пряча под манжетами и в складках мантий), и флаконами с бодрящими зельями (эти тоже были запрещены, но кто в ночь перед экзаменом обращает внимание на запреты?).

Воздух был пропитан сложным, многослойным ароматом, который опытный нос мог бы разложить на составляющие: крепкий кофе (обычный и магический — с добавлением экстракта бодрости), бодрящие зелья (лимонник, драконья кровь в микродозах, что-то ещё, что Спиридон добавлял в секретный рецепт), ароматические палочки (лаванда — для успокоения, сандал — для концентрации, и что-то неуловимое — кажется, болотная мята от Киры), пот (куда без него), адреналин и лёгкая, почти осязаемая паника. Паника пахла горьковато, с примесью надежды и отчаяния одновременно.

Никто не хотел провалиться. Экзамен по Общей Магической Теории был одним из самых сложных в семестре, и принимала его лично магесса Ядвига Кровопускова — та самая, что могла поставить «неуд» одним движением брови, не говоря ни слова. Ходили слухи (и небезосновательные), что она могла определить неподготовленного студента по запаху. «От незнания пахнет плесенью», — якобы говорила она, и студенты, услышав это, на всякий случай натирались лавандой и шалфеем. Студенты знали: либо ты готовишься, либо... лучше не думать о том, что будет в случае провала. Говорили, что магесса Кровопускова хранила в своём кабинете специальную книгу — «Реестр несдавших», — и что попасть в эту книгу было позором на всю жизнь.

И вот, в полночь, когда нормальные люди уже спали (или хотя бы пытались уснуть), библиотека гудела, как растревоженный улей, в который запустили шмеля. За длинными дубовыми столами, покрытыми следами от чернил, пролитого кофе и воска от свечей, сидели десятки студентов — кто-то лихорадочно перелистывал учебники, кто-то переписывал конспекты в последней, отчаянной попытке закрепить знания, кто-то в отчаянии сжимал голову руками и шептал: «Я ничего не знаю, я ничего не знаю, я ничего не знаю...» Этот шёпот, сливаясь, создавал фоновый гул, напоминающий молитву.

Библиотека Академии была огромна. Она занимала целое крыло на втором этаже главного корпуса и насчитывала десятки тысяч томов — от древних манускриптов до современных учебников. Стеллажи уходили вверх на три этажа, соединённые изящными винтовыми лестницами, а под потолком парили магические светильники, созданные ещё при основании Академии. Говорили, что в библиотеке водились свои духи — хранители книг, которые помогали найти нужный том, если вежливо попросить. Но сегодня духи попрятались — слишком много было студентов, слишком громко они шептали, слишком сильно пахло паникой.

Ведьмочки с факультета Зельеварения — группа из пяти человек во главе с Велиславой Огневой — оккупировали угловой стол, самый большой и самый удобный, и развернули там настоящий командный пункт. Они жгли ароматические палочки (благовония — официально запрещённые в библиотеке, но кто в ночь перед экзаменом обращает внимание на запреты?) и подкармливали крошечных существ, живущих в щелях между книгами. Это были книжные черви-знаний — маленькие, полупрозрачные, с большими, умными глазами, создания, которые питались магической энергией и, по слухам, могли подсказывать ответы на экзаменационные вопросы. Они жили в библиотеке испокон веков, и никто не знал, откуда они взялись — то ли их создал кто-то из древних магов, то ли они возникли сами собой из концентрации знаний.

— На, малыш, — шептала Велислава, протягивая червю крошку печенья. Червь — тонкий, серебристый, с большими, почти человеческими глазами — взял крошку передними лапками, подержал, словно оценивая качество подношения, кивнул (очень по-человечески) и исчез в учебнике. Через секунду из книги вырвался слабый золотистый свет, и нужная страница открылась сама собой, а на полях проступили едва заметные пометки — ответы на вопросы. — Отлично! Вопрос номер три: «Классификация магических потоков по методу профессора Златоустова». Так, что тут у нас... Ага! Спасибо, малыш! Ты — гений!

— Ты их балуешь, — заметила Мирослава Вьюжная, сидевшая рядом и пытавшаяся запомнить таблицу магических взаимодействий. Она была магом Воздуха, и её метод подготовки заключался в многократном повторении — она читала один и тот же абзац снова и снова, пока он не впечатывался в память.

— Это не баловство, это инвестиция в будущее, — возразила Велислава, поглаживая червя по головке. Червь зажмурился от удовольствия. — Они умные. Им нужно питание. Если их не кормить, они уйдут к другому столу. А конкуренция, знаешь ли, высокая — вон, смотри, у стола Радима Громова уже два червя сидят. Он, кажется, принёс им сыр.

Яромила Дубравная, третья в их компании, молча выкладывала перед червями крошки сыра, сушёные травы и маленькие кусочки хлеба. Её методика была проще и, возможно, мудрее: «Кто сыт — тот добр. Кто добр — тот поможет». Она не пыталась договориться с червями или задобрить их — она просто кормила их, как кормила бы любых других живых существ, и черви платили ей тем же.

За соседним столом, в гордом одиночестве, сидел Ведамир Рудов. Ему не нужны были ни благовония, ни черви, ни бодрящие зелья. Он просто читал учебник и запоминал. Страницу за страницей. Без остановки. Без перерыва. И, кажется, без необходимости перечитывать. Студенты, проходя мимо, смотрели на него с завистью и уважением — и с лёгким страхом. Один второкурсник, проходя мимо, прошептал: «Он читает уже пятую книгу за вечер. И, кажется, запоминает всё. Абсолютно всё. Это... жутковато».

За дальним столом, сгорбившись над конспектами, сидел Радим Громов. Он готовился — впервые в жизни по-настоящему, без попыток схитрить или «договориться» с преподавателем об индивидуальном графике сдачи. После череды неудач этого семестра — блэкаут, авокадо на зачёте, энергетик для Дворового, — он решил, что экзамен по Теории — это тот рубеж, который нужно взять честно. Его сестра Радислава сидела рядом, несмотря на поздний час, и помогала ему — задавала вопросы, проверяла ответы, подбадривала. Она принесла ему чай в термосе и бутерброды, заботливо завёрнутые в салфетку.

— Так, вопрос: «Основные принципы взаимодействия магии Земли с магией Воды», — читала Радислава по учебнику.

— Э-э-э... — Радим задумался, потирая лоб. Его волосы, обычно аккуратно уложенные, стояли дыбом — он ерошил их каждый раз, когда задумывался. — Ну, Земля — это твёрдое, Вода — это жидкое. Они взаимодействуют через... через растворение? Или через размывание? Как сахар в чае!

— Близко, — кивнула Радислава, одобрительно улыбаясь. — Но не совсем. Ты забыл про принцип взаимного проникновения на молекулярном уровне.

— Ах да! — Радим хлопнул себя по лбу с такой силой, что на соседнем столе подпрыгнули чернильницы. — Магия Земли проникает в магию Воды через микрочастицы, создавая суспензию! Я помню! Профессор Златогрив объяснял на лекции! Ещё пример с грязью приводил — что грязь это не просто земля и вода, а их соединение на магическом уровне!

— Молодец, — улыбнулась Радислава. — Прогресс. Пять баллов.

Где-то в углу, на груде старых мантий, которые кто-то оставил на скамейке, свернувшись калачиком, спала Аглая Ручьёва. Её русалочья природа требовала отдыха каждые несколько часов — даже в воде, даже на суше, — и она решила вздремнуть перед последним рывком. Рядом с ней лежал раскрытый учебник — она заснула прямо на главе «Водные заклинания: продвинутый уровень», и страница, на которой она уснула, слегка намокла от её дыхания. Ей снилось подводное царство, где экзамены сдавали в виде заплывов на скорость, и она плыла быстрее всех.

Зоряна Искрова сидела за столом неподалёку и, кажется, разговаривала со своим учебником. Она была магом Огня, и её метод подготовки заключался в том, чтобы проговаривать материал вслух — громко, эмоционально, с жестикуляцией. Учебник, надо сказать, отвечал ей — некоторые страницы были зачарованы и могли давать подсказки.

— Так, — говорила Зоряна, — «Классификация огненных заклинаний по степени опасности»... Это скучно! Почему нельзя просто сказать: «Файербол — опасен, суперфайербол — очень опасен, мегафайербол — убегайте все»?

Учебник в ответ перелистнул страницу и показал схему — подробную, с цветными диаграммами. Зоряна вздохнула и продолжила читать, бормоча что-то себе под нос.

И вот в это царство учебного хаоса, ровно в полночь, вошёл Глеб Златогрив.

---

Глеб шёл по коридору к библиотеке и невольно погружался в воспоминания. Он тоже когда-то был студентом. Тоже сидел ночами над учебниками. Тоже пил бодрящие зелья (разбавленные, потому что неразбавленные вызывали сердцебиение и желание бегать кругами), жевал сушёные травы для концентрации и пытался договориться с книжными червями (безуспешно — они предпочитали печенье, а у него тогда были только сухари). Тоже паниковал перед экзаменами, хотя сейчас, с высоты преподавательского опыта, это казалось почти смешным.

Он помнил свой первый экзамен в Академии. Это была Общая Магическая Теория — тот самый предмет, который сейчас так пугал студентов. Он тогда жутко волновался — до дрожи в коленях, до холодного пота на лбу. Ему казалось, что он ничего не знает — абсолютно ничего, ни одной формулы, ни одного определения. Что все вокруг умнее, подготовленнее, талантливее. Что он — случайный человек в Академии, которого вот-вот разоблачат и выставят за дверь. В ночь перед экзаменом он не спал совсем — сидел в библиотеке, вот за этим же дубовым столом (или за соседним — он уже не помнил), и читал, читал, читал. Пытался запихнуть в голову как можно больше. И заснул прямо над учебником — точь-в-точь как сейчас спала Аглая.

Его разбудил тогдашний куратор — маг Воды по имени Велимир Струйский, предшественник нынешнего ректора. Он не ругал Глеба. Не стыдил. Просто сел рядом, положил руку на плечо и сказал:

— Златогрив, ты готов. Ты учился весь семестр. Ты знаешь больше, чем тебе кажется. Просто выспись — и завтра всё сдашь. Поверь мне. Я видел сотни студентов, и ты — не худший из них. Ты — один из лучших. Просто поверь в себя.

И Глеб поверил. И сдал. На «отлично» — единственный на курсе. С тех пор прошло много лет, но он до сих пор помнил слова куратора. И сейчас, глядя на спящую Аглаю, на Радима, который впервые в жизни готовился честно, на Ведамира, который читал пятую книгу за вечер, он думал о том, что, наверное, ему стоит передать эти слова дальше. Не сейчас — завтра, после экзамена. Или прямо сейчас.

— Всем доброй ночи, — произнёс он, и его голос, хоть и негромкий, разнёсся по библиотеке, отражаясь от стеллажей и заставляя студентов поднять головы от учебников.

Студенты вздрогнули. Кто-то испуганно ойкнул. Кто-то попытался спрятать запрещённый амулет, ускоряющий чтение, в рукав мантии. Кто-то быстро задул ароматическую палочку, но дым уже поднимался к потолку, выдавая нарушителя с головой. Радим Громов, увидев Глеба, выпрямился так резко, что едва не опрокинул стул, и сделал вид, что он прилежно учится с самого вечера. Ведамир Рудов просто поднял голову, кивнул — коротко, уважительно — и продолжил читать.

— Профессор! — воскликнула Велислава Огнева, и в её голосе прозвучала смесь радости и тревоги. — Вы пришли нас проверять? А мы ничего! Мы готовимся! Честно-честно! Мы не жгли благовония — ну, почти не жгли! И червей мы не подкармливали — ну, почти не подкармливали!

— Я вижу, — ответил Глеб, подходя ближе к их столу. Его взгляд упал на книжных червей, которые сновали по столу, деловито перетаскивая крошки печенья и сыра. Один червь, самый крупный, сидел на горке крошек, как на троне, и смотрел на Глеба круглыми, блестящими глазами. — Это что такое?

— Это... э-э-э... учебные пособия! — быстро ответила Мирослава, пытаясь прикрыть червя ладонью. Червь недовольно завозился.

— Живые учебные пособия, — добавила Яромила, безуспешно пытаясь спрятать ещё одного червя в карман мантии. Червь высунул голову и посмотрел на Глеба с выражением «я тут ни при чём».

Глеб вздохнул. Книжные черви были безобидны — он знал это по собственному опыту. Строго говоря, их использование не было запрещено правилами. Просто не поощрялось. Библиотекари делали вид, что не замечают их, а студенты делали вид, что не подкармливают. Таков был негласный договор, работавший уже много лет.

— Ладно, — сказал он. — Черви — это ваше дело. Но благовония потушите. И откройте окно. Здесь дышать нечем. А если сюда зайдёт магесса Кровопускова и учует запах лаванды, вам придётся писать объяснительную.

— Да, профессор! — хором ответили ведьмочки и принялись тушить ароматические палочки с такой скоростью, словно от этого зависела их жизнь.

Глеб двинулся дальше по библиотеке, проверяя, всё ли в порядке. Он прошёл мимо Радима — тот сидел над учебником с таким сосредоточенным видом, что даже не заметил профессора. Его губы шевелились, повторяя определения, а пальцы выбивали ритм по столу — он запоминал на трёх уровнях: визуальном, аудиальном и тактильном. Глеб одобрительно кивнул про себя — Радим действительно изменился за этот семестр. Он прошёл мимо Аглаи — она всё ещё спала, и Глеб, заметив, что она замёрзла (русалки всегда мёрзли на суше), накрыл её запасным пледом, который кто-то оставил на соседнем стуле. Аглая во сне улыбнулась и пробормотала что-то про «тёплую воду».

Он прошёл мимо Ведамира — тот даже не заметил его. Его лицо было освещено внутренним светом знания, а взгляд был устремлён куда-то вдаль, словно он видел перед собой не страницы учебника, а саму суть магии. Глеб не стал его отвлекать — он знал, что Ведамир придёт на экзамен подготовленным лучше всех.

Он прошёл мимо Зоряны, которая всё ещё спорила со своим учебником («Я тебе говорю, файербол пятого уровня — это уже не файербол, а огненный шторм!»), и мимо группы второкурсников, которые пытались использовать мнемонические заклинания (одно из них пошло не так, и теперь студент вместо формул повторял рецепт яблочного пирога).

Вроде бы всё было спокойно. Почти спокойно.

И тут он услышал это. Тихий, едва различимый звук, доносящийся из-за дальнего стеллажа, где хранились книги по запрещённой магии. Звук был похож на... зевок? Да, самый настоящий зевок — широкий, протяжный, с подвыванием, какой издаёт человек, который только что проснулся и хочет спать дальше. А за ним — ещё один. И ещё. И волна тёплого, усыпляющего воздуха, которая прокатилась по библиотеке, заставляя студентов клевать носом.

Глеб нахмурился. Он знал этот звук. Он слышал его однажды — много лет назад, когда сам был студентом и готовился к экзаменам. Один из его однокурсников тогда случайно вызвал мелкого беса-лентяя, и вся библиотека заснула на час. Экзамен тогда перенесли, и беса изгонял лично ректор. Так вот откуда у ректора этот страх перед демонами!

— О нет, — прошептал Глеб. — Только не это. Только не сегодня.

И быстрым шагом направился к источнику звука.

---

За дальним стеллажом, в самом тёмном и пыльном углу библиотеки, куда обычно не заходили даже библиотекари (потому что там хранились книги, которые либо никто не читал, либо всем было запрещено читать), сидел студент.

Это был второкурсник с факультета Воздуха по имени Тихомир Ведунов — тот самый, что участвовал в операции «Престол» и был самым тихим, самым незаметным её участником. Именно его способность быть невидимым позволила группе провернуть всю операцию с кафедрой — он стоял на стрёме, пока Всеволод Радищев накладывал иллюзию, и его никто не заметил.

Сейчас Тихомир выглядел не тихим, а... перепуганным. Его очки съехали набок, волосы стояли дыбом от статического электричества (верный признак того, что он пытался колдовать), а на коленях лежала старинная книга в тяжёлом кожаном переплёте, от которой исходило слабое, но отчётливое тёмное свечение. Книга была толстой, с металлическими уголками и застёжками, которые сейчас были расстёгнуты. На обложке поблёскивали вытесненные золотом буквы — старинные, витиеватые:

ДЕМОНОЛОГИЯ ВЫХОДНОГО ДНЯ

Полный справочник по вызову, общению и изгнанию малых демонов, бесов и прочих сущностей.

Издание 1887 года. Исправленное и дополненное.

Не открывать без крайней необходимости.

Если открыли — не читать вслух.

Если прочитали вслух — не удивляться последствиям.

Если удивились — смотрите главу 14: «Экстренное изгнание».

Тихомир, судя по его ошарашенному виду и по тому, что книга была открыта на странице с заголовком «Вызов малого беса-лентяя (для начинающих)», книгу открыл. И, кажется, не просто открыл, а прочитал заклинание вслух. Возможно, даже с выражением.

Рядом с ним, в воздухе, примерно в метре над полом, материализовалось нечто. Это был бес. Мелкий — размером с домашнего кота, только толще. Пухлый, рыхлый, с круглой, лоснящейся физиономией, на которой застыло выражение глубочайшей, вселенской лени. Его щёки были такими пухлыми, что глаза — маленькие, заплывшие — едва виднелись. Рожки — короткие, тупые, загнутые внутрь, словно он сам их не до конца отрастил, потому что было лень. Крылья — маленькие, кожистые, висели за спиной, как два старых зонтика, и было очевидно, что они не способны поднять беса в воздух. Одет он был в подобие халата, сшитого из разноцветных лоскутков, и держал в руках подушку — старую, пыльную, с вышитой на ней надписью: «Сон — лучшее лекарство от всего».

— Приветствую, — произнёс бес голосом, похожим на шуршание подушки, набитой перьями. Он широко зевнул, продемонстрировав удивительно розовый язык, и по библиотеке пронёсся тёплый, усыпляющий ветерок, пахнущий лавандой и старыми книгами. Несколько студентов за соседними столами немедленно начали клевать носом. — Меня зовут Ленивус. Я — бес-лентяй седьмого круга. Ты меня вызвал — и я здесь. Что надо? Только быстро — я хочу спать. У меня, знаешь ли, режим.

— Я... я не хотел вас вызывать! — пролепетал Тихомир, пятясь и прижимаясь спиной к стеллажу. Книги за его спиной неодобрительно зашелестели — они не любили, когда к ним прижимались. — Я просто искал книгу по демонологии! Для реферата! Магистр Кузнецов задал! «Демонология: история и современность»! Мне нужно было описать классификацию малых бесов! Я открыл книгу... прочитал страницу... и оно само!

— Само, — философски заметил бес, зевая во второй раз. — Конечно, само. Все так говорят. «Оно само вызвалось». «Оно само прочиталось». А то, что на обложке написано «Не читать вслух» — это так, декорация? — Он почесал пухлой лапкой за ухом. — Ну, раз вызвал — давай задание. Что сделать? Книгу найти? Страницу перевернуть? Бутерброд принести? Только учти: я — бес-лентяй седьмого круга. Я не выполняю сложные поручения. Максимум — принести тапочки. И то, если они в пределах видимости. И если мне не лень.

— Я... я не знаю! — в отчаянии воскликнул Тихомир. — Я не думал, что получится! Я вообще не хотел никого вызывать!

— А получилось, — бес зевнул в третий раз, и по библиотеке прокатилась новая волна сонливости. — Знаешь, так всегда бывает. Хочешь одного — получаешь другое. Я, например, хотел быть бесом-искусителем, а стал бесом-лентяем. Потому что на искусителя нужно много учиться, а мне было лень. Так и живём.

Глеб, наблюдавший эту сцену из-за стеллажа, понял, что пора вмешиваться. Он вышел из тени и громко кашлянул — так громко, что даже бес вздрогнул и на мгновение перестал зевать.

— Тихомир, — произнёс Глеб, и в его голосе прозвучала сталь, смешанная с усталостью и лёгкой иронией, — что здесь происходит?

Тихомир вздрогнул и чуть не выронил книгу. Его лицо побледнело так, что веснушки проступили особенно ярко.

— Профессор Златогрив! Я... я могу всё объяснить! Это не то, что вы думаете! Я не вызывал демона специально! То есть, вызывал, но случайно! Я просто искал книгу для реферата по демонологии! Мне нужно было описать классификацию малых бесов! Я открыл «Демонологию выходного дня» — она выглядела самой безобидной! Ну, подумаешь, «выходного дня» — это же значит, что ничего серьёзного! Я открыл её на случайной странице, прочитал вслух заголовок... и он появился! Сам! Я не виноват! Ну, то есть виноват, но не совсем!

Бес-лентяй, услышав это, зевнул и помахал Глебу пухлой ручкой.

— Привет, маг, — сказал он. — Ты, я смотрю, главный здесь? Судя по ауре — универсал. Сильный. Уважаю. Слушай, если ты собираешься меня изгонять, то давай быстрее. А то я устал. И вообще, у меня обеденный сон по расписанию. Уже опаздываю.

— Изгонять? — переспросил Глеб, и в его голове начал созревать план — тот самый план, который приходит в голову опытным преподавателям, когда они сталкиваются с нестандартной ситуацией. — Нет, я не буду тебя изгонять. По крайней мере, не сразу. Ты нам пригодишься.

Бес приподнял одну бровь (что, учитывая его заплывшие глазки и пухлые щёки, выглядело почти героическим усилием — бровь поднялась на полсантиметра и замерла).

— Пригожусь? — переспросил он с сомнением. — Это что-то новенькое. Обычно меня изгоняют сразу. Или прогоняют. Или вызывают по ошибке и пытаются заставить работать — тогда я начинаю зевать, и все вокруг засыпают. А ты говоришь — «пригодишься». Для чего я могу пригодиться? Я же бес-лентяй. Я бесполезен по определению. Это моя суть.

— Ошибаешься, — сказал Глеб. — Твоя способность усыплять — это не бесполезность. Это дар. И сейчас он нужен.

Он сделал паузу, обводя рукой библиотеку — студентов, склонившихся над учебниками, спящую Аглаю, измученного Радима, бесконечно читающего Ведамира.

— Посмотри на них, — сказал он. — Они не спали всю ночь. Они учили, зубрили, запоминали. Завтра — точнее, уже сегодня — у них экзамен. Самый сложный экзамен в семестре. Если они придут на него невыспавшимися, они провалятся. Все их труды пойдут прахом. А ты — ты можешь дать им сон. Крепкий, глубокий, здоровый сон. Без сновидений. Ровно на четыре часа. Чтобы они проснулись бодрыми, отдохнувшими и готовыми к экзамену. Сможешь?

Бес задумался. На его пухлом лице отразилась напряжённая работа мысли — процесс, который, судя по всему, происходил с ним нечасто. Он даже перестал зевать, что было признаком крайней степени концентрации.

— Сон? — переспросил он. — Всем? Сразу? Ты хочешь, чтобы я усыпил всю библиотеку? Тут человек сорок, не меньше. Это... это много работы. Я устану. Очень устану. Мне потом неделю отсыпаться.

— Я заплачу, — сказал Глеб. — Подушкой. Новой. Не пыльной, не старой, не найденной на помойке. Настоящей. Пуховой. С вышивкой.

Глаза беса загорелись — впервые за всё время они широко открылись, и в них отразился огонь магических светильников. Он даже перестал зевать.

— С вышивкой? — переспросил он с надеждой. — С котиками? Я люблю котиков. У меня есть коллекция подушек, но все старые, пыльные, без котиков. А ты можешь сделать с котиками?

— С пятью котиками, — уточнил Глеб. — Разными. Один — спящий. Второй — играющий с клубком. Третий — охотящийся на мышь. Четвёртый — просто красивый. Пятый — с бантиком.

— С бантиком! — бес всплеснул пухлыми ладошками и едва не выронил свою старую подушку. — Я согласен! Четыре часа крепкого сна для всех, кто здесь находится! Сделаю! В лучшем виде! С храпом и без кошмаров!

— Только без храпа, — поправил Глеб. — Тихо. Чтобы библиотекарь не проснулся и не вызвал службу безопасности.

— Договорились! — бес хлопнул ладошками ещё раз. — Четыре часа тихого, крепкого, здорового сна без сновидений и без храпа! А теперь, — он повернулся к Тихомиру, который всё ещё сидел на полу, прижимая к груди злополучную книгу, — скажи заклинание изгнания. Вежливо. С благодарностью. И я уйду. Мне ещё подушку получать. С котиками. С пятью.

Тихомир, всё ещё дрожащий, пролистал книгу, нашёл нужную страницу (глава четырнадцатая: «Экстренное изгнание малых бесов»), откашлялся и прочитал заклинание — старательно, с выражением, как на уроке древнемагического. Бес-лентяй выслушал его, кивнул (одобрительно — «хорошая дикция, старался»), зевнул напоследок — и по библиотеке пронёсся третий, самый сильный усыпляющий ветерок.

Глеб почувствовал, как его собственные веки наливаются тяжестью. Он тряхнул головой, сопротивляясь. Бес-лентяй ухмыльнулся, подмигнул ему («ты крепкий, маг, уважаю»), помахал пухлой ручкой и исчез с тихим, почти неслышным хлопком, оставив после себя только запах лаванды, перьев и лёгкое ощущение того, что всё будет хорошо.

Глеб оглядел библиотеку. Студенты, которые до этого усердно зубрили, спорили с учебниками, переписывали конспекты и подкармливали червей, начали один за другим клевать носом — сначала медленно, словно нехотя, потом всё ниже и ниже. Через минуту Радим Громов уронил голову на учебник и засопел — ровно, с присвистом. Через две минуты Велислава Огнева откинулась на спинку стула и закрыла глаза, продолжая сжимать в руке червя (червь не возражал — он тоже заснул). Через три минуты Ведамир Рудов, который, казалось, вообще не нуждался во сне, отложил книгу, снял очки, аккуратно сложил их на столе, обхватил голову руками и заснул — тихо, беззвучно, словно выключился. Через пять минут спали все — абсолютно все, — крепким, здоровым, целительным сном.

В библиотеке воцарилась тишина. Такая глубокая, что было слышно, как за окном шелестит осенний ветер, как потрескивают дрова в камине, как тихо скребутся мыши в подвале. Только книжные черви-знаний не спали: они выползли из книг, расселись на столах и смотрели на спящих студентов с выражением, которое можно было истолковать как «наконец-то они угомонились». Один червь, самый крупный, забрался на голову спящего Радима Громова, свернулся клубочком и, кажется, тоже заснул — но кто знает, что на самом деле делают книжные черви по ночам?

— Вот так-то лучше, — произнёс Глеб, поправляя плед на спящей Аглае (она замёрзла, и он укутал её получше) и убирая книгу «Демонология выходного дня» подальше — в специальный закрытый шкаф, запертый на магический замок, куда студентам вход был строго запрещён. Шкаф был старым, дубовым, с вырезанными на дверцах предупреждающими рунами. Глеб закрыл его на ключ, а ключ положил в карман мантии — так, на всякий случай. — Выспитесь — и завтра сдадите экзамен. Все сдадите.

Он повернулся к Тихомиру, который всё ещё сидел на полу, прижимаясь спиной к стеллажу. Беса уже не было, но Тихомир всё ещё дрожал.

— А ты, — сказал Глеб, и его голос был строгим, но не злым, — завтра после экзамена зайдёшь ко мне в кабинет. Поговорим о том, почему нельзя читать вслух книги из запрещённой секции, даже если они называются «Демонология выходного дня» и выглядят безобидно. И о том, что предупреждения на обложке пишутся не для красоты. И о том, что реферат по демонологии можно было написать и без практических экспериментов — в библиотеке есть отличные теоретические источники.

— Да, профессор, — прошептал Тихомир, и в этот момент усыпляющий ветерок, всё ещё витавший в воздухе, настиг и его. Он зевнул, закрыл глаза и заснул прямо на полу, свернувшись калачиком.

Глеб вздохнул, подложил ему под голову чей-то забытый рюкзак (мягкий, с учебниками внутри — идеальная подушка), поправил сбившиеся очки и направился к выходу. Его миссия была выполнена. Библиотека спала. Студенты спали. Даже Филимон, который всё это время сидел на верхушке стеллажа, свесив хвост, и наблюдал за происходящим с выражением глубочайшего кошачьего одобрения, зевнул, показав розовый язык, и свернулся клубочком на груде старых манускриптов.

Завтра будет экзамен. Завтра студенты проснутся бодрыми, отдохнувшими и, возможно, даже благодарными (хотя благодарность от студентов — явление редкое, почти легендарное). А пока... пока можно было выдохнуть.

Глеб вышел из библиотеки, аккуратно прикрыл за собой дверь и отправился домой, в свой особнячок, где его ждал Митрич с горячим чаем и ворчанием («Опять шлялся по ночам! Когда ты уже начнёшь спать, как нормальный маг?»), где в камине потрескивали дрова, а на подоконнике — пока ещё пустом — скоро должен был появиться Филимон, вернувшийся из библиотеки своим таинственным кошачьим путём.

Глеб шёл по коридору и думал о том, что сегодня он снова сделал что-то важное. Не просто проверил порядок. Не просто прогнал беса. А помог студентам — тем самым нестандартным способом, который не описан ни в одном учебнике по педагогике. Может быть, именно в этом и заключалась высшая магия преподавания — не в файерболах заклинаний, а в умении найти подход даже к бесу-лентяю. И даже к самому себе, готовящемуся когда-то к экзаменам.

Глава 22. Златогрив и злополучный зачёт

Утро последнего дня зачётной недели выдалось морозным и удивительно ясным. За окнами Академии Ведьмин бор стоял в серебристом инее, словно одетый в парадный мундир, расшитый бриллиантами. Каждая веточка, каждая травинка, каждая паутинка, протянутая между кустами, была покрыта тонким слоем ледяных кристаллов, и в лучах восходящего солнца весь лес сверкал так, словно его посыпали алмазной пылью. Создавалось впечатление, что леший Афанасий Борович, большой любитель красоты, лично украшал каждое дерево к концу сессии. Лужи на внутреннем дворе покрылись тонким, хрустящим ледком, который весело трещал под ногами ранних пташек — тех немногих студентов, что рискнули выйти на улицу до завтрака.

Сама Академия в этот утренний час выглядела величественно и немного сонно. Из труб поднимался дым — Спиридон топил печь в столовой, готовясь к завтраку. Окна аудиторий светились мягким светом — там уже сидели первые студенты, досдающие последние зачёты. Над башней Воздуха крутился вечный флюгер в виде птицы Гамаюн, и сегодня она, кажется, показывала направление на каникулы. Студенты, ещё не отошедшие от ночных бдений над учебниками (и от коллективного сна, устроенного бесом-лентяем, — о чём большинство из них даже не подозревали, списав всё на «переутомление» и «магическое истощение»), брели по коридорам с кружками бодрящего зелья, закутанные в шарфы, пледы и даже одеяла. Одна первокурсница, завернувшись в пуховое одеяло, как в кокон, прошествовала в столовую, и Спиридон, увидев это, только вздохнул и налил ей двойную порцию чая с имбирём и мёдом.

Настроение в Академии было странное — та особая смесь облегчения и тревоги, которая бывает только в конце сессии. Почти всё сдано! Почти все экзамены позади! Но оставался последний рывок — и именно он был самым трудным. Те, кто уже сдал, бродили с блаженными улыбками и предвкушали каникулы, строя планы: кто-то собирался домой, к родителям, кто-то — на практику к морским духам, кто-то — просто отоспаться за весь семестр. Те, кому ещё предстояло сдавать, смотрели на них с завистью и тихой ненавистью, граничащей с желанием наслать небольшое проклятие (сдерживало только то, что за это могли отчислить).

В коридорах то и дело вспыхивали короткие, но эмоциональные диалоги, похожие на обмен сводками с фронта:

— Сдал?

— Сдал!

— На сколько?

— На «хорошо»!

— Везёт! А у меня ещё зачёт по Духоведению... и по Зельям... и по Рунам...

— Держись. Я вчера до трёх ночи сидел. Но сдал.

— На сколько?

— На «удовлетворительно». Но сдал! Какая разница — на сколько?! Главное — сдал!!!

Или другой диалог, более трагичный:

— Не сдал?

— Не сдал...

— Пересдача?

— Послезавтра...

— Что будешь делать?

— Учить. Спать не буду. Есть не буду. Гулять не буду. Только учить.

— А как же каникулы?

— Каникулы начнутся, когда сдам. Не раньше.

— Держись. Я в тебя верю.

Глеб Златогрив сидел в аудитории номер двенадцать — своей любимой, с высокими сводчатыми потолками, на которых были нарисованы фрески с изображением великих магов прошлого. Сегодня фрески, казалось, смотрели на него с одобрением — они тоже когда-то сдавали экзамены, и они знали, каково это. Магистр Веденеев на своём портрете (который висел в коридоре, но его взгляд, казалось, проникал сквозь стены) даже подмигнул Глебу — то ли в знак солидарности, то ли потому, что ему в глаз попала краска.

Аудитория номер двенадцать была особенной. Старые дубовые парты, покрытые следами от чернил, магических опытов и времени, помнили поколения студентов. На одной из парт, если присмотреться, можно было разглядеть вырезанную ножом надпись: «Здесь сидел В. Мокрец, 1987 г. Сдал на отлично. Чего и вам желаю». На другой — «Если ты это читаешь, значит, ты тоже не готов к экзамену. Держись, брат». На третьей — «Кто сотрёт эту надпись — тому не сдать сессию». Надпись не стирали уже тридцать лет.

Глеб сидел за старым, потёртым столом, который помнил ещё его бабушку. Перед ним лежали: журнал успеваемости в кожаном переплёте (потёртом, с выцветшими буквами), стопка зачётных ведомостей (некоторые уже заполненные, с жирными подписями, некоторые ещё девственно чистые), кружка с остывшим чаем (Спиридон приносил свежий каждые два часа, но Глеб забывал его пить, погружённый в процесс), небольшая баночка липового мёда (подарок от Спиридона «для поддержания сил и настроения в эти тяжёлые дни»), тарелка с нетронутыми бутербродами (с сыром и зеленью — Глеб помнил, что нужно есть, но руки не доходили), вазочка с любимыми сушками и пачка печенья «Юбилейное» (на всякий случай — вдруг духи заглянут).

Филимон, пробравшийся в аудиторию через форточку (он умел открывать её лапой), спал на подоконнике, свернувшись в идеальный клубок и накрыв нос хвостом. Его рыжая шерсть блестела в лучах утреннего солнца, и он был похож на маленькое, уютное солнышко. Его присутствие действовало на Глеба успокаивающе — кот был молчаливым свидетелем всех событий этого семестра, и, кажется, он один понимал, через что прошёл его хозяин.

В углу аудитории стояла та самая кафедра, которую когда-то спрятали в женском туалете. Она была возвращена на законное место и теперь смотрела на Глеба с немым укором — словно напоминала о том, что студенты бывают изобретательными не только в хорошем смысле. Рядом с кафедрой стоял небольшой аквариум, в котором плавала Аглая Ручьёва — сегодня у неё был индивидуальный зачёт по водной магии, и Глеб разрешил ей сдавать в привычной среде. Аглая нервничала, пускала мелкие пузыри и время от времени бросала взгляды на Глеба — готова ли она? Её серебристый хвост лениво шевелился в воде, создавая лёгкую рябь.

За три дня через эту аудиторию прошли десятки студентов — целая вереница лиц, голосов, эмоций. Они входили нервные, взволнованные, дрожащие, с зачётками в руках и ужасом в глазах — и выходили (в основном) с облегчением, прижимая к груди зачётные книжки с заветной подписью. Глеб выслушал горы ответов — хороших, плохих и откровенно курьёзных, достойных войти в анналы академического фольклора.

Вот лишь некоторые из них, наиболее запомнившиеся.

Одна студентка, первокурсница с факультета Воды, на вопрос о классификации водных духов начала уверенно рассказывать о русалках, водяных и змеях, но так увлеклась, что незаметно перешла на русалочьи брачные ритуалы — с подробностями, которые были явно не из учебника. «Русалки выбирают партнёра по цвету чешуи, — вещала она, — чем ярче чешуя, тем привлекательнее самец. Брачный танец длится три дня и три ночи, и за это время пара проплывает до ста километров, после чего...» Глебу пришлось остановить её на полуслове и напомнить, что зачёт — по Духоведению, а не по русалочьей этологии. Студентка смутилась, покраснела и честно призналась, что готовилась по бабушкиным записям, а бабушка у неё — потомственная русалка. Глеб вздохнул и поставил «хорошо» с комментарием: «Знания глубокие, но не по теме. В следующий раз — только то, что в учебнике».

Один студент, второкурсник с факультета Огня, на вопрос о баннике ответил: «Банник — это дух, который живёт в бане и следит за температурой. Очень полезный, если нет термометра. А если термометр есть, то банник всё равно лучше, потому что термометр не поддаст пару и не сделает вам массаж веником». Глеб поставил ему «удовлетворительно» с комментарием: «Термометр у вас есть. Уважения к духам — маловато. Банник — не замена термометру, а хранитель банных традиций».

Другой студент, третьекурсник, на вопрос о подношениях для лешего предложил: «Смартфон с навигатором, чтобы леший не заблудился в собственном лесу. И портативную зарядку — потому что в лесу розеток нет». Глеб поставил «неуд» и посоветовал пересдать после каникул, предварительно перечитав главу о том, почему духи не любят технологии, а также вспомнив историю Миры Ветровой, которая ходила в лес с навигатором и чем это закончилось.

Ещё одна студентка, первокурсница, на вопрос о взаимодействии с домовыми ответила: «Домовому нужно ставить молоко. Но не просто ставить, а с уважением. Если поставить молоко без уважения, домовой обидится и будет греметь кастрюлями по ночам. У меня так бабушка говорила. И ещё — домовому нельзя давать магазинное молоко. Только домашнее. От проверенной коровы. Иначе он поймёт, что его не уважают, и начнёт прятать носки. У меня папа так носки терял». Глеб улыбнулся и поставил «отлично» с комментарием: «Бабушка знала толк в домовых. Практические знания ценятся не меньше теоретических».

Но большинство студентов отвечали хорошо — без курьёзов, но и без блеска. Семестр, полный практических занятий, выездов в лес, встреч с духами и наглядных уроков (некоторые из которых были весьма болезненными — шайка банника, сугроб, выдернутые шнурки), не прошёл даром. Студенты действительно усвоили материал. Они больше не путали банника с домовым. Не предлагали духам энергетики и батарейки. Не пытались заключить с водным змеем письменный договор на сорока семи страницах. Они поняли главное — не просто заучили, а прочувствовали на собственном опыте: духи — не функции, не «поставщики услуг», не «источники магической энергии». Духи — личности. Древние, мудрые, со своими привычками, вкусами и обидчивостью. И к ним нужно относиться с уважением. Не как к элементам системы, а как к живым существам — порой старше, мудрее и могущественнее любого мага.

И вот, в последний день зачётов, когда солнце уже поднялось над башнями Академии, а утренний иней растаял, в списке должников оставалась всего одна фамилия. Та, которую Глеб оставил напоследок — не потому что хотел помучить студента, а потому что знал: этому студенту нужно было больше времени на подготовку.

Радим Громов.

---

Почему Радим Громов оказался последним в списке? На это были свои причины — и весьма уважительные. Во-первых, Радим попросил перенести свой зачёт на последний день, чтобы «лучше подготовиться». И, надо отдать ему должное, он действительно готовился. Ответственно. Усердно. Так, как никогда в жизни.

Всю неделю он просидел в библиотеке — в том самом углу, где когда-то прятался от гнева Дворового и где теперь стоял его личный стул, уже привыкший к его форме. Он обложился учебниками, конспектами, справочниками, старыми записями Ведамира Рудова (которые тот одолжил ему — неохотно, но всё же) и даже бабушкиными заметками о духах, которые Радислава привезла из дома. Он зубрил, записывал, повторял, рисовал схемы и диаграммы, пытаясь систематизировать материал. Его комната в общежитии превратилась в филиал библиотеки — повсюду лежали книги, свитки и листы с конспектами, а на стене висела огромная таблица «Классификация духов», которую он нарисовал сам, разноцветными чернилами.

Он даже консультировался с Ведамиром Рудовым — что для него было почти подвигом, учитывая их непростые отношения. Ведамир, к его чести, не отказал — он помнил, как Радим когда-то пытался выписать баннику квитанцию, и видел, как тот изменился за семестр. Он провёл с Радимом несколько часов, терпеливо объясняя сложные темы — про природу домовых, про иерархию духов, про то, почему энергетик — не подношение, а оскорбление. Радим слушал, записывал и, что самое удивительное, не спорил. Он задавал вопросы — толковые вопросы, — но не пытался «усовершенствовать» материал.

— Ты реально изменился, — заметил Ведамир после одной из консультаций. — В начале семестра ты бы сказал, что я ничего не понимаю в духах.

— Я и сейчас так думаю, — ответил Радим с усмешкой, — но теперь я хотя бы слушаю.

Во-вторых, Радим хотел сдать зачёт на «отлично». Не на «удовлетворительно» — эту оценку он уже имел по многим предметам, — не на «хорошо», а именно на «отлично». После череды неудач этого семестра — блэкаут, авокадо на зачёте по зельям, энергетик для Дворового, перо, которое он, правда, не создавал, но активно поддерживал морально, — ему нужно было доказать. Доказать себе, что он не безнадёжен. Доказать профессору Златогриву, что его вера в студента не была напрасной. Доказать отцу, что сын способен на большее, чем просто «использовать связи». Доказать всей Академии, что Громов — не просто «блатной студент», а будущий маг, который чего-то стоит.

— Ты слишком давишь на себя, — говорила ему сестра Радислава, заглядывая в комнату и видя, как он в очередной раз перечитывает главу о домовых. — Ты знаешь материал. Ты готов. Просто расслабься и отвечай спокойно. Без этих твоих аналогий.

— Я не буду про аналогии, — пообещал Радим. — Я буду про уважение к духам. Про традиции. Про молоко и хлеб. Я выучил. Честное слово. Я даже репетировал перед зеркалом. Три раза. И перед книжным червём — он, кстати, не возражал.

— Книжный червь не умеет возражать, — заметила Радислава.

— Вот именно! Значит, я всё правильно говорил!

И в-третьих, он просто боялся. Боялся до дрожи в коленях, до холодного пота на лбу. Боялся, что снова что-то пойдёт не так. Боялся, что опять ляпнет что-нибудь не то — про «эффективный менеджмент», про «модернизацию традиций», про «оптимизацию взаимодействия с духами», про «СНИЛС жилплощади». Он так старался подготовиться, что в итоге переволновался и чуть не сорвал голос, репетируя ответы перед зеркалом. Зеркало, кстати, посоветовало ему «успокоиться и попить чаю с мятой». Радим так и сделал. Чай помог. Но не до конца.

И вот, ровно в десять утра, в последний день зачётной недели, Радим Громов, собрав всю свою волю в кулак, надев лучший костюм (тёмно-синий, с серебряными пуговицами, сшитый на заказ — «чтобы выглядеть достойно»), взяв зачётную книжку (новенькую, почти без пометок) и глубоко вздохнув, вошёл в аудиторию номер двенадцать.

---

Радим Громов вошёл в аудиторию ровно в десять утра — ни минутой раньше, ни минутой позже. Он был пунктуален, и это был хороший знак. Он был одет в свой лучший костюм — тот самый, тёмно-синий, с серебряными пуговицами, сшитый из дорогой ткани, которая не мялась, не пачкалась и, по слухам, была зачарована от сглаза. Мантию он решил не надевать — зачёт по Духоведению был неофициальным, и профессор Златогрив разрешал приходить в обычной одежде, если студенту так комфортнее. В руках Радим держал зачётную книжку — новенькую, почти без пометок, потому что большинство зачётов он сдал с грехом пополам, и оценки там были, прямо скажем, не блестящие. «Удовлетворительно» по Зельям (после истории с авокадо), «хорошо» по Боевой магии, «удовлетворительно» по Рунам... В общем, не густо. Зачёт по Духоведению должен был стать его триумфом.

Он шёл через аудиторию, и его шаги гулко отдавались под сводчатым потолком. Филимон, спавший на подоконнике, приоткрыл один глаз, посмотрел на вошедшего, оценил его наряд и снова заснул — кот давал понять, что он тут главный экзаменатор и что он уже всё знает наперёд. Аглая в аквариуме перестала пускать пузыри и прижалась к стеклу — она болела за Радима. Она помнила, как он прикрыл её лужу в начале семестра, и с тех пор испытывала к нему тёплую благодарность.

Радим подошёл к столу на положенное расстояние — ровно три шага, как учил Дворовой Ермолай Терентьич. Он остановился. Глубоко вздохнул. И поклонился. Первый поклон — в пояс. Второй поклон — ниже. Третий — до самой земли. Медленно, с достоинством, как того требовал протокол. Когда он выпрямился, Глеб заметил, что его лицо спокойно, а руки не дрожат. Это был хороший знак.

— Доброе утро, профессор, — сказал он, и его голос звучал на удивление ровно. Только пальцы, сжимавшие зачётную книжку, чуть подрагивали — но это было незаметно.

— Доброе утро, Радим, — ответил Глеб, открывая журнал. Он отметил про себя всё: и поклон, и спокойный голос, и даже костюм. Студент действительно готовился. Серьёзно готовился. Не для галочки, а для себя. — Ну что, начнём?

— Начнём, — кивнул Радим и выпрямился на стуле, готовый к ответу.

Глеб задавал вопросы по порядку — от простых к сложным, как он всегда делал. Это была его методика, проверенная годами. Сначала простые вопросы позволяли студенту разогреться, почувствовать уверенность, понять, что экзамен — не казнь, а просто проверка знаний. Потом шли вопросы посложнее, требующие размышлений и анализа. И наконец — ключевой вопрос, на который нельзя было ответить заученной фразой. Только поняв суть.

Первый вопрос — о классификации духов. Самый простой, самый базовый. Радим выпрямился и начал отвечать.

— Духи, — заговорил он, и его голос зазвучал уверенно, — делятся на несколько основных категорий. Первая — домашние духи, связанные с жильём и территорией: домовые, дворовые, банники, овинники, хлевники. Вторая — природные духи, связанные с естественными объектами: лешие, водяные, полевики, луговики, колодезники. Третья — стихийные духи, являющиеся воплощением стихий: духи Огня, Воды, Воздуха и Земли. Четвёртая — духи-хранители, охраняющие определённые места или объекты: водные змеи, кикиморы-ткачихи, некоторые виды леших. Пятая — духи знаний, обитающие в местах скопления информации: книжные черви, духи-библиотекари. Шестая — духи-помощники: мелкие домовые, лесавки, некоторые виды фейри. Седьмая — прочие, не входящие в строгую классификацию: призраки, бесы, демоны, шишиги и прочие малые сущности.

— Хорошо, — кивнул Глеб, делая пометку в журнале. Ответ был исчерпывающим, структурированным и — что самое приятное — без попыток вставить «современные интерпретации». — Теперь — правила подношений.

— Подношения, — продолжил Радим, и теперь его голос приобрёл особую интонацию — интонацию человека, который говорит о выстраданном, — это не плата. Это знак уважения. Это способ показать духу, что вы признаёте его существование, его значимость, его место в мире. Каждый дух предпочитает определённый вид подношений. Домовые любят молоко, хлеб, сметану и печенье — особенно «Юбилейное», это я знаю точно. Дворовые — тоже молоко и хлеб, но могут принять и настойку — в особых случаях. Банники ценят дубовые веники и уважительное отношение — и очень не любят, когда к ним приходят с берёзовыми вениками и квитанциями, это я тоже знаю на собственном опыте. Лешие — дары леса: грибы, ягоды, мёд. Водяные — рыбу, хлеб, блестящие предметы. Водные змеи — карпов, серебро, драгоценные камни и хорошие истории. Кикиморы ценят внимание к их творчеству и хорошие нитки для макраме.

Он сделал паузу, перевёл дыхание и добавил — тише, но очень отчётливо:

— Энергетики, батарейки, USB-кабели, договоры на сорока семи страницах и квитанции — не являются правильными подношениями. Это я усвоил. На собственном опыте. И на своих шнурках.

В аудитории повисла короткая пауза. Глеб едва заметно улыбнулся — это был первый раз, когда Радим публично признал свои ошибки без попытки оправдаться. Он сделал ещё одну пометку в журнале.

— Водные змеи, — сказал он. — Расскажите о них подробнее.

— Водные змеи, — оживился Радим, и в его голосе послышался неподдельный интерес, — это одни из самых древних водных духов. Они живут в крупных водоёмах — озёрах, морях, подземных реках. В отличие от водяных, которые следят за мелкими водоёмами — прудами, ручьями, колодцами, — змеи являются хранителями больших вод. Они мудры, своенравны и требуют к себе особого уважения. Они помнят времена, когда Академии ещё не существовало. Они общаются с другими духами на равных. Например, Илья Муромец, живущий в подземном озере Академии, предпочитает, чтобы к нему обращались «Ваше Длинномерие». Он не любит сквозняков, любит карпов, блестящие предметы и ценит хорошие истории. И он не любит, когда к нему приходят с письменными договорами — мой отец однажды попытался, и змей съел договор, сказав, что бумага была невкусной.

— И какой вывод вы из этого сделали? — спросил Глеб, хотя уже знал ответ.

— Что с духами нельзя заключать письменные договоры, — ответил Радим. — Только устные соглашения, основанные на взаимном уважении и подкреплённые правильными подношениями. И что отца лучше не слушать, когда дело касается духов. Он, конечно, советник, но в вопросах Духоведения... не специалист.

Глеб кивнул и сделал ещё одну пометку. Пока всё шло идеально. Даже слишком идеально. Радим отвечал чётко, по делу, без попыток блеснуть эрудицией там, где это не нужно, без попыток «улучшить» материал. Он действительно готовился. Он действительно изменился за этот семестр.

Глеб задал ещё несколько вопросов — о взаимодействии с лешими (Радим рассказал о Мире Ветровой и её навигаторе, сделав правильные выводы), о кикиморах (Радим тепло отозвался о Кире и её вкладе в порядок на кафедре Зельеварения), о правилах поведения на территории духов (Радим перечислил все пять правил с примерами из жизни), — и на все получил уверенные, правильные ответы. Он больше не путал лешего с водяным, не предлагал духам «модернизировать традиции», не называл банника «поставщиком банных услуг». Он говорил о духах как о личностях — пусть и с некоторой долей формальности, но с явным уважением.

Наконец Глеб задал последний, решающий вопрос. Тот самый, который должен был показать, насколько глубоко студент усвоил материал — не на уровне заученных фактов, а на уровне понимания сути, сердцевины, квинтэссенции.

— Итак, Радим, — сказал он, откладывая перо и глядя студенту прямо в глаза, — подведите итог. Своими словами, но опираясь на материал курса. Что такое домовой? Какова его природа? В чём его суть, его предназначение? Не нужно определений из учебника — я их все знаю. Расскажите, как вы сами теперь понимаете, кто такой домовой. После всего, что вы узнали. После всего, что вы пережили.

Радим выпрямился на стуле. Он знал ответ. Он готовил его всю ночь. Он репетировал перед зеркалом, перед сестрой, перед книжным червём (червь, надо сказать, слушал внимательно, но своего мнения не высказал — то ли соглашался, то ли просто хотел печенья). И сейчас он был готов. Абсолютно готов. Он глубоко вздохнул, расправил плечи и начал.

— Домовой, — произнёс он, и его голос зазвучал торжественно, как на трибуне, — это дух-хранитель жилого помещения. Традиционно домовые обитают в домах, квартирах и других местах проживания людей. Они следят за порядком, помогают по хозяйству и защищают жилище от злых духов. Их природа глубоко связана с самим понятием «дома» — не как физического строения из стен, крыши и окон, а как живого, одушевлённого пространства, где живут люди, где рождаются дети, где хранятся воспоминания. Домовой — это не просто дух. Это душа дома. Это его память, его совесть, его...

Он сделал паузу, и в его глазах блеснул тот самый знакомый огонёк. Тот самый, который Глеб научился распознавать ещё в начале семестра. Огонёк, который предшествовал фразам вроде «а можно ли рассматривать банника как поставщика услуг», «а что если использовать энергетик в качестве подношения», «а что если заключить с водным змеем договор». Огонёк «новатора». Огонёк человека, который только что придумал «гениальную» аналогию.

— ...в современном мире, — продолжал Радим, всё больше увлекаясь и забывая обо всех обещаниях, которые давал сестре, — в условиях цифровизации, глобализации и повсеместного внедрения информационных технологий, природа домового претерпела определённые изменения. Если посмотреть на функции домового с точки зрения системного анализа — а мой отец всегда говорит, что системный анализ — ключ к пониманию, — то можно провести ряд интересных параллелей. Домовой обеспечивает идентификацию жилья в магическом пространстве. Он следит за его состоянием, фиксирует изменения, хранит историю. Он гарантирует защиту от внешних угроз — как физических, так и магических. Он ведёт, если можно так выразиться, учёт всех, кто живёт в этих стенах. По сути, домовой выполняет функции, сходные с функциями...

Он сделал драматическую паузу, обвёл взглядом аудиторию (словно перед ним сидели не Глеб и Филимон, а целый зал слушателей) и триумфально закончил:

— ...страхового номера индивидуального лицевого счёта! СНИЛС! Только магический! Домовой — это такой магический СНИЛС жилплощади! Он идентифицирует дом в системе магического учёта, отслеживает его состояние и обеспечивает защиту! Это же очевидно! Аналогия просто идеальная! Я вчера всю ночь над ней думал — и понял! Это же стройно! Это же логично! Это же современно!

В аудитории повисла тишина, и она была почти осязаемой — такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Филимон на подоконнике перестал мурлыкать и поднял голову, уставившись на Радима с выражением, которое можно было истолковать как «ты серьёзно? после всего, чему тебя учили?». Аглая в аквариуме тихо ойкнула и спряталась за водоросли — она помнила, чем обычно заканчиваются такие «гениальные аналогии» Радима. Даже кафедра в углу, кажется, поскрипела осуждающе.

Глеб медленно, очень медленно закрыл журнал и отложил перо. Его лицо оставалось бесстрастным — он слишком долго работал преподавателем, чтобы показывать эмоции в разгар зачёта. Но где-то в глубине его глаз — тёмно-синих, с золотыми искрами, — промелькнуло сложное чувство. Не гнев. Не разочарование. Скорее — философское смирение, приправленное щепоткой профессионального юмора. Он вспомнил, как точно так же, в начале семестра, Радим назвал банника «поставщиком банных услуг». Как потом назвал Дворового «дедушкой» и принёс ему энергетик. Как пытался выяснить у водного змея детали договорных отношений. Ничего не меняется — и в то же время меняется всё.

— СНИЛС, — повторил он ровным голосом, в котором опытное ухо различило бы нотки обречённости, смешанной с глубоким, почти философским спокойствием. — Домовой — это магический СНИЛС жилплощади.

— Да! — подтвердил Радим, всё ещё не замечая, что атмосфера в аудитории как-то... изменилась. — Это абсолютно точная аналогия! Я долго думал и пришёл к выводу, что домовой — это, по сути, идентификатор. Как СНИЛС идентифицирует гражданина в системе пенсионного страхования — уникальный номер, который закреплён за человеком на всю жизнь, — так домовой идентифицирует дом в системе магической защиты. Он — уникальный идентификатор жилого помещения! Он — ключ в магическом реестре недвижимости! Это же очевидно! И мой отец, кстати, полностью согласен с этой аналогией! Он говорит, что в современном мире всё должно быть систематизировано! И домовые — не исключение! Они — часть системы! Элемент магической инфраструктуры! Магический идентификатор жилого помещения! Ну, или, если хотите, лицевой счёт дома в магическом реестре! А Спиридон — он вообще как МФЦ! Он и накормит, и порядок наведёт, и документы...

Договорить он не успел. Потому что Филимон, который до этого спокойно лежал на подоконнике, вдруг поднялся, выгнул спину и громко, отчётливо мяукнул — с такими интонациями, словно говорил: «Остановись, пока не поздно». И Радим, к счастью, услышал это предупреждение. Он осёкся. Посмотрел на кота. Потом на Глеба. Потом снова на кота.

И вдруг осознал.

— Я... — начал он, и его голос резко упал с триумфального до растерянного. — Я опять это сделал, да? Я опять сравнил живое существо с бюрократическим инструментом. Как тогда банника — с поставщиком услуг. Как Дворового — с... с обслуживающим персоналом. Я опять...

— Вы опять, — мягко подтвердил Глеб. — Но, в отличие от начала семестра, вы хотя бы поняли это сами. И это, Радим, огромный прогресс.

Глеб откинулся на спинку стула. Он вспомнил деда Мухомора — старейшего домового Академии, который триста лет жил в этих стенах. Который помнил ещё Световида. Который лично закрывал дверь во время Восстания Нечисти 1912 года — вот этими маленькими, морщинистыми руками. Который на субботнике устроил погром не из вредности, а потому что его, живого, душу этого места, забыли покормить. Который потом сидел на перевёрнутых креслах и рассказывал студентам о том, как строилась Академия, и в его жёлтых глазах стояли слёзы.

Глеб представил, что было бы, если бы кто-то назвал деда Мухомора «магическим идентификатором жилого помещения». Представил, что сделал бы старый домовой с таким человеком. Наверное, устроил бы такой погром, какого Академия не видела с 1912 года. И был бы совершенно прав.

Потом он вспомнил Спиридона — главного повара Академии, который тоже был домовым. Который каждый день пёк пирожки — с капустой, с яйцом, с мясом, с яблоками, с грибами. Варил борщ по секретному рецепту (с магическими травами и капелькой драконьей крови). Ворчал на студентов, которые стащили булку, но при этом всегда оставлял лишнюю порцию для тех, кто не успел поесть. Заботился обо всех, кто заходил в столовую, — от первокурсников до ректора. Представил, как бы Спиридон отреагировал на определение «МФЦ». Наверное, треснул бы поварёшкой. По голове. И был бы прав.

Потом он вспомнил Ермолая Терентьича — Дворового, который двести лет ухаживал за садом за восточным крылом. Который знал каждое дерево, каждый куст, каждую травинку. Который обиделся на энергетик «Адреналин Раш» не потому, что напиток был невкусным, а потому, что ему, духу, предложили химию вместо натурального молока. Который потом сидел с Глебом на скамейке под старой яблоней, пил медовую настойку и говорил: «Я не просто дух, Златогрив. Я — часть этой земли. Эти деревья — мои дети. Эта трава — моя забота. Этот сад — моя жизнь». Представил, что сказал бы Ермолай Терентьич, услышав про «элемент инфраструктуры». Наверное, выдернул бы шнурки из всей обуви в Академии. И был бы прав.

Глеб открыл глаза.

— Радим, — сказал он, и в его голосе прозвучала смесь усталости, теплоты и лёгкой иронии. — Вы провели аналогию. Это в принципе хорошо — это показывает, что вы пытаетесь осмыслить материал, а не просто зазубрить его. Но домовой — это не СНИЛС. Не идентификатор. Не элемент системы. И Спиридон — не МФЦ. Спиридон — душа столовой. Он помнит всех, кто когда-либо здесь ел. Он знает, кто любит гречку, а кто — пшёнку. Кто пьёт чай с сахаром, а кто — без. Он ворчит на студентов не потому, что он «функция», а потому что он заботится о них. Как о родных.

Он помолчал и продолжил — тише, но очень отчётливо:

— Домовой — это душа дома. Это живое существо, которое помнит всех, кто жил в этих стенах. Которое заботится о доме не потому, что так «положено по системе», а потому что он его любит. Понимаете разницу, Радим? СНИЛС не любит. СНИЛС не помнит. СНИЛС не обижается, когда ему не ставят молоко, и не радуется, когда ему приносят печенье. СНИЛС не рассказывает студентам истории о том, как строилась Академия. СНИЛС не закрывает дверь от врагов. СНИЛС не поправляет плед на спящем студенте. А домовой — делает. И дед Мухомор — делает. И Спиридон — делает. И Ермолай Терентьич — делает. Потому что они — живые. Потому что они — души. Понимаете?

Радим молчал. Он действительно понял. Может быть, впервые за весь семестр — по-настоящему, глубоко. Он вспомнил всё: как банник дал ему шайкой по голове — и был прав. Как Дворовой выдернул шнурки из его ботинок — и был прав. Как дед Мухомор устроил погром в актовом зале — и был прав. Все они были правы. А он, Радим, всё время пытался загнать их в рамки, в схемы, в системы. Сделать их удобными, понятными, управляемыми. А они не были удобными. Они были живыми.

— Кажется, да, — сказал он наконец тихо. — Я опять... в сотый раз... попытался их систематизировать. Свести к функциям. К идентификаторам. К элементам системы. Как в начале семестра. Как будто и не было этих трёх месяцев.

— Вы опять, — подтвердил Глеб, но в его голосе не было осуждения. — Но, в отличие от начала семестра, вы хотя бы осознаёте это. И это, Радим, огромный прогресс. В начале семестра вы вообще не понимали, что духи — это личности. Для вас они были функциями. Банник — чтобы парить. Домовой — чтобы следить за порядком. Дворовой — чтобы ухаживать за садом. Вы говорили о них как о... как о коммунальных услугах. А теперь вы хотя бы задумываетесь. Пусть пока сбиваетесь — но задумываетесь. И это шаг вперёд. Большой шаг.

Он взял журнал, открыл его на странице с фамилией Громова, взял перо и аккуратно, почти каллиграфически, вывел в графе «Зачёт по Духоведению»:

«Удовлетворительно»

Радим затаил дыхание. Он ожидал «неуда». Он был готов к «неуду». Он даже приготовил речь для пересдачи. Но «удовлетворительно»...

— Ваша оценка, — сказал Глеб. — «Удовлетворительно». Не «отлично». Для «отлично» нужно не просто знать материал, а понимать его. Чувствовать. Не путать живую душу с идентификатором. Но и не «неуд». Потому что вы действительно старались. Вы готовились — я знаю, вы неделю не вылезали из библиотеки. Вы учились. Вы изменились за этот семестр — я это вижу. И...

Он сделал паузу и добавил — тише, почти неофициально:

— И ещё потому, что вы прикрыли лужу за русалкой на первом занятии.

Радим моргнул. Он не понял. Совершенно не понял, о чём речь. Первое занятие? Лужа? Русалка? Он перебрал в памяти все события начала семестра — магический туман, Аглая, пузыри, икота, аквапарк в аудитории... Он помнил, как все смеялись. Помнил, как профессор успокаивал Аглаю через кактусы и пустыню. Но лужа? Какая лужа?

— Что? — переспросил он, и его голос дрогнул. — Вы... вы это помните? Я... я не...

— Первое сентября, — напомнил Глеб. — Лекция по комбинированной реальности. Моя первая лекция в этом семестре. Вы, наверное, забыли — с тех пор столько всего произошло. А я — нет.

И Глеб мысленно вернулся в тот день. День, с которого всё началось. Он вспомнил всё в мельчайших деталях — словно это было вчера, а не три месяца назад. Аудитория 307, залитая солнечным светом. Первый курс, nervous и возбуждённый. Аглая Ручьёва, бледная от волнения, стоящая у демонстрационного стола. Его собственное заклинание — магический туман, комбинация Воды и Огня. И внезапный резонанс — русалочья магия Аглаи, вырвавшаяся из-под контроля. Туман осел росой на всём: на партах, на мантиях, на конспектах, на гобеленах. Влажность в аудитории подскочила до уровня бани в час пик. А потом Аглая начала икать — и пускать пузыри.

Все смеялись. Кто-то — добродушно. Кто-то — не очень. Аглая стояла красная от стыда, прижимая ладони ко рту, и готова была провалиться сквозь землю. Её глаза — аквамариновые, с вертикальными зрачками — наполнились слезами. Морской водой. Глеб пытался её успокоить — говорил про сухой песок, про пустыню, про кактусы, про камни, которые не икают. А потом отправил её в лазарет.

И в этой суматохе, в этом хаосе из смеха, мокрых конспектов и лопающихся пузырей, один-единственный студент не смеялся. Не показывал пальцем. Не отпускал шуточек про «рыбу». Он спокойно подошёл к тому месту, где натекла лужа — Аглая, убегая в лазарет, оставила за собой дорожку из воды, — снял свою дорогую мантию (сшитую на заказ, из ткани, которая не мялась и не пачкалась, но легко впитывала влагу), наклонился и аккуратно прикрыл ею лужу. Не для того, чтобы выслужиться. Не для того, чтобы его похвалили. Не для того, чтобы профессор заметил. А просто потому, что кто-то должен был это сделать. Потому что Аглая и так была напугана и смущена, и ей меньше всего нужно было, чтобы кто-то поскользнулся на её луже и упал.

Глеб увидел это краем глаза. И запомнил. И подумал тогда: «Этот студент — не безнадёжен. Он может быть эгоистичным, самоуверенным и временами невыносимым. Но в нём есть что-то... человеческое. Что-то, что отличает его от простого "блатного студента". Что-то, ради чего стоит продолжать».

— Я много чего вижу, — сказал он вслух. — Это моя работа.

Радим молчал, переваривая услышанное. Он действительно не помнил того случая — за давностью событий, за чередой других, более ярких и более позорных происшествий, этот маленький эпизод стёрся из его памяти. Но теперь, когда профессор напомнил, он вдруг вспомнил. Вспомнил мокрый пол. Вспомнил, как кто-то чуть не поскользнулся. Вспомнил, как снял мантию — не думая, машинально, — и прикрыл лужу.

— Я... — начал он и запнулся. — Я не помнил об этом. Серьёзно, не помнил. Это было так... неважно. Просто лужа. Просто мантия. Я даже не думал.

— Вот именно, — кивнул Глеб. — Вы не думали. Вы просто сделали. Без расчёта. Без ожидания награды. По-человечески. И именно поэтому я это запомнил.

Он закрыл журнал и пододвинул зачётную книжку к Радиму.

— Идите, — сказал он. — Зачёт сдан. Поздравляю. И помните: домовой — это не СНИЛС. Домовой — это душа. Договорились?

— Договорились, — кивнул Радим, вставая и забирая зачётку. Он сделал шаг к двери, потом остановился и обернулся. — Профессор... спасибо. За всё. За то, что верили в меня. За то, что не отчислили. За то, что... помнили про лужу.

— Не за что, — ответил Глеб. — Это моя работа. И, Радим...

— Да?

— Передайте отцу, что домовой — не СНИЛС. Пусть тоже запомнит.

Радим улыбнулся — впервые за всё время зачёта — и вышел из аудитории. Он шёл по коридору, прижимая к груди зачётную книжку, в которой теперь красовалась запись «Зачёт по Духоведению — удовлетворительно», и чувствовал нечто странное. Не триумф, нет. И не разочарование. Скорее — облегчение. И что-то ещё, похожее на... гордость? Да, гордость. Не за «блат». Не за победу в конкурсе иллюзий. Не за то, что выкрутился. А за то, что однажды, в начале семестра, он просто снял мантию и прикрыл лужу. И профессор это запомнил.

---

Глеб остался в аудитории один — если не считать Филимона на подоконнике и Аглаи в аквариуме (она тоже скоро уйдёт, но пока наслаждалась последними минутами в воде). Он сидел за столом, глядя на закрытый журнал, на стопку заполненных ведомостей, на кружку с окончательно остывшим чаем. В аудитории было тихо — впервые за много дней. Зачёты кончились. Семестр подходил к концу. Все студенты, прошедшие через эту аудиторию, через его вопросы и его терпение, были аттестованы. Кто-то — с блеском. Кто-то — с грехом пополам. Но все — с опытом.

Филимон спрыгнул с подоконника, мягко приземлился на пол, подошёл к столу, вспрыгнул на колени к Глебу и замурчал — громко, с переливами. Кот чувствовал, что хозяину нужно тепло. Глеб рассеянно погладил его за ухом, и Филимон замурчал ещё громче, прикрыв глаза от удовольствия.

За окном светило холодное декабрьское солнце, уже клонившееся к закату. Его лучи золотили шпили Академии, отражались в окнах аудиторий, рисовали длинные тени на внутреннем дворе. Ведьмин бор на горизонте стоял тёмный и загадочный, готовый к зиме. Где-то там, в его чаще, леший Афанасий Борович, наверное, сидел на своей Большой поляне и смотрел на огоньки Академии. И, возможно, улыбался.

Впереди были каникулы — две недели заслуженного отдыха. Глеб планировал провести их с пользой и с удовольствием. Отоспаться — наконец-то, без будильника, без ночных звонков, без срочных вызовов. Погулять по Ведьминому бору — просто так, без студентов, без практик, ради собственного удовольствия. Навестить лешего — с бутылкой медовой настойки и свежими пирожками от Спиридона. Попариться в бане — с дубовым веником и кружкой кваса. Проверить, не разрядилось ли перо в банке (второй банке ректора, которая теперь стала постоянным экспонатом его сейфа). Может быть, съездить в Крым, к водному змею — просто так, проведать старого знакомого. Может быть, навестить бабушкину могилу — возложить цветы и рассказать ей о том, как прошёл семестр.

Он взял кружку с остывшим чаем, сделал глоток и подумал о том, что этот семестр был, пожалуй, самым насыщенным в его преподавательской карьере. Маковый апокалипсис, усыпивший целый факультет. Блэкаут с «Машей и Медведем», устроенный Радимом Громовым. Соляной потоп в деканате, вызванный руной Урожая на акциях. Пропавшая кафедра, найденная в женском туалете с запиской «Временно престол». Ментальный «Владимирский централ», транслируемый Доброславом Кременём. Водный змей и волна Аглаи. Энергетик «Адреналин Раш» для Дворового и выдернутые шнурки. Взбесившееся перо, писавшее старославянской вязью на стенах. Коллективная подготовка к экзаменам и бес-лентяй. Поющие кикиморы в бане и пар страха. Субботник с дедом Мухомором и его истории. И десятки, сотни маленьких событий, которые не вошли в официальные отчёты, но навсегда остались в памяти.

И всё это — за один семестр. А ведь это была только половина учебного года. Впереди — весенний семестр, с его новыми вызовами, новыми курсами, новыми студенческими выходками.

Глеб усмехнулся в кружку, допил остатки чая и погладил Филимона.

— Ну что, Филимон, — сказал он. — Кажется, мы справились. Пережили. Выстояли. И даже кое-кого чему-то научили.

Филимон мяукнул — длинно, с переливами. В этом «мяу» слышалось что-то вроде: «Справились? Ты забыл про весенний семестр. Он начнётся через два месяца. Студенты вернутся. Отдохнувшие. Полные сил. С новыми идеями. И с новыми способами что-нибудь взорвать, соединить, накормить духов энергетиком и спрятать кафедру. Ты готов?»

— Помню, — ответил Глеб. — Но это уже совсем другая история.

Он встал, бережно снял Филимона с колен (кот недовольно мяукнул), взял журнал, зачётные ведомости, кружку, баночку мёда и направился к выходу. У двери обернулся и окинул взглядом аудиторию — старые парты, кафедру, аквариум, подоконник. Он вернётся сюда через два месяца. И всё начнётся заново.

Аглая, выбравшаяся из аквариума и принявшая человеческую форму (с ногами вместо хвоста и в длинной юбке), подошла к нему и тихо спросила:

— Профессор, а правда, что Радим прикрыл мою лужу? В начале семестра? Я не знала. Он никогда не говорил.

— Правда, — ответил Глеб. — Он и сам, кажется, забыл. Но я помню.

Аглая улыбнулась — мягко, по-русалочьи.

— Я запомню, — сказала она. — И когда-нибудь скажу ему спасибо.

— Скажи, — кивнул Глеб. — Ему будет приятно. Даже если он сделает вид, что это ерунда.

Они вышли из аудитории вместе — профессор, русалка и кот. В коридоре было тихо и пусто. Зачёты кончились. Семестр подошёл к концу. Впереди были каникулы.

Но тишина в Академии — явление временное.

Глава 23. Зимние каникулы (Тишина в ушах)

Последний день семестра в Высшей Академии Магии имени Световида всегда был особенным. Не просто «конец учебного периода», не просто «последний зачёт». Это был день, когда само здание, казалось, выдыхало — глубоко, с облегчением, словно живое существо, которое наконец-то может расслабиться после долгого напряжения. День, когда многомесячное нервное напряжение, копившееся с сентября, наконец отпускало, растворялось, как утренний туман над Ведьминым бором. День, когда Академия из шумного, гудящего улья, полного студентов, преподавателей, духов, призраков и портретов, превращалась в тихое, почти сонное место, где можно было услышать собственные шаги, собственное дыхание — и собственные мысли. А их за семестр накопилось столько, что требовалась тишина, чтобы хоть как-то разобрать этот мыслительный завал.

С утра ещё царила та особая, предотъездная суета, которая бывает только в последний день. Студенты, сдавшие последние зачёты и экзамены, носились по коридорам с чемоданами, рюкзаками, сумками, баулами и какими-то совершенно невообразимыми тюками, происхождение которых никто не мог объяснить. Они прощались с друзьями, обменивались адресами для магической почты, обещали писать друг другу каждую неделю (и свято верили в это обещание) и обсуждали планы на каникулы. В вестибюле главного корпуса царил организованный хаос: кто-то пытался вызвать магическое такси с левитирующей платформой, кто-то ждал родителей, прибывающих через каминную сеть (и то и дело из камина высовывались головы обеспокоенных мам и пап), кто-то в последний момент искал потерянный носок, зачётную книжку или учебник, который нужно было сдать в библиотеку. Одна студентка носилась по вестибюлю с криком: «Я забыла покормить книжного червя! Он обидится и уйдёт к другому столу!» Другая пыталась запихнуть в чемодан аквариум с магическими рыбками, и рыбки отчаянно сопротивлялись, выпрыгивая обратно.

В центре вестибюля, у фонтана «Плачущая русалка» (которая сегодня, казалось, плакала особенно горько — то ли от того, что все разъезжаются, то ли от того, что в фонтан кто-то бросил монетку не того достоинства), стояла группа первокурсников, которые никак не могли расстаться. Зоряна Искрова обнимала Аглаю Ручьёву так крепко, что та едва не теряла способность дышать.

— Ты пиши мне! — говорила Зоряна, и её огненные волосы, заплетённые в косы, слегка дымились от эмоций. — Каждый день! Магической почтой! Я буду ждать! Я приеду — и мы сразу пойдём тренироваться! Ты научишься контролировать волны! Я тебе помогу! Мы вместе! Огонь и Вода! Представляешь, какой из нас выйдет боевой тандем?! Профессор Златогрив будет гордиться!

— Я буду писать, — обещала Аглая, вытирая слёзы (солёные, морские, как всегда). — И тренироваться. Сама. Дома. У нас там пруд есть. Маленький, но глубокий. Я буду создавать маленькие волны. Без цунами. Обещаю.

— Маленькие волны — это скучно! — возразила Зоряна. — Создавай средние! Чтобы брызги летели! Но не затапливай соседей. А то знаю я тебя...

— Постараюсь, — улыбнулась Аглая.

Рядом стоял Радим Громов, окружённый своей сестрой Радиславой и небольшой свитой из младшекурсников, которые за этот семестр прониклись к нему неожиданным уважением (после победы в конкурсе иллюзий и истории с Дворовым он стал кем-то вроде местной легенды — «парень, который приручил кафедру и почти приручил духов»). Он держал в руках зачётную книжку — ту самую, в которой красовалась запись «Зачёт по Духоведению — удовлетворительно», — и смотрел на неё с каким-то новым, ещё не привычным чувством. Гордостью.

— Представляешь, — сказал он сестре, — я сдал. Сам. Без блата. Без папиных звонков. Без договоров. Просто выучил и сдал.

— Я знала, что ты сможешь, — ответила Радислава, поправляя ему воротник. — Ты просто поздно понял, что учёба — это не про «выкрутиться». Это про «понять». Но ты понял. Я горжусь тобой.

— Спасибо, — тихо сказал Радим. — Знаешь... я, наверное, впервые в жизни чувствую, что я не просто «сын советника». Я — маг. Настоящий. Почти.

— Не почти, — возразила Радислава. — Настоящий. Ты просто ещё не привык.

Ведамир Рудов стоял в стороне, у колонны, и что-то быстро записывал в блокнот — видимо, подводил итоги семестра. Рядом с ним лежала стопка книг, которые он планировал прочитать за каникулы. Стопка была высотой почти с него самого. Мира Ветрова, проходя мимо, бросила на него сочувственный взгляд и пробормотала что-то про «трудоголизм как форму магического истощения».

Мира и сама собиралась в дорогу. Она стояла у выхода, сверяясь с новым, улучшенным компасом (тем самым, который она купила у Захара после случая в лесу и который теперь показывал не только направление на ближайшего духа, но и прогноз погоды, и фазу луны, и, кажется, курс акций «Соль Илецка»). Она собиралась домой, в Новгород, к дальней родственнице Ярине Ветровой, и планировала провести каникулы с пользой — изучая магический фон в разных точках города. «Это для курсовой, — объясняла она всем желающим. — Я хочу доказать, что технологии и магия могут сосуществовать. Без взрывов. Без блэкаутов. Без "Маши и Медведя"».

Спиридон, главный домовой столовой, стоял на раздаче и раздавал пирожки «на дорожку» — каждому отъезжающему по два, а особо старательным студентам (и тем, кто помогал на субботнике) — по три. Его помощник Прошка носился между столами, собирая забытые кружки, тарелки и конспекты. Кира, прибежавшая из подвала с прялкой, помогала упаковывать вещи тем, кто жил в западном крыле, и раздавала маленькие подарочки — самодельные обереги из ниток макраме. «На удачу в новом семестре», — говорила она, вручая очередной оберег. Банник Степан Парнасович, который редко покидал сауну, сегодня тоже вышел в вестибюль — попрощаться со студентами. Он стоял в углу, завернувшись в простыню (потому что «в баню ходят в простыне, а прощаться со студентами — это тоже своего рода баня, только душевная»), и каждому отъезжающему желал «хорошего пара и дубового веника».

Дед Мухомор, старейший домовой Академии, сидел в актовом зале на своём любимом месте — старом кресле в первом ряду, — и молча наблюдал за опустевшими рядами. Рядом с ним, на соседнем кресле, сидел плюшевый медведь, найденный на субботнике, — чистый, причёсанный, с пришитым ухом. Дед Мухомор гладил его по голове и что-то тихо рассказывал — может быть, истории о том, как Академия провожала студентов сто лет назад. Может быть, просто мысли вслух. Никто не решался его беспокоить.

Призрак Филата парил под потолком вестибюля, читая на прощание стихи — что-то из Серебряного века, грустное и светлое одновременно. Его голос, тихий и призрачный, разносился под сводами, и даже самые шумные студенты на мгновение затихали, прислушиваясь.

К полудню суета начала стихать. Последние студенты покинули общежитие, последние чемоданы были утрамбованы в магические экипажи и камины, последние прощания отзвучали. Коридоры опустели. Аудитории закрылись. Голоса стихли. Остались только тишина — глубокая, почти осязаемая, словно старое, намоленное одеяло, — и редкие шаги преподавателей, которые тоже собирались в отпуск.

Ректор Вениамин Елисеевич Мокрец стоял у главного входа, провожая студентов. Он был в своей парадной мантии (тёмно-синей, с вышитыми волнами и осьминогами) и с неизменной кружкой чая в руке. Рядом с ним стояла его жена, которая накануне вернулась из Новгорода и теперь смотрела на мужа с лёгким недоумением — она ещё не привыкла к тому, что её рассеянный супруг, который вечно терял носки и солил огурцы во сне, оказался на поверку мудрым и уважаемым руководителем.

— До свидания, студенты! — говорил ректор каждому отъезжающему. — Возвращайтесь с новыми силами! И помните: каникулы — это не повод забывать о магии! Читайте учебники! Повторяйте заклинания! И, пожалуйста, не пытайтесь вызвать духов-помощников для выполнения домашних заданий! У нас в прошлом году был случай...

— Вениамин, — перебивала его жена, — студенты устали. Им нужно отдыхать. Не читай им лекции на прощание.

— Я не читаю лекции! — возражал ректор. — Я даю ценные указания!

— Это одно и то же, — вздыхала жена.

Глеб Златогрив вышел во внутренний двор около четырёх часов пополудни, когда солнце уже начало клониться к закату. Утренняя суета давно улеглась, и теперь двор был тих и пустынен — только ветер гулял между башнями, поднимая лёгкую снежную пыль. Солнце окрашивало небо в оттенки золотого, розового и тёмно-синего. Снег, выпавший накануне, лежал ровным белым покрывалом, искрясь в последних лучах, словно его посыпали алмазной крошкой. Морозный воздух был чистым и свежим, пах зимой, хвоей и близкими каникулами. Где-то вдалеке, в Ведьмином бору, перекликались птицы — то ли обсуждали планы на зиму, то ли прощались до весны.

Глеб был в своей походной мантии — тёмно-зелёной, из плотной, непромокаемой ткани, с множеством карманов. Вокруг шеи был обмотан тёплый шарф, связанный Кирой (она дарила всем преподавателям handmade подарки на каникулы — «чтобы вы не замёрзли и помнили обо мне»). В руках он держал метлу — старую, проверенную, ту самую, с которой когда-то танцевал вальс, ту самую, которую когда-то дала ему Агафья Тихоновна со словами «танцуй». Он не столько подметал двор — снега почти не было, — сколько наслаждался процессом. Магия Воздуха мягко струилась с его пальцев, направляя снежинки в аккуратные сугробы. Это было медитативно. Успокаивающе. Правильно. Почти как в студенческие годы.

Он думал о прошедшем семестре. О студентах — тех, кто уехал, и тех, кто остался на дополнительные занятия (один Тихомир Ведунов, который так и не сдал демонологию, теперь сидел в библиотеке и переписывал реферат). О духах — тех, кто помогал, и тех, кто обижался. О себе — о том, как он изменился за эти месяцы. И о том, что впереди — две недели тишины. Две недели отдыха. Две недели, когда не нужно никого спасать, никого учить, никому звонить среди ночи. Две недели, которые он заслужил.

Из-за старой яблони, росшей у восточного крыла — той самой, которую когда-то, по легенде, посадил лично Световид, — показалась фигура. Невысокая, коренастая, в широкополой берестяной шляпе и с неизменными граблями в руках. Дворовой Ермолай Терентьич вышел на дорожку, остановился, оглядел двор — чистый, ухоженный, укрытый снегом, — и удовлетворённо кивнул. Его жёлто-зелёные глаза, цвета осенней листвы, потеплели.

— Златогрив, — произнёс он своим скрипучим, но не лишённым тепла голосом. — Опять порядок наводишь? Семестр кончился, а ты всё работаешь. У тебя каникулы, между прочим. Ты в курсе?

— Это не работа, — ответил Глеб, не переставая направлять снежинки лёгкими движениями метлы. — Это отдых. Подметание успокаивает. Я ещё студентом это понял. Когда Агафья Тихоновна дала мне швабру и сказала «танцуй».

— Знаю, — кивнул Дворовой, подходя ближе и опираясь на грабли. — Твоя бабушка тоже так говорила. Она, бывало, выйдет во двор после трудного дня, возьмёт метлу — и давай мести. Час метёт, два метёт. Я её спрашиваю: «Ульяна Светозаровна, зачем? Двор и так чистый. Я же слежу». А она мне: «Я не двор мету, Ермолай Терентьич. Я мысли в порядок привожу. Вот здесь, — она постучала себя по голове, — полный хаос. Студенты, лекции, духи, заботы. А когда я мету, мысли укладываются ровно, как снег под метлой». Мудрая была женщина. Очень мудрая.

— Она всегда такой была? — спросил Глеб. — Или стала с возрастом?

— Всегда, — ответил Дворовой. — Сколько я её помню — всегда. Она и в двадцать лет была мудрее многих пятидесятилетних. Наверное, это у вас семейное. Ты тоже — не по годам.

— Спасибо, — сказал Глеб. — Но я не мудрый. Я просто уставший.

— Одно другому не мешает, — заметил Дворовой. — Мудрость часто приходит через усталость. Это нормально.

Он присел на старую деревянную скамейку, стоявшую под яблоней — ту самую, на которой они сидели после истории с энергетиком. Скамейка была покрыта инеем и тонким слоем снега, но Дворовой не обратил на это внимания — духи не мёрзли, а снег для него был как вторая кожа. Глеб прислонил метлу к стволу яблони и сел рядом.

Некоторое время они просто сидели и смотрели на закат. Солнце медленно опускалось за Ведьмин бор, и его последние лучи окрашивали снег в розовый цвет, а небо — в оттенки, которые не смог бы передать ни один художник. Над Академией зажглась первая звезда — Вечерница, яркая и одинокая. Где-то вдалеке, на опушке леса, зажёгся огонёк — это леший Афанасий Борович, наверное, тоже вышел посмотреть на закат. Он всегда выходил в последний день семестра — проводить студентов и поприветствовать тишину.

— Ну что, — произнёс Дворовой, нарушая молчание, — отдохнём?

— Ага, — ответил Глеб, чуть улыбнувшись и поправляя воротник мантии. — Через две недели опять эти демоны вернутся.

Дворовой хмыкнул в усы — пышные, седые, покрытые инеем.

— Демоны? — переспросил он с лёгкой усмешкой. — Ты про студентов?

— А про кого же ещё, — усмехнулся Глеб и, откинувшись на спинку скамейки, поднял глаза к небу, где уже зажигались первые звёзды. — Про них. Про всех. Про Радима Громова, который вернётся с новыми идеями о том, как «модернизировать взаимодействие с духами». Я уверен, он уже придумал что-то новое. Что-то, что заставит меня снова доставать банку с настойкой и идти извиняться перед духами.

— Он хороший парень, — сказал Дворовой. — Просто... слишком умный для своего же блага. Ум и мудрость — это разные вещи. Он умный, но ещё не мудрый. Ничего, придёт со временем.

— Придёт, — согласился Глеб. — А ещё вернётся Ведамир Рудов, который за каникулы прочитает все учебники за следующий семестр и придёт с вопросами, на которые у меня нет ответов. И Зоряна Искрова, которая наверняка попытается соединить Огонь и Воду без преобразователя — потому что «я тренировалась дома, и у меня почти получилось». И Аглая Ручьёва, которая либо научится контролировать волны, либо устроит цунами в аквариуме. Я ставлю на второе.

— Я тоже, — хмыкнул Дворовой.

— И Доброслав Кремень, который выучит новую песню — что-нибудь такое же залипательное, как «Владимирский централ», — и будет транслировать её на ментальных практиках. Я уже слышал, как он напевал «Группу крови» в коридоре. Боюсь представить, что будет в ментальном поле.

— А я помню эту песню, — заметил Дворовой. — Хорошая. Лучше, чем «Владимирский централ». Хотя тот тоже ничего.

— Вернутся первокурсники, которые придут с новыми амбициями и старыми привычками всё взрывать. Вернутся старшекурсники, которые вспомнят, что у них курсовые, и начнут паниковать. Вернутся духи, которые заскучали за каникулы и будут требовать внимания, подношений и печенья. Дед Мухомор, я уверен, уже приготовил список того, что ему должны принести в новом семестре. И возглавляет этот список ректорские огурцы.

— Он их заслужил, — кивнул Дворовой.

— Вернётся ректор, который найдёт какой-нибудь повод позвонить мне в два часа ночи — например, потому что он снова засолил огурцы во сне и не может найти графин. Или потому что ему приснился вещий сон про расписание на весенний семестр, и он хочет обсудить.

— У ректора богатая фантазия, — заметил Дворовой. — Особенно во сне.

— И вернётся всё остальное, — закончил Глеб. — Хаос. Шум. Беготня. Вопросы без ответов. Проблемы без решений. Студенты, которые будут ошибаться, исправляться, снова ошибаться и снова исправляться. И так до следующего семестра. И до следующего. И до следующего.

Он помолчал и добавил — тише, но с теплотой:

— И я буду по ним скучать. По всем.

Дворовой посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Знаешь, Златогрив, — сказал он, — я двести лет живу в этом саду. Я видел тысячи студентов. Они приходят, учатся, ошибаются, взрослеют и уходят. Каждый год — новые лица. Каждый год — новые проблемы. И каждый год я думаю: «Ну всё, эти — самые бестолковые. Хуже уже не будет». А на следующий год приходят новые — и оказывается, что будет. И лучше, и хуже одновременно. Они другие. Но суть одна и та же. Они — студенты. И они — будущее. И пока они есть, Академия жива.

Глеб кивнул. Он думал о том же.

— Странная у нас работа, — сказал он. — Мы учим их. Мы тратим на них время, силы, нервы, магию, здоровье. Мы вытаскиваем их из неприятностей — из подворотен, из подвалов, из женских туалетов. Мы извиняемся за них перед духами. Мы лечим их после неудачных экспериментов. Мы не спим ночами, проверяя их эссе. А потом они уходят — и становятся взрослыми магами. И мы остаёмся. С новыми студентами. С новыми проблемами. С новыми вызовами. И почему-то это делает нас счастливыми.

— Потому что мы — преподаватели, — просто ответил Дворовой. — Это наша суть. Как духи хранят дома, сады, леса и бани, так преподаватели хранят знания. И передают их дальше. Это не работа. Это призвание.

Они помолчали. Солнце окончательно село, и небо стало тёмно-синим, почти чёрным. На нём зажглись звёзды — яркие, холодные, далёкие. Млечный Путь протянулся через весь небосвод серебристой рекой. Где-то в Академии зажглись окна — редкие, единичные. Те, кто остался на каникулы, зажигали свет: Спиридон на кухне, Кира в подвале, дед Мухомор в актовом зале. Призрак Филата, которому свет был не нужен, парил в библиотеке, читая призрачные книги. Банник топил сауну. Водяной дремал в пруду. Леший сидел на опушке и смотрел на огни.

— Хорошие демоны, — задумчиво произнёс Дворовой. — Шумные, бестолковые, суетливые. Но хорошие. Я по ним скучаю. Когда они уезжают, в саду становится слишком тихо. Даже птицы замолкают — им не с кем сплетничать.

— Я тоже скучаю, — признался Глеб. — Но две недели тишины — это... это неплохо. Можно выспаться. Проверить, не разрядилось ли перо в банке. Сходить в баню к Степану Парнасовичу — он обещал особый пар. Навестить лешего — с бутылкой медовой настойки и свежими пирожками от Спиридона. Прочитать что-нибудь не по программе — у меня в библиотеке скопилась стопка книг, которые я откладывал весь семестр. Просто посидеть у камина с Филимоном и никуда не спешить. Может быть, съездить в Крым, к водному змею — проведать старого знакомого. Может быть, навестить бабушкину могилу — возложить цветы и рассказать ей, как прошёл семестр. Она, наверное, волнуется.

— Расскажи, — мягко сказал Дворовой. — Она будет рада. Она всегда за тебя переживала. Даже сейчас. Особенно сейчас.

Глеб кивнул. Он знал, что Дворовой прав.

— А перо-то, кстати, как? — поинтересовался Ермолай Терентьич, меняя тему. — Всё ещё в банке? Всё ещё в сейфе? Не выбралось?

— В банке, — кивнул Глеб. — В сейфе. Под замком. Под двумя запечатывающими заклинаниями. Иногда я слышу, как оно царапается. Особенно по ночам. Но, кажется, магия потихоньку угасает. Накопитель разряжается. Ещё месяц-другой — и можно будет достать. Может, даже вернуть студентам — Ладе, Мирону и Богдану. С предохранителем на этот раз. И с подробной инструкцией. И с предупреждением: «Не подкармливать магией более двух человек одновременно».

— Это которые Лада, Мирон и Богдан? — уточнил Дворовой. — Я их помню. Они приходили извиняться за перо. Принесли мне липовый мёд — очень хороший, кстати, — и новый скребок для садовых дорожек. Сказали, что это «в знак примирения и уважения». Хорошие ребята. Только бестолковые. Но это пройдёт.

— Пройдёт, — согласился Глеб. — У всех проходит. Рано или поздно.

— Как у тебя прошло? — неожиданно спросил Дворовой, и в его голосе прозвучала давняя, глубокая мудрость — та самая, что накапливается веками.

Глеб задумался. Действительно — как у него прошло? Он вспомнил себя в начале семестра — самоуверенного, знающего всё, готового к любым вызовам. И себя сейчас — уставшего, но спокойного. Прошедшего через блэкауты, потопы, маковые апокалипсисы, пропавшие кафедры, ментальные песни, взбесившиеся перья, энергетики для духов, экзамены и бессонные ночи. Изменившегося. Сильнее? Наверное. Мудрее? Возможно. Терпеливее? Определённо.

— Прошло, — сказал он наконец. — Хотя иногда мне кажется, что я всё ещё тот студент, который идёт к баннику с берёзовым веником и думает, что умнее всех. А потом я вспоминаю этот семестр — и понимаю, что нет. Уже не тот. Уже другой.

— Другой, — кивнул Дворовой. — Но всё равно Златогрив. Это главное.

Они помолчали. В Академии было тихо — только ветер гулял между башнями да где-то вдалеке ухал филин из Ведьминого бора. Звёзды сияли ярко, как это бывает только зимой в ясную погоду. Глеб подумал, что надо будет зайти к ректору — узнать, не нужно ли помочь с расписанием на весенний семестр. Хотя ректор, наверное, сам справится. Или не справится. И тогда позвонит. Среди ночи.

— Пойду я, — сказал Дворовой, поднимаясь со скамейки. — Сад проверить. Зимой сад спит, но за ним всё равно нужен уход. Ветки подрезать — чтобы не сломались под снегом. Снег стряхнуть с кустов — чтобы не придавил. Деревья, они как студенты: за ними нужен глаз да глаз. И зимой, и летом. И осенью, и весной. Всегда.

Он взял свои грабли, опёрся на них, как на посох, и добавил:

— Я рад, что ты здесь, Златогрив. В этой Академии. Что ты преподаёшь. Что ты учишь этих... демонов. Твоя бабушка гордилась бы тобой. Она и сейчас гордится. Я знаю.

Глеб почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Он сглотнул.

— Спасибо, — сказал он. — Это важно для меня.

— Знаю, — ответил Дворовой. — Поэтому и говорю. Ну, бывай. Увидимся через две недели. Когда вернутся демоны.

— Договорились, — улыбнулся Глеб. — Приходите. Вместе встретим их.

Дворовой кивнул и пошёл по заснеженной дорожке в сторону сада. Его фигура — невысокая, коренастая, в берестяной шляпе, — постепенно растворилась в сумерках, и только скрип снега под его ногами ещё некоторое время нарушал тишину. А потом стих и он.

Глеб остался один. Он поднял голову и посмотрел на окна Академии. Они светились мягким, тёплым светом — те самые огоньки, о которых говорил ректор. Огоньки, которые были видны даже из Ведьминого бора. Огоньки, которые означали, что Академия жива.

«Пока горят эти огни, — сказал однажды Вениамин Елисеевич, — всё в порядке. Магия жива. Ученики учатся. Учителя учат. Жизнь продолжается».

Сегодня огней было мало. Но они были. И через две недели их станет больше. Много больше.

Глеб встал со скамейки, взял метлу и направился к выходу со двора. У самых ворот он остановился и в последний раз оглянулся на Академию — на её башни, увенчанные снежными шапками, на светящиеся окна, на Ведьмин бор, темнеющий на горизонте, на звёзды, рассыпанные по небу. Ему показалось, что из окна актового зала ему кто-то машет рукой — маленькая фигурка в шапке-ушанке. Дед Мухомор? Наверное.

Глеб помахал в ответ. Потом поправил шарф, улыбнулся своим мыслям и пошёл домой.

Филимон, как обычно, ждал его на крыльце. Кот сидел, обернув хвостом лапы, и смотрел на хозяина с выражением, которое ясно говорило: «Ну наконец-то. Я уже замёрз. И хочу есть. И спать. И чтобы ты наконец сел в кресло, чтобы я мог лечь на тебя и забыть об этом безумном семестре».

— Иду, иду, — сказал Глеб, наклоняясь и почёсывая кота за ухом. Филимон замурчал — громко, с переливами.

В доме было тепло и уютно. В камине потрескивали дрова — Митрич, конечно, позаботился. На кухне что-то шипело и булькало — Митрич готовил ужин, праздничный, в честь окончания семестра. На столе в гостиной уже стояла кружка с горячим чаем (мята, мелисса, зверобой — успокаивающий сбор), тарелка с бутербродами (с сыром, с ветчиной, с зеленью), вазочка с любимыми сушками и — дань новой традиции — баночка ректорских огурцов с этикеткой «ГОСТ Р 53972-2026». Рядом стояла вторая банка — та самая, из сейфа, с запечатанным пером. Глеб, проходя мимо, на всякий случай проверил её — перо лежало тихо, царапаться перестало. Кажется, магия и правда угасала.

— Митрич! — позвал он. — Ужин скоро?

— Скоро! — донёсся из кухни ворчливый голос дворового. — Не торопи! Праздничный ужин требует времени! У меня там и грибы маринованные, и картошка с мясом, и пирог с яблоками! Всё как ты любишь! А ты пока чай пей! И огурцы ешь! Их ещё много! Ректор на днях передал новую партию — сказал, что «для лучшего преподавателя Академии». Так и сказал! Я сам слышал!

Глеб улыбнулся, взял кружку с чаем и сел в своё любимое кресло у камина. Филимон тут же вспрыгнул ему на колени, покрутился, устраиваясь поудобнее, и замурчал — громко, басовито, как старый мотор. Его глаза закрылись, хвост обернулся вокруг лап, и через минуту он уже спал.

Глеб отхлебнул чаю и прислушался к звукам дома. Потрескивание дров в камине. Ворчание Митрича на кухне. Тихое мурлыканье кота на коленях. За окном — тишина. Глубокая, долгожданная, заслуженная.

— Ну что, Филимон, — сказал он, обращаясь к спящему коту. — Каникулы.

Филимон не ответил — он уже спал, и ему снилось что-то приятное. Может быть, сметана. Может быть, бабочка. Может быть, и то, и другое одновременно.

Глеб допил чай, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Первый день каникул. Можно проснуться не по будильнику, не по звонку ректора, не по крику «Профессор, у нас чрезвычайная ситуация!». Можно проснуться тогда, когда захочется. Позавтракать не спеша. Погулять по зимнему лесу. Сходить в баню. Навестить лешего. Прочитать книгу. Просто побыть в тишине.

А через две недели — новый семестр. Новые лекции. Новые студенты. Новые вызовы. Новые маковые апокалипсисы, блэкауты, пропавшие кафедры, взбесившиеся перья, обиженные духи, энергетики, СНИЛСы, «Владимирские централы» и бог знает что ещё.

Но это будет потом. А сейчас — тишина.

Заслуженная. Долгожданная. Глубокая.

Тишина в ушах.

Где-то в Академии, в подвале западного крыла, Кира включила свою прялку — и тихое жужжание разнеслось по пустым коридорам. В саду Ермолай Терентьич стряхивал снег с веток, и снег падал мягко, почти беззвучно. В столовой Спиридон проверял запасы на следующий семестр и записывал, сколько нужно закупить муки, сахара и сметаны. В актовом зале дед Мухомор сидел в своём кресле и слушал тишину. В библиотеке призрак Филата перелистывал страницы призрачной книги, и это было единственным звуком, нарушавшим покой. В бане Степан Парнасович подбрасывал дрова в печь — «чтобы к новому семестру всё было готово». В пруду дремал водяной, и его храп создавал лёгкую рябь на воде. На опушке Ведьминого бора леший Афанасий Борович сидел на своём дубе, смотрел на огни Академии и улыбался в моховую бороду.

А в доме Глеба Златогрива, в кресле у камина, профессор и его кот спали. И им снились студенты — смешные, бестолковые, талантливые, невыносимые. Самые лучшие студенты на свете.

Те самые демоны, которые вернутся через две недели.