Профессор-целитель 3

Глава 1

«Григорий Романович!

Пишу вам с определённой долей сожаления. Университет не может выделить больше средств и людей, чем уже выделил. Коллегия целителей не торопится с решением, ваше сообщение вызвало тревогу и споры. Мои собственные резервы, увы, небезграничны, но я сделаю всё, что будет в моих силах. Заразная рудниковая хворь — угроза для всех нас.

Однако нашёлся человек, который вызвался оказать поддержку. Князь Всеволод Ярополкович Знахарев направил в Шахтёрск груз с лекарствами и вспомогательными средствами, а также своего сына Ярослава. Вы с ним знакомы. Заверяю вас, что Ярослав Всеволодович очень способный лекарь и сможет помочь вам в борьбе с заразой.

К сожалению, большего я сделать не могу. Держитесь. И дайте знать, если ситуация изменится к худшему.

С уважением, И. Н. Лазарев.

P.S. Вместе с княжеским грузом отправились студенты-добровольцы, которые вызвались помочь с опасной заразой...»

Я поднял глаза. Роксана, Артём, Петя и Алексей. Ну кто ж ещё это мог быть?

Письмо мне передал Знахарев. Запечатанное, с оттиском университета и чуть помятое в дороге, но не тронутое. Ярослав вручил его молча, с холодным кивком, и удалился распоряжаться разгрузкой.

А студенты-добровольцы теперь стояли передо мной — запылённые, уставшие с дороги.

Роксана стояла с сумкой на плече, вздёрнув подбородок, словно ждала, когда я отправлю их обратно. А ведь такие мысли у меня действительно имеются.

Петя чуть впереди остальных, улыбается во все зубы. Видимо, его выставили, чтобы я не рубил с плеча.

Артём всё нервно поправлял очки и оглядывался по сторонам. Он наверняка впервые видел фельдшерский пункт. Алексей держался позади, глядел мрачно.

Все они ждали моих слов.

— Вы почему сюда приехали? — спросил я.

— Потому что вам нужна помощь, Григорий Романович! — ответила Роксана.

Голос у неё дрогнул. Она это услышала и тут же прикусила губу.

Петя кивнул:

— Григорий Романович, мы знаем, что это опасно, и хворь вредит Источнику. Но мы не могли остаться.

— Николай Олегович тоже порывался, даже на вокзал приехал, — добавил Артём. — Но Иван Николаевич ему такую взбучку устроил, что он бежал — аж пятки сверкали.

— Мы слышали, как он кричал что-то вроде «я лекарь, а не заключённый!» — добавил Алексей, слегка улыбнувшись.

— И что Лазарев? — спросил я.

— Ничего, — Роксана пожала плечами. — Сказал, что если он хочет помогать, пусть помогает в Петербурге. А в Шахтёрск не пустил.

Я невольно усмехнулся. Задорин оставался верным себе. Если бы он был здесь, стало бы веселее, но ему с его проблемами с Источником уж точно не стоит появляться в Шахтёрске.

— Ладно, — сказал я. — Раз приехали, будете работать. Но сначала… Антон!

Краснов услышал зов и спустился со второго этажа. Увидел студентов, немного удивился.

— Новые помощники, — пояснил я. — Введи их в курс дела, покажи, где что лежит, объясни правила. Маски, график… к пациентам без подготовки не подпускать, но лёгких можете им давать уже скоро.

— Понял, — кивнул Антон.

Я обернулся к студентам и произнёс произнёс твёрдо, но доброжелательно:

— Запомните, ребята, здесь не практика. Это эпидемия: любая ошибка может стоить жизни. Вашей или чужой. А я не смогу водить вас за руку и страховать от любой оплошности. Поэтому слушайте Антона и не делайте ничего без спроса.

Роксана хотела что-то сказать, но Петя ткнул её локтем. Она поджала губы и промолчала.

Ребята пошли дальше по коридору, чтобы сбросить вещи и переодеться, а я вышел на улицу.

Утро выдалось пасмурное, скоро будет дождь. Трофим обещал новый туман.

Перед пунктом стояли четыре повозки, вокруг кипела разгрузка. Знахарев распоряжался у первой: указывал, что куда нести, покрикивал на служащих.

Рабочие таскали ящики. Длинные, обитые по краям железом, с выжженными клеймами рода Знахаревых на крышках.

Я подошёл к одной из повозок, приподнял крышку ближайшего ящика. Внутри, переложенные соломой, аккуратными рядами лежали склянки с Ивовой эссенцией. В другом ящике — бинты, марля, вата. В третьем — Серебряный настой, тот самый, которого у нас почти не осталось.

Я отметил про себя, что запасов хватит на недели две, если расходовать экономно. И если заболевших не прибавится в разы.

Знахарев-младший заметил меня. Замер, опустил руку. Возчики продолжали работать, а он пошёл ко мне навстречу и остановился в паре шагов.

Видимо, он всё никак не мог забыть свою ошибку в больнице. Выпрямился, приподнял подбородок, словно мерился статью.

— Григорий Романович, прежде чем мы начнём работать вместе, хочу обозначить одно обстоятельство.

Я молчал. Ждал.

— Я прибыл сюда не как ваш подчинённый, — он говорил спокойно, без вызова в голосе, но с нажимом. — Я дипломированный лекарь, у меня за плечами самостоятельная практика, и я не собираюсь выполнять указания, как студент на практике. Я прибыл как равный и ожидаю соответствующего отношения.

Он замолчал. Смотрел на меня, ждал ответа.

Я видел, что он готов спорить, даже, быть может, хотел этого. Возможно, ждал, что я начну давить, и готовился дать отпор.

Тут за спиной Знахарева, на дороге, показался экипаж. Чёрная карета, запряжённая парой гнедых. На удивление, на козлах сидел Степан.

Экипаж остановился, дверца отворилась, и наружу показался градоначальник, Иннокентий Арсеньевич Кармашкин.

Грузно, с усилием опираясь на трость, он ступил на истоптанную землю. Толстое лицо блестело от пота, пальто топорщилось на животе, трость утопала в грязи.

Он медленно огляделся, оценивая обстановку. Посмотрел на повозки, на возчиков, на ящики. Заметив меня, градоначальник нахмурился.

И тут я понял, что нужно делать.

— Ярослав Всеволодович, — сказал я с лёгкой улыбкой, — вы правы. Вы прибыли как равный, и я не собираюсь вами командовать.

Он чуть приподнял бровь, не ожидая такого ответа.

— В таком случае, — продолжил я, — предлагаю вам сразу взяться за дело. К нам прибыл градоначальник Шахтёрска, Иннокентий Арсеньевич Кармашкин.

Ярослав обернулся, они с Кармашкиным встретились взглядами.

— Полагаю, вам как представителю княжеского рода будет полезно познакомиться с ним лично, — продолжил я. — Обсудить вопросы снабжения, размещения, организации работы. Я, к сожалению, в этих вопросах уже исчерпал свои возможности.

Я говорил спокойно, без иронии, даже с уважением. В конце концов, за помощь я был чертовски благодарен, ведь без этих ящиков нам пришлось бы перейти на мёд и полынь.

Знахарев-младший на мгновение задумался. В его взгляде промелькнуло не то удивление, не то подозрение, но он не нашёл, к чему придраться.

— Хорошо, Григорий Романович, — сказал он наконец. — Я поговорю с ним. Мой отец ведёт некоторые дела с Кармашкиными.

— Вот и отлично, — обрадовался я.

Он развернулся и пошёл к экипажу. Кармашкин к тому времени уже успел внимательно осмотреться. Он прикрывал рот и нос белым платком, не желая дышать одним воздухом с жителями Шахтёрска, которые оглядывались в его сторону. Увидев, что к нему иду не я, а кто-то другой, он скривился. Но когда Знахарев представился, лицо его разгладилось, он даже вполне правдоподобно изобразил любезность.

Кармашкин кинул в мою сторону быстрый взгляд и будто бы позабыл о моём существовании. Они с Ярославом двинулись дальше по дороге.

Я же воспользовался моментом и подошёл к Степану. Он сидел на козлах, держал вожжи и с усмешкой наблюдал за тем, как Знахарев пытается вести светскую беседу с градоначальником.

— Здравствуй, Степан, — сказал я.

— Здравствуйте, Григорий Романович, — кивнул он.

Степан оглянулся. Убедился, что Кармашкин занят разговором, и наклонился ко мне.

— Помните, я говорил, что могу помочь с карантином? — спросил он тихо.

Я кивнул.

— Так вот, вечером за вами заеду. Сможете поговорить со старшинами. Может, чего и выйдет…

━─━────༺༻─────━─

Я ждал Степана у ворот фельдшерского пункта, кутаясь в пальто. Туман снова поднялся, густой, холодный, пропитанный запахом гари и мокрой земли. Степан молча кивнул, я забрался в повозку, и мы поехали.

Дорога вела на окраину посёлка, туда, где земля становилась чёрной, а воздух тяжёлым. Чем дальше мы удалялись от центра, тем чаще попадались лужи, заполненные мутной водой, и колеи, в которых застревали колёса. Дома здесь были ниже, темнее.

Шахта показалась впереди — чёрный силуэт на фоне серого неба. Терриконы, высокие как курганы, выглядывали из тумана и казались подножиями гор. Рядом стояли деревянные постройки: бараки, мастерские, контора.

Степан остановил повозку у ворот. Дальше начиналась территория шахты.

— Пошлите, — сказал он и спрыгнул на землю.

Я кивнул, слез с повозки и пошёл следом.

Воздух здесь был гуще. Пыль висела в нём, оседала на языке и скрипела на зубах, отдавая металлическим привкусом. Наверное, так и ощущалась на вкус магическая руда.

Шахтёры возвращались со смены. Они шли медленно, тяжело, с чёрными лицами и потухшими глазами. Усталые настолько, что не разговаривали. Кто-то кашлял глухо, надрывно, прижимая к губам тряпку. Другие просто шли, глядя перед собой, будто не видели ничего вокруг.

Я смотрел на них и понимал: это не просто усталость. Это истощение. Хроническое, многолетнее, въевшееся в кости. Эти люди работали в забоях, дышали пылью, глотали магию вместе с воздухом. И хворь была частью их жизни, а потому вряд ли их можно испугать тем, что она расползётся по округе.

Один из шахтёров остановился, закашлялся сильнее. Согнулся пополам, схватился за грудь. Товарищи остановились рядом, но не бросились помогать. Просто ждали. Видимо, знали, что это пройдёт. Или что не пройдёт, но ничего не поделаешь.

Я не стал вмешиваться. Сейчас я был здесь не как лекарь.

Изба, куда меня направил Степан, стояла в стороне от бараков — крепкая, сложенная из толстых брёвен, с низкой крышей. В окнах горел свет.

Степан толкнул дверь и вошёл, я тоже шагнул через порог.

Внутри было тепло, уютно, пахло хлебом и квасом. За длинным столом сидели несколько человек. Немолодые шахтёры с обветренными лицами и грубыми, сбитыми руками.

Они что-то размеренно обсуждали, но замолчали, когда я вошёл.

Во главе стола сидел мужчина. Пожилой, но ещё крепкий. Широкоплечий, с густой седой бородой и глубоко посаженными глазами. Он смотрел на меня внимательно, не мигая. На столе перед ним лежала шахтёрская каска и потёртая книга в кожаном переплёте.

Степан заговорил:

— Добрый вечер, старшины. Я привёл лекаря, как говорил.

Он кивнул мне, мол, проходи. Я шагнул вперёд и представился:

— Добрый вечер. Меня зовут Григорий Романович Вересаев.

— Андрианов Александр Егорович, — представился мужчина во главе стола. — Начальник шахты. Садитесь, господин Вересаев. Мне сказали, вы хотите с нами поговорить.

Глава 2

Поместье Знахаревых. Двумя днями ранее…

Ярослав толкнул высокие створки и вошёл в зал собраний.

Он всегда казался Ярославу чрезмерно просторным, но того требовал статус рода.

В центре просторного помещения стоял длинный стол из чёрного дерева, натёртый до блеска. Он тянулся через всю комнату. Высокие золочёные стулья с резными спинками стояли по его сторонам ровно, как солдаты на параде.

Стены украшали гобелены с историей рода — битвы, победы, портреты предков. Но на каждом гобелене, в каждом сюжете, среди воинов и полководцев, особенно выделялись целители. Они стояли над ранеными, склонялись над носилками, держали в руках символические посохи с золотистыми вихрями магии.

Знахаревы гордились не только воинской славой. Они гордились тем, что их род испокон веков исцелял сынов Родины.

А с самого потолка, прямо над главным креслом, свисал огромный герб. Щит, на котором извивалась змея, обвивающая посох. Символ врачевания, возведённый в княжеское достоинство именно родом Знахаревых.

За столом сидели четверо главных представителей рода.

Широкоплечий Святополк с тяжёлым подбородком и холодными глазами. Худощавый Радислав с тонкими губами и привычкой барабанить пальцами по столешнице в одном и том же ритме, от которого у Ярослава начинало дёргаться веко. Молодая хорошенькая Зарина, отцовская любимица. С острым взглядом и улыбкой, которая редко означала что-то хорошее.

Все трое наследников были в парадных мундирах рода. Серебряное шитьё, золочёные пуговицы, герб на груди. Тяжёлые эполеты, перстни с родовым знаком, идеально сидящие камзолы. Они выглядели как часть этого зала — продолжение гобеленов, герба, золочёных стульев.

Ярослав особенно остро почувствовал простоту своей тёмной рубашки: мягкая ткань, никакой вышивки, никаких знаков. Ни герба, ни шитья, ни перстней. Только ткань.

Но главным в этом зале был сам князь Всеволод Ярополкович. В нём угадывались все лучшие черты, которые перешли его детям. И стать, и волевой подбородок. Но самое главное — пронзительный взгляд, от которого у Ярослава пересыхало горло.

Ярослав медленно двинулся к ним, невольно робея. Но не успел дойти до середины строя пёстрых стульев, как отец поднял руку.

— Садись, — сказал он.

Голос был ровный, без какой-либо неприязни или раздражения, но он чётко указал сыну на его место вдали от наследников.

Ярослав остановился. На мгновение замер, потом молча отодвинул стул и сел. Спина прямая, руки на коленях.

Святополк скользнул по нему быстрым, презрительным взглядом, но по большей части делал вид, что не замечает. Зарина даже не обернулась. А вот Радислав уставился на младшего брата с лёгкой ухмылкой.

Князь подождал, пока Ярослав устроится, потом заговорил:

— В Шахтёрске твой знакомый, лекарь Вересаев обнаружил заразную форму рудниковой хвори, которая передаётся воздушно-капельным путём. — Он сделал паузу. — Это большая угроза для всех нас.

Ярослав слушал, не поднимая глаз.

— Груз с лекарствами и всем необходимым уже собран, скоро его доставят на вокзал, — продолжил князь. — И ты поедешь в Шахтёрск сопровождать его от имени рода.

Последнее отозвалось в груди колючей надеждой.

— Помоги Вересаеву победить болезнь. Однако твоя первоочередная задача — выведать всё, что можно, об этой болезни, — князь продолжал всё тем же ровным, бесстрастным голосом. — Ты должен найти возбудителя, понять, как хворь начала распространяться. И тайно привезти образец крови для изучения.

Князь замолчал, и только теперь Ярослав поднял голову.

— Образец? — переспросил он. — Зачем?

Князь не ответил сразу. Медленно посмотрел на сына — внимательно, без капли тепла. Но Ярослав заметил, как Святополк и Зарина переглянулись с быстрыми, едва заметными улыбками.

— На случай, если зараза появится снова, — сказал князь. — Мы должны быть готовы разработать вакцину, когда у нас будет образец.

Ярослав кивнул. И правда, разве могли быть другие причины?

— А Вересаев?

— А что Вересаев? — князь чуть приподнял бровь.

— Он лекарь. Он поймёт, что я не просто помогаю.

— Сделай так, чтобы не понял, — князь чуть сузил взгляд. — Никто не должен знать, что ты вывез образец.

Ярослав подавил желание сглотнуть. Князь впервые показал хоть какую-то эмоцию.

— И ещё, — добавил князь. — О том, что ты получил это поручение, не должен знать никто. Особенно Вересаев. Ты едешь как лекарь, помогать и спасать людей. А потом возвращаешься и докладываешь мне.

— Понял, — сказал Ярослав.

Радислав снова усмехнулся.

— Не впервой, братец, — сказал он. — Ты у нас всегда умел... — он сделал паузу, — ...добывать то, что нужно.

Ярослав сжал челюсти, но промолчал.

Князь поднялся. Все тут же встали.

— Ступай, — сказал князь, будто не заметив слов среднего сына. — И готовься выполнить долг перед семьёй.

Ярослав отодвинул стул, как ему казалось, очень громко. Придвинул его обратно и вышел из зала. Дверь закрылась за ним мягко: идеально смазанные петли легко справлялись с тяжеленными створками.

Сделав пару шагов, он остановился. В груди у него что-то сжималось, но он не знал, что именно. Только вот поручение отца ему чем-то не нравилось, хотя на словах всё было логично и оправданно.

Решив не забивать голову дурными мыслями, Ярослав двинулся дальше.

━─━────༺༻─────━─

После ухода Ярослава.

Дверь закрылась мягко, без стука. Всеволод Ярополкович смотрел на неё ещё несколько секунд, потом медленно перевёл взгляд на стол.

Святополк сидел развалившись, поигрывая перстнем. Радислав перестал барабанить пальцами и теперь просто смотрел в столешницу. Зарина тоже смотрела в сторону дверей.

Тишина тянулась, и первой не выдержала именно дочь.

— Бедный Ярославчик, — сказала она, и в голосе прозвучало что-то похожее на жалость. Или на игру в жалость. — Может, сказать ему правду? Всё-таки родной брат.

Всеволод Ярополкович медленно повернул голову. Посмотрел на дочь. Взгляд был ровный, тяжёлый.

— Нет, — сказал он.

Радислав и Святополк замерли, услышав тон отца. Но Зарина была любимицей. Она выдержала напряжение и даже не растеряла улыбку, как её старшие братья.

— Ты с ним слишком жесток, отец.

— Не нужно было воровать у меня технику, — фыркнул Радислав. — Да к тому же так бездарно.

— А тебе следовало следить за своим имуществом и языком. — Зарина скрестила руки и ядовито глянула на брата.

— Хватит, — отрезал Всеволод.

На этот раз даже дочь осеклась и тут же выпрямилась, руки положила на стол.

— Ярослав должен доказать свою пользу, — продолжил князь. — Тогда, быть может, я посвящу его в суть дела. Но не раньше: наш замысел слишком рискован, чтобы доверять ему тайну.

Он замолчал, посмотрел на каждого по очереди. Все наследники выдержали тяжёлый взгляд, и это немного порадовало Всеволода.

— Все всё поняли?

Короткие кивки послужили ответом.

Всеволод ещё раз глянул на входные двери. Почувствовал, как стяг с гербом над его головой чуть качнулся, и змея на щите блеснула золотистым переливом, отражаясь в высоких узких окнах.

— Тогда займёмся делами, — сказал он. — У нас ещё много работы.

Они продолжили держать совет. На повестке дня стояло расширение сети алхимических лавок, заключение договоров о новых поставках реагентов и покупка недавно сгоревшего завода.

Никто больше не вспоминал о Ярославе.

━─━────༺༻─────━─

Степан тихо, будто не хотел, чтобы его заметили, покинул избу. Я же сел на свободное место на скамье.

Пятеро шахтёрских старшин с обветренными лицами смотрели на меня молча. Мозолистые руки, усталые глаза, хмурые взгляды выдавали людей тяжёлого труда.

Андрианов сидел во главе стола, положил руки на столешницу. Рядом с ним лежали шахтёрская шляпа и потёртая книга в кожаном переплёте, название которой я не мог разобрать.

— Мне нужен карантин, — сказал я. — Хотя бы на неделю.

Тишина.

Старшины удивлённо переглянулись.

— Карантин, — повторил Андрианов. Медленно, будто пробуя слово на вкус. — Это как?

— Закрыть шахты, остановить работу. Люди должны сидеть по домам и не контактировать друг с другом. Я, мои помощники и Трофим Платонович за это время успеем разобраться с болезнью и найти лечение.

Краснолицый мужик справа от Андрианова фыркнул. Он даже привстал, опираясь на стол.

— Ты что, лекарь, сдурел? — сказал он. — Шахты остановить! А зарплату нам кто платить будет, пока шахты стоят, а? У меня четверо детей, у Петра — трое. У Кузьмы — пятеро! Они жрать хотят каждый день, мы и так с копейки на копейку перебиваемся. Или ты нам деньги дашь?

— А если зараза дойдёт до ваших семей, — сказал я ровно, — кто их лечить будет?У меня больше сотни больных, и ещё больше будет, если мы не остановим распространение.

— Так ты и лечи, — буркнул краснолицый. — На то ты и лекарь, между прочим, это твоя работа. А мы будем работать свою работу!

Краснолицый показался мне слишком пылким. Но его слова возымели действие: другие старшины начали переглядываться, хмуриться, выражая сомнения.

— Пока вы работаете, вы дышите одним воздухом с больными, — продолжил я. — И приносите заразу домой.

— Не пугай, — краснолицый махнул рукой. — Мы тут всю жизнь хворью дышим и ничего, живём!

Из-за стола подал голос ещё один. Худой, с длинным лицом и впалыми щеками. Он сидел напротив меня, сложив руки на груди.

— Григорий Петрович дело говорит, — сказал он тихо. — Без работы мы не выживем. Но и помирать неохота. Может, есть другой способ? Не закрывать всё, а просто… ну, не пускать больных на шахту?

— Больных не пускать нужно, — подчеркнул я. — Но вы не знаете, кто болен. Хворь распространяется до того, как появятся симптомы. Человек может быть уже заразен, но ещё чувствует себя здоровым. Он идёт в забой, дышит, кашляет — и заражает остальных.

Сомнений во взглядах старшин прибавилось, но Андрианов молчал. Он смотрел на меня, и я не мог понять, что он думает. Лицо каменное, глубоко посаженные глаза будто пытались прочесть мои мысли. Он не поддерживал, но и не возражал, а просто слушал. Но вдруг спросил:

— Сколько людей умерло?

Все замолчали, даже краснолицый.

— Пока никого, — ответил я. — Но мы работаем на грани. Ещё немного, и начнём терять пациентов. И тогда будет поздно.

— Ну вот, никто не помер, — ухмыльнулся краснолицый. — А ты уже шахты закрыть хочешь, тоже мне лекарь. Может, ты просто боишься? Или тебе заплатил кто?

Я посмотрел на него холодным острым взглядом.

— Кто вы? — спросил я. — Представьтесь.

— Григорий Петрович, — сказал он. — Старшина Накимовского участка!

Ещё и тёзка…

— Скажите, а вы сами давно в шахтах работаете? — кивнул я.

Он на мгновение замешкался, будто я спросил что-то непристойное.

— Двадцать лет, — буркнул он.

— И за двадцать лет вы хотя бы раз видели, чтобы хворь распространялась так быстро?

Он не ответил, но потом вдруг прищурился.

— А сам-то ты откуда взялся, лекарь? — спросил он, и голос стал другим, вкрадчивым. — Недавно в посёлке немцы объявлялись. Двое, всё выспрашивали, вынюхивали… А теперь ты вот приехал и смуту наводишь. Может, вы какие-нибудь засланцы, а? Одна кодла! Хотите поставки сорвать, народ пугаете!

Он сказал это громко, даже торжествующе, будто только что раскрыл страшный заговор. Старшины замерли: они всё сильнее пугались не хвори, а последствий, которыми их стращал начальник Накимовского участка.

Поэтому я поднялся. Медленно, чтобы все увидели: я не собираюсь оправдываться.

— Григорий Петрович, — сказал я твёрдо. — Вы можете подозревать меня в чём угодно, это ваше право. Но пока вы ищете врагов среди тех, кто пришёл вам помочь, хворь делает своё дело. Она не спрашивает, немец ты или русский, и не смотрит на бумаги и отчётность. Ей всё равно, кто вы — старшина или шахтёр. Она убивает. И убьёт. Ваших жён, сестёр и ваших матерей. Ваших детей. У меня три палаты забиты детьми и их матерями. И я не хочу, чтобы их количество росло.

Я обвёл взглядом стол. Старшины продолжали молчать, худой смотрел в столешницу. Седой с обрубком уха внимательно уставился на меня.

Краснолицый Петрович дёрнул щекой, но не сказал ни слова.

— Я пришёл сюда не за деньги и даже не собирался сражаться с заразой, — добавил я. — И мог уехать, как только узнал о ней, ведь сам подвергаю себя опасности. А со мной девять сопливых студентов сутками работают, чтобы больные дожили до следующего утра.

Я сделал небольшую паузу, пристально взглянул на Андрианова, за которым, как я понял, было последнее слово.

— Мы должны остановить болезнь, пока она не остановила нас.

Андрианов смотрел на меня в ответ. В его взгляде что-то менялось. Медленно, будто он принимал решение.

— Григорий Романович, — сказал он наконец. — Выйдите, пожалуйста. Дайте нам обсудить всё друг с другом.

— Хорошо.

Я кивнул и вышел из избы.

Тепло и хлебный аромат тут же сменились на прохладу и запах гари и мокрой земли. На улице было темно и сыро. Туман почти рассеялся, но воздух оставался влажным и тяжёлым. Где-то в стороне шахты глухо стучал насос, и этот звук отдавался в тишине, как сердцебиение.

Степан ждал меня у повозки. Он сидел на краю, свесив ноги, и крутил в пальцах папиросу. Увидев меня, кивнул.

— Ну что? Поговорили?

— Поговорили, — ответил я. — Пока думают.

Я подошёл ближе и встал рядом. Степан чиркнул спичкой, прикурил. Дым поплыл в воздухе, смешиваясь с туманом, а запах табака перебил гарь.

— Не желаете, Григорий Романович? — спросил Степан.

— Ты знаешь, что это вредно? — помотал я головой. — Курить, в смысле.

Степан пожал плечами.

— Жить вообще вредно.

— Это да, ты прав… — я глянул в узкое окно избы, за которым плясали тени. — Но курить не просто вредно, Степан. Это убивает медленно. Сначала лёгкие, потом сердце. Кашель, одышка, слабость. Потом — рак. Это когда внутри вырастает опухоль, и её уже не остановить. Даже хуже хвори.

Степан в ответ затянулся, выпустил дым.

— Страшные вещи говорите, Григорий Романович.

— Это ещё не всё, — продолжил я ровно. — Курение бьёт по сосудам. Кровь становится гуще, сердце работает с перегрузкой. У мужчин это ещё и по потенции ударяет. Импотенция называется. Знаешь, что это?

Степан нахмурился.

— Не знаю. А что это?

— Это когда мужчина больше не может быть с женщиной. Совсем. Только по малой нужде может ходить.

Папироса выпала у него из зубов, шлёпнулась в лужу и зашипела. Степан смотрел на меня круглыми глазами.

— Как это — не может?

— Вот так, — пожал я плечами. — Организм отказывает. Видишь женщину, вроде хочешь, но ничего с ней не можешь делать. Только если поговорить.

Степан скривился.

Потом медленно, с усилием, вдавил сапогом в грязь бычок и хмуро посмотрел на меня.

— Ну, удружили, Григорий Романович. Теперь мне из-за вас курить страшно.

— Это же хорошо, — улыбнулся я.

Степан тяжело вздохнул и запрыгнул обратно на повозку. О чём-то молча размышлял.

Мы стояли так несколько минут. Сквозь туман расплывались жёлтыми пятнами огни в бараках. Вдалеке слышались голоса шахтёров.

Наконец дверь избы открылась.

Я обернулся. На пороге стоял Александр Андрианов. Он вышел на крыльцо, спустился по ступеням и остановился в паре шагов от меня.

— Григорий Романович, — сказал он. — Мы всё обсудили. Шахты остановим. Не полностью: оставим только людей, необходимых для обслуживания насосов, вентиляции и охраны. Остальные разойдутся по домам.

Я кивнул, глянул на недовольную морду своего тёзки, который выглядывал из приоткрытой двери.

— Спасибо.

— Не благодарите, — Андрианов покачал головой. — Мы не из-за вас это делаем, а из-за себя. Если вы правы, то мы все покойники. Если ошибаетесь — потеряем деньги. Но деньги можно заработать. А жизнь только одна.

Он помолчал. Потом добавил:

— Три дня, Григорий Романович. У вас есть три дня, потом люди начнут роптать, и мы не сможем их удержать.

— Три дня, — кивнул я.

— Да, — кивнул Андрианов. — За это время найдите лечение. Иначе мы откроем шахты, и будь что будет.

Он развернулся и пошёл обратно в избу. Дверь закрылась.

Я постоял ещё немного, глядя на закрытую дверь. Потом обернулся к Степану.

— Три дня…

Степан кивнул.

— Слышал. Успеете?

Я забрался в повозку.

— Должны. Другого выхода всё равно нет.

Степан тронул лошадей, и мы поехали обратно в посёлок.

━─━────༺༻─────━─

Я искал Ярослава на втором этаже. Он стоял у койки, держал пробирку с кровью и показывал Савелию, как зажимать пальцем место прокола. Савелий держал руку пациента и смотрел — не на Ярослава, а на его пальцы. И сосредоточенно запоминал.

— Теперь ты, — сказал Ярослав.

Савелий взял пробирку, отмерил, подписал, отложил. Потом сам взял следующую, нашёл вену, проколол. Ярослав кивнул. Савелий обработал руки и потянулся к следующей койке.

Ярослав заметил меня, в его взгляде на мгновение мелькнуло напряжение.

— Хочу взять пару анализов, — пояснил он.

Я кивнул и сказал:

— Ярослав Всеволодович, прошу вас проследовать со мной в кабинет фельдшера, пожалуйста. Есть разговор.

Он выпрямился, отдал пробирку Савелию. Кивнул ему и пошёл за мной.

У лестницы я обернулся в сторону студента и с облегчением отметил, как он чётко и без лишних движений выполняет работу.

Мы спустились на первый этаж. У приёмного стола, куда сначала направляли всех прибывших пациентов, стояла Ксения. А Роксана рядом держала какой-то список.

Перед ними сидел на скамье мужик с измученным лицом. Он держался за живот и покачивался взад-вперёд.

— Пил? — вздохнула Ксения.

Мужик кивнул.

— В палату три, — Ксения ткнула пальцем в список. — Роксана, запиши.

Роксана черкнула что-то в бумагах, помогла мужику подняться и повела его в указанную палату.

Ксения заметила меня, кивнула.

— Григорий Романович, у нас двое новых с температурой. Я их в процедурную отправила, глянете?

— Да, чуть позже, — сказал я. — Продолжайте.

Мы с Ярославом прошли мимо, а Ксения вызвала следующего пациента.

Когда мы вошли в кабинет, Трофим лежал на своей кушетке и читал бумаги, но теперь поднял покрасневший взгляд и отложил листы.

Я сел на стул, Ярослав остался стоять у двери, скрестив руки.

— Три дня, — сказал я. — Карантин введут на три дня, и у нас будет немного форы. Но за это время мы должны найти лечение.

Ярослав приподнял бровь.

— И что у нас есть?

— Рудниковая хворь, — сказал я. — Поражает лёгкие и Источник, передаётся воздушно-капельным путём. Но сама по себе она не заразна — раньше ею болели только шахтёры, и никто от них не заразился. А теперь заражаются все.

— Значит, что-то изменилось, — сказал Трофим.

— Да. Скорее всего, она соединилась с разновидностью гриппа, который не имеет магической природы, но сам по себе опасен — пневмония, осложнения на сердце, почки… А в связке с рудниковой хворью он стал транспортом для магии. Теперь болезнь поражает не только Источник, но и дыхательные пути, кровообращение, весь организм. Полагаю, это не просто переносчик, а симбионт. Грипп и хворь дали новую болезнь, цельную. Нельзя лечить только одно.

Ярослав слушал. Смотрел на меня внимательно, не перебивал.

— Серебряный настой даёт временный результат, потому что воздействует на магическую составляющую, но не на саму инфекцию. Я сбился с пути из-за реакции Светланы Никифоровой. Думал, что криз — это реакция на настой. Но осложнение вызвала надпочечниковая недостаточность, а не лекарство.

— И что вы предлагаете? — спросил Трофим.

— Бить по обеим составляющим сразу, — объяснял я. — Использовать и настой, и…

— Хвойный экстракт, — вставил Ярослав. — Его я привёз предостаточно.

Я кивнул.

Но тут Трофим выразил сомнения:

— При ослаблении организма лечение может навредить. Больные и так на грани, если дать им сразу два сильных средства, они могут не выдержать.

— Верно, — согласился я. — Значит, нужен план лечения, расчёт дозировок, вспомогательные средства. Так, чтобы выдержали даже самые тяжёлые. Трофим Платонович, у вас есть идеи?

Его «народная медицина» держала Шахтёрск на плаву вот уже лет двадцать.

Трофим помолчал, раздумывая. Но затем кивнул:

— Да, есть кое-какие идеи. Но нужно всё сформулировать и свести в схему.

— Ярослав Всеволодович, — повернулся я к нему. — Подготовьте лекарства для быстрого доступа. Нужны расчёты, я полагаюсь на вас.

Знахарев-младший пристально смотрел на меня. Долго, будто боролся сам с собой. Но потом медленно кивнул:

— Хорошо, — сказал он. — Сделаю в лучшем виде.

Трофим откинулся на подушку. Впервые за эти дни на его лице появилось что-то похожее на облегчение, а глаза загорелись понятной целью.

И в этот момент в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошёл Антон. Лицо у него было мрачное.

— Григорий Романович, — сказал он тихо. — Кажется, хворь забрала первую жизнь.

Глава 3

Настя лежала на койке спокойно, со слегка нахмуренными бровями, будто во сне ей попалось что-то неприятное.

Это была та самая девочка с пшеничными волосами и игрушечным зайцем, которую я запомнил ещё при первом обходе, когда дал ей Малиновую Липу. Тогда она впервые за несколько дней улыбнулась, почувствовав сладкий вкус, и перестала постоянно кашлять. Теперь она не кашляла вовсе, и не плакала, и не смотрела на меня испуганными глазами.

Вокруг сгрудились женщины с соседних коек. Кто-то держал своего ребёнка, прижимая к груди, кто-то отводил глаза в сторону, будто боялся смотреть на бедную побледневшую девочку на койке у окна.

Пётр стоял у изголовья с отрешённым видом и не знал, куда деть руки. Антон остановился позади нас с Ярославом и замер у двери, не решаясь подойти ближе.

Я и сам замедлился. Каждый следующий шаг давался всё тяжелее, я отчётливее видел овал лица, растрёпанные пряди волос в луче света из фонаря на прикроватной тумбе. Плюшевого зайчика, который теперь будто сам цеплялся за рубашку своей хозяйки, потому что её рука безвольно лежала на одеяле.

Ярослав первым шагнул к койке, взял девочку за запястье. Подержал, нахмурился и обернулся.

— Пульса нет.

Затем наклонился ухом ко рту, задержался. Выпрямился и мрачно помотал головой.

В палате наступила тягучая тишина. Горло будто стягивала толстая шершавая верёвка, а язык отказывался слушаться.

Подобные картины способны выбить из колеи даже самых опытных медиков.

Но пришлось стряхнуть наваждение.

— Как это случилось? — хриплым голосом спросил я, не двигаясь с места.

Одна из женщин, та, которая лежала ближе всех, подала голос. Так же хрипло, тихо, будто боялась собственных слов:

— Она… она кашляла. Сильно так, надрывно, будто лёгкие вот-вот выплюнет. А п… потом…

Она не смогла договорить, всхлипнула и прижала к груди дочку возрастом с Настю.

— Она потом за грудь схватилась и… и всё, — с усилием договорила за неё женщина в противоположном углу.

— Кричала? Билась? — Я шагнул к койке и мягко отодвинул Ярослава.

Тот отошёл без вопросов, остановился рядом с Антоном.

— Нет, просто замерла, — ответила всё та же женщина. — Я думала, откашлялась. А она...

Она замолчала и отвернулась.

Навис над койкой, заставил себя пристально осмотреть Настю и попытался выстроить в голове картину произошедшего.

Она дышала, кашляла, реагировала на происходящее вокруг, а затем вдруг легла неподвижно, будто кто-то разом перерезал нить, державшую её в этом мире.

Щёлкнула мысль, что рудниковая хворь так не убивает. Она тянет медленно, неделями. Через удушье, истощение и синюю мокроту, оставляя человеку время осознать, что он умирает.

А здесь был резкий обрыв. Никакого угасания, никакой борьбы и долгих мучений, сразу после приступа кашля.

Я наклонился, приподнял веко. Зрачок расширен, но когда я провёл ладонью перед лицом, закрывая свет, он… дёрнулся?

Слабо, вяло, но дёрнулся. Мозг ещё жив.

— Пётр, — позвал я.

Он вздрогнул и посмотрел на меня.

— Проверь её даром.

А сам склонился над койкой, зажал Насте нос, запрокинул голову и сделал пять первых вдохов. Затем положил основание ладони на нижнюю половину грудины девочки и начал компрессии. Ритмично, глубоко, на треть грудной клетки, потому что она ребёнок. Сто-сто десять в минуту.

Раз, два, три…

— Григорий Романович, — настороженно произнёс Ярослав. — Она мертва.

Я не слушал, а считал нажатия.

Пятнадцать компрессий, затем ещё два вдоха рот в рот и снова компрессии.

Пётр сглотнул, шагнул к койке и осторожно, будто боялся навредить ещё сильнее, положил ладонь на грудь девочки и закрыл глаза. Когда Петя выровнял дыхание, слабое дрожащее свечение стало ровнее и мягко разлилось под его ладонью. Настя будто засветилась изнутри.

Ещё два вдоха и вернулся к компрессиям. Все лишние мысли улетучились, а разум сосредоточился на действиях.

Раз, два, три…

Если Настя жива, дорога каждая секунда.

Петя нахмурился, потом вздрогнул и открыл глаза.

— Там... — голос его сорвался. — Там что-то есть, Григорий Романович. Очень слабый пульс, но есть. Я вижу!

Ярослав перевёл взгляд с Петра на меня, и в его глазах было что-то, чего я раньше не видел. Не вражда, не сомнение. Что-то другое.

— Это же… невозможно, — отшатнулся он. — Пульса нет, я проверял.

Я не отвечал, продолжал реанимацию. Пятнадцать компрессий, два вдоха, пятнадцать, два, пятнадцать, два.

Кто-то из женщин ахнул, кто-то заплакал.

— Что ж вы делаете с бедной девочкой, — раздался сдавленный шёпот.

Плюшевый зайчик склонился от покачиваний и будто обнял руку Насти.

Антон у двери замер, словно статуя.

Я замечал всё это лишь краем зрения — будто происходило где-то далеко. И просто делал массаж, вдохи, массаж, вдохи, пока не почувствовал, как под моей ладонью что-то ёкнуло.

Сначала слабо, можно было списать на воображение. Но потом ещё раз, и ещё — потом сильнее. Я остановился и приложил пальцы к сонной артерии. Под кожей бился едва заметный вялый пульс, а маленькая детская грудная клетка слегка поднялась.

— Пульс есть, — констатировал я ровно, без эмоций. Как во время операции. — Дышит.

Наступила тишина. На этот раз напряжённая.

Потом раздались сразу несколько голосов, Пётр выдохнул и осел на край койки, женщины ахнули, не веря собственным глазам, а кто-то из детей даже заревел.

Ярослав долго переводил взгляд с девочки на меня.

Настя сделала слабый, хриплый, но отчётливый вдох. Грудь приподнялась, опустилась. Затем ещё вздох.

Я подложил подушку ей под ноги, укрыл одеялом и проверил пульс ещё раз. Он восстанавливался, причём куда лучше, чем я ожидал. Бледная кожа понемногу возвращала цвет и даже тонкие пальчики дёрнулись, словно искали своего плюшевого зайчишку.

— Антон, — позвал я.

Он подошёл всё ещё бледный, но изо всех сил держал себя в руках.

— Слушай внимательно, — я постарался говорить спокойно.

Закинул руки за спину, чуть улыбнулся, стараясь передать студенту своё спокойствие.

— Девочка стабильна, но это ненадолго. Причина остановки — вагусный рефлекс. Увеличенные медиастинальные лимфоузлы сдавливают блуждающий нерв. Кашель или резкое движение усиливают давление, и сердце останавливается. Хворь ослабила организм настолько, что любой сильный приступ может снова её убить.

Антон кивнул, сглотнул.

— Сейчас дашь ей половину чайной ложки настойки на корне солодки и багульнике. Это для уменьшения отёка. Разведёшь в тёплой воде, настойку я видел среди привезённых припасов.

Чтобы подтвердить собственные слова, я повернулся к Ярославу. Тот распахнутыми глазами уставился на девочку, которую совсем недавно считал мёртвой.

— Ярослав Всеволодович? — позвал я.

— А? — обернулся он резко. — Д-да, настойка на корне солодки и багульнике. Я… я покажу, где.

Я кивнул и повернулся к Антону.

— Повторять каждые шесть часов.

— Понял, — кивнул он.

— Второе. Её нельзя оставлять одну. Пульс проверять каждые пять минут, особенно ночью. Придётся составить график дежурств. Если начнётся кашель, нужно сразу поить тёплой водой мелкими глотками, чтобы не дать приступу разойтись. Если кашель сильный и она начнёт задыхаться, сразу зовите меня.

Антон снова кивнул.

— Третье. Лечение хвори пока перевести на поддерживающие дозировки. Я передам Трофиму Платоновичу, он займётся расчётами и подберёт вспомогательные отвары, пока Настя не окрепнет. Сначала снимаем отёк, потом, через два-три дня, вернёмся к нормальному режиму лечения. Маленькими дозами, постепенно. Я буду корректировать.

— А если ей станет хуже? — спросил Антон.

— Тогда сразу ко мне. Даже ночью, при любых подозрениях, — ответил я, а затем добавил: — Не только Настя — любой ребёнок. Они наиболее чувствительные.

Антон с содроганием выдохнул и кивнул.

— Всё сделаю, Григорий Романович. Можете на меня положиться.

Я обвёл взглядом палату. Женщины смотрели на меня молча, кто-то всё ещё вытирал слёзы. Пётр не отходил от Насти.

— Пётр, — позвал я. — Ты пока что остаёшься с ней. Антон поможет с лекарством. Если что-то изменится, сразу ко мне.

Пётр кивнул.

Ярослав всё ещё смотрел на меня.

— Как вы поняли, Григорий Романович?

— Потом, — сказал я. — Сейчас надо следить. Рефлекс может повториться.

Он нахмурился, окунулся в собственные мысли и повернулся к Насте. Рассматривал её, словно не мог поверить, что она только что была на грани.

Я же вышел в коридор, ровным шагом добрался до лестницы, спустился и вышел во внутренний двор.

Медленно сел на скамейку и закрыл глаза, вдохнув свежий влажный воздух.

Руки затряслись, всё тело вздрогнуло ознобом, а из горла сорвался хриплый ком.

Я уставился на кривые дрожащие ладони. Страх и ужас, которые пришлось засунуть куда подальше в палате, теперь вырвались наружу. Зубы стучали друг о друга, но от стресса или от пробравшего лёгкие холода, поди угадай.

Такие моменты, как этот, дают хлёсткую пощёчину и напоминают, что я всё ещё живой человек, а не Бог. Настя была на волоске от смерти. Совсем маленький ребёнок, которому жить да жить…

Тут дверь скрипнула, на истоптанную траву шагнул Максим. Он опустился на скамейку рядом и протяжно выдохнул, повесив голову.

— Устал… — произнёс он тихо.

Я подождал, пока отпустит первый приступ и утихнет дрожь. На пасмурном небе полная луна высвечивала расплывчатые очертания туч.

— Максим, — сказал я тихо, всё глядя на луну.

— М? — отозвался студент.

— Зачем ты завалил экзамены?

Максим замер.

— С чего вы…

— Не ври, — прервал я. — Ты слишком хорошо подготовлен, чтобы завалить анатомию.

Он промолчал.

Я уж думал, не дождусь ответа, но вдруг Максим заговорил:

— Не хочу я быть лекарем, Григорий Романович. Руками мастерить люблю, а это… — Он обернулся в сторону двери, шмыгнул носом. — Нервы тут горят быстрее соломы.

— Понимаю, — кивнул я и посмотрел на него.

Серьёзный взгляд, чуть недовольный. Ему и правда не нравилось находиться здесь. Никому бы не понравилось, но ему особенно, это было заметно с самого начала.

— А что ты в библиотеке так отчаянно штудировал тогда?

Я вспомнил, что, когда готовился к рудниковой хвори вместе с Анной, неподалёку сидел как раз Максим.

Он пожал плечами.

— Там было про изобретения. Вы знали, что прибор для определения силы Источника можно смастерить из подручных средств? Точность будет низкая, но для грубых проверок сгодится…

— Подручных — это ты про дворянское поместье? — хмыкнул я.

Максим глухо хихикнул.

Мы снова ненадолго замолчали. Затем я вздохнул, встал. Пора возвращаться к работе, Трофим уже готовит комплект лекарств, и первые пробы нужно раздать уже ночью. Но прежде…

— Знаешь, тебе всё-таки придётся закончить университет и стать лекарем, Максим, — сказал я парню.

Тот нахмурился, отвёл взгляд.

— Но, кажется, у меня есть идея, как направить это в интересное для тебя русло.

Максим снова взглянул на меня. С интересом и настороженностью, но главное, что во взгляде имелись искорки любопытства, из которых ещё может разгореться настоящий интерес к изобретательству.

Если правильно направить энергию.

━─━────༺༻─────━─

Детская палата. В то же время…

Ярослав стоял у койки и смотрел на девочку.

Она слабо, с хрипом дышала. Грудь поднималась и опускалась под тонким одеялом, и с каждым её вдохом длинное ухо плюшевого зайчика едва заметно шевелилось на одеяле, которое было закинуто на живот. И от этого простого движения ему становилось не по себе.

Несколько минут назад он держал её запястье и не чувствовал пульса. Он был уверен, что она мертва, а Вересаев просто отодвинул его в сторону и начал делать то, на что не способна никакая магия, которой так гордились в роду Знахаревых.

И ведь это не в первый раз. Ярослав помнил, как тогда, в больнице, он так же был уверен в своей правоте, а Вересаев оттолкнул его от стола и сделал всё по-своему.

Ярослав злился, считал это унижением. Радовался, когда отец отчего-то решил отплатить выскочке, пусть и не ради него, Ярослава, а для того, чтобы преподать урок всем остальным и чтобы никто больше не смел посягать на род Знахаревых.

Но теперь Ярослав стоял и смотрел, как тот же самый человек вернул к жизни ребёнка.

Женщины на соседних койках перешёптывались. Ярослав не оборачивался, но слышал каждое слово:

— Он её вернул…

— Если уж Настьку с того света вытянул, то мы точно жить будем.

— Ох, я уж думала, как Ленке говорить про дочку? Она ж не выдержала бы, сама за ней отправилась бы.

— Точно, точно… Они с Гаврилой так долго ждали свою кровинушку…

— А где они, кстати?

— Так в город отправились, закупиться. Я присматривала, да вот и с ней, и со своей Марьяшкой сюда загремела…

Ярослав сжал челюсти и отвернулся. Они с Антоном уже успели сходить за лекарством, и теперь Антон разводил настойку как указывал Вересаев.

Пётр помогал. Взял склянку, отмерил, развёл в воде. Ярослав слышал, как Пётр тихо говорил:

— Он даже не сомневался, видел? Просто начал вытаскивать её. Что-то увидел, что-то понял…

— Я ведь был уверен… — тихо, с виной в голосе произнёс Антон. — Уверен, Петь, понимаешь?

Петя не ответил. Поболтал склянку, чтобы получше размешать раствор. Но затем вдруг добавил:

— Я на него равняюсь, хочу как он стать. Григорий Романович мою сестру спас и меня многому научил. Я ж ему на операции сестры ассистировал — впервые тогда, представляешь? И чуть всё не угробил… А он говорил: «Дыши. Считай». И я считал. Раз, два, три... И получилось. Я тогда впервые почувствовал, что… что могу, понимаешь? А не просто книжки читать.

Антон тоже решил вдруг поделиться:

— Когда нас привезли, я думал, что не справимся. Больные, грязь, лекарств едва-едва. А Григорий Романович как-то всё решил, мы и сами не поняли как. И вот до сих пор держимся.

— И выдержим, — с воодушевлением заверил Петя.

Ярослав слушал и не подавал виду. Но каждое слово оседало где-то внутри, в том месте, где ещё утром была уверенность в собственной правоте. И в силе рода, чья древняя история смотрела на него с гобеленов в зале собраний.

Дверь палаты открылась, и вошёл Савелий.

— Ярослав Всеволодович, вот вы где, — он вошёл, с настороженностью огляделся, заметив странную атмосферу в палате.

Затем подошёл к Ярославу и протянул коробку с пробирками.

— Вот как вы просили. Всё подписано: симптомы, вероятные «нулевые», остальные больные.

Ярослав взял коробку, достал одну из пробирок. Стекло было ещё тёплым, внутри багровая жидкость.

Он посмотрел на пробирку. Потом на Настю, которая дышала. Потом на Петра, который поставил себе стул рядом с койкой и смотрел на девочку так, будто она была его собственным ребёнком.

— Спасибо, — сказал Ярослав.

Савелий кивнул и вышел, а Ярослав остался с коробкой в руках. Почему-то она казалась невероятно тяжёлой.

━─━────༺༻─────━─

Я проснулся от криков. Грубые и требовательные голоса доносились с улицы, и от них сон слетел мгновенно. Хотя ночка выдалась тяжёлая, мы выдали первые дозы лекарств, так что лёг я хорошо если три-четыре часа назад.

С тяжестью в голове я поднялся с кушетки, на которую завалился спать, накинул мундир и вышел в коридор.

У входа в пункт стояли двое полицейских. Одного я узнал сразу. К сожалению. Тот самый толстый Фёдор Кузьмич с поросячьими глазками, с которым мы столкнулись на телеграфной станции. Рядом с ним переминался длинный молодой парень с лицом без лишних признаков интеллекта, но зато с дубинкой на поясе, которую он нетерпеливо ласкал пальцами.

Оба стояли в двух шагах от крыльца. Я прошагал по коридору мимо встревоженных Ксении и Роксаны, подмигнул им, чтобы успокоить, и встал на ступеньках напротив незваных гостей, отчего казался на голову выше даже долговязого паренька.

— Господин Вересаев! — гаркнул Фёдор Кузьмич. — Вас требует Иннокентий Арсеньевич. Немедленно!

— Требует? — я приподнял бровь.

— Именно так, ваше благородие, — кивнул Фёдор Кузьмич, и в его голосе прорезалась неприятная нотка. — Извольте следовать за нами, не положено заставлять градоначальника ждать.

Я молчал, глядя на него. Он стоял, выпятив живот, руки упёрты в бока, и он явно чувствовал себя хозяином положения.

— Любезнейший, — сказал я ровно, но таким тоном, что полицейский моргнул. — Позвольте напомнить, что я дворянин. И никто не смеет требовать от меня явиться, словно какую-то прислугу. Если господину Кармашкину нужно поговорить со мной, он может прийти сам. Или прислать письмо с предложением, скажем, отобедать вместе. Приглашением, Фёдор Кузьмич, чувствуете разницу?

Он побагровел, сдвинул брови, а поросячьи глазки сверкнули яростью, но полицейский быстро загнал ярость поглубже. Молодой за его спиной переступил с ноги на ногу, но Фёдор Кузьмич жестом приказал ему не рыпаться.

— Ваше благородие, я всего лишь выполняю приказ и…

— Передайте своему начальству, — прервал я его. — Что в этом здании больше сотни заражённых, а хворь передаётся по воздуху. И вы двое стоите в двух шагах от входа без масок, дышите тем же воздухом, что и я. Того глядишь занесёте хворь в управу, и Иннокентий Арсеньевич уж точно сам явится к нам, но уже не поговорить, а полечиться.

Фёдор Кузьмич резко побледнел. Я уж приготовился ловить его в обмороке, но он чуть пошатнулся и удержался на ногах. С усилием воли выровнял дыхание и попятился, торопливо кивнув.

— Мы… мы передадим, ваше благородие, — пробормотал он и, не оборачиваясь, зашагал прочь.

Молодой непонимающе нахмурился, шмыгнул и вытер нос рукавом, а затем припустил следом.

Я постоял ещё немного, глядя им вслед. Похоже, самовольный карантин жутко не понравился Кармашкину.

Я огляделся, с некоторым облегчением отметил, что улицы пустые. Из некоторых окон с противоположной стороны улицы выглядывали любопытные зрители, но в целом всё шло хорошо.

Когда я закрыл дверь и вернулся в пункт, Ярослав уже стоял в коридоре, привалившись к стене. Он слышал разговор.

— С Кармашкиным всё равно придётся говорить, — сказал он, не поднимая глаз. — Он тут главный, может подкинуть проблем.

— Придётся, — согласился я. — Но на наших условиях. Он не будет вызывать меня, как мальчишку. И говорить будем уж точно не в его кабинете. Но сейчас не до него.

Ярослав кивнул и отпрянул от стены.

— Давайте глянем, сработали наши лекарства или нет, Григорий Романович.

И мы пошли на обход. Если мы сделали всё верно, то это огромный шаг к победе над рудниковой заразой.

Но если нет…

Глава 4

Мы с Ярославом уже собирались подниматься на второй этаж, когда из приёмной комнаты, которую сделали из бывшей гардеробной, донёсся спор двух студенток:

— Это изжога, — уверенно произнесла Роксана. — Обычное дело. Дам ему Огнегас, он кислоту нейтрализует, боль уйдёт сразу.

— Нет! — возразила Ксения. — От Огнегаса изжога через несколько часов разгорится ещё сильнее. Нужен Хладник. Он блокирует выработку кислоты, и она вообще не будет появляться.

Мы с Ярославом переглянулись и свернули в сторону приёмной. Кивнули двум ожидающим очереди пациентам, и я приоткрыл дверь.

— Хладник действует только через день, — Роксана скрестила руки и грозно уставилась на коллегу. — Ты посмотри на него, он через сутки уже загнётся!

— П-правда?! — сам пациент распахнул рот от ужаса.

— Неправда, — кинула ему Ксения. — Чуть потерпеть, зато потом без последствий будет.

Мужик переводил взгляд с одной на другую и явно не понимал, что делать. Но затем скрутился и простонал:

— О-о-ой, горит всё внутри, мочи нет!

— Вот, я права, — вздёрнула нос Роксана.

Я подошёл ближе и сказал:

— Вы обе правы.

Девушки от неожиданности подскочили, замолчали и обернулись. Так рьяно спорили, что даже не заметили, как я вошёл.

— Огнегас нужен для быстрого облегчения, — продолжил я. — Хладник — для длительного контроля. Нужно их совместить.

— Но они же помешают друг другу, — нахмурилась Ксения. — Если дать их вместе, Огнегас не даст Хладнику всосаться и сам почти растеряет свойства.

— Верно. — Я скрестил руки за спиной, приняв истинно профессорскую позу. — Поэтому сначала следует дать Хладник, за полчаса до еды. А затем, через два часа после еды, принять Огнегас. Хладник к тому времени успеет всосаться и начнёт восстанавливать кислотный баланс.

— А Огнегас облегчит лечение, — кивнула Ксения.

— Именно.

Девушки переглянулись, но соперничество между ними не угасло.

— Записывайте, — наказал я. — И больному подробно объясните, иначе он примет оба сразу и потом будет жаловаться, что ничего не помогло. И проверьте его на гастрит и язву.

— Да нет, Григорий Романович, — отмахнулась Ксения. — Он просто хрена с чесноком переел, вот и мучается.

— Зачем? — удивился Ярослав, который стоял у входа.

— От заразы хотел уберечься, — пояснила Роксана.

— И кто ж вам такое посоветовал, любезный? — обратился я к мужику.

Он глянул на меня из ссутуленной позы, держась за живот.

— Дед всегда говорил, что чеснок от заразы всякой спасает.

— Ну… он был отчасти прав, — кивнул я. — А хрен тут при чём?

— Так он тож горький, — пожал мужик плечами.

— И сколько же вы съели, любезнейший?

Видимо, он вспомнил свою трапезу, потому что перед глазами промелькнул ужас, а затем он снова скрутился от приступа изжоги.

— Ладно, занимайтесь, — обратился я к девушкам и повернулся к выходу.

Мы с Ярославом переглянулись с тихими ухмылками и пошли уже было в сторону лестницы, но тут меня окликнула Ксения:

— Григорий Романович!

Она подошла ко мне с покрасневшими щеками. Пальцы скрещены, взгляд взволнованный.

— Да, Ксения?

Она спрятала взгляд, набрала в лёгкие воздуха и тихо пролепетала:

— Можно мне на верхние этажи?

Роксана бросила быстрый взгляд в нашу сторону и продолжила заниматься пациентом. Перебирала склянки в шкафчике, который притащили из кабинета фельдшера.

— Я знаю, почему вы меня оставили здесь, принимать обычных пациентов…

— И ты делаешь очень важное дело, — заметил я. — Благодаря вам с Роксаной мы можем сосредоточиться на лечении хвори.

— Д-да, — кивнула девушка. — Но вы оставили именно меня, потому что я боялась.

Она наконец-то посмотрела мне в глаза, и взгляд был полон решимости.

— Но теперь не боюсь! Я справлюсь. И если вы до сих пор считаете, что я…

— Ладно, — прервал я её.

Решимость тут же сменилась растерянностью.

— Л-ладно?

— Да, — улыбнулся я. — Пусть Максим тебя подменит. Ему полезно немного сменить обстановку.

Растерянность перешла в восторг.

— Спасибо, Григорий Романович, — сдержанно улыбнулась девушка.

Она вернулась к пациенту, а мы с Ярославом покинули приёмную и направились в сторону лестницы.

Переводить студентов с одного участка на другой я уже не боялся. Их иммунитет куда сильнее, чем у обычных людей, да к тому же Трофим, несмотря на своё состояние, прописал всем нам укрепляющие отвары. Самому ему это уже не помогло бы: заразу он подхватил раньше, когда сутками работал с больными и поддерживал их Источником.

— Ночью начали давать настой и экстракт, — рассуждал я вслух, когда мы поднимались на второй этаж. — Малые дозы, с поддержкой настоя подорожника и душицы. Ещё золототысячник и полынь…

— Григорий Романович, я ведь тоже составлял комплекс, — заметил Ярослав.

— Да-да, это я сам себе, — улыбнулся я в ответ. Затем призадумался. — У кого-то улучшение должно проявиться раньше остальных.

— Светлана? — догадался Ярослав.

— Верно, хочу сперва проверить её.

Светлана оказалась в самом уязвимом положении. И если наш комплекс сработает на ней, то остальные должны пойти на поправку уж точно.

Мы шагали по коридору третьего этажа к палате, где лежала Светлана. По пути я подмечал, что происходило рядом.

Моя бравая четвёрка быстро влилась в коллектив, и теперь Артём на пару с Савелием проводили осмотр в палате, что располагалась ближе к лестнице. Артём, конечно же, всё подробно записывал в блокнот с сосредоточенным видом.

Кажется, я привил ему привычку всё записывать. Надеюсь, полезную.

— Редко второкурсники могут работать наравне со студентами последних курсов, — заметил Ярослав.

— Он вообще смышлёный парень. Ходячая энциклопедия.

Мы прошли дальше.

Внутри трепетало волнение. Разбудили меня не самым приятным образом, но если сейчас получим хорошие новости, то и чёрт с ними, с этими полицейскими.

У детской палаты я замедлил шаг, Ярослав быстро всё понял и свернул к двери. Изнутри доносились голоса, и с какой-то странной тяжестью в груди я приоткрыл створку.

Настя уже пришла в себя. Выглядела слабой, но всё ещё держала своего зайчика и внимательно слушала Антона. Тот сидел на стуле рядом, улыбался и рассказывал детям сказку про богатыря, который пошёл сражаться со злобным Хворынычем.

Тяжесть тут же улетучилась.

Прерывать представление мы не стали. Через минуту уже вошли в палату Светланы.

Подошли к её койке. Светлана лежала, под ногами подушка, чтобы обеспечить прилив крови. Щёки порозовели, глаза ясные. Увидев нас, она улыбнулась.

— Григорий Романович, — сказала она тихо. — Кажется, мне лучше.

— Это очень хорошо. — Я присел рядом, взял её за запястье, нащупал пульс.

Он был ровный, без той слабости, что я чувствовал у неё раньше. Давление тоже держалось хорошо, да и выглядела Светлана куда лучше.

Я поставил градусник, но попутно приложил ладонь к её лбу. Похоже, температура тоже спадает.

— А я… — начала было Светлана, но прервалась и отвела смущённый взгляд.

— Что такое? — спросил я.

Она повернулась, взглянула на меня и ответила:

— Я есть хочу…

— Хех, — хмыкнул вдруг Ярослав, который проводил осмотр остальных пациенток.

Да и я заулыбался. Забрал градусник, температура высокая, но не критичная. Как раз организм борется с заразой, и пока сбивать не стоит.

— Это просто отлично, — я подмигнул пациентке и улыбнулся шире. — Как раз скоро завтрак, вот и подкрепитесь. Только не накидывайтесь на эту овсянку на воде!

Светлана слабо хихикнула, но Смех тут же перешёл в кашель. Откашлявшись, она вздохнула легче и прикрыла глаза.

— До скорого, красавица. Скоро танцевать будете.

Она засмеялась, слабо, но по-настоящему, и прикрыла глаза. Даже такой короткий разговор забирал у неё кучу сил.

Мы с Ярославом вышли из палаты, прикрыли за собой дверь.

Ярослав тихо произнёс:

— Работает.

— Работает, — кивнул я.

Настроение заметно поднялось, утро уже казалось светлым и весёлым, несмотря на пасмурное небо за окном.

Я повернулся к коллеге, протянул руку. Но он чуть растерялся.

— Благодарю, Ярослав Всеволодович. Вас и вашу семью. Я не успел сказать это ранее, но теперь говорю: ваша помощь неоценима. Полагаю, род Знахаревых спас десятки жизней.

Ярослав ничего не ответил, но по лицу было видно, что он думает о чём-то своём. Всё так же растерянно он ответил на рукопожатие, покивал:

— Д-да, Григорий Романович. Но без вас это было бы бессмысленно.

Может, мне показалось, но Знахарев чувствовал себя не в своей тарелке. Он будто не знал, что ещё сказать и куда деть руки, сжимал и разжимал пальцы. Но его спасла Роксана.

Девушка, видимо, на всех парах взлетела на третий этаж, успела запыхаться и подбежала к нам. Только теперь остановилась и с одышкой заговорила:

— Г-григорий Романович, там женщина… и мужчина… п-просят зайти!

Я дал ей спокойно восстановить дыхание и только затем спросил:

— Надо полагать, они не полечиться хотят?

Роксана кивнула, сдула с лица упавший из-под ободка локон и выпрямила спину.

— Говорят, у них дочь здесь лежит. Хотят видеть.

━─━────༺༻────━─━

Я вышел на крыльцо и на этот раз спустился на дорогу, чтобы встретиться с обеспокоенной парой. Мужчина и женщина, обоим около сорока лет.

Мужчина с сединой, короткая борода с густыми усами, под которыми сжимались губы. Он стиснул челюсть, глядел строго и придерживал жену за плечи.

Он себя сдерживал, не давал эмоциям вылезти наружу. Но вот женщина едва ли не рыдала. Смотрела на меня такими глазами, будто я должен был сейчас совершить чудо. Руки дрожали, губы подрагивали — она едва сдерживала рыдания.

— Господин лекарь, — низко, хрипло произнёс мужчина. — Меня зовут Аркадий. Это моя жена Лена.

— Григорий Романович, — ответил я.

— Мы уезжали на ярмарку, закупиться всяким… А когда приехали и узнали, что случилось, сразу сюда…

— Где наша девочка? — не выдержала вдруг Лена. — Настенька, где она?!

— Она в порядке, господин лекарь? — сдержанно спросил Аркадий.

В этот момент что-то внутри скрутилось в тугой узел. Но постепенно хватка ослабла.

Даже представить страшно, что бы сейчас пришлось говорить этим людям, если бы я не успел спасти девочку.

— Не волнуйтесь, — улыбнулся я. — С Настей всё в порядке. Были некоторые осложнения… — От этих слов Лена вздрогнула, и даже Аркадий дёрнул губой, но сдержался. — Но всё прошло хорошо. Мы уже знаем, как лечить её, и скоро ваша дочь пойдёт на поправку.

— Покажите мне её! — Лена ринулась вперёд, но Аркадий её остановил.

— Простите, но не могу, — помотал я головой. — Настя находится в инфекционном отделении, заходить туда здоровым людям не стоит.

— Моя девочка... — всё-таки зарыдала Лена. — Как же так… Мы ведь так долго её ждали…

Она продолжала всхлипывать и отвернулась, чтобы скрыть слёзы.

Аркадий покрепче обнял жену и посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— С Настенькой всё будет хорошо? — спросил он.

Я молчал пару мгновений. Аркадий уловил моё колебание, и в его глазах мелькнул страх.

— Да, с ней всё будет хорошо, — кивнул я. — За ней присматривают мои помощники и целая палата сердобольных матерей. Насколько я знаю, женщина, которая её привела, тоже там.

— Тамара, — кивнул Аркадий. — Мы оставили дочку ей.

— Она хорошо о ней заботится, — я постарался успокоить встревоженных родителей.

Они переминались с ноги на ногу и стояли перед входом в фельдшерский пункт, смотрели на приоткрытые двери, будто из них вот-вот выйдет девочка с плюшевым зайчиком. Наверное, могли так здесь простоять и целый день.

— Идите домой, — сказал я, — и готовьтесь к возвращению дочери. Когда мы её выпишем, вряд ли ей понравится увидеть дома уставших и истощённых родителей.

Лена впервые слегка улыбнулась, шмыгнула носом и погладила мужа по рукаву:

— Пошли, Аркаша. Я приготовлю что-нибудь… Её любимые пирожки с малиной, думаю. Когда Настенька вернётся, устроим небольшой праздник.

Аркадий молча кивнул. Лена пошагала прочь, но он задержался, а затем обратился ко мне:

— Спасибо, господин лекарь. За всё. Скажите, мы можем чем-то помочь? Чем угодно.

Я призадумался. Хотя первой мыслью было отказаться от помощи, но потом в голову пришла одна идея, которая поможет пациентам поскорее восстановиться.

— Да, быть может, подскажите, где можно найти поставщика продуктов или готовой еды? А то от овсянки на воде больные скоро чахнуть начнут.

Тут впервые улыбнулся и Аркадий.

— Вы обратились по адресу, Григорий Романович. Не прощаюсь, скоро свидимся!

На этом он развернулся и догнал жену.

Что ж, надеюсь, одной проблемой будет меньше. Бедный Варфоломеич помимо своих обязанностей сторожа вовсю старался в качестве кашевара. Прокормить больше сотни людей — это вам не хухры-мухры!

Родители Насти ушли, а я задержался на пороге фельдшерского пункта с тяжестью на душе.

Дело в том, что не принято обещать хороший исход родственникам больных, даже когда полностью уверен в нём. Мало ли что может пойти не так, особенно в случае Насти?

Но сказать что-то другое в этой ситуации я просто не мог.

Я вернулся на верхние этажи, где мы с Ярославом занялись оставшимися пациентами. Новый комплекс лекарств хорошо себя показывал. Первые признаки выздоровления появились уже сейчас.

Для детей, конечно же, пришлось составить отдельный план лечения. Основой была Малиновая Липа. Хоть её запас и был ограничен, но больных детей оказалось не так уж и много, так что всем хватило. Тем более что к Малиновой Липе добавляли Серебряный настой и Хвойный экстракт лишь в слабых концентрациях. К тому же Трофим назначил детям ударную дозу мёда. Так что сладостей им хватало, а ложки с лекарствами проглатывались так быстро, будто это были конфетки.

Но всё же к каждому пациенту приходилось присматриваться отдельно и при необходимости корректировать общий план. У одного из них, шахтёра средних лет, обнаружилась аллергия к чемерице, которая использовалась в качестве поддерживающего средства.

Поэтому мы с Ярославом ещё несколько часов совершали обход, пока Артём, Антон и Ксения помогали нам и подробно записывали указания в карточки больных.

Кстати, мы наконец-то всех записали и идентифицировали. Поэтому у каждого из пациентов имелась тонкая карточка из дрянной бумаги. Но это лучшее, что удалось найти в таких условиях.

Работа оказалась рутинной, муторной, но приятной. Всё-таки рутина не всегда скучная и тягомотная. Если она тянется постоянно — то да, несомненно. Но если ей предшествовала какая-нибудь катастрофа, то мирное расхаживание по палатам только за радость.

К середине дня мы сели во внутреннем дворике фельдшерского пункта. С удовольствием выдохнули и растянулись на скамейке.

— Кажется, — вздохнул Ярослав, — всё приходит в норму.

— И лечение показывает себя наилучшим образом, — согласился я. — Если всё пойдёт так хорошо, сможем справляться с острой фазой примерно за неделю.

— Ну это вряд ли, — нахмурился Ярослав.

— Я имею в виду только острую фазу. А долечиваться можно уже дома. Чаем и куриным бульоном.

Ярослав согласно кивнул и замолчал. Мы сейчас просто наслаждались свежим ветерком, тишиной и приятной тяжестью в расслабленных мышцах. Пока Ярослав вдруг не решил поделиться мыслями.

— А я ведь всё думал, каково это — не иметь Источник, — сказал он.

— Это к чему, Ярослав Всеволодович?

Он вдруг помрачнел, а голос чуть охрип.

— Ну… нам же сейчас нельзя использовать Источник. Это жутко непривычно. Постоянно приходится подавлять рефлексы и не выпускать магию. Я даже удивился, что ваши студенты так хорошо справляются.

— У студентов ещё нет такой укоренившейся привычки, — пожал я плечами. — Они ещё не владеют магией так, словно дышат, и им приходится думать каждый раз, как направить энергию целительства, чтобы не навредить пациенту. Вам куда сложнее перестроиться.

— А как перестроились вы? — спросил он, но почему-то увёл взгляд.

— Постепенно, — ответил я уклончиво.

Мы снова замолчали. А примерно через минуту Ярослав снова заговорил:

— Григорий Романович…

— Да?

Он опять замялся. Кажется, хотел сказать что-то другое, но вместо этого произнёс:

— Как вы повредили Источник?

Он упорно отводил взгляд. Не знаю, почему именно. Быть может, просто не привык откровенничать.

— Перестарался с одним пациентом. Слишком увлёкся, — ответил я.

Хотя, сказать по правде, я и не знал, отчего мой предшественник выжег свой Источник. Это ведь даже не травма, а полное уничтожение. Надеюсь, это хотя бы было не по глупости.

Кажется, Ярослав снова хотел что-то сказать, даже приоткрыл рот и набрал в лёгкие воздух. Но передумал.

Вместо этого он встал, отряхнул мундир и кивнул, всё ещё не желая смотреть мне в глаза.

— Благодарю за приятную беседу, Григорий Романович. Я, пожалуй, отправлюсь к Кармашкину.

— Правда? — удивился я. — Зачем?

— Мы только-только встали на ноги и наладили лечение, — объяснил Ярослав. — Эти три дня карантина нам очень нужны, и я не позволю градоначальнику помешать нашей работе. Можете не сомневаться.

— И в мыслях не было сомнений. — Я тоже встал и отряхнулся. — Но не слишком ли жирно для Кармашкина, чтобы к нему захаживал целый княжич?

— Не волнуйтесь, — ухмыльнулся Ярослав и впервые взглянул мне в глаза. — Если князь приходит к тебе в гости, то гостем становишься ты.

Ярослав ушёл. Я ещё некоторое время наслаждался свежим воздухом, а затем решил наконец-то заняться делом, ради которого и затеял всю эту поездку.

Раз уж в фельдшерском пункте всё устаканилось, надо бы найти знакомого Емельяна, у которого можно раздобыть нужную мне руду.

Вот только где его искать? У меня есть только имя и фамилия. Полагаю, нужно отправиться к Андрианову, он начальник шахты и должен знать всех, кто имеет дело с рудой.

Так что я отправился в путь.

Глава 5

— То, о чём вы просите, Григорий Романович, это противозаконно. И я обязан сообщить о вас в полицию.

Опа-на! Вот это я пришёл поинтересоваться. Александр Егорович Андрианов сидел за толстенным деревянным столом грубой работы в сторожке начальника шахты. В отличие от кабинетов какого-нибудь Кармашкина, ректора или прочих штабных руководителей, эта сторожка больше напоминала склад.

На стенах висели кирки, пробитые каски, лопаты, вёдра и прочая утварь шахтёрского дела. Почти что музей. Но помимо этого имелось и рабочее снаряжение.

На толстом гвозде, как на крючке, висела шахтёрская форма, причём видно было, что вылезли из неё недавно. Да и за окном доносились редкий бой железа, грохот тележек с рудой, которые перевозили на рельсах к складам, и голоса некоторых шахтёров, которые ещё остались на шахте на время карантина.

Сам Андрианов смотрел на меня тяжёлым взглядом, сжав могучие, грязные от работы кулаки. Он не отсиживался за столом, а, судя по всему, частенько хаживал по тоннелям рудников. Да и телом был могуч — видно, что кирками махал так, что породе не оставалось никакого шанса сокрыть в себе руду.

Однако всё это хоть и говорило о нём как о человеке честном, для меня сейчас было малоинтересным.

Куда более важно, что я вообще не имею желания связываться с местной полицией.

— Но я не буду этого делать, Григорий Романович, — сказал он, и я с радостью отпустил мысли о том, как спланировать побег.

Мне сейчас за решётку никак нельзя, больные сами себя не вылечат.

— Вообще-то я должен даже вас поблагодарить, — заявил Андрианов.

— Правда? — удивился я.

Он кивнул.

— Я уже давно заметил, что у нас растёт недостача. Вроде помалу и незаметно. Поначалу даже списывал на погрешность, но в последнее время недостача увеличилась, и заметно. Кто-то начал наглеть.

Теперь я понял, что Емельян не просто так покупал руду именно в Шахтёрске. Интересно только, сам он знал о противозаконности действий? По крайней мере, я на это надеюсь.

Емельян как-то не предупреждал, что за это могут отправить в места не столь отдалённые, но я обязательно у него поинтересуюсь.

— И всё же, — добавил Андрианов, — я попрошу вас помочь мне.

Взгляд, кажется, стал ещё тяжелее. Александру Егоровичу не слишком хотелось просить меня о помощи, но почему-то мне хотелось ему помочь. Вот только…

— Я не сыщик, Александр Егорович, — на всякий случай уточнил я. — А лекарь.

— Да, — кивнул он. — Но сейчас важнее, что вы человек приезжий, а потому о вас мало что известно. Имя, которое вы назвали, Гордей Баталов — такого человека в Шахтёрске нет. Либо же он никак не связан с рудой, в этом я вас уверяю. Но скорее…

— Имя не настоящее? — догадался я.

Андрианов кивнул.

Эх, а я ведь надеялся, что просто смогу купить чёртову руду. Ну что могло пойти не так, да?

— Я не знаю, кто скрывается под именем Гордей Баталов и ворует руду прямо у меня из-под носа, Григорий Романович. Но у меня есть на примете человек, который может быть связан с этим мерзавцем. Вот только он наверняка знает меня и людей, которым я доверяю. Но вы, как я уже говорил, человек приезжий.

— И не вызову лишних подозрений, — кивнул я. — Вы хотите, чтобы я послужил наживкой и выяснил, кто стоит за воровством руды.

Андрианов кивнул.

А я размышлял. История с новыми расследованиями мне не нравится, но если получится сделать это быстро и получить то, что я хочу — почему бы и нет?

Руда мне нужна, и нужна быстро.

— Мне нужны перунит и стрижит, по ящику каждого, — сказал я. — И тогда мы договорились.

Взгляд Александра Егоровича расширился. Кулаки сжались добела, а губы поджались.

— Экий у вас аппетит, Григорий Романович, — проговорил он недовольным голосом.

— Риски тоже, — пожал я плечами. — Кто знает, быть может, этот ваш Гордей опасный человек и захочет убрать свидетеля?

Андрианов некоторое время взвешивал все за и против.

Перунит нужен для Контура сердца, а стрижит для Контура души. Из того, что я успел про них узнать, это были не самые дешёвые руды, но всё же вполне посильные. Изначально я хотел купить по одному-два экземпляра, чтобы Емельян сумел починить образец. Но если можно получить запасы на будущее, почему не воспользоваться этой возможностью?

Александр Егорович тем временем наконец согласился:

— Так и быть. Спишем на мерзавца пропажу.

— Вот это деловой разговор, — улыбнулся я.

И мы пожали руки.

━─━────༺༻────━─━

п. Шахтёрск. Кабинет градоначальника. Примерно в то же время…

Секретарь услужливо открыл дверь перед Ярославом и слегка поклонился, пропуская его вперёд.

Кармашкин встречал его, стоя перед своим дорогущим рабочим столом. Весь приветливый до безобразия. Улыбка натянута до ушей и такая фальшивая, что почти похожа на настоящую.

— Ярослав Всеволодович, добрый день! Очень рад вас видеть, очень. Проходите… Чего-нибудь желаете? Быть может, чай? Настоящий, прямиком из Индии. Можно с молоком, я слышал, так пьют в Англии. Хотя о чём это я, вы наверняка об этом знаете.

— Нет, благодарю, — помотал головой Ярослав.

Он слегка растерялся от такого приёма. И в прошлые их встречи градоначальник просто изливался лестью. Но сейчас Ярослав всё же чувствовал себя неуютно. Не привык он к почестям, которые причитаются княжеским отпрыскам. Но лицо держал достойно.

— Я здесь по делу, Иннокентий Арсеньевич, — сказал Ярослав.

— Ну, конечно, конечно, по делу, — закивал градоначальник. — Естественно, Ярослав Всеволодович. Мы с вами люди занятые.

Ярослав заметил, как в глазах Кармашкина блеснула жажда наживы. Он часто такое видел у своего брата Радислава, который в их семье отличался чуйкой на прибыльные дела. И умел дружить с очень полезными людьми, пусть даже не всегда княжеского или даже хотя бы дворянского происхождения.

Так, например, ещё в университете княжич Радислав Знахарев подружился с сыном одного богатого купца. Очень богатого, конечно, но всё же купца, с которым ему не стоило и заводить долгий разговор.

Поначалу отец был недоволен такими связями сына. Даже в присутствии всей семьи отчитал его за это. Но уже потом, спустя пару лет, когда Знахаревым подвернулась возможность расширить канал сбыта алхимических лекарств, это знакомство очень помогло ускорить процесс и заполучить выгодных поставщиков реагентов.

Ведь даже княжескому роду, единственному княжескому роду целителей, который владел половиной всех алхимических лавок Петербурга, приходилось конкурировать с другими подданными империи и иностранными предпринимателями. Чтобы укреплять своё влияние, нужно постоянно развиваться и меняться. Знахаревы просто не могли себе позволить сбавлять позиции.

— Полагаю, — предположил Кармашкин, — дело касается карантина, который так неосмотрительно ввёл ваш коллега, Григорий Романович Вересаев?

— Именно об этом, — подтвердил Ярослав.

И улыбка на широком лице градоначальника сделалась шире.

— Ну так это замечательно! — раскинул он руки. — Признаться, когда этот дурень, Федька, прибежал ко мне без вашего Вересаева, я крайне удивился. Неужто невинное приглашение могло быть расценено как попытка принизить его достоинство?

Невинное? Ярослав хотел бы фыркнуть такой наглой лжи, но сдержался.

— Я пришёл сюда для того, чтобы вы перестали нам мешать, Иннокентий Арсеньевич, — стальным голосом отрезал Ярослав. — Карантин будет держаться три дня, и это не обсуждается. А если вы решите помешать нам, то будьте готовы к последствиям.

Ярослав сделал небольшую паузу, и улыбка Кармашкина мигом испарилась. А взгляд градоначальника из приветливого, дружелюбного плавно перетёк в холодный, с нотками презрения.

В груди у Ярослава забурлило от ярости. Нет, он привык к подобным взглядам, но со стороны отца или братьев. Но никак не со стороны какого-то замшелого провинциального дворянчика.

— Вот, значит, как… — нахмурился Кармашкин.

Вся фальшь и лесть исчезла. Но зато самая настоящая неприязнь показалась наружу.

Ярослав насторожился. Слишком резкая перемена настроения, но виду не подал.

— Знаете, Ярослав Всеволодович, — протянул Кармашкин, мерными шагами подойдя к окну. Он остановился около проёма, взглянул на улицу, пустую, как и предписывал карантин. — Я хоть и застрял в этой глуши, в треклятом Шахтёрске, но всё же иногда выбираюсь в Петербург... И знаете, — он обернулся вполоборота, взглянул на Ярослава и ухмыльнулся. — На различных светских встречах я не раз слышал пересуды и слухи о том, что князь Всеволод Ярополкович Знахарев невзлюбил собственного младшего сына. Подробности, почему это произошло, никто не знал, но слухи всё же витали в обществе, и полагаю, они не безосновательны.

Ярослав едва сдерживался, чтобы не стиснуть зубы. Ему с трудом удавалось держать каменное бесстрастное лицо. Как неприятно это признавать, но Святополк, его старший брат, владел собственной мимикой не хуже отца.

И в те далёкие годы, когда сам Ярослав был ещё маленький, старший брат учил его некоторым приёмам, так что сейчас Ярослав справился.

— Я уважаю ваш род, господин Знахарев, — обернулся Кармашкин, — но, пожалуйста, не стоит меня запугивать. Вы не ваш отец.

Несколько секунд Ярослав боролся с комком бушующей ярости в груди, но он сумел его угомонить. Почувствовал, как гнев остужается и превращается в холодный расчётливый разум. Он слегка улыбнулся.

— Слухи, особенно на светских мероприятиях, Иннокентий Арсеньевич, зачастую рождаются на пустом месте и разрастаются такой лавиной, что даже доли правды в них не сыскать. — Ярослав шагнул в сторону градоначальника с самым уверенным и надменным видом, что только мог выдать младший сын княжеского рода Знахаревых. — Мой дорогой отец доверил мне представлять род в Шахтёрске и делать всё, что необходимо. Во благо Империи, жителей самого Шахтёрска и, конечно же… — на этом Ярослав многозначительно прервался, словно едва не сказал лишнего. — Впрочем, вам знать об этом не обязательно. Важно другое. Вы мешаете моим целям, Иннокентий Арсеньевич. А значит, мешаете и моему отцу.

Манёвр подействовал. Кармашкин тут же засомневался и, скорее всего, испугался.

Что нужно княжескому роду в небольшом Шахтёрске? Как это пересекается с собственными интересами рода? Стоит ли искать себе врага в лице Знахаревых?

Наверняка эти и другие вопросы сейчас крутились в упитанной голове градоначальника. И он сделал правильные выводы:

— Я вас понял, Ярослав Всеволодович, — хмуро ответил Кармашкин. — Пожалуй, три дня вполне терпимы. К тому же на это время жалования шахтёрам тоже не будут выплачены, хех. Спишем всё на экономию для казны.

Кармашкин торжествующе улыбнулся тому, как извернулся в невыгодной для себя ситуации. Ярослав уже понимал, что все сэкономленные деньги вряд ли осядут в казне. Часть из них, возможно, большая часть, попадёт в карманы градоначальника. А то и всё окажется в его загребущих руках.

Однако этим пускай занимаются уполномоченные структуры. Ярослав же своё задание выполнил.

— Очень рад, что мы нашли общий язык, Иннокентий Арсеньевич, — кивнул он. — Теперь, пожалуй, я вынужден удалиться. Три дня карантина мы обязаны использовать с наибольшей пользой, какая только возможна.

— О, конечно-конечно, Ярослав Всеволодович! Было очень приятно с вами поговорить, — соврал Кармашкин.

Градоначальник проводил княжича к выходу и торопливо закрыл за ним дверь.

А Ярослав вышел на улицу и оглядел пустующие улицы. С некоторым удовлетворением осознал, что сделал полезное дело.

А затем пошагал в сторону фельдшерского пункта.

━─━────༺༻────━─━

Под ногами хрустели гравий и сырой песок. Я шагал среди мелких срубов, в которых ночевали шахтёры.

Сами шахты находились в отдалении от посёлка, и бригады работали сменами. Сейчас здесь было очень мало людей, ведь Андрианов оставил только тех, кто смог подтвердить своё здоровье и был необходим для поддержания шахт в рабочем состоянии до тех пор, пока не возобновятся работы.

Однако нужный человек всё же здесь имелся. Потапка — как называл его Андрианов. Я увидел его издалека. Ушлый мужичок, судя по виду. Низенький, худощавый, с лицом, от которого нельзя ожидать ничего хорошего.

Он щёлкал тыквенные семечки, сидя на деревянной повозке без лошадей, и весело болтал ногами, наслаждаясь погожим деньком.

Увидев меня, Потапка насторожился, перестал щёлкать семки и спрыгнул с телеги.

— Заблудились, господин хороший? — обратился он ко мне.

Левый глаз с лёгким прищуром. Но делал он это специально или просто глаз был повреждён, я не понимал.

— Вы же Потап? Я правильно вас нашёл? — ответил я настороженно.

Приходилось всем видом показывать, что мне совершенно не нравится тут находиться. Я постоянно оглядывался, будто ждал, что из ближайшего угла выскочит какой-нибудь негодяй.

— Потап я, верно сказали… — мужик сплюнул и зыркнул с нотками угрозы. — А вы, господин хороший, зачем меня искали?

Прищур усилился, подозрение во взгляде тоже. Мне же пришлось применить все актёрские навыки, которые у меня только имелись.

Я ещё раз огляделся по сторонам, будто хотел убедиться, что нас никто не услышит и не увидит. Затем подошёл к нему и тихим голосом, почти шёпотом, произнёс:

— Меня зовут Григорий Романович Вересаев. Один мой… кхм, знакомый… сказал, что в Шахтёрске можно приобрести руду. Назвал человека по имени Гордей Баталов, сказал, что можно обратиться к нему, но я никак не смог на него выйти, понимаете. Вы знаете такого? Баталова Гордея, в смысле?

Потап нахмурился сильнее. Было видно, что это имя ему знакомо.

— Ну, положим, знаю... — так же тихо произнёс он. — А про меня вы откуда узнали, В-вири…?

— Вересаев, — поправил я.

— Да-да, он самый.

— Ну, вообще… поспрашивал, — пожал я плечами. — У людей в городе и тут, на шахтах. Некоторые сказали, что можно обратиться по этому вопросу к вам. Мол, вы здесь всех знаете и можете помочь… Ой, или я ошибся?!

Я ещё раз огляделся, всем видом изображал из себя испуганного зайца.

— И-извините, п-пожалуй, я пойду. Обознался, видимо, хех!

Чтобы сбросить сомнения и заставить Потапа действовать быстро, я развернулся и уже было пошлёпал обратно. Но Потап меня окликнул:

— Эй, куда?! Подождите, Григорий Романович! Подождите!

Позади раздались быстрые шаги. Потап, пряча горсть семечек в карман, остановился возле меня.

— Руду, значит, хотите прикупить? И какую же?

— Перунит и стрижит, — сглотнул я, словно он подставил мне под ребро нож.

Глаза Потапки заблестели от предвкушения наживы.

— И сколько надо? — шагнул он ближе.

— П-по три ящика, — вздрогнул я.

Потапка заулыбался, машинально достал из кармана семечку и сунул её в рот.

— Ну что ж, — сплюнул он кожуру, — думаю, я смогу вам с этим помочь, Григорий Романович. Ведь я и правда знаю Гордея. Во такой мужик!

Ухмылка на его лице в любой другой ситуации заставила бы меня передумать. Но сейчас я глуповато улыбнулся и искренне его поблагодарил.

— Идите за мной, — махнул он и пошагал дальше по дороге.

Если, конечно, можно назвать дорогой утрамбованную грязь, смешанную с щебнем.

В общем, я последовал за Потапом. Мы прошли через избы жилого городка и вышли за ограждение шахты. Туда, где находились более крупные и приличные на вид срубы. Походило это на деревеньку, раскинутую на берегу реки. Даже деревянный пирс имелся.

Как по пути объяснял Потап, здесь размещались начальники шахт, старшины и прочие люди, которые руководили бригадами шахтёров. Некоторые даже жили здесь постоянно.

Мы остановились возле избы, которая находилась на самом краю деревеньки. Потап постучал по тяжёлой деревянной двери, и та через несколько секунд отворилась.

— Это ты, Потапка? Чего тебе надо? — гаркнул изнутри знакомый голос.

Да и лицо оказалось знакомым.

Я едва не растерялся, когда увидел на пороге избы своего тёзку, Григория Петровича. Тот самый старшина Накимовского участка, что бы это ни означало.

Тёзка тоже меня узнал. И это ему явно не понравилось, если верить покрасневшей вдруг морде

— Слышь, Потапка! — прорычал он злобно. — Ты кого ко мне привёл, дурень?!