Профессор

Глава 1

Все началось с мелочей. С тех самых «провалов», которые я списывал на усталость, стресс и чертовски скверный период в жизни.

Сначала умерли родители. Машина, скользкая дорога, дурацкая случайность, которая перечеркнула всё. Я остался один в их пустой трёхкомнатной хрущёвке, где каждый сантиметр хранил воспоминания о прошлом. Именно тогда я впервые поймал себя на том, что не могу вспомнить, куда положил ключи. Не просто забыл, а выпал из реальности на несколько секунд. «Блин, старею», — отмахнулся я тогда, списав всё на нервное потрясение.

Потом был развод с Катей. Долгий и неприятный, с дележкой потрёпанного «Форда» и недвижимости. Мы не кричали, не били посуду. Мы просто медленно отдалялись друг от друга. И в один «прекрасный» день я понял, что у нас уже совсем нет ничего общего — ни в интересах, ни в быту, не говоря уже о сексе. Её холодный, безразличный взгляд, бесконечные разговоры с кем-то по телефону, вечерние встречи и ночёвки у подруг. Я отдал ей всё, что она хотела.

Перед тем как уйти окончательно, она бросила с порога: «Ты стал невыносимым, Андрей. Ты будто выключаешься и витаешь где-то. Иногда смотришь на меня, и в глазах — абсолютная пустота. Как у старика с деменцией. Проверься, чёрт побери, пока совсем не спятил».

Её слова впились в меня как заноза. Потому что я и сам это чувствовал. Ту самую пустоту. Брешь в собственной голове.

Я пошёл к врачу. Сначала к неврологу в районной поликлинике. Пожилой доктор, пахнущий лекарствами и старостью, выслушал меня, постучал молоточком, посветил в глаза фонариком.

«Переутомление, молодой человек, — вынес вердикт. — Стресс. Отпуск возьмите. Попейте глицин, для самоуспокоения».

Но «глицин» не помогал. Провалы учащались, часто болела голова.

Тогда я пошёл ва-банк. Собрал все свои сбережения, копилку на чёрный день, который, похоже, уже настал, и полез в интернет в поисках лучших специалистов. Началась череда обследований, похожая на странный, затянувшийся кошмар.

МРТ, ЭЭГ, люмбальная пункция, бесконечные баночки с кровью, тесты на память. Очереди в частных клиниках, где с тобой говорят вежливо, но безразлично, потому что ты — очередной «интересный случай» в их практике.

Месяцы ожидания. Месяцы жизни в подвешенном состоянии, когда каждый новый день я просыпался с одним вопросом: «Запомню ли я его?» Я вёл блокнот, записывал всё — встречи, идеи для статей. Это был мой якорь в уплывающей реальности.

И вот, наконец, финишная прямая. Все анализы сданы, все исследования пройдены. Осталось только прийти и узнать диагноз.

Я сидел в уютном, дорогом кабинете главного невролога клиники. На столе стояла орхидея, за окном шумел город. Всё было так цивилизованно, так спокойно. Ничто не предвещало конца света.

Доктор, пожилой мужчина с усталыми, но умными глазами, положил перед собой папку с моей фамилией и начал говорить:

— Андрей Валентинович Соколов, 35 лет... — дальше какие-то медицинские термины и непонятные формулировки.

Я молча смотрел на врача. Челюсть отвисла, я не мог ничего сказать. «Разрушается... мозг... несколько месяцев...» Эхо этих слов билось о стенки моего черепа, не давая сосредоточиться. Во взгляде доктора читалось сочувствие, но мне оно было не нужно. Сочувствие — это для слабых, для тех, кто сдался. А я… я ещё жив.

«Сколько?» — с трудом выдавил я, голос сорвался.

Доктор вздохнул. «Точный прогноз дать невозможно. От трёх до шести месяцев. Может быть, чуть больше. Зависит от темпов прогрессирования болезни».

Я откинулся на спинку кресла. Три... шесть месяцев. Жизнь, которую я знал, рухнула в одно мгновение, превратившись в пыль. Жизнь, полную расследований, путешествий, встреч, острых статей, хотя если задуматься, то паршивых статей жёлтой газетёнки. Теперь всё это… прах. Мне 35, чёрт побери! Я энергичный, спортивный, зеленоглазый журналист, я полон сил, как мне кажется!

«Что это за болезнь?» — спросил я, хотя, казалось, уже не имело значения.

«Нейродегенеративное заболевание. Очень редкое. Мы сделали все возможные анализы, исследования. К сожалению, это необратимо».

Я кивнул, не слушая. «Необратимо». Это слово теперь станет моей тенью.

Я поднялся, поблагодарил доктора, хотя внутри всё протестовало против этой вежливости. Поблагодарил за что? За смертный приговор?

Выйдя из кабинета, я почувствовал, как мир вокруг меня искажается. Коридор больницы с его стерильными белыми стенами и запахом средств казался декорацией к дурному спектаклю. Я шёл, как во сне, не чувствуя под ногами пола. На улице меня ослепило солнце. Обычный, ничем не примечательный день. Люди спешили по своим делам, смеялись, разговаривали по телефонам. Они жили. А я… Я достал из кармана телефон и набрал номер. Но потом передумал и сбросил вызов. Кому я мог сейчас рассказать? Кому я мог объяснить, что чувствую? Я смотрел на город, на эту кипящую жизнью реку, и понимал, что я уже вне её. Я — наблюдатель, призрак, приговорённый наблюдать за жизнью, которой мне больше не будет принадлежать. Что теперь делать, я не знал, что будет дальше, но я не сдамся. Не сейчас. Не так просто. Я сел в свой старенький «Форд». Обычно я наслаждался ездой, чувствовал, как ветер свистит в открытом окне, но сейчас… сейчас я просто тупо смотрел перед собой, уставившись на дорогу. В голове крутились обрывки фраз врача, обрывки воспоминаний о прожитой жизни, обрывки планов, которым никогда не суждено будет сбыться. Я не заметил, как пролетело время. Не знаю, сколько прошло минут или часов, мой взгляд упал на открытый блокнот, где я всё записывал, и внезапно словно очнулся. Чёрт! Чистяков. Я совсем забыл! Мне же нужно ехать, брать интервью. Эта статья… она слишком важна, чтобы её упустить. Я резко вдавил педаль газа, «Форд» взревел, протестуя, но подчинился. Нужно успеть. Нужно довести это дело до конца. А смерть… смерть подождёт.

Профессор Чистяков жил в небольшом домике на окраине Москвы, в своём НИИ он оказался не нужен и давно уступил дорогу молодым, уйдя в свободное плавание, проживая в своей берлоге на пенсию. Его инновационные подходы в изучении материи, пространства и времени пробудили во мне интерес, и я решил во что бы то ни стало встретиться с ним. Чёрт его знает, чем ещё кормить публику, что скупает нашу жёлтую газетёнку, мне кажется, я и так написал уже всё на тему «очевидное и невероятное», вон только недавно вернулся из командировки в Казань, где накатал статью о том, как бабки из спального района многократно наблюдали неопознанные летающие объекты над их хрущёвкой. А одна из них вообще утверждала, что неделю назад была выкрадена из своей однокомнатной квартиры инопланетянами, и те её жестоко снасильничали на борту космического фрегата, что поднялся ради этого дела на орбиту Земли. Муть жутчайшая, но раз народ читает, а редакция требует новых тем, вот и приходится работать в таком жанре полуфантастики или полушизофрении, признаться, сам ещё не определился, как этот феномен помешательства общества на всём сверхъестественном назвать.

Профессор был известен в широких кругах, регулярно публиковался, получил за свою долгую жизнь множество различных патентов, наград и проводил исследования. Мне, как журналисту, поручили написать статью о возможности человека путешествовать во времени. Чёткие задачи помогут мне не свихнуться от мысли о смерти. Мне нужно закончить это дело. Навигация стала плохо работать, когда я почти подъехал, но хорошо, что у меня отличная зрительная память и я заранее посмотрел маршрут по карте. Домик великого учёного был покосившимся и со стороны выглядел удручающе, калитка заскрипела, когда я стал её открывать.

— Есть кто дома? Профессор, я вам звонил!

— Проходите, проходите, молодой человек! — услышал я в ответ и пошёл по заросшей дорожке, а приблизившись к дому, увидел на пороге профессора. Это был худощавый, пожилой человек, на удивление с отличной осанкой, выправка словно у военного, и рост, надо сказать, немалый.

— Доброе утро! Я Андрей — журналист еженедельника «Очевидное и невероятное». Я вам звонил, и мы договорились о встрече, вот пишу статью о квантовых открытиях и их возможных влияниях на будущее человечества.

На самом деле тема была для меня интересна, она хоть как-то была связана с наукой, да и факт того, что общаться в процессе работы придётся с профессором, а не с бабой Валей, утверждающей, что зелёные человечки каждое утро воруют масло из её холодильника, тоже немного приободрял.

— Очень приятно, Андрей, проходите в дом. Интересно узнать, что происходит сейчас в мире, расскажете старику, а то у меня давно не было гостей. И ваше лицо мне кажется знакомым, мы раньше не встречались? — Профессор прищурился, в его глазах мелькнула искорка чего-то неуловимого. — Может, на какой-то конференции? Или в институте? Память уже не та, простите. В последнее время детали уплывают, как осенние листья по воде. А лицо ваше будто из далёкого сна...

— Нет, к сожалению, я бы точно запомнил, — слегка улыбнулся я, следуя за ним в дом. — Хотя в последнее время и в мире творится такое, что вполне можно поверить в переселение душ или путешествия во времени. Вот, например, в Японии недавно запустили поезд на магнитной подушке, который развивает скорость под 600 километров в час. Кажется, будущее уже наступило.

Профессор кивнул, придерживая спиной крепкую дверь и позволяя мне пройти. Мы пожали руки.

— Магнитная левитация... Любопытно. А ведь когда-то я и сам работал над подобными проектами. В шестидесятые это казалось фантастикой. — Он на мгновение задумался, и его взгляд начал где-то витать. — А в политике что нового? Мир не стоит на месте.

— Мир стремительно меняется, — подхватил я. — В Америке нового президента избрали, обещает технологический прорыв. В Китае строят целые города будущего. А у нас... — я сделал паузу, — у нас продолжают верить в НЛО и экстрасенсов. На прошлой неделе одна газета опубликовала материал о том, как бабушка из Воронежа утверждает, что регулярно общается с инопланетянами через холодильник.

Профессор тихо рассмеялся, но в его смехе слышалась грусть.

— Люди всегда ищут чудо где угодно, только не в науке. А ведь настоящие чудеса, — он обвёл рукой свою лабораторию, — происходят вот здесь. Просто они слишком сложны для понимания.

— Возможно, вы правы, — согласился я. — Но иногда кажется, что мы бежим так быстро, что забываем, зачем вообще начали этот бег.

— Глубокомысленно, молодой человек, — профессор внимательно посмотрел на меня. — Очень глубокомысленно для журналиста из жёлтой газеты. В ваших глазах есть что-то... Не та пустота, что обычно бывает у людей, пишущих о летающих тарелках.

«Проницательно», — подумал я.

— Просто накипело, — уклончиво ответил я. — Когда каждый день сталкиваешься с человеческой глупостью, начинаешь задумываться о вещах поважнее. Сегодня у меня ещё и особенный день.

Профессор кивнул, и в его взгляде читалось понимание.

— Знаете, а ведь я почти уверен, что мы всё-таки встречались. Может, в другом месте... в другое время? — Он снова прищурился, и на его лице на мгновение появилось выражение крайнего напряжения, будто он пытался прорваться сквозь пелену лет. — Нет, не могу вспомнить. Старость — не радость. Но ощущение... Ощущение знакомства не проходит.

— Наверное, просто тип лица такой, — постарался я отшутиться. — У меня часто говорят, что я кого-то напоминаю... — Я стал разглядывать профессора. Седая голова, лицо испещрено морщинами и взгляд… Карие глаза блестели, излучая доброту и какую-то искру гениальности, недюжинный интеллект буквально отпечатался на лице. Он был одет в серый, слегка поношенный шерстяной свитер и простые джинсы.

«Оригинальный прикид», — подумал я, с долей иронии оценивая скромный вид человека, пытающегося в своей берлоге изменить представление человечества о ходе времени. Никакого профессорского лоска, только тихая уверенность в себе, его образ одновременно подкупал и вызывал уважение, по крайней мере желание пообщаться с этим человеком точно не пропало. Я осмотрелся.

Это было совсем не то, что я ожидал увидеть. Книги, пыльные поверхности, портреты учёных — ничего этого не было, зато было оборудование — серьёзное, какое-то достаточно сложное, повсюду колбы, провода, непонятные приборы, мерцающие экраны — всё указывало на то, что здесь ведутся серьёзные исследования. Помещение, вопреки ожиданиям, оказалось светлым и просторным, больше напоминающим лабораторию, чем жилую комнату.

— Располагайтесь! — сказал профессор, махнув рукой в сторону дивана.

Я огляделся: небольшой диван с выцветшей обивкой, рядом с которым стоял столик. К этому же дивану почему-то тянулись различные провода, создавая ощущение, что он тоже является частью какого-то сложного оборудования.

Профессор расположился, приглашая жестом меня занять место рядом.

Я осторожно присел, разложил свои бумаги на коленях и никак не мог собраться с мыслями.

— Андрей, вас что-то беспокоит? — спросил профессор.

— Не могу сосредоточиться. Простите. Если честно... Мне сегодня поставили смертельный диагноз. И ваши исследования, и это интервью — возможно, последнее, что ещё способно меня заинтересовать в этой жизни.

Его взгляд изменился — в нём появилось не сочувствие, а понимание. То самое, которого мне так не хватало в кабинете врача.

«Смерть... — произнёс он задумчиво. — Любопытно, что именно она часто становится катализатором величайших открытий. Время, что дано человеку, он может проводить как с пользой, так и во вред. По сути, именно изучением и изменением времени я сейчас занимаюсь. Долгие годы я вёл исследования. Тратил время, и это дало свои результаты».

Профессор задумался, взгляд его устремился в одну точку, словно он пытался увидеть будущее, спрятанное за стенами этой лаборатории. Молчание затянулось, и мне показалось, что профессор взвешивает каждое своё слово, обдумывая, стоит ли делиться своими тайнами, но, наверное, за откровенность всё же платят откровенностью. Наконец, он очнулся от своих мыслей и медленно заговорил.

— Этому исследованию я посвятил двадцать лет своей жизни, если всё получится так, как задумано, то благодаря этому открытию человечество сможет сделать огромный шаг вперёд. — В его голосе звучала не просто уверенность, а какая-то фанатичная преданность своей идее. Профессор Чистяков внимательно посмотрел на меня, оценивая, насколько просто нужно излагать.

— Видите ли, Андрей, всё в этом мире, включая нас с вами, состоит из мельчайших частиц. Эти частицы ведут себя очень странно — они могут мгновенно исчезать в одном месте и появляться в другом. Учёные называют это «квантовым скачком». Но происходит такое только в мире, который меньше пылинки.

Он обвёл рукой свою лабораторию.

— А я задался вопросом: что, если заставить так же прыгать не только частицы, но и целые объекты? Или даже… сознание человека? Представьте, что наше сознание — это уникальная мелодия. Моя машина может записать эту мелодию, упаковать в невидимую капсулу и… переслать. В другое место. Или в другое время. Как радиосигнал, только несравненно сложнее.

— Но это же фантастика! — не удержался я.

— Фантастика сталкивается с суровой реальностью, — усмехнулся профессор. — Главная проблема в том, что «мелодию» легко исказить. Малейший шум извне — и вместо симфонии получится какофония. Вся эта аппаратура вокруг нас — он указал на мерцающие экраны и провода — это как раз гигантская звукоизолированная студия. Она создаёт идеальные условия, чтобы «запись» была чистой, а «передача» — точной. Я обхожу фундаментальные законы мироздания, которые до сих пор считались нерушимыми. По сути, строю мост между тем, что есть, и тем, что может быть.

Профессор продолжил.

— Я сталкиваюсь с огромными энергетическими затратами, и результаты пока остаются… неоднозначными, но уверен, что я на правильном пути, и если смогу освоить этот процесс, то откроются двери для мгновенной телепортации, путешествий во времени и, возможно, даже для создания новых вселенных.

Профессор замолчал, глядя на меня с лихорадочным блеском в глазах. Было ясно, что он говорит о вещах, выходящих за рамки общепринятой науки, и я понимал, что эта статья может стать сенсацией. Даже признаться, жалко её нести в нашу газетёнку для шизофреников, ладно, подумаю над этим позже. Но в то же время появились сомнения: не является ли профессор просто гениальным безумцем?

— Скажите, пожалуйста, профессор! — выпалил я, стараясь сохранить спокойствие в голосе. — Вы... вы испытывали это на человеке? — с трудом выдохнул я.

— Нет, — его взгляд стал серьёзным. — Никогда. Опытов не было. Но принцип... принцип работает. Это изменит мир. Все применения ещё не ясны, но это прорыв.

— Изменит мир... — повторил я, и голос мой дрогнул. Мне следовало быть профессиональным журналистом, задавать умные вопросы о фундаментальной науке. Но вместо этого из меня вырвалось что-то другое, низменное и отчаянное.

— А... а конкретнее? Вот моя болезнь. Врачи говорят — необратимо. Клетки мозга разрушаются, и остановить это нельзя. А ваша машина... этот принцип... — Я замолчал, сглотнув ком в горле, боясь произнести надежду вслух.

Профессор смотрел на меня не как на журналиста, а как на пациента. Его взгляд был острым, сканирующим.

— Необратимо, — мягко проговорил он. — Слово-приговор. Но что, если заглянуть в самую суть? Ваша болезнь — это последовательность ошибок. Цепочка неправильных решений, которые принимают ваши клетки. А что, если... — он подошёл к своему аппарату и положил руку на холодный корпус, — ...дать им шанс принять правильное решение заново?

— Как? — прошептал я.

— Не лечить. Не замедлять. А обнулить. Вернуть состояние клетки к моменту, когда она была ещё здорова. Стереть патологический процесс, как стирают карандашный набросок. По сути, повернуть время вспять для отдельно взятого органа. Или даже... для сознания.

У меня перехватило дыхание. Это было безумие. Но это было то безумие, за которое хотелось ухватиться обеими руками.

— То есть... вы могли бы... вернуть мой мозг в состояние, скажем, годичной давности? Когда ещё не было никаких симптомов?

— Смотрите, Андрей, — сказал профессор, указав на стол. — Этот стол — это материя, это наш мир, и то, что на нём сейчас стоит, вы можете потрогать, даже попробовать.

Он сделал паузу, а затем добавил с загадочной улыбкой: — Но что, если мы… — не договорив, профессор нажал какую-то небольшую кнопку, расположенную на боковой панели стола.

В тот же миг в лаборатории что-то изменилось, стол начал издавать тихий, едва различимый гул, а в воздухе запахло чем-то странным, озоном вроде и чем-то неуловимо металлическим. Сам стол засветился мягким, призрачным светом, и вокруг стакана с водой и чашки кофе образовался еле заметный, мерцающий ореол, словно они находились в каком-то другом измерении. Профессор, не отрывая взгляда от светящегося столика, начал говорить, и его голос звучал теперь иначе — с каким-то оттенком почти религиозного трепета.

— То, что вы видите сейчас, Андрей, это локальное нарушение пространственно-временного континуума. Квантовая флуктуация. Мы изменяем фундаментальные свойства пространства вокруг этих объектов. — Он сделал паузу, словно давая мне время переварить услышанное. — Каждый объект, каждая частица обладает своим уникальным волновым пакетом. Изменяя частоту и амплитуду этих волн, мы можем манипулировать материей на субатомном уровне. Мы дестабилизируем структуру, нарушаем связи между атомами, позволяя им формировать новые конфигурации. — Он указал на стакан с водой.

— В теории мы могли бы сейчас изменить состав воды, превратить её, скажем, в вино или даже… во что-то совсем иное. Мы можем изменить её плотность, её температуру, её вкус, даже её положение в пространстве. Изменить её состояние в такое, которое нам нужно. Ваши клетки также могут измениться под воздействием. Вопрос лишь в точности контроля и объёме энергии, которую мы готовы потратить. Но самое главное, — профессор понизил голос до шёпота, — можно влиять не только на материю, но и на само время. Теоретически мы можем ускорить или замедлить течение времени для объектов, находящихся в этой зоне. Например, видеть их прошлое или будущее, или, по крайней мере, его проекции.

Он снова взглянул на меня, и в его глазах читался безумный восторг. — Это революция в науке, Андрей! Мы можем переписать законы физики, стать творцами собственной реальности.

Неожиданно раздался резкий, требовательный стук в дверь, и лицо профессора мгновенно изменилось, на смену восторгу пришла паника.

— Вот дерьмо! — прошептал он. — Я так и знал... Зачем я вам доверился? За вами следили?

Я, ошеломлённый произошедшей переменой, растерянно сказал: — Я не знаю… Что случилось?

Профессор, не отвечая, вскочил на ноги и с внезапной силой схватив меня за руку потащил к двери: — Надо срочно блокировать дверь! Они не должны сюда войти! — почти прокричал он, и в его глазах застыл неподдельный ужас. — Нам нужно подвинуть буфет, давай же, чёрт побери! — выпалил профессор, не отпуская моей руки.

Его движения стали лихорадочными, нервными: — Это точно Пирогов... Он всё узнал! Надо было быть осторожнее...

Он закрыл два замка на двери и бросился к массивному деревянному буфету, стоявшему у стены, и попытался сдвинуть его с места: — Помогите же мне, Андрей! Быстрее!

Прежде чем мы успели сдвинуть буфет хотя бы на сантиметр, за дверью раздался выстрел, а в районе замка появилось незапланированное отверстие, и в стороны полетели щепки. Профессор, вздрогнув, продолжал яростно толкать буфет, и я, придя в себя от шока, присоединился к нему. За дверью раздался хриплый, металлический голос: — Чистяков, сдавайся! Дом окружён!

Профессор взглянул на меня, и в его глазах промелькнула обречённость: — Пирогов, подонок! — прошипел он одними губами, словно произнося смертный приговор. Мы начали толкать тяжёлый буфет к двери.

— Пирогов… — начал он, кряхтя от напряжения, — Он всегда был амбициозной сволочью, жаждущей славы и признания. Но его амбиции не имеют границ, он готов на всё, чтобы достичь своей цели, даже если это означает предать, обмануть или пойти по головам. Когда мы начинали работать вместе, я видел в нём талантливого учёного, способного на великие открытия, но со временем понял, что его интересует не наука, а власть. Он хочет использовать мои изобретения, чтобы получить эту власть. Путешествия во времени… это невероятная сила, но в руках Пирогова она станет оружием массового уничтожения, ведь он может изменить историю так, как ему приспичит, переписать прошлое, чтобы создать будущее для себя любимого!

— Я видел, что он планирует. — продолжил профессор, понизив голос до шёпота. — Он хочет использовать путешествия во времени, чтобы изменить результаты выборов, ведь недавно он начал лезть в политику, устранить своих конкурентов, стереть с лица земли неугодных ему. Чёрт знает, что ещё придёт в голову этому одержимому властью засранцу, знаю лишь, что он не остановится ни перед чем! — твёрдо сказал профессор.

— Он готов убивать, пытать, стирать память людей, чтобы достичь своей цели. Именно поэтому я так долго скрывал от него свои самые важные разработки, поэтому я ушёл из НИИ, чтобы он не смог воспользоваться моими знаниями, но он всегда был на шаг впереди. Всегда умел находить слабые места и использовать их в своих целях. Если Пирогов получит доступ к моим изобретениям, это станет концом мира, каким мы его знаем сейчас. — заключил профессор с мрачной решимостью. — Вы должны остановить его, Андрей. Вы последняя и единственная надежда. Экспериментом с человеком у меня не было, но у нас нет другого шанса, я отправлю вас в прошлое, чтобы спасти настоящее и будущее. Вы должны отстранить этого подонка Пирогова от разработок ещё в молодости.

Времени у нас совсем нет, и я не планировал, что сегодня придётся это делать, но возвращение в прошлое — единственный способ исправить то, что происходит. Есть одна проблема. Моя машина не может переместить меня самого в прошлое, я уже очень стар и не разработал варианты самостоятельного возвращения, мои шансы на успех крайне малы, однако она может переместить ваше сознание в тело меня молодого. Я капсулирую ваше сознание и отправлю его в прошлое. В моё тело, а ваше тело останется тут.

— То есть… вы хотите, чтобы я… стал вами? В прошлом? — я обалдел от такого заявления.

— Именно! — судорожно кивнул профессор. — Вы сохраните свою память, свои знания, но окажетесь в моём теле, в моём времени со всеми моими знаниями. Ваша задача — убедить молодого Пирогова отказаться от исследований, связанных с путешествиями во времени, возможно, даже направить его энергию в другое русло, на худой конец разобраться с ним на кулаках. Если мы сможем изменить его судьбу, мы изменим и будущее.

Он сделал паузу, давая мне время переварить эту информацию.

— Ваше вмешательство, Андрей, неизбежно повлияет на будущее. Мы не знаем, как именно. Но что лучше — рискнуть, чем допустить развитие событий по самому худшему сценарию. Каждое ваше слово, каждое ваше действие, каждая ваша мысль — всё это создаст новую ветвь реальности. Я надеюсь, что это будет ветвь, где Пирогов направит свой гений на созидание, а не на разрушение.

Я понимал всю сложность и опасность этой задачи. Оказаться в чужом теле, в чужом времени, с целью изменить ход истории… Это было безумие, но, глядя на профессора и видя перед собой жуткие варианты развития событий, я понимал, что, наверное, другого выбора у меня нет. Да и в этом мире меня уже, считай, ничего не держит, через несколько месяцев я всё равно умру. С женой развёлся, детей нет, родители ушли уже пять лет. Я могу принести какую-то пользу, а не просто стать крестиком. Спасти исследования. Изменить будущее. Но главное — сразиться с собственной смертью не здесь и сейчас, где я был уже приговорён, а там, в прошлом, где у неё ещё не было власти надо мной. Это была не просто миссия. Это был шанс. Единственный. К чёрту всё, попробую!

— Но как я это сделаю? Я же ничего не знаю о ваших разработках, о ваших отношениях с Пироговым… — спросил я, пытаясь ухватиться за хоть какую-то нить, ведущую к успеху.

— Я передам вам все необходимые знания, — ответил профессор. — Все свои воспоминания, все свои исследования, все свои планы. Это будет болезненно, но необходимо. Вы должны будете убедить молодого Пирогова в том, что эти разработки опасны, что они могут привести к катастрофе. Используйте любые аргументы, любые средства. Помните, от этого зависит судьба всего человечества.

— Как же я вернусь обратно?

— Для этого я остаюсь тут, и как только вы измените будущее в прошлом, то Пирогов, находящийся за стенами дома, исчезнет, и я смогу вернуть вас обратно. Для меня пройдут буквально секунды времени! А у вас там может быть и целая жизнь!

Профессор подошёл к аппарату и начал вводить какие-то сложные команды, механизмы при этом загудели, вспыхнули яркие огни, и я почувствовал, как меня охватывает страх, смешанный с трепетом. Я стоял на пороге неизвестности, готовый пожертвовать собой ради будущего, готовый стать другим человеком, изменив кардинально свою жизнь.

— Вы готовы, Андрей? — спросил профессор, глядя мне прямо в глаза.

Я кивнул, стараясь не показать свой страх: — Готов! Только скажите, что я должен делать?!

Профессор улыбнулся, и в его глазах мелькнула надежда: — Просто будьте собой, Андрей! И верьте в то, что делаете, этого будет достаточно.

Я сел на диван, профессор подключил меня к какой-то аппаратуре. Я выдохнул, и в следующий момент почувствовал, как моё сознание покидает тело, в какой-то момент испытал жутчайшую боль в каждой клеточке моего организма, и миллионы иголок кололи меня одновременно, после чего я отключился, будто тупо вырубили свет в помещении…

Глава 2

Резкая вспышка, вихрь образов и внезапная темнота. Затем – давящая духота, резкий запах пота и старого дерева. Я с трудом разлепил глаза. Голова раскалывалась, словно после тяжелой попойки. Лежу на жесткой койке, застеленной грубым серым одеялом. Вокруг царит хаос типичной студенческой общаги: разбросанная одежда, горы книг, плакаты. Это было другое время, другая реальность. Я попытался встать, но тело не слушалось. Оно было чужим, незнакомым. Руки казались тоньше и слабее, ноги – ватными. Я посмотрел на них, и меня охватило изумление. Это были не мои руки, это были руки молодого профессора Чистякова! Коснулся своего лица и почувствовал гладкую кожу. В зеркале, висевшем над покосившейся тумбочкой, отразился молодой парень с пытливым взглядом, карими глазами и копной непослушных волос. Это был профессор Чистяков, но с моим сознанием. «У нас получилось!» – сказал я вслух, пытаясь осознать произошедшее. Я попал в тело студента, будущего профессора Чистякова, в начало его научного пути. Судя по всему, я студент последнего курса или аспирант. Мне предстояло убедить молодого Пирогова отказаться от своих коварных планов, изменить ход истории и спасти будущее. Но как это сделать, находясь в чужом теле, в незнакомом времени, без поддержки и ресурсов? Эта задача казалась невыполнимой, но отступать было некуда — на кону была не только моя жизнь, но и будущее, из которого я прибыл.

В животе творилась революция, требовалось немедленно подкрепиться. Я пошатываясь вышел из комнаты, поплелся по коридору. Заглянув в комнату, оказавшуюся кухней, я первым делом кинулся к холодильнику. Глаза жадно забегали по полкам в поисках хоть чего-нибудь съестного. И вот, удача! В глубине холодильника стояла бутылочка с кефиром. Я знал, что по неписаным законам общежития брать чужое – табу. Но сейчас зверский голод и ощущение полного истощения пересилили все моральные принципы. «Простите меня, незнакомый студент!» – мысленно произнес я, срывая крышку с бутылки.

Первый глоток оказался божественным. Какой же потрясающий вкус был у этого кефира! Не то, что в современном мире. Этот кефир был настоящим, живым, с легкой кислинкой и нежным молочным ароматом. Я выпил почти всю бутылку залпом и почувствовал, как жизнь постепенно возвращается в мое измученное тело. Стало немного легче, но проблема голода оставалась нерешенной. Мне нужно было полноценно пообедать. Но тут же возникла другая проблема – деньги. Я понятия не имел, сколько денег есть у молодого Чистякова. И вообще, где они лежат? Похоже, поиски пищи станут моим первым квестом.

Я решил вернуться в комнату. Мне нужны были деньги, чтобы поесть и спланировать свои дальнейшие действия. Я принялся обыскивать комнату. Заглянул под матрас, в шкаф, перерыл все полки. Наконец, мой взгляд упал на тумбочку, стоявшую у кровати. Открыв ее, я увидел небольшую коробку. Внутри лежал дневник, немного мятых купюр и старые наручные часы. Я отложил часы в сторону, пересчитал купюры. Затем я взял в руки дневник. Обложка была потертой, страницы пожелтевшими. Я открыл его и начал читать. С каждой страницей я все больше погружался в мир молодого Чистякова. Я узнавал о его научных интересах, о его мечтах и стремлениях, о его сомнениях и страхах. И, конечно же, о Пирогове. Из записей следовало, что Чистяков и Пирогов были близкими друзьями. Вместе они занимались наукой, вместе мечтали о великих открытиях. Но потом что-то произошло. В дневнике появились записи о разногласиях, о спорах, о растущем отчуждении. Пирогов становился все более своенравным, амбициозным и даже жестоким. Чистяков чувствовал, что их дружба рушится. Одни из последних записей были полны обиды и разочарования. Чистяков писал о том, что больше не доверяет Пирогову и боится его непредсказуемости. «Вот оно что…» – прошептал я. Теперь мне стало немного понятнее, как развивались отношения между Чистяковым и Пироговым, и почему старый профессор так боялся, что его разработки попадут в чужие руки. Теперь я понимал, что должен действовать быстро и решительно. Пирогов становился опасен уже тогда.

Погрузившись в чтение дневника, я совершенно потерял счет времени. Страницы сменялись одна за другой, в голове мелькали образы. Информации было много, и голова начинала идти кругом.

Внезапный стук в дверь заставил меня вздрогнуть и резко вынырнуть из мира прошлого. Сердце бешено заколотилось. Я испугался не на шутку. Кто это мог быть? Пирогов? Инстинктивно я спрятал дневник под подушку, словно это был самый ценный клад. Дверь медленно отворилась, и в проеме показалась голова. Голова принадлежала милой девушке с большими, лучистыми глазами голубого цвета и очаровательной улыбкой.

«Чистяков, ты дома? – спросила она, и в ее голосе звучала легкая игривость. – Как мы вчера и договаривались, за твою помощь с курсовой. Я тебе тут котлет принесла».

Девушка вошла в комнату, и мне показалось, будто комната озарилась светом. Ее присутствие мгновенно рассеяло мрачную атмосферу, наполнив воздух теплом, уютом и ароматом котлет. Девушка была очаровательна, с длинными рыжими волосами, которые каскадом падали на ее плечи, стройная фигура подчеркивалась простым оранжевым платьем. От нее исходила какая-то светлая, приятная энергия.

«Вот это поворот», – подумал Андрей, растерянно глядя на девушку. Похоже, в жизни молодого Чистякова была не только наука.

Девушка, заметив замешательство на моем лице, приподняла бровь. «Чистяков, ты чего такой ошарашенный? Не ел, что ли, давно? На, вот смотри, котлеты, как договаривались. Целая кастрюлька вкусных. Специально для тебя старалась», – проговорила она, с улыбкой протягивая мне небольшую эмалированную кастрюльку, окутанную уже теплым полотенцем. Ее глаза светились озорством, и я понял, что это, должно быть, обычное для них с Чистяковым подшучивание.

Я машинально взял из рук девушки кастрюльку и, приоткрыв крышку, вдохнул аппетитный аромат. Мысли о спасении мира и предотвращении катастроф на мгновение отступили на второй план. Голод брал свое. Но тут меня осенило. Девушка! Это мой шанс! У меня пока нет ни союзников, ни знакомых в этом времени. Нужно узнать ее имя и попытаться наладить контакт. Кто знает, вдруг она сможет помочь в моей миссии?

«Хорошо, давай посмотрим твою курсовую, – сказал я, стараясь говорить как можно непринужденнее. – Лично хочу почитать, что там у тебя вышло. Точнее, что у нас вышло», – усмехнулся я, копируя, как мне казалось, манеру речи молодого Чистякова.

Девушка тоже улыбнулась, словно была рада моему интересу.

«Давай тогда я сейчас принесу. Пять минут, и я уже здесь. Жди меня!» – И тут же быстро упорхнула из комнаты, оставив меня наедине со своими мыслями и кастрюлькой. Насладившись сытным обедом, состоявшим из приготовленных с душой котлет, я принялся ждать. Долго ждать не пришлось, и вот незнакомка вернулась с толстой папкой в руках.

«Ну, что, критик, готов?» – подмигнула она, протягивая мне папку.

Я взял ее и, открыв первую страницу, прочел: «Виктория Карасикова. Курсовая работа…» «Какая забавная фамилия», – промелькнуло у меня в голове, но тут же одернул себя. «Сделаю серьезный вид», – решил я и, надев на лицо маску сосредоточенности, углубился в чтение.

Курсовая работа Виктории оказалась посвящена изучению полимеров. На мое удивление, я все понимал в этой теме. То, что сказал профессор, было правдой. У меня были все знания. Виктория, сидя напротив, с нетерпением наблюдала за моей реакцией, ожидая вердикта. Но мысли мои были заняты другим. Мне нужно было как-то выяснить, знает ли Виктория о Пирогове. Но как это сделать ненавязчиво, чтобы не вызвать подозрений? Нужно было придумать какой-то хитрый ход, зайти издалека. И тут меня осенило.

«Виктория, – произнес я, отрываясь от чтения, – у тебя тут очень интересная работа, много новых идей. Чувствуется, что ты глубоко погрузилась в тему. А кто у тебя научный руководитель?»

«Ой, Пирогов, разве ты не помнишь?»

Виктория вздохнула. «Он сложный, – ответила она, и в ее голосе прозвучала усталость. – Очень требовательный и придирчивый. Заставляет переделывать работу по сто раз».

Я понятия не имел, где найти Пирогова. Мне нужно было увидеть его своими глазами. И лучше всего это сделать вместе с Викторией.

«Слушай, – сказал я, стараясь придать своему голосу как можно больше энтузиазма, – а давай отнесем твою работу Пирогову лично? Чтобы он уж точно ее посмотрел и оценил по достоинству. А то вдруг она у него там затеряется среди других курсовых».

Виктория радостно захлопала в ладоши. «Слушай, это отличная идея! Вместе не так страшно нести работу, – облегченно выдохнула она. – Давай сейчас сходим? Или какие у тебя планы?»

Я, решив подыграть веселому настроению Виктории, отложил ее курсовую и, изобразив галантного кавалера, положил руку на грудь и слегка поклонился. «Для вас, Виктория, я абсолютно свободен», – произнес я с улыбкой, стараясь не переборщить с артистизмом. Я стоял совсем рядом и поймал себя на мысли о том, что запомнил каждую веснушку на ее носу. На мгновение мне показалось, будто я и вправду тот, за кого себя выдаю – молодой, полный сил парень, у которого впереди целая жизнь, а не считанные месяцы.

Мы направились в лабораторию, расположенную в соседнем корпусе. По мере приближения к цели мое состояние становилось все более напряженным. Войдя в помещение, я огляделся. Повсюду громоздились столы, заваленные колбами, пробирками, проводами, микросхемами и непонятными приборами. На стенах висели схемы, графики, формулы и исписанные листы бумаги. В углу стоял огромный генератор, издававший тихий гул, а в центре комнаты находилась сложная конструкция из зеркал и линз, направленных на небольшой кристалл, мерцающий таинственным светом. Царил хаотичный беспорядок, но это нормально для рабочих лабораторий. На столах громоздились штативы с разноцветными растворами, колбы. Графики изменения температуры, давления и других параметров, отражающих ход химической реакции. На столе также можно было заметить образцы экзотических полимеров: светящиеся в темноте, меняющие цвет в зависимости от температуры, способные проводить электрический ток или обладающие невероятной прочностью. Я все это понял по одному взгляду, мне как Чистякову все это было понятно.

Виктория, уверенно шагнув вперед, громко произнесла: «Здравствуйте, Петр Иванович! Вот я тут с Чистяковым, принесла курсовую работу. Прошу посмотреть, строго не судить», – добавила она, одарив кого-то за столом лучезарной улыбкой.

Из-за заваленного бумагами и колбами стола поднялась голова. «А, Виктория, здравствуйте, – произнес Пирогов, и в его голосе прозвучала натянутая вежливость. – Здравствуй и ты, Чистяков», – добавил он, бросив на меня взгляд, полный скрытого сарказма.

Все. Теперь я нашел его, вот он Пирогов. Высокий, худощавый, с острым взглядом серых глаз, пронизывающих насквозь. В его лице чувствовалась какая-то внутренняя напряженность, скрытая агрессия. Но сейчас он старался казаться дружелюбным и приветливым. Нужно было понять, какие между нами сейчас отношения. Дневник-то я до конца не дочитал. Нужно было быстро сориентироваться и правильно себя вести.

«Интересная работа, но меня смущает хрупкость образцов при циклических нагрузках. Не думал добавить пластификатор?» Пирогов посмотрел на меня еще раз, как на надоедливого мальчишку, и тут в разговор вступила Виктория. «Петр Иванович, прошу понять, что это – моя первая большая работа, и поэтому, возможно, есть какие-то недоработки. Я очень старалась», – проговорила она с надеждой, заразительно улыбаясь. Пирогов, казалось, смягчился под ее обаянием. Но в этот момент что-то произошло. Один из аппаратов, стоявших на столе, вдруг вспыхнул. Раздался громкий хлопок, что-то зашипело, и в воздух повалил густой черный дым. Инстинктивно я оглядел помещение в поисках хоть чего-то, что может помочь, и заметил на стене знакомый красный баллон с большим раструбом. Не теряя ни секунды, я сорвал его с крепления, выдернул чеку и, не подходя близко к искрящей аппаратуре, направил раструб на основание пламени. С шипением вырвалась белая, снегообразная струя, замораживая языки огня. Пирогов, скинув с себя халат, тоже принялся тушить пламя, сбивая его тканью. Общими усилиями нам удалось потушить возгорание.

Лица наши были перемазаны сажей, волосы слиплись от копоти, и мы оба выглядели, словно шахтеры, только что выбравшиеся из забоя. Я посмотрел на Пирогова, на его перепачканное лицо, и вдруг не смог сдержать смех. Пирогов тоже, и вскоре мы оба, как два шкодливых мальчишки, заливались громким, искренним смехом, забыв о разногласиях и скрытой вражде. В этот момент мы были просто двумя учеными и даже возможно друзьями…

Мы успокоились, и я, решив воспользоваться моментом внезапного сближения, предложил: «Так, ладно, – сказал я, вытирая сажу с лица. – Давайте пойдем все умоемся и прогуляемся, чтобы снять стресс. А то от этих полимеров скоро крыша поедет».

Эта идея всем понравилась, и, смыв с лиц следы пожара и приведя себя в порядок, мы вышли из лаборатории и направились в ближайший институтский парк. Пирогов шел медленно, погруженный в свои мысли, я старался держаться рядом с ним, а Виктория, казалось, чувствовала неловкость ситуации и немного отстала.

Внезапно Пирогов остановился и, повернувшись ко мне, произнес: «Слушай, Чистяков, у нас последнее время конфликты и не заладилось… Но мне не хватает нашего общения и обсуждений. Помнишь, как классно было? Может быть, поговорим?»

Я был, мягко говоря, в шоке. Такой откровенности никак не ожидал. Я постарался скрыть свое удивление и ответил как можно более непринужденно: «Конечно. Я помню. Я тоже хочу дальше общаться. Недавно вспоминал тот случай в котельной. Помнишь? Как твои дела? Расскажи». Внутри, однако, у меня все кипело от напряжения. Что задумал Пирогов? Искренен ли он в своем желании помириться, или это лишь часть какого-то коварного плана.

Пирогов вздохнул и начал говорить:

«Слушай, у меня тут отличная идея появилась… Один человек, коммерсант, предложил вложиться в мои проекты. Говорит, видит в них огромный потенциал. Я уже разрабатываю для него кое-что. Вот думаю, а не послать ли мне все это к черту, – он махнул рукой в сторону института, – и не заняться своими разработками вплотную? Хочешь пойти со мной? Вместе мы горы свернем!»

В этот момент меня словно осенило. Вот оно! Вот этот самый момент, когда судьба Пирогова могла пойти по иному пути. В институте его, видимо, действительно зажимали, и предложение от коммерсанта стало для него возможностью вырваться из рутины и реализовать свой потенциал. Но именно этот шаг, как я понимал, и приведет его к одержимости властью и коварным планам. Сейчас Пирогов только в начале своего пути, но искры будущей мании величия уже видны в его глазах. Мне нужно было действовать быстро и решительно, чтобы перенаправить его энергию в другое русло, увести его от этой опасной тропы.

Не успел я придумать, что ответить Пирогову, как вдалеке раздался резкий звук сирены. В тот же момент в парке появились несколько человек в штатском, которые быстро направлялись в нашу сторону.

«Что это такое?» – растерянно спросила Виктория, но Пирогов, казалось, все понял сразу.

«Черт!» – выругался он, хватая меня за руку. «Бежим! Это за мной!»

Я, не понимая, что происходит, послушно побежал за Пироговым, оставив Викторию в недоумении стоять на месте. Мы неслись по парку, перепрыгивая через скамейки и кусты, преследуемые нарастающим звуком сирены и криками «Стой! Стрелять буду!». Крики становились все ближе. Позади хрустнула ветка, и кто-то тяжело задышал в паре десятков метров. Пирогов, не сбавляя темпа, резко дернул меня за рукав, и мы нырнули в густые заросли сирени, сбивая с веток последние увядшие листья. Сердце колотилось где-то в горле.

«Что случилось? Кто это за нами гонится?» – задыхаясь, спросил я, когда мы выбежали из парка на оживленную улицу.

«Потом объясню! Главное сейчас – оторваться от них!» – крикнул Пирогов в ответ, ловко маневрируя между прохожими. «Они считают, что я занимаюсь какими-то незаконными разработками! Нужно срочно уходить!» – махнув в сторону, сказал Пирогов. «Давай в ту арку».

Мы забежали в арку и спрятались в открытом подвале, закрыли дверь и завалили вход всем, что попалось под руку. В темноте подвала мы сидели, прижавшись спинами к холодной, сырой стене, и пытались заглушить свое дыхание. Я чувствовал, как дрожит его рука, упертая в колено. Пахло землей, плесенью. Отдышавшись, Пирогов, вытирая пот со лба, начал объяснять ситуацию. «Слушай, – проговорил он, глядя мне прямо в глаза, – придется рассказать тебе правду. В общем, тот человек, про которого я тебе говорил, коммерсант… Он, конечно, коммерсант, но не совсем обычный. Ему нужно курицу упаковывать в такую упаковку, чтобы срок хранения увеличился. У него огромная компания по производству окорочков и курицы… Но суть там не только в курице. В общем, денег там просто немерено. А разработка, как оказалось, секретная. Скорее всего, нас преследуют их конкуренты… Надеюсь, что не КГБ, конечно, хотя в наше время черта лысого разберешь».

Услышав признание Пирогова, я попытался убедить его одуматься. «Ты видишь, как это опасно, Пирогов! – воскликнул я. – Большие деньги – это большие проблемы. Мы просто ученые! Выходи из этого дела, пока не поздно!»

Но Пирогов лишь мрачно покачал головой. «Я не могу, Чистяков. Ты что, забыл? У меня же больная дочь… Аня. Ей нужно постоянное лечение, нужны огромные деньги. Я не могу все бросить. Я должен добиться результатов и получить свой гонорар, чего бы это ни стоило. Помоги мне, вместе мы сделаем все быстро. Мы точно справимся. Если нет… Уходи сейчас и больше не будем говорить на эту тему». В его голосе звучали и грусть, и отчаянная решимость, не оставляющая места для сомнений.

Я должен оставаться рядом с ним… Это был единственный шанс повлиять на него, стать тем якорем, что удержит его от падения в пропасть. Мысль о больной дочери переворачивала все с ног на голову. Это не был просто злодей. Это был отчаявшийся отец, загнанный в угол системой и обстоятельствами. Моя миссия усложнилась в сто раз.

– Ладно. – я выдохнул, глядя на его осунувшееся лицо. – Я с тобой. Но с условием: никакой самодеятельности. Делимся всей информацией. Если это правда КГБ, нам нужен план, а не паника.

Пирогов смотрел на меня с недоверием, смешанным с облегчением.

– Ты уверен?

– Я никогда не был так уверен, – это была чистая правда. Я понимал, чем закончится его путь.

Снаружи стихли шаги. Мы просидели в подвале еще с час, пока не убедились, что опасность миновала. Выбравшись на улицу, мы молча разошлись, предварительно договорившись встретиться завтра в условленном месте. Возвращаясь в общагу, я чувствовал себя не студентом, а разведчиком в глубоком тылу врага. Дневник Чистякова лежал под подушкой, но теперь это была не просто история, это была моя история.

На пороге комнаты меня ждала Виктория. Ее лицо было бледным от волнения.

– Чистяков! Что это было? Кто эти люди? Ты в порядке? Где Пирогов?

Я понимал, что не могу втягивать ее в эту историю.

– Ничего страшного, Вика, – я постарался улыбнуться. – Нелепое недоразумение. Пирогов что-то перепутал с заказчиками. Разобрались.

Она смотрела на меня с сомнением, но спорить не стала.

– Это выглядело очень опасно. Ладно... Только будьте осторожны. Петр Иванович в последнее время какой-то... странный. Тебе нужна моя помощь?

– Я в порядке, правда. Сейчас помоюсь и лягу спать. Я говорил спасибо за котлеты? – Попытался перевести тему я.

– Не помню, – улыбнулась Виктория. – Я еще пирог с яблоками делать умею. Хочешь, завтра принесу? Я утром зайду.

– Отлично! Пирог – это то, что нужно! «Я почувствовал дурацкую, нелепую улыбку на своем – вернее, его – лице и с трудом ее сдержал». – Буду тебя ждать.

Виктория вышла, закрыв за собой дверь. Я понял, что одиночество в этой миссии – моя главная проблема. Но доверять нельзя никому. Даже той, чья улыбка заставляет забыть обо всем.

Этой ночью я плохо спал. Мне снилась погоня…