Проект "Веспасий"

Глава 1

Островецкая АЭС, два огромных серых сооружения в форме усечённых конусов, мелькнула впереди у горизонта и пропала. Не доезжая до электростанции, Глеб повернул на гравийную дорогу, чуть припорошенную снегом. После небольшого хутора она больше не значилась на электронной карте, и метка геолокации в навигаторе скользила по зелёному массиву леса, будто ехал не на обычном кроссовере, а прокладывал себе путь танком, сокрушающим деревья.

Слева вдоль необозначенной дороги тянулась просека с высоковольтной линией электропередач, также на карте не отмеченной. Глеб, большую часть жизни отдавший силовым структурам, невольно усмехнулся. Стандарты секретности соблюдаются даже тогда, когда практического смысла нет. Просека и ЛЭП прекрасно просматриваются и со спутников, и с дрона, если пустить беспилотник с литовской территории. Любой догадается, что в лесу расположен некий режимный объект. А вот какой именно – это и стоит беречь от особо любопытных товарищей, которые нам вовсе не товарищи.

Генрих, вполглаза дремлющий на пассажирском сиденье, похоже, не обращал внимания на пейзажи. По старой армейской привычке использовал каждую свободную минуту, отдыхая впрок.

Это – чистый рефлекс. Оба признаны негодными к дальнейшей службе после ранений. В том числе как инструкторы – курсанты не должны видеть на занятиях, к чему может привести дальнейшая судьба. Все хотят вернуться с войны и после спецзадания целыми и здоровенькими, понимая, что кого-то убьют или покалечат, но не всех же, каждый надеется на лучшее. Да и возраст уже почтенный.

- Странно, почему база для какой-то особо секретной миссии построена на самой границе ЕС и НАТО? Тут до Литвы – пешком дойти. Если есть на чём ходить.

- На пенсии предпочитаю, чтоб меня возили и встречали. Желательно, встречали не автоматной очередью, - Генрих легонько шлёпнул себя по бедру.

Под штаниной не видно, но там – пластиковый протез от бедра. Ногу оторвало, естественно, не автоматными пулями. Глеб знал – напарник служил в Нагорном Карабахе и прикрывал отход армян, когда армия Азербайджана начала наступление, возвращая контроль над землями, потерянными при распаде СССР. Подробностями не делился, сказал лишь, что не питает ненависти ни к тем, ни к другим. А вот российское командование, отправившее в Закавказье всего лишь горстку миротворцев, не способных предотвратить вспышку войны между двумя давно враждующими нациями, отставной капитан вспоминал ласковыми материнскими словами.

- По крайней мере, раньше ты был здоровым и в заводской комплектации. Что нам предложат вдвоём…

- Помнишь старый советский фильм, может, смотрел? «Эта весёлая планета». Там космонавт говорит: опасные опыты ставятся на наименее ценных членах экипажа. Чот мне подсказывает, именно так мы выглядим в глазах пославших нас в Беларусь.

- Зачем тогда едешь? Пенсии мало? – поддел Глеб.

- Денег всегда мало. А чувства беспомощности после Карабаха всегда много. Тебе не понять.

- Каждому больнее всего то, что теряешь сам. Ранения, полученные на заданиях, зажили как на собаке. Но перед пенсией служил инструктором по выживанию в ВКС. И вот – сломанная нога, да так, что теперь прыгну с парашютом только как пенсионер, в связке с инструктором. На гражданке… Шестьдесят стукнуло, кости хрупкие. Жена вяжет крючком, говорит: хочешь, тебя научу?

Они посмеялись. Оба – крупные брутальные мужчины, и хоть физическая мощь осталась лишь в воспоминаниях, коротать остаток дней в таких занятиях были не согласны. Даже на рыбалке, считающейся вполне мужским времяпровождением.

- Там парень из местных вляпался в какое-то дерьмо, скоро погибнет или уже погиб. Белорусы не справились, запросили у Министерства обороны России спецов по выживанию, - серьёзно добавил Глеб. – Наверно, не ждали, что им пришлют списанных в тираж. Ну, как консультанты сгодимся. Не опозоримся.

Он включил фары из-за ранних январских сумерек, и вскоре пучки света выхватили стандартный армейский КПП – будку и ворота. От них по обе стороны уходил бетонный забор с колючкой наверху.

Вышел военный – в каске, с автоматом за спиной. Никаких знаков различия. Забрал паспорта у обоих и вернулся на пост, не проронив ни слова.

Генрих всмотрелся в зеркало заднего вида.

- Слыш, майор. Сзади двое, сняли автоматы с плеча. Если чот не по нраву, не отпустят. От жешь… Про встречу я сглазил.

Правда, вместо очередей и пулевых дырок на кузове произошло самое обыденное – разъехались в стороны створки ворот. Уже на территории объекта тот же военный отдал паспорта и махнул рукой, показав направление. Мог не стараться, дорога всё равно была одна, окружённая тем же сосновым лесом, и она привела к небольшому двухэтажному строению с окнами в решётках. У крыльца их встретил более словоохотливый субъект в белорусской общевойсковой форме. На погонах шинели поблёскивали подполковничьи звёзды.

- Здравствуйте, товарищи. Машину можно оставить здесь, потом дневальный отгонит на стоянку. Я – подполковник Богданов, начальник режимной части объекта.

Он постарался не выразить никакого удивления, наблюдая за тем, как приезжие выбирались из авто, Глеб сразу опёрся левой рукой на трость, а Генрих, выпростав ноги наружу, аккуратно съехал с сиденья и вооружился костылём с локтевым упором.

- Майор в отставке Глеб Сергеевич Майоров, - представился водитель, готовый к стандартной шутке, что фамилия не позволила вырасти выше. – Мой напарник – капитан Генрих Павлович Волкович. Также в отставке.

- Перекусим с дороги, товарищи офицеры, и коллеги вас введут в курс дела. Сегодня же и начнём.

- Чо, дело настока срочное? Без двух российских экс-суперменов – пропала Белоруссия?

- Беларусь, - машинально поправил местный. – Здесь понятие «срочно» и «несрочно» весьма относительно. Скоро всё сами узнаете. Тем более, как мне сказали, вы подписали обязательства практически вслепую. Без права покинуть объект до окончания контракта, даже если условия задания не понравятся.

- Ну, раз ключи от «тойоты» вы забрали, на своих двоих не сбежим! – Генрих указал костылём на входную дверь. – Сюда, что ли?

- Так точно, товарищи офицеры. Проходите.

Настойчивое обращение «товарищи офицеры» подчеркнуло, что Богданов уже считает двух россиян частью команды объекта, за режим на котором он отвечает. Как видно, увечье не препятствует выполнению их роли.

Внутри оказался вестибюль, охраняемый солдатом, подскочившим и вытянувшимся по стойке «смирно» при виде подполковника. Глеб отметил, что белорусская строевая подготовка не отличается от российской и заимствована от рациональной советской. Рядовой не отставил локти, напоминая маринованного цыплёнка, как принято в некоторых западных армиях, и не притопнул ножкой, как любят делать в странах третьего мира. Вообще, с самого пересечения границы не особо чувствовалось, что покинули Россию. Правда, общались с аборигенами только на бензоколонке, дама приняла кредитку «Мир» и ответила на чистом русском языке, без московского «аканья» или провинциального «оканья».

Справа по коридору виднелась столовая, рассчитанная человек на тридцать личного состава. То есть примерно на стрелковый взвод.

Объект носил следы свежего и несколько торопливого ремонта. Например, на оконном стекле виднелся в углу налёт свежей побелки, будто красили стены буквально вчера. Ни один прапорщик не допустит подобного безобразия на видном месте. Похоже, прапорщики увлеклись чем-то экстраординарным.

- Дашкин! Метнись мухой. Ужин на двух офицеров… Отставить. На троих. На меня тоже.

Пока ефрейтор изображал муху, трое повесили верхнюю одежду на вешалку и заняли стол.

- Ужин у нас в девятнадцать ноль-ноль, но наряд обязан обеспечить горячую пищу в течение десяти минут. Так что не будем терять времени. Для начала, товарищи офицеры, я попрошу сдать мобильные телефоны. Добавлю, здесь нет GSM-покрытия. Вся связь с родными – через штаб, с моего разрешения. Никакой другой электроники нет? Кардиостимуляторы? Хорошо. Здесь, на базе, созданы минимальные бытовые условия, стройка ещё продолжается. У вас контракт на два года?

- Так точно. И чо, все два года в минимальных бытовых? – попытался сострить Генрих, но подполковник не поддержал шутливый тон.

- Большую часть времени вы будете проводить там, где нет вообще никаких удобств. Российских партнёров мы просили: нужны специалисты по выживанию. Нынешнее физическое состояние специалиста значения не имеет, хотя, конечно, я не ожидал…

- Увидеть инвалидов? Договаривайте, подполковник. Если будете делать вид, что перед вами молодые спортсмены-олимпийцы, откровенности не получится.

- Верно. Но важны не сила и ловкость, а опыт, квалификация, мотивация. Кроме того, способность держать язык за зубами, когда два года истекут. Запрет покидать территорию Союзного Государства вам известен?

- Конечно, - подтвердил Глеб. – Всё понятно. Кроме самого главного: для чего это? И где пригодится наш опыт выживальщиков?

- В прошлом. Куда вы отправитесь добывать сведения и артефакты. А для начала спасёте нашего специалиста, застрявшего в середине XVII века, - он бросил на стол фотографию молодого мужчины не старше двадцати пяти в общевойсковой лейтенантской форме. – Его жене сказано, что муж задерживается в командировке. У них сын, всего два года. Пока не знает и не понимает, что папка может не вернуться никогда… потому что умер за три с половиной сотни лет до его рождения.

В следующую минуту явился ефрейтор-«муха» с тремя тарелками, на каждой лежал ароматный шницель в окружении картофельного пюре с колечками солёных огурцов. Подполковник принялся с аппетитом поглощать ужин, приезжие едва притронулись к еде.

- Это – шутка? – спросил, наконец, Генрих. – Кино про машину времени?

- Ничуть. Вы кушайте, не стесняйтесь. Там вам придётся довольствоваться местным провиантом, боюсь, он не всегда по вкусу людям из двадцать первого века. Что касается кино, то наш сюжет напоминает «Аватар». Вам предстоит лежать, а ваше сознание будет управлять телом в прошлом. Поэтому всё равно, в какой физической форме вы сейчас. Если командование сочтёт, что из вас, Глеб Сергеевич, стоит сделать Хабиба Нурмагомедова, а из вас, Генрих Павлович, Фёдора Емельяненко, причём – в лучшие годы, так тому и быть.

У Глеба чуть прибавилось энтузиазма. Да и ужин был приготовлен на славу. Мясо – натуральное. Неужели в белорусской армии прапорщики не крадут? Не верится.

- То есть мы будем вроде операторов FPV-дронов? – удивился Генрих.

- С той лишь разницей, что гибель дрона повлечёт разрушение сознания, товарищи. Поэтому наш фильм ближе к «Матрице». Оба должны вернуться к исходной точке. Иначе…

- Иначе вам потребуются новые инструкторы по выживанию, - догадался Глеб. – И много уже осталось… там?

- Один. И это был обычный экспериментатор-темпонавт. Мы не знаем, что с ним стряслось. Он ушёл из точки А и не вернулся. Согласно стандартного протокола безопасности в эту точку было отправлена табличка с сигналом срочного возвращения. Увидев её, лейтенант был обязан отказаться от миссии и остаться. Оттого миссия не считалась опасной.

- Чо с телом? Отдали родственникам? – по тону Генриха чувствовалось, что он пока ни на грош не верит услышанному, скорее думал – это какой-то тест на психологическое восприятие рассказа о невероятном. – Хотя… Если жене сообщили про командировку…

- Тело хранится здесь, и оно в коме. На искусственном кровообращении и принудительной вентиляции лёгких. Мозг не умер, но и в сознание человек не придёт. Был бы я верующим, сказал бы, что в прошлое отправляется не только сознание, но и душа. А поскольку вырос в нерелигиозной семье, родители в СССР были коммунистами, то просто передам вас в руки научников. Пусть они строят предположения. А вы берегите себя и возвращайтесь.

Пара будущих темпонавтов переглянулась.

- То есть подключение к аппарату сердце-лёгкие производится сразу? – уточнил Генрих. – Пока я там, железки меня поддерживают тут…

- Зачем? Вас возвращают через микросекунду после отправки в прошлое.

Глеба посетила пренеприятная догадка. Начал он издалека.

- То есть если нам понадобится два года на выполнение миссии, мы вернёмся, получим расчёт за два года – сразу можем уезжать в Москву?

- Вынужден вас расстроить. Ни один финотдел ни одной войсковой части в мире не выплатит вам сумму за пребывание в ином времени и ином измерении. Тем более, вы никак не подтвердите точное время командировки. Даже если сам Пётр Первый выпишет справку и поставит императорскую печать. Сегодня 12 января 2024 года. Значит, ваш контракт истекает 11 января 2026 года. Поскольку здесь вам всё равно не придётся тратить денег, всем необходимым вы и так будете обеспечены, считайте сами. Денежное довольствие начисляется наравне с участниками СВО. Умножайте на двадцать четыре. Сколько-то миллионов российских рублей на карточке увезёт каждый. К тому же проживёте несколько альтернативных жизней! Молодыми, здоровыми. Я немного завидую, мужики. Но с тех пор, как Кирилл не вышел из комы, никого в прошлое не отправляли.

- Несколько жизней? – уцепился Генрих. – Так вы же станете отправлять нас к царю Гороху через секунду после возврата в настоящее! Пока не погибнем нахрен! Щаз! Моя вдова не обрадуется белым «жигулям». Их дают семьям погибших на Украине. Ну, коль нас приравняли к СВО.

- Не считайте белорусов варварами, отправляющих граждан братской России на убой. Нужно убедиться, что тело при возврате, так сказать, души не получило ущерба. Подготовиться к новому заданию. Это же фактически другой мир! Допустим, отправить вас сейчас к Ивану Грозному, что вы помните о том времени из школьной программы?

- Паки-паки иже херувимы, - брякнул капитан. – То не из программы, а из «Иван Васильевич меняет профессию».

Ефрейтор принёс три кружки компота и плоское дешёвое печенье.

- Подкрепляйся, соучастник, - вздохнул Глеб. – Завтра будешь жрать вепря, жареного на вертеле, а он ни разу не мягкий, и запивать водой из ручья.

После ужина подполковник сдал их на руки начальнику объекта. Тот, представленный как Юрий Марьянович Осокин, был в штатском, но явно с военной выправкой. Не старше тридцати пяти. Похоже, собирался закончить рабочий день, отчего кабинет был погружён в полумрак, и задержался для знакомства с пополнением.

- Разрешите вопрос, товарищ…

- Товарищ полковник, но предлагаю оставить общение по имени-отчеству. Присаживайтесь, располагайтесь. Поговорим, потом представлю вас научному руководителю и начальнику отдела спецподготовки. Но сначала… Вас не слишком удивило задание?

Кабинет Юрия Марьяновича был подчёркнуто безлик. Шкафы, стол, сейф. Обязательный портрет Александра Лукашенко в форме главнокомандующего белорусскими вооружёнными силами над креслом хозяина офиса. Красно-бело-зелёное знамя на подставке. На столе – ни единой бумажки, ни письменного прибора. Ни-че-го. Селектор внутренней связи – и то на боковой тумбочке. Сам полковник, скорее всего, начинал службу в военной контрразведке. Обтекаемый как торпеда и начисто лишённый индивидуальных черт. Голос ровный, спокойный, лишённый эмоциональной окраски. Наверно, даже матом кроет подчинённых с той же безразличной интонацией, предположил Глеб.

- Задание кажется настолько фантастическим, что мы, люди реального мира и солдаты, не поверим в путешествия во времени, пока не убедимся воочию, - ответил майор.

- Хороший ответ, Глеб Сергеевич. Вас введут в курс дела мои сотрудники. Я обрисую ситуацию в общем виде. История проекта «Веспасий» началась в октябре 2023 года, когда из Литвы в Беларусь перебрался гражданин США по имени Конрад Бронштейн. Преподавал в Массачусетском, профессор, уважаемый учёный. Доказывал, что технически возможно воздействовать на прошлое, даже материализовать в нём объекты. Поставил эксперимент и получил записку с датой 2023.10.07, пролежавшую в определённом месте сто лет, при этом едва не угробил систему энергоснабжения университетского корпуса. Опыт чрезвычайно энергозатратен. Более того, он предполагал, что в прошлом получится воссоздать весьма сложный объект. Например – человеческое тело. Но случилось неожиданное. Дата – 7 октября 2023 года – вам о чём-нибудь говорит?

- Арабы грохнули тысячи евреев около сектора Газа… Ну конечно, Бронштейн – еврейская фамилия! – въехал Генрих. – Но какое отношение физика имеет к террористам из ХАМАС?

- Естественно, он хотел предупредить правительство Израиля. Не вышло. Какие-то физические законы не позволяют реализовать «эффект бабочки». То есть, уважаемый Генрих Павлович, вам не удастся в прошлом отговорить прадедушку жениться на вашей прабабушке. Мироздание ограждает себя от парадоксов. Современность не улучшить, что-то переиграв в былые годы. Тем не менее, кое-какие действия в прошлом возможны, мы убедились. Добавлю, что Конрад отказался от продолжения опытов в США. Во-первых, из-за пожара в электропроводке его отстранили от любой экспериментальной работы. Во-вторых, его чрезвычайно возмутили массовые антисемитские выступления студентов, особенно в Гарварде.

- Чем же его Земля Обетованная не устроила? – ввернул Глеб.

- Правительству Израиля сейчас не до фундаментальной науки. Кроме того, в Израиле проблема с электроэнергетикой, ядерные установки не строят, боятся из-за террористов… Правильно боятся. Бронштейн, чтоб вы знали, потомок эмигрантов из царской России, из Бобруйска. Вдобавок наш кабинетный учёный представил, что узнает подробности жизненного пути царя Давида, и ортодоксы забьют камнями из-за расхождений с их воззрениями.

- А Русская Православная Церковь всё стерпит. Особенно если пообещать – не обнародовать компру про наших святых. Рациональный тип ваш Конрад, прошареный. Всё продумал! – одобрил Генрих.

- Именно. Даже тот факт, что литовцы охраняют границу, лишь бы беженцы из арабского мира не пробирались из Беларуси в ЕС. Обратно в СНГ – им до лампочки. Бронштейн легче лёгкого преодолел забор, приставив складную лесенку, и сдался белорусскому погранотряду. Старший патруля оказался головастый, не допустил утечки информации. И вот, за два месяца мы переоборудовали объект, снабжаемый электроэнергией прямо с АЭС. Правда, её реакторы не любят резких перепадов нагрузки, каждый запуск установки приходится согласовывать, нас поддерживает практически вся энергосистема республики.

- Если так удачно сложилось… На чо вам Россия, Юрий Марьянович?

- Куда же без вас, Генрих Павлович. Атомная электростанция построена на российский кредит, погашаемый за счёт продажи электроэнергии. Мало того, что продажи в ЕС запрещены санкциями, сами знаете почему, так ещё прорва электричества уходит как в бездонную бочку! Лукашенко предложил Путину совместный проект – отправки темпонавтов в прошлое Российской империи и Русского царства, а услуги белорусской стороны зачитываются в счёт погашения кредита. Как пропал Кирилл Мазуров, о ваших специалистах подумали. Мы не воюем с самого распада СССР, у вас – две чеченских, операция в Грузии, Сирия, «вежливые люди» в Крыму, теперь вот СВО. Практический опыт бесценен. Физические недуги значения не имеют. Мы синтезируем любое тело, правда, не забывайте про ограничения по массе. Шестьдесят пять, максимум – семьдесят килограмм. Ещё одежда, золото на расходы. Слишком дорого… для зачёта по российскому кредиту.

Пиликнул селектор.

- Товарищ полковник! Бронштейн явился. Проводить в ваш кабинет?

- Нет. Пусть идёт к себе. Михеенко! Отведи к нему двух новоприбывших. Потом устрой их в комнаты, помоги принести вещи из машины. Оба плохо ходят, - начальник отпустил кнопку селектора. – Через несколько дней будете порхать как молодые. К сожалению, бой на мечах или на копьях освоить не успеете. Современное огнестрельное оружие, как мы уже убедились, моментально теряется или ломается. Мирозданию не нужна стрельба из пистолета Макарова в палатах деревянного Кремля. Так что пригодятся навыки ножевого боя, рукопашного боя. Причём нужно будет потренироваться в новом теле, с непривычки непросто. Вам всё объяснят. В общем, - он поднялся, - добро пожаловать в проект «Веспасий».

Россияне тоже встали, не так легко, как полковник.

- Что такое «Веспасий», Юрий Марьянович?

- Не что, а кто. Легендарный белорусский царь, правивший в Полоцке в конце пятого века нашей эры. Проект – военный, потому что сейчас история – военная наука, обосновывающая… Всё то, что нужно обосновать. Наше дело правое, эта земля издревле принадлежит нам, любой, кто на неё зарится – агрессор и захватчик. Скоро мы обнародуем некоторые результаты. А если что-то обнаружится, дающее козыри пропаганде врага, то оно не выйдет за пределы этой территории. До завтра, товарищи.

По пути к кабинету (как оказалось – логову) еврейско-американского учёного, отныне белорусского, Генрих шепнул напарнику:

- Молодец их Батька! Энергию, полученную из российского урана да истраченную на опыты, продал России! Этот их еврейский учёный будет простаком рядом с главным белорусом.

Тот мало напоминал чокнутого профессора, автора машины времени из «Назад в будущее», но вот бедлам в его логове весьма соответствовал бы растрёпанному виду американского персонажа. Внешность Бронштейн имел совершенно не семитскую, скорее ирландскую: рыжий, с резко очерченной челюстью. Низенький, двум рослым российским отставникам – по грудь. Что удивительно, немного говорил по-русски благодаря предкам из Российской империи, да чего-то нахватался за месяцы пребывания здесь, причудливо мешая английские, русские и белорусские слова.

- Спешиал форсез? Спецназ? О'кей, гайз. Запрашаю в Веспасий. Сначала идём смотреть в наш тайм-машин. Дон'т ворри, это есть недалеко.

Учёный, накинув китайскую тёплую куртку, писк моды примерно 1990-х годов, увлёк обоих на коридор и быстро семенил впереди, раздражённо останавливаясь, потому что спутники не поспевали.

Обещанная «тайм-машин», то есть машина времени, мягко говоря, ничуть не соответствовала ни солидности объекта, на который, судя по ЛЭП, затрачены сотни миллионов долларов, ни её киношным сёстрам, даже полицейская будка из «Доктор Кто» – это хайтек по сравнению с…

Короче, среди сосен темнела самая заурядная яма глубиной пару метров, на дно опущена алюминиевая лесенка, всё это богатство сиротски освещалось единственным светодиодным прожектором. «Фантастическая аппаратура» по-белорусски.

Экс-военные застыли соляными столбами. Отмахать едва ли не тысячу километров от Москвы, чтобы стать жертвой дешёвой мистификации?! И уж точно их не выпустят, чтоб не рассказали, как беззастенчиво белорусские партнёры разводят россиян…

- Это есть ресивер, - Бронштейн, взявший на себя роль гида, гордо протянул руку к яме, будто демонстрировал адронный коллайдер, а не окоп для УАЗика. – Здесь ваши бонс… Ваши кости будут вернутся в настоящее.

- Звучит обнадёживающе, - хмыкнул Генрих. – А как кости попадают в прошлое? Ты здесь их закапываешь?

- Ноу!

Из путаных объяснений на смеси языков удалось понять, что никакой материальный объект из нашего времени в прошлое не отправить. Бронштейну удалось создать установку, по существу – всего лишь программу, позволяющую на достаточно простом оборудовании организовать синтез чего-то в этом самом прошлом.

- Голова идёт кругом, - признался Глеб. – Мы вместе с Землёй движемся со скоростью сколько-то километров в секунду вокруг Солнца. То есть вчера на месте этой «тайм-машины» был космический вакуум.

- О, ес! Это есть парадокс, - учёный обрадовался толковому вопросу. – Я не знаю, почему есть привязка к координатам Земли. То есть, никто не знать – как.

В ночном лесу основательно похолодало. Гид смилостивился и повёл их в помещение. В корпусе, оборудованном под лабораторный, колдовали два ассистента. Один из них, словоохотливый, объяснил расклады, не спотыкаясь на каждой фразе как их босс.

- Сердце установки – этот сканер. Закладываем предмет, создаём электронный образ, вводим время переноса. Например, записку с надписью «хэллоу, Долли». Потом профессор возносит молитву Универсу и опускает главный рычаг. Даже если с Островцом согласовано, во всём «Веспасии» свет гаснет наполовину, компьютеры питаются от беспепребойников, а я рысью бегу к яме между соснами. Тихое место, туда никто тысячу лет не заглядывал. Кроме нас.

- И чо, ждёте записку?

Ассистент, аккуратный молодой человек лет двадцати пяти в очках, снисходительно улыбнулся.

- Сразу видно, Генрих Павлович, вы новичок в делах тепоральных перемещений. Если босс поставил на пятьсот лет назад, мы изменили прошлое. Значит, записка уже лежала там с 1524 года. Главное, чтоб не истлела.

- Так… Но вы же отправляли другие предметы раньше, - прикинул Глеб. – Допустим, вчера. Почему же вы не забрали вчера записку «хеллоу, Долли», запущенную днём позже?

- Потому что вмешательство в прошлое ещё не было осуществлено. Прошлое уже существует, в отличие от будущего. Представьте себе тоннель, который мы пробиваем все вместе. Мы – это Вселенная, Мироздание, профессор называет его «Универс» и даже считает чем-то разумным. В общем, вы, господа, не получите от себя самих никакого послания из 2030 года в духе «спасти Сару Коннор», потому что вас в грядущем ещё нет. Мы – в первом вагоне поезда, это ясно?

- Универс апрувс наш экспириенс, гайз. Он позволил мне тайм машин.

- Мистер Бернштейн считает, что такова воля Вселенной, поскольку она разрешила ему открыть алгоритм и составить компьютерное приложение для воздействия на прошлое, - истолковал ассистент профессорово красноречие.

- Но копировать предметы, переносить человеческое сознание… - не унимался Глеб. - Мне порой кажется… Как вас, молодой человек?

- Алесь.

- Мне кажется, Алесь, что Вселенная как-то слишком постаралась, дав белорусам столь много и сразу. По Сеньке ли шапка?

- Главное, что Универс позволил людям сварганить нейросети и искусственный интеллект. Теперь и не такие задачи по плечу. Но… Человека пока ничем не заменишь. И не отправишь дрон в Средневековье, высокотехнологичное оборудование там моментально выходит из строя. Тоже, видимо, причуды Универсума. Поэтому заснять Куликовскую битву на айфон и положить его в нашу яму – не выйдет.

- И что же должен был разведать Кирилл Мазуров? Поймите, Алесь. Мы с Генрихом испытали много такого, что вам лучше не слышать и не видеть. Но всё же хотим больше знать об опасностях.

- Первые два похода были чисто испытательными – в разное время. Пока мы ограничены девятым веком нашей эры, до библейских времён не достаём. Третий – в январь 1654 года. Выдавая себя за путешественника из Западной Европы, наш человек должен был добраться до Полоцка. 29 июня литвины сдадут город без боя русским войскам. В Софийском соборе хранится один из списков Полоцкой летописи. Практически всем документам древней белорусской истории суждено исчезнуть – частью во время этой русско-польской войны, долгой и жестокой, остальное – уже в петровское время, остатки погибнут в год наполеоновского нашествия.

- Ваш парень получил приказ спереть летопись?

- Именно, - подтвердил Алесь. – Причём, без преувеличения, с практической военной целью. Вы, служившие в армии России, прекрасно знаете: украинский режим провозглашает «славянское первородство» Киева, чему способствует легенда о как бы «единой» Киевской Руси. На самом деле, унитарного древнерусского государства не существовало, а Киев – отнюдь не колыбель восточнославянской цивилизации. Один из её центров – да. Но не более значимый, чем Полоцк, Псков, Новгород Великий и другие древнейшие столицы. Исчезновение одного из списков летописи ни на что не повлияет, впоследствии, как я сказал, все они и так утрачены. Но мы получим документ, позволяющий заявить южным соседям: сидите ровно на заднице, уважайте старших. То есть белорусов. Лейтенант был хорошо подготовлен и имел все шансы справиться. Но что-то пошло не так.

- Чо за проблема? Крути свою шарманку, академик, я отправлюсь в яму на минуту раньше вашего Кирилла и скажу ему: кина не будет. Возвращаемся в Белоруссию.

- Беларусь, - столь же машинально поправил Алесь, как и прежде режимный офицер. – Думаете, мы сами не хотели бы? Увы. Ещё один необъяснимый парадокс. Можно прибыть примерно в тот же день, 12 января. Мы точно не знаем, по какому календарю, но, во всяком случае, именно в это время года. Кирилл убыл 3 января, в первый рабочий день. Это в России сплошь выходные, мы работаем… Не обижайтесь, не в упрёк говорю, даже немного завидно. Правда, соответствующее послание тут же улетело в 1653 год, категорическое: отмена задания. Первым делом темпонавт обшаривает дно ямы. Если найдёт там металлический диск с перфорацией в виде STOP, никуда нельзя идти. Диска нет – путь свободен, миссия завершится успешно.

- То есть оставшись в яме… - Глеб вспомнил про кости почувствовал холодок между лопатками.

- Примерно через сотню секунд местного времени синтезированное тело умрёт. Точно также произойдёт, если покинуть яму и вернуться. Энергетическая субстанция, в просторечии – душа, переносится через века и измерения, возвращаясь владельцу. Скорее метафизика, чем физика, что-либо объяснить научным образом пока невозможно. Бренные останки вместе с добытыми артефактами я тут же обнаруживаю в настоящем.

- То есть диск со словом STOP сохранился до наших дней…

- Да, слегка подёрнутый окислом и на несколько сантиметров покрытый грунтом. Жмура нет. Тело, оставшееся в настоящем, находится в коме. Хрен знает что с ним. Точнее, что с ним произошло в 1654 году. Естественно – давно умер. Но как, где похоронен, отчего не вернулся в настоящее – неизвестно. За пределами ямы-ресивера мы беспомощны.

- Кирилл есть ваш первый таргет, - добавил Бронштейн. – Полоцкая летопись есть ваш второй таргет. Ждём ваши кости в яме. Три комплекта.

- Это – самое лучшее пожелание, чо я слышал перед отправкой, - хохотнул Генрих. – Вернуться в виде трупа! Ей Богу, когда забрасывали на территорию Талибана, не было так ссыкотно.

Глеб кивнул. Как ни удивительно, порой удаётся договориться и с талибами, и с Хезболлой, и даже с сомалийскими пиратами, хотя бы за выкуп, в конце концов – вернуться в Россию. Но вот с самим Мирозданием не поспоришь и не поторгуешься.

С другой стороны, он снова приглашён на войну. Ту, что Россия ведёт со всем западным миром, и где главное – совсем не количество ракет, дронов, бронетанковой техники, личного состава. Важнее сознание собственной правоты. И признание твоей правоты хотя бы частью людей в стане противника.

Алесь прямо сказал напоследок: если докажем, что Киев был белорусской колонией не только с XIV по XVII век, но и гораздо раньше, это вообще изменит взгляд на историю Восточной Европы, соответственно – на текущий конфликт. Рядовые американцы, уже давно независимые, всё равно смотрят на Англию с уважением. Точь-в-точь как в «Нашей Раше» Джамшут и Равшан: «нашальника…» Помнят, кто был первый, кто был главный.

Так что миссия в прошлом гораздо важнее пуска «Кинжала».

Но сначала нужно вернуть жене мужа, а сыну – отца.

Глава 2

- Велкам ту Литовская Русь, мистер Генрих!

- И тебя тем же концом, мистер Глен. Фак! Наверно, даже в нашем «родном» Массачусетсе не так морозно.

Вытащив засапожные ножи, принялись колупать землю под ногами. Обнаружился только знак STOP, адресованный Кириллу. Новой эпистолии не нашли и сочли за добрый знак: у оставшихся в будущем нет оснований волноваться за посланцев в прошлое.

Глеб выкарабкался из ямы, подталкиваемый товарищем, и протянул руку, помогая подняться. Генрих прихватил с собой железяку Кирилла, но наверху оступился и обронил её обратно вниз.

- А ты думал! – хмыкнул майор. – Если знак пролежал в яме до 2024 года, заставив белорусов отправить нас сюда, как ты намеревался его забрать?

- Ну, попытка не пытка, правда, товарищ Берия? – не смутился тот, отвечая цитатой из анекдота, и съёжился от холода.

Оба «мистера» получили одежду, прямо скажем, недостаточно теплую. Легенда гласила, что они – потомки пилигримов, прибывших в будущий штат Массачусетс на борту легендарного «Мэйфлауэра». Теперь отправились в Старый Свет в поисках древних религиозных рукописей. Поскольку выходцы из британских колоний с Восточного побережья Северной Америки сюда ещё не попадали, история показалась руководителям проекта «Веспасий» удовлетворительной. Во всяком случае, так проще объяснить местным отличия в облике, речи, одежде и манерах. Если Московия находилась в известной изоляции от будущих стран НАТО, то Речь Посполитая имела достаточные связи, и выдавать себя, к примеру, за англичан было бы ещё сложнее. Английский язык, усвоенный обоими офицерами для выполнения заданий за пределами России, весьма отличался от принятого в шекспировском времени (великий драматург умер всего полвека назад), но кто в Литве знает, как говорят в Америке XVII века?

Минусом было аскетическое одеяние странствующих святош. Вдобавок одновременная отправка двух темпонавтов вылилась в такой расход электроэнергии, что полковник Осокин выкатил ультиматум: не более 70 килограмм на каждого, включая одежду и снаряжение.

В итоге в средневековом лесу материализовались два очень худых жилистых мужичка, укутанных в подобие рясы с капюшоном. Из инвентаря, кроме ножей, Евангелие на староанглийском языке (Библия целиком в XVII веке – зело увесистая), нательные кресты на шнурках, некоторое количество золотых, серебряных и медных монет да кое-какая санитарная мелочь, позволяющая обработать несерьёзную рану.

Специалисты по выживанию? Так – выживайте!

В отличие от них, лейтенант Мазуров был фанатом истории Великого Княжества Литовского, участвовал во всяких реконструкциях, в том числе с боем на мечах, знал русский язык Великого Княжества Литовского, называемый иногда старобелорусским. Но ни разу в жизни не участвовал в реальной опасной операции на чужой территории, обычный «пиджак», то есть выпускник гражданского вуза с военной кафедрой, призванный в армию, в данном случае – после исторического факультета Белгосуниверситета.

К тому же одиночка может рассчитывать только на себя. Двое – это не просто на одного человека больше. Это – команда!

Только очень замёрзшая.

Кирилл свою главную команду оставил в грядущем – жену и сына. Его супруга была допущена на территорию для встречи с Богдановым, тот скорчил непробиваемую рожу и сообщил: командировка лейтенанта задерживается на неопределённое время, с ним всё в порядке. Женщина не поверила, но ничего не могла поделать. Цеплявшийся за неё пацанёнок не желал слушать никаких аргументов и вопил «папка!», мешая разговаривать. Подполковник подстроил, чтоб россияне увидели эту сцену. Для повышения мотивации. Тем более что тянуть бесконечно невозможно. Скоро отключат тело от аппаратуры, и вдова вместо зарплаты военного получит только пенсию по потере кормильца, та намного меньше. И малыш останется без отца навсегда.

- Мистер Глен! – выдернул его из раздумий напарник. - Вы освоились в новом теле?

- Понял пока, что оно молодое, развитое. Чтобы освоиться вполне, надо двигаться. Заодно согреемся, мистер Генрих.

- Именно! Эскьюз ми, сэр…

Прямо на краю ямы Генрих бросился в атаку, пробив прямой правой ногой в корпус соперника. Затем последовала серия руками.

Глеб, не ожидавший подобной выходки, принял первый удар на пресс, ушёл из зоны поражения, а когда партнёр открылся, пробовал сам атаковать. У обоих получилось, мягко говоря, невыразительно.

Так потоптались минут пять. И правда, согрелись.

- Если вздумаешь напасть на меня с ножом, капитан, бери деревяшку. Плохо себя контролируешь. Да и я – не Брюс Ли, - признался Глеб, отдышавшись. - Пошли, что ли?

Какая-то доля солидности, присущая капитану перед отправкой в прошлое, моментально слетела. Молодое тело способствует жеребяческому поведению. Даже шагал он едва ли не вприпрыжку, радуясь силе и энергии.

Направление на юг они держали по солнцу, пока светило не зашло. До ближайшего поселения, оставившего какие-то следы своего существования в XXI веке, предстояло преодолеть около пятнадцати-двадцати километров.

Когда опустились сумерки, Генрих заметил:

- Чо я думаю, майор. Косточки кирилловы где-то здесь лежат. Снег глубокий, под ним – валежник. Если без опыта, ногу сломать как два пальца. Или заблудиться. Наверно, поздно спохватились и потом лишь запросили у России нас, трудноубиваемых.

Он вытащил нож и метнул в трухлявый пень. Получилось удачно. Видно, мышечная память от прежнего существования постепенно проникала в эту мускулатуру.

Но от стаи волков парой ножей не отбиться. Поэтому, приготавливаясь к ночлегу, оба выбрали себе по ухватистой дубинке. Расположились у сосны с толстыми низкими сучьями – забраться наверх человеку просто, а волку вряд ли.

Огниво, сухая тряпица и мох позволили развести огонь. Топлива было сколько угодно – только вытаскивай из-под снега. Спали по очереди сидя, прижавшись друг к дружке спинами, бодрствующий подбрасывал сучья в огонь да посматривал вокруг.

Это в XXI веке по лесам Центральной России, да и в Беларуси, наверно, тоже, можно день шастать и не увидеть ничего крупнее белки. Средневековый ночной лес полнился звуками, порой – тревожащими. Кроме волков, здесь наверняка встречаются медведи, те в теории должны спать. А вот кабаны вполне себе бодрствуют, и встреча со стадом клыкастых не сулила ничего хорошего.

Бог миловал. Едва начало светлеть, Глеб растормошил Генриха. Заготовленные дрова закончились, требовалось или снова разводить костёр, или срочно двигать дальше.

Протирание снегом заменило умывание. Растопленный снег дал пресную воду. А вот еды не осталось, из экономии веса им синтезировали минимум, благополучно поглощённый вчера. Холод, недосып и голод переплелись в общую картину дискомфорта.

- Слыш, старшой! – травил Генрих, чтоб как-то перекрыть урчание желудка. – Хорошо, что тело молодое-здоровое. На костылях бы далеко не упрыгал. Я к чему. Могут нам такое в настоящем сварганить? По возвращении. Ну, с нашими старыми мордами, но вполне цветущими организмами?

- Вряд ли, - усомнился Глеб. – Скорее всего, об этом никто не знает за пределами базы. Представь, Трамп, проиграв выборы, покупает тело двойника Байдена и вселяется в него, настоящего ликвидируют… Четыре года правит Штатами от демократов!

- Трамп и так выиграет, - напророчествовал Генрих. – Через 370 лет узнаем. Но ты прав. И так столько фейков в Сети про двойников Путина. Хотя… Раз в одном месте изобрели, со временем и в других догадаются. Вернёмся, а все богатые тёлки выглядят на восемнадцать, фигура девяносто-шестьдесят-девяносто, ноги от ушей, сиськи-губы-жопы…

- А ты – дедунчик с одной ногой и несколькими миллионами деревянных? Нужен ты долларовым миллионершам с сиськами-письками! Я вот к своей Зине вернусь. Надеюсь – дождётся. Из Чечни, Сирии и Донбасса ждала.

Генрих засопел. Из-под капюшона выглядывал только его острый нос. Куцые усы и бородка, прикрывавшие нижнюю часть лица, утонули в тени, как и глаза. Малый рост и худоба придали ему вид юноши-недомерка.

Глеб, по легенде сменивший имя на похожее английское, выглядел солиднее и чуть старше. Длинная борода, берущая начало на впалых щеках, и яркие голубые глаза делали его похожим на религиозного аскета, что довёл себя до анорексии умерщвлением плоти.

Правда, разговоры они вели отнюдь не благочестивого характера, нимало не опасаясь, что кто-то поймёт русский язык, каким он станет лет через триста.

И про двойников зубоскалили, просто чтоб занять время. Осокин объяснил, что невозможно их соорудить в настоящем. А покупка нового тела, но в прошлом, когда связан ограничениями – не дай Бог запустишь эффект бабочки, вряд ли привлекательна для многих. Хотя… Поменять больное, старое, умирающее тело на молодое, пусть живущее в шестидесятые годы, и тихо-мирно коптить ещё несколько десятилетий – вполне себе вариант.

Когда солнце миновало зенит, майор жестом приказал остановиться.

- Что-то слышишь?

- Нет… Но вроде запах дыма… Ветер оттуда. Идём! На вторую ночь в лесу я не подписывался.

Скоро и Генрих учуял. Наверно, топилась баня.

Через четверть часа вышли к хутору. Баня действительно готовилась к употреблению – из низкого бревенчатого домика на отшибе валил дым. Курилась труба и в центральном усадебном доме. К аромату дыма добавился целый букет: навоза, какой-то кислятины, через них пробивался дух чего-то готовящегося съестного, отчего журчание в чреве зазвучало с новой силой. Специалисты по выживанию, но всё же люди XXI века, Глеб и Генрих привыкли к трёхразовому питанию, в средневековой Речи Посполитой необязательному.

По мере приближения залаял пёс. Предупреждённый им, к путникам обернулся хозяин в зимнем кафтане и бесформенной мягкой шапке, что-то мастеривший во дворе. Выглядел мужик-мужиком, но носил саблю в ножнах, наверно – здорово мешающую в повседневных делах.

- Шляхтич, - догадался Генрих. – Худородный.

- Не самый тяжёлый случай. Какую-то недвижимость да лошадёнку имеет. Почтительнее с ним. Любой голодранец тут шашкой умеет махать. Слово поперёк, и будешь смотреть на себя снизу вверх со снега, симпатичный, но безголовый.

А если напасть первыми?

Начальник отдела спецподготовки майор Евстафьев предупреждал: опасно. Мироздание не допустит существенного вмешательства в историю. Вдруг род хуторянина не угаснет, кому-то из его потомков дано свершить нечто заметное. Тогда есть шанс, что на стороне местного окажется невероятное везение, он сумеет уклониться от любых неотразимых ударов, атакующие, наоборот, начнут путаться в собственных ногах.

Правда, все доводы Евстафьева больше основаны на теоретических выкладках, опыт путешествий в прошлое исчезающее мал, а советы майора не спасли Кирилла.

Лейтенант, кстати, получил несколько более солидную внешность и не такое субтильное телосложение. Всё же материализация одного темпонавта менее затратна, чем пары. Фото предшественника в местном обличии Глеб и Генрих выучили до последней мелкой чёрточки.

- Витаю пана! Благослови тебя Господи.

- Кто вы есть?

- Брат Генрих и брат Глен, - принялся отвечать майор.

- Ангельцы? – строго переспросил абориген.

- Так! С заокеанской ангельской колонии.

- Богоотступники? Еретики?

- Добрые католики, пан.

Старобелорусский язык литвинского шляхтича оба едва понимали. Наверно, и он их – с трудом. Возможно, помогла бы латынь, вот только два россиянина успели заучить лишь «Отче наш» до In nomine Domini Patris et Filii et Spiritus Sancti. Оставалось уповать, что местный землевладелец сделает вывод в духе Михаила Задорнова: американцы – они тупые, и примет обоих как есть.

Правда, сомневаться в благоразумии собеседников шляхтича заставило другое – избранный маршрут. Братья во Христе прибыли в Литву якобы морем, а из Ковно отправились в Полоцк не через Вильню, а приняли на Городен (Гродно). И, естественно, заблудились.

- Так… Городен близко.

Приглашения отдохнуть, согреться и разделить трапезу не последовало, на что намекнул Генрих, пообещав, что они с братьями будут возносить молитвы за здоровье пана и его семьи. Расставаться с деньгами не хотелось. Да и были наслышаны, что в средневековые времена монахи путешествовали, получая кров и питание на халяву, Христа ради.

Шляхтич, а звали его на польский манер паном Станиславом, без охоты повёл непрошенных гостей в дом, сам вернулся во двор.

Это была обширная изба, вместившая многочисленную семью, жарко протопленная. «Пилигримы» поклонились образам, перекрестившись на католический манер. Вряд ли здесь слышали про кальвинистов, в любом случае не стоило рисковать и призывать себе на голову обвинения в протестантской ереси. В центре «Веспасий» убеждали, что мелкая бедная шляхта и крестьянство, а на востоке – и середняки, чаще исповедуют униатство, относясь лояльно к католикам. С другой стороны, хуторяне вряд ли знают все тонкости католического обряда. Тем более, в заокеанском толковании.

По крайней мере, на это надеялись путешественники и не угадали. Суровый дед, как оказалось – отец пана Станислава, учинил настоящий допрос о догматах веры и ритуалах, незнание тонкостей местного языка считал не оправданием, а уловкой, и уже через четверть часа сердито стучал палкой по доскам пола, требуя изгнать «нехристей».

- Был тут один такой, понимаешь… Аккурат после Рождества. Тоже не мычал, не телился. Вот повадилось диавольское отродье по нашу душу!

- Значит, Кирилл миновал хутор, - шепнул Глеб по-английски. Генрих кивнул.

Услышав иностранную речь, старик, не потерявший остроту слуха, окончательно слетел с резьбы, уверовав, что перед ним – колдуны, накладывающие чары и проклятья.

Ситуацию попробовала разрядить супруга шляхтича, призывавшая его утихомирить свёкра. Странники, да ещё божьи люди, как их не покормить-согреть?

Станислав, вернувшийся с холода, решил вопрос компромиссно. За общий стол не усадил, но и не вытурил взашей, чем опрокинул на себя отцовский гнев.

Путники, сидящие вдоль длинной лавки, получили по глиняной миске с супом-ботвиньей на квасе, на запивку – тот же квас. Плюс ломоть жёсткого, но душистого ржаного хлеба. Прочли кусок из «Отче наш» на латыни и, стараясь не давиться большими кусками, с аппетитом поели.

Ботвинья, суп из корнеплодов, показался несолёным, но вполне съедобным. Квас – свежим и бодрящим.

Рядом подкреплялся парень лет двадцати, по первому впечатлению – холоп и не родня семье Станислава, оказавшийся управляющим, ибо шляхтичу в теории неуместно самому заниматься хозяйством. В общем – чистая фикция, видимо, распространённая. Коль шляхта – до пятнадцати процентов Литвы, а сколько-то процентов горожане-мещане, духовенство, иудеи и прочие, страна просто не просуществовала бы, коль в мирное время десятки тысяч крепких мужиков вот так просто гордо расхаживали бы с саблей на боку, не утруждаясь ничем полезным. Это не XXI век, когда всего лишь треть населения, занятая в реальной экономике, способна прокормить и обеспечить остальных.

После трапезы Глеб извлёк Евангелие и прочитал кусок от Матвея, оба перекрестились. Дед сменил гнев с десятибалльного балла на четыре, однако Станислав прямо намекнул: мир в семье ему дороже законов гостеприимства, кивнув на дверь.

«Монахи» поблагодарили хозяйку и хозяина, Глеб отдельно пожелал всего доброго желчному дедку, добавив, что «тот не ведает что творит, но милосердный Бог всё видит и простит грехи», после чего откланялись.

- Помню, в ноль-восьмом году у нас в УАЗике мотор забарахлил, - поделился майор, когда хутор скрылся за спиной. - Осетия, горы, вечереет. Дотащились до ближайшего села. Так не поверишь! Мало того, что нас, трёх здоровых мужиков, пригласили в дом, вдобавок обогрели, накормили от пуза – не встать из-за стола. На отдых отвели – в лучшую комнату! Душ, махровое полотенце, чистые простыни… Наутро выхожу: наш УАЗ по дворе, капот поднят, два осетина меж собой «гыр-гыр» по-своему. Починили! Завтраком угостили, с собой свёрток дали и бутыль домашнего вина!

- Южная Осетия или Северная? – уточнил Генрих.

- Да без разницы. Там по обе стороны нормальные люди. Православные не просто по кресту на груди. По духу. И чтущие законы гор.

- Эти тоже не звери. Батька нашего пана чот взъелся не по делу. А панна – добрая. Хоть и некрасивая. «В старомодном ветхом шушуне».

- Её халат шушуном называется? – уточнил Глеб.

- Понятия не имею, чо на ней и что у Есенина. К слову пришлось.

Путь от Гродно до «Веспасия» на «тойоте» одолели очень быстро, чего не скажешь о дороге в обратную сторону. После хутора стало, правда, значительно легче идти. Пан Станислав указал на просвет между деревьями. Там проходила тропа на Городен, пусть заметённая, но без деревянного мусора под снегом.

- Старшой! Есть идея, - после перекуса у Генриха проснулась фантазия. – Как монахи путешествовали в Средневековье? От монастыря к монастырю. Мы что – рыжие?

Сам он был тёмно-русый в этом воплощении, Глеб светлее и с нитками седины.

- Не забывай, что ты такой же монах, как и нинзя. Посторонних обманешь, если удастся. Ну а попадём на знающего? В монастыре все в курсе, как правильно молиться по католическому обряду.

- Но диковатые америкосы запросто не знают! Прикинь, образовалась в их Массачусетсе католическая община, святой отец помер, оставшиеся живут в духе ранних христиан – молятся как могут. Однажды соображают: баста, карапузики, пора в Европу за святым словом. Приплыли в Англию, там засада: сплошные англикане-протестанты. Ладно, разделились, одна пара на юг, в Испанию, вторая на север…

- Север – это мы.

- Иес, браза Глен. Но и на севере, в Пруссии и в Нидерландах, нам попадались одни грёбаные лютеране. На перекладных добрались до Риги, оттуда – в Речь Посполитую. И о, радость! Примите, святы отцы, заблудшую заокеанскую паству.

- Которой отчего-то свербит попасть в Полоцк. Как ты это объяснишь настоятелю, браза Генрих?

Эти «браза» почему-то напомнили Глебу американские боевики про чернокожих, вызвав улыбку.

- Импоссибл… - признался напарник. – Значит, в Гродно никому не говорим о Полоцке.

- В принципе, мы временем не ограничены. Помнишь, что сказал Богданов в первую минуту знакомства? Здесь понятия «срочно» и «несрочно» весьма относительны. В прошлом некуда торопиться. Лучше действовать обдуманно и не спешить. Вот только Кирилла хотелось бы догнать. Но он нас опережает недели на четыре. Генрих, я думаю, шанс пересечься с ним будет не раньше, чем в Полоцке. Вряд ли он моментально ограбит соборную библиотеку, чтоб сразу метнуться обратно к яме.

Вечерело, когда они вышли из леса на протоптанную дорогу со следами ног, копыт и полозьев, выводящую с севера на Городен. По всей вероятности, это был северный маршрут на Ковно. То есть, будь их легенда правдивой, из будущего Каунаса они бы прошли здесь, не петляя по лесу.

Центральную часть опоясывала крепостная стена, видимая издали. На вечернем небе чётко выделялись многочисленные башни костёлов.

- Результат бессовестной эксплуатации польскими магнатами белорусских зодчих и трудового крестьянства, - прокомментировал Генрих, некогда случайно увидевший книжку по истории советских лет выпуска.

- До монастыря не дотопаем к ночи, - прикинул более практичный Глеб. – Слушай, в семнадцатом веке уже существуют какие-нибудь харчевни или, там, постоялые дворы?

В пожарном порядке изучавшие перед миссией скудные сведения о Великом княжестве Литовском, оба как-то опустили столь важный момент. К тому же в каблуках хранились золотые «уогрские» червонцы и всего несколько серебряных грошей да пара медяков. Если пара монахов начнёт сорить серебром, то неприятности неминуемы. И можно дать зуб: обменников здесь днём с огнём не найти.

- Про постоялые дворы не скажу. Давай по прежней схеме, уповая на волонтёрство. Спросить бы… Но чот дорога совсем пустынная. Похоже, все засветло решили забиться под крышу.

- Не нравится мне… - согласился Глеб.

Дубинка, заготовленная против волков и сейчас используемая в качестве посоха, вряд ли надёжно защитит от двуногих хищников.

Подумал и как сглазил. На дорогу вывалили шестеро. Лиц в сумраке не видно, или они замотаны тряпками. В руках – вилы, дубинки, у одного меч.

Один звучно чиркнул камнями и подпалил факел.

- Мир вам, добрые люди. И благословит вас Господь, - немедленно откликнулся Генрих, но в ответ получил только глумливое ржанье.

- Чудно говорит! Иноземец, мать его в душу…

- Матка Боска, да это же святые отцы! – вторил другой. – Рясы новые, тёплые, сапоги крепкия… Сами, небось, ждали уже – вот придут в монастырь, нажрутся от пуза, запивая благочестивым вином, и завалятся спать в тепле.

- Побойтесь Бога, братья, - попробовал зайти с другого бока Глеб. – Грабить монаха – грех тяжкий, не отмолите перед Всевышним.

- Бог давно от нас отвернулся. Значицца, и мы от него. Живём одной ночью и одним днём, - третий говорил совершенно серьёзно и спокойно. Наверно, старший в банде. – Скидавайте рясы, сапоги и порты.

- Замёрзнем же, брат во Христе, - жалобно и беспомощно проблеял Генрих. – Не губи душу свою.

- Городен близко, добежите, - утешил первый. – Жирок растрясёшь.

Естественно, зимним вечером да под рясой он не мог рассмотреть худобу обоих. Видимо, чревоугодие монашества, пусть не соответствующее действительности, служило пищей для народных анекдотов.

- У главного – арбалет, - предупредил капитан по-английски. – Я беру на себя ближнего.

Громко читая «Отче наш» на латыни, а человеку несведущему сразу не отличить латынь от английского, тем более произношение у Генриха всё равно оставалось российско-рязанское, он опустился на снег и принялся стягивать сапог, стоивший вместе с тайником больше, чем напавшая на них банда видела за всю свою жизнь. А ещё в правом голенище был нож.

Мироздание, провидение, невезение или что-то иное из их компании решило не вмешиваться в дальнейшее. Лезвие чётко вошло под кудлатую бороду и вонзилось по рукоять, пробив мозг. Лжемонах резко оттолкнул тело, чтоб не заляпаться кровью, и метнул нож следующему искателю приключений – точно в глаз.

Глеб воспользовался секундной заминкой, пока напарник привлёк к себе внимание, и изо всех сил тщедушного организма приложил дубиной ближайшего, расчищая дорогу к главарю.

Тот держал арбалет незаряженным. Похоже, абсолютно не ожидал отпора и только закрылся им.

Понимая, что далёк от полного овладения телом, Глеб действовал максимально просто и врезал по шарам – туда, где распахнулся овчинный тулуп. В это время не практиковали ударов ногами, тем более «подлых» – в причинное место. Атаман охнул, согнулся в три погибели, и Глеб на мгновение почувствовал себя Месси, пробив ему по голове как по футбольному мячу.

Двое удрали, в том числе – обладатель факела, бросивший его на снег. Тот не погас. Майор поднял его, осветив поле скоротечной битвы.

Генрих обулся и обтёр нож, заодно выслушал нотацию старшего в паре.

- Учись, брат во Христе. Ты действовал летально, и могла рука соскочить. Повезло, что уроды ничего не значат для истории и, скорее всего, сдохнут, не оставив потомства. Я своих только оглушил.

Главарь застонал и попробовал встать на четвереньки. Отведавший дубины не подавал признаков жизни.

- Не хвались, босс. Ты одного, кажись, тоже упокоил. Но – не жалко. Или они нас, или мы их. Хрен бы добежали по морозу босыми да голышом… Да и кто бы впустил? Средние века, вряд ли тут любят эксбиционистов, - он подобрал арбалет, стащил с плеча разбойника сумку с короткими толстыми стрелами, там же нашёлся крюк для натягивания тетивы. – Вот и первый ништяк в нашем квесте. Жаль, не засейвишься…

Схватившись за плечо, Глеб рывком поднял предводителя в вертикальное положение. Ну, почти, так как тот норовил скрючиться и прижать руки к отбитому сокровищу. Наливающаяся гематома на физиономии, похоже, занимала его гораздо меньше.

Майор сунул ему нож под бороду и уколол в горло.

- Жить хочешь?

- Живот…

Сообразив, что в данном контексте «живот» означает просьбу не убивать, Глеб продолжил:

- Покажи ночлег. Тепло и еду. Останется твой живот без дырок.

Наверно, тот не понял подробности спича, но ухватил общий смысл и увлёк обоих в сторону крайних домов у города. Охал при каждом шаге. Может – и правда больно. Или хитрил, преувеличивая немочь. Для верности Генрих взвёл арбалет и наложил болт, недвусмысленным жестом показав пленнику: дёрнешься – стреляю.

Через четверть часа, когда на Литву окончательно опустилась темень, троица вышла к низкому бревенчатому строению. За микроскопическим окошком плясал свет.

- Кто внутри? – рявкнул Глеб.

- Так Рыгор и Йоська…

- Двое его подельников, сбежавших после облома на гоп-стопе, - сообразил Генрих. – Ладно, если придётся их выгнать, за мной не заржавеет.

Он, конечно, был ещё весьма далёк от физической формы, в которой участвовал в спецоперациях, задолго до Нагорного Карабаха. Но победа над первым противником, пусть не самым грозным, зато численно превосходящим втрое, здорово подняла самооценку.

- Чтоб они подожгли дом снаружи? Безопасней присмотреть.

Глеб открыл дверь и пихнул пленника внутрь. Тот едва не упал, споткнувшись о порог. Похоже, боль в промежности его не отпустила до конца.

Вонь стояла несусветная. Навоз, гниль, кислятина… Даже в экваториальной Африке в сезон дождей, когда стопроцентная влажность, а ещё висит жара под пятьдесят и всё моментально разлагается, не всегда так шмонит.

Здесь, конечно, не пятьдесят, но и мороза не было. Небольшая каменная печка чуть прогрела воздух.

Упомянутые Рыгор с Йоськой на миг застыли от неожиданности, потом один схватил кистень, другой взялся за рогатину.

Генрих взял вожака за шиворот и встряхнул.

- Скажи, чтоб не баловали. А то ещё три греха возьму на душу.

- Ша, хлопцы…

Те неохотно опустили «вооружение».

- Капитан, не передумаем здесь оставаться? Зело ароматно.

- Привыкаем, босс. Средневековье, оно, наверно, практически всё такое.

А ведь по хронологии из школьных учебников это уже было что-то вроде просвещения-ренессанса, свыше полутораста лет распространялись печатные книги, в Западной Европе началась промышленная революция, в Англии – так и не только промышленная. Восток сильно отстал. России ещё предстоял переход к абсолютизму, захват западных территорий, когда Речь Посполитая ослабнет изнутри… Глеб отогнал эти мысли. Они – на задании. Остальное не важно. В том числе и личный комфорт. Будет необходимость – заночуют хоть в нужнике.

Угрожая арбалетом, они связали грабителей кожаными ремнями, порезав конскую упряжь. Поставили к столбам, подпирающим кровлю. Руки – за спиной.

- Еда? Пожрать есть?

Генриху порой приходилось повторять одно и то же по два-три раза, пока находились слова, похожие на старобелорусские. Оба военных жадно ловили ответы. В странах третьего мира приходилось за несколько дней учить ключевые понятия местных и как-то изъясняться, так что ничего необычного.

Самый высокий, тот, что был с факелом, указал головой на ларь. В нём обнаружились хлеб, вино и копчёное мясо. Глеб не поленился выйти наружу и, прочистив нос, обнюхать. Вроде не испорченное.

Взял миску, набрал в нее снега, поставил у печи – растапливаться. Вино, конечно, это классно. Но в присутствии трёх архаровцев хотелось сохранить трезвую голову.

Потребление вина, пива или, на худой конец, кваса, но не воды, диктовалось санитарными соображениями. Постоянно вспыхивали эпидемии чумы или холеры. Примесь алкоголя в напитке снижала опасность заражения, а кипятить воду перед питьём здесь ещё не догадались. Поэтому, если утрировать, человечество пережило тёмные века в состоянии перманентного запоя.

Поужинали. Генрих нарезал хлеба и мяса в расчёте на завтрак, завернув в тряпицу. Затем, отвязывая по одному, позволили поесть хозяевам заведения.

Последним за стол из грубо рубленных деревянных досок сел атаман.

- Имя? Как звать-то? – спросил Глеб.

- Овсей…

- Чот ты тихий стал, вождь команчей. Скажи, как тебе разбойничать удавалось? Куда стража воеводы смотрит?

Он повторил несколько раз, пока Овсей допёр, что от него требуется, и изумился вопросу.

- Понятно – как. Десятский забирает хабар. Половину добычи.

- Старая добрая традиция коррупции, уходящая корнями в глубину веков! А у нас с ней пытаются бороться, наивные. И чо? Понятно, с каким результатом.

Генрих продолжил расспросы, постепенно вставляя в речь всё больше специфических местных слов, Глеб мысленно повторял. Конечно, за несколько недель они не научатся говорить как литвины, но, по крайней мере, уйдёт непонимание.

Спали, как и прошлую ночь, по очереди, бодрствующий подкидывал дровишки в печь. Утром капитан не удержался от небольшого спектакля, заставил развязанных «джентльменов удачи» стать на колени и прочесть покаянную молитву, обещая Господу оставить неправедный жизненный путь.

- Припрятать бы ништяки, - предложил Генрих, когда достаточно удалились от бандитской штаб-квартиры. – Гроши и медяки возьмём, пригодятся. А остальное?

Арбалет, длиной примерно с АКМ, в карман не спрячешь. Запасливый капитан нагрёб в мешок какую-то утварь и женские украшения. Хоть к ночи дорога и пустела, банда Овсея не оставалась без наживы. Нашлась и цивильная одежда, достойная мелкопоместного шляхтича, как раз на размеры обоих, по меркам XVII века оба оказались вполне среднего роста, некоторые из встреченных были ниже.

- Бусики тебе не к лицу. Ты же не из заднеприводных… Давай пожертвуем монастырю. Как и арбалет. Пистоль я бы оставил.

Наверно, тот принадлежал кому-то из важных господ, поскольку в рукояти тёмно-малиновым отсвечивал рубин. Сравнительно небольшой, двуствольный, с задорно высекаемыми искрами, если спустить курки. Глеб бережно счистил нагар, используя кусочек свиного сала за неимением ружейной смазки. Пуль и пороха в заначке у бандитов не нашлось. Впрочем, как правильно зарядить архаичное оружие, не знали оба. В теории – да, засыпать порох в стволы, потом пыжи, пули, снова пыжи, немного пороха кинуть на полки, чтоб загорелся от искры, но именно в простоте действий крылся подвох – как добиться, чтоб карманная артиллерия не отказала в бою.

С другой стороны, смертоубийство во время экспедиции в прошлое – рискованная штука. Зато двуствольный пистолет позволит взять на испуг. Здесь огнестрельное оружие – вундерваффе.

- Эх, меня бы с таким пистолем и в XIX век, - мечтательно протянул Генрих.

- Зачем?

- Чтоб вызвать Дантеса на дуэль. Выписать ему окончательный оревуар. И не промажу, даже если вся Вселенная начнёт толкать под локоть.

Так, балагуря, они добрались до монастыря иезуитов, перекрестились, и Глеб решительно стукнул в массивную, оббитую железом дверь.

Глава 3

Низкорослый монах с круглой лысой головой, увенчанной выбритой макушкой, скользнул в покой настоятеля.

- Уехали мериканцы, ваше преподобие!

- Проследил?

- Как велено было. Укрепился я в мысли, что не братья они нам по вере, заблудшие в неведении за морями, а слуги диавола.

- Что заставило тебя так думать, брат Павел?

- От того, что брат Генрих и брат Глен не вышли на Варшавский тракт, как выказывали намерение, а купили повозку, двух лошадей и выехали к Лиде.

Покои настоятеля иезуитского монастыря, образовательно-пастырского центра Трокайского воеводства, были тесными: келья-опочивальня и рабочий кабинет. Монахи ордена только обосновались в городе, возвели деревянный монастырь с коллегиумом и церковью Петра и Павла. Круль посполитый, правда, выделил золото на строительство Фарного собора и иных каменных зданий, но это ещё лишь начало пути…

Отец Игнаций отличался редкой даже для иезуитов гибкостью, понимая, что соперничать с другими монашескими орденами Речи Посполитой и униатами не просто. Повторял, что «цель оправдывает средства», потому озаботился открытием бесплатной столовой и приюта для бедных, куда пускали не только католиков, но непременно приобщали к истинной вере. Предпочитал интригу ударам в лоб, отчего позволил прожить в монастыре двум загадочным личностям, скверно говорящим по-русски и почти не понимающим ни польский, ни латынь, присматриваясь к ним.

Само по себе известие, что в заокеанских колониях распространяется Слово Божье, не было откровением. Отец Игнаций знал про иезуитов в Парагвае, этот пример в Риме сочли образцовым. Но вот самозарождение католического прихода на землях, занятых английскими вероотступниками, впечатлило… Если это не ложь.

- Зачем им в Лиду?

- Так оттуда дорога дальше лежит, на Менск и в Московию. Лазутчики царя Алексея они, ваше преподобие. Никакие не монахи, воины. А что плохо русский понимают – так прикидывались.

Подозрения зародились у монаха, когда тот по приказу настоятеля учинил обыск в келье «мериканцев», где обнаружил мирскую одёжу. Чаял найти «Апокрисис» Xристофора Филалета или нечто другое богопротивное, но больше предосудительного не накопал.

А невзлюбил их, получив сапогом в лоб.

Брат Генрих поведал, что вокруг их колонии живут дикие племена, закоренелые язычники, поклоняющиеся духам предков и не приемлющие Слово Господне. Крестьяне в «Мерике» обороняют себя сами. Каждый божий день оба «мериканца» выходили на монастырский двор и принимались тузить друг дружку. Сам отец Игнаций показал интерес. Шляхта и княжеские дружинники дрались мечами, копьями да клевцами, стреляли из пищалей и арбалетов. Простой люд бился на кулаках – кто кому врежет сильнее, подножка считалась подлостью. Заокеанские братья не чурались ничего, лупили ногами во всю дурь, а от ударов соперника укрывались да уклонялись. Настоятель велел паре монахов поучиться, Павел бросился на брата Генриха с кулаками… и тотчас обнаружил себя на снегу, а голова раскалывалась от жестокого удара. Чужестранец помог встать и предложил повторить, но монаху расхотелось учиться, если ценой науки станет пробитый лоб.

А ещё эта парочка, переодевшись в цивильное, раза три шастала по городу. Заходили в харчевни, заказывали побольше еды и пива, отъедались, словно монастырской еды им мало. Брат Павел подглядывал от входа и глотал слюну, отведав одних лишь кухонных ароматов.

Если бы пришлые отправились к непотребным девкам, тотчас раскрыли бы себя. Но нет, целомудрие блюли.

Клятые москали!

- Что делать велите, ваше преподобие? Уедут далеко ведь… Диавольские отродья! Чую, готовят набег татарский. Спасу от них нет! Предупредить бы…

- Ничего не делай, - ответил настоятель после раздумий. – Епископу доложу. А вот в магистрат и князю сообщать не надо. Точных сведений ты не добыл. Обвинят нас, что вражьих лазутчиков пригрели, ордену на пользу не пойдёт.

- Так в острог их и на дыбу… - прошипел злопамятный Павел. – Городской страже сказать – догонят антихристов.

- На дыбе любой что хочешь признает, - возразил отец Игнаций. – В городе, поди, шептаться начнут: по навету иезуитов схватили приезжих и запытали до смерти. Не во благо выйдет. Смирись, брат Павел. Но коль они снова объявятся, я должен об этом знать.

Монах поклонился и вышел, не скрывая разочарования.

х х х

- Лихо мы провели иезуитов! – радовался Генрих. – Неделями жили в монастыре, никто и не предположил, что мы – не святоши из Нового Света.

Сияло солнце, снег местами принялся темнеть. Из Гродно уезжать не хотелось. Добрые католики и не менее добрые униаты праздновали языческую масленицу, над улицами висел такой аромат блинов и всякой разной выпечки, что даже просто стоять и нюхать было вкусно.

Слышали об обычае топить чучело зимы, но Нёман ещё не вскрылся, хоть лёд потемнел, местами до промоин. Горожане просто сожгли это чучело, водрузив на шест, чему необычайно радовались. Детишки с пением водили хоровод вокруг огня. Издали казалось, что играют в казнь Жанны д'Арк, такое вот себе средневековое развлечение.

Во время одной из вылазок Глеб показал напарнику на брата Павла, ступавшего за ними шагах в тридцати-сорока. Сей топтун был неопытен в слежке, хоть и пытался не бросаться в глаза. Товарищи разделились, святоша прилип к Генриху, а майор разменял у местного купца один золотой на серебряные гроши.

Покинув монастырь, они приобрели «тойоту в две лошадиные силы». Опыт с четырёхкопытным транспортом имели, но минимальный. Две смирные серые кобылки точно не требовали умений джигитовки.

Они тащили короткую четырёхколёсную повозку с «бензобаком» – мешками сена и овса. Колёса были сняты с осей литовскими кулибиными и тоже ехали в телеге, вместо них шуршали полозья. По весенней распутице дороги станут непроходимыми, а когда подсохнет, путь можно продолжить на колёсном ходу. Даже если удастся покинуть Полоцк до прихода московского войска, обратно выедут не раньше конца апреля, а то и в мае.

Не забыли и о себе, набрав сушёного мяса, сала, колбас, ржаного хлеба, жбан с соленьями, а также литров тридцать спиртного: горелки, пива, вина. Не только чтобы бухнуть. Вода из колодцев мутная, подозрительная и после кипячения, а дезинфицирующих таблеток нет. Если отфильтровать и перемешать с вином – пить куда безопаснее. Водка, точнее – крепкий ржаной самогон, возгорающийся при поднесении огня, незаменим при перевязке раны и дезинфекции, появления антибиотиков ждать сотни лет.

Темпонавты условились рулить по очереди, отдыхавший в кузове укрывался полостью. Оба утеплились поддёвкой и больше не страдали от холода, как в день попаданства в прошлое, тем более температура стала выше, чувствовалось приближение весны. На будущее обзавелись и летними рясами, полегче.

Долгая остановка у иезуитов дала многое. Оба чуть обвыклись, впитывая местные реалии. Устроили филиал Шао-Линя и убедились, что полностью вернули себе навыки прошлой жизни, а тела стали привычными, будто в них родились и жили с детства. Малость отъелись, в монастыре кормили безыскусно, но давали добавку, три-четыре раза путешественники позволили себе пир в таверне.

Конечно, блага вынуждены были отрабатывать. Хоть удивили настоятеля, пожертвовав трофеи, изъятые у бандитов, обоих моментально пристроили к благому делу – возведению очередного собора, будто мало церквей в городе.

Не учли одного – пришлось пожертвовать волосами. Глеб в реальной жизни успел потерять изрядную их часть и был три дня рад густой русой шевелюре с благородной проседью, пока брат Павел, нехорошо улыбаясь, не выбрил туповатым лезвием их макушки. Но что делать, коль решили стать «настоящими» монахами, надо соответствовать. Генрих, удерживая левой рукой вожжи, правую пятерню периодически запускал под капюшон – погладить лысину, он предпочёл голый череп.

До Полоцка им предстояло отмахать порядка пятисот километров. Другой маршрут – через Троки (Тракай) и Вильно – забраковали ещё в 2024 году, поскольку Кириллу полагалось двигать на Лиду и Менск (Минск), соответственно, не терялась надежда что-то о нём узнать.

Вспомнив о лейтенанте и щурясь от солнца, Генрих лениво бросил:

- Что-то не сходится у меня в голове, брат Глен. В «Веспасии» нас уверяли, что энергетическая сущность, на поповском жаргоне – душа, возвращается в тело в пределах микросекунды, независимо от того, сколько времени темпонавт провёл в прошлом. Ну и прикинь. Сидит Кирилл в темнице, два американских монаха вдруг выторговывают ему условно-досрочное, он возвращается к яме и… опа-на! Уже дома. В момент начала командировки. Зачем тогда всей этой белорусской братии просить Шойгу дать специалистов по экстремальному выживанию? Зачем нас озадачивать возвращением того парня?

- Я тоже думал, брат Генрих. Предположения могут быть самые разные. Первое: нам не удалось его спасти. Второе: у нас и шансов не было. Третье: слишком мало знаем о перемещениях в прошлое. Два успешных похода лейтенанта в XIX век дали слишком мало опыта.

- Про шансы подробнее, а?

- Ну, представь. Их грёбаный Универс узнаёт, что мы близки к вызволению Кирилла, и грядёт парадокс, о котором ты сказал: он вернётся в современную Белоруссию за две недели до нашей отправки для его спасения. Бронштейн уверен: Мироздание стремится избежать парадоксов, а потому проще всего удержать парня здесь, дав ему окочуриться за пределами ямы.

- Не верю, чтоб профессор не задумывался. Он чот тебе сказал?

Генрих спиной почувствовал усмешку Глеба.

- Само собой, нет. Нас грузили знаниями о XVII веке, а ещё сверху накинуть темпоральных парадоксов – перебор. К тому же и Бронштейн, и Алесь, хоть второй был попроще, не скрывали, что видят в нас исполнителей-солдафонов.

- И что тупым солдафонам надо соображать как выкручиваться, когда нет связи со штабом, об этом геморятся в последнюю очередь, - согласился капитан. – Зато времени обдумать – море. Дорога до Полоцка займёт около месяца, если делать вёрст по двадцать в день.

До сего дня их навыки выживальщиков не потребовались. Самое суровое, что произошло, была ночёвка в зимнем лесу, чему не удивились, понимая, что и далее на пути к Полоцку не миновать отдыха под открытым небом. Литовская Русь заселена не густо. Деревни, фольварки, таверны, корчмы или постоялые дворы встречаются не часто, хоть дорога тянет к себе предприимчивых, и не только грабителей.

Памятуя о встрече с ними, Глеб сохранил пистолет. В Гродно, избавившись от филера, прикупил порох и попросил торговца отлить пули под калибр стволов. В эту эпоху стрелки обычно сами заботились о боеприпасах, каждый носил нехитрый набор для изготовления пуль. Заодно просветился относительно пользования кремниевой волыной.

Когда проехали около половины дневного пути, и Генрих дал лошадям отдых, майор зарядил пистолет, отошёл с ним вглубь рощицы, утопая по колено в снегу. Там виднелись следы вырубки. Глеб поставил чурбак на пенёк и прицелился с десяти шагов.

Замки звонко щёлкнули, и это всё. Слышал, кремниевое оружие давало десять-пятнадцать процентов осечек, но тут – сто процентов…

Ещё раз. На полувзвод. Открыл крышки. Сдул порох с полки. Прочистил затравочные отверстия. Снова насыпал порох. Закрыл крышки. Боевой взвод.

Говорила мама: учи пушкинского «Евгения Онегина». Кто бы знал, что столько лет спустя (или столетий назад) в памяти прорежется и пригодится единственное место:

Вот пистолеты уж блеснули, Гремит о шомпол молоток. В гранёный ствол уходят пули, И щёлкнул в первый раз курок. Вот порох струйкой сероватой На полку сыплется. Зубчатый, Надёжно ввинченный кремень Взведён ещё. За ближний пень Становится Гильо смущённый…

Ай да Пушкин, ай да сукин сын, облёк мануал на кремниевый пистолет в стихотворную форму!

Мама, царствие ей небесное, требовала вызубрить письмо Татьяны «Я вам пишу, чего же боле…», но пацану, уже тогда тайком мечтавшему об армии, куда больше запомнилось про оружие.

Стряхнув воспоминания, прицелился. После спуска зашипело, выстрел грянул примерно через секунду или около того. Чурбак даже не пошатнулся. Вторым выстрелом, наконец, сбил его.

Оружие годное, но капризное. Если хранить заряженным, порох на полке придётся менять ежедневно. Он, хоть и прикрыт крышкой, запросто отсыреет.

Арбалет, конечно, надёжнее. Но отобранный у грабителей они презентовали монастырю, не получив отказа: в те времена все монастыри рассматривались как фортеции, способные держать вражескую осаду, сколько-то оружия нигде не помешает.

А что касается точности стрельбы… Тот же Генрих, вздумай стреляться с Дантесом, вынужден был бы долгие месяцы посвятить тренировке. Если в чурбак размером с человечью голову получилось угодить лишь с второй попытки, а бретёры XIX века на спор били в игральную карту, шансов против убийцы Пушкина практически ноль, даже если Мироздание не будет подталкивать в локоть.

- Зайца подстрелил? – спросил напарник, когда Глеб покинул рощу.

- Пока смогу только кабана, если будет стоять боком в пяти шагах, не хрюкать и не шевелиться.

- М-да… Но местные чот боятся огнестрелов. Держи-ка его заряженным. Пальнёшь в воздух, скажешь – вторая пуля в лоб. Местные не знают, что снайпер-Чингачгук из тебя как балерина.

Но пистолет – штука с характером. Ищет случай, чтоб себя проявить. На третий день пути услышали яростный лай большой собачьей своры слева от дороги. Лошади вдруг всхрапнули и встали колом, как бы Глеб, сидевший на облучке, не понукал их.

Впереди стаи нёсся крупный волк. Вылетел на дорогу, остановился, явно теряя силы: за ним тянулись красные следы. Собаки, каждая размером лишь ненамного уступавшая волку, окружили его.

Глеб слез с повозки и шагнул вперёд, игнорируя предостерегающий возглас Генриха.

В глазах лесного хищника сверкали ярость и одновременно какая-то неземная тоска. Хоть мимику зверя глупо проецировать на человеческую, те же вельш-корги, собаки-улыбаки, далеко не всегда веселы как кажется, щемящее предчувствие смерти было написано на острой морде огромными буквами. Волк поворачивался, демонстрируя собакам клыки, и предупреждал: пусть я умру, но и для кого-то из вас эта битва станет последней. Псы, подбадривая себя и всю стаю заливистой брехнёй, медлили, понимая опасность предсмертной ярости врага.

У Глеба жила больше десяти лет немецкая овчарка, по старости отправившаяся за радугу, поэтому что-то кольнуло внутри. Не хотелось, чтоб волчьи зубы напоследок перекусили горло кому-то из животных. Да и гордому хозяину чащи не желал долгих мук…

Он подошёл вплотную к кольцу собак и выстрелил. Пуля прошила серому бок. Вторично не получилось, псы как по команде ринулись в атаку на подранка, образовалась куча мохнатых тел, и не смог бы точно прицелиться, будь даже в руках «глок».

Наконец, свалка распалась. Волк лежал недвижимый. Собаки слизывали кровь. Похоже, ни одна из них серьёзно не пострадала.

Подошёл Генрих.

- Засада, командир. По бокам снег здесь глубокий, застрянем. А взять волчью тушу и отшвырнуть за обочину не выйдет. Шавки решат, что мы покусились на их добычу, и набросятся.

Пока что те никак не реагировали на людей. Лошади тоже стояли смирно и только косились на мёртвого волка, внушавшего больше опасений, чем его убийцы.

Ждали около десяти минут, пока слева из леса не показались конники.

Впереди на высоком буланом жеребце скакал важный мужик с ружьём поперёк седла. Хоть вроде бы на охоте, а разодет был как на парад: отороченная мехом шапка с верхом в форме колпака, откинутым назад, и с перьями, торчащими из какой-то бляхи надо лбом, зимний чёрный расшитый кафтан, тоже с меховой опушкой, синие шаровары заправлены в красные сапоги с загнутыми носами. Усы имел висячие, бороду бритую, а вид неприступный.

Первым прискакав к месту развязки звериной драмы, пан спрыгнул с коня, отпустил поводья и шагнул к волку. Глеб обратил внимание, что на левом боку болталась неизменная сабля, вряд ли полезная на охоте. Но за недели, проведённые в Великом княжестве Литовском, усвоил: шляхтичи разве что не в постель её берут как символ гордости и принадлежности к верхушке. Только шляхте и их слугам дозволено носить оружие. Оттого пистоль спрятал под рясу.

Боярин похвалил псов, добывших волка, и склонился над добычей. Тем временем его окружила дюжина всадников. Четверо мужчин были в шляхетской одежде, с ними, вот неожиданность, две дамы – в мужских сёдлах верхом, а не боком, как показывали в фильмах. Остальные явно относились к холопскому сословию и, как и женщины, не имели ружей.

- У волка моя пуля в боку! – гордо заявил главный.

- Пшепрашам, пан Заблоцки, - возразил другой охотник, судя по одёже, вряд ли уступавший ему знатностью и богатством. – С пулей в боку так бы далеко не убёг. Я слышал выстрел совсем недавно.

- Хотите сказать, я плохо стреляю, пан Ковальски? – первый поднялся от тела волка и положил правую руку на эфес сабли, всё же полезной даже тут – затеять конфликт и решить его ударом клинка.

- Стреляете вы отменно, - второй и не думал раздувать спор. – Только есть у меня подозренье, что кто-то иной осмелился охотиться в ваших угодьях.

- Кто же посмел? – возмутился Заблоцки, впрочем, довольный поводу перевести гнев на другой объект. – Не эти же монахи!

Взгляды шляхты и слуг перенеслись на русских американцев. Собственно, только сейчас почтенная публика изволила обратить на них внимание.

- Благослови Господь ваши долгие дни, пан Заблоцки.

Шляхтич вместо того, чтоб успокоиться, занервничал ещё больше.

- Чужестранцы?!

- Так есть, ясновельможный пан. Монахи-пилигримы из католического прихода в Массачусетсе, заокеанской англицкой колонии. Следуем на восток, чтоб прикоснуться к христианским святыням Литовской Руси. Я – брат Глен, со мной брат Генрих.

- Во имя Отца, Сына и Святого Духа, - невпопад присовокупил второй.

- Не видали ли вы, святые братья, кто стрелял в волка? – спросил Ковальски.

- Я стрелял, - к изумлению Генриха тут же признался Глеб. – Волк, хоть и раненый был, выскочил прямо на лошадей. Думал – нападёт. Мы в Массачусетсе всегда готовы – и к атаке зверей, и язычников-дикарей.

Он без смущения продемонстрировал пистолет, чем произвёл сильнейшее впечатление. Охотники не знали, что стрелял в недвижного волка с пяти-семи шагов, и вообразили: попал в бегущего.

- Не шляхтич, но с оружием… Стрелял в дичь в моих угодьях, не испросив позволения… - начал было Заблоцки, не решив, нужна ли эскалация конфликта или разрулить дело миром, всё же монахи, да ещё прибывшие издалека…

- Я желала бы видеть братьев у нас в фольварке и услышать рассказ о заморской стране, - вмешалась старшая из женщин, моментально спустившая давление.

- Почту за великую честь, прекрасная панна, - склонил голову Глеб.

- Разве вам положено любоваться женской красотой? – подколол Ковальски.

- Чем сильнее искушение, тем благостнее удержание от искуса, - выкрутился Генрих. – У нас целибат, и только Господь – наша семья. Но посмотреть-то хочется, как ни умерщвляй плоть.

- Оставь греховные помыслы, брат Генрих, не злоупотребляй добрым отношением почтенных господ, - одёрнул его старший коллега.

Пани Заблоцкая, тем не менее, вполне благосклонно восприняла комплимент.

Один из холопов поднял волка и перекинул через круп своей кобылы, вызвав у неё приступ паники. Другой остался с монахами, чтоб указать дорогу в Заблотье. Паны и панны дали пятками в бока лошадям и унеслись обратно в лес, видно – кратчайшей дорогой в фольварк. Проводник указал другую, длиннее, но проходимую для саней.

К фольварку, барской усадьбе с россыпью хозпостроек, примыкала деревушка в несколько десятков домов, в центре выделялась сельская церковь, похоже – униатская.

- Зажиточно живут холопы пана Заблоцкого, - Глеб указал кнутом в сторону бегающих между домами детишек среднего школьного возраста, если, конечно, здесь была бы школа. – Видишь? У каждого мелкого ребёнка имеется зимняя рубаха, порты, колпак на голове, обуты в лапотки. Я читал, что в бедных семьях детей до середины весны не выпускали из дома – не в чём. Облегчались прямо в избе – в глиняный горшок. По крайней мере, так пишут… Представь: полгода на печи! И без смартфона.

- Я вообще ребёнка без смартфона видел только в странах третьего мира. В Анголе, например, но не в Луанде даже, а в глубинке.

Оставив деревушку в стороне, свернули к фольварку.

Конечно, он не шёл ни в какое сравнение с первым увиденным хутором. Панская приусадебная земля была обнесена каменным забором высотой метра полтора, перелезть просто, но, похоже, ограда несла некое символическое значение. Дорога вела к браме, то есть арке въездных ворот, сами ворота отсутствовали.

Господский дом, невысокий, представлял длиннющее сооружение с жилой частью, конюшней, псарней, амбарами и прочими помещениями для хозяйских нужд, отдельно стояла часовня, рядом с ней – склеп. Заблоцкие не расставались с дорогими покойниками и хоронили их прямо здесь, на кусочке освящённой земли. Трогательная забота о памяти усопших, но если гробы в том склепе опускаются в землю, то крайне негигиенично, потому что колодец находился шагах всего в двадцати от захоронения.

Охотники прибыли раньше, снаружи оставались лишь холопы, рассёдлывающие лошадей да ухаживающие за собаками. Свора получила праздничную долю мяса: добыть матёрого волка удаётся не каждый день.

Генрих, покинув сани, несколько раз присел и распрямился, разок даже подпрыгнул, разминая затёкшие ноги, челядь смотрела с изумлением на монаха, коему пристало чинное поведение.

Прошли в дом. Безо всяких сеней сразу начинался довольно обширный зал, видимо – для приёмов. В глубине на возвышении стояло кресло, не трон, но выделяющееся, вокруг него – ещё четыре кресла. Наверно, там шляхтич восседал, принимая холопов и прочую публику нижнего ранга.

Топилась печь, но поскольку кто-то часто входил и выходил, впуская морозный воздух, в помещении оставалось весьма прохладно. Паньство сбросило зимние кафтаны и осталось в… Ни Глеб, ни Генрих не подобрали бы точных названий, потому что не знали тонкостей шляхетского гардероба. В общем, у мужчин это были такие же кафтаны, но уже без меховой опушки, примерно одинакового кроя, разного цвета, включая нежно-голубой и розовый, совсем странно в сочетании с надменными усатыми рожами. Сукно украшала затейливая вышивка. Дам было трое: пани Заблоцкая, её дочь и женщина старше, вся в чёрном, голова укрыта чем-то вроде чёрного чепца. Как потом узнали – мама пана Заблоцкого, вдовая, оттого и в вечном трауре. Дамы носили длинные платья с юбками-колоколами, на талии облегающие. Естественно – под горло, никаких оголённых плеч или открытых грудей, норовящих выпрыгнуть из лифа, как на картинках и в фильмах о французской знати.

Зал приёмов одновременно был трапезной гостиной, содержащей длинный стол, достаточный, чтоб вместить всех охотников, да ещё место оставалось. На небольшом помосте виднелись скрипка и какие-то щипковые инструменты, музыканты вокруг них не суетились, поскольку три дамы, вдовая явно не расположенная к развлечениям, не составят компанию сразу нескольким кавалерам. Кроме двух землевладельцев и их сыновей присутствовали ещё трое с непременными железяками на боку. Тоже в расписных кафтанах, но если присмотреться, то несколько потёртых. И перстней на руках не так богато, как у хозяина. Эти особенно свирепо сверкали глазами и накручивали усы.

Попросили за стол.

- Янка! Тот, без верхнего зуба, это кузен пана Заблоцкого?

- Так! Пан Анджей. О нем говорят – герой. Участник всех сражений последних десяти лет, где войско Речи Посполитой было разбито.

Два тинэйджера, сидевших рядом с Глебом, тихонько прыснули, а воин-герой сердито зыркнул в их сторону, словно догадываясь, что разговор завели о нём, причём – без должного почтения. Скулу вояки украшал шрам. На правой руке не хватало мизинца.

Холопы принялись метать на стол самые разнообразные блюда в количестве, словно за ним расселись не два десятка человек, а две сотни.

- Для чего столько?! – изумился Генрих. Ни у пана Станислава на их первой остановке, ни в монастыре, ни в харчевнях Гродно и по пути они не видели столько еды сразу.

- Понтуются, - заключил Глеб. – Помню, в семидесятые мама также старалась – к каждому приходу гостей. Войну ещё все помнили, голодные пятидесятые. Достать шпроты, болгарский зелёный горошек и банку индийского кофе считалось достижением. Вот и вываливали перед гостями, мол: и мы в порядке. Потом – ответный визит. Мама, царствие ей небесное, как и её подруги, сплошь были пышки. Сготовленное съедать приходилось, не выкидывать же!

Больше еды было только напитков. Вино грецкое, вино угорское, горелка на рябине, пиво… И выпивали быстрее, чем кушали, вдова степенно, остальные – жадно. Хозяин схватил в каждую руку две куриные ножки и поочерёдно откусывал от каждой, отпуская их, чтоб схватить кубок с вином, тотчас после опорожнения снова наполняемый холопом.

Пир польско-литовской шляхты. Источник: welcome-belarus.ru

Шутки становились громче и грубее, языки развязнее, политкорректность сюда дорогу не знала. Единственно, шляхтичи старались сильно не поддевать присутствующих, яд выплёскивали на третьих лиц. Заблоцкий давеча не поделил что-то с паном Рысицким, чьё имение граничило с его землями, потом с ним спорили о какой-то безделице в сеймике, Рысицкий предлагал там нечто, по его мнению, очень важное, но затаивший на него зуб Заблоцкий важно встал и как гвоздь забил: «либерум вето!», заблокировав решение. Сейчас, вспомнив о претензиях к Рысицкому, хозяин приподнялся и громко заявил:

- Не везёт Речи Посполитой на соседей! Пруссия, Московия… а ещё и пан Рысицкий!

Захохотали. Выпили за благополучный исход свары Заблоцкого с тем паном.

«Монахи», делая вид, что отдыхают наравне со всеми, напряжённо прислушивались к разговорам.

- Генрих! Не налегай на вино. Пятая точка подсказывает: чем больше они пьют, тем ближе к точке срыва. Хоть мы и божьи люди, но…

- Понял, майор. Больше всех меня настораживает этот, что напротив, участник проигранных битв. Пан Анджей. Так и смотрит, к чему прицепиться.

Глеб согласился. Это было очевидно.

_______

Примечание к гл. 3. Автор признаётся, что некоторые зарисовки из жизни шляхты заимствованы из польского сериала «1670». Картинка средневекового пира взята из открытых источников.

Глава 4

Совершенно невпопад и не к месту, пан Заблоцкий громко брякнул:

- Заседаем один час двенадцать минут.

И утробно рыгнул.

- Мой дорогой муж прикупил голландские часы изумительной точности, - разъяснила неловкость его половина, указав на блестящий циферблат.

- Да! Заплатил за них, между прочим, пятьдесят полновесных золотых! У кого ещё в нашем повете найдутся такие часы? Небось, даже у пана Збруцкого попроще! – захохотал хозяин, без сомнений – многократно завысил цену покупки, как же иначе.

Збруцкий за столом не сидел, но вот Ковальскому и другим гордым носителям сабли хвастовство Заблоцкого прозвучало прямым вызовом. Повисла неприятная пауза. Гости перестали даже ковыряться двузубыми вилками в мясе, тем более, первый голод утолили. Глеб почувствовал, что общество балансирует на тонкой грани – разгонять конфликт дальше, до оскорблений и вытаскивания железяк из ножен, или купировать его. Безземельный шляхтич, заседавший напротив, с удовольствием раздувал ноздри, вызывая закономерное любопытство – присоединится ли он к хулителям кузена, уличённый в неимении дорогих часов, или заступится за него перед Ковальским. Последний, круглолицый господинчик невоинственной внешности, как ни хмурь брови и ни крути усы, не выглядел достойным соперником в дуэли с любым из сидящей за столом шляхты.

Пани Заблоцкая, прочувствовав ситуацию, высоко подняла кубок с вином и предложила выпить за свекровь, так чудесно организовавшую угощение, пока паньство демонстрировало удаль на охоте. Карга в чёрном бросила на неё косяк: «знаю тебя, стерву, не подлизывайся», но изволила благосклонно кивнуть. Пирующие опрокинули в себя кубки, большинство – с облегчением, кузен хозяина – с досадой.

- Пришло время расспросить моих гостей, - продолжила панна. – Как живётся праведным столь далеко – за океаном?

- Это сейчас мы далеко, ясновельможная пани. За океаном мы дома, там родились, всё знакомое и привычное.

«Ясновельможной» полагалось величать жену магната, а не заурядного владельца фольварка, но какой лейтенант обидится на «ваше превосходительство»?

Шляхта гыгыкнула незамысловатой шутке и продолжила жевать.

- Ты Фенимора Купера читал? – вполголоса спросил Глеб.

- В юности, в семидесятые. В кино на Гойко Митича ходил. Только… Все эти американские герои, покорявшие прерии, это же обычные оккупанты на чужой территории. А «хорошие» индейцы, подыгрывающие бледнолицым, как по мне, те же самые предатели, как полицаи, служившие немцам в войну.

Пока на базе «Веспасий» готовились к отправке в прошлое, много раз натыкались глазами на плакат с цитатой из речи белорусского главнокомандующего о том, что народ, защищающий свою землю, победить невозможно. Жаль, что индейцы не слышали Лукашенко, иначе в две тысячи двадцать четвёртом за Белый дом сражались бы не Байден с Трампом, а какой-нибудь Соколиный Глаз от команчей и Медвежий клык от партии ирокезов.

- Значит, включай Фенимора Купера. Индейцы – они кто? Нехристи, язычники, европейцы – христиане. Соображаешь, кто хорошие парни, кто плохие? Трави!

Когда Заблоцкая-средняя дала знак начать рассказ, отрабатывая угощенье, Генрих принялся вдохновенно врать. Что любопытно, если следовать легенде, что они – потомки пилигримов с «Мейфлауэра», то первые десятилетия колонистов прошли без серьёзной конфронтации с аборигенами. Коренное население будущего штата Массачусетс выкосила эпидемия, земли обезлюдели. Потом, когда Восточное побережье Северной Америки быстро обросло европейскими поселениями, а новые волны колонизаторов двинули дальше – в Средиземье (почти как у Толкиена) и к Западному побережью, вот тогда и начались главные столкновения с краснокожими.

Но историческая правда не вписалась бы в бла-бла застольной беседы. Поэтому Генрих, сурово сдвинув брови, вещал о суровых буднях, когда даже монахи, в поте лица добывающие хлеб насущный и впахивающие во имя Господа, вынуждены не расставаться с оружием и применять его на убой, не терзаясь сомнениями, ибо кто же озаботится чистотой веры поселенцев, если слуги Господа падут от рук язычников.

При отсутствии интернета, да и просто телевизора-радио-газет, поток такой информации падал в умы провинциальной шляхты как летний дождь на благодатную землю. Слушали, не затаив дыхание, наоборот – перебивая репликами, восклицаниями и вопросами, но в целом как довольно позитивная публика.

Картину испортил всё тот же голодранец – пан Анджей.

- Врёшь! Хочешь сказать, монах, что ты – воин?

- Дорогой племянник! Не гоже так с гостями, - пробовала его осадить Заблоцкая-старшая, гневно встряхивая вдовьим чепцом, но тщетно.

- Честь шляхетская не позволит мне слушать враньё! – распалялся тот.

«Американцы» переглянулись, и Глеб пожал плечами. Уходить от ссоры было ещё рискованнее, нежели ввязываться в драку.

- Против христианина не выходил. Но коль пан, не обученный добрым манерам, настаивает, преподнесу ему урок, - он отложил вилку. – Выйдем же во двор. Надеюсь, панове, вы засвидетельствуете, чтобы всё было честно.

- Да я просто снесу тебе башку, враль!

Вот теперь участники пирушки наблюдали за конфликтом с благосклонностью. Драки между Анджеем и кем-то из своих они не желали, а вот поразвлечься за счёт приезжего – почему бы и нет?

- Тогда я тебе отстрелю голову. Не вставая из-за стола. Бог учил: око за око, зуб за зуб. Прими, Господь, душу новопреставленного раба твоего…

Глеб взвёл оба курка и наставил стволы на забияку. Считая, что монах способен подстрелить волка на бегу, тот побледнел.

- Братья! Во имя Господа! Остановитесь! – вмешался пан Заблоцкий. – Справедливо ли наставлять пистолет на того, у кого пистолета нет?

- А справедливо ли обещать снести голову тому, у кого нет сабли? – сварливо заметил Глеб, не опуская оружие.

Естественно, стрелять он не собирался. Один ствол пуст, не зарядил его после ранения волка. Второй – может пальнёт, может и нет.

Над столом повис гул. Народ оживлённо обсуждал – как уравнять шансы. По напряжённой морде Анджея стекал пот. Забияка оказался изрядным трусом.

- У вас есть иное оружие, брат Глен? – спросил Ковальски.

- Нож. Если дадите хаму кинжал или что-то другое короткое, выйду против него с одним ножом. У этого бедолаги, как я понял, кроме сабли нет вообще ничего своего?

А вот это Глеб сказал зря, сразу восстановив против себя присутствующих. Тем самым оскорбил всё сословие, принадлежность к которому – великая самоценность, независимо от наполнения кошелька. Поэтому, когда вышли во двор, симпатии шляхты принадлежали Анджею – нищему, паскудному, но своему.

- Убивать его нельзя, - шепнул Генрих. – Не знаем, что судьба ему готовит. Вдруг обрюхатит селянку, а из её потомков какой-то особо великий поляк или белорус вырастет.

- Само собой. А вот ему меня грохнуть – только в путь.

Глеб распустил поясок рясы и стянул её через голову, оставшись в шароварах и тёплой рубахе. Показал, что за голенищем правого сапога у него имеется нож с длиной лезвия в две ширины ладони – гораздо короче, чем кинжал, выданный пану.

Тот перекрестился и бросился вперёд. Не пытался решить дело одним тычком, клинок в его руках описывал сверкающую восьмёрку, перекрывая всё пространство впереди дуэлянта. Пара литров вина, влившихся в его утробу, никак не повлияли на подвижность и стремительность – организм был привычен к возлияниям.

Глеб принялся отступать, Анджей наседал, подбадриваемый болельщиками. Генрих молчал, не досаждая подсказками «под руку», понимая, что оба недооценили голоштанного шляхтича. Трусость того превратилась в противоположность: маниакальное желание убить испугавшего.

В какой-то миг Глеб вроде бы оступился и брякнулся на снег, перемешанный с грязью, после чего снежный ком полетел в физиономию Анджея, а движение клинка на миг сбилось с ритма. Этого хватило. Майор бросился на противника прямо с земли и перехватил запястье с кинжалом.

Дальше – дело техники. Пан грохнулся ничком с вывернутой за спину рукой. Глеб отобрал кинжал и наступил сапогом поверженному на затылок. Левой подбросил кинжал в воздух и поймал.

- Панове! Как по вашим обычаям – прирезать засранца или проявить милосердие Божие?

Он насладился замешательством. Ни в какие обычаи не входило, чтобы в Речи Посполитой безродный чужестранец топтал шляхтича – и самого, и его достоинство. Тем более неуместно было бы прирезать его как свинью.

Вперёд шагнула вдова.

- Отпусти племянника. Не ведает он, что творит.

- Отпущу, - легко согласился победитель. – Но с условием: добровольно принять епитимью. Сходить в костёл и двадцать раз прочесть «Отче наш».

И хотя добровольность, когда тебе выламывают руку, а голову втоптали в грязь и грозят смертью, такая себе добровольная, Заблоцкая кивнула. Из-под сапога тоже донеслось нечто соглашающееся.

Глеб пару раз подкинул кинжал в руке, затем, перехватив за лезвие, метнул в дверной косяк.

- Слышал, панове, есть на востоке такой обычай: защищать сталью входную дверь. Тогда никакая нечисть не заберётся внутрь – досаждать хозяевам. Мой подарок вам, дорогие панове.

Ковальски, а это он одолжил кинжал, попытался его вытащить, но клинок даже не шелохнулся.

- Верно, придётся кликать кузнеца, - огорчился шляхтич.

Ковальского не вдохновила идея оставить кинжал в двери для защиты не своего дома от нечистой силы.

Побитый за стол не вернулся и куда-то исчез. Вероятно, не чувствовал бы себя уютно. Гости Заблоцких шумно обсуждали поединок, хозяева цвели от восторга: вон какое крутое развлечение устроили, показательное шоу заморского боевого монаха. Ещё одна разновидность понтов. Ради неё пентюха Анджея не жаль.

Снова перемена блюд. Фильм «Иван Васильевич меняет профессию», часто вспоминаемый Генрихом, не мог передать всего разнообразия снеди, его снимали в советские времена тотального дефицита, и даже бутафорские-киношные яства с как бы царского стола уступали реальному великолепию еды в довольно рядовом фольварке. Вот только без «танцуют все» и без сдобной царицы для центрального персонажа.

Чревоугодное веселье затянулось до сумерек, лишь тогда гости принялись разъезжаться. «Американцам», естественно, был предложен ночлег. Пан Заблоцкий не возражал, чтоб путники задержались подольше. В день созыва сеймика свозил бы их в городок, служивший центром повета (он называл его на польский манер – «повят»), где понтовался бы оригинальными гостями перед остальной шляхтой округи, не менее чем голландскими ходиками.

Им постелили в отдельной комнате на перинах сказочной толщины. Глеб настоятельно попросил помыться, девка принесла бадью тёплой воды и игриво подмигнула: не нужно ли святым отцам каких-то других услуг?

Проводив холопку с пониженной социальной ответственностью, Генрих озадачился вопросом – считать ли супружеской изменой секс на задании в прошлом.

- Технически тело осталось в «Веспасии». Здесь мы как бы в виртуальной игре, только опасной и реалистичной по ощущениям. Чо такого, если перепихнусь?

Глеб подошёл к решению с монашеской прямотой.

- Допустим, ты предложил девке задержаться и чпокнул её. Скажи, Генрих, это ты бы трахался или Пушкин? Ты! Значит, твои молодые гениталии пусть терпят. Хоть и мне порой свербит. Уровень тестостерона как у тридцатилетнего, пальцем его не заткнёшь.

- А когда вернёмся в шестидесятилетние тела… У меня ещё и ноги нет, не только потенции. А тут время теряю.

- Поэтому если путешествия в прошлое поставят на поток, я уверен, кто-то не захочет возвращаться к яме.

Сифилис в этом времени уже известен. Но, конечно, распространённость венерических заболеваний куда ниже, СПИДа нет, а нежелательную беременность предотвратит Мироздание, ему ни к чему лишние люди. Соблазн велик… Тем более, восточноевропейские девицы чистоплотные, в баню ходят, это вам не французская знать, моющаяся раз в год и носящая щипцы – давить вшей.

Утром поднялись поздно. После вчерашнего ни есть, ни усугублять не хотелось. Глеб вполуха слушал за завтраком разглагольствования хозяина и бурчание его матушки. Судачили о будущем их дочери. Если старший сын наследует поместье, а младший выбрал духовную карьеру, паненка же предназначалась в жёны магнатскому сыну… Оставалось только найти того магната и убедить кого-то из его сыновей сделать выбор в пользу Заблоцкой.

Откланялись, благословив хозяев фольварка и их чад. Уже во дворе Генрих предложил:

- Если объехать деревню, там есть другая дорога к Менскому тракту. У меня хреновое предчувствие. Вчерашний придурок не явился к завтраку, что для приживалки странно.

- Думаешь, устроил засаду на дороге? Заехать что ли к Ковальскому, пусть Анджей помёрзнет? – Глеб, усмехнувшись, сам себе возразил: - Не пойдёт. И так делаем меньше расчетных двадцати вёрст в день. А что там с нашим Кириллом, вдруг его повязали и обувают в испанский сапожок…

- Вроде же на Руси другие пытки? Главное – его живого притащить к яме перехода. Даже если ему ноги оторвут до задницы, на теле в XXI веке оно никак не скажется. Но – чуток неприятно, не спорю.

Очень бы помог карандашный рисунок лица Кирилла в том его воплощении, в котором лейтенант отправился шастать по Литовской Руси. Сделать его было совершенно не сложно, а тут стоило показывать в придорожных трактирах и спрашивать: вдруг кто видел. Но почему-то столь очевидная мысль в «Веспасии» никому в голову не пришла.

Глеб на всякий пожарный проверил кремни, перезарядил пистолет, подсыпал свежий порок на полки. Предосторожность оказалась лишней. Они встречали санные повозки и верховых, но обиженный шляхтич без мизинца на правой руке им не попадался.

Когда свечерело, и пора было дать очередной отдых лошадиным силам, впереди и справа от дороги показался кабак, за ним – несколько бревенчатых изб и сараев. Путники, конечно, могли ночевать и под открытым небом, забравшись под меховую полость в телеге, еды хватало – к гродненским запасам прибавились подарки Заблоцких. Но тепло манило…

Выскочивший пацан лет четырнадцати помог распрячь лошадей и увёл их на ночной постой в конюшню. Медяку обрадовался и обещал накормить их и напоить, «не извольте сумневаться».

Кабак не пустовал. В основном это было скорее питейное заведение, чем харчевня, изнутри доносилось нестройное пение принявших на грудь литвинов. Глеб с Генрихом шагнули внутрь – в густую атмосферу, наполненную кислым духом пива, горечью пригорелого мяса, запахами кожи, начищенных сапог и давно не мытых тел. Так несло практически во всех заведениях этой поры, и дома шляхты отличались в лучшую сторону не кардинальным образом.

Только когда уселись за стол, крикнув хозяину принести мяса и пива, Глеб заметил Анджея. Шляхтич сидел в противоположном углу, прикрытый отчасти колонной, подпирающей кровлю, оттого не был заметен сразу. Он что-то уписывал в присутствии мужчины покрупнее себя, тоже, судя по прикиду, шляхетского сословия, рядом сидели четверо хлопцев-простецов, на Украине таких называют «парубки».

- Заметил нас, скотина, - прошипел Генрих. – Как место-то рассчитал! Ждал в тепле да в уюте.

Ясное дело, вариант драки без сабель не пройдёт. Анджей, раз оказался на пути, намерен мстить. Как же, честь поругана…

И срочно сматываться – ни разу не вариант. Лошади отдыхают, их снова запрягать… Да и не уйти на санях от верховых. Значит, проблема как-то решится здесь. Надо надеяться – в лучшую сторону, иначе бы в яме после материализации в XVII веке уже ждало бы предостережение.

Но поскольку такое же предостережение было отправлено Кириллу, но ничего не произошло, Глеб не особо доверял системе аварийного уведомления. Если паны порубят их двоих в капусту, можешь сколько угодно кричать «это несправедливо!», суть дела не изменится.

- Чо жалко, так это не поесть всласть, - согласился Генрих. – Не хочу ввязываться в драку, набив помойник доверху. Объевшись, становлюсь медлительным.

Глеб вытащил пистолет и под столом передал его товарищу.

- Держи. Стрельбы они ждут от меня. Хотя… Из этой пищали сложно попасть в амбар с трёх шагов.

- Вот! Оба направляются к нам, - констатировал Генрих. – Предлагаю выяснить отношения натощак, а потом вернуться и поужинать.

Тем временем шляхтичи приблизились. Анджей схватился за саблю.

- Благослови вас Господь, братья! Говорят, любая дорога быстрее с добрым попутчиком, - Глеб сделал вид, что не уловил его угрожающего жеста.

- Ты не говорил, что они – монахи! – пробасил второй вояка.

- Да какие монахи… Самозванцы! Бандиты!

- Прости его, Господи, ибо не ведает, что творит! – промурлыкал Генрих в унисон коллеге.

Правильнее ехать к намеченной цели, избегая конфликтов и стычек. Но – такое время. Неприятности сами тебя находят, и это не исключение, а норма.

- Меня зовут братом Гленом, со мной брат Генрих, мы – странствующие монахи из заокеанской английской колонии. Как ни прискорбно, пан Анджей был недостаточно учтив вчера, пришлось преподать ему урок. Но, видит Бог, урок не пошёл впрок.

- Сейчас я тебе преподам урок, жалкая тварь!

Он принялся вытаскивать саблю, но товарищ его придержал:

- Не здесь!

К ним подтянулись и парубки, окружив шляхтичей.

- Что же, подышим свежим воздухом, - согласился Глеб. – А ты учти, грешник. Один только помысел к умерщвлению божьего человека обрекает тебя на геенну огненную.

Высокий посмурнел, его пацаны как по команде ступили шаг назад и перекрестились.

Генрих поднялся.

- Соблаговолите назвать ваше имя, пан…

- Пан Збигнев Мравинский.

- Что же, свидетельствуйте со своей стороны. Как ни странно монаху выступать свидетелем на дуэли другого монаха с мирянином, коль Господь так решил, пусть будет… Вверяю судьбу брата Глена в Божьи руки.

Недели пребывания среди иезуитов позволили выучить церковные штампы. Шляхтич явно не верил Анджею, что оба в рясах – ложные монахи, но ничего не предпринимал. По крайней мере, был нейтрализован. Но Глебу этого было мало.

- Позвольте спросить, пан Збигнев. У пана Анджея – вша на аркане. Чем он отплатит вам за поездку сюда, ужин в кабаке?

- Он уверял, что у вас в телеге есть ценное. А забрать награбленное у грабителей – не грех.

Пан смутился, понимая, что повторяет за Анджеем ахинею.

- Тогда я покажу своё самое ценное оружие. Оно там – в телеге.

Глеб достал из-под рогожи дрын, припасённый ещё в самом начале пути – для защиты от волков. Навыки выживальщика позволяли ему использовать в качестве оружия любые предметы. Но дубина против хорошей сабли – перебор.

- У него ещё пистоль есть! – промычал Анджей, уже обнаживший саблю.

- Нет! – тот, как и вчера, скинул рясу, показывая, что под ней за поясом нет никакого оружия. - Из пистоля я тебя сразу убью. Но одно дело – отправлять к Богу индейских нехристей-язычников. А вот католика – грех. Придётся ещё раз проучить.

Дубинка в руках Глеба начала вращаться. Дуэлянты стояли друг напротив друга, слабо освещённые отблесками из окна кабака. Анджей отвёл саблю для удара, выбирая момент. Его противник с жонглёрской ловкостью перебросил дубину в левую руку и снова раскрутил, а правой рукой неожиданно метнул нож.

Он впился в выставленную вперёд ногу шляхтича, на две ладони выше колена.

- Холера ясна! – взревел тот и кинулся в атаку, вырвав клинок из раны.

Глеб уклонялся и увещевал: давай прекратим, иначе истечёшь кровью. Вряд ли зацепил бедренную артерию, но всё же струилось обильно, чёрнотой на фоне снега.

Генрих видел: у раненого аффект, он не внемлет никаким доводам разума. Скоро упадёт от потери крови, но пока машет саблей отчаянно, без всякой техники фехтования, одержимый единственным желанием – развалить соперника от головы до развилки, и хватит ли у Глеба везения уклоняться ещё сколько-то минут.

Тот не стал слишком надеяться на судьбу и подставил дубину под удар, а в момент, когда сталь врезалась в древо, сделал выпад ногой, попав Анджею в предплечье.

Сухо треснула кость. Пан уронил саблю на залитый кровью снег, потянулся к ней левой рукой, но Глеб не позволил, врезав по голове половинками посоха, после чего откинул саблю пинком подальше.

Генрих торопливо подхватил её, а также ножны, протёр лезвие снегом.

- Добрая сабля. На базаре грошей двадцать дадут.

Глеб же бросился спасать раненого, пережгутовал бедро, промыл горелкой рану.

- Пан Збигнев! Это недоразумение надо отнести в тепло, зашить рану, наложить лубок на предплечье. Выздоровеет – отмолит грех. А коль сейчас отдаст Богу душу – прямая дорога в ад.

Шляхтич окончательно уверовал в церковную принадлежность чужестранцев и принялся распоряжаться. Холопы потащили Анджея в избу за кабаком, снятую заранее, там Глеб продолжил врачевание.

Раненый, придя в себя после лёгкой контузии, начал сопротивляться, невзирая на потерю крови. Генрих попросил пана Збигнева подержать голову остолопа и насильно влил ему в рот пару стаканов горилки. Минут через десять «анестезия» сработала, удалось зашить дырку.

- Святые отцы! – попросил поляк по окончании обслуживания его незадачливого коллеги. – Пшепрашам, что согласился участвовать в богопротивном деле. Анджея знаю давно, не подозревал, что он поступит недостойно шляхтича. Разделите с нами ночлег! Места всем хватит. Утром посмотрите, как он – оклемается или Бог иначе решит. Я угощаю всех ужином!

- Но вам же не перепадёт никакой обещанной им добычи! – усмехнулся Генрих.

- Честь шляхетская – важнее любой добычи, - важно отрезал тот. – Поблагодарив, я поступлю достойно. А Анджей… Бог ему судья.

Путники переглянулись и одновременно кивнули, после чего отправились к телеге – переносить в дом всё своё нехитрое имущество, чтоб под покровом ночи оно невзначай не сменило владельца.

Если «благородный» намеревался убить и ограбить монахов, чего ждать от простых литвинов, среди которых немало лихих людей?

______________

Примечание: изображение банных процедур взято из открытых источников в интернете, их несколько, в т.ч. https://www.techinsider.ru/editorial/666153-skolko-raz-v-zhizni-mylis-evropeycy-v-srednie-veka-i-mylis-li-voobshche/

Глава 5

Кроме двух-трёх ночлегов под открытым небом, в холоде, но без извечной вони, удавалось найти пристанище – в придорожном общепите или в деревнях. Так и доехали до окрестностей Менска, без особых приключений, где нашлось место для очередной остановки.

Корчма близ Ракова впечатляла размерами. По меркам XVII века это был целый придорожный комплекс для путников. Наверно, сказывалась близость замка князей Сангушко. Вряд ли кто осмелился бы бузить и грабить, поскольку сюда постоянно заходили ратники из замковой дружины, корчмарь их обслуживал с особым рвением.

Вечером, когда сюда добралась пара путешественников из «Веспасия», зал корчмы был набит битком, едва нашлись места за общим длинным столом.

Как и всюду, заведение служило своего рода клубом. Атмосферу подогревали музыканты, воспевавшие преимущественно ратные подвиги литвинов – как против Московии, так и европейских противников. Будущих партёров по НАТО шляхта не жаловала и не жалела. Пирующие радостно подхватили нестройным хором, когда лабухи затянули балладу о походе гродненских хулиганов на Гамбург, где победителям достался оригинальный приз: пять тысяч чистокровных немецких фройлян. Когда пара литвинов не поделила одну из красоток, самый «мудрый» из них разрубил немку, сказав товарищу: выбирай любую половинку.

Глеб заметил, что здесь, отъехав каких-то две с половиной сотни вёрст от Гродно, они с Генрихом увидели совершенно иную Литовскую Русь – глубинную, практически не ополяченную. Здорово изменился язык. Например, пан Заблоцкий называл дочь «цу́рка мо́я», ближе к Минску в такой же ситуации говорили «мая́ дачка́». Песня про расчленение германской пленницы звучала на языке, похожем на белорусский XXI века:

Але неяк два літвіна Сварку распалілі, Найпрыгожую дзяўчыну Між сабой дзялілі.

Не змаглі прыйсці да згоды Мірным годным чынам, Першы вырваў меч із похваў І рассек дзяўчыну.

І прамовіў, што ня варта Торгаць немку тую. Падзяліў яе на часткі: «Выбірай любую!»

Накричавшись в такт музыке, посетители принимались обсуждать политику. Особенно – начинавшуюся войну с русским царём Алексеем Михайловичем. Собственно боевые действия начнутся позже – в мае, пока ещё ничего не было потеряно, настроение преобладало шапкозакидательское, вспоминали победы над московитами, поход Острожского на Оршу, захваченный и присоединённый к Литве Смоленск…

- Когда Гитлер напал на Польшу, в первый же день войны поляки заключали пари: через две или через три недели непобедимое Войско Польское войдёт в Берлин. А где-то через три недели немцы взяли Варшаву. Вот оно с каких времён тянется, - вполголоса шепнул Глеб. – Понторезы хреновы!

- Чо… Это мы с тобой умные, знаем, что литовцы способны мобилизовать лишь какие-то жалкие четыре-пять тысяч «посполитого рушення», ещё сколько-то в «компутовое» войско, наших же с боярином Шереметевым пришли десятки тысяч, в «Веспасии» говорили. Пока живут представлениями о прошлых успешных походах, победах над Ордой у Синих вод да над немцами под Грюнвальдом, иллюзии непобедимы.

Глеб из почёрпнутого перед отправкой в прошлое вспомнил бы Ведрошскую битву с примерным численным равенством сил, когда армия Русского государства разгромила и почти полностью истребило литовско-ляшское войско под командованием «великого» литовского гетмана Острожского, после чего Литва потеряла около трети территорий, а приставку «великий» к титулу гетмана уже невозможно было воспринимать без кавычек и иронии. Пленённый, тот изменил Литве и принёс присягу русскому государю, потом изменил московитам и вернулся к Литве. Хоть разбил передовой русский отряд под Оршей, но провалил компанию по взятию Смоленска… А теперь на юге белорусских земель бушевало казацкое восстание, бунтари убивали шляхтичей сотнями, забирали целые города. В общем, к началу очередной русско-литовско-польской войны количество военных неудач литвинов уже намного превышало удачи, о чём хихикали сыновья пана Заблоцкого в адрес «героического» пана Анджея, участника всех слитых Речью Посполитой битв.

А ещё Глеб не любил войну. После 24 февраля 2022 года волонтёрил в Донецкой области, на службу в армию России или в ополчение двух республик уже не взяли бы и по возрасту, и состоянию здоровья. Работал спасателем и видел, что наделала ракета, попавшая в больницу. Украинский «хаймерс» или сбившаяся с цели российская, в первый момент было не важно. Вытаскивали уцелевших. Потом просто тела и их фрагменты. Оттесняли обезумевших от горя родственников. В двадцать третьем вернулся в Москву – не выдержал.

Война не щадит и совершенно к ней непричастных. Об этом Глеб помнил по KFOR. В девяносто девятом «особо точные» управляемые ракеты НАТО порой не попадали не то что по военным объектам, но даже по Югославии, прилёты отгребли соседи. Любой, желающий развязать войну, должен учесть: массово пострадают гражданские и, вероятнее всего, не только на стороне противника. Здесь, на рубеже Средневековья и Просвещения, никто ни о чём подобном не задумывался, ни Алексей Михайлович, сделавший войну неизбежной присоединением Гетманщины, ни поляки, нарушившие Виленское перемирие 1656 года ради отвоевания утраченных белорусских земель.

Историческому экскурсу и воспоминаниям помешали рекрутёры.

Их было трое, один держал шест с прибитым наверху изображением герба Сангушко, украшенного двумя «пагонями», то есть всадниками, поднявшими меч над головой. Другой, в коричневой рясе, походил на священнослужителя-униата. Он держал стопку листов, чернильницу и перья. Третий, прилично одетый как шляхтич, но без сабли, громко вещал, призывая вступить в хоругвь его господара – князя Сангушко.

Стало быть, в преддверии военных действий с Московской Русью в Литовской Руси объявлено посполитое рушенне. Каждый шляхтич обязан явиться на службу сам, а если по старости или от ран не способен держать меч или копьё, отправит сына, с ним – сколько-то ополченцев, в зависимости от числа проживающих семей на его землях. Коль нет в семье воинов, должен снарядить сколько-то вооружённых конных слуг… В теории. Похоже, в реальности военкомат не справляется, и Сангушко оказался вынужден призывать наёмников, хотя те обходятся дороже.

Что примечательно, о нём говорили «господар» Сангушко, а не «пан». Чем дальше на восток, тем меньше полонизмов.

Поскольку желающих вступить под знамя с двумя «пагонями» пока набралось… примерно – ни одного, свободный от записи новобранцев литвинский поп втиснулся между мирянином и Глебом. Кружка у святого писаря имелась собственная, но пустовала, и майор щедрым жестом плеснул «коллеге» пива до краёв из своего кувшина.

Эдуард фон Грютцнер. Монах, сидящий с пивной кружкой. 1904 г. Из частной коллекции

Литвин обрадовался.

- Да возблагодарит тебя Господь, брат во Христе. Откель? Из каких краёв будете?

Он был старый, седой, толстый. Макушку прикрыла коричневая шапочка.

Отработанная в Гродно и у Заблоцких легенда о вояже из-за океана была воспринята без сопротивления. Просто послать униата подальше Глеб не рискнул: время военное, в корчме полощут горло стражники из замкового гарнизона, с любыми подозрительными типами разговор будет короткий… Майор добавил:

- Скажи, брат. Слыхали мы ещё об одном пилигриме, собирающем древнюю мудрость. Не чул о таком?

При описании Кирилла поп пожал плечами и снова протянул кружку. Халявное пиво святоша усваивал весьма охотно. Тем более, здесь его варили на славу: тёмное, терпкое, с лёгкой горечью и небольшой кислинкой, оно отлично заходило и под мясо, и соло. В прежней жизни отставные капитан и майор вынуждены были мириться с ограничениями: в возрасте шестьдесят-плюс пиво могло поднять давление, да за объёмом пуза и за весом приходилось следить. Главное, нет у российского пива третьего тысячелетия столь натурального аромата (если не считать крафтовое), то ли вода другая, то ли химию добавляют, то ли бодяжат этиловым спиртом вместо натурального наброда… В общем, в этой аутентичной обстановке пиво из местного кустарного бровара (пивоварни) доставляло куда больше удовольствия, чем бутылочное в Москве.

Учитывая аппетиты униата, Глеб купил ещё один кувшин. Местный сорт назывался «Раковски бурштын», то есть «Раковское янтарное».

- Не время вы избрали, братья, ехать к восточной меже. Московия близко. Война! А что наши брешут – погонят московских ссаными тряпками, так вы не слухайте. Совсем малой я был, вот точно так же шляхта хвалилась – вернём Смоленск во славу литовскую! И где они? Смоленск у Москвы, литвинские ваяры – в сырой земле.

- Неужто дружинники царя Московского убьют слуг Божьих?

- Нас не тронут, - понадеялся старик. – А вот римских католиков ненавидят люто!

Он прочитал целую лекцию, убеждённый, что униаты для православных – «свои», и никаких репрессий ждать не стоит. Литовским иудеям, татарам и католикам придётся куда хуже. Под конец, расчувствовавшись, пригласил даже, обещав замолвить словечко перед отцом-настоятелем. Но путники отказались. Скоро мартовское солнце прогреет землю, и дороги станут непролазными, а проехали лишь примерно половину пути.

На следующий день, на пути к минской заставе, Глеб вспоминал откровения вчерашнего собутыльника.

- Мы с тобой знаем, что полоцкая шляхта русским не сопротивлялась и охотно перешла на их сторону. Поэтому никаких расправ те не чинили. Не рубили женщин на две половинки как литовские беспредельщики. Но в главном святоша не прав. К «своим» всегда безжалостнее, чем к чужим. Вот Ленин с чего начал? Вырезал всех подчистую меньшевиков, а это же была его партия – РСДРП, только менее радикальное крыло…

Генрих, в истории не особо эрудированный и изучавший только XVII век, что необходимо было для задания, задумался над более практическими делами: во что им обходится путешествие. Кроме покупки транспорта, в целом – не слишком дорого.

- Глеб! Я вот почему-то только сейчас прикинул. Если на «Веспасии» научились синтезировать что угодно, почему не производить золото? Беларусь озолотилась бы – в самом прямом смысле слова. Значит…

- Я спрашивал. Электроэнергии уходит столько, что не выгодно.

- Ага… Так я и думал. Теперь прибросим… Мы с тобой были худыми дрыщами, килограмм по шестьдесят. Одежда, обувь, ножи, деньги, итого – под семьдесят кило на брата. Сколько золото стоит?

- Лом – что-то около трёх с половиной тысяч рублей, не помню точно.

- За грамм… Ну, чистое золото раза в два дороже. Пусть семьдесят долларов. Белорусы всё дорогое на доллары считают, заметил? Итого нас в прошлое только по цене электроэнергии… Шоб я так жил! Не менее шести-семи миллионов долларов на каждого! – впечатлился Генрих от устного счёта. – Мы с тобой как Юлия Пересильд и Клим Шипенко на МКС. Но им нормально забашляли. Наверно. А нам капнет командировочных за секунду времени… Нет в жизни справедливости, - потом он хохотнул. - Я вспомнил один боевик про лётчиков, название вылетело из головы, там один пилот-истребитель снимает тёлку, втирает ей: «Правительство Соединённых Штатов доверило мне самолёт ценой шестнадцать миллионов долларов. Так что я кое-чего стою, крошка!»

- Давай, проверь здесь, - поддержал Глеб. – Прилепись к какой-нибудь мещаночке и скажи: ради встречи с тобой белорусы списали из долга перед Росатомом семь миллионов долларов. Как думаешь, отдастся?

- А наш ребёночек вырастет, проберётся в Москву и прирежет в колыбели Петра Алексеевича… Вряд ли. Скорее Мироздание вмешается. Или обломает меня с сексом, или вообще оставит импотентом. Короче, брат Глен из Массачусетса, соблюдаем сдержанность как правильные католические священнослужители.

- Ну а в Лиде чего разошёлся?

При воспоминании о том приключении с вдовушкой не слишком строгих нравов капитан улыбнулся как кот, только что слопавший сметану. Даже облизнулся.

- Надеюсь, Господь мне простит эту слабость. Но, сам понимаешь. Отнимать чужие жизни в прошлом или творить новую жизнь одинаково рискованно.

- Но ты с успехом проделал и то, и другое, не поплатившись.

- Откуда ты знаешь, Глебушка? Миссия далека от завершения. И факт, чо мы с тобой не нашли таблички с призывом срочно бежать назад, оно, конечно, воодушевляет. И всё же мне с каждой неделей оно меньше и меньше кажется гарантией успешного возврата в двадцать четвёртый. Слишком много неизвестных параметров.

Лёгкость нравов женского пола, по меркам эпохи – чрезвычайная, их удивила именно в Лиде. Оба читали, что даже в XIX веке в викторианской Англии молодая женщина не имела права выйти на улицу без сопровождения, а уж заговорить с незнакомым мужчиной на улице, пусть в монашеском облачении, вообще верх непристойности… Но, оказывается, вдовая шляхтянка хоть и не приравнивалась в правах к шляхтичу мужского пола, получала известную самостоятельность. Коль в обязанность входили все заботы по дому, включая хозяйственные, панна распоряжалась имуществом, сама решала, как ей жить, и, что любопытно, несла те же повинности, что и покойный муж на случай посполитого рушення – собрать отряд вооружённых конных слуг и отправить в хоругвь, формируемую в повете. Но, оказывается, это был ещё не предел эмансипации, о чём партнёры узнали, миновав Минск и отмахав больше сотни вёрст в сторону Полоцка.

Весеннее солнце к тому времени обнажило землю, полозья немилосердно скребли, и в одной из деревень местный кузнец снял их с телеги, поставив колёса. Хоть литвин отнёсся к делу серьёзно и смазал оси чем-то пахучим вроде дёгтя и смолы, вскоре путников начал досаждать немилосердный скрип. Поскольку потепление продолжалось, дороги размякли, растоптанные сотнями пар тележных колёс, обода местами проваливались на ладонь, и лошади тянули экипаж с куда большим трудом, чем сани у Гродно. Темп движения снизился до десятка вёрст в день.

А затем с треском сломалась «подвеска». То есть задняя ось. Колесо отлетело, Глеб, дремавший на корме, скатился влево, в грязь, вызвав гомерический хохот проходящих пешком крестьян. Правда, те же крестьяне помогли приспособить трёхметровый дрын вместо колеса, суррогат полозьев. На этом недоразумении выходцы из технологического века добрались до местечка Лепель, сами шли пешком, дабы пара кобыл могла утянуть облегчённую повозку.

Когда дотащились до корчмы, вечерело. Справа от дороги виднелось обширное озеро, ещё не освободившееся ото льда.

Первым делом Генрих кинулся узнавать, где тут можно найти тележный сервис, но его постигло разочарование: прежний кузнец, умелец на все руки, преставился, нового нет, кузня закрыта. Кое-как деревянные оси способны склепать себе в любой сельской семье, но…

В общем, решили расположиться на ночлег, а утром, переспав с проблемой, думать о её решении. А вот за ужином произошло событие, повлиявшее на ближайшие планы.

- Эй! Пилот истребителя за семь миллионов. Гляди, вон подходящий таргет. Для испытания целибатных обетов.

Генрих обернулся. Дама лет двадцати пяти, тридцатилетние в эту эпоху выглядят как пятидесятилетние в третьем тысячелетии, критически окинула взором зал корчмы и отдала короткую команду сопровождающему холопу. Тот мигом отодвинул деревянный стул от свободного стола, смахнул невидимую грязь и умчался делать заказ, чтоб благородная шляхтянка не изволила томиться в ожидании.

Знатность её не вызывала сомнений. Длинная вышитая накидка, пелерина, плащ, сюрко или клок, путешественники так и не выучили названия разновидностей ниспадающих одеяний, так вот, одна только эта деталь верхней одежды стоила, наверно, весьма недёшево – с ценным мехом и золотым шитьём. Даже странно, что панна путешествовала в сопровождении единственного лакея, и с ней не ввалилась целая команда холопов-бодигардов. На дорогах шалили, и не только под Гродно. На постоялых дворах отирались воришки, спешащие умыкнуть что-либо из экипажей.

Черты лица её не отличались от привычных литвинских. Кареглазая, она выпустила из-под меховой шапки с пером длинные блондинистые косы. Лоб, который стоило бы назвать «челом», прорезала единственная морщинка, свидетельница раздумий.

- Благослови меня, брат Глен, на испытание стойкости.

Генрих обтёр руки и губы тряпицей, утираться подолом сутаны подобно местным монахам он не привык, и решительным шагом двинул к «таргету». Монашеский балахон, не слишком уместный для пикапа, здесь пришёлся к месту. Это в московских барах и клубах девушка без сопровождения парня как бы намекает: открыта для общения. Здесь, как бы ни была эмансипирована дворянка, разъезжающая с одним только кучером, переться к ней без приглашения некомильфо… Но совсем другое дело, если ты – духовная особа, несущая слово Божье.

- Желаешь меня упрекнуть в безнравственности и своеволии? – долетело до Глеба.

- Напротив, выразить понимание и поддержку. Неспроста же благородная панна решилась на долгий путь в неспокойное время, когда началась война с Московией. Я – брат Генрих из заморской общины в Массачусетсе, со мной брат Глен. Нас тоже Господь отправил в дальнюю дорогу – к христианским святыням Литовской Руси.

Через несколько минут за столом сидели все трое. Заокеанское происхождение парней из Массачусетса женщину мало волновало. София Понятовская, так дама отрекомендовалась, приняла их статус и только спросила:

- Из какого ордена вы, святые отцы?

- Побойся Бога, господарыня! Какие из нас Генрихом святые отцы… Это – праведники, писавшие великие книги о вероучении. Мы же – обычные люди, принявшие на себя обеты во славу Господа и продолжающие жить среди мирян. Ни к какому ордену не принадлежим, служим Всевышнему и несём его Слово по образу ранних христиан. В священнический сан не рукоположены. На паломничество по Руси нас благословил отец Джонатан, ныне представший перед Небесным Престолом, земля ему пухом. С кротостью несём свой крест… А что тяготит твою душу, сестра?

- Гнусность мужа моего, Чеслава Понятовского. Еду со слушаний дела нашего о разводе. Никогда бы и подумать не могла… Обвинил меня, подлец, что женила его на себе, околдовав волшебными чарами! Так что, святые братья, перед вами натуральная ведьма.

- А красоту тебе даровал сам дьявол? – подхватил Генрих. – Коль так, наши души пришли в смятение. Для чего же пану Чеславу столь глупое обвинение?

- Не столь уж и глупое. В Менске у него торговые дела, там и высмотрел по случаю молодую купеческую дочку, пухлую и свежую как пасхальная булка. Влюбился и задумал развестись, на той жениться. А коль церковь не одобрит развод, вздумал оговорить меня, да так, что имение, мне от покойного батюшки доставшееся в приданое, себе желает оставить. Чает там отдыхать со своей купчишкой.

- Неужто, пани София, не нашлось достойного шляхтича, особенно из вашего рода, поставить наглеца на место? – удивился Глеб.

- Обмельчал мой родительский род, - печально сообщила она. - Что же касается наших так называемых друзей, гостивших в Межице, там моя усадьба и две деревеньки с холопами, поднимавших кубки за мою красоту, хваливших хозяйку за гостеприимство, то весь их гонор вышел как дым в трубу. Кто решится за честь дамы вызвать на поединок её мужа? Тем паче, если шляхтянка обвиняется в ведьмовстве.

- Что же суд постановил? – спросил практичный Генрих.

- Внял доводам моего поверенного. Тот призвал свидетелей, поклявшихся под присягой, что Чеслав, лишь раз увидав, год меня добивался, сватов слал к «коханой»… Ни одни чары так долго не держат душу в плену. Судья спрашивает: отчего же в ведьмовстве жену подозреваешь? Тот: так семь лет живём, и Бог детей не послал, понятное дело – без ворожбы не обошлось. А я не постеснялась: слаб мой муженёк на это дело, какие уж дети. Надеется после развода, что свежая купчишка его вдохновит. Нет, только ещё одной бабе жизнь испортит.

- Представляю…

Глеб отпил большой глоток пива. В каждом новом месте оно отличалось вкусом, но не уступало качеством.

История незадачливого супруга и возмущала, и одновременно всколыхнула некую мужскую солидарность. Признать свою половую слабость – мужику тяжко в любом веке. Но вот перекладывать грех на жену да ещё пытаться её обобрать – подло.

- Суд решил: иск Чеслава Понятовского отклонить, мой встречный признать. Имущество теперь разделено, муж не вправе продать моё приданное и пользоваться доходами с него. Так что я теперь самостоятельная… и чрезвычайно одинокая женщина. С клеймом ведьмы.

- Слышал, у каждой ведьмы есть небольшой хвост. Сестра, не пытался ли твой супруг этим оправдать своё дерзкое обвинение?

Генрих состроил улыбку, замаскировав истинный вопрос: так имеется хвост или как?

- Ему же лучше других известно – никакой чепухи у меня на теле не имеется. Но как показать это судьям? Там же – мужчины!

- Которые могли бы пригласить монахиню, уединившуюся с вами и осмотревшую. Потом под присягой рассказала бы, что не узрела никакого ведьминского знака. Но, я так разумею, итог тебя устроил?

- Как тебе сказать, брат Генрих… От козней господара Понятовского я получила охранный лист. Но по-прежнему остаюсь мужней женой. Встретив достойного, не вправе идти под венец, при живом-то первом супруге. Стало быть – не видать мне детей. Прижить внебрачного – грешно…

- Прелюбодеяние есмь грех, - согласился Глеб. – Но Господь велел сотворённым им чадам: плодитесь и размножайтесь. Коль муж не дал тебе счастья продления рода, то Бог простит, если найдёшь иной путь.

Щёки шляхтянки опалил пунцовый румянец.

- Непременно расскажу своему духовнику…

- Ты вольна в своих поступках, панна. Но батюшка, даже рукоположенный, не то что мы с Генрихом – простые монахи, всего лишь человек. А Бог живёт в вашем сердце. Спроси своё сердце и тем самым спроси Бога.

- Матерь Божья! – женщина всплеснула руками. – Какой же камень вы сняли с моей души!

Далее говорили о вещах более практических. Софья настояла всем вместе ехать в Межицу, там повозке заокеанских братьев дадут достойный ремонт, чтоб экипаж выдержал дорогу до Полоцка и обратно.

- Только чтоб не случилось, как в фильме «Формула любви», где местный мастер специально разобрал карету графа Калиостро ради задержки их отъезда, - промолвил Глеб по окончании ужина. – Нам необходимо в Полоцк. Следов Кирилла ни разу не обнаружили, а дорога-то одна. Он верхом ехал, колёса не менял. Быстрее нас. И вряд ли задерживался, как мы в монастыре. Что с ним стряслось, не знаем.

- Верхом соглашусь только на мотоцикл… А София-то какова! Расцвела прямо, когда ты разрешил ей грешить. Приедем к ней в поместье, держите меня трое!

Для усиления искуса Глеб на следующий день отправил сладкоречивого монаха в её возок, а сам шёл рядом с лошадьми, тянущими сломанную телегу. Часа в три после полудня действительно прибыли в поместье, гораздо большее, чем у Заблоцкого. Двухэтажный особняк, возвышающийся в стороне от хозпостроек на невысоком холме у излучины реки, крупным шрифтом сообщал о состоятельности владельцев, круче – только магнатский замок. Почему София сэкономила и не взяла сопровождающих слуг с оружием? Верно, лишний раз пыталась показать самостоятельность.

Изображение из открытого источника https://babiki.ru/blog/zawieruszynski/62966.html

- Задержимся хоть на денёк? – полувопросительно заявил Генрих, выбравшись из экипажа. – Помоемся как люди, в баньку сходим. А то запаршивеем скоро. Умерщвление монашеской плоти – не для меня, майор.

- Убедил. Ночуем. Только завтра утром – в путь.

Боевая задача никуда не делась. Но одновременно произошло врастание в местную жизнь. Привыкли к её мелким радостям. А как иначе?

_______

Авторское примечание к главе пятой. Баллада «Поход на Франкфурт» поэта XVI века М.Стрыйковского приведена в обработке З.Сосновского. Исполнение этой баллады фолк-рок группой «Стары Ольса» можно услышать и увидеть тут: https://www.youtube.com/watch?v=nqGWhQf9LxU

Глава 6

Выехали на утро, когда София ещё почивала, не выйдя к завтраку. Генрих выглядел истощённым, но весьма довольным.

- И правда – колдунья! Пусть без хвоста, - делился он впечатлениями, подстёгивая лошадей. – Конечно, всяких постельных хитростей нашего времени не знает, зато страсти – вагон. Как набросилась! Жаль, что ты не присоединился, намекала же. Её запала хватило бы и на двоих, и на троих. А, пуританин?

- Да, пуританин. Пришла холопка, натёрла мне спину в баньке мочалом, и это всё. Потому что… Вот представь, возвращаюсь домой в январе двадцать шестого. Жена между делом спрашивает, как оно там, в командировке. Не прямо так, но ясно намекает. Конечно, с полной уверенностью могу поклясться, что мой шестидесятитрёхлетний вялый стручок ни в какие норки не заглядывал. И это будет правда. Но не вся.

- Ей же не обязательно знать подробности.

- Но я-то знаю.

- А уверен, что благоверная тебя всегда верно ждала? Из Афгана, из Сирии, из Грузии. Короче, отовсюду, куда тебя заносило. Это только у Штирлица жена терпела десятилетиями ради единственной встречи в кафе. И то – кино. Представь, они не виделись лет десять-пятнадцать, бедняжка постарела. Напротив – красавец-мужчина в чёрном мундире СД, вокруг полная Германия молоденьких вдовушек, чьих Гансов наши отцы и деды перемножили на ноль на Восточном фронте. Если бы Штирлиц не трахался периодически с бабами, его моментально взяли бы под колпак: спит с мужиками, с козами или с кем-то ещё? Ради одной только шпионской легенды должен был присовывать. Советская супруга всё понимает… но и она – живой человек, от неутолёнки на стену лезет. Или нет?

- Ты прав в одном: это – всего лишь кино. Штирлиц как идиот расхаживает в чёрной парадке, а не в сером мундире и серой рубашке, как ему положено. Чёрное эффектнее на экране, и плевать, как они одевались в реале. Ещё у них в СС болталась какая-то Барбара, хоть, на самом деле, к СС никто женщин на пушечный выстрел не подпускал. Я уж молчу про холодильник «Саратов» в его квартире и ЗИЛ-130 на дороге у Берлина сорок пятого года, оттого придумано столько анекдотов про Штирлица. Что же касается моей Зины – не знаю и не хочу ничего знать. Поводов для подозрений не возникло. Глубже копать не собираюсь. Как и тебя осуждать. Твоя семья – твои дела.

- Ну, чо, я вне подозрений, - хохотнул Генрих. – У меня же не только нога оторвана. Внизу живота тело осколками посекло. Так что мой дружок служит лишь для мочеиспускания. А здешний – вполне живой. Отпусти мне грех прелюбодеяния, брат во Христе!

- Не богохульствуй. Лучше исповедуйся настоящему батюшке. Здесь. Вернёмся в «Веспасий» – там никак. Режим секретности и на общение с церковниками распространяется.

- Ага. Приду к нему и скажу: отпусти мой грех, отец Онуфрий, ибо сожительствую я с мирянками, кои родились лет на триста раньше моей законной супруги… Он ответит одно: не юродствуй. Быть юродивым, кстати, здесь грехом не считается.

Так, за досужими разговорами, коротали время до обеда, когда их догнал и обогнал конный отряд. Впереди трусил жеребец, везущий явного шляхтича, горделиво держащего голову. Кроме сабли, другого оружия не имел, а вот его холопы держали длинные копья. Несколько запасных лошадей везли тюки, возможно – доспехи господаря.

Кадр из фильма «Огнём и мечом» режиссёра Ежи Гофмана

Двигались они не шибко быстрее телеги «монахов» и пропали из виду не ранее, чем через полчаса.

- Обрати внимание, кроватный боец. Я насчитал двадцать два всадника. На востоке началась нешуточная война. А ведь это первый отряд, виденный нами на пути в Полоцк или Витебск. Нам говорили – Полоцк сдадут русским без боя. Там воевать некому.

- Слушай, майор… А ты ваще – за кого? Сейчас говоришь, будто стоишь за Речь Посполитую против Русского царства. Хоть времена другие, для меня всё чётко: Москва – наши. Любой, кто против, он – враг.

- То есть предки белорусов – твои враги? Нет, брат католик. Для двух русских народов – московского и литовского – это гражданская война. Про поляков не говорю. А вот что московиты будут убивать литвинов и наоборот, ни разу не радует. Тем более, такое бывало. И ещё будет – до самых разделов Речи Посполитой.

Генрих возмущённо фыркнул. Он учил историю XVII века перед отправкой сюда вместе с Глебом и по той же программе, но предпочитал мыслить более прямолинейно: свои, чужие, и к чёрту детали, к чёрту оттенки. В прошлом и без того хватает трудностей.

После того, как дорога ушла на восток к Витебску, их повозка свернула на север к Полоцку. Что примечательно, на развилке стоял каменный указатель. Чуть далее – приметная таверна, украшенная табличкой над дверью с названием: «У жида». Кстати, к востоку от Гродно евреи встречались редко. Видимо, их час придёт, когда белорусская часть Литвы обезлюдеет после начавшейся войны.

Больше никаких военных отрядов не попадалось. Зато их нагнал свадебный поезд – карета с гербом, пара повозок попроще и несколько конных с саблями на боку. Судя по расшитым камзолам да ярким сапогам – красным, а у одного из шляхтичей ярко-жёлтым, собирались веселиться, отнюдь не воевать с Русским царством. Какое тут «посполитое рушение» с мобилизацией холопов в ополчение – даже и представить трудно, что очень удивляло. Литвины, гордящиеся воинственностью и удалью в бесчисленных битвах с Московской Русью, и в ус не дули, когда восточный сосед-неприятель объявил очередную войну.

Через неделю, наконец, показался Полоцк. От путников его отделяла широкая Двина, на противоположном берегу возвышались соборы, каменные и деревянные, размерами и количеством соперничающие с гродненскими. Отчётливо выделялись два соседствующих замка. Даже издали было заметно: городские укрепления изрядно порчены пожаром. А ведь русские войска ещё даже не начинали.

Лучше выглядели посады, ряды невзрачных избушек, ничем не лучше, чем в деревнях близ поместий, где приходилось останавливаться. Вероятно, они точно так же пылали и выгорели, но восстановить их было неизмеримо проще, чем застройку центра.

Но хуже всего, что на обоих берегах виднелись чернеющие брёвна некого сооружения – то ли моста, то ли переправы… Двина вскрылась, несла крупные льдины. Кирилл наверняка пересёк её, если, конечно, благополучно добрался сюда, пока лёд стоял крепкий.

- Можно было ещё денёк-другой с Софией покувыркаться, - задумчиво бросил Генрих, оправдывая переиначенную поговорку: кому что, а импотенту – знойную подружку.

- То есть государство потратило свыше семи миллионов долларов, забрасывая тебя в прошлое, чтоб ты снова резвился в кровати? Капитан, ты ничего не попутал?

Тот не ответил, только шумно вздохнул.

Как бы то ни было, пробовать пересечь реку прямо сейчас выглядело очевидным безумием. Разве что перепрыгивая зайцем с льдины на льдину… с почти стопроцентной вероятностью, что авантюра закончится купанием, возможно – последним в жизни.

Глеб оглянулся. Среди россыпи избушек на левом берегу, где они стояли, упёршись в водную преграду, глаз выхватил длинное строение, окружённое забором. На браме выделялась вырезанная в деревянной доске польская надпись Tawerna żydowska. Видимо, принадлежность к роду «христопродавцев» считалась местным знаком качества. Во всяком случае, все встреченные по пути точки общепита, принадлежавшие богоизбранным, непременно носили обозначение «жидовский». А может, это просто предупреждение: здесь не подают свинину.

Поскольку местные путники знали: в конце марта Двина становится непроходимой, никто и не ездил, оттого Глеб и Генрих заняли место за столом в полутёмном зале совершенно одни. Дневной свет слабо проникал сквозь крохотные оконца, на свечах еврей откровенно экономил.

Поскольку гостей не ждал, он срочно отправил чернявую девку зарезать и зажарить петуха, сам налил пива в три высоких деревянных кружки, подсев к путникам. И, наверно, это был самый заинтересованный слушатель из всех встреченных. Звали его неоригинально – Моисей.

- Говорите, панове, Земля наша – как шарик, и Америка на другой её стороне? Вот удивлю нашего ребе… Дикари у вас нагишом бродят, руки-плечи голые? Ой вей, какие себе бесстыдники!

От вынужденной паузы из-за ледохода владелец таверны скучал и откровенно радовался хотя бы паре клиентов.

- Как же ты ходишь к ребе, Моисей? Синагога, верно, на том берегу? Кстати, чего же ты держишь заведенье на левом? – спросил Глеб.

- Таки столько хочешь сразу знать… Да, была у меня корчма, в Старом замке. Так спалили её погромщики, просчитавшись: огонь весь город накрыл. Оба замка и все дома внутри выгорели. Мы с Исфирью и детками едва успели сбежать, русские, говорят, что грабёж затеяли, так и остались в корчме – под рухнувшей крышей. Бог всё видит!

- Это же сколько вас, иудеев, надо, чтоб такую ненависть вызвать? – удивился Генрих, понимающий, что чем дальше на восток, тем этого народа меньше.

- Сколько нужно евреев, чтоб начался погром? Таки ви не поверите. Хватит одного. Есть кого громить – пойдут громить! Нет уж. Здесь меньше на виду. На праздник Пурим по льду ходили в синагогу. До Пейсаха река точно очистится. Жаль Пурим не застали… Весёлое время! Вино пьём, гуляем, песни поём. Как русский поэт сказал… - он почесал голову, увенчанную ермолкой. – Вот, вспомнил:

Вино хвалити или хулити — не знаю, Яко в оном и ползу и вред созерцаю. Полезно силам плоти, но вредныя страсти Возбуждает силой свойственныя сласти.

- Кто же такие вирши пишет? – заинтересовался Глеб. – Мещанин лёгкого нрава?

- Напротив. Очень даже духовное лицо. Самуил Петровский, в униатском монашестве – Симеон. Дидаскал монашеского братства в Богоявленском монастыре, у гоев весьма известен.

Генрих опустил кружку на стол и хлопнул себя по лбу.

- Ты понял? Это же Симеон Полоцкий! Нас учили, что он вернётся через год, имя Симеона примет в православном монашестве, когда Полоцк будет у Алексея Михайловича.

- Шо вы такое говорите! – всполошился Моисей. – Сюда московцы придут?

- Это только предположение. Но – весьма вероятное, - исправился капитан.

- Ой вей… Значит, не на левый берег надо было, а дальше, куда дальше… Нет места на земле бедному еврею. Даже если она – шарик. Может, в этой вашей Америке…

- Там тоже не сладко, - огорчил Глеб. – Если бы вы с сородичами собрались большим числом, наняли несколько кораблей и образовали бы в Новом Свете свою колонию, вам удалось бы, наверно, организовать Новый Иерусалим.

- Ершалаим один, где был построен и разрушен наш Храм. Всем народом мы вернёмся только туда. Но… пустые мечты.

- А если я скажу, что у меня был вещий сон: через триста лет там у евреев будет своё государство, и они откопают остатки храма? – не удержался Генрих.

- Не искушайте бедного еврея несбыточными посулами, - печально произнёс Моисей.

Такими разговорами они развлекались ещё трое суток вынужденного безделья, заодно выведав подробности о месте проведения будущей акции. Общительный предприниматель знал об основных униатских и католических объектах массу деталей. Помимо прочего, со вкусом смаковал про конфликты между православными и униатами, особенно про Витебское восстание, где недовольные насаждением западных конфессий православные где-то лет тридцать назад с чисто русской последовательностью устроили бунт и забили насмерть униатского архиепископа.

- Я вам так скажу: не станут полоцкие город оборонять. Даже воеводы у них нема! Гетман Кишка в январе представился. Радзивил, маршалок великий литовский, этот шлимазл, не глядя на войну, взял себе и уехал на южные воды – лечиться, здоровье, ему, вишь, важнее. Солдат у них горстка, замки как порушены пожаром, так отстроены кое-как… С кем, как воевать? Так что – ваша правда, путники заморские. Будет Полоцк у ног Алексея Михайловича. А мне? Бежать, с Исфирью и детками. Пока – к Менску, там Бог подскажет. Азохен вей…

Не ограничиваясь ток-шоу с Моисеем, офицеры гуляли по левому берегу Двины, где началось оживление: к ней таскали плоты, чтоб к окончанию ледохода спустить их на воду, соединить и тем самым связать Полоцк с Центральной Литвой наплавным мостом.

Только за целый грош (серебряную монету) Глеб сторговал, чтоб соединили жёстко два плота и перевезли их повозку с лошадьми как на пароме. До того смелый мужик на долблёной лодке, здесь такие называли «човен», переплыл реку, уворачиваясь от льдин, и протянул длинный канат на тот берег.

Заказчиков транспортировали в два приёма: сначала телегу, потом лошадей, Глеб с Генрихом стояли и успокаивали животных, тревожно всхрапывающих каждый раз, как льдина била о плот, он раскачивался, и перспектива омовения в ледяной купели представлялась очень вероятной. Мужички, тянувшие канат, получили по медяку сверх обещанного и, похоже, готовы были рисковать жизнью на этих условиях хоть каждый день.

К вечеру того же дня, когда стемнело, колёса телеги простучали по бревенчатым мостовым, заставив путешественников проклинать тряску, пробирающую до каждого позвонка. Остановились у монастырских строений – той самой униатской братской школы.

- Прикинь… Это же учитель детей Алексея Михайловича! Писал учебник для Петра Великого! Эх... Занесло бы нас лет на пятьдесят позже.

- Генрих, та эпоха, говорят, была ещё жёстче, чем нынешняя. И в это время, предвоенное, Кирилл умудрился во что-то вляпаться. Надеюсь, в Полоцке найдём следы. А попал бы в мясорубку петровских войн… Пошли, Генрих. Сделаем своё дело – и домой. К интернету, пицце и автомобилям.

- А также к одной ноге и старческой отдышке.

Пока обе нижние конечности, здоровые и молодые, оставались в его распоряжении, капитан легко спрыгнул с облучка. К степенности, больше подходящей монаху, пусть даже живущему в миру, он не привык да и не собрался привыкать.

Аудиенцию у дидаскала они получили моментально, вот только монах Симеон, внимательно выслушавший обоих в церковном дворике, никакой радости от знакомства не высказал. Худой, скуластый, в чёрном монашеском одеянии с клобуком на голове, он мало походил на свои портретные изображения в книгах.

- Уезжайте, братья. Ночлег будет вам. А как только мост наведут – в добрый путь.

- Как так, брат… - взмолился Глеб. – Мы полгода затратили, чтоб добраться в Полоцк.

- Понимаю. Но, Господь свидетель, время выбрали негодное. Третьего дня другой пилигрим с Захода, его мы приняли и привечали, как тать в ночи вздумал украсть крест самой Ефросиньи! Его поймали прямо в соборе, отделали не по-божески, теперь ждёт суда в ратушной тюрьме. Бог милостив, но магистратский суд – нет. Ждёт злодея дыба и петля. А вы, иноземцы, что в самом деле замыслили?

- Готовы поклясться, брат, на Святом Писании и перед Распятием Христовым, что нет в наших помыслах ничего дурного! Тем паче – кражи святыни литовской, - заверил Глеб, Генрих истово поклонился.

- Чудные у вас речи и манеры… Верю, что издалека. После заутрени продолжим беседу.

- Суровый поп, - шепнул капитан. – Так это сейчас, пока молодой. Вот возьмётся за деток Алексея Михайловича ежовыми рукавицами, я не удивляюсь, откуда у Петра Алексеевича садистские наклонности.

- Он старших детей учил, насколько я помню, - возразил Глеб. – К петровскому воспитанию так, с краю… Хотя мы уже увидели различия с тем, что знали. Например, про возвращение брата Симеона, - они шли следом за монастырским служкой, показывающим дорогу к келье. - Хорошая новость, что лейтенант Мазуров жив.

- Плохая, что недолго. И как к нему пробраться – задачка с неизвестными. Тем более отец Симеон намерен нас вытурить. Чот мы ему не глянулись.

- Ну, он же не Софья, запавшая на тебя с первого взгляда. Всем мил не будешь.

Тем временем стемнело. Получив в свое распоряжение монастырскую келью, разумеется, без замков и ключей, это не гостиница, здесь «Бог хранит», прибывшие позаботились о лошадях и повозке.

Пришло время вечерней службы.

- В теории, нам уместнее всего было податься к иезуитам. Благо есть гродненский опыт общения с ними, - прикинул Глеб. – Но кинуть барахло у униатов, а самим дуть к католикам – такая себе идея.

- Думал, Симеон окажется лояльнее. Менял конфессию, это же учит быть терпимее…

- Вот. Я ему втолковывал: мы стали у себя в Массачусетсе католиками лишь потому, что духовный пастырь имелся единственный – католический. Была бы у нас община православная или протестантская, кто же младенца спрашивает о вере, когда его крестят? Ответил: «Бог един».

- И нет Бога кроме Аллаха, а Мухаммед пророк его, - это Генрих произнёс только сейчас, религиозную толерантность Симеона до такой степени он не испытывал. – Айда в Богоявленский. Наша инаковость там объяснима, а если забредём к католикам, снова посыплются вопросы: чо молитесь не так, креститесь без должного рвения. Заодно перед ним засветимся.

Если будущий стихоплёт, воспевавший винопитие, а гораздо чаще – величие русского царя, не обратил внимания, то молившиеся рядом униаты зыркали с подозрением, но молчали.

Поскольку суд и казнь в эти светлые времена – дело быстрое, после молебна отправились на рекогносцировку.

Ночной Полоцк практически обезлюдел, ставни в окнах закрылись, свет внутри стен Верхнего замка пробивался только на первых этажах, где не закрылись таверны, кабаки и прочие питейные заведения. Пара встреченных стражников не произвела никакого грозного впечатления, оба не совсем трезвые, монахов они просто проигнорировали.

Глеб прислушался. Один из них что-то говорил про злоумышленника, намеревавшегося похитить святой крест, и надо бы развернуться да проверить запоры тюрьмы… Второй убедил его – сначала согреемся и опрокинем по чарке, тогда вернёмся.

- Майор! Выходит, тюрьма где-то тут… - Генрих махнул рукой в направлении тёмного проулка, откуда выползли стражники. – Но там уже стена…

Проулок оказался тупиком, заканчивающимся неказистым каменным строением с толстой дубовой дверью, запертой на замок анекдотических размеров. Выше двери просматривался в полумраке ряд узких окон, кошке едва протиснуться, для надёжности ещё и забранных прутьями. Никакая охрана местное Лефортово не сторожила, иначе вряд ли бы замок висел снаружи. Одной стороной тюрьма примыкала к земляной насыпи, сверху на которой возвышалось бревенчатое крепостное укрепление.

Генрих осмотрел замок.

- Сломать – не выйдет. Но в детстве я, когда со шпаной якшался, похитрее замки открывал. Короче, мне понадобятся стальные спицы с загнутым крючком разной длины и немного везения. А ещё – факел, чтоб видеть внутри.

- И ещё один монашеский балахон. Заметил? На нас никакого внимания не обратили.

- А давай что-то споём пьяными голосами. Белорусу понятное. «Косил Ясь конюшину» или…

- Или битловский Yesterday. То, что никто больше здесь не может… Петь умеешь?

Генрих удручённо вздохнул. Его вокальный опыт ограничивался участием в ротном хоровом исполнении, точнее – громком рёве «А для тебя, родная, есть почта полевая» под аккомпанемент грохота сапог по плацу, у Глеба обстояло не лучше. Вариант скандировать «Спартак» – чемпион» они отвергли, потому что заключённый темпонавт, скорее всего, решит, что от голода и побоев у него поехала крыша, нежели догадается, что коллеги близко.

На следующий день брат Симеон, терзаясь сомнениями и недоверием, всё же сопроводил пару из будущего к Софийскому собору. Именно там хранились древние рукописи. Зачем именно они, а не религиозные тексты, монах так и не въехал. Наверно, вообще отказался бы помочь, если бы Генрих не напел между делом:

Вино хвалити или хулити — не знаю, Яко в оном и ползу и вред созерцаю.

Симеон, ковылявший по монастырскому двору, встал как вкопанный.

- Где ты это услышал, чужеземец? - Так много раз, - не моргнул глазом хитрец. – Мы же в тавернах останавливались от Риги до Менска и дальше до Полоцка. Менестрели поют. Люди подпевают. Душевные слова. Меткие. Что за гениев рождает земля литовская!

Лесть была грубая, прямолинейная. Довольно дешёвая: коль еврейский корчмарь Моисей её знает, как и автора, два монаха могли запросто слышать её в Полоцке. Но Симеон купился. Даже морщины разгладились на суровом лице.

- Безделица… Есть же серьёзные, духовные вирши… Идём!

От Богоявленского собора до Софийского вдоль берега Двины было минут пятнадцать ходьбы быстрым шагом. Софийский, кстати, сильно отличался от виденного в учебнике, тот – с высокими стройными башнями-колокольнями, а существовавший в XVII веке отличался от него массивностью и приземистостью.

Симеон свернул раньше, к низкой бревенчатой пристройке, и провёл к клирику, восседавшему за конторкой в окружении натуральных залежей древних книг и свитков. Тот, древностью соперничавший с письменными сокровищами, тоже долго не мог въехать – зачем приезжим старые летописи, тем паче на их изучение нужны годы…

- Епископ наш благословил узнать, когда слово Божие пришло на языческие земли Руси, - вдохновенно соврал Глеб. – А поскольку он нам наказал: знанье – дороже любых людских богатств, я пожертвую целый угорский золотой на ремонт храма, если диакон или кто-то из монастырских послушников перепишет древнюю летопись.

Как и ожидалось, золото на бессребреников произвело надлежащее впечатление, особенно когда монета блеснула в руке. Духовная пища важнее телесной, но одними благими помыслами кровлю не переложишь…

К вечеру того же дня путешественники определились с листами, подлежащими копированию, клирик выделил в качестве «ксерокса» молодого пухлого монашка с коротенькими и очень проворными пальчиками, тот заверил, что может писать по шесть-семь страниц в день, то есть срочный отъезд отложился минимум на полторы недели.

- И ничего не нужно красть! – воодушевлённо рассуждал Глеб, когда оба спешили в Богоявленский к вечерней молитве. – Видел? Записи, что балтское поселение существовало здесь ещё до Рождества Христова, первый замок отстроен лет за сто до легендарного Веспасия, да и о нём упомянуто, правда – нелестно. Напился с подданными, оттого варвары пробрались в Полоцк, убили царскую семью, город разграбили и подожгли…

- Чо другого ждать от будущих членов блока НАТО? – поддакнул Генрих.

- Но – факт. Пришли кривичи. И древнерусское полоцкое государство жило здесь задолго до Киева и Рюрика. Теперь смотри. Мы получаем полноценный список Полоцкой летописи XVII века, подлинный. Кладём в футляр, покрытый промасленной мешковиной, и дружно помираем в яме около Гродно с этим футляром в обнимку. В «Веспасии» нужно будет только организовать раскопки в Полоцке, где-то у Богоявленского собора, чтобы «обнаружить» наш список.

- Напарник! Что мешает и вправду спрятать в подвале собора? Заложить камнями, залить раствором.

Глеб упрямо мотнул головой.

- Триста семьдесят лет – большой срок. Что-то здесь будут колупать, ремонтировать, перестраивать. В нашей яме надёжнее.

- Убедил. Чо же лейтенант не поступил как мы? Дался ему этот крест…

- Тоже не понимаю. Крест потом столько раз всплывал в истории. Если его изъять сейчас, куча парадоксов неминуема. Мироздание – несогласное. Естественно, не позволило забрать реликвию, а пацана обрекло на смерть.

- А мы вступим в бой с самим Мирозданием и спасём белорусского олуха. Если только нам самим Мироздание не надаёт по ушам.

О том, что они не получили предупреждение на срочное возвращение, то есть всё удастся как надо, оба больше не вспоминали, не считая чем-то важным.

Больше занимало другое: как, не привлекая внимания, изготовить набор отмычек, приобрести ещё один монашеский балахон, а также верховую лошадь с седлом и прочими аксессуарами, чтоб Мазуров отъехал от Полоцка на безопасное расстояние и ждал коллег со списком Полоцкой летописи. Нужен сообщник, знающий все ходы и выходы в городе, кто не откажется помочь за пару серебряных монет.

Кандидатура на примете имелась, но только одна.

Глава 7

Ни одна операция не проходит по заранее разработанному плану, потому что Мироздание норовит преподнести сюрприз. А ещё потому, что не всё предусмотрели.

Началось с того, что из клеток, запертых на столь же массивные замки, как входная дверь, наперебой доносились стоны, вопли, проклятия и требования освободить, но только не отклик на вопрос, где содержится Кирилл Мазуров с базы «Веспасий».

- Свободу Анжеле Дэвис! – вполголоса вспомнил Генрих детскую кричалку, которую они орали в пионерлагере по команде вожатого, как можно громче – чтоб услышали в Белом доме.

Лейтенант, едва узнаваемый в свете факела из-за фингалов, украсивших физиономию, молча стоял на коленках, уцепившись пальцами за прутья. Запашок стоял… соответствующий.

Отперев дверь, Генрих подхватил его, Глеб толчком в лоб отправил обратно в глубину камеры другого ароматного сидельца, дёрнувшегося наружу.

Соучастники обсуждали массовый побег всех заключённых, чтоб муниципальные власти терялись в догадках – что это было и ради кого устроено. Но расползающиеся по всему Верхнему замку арестанты наверняка попадутся страже на глаза, а преждевременный шухер осложнит дальнейшее.

- Твою мать! Он совсем больной! – капитан, справившись с запиранием наружного замка, ощупал спасённого. – Прятать его на пожарище – не вариант.

Мазуров кашлял и температурил. В неотапливаемом помещении тюрьмы жестоко простудился. Ну не выживальщик он ни разу.

Первоначальное намерение оставить белоруса в сгоревшем во время последнего пожара и не восстановленном купеческом доме метрах в полутораста от тюрьмы, чтоб утром вывезти из Полоцка, пришлось отвергнуть. Натянув на парня монашеский балахон с низко опущенным капюшоном, они повели товарища к братской школе.

Внимания стражи избежать не удалось. Старший в патруле осветил троицу.

- Кто такие?

- Монахи мы… Брат Антиохий согрешил винопитием, едва сыскался. Ох, влепит ему отец-настоятель епитимью… - горестно запричитал Генрих.

Язык Литовской Руси он уже выучил достаточно, чтоб оба стражника, естественно – не вполне трезвые, купились.

- Разит от них хуже, чем от выгребной ямы, - буркнул второй, и городские копы двинули по своему маршруту.

В келье Богоявленского монастыря Кирилл слегка отогрелся и заговорил.

- Да видел я табличку STOP, раз десять прыгал в яму, вылезал и снова прыгал. Не вернуло меня в «Веспасий», хоть режь!

- Чо… Аппаратура работает, но никто не знает – как. И совсем не факт, что мы вернёмся в XXI век, - приуныл Генрих.

Перед рассветом запрягли лошадей и двинули к мосту. Наверняка кто-то из униатских святош заметил их суету и отъезд, расспросов не миновать, но Глеб как отрезал: будем решать проблемы по мере их возникновения.

Моисей, разбуженный раньше обычного времени подъёма, охал и причитал, но тотчас оживился при виде серебряного гроша.

- Наш товарищ простужен. Ему нужен отдельный покой, тёплое питьё. Настой на ягодах, - майор подступился вплотную к еврею. – Главное, чтоб ни одна живая душа не знала о его пребывании здесь. Даже – что скрываешь «неизвестного». Понял? Ниц нема! И всё.

- Таки дороже выйдет, - принялся торговаться корчмарь.

О конфиденциальности заселения постояльца его не предупреждали заранее. Только передали ему лошадь для верховой езды, рассчитывая немедленно отослать подальше от Полоцка. Вторая серебрушка вернула предприимчивому иудею веру в человечество. По крайней мере – в платежеспособность клиентов.

- Отмыть. Вылечить. Приличную мирскую одёжу ему привезу. Жене можешь сказать. Окончательный расчёт – через неделю, когда выселится, - выдержав короткую паузу, Глеб присовокупил: - Головой отвечаешь, и не только своей.

Услышав угрозу, Моисей открыл рот, готовый сказать нечто вроде «таки ищите иное место для ночлега», но закрыл и промолчал. Бизнес есть бизнес.

Что любопытно, никакие розыски беглого не начались ни в этот день, ни в последующие. В одной из таверн подслушали разговор мещан: вроде как похититель, схваченный в Святой Софии, колдовской силой освобождён из темницы, ни один замок не взломан, а тать исчез, словно его дьявол унёс. Собеседники порассуждали и согласились: точно – дьявол, после чего запили мудрый вывод изрядным объёмом пива.

- Дьявол? – усмехнулся Генрих. – Лучший комплимент в мой адрес – и в этом веке, и в той жизни.

Последующие дни протекали однообразно и даже несколько скучно. Город жил, будто никакая война не начиналась. Русских не боялись, а Симеон, как следовало из оброненных им реплик, скорее даже ждал войск царя Московии. Вечерами в Верхнем замке выступали бродячие артисты, по тавернам пели менестрели, но, что любопытно, здесь больше желали слушать романтические баллады, а не воспевающие литвинскую непобедимость в боях с Русским царством.

Верхний и Нижний замки древнего Полоцка. Реконструкция Павла Татарникова. Источник: https://planetabelarus.by/publications/drevniy-polotsk-istoriya-povsednevnosti/

Софийский собор в Полоцке XVII века. Источник: https://1prof.by/news/stil-zhizni/perezhil-vzryv-pozhar-i-neskolko-vojn-istoriya-drevnejshego-sobora-belarusi/

Ежедневно Глеб с Генрихом ходили к Софийскому собору, смотрели на работу переписчика, перебирали другие свитки. Поскольку погода была переменчивая, ждали просыхания дорог, оттого заказали копирование ещё нескольких документов, накинув серебра в довесок к золотой венгерской монете за труд «живого ксерокса».

Две рукописи на тонко выделанной коже клирик в Софии просто подарил в оригинале. Они содержали какие-то непонятные значки, отдалённо напоминающие рунные в фэнтези про гномов-эльфов. Не имея возможности прочесть, монах просто не понимал ценности находки.

К концу апреля дело завершилось. Вполне оклемался и Кирилл – от переохлаждения и побоев. Накануне дня выезда Глеб ходил хмурый. Устраиваясь на ложе перед сном, бросил:

- Не нравится мне всё это. Начиная с прибытия в Полоцк – слишком гладко. Даже побег Мазурова. Чует сердце, Мироздание готовит некую каверзу.

- Случится каверза, тогда и будешь расстраиваться.

Спокойная и размеренная жизнь расслабила Генриха. Заставить его отправиться за город и потренироваться в рукопашном бое, ножевом бое и в японском стиле бодзюцу на палках удавалось не без труда. Вдобавок он прибавил пару килограмм веса, уже явно лишних. Чуть мобилизовать себя помогла только угроза: расплывёшься как масло на солнце, не позволю навестить Софью на обратном пути, потому что не дам позориться.

После молитвы и завтрака собирались в дорогу, запрягли лошадей и прощались с Симеоном, когда монастырский двор вдруг заполнился людьми и отнюдь не монахами-униатами. Удивительно, первую скрипку играл священник в чёрной мантии с алым кантом и католическим крестом на груди.

- Вы двое, те самые, назвавшие себя братом Генрихом и братом Гленом из дальних земель перед городецким настоятелем отцом Игнацием?

- Истину глаголешь, отче, - склонил голову Глеб.

Отрицать было глупо. Знали бы, что обращение к гродненским иезуитам повлечёт круги на воде – сменили бы и имена, и легенду. Поздно.

- Повелеваю следовать с нами, - распорядился чиновник партикулярного вида, очевидно – горожанин нешляхетского происхождения из магистрата, ибо сабли не носил.

Железяки болтались на поясе четырёх стражников, но основным их оружием служили длинные пики с массивными наконечниками, навевающими воспоминания о бердыше, пробившем машину времени в «Иван Васильевич меняет профессию».

- Позволь уточнить, почтенный, - встрял Генрих. – Чо же такого писано в городетской епистолии, что заставило арестовать подданных англицкого короля? Или Литва – уже не часть просвещённой Европы, а дикая Русь?

Он попал в яблочко. Чиновник налился пунцовым от возмущения и, поправив берет на седой голове, открыл было рот для устного протеста, когда вмешался католический поп:

- Сообщает, что вы – колдуны и шпиёны московские! Во все епархии разослал! А поскольку колдовским чином в прошлом месяце исчез из острога другой иноземец, всё сходится! Взять колдунов!

Четверо пикинёров, однако, с места не тронулись, ожидая приказа от светской власти. Паузой воспользовался Симеон, поручившийся, что братья из заморской провинции – добрые христиане, не пропустившие молебнов, почтительно отнёсшиеся к полоцким святыням и пожертвовавшие золото приходу Святой Софии. Штатский заколебался, но католик принялся вопить как резаный. Факт, что объявившие себя монахами-католиками, да ещё непонятно какого ордена, молились с униатами и не посетили костёл, он считал подозрительным втройне. Кстати, был совершенно прав.

Глеб уже сидел на облучке, но не мог тронуть лошадей со двора – дорогу преграждала шестёрка оппонентов.

- О презумпции невиновности толковать не время, - промолвил Генрих, снимая с повозки боевой посох с тщательно выверенным балансом. – Эх, мало мы с тобой упражнялись… Мой грех. Ща искуплю.

- Не забудь о Мироздании, - напомнил старший товарищ. – Смертоубийства оно может не простить.

Стражники вперились суровыми взглядами в подлежащего задержанию, но по-прежнему ничего не предпринимали. Что может быть безобиднее монаха, бредущего с посохом в руках и повторяющего на латыни «Во имя Отца, Сына и Святого Духа»… пока он не начал действовать.

Генрих шагнул внутрь полукруга копейщиков, оставляя одного воина за своей ничем не защищённой спиной, за которую завёл деревяшку. Именно этот стражник стал первой жертвой.

Посох упёрся в брусчатку позади его сапог, а в печень пришёлся увесистый удар. Поскольку ничем, кроме суконного камзола, вояка не был защищён, отгрёб по полной, споткнулся о посох и опрокинулся на спину в выбитым дыханием.

Второй немедленно атаковал, пытаясь пырнуть копьём, и, естественно, провалился, оказавшись в соблазнительной близости. Поставив блок посохом и отводя копьё от себя, Генрих врезал ему сапогом в коленную чашечку, потом просто толкнул ладонью в лоб, когда бедняга начал прыгать на одной ноге.

Саблю он не пытался вытащить, как и двое оставшихся. Те, смекнув, что дело не такое простое, как казалось поначалу, поступили умно: шагнули назад и выставили копья.

Что будет дальше, Глеб мог предсказать и не ошибся. Генрих раскрутил посох над головой и метнул в противников. Те инстинктивно подняли копья, капитан ужом проскользнул под древки и круговым движением ноги подсёк обоих. Вскочив, вернул себе посох и, перехватив его как бейсбольную биту, врезал им по шлемам с гулким звуком «бам-м-м». Разок добавил первому, пытавшемуся встать, оставшийся, с разбитым коленом, инициативы не проявлял.

Магистратский и католик застыли как соляные столбы. Краем глаза Глеб засек ухмылку на обычно постно-святошеском лице Симеона. Всё же тот, православный в душе, не мог не порадоваться унижению конкурирующей фирмы.

Не теряя времени, Генрих опрокинул ксендза на спину и наступил сапогом на грудь.

- Брат Глен! Брат Симеон! Я видел бочонок с дёгтем в углу двора. Коль брат во Христе одержим диаволом и пытался сгубить наветом двух слуг Божьих, изгоним Сатану! Спасём его душу! Смолу и огонь мне!

Приговорённый попробовал протестовать, но смолк, когда каблук переместился ему на горло.

- Полагаю, сие – излишнее, брат Генрих, - успокаивающе заявил магистратский. – Сам вижу, ксёндз не в себе.

- Благодарю Бога, даровавшее тебе благоразумие, и внемлю твоим словам. Да смилостивится Господь над юродивым, даже если тот носит сутану.

Драчун с готовностью убрал ногу с поповского организма и полез в повозку. Рядом стоял Глеб, сжимавший бадью с дёгтем.

- А, пригодится, - решил он, кинув монастырское имущество под ноги седока.

Симеон не препятствовал и только махнул рукой, провожая.

Обогнув лежачее воинство, в теории – готовившееся сдержать десятитысячную русскую армию, больше Полоцк некому оборонять, авантюристы направились к наплавному мосту. Глеб, нехорошо улыбаясь, достал трут и огниво.

Когда плот, облитый горючей гадостью, радостно вспыхнул, на мосту поднялась паника. Загорелся дёготь не сразу, зато когда занялся, то обильно чадил и выбрасывал языки пламени. Лошади, вдохнув дым, испугались и понесли галопом на левый берег, едва не сбрасывая в воду пеших. Поскольку экипаж не имел никакой амортизации, деревянные колёса немилосердно подпрыгивали на брёвнах, в реке запросто могли оказаться и ездоки. Зато к Моисею примчались быстро.

Кирил, выздоровевший и отъевшийся, их ждал. Искренне огорчился, что верховым поедет только он, втроём в седле быстрее.

- Ты уже проявил себя, натворив глупостей, - зло проскрипел Глеб. – Теперь слушайся, что тебе говорят старшие по званию и должности. Седлай кобылу – и за нами. У нас фора от силы несколько часов, пока заменят сегмент моста и снарядят погоню.

- Слушаюсь, товарищ…

- Товарищ майор.

Моисей слушал их, понимая хорошо если половину. Вздохнул только:

- Странные гои. Но платят щедро. Пусть Бог пошлёт таких бедному еврею хотя бы раз в день.

В обратный путь ехали налегке. Вторая половина апреля, зазеленела трава, четырёхкопытные байки сами себя обеспечат заправкой, без сена и овса. Отмахали десяток вёрст, когда Глеб объявил привал. Сзади никто не преследовал.

Пока скакуны паслись, а Генрих принялся разводить огонь и кашеварить, Глеб впервые получил возможность спокойно поговорить со спасённым, у Моисея всё было как-то некогда, да любопытный иудей норовил приклеить ухо. Потрескивал костёр, журчала вода в речке, полукругом омывавшей полянку, где они остановились, деревья спешили покрыться листвой, щебетали птицы… а путешественники вели неспешный разговор.

Кирилл бросил на траву дерюжку, взятую из возка, и присел. В зубы сунул тонкую веточку и прочищал их, извлекая остатки завтрака. Зубные щётки из щетины и зубной порошок из толчёного мела имелись у всех троих, но в целом поддерживать гигиену в XVII веке для путешественника во времени – нетривиальная задача.

Выглядел белорус гораздо импозантнее коллег – на полголовы выше, тёмно-русый с проседью, с аккуратными усиками и бородкой, довольно интеллигентными чертами лица. Разумеется, тело, оставленное в «Веспасии», выглядело совершенно иначе, откровенно говоря – хуже. Здесь он напоминал шляхтича средних лет. Главное, макушку не украшал выбритый круг как у российских партнёров, изображавших монахов.

- Объясни, с какого перепуга ты вздумал подмыть крест Ефросиньи.

Глеб полулежал рядом. Несмотря на то, что опасность не миновала, и в любую минуту запросто появится погоня, причём не четыре лузера, а воины в полном снаряжении и с пищалями, внутреннее напряжение отпустило. Чуйка подсказывала: в ближайший час шухер не начнётся.

- Чтоб сделать что-то полезное. Когда понял: яма меня не забирает обратно в современность, сначала запаниковал. Потом приказал себе не суетиться. Можно попробовать позже, да и задание никто не отменял. Приехал в Полоцк… и моментально убедился: списки старых летописей интересны, но для военной истории бесполезны. Ну, докажем мы, что на месте впадения Полоты в Двину люди жили за тысячу лет до первого упоминания Полоцка в «Повести временных лет». Что это даст? Нифига, потому что на территории Беларуси и так обнаружены стоянки первобытных людей, поселения древних балтов… Если найти стопроцентные свидетельства, что Веспасий был из кривичей, то есть из древнерусского племени, то скажем киевлянам: извините-подвиньтесь, молокососы. Иначе… Есть версия, что Киев возник на территории бывшего Хазарского каганата. То есть какие-то народы жили в европейской части России. Но поскольку они вряд ли славяне – не докажешь преемственность нынешних наших государств от них.

- Ну – да, - подтвердил Генрих, оторвавшись от перемешивания варева в медном котелке. – Как итальяшки-макаронники, которые гордо орут «мы – римляне».

- Или египетские арабы, именующие Древний Египет «своим прошлым», хоть это прошлое принадлежит только коптам, - продолжил Кирилл. – Вот если бы на предельную давность во времени, доступную машине Бернштейна, отправить археологическую экспедицию, то есть в восьмисотые годы, они бы что-то наверняка откопали, позволяющее сказать – какой народ жил в этом поселении и насколько был цивилизован.

- Ты вокруг да около ходишь. Колись, зачем крест скоммуниздил.

- Не учёл я, товарищ майор, что Мироздание его не отпустит. Думал вернуть белорусам главную нашу духовную святыню… и влип. Тело дано нам вроде как временное, а когда лупят по нему – болит как настоящее. У меня, похоже, в паре рёбер трещины были. Это когда меня во славу Христа катали по земле и месили ногами, фанатики хреновы. Потом повесили бы. Уж не ждал, что получу спасение из будущего.

- Получил, - кивнул Генрих. – Вот только примет ли оно тебя обратно. И нас – тоже. Чем старше становлюсь, тем больше во всём сомневаюсь.

- Сколько же вам лет?

- Шестьдесят три. Генриху шестьдесят один.

- Ого… А здесь мы как ровесники, - Кирилл глянул с прищуром. – И как, думаете, почувствуете себя, из двадцатитрёхлетнего в миг обернувшись шестидесятитрёхлетним?

- А ты лучше Генриха спроси. У него ноги нет и болт не стоит. Здесь оторвался с голодухи как пацан, первый раз попавший в публичный дом.

- Я и там пока молодой. А ещё у меня жена и сын. У вас?

- Жёны есть у обоих, дети все взрослые, давно разъехавшиеся. Не теряю надежды их увидеть. А ты – скучаешь?

- Да. И нет. Жена у меня… сложная. Ребёнок неугомонный. Вроде не младенец, но днём отдыхает, ночами орёт. Представь, я возвращаюсь из недельного похода, весь на нервах, вот бы отдохнуть. А для неё я утром ушёл, к полседьмому вернулся, теперь твоя очередь малого развлекать, мама прикорнёт… Ясное дело, из-за секретности не рассказывал ей, чем занимаюсь. И что рискую, уходя в прошлое. Но её, наверно, это даже не заинтересовало бы.

- Я видел её, - заметил Глеб. – Приходила к «Веспасию», беспокоилась. Мы же в прошлое нырнули недели на четыре позже тебя. Ты на аппарате сердце-лёгкие, в коме.

- И что ей сказали?

- Что ты в длительной командировке, срок окончания неизвестен… Сказали или скажут? Из-за этих временных парадоксов сам не знаю, как правильно. Ведь твоя благоверная ещё не родилась.

- Мы все трое тоже не родились, - добавил Генрих. – Но все трое хотим жрать и скоро начнём. Чем не парадокс? Эйнштейн появится – вот удивится!

Он разложил кашу с кусочками свинины по деревянным мискам. Ели тоже деревянными ложками, здесь привыкли.

- Картошечки бы… - мечтательно произнёс Кирилл. – Не, капитан, ты не обижайся. У тебя классно выходит. Лучше, чем у Моисея. Но я же – белорус. Без картошки скучаю. В коронных землях Польши она уже известна как земляное яблоко. В Литву и в Московию ещё не завезли. В России при Петре появится.

Если машина времени тебя вновь не примет, подумал Глеб, у тебя все шансы дожить к старости до бурных петровских десятилетий. Притом, что больше не наделаешь дуростей вроде кражи креста. Вслух, конечно, не сказал.

Дальше если молча. Когда, закончив, вымыли посуду в речке, Глеб забрался на сосну, откуда просматривалась дорога. При виде конного отряда разумнее было бы прятаться. Но там виднелись лишь одинокие путники крестьянского обличья.

- Парни, надо менять экстерьер, - сообщил он, спустившись. – Два монаха и мирянин, мы зело приметные.

- Предлагаю, коллеги, вам тоже пересесть в седло. Лошадей поменяем на верховых. Гарантирую – за несколько дней привыкните. Надо саблю добыть, сойду за польского шляхтича, младшего сына в семье, вы – мои слуги. Ездили на восток по семейным делам, возвращаемся в коронные земли.

- Точно сможешь? – недоверчиво спросил Глеб.

- Гарантирую. Я же исторический реконструктор, фехтовать умею, а здесь наобщался с местными – по пути в Полоцк и у Моисея, когда режим скрытности отменили.

- Джигитом стать согласен, - нехотя согласился Генрих. – Но при условии. Ты не слишком усердствуй на людях, командуя нами как холопами. А то не посмотрю, что у тебя сабля. Там, в монастырском дворе, у всех четверых сабли были… Знал бы, что понадобится, прихватил бы одну.

- Обещаю! – засмеялся Кирилл. – Где сменим ваших лошадей?

- У Софьи в Межице. Там богатая усадьба, свободные верховые наверняка найдутся. А уж как Генрих рад будет туда заехать…

- Если только она не вырвет мне остатки волос за то, что поматросил и сбежал, не попрощавшись.

- Кстати, про волосы, - заметил лейтенант. – Вас обоих придётся обрить наголо, чтоб лысины на макушке спрятать, - он не сдержался и хихикнул: - «Святые отцы», надо же…

Генрих отвесил ему тумака, и троица принялась за лошадей – выдвигаться дальше в дорогу.

До поворота на Межицу их всё же догнал вооружённый верховой отряд о десяти пиках. Вовремя заметив, укрылись за деревьями. Отправили ли погоню власти Полоцка, а может это какой-то шляхтич с бодигардами скакал по своим делам, было не понять. Без нужды не рисковали и не испытывали терпение Мироздания.

Глава 8

Софья Понятовская сочла ниже своего достоинства выказывать какие-то бурные чувства: радость по поводу появления любовника или гнев на него, что сбежал, не прощаясь. Вышла к гостям, когда холоп сообщил о прибытии мужчин, пригласила внутрь.

Кроме большого зала для приёмов в Межице имелась малая столовая, изобильно украшенная охотничьими трофеями, добытыми кум-то из предков панны.

Шляхтянка велела накрыть на стол, сама села во главе его – в торце, только тогда спросила:

- Чего пожаловали, братья?

Тон по-прежнему был холодноватый.

- Случилась с нами неприятность, пани София, - не стал скрывать Глеб. – В Полоцке нас приняли за московских лазутчиков, как и пана Кирилла. Переписали духовные свитки и древнюю хронику, но не закончили. Пришлось спешно уезжать.

Женщина слушала с рассеянным взглядом. Явно витала мыслями далеко. После трапезы Генрих показала глазами спутникам: валите подальше. Он остался с шляхтянкой наедине.

Глеб с Кириллом вышли на крыльцо – подышать весенним воздухом после сытного застолья.

- Между ними что-то было? – догадался лейтенант.

- Ещё как. После ночи любви парень едва с облучка не падал.

- Вот как. Я тоже убедился, что высоконравственные дамы совсем не столь неприступны. Желают лишь не вызывать пересудов. У них репутация – синоним чести. Если блуд не получил огласки, значит, честь не уронила.

О собственных альковных победах бравый воин не распространялся. Но очевидно было: после сложных отношений с супругой, отягощённых атмосферой вечного конфликта из-за строптивости сына, позволил себе отдушину. Тем не менее, по семье скучал и весьма надеялся всё же попасть домой. Если Мироздание смилостивится.

Вернулись в усадебный дом. Ни в общем зале приёмов, ни в малой столовой пара не обнаружилась. Прислуга убирала посуду, и спрашивать у холопки – не уединился ли монах с вашей господаркой в опочивальне, было не комильфо.

Генрих объявился только часа через два, и по его взъерошенному виду было очевидно: провёл их не впустую.

- Пришлось дать честное благородное слово, что вернусь, если не погибну.

А так как его гибель при спуске в яму у Островца представлялась весьма вероятной, враньём не согрешил.

- Затаила обиду, что уехали, не попрощавшись?

- А то как же! – любовничек опустился на лавку, ноги, похоже, не держали. – А как у неё задержка пошла…

- То есть ты оставишь потомство в XVII веке? – изумился Кирилл.

- Формально не я, а пан Понятовский. София же встречалась с ним в Минске в дни суда? Встречалась. Мужняя жена. Тот никакими клятвами не докажет, что не использовал момент. Так сказать, на посошок.

Все трое ухмыльнулись. Хитросделанный шляхтич, хоть и не виделись с ним лично, никакой симпатии не вызывал из-за подлых наветов в адрес супруги. Так ему и надо. У него теперь будет отпрыск, хорошо – если мужского пола, наследующий «привелеи» и имущество.

- А тебя она в каком качестве желает иметь? – спросил Глеб.

- Управляющим поместьем. Да, я ничего не смыслю в этом, но фактически рулить будет она, я – только раздувать щёки и согревать ей постель по ночам, аппетиты кроватные у неё о-го-го.

- Симпатичная дамочка. Эффектная блонда, - оценил Кирилл. – Заманчивое предложение.

- Ежу понятно, но… - Генрих сменил дурашливый тон на серьёзный. – Но это не моё время, не моя жизнь. Не моя страна. Я снова на службе. И вернусь в «Веспасий». Если всё будет хорошо.

Он сплюнул через плечо, понимая, насколько шаткая надежда на безопасность механизма переноса.

К удовольствию одноногого Дон-Жуана, в Межице задержались. Сменяв двух кобыл, тягавших повозку, на приученных к седлу, пусть самых смирных, россияне учились на них ездить, ощутив все прелести ощущений неопытных всадников – натёртости, отбитости, сведённые судорогой мышцы. Лишь через несколько дней пытка превратилась если не в удовольствие, то в нечто вполне приемлемое.

За неравноценный обмен, эти копытные были куда лучше гродненских, София ничего не взяла. Зато позволила прихватить часть гардероба пана Понятовского, разумеется, где не имелось герба – фамилия весьма известна в Речи Посполитой, даже с королевским родством, только её муж представлял захудалую ветку.

Кирилл, как самый интеллигентный и представительный из троицы, действительно взял на себя роль шляхтича, владельца двух холопов. Тщательно выбрился, оставив только усы, пусть – короткие, но хоть какие. Генрих с Глебом выстригли голову наголо и отпустили щетину. Им досталась одежда панская, но изрядно ношеная и без дорогой вышивки, что никого не удивило бы – холопам перепало б/у с барского плеча. Монашеское маскарадное отправилось на тряпки, Евангелие Генрих подарил щедрой хозяйке поместья.

- Ты вернёшься? – раз двадцать повторила она, прощаясь, её мужчина кивал, двое других отворачивались.

А скоро сюда придут русские войска… Пусть им дан наказ – относиться лояльно к мещанам и шляхте, не противящимся новой власти, всякое бывает. Просить Софию уехать на пару лет в польские коронные земли – вряд ли бы она послушалась.

В дороге неоднократно убеждались: Кирилл в роли пана Пшемыслинского великолепно изображал надменного и туповатого шляхтича. При общении с простым людом блистал высокомерием, с как бы равными по положению держался с достоинством, не нарываясь на конфликт, саблю обнажать не пришлось. В Городене сделали последнюю остановку, нимало не скрываясь. В двух холопах молодого дворянина никто бы не заподозрил двух стрёмных монахов.

В последних числах мая, выехав из Гродно рано по утру, к ночи добрались до нужного места. Глеб подумал, что без проблем нашёл бы хутор, обнаруженный ими на второй день пребывания в Литве, но вот сама яма в лесу… Без GPS или ГЛОНАСС… Тем более, пейзаж зимнего леса здорово отличается от летнего.

Выручил Кирилл, находивший место высадки в прошлое уже дважды, в XIX веке рельеф и общий рисунок местности не претерпел изменений, сейчас тоже сориентировался.

На дне ямы сиротливо лежала металлическая пластина с перфорацией STOP.

- Ни чьих-то костей, ни иных приветов из прошлого, - резюмировал Генрих, слезая с лошади. – Или раньше 1654 года никого не засылали…

- Или решение принято позже нашего возвращения, - поддержал лейтенант. – Надо расседлать лошадей. Потом, конечно, найдут дорогу к людям.

- Обожди, - остановил Глеб. – Надо проверить, работает ли шарманка. На ком-то одном из нас.

- Чо, самые опасные опыты производятся на наименее ценных членах экипажа? – Генрих обвёл глазами майский лес, прощаясь с XVII веком, хлопнул ладонью по ноге, в другой жизни заменённой протезом, и прыгнул в яму, упав на дне ничком.

- Работает…

- Ваш Генрих такой приколист, что мог притвориться, - Кирилл опустился на колени. – Нет, вроде не дышит.

Вокруг ямы висела тишина. Только одна из лошадей топнула, переступив копытами.

- Вот что, лейтенант. Бери кофр с добычей и давай следом. Я отпущу кобыл и спущусь последним.

Кирилл перекрестился. Если не считать фиглярства перед аборигенами – впервые за все эти недели. Схватив футляр с копиями древних свитков, аккуратно сполз вниз, стараясь не попасть ногами в тело Генриха. Поставил кофр на землю, лёг рядом.

Ничего не произошло.

- Товарищ майор! Я по-прежнему здесь. И это значит…

- То и значит. Вылезай.

Глеб протянул руку и помог выбраться. Потом обнял.

- Прости, что не получилось, парень.

- Я предполагал. Но надеялся… Что уж теперь?

- Твоим передать…

- Что я их люблю, но никогда не увижу. Иди. Я уложу вас аккуратнее. Всё же триста семьдесят лет ждать.

Он бодрился, но голос дрожал.

Глеб отдал ему остатки походной кассы – венгерский золотой червонец, десяток грошей и медную мелочь.

- Что будешь делать?

- Жить этой жизнью. У меня есть пистоль, сабля, три лошади и немного денег. Подамся в коронные земли, потом вернусь в Литву… Не знаю ещё. Всё же надеялся.

- Прощай.

***

Глеб почувствовал себя очень-очень больным, немощным, изношенным. Мало того, что тело было гораздо старше, чем то, в котором находился буквально секунду назад, что-то нарушились, руки были словно ватные, ноги тоже. Он с трудом сел на койке, опутанный проводами и датчиками.

На соседней зашевелился Генрих, выругался и ощупал себя.

- Вот же трам-тарамм… Опять скакать на протезе.

- И женилка не встаёт, - поддел Глеб.

- Вернулись, живы! – воскликнул Алесь.

- Хау ду ю ду, гайз! – радостно приветствовал их Бронштейн. – Лефтенант Кирилл Мазуров?

- Был жив и здоров, но остался в прошлом, - кисло сообщил майор. – Яма его не принимает. Можете проверить, тело наверняка без изменений.

Он встал, покачнулся, удержался на ногах.

- Я иду к яме, - приготовился Алесь. – Сможете со мной? Вам полезно двигаться. Только оденьтесь, зима. У вас там был…

- Конец мая. Теплынь и птички пели. Почти четыре месяца там. Генрих, идёшь?

- Неа. Чот мне подсказывает – на протезе заново придётся учиться ходить. А отправлюсь я сразу к полковнику Осокину. Может какое новое задание появилось, год эдак в две тысячи восемнадцатый, до КОВИДа, но уже современность, и у меня две ноги в порядке. А также то, что между ними.

- Сожалею. Но вы виделись с Осокиным десять минут назад. Это в прошлом вы провели больше трёх месяцев, здесь же ничего не успело произойти, и никаких новых миссий не намечено. Сначала разберёмся с итогом вашей.

К яме они направились втроём. Американец что-то бурно втолковывал ассистенту по-английски, из их научной тарабарщины Глеб понимал менее половины, общий смысл начисто ускользнул.

В яме, по-прежнему освещённой единственным светодиодным прожектором, оказалось пусто, если не считать едва заметного холмика, припорошенного снегом. Умудрённый некоторым опытом, Алесь установил видеокамеру на запись, а сам слез вниз, вооружённый лопаткой.

Под снегом и небольшим слоем грунта через какое-то время обнажились два скелета. Одежда истлела полностью, лишь на ногах – какие-то остатки обуви. Кости лежали в беспорядке и явно носили следы зубов диких зверей.

- А можно мои собрать и привести в божеский вид? Помру – завещаю тело питерской кунсткамере, повесят в витрине под табличкой «скелет Генриха Павловича Волковича» их сразу два – в юности и одноногий в старости.

Шутку не поддержали, Глеб вцепился в кофр, он оказался в полной исправности. Более того, с ним соседствовал кованный сундук, его точно не было с темпонавтами в день смерти.

С останками Алесь обещал разобраться чуть позже, добычу немедленно положил на край ямы.

- Неожиданно. Когда мы с Генрихом опустились, с нами был только этот кофр. В нём – список Полоцкой летописи и ещё с десяток исторических документов, в том числе – непонятным письмом, вроде рунного. Точно не кириллица. Про сундук ничего не знаю.

При сообщении о Полоцкой летописи у Алеся буквально задрожали руки.

- Тогда не буду вскрывать прямо сейчас! Лучше – на специальном оборудовании, возможно – в вакууме… Глеб Сергеевич! Наука перед вами – в неоплатном долгу!

- Лучше отдайте долг вдове Кирилла. Именно вдове. Хоть я с ним разговаривал буквально десять минут назад, он умер лет триста тому. Не удивлюсь, если сундук – его последний привет нам.

- Факинг щит… - Бронштейн стянул шапку с рыжей головы.

Похоже, потеря человека из его персонала огорчила исследователя гораздо больше, чем обрадовал научный успех. Он подхватил кофр, Глеб с Алесем – сундук, и троица отправилась к главному корпусу, сообщить Генриху, что плод их усилий пролежал до современности без проблем.

Вопреки его опасениям, что их пару будут кидать в прошлое непрерывно, ничего подобного не произошло. До конца февраля писали отчёты и подвергались самым детальным расспросам: что видели, что слышали, как всё это происходило. Счастье ещё, что к «Веспасию» был допущен чрезвычайно узкий круг белорусских и российских учёных, на экспериментах по-прежнему стоял гриф наивысшей секретности. Страшно представить, если бы правда вышла наружу, сюда бы нахлынула бы такая толпа журналистов! Портал в прошлое затмил бы в новостных лентах и события в Украине, и в Секторе Газа, и… даже сложно себе это вообразить… следующие президентские выборы в США.

Обе капсулы времени раскрыли с величайшими предосторожностями. Сохранность порадовала. А отправленное Мазуровым превзошло даже самые смелые ожидания.

Сверху, над стопкой бумаг, лежали два письма, исполненных на средневековой жёлтой бумаге и гусиным пером, но на современном русском языке.

Первое было адресовано жене. Кирилл не мог не понимать, что его будут держать чужие руки и читать чужие глаза. Что древняя бумага и непривычный вид чернил вызовут у неё массу вопросов. Тем не менее, не скрывал чувств.

«Моя дорогая Ангелина! Прости, но когда ты будешь читать эти строки, я уже буду мёртв, и ты даже не узнаешь, где покоятся мои останки. Не надо узнавать.

Я хочу лишь сказать, что очень люблю тебя и Гришку. Если о чём-то жалею в жизни, то только о двух вещах: что не смог уделить вам столько времени, сколько хотел бы, и что добровольно согласился на задание, разлучившее нас навсегда».

Дальше шли воспоминания о самых радостных днях и событиях, как познакомились, как готовились к свадьбе, как ждали рождения Гриши и ощутили невероятный восторг от его появления на свет. И после тоже были счастливы, несмотря на все трудности, верили, что время пройдёт и всё образуется…

А время раскидало их на триста семьдесят лет.

Там же лежало драгоценное ожерелье. С учётом исторической ценности – не менее чем на сотню тысяч долларов. Достаточно, чтоб Ангелина с сыном ни в чём себе не отказывала в ближайшие годы. Конечно, если ожерелье дойдёт до неё.

Письмо коллегам было выдержано в форме рапорта и содержало перечень исторических документов (часть – в подлинниках, часть – в копиях XVII века), да таких, что любой историк, не жалея, отдал бы десять лет жизни за право глянуть в них одним глазком.

Правда, Кирилл отдал всю оставшуюся жизнь без остатка.

Там были Витебская, Туровская и Смоленская летописи и несколько текстов, схожих с добытыми в Полоцке. Лейтенант предполагал, что это – подобие рунного письма, древнейшей формы письменности славян до крещения Руси и появления знакомого нам алфавита. Расшифровка, естественно, ему оказалась не по силам, пусть напрягает извилины искусственный интеллект. Или человеческий коллективный – XXI века.

Сразу после Дня защитника Отечества путешественников в прошлое пригласил полковник Осокин. На его обычно пустом столе лежал единственный предмет – старинное ожерелье Мазурова.

- Вызывали, Юрий Марьянович?

- Присаживайтесь. Разговор будет долгий. Сообщаю, что президенты наших государств поставлены в известность о блестящем результате эксперимента. Личный состав «Веспасия», включая вас, представлен к высшим наградам Беларуси и России, господину Бронштейну персональным указом Александра Григорьевича даровано гражданство нашей республики. Прорабатываем вопрос, каким образом довести до сведения мировой общественности сделанные открытия. Предложено два варианта: с потеплением начать масштабные археологические раскопки у места впадения Полоты в Западную Двину, где обнаружится сундук с документами, либо объявится меценат-даритель, передавший Российской Академии Наук семейное наследие.

- Российской? – удивился Глеб. – Но проект белорусский и на вашей земле…

- А деньги – российские. И деньги, в данном случае, решающий фактор. Но белорусские учёные получат полный доступ и, работая с российскими коллегами, введут находки в научный оборот. Для доказывания, что клад – подлинный, привлечём иностранных экспертов. Возможно, не только из дружественных государств.

- Юрий Марьянович, хорошо, что вы про деньги заговорили. Ангелина Мазурова чо получит?

- Поскольку уровень секретности сохраняется прежний, передать ей подарок супруга не имею права. По большому счёту, это – казённое имущество, Генрих. Но Президенту доложили. Он распорядился перечислить на её счёт пятьсот тысяч рублей из своего особого фонда. Уточняю – белорусских рублей. Это около ста шестидесяти тысяч долларов. В российские можете сами пересчитать. Вы тоже получите премию.

- Но, поскольку, вернулись невредимыми, позвольте угадать: в разы меньше.

- Да, Глеб Сергеевич. Это – служба. Контракт. К тому же главное для нас, то есть военно-идеологическое значение добытых исторических сведений, пока не ясно. Нужно расшифровать древние письмена. Процесс идёт успешно, но не быстро. Помните же, нам предстоит доказать, что Полоцк является более древним центром восточнославянской цивилизации, чем Киев.

- А поскольку Киев принадлежал Литовской Руси, заявите территориальные претензии Украине?

- Политика – не наше дело, товарищи офицеры, - нахмурился Осокин. – Имейте в виду, Беларусь подписала Алма-Атинскую декларацию вместе с другими республиками бывшего СССР, кроме Прибалтики и Грузии. Все участники декларации приняли обязательства уважать территориальную целостность друг друга и нерушимость существующих границ. Поэтому принадлежность кому-то чего-то в прошлом не имеет никакой юридической силы, в конце концов, Российская Федерация раскинулась на территории Монгольской империи Чингисхана, не спросив согласия у бывших владельцев. Беларусь ни к кому ничего не предъявляет, хоть исторически нам должны принадлежать Смоленск, часть Псковской области, Виленский край, Друскининкай с окрестностями, Белосток и весь север Украины. Идеологическую войну развязали не мы и не вы, а те, кто кричит, что Российская Федерация «украла» право называться русским государством. Ещё раз повторюсь, нас это не касается, пусть политики решают. Наш долг – исполнять приказы и добывать артефакты прошлого. Как раз в связи с этим, - его палец коснулся ожерелья, - а также частью вашего отчёта о попытке Мазурова похитить Крест Ефросиньи Полоцкой планируется следующая миссия.

- Чо и где нужно подмыть? – ввернул Генрих.

Порой не верилось, что он служил в армии, слишком разболтанный в речах. А может, уход на пенсию и ощущение себя гражданским так изменили капитана.

- Крест Ефросиньи Полоцкой, - не удивил их Осокин. - Но не «подмыть», как вы выразились, а подменить на точную копию. Белорусский мастер Николай Кузьмич воссоздал реликвию. Конечно, такие фрагменты как щепки от Креста Христова с каплями его крови, камень из гробницы Божией Матери, частица от Гроба Господня, частицы мощей святых Стефана и Пантелеимона, кровь святого Димитрия и прочее – в виде муляжей. Но, в целом, специалисты клянутся: как настоящий, реставрированный при Иване Грозном в XVI веке и возвращённый в Полоцк в 1563 году. Готовы снова в Полоцк, только на сотню лет раньше?

- Чо, ходить на двух своих ногах, но оправляться в неотапливаемом деревянном нужнике…

- Куда прикажете, дело военное, - отреагировал Глеб. – Только есть соображение, и оно не в пользу этого плана. Державшие крест в руках относились к нему как к величайшей святыне. Вон как Кирилла отмудохали за попытку украсть, собирались повесить. Они каждую царапинку на нём знают. Как бы копия ни была похожа, разницу заменят. А поскольку Крест Ефросиньи Полоцкой много где мелькает, его исчезновение либо сомнения в подлинности породят волну парадоксов.

- Чего Мироздание не допустит, - кивнул Осокин. – Алесь тоже сомневался, но мне ваше мнение важнее – всё же сами там побывали. Точнее – тогда побывали. Значит, нужно искать точку в истории, когда эти изменения не столь бросятся в глаза. Например, в год нашествия Наполеона его замуровали в стене. Аккуратно изъять, заменить подделкой и снова замуровать… Тогда вам предстоит жить в Полоцке до лета. Мы точно не знаем, в какой части стены собора был схрон. Придётся войти в доверие к церковникам.

- Чот у нас с этим… не очень. Иезуиты в Гродно раскусили, призвали: хватать москальских засланцев! И ведь угадали – откуда мы, только с эпохой ошиблись. А взять полоцкого ксендза, что привёл стражу нас арестовывать, и я ему горлышко потоптал! Нет, не складывается у нас с майором дружба с клириками. Симеон – исключение.

- Давайте посмотрим период, когда реликвия находилась в руках атеистов-материалистов. Те вряд ли рассматривали каждую шероховатость, - предложил Глеб. – Когда они прикарманили крест?

Изображение с ресурса bestbelarus.by

- Последний раз его достоверно видели в июне сорок первого, в начале войны. Дальше – туман. То ли его вывезли в Россию и тайно хранят в некой церкви, а нам не сообщают. Или оккупанты похитили. А может, давно распилен и продан по частям. Значит, вам предстоит командировка в Полоцк в март тысяча девятьсот сорок первого года… Не уверен. Выйдете в свет вы всё равно около Гродно. Западная Белоруссия только присоединена к СССР, граница между Восточной и Западной частью, насколько я помню, сохранена и стережётся по-прежнему. Пусть репрессии тридцать седьмого и тридцать восьмого года позади, запад интенсивно очищают от «антисоветских» элементов. Некоторые, пообщавшиеся с НКВД, приняли приход немцев как избавление, пока не дошло, что те – стократ хуже.

- Зато подготовиться проще, - упорствовал майор. – Язык почти тот же, главное – не употреблять выражения из XXI века, а уж всяких польских «пшепрашам» и «проше пана» мы нахватались в старой Литве. Пересечь границу? Миллион вариантов. Но лучше всего снабдите нас документами сотрудников того же НКВД. Допустим, по заданию из Москвы следуем из присоединённой части в коронные земли СССР, а в Полоцке – выполняем приказ обеспечить кресту безопасность.

- Только не брякните про «коронные земли», - предупредил Осокин. – Иначе вас раскусят и поставят к стенке как «бывших».

- Командировка в прошлое – это по любому прыжок над пропастью, Юрий Марьянович, - возразил Генрих. – Представьте, мы обнаруживаем в яме не только свои истлевшие трупы и кириллову табличку STOP, но и новую табличку, прыг назад в яму – не работает…

- Нет. Точка входа-выхода перенесена на несколько метров. Бронштейн отправил в IX век листок нержавейки с перфорацией TEST, он благополучно долежал там до нашего времени. По собственным останкам вам топтаться не придётся.

- Решено – сорок первый? – Глеб поднялся.

- Не окончательно. Я обязан согласовать перенос года и отработать с научниками программу подготовки вашей пары. Ещё вопросы?

- Только один, - сказал Генрих. – Наша экспедиция обойдётся более чем миллионов в пятнадцать долларов? А прибыль пойдёт только белорусам.

- В благодарность за старинные рукописи российская сторона согласилась. И, кстати, отправка вас влетает дороже, чем вы думали. Цена электроэнергии это одно, а содержание всего «Веспасия»? Зарплату нам начисляет белорусское правительство, не российское. Но получается куда дешевле, если сравнивать с вояжом Юлии Пересильд на МКС… Мы надеемся на лучший результат, чем у неё.

Темпонавты не возражали. Фильм «Вызов», снятый на космической станции, обоих не вдохновил. Нет, не провальный, в целом – неплохой, смотрибельный. Только не оправдавший ожиданий от кино с воистину космическим бюджетом.

Зато у Пересильд – реклама и известность, в отличие от путешествий в прошлом, где можно запросто сложить голову, «остаться навеки в списках части»… Но об этом практически никто не услышит.