Проект «Сфера-80»: в поисках юности

Глава 1. Пятьдесят изделий и три калеки

Весна во Владимире — это не время года, а состояние души. Сверху сыплется мелкая, въедливая крупа, которая ещё не решила, дождь она или снег, под ногами чавкает бурая каша из талого льда и песка, а небо напоминает простиранную в щелоке серую портянку. В такие дни хочется сидеть в тепле, пить крепкий чай из граненого стакана и верить, что где-то существует мир, в котором не нужно сдавать квартальные отчёты.

Алексей Морозов стоял у окна лаборатории КБ-3, глядя на мокрый асфальт двора. Стекло было холодным, рама, заклеенная на зиму бумажными лентами, всё равно пропускала сквозняк, пахнущий мокрой штукатуркой и выхлопом грузовиков.

За спиной, в тёплом и накуренном нутре лаборатории, раздавался ритмичный, убаюкивающий звук: «тр-р-р-пи-и-и-и…». Это был треск магнитофона. Треск складывался в песню будущего. Для любого нормального человека этот звук был похож на скрежет ножа по стеклу или предсмертный писк комара. Но для Алексея это была симфония. Идёт загрузка. Байты перетекают с хрустящей пленки в оперативную память, выстраиваясь в стройные ряды машинных кодов.

— Загрузился! — радостно сообщил Саша Птицын.

Алексей обернулся. На столе, среди мотков провода, обрезков текстолита и пепельниц, стояло Оно.

В документах изделие именовалось «Учебно-демонстрационный вычислительный комплекс БВП-1». В мыслях Алексея это была «Сфера-80». На деле же это был тяжёлый ящик, окрашенный серой молотковой эмалью, к которому пучком проводов был прикручен телевизор «Юность», лишённый корпуса. Рядом лежала клавиатура — шедевр кустарного искусства: кнопки, выпиленные из оргстекла, с наклеенными изнутри бумажками-буквами, подпружиненные поролоном.

На экране телевизора мерцал курсор. Жирный, белый квадрат. Он мигал, приглашая к диалогу.

— Работает, чертяка, — проворчал Михалыч, не отрываясь от пайки очередного разъёма. — Четвертый прогон, ни одного сбоя по чётности.

— Это потому что мы конденсаторы по питанию удвоили, — заметила Люба. Она сидела за своим столом, с головой зарывшись в рулоны миллиметровки. Пучок волос на затылке съехал набок, очки сползли на кончик носа. — Я говорила, что К155 серию надо кормить как на убой. Она жрёт, как рота солдат на марше.

Алексей подошел к столу, провел ладонью по тёплому боку телевизора.

Два года.

Почти два года он находится в теле советского инженера. В 2026-м, откуда его выдернуло, мощность, заключенная в этом ящике, вызвала бы смех даже у умной кофеварки. Восемь килобайт памяти. Центральный управляющий блок, собранный на рассыпной логике, потому что настоящий микропроцессор достать сложнее, чем билет на «Таганку». Монохромный экран.

Но здесь, в 1978 году, это было чудо. Это была магия. Малая ЭВМ. Не огромный шкаф в машинном зале, к которому нужно записываться за неделю, а свой. Личный. Стоящий на столе.

Алексей нажал на клавишу «ВВОД». Курсор послушно прыгнул на новую строку.

В этот момент дверь лаборатории распахнулась, впуская Виктора Петровича Седых. Начальник КБ выглядел так, словно только что лично разгрузил вагон с неприятностями.

— Морозов, ко мне, — бросил он, даже не поздоровавшись. — И Михалыча прихвати. И Наталью Сергеевну. Праздник у нас.

Алексей переглянулся с Ильиным. Тон у Седых был совсем не праздничный. Скорее тот самый, которым сообщают: «нам выделили план на два года вперёд, а фондов дали на месяц».

— Началось, — тихо сказал Михалыч, откладывая паяльник. — Я же говорил, что добром этот визит министра не кончится.

Они вышли в коридор, где пахло столовскими котлетами и хлоркой. Наталья Сергеевна, ответственная за документацию и здравый смысл в их безумном коллективе, уже ждала у дверей, поправляя безупречную прическу.

В кабинете Седых было тихо. На стене появился новый лист ватмана, прикнопленный прямо поверх графика дежурств. Толстым красным карандашом, с нажимом, было выведено:

«Учебно-демонстрационный комплекс БВП-1 — 50 комплектов. Срок — 1 сентября».

Чуть ниже — мелко, обычным карандашом: «три пилотных школы, гороно».

Алексей почувствовал, как внутри что-то оборвалось и гулко ухнуло вниз.

— Поздравляю, — сказал Виктор Петрович, постукивая по ватману указкой, как школьный учитель по карте, на которой изображено вражеское окружение. — Наши игры в кружок закончились. Начинается производство.

Он посмотрел на Алексея поверх очков. Взгляд у него был усталый и жесткий.

— Министр лично на совещании сказал: «Учебные машины нужны к новому учебному году. Где ваша прославленная вычислительная техника?» Дальше пошло по ведомствам. Нам спустили письмо. Вот оно.

Он протянул папку. Алексей взял её, чувствуя тяжесть казённой бумаги. Синяя печать, угловатые буквы пишущей машинки «Ятрань». Строки прыгали перед глазами: «оснащение трёх пилотных школ», «комплекс учебно-демонстрационный», «по согласованной номенклатуре».

Но главное — число. 50.

И срок. Сентябрь.

— Это значит... — начал было Михалыч, нахмурившись.

— Это значит, — сухо оборвал его Седых, — что вы втроём к концу месяца даёте мне комплект чистых чертежей под цех. Без ваших этих… «временных решений». Всё, что хотите впихнуть — впихивайте сейчас. Потом любое изменение — через министерство.

Дальше разговор пошёл по накатанной колее бюрократического выживания. Обсуждали микросхемы ПЗУ, которые нужно выбить у снабженцев, стеклотекстолит, который жалеют для «игрушек», разъёмы, которые вечно в дефиците.

Но Алексей слушал вполуха. В его голове, привыкшей к алгоритмам и структурам данных, разворачивался другой процесс. Он считал.

Пятьдесят машин.

Это не прототип, который можно собрать на коленке, подпиливая напильником каждый угол.

Это не три опытных образца, где можно закрыть глаза на то, что в одном стоит транзистор КТ315Г, а в другом — КТ315Б, потому что «так было в коробке».

Пятьдесят машин — это ещё не заводская серия. Но уже партия, где каждый кривой угол размножается пятьдесят раз.

Это пятьдесят корпусов. Пятьдесят блоков питания. Пятьдесят мониторов. Пятьдесят клавиатур.

Алексей перемножил в уме. В стандартной клавиатуре около шестидесяти клавиш. 50 умножить на 60…

Три тысячи кнопок.

Три тысячи механических узлов, которые должны нажиматься, не заедать, давать чёткий контакт и возвращаться обратно. Три тысячи пружинок. Три тысячи колпачков с буквами.

Он посмотрел на свои руки. Потом на руки Михалыча.

Они не справятся. Даже если весь отдел сядет паять круглосуточно, даже если они мобилизуют уборщицу тетю Зою лудить провода — они не сделают механику.

Электронику — спаяют. Платы закажут в цехе печатного монтажа, если Николай Петрович даст текстолит. Но клавиатуры? ВКУ? В СССР 1978 года нельзя просто зайти в магазин и купить пятьдесят дисплеев. Их не существует в природе. Есть телевизоры. Громоздкие, с радиоканалом, который им не нужен, и с ценой, от которой у бухгалтерии случится инфаркт. И даже телевизоров в свободной продаже нет в таком количестве — это фондируемый товар.

— ...вопросы? — голос Седых вернул его в реальность.

— Один, — сказал Алексей. — По снабжению. К573РФ1 нам хватит?

— Пойдём, — сказал Седых и поднялся. — Вместе спросим.

Потом был поход к снабженцу Николаю Петровичу, который смотрел на них как на личных врагов, крадущих его покой и социалистическую собственность. Был торг за микросхемы, угрозы, обещания и снова торг.

Но когда они вернулись в лабораторию, Алексей чувствовал себя не победителем, а полководцем, который выиграл битву за патроны, но забыл, что у солдат нет винтовок.

В лаборатории царила привычная суета. Саша Птицын что-то увлеченно рассказывал Игорю, размахивая жалом холодного паяльника. Люба протирала очки платочком. Валера «Левша», мастер макетного цеха, заглянувший к ним на огонёк, крутил в руках корпус от прототипа, критически оглядывая зазоры.

— Валера, — тихо позвал Алексей.

Мастер поднял голову. Лицо у него было простое, широкое, с носом «картошкой» и внимательными, умными глазами человека, который умеет делать вещи руками.

— Чего, Николаич? Опять переделывать? Я сразу говорю: ту дырку под разъем я больше растачивать не буду, там уже стенка тонкая, лопнет.

— Нет, — Алексей сел на стул, устало потер переносицу. — Дырку оставим. Валера, скажи, сколько времени у тебя ушло на этот корпус? Вот на этот, конкретный?

Валера хмыкнул, прикинул.

— Ну... Дня три. Если с покраской и сушкой. И это я еще материал удачный нашел, полистирол листовой. Клеится хорошо. А что?

— А клавиатура? Сами кнопки?

— Ой, не трави душу, — махнул рукой Валера. — Неделя. Пока нарезал, пока отшлифовал, пока пружины подобрал от старых реле... Это ж ювелирка. Я ж каждую кнопку вручную подгонял, чтоб не болталась.

Алексей обвел взглядом присутствующих.

— Друзья, у меня для вас новость. Хорошая и плохая. Хорошая: наш проект утвердили. Мы делаем серию для школ.

Саша Птицын подпрыгнул на стуле:

— Ура! Я же говорил! Будущее наступает!

— Плохая, — продолжил Алексей, не разделяя восторга. — Серия — это пятьдесят штук. К первому сентября.

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как гудит трансформатор в блоке питания на стенде и как за окном капает с карниза.

Валера медленно положил корпус на стол. Очень аккуратно, словно тот был сделан из хрусталя.

— Пятьдесят? — переспросил он шепотом. — Ты шутишь, Николаич? Первое апреля только через неделю.

— Приказ подписан.

Валера посмотрел на свои руки. Руки у него были золотые, но их было всего две.

— Ты сдурел, — сказал он просто, без злобы, но с полной уверенностью. — Пятьдесят корпусов я тебе до сентября не сделаю. Даже если спать перестану. У меня в макетке нет термопластавтомата. Я всё клею и гну на струне. Это штучная работа! А кнопки? Три тысячи кнопок напильником вытачивать? Да я повешусь на шнуре от паяльника на десятой сотне!

— А телевизоры? — подал голос Игорь Ковалёв, — Где мы возьмем пятьдесят «Юностей»? В магазине «Электрон» их выкидывают раз в месяц по пять штук, и очередь с ночи занимают. А через снабжение... это ж фонды следующего года.

Михалыч тяжело опустился на стул, который жалобно скрипнул под его весом.

— Приплыли, — констатировал он. — Электронику мы соберем. Платы в цеху закажем, монтажниц попросим, сами по вечерам сядем. Но механика и периферия... Это завод нужен. Настоящий, серийный завод. А мы — КБ. У нас тут, прости господи, три калеки и один энтузиаст.

Саша Птицын обиженно засопел, но возражать не стал.

Алексей встал и подошел к кульману. На чистом листе ватмана он нарисовал большой квадрат.

— Мы не можем сделать это здесь, — сказал он твердо. — Валера прав. Руками мы серию не вытянем. Значит, нам нужно найти того, кто это уже делает.

— Кто делает малые ЭВМ? — удивилась Люба. — Никто. Знаете же анекдот? Зачем нам внедрять ЭВМ? Чтобы с машинной точностью знать, что план невыполним.

— Не ЭВМ целиком, — усмехнулся Алексей и провёл черту, деля квадрат пополам.

Тишина.

— Кассовые аппараты, — сказал Алексей. — И электрические пишущие машинки. Завод «Счетмаш» в Калуге. Или в Курске. У них есть линии, у них есть пресс-формы для клавиш. У них есть технология.

Он нарисовал второй квадрат.

— Нам нужно ВКУ. Видеоконтрольное устройство. Маленькое, дешевое, без лишних деталей. Кто делает маленькие телевизоры?

— Александров, — тут же отозвался Игорь. — Завод «Рекорд». И московский «Рубин», но туда не подступишься. А в Александрове делают переносные.

— Именно, — кивнул Алексей. — Нам не нужны телевизоры. Нам нужны кинескопы с обвязкой. Может быть, некондиция, которая не пошла в серию из-за царапины на корпусе или сбитого радиоканала. Нам радиоканал не нужен. Нам нужен вход.

Он повернулся к команде.

— Мы не будем это делать сами. Мы поедем туда и договоримся. Мы найдем то, что нам нужно, на складах неликвидов, в браке, в экспериментальных цехах. Мы привезем готовые узлы.

— Кто «мы»? — скептически спросил Михалыч. — Я? У меня радикулит и «Редакция два» на шее. Седых сказал: чертежи к концу месяца. Если я уеду в Калугу искать кнопки, кто будет подписывать спецификации? Ты? Тебе тоже нельзя, ты ведущий по проекту. Люба? Ей плату разводить. Сашку нельзя, у него опыта нет, его любой кладовщик обманет.

Алексей посмотрел на Сашу. Тот сидел, готовый хоть сейчас бежать на вокзал, но в глазах читалась паника: одно дело паять, другое — разговаривать с директорами заводов.

— Нет, — медленно проговорил Алексей. — Основной состав остается здесь. Мы — штаб. Мы держим оборону, готовим документацию, паяем платы. Если мы остановимся, то привозить детали будет некуда.

Он прошелся по лаборатории. Взгляд упал на график дежурств, висевший на стене. Список сотрудников КБ-3.

— Нам нужен «Второй эшелон», — сказал он. — Люди, которых можно выдернуть из текучки, и производство не встанет. Но при этом они должны отличать резистор от транзистора и уметь договариваться.

— Липатов? — предложил Михалыч, проследив за взглядом Алексея. — Сергей Липатов. Конструктор. Зануда страшный, но чертежи знает как «Отче наш». Если ему сказать, что надо найти идеальную кнопку по ГОСТу, он из-под земли достанет.

— Годится, — кивнул Алексей. — Липатов поедет в Калугу. По клавишам. Ему нужен помощник. Кто-то рукастый, кто сможет на месте проверить, как это работает, и если надо — собрать макет из мусора.

— Пашка Кузьмин, — подал голос Валера. — Молодой, из монтажного. Шустрый парень. Он мне на прошлой неделе помог станок починить, сообразительный. И в комсомоле активный, язык подвешен.

— Кузьмин и Липатов. Группа «Клавиатура». Записал.

Алексей мелом написал фамилии на доске.

— Теперь дисплеи. Александров. Там сложнее. Там кинескопы, высокое напряжение, сигналы. Нужен кто-то, кто видит не просто ящик, а схему. И кто-то, кто сможет отличить рабочий кинескоп от севшего.

— Олег Тимофеев, — сказала Люба. — Испытатель. Он сейчас в отпуске, в понедельник выходит. Вредный.

— Вредный — это хорошо, — усмехнулся Алексей. — Вредный не возьмет брак.

— Он очень вредный, — уточнила Люба. — Он когда проверял мою плату стабилизатора, нашел ошибку, которой там не было, теоретически доказал, что она может возникнуть, и заставил перепаять.

— Идеально. Тимофеев — старший по мониторам. Кто ему в пару?

— Наташа Рогова, — неожиданно сказал Евгений, до этого молча сидевший в углу над листингом, напечатанным на длинной, сложенной гармошкой перфоленте. — Она по сопряжению. Понимает, как формируется видеосигнал, разберётся с трактом. И характер у неё ровный. С Тимофеевым нужно ставить спокойного человека, иначе они друг друга поубивают.

Алексей посмотрел на список на доске.

Липатов, Кузьмин, Тимофеев, Рогова.

Четыре фамилии. Люди, с которыми он едва здоровался в коридоре. Конструктор-педант, молодой техник, въедливый тестировщик и тихая девушка-инженер.

Им предстояло сделать невозможное. Поехать в чужие города, пробиться через проходные чужих заводов, найти начальников цехов, убедить их, что ради какого-то школьного кружка во Владимире нужно нарушить план, выдать дефицит или пустить к станкам.

Если они согласятся, конечно.

Без официальных фондов. На личных связях, на наглости, на бумажках, подписанных Седых и снабженцем Николаем Петровичем..

Это была авантюра чистой воды. В 2026 году это назвали бы «аутсорсинг» и «supply chain management». Здесь это называлось «доставать». Глагол, который в словаре стоит где-то между «украсть» и «сотворить чудо».

— Значит, так, — подвел итог Алексей. — Сейчас я иду к Седых утверждать список командировочных. Михалыч, ты готовишь технические задания для групп. Не просто «привезите что-нибудь», а четкие параметры. Валера, с тебя — эскизы посадочных мест. Чтобы то, что они привезут, влезло в твои корпуса.

— А я? — спросил Саша Птицын. Он выглядел немного расстроенным, что его не берут в разведку.

— А ты, Александр, — Алексей положил руку ему на плечо, — идешь в цех. Как и сказал Седых. Ты — наш посол доброй воли в царстве суровых монтажниц. Твоя задача — сделать так, чтобы они полюбили паять наши платы больше, чем обсуждать кино и сплетни.

Саша вздохнул, но кивнул.

Алексей вернулся к столу, посмотрел на прототип. Курсор на экране продолжал мигать.

В этом мигании был какой-то вызов.

«Я здесь, — говорил курсор. — Я готов работать. А ты готов меня размножить?»

За окном усилился дождь. Серые струи били в стекло, размывая очертания заводских корпусов. Где-то там, в тумане, лежали Калуга и Александров. Города, которые пока не знали, что скоро к ним приедут гонцы из будущего.

Алексей усмехнулся своим мыслям. Пятьдесят ящиков и три калеки. Ну что ж. Посмотрим, на что способны советские инженеры, когда их припрут к стенке планом.

Он взял чистый лист бумаги и написал сверху: «Служебная записка. О создании оперативных групп внедрения»

В советской промышленности слово «внедрение» звучало солидно и пугающе. Почти как «вторжение». Изобрести уникальный прибор у нас было легко, а вот внедрить его в серийное производство — задача на грани невозможного.

— Люба, — окликнул он. — Сделай нам чай, пожалуйста. Крепкий. У меня там на столе заварка, новая пачка. И сушки. У нас длинный день. И, кажется, длинная весна.

Люба молча включила кипятильник. В стакане забурлила вода, поднимая со дна чаинки. Жизнь продолжалась. Только теперь она потекла быстрее, ускоряясь с каждой секундой, оставшейся до первого сентября.

Глава 2. Второй эшелон

Дождь за окном сменил тактику: вместо нудной мороси он теперь бил по стеклам короткими, злыми очередями, словно проверял их на прочность. В лаборатории КБ-3, несмотря на разгар рабочего дня, горел свет. Желтые плафоны под потолком гудели в унисон с трансформатором на стенде, создавая уютную, но тревожную атмосферу бункера перед бомбежкой.

Алексей стоял у кульмана, но смотрел не на чертеж, а поверх него — на людей, сидевших в комнате.

«Пятьдесят штук, — думал он. — Пятьдесят комплектов. Это не просто цифра в ведомости. Это логистика, от которой в моем времени поседел бы любой менеджер по закупкам. Там у них есть DHL, Alibaba и склады Digikey. У нас есть телефон, справочник предприятий за 1974 год и личное обаяние».

Он перевел взгляд на список, написанный мелом на доске. Четыре фамилии. Четыре человека, которых он выдернул из их привычной рутины, чтобы отправить в неизвестность.

— Ну что, товарищи заговорщики, — Алексей обернулся к столу, который временно превратился в штаб операции. — Чай налит, двери закрыты. Давайте разберемся, во что мы ввязались.

За столом сидели четверо.

Сергей Липатов, ведущий конструктор, сидел так прямо, словно проглотил логарифмическую линейку. Даже сейчас, в пыльной лаборатории, он был при галстуке, а на лацкане его пиджака не было ни пылинки. Перед ним лежал блокнот, и ручку он держал наготове, ожидая команды записывать. Липатов был человеком-стандартом. Если в ГОСТе было написано, что винт должен быть закручен с усилием два ньютон-метра, Сергей закручивал его именно так, даже если для этого требовалось сломать руку.

Рядом, ерзая на стуле, устроился Пашка Кузьмин. Девятнадцатилетний стажер-техник, он был полной противоположностью Липатову. Вихрастый, в растянутом свитере, с вечно черными от канифоли пальцами. Он смотрел на Алексея с таким щенячьим восторгом, что тому становилось неловко. Для Пашки всё это было приключением, походом за сокровищами, а не производственной командировкой.

На другом конце стола, скрестив руки на груди, мрачно взирал на мир Олег Тимофеев. Инженер по испытаниям — или, как его называли за глаза, «человек-нет». Если существовал способ сломать прибор, Олег его находил. Если прибор сломать было нельзя, Олег доказывал, что он спроектирован неправильно.

И, наконец, Наташа Рогова. Рогова была «железячницей» до мозга костей. Тихая, спокойная, она могла часами сидеть с осциллографом, вылавливая помехи в тракте, и при этом выглядела так, будто вяжет носки у камина.

— Задача простая, — начал Алексей, понимая, насколько лживо звучит это вступление. — Нам нужно обеспечить серию. Пятьдесят машин к первому сентября.

Тимофеев хмыкнул. Громко и выразительно.

— Смешно, — сказал он. — У нас на складе три кинескопа, и те с севшей эмиссией. А вы хотите пятьдесят.

— Именно поэтому вы здесь, — кивнул Алексей. — Мы не будем ждать милости от снабжения. Мы поедем и возьмем то, что нам нужно, там, где оно производится.

Он подошел к висевшему на стене ватману, на котором был изображен схематичный разрез «Сферы-80» — или, как она официально именовалась, БВП-1.

— Разделимся на две группы. Группа «Клава» и группа «Глаз». — Алексей постучал пальцем по изображению клавиатуры. — Сергей Дмитриевич, Павел. Это ваша головная боль.

Липатов аккуратно записал в блокнот: «Группа Клава». Подумал и добавил: «(Условное наименование)».

— Сергей Дмитриевич, — обратился к нему Алексей. — Вы знаете требования к клавишам. Надежность, ресурс, эргономика. Но главное — нам нужен готовый блок. Мы не можем собирать кнопки по одной, как делал Валера. Нам нужен модуль. Завод «Счетмаш» в Калуге делает кассы и машинки. У них есть линии. У них есть брак. У них есть сверхплановая продукция.

— У них есть Технические Условия, — строго заметил Липатов. — Мы не можем просто взять блок от кассы «Ока». Там другие коды, другая распайка.

— Вот для этого с вами едет Паша, — Алексей кивнул на стажера. — Паша умеет держать в руках паяльник и кусачки. Если завод даст нам механику — раму и кнопки — перепаять матрицу мы сможем и сами. Или договоримся с их мастерами. Ваша задача, Сергей Дмитриевич — говорить с начальством на их языке. На языке чертежей, допусков и посадок. Убедите их, что нам не нужен мусор. Нам нужна основа.

— А герконы? — встрял Пашка. — Валера говорил, надо на герконах просить. КЭМ-2 или КЭМ-3. Они вечные!

— Если достанете на герконах — поставлю памятник при жизни, — пообещал Алексей. — Но будьте реалистами. Скорее всего, предложат механику. ПКН-ы или что-то подобное. Главное — чтобы не заедало и чтобы пружины были не от трактора. Это для детей, пальцы у них слабые.

Липатов снова сделал пометку. Вид у него был озабоченный. Он уже мысленно спорил с главным технологом калужского завода о модуле упругости возвратных пружин.

— Теперь группа «Глаз», — Алексей повернулся к Тимофееву и Роговой. — Олег, Наташа. Ваша цель — Александров. Завод «Рекорд».

Тимофеев скривился, словно у него заболел зуб.

— «Рекорды» горят, — сообщил он. — Строчная развертка — дрянь, умножители пробивает через полгода. И вообще, везти кинескопы в электричке — это безумие.

— Мы не повезем телевизоры, Олег. Нам не нужны телевизоры. — Алексей обвел на схеме блок дисплея. — Нам нужен ВКУ. Видеоконтрольное устройство.

— Такого зверя в бытовке не водится, — парировала Наташа Рогова. Голос у неё был мягкий, но уверенный. — Все телевизоры идут с радиоканалом. ПТК, УПЧИ, детектор... Это полцены и полвеса. И главное — гальваника.

Алексей мысленно поставил ей пятерку. Она зрит в корень.

В 1978 году большинство советских черно-белых телевизоров имели так называемое «горячее шасси». Это означало, что один из проводов сети 220 вольт мог быть напрямую соединен с металлической рамой телевизора. Для зрителя, который крутит ручки пластмассовыми рукоятками, это безопасно. Но если подключить к такому телевизору компьютер, соединенный кабелем, то 220 вольт пойдут гулять по схеме. Сгорит всё: процессор, память, и, возможно, сам пользователь, если возьмется за металлический разъем.

— Верно, — согласился Алексей. — Гальваническая развязка. Это проблема номер один. Поэтому нам не нужны серийные телевизоры из магазина. Нам нужны блоки. Кинескоп с отклоняющей системой. Плата разверток. И блок питания. Но блок питания — трансформаторный, с развязкой.

— В «Юности-402» стоит трансформатор, — задумчиво сказала Наташа. — Там развязка есть.

— Вот! — Алексей поднял палец. — «Юность» — наш кандидат. Ваша задача в Александрове — найти некондицию. Телевизоры с битыми корпусами, с нерабочим радиоканалом. Нам плевать на радиоканал. Мы будем подавать видеосигнал прямо на видеоусилитель.

— То есть, мы просим продать нам мусор? — уточнил Тимофеев.

— Мы просим передать нам «комплектующие для технического творчества молодежи», — поправил Алексей. — Формулировка важна. Если скажете «продай брак», вас пошлют. Если скажете «помогите пионерам собрать класс для мини-ЭВМ», вам, возможно, откроют склад изолятора брака.

Тимофеев недоверчиво хмыкнул, но в глазах появился хищный блеск. Идея копаться на складе брака и официально браковать заводскую продукцию пришлась ему по душе.

— А документы? — спросил Липатов. — Как мы это оформим? Снабжение нас съест.

— Снабжение в курсе. — Алексей достал из папки стопку бумаг. — Вот командировочные. Подписано Седых. Цель поездки: «Обмен опытом по вопросам эргономики ввода информации» и «Консультации по унификации средств отображения». Звучит красиво, ничего не значит, бухгалтерию устраивает.

Он раздал листы.

— Кроме того, — Алексей понизил голос, — перед отъездом зайдите к Николаю Петровичу в снабжение. Он выдаст кое-что из неучтёнки.

— Спирт? — деловито спросил Пашка.

— И спирт тоже. Но главное — разъемы. У нас есть лишние ШР-ы и «военные» тумблеры. Для гражданских заводов это валюта крепче спирта. Меняйте, договаривайтесь. Импровизируйте.

В комнате повисла тишина. Люди переваривали услышанное. Из простых инженеров и техников они на глазах превращались в добытчиков и переговорщиков.

— А если не дадут? — тихо спросила Наташа. — Ну вот просто упрутся рогом. План, фонды, «приходите в следующей пятилетке».

Алексей вздохнул. Это был вопрос, который он задавал сам себе каждую ночь.

— Если не дадут... — он посмотрел на Евгения, который всё это время сидел в углу, делая вид, что проверяет распечатку дампа памяти. — То у нас есть план Б. Но он вам не понравится.

— Мне уже многое не нравится, — буркнул Тимофеев. — Говорите.

— Нет, это уже наша с Евгением забота. Ваша задача — сделать так, чтобы план Б не понадобился. Поезд на Калугу завтра вечером. На Александров — послезавтра утром. Вопросы?

— Вопросов нет, — Липатов закрыл блокнот и убрал ручку в карман. — Разрешите идти готовить техническое задание для себя? Мне нужно переписать требования к контактной группе.

— Идите. И удачи.

Когда группа покинула лабораторию, оставив после себя шлейф возбуждения и запаха дешевого одеколона «Саша», которым, кажется, поливался Кузьмин, Алексей устало опустился на стул.

— Ты ведь не веришь, что они привезут пятьдесят мониторов, — голос Евгения прозвучал утвердительно.

Программист отложил распечатку. Он был единственным в команде, кто знал про Алексея чуть больше, чем остальные. Не про будущее, нет. Но он чувствовал, что начальник мыслит категориями, не свойственными 1978 году.

— Я верю в чудеса, Женя, — Алексей потер виски. — Но я также верю в теорию вероятностей. Шанс, что завод «Рекорд» отдаст нам партию кинескопов с разверткой без боя — процентов тридцать.

— А остальные семьдесят?

— А остальные семьдесят — это мы с тобой и паяльник.

Алексей пододвинул к себе чистый лист бумаги и начал рисовать схему.

— Смотри. Если они вернутся пустыми, у нас останется один выход. Использовать то, что есть у людей дома.

— Телевизоры? — Евгений подошел ближе, глядя на набросок. — Обычные?

— Да. Но мы не можем лезть внутрь каждого телевизора с паяльником, чтобы сделать видеовход. Это лишит людей гарантии, да и опасно. Значит, нам нужно подать сигнал туда, где его ждут.

— В антенное гнездо, — догадался Евгений. — ВЧ-модулятор?

— Именно. — Алексей дорисовал контур небольшой коробочки. — Нам нужно собрать передатчик. Маленький, слабенький телецентр, который будет вещать только на один телевизор по кабелю. Берем видеосигнал с нашей машины, смешиваем с несущей частотой какого-нибудь пустого канала... скажем, четвертого или пятого метрового диапазона... и подаем на вход антенны.

Евгений нахмурился.

— Качество будет — дрянь, — констатировал он. — Шумы, наводки. Буквы поплывут.

— Поплывут, — согласился Алексей. — И четкость упадет. Возможно, вместо 32 символов в строке придется делать меньше, иначе каша будет. Но зато это будет работать с любым «Рекордом», «Рубином» или «Радугой», не вскрывая пломб.

В 2026 году это решение назвали бы «костылем». Здесь, в 70-х, это было путем ZX Spectrum и Dendy. Весь мир домашних компьютеров начинался с антенного входа. Алексей надеялся перепрыгнуть эту ступень, сразу дав пользователям нормальный монитор, но история, похоже, сопротивлялась.

— Я не хочу урезать экран, — упрямо сказал Евгений. — У меня редактор текста не влезет.

— Я тоже не хочу. Поэтому молись на Наташу и Олега. Пусть они очаруют александровских заводчан. Но пока они едут в поезде... — Алексей постучал карандашом по столу. — Давай-ка поищем схему стабильного генератора на 60-80 мегагерц. На КТ315 он будет плавать, как... как не знаю что.

— У Игоря в заначке были КТ368, — вспомнил Евгений. — Высокочастотные.

— Тащи. И ферритовые кольца. Будем делать свое маленькое Останкино.

Дверь приоткрылась, и в лабораторию заглянула голова Саши Птицына.

— Алексей Николаевич! Там Валера из макетного спрашивает, вам корпус красить в «серую шагрень» или у них какая-то «белая ночь» появилась?

Алексей посмотрел на свой чертеж модулятора, потом на прототип БВП-1, мигающий курсором.

— Пусть красит в «белую ночь», Саша. Светлое будущее должно быть светлым. Хотя бы снаружи.

Саша исчез. Алексей откинулся на спинку стула, слушая, как дождь барабанит по подоконнику.

Второй эшелон пошел в атаку. Липатов сейчас наверняка проверяет, взял ли он запасные носки и ГОСТ 14312-74 на контакты. Пашка Кузьмин мечтает о подвигах. А здесь, в тылу, начиналась своя, невидимая война. Война за байты, за герцы и за то, чтобы к первому сентября на партах стояло нечто, способное изменить этот мир.

Или хотя бы не ударить школьника током.

— Женя, — сказал Алексей, не оборачиваясь. — Садись за автокод. Придётся править программу видеовывода. Нужен режим с пониженной развёрткой. На всякий случай.

— Понял, — буркнул Евгений, но в голосе его прозвучало уважение. Он любил сложные задачи. А задача впихнуть невпихуемое в советский телевизор была достойной настоящего программиста.

Глава 3. Бумажные крылья

Кабинет Натальи Сергеевны Рябининой пах чем-то неуловимо строгим: канцелярским клеем, свежей типографской краской и духами «Красная Москва», выветрившимися до едва заметной, благородной ноты. Здесь, в отличие от лаборатории, царил не творческий хаос, а пугающий, стерильный порядок. Каждая папка на полке стояла по ранжиру, корешок к корешку, словно солдаты на параде.

Алексей сидел на жёстком стуле для посетителей и чувствовал себя школьником, пришедшим к директору. Хотя, казалось бы, Наталья Сергеевна была на его стороне. Просто её сторона — это баррикады из бумаги, и воевала она по своим уставам.

— Алексей Николаевич, — она сняла очки в тонкой золотистой оправе и посмотрела на него с укоризной. — Вы понимаете, что такое «командировочное удостоверение»?

— Документ, разрешающий сотруднику… — начал было Алексей.

— Это финансовый документ! — перебила она, постучав дужкой очков по столу. — Это основание для списания государственных средств. Билеты, суточные, гостиница. А вы мне что принесли?

Она брезгливо взяла двумя пальцами черновик заявки, который Алексей набросал полчаса назад.

— «Поиск и получение некондиционных комплектующих», — прочитала она и вздохнула так тяжко, будто он предложил ей станцевать на столе лезгинку. — Вы бы ещё написали «сбор металлолома и попрошайничество». С такой формулировкой бухгалтерия не то что денег не даст, они санитаров вызовут.

— Но это правда, — развёл руками Алексей. — Мы едем просить то, что заводам не нужно. Брак, неликвиды.

— Правда, Алексей Николаевич, хороша в личной беседе. А в документе должна быть целесообразность, — Наталья Сергеевна придвинула к себе чистый лист бумаги и заправила его в печатную машинку «Ятрань». Электрический монстр гулко вздрогнул, ожидая команды. — В Калугу едет Липатов?

— И Кузьмин.

— Пишем: «Завод „Счетмаш“. Цель командировки: Ознакомление с передовыми методами сборки клавишных устройств ввода и обмен опытом в области промышленной эргономики».

Клавиши машинки застучали пулемётной очередью. Алексей невольно залюбовался. В её руках бюрократический новояз превращался в поэзию. «Попрошайничество» становилось «обменом опытом». «Поиск брака» — «изучением резервов производства».

— Теперь Александров, — Наталья Сергеевна на секунду задумалась, глядя в окно, где дождь продолжал умывать серые стены корпуса 12Б. — Тимофеев и Рогова. Они ведь по экранам?

— По видеоконтрольным устройствам, — поправил Алексей. — На базе бытовых телевизоров.

— Значит, так: «ПО „Рекорд“. Цель: Проведение консультаций по вопросам унификации средств отображения информации в рамках перспективных разработок товаров народного потребления».

Она с треском выдернула лист из каретки, пробежала глазами текст и удовлетворённо кивнула.

— Вот. Звучит солидно. «Перспективные разработки» — это магическое словосочетание. Под него можно списать даже запуск слона на орбиту, не то что поездку двух инженеров в соседнюю область.

— Вы гений, Наталья Сергеевна, — искренне сказал Алексей.

— Я не гений, я просто двадцать лет работаю с министерскими инструкциями, — она протянула ему бумаги. — Подпишите у Седых. И скажите своим архаровцам, чтобы сохраняли все билеты. Даже на автобус. Потеряют билет — будут возвращать суточные из своей зарплаты. А у Тимофеева, я помню, алименты, ему это не понравится.

Алексей взял тёплые листы. Это были крылья. Бумажные, шуршащие, с синими печатями. Единственное, что могло легально вынести его команду за пределы режимного объекта и доставить туда, где, возможно, лежало будущее их проекта.

— Спасибо.

— Идите, — она уже тянулась к следующей папке. — И, Алексей Николаевич… пусть они там ведут себя прилично. Особенно Кузьмин. Он молодой, горячий. Если их заберут в милицию, никакой «обмен опытом» нас не спасёт.

Путь от кабинета документации до бюро снабжения занимал пять минут ходьбы по длинному коридору, соединяющему административный корпус с производственным. Здесь менялся даже воздух. Вместо бумажной пыли пахло металлической стружкой, промасленной ветошью и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом советского склада: смесью резины, фанеры и залежалого текстолита.

Николай Петрович обитал в комнате, больше напоминавшей пещеру Али-Бабы, если бы Али-Баба грабил исключительно радиотехнические заводы. Вдоль стен до самого потолка громоздились стеллажи, забитые коробками. На коробках черным маркером были выведены загадочные надписи: «КМ-ки», «Разъемы 5-й приемки», «Слюда», «Не трогать!!!».

Сам Николай Петрович, грузный мужчина с лицом, на котором всегда играла хитрая полуулыбка, сидел за столом, расчищенным от хлама ровно на площадь одного подстаканника и пепельницы.

— А, ведущий по «Сфере», — приветствовал он Алексея, не вставая. — Зашёл проверить, не появились ли у меня импортные процессоры? Спешу огорчить: пока только болты М3 и вера в светлое будущее.

— Процессоры я и сам нарисую, Николай Петрович, — Алексей отодвинул ногой ящик с мотками проводов и присел на шаткую табуретку. — Мне нужна валюта.

Николай Петрович прищурился, отхлебнул чаю (судя по запаху, с щедрой добавкой армянского коньяка) и покачал головой.

— «Валюта» — слово, — Николай Петрович прищурился, — опасное. Или ты про ту, что в жидком виде?

— Я про ту, что открывает двери на заводах. Мои орлы едут в Калугу и Александров. С пустыми руками их там даже на проходную не пустят. Мне нужен обменный фонд.

Снабженец хмыкнул, полез в ящик стола и выудил оттуда пачку «Беломора». Закурил, выпустив струю дыма в потолок.

— Калуга и Александров… Серьёзные ребята. У них там план горит синим пламенем, им не до гостей из Владимира. Что просить будете?

— Механику клавиатур и кинескопы с развёрткой.

— Ого. Масштаб. — Ковалёв уважительно присвистнул. — Аппетит у вас, Алексей Николаевич, здоровый. Такое за «спасибо» не дают. И даже за спирт не всегда. Спирт у них свой есть, технический, хоть ванны принимай.

Он встал, кряхтя, подошёл к одному из стеллажей и потянул на себя тяжёлый фанерный ящик. Внутри тускло блеснул металл.

— Смотри. Вот это — ШР-ы. Штепсельные разъёмы, военная приёмка, посеребрённые контакты. Надёжные, как автомат Калашникова. Для гражданских заводов, которые лепят ширпотреб на пластмассе, это мечта. Если технолог увидит — душу продаст.

Алексей взял в руки тяжёлый, ребристый разъем. Вещь. В 2026 году такие продавали на интернет-аукционах как винтажный хай-энд для аудиофилов. Здесь это был просто кусок надёжности в мире планового дефицита.

— Сколько дашь?

— Десяток «пап» и десяток «мам». Больше не могу, самому нужны. — Николай Петрович полез в другой ящик. — А вот это — для эстетов:

. Тумблеры ТВ1-2. Щелчок такой, что хочется честь отдать. Четыре штуки дам. И… — он на секунду замер, раздумывая, потом махнул рукой. — Ладно, гулять так гулять.

Он достал с верхней полки тонкую книжицу в глянцевой обложке.

— Каталог Texas Instruments за семьдесят шестой год. Откуда взялся — не спрашивай. Там схемы, параметры, графики. Для любого инженера в провинции — это как «Плейбой», только круче.

Алексей улыбнулся. Он помнил это чувство информационного голода. Когда за любой клочок документации, за любую схему импортного аналога люди готовы были работать в ночную смену.

— Спасибо, Николай Петрович. Это царский подарок.

— Это не подарок, это вклад в будущее, — буркнул Николай Петрович, возвращаясь за стол. — Если твоя шарманка взлетит, ты мне потом выбьешь фонды на цветные мониторы. Я давно хочу себе дома цветной телевизор собрать, да трубки хорошие — дефицит.

— Если взлетит — я тебе первый экземпляр с конвейера принесу. С автографом.

— Ловлю на слове. — Николай Петрович подвинул к нему коробку с «валютой». — И вот ещё что. Спирт я тебе тоже выпишу. Литр. Оформим как «промывку оптических осей». Но скажи своим: пусть используют как крайнее средство. Если начнешь разговор с бутылки — уважать перестанут. Сначала покажи разъемы. Пусть видят, что вы не просители, а партнеры. Уважение, Леша, стоит дороже спирта.

Алексей сгрёб сокровища в портфель. Разъёмы звякнули, обещая удачу.

— Ты прав. Мы партнёры. Просто у нас денег нет, зато есть идеи.

— Идеями сыт не будешь, — философски заметил Николай Петрович. — Но иногда они помогают не сойти с ума в этом дурдоме. Давай, иди. И удачи твоим шахтёрам. Пусть возвращаются не только с алмазами, но и сами целые.

Вечером дождь не прекратился, но стал тише, уютнее. Он шуршал в листве тополей, смывал пыль с асфальта и превращал свет фонарей в размытые акварельные пятна.

Алексей стоял в телефонной будке на углу проспекта Ленина. Дверь закрывалась неплотно, и внутрь просачивался сырой холодный воздух, смешиваясь с запахом табака и старого эбонита. Он крутил в пальцах двухкопеечную монету. Медный диск, пропуск к голосу человека, который был его единственной ниточкой, удерживающей от полного превращения в бесплотную функцию.

В общежитии телефон был вечно занят — кто-то обсуждал сессию, кто-то ругался с родителями, кто-то назначал свидания. Здесь, на улице, он был один.

Монета со звоном провалилась в чрево автомата. Алексей набрал номер, слушая характерный треск диска.

— Алло? — голос Анны звучал немного сонно, но тепло.

— Привет. Это я. Не разбудил?

— Нет, я статью правила. Про передовиков соцсоревнования. Знаешь, как трудно найти тридцать синонимов к слову «трудолюбивый»?

Алексей улыбнулся, прижимаясь лбом к холодному стеклу будки.

— «Усердный», «настойчивый», «самоотверженный», — подсказал он. — «Одержимый», в конце концов.

— «Одержимый» редактор не пропустит. Скажет, бесовщина. Ты где? Фоновый шум такой… дождь?

— В будке. На улице. Просто… захотелось услышать живого человека. Не инженера, не снабженца.

В трубке повисла пауза. Анна умела молчать так, что это не тяготило.

— Ты отправил их? — спросила она. Она знала о готовящихся командировках. Алексей рассказывал ей, опуская технические детали, но делясь сутью: попыткой сделать невозможное.

— Завтра. Одних вечером, других послезавтра утром. Знаешь, Аня, я чувствую себя полководцем, который посылает новобранцев на танки с одними винтовками.

— Почему с винтовками? — удивилась она. — Ты же говорил, у вас есть план, чертежи.

— Чертежи — это бумага. А там — реальные заводы. План, премии, конвейер. Им наши идеи — как кость в горле. А я дал ребятам в руки пачку бумаг с красивыми печатями, карман железок на обмен и сказал: «Идите и победите». А если они сломаются? Если их просто пошлют, и они вернутся с пустыми руками и потухшими глазами? Пашка Кузьмин — он же совсем мальчишка, он верит, что мы строим звездолёт. А ему там могут сказать, что он занимается ерундой.

— Лёша, — голос Анны стал серьёзным. — Ты не прав. Ты дал им не только бумаги.

— А что ещё?

— Ты дал им цель. Знаешь, я ведь вижу их иногда, твоих ребят. Они изменились. Раньше они были просто сотрудниками КБ. Отсидеть с восьми до пяти, получить аванс, сыграть в домино. А теперь у них глаза горят. Даже у этого, мрачного, Тимофеева. Они чувствуют, что делают что-то настоящее. А это, поверь мне, лучшая броня. Даже против бюрократии.

Мимо будки проехал троллейбус, обдав стекла веером брызг. Рога прошипели по проводам, высекая синюю искру.

— Надеюсь, ты права, — тихо сказал Алексей. — Просто… я боюсь, что моего опыта не хватит, чтобы защитить их.

— Твоего опыта хватит, чтобы они не наделали глупостей. А остальное они сделают сами. Ты же не можешь прожить за них их жизнь. И спаять за них все схемы тоже не можешь.

— Спаять могу, — усмехнулся он. — И, кажется, придётся. Пока они будут в разъездах, мы тут с Женей и Любой будем учить нашу машину не бояться темноты.

— Вот видишь. У каждого свой фронт. Ты паяешь, они договариваются, я ищу синонимы. Так и победим.

— Спасибо, Ань.

— За что?

— За то, что ты есть. И за то, что с тобой можно не притворяться всезнающим начальником.

— Иди спать, «начальник». Тебе завтра провожать своих героев. И не забудь зонт.

Гудки отбоя прозвучали как точка в конце сложного дня. Алексей повесил трубку.

Он вышел из будки, поднял воротник плаща. Дождь был холодным, но воздух — свежим. В портфеле лежали подписанные командировочные и драгоценные разъёмы. В голове крутилась схема детектора питания, которую нужно будет собрать завтра.

Анна права. Бумажные крылья — это всё-таки крылья. И если повезёт, они смогут поднять этот проект в воздух вопреки гравитации ГОСТов и сопротивлению среды.

Алексей зашагал к общежитию, перепрыгивая через лужи, в которых отражались жёлтые окна вечернего города. Завтра начнётся настоящая работа.

Глава 4. Поезд на Калугу: Теория и Практика

Пассажирский поезд на Москву отходил в сгущающиеся сумерки. Сергей Дмитриевич устроился на нижней полке плацкартного вагона, подложив под голову портфель с документами. Впереди была пересадка — метро через всю Москву и электричка до Калуги.

Для Сергея Дмитриевича Липатова эта поездка была не просто перемещением из точки А в точку Б. Это был филиал ада, поставленный на колесные пары.

Ад заключался в отсутствии предсказуемости.

Липатов стоял в узком проходе плацкартного вагона, прижимая к груди портфель из коричневого кожзаменителя так, словно там лежали коды запуска баллистических ракет, а не чертежи корпуса и клавиатуры для «Сферы». Мимо него, задевая плечами и сумками, протискивались пассажиры. Какая-то тетка с необъятными тюками, пахнущими жареным луком, больно пихнула его в бок, буркнула что-то про «интеллигенцию, которая раскорячилась», и поперла дальше, к титану.

Сергей поправил очки, которые от толчка съехали на кончик носа. Он ненавидел хаос. Хаос был врагом конструктора. Хаос — это когда допуск на чертеже указан в «плюс-минус ноль один», а слесарь дядя Вася делает «на глазок», потому что у него вчера был день рождения, а сегодня дрожат руки. И вот теперь Сергей ехал в самое сердце этого производственного хаоса — на завод «Счётмаш» в Калугу, чтобы убедить местных технологов сделать то, чего они никогда не делали.

— Сергей Дмитриевич, да кидайте вы кости! — раздался сверху веселый голос.

С верхней полки свесилась лохматая голова Пашки Кузьмина. Молодой техник уже успел переодеться в тренировочные штаны с вытянутыми коленками и тельняшку, забросил свой тощий рюкзак в ноги и теперь смотрел на начальника с тем невыносимым оптимизмом, который свойственен только людям, еще не читавшим ЕСКД 2.109‑73 «Общие требования к чертежам».

— Павел, — Липатов говорил сухо, стараясь перекричать вокзальный гул и шипение станционной связи. — Во-первых, не «кидайте кости», а занимайте согласно купленным билетам. Во-вторых, уберите ноги с подушки. Это казенное имущество.

— Да ладно вам, — Пашка легко спрыгнул вниз, пружиня в стоптанных кедах. — Всё чисто. Я даже носки свежие надел. Специально для командировки.

Поезд дёрнулся, лязгнули сцепки, и вагон, скрипнув всеми своими деревянными и металлическими суставами, поплыл вдоль перрона. Фонари за окном потянулись желтыми нитями, размываемыми дождем.

Липатов аккуратно, двумя пальцами, снял плащ, повесил его на крючок, предварительно проверив тот на наличие пыли. Затем он достал из кармана пиджака клетчатый носовой платок, развернул его и тщательно протер поверхность столика у окна. Только после этого он позволил себе сесть.

Напротив сидела пожилая женщина в пуховом платке и уже чистила вареное яйцо, скорлупа от которого падала прямо на клеенчатую скатерть. Сергей Дмитриевич поморщился, но смолчал. Демократичность плацкарта угнетала его эстетическое чувство, но бюджет КБ не предусматривал купе для рядовых инженеров.

— Ну что, шеф, — Пашка плюхнулся напротив, едва не смахнув локтем соль соседки. — До Калуги пилить и пилить. Может, в картишки? У мужиков в соседнем отсеке есть колода.

— Кузьмин, — Липатов посмотрел на него поверх очков. Взгляд этот был известен всему отделу. Так смотрят на деталь, которая не проходит по габаритам, но выкинуть её жалко. — Мы едем не развлекаться. Мы едем на войну.

— На войну? — Пашка хохотнул. — С кем? С кассиршами завода «Счетмаш»?

— С энтропией, Павел. С вселенским стремлением материи к беспорядку.

Липатов щелкнул замками портфеля. Звук получился солидным, как взвод затвора. Он извлек на свет папку с надписью «ДЕЛО №____» (вместо номера карандашом было выведено «Клава»), аккуратно развязал тесемки и достал синьку чертежа.

Это был его шедевр. Сборочный чертеж клавиатурного блока. Липатов потратил невероятное количество времени, выверяя каждый изгиб, каждое ребро жесткости. Клавиши располагались не просто рядами — они были сгруппированы с учетом эргономики, которую Сергей подсмотрел в зарубежном журнале, чудом попавшем в библиотеку.

— Смотри, — он разгладил лист ладонью. — Видишь узел крепления геркона?

Пашка наклонился, жуя украденный у соседки сухарик.

— Ну, вижу. Геркон КЭМ‑2, установлен в пластмассовый толкатель клавишного устройства ввода согласно чертежу. Магнит кольцевой.

— Не просто вставлен. Здесь посадка с натягом. И зазор между магнитом и колбой должен быть ровно полтора миллиметра. Если будет один и два — сработает от чиха. Если один и восемь — придется молотком по клавишам бить. Ты понимаешь, что это значит?

— Что нам на заводе скажут, что мы психи? — предположил Пашка.

— Это значит, — Липатов проигнорировал реплику, — что мы должны стоять над душой у каждого настройщика литьевой машины. Мы должны лично проверять каждую партию толкателей штангенциркулем.

Пашка вздохнул и откинулся спиной на шаткую переборку вагона. За окном проносилась черная пустота, изредка разрываемая огнями переездов.

— Сергей Дмитриевич, вы, конечно, голова. Но вы жизни не знаете.

— Это я-то не знаю? — Липатов оскорбленно приподнял бровь. — Я пятнадцать лет в отрасли.

— В отрасли — да. А на заводе «Счетмаш» вы были? Там же конвейер. Им план гнать надо. Кассовые аппараты. Им ваши полтора миллиметра зазора — как собаке пятая нога. Они возьмут пресс-форму от старой модели, подпилят напильником, скажут «и так сойдет». А мы с вами будем бегать с этим ватманом и кричать про ГОСТ.

Липатов ощутил, как внутри закипает холодное бешенство. Этот мальчишка, этот вчерашний школьник, смеет ставить под сомнение святость Технической Документации!

— Документация — это закон, — отчеканил Сергей. — Если в чертеже указан размер, он должен быть соблюден. Иначе самолеты будут падать, а мосты — рушиться.

— Так у нас не самолет, — парировал Пашка. — У нас, по сути, игрушка. Для дома. Ну будет кнопка чуть туже нажиматься, ну и что?

— И то! — Липатов даже привстал. — Если кнопка нажимается туго, оператор устает через двадцать минут. Если она дребезжит — ЭВМ получает двойной сигнал. Вместо буквы «А» ты получишь «АА». Ты этого хочешь? Чтобы ЭВМ заикалась?

Пассажирка напротив перестала жевать и с интересом уставилась на спорщиков. Слово «ЭВМ» прозвучало в душном вагоне как заклинание.

В этот момент в проходе появилась проводница — монументальная женщина с усталым лицом и неизменным чайным подносом. Звон стекла о металл был музыкой железных дорог.

— Чай брать будете? С сахаром, без? Белье сдаем заранее.

— Два чая, — сказал Липатов, доставая мелочь. — И, пожалуйста, стаканы почище.

— У нас все чистое, мужчина, не в трамвае, — обиделась проводница, с грохотом водружая два дымящихся стакана в узорчатых подстаканниках на их столик.

Стаканы дрожали в такт ходу поезда, чай плескался у самых краев, угрожая вырваться на свободу.

Липатов подождал, пока проводница уйдет, и вернулся к прерванной лекции. Он решил зайти с другой стороны. Если юность не уважает авторитет, её нужно подавить знаниями.

— Хорошо, Кузьмин. Давай проверим твою матчасть. Ты ведь у нас техник?

— Ну.

— Не «ну», а «так точно». Скажи мне, почему мы просто не поставим в клавиатуру обычные микрокнопки, например, КМ-1 или КМ-2?

Пашка закатил глаза, потянулся за своим стаканом, обжег пальцы и отдернул руку.

— Потому что КМ-1 — это кнопка малогабаритная, однополюсная. КМ-2 — двухполюсная, у нее ресурс чуть больше, но она жестче. Но главное — для клавиатуры нужны именно герконы, потому что у любых КМ-ок механика сыпется через десять тысяч нажатий. А нам надо миллион.

— Правильно, — кивнул Липатов, немного смягчившись. — А теперь скажи мне, какой дребезг контактов допустим для нашей схемы ввода?

— Никакой не допустим. Выход клавиатуры идёт сразу на вход «Сферы». Так что сигнал должен быть чистым, как слеза. Поэтому и бьемся за герконы — у них физического дребезга почти нет, в отличие от кнопок.

— Вот! — Липатов поднял палец вверх. — «Лишь бы уверенно». А уверенность, Павел, рождается из точности изготовления. Если шток будет болтаться в шахте, магнит перекосит. Геркон не сработает. И твой Громов со своей программой будет давить пустоту.

Он снова склонился над чертежом, показывая карандашом разрез клавиши.

— Смотри сюда. Вот тут, в основании, я предусмотрел ребро. Оно направляет шток. Если его не отлить, если упростить форму...

Внезапно вагон содрогнулся. Где-то впереди машинист, видимо, решил проверить бдительность пассажиров или увидел на путях лося. Состав резко, с визгом тормозов, клюнул носом.

Всё произошло за доли секунды.

Пожилая соседка ойкнула, хватаясь за столик. Чемодан в проходе поехал вперед. А полный до краев стакан с кипятком, стоявший у левой руки Липатова, под действием инерции поехал прямиком на разложенный чертеж.

Липатов увидел это. Его мозг, натренированный на анализ статических нагрузок и электрических схем, мгновенно просчитал траекторию. Он понял: сейчас тяжелый подстаканник опрокинется. Горячая коричневая жидкость зальет ватман. Чернила поплывут. Синька превратится в грязную тряпку. Три недели работы. Единственный экземпляр, утвержденный Седых.

Это была катастрофа.

Липатов видел катастрофу, он понимал её последствия, он ужаснулся ей. Но его тело, привыкшее к размеренной работе за кульманом, запаздывало. Рука только начала движение, чтобы перехватить стакан, но мозг уже знал — не успеет. Слишком далеко. Слишком быстро.

Ватман был обречен.

И тут воздух рассекла тень.

Рука Пашки Кузьмина метнулась через стол не как рука человека, а как манипулятор автоматического манипулятора. Он не стал пытаться ловить стакан аккуратно. Он просто подставил ладонь ребром, отсекая поток жидкости от бумаги, и одновременно другим движением смахнул чертеж со стола на свои колени.

Стакан опрокинулся. Кипяток плеснул на скатерть, на брюки Липатова, на руку Пашки.

Поезд дернулся еще раз и замер, тяжело дыша пневматикой.

В купе повисла тишина, нарушаемая только шипением капель чая, падающих на пол.

— Твою ж дивизию... — прошептал Пашка, тряся обожженной рукой.

Липатов сидел, замерев. Его сердце колотилось где-то в горле. Он медленно перевел взгляд со стола, где в луже чая плавали кусочки сахара, на Пашку.

— Чертеж... — выдохнул он.

— Живой, — Пашка поднял лист. Тот был сухим, если не считать крошечного пятнышка в самом углу. — Только напугался немного.

Липатов перевел взгляд на руку стажера. Костяшки пальцев покраснели, кожа начинала вздуваться.

— Павел... — голос Сергея дрогнул. Он вдруг почувствовал себя бесконечно старым и неуклюжим. — Ты обварился.

— Ерунда, — Пашка сунул руку в рот, подул на пальцы. — Зато «Клава» спасена. А то вы бы меня убили, если бы пришлось перечерчивать.

Сергей Дмитриевич смотрел на этого лохматого парня в тельняшке и вдруг понял одну простую вещь. Вещь, которой не было ни в одном ГОСТе.

Идеальный чертеж мертв, пока его никто не защищает. Теория бессильна, когда мир начинает трясти. И в этом поезде, несущемся в неизвестность, его педантичность стоила ровно ноль без реакции этого мальчишки.

Липатов молча встал. Он достал из портфеля чистый платок (второй, запасной), смочил его остатками минералки из бутылки.

— Дай руку.

— Да ладно, Сергей Дмитриевич, само...

— Руку дай! — рявкнул Липатов так, что соседка перекрестилась.

Пашка послушно протянул покрасневшую кисть. Липатов осторожно приложил влажную ткань к ожогу.

— Спасибо, — тихо сказал он, не глядя в глаза стажеру. — За реакцию. В ТУ этого не пропишешь.

— Да ладно, — смутился Пашка. — Это я просто... испугался.

— Чего?

— Что мы в Калугу приедем, а показывать нечего. Стыдно же.

Липатов усмехнулся. Впервые за вечер его лицо утратило выражение страдальческой брезгливости. Он аккуратно свернул спасенный чертеж и убрал его обратно в папку. Щелкнул замками. Теперь этот звук казался не лязгом затвора, а захлопыванием сейфа.

— Так, Кузьмин. Доставай.

— Что доставать? — не понял Пашка.

— Что у тебя там в рюкзаке. Я же видел, как мать тебе собирала. Курица?

Липатов полез в свой портфель и извлек оттуда сверток фольги.

— У меня тоже. И яйца. И огурцы.

Они разложили на мокрой, пахнущей чаем клеенке нехитрую дорожную снедь. Вареная курица, блестящая от жира, помидоры, хлеб «Бородинский», соль в спичечном коробке.

— Сергей Дмитриевич, — Пашка отломил куриную ножку, дуя на обожженные пальцы. — А вы, оказывается, нормальный мужик. Когда не про допуски.

— Ешь, «нормальный», — буркнул Липатов, аккуратно очищая яйцо, стараясь, чтобы скорлупа ложилась горкой, а не как попало. — Допуски, Павел, это скелет. А ты... ты, выходит, мышцы. И нервы.

— А Алексей Николаевич тогда кто? — спросил Пашка с набитым ртом.

— А Морозов... — Липатов посмотрел в темное окно, где снова начинали мелькать редкие огни деревень. — Морозов — это голова. Которая болит за всех нас.

Поезд снова набрал ход, колеса ритмично выстукивали «так-так, так-так». Впереди была ночь, пересадка в Москве, Калуга и завод «Счетмаш», который еще не знал, что к нему едет странная делегация: педант с папкой бумаг и лохматый парень с обожженной рукой и быстрой реакцией.

— Сергей Дмитриевич, — вдруг спросил Пашка, когда с курицей было покончено. — А правда, что если мы эти кнопки сделаем, можно будет на телевизоре в «Морской бой» играть?

Липатов вытер руки салфеткой, сложил её вчетверо и положил на край стола.

— Если мы сделаем эти кнопки, Павел, мы сможем играть не только в «Морской бой». Мы сможем играть по своим правилам. Но для начала нам нужно выбить у снабженцев тысячу герконов.

— Выбьем, — уверенно сказал Пашка. — Или сопрем.

— Павел!

— Шучу, шучу. «Найдем резервы производства».

— То-то же. Спи давай. Завтра тяжелый день.

Липатов улёгся на жесткую полку, закрыл глаза и впервые за много лет заснул в поезде без снотворного, под убаюкивающий стук колес и тихий храп своего напарника, доносящийся сверху.

Глава 5. Александров: Город телевизоров

Гостиница «Рекорд» в городе Александрове полностью оправдывала своё название. Казалось, она была построена специально для того, чтобы установить мировой рекорд по концентрации тоски на один квадратный метр жилой площади. Коллег поселили на третьем этаже, в соседних номерах с картонными стенами, и Олег сразу пришел к Наташе «на совещание».

Он стоял посреди её номера, брезгливо держа двумя пальцами край шторы. Штора была пыльной, тяжёлой и цвета несвежей горчицы. За окном, сквозь мутное, давно не мытое стекло, открывался потрясающий вид на кирпичную стену соседнего здания и, если скосить глаза влево, на частокол заводских труб, подпирающих низкое серое небо.

— Наташа, — сказал Олег, не оборачиваясь. — Я официально заявляю: это диверсия. Нас поселили в музей быта крепостных крестьян, чтобы подорвать моральный дух советской интеллигенции.

Наталья Рогова, сидевшая на скрипучей кровати с панцирной сеткой, даже не подняла головы. Она была занята делом, требующим хирургической точности: раскладывала на тумбочке свой походный набор инструментов. Паяльник, подставка из изогнутой проволоки, коробочка с канифолью, моток припоя и, самое главное, тестер Ц4353 в черном карболитовом корпусе.

— Не ной, — спокойно ответила она, сдувая несуществующую пылинку с жала паяльника. — Нормальный номер. Постельное бельё чистое, я проверила. И розетка работает. Что тебе ещё нужно?

— Горячая вода, например? — Олег отпустил штору и вытер пальцы о штанину. — Или хотя бы вода комнатной температуры. Из крана ледяная течет. Я пытался умыться — у меня лицо чуть не треснуло.

— Закаливание полезно для здоровья. И вообще, мы здесь не на курорте.

Олег вздохнул, сел на свободный стул у окна и тут же поморщился: ножка стула была короче остальных на сантиметр.

— Мы здесь в ссылке, — констатировал он. — Морозов — садист. Липатова — в Калугу к герконам, а нас — в логово кинескопного брака. Ты знаешь, почему этот город называется Александров? В честь Александра Македонского, который дошёл сюда, увидел местные дороги и решил, что Индию завоевать проще.

Наташа наконец улыбнулась. Улыбка у неё была тихая, едва заметная, прячущаяся в уголках глаз за стеклами очков. Она достала из сумки кусок текстолита и начала зачищать его перочинным ножом.

— Олег, ты лучший инженер-испытатель в отделе, но как человек ты — неисправный транзистор. Шумишь, греешься, а толку ноль.

— Я не шумлю. Я генерирую сигнал ошибки. Это моя работа — указывать на несовершенство мира.

Он подошел к Наташе и заглянул через её плечо.

— Что ваяешь?

— Переходник для видеосигнала. Если мы всё-таки пробьёмся к главному инженеру и выбьем эти чертовы трубки, нам нужно будет как-то проверить их на месте. Я не хочу тащить во Владимир машину брака. Сделаем простую схему: подадим накал, проверим эмиссию катода. Если трубка живая — берем. Если нет — пусть сами утилизируют.

Олег уважительно хмыкнул.

— А ты хитрая. Морозов одобрил?

— Морозов сказал: «Действуйте по обстановке». Вот я и действую. У меня есть подозрение, что местные панели кинескопов могут отличаться от справочных. Это же завод «Рекорд», у них вечно какая-то рационализация. То ключ спилят, то цоколёвку поменяют, чтобы враги не догадались.

Олег потянулся к своей сумке, достал оттуда початую пачку «Родопи» и, подумав, сунул обратно. Курить в номере Наташа запретила категорически, а идти на лестницу, где дуло из всех щелей, не хотелось.

— Ладно, — сказал он, глядя на часы «Ракета» на запястье. — Завтра в девять ноль-ноль идём на завод. У нас есть письмо за подписью Седых, есть наши честные глаза и твоя, Наташка, обезоруживающая скромность. План такой: мы идем на завод, ты улыбаешься вахтёру, я делаю вид, что я важная шишка из Министерства, нас пускают, мы забираем кинескопы и сматываемся отсюда на вечерней электричке.

— Оптимист, — буркнула Наташа, включая паяльник в розетку. Тот начал нагреваться, распространяя по комнате уютный, домашний запах горячей канифоли. — Ты забыл пункт три: нас посылают далеко и надолго, потому что пропуск не заказан.

— Спорим? — глаза Олега загорелись азартом. — Спорим на обед в заводской столовой, что я пройду проходную за пять минут?

— Спорим, — легко согласилась она. — Только учти, если проиграешь — компот мне.

— Замётано. Ладно, пойду к себе за стенку, пока дежурная не начала стучать в дверь с криками про моральный облик строителя коммунизма. Спокойной ночи, Рогова.

***

Александровский радиозавод «Рекорд» встречал гостей монументальностью и грязью. Огромные кирпичные корпуса, построенные ещё до войны, напоминали крепостные стены. Между ними, по раскисшей от весенней распутицы земле, сновали грузовики «ГАЗ-51», разбрызгивая черную жижу.

Олег и Наташа стояли перед бюро пропусков — приземистым зданием с зарешеченными окнами, похожим на дот.

— Смотри и учись, — сказал Олег, поправляя воротник плаща. — Сейчас будет мастер-класс по проходной дипломатии.

Он решительно открыл тяжелую дверь и шагнул внутрь. Наташа вздохнула, перехватила поудобнее тяжелую сумку с инструментами и поплелась следом.

Внутри пахло мокрой шерстью, табаком и безнадежностью. Очередь к заветному окошку состояла из угрюмых водителей, командировочных с папками и каких-то женщин в рабочих халатах.

Олег, игнорируя очередь (на что получил несколько злобных взглядов и одно тихое ругательство), подошел прямо к стеклу и постучал костяшкой пальца.

Окошко открылось. Оттуда выглянуло лицо женщины неопределённого возраста с химической завивкой «мелкий бес» и глазами человека, который тридцать лет выдаёт пропуска и уже ничему не удивляется.

— Мужчина, в очередь, — произнесла она тоном автоответчика.

— Девушка, — Олег включил своё обаяние на полную мощность, улыбаясь так, словно увидел первую любовь. — Какая очередь? Мы из Владимира, из Министерства! У нас срочное дело государственной важности к главному инженеру. Время не ждет!

Он картинно положил на подоконник письмо с гербовой печатью.

Женщина посмотрела на письмо, потом на Олега, потом снова на письмо. Её лицо не дрогнуло.

— Фамилия?

— Тимофеев Олег и Рогова Наталья. НИИ «Электронмаш». Нас должны ждать.

Женщина медленно, с садистским удовольствием начала перебирать картотеку. Её пальцы с облупившимся маникюром двигались лениво, словно она перебирала четки.

— Тимофеев... Тимощук... Титов... — бормотала она. — Нету.

— Как нету? — улыбка Олега чуть померкла. — Посмотрите внимательнее. Звонили вчера. Лично товарищ Седых звонил вашему директору.

— Заявки нет, — отрезала женщина и захлопнула окошко.

Олег замер. Наташа видела, как у него дернулся желвак на скуле.

— Так, — сказал он зловещим шепотом. — Это война.

Он снова постучал. Сильнее.

Окошко открылось.

— Мужчина, вы тупой? Я сказала — заявки нет. Отойдите, не мешайте работать.

— Послушайте, уважаемая! — голос Олега начал набирать высоту и металлические нотки. — Вы понимаете, что вы сейчас срываете выполнение правительственного задания? Мы ехали три часа! У нас командировка! Позвоните в приемную!

— Никуда я звонить не буду. Телефон для служебного пользования. Следующий!

Олег набрал воздуха в грудь. Наташа поняла, что сейчас произойдет взрыв. Олег ненавидел, когда его игнорировали. Он мог простить ошибку, но не мог простить равнодушия.

— Я сейчас пойду к начальнику охраны! Я дойду до горкома партии! Вы тут сидите, штаны протираете, а страна...

— А чего ты орешь, касатик? — раздался вдруг за спиной густой, низкий голос.

Олег осекся и обернулся.

Позади них стояла Женщина-Гора. Нет, это была не просто женщина. Это был монумент «Родина-мать», только в синем рабочем халате поверх шерстяной кофты и с начёсом на голове, которому позавидовала бы любая кремлёвская башня.

Ей было лет пятьдесят, и каждый прожитый год, казалось, прибавлял ей веса — не столько физического, сколько административного. На груди у неё висела пластмассовая табличка: «Начальник ОТК. Зинаида Васильевна». Фамилия была затёрта до нечитабельности — видимо, авторитет обходился без неё.

Олег, парень не робкого десятка, невольно сделал шаг назад.

— Я не ору, — сказал он, собирая остатки достоинства. — Я пытаюсь объяснить этой сотруднице, что у нас важное дело.

Зинаида Васильевна смерила его взглядом поверх очков в роговой оправе. Взгляд был рентгеновский. Он просветил Олега насквозь, обнаружил московский снобизм, лёгкую панику, инженерную самоуверенность — и даже дырку на носке левой ноги.

— Дело у него, — хмыкнула она. — Важное. Все вы тут важные, с папочками. Это вы кинескопы бракованные забирать будете?

Олег моргнул.

— Позвольте... Откуда вы знаете про кинескопы?

— Так я начальник ОТК, милок. Я знаю всё, что на этом заводе влетает и вылетает. Мне главный звонил, сказал: приедут какие-то психи из Владимира, хотят забрать некондицию по третьей категории. Я думала, приедут мужики на грузовике, а прислали... — она перевела взгляд на Наташу, — ...детский сад, штаны на лямках.

Наташа поправила очки и шагнула вперед.

— Мы не детский сад, — сказала она тихо, но твердо. — Мы инженеры. И нам нужны эти трубки. Очень нужны. Для дела.

Тетя Зина посмотрела на Наташу с неожиданным интересом.

— Для дела, говоришь? А паяльник в сумке зачем?

— Чтобы проверить на месте. Я не возьму кота в мешке.

Зинаида Васильевна расплылась в широкой улыбке, показав ряд золотых коронок.

— О, наш человек! Слышь, — она хлопнула ладонью по стойке бюро пропусков так, что стекло задребезжало. — Людка! Выпиши им пропуск. Под мою ответственность.

Окошко мгновенно открылось. Химическая завивка выглянула наружу с выражением испуганного кролика.

— Зинаида Васильевна, так заявки же...

— Я тебе дам заявку! — гаркнула Зина. — Пиши, говорю! «Сопровождение груза некондиции». Живо!

Через две минуты Олег и Наташа стояли на территории завода, сжимая в руках заветные картонки пропусков.

— Ну, что я говорил? — самодовольно сказал Олег, хотя руки у него слегка дрожали. — Обаяние и напор!

— Ага, — кивнула Наташа. — И Зинаида Васильевна. Ты мне компот должен.

***

Радость была преждевременной. Пройти проходную — это было полдела. Главное сражение предстояло в «Белом доме» — административном корпусе, где сидело начальство.

Зинаида Васильевна довела их до дверей приемной и остановилась.

— Дальше сами, касатики. У меня план горит, цех сборки опять брак гонит, надо идти люлей раздавать. Главный сейчас злой, как собака. Конец месяца, план не закрыт, премия под угрозой. Вы там осторожнее. Не лезьте на рожон.

Она подмигнула Олегу и, развернувшись как ледокол, поплыла по коридору, расталкивая встречных инженеров мощной грудью.

Приемная главного инженера представляла собой просторную комнату, обшитую деревянными панелями. В углу тикали огромные напольные часы. За столом сидела секретарша — строгая дама с прической, напоминающей бетонный дот, и с такой скоростью печатала на машинке, что каретка летала туда-сюда с пулеметным треском.

— Мы к Николаю Петровичу, — начал Олег, но секретарша даже не подняла глаз.

— Ждите. У него совещание.

Они сели на жесткие стулья вдоль стены.

Прошел час.

Из кабинета доносились приглушенные крики. Иногда слов было не разобрать, иногда прорывалось отчетливое: «...твою мать!», «...разбег по фронтам!» и «...всех лишу!».

Наташа достала из сумки схему и начала изучать её, делая пометки карандашом. Она умела отключаться от внешнего мира. Теперь для неё существовали только токи, напряжения и логические уровни.

Олег же страдал. Он изучил все плакаты по технике безопасности на стенах. Он пересчитал количество паркетин на полу (двести сорок восемь). Он гипнотизировал взглядом телефон на столе секретарши.

— Наташа, — прошептал он через два часа. — Это пытка. Они берут нас измором.

— Терпи, — ответила она, не отрываясь от схемы. — Нам нужны трубки.

— Я есть хочу, — пожаловался Олег. — Я не ел с утра. Тот бутерброд в электричке не считается.

— У меня есть яблоко. Хочешь?

— Я хочу мяса. Я хищник, Наталья. Мне нужны белки для работы мозга.

Прошел еще час. Крики в кабинете стихли. Дверь распахнулась, и оттуда вывалилась группа потных, красных мужиков в костюмах. Они выглядели как боксеры после двенадцатого раунда. Один из них, проходя мимо, вытирал лысину платком и бормотал: «Зверь... просто зверь...».

— Можно? — Олег вскочил.

Секретарша подняла трубку селектора, нажала кнопку.

— Товарищ Стариков, тут из Владимира. Да, те самые. По поводу неликвидов.

Пауза.

— Поняла.

Она положила трубку и посмотрела на Олега с жалостью.

— Ждите. Сказал, через полчаса. Сейчас чай попьет.

Олег рухнул обратно на стул.

— Полчаса... — простонал он. — Он будет пить чай, а мы тут будем умирать от голода и неизвестности.

Наташа отложила схему. Она посмотрела на Олега, потом на закрытую дверь кабинета. В её глазах появилось что-то новое. Не покорность, а холодный расчет.

— Олег, — сказала она тихо. — Ты понял?

— Что я должен был понять, кроме того, что бюрократия бессмертна?

— Здесь не работает напор. И письма из Министерства здесь не работают. Им плевать на Министерство. У них План. Они боятся только одного — не выполнить план.

— И что? Мы-то тут при чем?

— А при том, — Наташа придвинулась ближе. — У них горит линия цифровой настройки новых телевизоров. Ты же слышал особо громкие вопли с совещания, пока мы сидели? Партию не принимают — блоки управления зависают.

Олег нахмурился. Инстинкт тестировщика проснулся мгновенно, отодвинув голод и раздражение.

— Блок памяти? У них что — ферриты или уже на логике?

— На сто пятьдесят пятой серии. Как у нас. Если поплыли временные параметры или питание проседает…

— …то они будут ловить фантомные биты до конца квартала, — закончил Олег. Глаза его оживились. — Ты предлагаешь то же, о чём и я подумал?

— Мы можем помочь. В обмен на подпись.

Олег уважительно посмотрел на неё.

— Это не шантаж. Это производственная кооперация. Мне нравится.

— Для начала надо попасть к главному. Секретарь нас дальше коридора не пустит, пока он чай пьёт.

Олег огляделся. Секретарша вышла в соседнюю комнатку — видимо, ставить чайник.

Путь был свободен, но дверь в кабинет была массивной, дубовой.

— Рискнем? — спросил Олег.

— А у нас есть выбор?

Олег поправил галстук, одернул пиджак.

— Рогова, ты гений. Пошли.

Он встал и решительно направился к заветной двери. Наташа подхватила сумку с тестером.

Олег толкнул дверь. Она была тяжелой, но поддалась бесшумно.

В кабинете за огромным Т-образным столом сидел главный инженер завода «Рекорд» — хозяин административного корпуса, гроза начальников цехов и человек, от чьей подписи зависела каждая лишняя строка в накладной. Он был огромен. Лицо красное, шея борца-тяжеловеса, глаза маленькие и колючие. Перед ним стоял стакан чая в серебряном подстаканнике и лежала гора бумаг.

Он поднял глаза на вошедших. Взгляд его был таким тяжелым, что, казалось, мог забивать гвозди.

— Я же сказал — ждать, — прорычал он. — Вы что, глухие?

Олег замер на секунду. Страх сковал внутренности. Этот человек мог стереть их в порошок одним звонком. Но отступать было некуда. Позади была Москва, впереди — «Сфера».

— Товарищ главный инженер, — начал Олег, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы не просто ждать. Мы слышали, у вас проблемы с памятью.

Стариков побагровел.

— С чем у меня проблемы?! Ты кто такой, щенок, чтобы мне диагнозы ставить?!

— Не у вас лично, — быстро вставила Наташа, выступая из-за спины Олега. — У блоков сенсорного переключения программ. Триггеры память не держат?

Директор замер. Его рука с зажатым в ней сухарем остановилась на полпути ко рту.

— Ну? — спросил он уже тише, но опаснее. — Допустим. И что? Вы шпионы?

— Мы инженеры из Владимира, — сказал Олег, обретая почву под ногами. — Мы работаем с этой логикой каждый день. Перед вами лучший тестировщик в области, — он скромно указал на себя, — и лучший схемотехник, — кивок на Наташу. — Дайте нам полчаса в цеху. Мы найдем ошибку.

— А мне это зачем? — прищурился Стариков. — У меня свои спецы есть.

— Ваши спецы уже неделю бьются, судя по крикам, — парировал Олег. — А мы свежий взгляд. Мы найдем причину. Бесплатно.

— Бесплатно только птички поют, — буркнул директор. — Чего хотите?

— Подпишите накладную на списание бракованных кинескопов, — сказала Наташа. — Тех, что с царапинами и пятнами. Вам они в убыток, а нам... для науки.

Стариков перевёл взгляд с Олега на Наташу и обратно. Он молчал минуту. Слышно было, как тикают часы. Потом он хмыкнул, откусил сухарь и с хрустом прожевал.

— Наглые, — констатировал он. — Люблю наглых. Если найдете ошибку — забирайте хоть вагон этого стекла битого. Если нет — вышвырну за проходную, и письмо ваше министерское вам вслед полетит. Идет?

— Идет, — хором ответили Олег и Наташа.

Стариков нажал кнопку селектора.

— Зина! Зайди. Возьми двоих тут у меня, веди в сборочный. Пусть посмотрят блок управления на новом «Рекорде-ВЦ». И дай им осциллограф. Только следи, чтобы ничего не сперли.

...Через десять минут Олег Тимофеев стоял в огромном, гулком цеху, склонившись над платой блока управления. Наташа рядом подключала щупы своего тестера. Вокруг собрались местные регулировщики, глядя на пришлых с недоверием.

Олег надел очки. Мир сузился до дорожек на текстолите. Он снова был в своей стихии. Здесь не было начальников, не было бюрократии, не было холодной воды в гостинице. Была только Логика. И где-то здесь пряталась Ошибка.

— Включай, — скомандовал он.

Наташа щелкнула тумблером.

Охота началась.

Глава 6. Штаб: Тишина перед бурей

Тишина в лаборатории вычислительных средств КБ-3 была не пустой, а выжидающей. Она имела свой вес, свою плотность и даже свой специфический запах — смесь остывающей канифоли, старой бумажной пыли и едва уловимого аромата озона, который всегда остаётся после работы высоковольтных узлов, даже если их выключили час назад.

Алексей Морозов сидел за своим столом, который сейчас казался капитанским мостиком тонущего корабля, покинутого командой. Перед ним лежал чистый лист ватмана, прижатый по углам пепельницей из толстого зеленого стекла и тяжелым справочником по полупроводниковым приборам.

В лаборатории, обычно наполненной гулом голосов, треском разрядов и щелканьем тумблеров, сейчас царило безмолвие, нарушаемое лишь низким, утробным гудением силового трансформатора в углу. Этот трансформатор, питающий общий щиток, гудел на ноте «соль» контроктавы — Алексей проверил это однажды по камертону. Пятьдесят герц советской электросети, пульс огромной страны, замирающий в медных обмотках.

Было три часа дня. Время, когда солнце, пробившееся сквозь весеннюю облачность, било прямо в пыльные окна, высвечивая в воздухе мириады танцующих пылинок.

Алексей потер переносицу. Мысли в голове крутились тяжело, словно заржавевшие шестеренки, пытаясь выстроиться в стройный план.

Он чувствовал себя диспетчером, потерявшим связь с бортами.

Взгляд его скользнул по пустым рабочим местам.

Стол Олега Тимофеева. Царство контролируемого хаоса. Гора спутанных проводов, напоминающая гнездо гигантской техногенной птицы. Осциллограф с наклеенной на экран переводной картинкой — какой-то немецкой красоткой, которую Олег стыдливо прикрывал тряпочкой, когда заходил Седых. Недопитая кружка с чаем, в которой уже зародилась новая жизнь в виде плесневой пленки. Олег сейчас в Александрове. Бьется с кинескопами. Или уже сдался? Или его выгнали с завода, и он сидит на вокзале, проклиная тот день, когда связался с Морозовым?

Стол Липатова. Полная противоположность. Идеальный порядок. Карандаши заточены и лежат параллельно друг другу. Чертежи свернуты в аккуратные рулоны. Никакой пыли. Даже ластик лежит строго по центру специальной подставки. Сергей Дмитриевич сейчас в Калуге. Пытается выбить герконы. Человек-функция, человек-инструкция. Сможет ли он переступить через себя, если потребуется нарушить правила ради результата?

Стол Любы. Там осталась ее кофта, наброшенная на спинку стула, и стопка перфокарт, перехваченная резинкой для волос. Она всего лишь ушла в библиотеку за справочником, но ее отсутствие ощущалось острее всего. Она была совестью этого места.

Алексей сцепил пальцы в замок, облокотившись о край стола.

— Всё нервничаешь? — раздался голос от дверей.

Алексей не вздрогнул. Он узнал этот стук каблуков еще в коридоре — легкий, ритмичный, уверенный.

Анна стояла в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. В руках она держала две дымящиеся кружки. На ней был всё тот же плащ, но шарфик она сменила на другой, небесно-голубой. В серой гамме лаборатории она казалась цветной вклейкой в черно-белой газете «Правда».

— Я не нервничаю, — ответил Алексей, раздавливая окурок. — Я анализирую вероятности.

— Инженерный эвфемизм для слова «паникую», — Анна прошла вглубь комнаты, лавируя между столами с грацией кошки. — Держи. Чай. С лимоном. Я выменяла лимон у секретарши директора на подшивку «Литературной газеты».

Она поставила кружку перед ним, отодвинув справочник. Пар пах цитрусом и настоящим индийским чаем «со слоном» — редкость по нынешним временам.

— Спасибо, — Алексей обхватил горячую керамику ладонями. Тепло было кстати. В пустой лаборатории, несмотря на солнце, было зябко. Отопление уже убавили, а стены еще хранили зимний холод. — Ты ангел-хранитель, Аня. Только крылья прячешь под плащом.

— Крылья в химчистке, — отмахнулась она, присаживаясь на стул Липатова. Она покрутилась на нем, проверяя механизм. — У Сергея Дмитриевича даже стул смазан. Не скрипит. Удивительный человек.

— Зануда, — беззлобно поправил Алексей. — Но без таких зануд ракеты падают.

Они помолчали. Тишина снова сомкнулась над ними, но теперь она была уютной, разбавленной запахом лимона и присутствием живого человека.

— Тихо тут у тебя, — сказала Анна, глядя на молчащий телефонный аппарат. Черный эбонитовый диск, витой шнур. Аппарат выглядел как затаившийся зверь, готовый прыгнуть. — Как в склепе.

— Это не склеп. Это штаб. Оперативная пауза.

— Знаешь, Леша, — Анна сделала глоток чая и посмотрела на него поверх кружки. В её глазах не было обычной иронии. — Я видела Пашку Кузьмина перед отъездом. Он был такой... возбужденный. Словно на фронт едет, а не за кнопками. Глаза горят, руки трясутся. Ему же всего девятнадцать.

— И что?

— А то, что ты их всех заразил. И Олега, и Наташу, и этого мальчика. Они смотрят на тебя как на пророка. Верят, что делают что-то великое. А если не получится?

Алексей отвернулся к окну. За стеклом, во дворе института, ветер гонял по лужам прошлогодний мусор.

— Если не получится, — медленно проговорил он, — мы просто сделаем еще одну попытку. Это инженерия, Аня. Здесь отрицательный результат — тоже результат.

— Ты говоришь как автомат, — мягко упрекнула она. — Я не про железо. Я про людей. Ты понимаешь, что они сейчас рискуют? Олег с его характером может нарваться на неприятности в Александрове. Липатов может получить выговор за самоуправство. Ты ими играешь, как фигурами на доске.

Алексей резко повернулся. Стул под ним жалобно скрипнул — его механизм Липатов смазать не успел.

— Я не играю. Я даю им цель. Знаешь, что самое страшное в этом здании? — он обвел рукой лабораторию. — Не дефицит деталей. Не идиотские приказы министерства. Самое страшное — это болото. Тоска. Когда люди приходят в восемь, уходят в пять, и за весь день не делают ничего, кроме перекладывания бумаг и чаепитий. Это убивает быстрее водки. Я дал им возможность сделать что-то настоящее. Что-то, что можно потрогать. Что будет работать.

— Даже если ради этого придется нарушить закон?

— Мы не нарушаем закон. Мы... интерпретируем его в пользу прогресса.

Анна покачала головой, но в уголках её губ появилась улыбка.

— Ты неисправим. Фанатик.

— Прагматик, — поправил он. — В этой стране, чтобы сделать гвоздь, нужно сначала изобрести молоток, добыть руду и построить металлургический комбинат. Я просто срезаю углы.

В этот момент телефон зазвонил.

Звук был резким, механическим, разрывающим уютную тишину в клочья. Дзинь-дзинь. Пауза. Дзинь-дзинь. Старый советский звонок, бьющий по нервам молоточком.

Анна вздрогнула и чуть не расплескала чай.

Алексей замер на секунду, глядя на аппарат. Потом рука его метнулась к трубке.

— Морозов.

В трубке трещало. Межгород. Далекие голоса телефонисток, шум эфира, чье-то дыхание.

— Алексей Николаевич? — голос был тихим, неуверенным. Липатов.

— Сергей! — Алексей подался вперед, навалившись грудью на стол. — Говори громче! Что там?

— Я... Мы на заводе «Счетмаш», — голос Липатова пробивался сквозь треск, как через вату. — Тут проблема.

Сердце Алексея пропустило удар.

— Какая проблема? Говори четко!

— Главный технолог не подписывает акт передачи пресс-форм. Говорит, что у нас в письме опечатка. В слове «вычислительный» пропущена буква «и». Он уперся. Говорит, документ недействителен. А без форм мы не сможем отлить толкатели для кнопок. Герконы есть, а нажимать на них нечем.

Алексей закрыл глаза. Буква «и». Одна чертова буква. Вся серия из пятидесяти машин может встать из-за опечатки машинистки и принципиальности какого-то калужского бюрократа.

— Он рядом? — спросил Алексей ледяным тоном.

— Кто? Технолог? Да, сидит напротив. Чай пьет.

— Дай ему трубку.

— Алексей Николаевич, он... он сложный человек. Старой закалки. Он кричать начнет...

— Сергей! Дай. Ему. Трубку.

Пауза. Шуршание. Приглушенный голос Липатова: «С вами хотят говорить... Да, из Владимира... Начальник».

Снова шорох, и в трубке раздался скрипучий, недовольный бас:

— Слушаю. Кто это?

Алексей глубоко вдохнул. В этот момент он перестал быть инженером Морозовым, который ест бутерброды и шутит с Анной. Он выпрямился. Его лицо окаменело. В голосе появились металлические нотки, от которых у подчиненных обычно холодело внутри.

— Это говорит ведущий инженер КБ‑3 НИИ «Электронмаш» Морозов, — отчеканил он. — С кем я говорю?

— Хромов, главный технолог, — бас в трубке немного сбавил обороты, но всё еще звучал вызывающе. — У ваших сотрудников документы оформлены с нарушениями ГОСТа. Я не могу...

— Товарищ Хромов, — перебил Алексей. Он не кричал. Он говорил тихо, но так, что каждое слово падало, как свинцовая гиря. — Вы понимаете, что вы сейчас делаете?

— Я соблюдаю инструкции!

— Вы срываете выполнение правительственного заказа по теме «Сфера». Срок сдачи — первое сентября. Заказ — особо ответственный, по линии министерства. Вы хотите, чтобы я сейчас позвонил в министерство и доложил, что завод «Счетмаш» саботирует поставку комплектующих из-за опечатки?

В трубке повисла тишина. Слово «государственного» сработало как заклинание. Конечно, «Сфера» не имела никакого отношения к оборонке, это был учебный класс. Но Хромов этого не знал. А слово «сфера» звучало достаточно загадочно и грозно.

— Позвольте... Какой саботаж? — голос Хромова дрогнул. — Тут просто ошибка в слове...

— Ошибка — это то, что вы сейчас делаете, товарищ Хромов. У меня люди в командировке. Время идет. Если через час пресс-формы не будут отгружены, я буду расценивать это как вредительство. Лично напишу докладную. Вы хотите проверку по линии Первого отдела? Хотите объяснить им, почему буква «и» для вас важнее обороноспособности страны?

Это был блеф. Наглый, чудовищный блеф. Если бы Хромов сейчас позвонил в министерство, Алексея бы уволили с волчьим билетом. Но Алексей знал психологию этих людей. Они боялись ответственности больше смерти.

— Ну зачем же так сразу... — забормотал технолог. — Мы же понимаем... Дело государственное... Просто порядок есть порядок...

— Порядок будет, когда мои люди выйдут за проходную с формами. Липатов рядом?

— Да... сейчас.

Снова шорох. Голос Липатова дрожал.

— А-алексей Николаевич?

— Сергей, — голос Алексея мгновенно изменился, став деловым и спокойным. — Хромов сейчас всё подпишет. Но это только бумага. Теперь иди в цех, к начальнику производства. Тряси перед ним этой подписью, дави на жалость, но добейся, чтобы они поставили наши детали в график. Пока не отштампуют партию — из Калуги ни ногой. И купи Хромову коньяк. Хороший. За моральный ущерб.

— Понял... Спасибо... Я...

— Выполняй.

Алексей положил трубку. Рука его, до этого твердая как камень, слегка дрогнула. Он выдохнул, чувствуя, как адреналин медленно покидает кровь, оставляя после себя пустоту и легкую тошноту.

В лаборатории снова стало тихо. Только трансформатор гудел, как ни в чем не бывало.

Алексей достал сигарету, чиркнул спичкой. Огонек плясал.

Он поднял глаза и встретился взглядом с Анной. Она сидела неподвижно, забыв про чай. Смотрела на него так, словно видела впервые. В её взгляде было странное смешение восхищения и испуга.

— Ты... — начала она и осеклась.

— Что?

— Ты страшный человек, Морозов. — Она сказала это без улыбки. — «Оборонная промышленность»? «Вредительство»? Ты врал и даже глазом не моргнул. У тебя голос был такой... я сама чуть под стол не спряталась.

Алексей затянулся, выпуская струю дыма в потолок.

— Я не врал, Аня. Я создавал альтернативную реальность, в которой мы получим эти чертовы кнопки. Иногда, чтобы сделать доброе дело, нужно быть злым полицейским.

— А если бы он проверил?

— Тогда я бы сейчас собирал вещи.

Анна медленно покачала головой. Она встала, подошла к нему и коснулась рукой его плеча. Пальцы у неё были прохладными.

— Знаешь, я хотела написать статью про энтузиастов. Про молодых инженеров, горящие глаза... А писать надо про тебя. Про то, как один человек тащит на себе эту гору, огрызаясь на всех вокруг.

— Не надо про меня писать, — устало сказал Алексей. — Меньше знают — крепче сплю. И я не один. У меня ребята есть.

— Ребята... — эхом повторила она. — Ты для них не просто начальник, Леша. Они на тебя смотрят. И если ты промахнешься — они полетят в пропасть вместе с тобой. Помни об этом.

— Я помню. Каждую секунду помню.

Телефон снова молчал. Калужский фронт был прорван. Оставался Александров. Там, где Тимофеев и Наташа штурмовали бастионы кинескопов.

Алексей посмотрел на часы. Половина четвертого.

— Ладно, — сказала Анна, убирая руку. — Мне пора. Номер стоит. Спасибо за чай, товарищ генерал.

Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной.

— Заходи еще, — ответил Алексей. — У нас тут весело. Как на минном поле.

Анна направилась к двери. На пороге она обернулась.

— Леша?

— М?

— Поспи сегодня. Ты выглядишь так, будто тебя самого нужно паять.

Дверь закрылась. Стук каблуков затих в коридоре.

Алексей остался один. Он потер уставшие глаза, тихо выругался про себя от бессилия. Потом придвинул к себе чистый лист ватмана. Взял карандаш.

В голове крутилась фраза Анны: «Ты страшный человек».

Может быть. Но добрыми людьми строятся только очереди за колбасой. А вычислительные машины строятся злыми, упрямыми и хитрыми.

Он начал чертить. Линии ложились на бумагу ровно и четко. Схема контроллера клавиатуры. Теперь, когда будут формы для толкателей и герконы, нужно придумать, как заставить их работать без дребезга.

Тишина в лаборатории больше не давила. Она стала рабочей. Это была тишина перед бурей, но теперь Алексей понимал: задача решаема.

И где-то там, в полях, его ребята тоже делали невозможное.

Глава 7. Калуга: Железный занавес

Завод «Счётмаш» не работал. Он грохотал, вибрировал и извергал из своих недр низкочастотный гул, от которого дрожали стекла в оконных рамах и пломбы в зубах.

Сергей Дмитриевич Липатов стоял посреди штамповочного цеха и чувствовал себя инородным телом. Песчинкой в идеально отлаженном механизме? Нет. Скорее, скрипичным ключом, случайно попавшим в партитуру для отбойных молотков. На нём был его любимый серый костюм, который он берег для особых совещаний, и белая сорочка, которая здесь, в атмосфере, насыщенной парами масла и металлической пылью, казалась вызывающе неуместной. Словно он пришел на похороны, а попал на заводскую дискотеку.

Пашка Кузьмин стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Его кеды, еще вчера белые, приобрели оттенок калужской грязи, а на обожженную в поезде руку была намотана свежая, но уже слегка замасленная повязка. Он вертел головой, как филин, пытаясь охватить взглядом гигантское пространство цеха.

— Громко тут, Сергей Дмитрич! — прокричал Пашка прямо в ухо Липатову.

Липатов поморщился.

— Это не громко, Павел. Это производственная какофония, свидетельствующая о грубом нарушении норм шумового загрязнения, — пробормотал он, хотя знал, что Пашка не услышит.

Вокруг творилось то, что в учебниках по организации производства деликатно называют «рабочим ритмом», а на деле выглядело как упорядоченный ад. Десятки прессов — от маленьких, шустрых автоматов до гигантских кривошипных монстров — вбивали истину в листы металла. Бум! — и стальная лента превращалась в боковину кассового аппарата. Ш-ш-ш! — пневматика сдувала деталь в корзину. Бум!

Воздух был густым, как кисель. Пахло «Эмульсолом» — той самой белесой жижей, которой поливают детали при штамповке, разогретым металлом, дешевым табаком и застарелым потом сотен людей, выполняющих план любой ценой.

Липатов крепче прижал к груди папку «Дело». Там, внутри, лежали чертежи клавиатурного основания. Тонкие линии, выверенные радиусы, допуски в десятые доли миллиметра. Идеальная геометрия, рожденная в тишине владимирского КБ. Здесь, среди лязга и грохота, эти бумаги казались наивными детскими рисунками.

— Идем, — скомандовал Липатов, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Нам нужен Рябов.

Они двинулись по проходу, лавируя между тележками с заготовками и женщинами в синих халатах, которые смотрели на двух чужаков с тем же выражением, с каким смотрят на тараканов на кухне — без страха, но с желанием прихлопнуть тапком, чтобы не мешали.

«Алексей сказал блефовать, — лихорадочно думал Липатов, огибая кучу металлической стружки. — Сказал угрожать Седых и ЦК. С технологом Хромовым по телефону это сработало, Морозов его просто раздавил. Но я не Морозов! Господи, какой ЦК? Я проводнице в поезде не смог объяснить, почему мне нужен стакан без скола...»»

В дальнем конце цеха, возвышаясь над морем станков, стоял застекленный скворечник — кабинет начальника цеха. Оттуда открывался панорамный вид на производство, позволяющий «хозяину» видеть, кто курит в неположенном месте, а кто действительно кует ВВП страны.

Николай Петрович Рябов был там. Даже сквозь мутное, вибрирующее от шума стекло было видно, что Николай Петрович не в духе. Он был похож на самовар, который забыли снять с углей: красный, широкий и кипящий. Перед ним стоял какой-то мастер, втянув голову в плечи, пока Рябов что-то яростно объяснял ему, размахивая руками, как мельница в ураган.

— Жди здесь, — приказал Липатов Пашке у подножия железной лестницы. — Ничего не трогай. Ни с кем не разговаривай. И ради бога, не смотри так на штамповщиц, они тебе в матери годятся.

Липатов поправил галстук, выдохнул, мысленно перекрестился и начал подъем на эшафот.

***

Внутри кабинета было тише, но ненамного. Звук здесь не бил по ушам, а давил на диафрагму.

Рябов перестал орать на мастера ровно на секунду, чтобы взглянуть на вошедшего. У него было лицо человека, который тридцать лет провел в борьбе с железом и людьми, и железо побеждало чаще.

— А это еще кто? — рявкнул он, не здороваясь. — Проверка? Был я в вашей пожарной охране, сказал же — гидранты покрасим к среде!

— Мы не пожарные, — голос Липатова предательски дрогнул, но он заставил себя выпрямиться. Осанка — это половина успеха. — Я Липатов. КБ-3, Владимир. Мы звонили. Насчет опытной партии оснований для...

— А-а-а, — протянул Рябов, и в этом звуке было столько же радости, сколько в скрипе тормозов на льду. — Изобретатели. Кулибины. Те самые, которым неймется.

Он махнул рукой мастеру:

— Вали, Петрович. Ищи манжету. Хоть из собственной задницы вырежь, но чтоб пресс работал!

Мастер выскользнул за дверь с грацией нашкодившего кота. Рябов повернулся к Липатову всем корпусом. Стол перед ним был завален накладными, рваными ремнями и почему-то надкусанным бутербродом с салом, лежащим прямо на чертеже.

— Значит так, товарищ Липатов, — Рябов оперся кулаками о стол. Кулаки были огромные, с въевшейся в кожу чернотой. — Я тебе вчера по телефону сказал и сейчас повторю. У меня план горит. У меня линия касс «Ока» стоит, потому что третий гидравлический пресс приказал долго жить. У меня министерство каждый день спрашивает: «Где продукция, Коля?». А тут ты. С пятьюдесятью железками.

— Это не просто железки, — Липатов шагнул к столу и положил папку. Он открыл её так бережно, словно там лежала Декларация Независимости. — Это основания для новой вычислительной машины. Госзаказ. Есть техническое задание...

— Подтереться мне твоим заданием! — гаркнул Рябов так, что стакан с чаем на столе подпрыгнул. — Ты видишь, что у меня творится? У меня война! А ты мне предлагаешь остановить рабочую линию, переналадить штампы — а это полдня работы слесарей! — чтобы нашлепать тебе пятьдесят кривых железок для школьного кружка?

— Николай Петрович, — Липатов попытался включить «Алексея Морозова». Набрать воздуха, сделать лицо кирпичом. — Товарищ Седых очень недоволен...

— Да плевать я хотел на твоего Седых! — перебил Рябов. — Пусть он хоть Брежневу звонит! Пока у меня пресс стоит, я ни одного человека не сниму. Все, разговор окончен. Вон дверь, вон вокзал. Езжайте в свое КБ и паяйте там из консервных банок.

Рябов отвернулся и схватил телефонную трубку, всем своим видом показывая, что аудиенция завершена.

Липатов застыл. Внутри него боролись два чувства: врожденная интеллигентность, требующая извиниться и уйти, и холодный ужас от мысли о возвращении во Владимир с пустыми руками. Блеф не сработал. Имя Седых отскочило от Рябова, как горох от танка.

Он медленно закрыл папку. Пальцы слегка дрожали. «Я провалил все, — подумал он. — Леша был прав. Я не боец. Я чертежник».

Он развернулся и на ватных ногах пошел к выходу.

***

Пока Липатов получал свою порцию бюрократического унижения, Павел Кузьмин скучал.

Скука для Пашки была состоянием неестественным и даже опасным. Его мозг, лишенный задачи, начинал искать её сам, обычно находя приключения на свою... голову.

Он постоял у лестницы, посмотрел, как ритмично взлетают и падают ползуны прессов. Красиво. Мощно. Но скучно.

Он сделал шаг в сторону. Потом еще один. Никто не орал, никто не гнал. Люди были слишком заняты. Пашка осмелел и пошел вглубь цеха, туда, где ритм сбивался.

Там, в углу, окруженный лужей масла и сизым дымом дешевых папирос, стоял «больной». Это был огромный, грязно-зеленый гидравлический пресс. Немецкий, судя по шильдику «Erfurt», но с явными следами советского ремонта — тут проволокой прикручено, там изолентой замотано.

Вокруг пресса сидели на корточках трое мужиков в промасленных спецовках и курили. Вид у них был философский. Так выглядят врачи у постели пациента, который уже не дышит, но еще теплый.

Пашка подошел ближе.

— Чего стоим? — спросил он простодушно.

Один из слесарей, пожилой мужик с лицом, похожим на печеную картошку, сплюнул под ноги.

— Чего стоим, того и стоим. Сдох фриц. Давление не держит.

— Манжета? — со знанием дела спросил Пашка.

— Если б манжета, — хмыкнул второй, помладше. — Манжету мы б поменяли. Тут другое. Гудит, тужится, а шток не идет. Клапан, падла, залип. Или в гидрораспределителе засор. Разбирать надо. А это, пацан, на два дня работы. Пока масло сольешь, пока голову снимешь...

Пашка подошел к машине вплотную. Пресс был теплым и пах горячим маслом. Он напоминал огромного уставшего зверя.

— А можно? — Пашка кивнул на манометр.

— Валяй, — лениво разрешил старший. — Только не сломай окончательно, нам потом директору отчитываться.

Пашка обошел пресс. «Эрфурт». Хорошая машина. Надежная. У немцев гидравлика хитрая, но логичная. Если гудит, но не давит — значит, насос качает в тупик. Или байпас открыт, или...

Он присел, разглядывая хитросплетение трубок. Глаза слезились от дыма, рука под повязкой ныла, но мозг уже включил режим «охоты». Вот насос. Вот бак. Вот блок клапанов.

— Слышь, дядь, — крикнул Пашка. — А вы масло когда меняли последний раз?

— На майские, — буркнул слесарь. — А тебе какое дело, студент?

— А фильтр смотрели?

— Обижаешь. Мытым ставили.

Пашка прищурился. Если масло чистое, насос рабочий, а давления нет... Он потянулся к распределительной коробке сбоку. Там торчал шток аварийного сброса. Странный он какой-то. Перекошенный.

— Ключ на семнадцать есть? — спросил Пашка.

Слесари переглянулись.

— Есть, — сказал старший, доставая из кармана рожковый ключ. — Только если ты мне резьбу сорвешь, я тебе уши к плечам пришью.

Пашка взял ключ. Он знал, что делает. Точнее, он чувствовал. Это было как с телевизорами, которые он чинил соседям. Техника говорит с тобой, если умеешь слушать. Этот немецкий гигант не умер. Он просто поперхнулся.

Он подлез под кожух. Там было тесно, темно и страшно грязно. Пашка почувствовал, как рукав его любимой тельняшки впитывает черное масло. Мама убьет. Но азарт был сильнее.

Вот он. Перепускной клапан. Маленькая пимпа, которая должна ходить свободно. Пашка нажал на неё пальцем. Ни с места. Заклинило. Вероятно, стружка попала или заусенец.

— Молоток дайте! — крикнул он из недр машины.

— Совсем охренел? — удивился голос снаружи. — Ключ просил, теперь молоток... Держи, лови.

Звякнул металл о бетон. Пашка нашарил молоток.

«Не силой, — сказал он себе. — Умом».

Он приставил ключ к корпусу клапана и аккуратно, коротко ударил молотком по торцу.

Дзынь!

Ничего.

Еще раз, чуть сильнее, создавая вибрацию.

Дзынь!

Внутри что-то щелкнуло. Едва слышно.

Пашка вылез, вытирая руки о штаны (которые теперь тоже можно было выбрасывать).

— Включай! — скомандовал он.

Слесари посмотрели на него как на умалишенного.

— Ты че там наколдовал, Гудини?

— Включай, говорю!

Старший пожал плечами, подошёл к щитку и нажал «Пуск».

Насос загудел. Сначала натужно, потом ровнее. Стрелка манометра дернулась, полежала на нуле, как ленивый кот, и вдруг прыгнула вверх— двадцать… сорок… восемьдесят… сто.

— Ох ты ж... — выдохнул молодой слесарь.

Пресс издал довольное Фшш-ш-ш и ползун пошел вверх, занимая рабочее положение.

— Работает! — заорал старший, перекрывая гул. — Вот она, научно-техническая революция! Станок пашет сам, а мы, мать его, стоим и думаем, почему!

***

Липатов спускался по лестнице, чувствуя себя раздавленным. Он думал о том, как скажет Алексею о провале. Как они будут собирать ЭВМ на коленке, выпиливая корпуса лобзиком из фанеры.

Внезапно шум в цеху изменился. К общему хору добавилась новая, мощная нота. Ритмичный, тяжелый удар. Бум... Пшшш... Бум...

Липатов поднял голову и замер.

Посреди цеха, возле огромного зеленого станка, стояла группа рабочих. А в центре, сияя, как начищенный пятак, стоял Пашка.

Липатов похолодел.

Пашка был черен. Нет, не просто грязен. Он был покрыт слоем масла, как тюлень нефтью. Его тельняшка превратилась в тряпку для протирки двигателей. Его лицо было расчерчено черными полосами. А рука... та самая рука с ожогом...

— Павел! — голос Липатова сорвался на визг. Он забыл про манеры, про костюм, про всё. Он бросился к подчиненному. — Ты что наделал?! Техника безопасности! Инструкция номер сорок семь! Ты же...

Он подбежал к группе, готовый схватить Пашку за шиворот и тащить в медпункт.

— Сергей Дмитрич! — Пашка улыбался во все тридцать два зуба, и зубы эти казались ослепительно белыми на чумазом лице. — Смотрите! Он дышит!

Липатов застыл с открытым ртом. Пресс работал. Огромная металлическая плита опускалась и поднималась с гипнотической точностью.

— Это... это ты? — прошептал Липатов.

— Там клапан залип, — радостно объяснил Пашка, вытирая руки о штаны и делая только хуже. — Я ему постучал по почкам, он и откис. Немцы, они ласку любят, но строгую!

— Твою мать... — вырвалось у интеллигентного Сергея Дмитриевича.

В этот момент наверху хлопнула дверь. На площадку вылетел Рябов. Он услышал. Он не мог не услышать этот звук — звук выполняемого плана.

Начальник цеха кубарем скатился по лестнице и подбежал к прессу. Он смотрел на манометр, как на икону.

— Давит... — прохрипел он. — Давит, родной! Сто пятьдесят держит!

Он повернулся к слесарям:

— Кто? Петрович, ты? Премию выпишу!

Петрович, старый слесарь, ухмыльнулся и кивнул на Пашку:

— Не, начальник. Вон, шкет залетный. Студент. Залез, поковырял, пнул — и пошло. Рука у него... легкая.

Рябов перевел взгляд на Пашку. Осмотрел его с ног до головы — грязного, лохматого, с дурацкой улыбкой. Потом посмотрел на Липатова, который стоял рядом, бледный и чопорный, как манекен в витрине.

— Это твой? — спросил Рябов у Липатова.

— Мой, — обреченно кивнул Липатов. — Прошу прощения за нарушение внешнего вида и вмешательство в производственный процесс. Я напишу объяснительную...

Рябов вдруг расхохотался. Громко, раскатисто, хлопая себя ладонями по бедрам.

— Объяснительную? Да я тебя расцелую сейчас, интеллигент!

Он шагнул к Пашке и сгреб его в объятия, не обращая внимания на масло.

— Ну, удружил! Ну, спас! У меня же всё тут горело к чёртовой матери!

Рябов отпустил ошалевшего Пашку и повернулся к Липатову. Его лицо изменилось. Красный цвет гнева сменился румянцем здорового азарта. В глазах появился интерес.

— Значит так, — сказал он, вытирая руку о свой пиджак (Липатов дернулся от ужаса). — Что там у вас? Пятьдесят железок?

— Пятьдесят оснований, — поправил Липатов, чувствуя, как земля возвращается под ноги. — Сталь, полтора миллиметра. Штамп у нас свой, простой, переналадка займет минут двадцать...

— Двадцать минут... — Рябов посмотрел на часы, потом на работающий «Эрфурт». — Хрен с ним. Петрович! Тормози малую линию! Ставь их штамп!

— Но Николай Петрович, план... — вяло возразил мастер.

— План мы теперь на немце догоним! — рявкнул Рябов, любовно похлопывая гудящий пресс. — Не зря валюту на него тратили. А этим... этим дайте зеленый свет. И обедом накормите. В столовой, за мой счет. Особенно этого, чумазого. Ему котлету двойную.

Он повернулся к Липатову и подмигнул.

— А Седых своему передай... пусть он в министерстве скажет, что Рябов помнит добро. Понял?

— Понял, — выдохнул Липатов.

— Действуйте. У вас два часа, пока я добрый.

Рябов развернулся и пошел к лестнице, на ходу раздавая указания. Липатов стоял и смотрел ему вслед. Потом он посмотрел на Пашку. Тот пытался оттереть пятно с носа, но только размазывал его по щеке.

Липатов вздохнул, достал из кармана свой белоснежный, идеально отглаженный носовой платок. Подошел к Пашке.

— На, — сказал он, протягивая платок. — Вытрись. Страшилище.

— Сергей Дмитрич, он же испортится, — испугался Пашка. — Это ж батист!

— Бери, — твердо сказал Липатов. — К черту батист. Мы сегодня, Павел, сделали кое-что поважнее. Мы победили хаос. Твоим, к сожалению, методом, но... победителей не судят.

Он посмотрел на папку с чертежами. Теперь, когда рядом гудел оживший пресс, чертежи больше не казались просто бумагой. Они были билетом в будущее. И этот билет был оплачен калужским маслом и наглостью одного владимирского мальчишки.

— Идем, — сказал Липатов. — Надо проконтролировать установку штампа. Я не доверяю этим... Петровичам. У них допуски плюс-минус лапоть.

И Сергей Дмитриевич Липатов, главный педант КБ-3, зашагал к станкам, впервые не обращая внимания на то, что подошвы его ботинок прилипают к полу.

Глава 8. Александров: Брак по расчёту

Изолятор брака завода «Рекорд» напоминал чистилище для роботов. Здесь не было адского пламени или котлов с кипящей смолой, но атмосфера безнадежности висела такая плотная, что её, казалось, можно было резать кусачками. Помещение было огромным, гулким и прохладным. Сквозь пыльные, забранные решётками окна под потолком пробивались косые лучи весеннего солнца, высвечивая в воздухе мириады пылинок — сухой, острой пыли, пахнущей канифолью, гетинаксом и перегретым лаком.

Вдоль стен тянулись бесконечные стеллажи. На них, словно черепа в катакомбах, стояли телевизоры. Сотни телевизоров. «Рекорды», «Весны», маленькие «Юности». Одни зияли пустыми глазницами кинескопов, другие были стыдливо прикрыты картоном, третьи выглядели совершенно новыми, готовыми хоть сейчас показывать программу «Время», если бы не ярлыки.

Ярлыки были везде. Желтые, красные, белые бумажки, приклеенные к корпусам силикатным клеем или привязанные суровой ниткой к вентиляционным решеткам. На них корявым почерком были выведены приговоры: «Несведение лучей», «Пробой строчной», «Геометрия растра», «Скол горловины».

Олег стоял посреди этого кладбища надежд советской электроники и чувствовал, как у него дергается глаз. Для человека, который ненавидел ошибки, это место было воплощением кошмара. Но для инженера, у которого горел проект и не было комплектующих, это была пещера Али-Бабы, вход в которую охранял не дракон, а кое-кто пострашнее.

За массивным двухтумбовым столом, заваленным журналами ОТК и книгами учета брака, сидела Зинаида Васильевна. Тетя Зина. Начальник ОТК.

Она была монументальна. Казалось, её не родили, а отлили из чугуна где-то на Урале, а потом покрыли слоем авторитета и перманентной химической завивкой. На ней был синий рабочий халат, который на любой другой женщине смотрелся бы спецодеждой, но на Зинаиде Васильевне выглядел как мантия верховного судьи. На носу, чуть ниже переносицы, сидели очки в толстой роговой оправе, поверх которых она сейчас смотрела на Олега и Наташу.

— Стариков звонил, — проворчала она вместо приветствия, не отрываясь от бумаг. — Сказал, нашли вы ту ёмкость, что в памяти гадила. Шустрые.

Она макнула перо в чернильницу.

— Но телевизоры я вам всё равно прямо щас не дам.

Слова упали в тишину склада, как кирпичи. Олег, уже готовый праздновать победу, поперхнулся воздухом. Он сунул руки в карманы брюк, нащупал там пачку «Родопи», вспомнил, что курить здесь нельзя под страхом расстрела, и сжал кулаки.

— Как не дадите? Мы же уговор выполнили! Директор добро дал!

— Директор дал, а горб мой, — вздохнула Зинаида Васильевна. — Ты, касатик, конечно, молодец, схему читаешь. А инструкцию сто сорок восемь дробь Б читал? «Демонтаж драгметаллов и строгий учет». Пока я из этих «Юностей» все КМ-ки с палладием не выкушу и не сдам, корпус со склада не выйдет. Хоть сам Брежнев звони.

— Так давайте мы поможем! — Олег шагнул к столу. — Мы сами выкусим. И акт составим. Нам же только кинескоп и плата развертки нужны, драгметаллы забирайте!

— Выкусите вы... — Зинаида Васильевна наконец подняла на него глаза поверх очков. Взгляд был смертельно усталым. — А таскать кто будет? Я? У меня грузчики в запое, а лифт стоит. Вон гора коробок до потолка. Мне, чтоб до ваших «Юностей» добраться, надо полсклада перелопатить. Так что ждите. Через месяц, может, руки дойдут.

Олег открыл рот, чтобы сказать что-то очень едкое про бюрократический склероз, который тормозит прогресс, но тут его мягко, но настойчиво оттеснили плечом.

В игру вступила Наташа Рогова.

До этого момента она стояла чуть позади, внимательно разглядывая «пейзаж» и саму хозяйку медной горы. Наташа была одета в свой «походный» брючный костюм, в руках она держала сумку с инструментами, которая оттягивала плечо. Она выглядела здесь чужеродно — слишком интеллигентная, слишком чистая, слишком спокойная для этого царства пыли и брака. Но именно это спокойствие сейчас было единственным оружием против железобетонной Зинаиды.

— Зинаида Васильевна, — голос Наташи был тихим, но в нем не было той просительной нотки, которая так раздражала начальника ОТК в Олеге. — Простите, что мы так напираем. Просто сроки горят. Сами понимаете, конец месяца, план...

При слове «план» бровь Зинаиды Васильевны дрогнула. Это было святое слово.

— ...но вы абсолютно правы насчет инструкций, — продолжила Наташа, подходя ближе к столу. — Порядок должен быть. Иначе растащат завод по винтику.

Зинаида Васильевна подняла голову и впервые посмотрела на Наташу с интересом. В её взгляде читалось: «Ну хоть одна нормальная тут есть».

— Вот именно, — буркнула она. — Ходят тут всякие. «Дай, дай». А как списывать — так я крайняя.

Наташа улыбнулась. Улыбка у неё была обезоруживающая — не заискивающая, а понимающая. Она перевела взгляд на стол, где среди бумаг сиротливо лежал блистер анальгина и тюбик мази с запахом пчелиного яда.

— Ноги к вечеру гудят? — спросил Наташа участливо. — По такой погоде-то?

Зинаида Васильевна тяжело вздохнула и потерла колено под столом.

— Не то слово, деточка. Смена на ногах. То в цех, то на склад. А тут еще лифт грузовой сломался, ироды, третий день починить не могут. Приходится по лестнице.

— И таскать, небось, самим приходится? — Наташа кивнула на тележку, груженную шасси от больших цветных «Рекордов-714». Каждая такая бандура весила килограммов сорок.

— А кому ж еще? — Зинаида Васильевна сняла очки и устало потерла переносицу. — Грузчики у нас — одно название. То перекур, то обед, то «спина болит». А мне партию закрывать надо. Вон ту гору, — она махнула рукой в дальний угол, где высилась баррикада из коробок, — надо до вечера перебрать и рассортировать. Что в утиль, что на доработку.

Олег хотел было вякнуть, что это не их проблемы, но Наташа наступила ему на ногу. Каблуком. Больно.

— Олег, — сказала она, не оборачиваясь. — Сними пиджак.

— Зачем? — опешил Тимофеев.

— Сними пиджак, говорю. И помоги Зинаиде Васильевне. Вон те коробки надо переставить? — она посмотрела на начальницу ОТК.

Зинаида Васильевна замерла. Она переводила взгляд с хрупкой Наташи на злого Олега, потом на гору коробок.

— Да вы что, придумали... Вы же инженеры. Вам не положено.

— Инженеры мы в КБ, — твердо сказала Наташа, ставя свою сумку на свободный стул. — А здесь мы — комсомольцы и просто люди. Зинаида Васильевна, показывайте, куда носить. А то вы до ночи тут просидите, а вам ноги беречь надо.

Олег закатил глаза так, что увидел собственный мозг. «Дипломатия, — подумал он. — Женская, беспощадная дипломатия». Но пиджак снял. Повесил его на спинку стула, аккуратно расправив лацканы. Закатал рукава рубашки.

— Ладно, — буркнул он. — Командуйте, товарищ генерал. Где тут ваш фронт работ?

Следующие сорок минут превратились в странный, сюрреалистичный субботник. Олег Тимофеев, ведущий инженер-тестировщик, специалист по цифровой логике, человек, который мог по памяти набросать схему какого-нибудь зарубежного восьмиразрядника, работал грузчиком. Он таскал тяжеленные картонные коробки с телевизорами, переставлял шасси, двигал стеллажи. Пыль летела столбом. Рубашка прилипла к спине.

Наташа не отставала. Она, конечно, тяжести не таскала, но взяла на себя самую нудную работу — сверку серийных номеров. Она ползала между рядами с тетрадкой, диктуя Зинаиде Васильевне цифры, пока та, сидя за столом как королева в изгнании, заносила их в ведомости.

Зинаида Васильевна поначалу пыталась протестовать, но быстро сдалась. Видно было, что она действительно смертельно устала, и помощь этих двух залетных «гастролеров» была манной небесной.

Когда последняя коробка заняла свое место на поддоне «На переплавку», Олег выпрямился, хрустнул позвоночником и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Руки у него были черные от пыли.

— Всё? — спросил он, тяжело дыша.

Зинаида Васильевна смотрела на аккуратно сложенные штабеля. Впервые за много месяцев в её «чистилище» был идеальный порядок.

— Всё, — сказала она. Голос её звучал уже не как труба иерихонская, а как обычный человеческий голос. Слегка скрипучий, уставший, но теплый.

Она полезла в ящик стола, достала оттуда пакет с пряниками и электрический чайник.

— Садитесь, — скомандовала она. — Чай пить будем. А то ишь, взмокли.

Олег рухнул на стул, чувствуя, как гудят мышцы. «Если после этого она нам не даст кинескопы, — подумал он, — я лично напишу на неё донос в союзную прокуратуру».

Пока закипал чайник, Зинаида Васильевна внимательно смотрела на Олега.

— Рукастый ты, — заметила она. — И злой.

— Я не злой, — огрызнулся Олег, принимая из рук Наташи стакан с чаем. — Я рациональный. Злость — это эмоция, а я оперирую фактами. Факт номер один: мы только что перетаскали тонну мусора, который вы будете уничтожать. Факт номер два: этот мусор мог бы стать основой для первой в СССР малой учебной ЭВМ.

Зинаида Васильевна откусила пряник, не сводя глаз с Олега.

— ЭВМ, говоришь? Малой учебной? Это как в кино, что ли? Кнопки нажимаешь, а она тебе сама все считает?

— Лучше, — вмешалась Наташа. — Зинаида Васильевна, представьте: не огромный шкаф в институте, а маленький ящик на столе. У вас дома. Или у внука в школе. Можно задачи решать, можно в игры играть, можно рецепты хранить...

— Игры... — фыркнула Зинаида, но уже без прежней агрессии. — Баловство одно. А вот рецепты... или, скажем, учет брака вести?

— И учет брака, — кивнул Олег. — Вот представьте: вы не в амбарную книгу пишете, а на клавишах набрали — и оно само в табличку встало. И искать ничего не надо, и считать не надо. Нажала кнопку — отчет готов.

Глаза Зинаиды Васильевны затуманились. Она представила себе этот дивный новый мир без чернильных пятен и бесконечного переписывания ведомостей.

— Сказки, — вздохнула она. — До такого мы не доживем.

— Доживем, если вы нам поможете, — тихо сказала Наташа.

Зинаида Васильевна помолчала. Она смотрела на пар от чая, на свои натруженные руки, на этих двух сумасшедших, которые приехали из Владимира, чтобы спасти её от погрузки ящиков.

— Инструкция сто сорок восемь, — пробормотала она. — Запрещает передачу материальных ценностей третьим лицам без акта списания и утилизации.

Олег сжал стакан так, что побелели костяшки пальцев. Опять. Опять двадцать пять.

— НО, — Зинаида Васильевна подняла палец. — Есть примечание. Пункт шестой. «Передача узлов и агрегатов для проведения лабораторных исследований и выявления причин брака в смежные организации допускается по временной накладной под ответственность принимающей стороны».

В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как жужжит муха, бьющаяся о стекло, и как тикают ходики на стене.

Олег медленно поставил стакан на стол.

— Выявления причин брака? — переспросил он. — То есть, мы берем телевизоры, чтобы... э-э-э... исследовать, почему у них кривая развертка?

— Именно, — Зинаида Васильевна строго посмотрела на него поверх очков. — Вы же ученые. НИИ. Вот и исследуйте. Месяц вам хватит?

— Хватит! — выдохнула Наташа. — Более чем!

— Ну вот и ладненько. — Зинаида Васильевна придвинула к себе бланк накладной. — Пишите. «Телевизор переносной «Юность-402», заводской номер такой-то. Причина передачи: углубленный анализ дефекта строчной развертки». Количество...

Она на секунду задумалась, перо зависло над бумагой.

— ...количество — одна штука.

— Одна?! — взвыл Олег. — Зинаида Васильевна! Нам нужно хотя бы три! Один спалим, второй разберем, третий...

— Одна, — припечатала Зина. — И не спорь. Вы сначала этот исследуйте. А то знаю я вас, исследователей. Растащите на транзисторы, а мне потом акт закрывать нечем. Вернете корпус и кинескоп в целости — получите еще. Всё. Это моё последнее слово.

Олег хотел возмутиться. Хотел сказать, что один телевизор — это ничто, это капля в море, что у них команда, что риск ошибки огромен...

Но он посмотрел на Наташу. Та чуть заметно кивнула. «Бери что дают, идиот. Это победа».

— Хорошо, — выдавил Олег. — Одна штука. Спасибо, Зинаида Васильевна. Вы... вы настоящий друг советской кибернетики.

— Я не друг кибернетики, — проворчала Зинаида, ставя размашистую подпись и с грохотом опуская печать на документ. — Я просто хочу, чтобы мои внуки не таскали эти коробки на своем горбу.

***

Они вышли из проходной завода «Рекорд» через полчаса.

Дождь в Александрове зарядил мелкий, противный, тот самый, который не смывает грязь, а разводит её. Небо было серым, как солдатская шинель.

Олег нес телевизор. «Юность-402» весила около десяти килограммов, но сейчас она казалась ему тяжелее могильной плиты. Угловатый пластмассовый корпус с ручкой врезался в ладонь. Экран был девственно серым, но Олег знал, что внутри этого ящика сидит маленький электронный демон — кривая развертка, которую им предстояло укротить.

Наташа шла рядом, держа над ними зонтик. Она выглядела уставшей, но довольной.

— Ты видел? — спросила она. — Видел, как она на нас смотрела в конце? Как на родных.

— Она смотрела на нас как на бесплатную рабочую силу, — буркнул Олег, перехватывая телевизор поудобнее. — Мы за этот ящик заплатили потом и кровью. И заметь — мы его вернуть должны. По накладной.

— Вернем, — легкомысленно сказала Наташа. — Или спишем. Придумаем что-нибудь. Главное — у нас есть «железо». Настоящее.

Олег посмотрел на телевизор. Сквозь вентиляционные щели виднелись пыльные внутренности: лампы, трансформатор, печатная плата. Это был мусор. Брак. Отброс производства.

Но в голове Олега уже крутились схемы.

Антенный вход не пойдет — текст «поплывет», ширины полосы не хватит. Значит, надо резать. Если подать сигнал прямо на видеоусилитель, минуя радиоканал... Выкинуть ПТК... Это возможно. Черт возьми, это реально.

— Слушай, — сказал он вдруг. — А у тебя в номере розетка далеко от стола?

— Метра полтора, — прикинула Наташа. — А что?

— Паяльник дотянется?

Наташа улыбнулась.

— Дотянется. У меня удлинитель есть.

— Отлично, — Олег ускорил шаг, шлепая ботинками по лужам. — Значит, сегодня у нас будет ночь любви.

— Тимофеев! — возмутилась Наташа.

— Ночь любви с паяльником и осциллографом, Рогова. А ты о чем подумала? Нам нужно запустить этот гроб до утра. Алексей во Владимире с ума сходит, наверное.

Они шли к гостинице — мужчина с телевизором и женщина с зонтиком. Со стороны это выглядело почти идиллически, как молодая семья, купившая первую технику. И никто из прохожих не знал, что в этом сером ящике с бракованным кинескопом сейчас рождается будущее. Будущее, которое будет собрано из мусора, скреплено честным словом, матом и женской хитростью.

Но пока это был просто тяжелый ящик, который оттягивал руку.

— А Тетя Зина все-таки мировая тетка, — вдруг сказала Наташа. — Жалко её. Ноги совсем плохие.

— Ага, — согласился Олег, перепрыгивая через лужу. — Если мы сделаем эту машину... я первым делом напишу программу для учета брака. Специально для неё. Назову «Зина».

— Дурак ты, Тимофеев, — ласково сказала Наташа.

— Я не дурак. Я — инженер по эксплуатации реальности. А реальность, как мы выяснили, полна ошибок.

Они завернули за угол, и вывеска гостиницы «Рекорд» мигнула им единственной работающей буквой «Р».