Проект "Омега": Пиро.

Глава 1. Бессмысленность.

Это утро ничем не отличалось от предыдущего. Я проснулся от того же самого дребезжащего будильника в телефоне, увидел те же потрескавшиеся от мороза стекла в нашей пятиэтажки, вдохнул тот же спертый воздух нашей двушки, где пахло вчерашним борщом и усталостью. Чай, недоеденный доширак на столе, толстовка, которая уже три зимы подряд лежит никому не нужная. Автобус, воняющий бензином и мокрыми варежками. И внутри — та же самая мысль, отбивающаяся, как маятник: «Врежься, ну пожалуйста, врежься во что-нибудь. Чтобы всё это закончилось. Чтобы не пришлось выходить на следующей остановке».

Техникум. Это слово даже думать-то было противно. Контора по производству винтиков. Мне восемнадцать, а я уже стал винтиком на предварительной обработке. Программа, которую нам впаривают, — это насмешка. Мы не учимся, мы проходим квест по угадыванию, чего от нас хочет уставший, как и всё тут, преподаватель. Государству, видите ли, не нужны думающие. Нужны те, кто будет молча нажимать кнопки и не задавать вопросов. Рабы с дипломами. И самое страшное — я это понимаю. Понимаю и всё равно иду. Зачем?

Автобус дёрнулся, моя остановка. Ещё десять минут пешком. В голове — тягучая, знакомая каша из злости и полной, абсолютной бессмысленности. Зачем я встал? Зачем выпил этот чай? Зачем сейчас, спотыкаясь о сугробы, бреду туда, где следующие 7 часов буду просто существовать, глядя в одну точку?

Вот она, речушка. Ленивая, замерзшая петля, разделяющая наши спальные муравейники и «храм знаний». Мосты — в другую сторону, идти далеко. А я уже почти опоздал. Лёд вроде бы крепкий, все тут ходят. Мельком глянул на сероватую, припорошенную снегом поверхность. Мысли были не здесь. Они были там, в автобусе, который так и не врезался. Во мне, который так и не нашёл в себе сил просто развернуться и уйти.

Я ступил на лёд, привычным маршрутом, думая о том, как ненавижу запах мокрой ветровки в нашем гардеробе. Сделал ещё шаг. И ещё.

Хруст был негромкий, словно разбитое стекло, или будто сломалась внутри какая-то маленькая, никому не нужная пружинка. Не успев даже удивиться, я почувствовал, как мир резко уходит из-под ног, превращаясь в чёрную, обжигающую холодом пустоту. Ледяная вода сомкнулась над головой, отрезая звуки.

И последнее, что промелькнуло в сознании, уже без паники, а почти с облегчением: «Ну, наконец-то».

Глава 2. Перерождение.

Тишина.

Не та, что бывает в комнате, когда замолкаешь. И не та, что в лесу глубокой ночью. Это была полная, абсолютная тишина, которая давила на уши, на разум, на саму мысль. Ни света, ни тьмы. Просто… ничего. Я висел в пустоте, не ощущая ни тела, ни холода, ни страха. Только осознание самого себя, одинокую искру «я» в бескрайнем «ничто».

«Так вот оно что, — мелькнула мысль, ленивая и плоская, лишенная даже удивления. — Загробный мир. Даже он бессмысленный и пустой. Даже тут ничего нет. Идеальный финал для идеально бесполезной жизни».

Но потом появилось движение. Непостижимое, необъяснимое. Меня мягко, но неумолимо потянуло. Куда-то. В никуда. Во что-то. У меня не было сил сопротивляться, да и желания не возникло. Любопытство? Нет, скорее апатичная покорность. Интересно, что может быть хуже ничего? Ладно. Тащи.

Пустота вокруг сгущалась, приобретая какой-то вязкий, плотный характер. Стало тесно. И… тепло. Глухое, влажное, биологическое тепло. А потом — резкий, оглушительный щелчок, будто в мозгу выключили свет.

---

Первое, что я ощутил — стеснение. Удушающее, со всех сторон. Я был сжат, скручен во что-то упругое и влажное. Вместо легких работало что-то другое, спазмически гнавшее жидкость по телу. Паника, слепая и животная, ударила в мозг. ВОДА! Я СНОВА В ВОДЕ! Я ЗАДЫХАЮСЬ!

Но боли не было. Был только инстинктивный, всепоглощающий ужас перед тем холодным мраком, что забрал меня. Нельзя здесь оставаться. Нужно наружу. ДЫШАТЬ! (Чем дышать? Легких у мёртвых ведь нет… но потребность была первобытной).

Моё тело, незнакомое но послушное, отреагировало само. Я дёрнулся и упёрся во что-то твёрдое. Не руками. Чем-то острым, изогнутым на концах моих… лап? Когтями. С криком, который не мог издать (у меня не было возможности кричатт, лишь судорожно хватать амниотическую жидкость и проглатывать её), я стал долбить, царапать, разрывать оболочку, давившую на меня. Страх превратил меня в идеальный механизм выживания. Рвать, толкать, выкарабкиваться.

Сквозь трещину хлынул поток новых ощущений: холодный воздух, резкий свет, режущий даже сквозь закрытые веки, запахи — десятки, сотни запахов, от сладковатой гнили до острой зелени. Я вывалился наружу, мокрый, липкий, беспомощный, и замер, судорожно сокращая странные мускулы, пытаясь вдохнуть.

Потом я попытался посмотреть на себя и осмотреть, чем же я теперь явлеюсь.

Длинные, худые, покрытые серым пухом конечности, оканчивающиеся страшными изогнутыми когтями, в которых застряли кусочки скорлупы. Гибкий хвост, слабо хлещущий по земле от неразвитых ещё мышц. Я повернул голову (как легко она поворачивалась!) и увидел на боку своё отражение в гладкой белой поверхности — узкую, вытянутую морду с рядом мелких зубов, большие, умные, полные чистого, нечеловеческого ужаса глаза.

В мозгу, ещё не до конца оформившемся, пронзительной молнией сверкнуло осознание. Не мысль, а картина: кадры из старого фильма, смотренного в детстве. Скорость, стая, когти, интеллект. Охота.

Велоцираптор.

И следом, накрывая этот образ, пришло другое, более фундаментальное, чудовищное и невероятное знание. Я умер. И… переродился. Это не загробный мир.

Это — новое начало.

Глава 3. Осмотр.

Мокрый и дрожащий от напряжения, я лежал на холодной металлической поверхности, пытаясь заставить странное тело слушаться. Мозг посылал команды, но конечности отвечали с чудовищной задержкой, будто через разрыв в нейронных связях. Я сфокусировался на одной передней лапе, заставил коготь дрогнуть. Получилось. Эйфория, острая и животная, сменилась новым шквалом ощущений: голод, жажда, та самая всепроникающая усталость новорожденного.

Тень накрыла меня. Огромная, несоразмерная. Я рванулся в сторону, издав шипящий звук, которого сам не ожидал. Поднял голову и увидел гигантов.

Они были в белых халатах, их лица, огромные и выразительные, склонились надо мной. Первый порыв — зарыться, спрятаться, укусить. Но человеческая часть сознания сработала быстрее. Я замер, оценивая. Их размер был абсурдным, они казались титанами… и тут до меня дошло. Не они огромные. Я маленький. Я — детёныш. Новорождённый.

Страх сменился ледяным, аналитическим интересом. Они что-то говорили. Звуки были знакомыми, но поймать смысл удавалось с трудом. Мой английский, подученный по играм и сериалам, был ржавым и обрывистым.

«...быстрее, чем остальные… двигательная координация в норме…»

«...помет B, протокол «Омега»… импринтинг на следующем этапе…»

«Обучение командам… базовые паттерны «охрана», «преследование»…»

Слова долетали обрывками. Эксперимент. Обучение. Команды. В мозгу складывалась ужасная мозаика. Я не просто динозавр. Я — продукт. Проект.

Один из лаборантов, тот что помоложе, ткнул в мою сторону карандашом. Я инстинктивно щёлкнул зубами, но сил дотянуться не было.

«Смотрите, — сказал он, и его фразу я понял почти целиком из-за медленного, отчетливого произношения. — Этот, B-7. Вёл себя пассивно на последнем УЗИ. Должен был рассосаться ещё в яйце. А вот, поди ж ты, вылупился. Только вот не пойму…» Он перевернул меня на спину грубым, но профессиональным движением. Я беспомощно забился, чувствуя унижение. «...несмотря на все хромосомные коррекции и подавление гена SRY, он всё же самец. Дефект».

В дверь вошёл другой человек. Азиат, в безупречном халате, со спокойным, невозмутимым лицом. Я узнал его. Кадры из фильма слились с реальностью. Доктор Генри Ву.

Он взглянул на меня, как инженер на бракованную, но дорогостоящую деталь.

«Огорчительно, — произнёс Ву, его голос был тихим и веским. — Но статистика всегда допускает погрешность в доли процента. Выбрасывать его сейчас нецелесообразно. В проект вложены миллионы. Он пройдёт все этапы наравне с другими. Если отклонение проявится в поведении — скорректируем. Или устраним. Пометьте его для усиленного наблюдения».

Слова «устраним» прозвучали так же буднично, как «скорректируем». Ледяная волна прошила меня от кончика хвоста до узкого черепа. Утилизируют. Как негодный механизм.

Всё во мне сжалось. Инстинкты кричали: бейся, беги, покажи зубы! Но та часть, что помнила ледяную воду, помнила бесполезность и страх, приказала иначе. Спокойствие. Абсолютное, каменное спокойствие.

Я перестал вырываться. Моё дыхание, хриплое и частое, постепенно выровнялось. Я позволил конечностям обмякнуть, прикрыл перепончатые веки, оставив лишь узкую щель, чтобы наблюдать. Я стал просто существом. Пассивным, не представляющим угрозы, не показывающим ни страха, ни агрессии. Идеальным объектом. Сломанным винтиком, который пока что решено оставить в механизме.

Лаборанты что-то записали, отметив что-то на планшете. Меня подняли и перенесли в прозрачный контейнер, где лежали другие мокрые, пищащие комочки серого пуха. Я притворился слабым. Притворился почти мёртвым. Внутри же, за ребрами, которых я ещё не до конца чувствовал, загоралась новая, острая, хищная искра. Не просто желание выжить.

Желание понять. А потом, возможно, и решить, что с этим всем делать.

Глава 4. Знакомство.

Меня пересадили в загон. Не клетку, а целый искусственный биом — молодой лес с низкорослыми папоротниками, ручьем и нагреваемыми плитами под песком. Воздух был густым и влажным. Рядом пищали и шуршали четверо других. Они были чуть больше, увереннее в движениях. Самки. Все, как и я, покрытые серым пухом, но с едва проступающими узорами на чешуе под ним.

Я отполз в сторону, к валуну, и замер, наблюдая. Моё человеческое сознание составляло карту: границы (металлическая сетка под напряжением, я слышал её тихое гудение), укрытия, источник воды. Тело же, новое и странное, требовало действий: бежать, охотиться, драться. Инстинкты бушевали, как стая пчёл в голове. Я сжал песок своими когтями, пытаясь удержать контроль.

Потом ко мне подошла Она.

Чуть крупнее остальных, с уже заметными синими полосами, проступающими у глаз и вдоль хребта. Она двигалась с врожденной грацией, но в её янтарных глазах светился не просто животный интерес, а острая, оценивающая любознательность. Блю. Имя всплыло из глубин памяти, как обломок затонувшего корабля. Та самая. Умнейшая, самая чуткая. Будущая альфа Оуена.

Она обнюхала воздух в сантиметре от моей морды. Её дыхание было теплым, пахло сырым мясом и чем-то острым, уникальным. Потом она издала звук — не шипение, а короткий, отрывистый щелчок, и резко выбросила голову вперед, чуть не задев меня. Вызов. Чистый и простой. В стае только что вылупившихся щенков это было вопросом иерархии: ты слабый? Ты еда? Или ты один из нас?

Сначала я не понял. Человеческий разум искал скрытые мотивы, слова. Потом до меня дошло. Здесь всё проще. Здесь всё решают когти, скорость и воля.

И странное чувство поднялось во мне, вытесняя страх. Не ярость. Благодарность. За этот вызов. За эту простоту. Я был свободен. Свободен от скуки, от бессмысленных автобусов, от гнета будущего-винтика. Здесь были свои законы — законы когтя и зуба, но они были честными. Я больше не раб системы. Я её продукт, да. Но внутри этих стен — я был жив. По-настоящему.

Я чувствовал нервную дрожь в лапах. Страх был. Но я уже тонул. Я уже умирал. Второй раз — не так страшно.

Я принял вызов.

Моё движение было не таким отточенным, как у неё. Но в нём была отчаянная решимость того, кому нечего терять. Я не отпрыгнул, а рванулся навстречу, шипя, выгнув спину дугой. Мы сцепились в клубке когтей и пуха. Это была не драка на смерть, а постановочный бой, ритуал. Она была быстрее, её укусы точнее. Но я использовал свой единственный козырь — человеческий расчет. Я не просто кусался, я предугадывал, заставлял её двигаться туда, где песок был рыхлым, подворачивался под её рывок, используя её же импульс.

В конце концов, мне удалось прижать её шею к земле, обхватив её грудь когтистой лапой. Она замерла, издав низкий, покорный звук. Победитель.

И здесь я сделал то, чего не сделал бы ни один раптор. Я не стал довершать удар, не стал терзать её, чтобы утвердить превосходство. Я просто отпустил её и отступил на шаг, тяжело дыша. Я дал ей подняться.

Она вскочила, отряхнулась, её глаза, широко открытые, изучали меня с немым вопросом. Я просто отвернулся и пошел к ручью, делая вид, что утоляю жажду. Моя спина была открыта — жест доверия или глупости? Я не знал.

Я чувствовал её взгляд на себе. Она не напала снова. Она обнюхала воздух ещё раз, медленно, и издала новый звук — короткую трель, почти вопросительную. Потом развернулась и ушла к остальным, бросив на меня последний взгляд.

Она не поняла моего милосердия. Для неё это было странно, нелогично. Но она поняла результат. Я победил. И я не стал врагом. В её простом, прямолинейном мире это, возможно, значило даже больше, чем грубая сила.

Она признала лидерство. Но в её глазах теперь горел не просто вызов, а искра любопытства. Кто я такой, этот странный самец, который не добивает побежденных?

Я пил воду, чувствуя, как по телу растекается странное, новое ощущение. Не покой. Но и не прежняя, всепоглощающая безысходность. Это была настороженная, хищная ясность. Я был здесь. Я был жив. И у меня, наконец, появилась цель: понять эти новые правила. И, возможно, научиться их менять.

Глава 5. Отличия.

Прошло несколько дней. График был железным: свет, темнота, кормление. В этот раз они принесли не жирных червей, а мясо. На большом металлическом подносе лежали окровавленные куски, от которых шел резкий, металлический запах свежей плоти. Для моих новых рецепторов этот запах был не отталкивающим, а... сложным. В нём читались ноты железа, тепла, жизни. Мой желудок, примитивный и жадный, отозвался болезненным спазмом голода. Слюна, едкая и обильная, наполнила пасть.

Но я замер.

Человеческое сознание воротилось. Сырое мясо. Кровь. Это... пища? Воспоминания о шашлыке, о стейке — они были отделены пропастью. Это было иное. Первобытное. Отталкивающее на каком-то глубинном, культурном уровне.

Остальные четверо, с вожделением и азартом, уже кинулись к подносу, отталкивая друг друга, рвя куски с тихими рычащими звуками. Блю, уже утвердившаяся как неформальный лидер среди самок, первой вонзила зубы в самый крупный ломоть.

Я стоял в стороне, наблюдая. Мой голод боролся с внутренним протестом. Я чувствовал на себе взгляды. Не рапторов — их интересовала только еда. Сверху, из-за стекла наблюдательного пункта. Ученые.

«Особь B-7, — раздался приглушенный голос из динамика, — снова проявляет апатичность во время кормления. Вчера отказывался от личинок, пока другие не насытились. Возможны отклонения в пищеварительном тракте или обонятельных рецепторах. Отметить для ветеринарного осмотра».

Их беспокойство было холодным, клиническим. «Отклонение». «Осмотр». Это могло закончиться уколом, тестами. А затем — «утилизацией», если я окажусь браком.

Страх, острый и прагматичный, пересилил брезгливость. Ты не человек. Ты — раптор. Это твоя еда. Если не съешь — тебя съедят. Или ликвидируют.

Я сделал шаг. Потом еще один. Подошел к подносу. Кровавый запах ударил в ноздри, но теперь мое тело отреагировало на него однозначно — мускулы напряглись, зрение сфокусировалось на куске мяса с жилкой. Инстинкт заглушил разум.

Я схватил мясо. Зубы, острые как иглы, легко пронзили плоть. Первый вкус был шоком.

Это не было «отвратительно».

Это было... правильно. Вкус был интенсивным, диким, насыщенным. Кровь, соленая и живая, соки, жир — всё это вызывало в мозгу вспышки глубочайшего, первобытного удовлетворения. Каждый кусок, который я отрывал и глотал, утолял не просто голод, а некую древнюю, тотемную жажду. Моё тело, каждая клетка этого нового, странного организма, ликовало от этой пищи.

Я ел, стараясь не выглядеть слишком жадным, но и не слишком медлительным. Просто... естественно. Из угла глаза видел, как одна из ученых, наблюдающих за мной, что-то записала и слегка кивнула. Тревога, видимо, сошла на нет. «Пищевой инстинкт в норме. Начал питаться с небольшим запозданием. Возможно, просто более осторожен».

---

Через пару дней я лежал под искусственным «солнцем» — мощной лампой, создающей теплую зону на камне. Я не спал. Я наблюдал. Это стало моим основным занятием.

За стеклом, в наблюдательной комнате, два техника пили кофе и обсуждали подопечных. Их голоса доносились через вентиляцию обрывками.

«...Синюю (Блю) берём на ранний импринтинг. У неё идеальные показатели по социальной активности и любознательности. Альфа-материал».

«Агрессивная (Чарли), и та, что любит прятаться (Дельта)... стандартные паттерны. А вот этот...»

Они указали на меня.

«Особь B-7. Без имени. Странный».

«В чем? Физически в норме. Ест теперь нормально».

«Да не в этом. Смотри. Самки выясняют отношения, дерутся за место у ручья. Что делает он?»

Я в этот момент видел, как младшая из самок (Дельта) попыталась отобрать у Эхо (агрессивной) её камень для грелки. Завязалась свалка с шипением и тычками.

Я не вмешивался. Я просто следил, повернув голову на бок, анализируя их движения, слабые места.

«Он наблюдает, — констатировал учёный. — А вчера, когда они слишком разошлись и одна могла получить травму, он вдруг встал и прошёл между ними. Не атаковал. Просто... разнял. Как будто оценил уровень угрозы для стаи».

«Пассивный альфа? Такого не бывает».

«У него не пассивность. Он... расчётливый. Экономит силы. Видишь? Он почти не участвует в их игровых стычках, но если принимает вызов — выигрывает. А потом просто отходит. Не добивает. Не унижает».

«И много времени проводит в одиночестве. Не спит, а... размышляет, что ли?»

Они засмеялись.

«Не приписывай ему человеческого, Джек. Это всё те же инстинкты, просто сбитые в необычную комбинацию. Доктор Ву заинтересовался. Сказал наблюдать. Возможно, это новый, неучтенный поведенческий паттерн. Или тот самый дефект, который проявился».

«Ну, если это дефект, то довольно скучный. Он как философ на скале. Только скала — нагревательная плита, а философ — динозавр с зубами бритвы».

Они ушли, оставив меня под жужжащей лампой. Я закрыл глаза, подставив спину искусственному теплу. Они были правы лишь отчасти. Это не были чистые инстинкты. Это был холодный, человеческий расчет, наложенный на хищную природу. Я изучал их. Изучал правила этого мира. Искал слабые места не только в сестрах по помёту, но и в самой системе, что нас содержала. Пока что единственным выводом было то, что сила здесь решала не всё. Иногда решало терпение. И умение ждать в тени, пока другие тратят свою энергию на пустое.

Глава 6. Оуэн Грейди.

Время в загоне текло по-иному. Его мерили не часами, а циклами: свет-тьма, кормление-охота-отдых, стычки-перемирия. На моем боку, чуть выше задней лапы, зияла свежая, но уже подсохшая царапина. Чарли. Она становилась всё агрессивнее, проверяя границы, пытаясь оспорить моё странное, пассивное лидерство. Я отбился, но не стал наказывать её за выпад. Это только разожгло её недоумение и злость. Теперь она сидела в кустах, пристально следя за мной.

В тот день привычную тишину нарушили новые звуки — тяжёлые шаги, не звонкие шаги учёных в ботинках, а более мягкие, но уверенные. И голоса. Один — знакомый, холодный голос смотрителя. Другой… другой был другим. Спокойным, низким, с лёгкой хрипотцой. В нём не было ни высокомерной учёной снисходительности, ни робости. В нём был покой. И власть.

Дверь в загон открылась не полностью, лишь настолько, чтобы пропустить одного человека. Вошёл он.

Оуэн Грейди.

Он был таким, каким я его помнил с экрана, но в жизни — более реальным, более полным, не в плане веса, а как личность. В простой футболке, без лабораторного халата. Он держался прямо, но без напряжения, его глаза медленно скользили по территории, оценивая укрытия, рельеф. В его руке был не шокер, не прут, а просто… деревянная палка. Как посох.

Смотритель что-то пробормотал ему в спину: «…пять особей, группа B, протокол «Омега». Четыре самки, один самец. Самый спокойный, но… непредсказуемый. Удачи, мистер Грейди». И дверь закрылась.

Мы, рапторы, замерли.

Блю, сидевшая на самом высоком камне у ручья, насторожилась, её голова слегка наклонилась в сторону, глаза сузились. Дельта бесшумно растворилась в папоротниках. Эхо замерла за стволом искусственного дерева, готовясь к прыжку. Чарли, моя недавняя оппонентка, из-за своих кустов издала низкое, предупреждающее шипение.

А я… я сидел на открытом месте, у той самой нагреваемой плиты. Я не стал прятаться. Мне было интересно. Я знал, кто это. И я видел разницу между ним и всеми остальными людьми в белых халатах. Он не смотрел на нас как на образцы или на брак. Он смотрел как… на животных. Со всеми вытекающими: с уважением, с осторожностью и с пониманием, что перед ним — хищники.

Оуэн сделал медленный шаг вглубь загона. Его движения были плавными, спокойными. Он не смотрел никому прямо в глаза — это был бы вызов. Он смотрел в сторону, на уровень наших тел, демонстрируя отсутствие агрессии, но и не показывая страха.

Чарли не выдержала. Её шипение переросло в резкий, яростный крик. Она выскочила из укрытия, не делая выпада, но приняв угрожающую позу: тело прижато к земле, хвост вытянут, пасть приоткрыта. Это был чистый, неприкрытый ультиматум: «Убирайся с нашей территории!»

Оуэн остановился. Он повернул голову в её сторону, но не сразу. Сначала он закончил своё движение — плавно перенёс вес на другую ногу. Потом посмотрел. Не на её глаза, а на её плечо. На её стойку. Он поднял свою палку — не для удара, а медленно, параллельно земле, держа её в обеих руках, как барьер. Не угроза, а напоминание о дистанции.

«Эй, спокойно, — произнёс он голосом, который был тише шипения Чарли, но отчего-то слышен каждому. — Я не твоя еда. И не твой враг. Пока что».

Он не отступил ни на дюйм. Он просто стоял. Твёрдо. Спокойно. Его энергетика была не агрессивной, а… доминирующей через уверенность. Он был скалой, о которую разбивалась её импульсивная ярость.

Чарли фыркнула, сделала ложный выпад в сторону, но её сердце уже не было в этом нападении. Угроза не сработала. Она отступила на шаг, всё ещё шипя, но уже неуверенно. Её взгляд метнулся ко мне, к Блю — ища поддержки или указаний.

Блю наблюдала. Молча. Интеллектуально. Я видел, как её глаза переводились с Оуэна на Чарли, затем на его палку, на его позу. Она изучала.

А я сидел и смотрел на Оуэна, забыв на мгновение о боли в боку. Это был он. Настоящий. Не персонаж. И его первое появление было именно таким — не геройским входом, а тихим, но железным утверждением своего присутствия. Он не пытался быть вожаком. Он просто был альфой по своей природе. И мои сёстры, эти идеальные хищники, чувствовали это на уровне инстинкта.

Оуэн медленно опустил палку, но не до конца. Его взгляд скользнул по всем нам, по укрытиям, задерживаясь на каждом чуть дольше, чем это делали учёные. Он видел. По-настоящему видел. И когда его глаза встретились с моими, я не смог отвести взгляд. В его взгляде не было ни страха, ни брезгливости к моей ране. Был вопрос. И оценка.

«Так вот вы какие, — сказал он тихо, больше себе, чем нам. — Ну что ж. Познакомились».

И с этими словами он медленно, не поворачиваясь к нам спиной, начал отступать к двери, давая нам понять, что первый визит окончен. Он не побежал. Он просто ушёл, оставив после себя в воздухе не запах страха или химикатов, а что-то новое: запах кожи, пота и непоколебимой, тихой силы.

Дверь закрылась. В загоне воцарилась звенящая тишина. Даже Чарли перестала шипеть. Все смотрели на пустое место, где только что стоял этот странный двуногий.

Блю первая нарушила молчание. Она спрыгнула с камня и, не обращая внимания на остальных, подошла прямо к тому месту, где стоял Оуэн. Она обнюхала песок, где остались отпечатки его ботинок. Потом подняла голову и издала тот самый короткий, вопросительный щелчок. В её глазах горело не просто любопытство. Горел интерес.

Я понял, что всё только начинается. Игра изменилась. В наш закрытый мир вошла новая сила. И я, зная, чем это может обернуться, чувствовал не страх, а странное, напряжённое предвкушение. Наконец-то появился кто-то, с кем, возможно, стоит поговорить. Пусть даже без слов.

Глава 7. Начало дрессировки.

На следующий день Оуэн вернулся. Не с пустыми руками. В его сумке были странные предметы: прочные резиновые шары со скрытыми отделениями, прозрачные кубы с поворотными механизмами, коробки с рычажками и защелками. Он пришел не как наблюдатель, а как тренер. Первый урок: интеллект и решение задач. Награда — кусочки сырого мяса послаще, с более ярким, привлекательным запахом.

Он начал с самок.

Дельта, осторожная, долго обнюхивала резиновый шар, пока случайным ударом лапы не задела скрытый рычаг. Отсек щелкнул, открывшись. Награда. Эхо решила задачу силой, методично и громко разгрызая углы прозрачного куба, пока он не треснул. Чарли, импульсивная, сначала пыталась атаковать саму коробку, но потом, увидев награду внутри, успокоилась и, после нескольких проб и ошибок, сдвинула задвижку носом.

Блю была иной. Она села перед сложным кубом с поворотными кольцами, посмотрела на него, потом на Оуэна, и её лапы с острыми когтями стали двигаться не с разрушительной силой, а с хирургической точностью. Она не ломала. Она решала. Повернула одно кольцо, другое, надавила на скрытую панель — щелчок, люк открыт. На это ушло меньше минуты. Она взяла мясо, съела и посмотрела на Оуэна с таким выражением, будто ждала чего-то посложнее.

Потом его взгляд упал на меня. Я, как обычно, отсиживался в тени, подальше от суеты. Рана на боку ныла, но уже затягивалась. Оуэн взял одну из коробок — самую простую, с откручивающейся крышкой. Подошел медленно, без резких движений, и положил её на землю передо мной. Внутри явственно пахло лакомством.

Я медленно поднял голову и посмотрел на него. Прямо в глаза. В моём взгляде не было злобы или страха. Была усталая, почти человеческая укоризна. Ты серьёзно? После всего, что ты видел? Это задание для щенков.

Оуэн замер, застигнутый этим взглядом. Он видел, как я наблюдал, как разнимал драки, как сохранял странное спокойствие. И вот он подносит мне детскую головоломку.

Я вздохнул (что прозвучало как шипящий выдох) и протянул лапу. Не для удара. Я просто ухватился за крышку, ощутил резьбу и одним точным, сильным движением повернул её против часовой стрелки. Крышка отпала. Я засунул морду внутрь, достал мясо и проглотил, даже не прожевав как следует. Весь процесс занял около пяти секунд. Потом я отодвинул коробку от себя обратно к его ногам и снова улёгся, положив голову на лапы, всем видом показывая, что представление окончено.

Оуэн стоял, глядя то на коробку, то на меня. На его лице мелькнуло что-то, кроме профессионального интереса — изумление, а затем легкая, понимающая усмешка. Он присел на корточки, оказавшись со мной почти на одном уровне.

«Ладно, ладно, — сказал он тихо, так, чтобы не слышали микрофоны, если они были. Ткнул пальцем в небо. Вижу, что для тебя это мелко. Извини. Не хотел… унижать.»

Он говорил, не ожидая понимания. Но в его тоне было уважение. Он извинялся не перед животным, а перед существом, чей интеллект он явственно недооценил. Он взял коробку, кивнул мне, и перешел к другим, уже с более сложными задачами.

---

Прошли дни. Оуэн приходил регулярно. Самки, особенно Чарли и Эхо, постоянно проверяли его на прочность, устраивали засады, пытались отобрать сумку, рычали и делали ложные выпады. Он был тверд, как скала, но к концу дня видимая усталость брала свое.

Однажды, после особенно изматывающей попытки Чарли украсть его флягу с водой, он, закончив занятия, не сразу ушел. Самки, получившие свою порцию упражнений и еды, разбрелись по загону. Я, как обычно, нашел свой уголок под большой лампой, которая к этому времени уже имитировала закат.

Оуэн, вместо того чтобы сразу уйти, тяжело вздохнул, потер переносицу и, оглядевшись, медленно подошел и сел на землю в паре метров от меня. Не слишком близко, чтобы не быть угрозой. Не слишком далеко, чтобы это было просто совпадение. Он положил свою палку рядом, обхватил колени руками и смотрел куда-то в сторону искусственного леса, где резвилась Блю, гоняя резиновое кольцо.

Тишина между нами была не напряженной, а… уставшей.

«Ну, — сказал он вдруг, голос его был тихим, почти бессвязным, как если бы он думал вслух. — Хоть у тебя здесь тихо. Не дергаешься. Не строишь козни. Просто… существуешь.»

Я поднял голову и посмотрел на него. Его профиль был освещен оранжевым светом лампы. В его позе читалась не просто физическая усталость, а глубокая, профессиональная измотанность. Он говорил с тем, кого считал просто необычно спокойным животным, потому что больше не с кем было.

Я не стал двигаться. Просто издал низкий, гортанный звук. Не шипение, не рык. Что-то вроде короткого, глубокого тр-р-р-р, вибрацией выходящего из груди. Это не было языком. Но в контексте это могло звучать как: «Согласен. И тебя понимаю.»

Оуэн повернул голову, удивленно глянул на меня. Потом его губы тронула едва заметная улыбка.

«Вот видишь, — пробормотал он. — А они говорят, вы не способны ни на что, кроме хаоса.»

Он посидел еще минуту в молчаливом товариществе, потом, с легким стоном, поднялся, отряхнулся, взял свою палку и, кивнув мне на прощание, вышел.

Я остался лежать в искусственных сумерках, слушая, как его шаги затихают в коридоре. Между нами, бывшим человеком в теле раптора и дрессировщиком, который искал контакт с хищниками, возникло странное, безмолвное перемирие. Мост, построенный не на страхе или доминировании, а на молчаливом признании друг в друге чего-то… разумного. И уставшего от дурной суеты этого мира.

Глава 8. Прозвище.

Прошел месяц. Месяц размеренных, почти ритуальных визитов Оуэна. За это время установился странный порядок. Самки – Блю, Чарли, Дельта и Эхо – с жадностью и азартом поглощали его уроки. Команды «ждать», «следовать», «обход» – все это было для них новой, увлекательной игрой, за которую платили вкусняшками.

Я же выбрал иной путь. С самого начала, когда Оуэн впервые показал жест «сидеть» и Блю тут же послушно уселась, я лишь медленно кивнул, глядя ему прямо в глаза. Я не повторял механически. Я старался показывать именно понимание. Оуэн это заметил. После нескольких попыток, когда я, вместо того чтобы бегать с остальными по его команде, просто указывал взглядом на угощение в его сумке и затем спокойно шел на свое место в тени, между нами возникло молчаливое соглашение. Я не участвовал в его активных тренировках. Я был... наблюдателем. И за это мне перепадала порция мяса без лишней суеты. Своего рода тихий бунт или, скорее, трудовой договор.

В тот день Оуэн, как обычно, устало опустился на землю рядом со мной после серии изматывающих упражнений с Чарли, которая сегодня была особенно неуправляема. Он вытер пот со лба, его сумка лежала между нами, чуть приоткрытая. Самки, довольные и уставшие, возились у ручья.

Меня вдруг потянуло на мелкое, почти человеческое хулиганство. Любопытство? Скука? Желание проверить границы нашего «перемирия»? Я медленно, с преувеличенной невинностью, потянулся лапой к сумке. Когти не были напряжены – только мягкие ловкие движения лапой. Я засунул лапу в боковой карман, нащупал что-то прохладное, обтекаемое и вытащил.

Это была зажигалка. Обычная, металлическая, с колёсиком. Но в моих лапах она казалась инопланетным артефактом. Блю, сидевшая напротив и вылизывавшая передние лапки, мгновенно замерла. Её острый взгляд зафиксировался на предмете в моих когтях. Её голова наклонилась, её тело напряглось. Она не зашипела. Она просто наблюдала с жгучим интересом.

Оуэн, что-то бормоча про карты небесные для Чарли, заметил направление взгляда Блю. Его глаза скользнули ко мне. И расширились.

«Эй! – его голос прозвучал резко, но без настоящей злости. – А ну-ка отдай! Это не игрушка!»

Мгновение мы смотрели друг на друга. В его взгляде – упрек и тревога. В моем – чистое, наглое озорство. Поймай!

И тогда я рванул с места. Не в панике, а с нарочито неспешной, дразнящей скоростью. Я сделал круг вокруг камня, зажигалка зажата в лапе. Оуэн вскочил.

«Брось, мелкий! Брось сейчас же! – он сделал шаг ко мне, но не побежал, понимая, что погоня только раззадорит. – Нет, нет, нет…»

Я остановился в десяти футах от него, повернул голову и посмотрел на него самым невозмутимым взглядом, какой только мог изобразить узкой, зубастой мордой. Казалось, в уголках моих глаз собрались складки, похожие на улыбку.

«Не смотри на меня так!» – почти засмеялся сквозь зубы Оуэн, делая еще один осторожный шаг.

Тогда я поднял лапу с зажигалкой к самому носу, как будто рассматривая. Большим когтем я нащупал крышечку. Щелчок. Пламя вспыхнуло, короткое и яркое, отразившись в моих глазах и в широко распахнутых глазах Блю. Запах газа ударил в ноздри – резкий, опасный, волнующий.

«Чёрт побери!» – вырвалось у Оуэна, и он уже по-настоящему бросился ко мне.

Я отпрыгнул в сторону, и в момент, когда он был всего в паре шагов, я размахнулся лапой и швырнул зажигалку прямо в него. Не со зла. А как возвращают мяч в игре. Метко.

Оуэн инстинктивно поймал её, затем замер, держа в руке теплый металл и глядя на меня. А потом он рассмеялся. Громко, искренне, по-человечески.

Из динамика наблюдательной комнаты донеслись сдержанные, но отчетливые смешки ученых. Они видели всю сцену.

Оуэн покачал головой, всё ещё смеясь, и посмотрел на меня с новым, смешанным чувством – раздражением и явной симпатией.

«Ну точно! – воскликнул он, указывая на меня пальцем. – Теперь всё ясно. Ты теперь Пиро. Маленький пиромант!»

Слово прозвучало на английский манер: «Pyro». Оно повисло в воздухе, смешное и невероятно точное.

Он подошел ближе, уже не пытаясь отобрать что-то, и потрепал меня по шее, чуть ниже основания черепа – жест, который я к своему удивлению, находил приятным.

«Пиро, – повторил он, и кличка будто прилипла, как смола. – Только больше не поджигай ничего. Ладно? И оставь мою зажигалку – в покое.»

Я издал тот самый короткий, согласный звук «тр-р-р» и улёгся обратно на своё место, делая вид, что вся эта суета меня утомила. Но внутри, в глубине хищного сознания, что-то щёлкнуло. Появилось имя. Не номер B-7. Не «самец». А Пиро. Данное не ученым, а тем, кто видел во мне нечто большее, чем образец. Пусть и увидел это в момент мелкого, опасного воровства. Это было начало личности. Или, по крайней мере, репутации.

Глава 9. Неумение вовремя остановиться.

Оуэн, всё ещё посмеиваясь, сунул зажигалку обратно в карман сумки. Но его пальцы наткнулись на пустоту там, где должен был лежать плоский пластиковый футляр. Его улыбка замерла. Он быстро ощупал все отделения, и взгляд его упал на землю, в ту самую точку, откуда я стартанул с зажигалкой.

И я увидел то же самое. Рядом с отпечатком моей лапы лежала небольшая прямоугольная карточка в прозрачной оболочке. Водительские права. Его лицо на фото, какие-то надписи. Совершенно бесполезная для меня вещь. Но в моем сознании, где злость из-за отмены вкусняшек (несправедливой, по моему мнению) еще клокотала, эта карточка мгновенно превратилась в идеальный объект для мести.

Оуэн, широко раскрыв глаза, сделал рывок: «Эй, нет! Не трогай!»

Но я был быстрее. Гораздо быстрее. Вся энергия, которая копилась во время пассивного наблюдения, выплеснулась в одном взрывном движении. Я ринулся к удостоверению, опередив его протянутую руку на долю секунды. Моя лапа с когтями накрыла пластик.

«Пиро, брось! Это не игрушка!» — голос Оуэна потерял всю свою теплоту, в нём зазвенела сталь и тревога. Но было уже поздно.

Я впился зубами в край пластиковой оболочки. Хруст раздался негромкий, но чёткий, как выстрел. Потом я рванул головой в сторону, разрывая ламинацию. Клочья пластика и бумаги полетели в стороны. Я не просто жевал — я уничтожал, с какой-то дикой, детской яростью, топая по обрывкам лапами и рвя их когтями. Каждый клочок был символом моей мелкой, но сладкой победы и его несправедливого наказания.

Из наблюдательной комнаты донеслись уже не сдержанные смешки, а настоящий хохот. Для них это было чистейшим водевилем: дрессировщик, которого обокрал и затем публично унизил его же подопечный.

Остальные рапторы застыли в полном изумлении. Блю села на задние лапы, её голова склонилась набок, глаза были круглыми от неподдельного интереса. Она видела вызов, но не силовой, а… социальный. Чарли, всегда готовая к драке, фыркнула, но не вмешалась — даже её прямолинейный ум понимал, что здесь происходит что-то за гранью обычных стычек. Дельта и Эхо просто смотрели, завороженные.

Оуэн замер. Он смотрел на клочки своего удостоверения, разбросанные по песку, а потом перевёл взгляд на меня. В его глазах не было уже ни смеха, ни даже злости в привычном смысле. Там было холодное, ясное понимание и профессиональное разочарование. Я перешёл черту. Из озорного «Пиро» я превратился в проблему, которая сознательно саботирует правила и уничтожает его личное имущество.

«Ах так, — произнёс он тихо, но так, что каждый звук был отчеканен в тишине, наступившей после хохота ученых. — Ну тогда, дружок, всё серьёзно. Никаких вкусняшек. Не на пару дней.»

Он медленно, не сводя с меня взгляда, наклонился и начал собирать крупные клочки пластика.

«Ни на неделю. Ты только что сам выгрыз себе пару месяцев сухих пайков и нулевого доверия. Поздравляю.»

Он выпрямился, сунул остатки прав в карман, больше не глядя на смеющихся за стеклом учёных. Его лицо было каменным. Он бросил последний взгляд на меня — взгляд дрессировщика, оценивающего вышедший из-под контроля, опасный инструмент.

«Всё, — сказал он всем, включая наблюдателей. — На сегодня конец. И надолго для него.»

И он развернулся и ушёл. Дверь закрылась за ним с тяжелым, окончательным щелчком.

Хохот за стеклом постепенно стих. Я остался стоять среди обрывков пластика, внезапно ощущая пустоту там, где секунду назад бушевало торжество. Краткое удовольствие от мести растворилось, оставив после себя холодный осадок и полное понимание того, что я только что совершил колоссальную глупость. Я лишил себя единственного, что делало это существование немного светлее — его внимания и тех немногих «плюшек», что он приносил. Месяцы. Это был целый век в мире, где дни считались кормёжками.

Блю медленно подошла, обнюхала клочок бумаги с половиной улыбающегося лица Оуэна, потом посмотрела на меня. В её взгляде не было осуждения. Был вопрос. И, возможно, тень уважения к тому, кто посмел настолько открыто бросить вызов Альфе. Даже если этот вызов был самоубийственно глупым.

Я отвернулся и поплёкшись к своему укрытию, чувствуя себя не хищником, а просто дураком. Очень умным, но безмерно глупым дураком. Игра только начиналась, а я уже сделал свой первый, идиотский ход.

Глава 10. Ключи.

Недалеко от фургона Оуэна:

Оуэн швырнул сумку на пассажирское сиденье своего потрёпанного фургона с таким размахом, что пластиковый контейнер с недоеденным рисом вылетел на пол. В воздухе повисло тихое проклятие. Весь его день пошёл под откос после этого идиотского инцидента с Пиро. Пиро. Чёртов пиромант. У него даже мысли промелькнули — а не слишком ли антропоморфно давать такое прозвище? Но нет, этот самец явно что-то понимал. И явно мстил.

Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть усталость и раздражение. Нужно домой. Принять душ. Выпить пива. Забыть. Он полез в сумку за ключами.

Карман для ключей был пуст.

Оуэн замер, затем вытряхнул всё содержимое сумки на сиденье. Блокноты, ручки, пустая упаковка от энергетического батончика, зажигалка (он мрачно хмыкнул), пачка жвачки. Ключей не было.

«Да чтоб вас…» — прошипел он, оглядывая салон. В голове мгновенно всплыли образы мелких, юрких тварей — компсогнатов или каких-нибудь других динозавриков-воришек, которые кишели на окраинах парка и обожали таскать всё блестящее. Они могли стащить их ещё утром, когда он на минутку отлучился за кофе. Или прямо здесь, пока дверь была открыта. Идеальный финал для идеально паршивого дня.

Оуэн с силой стукнул ладонью по рулю, отчего клаксон хрипло и коротко взвыл в пустом гараже. Месяцы без вкусняшек для Пиро… и теперь ещё и возиться с дубликатами ключей. Завтра.

Внутри загона-колыбели велоцирапторов:

Съёжившись в своём укрытии под нависающей пластиковой скалой, я грыз собственный коготь — не от голода, а от бешеного, гложущего разочарования в себе самом. Идиот. Полный, беспросветный идиот.

Человеческая часть, та, что ещё цеплялась за логику, язвительно бубнила: «Прекрасно. Отличный ход. Вместо того чтобы выстроить доверие, ты устроил истерику. Как трёхлетка, у которого отняли леденец.» Хищная же часть злилась ещё больше — из-за слабости. Я показал слабость. Не физическую — я был силён, быстр. А эмоциональную. Я позволил злости взять верх над расчётом. В этом мире, будь то мир людей или рапторов, это был смертельный грех.

Я лишил себя не просто лакомств. Я лишил себя его внимания. Его уважения, которое только начало прорастать сквозь толщу профессиональной сдержанности. Теперь он видел во мне проблему. Несмышлёного, опасного щенка, которого нужно изолировать и держать в ежовых рукавицах. И это была моя собственная, дурацкая лапа, которая всё и испортила.

Я уткнулся мордой в холодный песок, глухо зарычав на самого себя. Остальные трое возились у ручья, обследуя новые игрушки, которые Оуэн принёс им перед нашим конфликтом. Я был в изоляции, и это было справедливо.

Запах приблизился раньше звука. Сладковато-острый, знакомый. Блю. Она подошла бесшумно и села рядом, не вторгаясь в моё личное пространство, но и не уходя. В её пасти что-то поблёскивало при тусклом свете имитации луны.

Я приоткрыл один глаз. Она смотрела на меня своими пронзительными янтарными глазами, полными нечеловеческого, но глубокого понимания. Она не шипела, не тыкалась носом. Она просто ждала.

Потом она опустила голову и осторожно выплюнула предмет у моих передних лап.

Ключи. Связка металлических ключей с потрёпанной брелок-биркой в виде пивной бутылки.

Я замер, не веря своим глазам. Она… откуда? И зачем? Она видела, как я уничтожил его карточку. Видела его гнев. И вот теперь принесла мне это.

Это не было предложением мира Оуэну. Она не понесла их ему. Она принесла их мне. Как подарок? Как утешение? Как способ сказать: «Я вижу твою злость. Вот тебе блестящая вещь, поиграй, не грусти»?

В её простом, прямолинейном жесте было что-то такое, что растаяло ледяной ком самобичевания у меня в груди. Это не исправляло мою ошибку. Но это значило, что я не один. Что в этой искусственной стае есть кто-то, кто наблюдает, кто понимает больше, чем показывают, и кто… сочувствует.

Я медленно поднял голову. Блю наблюдала за моей реакцией, её голова была склонена набок. Я тихо, почти не слышно, ткнулся носом в её морду — жест, который у нас ещё не имел названия, но который означал признательность, близость. Она ответила лёгким, похожим на мурлыканье, вибрационным звуком в горле и потерлась мордой о мою шею.

Затем она встала, ещё раз посмотрела на ключи, потом на меня, и неспешно пошла прочь, оставив меня наедине с блестящим металлом и новыми мыслями.

Я поддел коготь под связку. Глупая, бесполезная для меня вещь. Но теперь — трофей. Не украденный в приступе ярости, а принесённый в дар. Символ… чего? Не прощения. А может, и прощения тоже. Но скорее — принятия. Принятия моей глупости, моей ярости, моей странности.

Я отодвинул ключи в дальний угол укрытия, под камень. Не чтобы спрятать. Чтобы сохранить.

Чувство полного поражения отступило, сменившись холодной, острой решимостью. Я облажался. Да. Но я не выбыл из игры. Игра, как оказалось, была сложнее, чем я думал. И в ней было больше игроков.

Я посмотрел на Блю, которая теперь наблюдала, как Чарли пытается разобрать очередную головоломку. Моя благодарность к ней была тихой и глубокой, как сама ночь в загоне.

И мысль о месяцах без вкусняшек уже не казалась такой уж безнадёжной. Это было испытание. Возможно, даже шанс. Шанс проявить терпение. И найти другой путь к тому, кто держал в руках нашу общую судьбу. А пока что у меня был странный союзник с синими полосами и связка ключей, спрятанная под камнем. Это было больше, чем ничего. Намного больше.

Глава 11. Извинение и прощение.

На следующий день воздух в загоне казался гуще обычного. Оуэн вошёл с тем же каменным, непроницаемым выражением лица. Он не смотрел в мою сторону. Его внимание было полностью приковано к самкам, которых он начал собирать для тренировки короткими, чёткими свистками. Для меня не прозвучало ничего. Тишина была громче любого наказания.

Я наблюдал из своего укрытия, чувствуя, как знакомое чувство бессмысленности — то самое, что преследовало меня в прошлой жизни — начинает подкрадываться снова. Но теперь к нему примешивалась острая досада. Я испортил это. Испортил единственное стоящее взаимодействие в этом новом, жестоком мире.

Инстинкт подсказывал: прижмись к земле, избегай, покажи покорность. Но во мне уже было не только это. Была память о человеческой сложности, о том, что конфликты можно разрешать не только силой или подчинением. Нужен был жест. Знак. Но какой жест может понять человек от динозавра?

И тут пришла мысль. Глупая, абсурдная, совершенно не вяжущаяся с природой велоцираптора. Но другой у меня не было.

Наступило время кормления. Смотритель бросил в загон привычные куски мяса. Самки, как всегда, кинулись к нему. Я медленно подошёл к своей порции — большому, жилистому ломтю. Голод сводил желудок спазмами, но я заставил себя не набрасываться.

Вместо этого я взял кусок в пасть, ощутив его тяжесть и соблазнительный запах, и медленно, с преувеличенной осторожностью, понёс его через весь загон. Блю, уже успевшая схватить свою добычу, замерла с куском в зубах, наблюдая за мной. Остальные тоже приостановились, их внимание привлёк мой странный марш.

Я подошёл к Оуэну, который как раз записывал что-то в планшет, стоя спиной ко мне. Я остановился в паре шагов, не решаясь приблизиться. Потом тихо, почти вежливо, положил мясо на землю прямо перед собой и отступил на шаг. Я не опустил голову в поклоне альфе. Я просто стоял, глядя на него, а затем перевёл взгляд на мясо, и снова на него.

Послание было кристально ясным, хотя и невероятным: Это тебе. Возьми. Прости.

Оуэн, почувствовав движение за спиной, обернулся. Его взгляд упал на кусок мяса, потом на меня. На его лице сначала отразилось лишь недоумение. Потом оно сменилось медленным, нарастающим изумлением. Он понимал язык тела хищников. Покорность, подношение альфе — это одно. Но это... это было иначе. Я не прижимался к земле. Не отворачивал шею. Я предлагал. Как равный, совершивший ошибку и пытающийся её загладить.

Он медленно присел на корточки, не сводя с меня глаз. «Ты... это мне?» — спросил он тихо, почти шёпотом.

Я не двигался, только следил за его реакцией.

Оуэн поднял голову и посмотрел прямо в камеру наблюдения в углу загона. «Вы это снимаете?» — его голос был приглушённым, но в нём звенело то самое профессиональное потрясение, смешанное с личным изумлением. «Это... это невероятно! Это же не подношение доминанту. Это... это извинение. Или что-то очень на это похожее.»

За стеклом наблюдательной в этот момент царила тишина, а затем начался шепот. Один из учёных, не отрываясь от монитора, нажал кнопку связи: «Ведём запись, Оуэн. Полноценную, со всех ракурсов. Это... это беспрецедентно.»

Другой учёный, уже отвернувшись от микрофона, сказал своему коллеге, и его голос, полный азарта, всё же прорвался в загон через плохую звукоизоляцию: «...нужно немедленно показать Ву. Геном B-7... он может быть ключом. Когнитивные способности, социальный интеллект высшего порядка... Мы можем создать не просто дрессируемых, а по-настоящему взаимодействующих особей. Ручных, понимающих...»

Оуэн услышал это. Его взгляд на мгновение стал отстранённым, аналитическим. Он снова посмотрел на меня, но теперь видел не просто раптора, а нечто большее. Потенциал. И опасность, которую такой потенциал в себе несёт.

Он снова опустил взгляд на мясо. Потом, медленно, дав мне время отреагировать, протянул руку и взял его. Он не стал его есть, конечно. Он просто держал в руке, тяжёлый и кровавый символ моего странственного «перемирия».

«Ладно, Пиро, — сказал он наконец, и в его голосе снова появилась та самая, едва уловимая теплота, приправленная теперь изрядной долей уважения и научного любопытства. — Принято. Но это не значит, что твоё наказание отменяется. Правила есть правила. Но... точка отсчёта поменялась.»

Он встал, все ещё держа в руке мясо, и кивнул мне. Это был не жест доминирования. Это было признание. Признание сложности.

Он ушёл, забрав с собой и кусок мяса, и, как я понимал, кардинально изменившееся представление о том, кто я такой. Учёные за стеклом продолжали оживлённо обсуждать что-то, их пальцы быстро стучали по клавиатурам.

Я остался стоять на пустом месте, чувствуя странную смесь облегчения и новой, более глубокой тревоги. Я помирился. Но своим поступком я, возможно, только что превратил себя из проблемного образца в самый ценный и самый опасный актив на всём острове. И внимание Генри Ву было последним, чего мне сейчас хотелось.

Глава 12. Интерлюдия: Кабинет Генри Ву.

Кабинет доктора Ву напоминал стерильную хирургическую палату, переоборудованную под библиотеку. Повсюду стояли стеллажи с генетическими образцами, а на огромном мониторе во всю стену тихо пульсировали цепочки ДНК. Сам Ву, безупречный в своём белом халате, изучал отчёт, когда в дверь постучали.

Вошли двое лаборантов из отдела поведенческого анализа, с планшетом в руках.

«Доктор Ву, у нас есть материал, который требует вашего внимания. По группе «Омега».

Ву даже не поднял головы. «Помет B. Четыре самки. Показатели в пределах нормы. Что ещё?»

«Не совсем четыре, доктор. Пять особей. Включая самца B-7.»

Только теперь Ву оторвался от бумаг. «Самец? Протокол «Омега» подразумевал подавление мужских хромосом. Это статистическая погрешность. Он должен был быть отбракован.»

«Он… выжил. И проявил неординарные поведенческие паттерны. Особенно после начала работы с мистером Грейди.»

Ву с лёгким раздражением отложил ручку. «Грейди и его клички. Блю, Чарли, Дельта, Эхо… и что он выдумал для этого самца? “Птиц”?»

Лаборанты переглянулись, и один из них не смог сдержать усмешку. «Нет, доктор. Он назвал его Пиро.»

«Пиро?» Ву нахмурился, его аналитический ум мгновенно начал перебирать варианты: пиротехника, пирогенные реакции… «Почему?»

«Мы можем показать вам запись, доктор. Это… наглядно.»

Они запустили на мониторе короткий клип. Камера загона, крупный план. Самец B-7 с невероятной ловкостью и явным озорством вытаскивает из кармана сумки Оуэна зажигалку, зажигает её перед его носом, а затем, после короткой погони, швыряет трофей прямо в дрессировщика. Звук смеха учёных за кадром и голос Оуэна, который сквозь смех произносит: «Ну точно! Ты теперь Пиро! Маленький пиромант!»

На лице Ву сначала промелькнуло что-то вроде брезгливого раздражения — эта неформальность, это панибратство Грейди нарушало чистоту эксперимента. Но затем его взгляд стал острым, сфокусированным. Он не видел просто шалости. Он видел целенаправленное действие, понимание причинно-следственной связи (воровство -> огонь -> реакция человека), и даже своеобразное чувство юмора, выраженное в броске.

«Ха. “Пиромант”. Грейди, как всегда, отличается оригинальностью, — сухо прокомментировал Ву. — И это то, что вы хотели показать? Его склонность к разрушению?»

«Нет, доктор. Это. Следующий день.»

На экране сменилась запись. Пиро, явно находящийся в немилости, медленно и демонстративно приносит свой кусок мяса и кладёт его перед Оуэном, отступая. Не покорно. А словно предлагая сделку. Мимика, язык тела — всё кричало о сложном социальном жесте, выходящем далеко за рамки инстинктивного подчинения альфе.

Ву замер. Его глаза, обычно холодные и рассеянные, теперь горели концентрированным, хищным интересом. Он несколько раз перемотал момент, изучая каждый микродвижение раптора.

«Он не отдаёт пищу, — тихо проговорил Ву, больше для себя. — Он… коммуницирует. Просит прощения. Или восстанавливает статус-кво. Это уровень абстрактного мышления и социального интеллекта, который мы не программировали. Мы его даже не ожидали. У Блю были зачатки этого, но это…»

Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком.

«Блю интересовала меня с самого начала. Её когнитивные способности, эмпатия в зачаточном состоянии… Она была идеальным кандидатом для углублённого импринтинга. Но этот… Пиро. Он другой. Он не просто умён. Он адаптируется. Он использует свой интеллект для манипуляции социальной средой. Посмотрите, как он взаимодействует с Блю. Они не конкуренты. Они… дополняют друг друга. Она — интеллект и любознательность. Он — расчёт и социальная гибкость.»

Ву повернулся к лаборантам, и в его голосе прозвучала редкая для него нота — не просто удовлетворения, а азарта первооткрывателя.

«Первоначальный план предусматривал разделение самца и самок после базового этапа социализации. Из соображений контроля и предотвращения нежелательного поведения. Теперь я не уверен, что это правильно.»

Он снова взглянул на экран, где теперь в режиме реального времени показывали загон: Пиро лежал в тени, а Блю, сидя неподалёку, наблюдала за тренировкой остальных с Оуэном.

«Оставить их вместе. Всех пятерых. Особенно Пиро и Блю. Мне нужно видеть, как будет развиваться эта динамика. Их взаимодействие может дать нам больше, чем любой запланированный эксперимент по раздельному обучению. Это спонтанная, живая модель сложной внутривидовой коммуникации. Возможно, даже кооперации. Пометьте этот помёт как приоритетный для наблюдения. И предоставьте Грейди все необходимые ресурсы. Мне интересно, к чему приведёт эта… дружба.»

Лаборанты кивнули и вышли, оставив Ву наедине с пульсирующими на экране спиралями ДНК и новыми, куда более сложными и многообещающими, мыслями. В его мире цифр и генов неожиданно появилась новая переменная — личность. И он был намерен изучить её со всей присущей ему скрупулёзностью.

Глава 13. Налаживание связи.

Прошла неделя. Дни в загоне слились в однообразную череду: свет, кормление, наблюдение за тренировками Оуэна с самками, скука. Моё «перемирие» с Оуэном было хрупким и молчаливым. Он не наказывал меня активно, но и особого внимания не уделял — его фокус был на четвёрке. Я стал фоном. И эта неопределённость грызла сильнее голода.

Сидеть в тени и философствовать было удобно, но бессмысленно. Я был частью стаи, пусть и искусственной. И если я хотел выжить здесь не просто как экспонат или «потенциальный прорыв», мне нужны были союзники. Настоящие. Не только молчаливое понимание с Блю, а что-то большее. Нужно было строить отношения.

Я начал с самых простых вещей. С Чарли. Она была самой агрессивной, но и самой прямой. Её мотив — сила и доминирование. Я дождался, когда она снова попытается отобрать лучший кусок у более робкой Дельты. Вместо того чтобы проигнорировать или вступить в драку, я встал между ними. Не с угрозой. Просто встал. И, поймав взгляд Чарли, медленно, демонстративно, отодвинул свой, ещё не тронутый кусок мяса в её сторону. Жест был ясен: Я сильнее, но я уступаю. Не потому что боюсь. А потому что выбираю мир. Чарли зарычала, но взяла мясо. Её взгляд после этого стал менее враждебным. Она не стала меня уважать, но признала как фактор, с которым выгодно не конфликтовать.

С Дельтой было иначе. Она была пугливой, осторожной. Я заметил, что она обожает собирать и прятать блестящие камешки и обломки пластика от игрушек. В один из дней, когда Оуэн принёс новые головоломки, я незаметно поддел когтем и откатил к её укрытию самый яркий, красный пластиковый шарик. Не подавая вида. Позже я увидел, как она, затаив дыхание, закатила его к себе в нору под корнями искусственного дерева. Она не подошла ко мне с благодарностью, но после этого её взгляд, мельком поймавший мой, уже не был полным страха. Было настороженное любопытство.

Эхо была самой безбашенной и игривой. Её привлекало всё новое, и она постоянно попадала в мелкие переделки. Однажды она залезла на скользкую пластиковую скалу и не могла слезть, паникуя и скребя когтями по поверхности. Я, не торопясь, подошёл и, встав на задние лапы, упёрся плечом в выступ под ней, создав импровизированную ступеньку. Она моментально воспользовалась помощью, спрыгнула и, вместо того чтобы убежать, тыкнулась мордой мне в бок — быстрый, дружеский толчок. Потом умчалась по своим делам. Контакт был установлен.

Но главной работой были отношения с Блю. С ней всё было тоньше. Мы уже понимали друг друга без слов. Теперь я стал проводить с ней больше времени. Не активно, а просто находясь рядом. Когда она решала сложную головоломку от Оуэна, я садился поодаль и наблюдал. Не вмешивался. Но когда она находила решение, я издавал тот самый одобрительный низкий звук «тр-р-р». Она начала отвечать мне тем же. Мы разработали свой тихий диалог из взглядов, наклонов головы и едва слышных щелчков.

Однажды она принесла мне «подарок» — дохлого сверчка, которого нашла под нагревательной лампой. Для неё это был ценный трофей. Я принял его с серьёзным видом, «съел» (точнее, незаметно выплюнул, когда она отвернулась), а потом потёрся мордой о её шею. Она ответила мурлыкающим звуком. Доверие углублялось. Она видела во мне не конкурента и не просто странного самца. Видела партнёра. Самого умного, после неё, конечно.

В тот вечер Оуэн, закончив тренировку, не ушёл сразу. Он прилип к смотровому окну, скрестив руки на груди. Он наблюдал за тем, что происходило в загоне без его участия.

Он видел, как Чарли, гоняя Эхо, случайно налетела на Пиро. Вместо ответной агрессии, Пиро просто развернулся, блокировал её дальнейший путь своим телом и слегка толкнул её плечом в сторону от Эхо — чёткий, почти что футбольный подкат. Чарли фыркнула, но послушалась и побежала в другую сторону.

Видел, как Дельта, осторожно выглянув из укрытия, принесла и положила к лапам Пиро один из своих блестящих камушков. Пиро не стал его брать. Он просто тронул камень когтем и медленно откатил обратно к ней. Жест: Я принимаю твой дар. Но он твой. Храни его.

И больше всего он смотрел на Блю и Пиро. Они не играли. Они сидели рядом на возвышении, спиной к спине, наблюдая за остальными и за искусственным закатом. Их хвосты иногда синхронно подрагивали. Блю что-то тихо щёлкнула, повернув голову. Пиро в ответ издал короткую гортанную трель и слегка наклонил голову, касаясь её затылка своим. Это была картина абсолютного, глубокого взаимопонимания.

Оуэн не мог услышать мысли учёных в наблюдательной, которые в этот момент вели оживлённую дискуссию о социальных паттернах и роли самца в формировании групповой динамики. Он видел только результат.

Он видел стаю. Не сборище отдельных дрессируемых особей, а настоящую, начинающую формироваться стаю. И в её центре, не как самый агрессивный или самый быстрый, а как самый умный, как социальный клей, держащий всех вместе, был тот самый «пиромант», которого он чуть не списал со счетов.

Оуэн тихо свистнул, покачал головой, и на его губах появилась та самая, редкая, но искренняя улыбка.

«Ну что ж, Пиро, — прошептал он в стекло. — Похоже, ты нашёл своё место. И, чёрт возьми, оно куда важнее, чем я думал.»

Он ещё минут пять простоял у окна, наблюдая, как в искусственных сумерках пять серых фигур начинают чувствовать себя не просто соседями по клетке, а чем-то большим. А потом развернулся и ушёл, оставив нас наедине с нашим новым, хрупким, но настоящим миром.

Глава 14. Возникновение проблемы.

Полгода. Время в загоне измерялось теперь не днями, а нашими телами, а точнее их ростом. Самки — Блю, Чарли, Дельта, Эхо — вытянулись, окрепли. Они были уже не пушистыми комочками, а грациозными, длинноногими хищниками, ростом с крупную собаку. Их движения стали стремительными, точными, полными скрытой мощи.

А я... я подрос. С цыплёнка до размеров, может, крупного кота. Но рядом с ними я выглядел щенком. Подростком, который не успел за скачком роста. Мои лапы казались короче, корпус — менее массивным. И это бесило. Бесило по-настоящему, по-человечески.

Чёрт, — думал я, наблюдая, как Чарли с лёгкостью отбирает у меня самый удобный камень для отдыха, просто толкнув меня плечом. Я даже не упал, но был отодвинут. Моя злость была острой, но бесполезной. Эти задиры пользуются каждым случаем. Сила решает. Пока что.

Я старался компенсировать это интеллектом, хитростью, социальными манипуляциями. Но в мире, где уважение всё ещё часто упиралось в физическое превосходство, это было как ходить по лезвию. Блю по-прежнему была моим главным союзником, но даже она иногда смотрела на меня с лёгким, непроизвольным сомнением, когда я проигрывал в силовой возне.

Надеюсь, я не навсегда останусь таким мелким, — лихорадочно соображал я, укрываясь в тени после очередного мини-конфликта. Где-то в обрывках памяти... кажется, в том самом фильме, самцы рапторов были меньше самок. Но это же кино. А здесь... здесь они могут делать что угодно. Ох, как бы мне компенсировать это чем-то ещё. Скоростью? Умом? Но ум не остановит коготь, летящий в морду.

В этот момент в загон вошёл Оуэн. Он сразу заметил динамику. Видел, как я отступил перед Чарли. Его взгляд стал оценивающим. Он провёл тренировку, но сегодня она была какая-то отстранённая. Он часто поглядывал на меня, сравнивая с другими.

После занятий он не ушёл, а подошёл к смотровому окну и нажал кнопку связи с наблюдательной комнатой. Там сегодня дежурил один лаборант, молодой парень по имени Лео.

«Лео, ты там?»

«Слушаю, Оуэн.»

«Вопрос по B-7. По Пиро. Он заметно отстаёт в росте. И в силе, судя по всему. Это нормально? Или нам стоит ожидать, что он так и останется... миниатюрным?»

На другом конце несколько секунд шелестели бумаги, клацала клавиатура.

«Минутку, подниму его генетическую карту... А, вот. Интересно.»

«Что интересно?» — нетерпение в голосе Оуэна было явным.

«По проекту «Омега»... да, у самок модификации в основном точечные: усилены зоны мозга, связанные с коммуникацией и распознаванием паттернов. У Блю, например, особенно выражено. Это для будущего углублённого импринтинга и обучения сложным командам.»

«А у самца?»

«С Пиро... тут целый набор. Во-первых, да, он будет крупнее. Намного. Судя по заложенному потенциалу, он должен в итоге превзойти самок где-то на голову, а то и больше в холке.»

Оуэн замер, его брови поползли вверх. «Серьёзно? Но почему тогда сейчас...»

«Потому что вторая часть модификаций, — продолжал Лео, и в его голосе прозвучало что-то вроде научного восторга, — направлена на плотность костной ткани, регенерацию и общую жизнестойкость. Кости у него должны быть прочнее, как у особи, рассчитанной на высокие нагрузки и потенциальные травмы. Но за всё надо платить. Его метаболизм и рост — замедлены. Он созревает и растаёт медленнее, но, теоретически, должен получиться крепче и выносливее. Как тяжеловес, которого долго готовят.»

«Почему на него столько всего навесили? — спросил Оуэн, глядя на меня, будто впервые видел. — Это же не просто брак. Это... отдельный проект.»

Лео понизил голос, хотя мы в загоне всё равно не могли его расслышать: «Между нами? Он и есть главный эксперимент в этом помёте. Не по интеллекту, а по живучести. Доктор Ву тестировал пределы вмешательства. Чем больше модификаций вносится в эмбрион, тем выше шанс, что система не сработается, что он рассосётся ещё в яйце или родится нежизнеспособным. Пиро... он должен был умереть. По всем расчётам. То ли чудо, то ли какая-то неучтённая генетическая пластичность... но он выжил. Вылупился. Доктор Ву, между прочим, до сих пор в лёгком недоумении. Он называет его «счастливой аномалией» и самым дорогим своим «неудачным» экспериментом.»

Оуэн долго молчал, переваривая информацию. Потом кивнул, больше самому себе.

«Понятно. Спасибо, Лео.»

«Не за что. И да, Оуэн... наблюдайте за ним. Если он и правда начнёт догонять... динамика в стае может измениться очень резко.»

Связь прервалась. Оуэн ещё какое-то время смотрел на меня через стекло, а потом развернулся и ушёл, оставив в воздухе тяжёлые, невысказанные мысли.

Я, конечно, не слышал слов. Но я видел его взгляд. Видел, как он говорил, поглядывая на меня. И по его позе, по выражению лица, я понял главное: мой размер — это не приговор. Это временно. Это цена за что-то другое. За прочность. За выносливость.

Облегчение, хлынувшее на меня, было таким сильным, что я издал непроизвольный, короткий визг. Блю, дремавшая рядом, насторожилась и вопросительно щёлкнула. Я подошёл к ней и ткнулся лбом в её плечо, чувствуя, как дрожь нетерпения бежит по моему ещё неокрепшему телу.

Значит, не навсегда, — думал я, и злость уступала место холодному, терпеливому расчету. Мне просто нужно продержаться. Перерасти их. А пока... пока я буду становиться умнее. Буду укреплять своё положение не силой, которой пока нет, а авторитетом. Буду учиться всему, что может пригодиться.

Я посмотрел на своих сестёр по помёту, резвых и сильных. Да, они сейчас больше и быстрее. Но у меня было теперь знание, которого у них не было: знание о времени. И о том, что однажды ситуация изменится. А до той поры я буду тем, кем уже начал быть — мозгом этой зарождающейся стаи. Мозгом, который просто ждёт, когда дорастёт до своего тела.

Глава 15. Компенсация.

Прошло ещё несколько недель. Осознание своей временной уязвимости и далёкой, но чудовищной угрозы в лице Индоминуса превратило моё существование в чёткий, стратегический план. Если я не могу полагаться на мускулы сейчас, я буду вкладывать всё в связи, в лояльность, в создание неразрывной сети доверия. Я должен стать для них не просто братом по помёту, а незаменимой частью стаи. Клеем, мозгом, тем, кого защищают не из страха, а потому что его потеря будет катастрофой для всех.

Я начал с игр. Не бесполезного бега, а игр с правилами. Например, я находил прочный резиновый мяч и, привлекая внимание Эхо и Чарли, начинал катить его так, чтобы его можно было перехватить только скоординированными действиями. Я подставлял себя, чтобы они могли «загнать» меня в угол и отобрать мяч, но всегда так, чтобы победа доставалась им обоим. Я учил их радости совместного успеха. Чарли сначала рычала и пыталась отобрать всё сама, но постепенно начала понимать, что с Эхо, которая отвлекала меня с фланга, это получалось быстрее.

С Дельтой я работал иначе. Я уважал её потребность в безопасности. Я начал приносить и складывать возле её укрытия не только блестяшки, но и кусочки самой мягкой, легко жующейся пищи. Никогда не заглядывая внутрь. Просто оставлял и уходил. Она перестала съёживаться при моём приближении. Однажды, когда Чарли слишком агрессивно порыкивала в её сторону, я просто встал между ними и посмотрел на Чарли. Не угрожая. Просто смотря. И Чарли, к моему удивлению, отступила. Дельта с того дня начала выходить из укрытия, когда я был рядом.

Но главной моей работой была Блю. С ней мы развили почти телепатическое взаимопонимание. Она стала моим вторым «я» в стае. Мы могли охотиться на живых крыс, которых иногда запускали для упражнений, без единого звука, только жестами и взглядами. Она брала на себя роль загонщика, я — роль стратега, предугадывающего направление бегства грызуна. Наша эффективность заставляла Оуэна качать головой в изумлении. В моменты отдыха мы сидели, соприкасаясь боками, и я мысленно прокручивал перед собой страшные образы будущего: чудовищно огромного, белого гибрида, рвущего стаю на части. Я не мог ей этого передать, но, кажется, моё напряжение, моя настороженность передавались ей. Она становилась серьёзнее, наблюдательнее, меньше играла и больше анализировала окружающих.

Я делился едой, но не как альфа, раздающий подачки, а как равный, предлагающий обмен. Подходил к Эхо, когда она пыталась разгрызть слишком жёсткий хрящ, и предлагал свой, более мягкий кусок, забирая её. Это был не акт доминирования, а помощь, которую она училась ценить. И я яростно защищал свою порцию, если кто-то посягал на неё без спроса. Не из жадности. Чтобы провести границу: я готов делиться, но моё — это моё. Уважение начинается с уважения к границам.

Всё это время в глубине моего сознания, как ледяная глыба, таяла главная задача: спасти их. Я видел их во сне — мёртвых. Чарли, разорванную на части. Дельту, задавленную. Эхо, погибшую от собственной безрассудности. И Блю... одинокую, израненную, но живую. Этот канон нельзя было повторить.

Но как? — этот вопрос гвоздем сидел в мозгу. Мы всего лишь рапторы. Даже взрослые, мы — насекомые по сравнению с Индоминусом. Сила — не вариант. Скорость? Он быстрее. Интеллект? У него он тоже есть, причём извращённый, человеческий.

Мой единственный ответ пока был туманным: стать больше, чем стая. Стать единым организмом, где каждая часть знает своё место и доверяет другим без колебаний. Развить не просто послушание командам Оуэна, а тактическое мышление, способность отступать, заманивать в ловушки, атаковать с непредсказуемых направлений. Я начал инстинктивно отрабатывать с ними простейшие манёвры во время игр. Например, я убегал, а они должны были не просто догнать, а отрезать мне путь к отступлению, действуя с разных сторон. Блю схватывала это мгновенно. Чарли и Эхо — с азартом, видя в этом новую забаву. Дельта — с осторожностью, но её позиционное чутьё оказалось превосходным.

Оуэн наблюдал за этим с возрастающим интересом. Он больше не видел во мне просто «странного тихоню». Он видел архитектора. Его тренировки стали тоньше. Он начал давать команды не каждой особи отдельно, а группе, и смотрел, как они взаимодействуют. И всё чаще взгляд его останавливался на мне, когда стая справлялась с задачей особенно изощрённо.

Однажды вечером, после того как мы все вместе, без его команды, загнали и окружили механическую «добычу» (игрушку на колёсиках), он долго стоял в тишине, глядя на нас. Потом прошептал сам себе, но я, сидя ближе всех к стеклу, уловил обрывки:

«...они сами учатся. Не просто слушаются. Они... думают вместе. И он... он их ведёт. Беззвучно.»

Я лёг спать в тот день, прижавшись к тёплому боку Блю, и впервые за долгое время чувствовал не беспомощность, а слабый, но реальный огонёк надежды. Мы не были готовы. Ещё нет. Но мы больше не были просто набором рефлексов. Мы становились семьёй. А семью, как я знал и из человеческого прошлого, защищают до конца. Теперь мне предстояло самое сложное: придумать, как защитить её от монстра, который даже в моих самых смелых планах казался непобедимым. Но пока что я делал единственно возможное: ковал оружие, которое не было сделано из кости и мышц. Я ковал доверие. И это было начало.

Глава 16. Милое "нападение".

В тот день Оуэн вошёл в загон с привычной уверенностью, но в его взгляде сквозила лёгкая задумчивость. Он окинул взглядом нас, стремительных, поджарых, уже почти лишившихся детского пуха, и в его глазах мелькнуло что-то вроде... грусти? Нет, скорее осознания. Он понимал, что скоро этот небольшой вольер станет для нас тесен. Нам потребуется загон для подростков, с более сложным рельефом, с настоящими препятствиями. Но это будет ещё не скоро. Год, может, два. Время текло для нас иначе.

«Эй, бандиты, – начал он свой привычный ритуал, доставая свисток. – Сегодня работаем на выносливость. Контур...»

Он замолчал, осматриваясь. Блю сидела на своём камне, Дельта копошилась в кустах, Эхо и Чарли мерялись взглядами у ручья. Но одного не хватало.

«Пиро? – позвал Оуэн, и в его голосе прозвучала лёгкая тревога. – Где ты запропастился?»

Именно в этот момент я атаковал.

Не со зла. Не с выверенной стратегией. Во мне что-то щёлкнуло. Может, скука от ежедневных рутинных упражнений. Может, желание напомнить ему (и себе), что я не только «мозг», но и часть этой стаи, способная на глупости. А может, просто захотелось поиграть. По-настоящему, по-щенячьи.

Я подкрался сзади, используя навыки тихого перемещения, которым научился сам и невольно передал другим. Потом я разбежался, оттолкнулся от ближайшего валуна и запрыгнул ему на спину, а оттуда – на самый верх, на голову.

Мои когти были втянуты, зубы прикрыты. Это не было нападением. Это был внезапный, невесомый прыжок испуганной кошки, которая решила вскарабкаться на дерево, но деревом оказался дрессировщик.

Оуэн ахнул от неожиданности, инстинктивно пригнулся и схватился за мои лапы, обхватившие его голову. «Что за...?! Пиро! Слезай!»

Блю мгновенно вскочила, приняв боевую стойку. Чарли и Эхо зашипели, готовясь к защите альфы от неожиданной агрессии. Дельта испуганно пискнула и юркнула под корни.

Но Оуэн почти сразу понял. Он почувствовал, что мои лапы не впиваются, а просто цепляются, что я не пытаюсь кусаться, а лишь балансирую, издавая странный, визгливо-шипящий звук, который у нас служил смехом. Он замер, его хватка ослабла.

«Ты... ты дурачишься? – спросил он, не веря своим ощущениям. Он медленно выпрямился, и я, как живой, скользкий и довольно тяжёлый головной убор, сполз с его головы на плечи, обвив хвостом его шею для равновесия. – Ты хочешь поиграть? Так?»

Я ответил коротким, одобрительным щелчком прямо у него над ухом и потыкался мордой в его висок.

Оуэн рассмеялся. Настоящим, громким смехом, который эхом разнёсся по загону. Он перестал пытаться меня стряхнуть и даже поддержал одной рукой, чтобы я не свалился.

«Ладно, ладно, бандит! Ну, поиграли и хватит. А то твои сёстры сейчас меня съедят, решив, что я тебе сделал больно.»

За смотровым стеклом наблюдательной в этот день дежурили двое новых учёных, более молодых. Они сначала вскочили, один даже потянулся к кнопке тревоги. Но затем их лица исказились от смеха.

«Вы видите это? – фыркнула одна из них, женщина с рыжими волосами. – B-7, наш «генетический сюрприз», висит на Грейди, как обезьянка!»

«Это... это невероятно мило, – захихикал её напарник, снимая всё на планшет. – Особенно лицо у Оуэна в первые секунды. Классика!»

«Мило... пока они размером с собаку, – заметила женщина, и её смех немного поутих. – Представь, что будет, когда они вырастут. Никто из персонала даже близко не подойдёт к ним без бронежилета и шокера.»

«Да уж, – согласился напарник, всё ещё улыбаясь. – Наслаждайся моментом, Грейди. Скоро эти «обезьянки» смогут снять тебе голову одним ударом. А пока... пусть играет.»

Оуэн, наконец, аккуратно снял меня с себя и поставил на землю. Я тут же отпрыгнул на безопасное расстояние, виновато склонив голову и виляя хвостом. Блю, увидев, что угрозы нет, расслабилась и издала тот самый вопросительный щелчок, полный недоумения. Зачем?

Я подбежал к ней и ткнулся носом в её плечо, как бы извиняясь за тревогу. Она фыркнула, но приняло моё объяснение.

«Всё, шоу окончено, – сказал Оуэн, всё ещё посмеиваясь и поправляя растрёпанные волосы. – А теперь, раз уж у нас тут такой энергичный, давайте направим эту энергию в нужное русло. Контур, бандиты! Бегом!»

И мы побежали. Все пятеро. И в этот раз даже я, обычно предпочитающий наблюдать, нёсся рядом с Чарли, чувствуя странную, детскую радость от простой, бессмысленной пробежки. На мгновение я забыл о будущих монстрах, о генетических модификациях, о своей роли стратега. Я был просто молодым раптором, который поиграл с тем, кого, возможно, уже начинал считать своим. И этого пока что было достаточно.

Глава 17. Тепло.

Ещё полгода. Разница стала не просто заметной — она превратилась в постоянный, унизительный факт. Самки были уже с крупного волка, их движения отточены, мышцы рельефны под гладкой чешуёй. Я же... я был как их недоросший брат. Щуплый, ниже в холке, легче. Мои попытки участвовать в силовых играх заканчивались тем, что меня просто отшвыривали. Иерархия стаи, которую я так старательно выстраивал на интеллекте, в моменты прямого конфликта трещала по швам. Чарли, конечно, пользовалась этим чаще всех. Я опустился на самое дно. И по словам Оуэна, которые я однажды подслушал, этот разрыв будет только увеличиваться ближайшие пару лет. «Самцы созревают медленнее, особенно с его модификациями, — объяснял он кому-то по рации. — Ему придётся несладко. Но если выживет... будет монстром.»

Выжить. Вот моя задача. Просто выжить, пока моё тело не догонит амбиции. Это было унизительно, но отчаяние — роскошь, которую я не мог себе позволить.

И тогда случился сбой. Глухой щелчок, и привычный гул систем жизнеобеспечения стих. Искусственное солнце погасло, оставив нас в полумраке аварийного освещения. Но страшнее было другое — тепло начало убывать с пугающей скоростью. Холод, острый и влажный, пополз по чешуе, проникая внутрь. Для хладнокровных, какими мы по сути были, это была не просто неприятность. Это была прямая угроза жизни. Без внешнего источника тепла наш метаболизм замедлялся, движения становились вялыми, апатичными, что в конечном итоге могло привести к смерти.

Паника, слепая и животная, охватил самок. Они метались по загону, натыкаясь друг на друга, издавая тревожные, визгливые звуки. Блю пыталась собрать их, но её собственные движения теряли привычную уверенность.

Мой человеческий разум, заточённый в этом хищном, но уязвимом теле, сработал на холодном расчёте. Тепло. Нужно найти или создать тепло. Я проигнорировал панику и начал действовать. Сгребаю лапами и мордой песок и опилки в углы, подальше от холодных стен, создавая подобие гнезда. Я оттаскивал туда сухие клочья подстилки, которые обычно игнорировал. Потом, вспомнив уроки физики, стал сносить в кучу всё, что могло служить изоляцией: пластиковые обломки игрушек, тряпки, оставленные для обогащения среды. Я подталкивал к этим импровизированным «норам» самок. Сначала они сопротивлялись, но потом, почувствовав, что в этих кучах чуть теплее, стали забираться туда, сбиваясь в кучки. Блю смотрела на мои действия, и её умный взгляд сменил панику на сосредоточенность. Она начала помогать, подталкивая Дельту, самую мелкую и замерзающую, к самой глубокой и защищённой части гнезда.

Так мы просидели несколько часов, дрожа, но сохраняя остатки тепла. Я, как самый мелкий и поэтому быстрее теряющий тепло, чувствовал, как холод парализует лапы. Отчаяние снова подкрадывалось.

И тогда открылась дверь. Ворвалась струя ледяного воздуха снаружи, а за ней — Оуэн. Он тащил за собой большой, гудящий электрический обогреватель на колёсиках. За ним бежали двое техников, но он отмахнулся: «Я остаюсь. Вы же видите, какая на улице метель. Я не поеду обратно в этот шторм. Останусь тут, пока системы не починят.»

Он установил обогреватель в центре загона, направив поток тёплого воздуха. Благодатное тепло начало растекаться по помещению. Самки, ещё не веря своему счастью, медленно выползли из укрытия и улеглись прямо на пути горячего ветра.

Оуэн, сняв куртку в тепле, сел спиной к стене рядом с обогревателем, тяжело вздохнув. Его взгляд скользнул по загону, и он заметил моё импровизированное гнездо из мусора и подстилки. Его брови поползли вверх.

«Ну надо же... – пробормотал он. – Это кто ж тут архитектором поработал? Неужели ты, Пиро?»

Я сидел чуть поодаль, всё ещё дрожа. Моё маленькое тело острее всего чувствовало перепад температур. И тут меня осенила идея. Глупая, наглая, но блестящая в своей простоте.

Я подошёл к Оуэну, посмотрел ему прямо в глаза, а потом, не дожидаясь реакции, ловко вскарабкался ему на колени и засунул голову под полу его фланелевой рубашки, а потом и вовсе протиснулся под его куртку, которую он снял, но положил рядом. Там, прижавшись к его тёплому свитеру, было райски тепло и безопасно.

«Ох ты ж, Пиро! Что за чёрт?! – Оуэн вздрогнул от неожиданности, но не стал скидывать. Он понял. – Впрочем, чему я удивляюсь... Ты же специально сюда залез. Понял, что тут уже тепло, а там» — он кивнул на обогреватель, — «месту нужно прогреться, верно?»

Из-под куртки, уткнувшись мордой ему в бок, я издал чёткий, однозначный щелчок: Да. Именно так.

Оуэн фыркнул, но его рука, почти невольно, легла мне на спину, прижимая куртку и сохраняя тепло. «Ну ладно, бандит. Грейтесь. Только не царапай свитер. Он у меня любимый.»

Однако остальные самки, увидев, что у меня появился такой роскошный, мобильный источник тепла, заинтересовались. Эхо первая подошла, любопытно потянувшись носом к торчащему из-под куртки кончику моего хвоста. Чарли, всегда готовая отобрать что угодно, сделала более решительный шаг.

Но я не собирался делиться. Это было моё. Моя находка, моя награда за терпение и сообразительность. Я высунул голову из-под куртки и грозно зашипел на Эхо, оскалив все зубы. Потом бросил такой же, полный непримиримой злобы взгляд на Чарли. Отойди. Это моё.

Чарли зарычала в ответ, но, встретив не только мой взгляд, но и спокойный, предупреждающий взгляд Оуэна, нехотя отступила. Блю, наблюдая за этой сценой, лишь покачала головой (странный, почти человеческий жест) и устроилась прямо перед обогревателем, приняв под свою опеку Дельту.

Так мы и просидели остаток ночи: Оуэн, сгорбившись у стены, под его курткой — я, его личный, ревнивый и очень довольный грелкой-раптор, а вокруг, в круге тепла от прибора, — остальная стая. Это было не по правилам, не по иерархии. Это было по-семейному. И впервые за долгое время, несмотря на холод за стенами и на моё отставание в росте, я чувствовал себя не внизу, а в самом безопасном и тёплом месте на свете. И я готов был шипеть на любого, кто попытался бы меня оттуда выгнать.

Глава 18. Интерлюдия: Размышления в сумерках.

Оуэн сидел в кресле своего фургона, припаркованного на краю служебной зоны. В руке у него остывал кофе. За окном, в большом загоне, виднелись силуэты его подопечных, засыпающих под тусклым светом имитатора луны. Его мысли, уставшие за день от команд и наблюдений, теперь блуждали свободно, возвращаясь к ним. К ней.

Блю. Его любимица. С неё всё началось. С того первого взгляда её умных, оценивающих янтарных глаз. Она была... особенной. Не просто самой сообразительной. В ней была эмпатия. Она чувствовала. Чувствовал его настроение — когда он устал, она вела себя спокойнее; когда он был сосредоточен, она выкладывалась на все сто. Она не просто выполняла команды, она, казалось, понимала их цель. В её щелчках и взглядах читался не просто инстинкт, а любознательность. Мысль. Она была его партнёром в этом безумном проекте. Его тихой, остроумной и безмерно преданной союзницей. Он доверял ей так, как не доверял ни одному животному за всю свою жизнь.

А потом был Пиро.

Оуэн усмехнулся про себя, отхлебнув кофе. Пиро. Маленький пиромант. Шкодник. Проблемный ребёнок. Тот, кого он сначала списал, а потом с изумлением наблюдал, как тот переворачивает все его представления о рапторах с ног на голову. Он был вызовом. Постоянным, раздражающим и... бесконечно увлекательным.

Если Блю была гением, то Пиро был... упрямым, хитрым провидцем. Он не вписывался в иерархию, но каким-то чудом выстраивал вокруг себя собственную. Он был слабее, но умнее. Он дрался не честно, а эффективно. Он не подчинялся — он договаривался. А эта история с подношением мяса как извинение? Этот прыжок на голову? Залезание под куртку? Это был не язык доминирования или покорности. Это был язык... личности. Сложной, дерзкой, с чувством юмора и чётким пониманием собственных границ.

Оуэн ловил себя на мысли, что относится к Пиро не как к опасному хищнику, а как к невероятно одарённому, строптивому сыну. Тому, за проделки которого хочется поругать, но в глубине души — невероятно гордиться. Гордиться его находчивостью, его упрямством, его странной, нетипичной для его вида добротой (которую тот тщательно скрывал под шипением). Пиро был его парадоксом. И его тайной надеждой.

Остальные три... они были другими красками на этой странной картине. Чарли — пороховая бочка, чистая, необузданная сила и упрямство. С ней нужно было быть твёрдым, как скала. Эхо — безбашенный искатель приключений, вечный двигатель, который нужно было направлять, а не сдерживать. И Дельта — осторожный стратег, чуткий барометр стаи, её слабое и одновременно самое ценное звено, потому что она первой чувствовала опасность.

Пятеро. Пять абсолютно разных характеров. Пять личностей, сплетённых в один клубок генетического кода и обстоятельств. И он, Оуэн Грейди, стоял посреди этого, пытаясь быть для них не надсмотрщиком, не хозяином, а... лидером. Альфой. Тем, на кого они могли бы положиться. Тем, кто видел в них не просто оружие или экспонат, а нечто большее.

Он допил кофе, поставил кружку на стол. В темноте загона мелькнуло движение — Блю, вставая, чтобы поправить положение. Рядом с ней, в тени, он угадывал более мелкий силуэт Пиро.

«Вы, ребята, — тихо проговорил Оуэн в темноту фургона, — сделаете меня или знаменитым, или мёртвым. А, скорее всего, и тем, и другим.»

Но в его голосе не было страха. Была усталость, да. Была тяжесть ответственности. Но сквозь них пробивалось что-то ещё — азарт. Предвкушение. Потому что он знал: из этой пятёрки может получиться не просто группа обученных животных. Может получиться нечто, чего мир ещё не видел. Настоящая стая. И он был тем, кто ведёт её вперёд.

Глава 19. Философствование.

Лёжа на своей нагретой плите, под искусственным солнцем, я позволял мыслям течь лениво и почти шутливо.

Плюсы не быть человеком, а быть раптором, — размышлял я, наблюдая за игрой света и тени на чешуйчатой лапе. Пункт первый: больше никаких автобусов. Никакой скучной рутины «техникум-дом». Пункт второй: еда простая и понятная. Поймал — съел. Никаких счетов, никаких готовок. Пункт третий: законы жизни честные. Сильный прав, слабый — нет. Жестоко, зато без лицемерия. Пункт четвёртый: никаких ожиданий «построить будущее». Будущее — это завтрашняя охота и тёплое место под лампой. Пункт пятый...

Мои размышления прервал резкий, болезненный тычок в бок. Потом ещё один. Я приоткрыл один глаз.

Передо мной стояла Чарли. Её голова была склонена набок, в глазах горел привычный, наглый огонёк скучающего задиры. Она явно искала развлечений. И я, лежащий без дела, был идеальной мишенью. Она ткнула меня в бок снова, уже когтем, не сильно, но достаточно, чтобы было неприятно и унизительно.

Мои философские мысли о свободе от человеческих проблем испарились, уступив место чистой, белой ярости.

...ВОТ И БЫЛО БЫ ВСЁ РАСЧУДЕСНО, — пронеслось в моей голове со скоростью урагана, ЕСЛИ БЫ НЕ ТО, ЧТО ЧАРЛИ МЕНЯ ПОСТОЯННО БУДИТ ПО ЛЮБОМУ ПОВОДУ!!!

Я не стал шипеть или рычать. Я действовал быстро и точно, как и подобает стратегу. В момент её следующего тычка я резко развернул голову и вцепился ей в самую близкую лапу. Не со всей силы, не чтобы покалечить. Но достаточно крепко, чтобы было больно и чтобы передать чёткое послание. Хватит. Мой предел терпения исчерпан.

Чарли взвизгнула от неожиданности и боли и отпрыгнула, тряся лапой. Она зарычала на меня, низко и злобно, но в её рыке теперь читалась неуверенность. Она ожидала, что я отползу, зашиплю, проявлю покорность. Но не ответного укуса. Особенно такого расчётливого.

Я медленно поднялся, не отводя от неё взгляда. В моей позе не было страха. Было холодное, предупреждающее раздражение. Я сделал шаг вперёд. Всего один.

Чарли отступила ещё на шаг. Она фыркнула, бросая на меня взгляд, полный обиды и злости, но развернулась и ушла прочь, к ручью, демонстративно начав умываться.

С места на камне за нами наблюдала Блю. Она видела всю сцену. И, кажется, в уголках её глаз собрались те самые складки, что у нас означали усмешку. Она тихо щёлкнула, глядя то на меня, то на удаляющуюся Чарли. Щелчок звучал почти как одобрение. Наконец-то дал отпор. И правильно.

Я снова улёгся на плиту, стараясь вернуть себе философское настроение. Но оно не возвращалось. Вместо него было странное удовлетворение. Да, Чарли задира. Да, она сильнее. Но даже у самого мелкого и терпеливого есть предел. И она это теперь знала.

Пункт шестой, — подумал я уже без прежней лёгкости, следя за тем, как Чарли с видом оскорблённой невинности пытается пристать к Эхо. Иногда нужно просто укусить задиру. Без лишних слов. Прямо и эффективно.

Это, пожалуй, был самый честный и полезный плюс из всех.

Глава 20. Голод.

Лениво валяясь на своём излюбленном камне, я предавался самой бесполезной, самой человеческой из всех возможных здесь тоск — гастрономической ностальгии. Перед моим внутренним взором проплывали образы: хрустящая картошка фри, тающая во рту шоколадка, даже простой бутерброд с колбасой... Всё, что угодно, кроме бесконечного, кровавого, сырого мяса с его металлическим привкусом и однообразной текстурой.

Я уже пытался намекать. Подходил к Оуэну, когда тот ел свой сэндвич, и смотрел на него самым душераздирающим, полным тоски взглядом, на какой был способен. Я тыкался мордой в его ланч-бокс. Он в ответ совал мне кусок вяленого оленьего легкого — «особое лакомство». Я бросал его Чарли, которая хватала с восторгом. Он не понимал. Никто не понимал.

Сейчас у меня в лапах был очередной жилистый кусок. Я смотрел на него и думал: Ну что ж, давай попробуем тебя приготовить. Только как?

Я посмотрел на свои лапы — цепкие, с острыми, как бритва, серповидными когтями, идеальными для разрывания, но абсолютно бесполезными для тонких манипуляций.

М-да, не, пытаться развести тут огонь это не вариант. Тут и гением не нужно быть, чтобы понять, чем это закончится. Пожар, паника, вызов пожарных, и в итоге меня либо усыпят, либо отправят в худшую лабораторию. Не говоря уже о том, что с моими лапами без зажигалки или другой штуки для поджога, развести огонь не выйдет.

Я ещё минут пять разглядывал мясо, представляя его зажаренным на углях, с хрустящей корочкой, но в итоге с глухим рычанием разочарования просто впился в него зубами и начал жевать. Такое же, как всегда. Сытное, но безрадостное.

Может, у Оуэна что-нибудь стащить? — мелькнула мысль. Нееее, он сюда ничего не таскает, кроме разве что иногда термоса с кофе. Да и то после того, как Чарли заставила его выронить кружку, и та разбилась, он более не носит такие вещи сюда. Я поморщился (насколько это возможно с чешуёй) при воспоминании о вкусе кофе — горькой жижи, которую я не любил и в прошлой жизни.

Тем не менее, когда Оуэн пришёл на следующую тренировку с небольшим пакетиком trail mix (орешки и сухофрукты), я не удержался. Я подошёл, сел перед ним и начал делать самые утончённые жесты: осторожно тянулся к пакетику, потом отдергивал лапу, смотрел на него, на пакет, снова на него. Я пытался изобразить не «хочу твою еду, альфа», а «посмотри, это же совсем другой вид пищи! Интересно!»

Оуэн наблюдал за мной с любопытством, потом улыбнулся. «Что, Пиро, заинтересовался? Хочешь поиграть?» И он достал из кармана не орешки, а новую игрушку — верёвочный узел с пищалкой внутри.

Я замер, и мои плечи (если бы их было видно) поникли. Опять не то. С глухим, почти вздохом, который прозвучал как короткий выдох через нос, я принял игрушку. Чтобы не вызывать подозрений, я начал её методично разгрызать, изображая интерес, в то время как внутри всё кричало от досады. За стеклом наблюдательной, как я краем глаза заметил, один из двух дежуривших учёных мирно посапывал, подперев голову рукой. Второй что-то лениво печатал. Для них это был ещё один абсолютно заурядный день. Ничего особенного. Рапторы едят, спят, играют, иногда дерутся. Они не видели внутренней драмы существа, тоскующего по картошке-фри.

Пока я «играл», ко мне по очереди подходили остальные.

Эхо подбежала с визгом, желая присоединиться к разрушению игрушки. Мы поругивались за пищалку, это было легко и по-щеничьи.

Блю подошла тихо. Она посмотрела на мою игрушку, потом на меня, и её взгляд будто говорил: «Ты ведь не хочешь этого на самом деле, да?» Я бросил ей игрушку, и она, поймав, отнесла её в сторону. Потом вернулась, и мы устроили тихий, ритуальный спарринг — не драку, а скорее фехтование головами и легкие тычки плечом. Это был наш язык. Язык понимания.

А вот Чарли... Её приближение я почувствовал за милю. Она шла с явным намерением отобрать что угодно, лишь потому что это было у меня. Я не стал ждать. Я вскочил и бросился прочь, спровоцировав погоню. Она с радостным рыком ринулась за мной. Мы пронеслись по всему загону, взметая опилки. В её движениях была злоба, в моих — холодная ярость и странное, нарастающее раздражение. Я был голоден. По-настоящему. Не просто хотел человеческой еды — мой живот ныл от недоедания. Чарли в последнее время стала агрессивнее отгонять меня от общей кучи мяса, пользуясь своим размером и силой. Мои попытки сохранить лицо и статус разбивались о простой животный инстинкт — нужно больше пищи, чтобы расти.

Именно этот голод, это физиологическое давление, а не просто прихоть, и породили сегодняшнюю глупую затею с мыслями о жареном мясе. Это была отчаянная, искажённая разумом попытка найти решение проблемы, которую я пока боялся признать прямо: чтобы выжить и догнать их, мне нужно больше еды. А чтобы получить больше еды... нужно либо победить Чарли в открытой схватке (слабо реализуемо), либо найти обходной путь.

Спрятавшись после погони в узкой расщелине, куда Чарли не могла пролезть, я тяжело дышал. Голод сводил желудок. Я смотрел на вход в наш загон, на массивную стальную дверь. Бесполезная, безумная мысль, рождённая отчаянием и голодными спазмами, зашевелилась где-то в глубине: А что, если... выйти? Туда, где, может быть, есть другая еда?

Я тут же отогнал её как абсурдную. Но семя было посеяно. Не ностальгией по человеческому, а простым, хищным, всепоглощающим голодом.

Глава 21. План.

Мысль о побеге зрела во мне медленно, как кристалл в холодном растворе. Не как импульсивная авантюра, а как холодный, выверенный план «на случай крайней необходимости». А необходимость эта называлась голод, унижение и растущее отчаяние. Но пока что это был лишь чертёж в моей голове, который я разглядывал со всех сторон, ища изъяны.

Каждый визит Оуэна я теперь встречал не просто как участник стаи, а как разведчик. Мои уши, невероятно чуткие, ловили каждый звук. Я слышал, как он, закончив тренировку, что-то говорил в свой наушник с микрофоном, и в ответ часто раздавалась лишь тишина или невнятное бормотание. Оуэн тогда вздыхал и тихо, но чётко ворчал: «Опять эти остолопы прохлаждаются. Когда вы там уже проснётесь?»

Это было ключевое наблюдение. Бдительность охраны — дырявое решето. За месяцы я уловил паттерны. Было три смены учёных-наблюдателей, дежуривших за стеклом и на мониторах.

1. Пара «Железные». Мужчина и женщина, которые почти никогда не отвлекались. Они могли тихо разговаривать, но их взгляды постоянно скользили по загону. Пищащий стул, наклон головы — они замечали всё. За всё время я слышал, как Оуэн упоминал, что они «уснули на посту» лишь однажды, и то из-за утечки какого-то седативного газа из соседней лаборатории.

2. Пара «Одноглазый». Молодой парень, который всегда засыпал к середине смены, положив голову на стол, и девушка, которая его прикрывала. Я не понимал, почему она это делала — из солидарности, страха или чего-то ещё. Но факт был налицо: когда он храпел, она одна не могла уследить за всеми пятью нами, особенно если мы расходились по углам.

3. Пара «Ленивцы». Вот они-то и были моим потенциальным шансом. Они не спали всегда, но часто. Их смены были полны разговоров не о работе, перекусов и, судя по обрывкам фраз, которые я ловил, жалоб на скуку. «Ничего не происходит, просто сидим и пялимся на ящеров», — вот их обычный рефрен. Их невнимательность была почти легендарной.

План был прост, как коготь: дождаться смены «Ленивцев» или, на худой конец, момента, когда «Одноглазый» парень отключится. В момент, когда Оуэн будет уходить, и дверь на секунду закроется не до конца (а такое случалось, когда он был уставшим или что-то тащил за собой), проскользнуть в щель. Быстро, бесшумно, используя свою меньшую, чем у сестёр, комплекцию.

А дальше? Дальше — неизвестность. Я надеялся найти что-то съедобное в служебных зонах. Обрывки сэндвичей в мусорке, может, оставленные кем-то фрукты. Цель была не в том, чтобы уйти навсегда — это было бы самоубийством. Цель — короткий рейд, чтобы утолить самый острый голод и, возможно, немного «поразвлечься», насладившись хаосом и паникой, которую вызовет моё исчезновение. Мысль о том, как все будут бегать, искать меня, а я где-нибудь в углу буду грызть найденный банан, согревала душу.

Но я сомневался. Сильно. Побег был крайней мерой. Риски зашкаливали: меня могли пристрелить как сбежавшего опасного хищника, даже не пытаясь вернуть. Оуэн мог лишиться работы. А главное — я мог навсегда потерять доверие стаи и того хрупкого статуса, который выстроил. Блю… я не хотел видеть разочарование в её глазах. Да и голод, хоть и постоянный, пока не был смертельным. Я выживал. Я надеялся, что смотрители или Оуэн заметят, что Чарли оттесняет меня от еды, и вмешаются. Возможно, увеличат мою порцию. Возможно, откорректируют поведение Чарли. Эта надежда и удерживала меня от действий.

Мои долгие периоды задумчивости и наблюдения за дверью не остались незамеченными. Эхо и Чарли вроде бы ничего не поняли, просто считая меня ещё более занудным и тихим, чем обычно. Но Блю… Блю видела всё. Она заметила, как мой взгляд прикован к механизму двери, как я замираю, когда слышу голоса из динамика, пытаясь определить, кто сегодня дежурит. Она ничего не сказала, не спросила. Но её поведение изменилось. Она стала проводить больше времени с Оуэном, будто пытаясь отвлечь его внимание, или, наоборот, лучше изучить его привычки. Она чаще подходила ко мне и просто сидела рядом, своим молчаливым присутствием как бы спрашивая: «Что ты задумал?» Или, возможно, предостерегая: «Не делай глупостей». Я не мог быть уверен. Но её внимание было для меня одновременно утешением и дополнительным грузом ответственности.

Так что план оставался планом. Чертежом на песке, который мог быть стёрт первым же порывом ветра — или первым по-настоящему мучительным приступом голода. Пока же я выжидал. Наблюдал. И надеялся, что проблема решится сама собой, прежде чем мне придётся рискнуть всем ради куска украденной, но такой желанной человеческой еды.

Глава 22. Решение.

Прошла ещё неделя. Каждый день я мысленно проигрывал план побега, и с каждым разом он казался всё более авантюрным, почти самоубийственным.

Шансы слишком уж малы, — терзал я себя, лёжа без сна. Непонятно, когда эти балбесы уснут — их график плавающий. Непонятно, подержит ли Оуэн дверь сегодня или пройдёт, захлопнув её мгновенно. Да чёрта с два, непонятно даже, есть ли в нас, в рапторах, те самые чипы, вшитые под кожу, которые были в фильме?

Эта мысль леденила кровь сильнее всего. Я не боялся отслеживания как такового — в конце концов, я и не планировал уходить далеко. Я боялся, что этот чип сработает как сигнализация ещё на выходе из загона. Пискнувшая на пульте охраны красная метка «ПОБЕГ» мгновенно перечеркнула бы все планы. Я представлял, как двери заблокируются, завыли сирены, и отряд безопасности ворвётся с транквилизаторами и шокерами. После такого меня точно изолировали бы от стаи навсегда, а Оуэн потерял бы последние крупицы доверия ко мне. Риск был колоссальным, а выгода — гипотетическим куском пиццы или яблоком.

Из-за этих мыслей первоначальный азарт, тот детский восторг от идеи «пошалить», окончательно улетучился. Его сменила тяжёлая, давящая тревога. Я откладывал реализацию снова и снова, находя новые отговорки.

И тогда пришло время кормления. Как по расписанию, Чарли, увидев, что я направляюсь к своему куску, рыкнула и бросилась наперерез. Она не просто оттеснила меня — она плечом толкнула так, что я отлетел в сторону, поскользнувшись на мокром после питья песке. Я зарычал, шерсть на загривке встала дыбом, и на секунду я рванулся на неё, забыв обо всём. Но это было движение от унижения, а не от силы. Она легко увернулась и, не утруждая себя полноценной дракой, просто накрыла мою порцию своим телом, глядя на меня с плотоядным, победным оскалом.

Я отступил. Раньше я бы сопротивлялся дольше, пытался обмануть, отвлечь, вытащить кусок зубами. Но после серии болезненных поражений, где я вкладывал всю хитрость и ярость, но всё равно оказывался на боку с новыми царапинами, во мне что-то сломалось. Сопротивляться стало бессмысленно. Это было не поражение — это было капитуляция. Я просто отвернулся и поплёлся к своему холодному камню.

И тут, в тишине унижения, громче всего заявил о себе мой желудок. Он не просто урчал — он скручивался болезненной судорогой, напоминая, что вкусняшки от Оуэна — это крохи, десерт, а не основная пища. Основную у меня постоянно отбирали. Я долго игнорировал этот голод, списывая его на стресс, на рост. Я надеялся, что кто-то заметит. Учёные? Но они, выполняя формальное требование Ву «наблюдать», давно перестали вникать в тонкости нашей иерархии. Для них Пиро и Блю были «интересными экземплярами», но отслеживать каждый чих, как требовал Ву, им казалось глупой тратой времени. Они видели, что стая ест — и этого было достаточно. Оуэн? Он видел, что я всегда первым подбегаю за его лакомствами и жадно их проглатываю. Он считал меня обжорой, тем, кто всегда найдёт способ урвать лишнее. Он не видел, что это «лишнее» было для меня единственным способом хоть как-то компенсировать хроническое недоедание.

Надежда рухнула. Проблему не решат за меня. Если так будет продолжаться, я не просто останусь мелким — я ослабею, заболею, и тогда Чарли или даже случайность прикончит меня окончательно. Медленное угасание из-за гордыни и страха было хуже, чем быстрый риск.

Я лёг на камень, прижимаясь к его прохладной поверхности, будто пытаясь задавить спазмы в животе. Страх перед чипами, перед охраной, перед неудачей был ещё жив. Он кричал внутри, предупреждая об опасности. Но под ним, глубже и сильнее, зазвучал новый голос. Голос инстинкта, отточенный памятью о ледяной воде и подкреплённый человеческой решимостью. Голос, в котором не было места сомнениям.

Хватит.

В следующий раз. В следующий раз, когда откроется дверь, когда Ленивцы будут дежурить, когда Оуэн будет уставшим... я сделаю это. Не для забавы. Не из тоски по человеческой еде. Я сделаю это для выживания. Найду что-нибудь съедобное там, снаружи. Пусть даже меня схватят через пять минут. Пусть это будет короткий, позорный рейд. Но это будет действие. Это будет попытка взять контроль в свои лапы.

Я поднял голову и встретился взглядом с Блю. Она сидела неподалёку, и в её янтарных глазах, отражавших тусклый свет, я прочитал не вопрос, а... понимание. И предостережение. Она знала. Возможно, знала даже больше, чем я сам. Но она молчала.

Я медленно кивнул ей, почти неощутимым движением. Сообщение было простым: Решение принято.

Затем я закрыл глаза, стараясь уснуть, чтобы набраться сил. Впереди был день, когда нужно будет бежать не от Чарли, а к чему-то. И я должен был быть готов.

Глава 23. Побег.

День Х настал почти незаметно. Ничто не предвещало авантюры — обычное утро, обычный свет, обычный завтрак, который Чарли отгребла у меня с особым, праздничным рвением. Но внутри меня всё было натянуто, как тетива. Я провёл последние дни в почти неподвижном наблюдении. Сегодня смена «Ленивцев». Я узнал их по голосам ещё до того, как они заняли пост: вялый, скучающий спор о бейсболе, зевки, шуршание пакета с чипсами.

Когда Оуэн вошёл в загон для утренней тренировки, я уже был готов. Я не прятался, как обычно, в тени, а держался на почтительном расстоянии, но в поле его зрения. Мне нужно было, чтобы он подсознательно отметил: Пиро здесь. Позже, когда меня не станет, это знание заставит его искать меня внутри, а не снаружи.

Тренировка шла своим чередом. Блю работала безупречно, её взгляд то и дело скользил по мне, полный немого вопроса. Чарли пыталась сачковать, Эхо отвлекалась на каждую муху, Дельта старалась изо всех сил. Оуэн был сосредоточен, но усталость проступала в его движениях — вчерашняя ночная смена давала о себе знать. Это было идеально.

И вот он закончил. Свистнул, собирая нас для последнего, ритуального круга вокруг загона. Я пробежал его вместе со всеми, стараясь не выделяться. Потом Оуэн направился к двери, что-то бормоча про отчёт и холодный кофе. Он толкнул тяжелый створ, и она, с привычным шипением гидравлики, начала открываться.

Это был момент. Не когда он заходит, а когда уходит днём. Потому что сейчас, сейчас «Ленивцы» расслабятся окончательно. Они видят: Грейди внутри, он с хищниками. Значит, можно передохнуть. Их внимание на мониторах точно ослабнет.

Я замер в тени огромного искусственного валуна, в метре от двери. Моё сердце, обычно бьющееся ровно и медленно, колотилось, как у пойманной птицы. Гидравлика зашипела снова — Оуэн вышел, дверь поехала закрываться. Он не оглянулся. Он тащил за собой пустую сумку из-под игрушек, и дверь, встретив сопротивление колесика, на секунду замерла, не доводя движение до конца. Щель. Совсем небольшая, не более десяти сантиметров. Но для моего, всё ещё не крупного, гибкого тела — достаточно.

Я не думал. Я действовал. Один резкий толчок задними лапами — и я проскользнул в щель, ощущая, как холодный стальной край царапает мне бок. Через мгновение дверь с мягким, но окончательным чпок закрылась за моей спиной.

Я стоял в сервисном коридоре. Пол был холодным линолеумом, стены — белыми, безликими. Воздух пах химикатами, озоном и… людьми. Я был снаружи.

Из загона донёсся шум. Не крик тревоги, а взрыв возмущённого шипения и коротких, гневных щелчков. Чарли явно рванулась к двери и ударилась в неё головой. Эхо завизжала от неожиданности. Дельта, наверное, спряталась. А Блю… я не видел, но знал. Она стояла, уставившись на то место, где я только что был. Её тишина была громче любого крика. В её взгляде, который я чувствовал даже сквозь сталь, было не просто удивление. Было: Я знала. Иди. И вернись.

Я оттолкнулся от двери и побежал. Не наугад. Ещё из загона, прислушиваясь к разговорам учёных, я составил в голове примерную карту: коридор прямо, потом налево, мимо лабораторий, потом запах — другой, более сложный, не стерильный. Запах еды.

Мои когти цокали по полу, звук казался мне оглушительным. Я прижался к стене, сливаясь с тенью, и двинулся крадучись. Из-за угла послышались шаги. Я замер в нише с огнетушителем, затаив дыхание (что для раптора было скорее мысленным действием, чем физическим). Мимо прошли двое лаборантов в халатах, оживлённо обсуждая результаты какого-то теста. Они не заметили пару желтых глаз, сверкнувших из темноты.

Дальше был просторный зал — столовая для персонала. Сейчас здесь было почти пусто. На одном из столов, возле огромной кружки с надписью «World’s Best Geneticist», лежал треугольник пиццы. Он был ещё тёплый. Запах томатного соуса, расплавленного сыра и пепперони ударил мне в ноздри, вызвав такую волну слюноотделения, что я едва не подавился. Рядом, на соседнем стуле, валялась забытая кем-то лабораторная куртка.

Владелец пиццы, судя по всему, ненадолго отлучился — из соседнего помещения, кухни, доносился звук кипящего чайника и бормотание: «…где же этот пакетик с ромашкой…»

У меня не было ни секунды. Я рванулся к столу, вскочил на стул, и впился зубами в пиццу. Это был… взрыв. Взрыв вкусов, несоизмеримых ни с чем, что я пробовал в этой жизни. Солёный, пряный, маслянистый, хрустящий. Я сожрал её за два укуса, почти не жуя, вместе с картонной подставкой, которую тут же выплюнул. Это было божественно. Наконец-то нормальная еда! Нет, это пища богов!

Я уже хотел спрыгнуть, как мой взгляд упал на соседний стол. Там стояла кружка с дымящимся чаем. Рядом сидел молодой учёный, но его внимание было полностью приковано к окну, за которым вдалеке виднелись вольеры с брахиозаврами. Он мечтательно вздыхал.

В этот момент из кухни выскочил другой, уже красный от ярости учёный, тот самый, что искал ромашку. Он уставился на свой пустой стол.

«Эй! Кто съел мою пиццу?! Я её буквально на минуточку оставил! Ларри, это ты?»

Учёный у окна, Ларри, вздрогнул и обернулся. «Что? Нет! Я свою ещё в микроволновке разогреваю. Может, Хлоя?»

«Хлоя в инкубаторе!» — рявкнул первый и они оба, увлечённые спором, двинулись к кухне, чтобы продолжить выяснение отношений, оставив свои места пустыми.

Это был мой шанс. Я перепрыгнул на соседний стол, сунул морду в кружку Ларри и сделал несколько жадных глотков. Тёплый, сладковатый (он явно добавил две ложки сахара), с лёгкой горчинкой чай обжёг язык, но это было прекрасно. Чай… никогда не думал, что буду скучать по этому.

Шум из кухни нарастал. Пора было уходить. Я спрыгнул на пол и, крадучись, двинулся к арке, откуда лился самый сильный, самый манящий запах — смесь специй, хлеба, жареного мяса и свежих овощей. Я подошёл к раздвижным дверям. Они были приоткрыты.

Я заглянул внутрь.

И замер.

Кухня. Огромная, сияющая нержавеющей сталью, с рядами плит, духовок, холодильников размером с мой бывший автобус. На центральном столе, как дары неведомым богам, лежали связки бананов, коробки с пончиками, нарезанные булки, открытая банка с арахисовым маслом, куски сыра, пакеты с чипсами… Это было изобилие, о котором я не смел даже мечтать. В дальнем углу тихо гудел огромный холодильник, и сквозь его стеклянную дверцу я видел ряды мясных нарезок, йогуртов, фруктов.

В моих глазах это сияло, как ворота в рай. Мысленно, я мог только прошептать, облизываясь: Попадание. Абсолютное попадание.

Но рай, как я уже понимал, редко бывает без охраны. Где-то на этой кухне должен был быть повар или уборщик. И где-то позади, в коридорах, уже, наверное, начало зарождаться смятение. Учёный без пиццы скоро поднимет тревогу. «Ленивцы» рано или поздно глянут на монитор и не увидят меня в загоне. Оуэн, закончив отчёт, решит меня поискать…

У меня было, может быть, пять минут. Пять минут в пищевом раю. Нужно было действовать быстро, тихо и наесться впрок. Я сделал шаг вперёст, в сияние кухонных ламп, уже представляя, как вонзаюсь зубами в этот мягкий, сладкий банан… Но в ту же секунду из-за угла холодильника послышался свист и чьи-то неуверенные шаги.

Время истекло.

Глава 24. Интерлюдия: В "лягушатнике".

В загоне для молодняка воцарился хаос, тихий и яростный. Как только дверь захлопнулась за исчезнувшим силуэтом Пиро, воздух наполнился не криками, а серией резких, пронзительных звуков, больше похожих на лязг и шипение перегретого металла.

Чарли первой ринулась к двери. Она не просто подбежала — она врезалась в массивную сталь всем своим уже немаленьким весом, издав глухой, яростный стук. Отскочив, она царапнула дверь когтями, оставляя на полированной поверхности тонкие, злобные борозды. Её горловое шипение было полно чистого, неконтролируемого гнева: Он ушёл! Без нас! Сбежал!

Эхо, всегда импульсивная, подхватила волну. Она начала метаться по периметру загона, как рикошет, ударяясь о сетку, подпрыгивая, пытаясь найти хоть какую-то щель, любой просвет. Её визгливые трели выражали не столько злость, сколько паническую зависть и возмущение от того, что её оставили в этой «коробке».

Даже тихая Дельта вылезла из своего укрытия. Она не рвалась к двери, но сидела, прижавшись к ней спиной, и издавала непрерывный, тонкий, дрожащий звук — плач раптора. Её мир, и без того хрупкий, дал трещину. Самый умный, самый странный, тот, кто всегда находил решение, — просто испарился.

Только Блю сохраняла подобие спокойствия, но и её терпение было на пределе. Она встала между дверью и остальными, пытаясь своим телом заблокировать их бессмысленные атаки. Она щёлкала, шипела коротко и отрывисто, пытаясь ввести хоть какой-то порядок. Её послание было ясным: Успокойтесь! Паника ничего не решит!

Но это не работало. Чарли, охваченная яростью, даже огрызнулась на неё, сделав ложный выпад в сторону своей сестры. Авторитет Блю, всегда незыблемый, впервые пошатнулся под тяжестью шока и чувства предательства. Она отступила на шаг, и в её умных глазах, помимо тревоги, вспыхнуло что-то новое — холодное разочарование и растерянность.

Именно этот нарастающий гул — удары о дверь, визги, шипение — наконец пробился сквозь сонное забытье в наблюдательной комнате. Один из «Ленивцев», тот, что постарше, дёрнулся и открыл глаза. На мониторе перед ним мелькали серые пятна — рапторы в истерике.

«Чего они разошлись?» — пробормотал он, протирая лицо.

Его напарница, развалившаяся в кресле, лениво глянула на экран. «Грейди их, наверное, перетренировал. Или между собой опять грызутся. Включи звук.»

Она нажала кнопку, и в комнату ворвалась какофония из загона. Теперь они оба сели прямо. Это был не обычный игровой рык. Это звучало как бунт.

«Эй, Оуэн, — вызвал мужчина по связи, голос сиплый от сна. — У тебя там в загоне маленький ад. Успокой своих зверюшек, а? Мы отдохнуть хотели.»

Голос Оуэна, доносящийся из его фургона на стоянке, прозвучал раздражённо: «Только сел. Ладно, иду. Но если это опять Чарли устроила драку из-за камня, я её сегодня без лакомств оставлю.»

Когда Оуэн, ворча, вошёл в загон, картина предстала перед ним во всей красе. Чарли и Эхо тут же ринулись не к нему, а к двери, которую он только что открыл, пытаясь проскочить в щель. Он инстинктивно ухватил Чарли за туловище, а свободной рукой оттолкнул Эхо. Чарли вырывалась с невероятной силой, крутясь в его руках, её когти скребли по его рукавам. Он едва удерживал её.

«Спокойно! Тихо! Что случилось?» — рявкнул он, и его голос, обычно такой уверенный, прозвучал с ноткой тревоги.

И тут его взгляд, скользнув по стае, застыл. Он быстро пересчитал. Один, два, три, четыре… Четыре. Где пятый? Где самый тихий, самый хитрый?

«Стоп, — тихо произнёс он, отпуская слегка утихомирившуюся, но всё ещё дрожащую от ярости Чарли. — А где Пиро?»

Он не ждал ответа. Но Чарли, казалось, хотела дать его. Она, вырвавшись, подбежала к тому месту у двери, где обычно прятался Пиро, и начала яростно скрести когтями по полу, как будто пытаясь прорыть ход. Потом она повернулась к Оуэну и издала серию резких, отрывистых щелчков, тыча мордой в дверь, затем в пустое место, и снова в дверь. Он! Дверь! Ушёл!

Оуэн смотрел на неё, и его мозг, обученный читать язык тела хищников, медленно, но верно начал собирать пазл. Беспокойство стаи. Их попытка прорваться наружу. Отсутствие Пиро. Эта демонстративная попытка Чарли показать…

Он резко выпрямился и окинул взглядом весь загон. Его взгляд пробежал по всем укрытиям, скалам, кустам. Нигде не было и намёка на серую, притаившуюся фигуру. Он подошёл к любимому месту Пиро — нагреваемой плите. Песок был холодным, нетронутым.

«Нет, — прошептал он. Потом голос его набрал силу и полную, ледяную ярость. Он повернулся к смотровому окну, за которым уже виднелись испуганные лица двух «Ленивцев». — ВЫ! ЛЕНИВЫЕ, БЕЗМОЗГЛЫЕ ОБОРМОТЫ! КАК ВЫ МОГЛИ ЭТО ДОПУСТИТЬ? КАК ВЫ МОГЛИ ПРОСМОТРЕТЬ, ЧТО ОДИН ИЗ НИХ СБЕЖАЛ?!»

За стеклом царила паника. Они лихорадочно начали переключать камеры, прокручивать запись.

«Он… он не мог… дверь же…» — бормотала женщина.

«Смотри! — мужчина ткнул пальцем в монитор с записью с камеры над дверью. Запись показала ту самую секунду: серый комок, молниеносное движение, щель. — Он проскользнул. Прямо у Грейди под носом. Когда он выходил.»

Мужчина побледнел. «Ох… за это нас точно не похвалят. Увольнение — это ещё лучший исход.»

«Включай сигнализацию!» — почти закричала его напарница, хватая трубку внутренней связи.

Через мгновение по всей секции разнёсся негромкий, но настойчивый электронный вой — сигнал «Побег образца». Красные огоньки замигали над дверями. В ту же секунду на их мониторе выскочила карта с мигающей меткой.

«Чип… чип активен! — выдохнул мужчина, и в его голосе прозвучало облегчение. — Он… он в секторе С. Возле главной кухни.»

Он нажал кнопку связи с Оуэном, всё ещё стоявшим посреди взволнованной стаи. «Грейди! Мы его локализовали! Сектор С, кухня! Координаты передаём на твой планшет!»

Оуэн, не говоря ни слова, бросил последний взгляд на стаю. Его глаза встретились с глазами Блю. Она сидела неподвижно, и в её взгляде не было паники. Было ожидание. И тяжёлый, немой упрёк не столько ему, сколько сложившейся ситуации. Затем он резко развернулся и выбежал из загона, его шаги быстро затихли в коридоре.

В загоне воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Чарли и тихим поскуливанием Дельты. Блю медленно подошла к Чарли, которая, сдувшись после всплеска ярости, теперь сидела, уткнувшись мордой в лапы. Блю посмотрела на неё сверху вниз, и в её взгляде не было сочувствия. Был холодный, безмолвный укор: Из-за твоего преследования. Из-за твоей жадности. Ты толкнула его к этому.

В наблюдательной комнате «Ленивцы», бледные как смерть, смотрели на пульсирующую метку на экране.

«Самый неудачный день за всю мою карьеру», — прошептал мужчина, потирая виски.

«Ты думаешь, Ву уже знает?» — спросила женщина, и в её голосе звучал чистый, животный страх.

Ответом ей был лишь тихий, назойливый вой сигнализации, напоминающий, что тихие, наблюдательные дни для них, возможно, закончились навсегда. А где-то в сияющей нержавеющей стали кухни сектора С, один маленький, голодный и крайне довольный собой раптор стоял на пороге своего личного пищевого рая, ещё не зная, что рай этот вот-вот рухнет под напором разгневанного дрессировщика и всеобщей тревоги.

Глава 25. Еда.

Оказавшись в сияющем царстве нержавеющей стали и пищевых соблазнов, Пиро на мгновение застыл, ослепленный изобилием. Но голод, острый и всепоглощающий, быстро прочистил мозги. Он действовал с хищной, расчетливой эффективностью.

Его ноздри, тонкие и чувствительные, сразу выделили нужные запахи среди общего гастрономического букета. Хищник есть хищник. Мясо. Рыба. Птица. Всё остальное — яркие, пахнущие краски этого мира — мозг отмел как потенциально опасное. Не могу есть банан или яблоко, отравлюсь. Хищный организм, всё дела.

Он рванул к огромному холодильнику. Дверца была тяжёлой, но он упёрся плечом и, используя всю свою, всё ещё невеликую, но отточенную массу, отодрал её. Струя холодного воздуха ударила в морду. Внутри, на полках, аккуратными рядами лежали контейнеры с надписями: «Филе лосося», «Говяжья вырезка для стейков», «Куриные грудки». Это был рай, упакованный в пластик.

Пиро вцепился зубами в ближайший контейнер, вытащил его и швырнул на пол. Хлипкий пластик треснул, обнажив розовое, подёрнутое инеем мясо. Он не стал его размораживать. Острые, как иглы, зубы легко справились с замёрзшими волокнами. Вкус был концентрированным, холодным, чистым. Он ел, почти не жуя, глотая огромные куски, чувствуя, как они тяжёлым, сытным комком опускаются в желудок, утоляя ту самую, вечную, гложущую пустоту.

Наконец. Наконец-то. Наконец-то я поел от пуза! За всю эту жизнь не ел так много!

Эйфория была такой сильной, что он позволил себе немного развлечься. Увидев на высокой полке связку бананов, он не потянулся к ним. Вместо этого он подбежал к стойке, на которой стояла тяжёлая чугунная сковорода, и с силой толкнул её задней лапой. Сковорода с оглушительным грохотом слетела на пол, увлекая за собой связку фруктов, банку оливкового масла и деревянную подставку для ножей. Бананы, расплющенные ударом, превратились в желтую кашу. Пиро фыркнул, довольный разрушением, и вернулся к мясу.

Он разгрыз ещё несколько контейнеров, опрокинул стойку с лотками для льда, устроив себе дождь из пластиковых кубиков, и уже подбирался к морозильной камере с цельными тушами кроликов, когда его счастливое варварство прервал резкий, пронзительный вой сирены, тут же подхваченный голосом из динамиков: «ТРЕВОГА. ПОБЕГ ОБРАЗЦА B-7. ВСЕМ ПЕРСОНАЛОМ ПЕРЕКРЫТЬ СЕКТОР С. ПОВТОРЯЮ…»

Адреналин, только что вызвавший веселье, мгновенно превратился в ледяной укол страха. Время вышло. Но он не мог так просто уйти. Живот был полон, но инстинкт требовал взять про запас.

Он ринулся к распахнутой морозилке, вцепился в первую попавшуюся замороженную тушку кролика и потащил её на пол. Потом — ещё одну. Свалив небольшую, но драгоценную кучку своего «трофея», он уже собирался схватить одну из них и бежать, как тяжёлая дверь на кухню с шипением отъехала.

В проёме стоял Оуэн. Его лицо было бледным от гнева и беспокойства, волосы взъерошены. За его спиной маячили двое охранников в униформе, один из которых уже доставал длинный, чёрный электрошокер.

«ПИРО!» — голос Оуэна прогремел, заглушая вой сирены. — «Стоять! Спокойно!»

Пиро замер, туша кролика в зубах. Его глаза, широко раскрытые, метались между Оуэном, охраной и его добычей. Он не бросил мясо. Он сделал шаг назад.

«Не делай резких движений, — командовал Оуэн, медленно продвигаясь вперёд, руки протянуты в умиротворяющем жесте. — Всё хорошо. Просто положи это и подойди ко мне.»

«Грейди, хватит сюсюкать! — рявкнул тот самый охранник с тазером. — Это опасный хищник, а не котёнок! Он уже пол-кухни разнёс!»

«Не стреляй, Томпсон! — Оуэн бросил на него свирепый взгляд. — Ты сведёшь на нет месяцы работы! Он напуган!»

Пиро, тем временем, оценивал ситуацию. Прямой путь к двери перекрыт. Он сделал то, что умел лучше всего в моменты давления, — рванул в сторону, используя своё преимущество в скорости и маневренности. Он запрыгнул на центральный кухонный остров, опрокинув по пути миску с фруктами и огромную солонку. Соль и кусочки арбуза полетели во все стороны.

«Ах ты ж… Лови его!» — заорал второй охранник.

Началась хаотичная погоня. Пиро носился по столешницам, как пуля, сбивая кастрюли, соусники, сталкивая на пол стопки тарелок. Звон бьющейся керамики смешивался с руганью людей и войем сирены. В один из моментов, отпрыгивая от протянутой руки Оуэна, он задел локтем рычаг управления газовой плитой. Раздалось легкое шипение — газ начал выходить из конфорки, но пламя не зажглось.

«Перекрой газ!» — мелькнуло в голове у Оуэна, но было уже поздно.

Охранник Томпсон, окончательно вышедший из себя, увидел, как Пиро замер на мгновение на краю мойки, оценивая прыжок к вентиляционной решётке.

«Всё, я щас этого перегретого ящера успокою!» — прошипел он и, игнорируя отчаянный крик Оуэна «НЕТ!», нажал на спуск тазера.

Два электрода с тонкими проводами просвистели в воздухе. Пиро, движимый сверхъестественным инстинктом, рванул вниз. Он избежал прямого попадания, но один из электродов, промахнувшись, чиркнул искрой по металлическому корпусу включенной микроволновки, а оттуда — короткая, яркая дуга потянулась к струйке газа над конфоркой.

Последовала не оглушительная детонация, а глухой, сильный ХЛОПОК, как от огромного хлопушки. Окно на кухне вылетело внутрь, осыпая всё осколками. Волна горячего воздуха и силы отбросила Оуэна и охранников к стене. Пламя на секунду охватило потолок, но автоматическая система пожаротушения тут же сработала, обрушив на всё помещение ледяной потоп из химической пены.

Когда белая пена и дым немного рассеялись, открылась картина тотального разрушения. Обгоревшие столешницы, оплавленный пластик, развороченная мебель, куски еды и битая посуда повсюду. И в центре этого хаоса, полуприсыпанный пеной и осколками, неподвижно лежал серый силуэт Пиро.

«Нет…» — прохрипел Оуэн, отталкивая от себя огнетушительную пену. Он подполз к раптору, опасливо ощупывая его шею. Был слабый, но ровный пульс. Пиро был без сознания, но жив.

Томпсон поднялся, отряхиваясь, его лицо было чёрным от копоти и страха. Он смотрел на последствия.

«Вот… вот чёрт…»

Оуэн, поднимая на руки тяжёлое, бесчувственное тело Пиро, окинул взглядом апокалиптический пейзаж, который ещё полчаса назад был образцовой кухней. В его голосе, хриплом от дыма, прозвучала горькая, сюрреалистичная ирония.

«Ну что ж… теперь у нас есть совершенно новая, современная кухня в стиле «пост-апокалипсис». Доктору Ву, думаю, понравится. Особенно счёт.»

Второй охранник, сидя на полу среди обломков, просто опустил голову на руки.

«Отчёт… Мне придётся писать отчёт об этом. На двадцать страниц. Меня уволят. Меня посадят. Меня…»

Его монолог прервал новый звук. В дверном проёме, залитом пеной, стоял повар, пожилой итальянец в некогда белоснежном колпаке. Он не кричал. Он просто уставился на руины своего царства, его лицо выражало такую глубину трагического недоумения и горя, что даже Оуэну стало неловко. Медленно, как в замедленной съёмке, повар опустился на колени прямо в лужу пены и растёршегося соуса.

«Мамма мия… — прошептал он, и его голос дрожал. — Что… что случилось с моей кухней? Что вы наделали?»

Оуэн, прижимая к груди мокрого, пахнущего гарью и пеной Пиро, только покачал головой. Ответа не было. Были только вой отключающейся сирены, шипение остатков огнетушительной системы, хлюпающий звук под ногами и тихие, безнадёжные всхлипы повара, оплакивавшего своё карбонара и непоправимо испорченные сковороды. А где-то далеко, в повреждённых системах, всё ещё мигала красная метка чипа беглеца, который свой побег, кажется, всё же выиграл. По крайней мере, он наелся.

Глава 26.Интерлюдия: Цена невнимания.

Тишина в кабинете наблюдения после инцидента была густой, тяжёлой, как невысказанное обвинение. Оуэн сидел перед банком мониторов, его лицо, всё ещё в саже и царапинах, было неподвижной маской. Ветеринары забрали Пиро, всё ещё без сознания, на обследование. Кухню оцепили. А у него в голове громко звучал один вопрос: почему?

Почему Пиро, самый расчётливый, самый осторожный из них, пошёл на такой безумный риск? Не из озорства — то была паника, отчаяние, видимое в каждом движении, когда он пожирал мясо в кухне.

Оуэн запустил записи с камер загона за последние недели. Он начал с сегодняшнего дня, а затем, словно чуя неладное, отмотал назад. Сначала на день, потом на неделю. Он смотрел не на общие планы, а прицельно, на моменты кормления.

И картина открылась. Чёткая, неумолимая, как приговор.

Кадр за кадром. Чарли занимала позицию у раздачи еды первой. Она не просто ела свою порцию. Она следила. И как только Пиро приближался к своему куску, она делала выпад — не всегда полноценную атаку, но достаточно резкий, агрессивный толчок плечом, угрожающий оскал, блокировка тела. Пиро сначала сопротивлялся — шипел, пытался обойти. Потом его сопротивления становились короче, более формальными. А затем… затем он просто отступал. Отходил в сторону и наблюдал, как Чарли, насытившись, позволяла другим подойти. Он подбирал остатки, если они были. Часто их не было.

Оуэн видел, как с каждым днем его движения теряли энергию. Как он всё дольше лежал в тени, экономя силы. Как его рёбра начали чуть проступать под серой чешуёй — признак, который Оуэн, привыкший видеть его в движении или скрюченным в отдыхе, пропустил. И самое главное — он видел, как Пиро, когда Оуэн приносил лакомства, набрасывался на них не с жадностью обжоры, а с отчаянием голодного зверя, который знает, что это его единственный шанс получить калории сегодня.

«Слепой идиот… — прошептал Оуэн, сжимая кулаки так, что кости затрещали. — Ты же всё видел. Видел, как он первым бежит за угощением. Видел, что он самый худой. И списал это на «медленный метаболизм» и «склонность к обжорству». Ты, чертов дрессировщик, не смог прочитать самый базовый сигнал голода в своей собственной стае.»

В дверь робко постучали. Вошли те самые двое «Ленивцев» — Картер и Рейчел. Их лица были серыми от страха последствий.

«Оуэн… — начала Рейчел. — Мы… мы просмотрели записи вместе с тобой, по удалённому доступу. Мы видели.»

Оуэн даже не повернул головы. «И?»

«Слушай, — вмешался Картер, его голос звучал заискивающе. — Это, конечно, ужасная оплошность. Но понимаешь… мы не могли отследить каждую кормёжку в деталях. У нас мониторы за всем сектором…»

«Вы проспали половину своих смен, — холодно, почти механически констатировал Оуэн. — Я слышал ваши разговоры. Слышал, как вы зеваете. Вы даже не пытались вникать. А это была ваша прямая обязанность. Следить за состоянием образцов. Всё, что от вас требовалось — глянуть на них во время еды. И вы даже этого не сделали.»

«Но ты же сам здесь был! — выпалила Рейчел, в голосе её прозвучала отчаянная попытка переложить вину. — Ты их дрессировал! Ты должен был заметить!»

Оуэн наконец повернулся к ним. В его глазах горел такой холодный, беспощадный огонь, что они отшатнулись.

«Я — дрессировщик. Моя задача — обучать, социализировать, устанавливать связь. Контролировать их питание и следить за внутривидовой агрессией в мои обязанности не входило. Это работа отдела содержания. Ваша работа. Я приносил им игрушки и лакомства по своей инициативе. А вы… вы даже за базовым состоянием не уследили. Вы знаете, что самое мерзкое? Эта проблема началась именно в вашу сменную неделю. Предыдущая пара ничего такого не отмечала. Это на вашей совести.»

Картер потер лицо. «Оуэн, пожалуйста. Если Ву узнает, что мы проспали и это привело к голоду, побегу и… и этому погрому… нас не просто уволят. С нас взыщут стоимость ущерба. Это конец. Мы можем… мы можем сказать, что это была спонтанная агрессия Пиро, сложности с социализацией. Мы увеличим его пайку, всё исправим. Только не иди к Ву.»

Оуэн встал. Он был на голову выше обоих, и сейчас его фигура казалась монолитом.

«Нет. Вы уже всё испортили. Я покажу записи Ву. Потому что это не просто о вашей халатности. Это о благополучии существа, за которое я несу ответственность. Пиро мог из-за вас погибнуть от истощения или быть убитым в той кухне. И я не позволю этому повториться.»

Он грубо отстранил их, вышел в коридор и направился в кабинет Генри Ву. Его шаги были твёрдыми, но внутри всё кипело от гнева — в основном на себя.

Доктор Ву слушал молча, просматривая на своём планшете ключевые моменты записей, которые Оуэн скинул ему. Его лицо оставалось невозмутимым, но в уголках глаз собрались тонкие морщинки – признак крайнего сосредоточения и… раздражения.

«Стало быть, корень проблемы — в банальной халатности персонала и недостаточном контроле за внутригрупповой динамикой, — резюмировал Ву, откладывая планшет. — Очень досадно. Особенно учитывая уникальность особи B-7. Его когнитивные способности развивались в условиях хронического стресса от недоедания и агрессии. Это могло исказить все дальнейшие поведенческие модели.»

«Что будет с теми, кто дежурил?» — спросил Оуэн, хотя ответ уже знал.

«Проведу служебное расследование. Просмотрю логи их рабочих терминалов, записи с камер наблюдательной. Если их халатность подтвердится — а я не сомневаюсь, что подтвердится, — то все три пары дежурных из этой смены будут уволены. Дисциплинарная ответственность ляжет на их непосредственного начальника. Что касается мер… — Ву задумался на секунду. — Загон для молодняка будет немедленно модернизирован. Установят вторую, независимую дверь с тамбуром. Система не позволит открыть внешнюю, пока не закроется внутренняя. И наоборот. Это исключит случайные побеги.»

Оуэн кивнул, чувствуя двойственность. С одной стороны, облегчение: проблема Пиро будет решена. Его пайку увеличат, за распределением еды станут следить, возможно, даже временно отделят от Чарли во время кормления. За самками установят более строгий надзор. С другой — холодный камень в груди. Вторая дверь. Тамбур. Это не просто мера безопасности. Это символ. Уровень контроля, доверия, свободы — всё это уменьшилось на одну ступень. Его рапторы, особенно такие как Блю и Пиро, чувствовали эти вещи на инстинктивном уровне. Новая дверь будет для них не физическим барьером, а барьером в отношениях. Ещё одним напоминанием, что они — пленники, образцы, собственность.

«Они это почувствуют, — тихо сказал Оуэн, больше самому себе. — Новую дверь. Они её возненавидят.»

Ву посмотрел на него поверх очков. «Их комфорт вторичен по отношению к безопасности и целостности проекта, мистер Грейди. Мы едва не потеряли уникальный экземпляр из-за человеческой глупости. Подобное не должно повториться. Ваша задача — обеспечить, чтобы они приняли новые условия. Без эксцессов.»

Оуэн вышел из кабинета. По пути обратно, к ветеринарному блоку, где лежал Пиро, он проходил мимо загона. Самки сидели внутри, непривычно тихие. Блю смотрела прямо на него. В её взгляде не было упрёка. Был вопрос. И усталость. Она, кажется, понимала больше всех. Чарли сидела поодаль, отвернувшись — её буйный дух, наконец, был сломлен осознанием того, к чему привело её поведение.

Оуэн остановился у стекла. Он постучал по нему костяшками пальцев — их тихий, условный сигнал. Блю медленно подошла.

«Всё наладится, — прошептал он, зная, что она не поймёт слов, но, может быть, поймёт тон. — Он будет в порядке. И ты получишь свою еду. Вся. Все вы.»

Он посмотрел на место, где скоро появится новая, массивная, бездушная дверь. Радость от решения проблемы Пиро горела в нём слабым, тёплым огоньком. Но тень от будущей двери ложилась на этот огонёк, напоминая, что в этом месте любое доверие, любая связь были хрупкими и всегда висели на волоске от чьей-то лени, чьего-то недосмотра или холодного расчёта генетика в белом халате. Он выиграл битву за благополучие Пиро. Но война за их душу, за право называть их не «образцами», а стаей, только усложнилась.

Глава 27. Пробуждение.

Сознание возвращалось медленно, сквозь густой туман седативных препаратов и остаточную боль. Первым пришло обоняние — знакомый запах влажного песка, нагретого пластика, собственной стаи. Потом слух — тихое, напряжённое поскуливание где-то рядом. И наконец, ощущение — ритмичные, настойчивые тычки во всё ещё одеревеневшее плечо.

Пиро с трудом приоткрыл глаза. Перед ним, склонившись так близко, что их дыхание смешивалось, была Блю. Её янтарные глаза, обычно такие проницательные и спокойные, сейчас горели целой бурей эмоций. В них читался и гнев — острый, почти осязаемый — и беспокойство, которое она не умела скрывать. Она тыкала его снова, не когтем, а всей мордой, будто проверяя: жив? В сознании? И одновременно выговаривая: Как ты мог? Как ты мог уйти один? Без нас? Без меня?

Он попытался пошевелиться и издал хриплый, болезненный звук. Каждое движение отзывалось глухой болью в мышцах, но ничего не было сломано — ветеринары сделали свою работу. Он медленно поднял голову и посмотрел Блю прямо в глаза. В его собственном взгляде, ещё мутном от лекарств, было недоумение, усталость и… извинение.

Он не стал шипеть или отворачиваться. Вместо этого он сделал то, что стало их самым интимным жестом: медленно, преодолевая скованность, он вытянул шею и аккуратно ткнулся носом прямо в её морду, в ту точку между ноздрями. Жест был одновременно простым и невероятно сложным по смыслу: Я здесь. Со мной всё в порядке. Прости.

Блю замерла. Её напряжённые мускулы немного расслабились. Она ответила лёгким, почти неощутимым движением — потерелась мордой о его шею, приняв извинение, но не отпуская вину полностью. Её взгляд говорил: Ладно. Но больше — никогда.

Пиро, с её помощью, наконец сел и огляделся. Да, он был дома. В своём загоне для молодняка. Искусственное солнце светило с привычной интенсивностью, ручей журчал в углу. На его нагреваемой плите лежал кто-то другой — Дельта, свернувшись калачиком. Всё было как прежде. И от этого на него накатила волна такого сильного, иррационального разочарования, что он чуть не зарычал. Всё зря? Вернули обратно в клетку?

Мысленно перед ним проплыли образы: развороченная кухня, вкус замороженного лосося, свобода бежать куда глаза глядят… И тут же — боль от взрыва, темнота. Нет, не зря. Он поел. Наелся так, как не ел с момента вылупления. И это стоило того.

Его размышления прервал знакомый звук — скрежет открывающейся двери и голос смотрителя. Не Оуэна. Обычного лаборанта с тележкой еды. Время кормления.

Инстинкт, сильнее любого разочарования, заставил его подняться. Он всё ещё шатался, но Блю, идя рядом, почти касаясь его боком, поддерживала его, не давая упасть. К тележке уже неслась Чарли, как всегда первая. Эхо визжала следом. Дельта осторожно выползла со своей плиты.

Пиро, с помощью Блю, подошёл к месту раздачи. Перед ним положили его порцию — кусок мяса, который показался ему сейчас до смешного маленьким после кухонных трофеев. Он наклонился, чтобы схватить его, как вдруг привычная тень накрыла его. Чарли, уже схватившая свой кусок, с рефлекторной, заученной агрессией развернулась и сделала угрожающий выпад в его сторону, чтобы отогнать его и, возможно, прихватить и его долю.

Но этого не произошло.

Лаборант, который обычно, бросив мясо, сразу же отворачивался и уходил, на этот раз не двинулся с места. Более того, он резко шагнул вперёд и, несильно, но очень решительно, хлопнул плоской пластиковой лопаткой для раздачи пищи по носу Чарли.

«Эй! Нельзя! Назад!» — его голос прозвучал непривычно твёрдо.

Чарли отпрыгнула, ошеломлённая. Она зарычала, но это был рык замешательства, а не ярости. Она привыкла к полному попустительству со стороны этих двуногих в вопросах еды. Лаборант не отступал. Он стоял, смотря на неё, пока Пиро не схватил свой кусок и не отполз в сторону. И даже тогда он не ушёл сразу. Он наблюдал, как Пиро начинает есть, и только убедившись, что тот действительно получил свою порцию и никто не мешает, медленно откатил тележку к двери, бросив на Чарли последний предупреждающий взгляд.

Пиро, жуя, смотрел на это с нарастающим удивлением. Его мозг, ещё затуманенный, но уже острый, лихорадочно работал. Почему? Почему сейчас вмешались? Раньше им было плевать…

И тут всё сложилось в единую картину. Его побег. Взрыв. Оуэн, который должен был что-то понять. Записи с камер. Они всё увидели. Увидели, как Чарли неделю за неделей отбирала у меня еду. Увидели, к чему это привело. Это не просто так. Это — следствие. Они теперь следят.

Чувство, которое возникло у него в груди, было странной смесью триумфа и горечи. Триумфа — потому что он, наконец, добился своего. Его проблему увидели. С ним больше не будут обращаться как с невидимым. Горечи — потому что для этого потребовался риск всего, вплоть до жизни. И потому что эта забота была вынужденной, рождённой не из понимания, а из страха перед новым инцидентом.

Он доел свой кусок, чувствуя, как тепло и сила возвращаются в тело. Это была не пища богов с кухни, но это было его. По праву. И его охраняли.

Когда трапеза закончилась, к нему по очереди начали подходить остальные.

Первой была Эхо. Она подбежала, виляя всем телом от возбуждения, и принялась яростно обнюхивать его с головы до хвоста, особенно тщательно — лапы и шерсть на боках, где могли остаться чужие, незнакомые запахи кухни, дыма, людей. Её интерес был простым и живым: Где ты был? Что видел? Пахнешь странно!

Потом подошла Дельта. Она сделала это крайне осторожно, сделав круг поодаль, прежде чем приблизиться. Она не стала обнюхивать. Она просто села рядом и уставилась на него своими огромными, тёмными глазами, полными немого вопроса и облегчения. Её присутствие было тихим: Ты вернулся. Стая снова цела.

И, наконец, Чарли. Она не подошла близко. Она осталась на расстоянии, её поза была скованной, непривычно неуверенной. Она не смотрела ему в глаза. Она облизывала свою морду, беспокойно переминаясь с лапы на лапу. Её послание было сложным, примитивным, но читаемым: Что-то изменилось. Из-за тебя. Со мной теперь тоже что-то будет? В её поведении не было былой наглой агрессии. Была настороженность, почти робость загнанного в угол зверя, который понимает, что правила игры внезапно поменялись не в его пользу.

Пиро посмотрел на неё, затем на Блю, которая сидела, выпрямившись, как страж, наблюдая за всей сценой. Он медленно лёг на своё привычное место, ощущая приятную тяжесть в животе. Боль отступала. Страх от последствий побега ещё витал в воздухе, но его уравновешивало новое, твёрдое знание: его голос, даже беззвучный, наконец-то был услышан. И за это знание он заплатил сполна. Теперь предстояло выяснить, какая цена будет за всё остальное. Но пока что он мог просто лежать, чувствовать тёплое бок Блю рядом и знать, что сегодня его никто не отгонит от миски. Для раптора, едва не погибшего от голода и собственной отчаянной авантюры, этого было достаточно. Пока что.

Глава 28. Воспоминания.

Полгода промчались, отмеренные циклами сна, еды, тренировок и мелких стычек. Время для нас текло иначе, оно впитывалось в кости, в мышцы, в растущую чешую. Самки — Блю, Чарли, Эхо, Дельта — достигли размеров крупного волка. Их движения стали стремительнее, смертоноснее, грация юности сменилась уверенной силой взрослеющих хищниц. Они были уже не щенками, а грозными охотницами в расцвете молодости.

А я... я рос. Но как предсказывали гены и учёные, — медленнее. Если их рост в первые полгода можно было условно обозначить как «единицу», то сейчас мой был на отметке «0,75». Я был ниже в холке, уже в плечах, легче. Разница не уменьшалась — она увеличивалась. Они набирали массу и скорость, пока я копил прочность. Мои кости, как и предсказывалось, были плотнее. Чешуя на боках и спине, особенно после линьки, приобрела тусклый, стальной отблеск и сносила удары и царапины, которые оставляли бы отметины на сёстрах. И регенерация... Да, это было заметно. Неглубокий порез от случайной стычки с Чарли затихал за час, оставляя лишь розоватый след, в то время как у неё аналогичная царапина заживала полдня. Я был сделан на совесть, как броневик, но сборка этого броневика требовала времени, которого, казалось, было в избытке.

И именно это «избыточное» время стало новой пыткой. Физические потребности были удовлетворены: есть давали исправно, тепло, безопасность. Социальные — тоже. Я прочно занял свою нишу. Я был не наверху, но и не на самом дне. Я был... особенным. Тем, с кем Блю советовалась тихими щелчками и взглядами. Тем, кого Эхо таскала за собой в авантюрные вылазки по исследованию каждого нового предмета, который приносил Оуэн. Тем, кого Дельта молчаливо признавала своим защитником. Даже Чарли, после того как её приструнили, относилась ко мне с вынужденным, злобным уважением, больше не трогая мою еду, но и не приближаясь без нужды.

Стая работала. Моя цель — выжить и вписаться — была достигнута. И наступила пустота.

Информационный голод. Вот что это было. В прошлой жизни мой мозг постоянно был занят: интернет, книги, уроки, пусть и ненавистные, бесконечный поток новостей, музыки, чужих мыслей. Здесь же информация сводилась к запахам, к языку тела, к простым паттернам дня. Мой человеческий интеллект, запертый в голове хищника, изнывал от безделья. Игры с сёстрами, наблюдение за Оуэном, даже попытки разгадать новые головоломки — всё это стало предсказуемым, пройденным этапом.

В один из таких дней, когда я лежал, наблюдая, как пылинки танцуют в луче искусственного солнца, мой разум, отчаявшись найти пищу вовне, обратился внутрь. К памяти. К тому, что я так старательно отгонял, сосредоточившись на выживании.

Семья. Слово отозвалось глухой болью где-то под рёбрами, не там, где было сердце раптора, а в призрачной памяти о человеческом теле. Мать, отец, старшая сестра. Да, они были. Они заботились. В рамках своих представлений. Но...

Я вспомнил. Не с теплотой, а с ледяной, клинической ясностью. Момент, когда понял, что я — лишний элемент в их уравнении. Не трагедия, не скандал. Тихий, бытовой эпизод, который перечеркнул всё.

Новый год. Каждый раз вся семья собиралась за большим столом. Шум, смех, запах мандаринов и оливье. В тот год я, как обычно, просидел в своей комнате, погружённый в свои мысли или игры — уже не важно. Но в какой-то момент захотелось... просто быть рядом. Выйти. Услышать.

Я вышел в коридор. Из гостиной доносился гомон, звон бокалов. Я подошёл к порогу. Они все были там. Отец что-то рассказывал, жестикулируя, мать смеялась, сестра фотографировала еду. Они были цельным миром, ярким и шумным, а я стоял в тени дверного проёма, наблюдатель из другого измерения.

Отец первым заметил мой силуэт. Его улыбка не исчезла, лишь слегка смягчилась в вежливое, немного смущённое выражение.

«О, — сказал он, и все взгляды повернулись ко мне. — Ты... вышел. Мы, вообще-то... прости, что не сообщили. Но ты ведь вроде не часто выходишь, когда мы собираемся. Решили не беспокоить.»

Не «присоединяйся». Не «как хорошо, что ты с нами». «Решили не беспокоить.» Как будто я был не членом семьи, а неудобным соседом, о котором лучше забыть.

Я ничего не сказал. Просто кивнул и ушёл обратно в свою комнату. Закрыл дверь. Звуки праздника стали тише, превратившись в далёкий, безразличный гул. Это был не единственный случай. Просто самый яркий. Были забытые дни рождения, вопросы «а ты чего такой тихий?», разговоры, которые обрывались, когда я входил в комнату... Я был призраком в собственном доме. Присутствующим, но невидимым. О нём заботились, но его существование было фоном, неудобной деталью интерьера, которую привыкли не замечать.

Сейчас, лежа в загоне динозавров, я мысленно качал головой (привычка, от которой тело раптора уже почти избавилось).

Нет, я, конечно, понимаю, что не был самым общительным, прекрасным, да и вообще лучшим человеком на свете... но чтоб... никто. Никто из семьи даже скорее всего не вспомнил обо мне. После моей... "гибели".

Это не было самобичеванием. Это был холодный, печальный факт. Я исчез из их мира, и этот мир, наверное, даже не дрогнул. Просто освободилось место за столом, которое и так редко занимали. Моя человеческая жизнь была тихим, бессмысленным прологом к этому — к жизни в теле, где правила были жёстче, но честнее, где ценность определялась не кровными узами, а полезностью для стаи, где «альфа» хоть и могла оттолкнуть, но никогда не забывала о твоём существовании.

Рядом что-то пошевелилось. Блю, почувствовав изменение в моём дыхании, в напряжении мускулов, подошла и легла рядом, прижавшись тёплым боком. Она не смотрела на меня. Она просто была. Её присутствие было не молчаливым игнорированием, как в прошлом, а тихим, но твёрдым напоминанием: Я здесь. Ты здесь. Мы — здесь.

Я ткнулся мордой в её плечо, вдыхая знакомый, острый запах своей стаи. Грусть по призрачной человеческой семье не исчезла, но отступила, оттеснённая простой, животной реальностью. Здесь, в этой искусственной пустоши, у меня было больше, чем там, в мире людей. Здесь у меня была Блю. И это, как ни странно, было несоизмеримо больше, чем целый дом, полный людей, которые «решили не беспокоить». Информационный голод оставался. Но голод по принятию, по простому пониманию без слов — был утолён. Пока что. И для существа, знавшего цену обоим видам голода, этого было достаточно, чтобы терпеть первый.

Глава 29. Разбитое "Солнце".

Скука — вот настоящий враг разумного существа. Голод можно утолить, опасность — избежать, конфликт — разрешить. Но серая, тягучая, бесконечная скука загона для молодняка проникала в самые глубины сознания, разъедая его медленнее, но вернее любого хищника.

В тот день солнце — искусственное, но от этого не менее яркое — заливало вольер ровным, умиротворяющим светом. Оуэн ещё не пришёл. Самки, сонные после кормления, разбрелись кто куда. Блю устроилась на своём излюбленном камне, наблюдая за входом. Эхо и Дельта возились в куче песка у ручья. Чарли, как обычно, делала вид, что её никто не интересует, но её настороженный взгляд то и дело скользил по мне, изучая, оценивая.

Я лежал на своём месте, пытаясь придумать хоть какое-то занятие. Головоломки Оуэна были разгрызены и изучены вдоль и поперёк. Камни пересчитаны. Запахи занюханы до потери сознания. Мой мозг, привыкший в прошлой жизни к непрерывному потоку информации, сейчас напоминал выжженную пустыню, по которой редкими миражами пробегали обрывки воспоминаний.

И тогда мне в голову пришла идея. Глупая. Бессмысленная. Но хотя бы какая-то.

Я начал копать.

Земля в загоне была насыпной — слой мягкого песка и грунта, призванный имитировать естественную среду. Мои лапы, хоть и не приспособленные для рытья, как у крота, с лёгкостью взрыхляли податливую почву. Я копал не для побега, не для поиска еды. Просто чтобы копать. Чтобы делать что-то. Чтобы песок летел во все стороны, а мышцы работали, разгоняя тоскливую лень.

Первой отреагировала Блю. Она подняла голову, и её взгляд, полный неподдельного недоумения, уставился на меня. Что ты делаешь? Зачем? Она не понимала. Для неё копание имело смысл только в контексте охоты или создания укрытия. Но здесь не на кого было охотиться, а укрытий и так хватало. Она подошла, встала рядом и ткнула меня носом в бок — мягко, но настойчиво. Прекрати. Это глупо.

Я отмахнулся хвостом, продолжая рыть. Блю ткнула сильнее, уже почти с раздражением. Её терпение имело пределы.

Чарли, заметив суету, не могла остаться в стороне. Она подошла, с любопытством наблюдая за моими манипуляциями. В её глазах зажглось нехорошее веселье. Она тоже ткнула меня в бок — но не носом, а лапой, и куда грубее, чем Блю. Ей было всё равно, зачем я копаю. Ей нравился процесс, и она хотела поучаствовать. Или, что вероятнее, просто меня позлить.

Но не успела она сделать второй тычок, как между нами вклинилась Блю. Она не стала церемониться. Резкий, хлёсткий удар головой в плечо отбросил Чарли в сторону. Блю зашипела на неё с такой откровенной угрозой, что даже я на секунду замер. Не трогай его. Он делает что хочет. Это не твоё дело.

Чарли огрызнулась, но быстро отступила, не желая связываться с Альфой. Она отошла, но уселась неподалёку, буравя нас обоих злобным взглядом.

Я копал дальше. Блю, вздохнув (насколько это вообще возможно для раптора), оставила попытки меня остановить и просто села рядом, наблюдая с выражением, которое можно было описать как: Ладно, развлекайся. Но если это приведёт к проблемам, я тебя сама укушу.

Мои когти, острые и крепкие, быстро углублялись в грунт. Через несколько минут я почувствовал под лапами нечто твёрдое. Сначала я подумал, что это крупный камень. Но когда я расчистил песок, моему взору предстала гладкая, серая поверхность. Я поскрёб её когтем — раздался неприятный, скрежещущий звук. Металл. Или очень плотный, армированный бетон.

Я замер, разглядывая находку. В моём мозгу, истосковавшемся по загадкам, мгновенно запустился процесс анализа.

Я, конечно, понимаю, что мы находимся внутри здания и что земля здесь просто насыпана для антуража, — размышлял я, водя когтем по холодной поверхности. — Но... КТО, чёрт возьми, делает в загоне для молодняка, который предназначен для существ размером с крупную собаку, МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ УКРЕПЛЕНИЯ ПОД ЗЕМЛЁЙ? Это же абсурд! Они что, ожидали, что мы будем прокладывать туннели и сбегать через фундамент? Или это стандарт для всех вольеров?

Я поскрёб сильнее. Ни царапины. Металл был толстым, прочным, уходящим вглубь. Это не был просто лист — это была часть какой-то конструкции, возможно, усиление пола. Но зачем? Для чего такие затраты?

Ладно, допустим, строители перестраховались, — продолжил я свои изыскания. — Но это же... это же просто смешно! Мы тут как в тюрьме строгого режима. Сверху — стекло, камеры и охрана. Снизу — армированный пол. Красота. И как я раньше не догадался покопать?

Эхо и Дельта, привлечённые звуками и вознёй, подошли поближе. Эхо с интересом заглянула в яму, даже попыталась сунуть туда морду. Дельта осталась на безопасном расстоянии, но её тёмные глаза с любопытством следили за мной.

И тут я краем глаза заметил движение. Чарли поднималась. Она не шла ко мне — она кралась. Её тело было прижато к земле, мышцы напряжены. Её взгляд, устремлённый на меня, не сулил ничего хорошего. Я знал этот взгляд. Она ждала момента, когда Блю отвлечётся, чтобы устроить мне очередную трёпку. Просто так. Для поддержания тонуса. Или чтобы доказать, что она, Чарли, не окончательно потеряла влияние.

Я оценил расстояние. Блю сидела рядом, но её внимание было сосредоточено на мне и моей яме. Чарли кралась с другой стороны. Если она нападёт сейчас, у Блю будет доля секунды на реакцию. За эту долю секунды Чарли, с её нынешней массой и силой, успеет нанести мне несколько ударов. Моя прочная чешуя и кости выдержат, но боль будет адской. А главное — это снова поставит меня на место, напомнит всем, что я всё ещё слабее.

Нужно было срочно что-то предпринять. Что-то, что отвлечёт всех, включая Чарли, и даст мне передышку. Мой взгляд упал наверх, на потолок, где ярко горело искусственное солнце — огромная, мощная лампа в защитном кожухе. Она висела высоко, но не настолько, чтобы до неё нельзя было докинуться.

Я резко вскочил, нашарил задней лапой один из крупных камней, оставшихся после моих раскопок, и, не целясь особенно, изо всей силы метнул его вверх. Камень описал дугу и с оглушительным БАМ! врезался прямо в центр лампы.

Стекло брызнуло во все стороны градом осколков. Лампа жалобно зашипела, вспыхнула ярче, потом мигнула и погасла, погрузив загон в тусклый полумрак аварийного освещения. По полу разлетелись горячие осколки, шипя на песке.

Эффект превзошёл все ожидания. Эхо взвизгнула и отпрыгнула в кусты. Дельта пулей метнулась в своё укрытие. Даже Чарли замерла, забыв о своём намерении, уставившись на потолок. Блю подскочила, её тело напряглось в боевой стойке, голова лихорадочно вращалась, оценивая угрозу. Она не поняла, что произошло, но явно отнесла это на счёт какой-то внешней опасности.

За стеклом наблюдательной комнаты началась суета. Я видел размытые силуэты лаборантов, которые вскакивали с мест, махали руками, тыкали в кнопки. Не спите? Отлично. Значит, успели проснуться до того, как Чарли начала своё представление. Или, по крайней мере, зафиксируют этот инцидент. А заодно и то, что она ко мне подбиралась.

Минут через десять, показавшихся вечностью, загорелся свет — новая лампа, временная, слабее, но достаточная. В загон вошли двое техников в защитных костюмах, с сачками и щитами, чтобы собрать осколки. За ними, с привычной кружкой кофе в руке, появился Оуэн. Он был в своей обычной одежде, куртка нараспашку, волосы взъерошены — явно только приехал на смену. Он оглядел полумрак, разбросанный песок, нашу напряжённую стаю, и его взгляд остановился на техниках, собирающих осколки. Потом он глянул вверх, на пустой плафон.

«Я что-то пропустил?» — спросил он у охранников, которые держали нас в переносных клетках, на всякий случай изолировав на время ремонта.

В его голосе не было паники. Была лёгкая, усталая ирония человека, который уже привык к тому, что его рабочие дни никогда не бывают обычными.

Все взгляды обратились на него. Охранники переглянулись. Техники замерли с осколками в руках. Самки, запертые в клетках, смотрели кто с любопытством, кто с испугом. Блю, в своей клетке, сидела неподвижно, устремив на Оуэна свой пронзительный взгляд, полный множества вопросов.

А я, в своей отдельной клетке, смотрел на эту сцену и думал только одно. В голове пронеслась фраза, нелепая, но идеально подходящая под момент:

Не хватает только сверчка, стрекочущего в этой тишине.

Тишина действительно стояла оглушительная. Только слабое гудение новой лампы и далёкие звуки вентиляции нарушали её. Оуэн сделал глоток кофе, поморщился (видимо, остыл) и, ни к кому конкретно не обращаясь, добавил:

«Ладно, разбирайтесь. Я пока пойду, отчёт напишу. Краткий. О том, как мой рабочий день начинается с разбитого солнца и недоумённых взглядов хищников.»

Он развернулся и вышел, оставив нас под присмотр техников. Я перевёл дух. Чарли, в своей клетке, всё ещё злобно косилась на меня, но сейчас это было неважно. Главное — контакт с внешним миром был восстановлен, пусть и таким варварским способом. И, что важнее, я снова был в центре событий. Скука, как враг, была повержена. Пусть и ценой небольшого погрома. Для раптора с информационным голодом и острым умом — цена приемлемая.

Глава 30. Солнечный зайчик.

Прошла неделя. Неделя, за которую я успел тысячу раз пожалеть, что разбил ту лампу. Аварийное освещение хоть и починили быстро, но новое «солнце» повесили только вчера, и всё это время загон был погружён в унылый полумрак, от которого даже у рапторов портилось настроение. Но были и плюсы. Например, осколки.

Я не знал, кто именно из сестёр стащил и припрятал самый крупный кусок стекла во время уборки. Мои подозрения падали на Эхо — она обожала всё блестящее и тайком собирала свои «сокровища» в дальнем углу, под искусственными корнями. Когда я сегодня утром, мучимый той самой вселенской скукой, заглянул в её «логово», моя догадка подтвердилась. Там, среди обломков пластика, пары ярких камешков и засохшего жука, лежал он — идеально ровный, чуть изогнутый осколок размером с мою ладонь. Края были острыми, но сам он был прозрачным, чистым, как слеза.

Эхо, застав меня за разглядыванием её сокровищ, сначала возмущённо заверещала и попыталась оттеснить меня от тайника. Пришлось объяснять — тычком носа и выразительным взглядом, — что мне это нужно не для того, чтобы украсть, а для… ну, для чего-то. Я и сам толком не знал для чего. Просто стекло отражало свет, а свет — это интересно. Эхо, подумав пару секунд (насколько это вообще возможно в её вечно возбуждённом мозгу), нехотя отступила, но уселась рядом, чтобы наблюдать. Её любопытство всегда побеждало жадность.

И вот теперь я сидел посреди загона, держа осколок в лапах, и ловил им солнечный лучик от новой, временной лампы. Луч прыгал по стенам, по полу, по мордам заинтересовавшихся сестёр. Я водил осколком, и зайчик метался, как живой.

И чем я вообще сейчас занимаюсь? — лениво текли мысли, пока я развлекался. — А, точно. Я страдаю фигнёй. Потому что выбор тут невелик. Либо страдать одной фигнёй, либо другой. Либо лежать и смотреть в потолок, либо бегать по кругу, как белка в колесе, либо вот так — развлекать себя и окружающих игрой света. Прогресс, чёрт возьми.

Эхо пришла в полный восторг. Она носилась за зайчиком по всему загону, подпрыгивая, пытаясь поймать его лапами, и жалобно повизгивала, когда луч ускользал. Со стороны это выглядело так, будто я играю с ней, как с котёнком. В какой-то момент даже Дельта выбралась из своего укрытия и, крадучись, сделала несколько робких попыток цапнуть скользящий по песку свет.

Блю наблюдала за этим с возвышения. В её взгляде читалось сложное выражение: смесь любопытства, лёгкого превосходства и… желания тоже поучаствовать, но не теряя достоинства. Она слезла с камня, подошла поближе и села, внимательно следя за каждым моим движением.

Чарли же сидела в углу, демонстративно отвернувшись. Она всё ещё дулась после того случая с лампой. Или после того, как Блю её отшила. С ней было проще — её обиды были как детские: шумные, но недолгие. Однако сейчас она явно решила, что участвовать в этой «глупой игре» ниже её достоинства. Ну и ладно.

Я поймал себя на мысли, что мне нравится это занятие. Оно было простым, но задействовало мозг ровно настолько, чтобы не дать ему окончательно закиснуть. Нужно было рассчитать угол, чтобы зайчик не улетал слишком далеко, чтобы не попасть в глаза сёстрам, чтобы Эхо не расшибла голову о камни в своём бешеном преследовании. И тут меня осенило.

А что, если попробовать научить этому Блю?

Идея была… странной. Но почему бы и нет? Это сложная задача. Требует координации, понимания физики света, осторожности. Идеальный тренажёр для ума на ближайшие… ну, скажем, недели две-три. А главное — это занятие, которым можно заниматься вместе, не бегая по кругу и не выясняя отношения.

Я подозвал Блю тихим щелчком. Она вопросительно склонила голову. Я показал ей осколок, потом — как я поворачиваю его, меняя направление луча. Потом протянул стекло ей, осторожно, стараясь не поранить. Она взяла, повертела в лапах, понюхала. Потом, подражая мне, попыталась поймать им свет. Луч метнулся куда-то в сторону, упал на хвост Эхо, та взвизгнула и подпрыгнула. Блю дёрнулась от неожиданности и чуть не выронила осколок. Я тихо щёлкнул — осторожнее. Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло раздражение: я знаю, что делаю.

Но не знала. Координация у неё была отличная, но она не понимала, как именно работает отражение. Она двигала стекло хаотично, луч метался по загону, слепя то меня, то Дельту, то попадая на стену. Я снова забрал осколок и медленно, преувеличенно аккуратно показал: видишь? Я поворачиваю вот так, и свет идёт туда, куда я хочу. Надо держать стекло ровно и менять угол плавно.

Блю следила за моими манипуляциями с предельной концентрацией. Потом снова взяла осколок. На этот раз её движения были медленнее, осторожнее. Луч затанцевал, но уже более осмысленно. Она поймала его и направила на камень перед собой. У неё получилось! Я одобрительно щёлкнул. Она чуть заметно расслабилась, но тут же снова напряглась — луч вильнул и ушёл в сторону. Она зарычала от досады.

Не торопись, — мысленно посоветовал я, не надеясь, что она поймёт слова, но надеясь на интонацию. Я ткнулся носом в её плечо: попробуй ещё.

Она пробовала. Раз за разом. Иногда удавалось удержать зайчик на месте пару секунд, иногда он сразу срывался. Эхо, поняв, что источник развлечения теперь у Блю, переключилась на неё и с новым азартом носилась за лучом, который та создавала. Блю это отвлекало, она злилась, пыталась отогнать Эхо, но та была неугомонна.

И тут случилось то, чего я боялся. Блю, пытаясь удержать луч и одновременно отмахнуться от Эхо, неловко повернула стекло. Острый край полоснул её по пальцу. Кровь — тёмная, густая — выступила на чешуе. Блю взвизгнула, выронила осколок и отпрыгнула, зализывая ранку. Я рванул к ней, но в этот момент раздался голос.

— А ну-ка стоп! — Оуэн возник в проходе, откуда ни возьмись. Он был уже в загоне, с неизменной кружкой кофе в руке, и явно наблюдал за нами какое-то время. Он быстро подошёл, наклонился и, не обращая внимания на моё шипение, подобрал осколок. Покрутил в руках, оценил острые края, потом посмотрел на Блю, которая уже перестала лизать палец — порез был мелким, регенерация скоро затянет.

— Ну и где ты это взял? — спросил Оуэн риторически, пряча стекло в карман куртки. — Эхо, небось, стащила? Знаю я ваши тайники. Ладно, игра закончена. Пока не порежетесь серьёзно.

Я не сопротивлялся. Во-первых, Блю уже получила урок. Во-вторых, Оуэн прав — осколок был опасен. Но в-третьих, я смотрел на Блю, и видел, что она… не злится. Она смотрела на меня, и в её взгляде, помимо благодарности, было что-то новое. Понимание. Она поняла, почему я её останавливал, почему шипел на Эхо, когда та мешала. Это был не контроль, а забота. Она ткнулась мордой мне в шею, коротко, по-свойски, и отошла к ручью — смыть кровь с лапы.

Оуэн отошёл к смотровому окну. Там, в наблюдательной, сегодня дежурила одна женщина — та самая, из средней смены, в которой был один вечно спящий идиот, ну был до увольнения «Ленивцев» во всяком случае. Оуэн постучал в стекло, привлекая её внимание, и начал говорить. Я не слышал слов, но видел жесты. Он указывал на нас, на меня, на Блю. Говорил, жестикулировал, иногда качал головой.

Женщина слушала, потом что-то ответила. Оуэн кивнул, допил кофе и вышел. А я остался думать.

Что он там мог говорить? Что я — странный? Что берегу их несмотря ни на что?

Ответ был прост, но его трудно было объяснить тому, кто не был на моём месте. Это не альтруизм. Это прагматизм. Стая сильна, когда в ней есть доверие. Если я хочу выжить, когда наступит тот самый день с Индоминусом, мне нужно, чтобы они были не просто сёстрами по помёту, а боевыми единицами, доверяющими друг другу. Особенно Блю. Она — ключ. А ключи, как известно, нужно беречь.

Я вздохнул (насколько это возможно) и пошёл к ручью, проверить, как там Блю. Рядом прыгала Эхо, требуя продолжения игры. Дельта, осмелев, вышла и села на солнышке. Чарли всё ещё дулась в углу, но уже явно подумывала, не присоединиться ли.

Скука… Она никуда не делась. Она ждала в углах загона, готовая наброситься, как только я перестану думать. Но пока я думал, пока учил, пока планировал — она отступала. И это было моим единственным, но очень важным оружием. Главное — не останавливаться. И придумать, как ещё можно занять мозг, не разбивая при этом дорогостоящее оборудование. Хотя, судя по лицу Оуэна, он уже что-то задумал. Может, даже что-то интересное.

Глава 31. Язык.

Ещё один год. Второй год в моей жизни в теле хищника. Цифры странные, но я привык мерить время не днями, а изменениями. А изменения были.

Самки вымахали. Не то чтобы до взрослых размеров, но уже солидно. Если поставить их рядом с человеком, они доставали бы примерно до середины грудной клетки. Мускулистые, быстрые, опасные. Их движения стали плавными, смертоносными, каждое — отточенный инстинкт. Блю превратилась в грациозного лидера, чей взгляд заставлял даже меня, знающего её лучше всех, иногда внутренне подбираться. Чарли набрала массу и стала ещё агрессивнее. Эхо — вечный двигатель, но теперь её хаотичность сочеталась с неплохой координацией. Дельта оставалась осторожной, но уже не такой пугливой.

А я? Я подрос. Но отставание всё ещё было катастрофическим. Если самки были ростом с грудь человека, то я едва доставал до пояса. Разница в силе стала ещё ощутимее. Я мог увернуться, мог укусить, но в открытом противостоянии меня бы просто смяли. Моя прочная чешуя и кости спасали от травм, но не от унижения.

И вот, когда пришло время переселения в большой загон для подростков — тот самый, с открытым небом, где в фильме кормили рапторов, — решение было принято без меня. Вернее, против меня.

Я узнал об этом из обрывков разговоров Оуэна с охраной. Он пытался спорить, доказывал, что я часть стаи, что изоляция навредит. Но доктор Ву, как всегда, был непреклонен. Лаборант, с которым Оуэн обсуждал это у смотрового окна, сказал (я подслушал): «Это временно, Грейди. До четырёх лет максимум. По новым данным, он растёт быстрее расчётных сроков. К трём годам начнёт догонять, а к четырём сможет дать отпор. Пока — рискованно. Самки его случайно покалечат в тесноте. А там простор, иерархия жёстче. Не хотите же вы, чтобы его загрызли в первую же неделю?»

Оуэн выругался, но подчинился. А меня это известие, когда до меня дошёл смысл, наполнило странной смесью горечи и облегчения. Горечи — потому что снова одиночество, снова отдельно от стаи. Облегчения — потому что Чарли в последнее время слишком откровенно на меня поглядывала, и её взгляды не сулили ничего хорошего. В новом загоне, без присмотра охраны, она могла бы устроить мне тёмную.

Но до переезда была ещё неделя. Неделя, которую я решил посвятить самому амбициозному своему проекту.

Язык.

Идея зрела давно. Если я могу мыслить по-человечески, почему бы не попытаться передать часть этого сёстрам? Не в расчёте на философские беседы, а хотя бы на базовое общение. «Опасно», «еда», «иди сюда», «стой». Вещи, полезные для выживания. Звуки, которые мы можем издавать: щелчки, шипение, горловые трели, визги. Нужно было привязать к ним смысл.

Я начал с Блю. Она была самым очевидным кандидатом — умная, внимательная, доверяющая мне. Я выбрал самое простое слово: «камень». Взял в лапу камень, показал ей, и отчётливо, медленно произнёс: «Кха-мень». Звук вышел гортанным, с шипением, но узнаваемым. Блю смотрела на меня, склонив голову. Я повторил. Потом бросил камень, снова поднял, снова произнёс. Через полчаса таких упражнений она, кажется, начала связывать этот набор звуков с предметом. Она ткнула носом в другой камень и вопросительно щёлкнула. Я кивнул (насколько мог) и одобрительно фыркнул. Да. Это тоже камень.

Следующим было «солнце». И тут начались проблемы. Как объяснить звуком то, до чего нельзя дотронуться? Я тыкал мордой вверх, в лампу, и издавал «соо-нце». Блю смотрела вверх, потом на меня, потом снова вверх. Она понимала, что я указываю на светило, но связать это с конкретным звуком... Это заняло три дня. Три дня, в течение которых я чувствовал себя идиотом, сидящим под лампой и повторяющим одно и то же, как попугай. На четвёртый день она, глядя вверх, вдруг произнесла нечто среднее между «со» и «нце». Я чуть не подпрыгнул от радости. Получилось!

Дальше — «вода». Тут было проще. Ручей, журчание, я тыкал мордой и говорил «во-да». Блю схватила на лету. «Еда» — тоже быстро. «Опасно» — пришлось ассоциировать с моим шипением и напряжённой позой.

Через месяц у нас с Блю был небольшой словарь: около десяти слов. Она их путала, иногда произносила неправильно, но общий смысл улавливала. Я мог сказать «камень опасно», и она косилась на камень, ожидая подвоха. Мог сказать «иди сюда», и она подходила. Это было невероятно. Прорыв.

Эхо подключилась случайно. Она наблюдала за нашими «уроками» и, видимо, что-то зацепила. Однажды она подбежала к блестящему камню, ткнула его лапой и выдала нечто вроде «ка-ка». Я сначала не понял, потом до меня дошло: она пыталась сказать «камень»! Я одобрительно защёлкал, и она, окрылённая успехом, начала тыкать во всё подряд и издавать этот звук. Смысла она не понимала, но сам факт, что она пыталась общаться звуком, а не только действием, был потрясающим. Через полгода она могла сказать «камень», «еда», «пить» (для воды) и «дай» (когда хотела, чтобы я отдал ей блестяшку). Чётко, по делу, без лишней философии. Её метод обучения был: увидела — захотела — произнесла — получила. Прагматично.

Дельта... с ней было сложнее. Она хотела учиться. Я видел это по её глазам, по тому, как она напряжённо следила за моими занятиями с Блю. Но её мозг, казалось, был настроен на другие частоты. Я пытался учить её «укрытие» — показывал на её любимое место под корнями, произносил звук. Она смотрела, кивала, пыталась повторить, но выходило что-то нечленораздельное. Через месяц бесплодных попыток она впала в отчаяние и просто перестала пытаться. Но Блю взяла шефство над ней. Она, используя свои навыки, терпеливо, день за днём, показывала Дельте тот же «камень», те же «еду» и «воду». К концу года Дельта, с огромным трудом, выучила одно-единственное слово. «Дом». Так она называла своё укрытие. Произносила она его как нечто среднее между «дохм» и «домм», но всегда именно когда залезала под корни. И этого было достаточно. Она была счастлива, что у неё есть своё слово.

Чарли. О, Чарли. Она принципиально игнорировала все мои попытки. Когда я начинал уроки с Блю, она демонстративно отворачивалась и уходила в дальний угол. Если я пытался обратиться к ней напрямую, показать ей камень и сказать слово, она скалилась и шипела. Не потому что не могла — потому что не хотела. Потому что это я предлагал. А всё, что исходило от меня, было для неё враждебным по определению. Она несколько раз пыталась спровоцировать драку, но охрана (новые ребята, нанятые после того инцидента, очень бдительные) пресекали любые попытки. Чарли загоняли в угол, брызгали водой, угрожали шокером. Она бесилась, но ничего не могла сделать.

И, видимо, в её сознании произошёл сбой. Если ты не можешь с кем-то драться, если тебе постоянно мешают это делать, то этот кто-то... выпадает из иерархии. Он перестаёт быть соперником. Становится пустым местом. Чарли просто перестала меня замечать. Она проходила мимо, не глядя, не реагируя на моё присутствие. Для неё меня не существовало. Это было обидно. Больнее, чем любая драка. Но я понимал: пока я слабее, пока не могу дать отпор, это лучший исход. Я пообещал себе, что, когда окрепну, когда догоню её в размерах, я напомню о своём существовании. И тогда посмотрим, кто из нас пустое место.

А пока я продолжал учить. Трудности, с которыми я столкнулся, были чудовищны. Во-первых, их мозг не был заточен под абстракции. «Опасно» я объяснял через конкретную ситуацию (например, когда я видел, что Чарли в плохом настроении и напрягалась, я говорил «опа-сно» и показывал на неё). Блю поняла. А вот «завтра» или «вчера» — это был ноль. Понятия времени у них не было. Во-вторых, звуки. Наш голосовой аппарат ограничен. То, что я произносил как «ка-мень», для них звучало как один сложный щелчок с придыханием. Некоторые слова приходилось адаптировать, упрощать до предела. В-третьих, терпение. Моё терпение. Час за часом, день за днём повторять одно и то же, видя непонимание в глазах, — это испытание. Иногда хотелось просто зарычать и бросить всё. Но мысль о том, что это может пригодиться в будущем, что это делает нас сильнее как стаю, заставляла продолжать.

И ещё одна проблема — их собственная лень и нежелание. Эхо учила слова, только если они касались блестяшек или еды. Всё остальное пролетало мимо. Дельта была готова, но её мозг был как сито. Блю старалась, но и она часто отвлекалась на свои «альфа-дела». А Чарли просто бойкотировала.

Но к концу года у нас было то, что было. Я мог общаться с Блю короткими фразами. Она задавала простые вопросы вроде «еда там?» или «Чарли опасно?». Я отвечал «да» (кивок) или «нет» (покачивание головой, которому я их научил). С Эхо мы обменивались односложными указаниями. Дельта просто радовалась своему «дому». Чарли игнорировала всех.

И вот наступил день переезда. Я не знал точно, когда это случится, но догадывался. Слишком много суеты вокруг, слишком часто приходили люди и осматривали загон. Я ждал.

В тот день в загон вошёл не Оуэн, а незнакомый охранник с ружьём. Не обычным, а с трубкой — транквилизатор. Он был в защитном костюме, лицо скрыто забралом. Он медленно приблизился к нам, держа ружьё наготове. Самки насторожились, Блю встала в боевую стойку. Я тоже напрягся, но не двигался.

Охранник остановился, навёл ружьё... на меня. Я увидел, как он прицелился, и в следующую секунду почувствовал резкий укол в шею. Мир поплыл. Я успел заметить, как охранник переводит ружьё на Блю, как она шипит и отступает, и последняя мысль, пронзившая затуманенное сознание, была:

Почему он решил первым усыпить именно меня?

А потом была темнота.

Глава 32. Интерлюдия: Цена контроля.

Кабинет Генри Ву был стерилен, как операционная, и так же холоден. Оуэн стоял перед столом, не присаживаясь, его челюсти были сжаты так сильно, что желваки ходили ходуном. Он только что вернулся из зоны перевозки, где видел, как пять серых, безсознательных тел грузили в транспортные контейнеры. Рапторы, его рапторы, с которыми он провёл почти два года, строя доверие, обучая, играя, — были просто вырублены химией, как какой-то скот.

— Это было необходимо, мистер Грейди, — Ву даже не поднял головы от планшета, его голос звучал ровно, почти скучающе. — Протоколы безопасности для перевозки образцов категории «хищник» предписывают седацию. Вы сами знаете.

— Знаю?! — Оуэн опёрся кулаками о край стола, наклоняясь вперёд. — Я знаю, что вы только что уничтожили почти два года работы! Доверие — это не кнопка, которую можно включить и выключить. Они просыпаются в незнакомом месте, с головной болью, без понимания, что произошло. Ассоциация: «человек = боль и страх». Блю будет меня теперь обходить за версту, Чарли и вовсе озвереет, а Пиро… Пиро, который и так-то не особо доверял, теперь вообще замкнётся!

Ву наконец отложил планшет и снял очки. Его взгляд был спокойным, почти отеческим, но в нём читалась сталь.

— Вы преувеличиваете, Грейди. Ваши методы дрессировки, безусловно, эффективны, но они основаны на индивидуальном контакте. А мы имеем дело с пятью особями, одна из которых — генетическая аномалия. Его геном, — он сделал акцент на слове «его», имея в виду Пиро, — содержит модификации, которые могут сработать непредсказуемо. В любую секунду. Вы сами видели его поведение в последние месяцы: побег, умышленное повреждение оборудования, провоцирование конфликтов с самками. Это не просто «подростковые шалости». Это сигнал. Нам нужен контроль.

Оуэн выпрямился, скрестив руки на груди.

— Контроль? А раньше его не нужно было? Почему же я до сих пор заходил к ним в загон, тренировал, играл, и ничего не случалось? Потому что я их знаю. А они знают меня. И этот ваш «контроль» в виде усыпления — он разрушает всё, что мы построили.

— Раньше самец был спокоен и контролируем, — возразил Ву, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая нотка раздражения. — Сейчас же мы наблюдаем рост агрессии, непредсказуемости. Плюс, им уже два года. Начало подросткового периода. Гормоны. Вы же понимаете, что даже у идеально выведенных образцов в этом возрасте поведение может меняться кардинально. Вы продолжите их дрессировать. Но не в загоне. Через стекло, с использованием дистанционных методов. Ваша безопасность тоже чего-то стоит.

Оуэн тяжело вздохнул. Он знал, что Ву прав в части гормонов. Чарли в последнее время стала совсем невыносимой, а Блю… Блю иногда смотрела на него так, что ему становилось не по себе. Не агрессивно, а… оценивающе. По-взрослому.

— Ладно, — он провёл рукой по лицу, пытаясь успокоиться. — Допустим, с усыплением и дистанционной дрессирой я смирюсь. Не согласен, но смирюсь. Но объясните мне тогда, зачем вы отделили Пиро? Почему он не в общем загоне для подростков, а в каком-то запасном, одиночном? Это же для него катастрофа. Он социальное животное, Ву. Я как профессиональный дрессировщик вам говорю: изоляция убьёт в нём всё, что мы взращивали. Он станет апатичным, или, наоборот, озлобленным. Ни один вариант не хорош.

Ву спокойно выдержал его взгляд.

— Это временная мера. Ваш Пиро растёт слишком медленно. Мы пересмотрели его генетическую карту и темпы роста. Если бы мы поместили его сейчас в общий загон с сёстрами, которые крупнее его на добрых двадцать-тридцать процентов, он бы просто не выжил. Чарли, которая и так к нему неравнодушна (в негативном смысле), могла бы нанести ему серьёзные травмы. Или, что ещё хуже, спровоцировать его на отчаянную атаку, в которой он бы погиб. Мы не можем рисковать уникальным образцом.

— Насколько «временно»? — спросил Оуэн, и в его голосе прозвучала усталая надежда.

— По нашим расчётам, через год-полтора он догонит самок настолько, чтобы хотя бы иметь возможность защищаться. Тогда и вернём. А пока… пока он будет в отдельном загоне, но смежном с общим. Они будут видеть, слышать, чуять друг друга. Полной изоляции не будет.

Оуэн кивнул. Это звучало почти разумно. Почти.

— Хорошо. Допустим, он будет их видеть. Но он будет один. Среди чужих стен, без стаи, без поддержки. Вы понимаете, что такое одиночество для животного, которое всю свою сознательную жизнь провело в тесной группе? Он начнёт чахнуть. Или сходить с ума.

Ву, впервые за разговор, позволил себе лёгкую, почти неуловимую усмешку. Он снова взял планшет, но не для того, чтобы отвлечься, а чтобы сделать вид, что просматривает что-то неважное.

— Именно над этой проблемой я и хотел вас поставить, Грейди. Как ответственного. Вы знаете Пиро лучше, чем кто-либо. И вы как раз пришли ко мне в кабинет, чтобы обсудить вопросы его содержания. Так что… — он поднял глаза, и в них блеснула холодная ирония. — Буду рад услышать ваши предложения по социализации самца в новых условиях.

Оуэн замер. До него только сейчас дошло, что он, ворвавшись сюда с претензиями, сам попал в ловушку. Ву не просто принял решение об изоляции — он сделал так, что Оуэн сам будет вынужден его реализовывать. И если что-то пойдёт не так, спрашивать будут не с генетика, а с дрессировщика.

— Ты… — Оуэн сжал кулаки, потом разжал. — Ты, Генри, ох как меня подставил. Даже не предупредил. Просто сделал, а я разбирайся.

— Предупреждение? — Ву изобразил удивление. — Вы были в курсе планируемого переезда. Протоколы седации стандартны. А решение о раздельном содержании принято консилиумом на основе анализа рисков. Я не обязан согласовывать каждый шаг с вами, мистер Грейди. Вы — исполнитель, а не соавтор проекта.

Оуэн сделал глубокий вдох, медленный и шумный. Спорить дальше было бесполезно. Ву всегда побеждал аргументами и властью. Но сдаваться просто так он не привык.

— Ладно. Чёрт с тобой. Я решу эту проблему. Найду способ, чтобы он не чувствовал себя брошенным. Но в следующий раз, — он ткнул пальцем в сторону Ву, — предупредите меня заранее. Хотя бы за день. Иначе я просто разорву контракт к чертям собачьим. И вы будете искать нового дурака, который будет входить к вашим «образцам» без бронежилета.

Он развернулся и направился к двери, даже не ожидая ответа. Его плечи были напряжены, спина прямой.

Ву смотрел ему вслед. Уголки его губ тронула та самая, едва заметная усмешка.

— Вы не уйдёте, Грейди, — тихо произнёс он, когда дверь уже почти закрылась. — Вы слишком привязались к ним. К этой пятёрке. Особенно к Блю и к этому… пироманту.

Он снова надел очки и вернулся к планшету. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только тихим гулом вентиляции. Генри Ву был спокоен. Его образцы были в безопасности. Его планы — выполнялись. А эмоции Грейди, как бы бурно они ни проявлялись, всегда были предсказуемы и, в конечном счёте, управляемы. Именно это и делало их с дрессировщиком такими эффективной парой. Пока что.

Глава 33. Пробуждение.

Сознание возвращалось рывками, как старая киноплёнка, которая заедает и никак не хочет прокручиваться дальше. Первое, что я ощутил, была тошнота — глубокая, подкатывающая к горлу волна, от которой хотелось выплюнуть собственный язык. Потом голова. Череп раскалывался так, будто кто-то пытался пробить его изнутри чем-то тупым, но очень настойчивым инструментом. Я попытался открыть глаза — веки были тяжёлыми, свинцовыми, словно к ним привязали грузила.

Что за…

Вспышка воспоминания: охранник, ружьё с трубкой, укол в шею. Темнота. Транквилизатор. Меня усыпили.

Я лежал на боку, на чём-то твёрдом и холодном. Пахло по-другому — не привычным запахом песка, нагретого пластика и сестёр. Пахло бетоном, металлом и… свободой? Нет, не свободой. Пространством.

Я с трудом приподнял голову. Мир качнулся перед глазами, расплываясь в цветные пятна. В горле пересохло так, что язык, казалось, превратился в наждачную бумагу. Я несколько раз сглотнул, но это помогло мало. Голова продолжала раскалываться, пульсирующая боль отдавала в виски, в челюсть, даже в кончик хвоста.

Мерзость, — подумал я, переворачиваясь на живот и с трудом вставая на трясущиеся лапы. — Что они мне вкололи? Слоновью дозу?

Я замер, ожидая, что меня снова вырубит, но организм, привыкший к нагрузкам и вооружённый усиленной регенерацией, начал справляться. Боль медленно, но верно отступала. Тошнота схлынула так же внезапно, как и накатила. Только сухость во рту оставалась, напоминая о пережитом насилии.

Я потряс головой, разгоняя остатки дурмана, и наконец-то смог нормально осмотреться.

Это был не мой загон. Не та комната с искусственным солнцем и нагревательными плитами. Я находился в каком-то другом помещении — большем, намного большем. Стены здесь были не стеклянными, а бетонными, серыми, уходящими вверх на несколько метров. Пол — бетонный же, но кое-где присыпанный песком и грунтом. В углу — подобие укрытия из искусственных камней. Наверху — решётка, за которой виднелось бледное, неяркое небо. Не искусственное. Настоящее. Но загон всё ещё не был открытым участком — это было что-то среднее между тюремной камерой и вольером для крупных животных.

Видимо, переселили, — понял я, делая несколько осторожных шагов. Ноги слушались, но ещё подрагивали. — Выросли. Пора во взрослые загоны. Или подростковые. Надо бы осмотреться.

Я уже хотел двинуться на разведку, как вдруг краем глаза заметил движение. Слева от меня, на расстоянии примерно десяти метров, была ещё одна ограда. Не бетонная стена, а металлическая сетка, от которой исходил слабый, но отчётливый гул. Электрическое ограждение. А за ней — знакомые серые силуэты.

Самки. Мои сёстры. Они были там, в соседнем загоне, таком же бетонном, как мой, но, кажется, чуть больше. Они лежали в разных позах, без движения — ещё не отошли от транквилизатора.

Сердце ёкнуло. Не от страха — от облегчения. Они живы. Рядом. Не в другом крыле, не в другой части комплекса, а здесь, за сеткой.

Я рванул к ограждению, забыв о своей слабости. Лапы несли меня быстро, но не так уверенно, как обычно. Я остановился в полуметре от сетки, чувствуя, как электричество щекочет ноздри и вибрирует в воздухе. Опасно. Но не смертельно, если не прикасаться.

Я издал серию коротких, отрывистых щелчков — наш общий сигнал тревоги и привлечения внимания. Звук разнёсся по бетонному загону, отразившись от стен.

Просыпайтесь. Я здесь. Вы в порядке?

Первой шевельнулась Чарли. Она лежала ближе всех к ограждению, и мои звуки, видимо, достигли её сознания быстрее, чем других. Она дёрнулась, приподняла голову, и её глаза, мутные со сна, уставились в мою сторону. Я видел, как она пытается сфокусировать взгляд, как её тело ещё не слушается.

Она узнала меня. И тут же отвернулась, демонстративно положив голову обратно на лапы. Её поза была красноречивее любых слов: Отстань. Мне не до тебя.

Я не обиделся. Чарли есть Чарли. Если бы она сейчас подошла, это было бы странно.

Следующей очнулась Блю. Она лежала дальше всех, у стены, и её пробуждение было медленным, мучительным. Она несколько раз пыталась подняться, но лапы подкашивались, и она снова падала на бетон. Я смотрел на это и чувствовал, как в груди разливается что-то тяжёлое, почти болезненное. Сочувствие. И злость на тех, кто сделал это с нами.

Наконец, Блю удалось встать. Она покачнулась, сделала несколько неуверенных шагов, потом ещё несколько. Её походка была шаткой, голова низко опущена, хвост волочился по земле. Но она шла. Ко мне.

Она остановилась у ограждения, почти у самой сетки, и подняла голову. Её глаза были красными, затуманенными, но в них уже просыпалась ясность. Она посмотрела на меня, и я увидел в этом взгляде не только боль, но и вопрос.

Ты? Ты тоже…

Я издал тихий, успокаивающий щелчок. Потом, помедлив, произнёс одно из слов, которые мы выучили:

— Ты… как?

Мой голос (насколько это вообще можно назвать голосом) прозвучал хрипло, гортанно, но Блю поняла. Она всегда понимала.

Она медленно перевела взгляд на других самок — на Чарли, которая уже села, но не двигалась с места, на Эхо, которая только начинала шевелиться, и на Дельту, всё ещё лежавшую без движения. Потом, собравшись с силами, Блю сделала несколько шагов вдоль ограждения, проверяя состояние каждой. Я следил за ней, затаив дыхание.

Она вернулась ко мне, пошатываясь, и издала серию щелчков, смешанных с теми звуками, что мы называли «словами». Её ответ был обрывистым, неполным, но я понял суть.

— Не… хорошо, — произнесла она, и я услышал в этом «не» всю глубину её состояния. — Голова… кружится. Но… все… в норму. Придут. Я… уверена.

Она сказала «я уверена» с такой интонацией, которая не терпела возражений. Это была не просто надежда — это было заявление альфы. Блю взяла на себя ответственность за стаю даже в таком состоянии.

Я облегчённо вздохнул. Грудная клетка расширилась, и вместе с выдохом ушла часть напряжения.

— Хорошо, — ответил я коротко. — Отдыхай.

Блю кивнула (она научилась этому жесту от меня) и, шатаясь, побрела обратно, к стене, где улеглась, положив голову на лапы. Через несколько минут она уже спала — не обморок, а нормальный, восстанавливающий сон.

Эхо и Дельта тоже начали приходить в себя, но они были далеко, и я не стал их звать. Пусть приходят в тишине.

Я отошёл от ограждения и принялся исследовать свой новый дом.

Первое, что бросилось в глаза — размеры. Мой предыдущий загон был размером со среднюю комнату. Этот был… как ангар. Я прошёлся вдоль бетонных стен, считая шаги. В длину — примерно тридцать шагов, в ширину — двадцать. Высота стен — метра четыре, не меньше. Сверху — решётка, за которой виднелось серое, пасмурное небо. Значит, я под открытым небом, но не на свободе.

Площадь больше раза в четыре, а то и в пять, — прикинул я, продолжая обход. — Неплохо. Можно разбежаться.

Пол был бетонным, но кое-где, в углах, насыпан песок и мелкий гравий. Создатели явно пытались имитировать естественную среду, но без особого энтузиазма. В центре загона возвышалось нечто, напоминающее скалу — искусственную, из бетона, с несколькими ярусами и расщелинами. Я запрыгнул на нижний ярус, огляделся. Сверху было видно весь загон, и ограждение, и самок за ним.

На противоположной стене я заметил несколько отверстий — вентиляционные решётки. И одну большую, металлическую дверь, которая, судя по всему, вела куда-то вовне. Заперта, естественно.

В углу, под скалой, был небольшой бассейн — неглубокая лужа, куда стекала вода из трубы. Пить можно, но не разбежишься.

Я обошёл загон ещё раз, на этот раз медленнее, внюхиваясь в запахи. Бетон, металл, вода, песок — и лёгкий, едва уловимый запах сестёр через ограждение. Больше ничего. Никаких следов людей, никаких посторонних примесей. Загон был новым, или его тщательно вычистили перед моим вселением.

Итак, что мы имеем? — подвёл я итог, усаживаясь на верхушке искусственной скалы и глядя на бетонные стены. — Размер — отлично. Укрытия — есть. Вода — есть. Защита от непогоды — сверху решётка, этим всё сказано. Пищи пока нет, но, надеюсь, принесут.

Минусы: пол местами бетонный, лапы будут страдать. Нет нагревательных плит — придётся искать тёплые места самому. И главное — отделение от стаи.

Я посмотрел на ограждение. Сквозь сетку было видно, как Блю мирно спит, свернувшись клубком. Чарли сидит у стены, вылизывая лапу — приходит в себя. Эхо и Дельта, кажется, тоже проснулись и вяло переговариваются тихими щелчками.

Их отделили от меня. Или меня от них.

Я не знал, чьё это было решение — Оуэна, Ву или кого-то из учёных. Но оно было принято. И, чёрт возьми, мне оно не нравилось.

Но я понимал, что, возможно, это к лучшему. Пока что. Чарли в последнее время стала слишком агрессивной, и если бы мы оказались в одном загоне без присмотра охраны, она могла бы устроить мне серьёзную трёпку. Мои кости и чешуя выдержали бы, но унижение и боль… они никуда не делись бы. А в новом загоне, где нет наблюдателей за стеклом (я не видел камер, но уверен, они где-то есть), она бы не сдерживалась.

Временная мера, — сказал я себе, спрыгивая со скалы и направляясь к бассейну, чтобы напиться. — Надеюсь, временная. Они не могли просто так взять и изолировать меня навсегда. Я нужен стае. Блю нужен я. И Оуэн, кажется, тоже так считает.

Вода была холодной и безвкусной, но я пил с жадностью, утоляя ту самую сухость, что мучила меня с пробуждения. Напившись, я сел на песок, подставив морду под слабый, рассеянный свет, пробивающийся сквозь решётку.

Не так уж и плохо, — подумал я, глядя на серое небо. — Просторно. Тихо. Можно думать. Можно тренироваться. А сёстры — рядом, за решеткой. Я их вижу, они меня. Общаться можем.

Я перевёл взгляд на Блю. Она спала, и её бока мерно вздымались. Рядом с ней, чуть поодаль, устроилась Дельта — она прижалась к стене, поджав хвост, и тоже дремала. Эхо сидела, сонно моргая, а Чарли… Чарли уже встала и расхаживала вдоль ограждения, с интересом изучая новый загон. Она меня игнорировала, но я видел, что она то и дело бросает взгляды в мою сторону. Проверяет.

Она меня не забыла. Просто делает вид, что я пустое место. Это обидно, но терпимо.

Я вздохнул (насколько это возможно у раптора) и улёгся на песок, положив голову на лапы.

Главное, чтобы это было временно. Год. Два. Я подрасту. Окрепну. И тогда… тогда мы ещё посмотрим, кто кого изолирует.

С этими мыслями я закрыл глаза, но не спал. Я слушал. Слушал, как за ограждением возятся самки, как где-то далеко гудит вентиляция, как капает вода из трубы в бассейне. Новый загон. Новый этап жизни. И в нём, как и в старом, нужно было выжить, адаптироваться и, возможно, даже найти что-то хорошее.

А пока — просто лежать и ждать. Ждать, когда принесут еду. Когда проснутся окончательно сёстры. Когда, возможно, появится Оуэн, чтобы объяснить, что, чёрт возьми, происходит. Или не появится. Тогда придётся разбираться самому.

Но я справлюсь. Я всегда справлялся. Даже когда был человеком, которого никто не замечал. А уж теперь, в теле хищника с острыми когтями и усиленной регенерацией, я тем более не сдамся. Скука, одиночество, непонимание — всё это временно. Главное — не переставать думать. И не терять надежду.

А надежда у меня была. Она жила там, за электрической сеткой, и звалась Блю. И этого было достаточно.

Глава 34. Первая охота.

Пиро решил, что лежать на песке и смотреть в серое небо — это, конечно, романтично, но бесполезно. Он встал, отряхнулся (движение, которое уже стало привычным, хотя рапторы обычно так не делали) и решил ещё раз обойти свой новый загон. Мало ли, что он упустил в первый раз.

Он двинулся вдоль бетонной стены, внимательно внюхиваясь в каждый шорох, в каждый запах. Искусственная скала, возвышавшаяся в центре, при первом осмотре показалась ему просто грудой пластика и бетона. Но, обойдя её с другой стороны, он заметил проход, почти незаметный, скрытый нависающим выступом.

Пиро засунул морду в проход. Пахло сыростью, камнем и… теплом. Он пробрался внутрь. Тело, всё ещё не самое крупное, легко прошло в пещеру, и через несколько шагов он оказался в небольшом, но уютном гроте. Стены были неровными, кое-где виднелись следы инструментов — явно искусственное сооружение, но замаскированное под природное. Пол был усыпан мелким гравием, и в углу, куда не доставал свет снаружи, было тепло. Очень тепло. Какая-то труба или нагревательный элемент — идеально для холодных ночей.

Он огляделся, потрогал лапой стены, проверил, нет ли где сквозняков. Вход был устроен так, что дождь, если бы он пошёл, не попал бы внутрь — нависающий козырёк защищал от косых струй.

— Ааа, так вот как тут от дождя прятаться, — прошептал он на своём, гортанном языке. — А то я уже подумал, что придётся спать под открытым небом.

Он прошёлся по гроту, оценивая размеры. Помещение было не больше двух метров в ширину и трёх в глубину. Вполне достаточно, чтобы свернуться калачиком, вытянуться или даже повернуться. И тепло — это главное. Он лизнул стену (просто из любопытства), но она оказалась сухой и тёплой.

— Обогревается, — констатировал он с удовольствием. — И вход защищён. Это даже лучше, чем я ожидал. Нагревательные плиты, конечно, были удобны, но здесь… здесь почти как дома. Уютно.

Он ещё раз обнюхал углы, убедился, что никаких посторонних запахов (крыс, химии, страха предыдущих обитателей) нет, и вышел наружу, довольно виляя хвостом. Новый загон начинал ему нравиться.

Выйдя из пещеры, Пиро направился к ограждению. Ему не терпелось увидеть, как там сёстры. Транквилизатор — штука серьёзная, и даже его организм, с его регенерацией, отходил несколько часов. А у них регенерация слабее, как и организм, хоть и дозу, наверное, вкололи одинаковую.

Он подошёл к сетке и вытянулся так высоко как только мог (что было уже не так просто — рост позволял, но равновесие ещё не идеальное) и заглянул на сторону самок.

Картина была невесёлой.

Чарли сидела у стены, поджав хвост, и смотрела в одну точку стеклянными глазами. Её дыхание было тяжёлым, прерывистым. Она явно очнулась, но была в прострации. Эхо лежала на боку, слабо пошевеливая лапами, — она, казалось, грезила наяву. Дельта свернулась клубком в углу, и её тело мелко подрагивало. Только Блю выглядела более-менее собранной — она сидела, выпрямившись, и медленно водила головой из стороны в сторону, как будто пыталась прогнать остатки дурмана.

Никто не играл, не бегал, не дрался. Они были вялыми, апатичными, почти больными. Пиро сжал челюсти. Ему хотелось перепрыгнуть через ограждение, подойти к каждой, лизнуть, успокоить, но электричество не позволило бы. Он мог только смотреть.

— Долго же вы будете отходить, — пробормотал он, обращаясь к Блю, хотя она не могла его услышать сквозь гул сетки и расстояние. — Держитесь.

Он уже хотел отвернуться, когда где-то слева, со стороны противоположной от самок, раздался механический лязг. Пиро резко обернулся. В стене его загона, которую он ещё не успел как следует изучить, открылась небольшая дверца — металлическая, квадратная, на уровне земли. Она бесшумно отъехала в сторону, и из образовавшегося проёма выскочило нечто пушистое, ушастое и очень быстрое.

Кролик.

Или заяц. Пиро не помнил разницы — в прошлой жизни он не был экспертом по грызунам. Серый, с длинными ушами, он на мгновение замер, ощупывая пространство своими чёрными бусинками глаз, а затем рванул в сторону скалы.

Пиро застыл. Его первый инстинкт — догнать и убить — был почти непреодолим. Но человеческий разум, привыкший анализировать, включился раньше, чем лапы.

Стоп. Что это было? Еда? Живая еда?

Он подошёл к дверце, обнюхал её. Пахло травой, землёй и… кроликом. Запах был свежим, ярким, будоражащим.

Ах вот оно что, — понял он. — Мы выросли. Нам теперь не подают мясо на блюдечке. Мы должны охотиться. Логично. Взрослые рапторы сами добывают еду. Или, по крайней мере, учатся.

Он глянул на сторону самок. Там, в их загоне, дверцы не открывались. Никто не выпускал кроликов к ним. Пиро нахмурился.

Им, видимо, пока нельзя. Транквилизатор слишком сильно их сковал. Они вряд ли смогут охотиться. А я… я почти в норме. Регенерация, чёрт возьми, работает.

Он почувствовал, как в желудке заурчало. Да, он был голоден. И этот кролик, который уже скрылся где-то в расщелинах искусственной скалы, пах так аппетитно…

Ладно. Охота так охота. Должно быть весело.

Пиро двинулся к скале, стараясь ступать бесшумно. Его когти цокали по бетону, и он тут же пожалел, что нет мягкого песка. Пришлось красться, почти ползком, поднимаясь по выступам.

Кролик, как оказалось, был не просто быстрым — он был юрким, как ртуть. Пиро гонялся за ним по всему загону. Они носились вокруг скалы, по песку и бетону. Кролик уходил от него каждый раз в последний момент, виляя, меняя направление, проскальзывая в щели, куда раптор не мог пролезть.

Час. Два. Три.

Пиро выдохся. Он никогда не думал, что охота может быть такой изнурительной. В играх с сёстрами он полагался на стратегию и неожиданность. Здесь же стратегия не работала — кролик был слишком непредсказуем.

Он тяжело дышал, лёжа на песке в центре загона. Язык высунут, челюсти открыты. Кролик, издеваясь, проскакал прямо перед его мордой, буквально в паре сантиметров, и скрылся под скалой.

— Да что ж ты такое, — прохрипел Пиро, и в его голосе (гортанном, щёлкающем) прозвучала такая смесь ярости и отчаяния, что даже сам удивился. — Этот кролик надо мной издевается? Серьёзно?

Он лежал, восстанавливая дыхание, и думал. Если грубая сила и скорость не работают, нужно подключать интеллект. Он встал, отряхнулся и принялся изучать территорию.

Земляной слой под которым спрятан бетонный фундамент. Песок только в углах. Скала с расщелинами. Бассейн. А что, если… вырыть ямы? Ловушки. Кролик бегает быстро, но он не заметит прикрытую листвой яму.

Идея была безумной. Пиро никогда не рыл ям. Но он видел, как это делали сёстры в играх — они выкапывали мелкие норы, чтобы спрятать добычу. А здесь… глубокая яма, прикрытая чем-то, могла стать фатальной для кролика.

Он начал копать. Не в том месте, где бегал кролик, а там, где можно было бы его загнать. Он выбрал узкий проход между скалой и стеной — там кролику было бы сложнее развернуться.

Лапы работали как экскаваторы. Грязь летела во все стороны. Пиро копал не просто яму — он копал траншею, глубиной в себя, шириной в свой корпус. Прошло ещё два часа. Земля сменился гравием, гравий — мелким щебнем, но дна не было видно. Он продолжал.

Наконец, его когти упёрлись во что-то твёрдое. Бетон. Фундамент. Глубина была около полутора метров — этого хватило бы, чтобы кролик не мог выпрыгнуть. Пиро вылез, отряхнулся и осмотрел свою работу. Яма была готова. Но кролик её увидит.

Пришлось маскировать. Он натаскал веток (откуда они взялись в бетонном загоне? В загоне росли несколько мелких деревцев и кустарники), набросал листьев, присыпал землёй. Получилось почти незаметно.

Теперь — охота.

Пиро снова начал гоняться за кроликом, но теперь не хаотично, а целенаправленно. Он отрезал ему пути отхода, теснил к проходу, где была яма. Кролик метался, уворачивался, но каждый раз, когда он пытался проскочить в другом направлении, Пиро перекрывал ему дорогу.

Это был танец длиной в час. Кролик, видимо, начал уставать. Его прыжки стали короче, движения — медленнее. И наконец, в очередной попытке уйти в проход, он ступил на замаскированную яму.

Ветки и листья провалились. Кролик кубарем полетел вниз, ударился о бетонное дно и забился, пытаясь выпрыгнуть. Но стенки были слишком высокими.

Пиро подбежал к яме. Смотреть на беспомощное, дрожащее существо было… странно. Часть его — хищная — ликовала. Другая — человеческая — испытывала неловкость. Но голод победил. Он наклонился, одним точным движением схватил кролика зубами за загривок и, резко дёрнув, перекусил позвоночник.

Всё кончилось быстро.

Пиро вытащил добычу из ямы, положил на песок и замер. Кровь — тёплая, солоноватая — растекалась по его языку. Он ощущал запах страха, смерти, но и голод, зверский, всепоглощающий, требовал: ешь.

Он съел кролика. Целиком. С шерстью, костями, с потрохами. Он не жевал — глотал крупными кусками, разрывая тушу зубами и когтями. Это было не цивилизованно. Это было дико. Первобытно.

И вкусно. Чёрт возьми, до чего же вкусно. Горячее мясо, свежая кровь, хруст костей… Он чувствовал, как сила наполняет его тело, как голод отступает, уступая место сытости и удовольствию.

А потом он осознал.

Что я только что сделал?

Он смотрел на свои лапы, перепачканные кровью, на обрывки шерсти, прилипшие к морде. Он поддался инстинкту. Полностью, без остатка. Даже не задумался о том, что убивает живое существо, которое, возможно, никогда не причиняло ему вреда.

Я хищник, — подумал он, и эта мысль не была новой, но сейчас она прозвучала иначе, тяжелее. — Не человек, который когда-то ел гамбургеры и сожалел о разбитых тарелках. Я зверь. И этот зверь внутри меня… он настоящий.

Он лизнул лапу, счищая кровь. Вкус был металлическим, диким. И ему это нравилось.

Надо привыкать. Это моя жизнь теперь. Не мораль, а инстинкты. Не общество, а стая. Не рестораны, а охота.

Он уже хотел отойти к бассейну, чтобы умыться, как вдруг снова раздался механический лязг. Та же самая дверца открылась, и из неё выскочил второй кролик. Такой же серый, такой же быстрый.

Пиро даже не колебался. На этот раз охота была стремительной. Он не стал рыть новые ямы — он использовал старую, которую заново замаскировал. Загоняя кролика, он действовал жёстко, не оставляя шансов. Через десять минут второй грызун был мёртв.

Но Пиро не стал его есть. Он держал тушу в зубах и смотрел на сторону самок. Блю сидела у ограждения, наблюдая за ним. Она видела первую охоту, видела, как он съел кролика, видела, как он поймал второго. В её глазах читалось любопытство, смешанное с… уважением? Или просто с голодом?

Пиро принял решение. Он подошёл к электрическому ограждению, туда, где расстояние между сеткой и бетонной стеной было минимальным, и, размахнувшись, метнул тушу через забор.

Расчёт был простым: перекинуть, чтобы кролик упал на песок с той стороны, и самки могли его съесть.

Но физика оказалась жестокой. Туша, перелетая, задела край сетки. Раздалось шипение, запахло горелой шерстью, и кролик, поджаренный с одного бока, упал на бетонный пол в загоне самок, не долетев до песка.

Пиро вытаращил глаза.

— Ой, — сказал он вслух, случайно, не сдерживаясь. — Это не входило в план.

Он замолчал, потом добавил про себя:

А впрочем, они и так съедят. Поджаренный или сырой — какая разница? Главное, что мясо.

Блю, увидев падающую тушу, подошла к ограждению, наклонилась, подхватила кролика зубами за ухо и оттащила вглубь загона. Остальные самки, даже Чарли, оживились — запах еды пробился сквозь транквилизационное оцепенение. Эхо попыталась встать, Дельта приподняла голову. Блю не стала делить тушу сразу — она положила её на видное место, возле общего укрытия, и вернулась к ограждению.

Она посмотрела на Пиро. Долго. Пристально. Потом издала короткий, гортанный звук — не щелчок, не шипение, а именно звук, который он никогда раньше от неё не слышал.

— Спа… си… бо, — произнесла она. Медленно, по слогам, с трудом выговаривая непривычные сочетания. Но чётко. И ясно.

Пиро замер.

Что? — мысль пронеслась в его голове, как молния. — Что она сказала? «Спасибо»?! Но я… я никогда не учил её этому слову! Никогда!

Он перебирал в памяти все свои уроки. «Камень», «вода», «еда», «опасно», «дом», «да», «нет», «иди», «стой». Слова благодарности не входили в его программу. Это было слишком сложное, абстрактное понятие для рапторов.

Откуда Блю его знала? Как она могла понять, что это значит? Или она просто повторила какие-то звуки, которые слышала от людей? Но нет — её интонация, её взгляд, её поза — всё говорило о том, что она вкладывает смысл. Она не просто скопировала звук — она поняла его значение.

Пиро открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов. Он просто смотрел на Блю, на эту удивительную, невероятную самку, которая продолжала его удивлять.

А Блю, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла к остальным, неся с собой поджаренного кролика и тайну, которую Пиро предстояло разгадать.

Он стоял у ограждения, глядя ей вслед, и думал. Думал о том, сколько всего он ещё не знает о своих сёстрах. О том, какие секреты скрывает их разум. И о том, что, возможно, его проект «язык» гораздо важнее, чем он предполагал.

— Спасибо, — повторил он про себя, пробуя это слово на вкус. — Спасибо, Блю.

И в этот момент он понял, что охота, голод, изоляция — всё это мелочи. Главное — это связь. Та, что возникает между существами, которые говорят на одном языке. Даже если этот язык состоит из трёх слов и гортанных щелчков. Этого достаточно. Пока что.

Он отошёл от ограждения, направляясь к своей пещере. Нужно было выспаться. Завтра — новый день. Новые кролики. Новые ловушки. И, возможно, новые слова.

Но сейчас он шёл и не мог сдержать лёгкую, почти кошачью улыбку, которая растягивала его морду в странной гримасе. Ему было хорошо. Сыто. Спокойно. И почти не одиноко.

А не так уж плох этот новый загон, — подумал он, забираясь в тёплый грот и сворачиваясь калачиком. — Совсем не плох.

Глава 35. Интерлюдия: Эволюционный подход.

Солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая серое небо в бледно-розовые тона, когда Оуэн Грейди с трудом разлепил глаза. Он ненавидел ранние подъёмы. Ненавидел их ещё со времён военной службы, а сейчас, когда он был официально «наёмным специалистом», а не солдатом, эта ненависть только усилилась. Но работа есть работа. График кормлений, тренировок и наблюдений не спрашивал, выспался ли ты.

Он скинул ноги с кровати, потёр лицо ладонями и, пошатываясь, побрёл на кухню своего небольшого служебного домика. Глаза слипались, мысли путались, и единственное, что имело значение сейчас, — это кофе. Чёрный, крепкий, обжигающий.

Кофемашина, старенькая, но верная, зашипела, выпуская струю горячего напитка в кружку. Оуэн взял её обеими руками, чувствуя, как тепло разливается по ладоням, и сделал первый, осторожный глоток. Жизнь начала возвращаться в тело.

Он вышел на улицу. Утренний воздух был прохладным, пахло бетоном, травой и далёким морем. «Мир юрского периода» просыпался: где-то вдалеке слышались крики птиц, гул генераторов, лёгкий шум вентиляции. Оуэн направился к вольеру для подростков — новому, большому, с высокими бетонными стенами и смотровой площадкой наверху. Лестница была узкой, металлической, и он поднимался по ней медленно, стараясь не расплескать драгоценный кофе.

Он опёрся на перила смотровой площадки и уставился вниз, в загон. Глаза его были полуприкрыты, взгляд — рассеянным. Он не пытался рассмотреть детали. Он просто стоял, пил кофе и позволял себе окончательно проснуться. Пять минут. Всего пять минут тишины и кофе, прежде чем начнётся очередной сумасшедший день с динозаврами.

Где-то внизу, в бетонном загоне, он машинально заметил какое-то движение — мелкое, серое. Что-то шевельнулось у искусственной скалы. Но Оуэн не придал этому значения. Мало ли что там бегает. Кролики, птицы, может, даже крысы. Его мысли были далеко — он думал о том, как объяснить Ву, что изоляция Пиро — это катастрофа, как убедить начальство, что стая должна быть вместе, как решить проблему с кормёжкой...

Он отвлёкся от размышлений, почувствовав, что за спиной кто-то стоит. Это был один из ночных смотрителей, усталый парень с синяками под глазами. Он тоже держал кружку, но с чаем.

— Доброе утро, мистер Грейди, — сказал он, зевая. — Сдаю смену дневной паре. Ничего особенного за ночь. После транквилизаторов рапторы спали как убитые, мы мониторили их показатели каждые десять минут, все живы-здоровы.

— Отлично, — буркнул Оуэн, не оборачиваясь. — Спасибо. Иди отдыхай.

Ночной смотритель кивнул и, тяжело ступая, побрёл вниз по лестнице, навстречу свежей дневной смене. Двое мужчин в униформе, невысоких, но крепких, уже стояли внизу, перекидываясь короткими фразами. Один из них, лысоватый и круглолицый, звали его Сэм, махнул коллеге рукой. Второй, худой и длинноносый, по имени Роджер, поправил козырек кепки.

— Как там наши ящерки? — спросил Сэм, принимая от ночного парня планшет с отчётами.

— Спали почти всю ночь. После перевозки все вялые. Особенно самки. Самец пришёл в себя быстрее, мы видели, как он ходил по загону, изучал его. Но сейчас тоже улёгся. Думаю, придётся кормить его отдельно, пока самки не отошли.

— Лады, — сказал Роджер, забираясь на смотровую площадку. — Давай глянем, что там у нас.

Он уселся за монитор, Сэм пристроился рядом. На экранах было видно два загона: один с самками, где всё было тихо и неподвижно, и второй, с Пиро, где тоже царило спокойствие.

— Ну, красота, — пробормотал Сэм, потягиваясь. — Тишина и покой.

— Это ненадолго, — хмыкнул Роджер, но его взгляд уже скользил по мониторам, профессионально выхватывая детали.

Они наблюдали, как Пиро медленно поднимается, потягивается, разминая конечности. Как он идёт вдоль стены, изучая каждый сантиметр бетона. Как находит лаз в скалу и, секунду поколебавшись, забирается внутрь.

Сэм усмехнулся.

— Глянь, нашёл свою нору. Ну, то есть «нычку». Умный парень, сразу смекнул, где укрываться от дождя и холода. Видишь, как наши инженеры постарались, вход сделан так, что вода не попадёт и трубы отопления проходят близко.

— Ага, — кивнул Роджер. — Надеюсь им понравится. Но, что он там так долго? Стены метит, что-ли?

— Незнаю, этот может что угодно выдумать— заметил Сэм, когда Пиро снова появился из пещеры и направился к ограждению. — Вот, смотри. Он к самкам пошёл.

На экране было видно, как Пиро встал на задние лапы у самой сетки и издал серию звуков. Сэм и Роджер не могли слышать их через бетонные стены, но по движениям челюстей и позе было ясно — он пытается общаться.

— Чего это он? — удивился Роджер.

— Скорее всего проверяет, как там его сёстры, — пожал плечами Сэм. — Он же их вожак или вроде того. Думает о стае. Даже когда его изолировали.

— Хм. А ты заметил, что Блю ему ответила? — Роджер ткнул пальцем в соседний экран, где Блю, покачиваясь, подошла к ограждению и тоже издала несколько звуков. — И что это было?

— Понятия не имею. Но выглядит как диалог. Самец явно что-то спрашивал, она — отвечала. Интересно, как они общаются? Исключительно звуками, а не просто языком тела?

Сэм пожал плечами, но в его глазах зажглось любопытство. Это было не просто наблюдение за животными — это было что-то новое, необычное. Рапторы вели себя так, как будто вели беседу.

Прошло ещё несколько минут. Пиро отошёл от ограждения, оглядел свой загон, потом снова подошёл к сетке, но теперь уже не к Блю, а к тому месту, где лежала Чарли.

— Зачем ему Чарли? — усмехнулся Роджер. — Она же его ненавидит.

— Может, проверяет всех подряд, — предположил Сэм.

Они ещё немного понаблюдали, но самки, кроме Блю, почти не двигались. Эхо лежала на боку, Дельта свернулась клубком, Чарли лишь раз открыла глаз и снова закрыла. Пиро, убедившись, что все живы, отошёл и улёгся на песок.

— Ладно, чего гадать, — сказал Сэм, откидываясь на спинку стула. — Надо их кормить. Самки пока не готовы к охоте, но самца можно попробовать. Он уже пришёл в себя.

— Ты уверен? Может, подождём? — с сомнением спросил Роджер.

— Нет, подождём мы, и он начнёт нервничать. Давай выпустим ему кролика. Посмотрим, как он справится.

Роджер пожал плечами, но спорить не стал. Он нажал кнопку на пульте управления, и в загоне Пиро открылась маленькая дверца. Оттуда, пошатываясь и оглядываясь по сторонам, выбежал пушистый серый кролик.

— Ну, держись, — усмехнулся Сэм, поворачиваясь к экрану.

Поначалу Пиро, казалось, не понял, что происходит. Он замер, уставился на зверька, потом перевёл взгляд на дверцу, потом снова на кролика. Сэм и Роджер переглянулись и прыснули, наблюдая за этой сценой.

— Смотри, он офигел! — расхохотался Роджер. — Думает: «А это что за хрень?»

— Ага, — фыркнул Сэм. — Он ещё не понял, что это его обед.

Но Пиро, к удивлению смотрителей, быстро сообразил, что к чему. Он пригнулся к земле, вытянул хвост, и его глаза загорелись азартом. Кролик, почувствовав угрозу, шарахнулся и рванул в сторону скалы. Пиро бросился за ним.

— Ого, началось! — воскликнул Сэм, подаваясь вперёд.

То, что они увидели дальше, было похоже на комедию. Пиро гонялся за кроликом по всему загону, но тот, словно издеваясь, уходил от каждой атаки. Он проскальзывал в щели, менял направление с космической скоростью, и через десять минут носился по бетону и песку, даже не запыхавшись. Пиро же, напротив, начал сбиваться с дыхания.

Сэм и Роджер хохотали до слёз.

— Это же просто цирк! — Роджер стукнул кулаком по столу. — Он быстрее, но кролик юрче! И он даже не знает, как подойти к охоте! Просто бегает за ним по кругу, как идиот!

— Ну, первый раз всегда так, — вытирая слёзы, сказал Сэм. — Взрослые рапторы в дикой природе убивают добычу с одного прыжка, но молодняку нужно учиться. А он у нас, считай, неуч.

— Ну, может, хоть сейчас научится, — хмыкнул Роджер.

Пиро, вымотанный, упал на песок, тяжело дыша. Кролик, будто чувствуя свою победу, проскакал прямо у него перед носом и юркнул в укрытие. Пиро злобно зарычал, и Сэм даже на секунду испугался, что тот в ярости разнесёт весь загон.

Но Пиро не стал крушить всё вокруг. Он сел, задумался, потом начал осматривать территорию. И тогда Сэм заметил, как он смотрит на песок у скалы.

— Чего это он? — спросил Роджер, тоже заметив странное поведение.

Пиро начал копать. Не просто раскидывать песок или перебирать его лапами — он начал целенаправленно рыть глубокую, широкую яму прямо в проходе между скалой и стеной.

Сэм и Роджер переглянулись.

— Он что, собирается строить ловушку? — прошептал Роджер, не веря своим глазам.

— Да не может быть, — ответил Сэм, но голос его звучал неуверенно. — Они не умеют этого делать. Нет же данных, что они строят ловушки. Это слишком сложно для них.

Пиро, тем временем, продолжал копать. Он рыл яму, глубиной в полтора метра, потом выбрался, отряхнулся, и начал приносить ветки и листья, чтобы прикрыть её. Сэм и Роджер смотрели на это с открытыми ртами.

— Это… это бред какой-то, — проговорил Роджер. — Он же маскирует ловушку! Чтобы кролик её не заметил!

— И ты уверен, что он это делает осознанно? — спросил Сэм, хотя сам уже почти не сомневался.

— Посмотри на него! Он не просто таскает ветки — он их аккуратно укладывает, ещё сверху листьями присыпает, это точно не случайность!

Через час Пиро снова начал гоняться за кроликом. Но теперь он действовал иначе — он загонял его в проход, где была ловушка. Кролик попался. Свалился в яму. Пиро с молниеносной скоростью подскочил, схватил его зубами и убил одним укусом.

Сэм и Роджер молчали несколько секунд. Потом Сэм медленно перевёл взгляд на напарника.

— Ты это видел?

— Видел, — кивнул Роджер, и в его голосе был шок. — Он поймал его. Он построил ловушку. И он поймал его.

— Перемотай запись, — приказал Сэм, но его голос звучал неуверенно. — Надо ещё раз посмотреть.

Они пересмотрели запись. И ещё раз. И ещё. Каждый раз они видели одно и то же: Пиро, осознанно строящий ловушку из подручных материалов, чтобы поймать добычу. Это было не инстинктивное поведение, это был интеллект. Высший, комплексный, почти человеческий.

— Это невозможно, — сказал Роджер. — У них нет таких генов. Они не способны на такое в таком возрасте. Даже взрослые рапторы не строят ловушек!

— Но он построил, — медленно сказал Сэм. — И мы это сняли на камеру.

Он помолчал и добавил:

— Мы должны показать это Ву.

И тут в комнате за спинами смотрителей раздался голос. Спокойный, с хрипотцой, с неизменной кружкой кофе.

— Ну и как тут дела? Я что-то пропустил?

Оуэн стоял в дверях, уже достаточно проснувшийся. Он взъерошил волосы свободной рукой и подошёл к мониторам, глядя на сцену, где Пиро, довольный, сидел над тушей кролика.

— Мистер Грейди, — сказал Сэм, быстро выключая запись. — Ничего особенного. Молодняк проснулся, мы выпустили кролика, он… ну, он его поймал.

— Поймал? — Оуэн удивился. — А что, неплохо. Первая охота — и сразу успех. Мои ему поздравления.

— Ну, не совсем, — пробормотал Роджер, но Сэм пихнул его локтем, давая понять, чтобы он молчал.

Оуэн не заметил этого. Он посмотрел на экран, где Пиро как раз отрывал кусок от туши и жевал его. Он жевал с удовольствием, с наслаждением, и Оуэн улыбнулся.

— Молодец, парень, — одобрительно сказал он. — Похоже, он освоится, даже загон портить начал.

Но через несколько минут дверца снова открылась, выпустив второго кролика. Оуэн нахмурился.

— Зачем вы дали ему второго? Он же только что съел целого!

— Мы думали, он захочет ещё, — неуверенно ответил Сэм. — У него же есть генетические улучшения на прочность и регенерацию, ему нужно много калорий.

Оуэн хотел возразить, но слова застряли у него в горле. Он увидел, как Пиро, вместо того чтобы сожрать добычу, схватил её за шкирку и побежал к ограждению, где уже сидели самки. В том числе Блю, пришедшая в себя после действия транквилизатора. Пиро подошёл к сетке, размахнулся и перекинул тушу на сторону самок. Однако кролик задел сетку, зашипел, и поджаренный, упал на пол загона Блю.

Оуэн на мгновение застыл, а потом начал смеяться. Громко, искренне, с удовольствием.

— Ты видел его лицо? — выдавил он сквозь хохот, показывая на экран, где Пиро с изумлённой, почти огорчённой мордой смотрел на поджаренную тушу.

Сэм и Роджер переглянулись и тоже улыбнулись, хотя их улыбки были более натянутыми.

— Ну, по крайней мере, он не прикоснулся к решетке, — заметил Роджер. — А то с ним бы было то же самое.

— Да, — сказал Оуэн, успокаиваясь. — Похоже, он понял, что решётка под напряжением. Это хорошо. Это значит он развивается.

Оуэн ещё раз посмотрел на экран, где Пиро стоял у ограждения, глядя, как Блю подбирает поджаренного кролика и уносит его к остальным. А потом Блю что-то сказала Пиро на их языке. Оуэн не знал что, но по тону понял — это было благодарность.

«Начинаю сомневаться, что я вообще что-то знаю об этих существах, — подумал он, отпивая уже остывший кофе. — Они строят ловушки. Общаются звуками. Даже добычей делятся — с теми, кто не может добыть её сам. Это не просто стая. Это что-то большее».

Он повернулся к смотрителям, которые всё ещё выглядели встревоженными.

— Ладно, — сказал он, похлопывая Сэма по плечу. — Вы молодцы. Выпускайте ему по два кролика в день, пока самки не придут в себя. Если он сможет поймать их сам — отлично. Если нет — помогите. И, ради всего святого, понизьте напряжение на ограде, чтобы они не поджарились. Не хватало нам ещё отчетов о погибших рапторах.

Когда Оуэн вышел, Сэм и Роджер снова уставились на монитор, где Пиро уже входил в свою пещеру, усталый, сытый, но, кажется, довольный.

— Надо же, — сказал Роджер, нарушая тишину. — Мы с тобой наблюдали за рапторами годами. Но такого… такого никогда не было.

— Я знаю, — ответил Сэм. — Мы покажем это Ву.

Он сделал паузу и добавил:

— А пока… пока я хочу просто посмотреть, что он будет делать дальше.

Глава 36. Интерлюдия: Сгущающиеся тучи.

Вечер опускался на комплекс «Мира Юрского периода» медленно, сгущая тени между бетонными стенами и окрашивая небо в багровые оттенки. В кабинете доктора Генри Ву горел настольный светильник, отбрасывая жёлтый круг на стол, заваленный планшетами, генетическими картами и чашкой давно остывшего чая. Ву сидел неподвижно, уставившись в одну точку на мониторе, где пульсировала трёхмерная модель хромосомной цепочки.

Он был на грани открытия. Ещё немного — и он поймёт, почему именно этот самец, этот «пиромант», как его назвал Грейди, обладал таким странным, почти аномальным интеллектом. Данные сходились, но не до конца. Не хватало какого-то ключевого звена, и это раздражало его больше, чем любой сбой в лабораторном оборудовании.

Дверь открылась без стука. В кабинет ворвались двое — те самые смотрители, Сэм и Роджер, раскрасневшиеся, запыхавшиеся, явно чем-то взволнованные.

Ву даже не поднял глаз.

— Я, кажется, установил чёткое правило: постучите прежде, чем войти, — сказал он ровным, ледяным тоном. — Если только вы не принесли мне новости о том, что вольер разрушился или кто-то из образцов сбежал, я вас внимательно слушаю. Если нет — выходите и заходите как положено.

— Доктор Ву, — выпалил Сэм, игнорируя его слова. — Нам нужно показать вам кое-что. Это... это не терпит отлагательств.

Роджер, стоявший позади, согласно кивнул, протягивая планшет с загруженной записью.

Ву вздохнул с показной усталостью, но всё же взял планшет. Его глаза профессионально скользнули по экрану — лениво, без интереса. Но через несколько секунд он застыл, откинулся на спинку кресла и начал просматривать запись снова, теперь уже медленнее, вдумчивее.

Пиро копал. Пиро маскировал ловушку. Пиро загонял кролика. Пиро убивал. Пиро отдавал добычу.

Ву пересмотрел запись трижды. А затем, не произнеся ни слова, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, переваривая увиденное.

— Вы уверены, что это не подстроено? — спросил он, не открывая глаз. — Что вы не подбрасывали ему подсказки, не обучали его этому?

— Доктор, — вмешался Роджер, — мы сами были в шоке. Никто не учил его этому. Он просто... придумал.

Ву открыл глаза и улыбнулся. Улыбка была странной — почти мечтательной, с ноткой торжества.

— Генетика не способна создать такое, — прошептал он, обращаясь скорее к себе, чем к присутствующим. — По крайней мере, не должна была. Мы закладывали базовые когнитивные способности, адаптивность, повышенную обучаемость... Но это не просто обучение. Это инновация. Он создал новый метод охоты, основываясь на анализе предыдущего опыта. И он поделился добычей.

Ву замолчал на мгновение, затем его глаза загорелись холодным, расчётливым блеском.

— Видимо, проект можно дополнить иначе, — сказал он, как будто пробуя слова на вкус. — Что если добавить к преданности синей интеллект и физические характеристики пироманта? Идеальное сочетание. Лидер и стратег в одном лице.

Он был уверен, что говорит тихо, но смотрители услышали. Они переглянулись, но промолчали. Ву имел право на странности, все учёные были немного странными.

— Вы что-то сказали, доктор? — спросил Сэм осторожно.

— Я сказал, — резко ответил Ву, возвращаясь в реальность, — что это интересный случай. Можно попытаться использовать его для будущих проектов.

Он потёр подбородок, на мгновение задумался. А потом принял решение — то, что созрело в его голове за эти секунды.

— Мы не будем с ним ничего делать, — сказал он вслух, и голос его прозвучал чётко и властно. — И с ними тоже. Никаких вмешательств, никаких дополнительных экспериментов. Просто продолжайте наблюдать, кормить, записывать.

— Но, доктор, — начал было Роджер, — его интеллект... это же уникально! Неужели вы не хотите провести более детальное исследование?

— Я и так провожу его, — оборвал его Ву, и в голосе его послышалась сталь. — Но не так, как вы предполагаете. Это живой организм, а не просто материал для лабораторных тестов. Мне нужно время. Время, чтобы проследить за его развитием, за его взаимодействием со стаей, за тем, как он будет использовать свои способности в долгосрочной перспективе.

Он сделал паузу и уже мягче добавил:

— То, что я увидел сегодня, — это не просто результат генетических модификаций. Это результат взаимодействия генов, окружения и опыта. Мы не сможем воспроизвести его в пробирке, по крайней мере пока. Поэтому мы будем наблюдать и записывать.

Сэм и Роджер переглянулись, не зная, что ответить. Они ожидали другой реакции — может быть, приказа изолировать Пиро для дальнейших экспериментов или запрос на анализ его мозговой активности. Но Ву их успокоил:

— Я подумал о том, как можно использовать это для будущих разработок. Это очень сложный, долгосрочный вопрос. Вы же не думаете, что всё решается здесь и сейчас?

Он слегка усмехнулся, заметив их недоумение. Сэм вздохнул с облегчением — по крайней мере, их не заставят проводить болезненные процедуры над раптором, который только начал проявлять самостоятельность.

— Хорошо, доктор, — сказал он. — Мы продолжим наблюдать.

— Именно, — кивнул Ву. — Пока что я не хочу ничего менять. Пусть он развивается естественно.

Он резко поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. Сэм и Роджер, пятясь, покинули кабинет, закрыв за собой дверь с мягким щелчком.

Ву остался один.

Тишина навалилась на кабинет, нарушаемая только гулом вентиляции. Он снова уселся в кресло, повернулся к монитору, где всё ещё застыл последний кадр записи: Пиро, стоящий у ограждения с пережаренным кроликом за забором и выражением крайнего недоумения на морде.

— Что ж, — произнёс он тихо, обращаясь к пустому кабинету. — Вот этого я не ожидал.

Он откинулся на спинку кресла, и в его голосе послышалась почти неуловимая нотка усталого восхищения.

— Изумительно. Поразительно. Генетический хаос, случайность, которую я сам создал, и она обернулась тем, чего никто из нас не мог предвидеть. Он не просто умён. Он — загадка. И он живёт в загончике с электрическим ограждением и понятия не имеет, что через его поведение мы можем переосмыслить всё, что знаем о проекте «Индиген».

Ву сделал паузу, вглядываясь в экран. Пиро на записи уже ушёл в пещеру, оставив поджаренного кролика Блю. Ву прокрутил запись до момента, где Блю произнесла «спасибо». Он не знал, что это слово означало для раптора, но он видел, как Блю изменилась после того, как Пиро перекинул ей еду. Как она посмотрела на него, как ответила. Как будто они говорили на одном языке.

Он снова задумчиво погладил подбородок.

— Но не нужно торопиться, — продолжил он, уже вслух, хотя смотрителей в комнате не было. — Проект правительственный, его нельзя раскрывать раньше времени. Я должен действовать с предельной осторожностью. Если кто-то узнает, что я собираюсь превращать это в постоянное исследование, начнутся вопросы, а вопросы — это опасность. Опасность для проекта, для меня, для всех нас.

Он встал и подошёл к окну, за которым темнело небо, усеянное звёздами. Где-то внизу, в бетонных вольерах, спали его образцы. Его творения. Его будущее.

— Я не могу пока дать ход этому проекту, — сказал он, почти шёпотом. — Не прямо сейчас. Но я могу подготовить почву. Дать Оуэну понять, что этому раптору нужно уделять больше внимания. Что он — ключ к чему-то большему.

Он улыбнулся, и улыбка его была холодной, расчётливой.

— И он, этот Оуэн, будет делать то, что я скажу. Я знаю, как управлять его страстями. Он считает себя защитником животных, но на самом деле он пешка в моей игре. Он думает, что заботится о них, но на самом деле он просто использует их для своих амбиций.

Он замолчал на мгновение, а затем добавил, почти с сожалением:

— Оуэн. Бедный, наивный Оуэн. Он даже не подозревает, что его роль в этом проекте куда важнее, чем он думает. Он считает, что он — воспитатель. Но на самом деле он — связующее звено между природой и экспериментом.

Ву вернулся к столу, взял планшет, на котором всё ещё была открыта запись, и провёл пальцем по экрану, увеличивая изображение Пиро.

— Ты, маленький пиромант, — сказал он тихо, почти нежно, — ты ещё даже не представляешь, какую роль будешь играть в моих планах.

Он выключил планшет и отложил его в сторону. Тишина в кабинете стала плотной, почти осязаемой. Ву сидел в кресле, глядя в потолок, и думал о том, как будет строить свою новую стратегию.

— Но сначала я дам им повзрослеть, — сказал он, обращаясь к собственным мыслям. — Пусть привыкнут друг к другу, пусть станут настоящей стаей. А потом... потом я покажу им, на что способна эволюция в руках человека.

Он закрыл глаза и позволил себе улыбнуться. Улыбка его была спокойной, уверенной, почти зловещей.

— Они даже не подозревают, что их будущее уже решено.

А над его кабинетом, в тёмном небе, медленно проплывали редкие облака, освещённые далёким светом звёзд. Где-то там, в бетонном загоне, в тёплой пещере, спал Пиро, не подозревая о том, что его судьба только начинала разворачиваться в сторону, которую никто не мог предсказать.

Глава 37. Дрессировка.

Солнце, настоящее, живое, пробивалось сквозь решётку моего загона, окрашивая бетонный пол в золотистые полосы. Я лежал в своей пещере, чувствуя, как тепло от труб проникает в кости, согревая тело в течение всей ночи. Сон ушёл, оставив после себя лёгкую приятную истому. Вчерашняя охота, усталость, а потом сытный ужин — всё это сделало своё дело: я выспался как никогда.

Я потянулся, выгнув спину и вытянув передние лапы, чувствуя, как мышцы расправляются, возвращая телу гибкость и силу. Зевнул, обнажив острые зубы, и выбрался из пещеры. Утренний воздух был прохладным, с лёгким запахом бетона и сырости. Где-то вдалеке гудели генераторы, а над головой проплывали редкие облака.

Вода. Нужно попить.

Я направился к бассейну — той неглубокой луже, куда стекала вода из трубы. Она была пресной, немного холодной, и я с наслаждением опустил морду в воду, делая несколько долгих, глубоких глотков. Жидкость разлилась по пищеводу, принося облегчение, освежая пересохшее после сна горло.

И тут мой взгляд упал на соседний загон. За электрическим ограждением, всего в нескольких метрах от меня, самки уже проснулись.

Картина была мирной, почти идиллической. Блю стояла на краю своего маленького бассейна — он был больше моего, но суть та же — и пила, грациозно наклоняя голову. Её синие полосы отливали на солнце, делая её похожей на что-то неземное, прекрасное. Эхо и Дельта возились у скалы — они явно нашли какую-то игрушку или камень, который перекатывали друг другу, издавая короткие, звонкие щелчки. Чарли лежала на камне, подставив морду солнцу, но её глаза были открыты, и она следила за каждым движением сестёр.

Я смотрел на них, и внутри меня что-то шевельнулось. Нечто тёплое, почти ностальгическое. Желание быть там, вместе с ними, участвовать в их игре, пить из одного ручья, чувствовать их запахи и слышать их дыхание. Это было не просто инстинктивное стремление стайного животного быть рядом с сородичами. Это было что-то большее. Что-то личное.

Как же я хочу к ним, — подумал я, и мысль эта была почти физически ощутимой. — Постоять рядом с Блю, почувствовать тепло её тела, поучаствовать в этой глупой возне с камнем... Даже с Чарли, которая, скорее всего, цапнула бы меня за хвост, я бы сейчас с удовольствием перепалкой занялся. Всё лучше, чем вот это одиночество.

Я вздохнул и отвернулся, стараясь прогнать эти мысли. Но они не уходили. Они остались где-то глубоко внутри, пульсируя в такт моему сердцу.

Мои размышления прервал звук. Резкий, щёлкающий, несколько раз повторённый.

Кликер. Я узнал этот звук. Оуэн использовал его во время тренировок — он сочетал щелчок с подачей лакомства, создавая условный рефлекс у рапторов.

Я поднял голову. На смотровой площадке, огороженной перилами, стоял Оуэн. Он опирался одной рукой на металлический поручень, а в другой держал кликер — маленькую пластиковую коробочку, которая издавала этот характерный звук. На поясе у него висела небольшая сумка, из которой торчал хвост замороженной крысы.

Ага, утренняя дрессировка, — понял я, усаживаясь поудобнее, чтобы наблюдать. — Интересно, как у них сегодня пойдёт.

Оуэн поднёс кликер ко рту и снова нажал на кнопку. Щелчок разнёсся по вольеру. Самки, все четыре, замерли на мгновение. Потом Эхо и Дельта, отвлёкшиеся на игру, снова начали возиться с камнем. Чарли даже ухом не повела. Только Блю подняла голову, посмотрела в сторону Оуэна, но не сделала ни шагу.

Оуэн вздохнул (я видел, как поднялись и опустились его плечи) и полез в сумку. Он достал замороженную крысу — серый комок с длинным хвостом — и помахал ею, привлекая внимание.

Теперь эффект был мгновенным. Чарли села, вытянув шею. Эхо и Дельта бросили свой камень и уставились на Оуэна. Блю тоже повернулась к нему, но её поза была спокойной, без лишнего напряжения.

— Вот так-то лучше, — сказал Оуэн, хотя его голос доносился до меня приглушённо, через бетонные стены и расстояние. — А теперь... команда «ко мне»!

Он щёлкнул кликером и показал рукой на себя. Чарли сделала шаг вперёд, но остановилась, не доходя до ограждения. Эхо и Дельта начали переглядываться, не понимая, что от них требуется. Блю сидела неподвижно, наблюдая за Оуэном с лёгким наклоном головы.

Оуэн нахмурился, но не сдавался. Он снова показал рукой, снова щёлкнул кликером, потом подбросил крысу вверх — не на сторону самок, а просто в воздухе, привлекая внимание. Чарли рванула вперёд, и Оуэн, который явно ожидал именно этого, бросил крысу в её сторону. Чарли поймала её на лету, приземлилась, разорвала зубами и начала жевать с явным наслаждением.

Остальные три самки — Блю, Эхо и Дельта — уставились на неё с явным недоумением. Потом Эхо рванула к Чарли, пытаясь отобрать добычу, но Чарли отскочила, зарычала, и Эхо отступила.

— Ну вот, — услышал я голос Оуэна. — Не фонтан, конечно. Но процесс пошёл.

Он снова полез в сумку, достал ещё одну крысу, и начал повторять команды. «Ко мне», «сидеть», «жди». Иногда самки выполняли требуемое — чаще случайно, чем осознанно. Иногда просто стояли, уставившись на крысу. Оуэн терпеливо повторял, давал лакомство за каждую «удачную» попытку, и постепенно у самок начало вырабатываться понимание. Блю уже уверенно шла на команду «ко мне», Эхо научилась садиться (хоть и не сразу), Дельта проявляла больше растерянности, но тоже пыталась повторять за сёстрами. Чарли же была слишком занята своей добычей, чтобы обращать внимание на Оуэна.

И я сидел и смотрел на всё это. И чем дольше я смотрел, тем сильнее внутри меня разрасталось чувство, которое я сначала не мог определить. Оно было похоже на голод, но не физический. На злость, но не на кого-то конкретного. На зависть. Да. Чистую, неприкрытую, почти детскую зависть.

Почему они? — думал я, нервно перебирая лапами. — Почему он занимается с ними, а меня игнорирует? Я же лучше! Я быстрее учусь, я точнее выполняю команды! Он же знает это!

Я встал и начал ходить вдоль ограждения. Туда-сюда, туда-сюда. Мои когти цокали по бетону, издавая резкий, раздражающий звук. Я смотрел, как Оуэн бросает крысу Чарли, как та её хватает, как остальные пытаются отобрать, как Оуэн снова достаёт новую, повторяет команды. Я видел, как Блю садится по его сигналу, и получает свою награду. Как Эхо бросается вперёд, не дождавшись разрешения, и Оуэн укоризненно качает головой, но всё равно даёт ей кусочек.

Я тоже хочу! — кричало внутри меня. — Я тоже умею! Посмотри на меня, Оуэн! Я здесь!

Я продолжал ходить, уже быстрее, почти бегом, и моё дыхание стало более частым. Я не рычал, не шипел, но моё тело выражало всё, что я чувствовал: напряжение, нетерпение, обиду.

Оуэн, видимо, заметил моё движение. Он поднял голову и посмотрел в мою сторону. Его взгляд был внимательным, изучающим. Он увидел, как я мечусь вдоль ограждения, и, кажется, понял причину.

— Пиро! — крикнул он, и его голос, усиленный бетонными стенами, прозвучал отчётливо. — Успокойся! Скоро я и тобой займусь!

Я замер на мгновение, потом продолжил ходить. Его слова не успокоили меня — они, наоборот, только разожгли нетерпение. Скоро — это когда? Через час? Через два? Когда он накормит всех их досыта?

— Я серьёзно, Пиро! — снова крикнул Оуэн. — Я знаю, что ты понимаешь меня! Послушай! Сейчас я закончу с ними, а потом мы будем заниматься один на один! Это даже лучше, чем со всеми, понимаешь? Никто не будет отвлекать!

Я остановился, услышав это. Лучше, чем со всеми? Я перевёл взгляд на самок, которые всё ещё сидели у ограждения, ожидая новых команд и лакомств. Они выглядели такими... занятыми. Такими цельными. А я стоял один на своей стороне бетонной пустыни, и единственное, что у меня было, — это обещание, что «скоро» я тоже получу свою порцию внимания.

Я нехотя отступил от ограждения, развернулся и побрёл к своему камню. Забрался на него, улёгся, положил голову на лапы и уставился в одну точку. Я не смотрел на Оуэна, не смотрел на самок. Я просто лежал, чувствуя, как обида и горечь смешиваются внутри в какой-то неприятный коктейль.

Он прав, — думал я, стараясь успокоиться. — Он мной займётся. Индивидуально. У меня не будет конкурентов, мне не придётся отбивать еду у Чарли. Это действительно лучше. Но... почему мне так обидно? Почему я чувствую себя брошенным?

Прошло, наверное, минут десять. Оуэн продолжал тренировку с самками. Я слышал щелчки кликера, его команды, иногда — смех, когда Эхо делала что-то забавное. Я не оборачивался. Я просто лежал, глядя в бетонную стену, и старался не думать о том, как мне хочется быть там, вместе с ними.

А потом я услышал шаги. Металлический лязг. Оуэн спускался с лестницы. Я не обернулся, но насторожился. Он прошёл вдоль загона, остановился на той части смотровой площадки, что была прямо надо мной. Я поднял голову и увидел его — он стоял, держась за перила, и смотрел на меня сверху вниз.

— Ну ладно, ладно, — сказал он, и в голосе его слышалась усталая усмешка. — Маленький ты негодяй и искуситель. Будет тебе счастье и немного вкусностей.

Он полез в сумку и достал кликер. И замороженную крысу — такую же, как для самок. Я сел, мгновенно забыв о своей обиде. Моё сердце забилось быстрее.

— Сначала — ты должен успокоиться, — сказал Оуэн, глядя на меня сверху. — Я вижу, что ты весь на нервах. Сядь и жди.

Я сел. Идеально ровно, сложив передние лапы. Я смотрел на него, и в моём взгляде читалось нетерпение, но и сосредоточенность. Я хотел показать ему, что я готов.

Оуэн щёлкнул кликером и бросил крысу вниз, в мой загон. Я поймал её на лету, не дав упасть на пол. Проглотил одним движением, даже не жуя.

— Молодец, — сказал Оуэн, и в его голосе слышалось удивление и одобрение. — А теперь... команда «ко мне».

Я подошёл к ограждению, прямо под ним, и встал на задние лапы, почти касаясь сетки носом. Оуэн улыбнулся.

— Отлично. Ещё одна.

Он бросил вторую крысу, и я поймал её. Потом ещё одну. Я выполнял всё, что он просил: «сидеть», «лежать», «жди». Каждое движение было точным, чётким. Я чувствовал, как он это видит, как он доволен.

Но была одна команда, которую я не выполнял.

«Сидеть».

Оуэн снова сказал её, и я замер. Я не сел. Я просто стоял, глядя на него.

— Пиро, — сказал он, и в его голосе появилась нотка недоумения. — Сидеть. Ну же.

Я не двигался.

— Ты же понимаешь, что я говорю? — спросил он, и я видел, как он хмурится, пытаясь понять, что происходит. — Ты всё делаешь идеально, а на «сидеть» не реагируешь. Почему?

Я молчал. Потому что я решил, что это будет весело. Что я посмеюсь над ним. Над его растерянностью, над его попытками добиться от меня этой команды. Это была маленькая, почти детская месть за те десять минут, что он заставлял меня ждать.

Он повторил команду ещё раз. Потом ещё. Я стоял, глядя на него, и едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. Моя морда оставалась серьёзной, но внутри меня всё кипело от едва сдерживаемого смеха.

— Ладно, — сказал Оуэн, наконец, вздыхая. — Я понимаю, что у каждого есть свои странности. Может, тебе эта команда не нравится. Тогда мы её отложим.

Он уже хотел убрать кликер и сказать, что на сегодня достаточно, но я решил, что пора прекращать этот спектакль. Я медленно, почти театрально, сел.

Оуэн замер. Его глаза расширились от удивления.

— Что? — прошептал он, но я слышал его отчётливо. — Ты... ты же... Ты мог сделать это всё это время?

Я не ответил. Я просто сидел и смотрел на него, в моих глазах плясали смешинки.

— Ты... — сказал он, и в его голосе появилось понимание. — Ты издевался надо мной? Всё это время?

Я не выдержал. Я повалился на бок, катаясь по песку, издавая странные, хрипловатые звуки. Это был смех. Не человеческий, не рапторий, но я смеялся. Все мои мышцы были расслаблены, я катался из стороны в сторону, и из моей пасти вырывались эти странные, вибрирующие звуки, которые, наверное, казались Оуэну чиханием или кашлем.

— Да ты... — сказал Оуэн, и в его голосе, смешанном с удивлением, прозвучало что-то вроде уважения. — Маленький паршивец. Ты меня разыграл.

Я заставил себя сесть, всё ещё пытаясь сдержать смех. Моя морда была расслаблена, глаза блестели.

— Ты понимаешь, сколько времени я потратил на это? — спросил Оуэн, но в его голосе уже звучала улыбка. — Я думал, что с тобой что-то не так, а ты просто дурачился. Я бы мог уже закончить и пойти заниматься делами, которые у меня запланированы!

Я наклонил голову, глядя на него, и моё тело слегка дрожало от сдерживаемого смеха. Я знал, что Оуэн не злится. Он мог бы, но он знал меня достаточно хорошо, чтобы понять: это игра. И он в ней участвовал.

— Ладно, — сказал он, вздыхая, но с улыбкой. — Ты выиграл этот раунд. Но я запомню. В следующий раз я приду с чем-то более сложным. Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда я принесу тебе головоломку, которую ты не сможешь решить.

Я посмотрел на него, и в моём взгляде было вызов: Попробуй, не сможешь.

Оуэн улыбнулся и покачал головой. Но тут я заметил, что его взгляд переместился на что-то позади меня. Я обернулся и замер.

Самки стояли у ограждения. Все четверо. Они смотрели на меня. На Оуэна. Между ними и мной было электрическое ограждение, но их взгляды проникали сквозь него. И в этих взглядах не было ни любопытства, ни одобрения. Была обида.

Я осознал это мгновенно. Они всё видели. Они видели, как Оуэн занимался со мной, как он бросал мне крысу за крысой, как я выполнял его команды. И они поняли, что Оуэн тратит время на меня, а они всё ещё голодны.

Это я виноват, — понял я, и чувство вины накрыло меня, как холодная волна. — Я заставил его задержаться. Я развлекался, а они ждали. Они всё это видели и думают, что я их предал. Что я забрал их еду и их время.

Блю смотрела на меня. В её глазах не было злости, но была усталость. Разочарование. Эхо сидела, опустив голову, и не смотрела ни на кого. Дельта спряталась за спинами сестёр. Чарли стояла, положив морду на лапы, и смотрела на меня с почти человеческой грустью.

Я почувствовал, как внутри меня что-то сжалось. Я перевёл взгляд на Оуэна. Он всё ещё стоял на смотровой площадке, глядя на меня. На его лице не было злости, только какая-то задумчивость.

— Что, друг мой, — сказал он тихо. — Похоже, ты не только надо мной пошутил. Но и перед ними теперь в долгу.

Он убрал кликер в карман и отошёл от перил.

— Ладно, — сказал он уже громче, обращаясь ко всем. — Сегодня я всех покормлю. И тебя, Пиро, и твоих сестёр. Но запомните: завтра мы начинаем занятия по расписанию. Без шуток.

Я ещё раз посмотрел на самок. Они начали расходиться, но их взгляды всё ещё были направлены на меня. Я понял, что они не злятся на меня по-настоящему. Они просто обижены. И эту обиду мне придётся как-то загладить. Позже. Когда наступит подходящий момент.

А пока я просто сидел на песке, смотрел на их уходящие спины и думал о том, как глупо всё вышло. Я хотел развлечься, получить внимание, но в итоге я лишь отдалил их от себя. И это было больнее любой драки с Чарли.

Глава 38. Проблема.

Прошло несколько дней. Дни, наполненные тишиной, бетоном и всё более гнетущим чувством изоляции. Я лежал на своём камне, подставив морду тёплому, но какому-то безжизненному солнцу, и смотрел на электрическое ограждение, отделявшее меня от самок. Они были рядом. Ближе, чем когда-либо — всего в нескольких метрах. Я мог слышать их щелчки, их дыхание, даже шорох когтей по бетону. Мог видеть, как Блю потягивается после сна, как Эхо гоняется за собственным хвостом, как Дельта робко выглядывает из-за скалы, как Чарли — да, даже она — участвует в общих играх.

Я мог с ними поговорить. Блю знала слова, которые я ей дал, и иногда мы обменивались короткими фразами через сетку. «Еда?» — спрашивала она. «Скоро», — отвечал я. «Ты как?» — «Норм». Это было общение. Но это было не то общение.

Я вспоминал свою прошлую жизнь — человеческую. Телефонные звонки, переписки, видеозвонки. Всё это было лучше, чем ничего, но это не заменяло живого присутствия. Не заменяло возможности похлопать друга по плечу, обнять мать, потрепать по голове собаку. Тактильный контакт. Тепло тела рядом. Запах, который ты чувствуешь не на расстоянии, а прямо здесь, в полуметре от себя.

Здесь, в этом бетонном аду, я был лишён этого. Блю была в десяти метрах от меня, но между нами стояла стена из стали и электричества. Я не мог потереться о её бок, не мог лизнуть её в знак приветствия, не мог просто лечь рядом и почувствовать, как её дыхание синхронизируется с моим. Это было похоже на разговор по телефону с человеком, которого ты любишь, но не можешь коснуться. Слова есть, а тепла нет.

Я смотрел, как самки играют. Как Эхо и Дельта носятся по загону, взметая пыль, как Блю сидит на камне, наблюдая за ними с лёгкой улыбкой (насколько это возможно для раптора), как Чарли присоединяется к игре, и они втроём катаются по песку, издавая радостные щелчки. Они были счастливы. Они были вместе. А я был один.

Это нечестно, — думал я, чувствуя, как в груди разливается тяжёлая, горькая волна. — Я понимаю, почему так. Я слабее. Я меньше. Я не могу быть с ними, пока не вырасту. Но это не делает ожидание легче. Это не делает одиночество менее болезненным.

Я отвернулся от ограждения и уставился в стену. В моей голове снова и снова прокручивались одни и те же мысли. Я знал, что моя изоляция — временная мера. Знал, что Ву и Оуэн не оставят меня здесь навсегда. Но «временно» — это растяжимое понятие. Год? Два? Три? Сколько ещё мне ждать, прежде чем я смогу вернуться к ним?

Я стал чаще грустить. Это было заметно даже мне самому. Я перестал исследовать свой загон, перестал придумывать игры, перестал даже есть с аппетитом. Я просто лежал на камне и смотрел в никуда. Иногда я слышал, как Оуэн зовёт меня, пытается привлечь внимание лакомством или игрушкой, но я не реагировал. Мне не хотелось. Не было сил.

Оуэн заметил это. Конечно, заметил. Он приходил каждый день, стоял на смотровой площадке, смотрел на меня сверху вниз. Иногда он что-то говорил — бодрым, подбадривающим тоном, как будто я был ребёнком, которого нужно развеселить. Иногда просто молчал, глядя на меня с тревогой. Я видел его взгляд, видел, как он хмурится, как сжимает перила. Он пытался. Он правда пытался. Но у него не выходило.

Потому что проблема была не в нём. Проблема была во мне. В том, что я не мог получить то, что мне было нужно. А то, что мне было нужно, было по ту сторону электрического ограждения.

Я устал. Устал от этого чувства. Устал от одиночества, от тоски, от постоянного «жди». И в какой-то момент, когда солнце уже клонилось к закату, а самки всё ещё играли, смеясь и щёлкая, я принял решение.

Хватит ждать.

Я встал. Медленно, чувствуя, как каждое движение отдаётся в мышцах. Я подошёл к ограждению. Сетка гудела, вибрировала от напряжения. Я знал, что это опасно. Знал, что прикосновение может быть болезненным. Но я также знал, что не могу больше так жить.

Я сломаю это. Я найду способ.

Сначала я попробовал перелезть. Найти выступ, ухватиться, подтянуться. Но бетонные стены были слишком гладкими, а сетка — слишком высокой. Сверху её венчала металлическая решётка, которая не давала возможности просунуть лапу. Я прыгал, цеплялся когтями, но каждый раз соскальзывал, падал на песок. Больно. Унизительно. Но я продолжал.

— Пиро! — услышал я голос Оуэна. Он стоял на смотровой площадке, и в его голосе звучала тревога. — Что ты делаешь? Прекрати немедленно!

Я проигнорировал его. Продолжал карабкаться, падать, снова карабкаться. Мои когти оставляли борозды на бетоне, но я не сдавался.

— Пиро, стой! — кричал Оуэн. — Ты поранишься! Ты не сможешь перелезть! Остановись!

Он начал спускаться с лестницы, быстрее, чем я ожидал. Я слышал его шаги, но не оборачивался. Я снова прыгнул, попытался ухватиться за край решётки, но лапы соскользнули. Я упал с высоты двух метров, приземлился на бок, перекатился.

Оуэн вскрикнул. Я услышал это отчётливо, сквозь гул электричества и шум крови в ушах. Он думал, что я разобьюсь. Он думал, что это конец.

Но я встал.

Я поднялся на лапы, отряхнулся, посмотрел на свои бока. Ни царапины. Ни перелома. Даже синяка не осталось. Моя усиленная регенерация и плотные кости сделали своё дело. Падение с высоты второго этажа не причинило мне вреда.

Оуэн замер. Он стоял внизу, у подножия лестницы, и смотрел на меня с широко раскрытыми глазами.

— Ты... — прошептал он, и я видел, как его руки опустились. — Ты в порядке? Ты упал с такой высоты и... ничего?

Я мотнул головой, отгоняя остатки головокружения. Мне было не до его удивления. У меня была цель.

— Из чего же тебя сделали, раз ты такой крепкий? — тихо сказал Оуэн, но я не стал слушать.

Я снова подошёл к ограждению. Оуэн заметил это и напрягся.

— Пиро, не надо. Пожалуйста. Остановись.

Я не слушал. Я начал искать камни. В своём загоне я уже выкопал несколько ям, и там остались крупные обломки бетона и гравия. Я подцепил один из них когтями, вытащил, поволок к ограждению.

— Пиро! — крикнул Оуэн, и в его голосе появилась сталь. — Если ты продолжишь, мне придётся тебя успокоить! Я не хочу этого, но ты не оставляешь мне выбора!

Я замер на мгновение. «Успокоить» — значит, транквилизатор. Значит, снова темнота. Снова беспомощность.

Но я всё равно бросил камень. Он ударился о сетку, отскочил, упал на песок. Никакого эффекта. Электрические нити даже не дрогнули.

Я бросил ещё один. Потом ещё. Оуэн кричал, угрожал, ругался. Я слышал, как он вызывает кого-то по рации. Но я продолжал. Я выковыривал камни из стен, из пола, из ям. Бросал их в сетку снова и снова. Результат был нулевым.

Это бесполезно, — подумал я, тяжело дыша. — Камни не помогут. Сетка слишком прочная.

Я остановился. Оуэн, увидев это, немного расслабился.

— Наконец-то, — выдохнул он. — Пиро, послушай меня. Я понимаю, что ты хочешь к ним. Я понимаю, что тебе тяжело. Но это не выход. Ты только делаешь хуже. И себе, и им.

Я не слушал. Я думал. Думал о том, как ещё можно разрушить эту преграду. И тут меня осенило.

Нитки. Электрические нити. Они натянуты между столбами. Если я смогу развести их — одну вверх, другую вниз — я смогу пролезть.

Я подошёл к сетке. Оуэн снова начал что-то говорить, но я его не слышал. Я взял один из камней, которые только что бросил, и осторожно, стараясь не касаться других нитей, положил его на одну из горизонтальных линий. Нить прогнулась, опустилась вниз.

Получилось!

Я взял ветку — одну из тех, что использовал для маскировки ям, — и попытался поддеть верхнюю нить, приподнять её. Ветка была сухой, но достаточно прочной. Я надавил, используя её как рычаг. Нить начала поддаваться, натягиваться.

— Что он делает? — услышал я голос одного из смотрителей. — Он что, пытается раздвинуть сетку?

— Похоже на то, — ответил второй. — Чёрт, он умнее, чем мы думали.

Я продолжал давить на ветку. Нить поднималась. Ещё немного, ещё чуть-чуть...

И тут я услышал щелчок. Характерный, резкий звук. Я обернулся и увидел, как из будки смотрителей выбежали двое, держа в руках винтовки с транквилизаторами. Они прицелились.

— Нет! — крикнул Оуэн, но было поздно.

Я почувствовал резкий укол в шею. Дротик вошёл глубоко, и я ощутил, как холодная жидкость разливается по венам. Мои лапы начали подкашиваться. Мир поплыл перед глазами.

Чёрт. Опять.

Я попытался сделать шаг, но тело не слушалось. Я рухнул на бок, и последнее, что я увидел, было электрическое ограждение, которое снова стало непроходимым. Нить, которую я приподнял, вернулась на место.

Они не дали мне даже шанса.

Я засыпал дольше, чем в прошлый раз. Это было странно — как будто мой организм боролся с транквилизатором, пытался вытолкнуть его, но не мог. Я успел подумать о том, что, возможно, мои модификации делают меня устойчивее к химии. Но это была последняя мысль перед тем, как тьма окончательно поглотила меня.

Оуэн смотрел, как тело Пиро обмякло и упало на бетонный пол. Дротик торчал из шеи раптора, и Оуэн чувствовал, как его сердце сжимается от смеси гнева и облегчения. Гнева — на смотрителей, которые выстрелили без его приказа. Облегчения — от того, что Пиро не пострадал.

Но когда он увидел, как тело Пиро упало, и как близко оно оказалось к электрической сетке, его кровь застыла. Ещё немного, и раптор мог задеть нити под напряжением. Это было бы опасно.

— Идиоты! — рявкнул Оуэн на смотрителей, которые уже подбегали к загону. — Я же сказал: не стрелять без моего приказа!

— Мистер Грейди, он почти раздвинул сетку, — оправдывался один из них. — Мы не могли рисковать.

— Он не раздвинул! Он просто пробовал! Вы могли его убить! — Оуэн схватился за голову, чувствуя, как гнев закипает внутри. — Уберите его от сетки, быстро!

Смотрители осторожно, используя длинные палки с петлями, оттащили бесчувственное тело Пиро от ограждения. Оуэн выдохнул с облегчением, когда раптор оказался на безопасном расстоянии.

Самки наблюдали за всем этим с противоположной стороны. Блю сидела неподвижно, её глаза были прикованы к бесчувственному телу Пиро. Чарли, Эхо и Дельта тоже смотрели, но в их взглядах не было паники. Было любопытство. И, возможно, что-то ещё. Что-то, похожее на уважение.

Они видели, что Пиро пытался сделать. Видели, как он карабкался, падал, вставал, бросал камни. Видели, как он пытался раздвинуть нити. И они понимали, что сами на такое не способны. На их стороне загона не было ни камней, ни веток. Только трава, поле и несколько маленьких пещер. Они не могли повторить его попытку. И, возможно, они даже не хотели.

Оуэн стоял над телом Пиро, глядя на него сверху вниз. Смотрители уже начали убирать камни, которые Пиро раскидал по загону. Один из них ворчал:

— Теперь придётся всё это вычищать. И как он вообще до такого додумался?

— Он раптор, — буркнул второй. — Они умные. Но это... это уже перебор.

Оуэн не слушал их. Он смотрел на Пиро и думал. Думал о том, почему этот раптор, который до этого спокойно жил в своём загоне, вдруг решил во что бы то ни стало перебраться к самкам. И ответ пришёл сам собой. Одиночество.

Пиро был один. Отрезан от стаи. Отрезан от тех, с кем он вырос, кого он защищал, кого он учил. Он не мог быть с ними физически, и это медленно разрушало его.

— Одиночество, — пробормотал Оуэн. — Чёрт возьми, это одиночество.

Он начал думать о том, как решить эту проблему. Но варианты были один хуже другого. Подсадить к нему других животных? Исключено. Пиро — хищник. Он съест их. Даже если это будет кто-то крупный, рано или поздно Пиро найдёт способ. Или его самого убьют. В любом случае, это плохая идея.

Убрать ограждение? Нельзя. Пиро ещё слишком слаб, чтобы быть с самками. Чарли, скорее всего, набросится на него при первой возможности. И даже если она сдержится, случайная стычка может закончиться для Пиро травмой или смертью.

Подселить к нему других рапторов? Молодых, из другого помёта? Это тоже не вариант. Они не часть стаи. Пиро будет видеть в них врагов. А врагов он уничтожает. Никто не станет рисковать миллионами долларов, которые стоят динозавры на этом острове, ради эксперимента по социализации одного самца.

Оуэн чувствовал, как его гнев нарастает. На смотрителей, на Ву, на всю эту систему, которая создала такое существо, как Пиро, и теперь не знает, что с ним делать. Он потёр лоб, пытаясь унять головную боль.

И тут его осенило. Единственный, кто не будет притеснять Пиро, кто является частью его стаи (или, по крайней мере, тем, кого Пиро признаёт), и кто может к нему зайти, — это он сам. Оуэн.

Но заходить в загон к раптору — даже к такому маленькому, как Пиро, — это самоубийство. Пиро был ещё подростком, но он был хищником. И он входил в активную фазу роста и гормонального развития. В таком состоянии даже самый добрый раптор мог случайно нанести смертельную травму. Одно неосторожное движение — и Оуэн останется без руки. Или без головы.

Оуэн вздохнул. Тяжело, устало. Он не хотел этого делать. Но, похоже, другого выхода не было. Если он хочет сохранить Пиро в здравом уме и теле, ему придётся рискнуть.

— Ладно, — сказал он себе, разворачиваясь и направляясь к выходу из загона. — Похоже, мне придётся поговорить с начальством. Снова.

Он шёл по коридору, и с каждым шагом его решимость крепла. Он должен сделать это. Не только ради Пиро, но и ради всей стаи. Потому что без Пиро стая неполная. А неполная стая — это слабая стая. И когда придёт время столкнуться с настоящей угрозой — они все пожалеют, что не сохранили своего самого умного и самого странного сородича.

Оуэн вышел на улицу, вдохнул прохладный вечерний воздух и направился к административному корпусу. Ему предстоял неприятный разговор. Но он был готов. Он давно понял, что в этом парке ничто не даётся легко. Особенно когда речь идёт о динозаврах.

А где-то в загоне, под действием транквилизатора, спал Пиро. И ему снились сны. Сны о том, как он бежит по зелёной траве, рядом с ним — Блю, Эхо, Дельта и даже Чарли. Они вместе охотятся, играют, отдыхают. И никто не отделён от него электрической сеткой. Никто не одинок.

Это был хороший сон. Но реальность ждала его, когда он проснётся. И реальность была бетонной, холодной и жестокой.