Проект "Гренадер"

ПРОЛОГ

Снег шёл третьи сутки без остановки, и под ним давно перестало быть понятно, где кончается земля и начинается наспех вырытый окоп.

— Гренадёр! Слева, за амбаром! — прохрипел кто-то из своих, и голос утонул в череде разрывов.

Человек не обернулся сразу — сначала он довёл до конца движение, начатое секундой раньше: штык-нож, всаженный по рукоять во что-то, что ещё мгновение назад было живым человеком. Только после этого он повернул голову — плавно, слишком плавно для того, кто только что вложил в удар нечеловеческую силу, — и посмотрел туда, куда указывал голос.

Шальная пуля вошла ему в плечо — он почувствовал не боль, а короткий, сухой толчок. Он не упал и даже не пошатнулся. Лишь на миг, где-то под кожей, там, где полагалось быть только кости и мясу, что-то звонко скрипнуло — металл о металл, — и тут же выправилось, будто и не было ничего.

Он побежал на голос, туда, за амбар, и снег под его сапогами уже не хрустел, а трескался, как лёд.

Позже, когда всё стихло, один из уцелевших — молоденький, из недавнего пополнения, — подполз ближе, чтобы перевязать ему плечо, и, стянув набухшую кровью гимнастёрку, замер.

Там, где должна была зиять рана, из-под разорванной кожи блеснуло что-то — не кость, не сухожилие. Что-то ровное, будто выточенное на станке.

— Свят-свят… — прошептал парень, отдёргивая руки, будто обжёгся.

Человек, которого называли Гренадёром, посмотрел на него сверху вниз без злобы и без удивления — с той усталой, много раз виденной уже терпеливостью, с какой смотрят на детей, испугавшихся грозы.

— Не первый раз пугаешься, — сказал он ровным, чуть глуховатым голосом. — Не последний.

Он поднялся сам, не дожидаясь помощи, и там, у самого горла, под расстёгнутым воротом, качнулся на потемневшем шнурке маленький образок — единственная тёплая, живая вещь на всём его новом теле.

Он и сам уже не помнил толком, чьё было лицо на той иконке. Помнил только голос, что говорил когда-то: «Возвращайся хотя бы за тем, чтобы я снова могла тебя отругать за очередную царапину».

Это было давно. Так давно, что казалось — не с ним вовсе.

А началось всё гораздо раньше этого снега, этого амбара и этого имени — Гренадёр.

Началось всё летом. Последним летом…

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПОСЛЕДНЕЕ ЛЕТО

— Вставай, вставай давай, увалень, всю службу сейчас проспишь! Вымахал под три аршина, а толку ноль! — громко будила сына Настасья Николаевна, стягивая с окна занавеску, чтобы утренний свет бил прямо в лицо спящему.

— И не сдалась мне эта служба, дай поспать, — глухо отозвался из-под одеяла молодой человек, отворачиваясь к стене.

— Вставай, кому говорю. Хоть в свет с нормальными людьми выйдешь, мне помощницу на старости лет найдёшь, а то совсем одна я осталася. — В голосе матери громкость соседствовала с застарелой грустью, к которой Иван давно привык.

— Не начинай, ещё будет время. Всё найдём, всё будет — на следующей неделе пойду, — сонно бормотал юноша.

— Нет уж, будешь ходить каждую неделю, пока невесту не сыщешь, а там дальше делай что хочешь, — отрезала Настасья, уперев руки в бока.

— Так когда женюсь, помощница твоя мне покоя не даст, — лениво огрызнулся сын, но уже приподнялся на локте.

— Эх ты, лежи, спи, ротозей, а я пойду одна, пусть все думают, что никому я не нужна. Вот так и живи — ради других, ночами не спи, негодяя этого расти, а он только о себе да о себе, а мать пусть одна ходит…

На комоде в горнице, рядом с иконой, стояли две фотографии в почерневших от времени рамках: мужчина с окладистой бородой в матросской форме — и рядом, чуть меньше размером, парень, совсем ещё молодой, тоже в матросском бушлате. Обе карточки были помечены одним и тем же именем — Александр. Второго Настасья Николаевна назвала в честь первого, а теперь оба они лежали где-то на дне у Цусимы, без креста, без могилы, до которой можно было бы дойти.

— Сашка да Сашка, на что вы меня оставили одну? На этого совсем нет управы, а я-то одна осталася! — обращаясь к фотографиям, начала вопить Настасья Николаевна.

— Началось… Ладно-ладно, встаю, мёртвого доконаешь. Где кафтан мой, мать?

Юноша поднялся с лежанки — и потолок в горнице будто стал ниже. Иван Росликов был человеком огромного роста, с приятными крупными чертами лица и волосами средней длины, тёмно-русого окраса, слегка вьющимися на концах. Сложен он был хорошо, широкоплеч, головой при полном росте почти касался матицы. Не было во всём селе человека выше него, да и, по правде сказать, во всей округе такого надо было ещё поискать.

— А это правильно, молодец, сынок, есть на кого положиться. Только ты умойся вначале, а кафтан уже заготовлен, возле бочки на скамейке лежит. Ванюша, каким же красавцем ты у меня вырос! — резко, в один миг переменившись в настроении, расцвела Настасья Николаевна, наблюдая, как сын умывается у бочки, стряхивая с рук холодные капли.

Двор семьи Росликовых состоял из дома да сарая. Пространство было ухоженным, чисто выметенным, но опытный глаз тотчас различил бы: хозяйству недоставало рабочих рук. И всё же Иван с матерью справлялись со всеми заботами так, что стыдно не было ни перед кем: ни забор не кренился, ни куры не разбегались по чужим огородам.

Со двора хорошо были видны купола сельской церкви — путь до воскресной службы был недолог. Когда Настасья Николаевна с Ваней вышли за ворота, мимо как раз проходили односельчане, направляясь к церкви, и, пока хозяйка завязывала узлом верёвку, крепившую калитку, все встречные здоровались и с ней, и с сыном.

— Здравствуйте, Настасья Николаевна, — раздался женский голос.

Мимо шла девушка с тремя братьями, отцом и матерью — вся семья, разодетая по-воскресному.

— Здравствуй, Арина, доченька! Постой-ка секундочку, вместе пойдём. Ах, доченька, если б ты знала, как я рада тебя видеть. Как дела-то? Как родители, семья?

— Родители вот, тут, — смущённо кивнула девушка.

— И братья тоже, — подхватили Арину трое её братьев.

— Да-да, пойдёмте, чего стоим? Ну, доченька, как дела-то? — не замечая никого, даже свою хорошую подругу, мать Арины — Елизавету Ивановну, говорила Настасья Николаевна.

— Всё хорошо. На службу идём…

— А мы вот с Ванюшей моим тоже идём. Он такой верующий — постоянно молится, работает да молится. Ты глянь, какой он красивый-то, какой высокий!

Арина покраснела и опустила глаза.

— А ты, Арина, ещё красивее стала, ах, как выросла, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, какая красавица! Мне бы такую доченьку… Небось, от женихов отбоя нет?

— Да нет, никаких женихов, — тихо ответила девушка.

— Да ты не переживай, дело наживное, ты осмотрись, приглядись. А вот Ванюша мой ещё не женат — от невест отбоя нет, да только он ту, единственную, ждёт…

— Ну, мам, довольно тебе, — не выдержал Иван, краснея не хуже Арины. — Акстись, на службу же идём.

— Да-да, всё, молчу-молчу. Дело молодое, как говорится. Вот видишь, Аринушка, мужик он сильный, с характером.

Компания подошла к храму, у которого уже почти собралось всё село, готовясь войти внутрь. В толпе велись разные разговоры: кто-то степенно рассуждал, что нынешний урожай будет ещё богаче прошлогоднего, кто-то делился новостями о ярмарке в соседнем селе, кто-то просто здоровался, кланяясь друг другу по обычаю.

Началась служба. Семья Аринушки — Быковы — стояла неподалёку. Настасья Николаевна, крестясь и кланяясь в нужных местах, то и дело косилась в их сторону, стараясь не упустить семью из виду: выискивала среди голов светлую макушку Владимира Васильевича, возле которого смиренно стояла Арина, будто копия отца. Настасья словно боялась, что Быковы уйдут по окончании службы прежде, чем можно будет опять дать Ивану присмотреться к девушке.

Голоса певчих поднимались под низкие своды, свечи потрескивали, пахло воском и ладаном, и в этом густом, тёплом воздухе всякая тревога как будто отступала — но ненадолго.

В конце службы батюшка Сергий заговорил о необходимости защищать веру православную и помогать христианам всего мира — и особо остановился на нелёгкой судьбе Сербии, которую мучают «католики-австрияки», да и союзники их, пруссаки, то и дело заглядываются на землю русскую. Не забыл упомянуть и тяжёлую ношу государя Николая Александровича, который, как защитник веры, не оставит сербов в беде.

Прихожане слушали молча, переглядываясь, но тревоги в этих взглядах не было. Все были уверены: всё как-нибудь обойдётся, как обходилось уже не раз.

Когда служба закончилась, толпа потянулась от храма. Настасья Николаевна вновь отыскала глазами Быковых. Владимир Васильевич, отец Арины, стоял чуть в стороне от остальных, разговаривая с соседом коротко и по делу, — как человек, привыкший ценить время больше слов. Крепкий, светловолосый, с простыми, будто наскоро вытесанными чертами лица, он стоял рядом с тремя сыновьями — Василием, Алексеем и Петром. Все трое были в мать: тёмноволосые, с той же настороженной прямотой во взгляде. Только Арина пошла лицом и цветом волос в отца.

— Володя, — окликнула Настасья Николаевна, подходя, — знаешь, что хочу сказать? Приходите-ка вы все к нам сегодня на ужин.

Владимир Васильевич обернулся, кивнул степенно, но ничего не ответил сразу — таков уж был его обычай: сперва обдумать, потом сказать. Настасья Николаевна, не дождавшись, перевела взгляд на его жену.

— На прошлой неделе были у вас, дел по хозяйству много, — сухо ответила Елизавета Ивановна, и после этих слов в воздухе повисла лёгкая неловкость.

— Приходите лучше вы к нам, как раз Аринушка стол накроет, — чуть погодя добавила она уже мягче.

Настасья Николаевна не стала спорить — эту твёрдость в голосе Елизаветы Ивановны она знала не первый год.

— И то верно, — тут же согласилась она, взяла под руку Елизавету и направилась в сторону дома Росликовых.

Дойдя до дома, Росликовы попрощались с Быковыми, а Настасья Николаевна, уже отходя, обернулась и крикнула вслед что-то весёлое про вечерний ужин — так, что Арина невольно улыбнулась.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПРОВОДЫ

Вечером, того же дня, собрав с собой небольшую вязанку угощений, Настасья Николаевна и Ваня готовились направится в сторону дома Быковых, который находился на отшибе села, прямо возле реки.

— Держи вязанку, Ванюша, как придем, вручи ее Владимиру Васильевичу, крепко пожми руку и покажи всю свою силу, — говорит Настасья Николаевна.

— Хорошо, матушка, — безучастно отвечал Ваня, натягивая сапоги.

— И не молчи всё время. Скажи что-нибудь, когда спросят. Только лишнего не болтай.

— Хорошо, матушка.

— Заладил одно! — Настасья Николаевна сердито поправила ему ворот рубахи, но тут же смягчилась. — Ладно. Перекрестимся да пойдём с Богом.

Быковы встретили Росликовых тепло. Для желанных гостей избу выскоблили, на лавки постелили домотканые половики, стол накрыли белой скатертью. Мужчины обменялись крепкими рукопожатиями, женщины обнялись.

— Вы будто царя принимать собрались, — улыбнулась Настасья Николаевна, оглядывая стол.

— А как иначе? Это все Арина наша, все старалась ради вас, — радостно и с гордостью ответил Владимир Васильевич.

— Ну какая хозяюшка выросла у вас, прям молодчина, — еще более преобразилась в своей улыбке Настасья.

Арина опустила глаза. На самом деле большую часть стряпни взяла на себя Елизавета Ивановна, но поправлять гостя никто не стал.

Все уселись ужинать. На столе дымилась картошка, стояли квашеная капуста, солёные грибы и огурцы, ржаной хлеб и миска с пирогами. Настасья Николаевна хвалила крепкое хозяйство Быковых и расспрашивала Арину, как та ставит тесто. Говорили о том о сём, вспоминали былые годы — то с грустью, то со смехом.

— Как жизнь быстро прошла, еще вчера в девках ходила, а сегодня рядом сын сидит, который раза в два меня больше, — со смешанными нотками любви и грусти, смотря на Ивана с улыбкой говорила Настасья Николаевна.

Все рассмеялись и в этот момент взгляды Ивана и Арины на долю мгновения пересеклись, но в то же время оба смущенно отвели глаза, что так часто происходило с ними на протяжении всего вечера.

— И не говори, подруга, куда дети растут, помню, мой Алешка, когда родился все время не спал да все время плакал. Я себе места не находила, да еще и Васька маленький был. Мне мать, тогда еще жива была, говорит: «Ты сходи к бабке, небось сглазили», — подхватила разговор Елизавета Ивановна.

— Да ты что?! И что ты пошла? — удивленно спросила ее старая подруга.

— А куда деваться? Конечно пошла, молодая была, да и Петрушу ждала — отвечала мать Арины. — Тем более, Серафима Никитична, сама знаешь, сильной была, многих в свое время подняла.

— Помянем! ­— поднял чарку с самогоном веселенький Владимир Васильевич. Он редко позволял себе быть в таком состоянии, все-таки хозяйство его большое требовало трезвого ума и постоянного надзора крепкого хозяйственника.

— Кого поминать собрался? Жива она ещё! — прикрикнула на мужа Елизавета Ивановна.

Владимир Васильевич выпил чарку и начал заговорщически подмигивать Ивану, оглядел весь стол и всех домочадцев, взял огурчик и быстро закинул его в рот, а после встал из-за стола, направившись в сторону выхода.

— Сейчас вернусь, вы без меня не скучайте, — весело пробормотал он.

— Иди уже. Да подольше там погуляй, — бросила ему вслед жена. Потом снова повернулась к гостье: — Привела я Алёшку к Серафиме, а та и говорит: «Не пугайся, дочка, ничего с ним не станется. Давай на ночь бражки капельку — до утра спать будет». И ведь успокоился. Только теперь смотрю на него и думаю: главное, чтобы в отца не пошёл.

Она с укором глянула на Алексея, и тот сделал вид, будто целиком занят пирогом.

— Да ты чего такое говоришь, — вступилась за хозяина Настасья Николаевна. — Володька мужик хозяйственный. Пьёт редко, а если выпьет, меру знает. Ты на других погляди — там иной раз вовсе ничего святого.

— Знаю, знаю. Только за мужиком всегда глаз нужен. А Васька у нас, слава Богу, хорошим растёт. Вот и твой Сашка был человек что надо: работящий, непьющий. А как тебя любил…

После этих слов настроение в избе переменилось, а у Росликовых встал ком у горла, особенно погрустнел Иван.

— Оба они хорошие были, — тише продолжила Елизавета Ивановна. — Старший Сашка и твой Сашка. Всегда вместе: один за другого горой.

В избе стало тихо. Даже младшие Быковы перестали переговариваться. Иван смотрел в стол и медленно крошил пальцами хлеб.

— Как сейчас помню, — заговорила Настасья Николаевна. — Пришли за моим сынишкой Сашкой, сказали: на службу пойдёшь, на флот, война с Японией. А мы тогда толком и не знали, где та Япония. Думали, за Сибирью, а везли их сперва в Петербург. Старший Сашка сына больше жизни любил. Сказал: «Одного не отпущу». Так вместе и ушли…

— Да, вот дела, и ничего не сделаешь. Так и рожай сыновей, — поддержала подругу Елизавета Ивановна, — зато смотри, какой сын у тебя вырос, еще выше отца, — продолжала она.

— Хорошим вырос. Сильный, работящий, умный. Один у меня остался. Лишь бы его не забрали. Батюшка нынче после службы говорил: неспокойно в мире, враги не дремлют.

— Пусть только сунутся! — не выдержал младший из братьев, Пётр. — Мы им покажем, где раки зимуют.

— Верно, — поддержал его Алексей. — Австрияки да немцы быстро разбегутся.

— Армию после японской войны усилили, — рассудительно заметил старший, Василий. — Теперь мы готовы. А ты как думаешь, Иван?

Иван поднял голову.

— Думаю, войны лучше не ждать. А если придётся — отступать нам некуда.

— Будет вам! — оборвала юношей Елизавета Ивановна. — Ишь, расселись, будто воевать уже завтра.

Настасья Николаевна одобрительно кивнула, однако от слов сына тревога в её глазах не исчезла.

Тут вернулся Владимир Васильевич.

— Чего ребят останавливаешь? Всё верно говорят. Быстро мы неприятеля на место поставим.

— Тебя забыли спросить, — отрезала жена. — Ступай на лежанку, проспись.

— Всё-всё, молчу. Сударыня-барыня велела спать — иду спать!

Он поклонился ей, едва не задев лбом притолоку, и под общий смех направился к печи. Напряжение рассеялось. Арина снова взглянула на Ивана, и он едва заметно улыбнулся ей.

— В гостях хорошо, а у вас еще лучше, но нужно идти домой, — шутливо, поддерживая позитивную атмосферу концовки вечера сказала Настасья Николаевна.

— Что ты такое говоришь? Вы и здесь как дома, — возразила Елизавета Ивановна. — Посидим ещё немного. Я со стола уберу, а молодёжь пусть выйдет во двор.

Братья тотчас выбежали из избы. Иван и Арина пошли следом и сели на лавку под окном. В сумерках над рекой тянулся туман, от воды веяло прохладой. Пётр с Алексеем затеяли борьбу, Василий следил, чтобы они не свалились с крутого берега.

Некоторое время Иван и Арина молчали.

— Пироги правда твои? — наконец спросил он.

Арина искоса посмотрела на него.

— А если не мои, больше не придёшь?

— Приду.

— Значит, не всё ли равно?

Иван усмехнулся, а она, набравшись смелости, добавила:

— Тесто мама ставила. А лепила я.

— Тогда хвалили тебя не напрасно.

Арина опустила голову, пряча улыбку.

— Говорят, ты в соседнем селе мельнику крышу один перекрыл.

— Не один. Мельник рядом стоял и советы давал.

Она тихо рассмеялась.

— А ты, выходит, не такой молчаливый, как о тебе рассказывают.

— Я только при людях.

— А я разве не люди?

Иван впервые посмотрел на неё прямо.

— Ты — нет.

Он сам испугался сказанного и отвернулся к реке. Арина больше ни о чём не спрашивала, но до самого прихода матерей улыбка не сходила с её лица.

Вскоре Настасья Николаевна и Елизавета Ивановна вышли во двор под руку. Они о чём-то оживлённо шептались и согласно кивали.

— Ладно, Ванюша, помоги матери. Пойдём домой, — позвала Настасья Николаевна.

Иван поднялся и попрощался с хозяевами.

— Спасибо вам, тётя Лиза. И тебе, Арина, спасибо за угощение.

— Не за что, — ответила Елизавета Ивановна. — Приходи ещё. В следующее воскресенье ждём.

Арина стояла рядом с матерью и смотрела на Ивана, уже не отводя глаз.

Когда дом Быковых скрылся за поворотом, Настасья Николаевна радостно заговорила:

— Ванюша, готовься. В следующее воскресенье пойдём к Арине свататься.

Иван остановился.

— Да мы друг друга почти не знаем.

— Как это не знаете? Вместе росли, семьи знакомы. А остальное — дело наживное. После свадьбы узнаете. Обо мне подумай: будет в доме помощница, а у тебя — молодая жена. Ведь не вечная я.

— Хорошо, хорошо. Только не начинай про смерть.

— Значит, согласен?

Иван оглянулся туда, где за деревьями виднелась крыша Быковых.

— Согласен.

* * *

Через несколько дней, под вечер в селе тревожно ударил колокол.

Звон был не праздничный и не погребальный — частый, рваный. Собаки подняли лай. За околицей послышались крики, по дороге к волостному правлению побежали люди.

Настасья Николаевна замерла с миской в руках.

— Пожар?

Иван вышел за ворота. Над крышами не было дыма. От центра села к ним спешил сосед Фёдор, запыхавшийся, без шапки.

— Война, Ваня! — крикнул он издали. — С немцем война! Мобилизацию объявили. Всем взрослым мужчинам велено собраться у правления.

Настасья Николаевна выронила миску. Та ударилась о порог и раскололась надвое.

— Врёшь, — прошептала она.

Фёдор снял с груди потемневший от пота крест и перекрестился.

— Чтоб мне провалиться. Бумагу из уезда привезли. Староста списки читает.

Иван ничего не сказал и пошёл к волостному правлению. Мать ухватила его за рукав.

— Куда?

— Узнать надо.

— Нечего там узнавать. В дом ступай.

— Матушка…

— В дом, сказала!

Она потянула его к воротам, будто он снова был маленьким и мог послушаться одного строгого слова. Иван осторожно высвободил руку.

— Я скоро вернусь.

У правления теснилась почти вся деревня. Женщины плакали, мужчины курили и молчали. На крыльце, держа лист обеими руками, стоял староста и по одному выкрикивал имена запасных нижних чинов. После каждого имени в толпе отзывались: «Здесь» или «Сейчас позовут».

Иван остановился у самого края. Несколько фамилий он не расслышал из-за женского крика. Потом голос старосты прозвучал отчётливо:

— Росликов Иван Александрович!

Толпа словно расступилась перед ним.

— Здесь, — ответил Иван.

Ему велели явиться на рассвете с бельём, запасными портянками, ложкой и хлебом на дорогу. Из волости мобилизованных должны были везти подводами до уездного города, а оттуда — поездом в полк. Куда именно, никто не знал.

Когда Иван вернулся, в избе было темно. Мать сидела у стола, не зажигая лампы. На коленях у неё лежала старая рубаха погибшего мужа.

— Назвали? — спросила она.

— Назвали.

Настасья Николаевна прижала рубаху к лицу.

— Не пойдёшь.

Иван сел напротив.

— Нельзя не пойти.

— Можно. В лес уйдёшь. У дяди Прохора за болотом поживёшь. Никто тебя там не найдёт.

— Найдут. А если не найдут, тебя замучают расспросами. Дом отберут. Скажут — дезертир.

— Пусть отбирают! Мне дом без тебя не нужен.

Она встала и заговорила быстро, сбиваясь, словно времени оставалось совсем мало:

— Ногу подверни. Я сама тебе камнем… Нет, Господи, что я говорю! Заболеешь. Скажем, жар у тебя, грудь болит. Я к Серафиме схожу, она траву даст, чтоб лицо белое стало. Денег дам писарю. У меня отцовские часы остались, продам…

— Матушка.

— Не называй меня так, если бросить хочешь!

Иван вздрогнул. Она никогда прежде не повышала на него голос так, чтобы в нём слышалась не злость, а отчаяние.

— Отца твоего взяли, брата старшего взяли, — продолжала она. — Вернули мне две бумажки. Две! Ни могилы, ни креста. Я тебя одна растила. Ночами не спала, последним куском кормила. Для чего? Чтобы теперь и тебя у меня отняли?

Иван протянул к ней руку, но она отступила.

— Я не хочу уходить, — тихо сказал он. — Думаешь, мне не страшно? Думаешь, я не хочу остаться — с тобой? Только приказ уже пришёл. Если спрячусь, вместо меня другой пойдёт. Такой же сын у другой матери.

— Пусть другой! — выкрикнула Настасья Николаевна, — Пусть другой! Ты о себе подумай.

За дверью послышались быстрые шаги. В избу вошли Елизавета Ивановна и Владимир Васильевич.

— Назвали тебя? — спросил Владимир Васильевича.

Иван кивнул.

— Лиза, Володя, скажите ему! Скажите, чтобы не ходил. Спрячем его у вас, в амбаре или на заимке. Я заплачу, отработаю…

— Настя, милая… — Елизавета Ивановна обняла её. — У нас Василия тоже назвали.

Настасья Николаевна обмякла у неё на руках. В избе снова стало тихо.

— К рассвету велено быть у правления, — сказал Владимир Васильевич. Трезвый, бледный, он будто за один вечер постарел. — Подводу я дам. Вместе поедут.

Елизавета Ивановна вынула из-за пазухи маленький белый платок с вышитой по краю красной нитью.

— Это Арина тебе передала. Сама сшила.

Она вложила платок ему в ладонь. Иван крепко сжал его и долго не отпускал руку неудавшийся тещи.

Ночью никто не лёг. Елизавета Ивановна ушла собирать Василия, пока Владимир Васильевич отправился готовить лошадей. Настасья Николаевна молча укладывала сыну в холщовую сумку бельё, хлеб, луковицу и щепоть соли. Потом распорола подкладку его кафтана и зашила туда маленькую иконку Николая Чудотворца.

Под утро она поставила на стол миску каши.

— Поешь.

— Не хочется.

— Поешь, говорю. Неизвестно, когда ещё горячее дадут.

Иван послушался. Мать сидела напротив и следила за каждой ложкой, словно могла накормить его на все будущие дни. Она пыталась запомнить каждую черту его милого лица.

Когда за окном загрохотали колёса, она вздрогнула.

— Рано ещё.

Но уже светало.

У волостного правления стояли подводы. На них грузили узлы и мешки. Мужчины прощались с семьями: кто шутил слишком громко, кто отворачивался, пряча слёзы. Василий Быков сидел на телеге рядом с отцом. Арина стояла возле матери.

Настасья Николаевна до последнего держала Ивана за руку.

— Не езжай, Ванюша, — повторяла она. — Скажи, что опоздал. Скажи, что не слышал. Пойдём домой.

Староста уже торопил отъезжающих. Иван обнял мать. Она вцепилась пальцами в его кафтан.

— Благослови меня.

— Не могу.

— Матушка, благослови.

Она замотала головой. Тогда Иван встал перед ней на колени прямо в дорожную пыль.

— Без твоего благословения всё равно уеду. Но мне тяжелее будет.

Настасья Николаевна смотрела на его склонённую голову. Потом дрожащей рукой перекрестила сына — раз, другой, третий.

— Господь с тобой, — прошептала она. — Возвращайся. Слышишь? Что бы ни было, возвращайся ко мне, как угодно, каким угодно, главное, вернись, а остальное переживем.

Иван поднялся и забрался на подводу. Арина подошла ближе, но ничего не сказала. Он достал подаренный платок и показал, что взял его с собой.

Лошади тронулись. Женщины пошли следом, пока хватало сил. Настасья Николаевна сперва держалась за край телеги, потом отстала, но ещё долго шла по дороге, выкрикивая имя сына. Ничего больше сказать она не могла – все силы были исчерпаны. Вместе с ней шли Арина и Елизавета Ивановна.

У поворота Иван оглянулся. Мать стояла посреди дороги — маленькая, одинокая, в сбившемся на плечи платке. Рядом с ней была Арина. Она поддерживала Настасью Николаевну под руку, как уже близкого, родного человека.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. МОБИЛИЗАЦИЯ

Прощание с Василием далось семье Быковых не легче, чем Настасье Николаевне — расставание с сыном. Ещё недавно Иван думал, что скоро назовёт Василия шурином. Теперь же судьба решила связать их иначе: не родственными узами, а солдатской присягой. Они становились братьями по оружию, хотя ни один из них пока не представлял, что это означает на самом деле.

До Тамбова мобилизованные добирались на подводах. На каждой остановке к обозу присоединялись новые люди: крестьяне, фабричные, мастеровые, приказчики. Одни сидели молча, прижав к груди котомки, другие шутили и распевали песни, словно ехали не на войну, а на ярмарку.

Василий за дорогу успел познакомиться едва ли не со всеми. Он узнал, кто из какой деревни, кто чем промышлял до призыва, у кого сколько детей и кто захватил с собой махорку. Иван же почти не разговаривал. Он смотрел на убегающие назад поля и вспоминал родной дом и мать, оставшуюся посреди дороги.

Перед глазами снова и снова возникало её заплаканное лицо.

— Ты чего всё молчишь? — спросил Василий, когда впереди показались городские крыши. — За всю дорогу слова не сказал.

— А чего языком без дела молоть?

— Так ты по делу говори, как я. Я вот уже всех знаю. И махорки нам раздобыл. Мы теперь вместе, должны друг друга знать. Нам ещё долго бок о бок жить.

— Долго?

— До зимы уж точно, — уверенно ответил Василий. — Месяца три или четыре. А там разобьём немца и по домам.

Он достал кисет и протянул его Ивану.

— На, покури. Успокаивает.

— Я спокоен. И ты знаешь, что я не курю.

— Вот потому и молчишь. Курил бы — было бы чем заняться.

Иван покачал головой.

— Эх, интересно, куда нас отправят, — продолжал Василий. — Говорят, Берлин — красивый город. Хорошо бы до зимы там побывать. И Париж посмотреть.

— Париж-то тебе зачем? Французы за нас.

— А я его брать и не собирался. Просто поглядеть. Раз уж война по всей Европе пошла, не возвращаться же домой, ничего не увидев.

— Ты сперва до фронта доберись.

— Доберёмся. А там быстро эту немчуру погоним. Ты посмотри на остальных — почти все весёлые.

Иван оглянулся. Кто-то действительно смеялся. Один бородатый мужик рассказывал соседям непристойную историю, каждый раз сбиваясь на одном и том же месте. Совсем молодой парень сидел на мешке, прижимая к коленям гармонь, но не играл. Мужчина в выцветшей рубахе крестился при виде каждой церкви.

Веселье здесь было таким же дорожным припасом, как хлеб или махорка: каждый взял его с собой, чтобы не думать о том, что ждало впереди.

— Ладно, — сказал Иван. — Посмотрим.

— Вот и правильно. А пока можем вести беседы.

— Какие ещё беседы?

— Как это называется-то… — Василий наморщил лоб. — Во! Интеллектуальные.

— В бою они нам вряд ли помогут.

— Откуда ты знаешь? Может, немец услышит умное слово, задумается и стрелять перестанет.

Несколько человек на соседней подводе рассмеялись.

— Прыгай, — сказал Иван. — Приехали.

Перед Тамбовским вокзалом стоял густой людской гул. Площадь была забита подводами, мобилизованными и провожающими. Женщины протягивали мужьям узелки с едой, старики крестили сыновей, дети цеплялись за отцовские рубахи. Над толпой поднимались пар, дорожная пыль и табачный дым.

Из-за вокзальной крыши доносились свистки паровозов. Пахло углём, горячим железом, лошадиным потом и дешёвым кипятком, который продавали у станционной стены.

Перед выходом на перрон установили несколько столов. За ними сидели военные писари и унтер-офицеры, заваленные списками, предписаниями и удостоверениями. Фамилии выкрикивал пожилой подпрапорщик с красным от напряжения лицом.

— Арчаков!

— Здесь! — отозвались из толпы.

— Ко второму столу!

— Бастумов!

— Здесь!

— К третьему!

Каждый вызванный подходил к указанному столу, предъявлял бумаги и получал направление. Одних оставляли в Тамбове, других отправляли в Саратов, Москву или Тверь. Некоторые эшелоны должны были идти дальше — до Петербурга.

Василий некоторое время наблюдал за происходящим, после чего наклонился к Ивану.

— Ваня, я всё понял.

— Что же ты понял?

— Ты слушай. Нам надо к одному столу попасть. Тогда нас и отправят вместе.

— А если за столами только бумаги проверяют?

— Нет, здесь хитрее надо. Главное — держаться рядом и отвечать уверенно. Они увидят, что мы товарищи, и разделять не станут.

— Делай как знаешь.

— Быков! — раздалось над площадью.

— Тут! — гаркнул Василий так, что несколько человек обернулись.

Подпрапорщик посмотрел на него поверх списка.

— Знаешь, куда идти?

— Конечно. Я не из глупых.

Толпа засмеялась. За время пути Василия успели запомнить многие. Его открытое лицо, заразительная улыбка и способность говорить обо всём на свете располагали к нему людей.

— К первому столу, мудрец, — сказал подпрапорщик. — И не задерживай остальных.

Проходя мимо Ивана, Василий шепнул:

— Видишь? Всё как я рассчитал. Иди к первому.

Иван молча кивнул.

За первым столом сидел усатый унтер-офицер. Василий приблизился к нему и неожиданно приложил ладонь к виску.

— Быков Василий прибыл!

— Руку опусти, — усмехнулся унтер-офицер. — Честь с непокрытой головой не отдают. Служить начнёшь — научат.

— Виноват. От усердия.

— Усердие своё прибереги. На фронте понадобится.

Унтер-офицер нашёл нужную строку и сделал пометку карандашом.

— Быков Василий Петрович. Направляешься в Тверь, в пехотную запасную часть. Седьмой вагон.

— А место какое?

— Какое займёшь, такое и будет. Не в господском вагоне едешь.

— Есть.

— Следующий!

Василий отошёл от стола довольный, словно лично устроил всё именно так.

Вскоре назвали Ивана.

— Росликов!

— Здесь.

— К первому столу.

Василий торжествующе улыбнулся и показал Ивану поднятый большой палец.

Иван подошёл к тому же унтер-офицеру и положил перед ним документы.

— Росликов Иван Александрович, — прочитал тот. — Тамбовская губерния… Крестьянского сословия…

Он уже потянулся за карандашом, но сидевший неподалёку штабс-капитан поднял голову.

— Погодите. Какого он роста?

Унтер-офицер осмотрел Ивана снизу вверх.

— Немаленький.

— Это я и без вас вижу. К мерной стойке его.

У стены стояла деревянная планка с делениями. Иван снял картуз, прижал пятки к доске и выпрямился. Военный лекарь опустил перекладину ему на макушку.

— Два аршина одиннадцать вершков, — объявил он.

Штабс-капитан встал из-за стола. Иван оказался выше его почти на голову.

— Сложение крепкое, — заметил офицер. — Плечи хорошие. Сколько лет?

Иван ответил.

— Болели чем-нибудь серьёзным?

— Нет.

— Ранения, переломы были?

— Не было.

— Разденьтесь до пояса.

Иван снял рубаху. Лекарь осмотрел его грудь и спину, велел вытянуть руки, несколько раз присесть, затем послушал дыхание и проверил сердце.

— Здоров, — заключил он. — К строевой службе годен без ограничений.

— Читать умеете? — спросил штабс-капитан.

— Умею.

— Писать?

— Тоже.

— Считать?

— Если не слишком мудрёно.

В уголках губ офицера мелькнула улыбка.

— Этого достаточно.

Он вернулся за стол и перелистал лежавшие перед ним бумаги.

— К гвардейским стрелкам его.

Унтер-офицер обмакнул перо в чернильницу.

— Царское Село?

— Царское Село. В запасной батальон.

— Почему туда? — спросил Иван.

Штабс-капитан посмотрел на него так, словно ответ был очевиден.

— Рост подходящий, сложение крепкое, здоровье хорошее. К тому же грамоте обучены. В гвардии люди нужны исправные. Будете хорошо служить — не пожалеете.

Никакой особенной радости Иван не почувствовал. Название «Царское Село» казалось ему почти таким же далёким и непонятным, как Берлин.

— А Тверь? — вмешался подошедший Василий. — Нам бы вместе. Мы из одной деревни.

— Вас не спрашивали, — сухо ответил штабс-капитан.

— Так ведь мы товарищи. Почти родственники.

— Быков, — предупредил унтер-офицер. — Хочешь вместо седьмого вагона отправиться на гауптвахту?

— Никак нет.

— Тогда выполняй предписание.

На документах Ивана появилась новая запись.

— До Твери поедете одним эшелоном, — сказал унтер-офицер. — Там Быков выходит, а Росликов следует дальше, до Петербурга. Восьмой вагон.

— А до Твери нам можно вместе? — спросил Василий.

— Если сами договоритесь поменяться местами.

— Договоримся, — уверенно сказал он.

В вагонах стояла такая теснота, что первое время негде было даже повернуться. Деревянные лавки заняли старшие, остальные расположились на полу, мешках и собственных шинелях. Через открытые окна тянуло дымом паровоза.

Василий сдержал слово. За краюху хлеба и обещание вечной дружбы он уговорил двух мобилизованных поменяться местами, и остаток пути они с Иваном ехали рядом.

На станциях им приносили кипяток, хлеб и варёные яйца. Женщины протягивали в окна яблоки, крестили незнакомых солдат и желали вернуться живыми. Стоило поезду тронуться, как из одного вагона начиналась песня. Её подхватывал следующий, потом ещё один, и вскоре весь эшелон гремел голосами.

Василий пел громче всех.

Иван почти не разжимал губ.

Он несколько раз доставал платок, подаренный Ариной, но сразу прятал обратно, боясь испачкать белую ткань угольной пылью. В углу алела вышитая ею веточка рябины.

Тверь встретила их ранним серым утром.

На перроне уже ждали команды из местных запасных частей. Унтер-офицеры ходили вдоль вагонов, выкрикивая номера и фамилии. Началась торопливая выгрузка.

Василий забросил котомку на плечо, но выходить не спешил.

— Вот и всё, значит, — произнёс он непривычно тихо.

— Не всё. Ещё встретимся.

— Конечно встретимся. Ты только раньше меня Берлин не бери. Оставь хоть одну улицу.

— Постараюсь.

Василий улыбнулся, но улыбка получилась натянутой.

— Ты это… Арине пиши.

— Буду.

— И матери своей. Почаще.

С перрона снова выкрикнули его фамилию.

Василий шагнул к двери, потом обернулся.

— Когда вернёмся, со свадьбой не тяни. А то я сам тебя к церкви отведу.

— Договорились.

Они крепко обнялись.

— Береги себя, шурин, — сказал Василий.

— И ты себя береги.

Василий спрыгнул на перрон. Почти сразу поезд дёрнулся и медленно пополз вперёд. Иван высунулся из окна.

Василий шёл рядом с вагоном, потом побежал, придерживая котомку одной рукой.

— В Петербурге не зазнавайся! — крикнул он.

— Не успею!

— До Берлина!

Состав набирал скорость. Василий отстал, остановился и ещё долго махал рукой, пока дым и пар не скрыли его от Ивана.

Тот вернулся на место. В вагоне стало заметно тише, хотя людей в нём почти не убавилось. Иван достал Аринин платок и провёл большим пальцем по красной вышивке.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ДЕЛОРА

Всю дорогу от Твери до Петербурга Иван не находил себе места. Пока рядом был Василий, его бесконечные разговоры утомляли. Теперь же тишина стала невыносимой.

Василий оставался последней ниточкой, связывавшей Ивана с прежней жизнью. В Твери оборвалась и она. Иван вдруг поймал себя на том, что скучает по тамбовскому говору друга, его чёрным волосам, неумолчным рассказам и вечным попыткам придумать что-нибудь эдакое.

За окном тянулись леса и поля, расплываясь в широких горизонтах большой страны, а в голову одно за другим лезли воспоминания.

— А сейчас клюет? — шепотом спрашивает маленький мальчик, крепко держа удочку.

— Нет, я же сказал, что дам знать. Сиди и молчи, а то всех рыб распугаешь. — шепотом ответил мужчина.

— Хорошо, пап, а точно скажешь, что клюет?

— Скажу-скажу, но, если ты так будешь болтать, то точно клевать не будет.

— Всё, молчу-молчу, а у тебя не клюет?

— Весь в мать!

Мужчина грозно покосился на него. Мальчик всё понял и замолчал. Это оказалось труднее, чем держать удилище: слова так и лезли наружу. Пришлось крепко сжать губы, отчего щёки у него надулись.

— А вот теперь клюет! Тяни! — с радостью крикнул мужчина.

— Ура!..

— Вставай, вставай-давай, увалень, всю войну проспишь! Вымахал под три аршина, а толку ноль!

Старый подпрапорщик тряс Ивана за плечо.

— Мама? — с надеждой в голосе спросил тот, еще не успев открыть глаза.

Весь вагон, кроме подпрапорщика, рассмеялся.

— Мама-мама… Ты у нас, мамочка, даже на полку не помещаешься. Вставай, твою мать!

— Хватит ржать! — рявкнул подпрапорщик Бучин. — Посмотрим, как вы запоете в первом бою, если прежде от страха не обосретесь.

Иван окончательно проснулся и сел. Лицо у него горело, но сильнее насмешек мучило другое: поезд, мобилизация и расставание с домом были не сном.

— Довольно вам, посмотрим, как вы запоете в первом бою, если не обосретесь, — грозно крикнул подпрапорщик Бучин.

— А мы не на фронт, — послышалось из дальнего конца вагона. — Мы в гарнизоне служить будем. Царских особ охранять.

— Это кто вякнул? — выискивая смельчака, спросил у толпы Бучин.

Из толпы вышел худощавый человек лет двадцати пяти. Он коротко поклонился, а затем вскинул подбородок так высоко, что стали видны ноздри.

— Граф Павел Львович Голенищев-Гаргегаузен.

— Извините, ваше благородие, господин удача, я ни в коем случае не хотел задеть Вас. Извольте-с, простить меня, господин-с. — подходя к нему, учтиво обращался подпрапорщик.

— Ваше сиятельство, если быть точнее, — высокомерно ответил

Бучин едва доставал графу до плеча, но был широк и крепко сбит. Говорил он таким низким голосом и смотрел так тяжело, что рядом с ним робели люди вдвое крупнее и по статусу, и росту.

Он подошел к Гаргегаузену почти вплотну.

— А чего же вы в солдатском вагоне едете, сударь? Папенька отдельного купе не оплатил?

Голенищев-Гаргегаузен потерял дар речи и не смог промолвить ни словечка, его лицо выражало лишь малую часть того испуга, которое он испытывал.

— Значит так, дамы и господа, хотя господ тут нет, просто дамы, здесь вам не поместье, не крестьянская пашня, — переведя взгляд на остальную часть вагона, Бучин обратился к солдатам, ­— не теплая постель вашей мамочки, — конкретно посмотрев на Ивана продолжал он свою речь, — тут война, что думаете, если попали в гарнизонные войска, то это курорт что ли? Мне плевать, кто вы, граф, сват, да хоть сам господь. Мне плевать, какие у вас фамилии: фоны, отты и всякие прочие. Я из вас быстро всю дурь выбью да так, что все быстро свои фамилии забудете, здесь немногим лучше, чем на фронте, а если даже лучше, то я это быстро исправлю. Уяснили, девки?

— Да, — вяло откликнулся весь вагон.

— Не да, а так точно! Быстро на перрон и там построились!

Солдаты один за другим высыпали наружу. Иван немного замешкался, зацепился плечом за створку вагона, но всё же успел занять место в строю.

Никогда прежде Иван не видел ни Петербурга, ни его окрестностей. До этой поездки он лишь однажды добирался до Тамбова. Даже здешний вокзал поражал его размерами и чистотой. Под стеклянным навесом сновали носильщики, по перрону торопились военные и немногочисленные дамы в нарядных платьях. Новобранцы провожали их взглядами.

— Красиво тут, Царское село не просто так царским кличут, — простым владимирским говором вслух подумал светловолосый парень.

— Это разве не Петербург? — спросил у парня Иван.

— Во «дерёвня»! Царское село это возле Петербурга, а не сам Петербург. Столицу ты проспал, — усмехаясь ответил незнакомый сослуживец.

— Понятно, буду знать, спасибо.

— А ты, правда, высокий, даже выше меня, никогда таких не видал, тебя как зовут-то, боец?

— Иван Росликов, а тебя?

— Романом Романовым.

— Будем знакомы.

Иван только успел подумать: если здесь всё такое большое, то каков же сам Петербург? Но над строем снова разнёсся голос Бучина:

— Эй, деревня! Вы там вместе урожай собрались убирать? Разговоры в строю! Смирно!

Иван с Романом вытянулись. Только теперь Иван заметил, что почти все в строю были высокими и широкоплечими, словно их нарочно подбирали по росту. И всё же он возвышался над остальными.

— Великаны, циклопы… — Бучин поморщился. — Чего я с вами сюсюкаюсь? Направо! Шагом марш!

Строй неумело поковылял к выходу с вокзала.

Первые дни службы смешались для Ивана в одно целое: подъёмы затемно, команды, строевая подготовка, караулы и бесконечная ругань Бучина. Опасности здесь пока не было, но лёгкой такая жизнь не казалась.

С Романом они быстро сошлись. Их койки стояли рядом, вместе они заступали в наряды, а по вечерам делили нехитрые гостинцы из дома. Историю с «мамой» сослуживцы не забывали. Особенно усердствовал Гаргегаузен, который при каждом удобном случае напоминал Ивану и Роману об их происхождении.

Через несколько дней Иван написал письмо домой, которое начиналось следующими словами:

«Здравствуй, дорогая мама! Привет и тебе, Владимир Васильевич или Елизавета Ивановна…»

Ваня прекрасно знал, что Настасья Николаевна не умеет читать и прочтёт это письмо ей вслух кто-то из Быковых. Видимо, высокомерному чувству юмора он заразился от высокородных особ, в обществе которых он провел последние несколько дней.

Письмо он понес на почту, которая находилась в небольшом здании неподалеку от казарм. Дверь там оказалась такой низкой, что Ивану пришлось заходить туда почти на корточках.

— Куда письмо отправляешь? — спросил его полный почтовый служащий.

— Маме.

— Куда, а не кому, ты русский язык знаешь? Как ты письмо написал?

— Ой, под Тамбов.

— Вон бери оттуда конверт и на нем пиши название села, губернию и имя получателя. Повторяю, имя получателя, а не просто «Ма-Ме»

— Хорошо.

Заполняя конверт, Иван всё гадал, как служащий догадался, что он из села. Он ведь об этом не говорил.

Передав письмо, Иван поспешил уйти. Развернулся, забыл о низкой двери и со всего шага врезался лбом в притолоку. Перед глазами вспыхнуло, ноги подкосились. От удара стоявший у входа шкаф качнулся, задел соседний, и оба с грохотом повалились. На пол посыпались связки писем.

— Солдат-солдат, — услышал нежный и манящий женский голос Иван, после чего он увидел туманную картину, где справа над ним виднелся приятный женский силуэт, который круговыми движениями возле его носа водил флакон с пахучей жидкостью.

— Да какой он солдат. Охламон какой-то. Какой идиот его сюда направил, — это уже говорила неприятная, левая часть его туманной картины.

— Тише вам! Он очень ударился, весь лоб себе расшиб, — ответил приятный женский голос.

— Что этой собаке сделается? А у меня весь пол в крови и все шкафы с письмами упали, — неприятный голос продолжал вопить и мешать блаженству Ивана.

— Я потом все сама уберу, только успокойтесь, Христа ради.

­— Не надо, я все уберу, — пробормотал Иван и попытался резко сесть.

— Без резких движений, солдат, аккуратненько встаем, сначала поднимемся, а потом будем геройствовать.

— Я же говорил, что ничего ему не будет, на нем, как на собаке все заживет. Все! Давай, уводи его отсюда да побыстрее.

— Уже увожу.

— Да-да, и научи его голову прятать, — вкинул вдогонку недовольный чиновничий голос.

Она помогла Ивану подняться и повела его в санитарную часть. Дорога была неблизкой. Девушка держала его под руку, а он, приходя в себя, с каждым шагом всё сильнее чувствовал неловкость. По белой косынке с крестом Иван понял, что она имеет отношение к лазарету, но заговорить первым не решился.

— Как тебя угораздило-то, солдат? — уже в санитарной части, заканчивая перевязку, — Первое боевое ранение?

— Не помню, очнулся - а тут вы, сударыня, — мешкая отвечал Иван.

— Ладно тебе, какая я сударыня? Просто Делора, — улыбаясь поправила она.

— Понял, Делора.

— А тебя как зовут?

— Меня зовут Иваном, Делора.

— Аккуратнее будь, а то так до конца войны не доживешь, Иван. Ну-ка, посмотри на меня.

— Да это так, просто царапина, Делора, — смотря ей прямо в глаза сказал Иван, после чего застыл.

— Вроде все хорошо, жить будешь, — оценила свою работу она. — Чего сидишь? Кто там обещал все убрать? Пошли давай, — после небольшой паузы, смотря точно в большие глаза пациента, добавила Делора.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ВЫСОКИЕ КАБИНЕТЫ

Петербург. Август 1914 года

Большая карта Европы занимала почти всю дальнюю стену кабинета. Вдоль западных границ Российской империи теснились красные и синие флажки. Одни обозначали армии, другие — железнодорожные узлы, третьи — места, названия которых ещё не появлялись в газетах.

За высокими окнами стоял ясный летний день. Внутри же было душно, несмотря на распахнутые форточки.

— Мобилизационные мероприятия идут в соответствии с утверждённым планом, — докладывал Сухомлинов. — Имеются затруднения с транспортом, однако оснований для беспокойства я не вижу.

Великий князь Николай Николаевич поднял голову от разложенных перед ним бумаг.

— Когда эшелон опаздывает на сутки, это называется затруднением. Когда опаздывают десятки эшелонов — это уже неисполнение плана.

— Россия не Пруссия, Николай Николаевич. Наши расстояния несопоставимы.

— Именно поэтому готовиться следовало раньше.

Сухомлинов поджал губы, но промолчал.

Император сидел во главе стола и медленно вращал в пальцах карандаш. Он не вмешивался.

— Германия заканчивает развёртывание, — продолжил великий князь. — Австрийцы стягивают силы к Галиции. Пока мы считаем вагоны, противник выбирает место первого удара.

— К двадцатому августа основные армии будут укомплектованы, — возразил Сухомлинов. — Шестая армия, прикрывающая столицу, почти готова. Южные соединения также формируются без серьёзных отставаний.

— Почти готовая армия, Владимир Александрович, не может почти остановить неприятеля.

По столу пробежало несколько осторожных взглядов.

— Довольно, Николай Николаевич, — негромко произнёс император. — Позвольте военному министру закончить.

Великий князь откинулся на спинку кресла.

— Слушаюсь, государь.

Сухомлинов перелистнул страницу доклада.

— Существуют и трудности со снабжением. Расход боеприпасов может значительно превысить довоенные расчёты. Если боевые действия затянутся, запасов отдельных видов снарядов хватит лишь на несколько месяцев.

Теперь за столом стало совсем тихо.

— Но война не продлится несколько лет, — заметил министр финансов Пётр Львович Барк. — Германия не выдержит противостояния одновременно с Россией, Францией и Англией.

— Ваши слова да Богу в уши, — отозвался Николай Николаевич. — Пока же советую не переоценивать союзников и не недооценивать неприятеля.

— Можно установить твёрдые закупочные цены и заранее расширить заказы частным заводам, — предложил Сухомлинов. — Это позволит пополнить запасы, не разоряя казну.

— И одновременно настроит против правительства промышленников, — возразил Маклаков. — Они не станут расширять производство, если не увидят выгоды.

Горемыкин, до сих пор молча слушавший спор, провёл ладонью по седой бороде.

— Промышленники необходимы государству, господа. Но и государство существует не для обогащения промышленников.

— Поручаю министерствам финансов, торговли и промышленности совместно с военным ведомством подготовить предложения, — решил император.

Он положил карандаш поверх бумаг.

— На этом общее совещание окончено.

Министры поднялись почти одновременно. Зашелестели документы, защёлкнулись замки портфелей. Один за другим присутствующие направились к дверям.

— Николай Николаевич, Владимир Александрович, Иван Логгинович… и вы, Николай Алексеевич, задержитесь.

Маклаков остановился у самой двери и вернулся к столу.

Когда последний из остальных министров вышел, государь подошёл к окну. Несколько птиц кружили над дворцовой крышей, исчезая и вновь показываясь в солнечном свете.

— Смотрите, господа, — произнёс Николай Александрович. — Птицам хорошо. Поднялись в небо — и ни границ, ни войны. Может, и нам взлететь?

— Вашему величеству без высочайшего разрешения взлетать не полагается, — сухо заметил Горемыкин.

Маклаков позволил себе улыбнуться.

— И охрана не допустит.

— Столыпину не помешала, — ответил император.

Улыбка исчезла с лица министра внутренних дел.

Николай Александрович ещё несколько мгновений смотрел в окно.

— Неудачная шутка, — тихо признал он. — Не хватает Петра Аркадьевича. Он просил для России двадцать лет покоя. Мы не получили и трёх.

— Его преобразования ещё послужат стране, — сказал Горемыкин.

— Насчет его преобразований. Как продвигаются работы по Варшавскому плану?

Сухомлинов посмотрел на великого князя. Тот заметил взгляд, но ничего не сказал.

— Исследования продолжаются, государь, — ответил Маклаков. — Результаты опытов на животных превосходят ожидания. Удаётся ускорять заживление ран, восстанавливать повреждённые ткани. В нескольких случаях удалось возобновить деятельность сердца после его остановки.

— На какое время?

— Пока ненадолго. Но животные сохраняли прежние повадки и приобретённые навыки. По крайней мере, видимых изменений обнаружено не было.

— Видимых, — повторил Николай Николаевич.

— Для дальнейшей работы опытов на животных уже недостаточно, — продолжил Маклаков. — Мы можем годами совершенствовать метод, но так и не узнать, применим ли он к человеку.

Император наконец посмотрел на папку.

— Что вы предлагаете?

Маклаков ответил не сразу:

— На фронте уже есть погибшие. Их тела можно доставлять в лабораторию достаточно быстро. Семьи всё равно получат извещения…

— Нет.

Слово прозвучало негромко, но Маклаков оборвал себя.

Николай Александрович положил ладонь на серую папку.

— Ни в коем случае. Мы не станем проводить опыты ни на живых здоровых людях, ни на телах умерших.

— Государь, я лишь хотел сказать, что в случае успеха человек сможет вернуться к жизни.

— Вы не знаете, что именно вернётся. Против бога идти мы не можем.

Маклаков опустил глаза.

— У этого исследования может быть иная цель, — произнёс он. — Не создание неуязвимых солдат, а спасение тех, кому обычная медицина уже не способна помочь.

— Безнадёжно раненых? — уточнил Сухомлинов.

— Именно. Тех, кого врачебный совет признал обречёнными. Для них опыт может стать последней надеждой, а не смертным приговором.

— Но если раненый не сможет дать согласия? — спросил Горемыкин.

Государь задумался.

— Тогда решение должны принять не чиновники и не военные. Только врачи. Никаких опытов ради любопытства или отчётности.

Николай Николаевич медленно кивнул.

— При такой постановке я возражать не стану. Хотя проект потребует денег, людей и оборудования, которые сейчас нужнее фронту.

— Думаю, что мы потянем, — ответил император.

Маклаков снова посмотрел на папку.

— Допустим, опыт окажется удачным. Сможем ли мы вернуть его в войска?

— Если он сможет исполнять воинский долг, то почему бы и нет?

— Справедливо, — произнёс Горемыкин.

Император подтянул к себе чистый лист.

— Запишите решение. Опыты на здоровых людях и телах умерших запрещаются. Применение метода допускается только в отношении тяжелораненых, для которых исчерпаны все прочие средства. Цель проекта — сохранение человеческой жизни и возвращение его к нормальному существованию.

Маклаков вынул перо.

— Я вас понял, государь.

Николай Александрович внимательно посмотрел на него.

— Надеюсь, что поняли точно.

Министр внутренних дел склонил голову.

Когда решение было записано, император первым покинул кабинет. Следом вышли Горемыкин и великий князь Романов Николай Николаевич. Сухомлинов задержался у дверей, будто хотел что-то сказать Маклакову, но передумал.

Оставшись один, министр собрал бумаги и уложил их в серую папку.

Последним он поднял лист с высочайшим распоряжением.

Под ним обнаружилась чёрная обложка внутреннего отчёта. В её середине золотыми буквами было выведено одно слово:

«ГРЕНАДЕР».

Маклаков накрыл его распоряжением государя и туго затянул красный шнур.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

После той ситуации в почтовом отделении прошло уже несколько дней. Каждую ночь Иван думал только о ней, но подарок Арины в виде белого платка с вышитой красной нитью по краям ненадолго отгонял мысли о Делоре. Иван лежал, глядел в потолок и улыбался настолько широко, что в темной казарме становилось чуть светлее.

— Может руку себе сломать? — подумал про себя Ваня.

— Опять о сестричке той думаешь? — шепотом спросил Ромка.

— О какой?

— Не прикидывайся, по лицу все видно, что о той самой?

— Нет, вовсе не думаю и вовсе она не та самая.

— Конечно-конечно, уже небось думал руку себе ломать?

— Не придумывай. Спи лучше давай.

— Эй, деревня, дайте поспать, трещите всю ночь. — крикнул голос из темноты.

Оба моментально замолкли.

— Другое дело, а еще говорят, что обычный русский мужик немногословен, — пробормотал недоброжелатель и лёг дальше спать.

Перед сном Иван прокручивал в голове все встречи с Делорой. Оба постоянно мешкались, хотя Ваня был уверен, что неловок только он. Семнадцатилетняя девушка казалась ему воплощением грации. Он вспоминал её плавные движения, осторожные жесты и то, как мягко она произносила каждое приветствие.

На следующее утро весь взвод построили на плацу. Перед солдатами появился начальник гарнизона, генерал-лейтенант Константин Александрович Киткин. Для Ивана и Романа все высокопоставленные военные были на одно лицо, но этого генерала они уже успели запомнить.

— Солдаты, у меня радостная весть для вас. Завтра к нам приезжает на смотр сам царь-батюшка.

— Ура, ура, ура… — прокатилось по построению.

— По этому случаю Вам велено привезти дела в порядок, все должно выглядеть самым лучшим образом. Понятна моя команда?

— Так точно!

— Не подведите, братцы, — сказав, генерал направился в сторону штаба.

Солдаты начали расходиться.

— Слыхал, Романов, твой родственник приезжает? — сказал ему один из солдатов.

Роман хотел было красиво ответить, но, как обычно, не успел.

— Куда побежали? Команды не было, быстро по местам! — отдернул их Бучин.

Солдаты быстро встали по местам, по этим движениям было видно, что его они боялись намного больше, чем какого-то там генерала.

— Девки, будете сейчас задания по уборке получать.

Бучин начал раздавать указания солдатам, направляя их в разные уголки части, попутно назначая старших по контролю качества работы.

— Деревня, вы в лазарет идете, там помощь нужна. Гаргегаузена тоже с собой прихватите.

— Есть! — очень громко, намного громче необходимого, ответили Иван и Роман.

— Я — с ними? Я никогда в поле с мужиками не работал и начинать не собираюсь, — возмутился Гаргегаузен.

— Молчать! — оборвал его Бучин. — Старшим будет Романов, он лучше своих знает.

Строй засмеялся — то ли над участью Гаргегаузена, то ли над мыслью, что Ромка и впрямь может приходиться роднёй государю императору.

Трое направились в сторону лазарета. Ромка шел важною походкой, даже вальяжно, как бы контролируя все происходящее. Павел Львович Голенищев-Гаргегаузен был понур, ну а Иван был свеж и светел: чтобы снова попасть к Делоре, ему не пришлось ломать даже пальца.

— Здравствуйте, мальчики, — встретила их пожилая женщина у входа в лазарет.

— Здравствуйте!

— Я не мальчик. Не смешивайте меня с ними. — своеобразно поприветствовал женщину граф.

— Хорошо-хорощо, мужчины. Сегодня у нас много работы. Наверное, придется задержаться на весь день, ведь сам император приезжает. К тому же, скоро должен прийти первый санитарный поезд и все должно быть готово для раненых.

После последних слов улыбки исчезли. Война, до сих пор существовавшая где-то далеко, приближалась к ним вместе с этим поездом. Скоро она должна была стать частью их жизни.

Впрочем, Романа подобные мысли не занимали.

— Да, мы знаем, я за старшего, все будет сделано самым лучшим образом, ваше высокопревосходительство, — важно заявил он.

— Ты хоть знаешь, что это значит? — с возмущением спросил Павел.

— Конечно, я старший – я все знаю. Вы продолжайте-продолжайте, ваше высокопреосвященство.

— О, Господи! — простонал Гаргегаузен.

— Здравствуйте, мальчики, — раздался знакомый голос.

— Здравствуйте, Делора, — резко отозвался Павел.

«Откуда он знает ее имя?» — насторожился Иван.

Со стороны лазарета к ним подошла сестра милосердия.

— Это хорошо, что вас к нам направили, нам как раз нужны люди для работы на улице, возле лазарета. — сказала Делора.

— С радостью Вам помогу, ваше сиятельство. Для меня это будет честью, оказать содействие Красному Кресту и особенно Вам, ваше сиятельство. Я весь в вашем распоряжении. — выступил вперед Павел.

— Нет, ни в коем случае, жди дальнейших распоряжений, солдат, —остановил того старший. — Ваше «высокосиятельство», я, как старший, направляю с вами солдата Ивана Росликова.

«Спасибо тебе, братец», — подумал Иван.

— Мне без разницы, — ответила Делора.

— Но раз старший сказал...

«Как это — без разницы?»

— О, Господи! Вы не обращайте внимания на него, он у нас невысокого ума человек. Я же сказал, что я весь ваш, ваше сиятельство. — зло проговорил Павел.

— Ты как со старшим по чину разговариваешь? — напыщенно сделал замечание Ромка.

— Хватит тут, куда направят – туда и пойдете, ишь тут придумали что. — рассудила пожилая женщина.

— Мы тогда пойдём, Ксения Евгеньевна, — сказала Делора. — Работы и правда много.

— Да-да, идите. А вы двое - со мной.

Весь день Иван работал под началом Делоры. Труд был тяжёлый, но стоило ей взглянуть в его сторону, как усталость отступала. Всё утро и часть дня он таскал мешки с грунтом и засыпал дорожки за лазаретом. Время от времени Делора поручала ему и разные мелкие дела.

— Ты очень сильный, — заметила она. — Ты когда-нибудь устаёшь?

— Работа лёгкая. Я к такой привычный.

— Хорошо-хорошо, рослый Росликов. Значит, можешь весь день работать и к вечеру не устать?

— Конечно. У нас в деревне и не такая работа была.

— А чем докажешь?

— Могу вечером прийти и снова мешки раскидать.

— К вечеру мешков уже не останется.

— А если мешков не будет, как мне доказать, что не устал?

— Если сумеешь дойти от казармы до той калины, а потом ещё и прогуляться, значит, не устал.

Делора указала на куст у изгороди и, чуть помедлив, отвела взгляд.

— Хорошо, Делора. Докажу, — серьёзно ответил Иван, не сразу поняв, почему она смутилась.

— Солдат! — позвал старческий голос. — Иди хоть отобедай. Твои тебя уже ждут, а то старший сейчас всё съест.

Иван словно не слышал. Он смотрел на Делору: на тёмную прядь, выбившуюся из-под платка, на зелёные глаза, в которых пряталась улыбка.

— Иди поешь, — сказала она. — Потом закончишь.

В столовой Иван застал примечательную картину. Рома заправил край скатерти за ворот и с невероятной скоростью ел, шумно прихлёбывая суп. Гаргегаузен сидел напротив с мрачным видом и лениво гонял ложку по тарелке.

— Ну, солдат, рассказывай, как дела? Как выполняется задание? — спросил Роман.

— Отлично. С вашим поручением справился, старший, — подыграл ему Иван.

— Молодец. Садись, отобедай, сударь. Заслужил.

Довольный Иван сел за стол. Работницы лазарета уже несли ему порцию.

— Как поработал с госпожой Сабир? — спросил Гаргегаузен, продолжая переливать суп с ложки обратно в тарелку.

— Не знаю никакой госпожи Сабир.

— Разве Делоры с тобой не было?

— Не твоё дело, — ответил Иван, переменившись в лице.

— Сегодня, может, и не моё. А вот вчера...

Иван схватил его за мундир.

— Замолчи, иначе мало не покажется.

— Ты куда лезешь? Эта птица не твоего полёта.

— Что случилось? — всполошилась одна из работниц. — Еду, что ли, делите? Так мы ещё наварим. Главное, не деритесь.

— Что вы, мы просто играем, — рассмеялся Гаргегаузен. — Господин Росликов решил продемонстрировать быстроту своей реакции.

Иван отпустил его и молча принялся за обед.

— А мне, пожалуй, ещё одну порцию, — попросил Рома, не отрываясь от тарелки.

До конца обеда Иван не сводил с Гаргегаузена тяжёлого взгляда. Ему хотелось ударить графа по нахальной физиономии, но он понимал: Павел именно этого и добивается.

После обеда на улицу отправили уже всех троих. Пока Иван и Гаргегаузен вели безмолвную войну, у Романа разыгрывалась собственная трагедия: он переел, и теперь каждое движение давалось ему с трудом.

— А скоро подойдёт госпожа Сабир? — спросил Гаргегаузен.

— Не знаю. А тебе какое дело? — отрезала Ксения Евгеньевна.

— Да так, просто интересуюсь.

— Работой своей интересуйся. Вон сколько ещё делать.

Злость переполняла Ивана, но он не собирался поддаваться на провокацию. Гаргегаузен наверняка уже придумал какую-нибудь каверзу. Мать не раз наставляла Ивана: не обращай внимания на тех, кто нарочно выводит тебя из себя.

В этот момент из-за забора взметнулась пачка листков. Бумаги рассыпались по земле.

— Тихо! Всем быть наготове! — воскликнул Роман.

Он поднял ближайший листок и принялся медленно, вдумчиво читать.

— Не знал, что ты умеешь, — заметил Гаргегаузен.

— Тихо тебе. Кому сказано.

Роман прочитал вслух:

Иван и Павел тоже подняли по листовке.

— Во дела, братцы, — проговорил Роман. — Надо же такое написать.

— Вы чего не работаете, девки? — послышался голос Бучина.

Роман и Павел бросили листки. Иван замешкался: он ещё не успел дочитать последние строки и спрятал бумагу за спиной.

— Что там прячете? — Бучин медленно приближался к ним.

— Ничего, господин подпрапорщик! — слишком громко ответил Роман.

— Вижу, что ничего. И вокруг вас тоже одно сплошное «ничего».

Он остановился перед Иваном.

— Руки.

Иван протянул скомканную листовку. Бучин расправил её и быстро пробежал глазами.

— Собрали всё и отдали мне! Чтобы здесь и духу этой дряни не осталось.

Солдаты поспешно подобрали бумаги и сложили их в аккуратную стопку.

— Ещё раз увижу — все вместе на каторгу отправитесь.

Бучин забрал листовки и направился к казармам.

— Ух, пронесло, — выдохнул Роман. — Чуть мне из-за вас не влетело.

— В этот раз, может, и пронесло, — ответил Гаргегаузен.

Товарищи по несчастью работали до самого вечера. После изнурительного дня солдатам дали на час больше свободного времени. Иван немного отдохнул и сразу направился к той самой калине.

«Ты у калины жди, я к тебе прибегу», — повторял он про себя.

Но Делоры там не оказалось. Больше получаса Иван прождал виновницу своих бессонных ночей.

— Ухожу, — решил он наконец. — Так не делается. Видно, всё это одна большая шутка.

Обогнув задний двор лазарета, Иван увидел неприятную картину: Делора разговаривала с Гаргегаузеном и всё время качала головой.

Он почувствовал себя обманутым, развернулся и медленно побрёл обратно к калине. Там он опустился на землю, уставший и разбитый.

— Здравствуй, Ваня. Извини, что опоздала, меня задержали, — сказала подбежавшая Делора, тяжело дыша.

Иван отвернулся.

— Ты чего такой грустный? Я же говорила, что устанешь.

— Я устал только от постоянных насмешек.

— Ты о чём?

— Видел, как Павлик тебя задержал.

— Он-то? Да он просто гоняется за мной всюду. Прохода не даёт.

Внутри у Ивана сразу всё успокоилось, хотя по его лицу этого нельзя было заметить.

— Я к вам шла, господин Росликов. Царапины ваши осмотреть.

— Не знаю. Я-то спор выиграл: пришёл вовремя, а ты опоздала.

— Выиграл-выиграл. Пойдём лучше прогуляемся. Чего сидишь? Устал всё-таки?

— Вовсе не устал, — ответил Иван и, собрав последние силы, поднялся.

Они гуляли больше часа, хотя обоим показалось, что прошло не более десяти минут. Всё это время они разговаривали. Даже Иван сумел побороть застенчивость и теперь почти ни в чём не уступал Делоре.

— А почему тебя так зовут? — спросил он. — Никогда такого имени не слышал.

— Потому что оно нерусское.

— Ты сама, что ли, не русская? А выглядишь как наша.

— Имя не определяет национальность, — засмеялась она. — Вот тебя, например, зовут Иван. Ты знал, что у этого имени древнееврейский корень? К нам оно пришло через греческий.

— Так я что, еврей, выходит?

— Нет, господин Росликов. Это значит только то, что имя и происхождение могут ничего друг о друге не говорить. Моя мама любила испанское имя Долорес, но переделала его на русский лад. Получилась Делора.

— Ничего себе. А фамилия у тебя какая?

— Пока Сабир.

— Татарская, что ли? Недалеко от нашего села татарское поселение было.

— Нет. По семейным бумагам мы происходим от Осипа Михайловича де Рибаса. Один из его потомков родился вне брака. Фамилию ему дать не могли и записали Сабир — «Рибас» наоборот. Так, по крайней мере, рассказывают у нас в семье.

— Так ты де Рибас или Сабир?

— Вот и мы не понимаем. Поэтому подали прошение государю: хотим, чтобы старые документы проверили и вернули нам родовую фамилию.

— Уверен, всё будет хорошо и фамилия у вас наконец появится. Негоже без фамилии-то жить.

— Фамилия у меня и сейчас есть, Иван.

— Ну да. Только неправильная.

Разговор незаметно перешёл к дому. Иван, сам того не замечая, всё чаще упоминал мать: как Настасья Николаевна будила его по утрам, как одна управлялась с хозяйством и как перед самой отправкой пыталась спрятать сына от мобилизации. Обычно скупой на слова, теперь он рассказывал один случай за другим, и Делора слушала, не перебивая.

— Ты за эту прогулку столько раз вспомнил маму, что мне кажется, будто я уже немного её знаю, — сказала она.

— Она у меня одна осталась. После отца и Сашки всю жизнь боялась, что и меня потеряет. Наверное, сейчас каждый день у дороги ждёт письмо.

— Ты очень её любишь.

— Конечно. Она громкая, упрямая и всё время пытается устроить мою жизнь без моего разрешения. — Иван невольно улыбнулся. — Но добрее её никого нет.

— Я хотела бы с ней познакомиться.

Иван удивлённо посмотрел на Делору.

— Правда?

— Правда. Хочу увидеть женщину, которая вырастила такого великана и до сих пор зовёт его Ванюшей.

— Она бы тебе понравилась. Только сразу начала бы расспрашивать, кто твои родители, умеешь ли ты готовить и почему до сих пор не замужем.

Делора засмеялась.

— Значит, перед знакомством придётся подготовиться.

— А мне придётся заранее попросить её не задавать лишних вопросов.

— Судя по твоим рассказам, она тебя не послушает.

— Не послушает, — согласился Иван.

Делора засмеялась, но тут же умолкла: впереди показался лазарет, а значит, прогулка подходила к концу.

— Хорошо мы с тобой прошлись, — сказал Иван. — До моих казарм дошли, обратно вернулись, а теперь мне опять туда идти.

— Да. Жаль, что всё так быстро прошло. Я знала, что ты не устанешь.

— И я знал, — ответил Иван и отвёл глаза. — Давай я почаще буду так уставать. Могу каждый день помогать, если Бучин разрешит.

— Я буду рада, — смущённо сказала Делора. После короткой паузы она добавила: — Ладно, мне пора. Да и тебя Бучин, наверное, уже ждёт.

— Пока, Делора.

— До свидания, Ванюша.

Иван не любил, когда его называли Ванюшей. Но из уст Делоры это прозвучало так ласково, что всю обратную дорогу он повторял про себя это новое, почти заветное имя.

— Ты где ходишь? Тебя все ищут! — окликнул его сослуживец возле казарм.

— Гулял чутка.

— Быстрее! Генерал рвёт и мечет.

Они вбежали в казарму. Солдаты стояли полукругом возле койки Ивана. Все смотрели на Киткина и Бучина. Никто прежде не видел обычно спокойного генерала настолько злым, а вечно громогласного подпрапорщика — настолько молчаливым.

— Признавайтесь, у кого ещё есть эта гадость? — кричал Киткин. — Всё равно найдём! Молодцы, нечего сказать. Дали вам лишний час отдыха, а вы здесь революционную ячейку устроили.

— Вы звали меня, ваше превосходительство? — Иван неуверенно выступил вперёд.

— Росликов! Явился наконец. Говори, кто ещё состоит в твоей подпольной шайке.

— Не понимаю, о чём вы.

Киткин вытащил из-под матраса листовку и развернул перед его лицом.

— Вот об этом. Нашли в твоей постели. Мы ваших в пятом году били, в седьмом били — выходит, не добили.

Иван опешил. Этой листовки он прежде не видел: ту, что поднял возле лазарета, он собственными руками отдал Бучину.

— Днём кто-то перебросил такие через забор лазарета. Господин подпрапорщик всё собрал. Эта не моя.

— Конечно. Сама к тебе под матрас заползла.

— Константин Александрович, — впервые заговорил Бучин, — он при мне отдал свою листовку.

— Значит, одну отдал, а вторую припрятал. Под арест его!

Двое солдат взяли Ивана под руки.

— Остальные — по койкам! — рявкнул Киткин. — И чтобы ни звука.

Ивана повели к гауптвахте. На пороге он обернулся. Бучин стоял неподвижно и смотрел ему вслед.

Дверь камеры захлопнулась.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ГОСУДАРЕВА МИЛОСТЬ

По дороге от казармы к штабу Бучин не произнёс ни слова. Киткин, напротив, без конца бормотал:

— Я им покажу... Всех накажу...

Только в кабинете генерал наконец заметил необычное молчание подпрапорщика.

— Ты чего притих, Олег Емельянович?

— Не его это листовка.

— А чья тогда? Моя, что ли?

— Не знаю. Но Росликов при мне отдал ту, что поднял у лазарета. Если бы он занимался агитацией, не стал бы хранить другую под собственным матрасом.

— Не жалей солдат, Бучин. Особенно таких, как Росликов. Дай им волю — они завтра всех нас перестреляют.

— Он не такой, — отрезал подпрапорщик. — И вы это знаете.

— А я предупреждал «министерских крыс»: нельзя набирать в столичный гарнизон кого попало! Всё твердили: «Один народ, один народ»...

— Константин Александрович, успокойтесь.

— Это я должен успокоиться? Завтра сюда государь приезжает, а у меня в казармах революционная подпольная ячейка! Начнут расследование — первым делом спросят, как агитаторы подошли к самому гарнизону. Кто отвечать будет? Я? Ты? Или министерские особы?

Бучин помолчал.

— Вот поэтому расследование вам и не нужно.

Киткин перестал ходить по кабинету.

— Продолжай.

— Если передадим Росликова жандармам, они перетрясут всю часть. Найдут каждую бумажку и допросят каждого солдата. А парня посадят к политическим. Даже если сейчас он ни в чём не виноват, оттуда вернётся тем самым человеком, которого вы в нём увидели.

— И что ты предлагаешь? Забыть? Солдаты решат, что за такую дрянь ничего не бывает.

— Перевести его в действующую армию. Пусть подаст прошение добровольно отправить его на фронт. Для остальных он будет наказан переводом, а официального дела не появится. Вы сохраните порядок — и никто не станет спрашивать, откуда в гарнизоне взялись листовки.

Киткин задумался. Страх постепенно уходил с его лица, уступая место расчёту.

— А ведь ты прав. Завтра подадим прошение государю. Если повезёт, скоро Росликова здесь уже не будет.

— Значит, отпустим парня?

— После того как подпишет. До утра пусть посидит. Для размышления полезно.

Всю ночь Иван глядел сквозь решётку маленького окна и не понимал, за что ему выпало такое наказание. Всё только начало налаживаться. Делора назвала его Ванюшей — а теперь он, возможно, никогда её больше и не увидит.

Вспомнил он и Арину. Перед ней Иван чувствовал себя виноватым. Понимал, что поступает неправильно, но заставить себя забыть Делору уже не мог.

Он так глубоко погрузился в мысли, что не услышал, как открылась дверь.

— Чего сидишь, девка? Любимого вспоминаешь?

Иван поднял голову. На пороге стоял Бучин с листом бумаги в руке.

— Здравия желаю, господин подпрапорщик! — Иван вскочил.

Раньше он не выносил громогласного голоса Бучина. Теперь же этот голос показался ему почти родным.

— Да, Ванюша, попал ты.

— Не моя это листовка, Олег Емельянович. Клянусь, не моя.

— Знаю я. Садись давай.

Бучин опустился рядом и положил ладонь ему на плечо.

— Бывает, Господь посылает человеку испытание, которое тот должен пройти.

— Но я ни в чём не виноват.

— Значит, так нужно. Придётся свыкнуться.

— Это нечестно.

— Жизнь такая, братец. Ничего не попишешь. — Бучин посмотрел на лист в своей руке. — Хотя нет. Как раз попишешь.

— Что это?

— Прошение на имя государя. Просишь по собственному желанию отправить тебя в действующую армию.

— А если не подпишу?

— Тогда Киткин передаст дело жандармам. Будут допрашивать тебя, твоих товарищей, работников лазарета. Может, и оправдают. А может, определят к политическим и забудут до конца войны.

Иван опустил голову.

— Когда отправят?

— Если государь одобрит — сразу. Твоё прошение Киткин подаст вместе с бумагами той сестрички.

У Ивана всё сжалось внутри.

— Делора здесь ни при чём. Она даже не знала о листовках.

— Тише. Её прошение совсем о другом — о признании родовой фамилии.

— Слава Богу.

Бучин протянул ему перо.

— Так что? Подпишешь?

— Подпишу. Только скажите Делоре правду.

— Скажу, когда будет возможно.

Иван вывел на бумаге своё имя. Бучин сжал его плечо и поднялся.

Через несколько часов в гарнизон прибыл ожидаемый гость. Ивана выпустили под ответственность Бучина, который строго запретил и ему, и остальным солдатам обсуждать случившееся.

Государь осматривал гарнизон без особого внимания. Было заметно, что мысли его заняты чем-то другим. Он обошёл плац, заглянул в лазарет, поговорил с несколькими сёстрами милосердия и остановился перед строем.

Проходя мимо Романа, император неожиданно протянул ему руку.

— Как тебя зовут, солдат? Рукопожатие крепкое.

— Роман Романов, Ваше Императорское Величество!

Государь чуть приподнял брови.

— Понятно. Потому и крепкое, что романовское.

По строю прокатился сдержанный смех. После осмотра государь встал вместе с солдатами для общей фотографии.

Когда съёмка закончилась, Киткин приблизился к императору с двумя бумагами.

— Ваше Императорское Величество, прошения рядового Росликова и сестры милосердия Сабир.

— О чём просят?

— Солдат желает отправиться в действующую армию. Госпожа Сабир ходатайствует о возвращении её семье родовой фамилии.

— Позовите обоих. Пусть объяснят сами.

— Росликов, ко мне! — крикнул генерал. Потом повернулся к лазарету: — Госпожа Сабир, будьте любезны подойти.

Иван и Делора остановились перед государем.

— Здравствуйте, — сказал император. — Кто первый?

Делора сделала реверанс.

— Я, Делора Сабир, мы происходим от адмирала Осипа Михайловича де Рибаса. Из-за внебрачного рождения одного из его потомков родовая фамилия была утрачена. Прошу Ваше Императорское Величество дозволить рассмотреть наши бумаги и, если происхождение подтвердится, вернуть семье фамилию де Рибас.

— Подобные дела требуют проверки, — ответил государь. — Я распоряжусь передать документы в Правительствующий сенат. Если ваше происхождение подтвердится, полагаю справедливым присоединить родовую фамилию к нынешней: Сабир-де-Рибас.

— Благодарю, Ваше Императорское Величество.

Государь перевёл взгляд на Ивана.

— А чего хочешь ты, солдат? Рослый какой. Недаром, видно, Росликовыми семью прозвали.

— Я, Иван Росликов, крестьянин Тамбовской губернии, прошу отправить меня на фронт.

Делора переменилась в лице. Государь посмотрел на Ивана с недоумением.

— А здесь не сидится? Не торопись, ещё успеешь повоевать.

— У меня под Варшавой будущий шурин служит. Хочу быть рядом с ним.

— Шурин — дело хорошее. Прошение одобрю. Но пообещай, что вернёшься живым.

Иван вспомнил тёмную казарму, белый платок Арины и зелёные глаза Делоры.

— Обещаю, Ваше Императорское Величество.

— Хорошо. Константин Александрович, можете отпустить их.

— Так точно! Росликов, в строй! Госпожа Сабир, можете идти.

Иван и Делора одновременно поклонились.

— До свидания, Ваше Императорское Величество.

Они торопливо покинули плац. Прошение Ивана было одобрено, бумаги Делоры отправлялись на рассмотрение, но радости не испытывал ни один из них. Сами того не замечая, они дошли до той самой калины.

— Значит, шурин у тебя есть, — первой заговорила Делора. — А где же невеста?

— Это долгая история. Бучин тебе всё расскажет.

— Будь любезен сам найти время, пока ещё не уехал.

— Не могу. Я обещал никому ничего не говорить.

— И о невесте тоже обещал молчать?

— Делора, послушай. Теперь это не имеет значения. Я ухожу на фронт. Всё, что было здесь, больше ничего не значит.

— Зачем ты уходишь, дурачок? Видно, и правда сильно тогда лоб расшиб.

Её голос дрогнул.

— Не могу сказать. Я дал слово. Бучин объяснит, когда сможет.

— Бучин, Бучин... У тебя самого языка нет?

Иван молчал. Ещё вчера он впервые сумел проговорить с ней целый час, а теперь не находил ни одного нужного слова.

— Ты хоть пиши мне, — сказала Делора, утирая слезу.

— Обязательно.

— И голову береги.

— Ты уже меня научила.

— Даже если поранишься, всё равно возвращайся.

— Обязательно.

Делора сняла с шеи небольшой образок Николая Чудотворца и протянула Ивану.

— Не снимай и береги. Возвращайся хотя бы затем, чтобы я снова могла отругать тебя за очередную царапину.

— Обязательно.

Иван спрятал образок рядом с платком Арины. Теперь у самого сердца лежали два обещания, и ни одного из них он не знал, как исполнить.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ПЕРВЫЙ БОЙ

— Веди себя хорошо, Ванька, — говорил мужчина, сидевший на корточках и державший мальчика за плечи своими большими руками. — Мать слушайся, в обиду никому её не давай. Лишнего не говори, всегда думай, что говоришь, а то всю рыбу распугаешь.

— Хорошо.

— Скоро мы с Сашей вернемся.

— Хорошо.

— Малой, не грусти. Скоро вернемся. — послышался голос позади.

— Так и до Берлина дойдём! — подхватил другой голос.

Иван моргнул. Голос принадлежал не Саше, его погибшему старшему брату, а шагавшему впереди солдату. Вместо родного двора перед глазами тянулась дорога через Восточную Пруссию. Его взвод в составе 1-й армии двигался к назначенному рубежу среди Мазурских озёр. После победы под Гумбинненом солдаты ещё верили, что потрёпанная 8-я германская армия отступает к Кёнигсбергу и скоро всё закончится.

А Ваня вспоминал Делору. Он-то и дело проверял подаренный ею образок: на месте ли он, у сердца ли он? А в кармане гимнастёрки у него лежал платок, подаренный уже Ариной. Он всё время думал только о Делоре, только о ней. Сбивал его мысли только стыд перед Ариной.

Ещё он обещал написать письмо Делоре, да и маме он тоже давно не писал, но всё времени не находил, а если честно, то желания. Делора обязательно бы стала расспрашивать про невесту, а на эти вопросы Иван не мог ответить даже самому себе. А маме он не хотел писать, потому что пришлось бы рассказать, что он переведён непосредственно

— Эх, далеко побежал немец. Хорошо мы их у Гумбиннена побили. Теперь только пятки сверкают, — сказал один из солдат его взвода.

Колонна шла мимо тёмных ельников, ухоженных полей и озёр, в которых неподвижно лежало августовское небо. Солдаты разглядывали черепичные крыши прусских хуторов и вслух решали, похожи ли здешние места на их деревни. Русская армия шла вперед, вглубь прусских лесов, мимо полей, рек и озер. Пейзажи завораживали солдат, каждый любовался красотой местных горизонтов, невольно сравнивая их с родными местами.

— Здесь, конечно, хорошо. — сказал молоденький парень лет двадцати.

— Не переживай, Серёжа, скоро мы здесь будем жить, — ответил ему невысокий мужик лет сорока. — Глядишь тут останемся. Землю свою получим, хозяйство заведём.

— Нет, Ефим Петрович, я домой поеду после войны. Там вся семья, да и леса у нас красивее. Здесь тоже ничего, но всё не то. Знаешь, выйдешь рано утром из избы, а там на улице пахнет росой. И думаешь потом: и зачем люди в город батрачить идут? Тут оставайся, да и тут, в этой красоте, работай.

— Да мне всё одно! Что здесь, что там – везде всё одинаково, поэтому и тебе говорю: запомни, Сергей, живи там, где лучше, а запах росы он везде одинаковый.

— Тут ты не прав, Ефим Петрович. Я в запахах толк знаю. Лучше всего пахнет у меня возле дома, запах там целебный, потому что там речка в Волгу впадает.

— Не понял ты меня, Серёжа. Не понял.

— И понимать не хочу. Ладно, тебе, что все об одном и том же. Смотри: тот-то длинный так ничего и не сказал. Идёт и думает всё о чём-то.

— Я тоже заметил. Его, говорят, из Петербурга направили, он сам из гарнизона местного на фронт попросился. Лично царь прошение одобрил.

— Это понятное дело. Понял, что мы тут хорошо справляемся: и немца сильно побили, и тоже славы захотел. — уверенно ответил Сергей. — Сейчас с нами пешком погуляет, а потом будет всем рассказывать, как немца в Пруссии бил.

— И поверят же ему. Вот что обидно, — вздыхая ответил Ефим Петрович.

— А может, он немой?

— Тогда и слышать тоже не должен, наверно. У нас в деревне был такой: ничего не слышал и ничего сказать не мог.

— Давай, Ефим Петрович, проверим что ли?

— Как ты проверять собрался?

— Сейчас увидишь.

Серёжка подбежал к Ивану и, подпрыгнув, заорал ему прямо в ухо что есть мочи.

Весь взвод засмеялся.

Однако Иван был весь в своих мыслях и даже не обратил на эту проверку никакого внимания.

— Чего ржёте? Весело вам там? — успокоил всех начальник взвода Вейсмер.

Все сразу же замолчали.

— Видно, и глух, и нем, — смеясь шепнул Ефиму Петровичу Сергей.

— Над таким смеяться нельзя, Серёжка. Прекращай давай.

— Да я же по-доброму. Ты чего?

— Ничего, но над таким смеяться нельзя. Знаешь, ты ещё юн и молод и, дай бог, проживёшь ещё много-много лет. Жену себе найдешь, и дети у вас появятся. А теперь представь: не дай бог, конечно, тьфу-тьфу, у вас такой родится. Понимаешь, какой это крест для тебя будет? Так и он чей-то сын, чей-то крест…

Армия шла очень быстро. Среди солдат даже начали ходить слухи, что все немцы убежали, испугавшись силы русского штыка.

— Взвод! Стой! — скомандовал Вейсмер. — Получен приказ закрепиться на этом рубеже. Противник где-то рядом и в ближайшие дни может ударить по нам.

Взвод Ивана расположился у одного из Мазурских озёр и принялся возводить укрепления. Жара не спадала даже в начале сентября, и работать было тяжело. От недавнего оптимизма солдат вскоре не осталось и следа.

«Искупаться бы, окунуться хоть на минуту!» — думал почти каждый.

Один Иван по-прежнему не проронил ни слова. Он молча выполнял приказания и таскал самые тяжёлые брёвна.

— Вон, смотри: немой-то за четверых работает. Я же говорил, что над этим смеяться нельзя, — сказал Ефим Петрович Серёже.

— Понял я уже, не повторяй в сотый раз. — Серёжа помолчал, продолжая копать траншею, а затем добавил шёпотом: — Ты лучше вот о чём подумай. Мы по двадцать пять — тридцать вёрст в день проходили, уставшие немца побили. Двинулись дальше, и вдруг, когда до победы осталось совсем немного, наш взводный Вейсмер, — с нажимом произнёс он фамилию, — приказывает остановиться.

— Ты на что это намекаешь?

— Да ни на что. Я прямо говорю. Вейсмер – он кто? Немец, правильно?

— А, может, жид?

— Ладно, жид или немец – третьего не дано. Вот он и решил своим помочь, а нас тут попридержать.

— Да ты что? — с глубоким удивлением сказал Ефим Петрович.

— Копайте лучше, имя или фамилия ещё не говорит, кому человек служит. У кого-то вообще даже фамилии нет. — вмешался Иван, принёсший очередное бревно.

Ефим Петрович и Серёжа изумлённо уставились на него.

— Батюшки, так ты чего? Не немой? — спросил Ефим Петрович.

— Нет, просто меня однажды научили меньше болтать, чтобы всю рыбу не распугать, — ответил Иван. — Слушайте, и вы бы не болтали лишнего. Максим Аристархович – отличный взводный. Пока вы всё время болтали, много всего произошло. Солдаты из соседней роты говорят, что нашу 2-ю армию разбили да так, что генерал ихний застрелился.

Серёжа все это время молчал и смотрел на Ивана с вытаращенными глазами.

— Да ты что? — спросил у него Ефим Петрович.

— Так говорят, поэтому копайте лучше.

Иван направился обратно за новой порцией древесины.

— Слыхал, Серёжка, что творится-то?

— Врёт он всё, лазутчик вейсмеровский. Ничего он не знает. Если 2-ю армию разбили, разве мы шли бы дальше? Наверное, отступать начали бы. Генералы у нас умные и все русские. Вот взять командующего нашей армией: Ренненкампф — чисто русская фамилия.

— Какой ты дурак, конечно, Серёжка. Иногда чего-то ляпнешь как. А я, старый дурак, слушаю же тебя. Ты лучше о своей лопате думай и не вешай ярлыков, пока не доигрался.

Первый снаряд лёг за недокопанной траншеей.

Земля качнулась. Лопата выпала у Серёжи из рук. Второй разрыв оказался ближе: вверх взлетели брёвна, лежащие возле винтовки, комья земли и что-то бесформенное, прежде бывшее человеком. Солдаты побросали инструменты и прижались к земле, пытаясь укрыться в ещё не законченных окопах. Грохот смешался с криками. Никто не понимал, откуда бьют и где находится противник.

Ефим Петрович и Сергей укрылись у низины берега озерца, пока над их головами со свистом проносились снаряды.

— А я говорил! — кричал прямо в ухо лежавшему рядом Ефиму Петровичу.

— Я не слышу тебя! — прокричал в ответ он. Из его ушей текла кровь.

— Я всё знал, Ефим Петрович, везде лазутчики.

— Я не слышу тебя!

Ещё несколько минут назад трава казалась ярко-зелёной. Теперь сквозь дым проступали чёрные воронки и тёмные пятна крови.

Те немногие, кто успел сориентироваться, схватились за винтовки, но поле уже заволокло дымом от разрывов.

— Занять позиции! Живо в траншеи! — послышался голос Вейсмера.

Максим Аристархович бегал между воронками, поднимал солдат с земли и гнал их к наспех вырытым окопам. Заметив Серёжу и Ефима Петровича в низине, он бросился к ним.

— Максим Аристархович, миленькой, помогите! — радостно встретил его Серёжа.

— Быстро на рубеж! — взяв обоих под воротники и потащил к траншее.

Иван в это время находился у опушки, неподалёку от озера. Вместе с несколькими солдатами он носил древесину и потому остался без винтовки. Услышав артиллерийскую канонаду, все бросились к траншеям. Иван успел подобрать лишь тяжёлый обрубок бревна.

Все они бежали по полю, а рядом вздымались фонтаны земли. Чем ближе они приближались к окопам, тем чаще взрывались снаряды. Одних солдат взрывной волной сбивало с ног — они поднимались и бежали дальше. Другие навсегда оставались лежать у Мазурских озёр.

Выжившие и все те, кто смог добраться до траншеи, в том числе и Ваня, сидели в окопе ничего не понимая. Обстрел продолжался несколько минут, а затем так же внезапно прекратился. После него остались гарь, запах обожжённой плоти, крики раненых и мольбы о помощи.

Никто не находил сил заговорить. Наконец один из бойцов пополз сквозь дым к раненым.

— Назад, быстро назад, кому велено! — крикнул ему Вейсмер.

— Сейчас вернусь, слышать это не могу. — откликнулся голос в дыму.

— Попробуй только в живых остаться. Я тебе после боя устрою! И пулемётный расчёт разыщи. Если пулемёт цел, доложи!

— Слушаюсь!

Через несколько минут боец взвода приволок одного из раненых, и кинул его в траншею, к остальным солдатам. У раненого была оторвана нога, и от боли он кричал так, что заглушал остальные голоса.

— Вот, держите его! Пулемёт я нашел, сейчас вернусь к нему. — отползая проговорил безымянный герой.

— Почему сразу к пулемёту не добрался, дурень? — заорал Вейсмер. — Если сейчас кавалерия пойдёт, чем отбиваться будем?

— Он мне важнее какого-то пулемёта!

— Пулемёт всех нас спасти может! Стой…

Сначала из-за дыма донёсся дробный топот. Затем показались тёмные силуэты всадников.

— Вот тебе и «если», — тихо произнёс Вейсмер, глядя на опушку слева.

— Я мигом, господин старший унтер-офицер! Туда и обратно!

— Иди-иди, — мрачно ответил Вейсмер. — Вот что значит хорошая связь.

Теперь Максим Аристархович понял: неприятель находился гораздо ближе, чем сообщали. Рассчитывать оставалось только на себя и на чудо.

— Все те, кто успел взять свои винтовки, внимание на вражескую кавалерию, приготовиться! По моей команде… — и после небольшой паузы, — огонь!

Грянул залп. Несколько всадников рухнули вместе с лошадьми, другие вылетели из сёдел.

— Перезаряжай! Живее, братцы!

Кавалерия мчала очень быстро и все ближе приближалась к позициям взвода Ивана. Тот солдат, что выбрал спасти жизнь своему товарищу, полз до пулемёта так быстро, насколько только мог. Над ним трещали вражеские пулемётные очереди, которые задели нескольких его сослуживцев в траншеи. Но он все равно полз дальше, пока не взялся за заветный пулемёт.

— Пулемёт у меня! — крикнул тот.

— Огонь! — крикнул Вейсмер.

Из окопов ударил новый винтовочный залп. Ещё несколько всадников упали.

— Вы не слышите, господин унтер-офицер, пулемёт у меня.

— Заряжай! — дал команду взводный. — Да слышу я тебя. А патроны там?

— Никак нет!

— То-то и оно, — спокойно произнёс Вейсмер. Потом набрал воздуха и крикнул изо всех сил: — Огонь!

Еще несколько кавалеристов были опрокинуты выстрелами из траншей, но времени на новый залп уже не осталось.

— К штыку!

Немецкие всадники налетели на позицию. Одни били длинными пиками, другие рубили саблями. Недокопанные траншеи не образовывали сплошной линии, и часть всадников прорвалась через широкие проходы. Солдат, доползший до пулемёта, погиб первым: его пригвоздил пикой к земле возле самого станка.

Русские встретили конницу штыками. Кто-то сцепился с врагом на земле, кто-то получил клинок в живот или в спину. Кони ржали, падали и давили как своих, так и чужих.

Иван орудовал обрубком бревна. Первого всадника он вышиб из седла ударом по колену, второго стащил на землю и оглушил. Никакой стройной битвы уже не было: люди кололи, рубили и душили друг друга, падали под копыта и поднимались только затем, чтобы снова сцепиться.

Пока солдаты отбивались от конницы, к позиции подходила немецкая пехота. Врагов становилось всё больше, а людей во взводе Ивана — всё меньше.

Одолев очередного седока, Иван подобрал винтовку, которую нашел лежащей на земле и судорожно ее поднял. В этот момент другой всадник налетел на Серёжу и полоснул его саблей по горлу. Тот рухнул, даже не успев вскрикнуть.

— Убью, твари! Убью! — прокричал Ефим Петрович. — Всех вас убью!

Он бросился на всадника и стащил его с коня. Освободившаяся лошадь умчалась прочь, а Ефим Петрович принялся избивать немца голыми руками.

— За Серёжу! За Серёжу! — громко кричал он.

Иван отбивался от другого солдата и одновременно смотрел на них. Когда немец перед ним упал, Ваня заметил, как к Ефиму Петровичу со спины подбегает пехотинец со штыком наперевес.

— Ефим! Ефим Петрович, сзади! — закричал Иван.

Но тот, оглушённый артиллерийскими разрывами, не услышал ни шагов немца за спиной, ни Ваню. Немецкий штык вошёл ему под лопатку и вышел из груди.

Иван рванулся к нему, но дорогу преградил другой немец. Пока Ваня отбивал удар, Ефим Петрович осел на землю рядом с Серёжей. Ещё утром они спорили о том, одинаково ли пахнет роса в России и Пруссии. Теперь оба лежали на чужой земле, до которой никому из них уже не было дела.

От взвода осталось меньше трети. Вейсмер ещё держался: командовал, стрелял и успевал ругаться на немцев по-немецки.

Один из противников, прежде чем напасть, изумлённо спросил его на том же языке:

— Ты немец?

— Да, — ответил Вейсмер, воткнув в него штык.

Оставшиеся всадники отступили, освобождая поле своей пехоте. Немцы подняли винтовки.

— Быстро, в низину, к берегу, там где деревья!

Прогремел залп. Не все успели скатиться к воде. Одни остались лежать на краю обрыва, другие свалились вниз уже мёртвыми. Иван упал в низину с простреленным плечом.

Вслед за русскими к берегу с криками бросились немецкие солдаты. В тесноте между деревьями и кустами снова началась рукопашная.

«Не выстоим, — понял Вейсмер. — Ребят жалко. Надо сдаваться».

— Мы сдаёмся! — крикнул он по-немецки. — Прекратите огонь!

Ответа не последовало. Немцы продолжали наступать.

Иван продолжал драться. Штык распорол ему бок, другой удар пришёлся под ключицу, но он всё ещё стоял. Деревья спасали от залпа в упор и одновременно прятали врага: серые фигуры возникали между стволами одна за другой.

Вода плескалась в сапогах. Пальцы не слушались. Иван отступил к самой кромке озера и вдруг увидел не немца перед собой, а калину возле лазарета. Делора поправляла выбившуюся прядь и говорила: «И голову береги».

Он едва не рассмеялся. Не получилось — изо рта пошла кровь.

Немец ударил снова. Иван повалился лицом в песок. Один солдат отступил, тяжело дыша; другой ещё несколько раз вонзил штык в его спину, словно боялся, что он опять поднимется.

Иван попытался вдохнуть, но вместо воздуха в рот набился песок. Из горла вырвался хрип.

— Ванька! — крикнул Вейсмер.

Иван уже не ответил.

Вскоре Максим Аристархович тоже упал. Вода у берега окрасилась кровью, среди кустов лежали неподвижные тела.

— У тебя хороший немецкий, ругаешься красиво, — сказал ему по-немецки один из солдат.

— Потому что я немец, — ответил израненный Вейсмер и добавил. — Хорошо мы вас побили у Гумбиннена.

— А сегодня – мы. Предатель, хвастаешься тем, что убивал своих.

Вейсмер перевёл взгляд на тела своих солдат.

— Я убивал врагов, которые на нас напали. Мои – вон там.

— Однако сдаться ты хотел.

— Не ради себя. Ради них.

— А теперь?

Вейсмер хрипло засмеялся.

— А теперь спасать некого.

Вейсмер потянулся к лежавшей рядом винтовке. Немец вытащил пистолет и выстрелил ему в голову.

Почти сразу с противоположного края поля донеслось русское «ура». Подошедшие части контратаковали занятые немцами позиции. Победители выбрались из низины и побежали навстречу новому бою.

Через некоторое время по берегу снова ударила артиллерия. Один из снарядов разорвался в низине. Несколько тел взрывом выбросило в озеро, другие отбросило на поле, с которого солдаты совсем недавно прыгали вниз в надежде спастись.

Взрывной волной тело Ивана выбросило обратно на поле. Одной руки не было, обе ноги оторвало выше колен. Штыковые раны потерялись среди новых разрывов плоти.

Весь в крови. Без руки. Без обеих ног. А на груди – образок.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. СРЕДИ МЁРТВЫХ

— Володька, айда быстрее! Иди сюда, тут еще один лежит.

— Бегу, Василий Кириллович! — откликнулся на зов юный голос.

— Списывай номер с жетона, — сказал Василий Кириллович, подбежавшему к нему Володе.

— Слушаюсь!

Все поле было усеяно трупами как немецких, так и русских солдат. Санитарный отряд, прибывший вслед за основными силами, был весь в работе. Кто-то искал тела и их личные опознавательные знаки, а кто-то копал могилы.

— Да, весь взвод полёг. Весь взвод… — пробормотал Володька.

— И не говорите, Василий Кириллович, весь взвод. Я, было дело, горевал, что в санитарку попал, а сейчас радуюсь, смотря на всех этих. Ведь не всех же и нашли ещё.

— Радуйся, радуйся.

— Радуюсь, радуюсь, Василий Кириллович! Только одного понять не могу: мы ведь так хорошо шли, даже ещё одну армию нам в помощь собрали, чтобы точно немцев перебить, а в итоге…

— Ты это у Самсонова спроси: почему всё так получилось.

— Да как я, да и у такой особы, целый генерал, что-то спрашивать буду?

— На том свете все равны.

— Он умер, что ли?

— Застрелился.

Володя с изумлением глядел прямо на Василия Кирилловича. Он хотел что-то сказать, но лишь безмолвно открывал рот.

— Ты работай давай. Иначе все мы сейчас у него ответ брать будем. Не слышал, что ли, что отступаем.

— Работаю, работаю. Слышал, слышал, но до сих пор поверить не могу. Мы же наступали, а сейчас отступаем.

— А вот так. Вторую армию разбили, наша еле живая, а Десятая еще не готова, поэтому обратно домой и уходим.

Володя продолжал небрежно записывать номер с личных знаков, но делал это очень медленно.

— Мы так точно к Самсонову отправимся. Давай сюда, сам все сделаю, иди с телами лучше помоги, — отругал его Василий Кириллович.

— Помогаю, помогаю!

Горе-санитар направился к низине, возле которой лежал Иван. Володя ухватил его под оставшуюся руку и попытался сдвинуть с места. Тело оказалось неподъёмным. Сапоги заскользили по мокрой земле, и Володя вместе с Иваном скатился вниз.

Из окровавленной груди вырвался хрип.

— Господи! Свят, свят… — начал торопливо перекрещиваться Владимир.

Он поднялся на колени и огляделся. Мундир промок и испачкался в крови. Повсюду лежали части тел: руки, ноги, обрывки одежды. Мёртвые лица неподвижно смотрели в небо.

— Василий Кириллович, помогите! — закричал он что было сил.

— Господи! Как мы с такими побеждать-то собрались. — пробормотал Василий Кириллович. — Иду-иду, не кричи.

Подбежавшие санитары тоже замерли, увидев разбросанные останки.

— Господи… Свят, свят… — пробормотал он и, придя в себя, крикнул остальным: — Носилки сюда! Работы прибавилось!

Другие санитары также были ошеломлены увиденным.

— Василий Кириллович, этот обрубленный вообще захрипел. — указывая на тело Ивана, тихо проговорил Володька.

— Не придумывай. Тебе показалось.

— Да я говорю вам: хрипел он.

Василий Кириллович опустился рядом и начал искать пульс Ивана.

— Мертвый он. Пульса нет. Давай поднимай их и неси наверх.

Василий Кириллович бросил руку Ивана на землю и тот снова захрипел.

— Говорю же! Живой он. — простонал Володя.

— Невозможно. Посмотри он весь в крови и обрубленный. Иногда мертвые издают звуки.

— А если живой. Что его в могилку живым отправим? Надо попробовать помочь ему.

— Если и живой, то ненадолго. И жизнь без рук, без ног – не жизнь. Давай тащи его.

— Нет, не потащу! Не потащу, мы его в лазарет отправить должны.

— Делай, что хочешь, главное, вон с моих глаз.

Володька раздобыл носилки и уговорил одного из санитаров помочь. Вдвоём они подняли Ивана и понесли к лазарету.

Там и без него хватало безнадёжных.

Палатка была переполнена ранеными. Одного солдата готовили к ампутации и прижимали к его лицу хлороформную маску. Другому промывали глубокую рану. Третий молчал, вцепившись зубами в свёрнутый ремень. Стонали, звали матерей, просили воды. Иногда чей-нибудь голос внезапно обрывался.

— Врача-врача! Тут раненый! — прокричал Володька.

— Тащи его к тем. Пусть ждёт. — сказала одна из медсестёр.

— Он не дотянет!

— Я вижу, что не дотянет, но пусть ждёт.

— Посмотрите на него! Хоть кто-нибудь!

Володька оставил носилки возле операционного стола и бросился к врачу в пенсне.

— Господин врач, помогите ему!

— Ты что творишь? Не видишь — операция идёт?

— Он живой. Его уже хоронить хотели, а он хрипит!

— Хорошо. Только отойди и не мешай.

— Спасибо, Василий Кириллович… Ой, господин врач.

— Вон отсюда!

— Ухожу, ухожу!

Врач быстро оглядел тело и понял, что дела плохи. Даже, если он и жив, то вряд ли протянет долго.

Михаил Михайлович посмотрел на чудовищные раны, затем — на широкую грудь и уцелевшую руку. После этого перевёл взгляд на свой чемодан.

— Люба, откройте запертое отделение. Там ампула с красной меткой. По всем признакам это пациент нашего варшавского сумасшедшего.

Врач вернулся к операционному столу, а Люба достала из запертого отделения небольшую ампулу. Сломала стеклянный кончик и набрала прозрачную жидкость в шприц.

Она опустилась возле Ивана, перетянула оставшуюся руку и долго искала вену. Наконец игла вошла под кожу.

Иван захрипел и прояснилось едва различимое слово:

— Обязательно…

* * *

—Это ты учудил, конечно, сынок, — сидя в родной избе, сказала Настасья Николаевна. — Что Быковым скажем? — чуть погодя продолжила она.

— Не знаю, — ответил Иван.

— Не знаю, как с девками крутить – он знает, а как ответ нести – это мама должна.

— Я сам все сделаю.

— Ты уже сам все сделал. Арина такая хорошая девочка. Работящая, готовит хорошо, а его на дворянок понесло. Как её зовут-то хоть?

— Делора Сабир-де-Рибас.

— Ещё и не русская. Молодец, Ванюша, ты просто молодец.

— Она русская, просто имя испанское.

— Значит не русская! Ещё же спорит, негодяй такой. Всех обманул! Всех обманул…

— Я всё решу, матушка.

— Ничего ты не решишь. Я всё уже решила: на Арине женишься.

— Не женюсь! — закричал Иван.

Настасья Николаевна посмотрела в угол избы, где возле икон стояли фотографии её мужа и старшего сына.

— Эх вы, Сашки, на кого вы меня оставили? Он всё о себе думает. Обо мне не думает, — заговорила она с фотографиями и заплакала. — На кой чёрт он этой дворянке нужен? Сам без роду без племени, в дворяне захотел податься. За что? С немцем не справился, зато с испанской дворянкой совладать решил.

Иван замолчал. Ему стало настолько стыдно за слёзы матери и за то, что его одолели немцы.

Изба наполнилась гробовой тишиной. Всё в доме застыло и даже мать перестала рыдать, а просто глядела на фотографии Сашки да Сашки-младшего.

— Она не такая, — тихо сказал Ваня. — Она даже с тобой хотела познакомиться.

— Дурачок. Дурит она тебя. Дворянки все такие: только и знают, что хвостом перед простыми ребятами крутить. Женился бы лучше на Арине. А эту вертихвостку тебе всё равно не отдадут. Родители её увидят тебя — простого, без роду без племени. Кому ты такой нужен? Только мне ты нужен, а ты не понимаешь. Всё стонешь: «Делора, Делора…»

Дверь избы распахнулась, в проёме показался до боли знакомый силуэт, очертания которого так были знакомы Ивану, но гостя он узнать не смог.

— Настасья, ты слушай, кончай парня мучать, — гость зашёл в дом и сел за стол, пока Настасья смотрела на фотографии. — Он взрослый, он лучше знает, а твоё дело ждать его. Вернётся он скоро, только парня ты лишний раз не трогай.

— Саша, ты на войну ушёл, а воспитывала я его. Берегла его, хранила, а ты где был?

— На Цусиме.

— Вот и не лезь не в свои дела.

Иван посмотрел на фотографии, к которым всё ещё была обращена мать. На них больше никого не было. В рамках остались только серые пятна вместо лиц.

В стекло кто-то постучал.

С каждым ударом стук становился всё громче. Иван не понимал, откуда он доносится. Стены избы задрожали. Из щелей хлынула вода ядовито-жёлтого цвета. Она поднялась до колен, до пояса, до груди.

Иван попытался шагнуть, но не смог пошевелиться. Вода сомкнулась над головой. Стало нечем дышать.

Стук повторился.

— Малой, не бойся. Мы с батей это уже проходили.

Иван открыл глаза.

Сквозь мутную жидкость проступил силуэт мужчины с кудрявыми волосами. Тот стоял по другую сторону толстого стекла и снова постучал по нему костяшками пальцев. Его губы двигались, но Иван не разбирал слов.

Затем откуда-то издалека донёсся приглушённый голос:

— Жить будет. Обязательно будет!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ПАЦИЕНТ №133

Иван очнулся в замкнутом резервуаре. Не сразу понял, что погружён в жидкость. Сознание то возвращалось, то снова ускользало. Он не понимал, где находится и что происходит с его телом.

Постепенно Иван различил за толстыми стенками резервуара человеческие силуэты. Люди ходили туда-сюда, вечно чем-то занятые.

— Опустошите резервуар, пожалуйста, — спокойно произнёс человек с тронутыми сединой кудрями.

— Не рано, Лазарь Давыдович? — спросил мужчина лет сорока.

— Времени ждать нет. Он уже подаёт признаки жизни. Думаю, пришло самое время.

Окружавшие их люди принялись за работу и подкатили к резервуару насос. Действовали они не спеша и уверенно.

— Канаты затяните покрепче! — крикнул мужчина лет сорока.

Двое сотрудников, стоявших на втором ярусе помещения, натянули канаты. Тело Ивана приподнялось почти до верха резервуара. Сознание снова покинуло его.

Ярко-зелёная жидкость начала уходить по трубам.

— Опускайте его аккуратно, — сказал Лазарь Давыдович.

По мере того как уровень раствора снижался, двое сотрудников медленно опускали тело на дно резервуара.

Когда жидкость ушла, Лазарь Давыдович открыл герметичную крышку.

— Ну что, голубчик, приходим в себя, — проговорил учёный, посветив фонариком Ивану в глаза. — Зрачки реагируют. Признаки жизни есть!

Лицо Ивана закрывала кислородная маска. От неё тянулся шланг к стоявшим снаружи баллонам.

— Снимите с него маску. Посмотрим, сможет ли он дышать самостоятельно. Только будьте начеку.

Сотрудники лаборатории сняли маску. Иван судорожно втянул воздух и закашлялся. Каждый вдох давался с трудом: организм отвык от самостоятельного дыхания.

— Тише. Дышите, не торопитесь. Вдох — выдох, — говорил Лазарь Давыдович, успокаивающе поглаживая Ивана по голове.

— Несите носилки. Переносим его в операционную, — распорядился Витольд Казимирович, помощник Лазаря.

Двое сотрудников, стоявших на втором ярусе, побежали вниз за носилками.

— Витольд Казимирович, захватите кислородный баллон. На всякий случай, — попросил Лазарь Давыдович.

Пока санитары укладывали Ивана на носилки, его дыхание немного выровнялось. Сначала он оглядывал зал с резервуаром, затем над ним поплыли потолки длинных коридоров и склонившиеся лица. Наконец его положили на операционный стол под ослепительно яркой лампой.

— Готовьте наркоз. Закончим начатое, — сказал Лазарь Давыдович.

Сотрудники надели Ивану на лицо маску. Лазарь продолжал следить за его зрачками, направляя в них свет фонарика.

Маска пахла резиной и чем-то приторно-сладким. Иван попытался отвернуться, но Лазарь Давыдович придержал его голову.

— Не бойтесь, голубчик. Скоро всё закончится.

Свет над операционным столом расплылся в белое пятно. Лицо учёного исчезло первым, затем пропал потолок. Последним Иван услышал собственное дыхание — тяжёлое, словно дышал кто-то другой.

Ему привиделся дом. Мать стояла у печи и ругала его за грязные руки.

— За стол таким не садись. Ступай умойся.

Иван хотел ответить, но не смог открыть рот. Посмотрел вниз и увидел, что рук у него нет.

Где-то далеко звякнул металл.

— Наркоз действует, — произнёс Витольд Казимирович.

Вера закрепила маску на лице пациента и проверила подачу наркоза. Двое санитаров сняли с Ивана простыню. Рядом с операционным столом стояли три конструкции, накрытые белой тканью.

Лазарь Давыдович надел очки и протянул руку.

— Скальпель.

Вера подала инструмент.

Учёный провёл пальцами вдоль культи левого плеча, остановился возле едва затянувшегося шва и сделал надрез. На белую простыню потекла тёмная кровь.

— Зажим.

Витольд промокнул рану и опустил лампу ниже.

— Нервные окончания сохранились хуже, чем мы рассчитывали.

— Если бы сохранились хорошо, он не оказался бы у нас, — ответил Лазарь. — Проводник.

Вера открыла металлический футляр. В отдельных стеклянных ячейках лежали тонкие серебристые нити. Лазарь взял одну из них щипцами и осторожно подвёл к обнажённому нерву.

Тело Ивана дёрнулось.

— Он чувствует? — спросила Вера.

— Тело чувствует. Сам он сейчас далеко.

Иван стоял посреди поля. Вокруг колыхалась высокая трава, хотя ветра не было. Впереди, возле одинокой берёзы, его ждала Делора.

— Вы всё рассказываете о своей маме, — сказала она. — Я хотела бы когда-нибудь с ней познакомиться.

Иван шагнул к ней, но земля ушла из-под ног. Он упал, не почувствовав боли. Делора осталась возле берёзы и с каждой секундой становилась всё дальше.

— Подождите! — попытался крикнуть он.

Вместо голоса раздался пушечный выстрел.

На операционном столе пальцы его правой руки судорожно сжались.

Витольд взглянул на приборы.

— Сердце забилось чаще.

— Добавьте наркоз, но немного. Оно ещё не привыкло работать самостоятельно.

Санитар снял ткань с первой конструкции. Под ней находилась металлическая рука: тяжёлая, тёмная, с шарнирами вместо суставов и тонкими медными жилами, уходившими под стальные пластины. Пальцы были длиннее человеческих, а их концы напоминали плоские когти.

— Подайте плечевой узел, — сказал Лазарь.

Санитары придвинули протез к столу. Витольд закрепил его на культе и начал соединять серебристые нити с проводниками, скрытыми внутри металла.

— Первый контакт.

Лазарь замкнул испытательную цепь.

Металлический указательный палец дрогнул.

Вера отступила на шаг.

— Второй контакт.

Шевельнулся большой палец.

— Третий.

Кисть резко сжалась. Металл ударил о край стола и оставил на нём глубокую вмятину.

В помещении стало тихо.

— Уменьшите силу тока, — первым произнёс Витольд.

Лазарь осмотрел повреждение и едва заметно улыбнулся.

— Нет. Оставьте. Нам именно это и требовалось.

— Он может раздробить себе плечо.

— Значит, научим его быть осторожным.

Следом поднесли ноги. Пока санитары закрепляли тяжёлые шарнирные соединения на культях бёдер, Лазарь поочерёдно соединял нервы с проводниками. Работа продолжалась несколько часов. Белые перчатки давно потемнели от крови, лампа нагрелась, а в помещении смешались запахи эфира, карболовой кислоты, металла и машинного масла.

Каждое новое соединение отзывалось в сознании Ивана.

Сначала у него заболели пальцы левой руки — той самой, которой больше не было. Потом загорелись ступни. Он чувствовал каждый палец, каждую пятку, хотя вместо них теперь были металлические пластины.

Иван снова оказался на поле. Лежал среди тел и не мог подняться. Немецкий солдат приближался к нему со штыком.

Удар.

Иван закрылся левой рукой.

Штык со скрежетом отлетел в сторону.

— Реакция! — воскликнул Витольд.

Металлическая рука поднялась над операционным столом, хотя Иван продолжал лежать без сознания.

— Закрепите её! Быстрее!

Двое санитаров навалились на протез. Рука дёрнулась ещё раз и замерла.

Витольд посмотрел на Лазаря.

— Под таким наркозом он не должен двигаться.

— Двигается не сознание. Память тела ищет то, что потеряла.

— У металла нет памяти.

— Теперь есть.

Лазарь подошёл к ногам и присоединил испытательный провод к контакту под коленным шарниром. Нога резко выпрямилась и едва не задела Веру.

— Все три конечности отвечают, — сказал он. — Начинайте подачу сыворотки.

Вера наполнила стеклянный шприц густой зеленоватой жидкостью.

— Всю дозу?

— Всю.

— Сердце может не выдержать.

— Для этого мы его и укрепляли. Если не выдержит, значит, мы снова ошиблись.

Игла вошла в вену на правой руке. Вера медленно надавила на поршень.

Тело Ивана выгнулось. Металлические пальцы заскребли по столу. Обе ноги выпрямились, натянув ремни. На приборах задрожали стрелки.

— Пульс падает, — сказал Витольд.

— Ждите.

— Лазарь Давыдович…

— Ждите!

Сердце Ивана остановилось.

Вера посмотрела на часы. В операционной никто не двигался. Было слышно только шипение кислорода, поступавшего в маску.

Прошла секунда.

Вторая.

Третья.

Витольд потянулся к груди пациента, но Лазарь остановил его.

— Не трогайте.

На четвёртой секунде Иван судорожно вдохнул. Его сердце сделало один сильный удар, затем другой. Стрелки приборов поползли вверх.

Для Ивана прошло лишь мгновение. На самом деле операция продолжалась несколько часов.

Очнулся он в помещении, похожем на больничную палату.

— Пациент № 133 пришёл в себя. Инъекция восстановила основные функции организма, — сказал Витольд Казимирович, обращаясь к медсестре. — Так и запишите, Вера. Санитары, позовите Лазаря Давыдовича. Обрадуйте старика.

— Хорошо, я схожу, — ответил один из санитаров.

— Вера, снимите с него кислородную маску.

Вера сняла маску. На этот раз Иван дышал ровно, словно только что проснулся после долгого сна.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Витольд.

— Хорошо, — прохрипел Иван.

— Отлично. Голосовые связки не повреждены. Так и запишите.

— Где я?

— Сейчас это неважно. Лежите спокойно.

Иван посмотрел на свою правую руку, свисавшую с койки. В вену была введена игла, по тонкой трубке поступал прозрачный раствор. Левую руку он тоже чувствовал, однако поднять её не мог.

— Уберите систему, Вера, — сказал Витольд Казимирович. — Санитары, закрепите его левую руку.

— Зачем? Где я? — с трудом повторил Иван.

— Не тратьте силы зря. Всё хорошо. Вы у своих.

Медсестра извлекла иглу. Санитары закрепили левую руку кожаными ремнями и начали поднимать опору койки, переводя тело Ивана почти в вертикальное положение.

Дверь в ярко освещённую комнату без окон открылась. Вошли человек в безупречно чистом полковничьем мундире и Лазарь Давыдович с фонариком в руке.

— Проходите, Игорь Петрович. Вот он — первый успешный образец, — доложил Лазарь Давыдович, пропуская полковника вперёд.

— Это тот самый, из Восточной Пруссии?

— Их там много было. Вы о ком именно?

— Об этом.

— Рядовой Иван Росликов, 249-й пехотный Дунайский полк, — ответил Витольд Казимирович. — Левая рука утрачена, обе ноги оторваны выше колен. Множественные штыковые, огнестрельные и осколочные ранения. До Варшавы его довезли благодаря сыворотке Черновицкого, переданной полевым врачам.

— Сыворотке Черновицкого-Сапеги, — поправил его Лазарь Давыдович.

— Это неважно. Он жив? — продолжил расспросы полковник.

— Живее всех живых.

— Вера, снимите простыню. Пусть полковник всё увидит, — попросил Лазарь Давыдович.

Вера откинула простыню, и пациент № 133 предстал перед полковником во всей красе.

— Впечатляет. Выглядит устрашающе. Но способен ли он двигаться?

— Пациент № 133, пошевелите конечностями.

Послышался скрежет металла.

— Нервные окончания приняли проводники. Так и запишите, Вера, — сказал Витольд Казимирович.

— Сознание у него есть?

— Да, — прервал их Иван.

Лазарь Давыдович и Витольд Казимирович довольно переглянулись.

— Теперь это не пациент № 133, а Иван Александрович, — сказал Лазарь Давыдович.

— Впечатляет, — повторил Игорь Петрович. — Вы знаете, как вас зовут, кто вы и что с вами произошло?

— Я Иван Росликов, из Тамбовской губернии. Погиб на поле боя у озера. А дальше не помню.

— Хорошо. Игра стоила свеч, Лазарь. Но поторопитесь: результат нужен быстрее. Иначе…

— Не нужно повторять. Я всё знаю, — прервал его Лазарь Давыдович.

— Через несколько недель он будет готов, — сказал Витольд Казимирович.

— Неделю.

Сказав это, Игорь Петрович развернулся и быстро направился к выходу. Учёные переглянулись — теперь уже без улыбок.

* * *

Двумя месяцами ранее

Настасья Николаевна поняла всё, едва увидела в окне сельского старосту.

Матвей Антонович долго стоял у калитки. Сначала поправлял пояс, затем зачем-то вытер сапоги о траву, хотя земля была сухой. Войти решился только тогда, когда хозяйка сама отворила дверь.

— Заходи, чего встал.

Староста снял фуражку.

— Настасья Николаевна…

— Не тяни.

— Бумага пришла.

— Что там?

Он протянул сложенный лист. Настасья Николаевна не взяла.

— Читай.

— Может, батюшку позвать?

— Ты читать умеешь — ты и читай.

Матвей Антонович развернул бумагу. Руки у него дрожали сильнее, чем у неё.

— «Извещаем вас, что рядовой 249-го пехотного Дунайского полка Иван Александрович Росликов пал смертью храбрых…»

— Хватит.

Староста замолчал.

— Когда?

— Тут написано.

— Скажи.

Он назвал дату.

Настасья Николаевна села за стол. На нём стояли две миски: одна перед ней, другая — на месте Ивана. После его отъезда она иногда по старой привычке ставила вторую, а потом ругала себя и убирала.

Сегодня убирать не стала.

— Тело где?

— Похоронили там.

— Где — там?

— В Пруссии.

— Это в какой губернии деревня?

— Не деревня это. Пруссия — немецкая земля, Настасья Николаевна.

— Понятно.

Матвей Антонович не нашёлся что ответить.

— Он обещал вернуться, — сказала она.

— На войне всякое бывает.

— С моим сыном не бывает. Он если обещал — сделает.

Староста положил извещение на край стола.

— Ты не оставайся одна. Я Прасковью позову или Арину.

— Не надо никого.

— Настасья…

— Иди, Матвей Антонович.

Староста хотел что-то сказать, но передумал. Надел фуражку и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Настасья Николаевна ещё долго смотрела на бумагу. Потом взяла её, аккуратно сложила и положила под образами рядом с фотографиями мужа и старшего сына.

— Вот и младшего забрали, — произнесла она. — Довольны теперь?

Ответа не последовало.

Она вернулась к столу, налила похлёбку во вторую миску и положила рядом ложку.

— Остынет — сам виноват.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ВРЕМЕНИ ПОДВЛАСТНО ВСЁ

После того как полковник Игорь Петрович Супрунов покинул здание лаборатории, которая находилась в одном из непримечательных и тихих мест Варшавы, Лазарь Давыдович и Витольд Казимирович, сохраняя полное спокойствие, сопроводили его до выхода.

Вернувшись в кабинет Витольда, они принялись решать почти невозможную задачу: сжать программу реабилитации, рассчитанную на два-три месяца, до одной недели.

— Годы работы пропадут впустую, — нервно произнёс Лазарю Давыдовичу его помощник.

— Я могу понять Супрунова, — ответил Лазарь Давыдович. — Русские войска едва не оставили Варшаву. Если город будет потерян, вместе с ним погибнут и результаты нашей работы.

— Вряд ли образец в-одиночку сможет решить все проблемы русской армии, основные из которых находятся далеко за пределами фронта.

— Он не образец, а человек! — вспыхнул Лазарь. Потом взял себя в руки и продолжил уже тише: — Я переживаю не меньше вашего. И вы знаете почему. Но как-либо повлиять на ситуацию мы не можем.

— Понимаю, доктор. Однако просто так сидеть, сложа руки, я тоже не могу. Нам следует начать эвакуацию.

— Самолюбие солдафонской касты никогда не позволит их даже задуматься о том, что Варшава будет сдана через год. — с грустью сказал Лазарь Давыдович.

— Остаётся надеяться на чудо.

— Чудес не бывает. Бывает только целенаправленная работа.

— Доктор, очнитесь! Я вас не понимаю. Мы оба знаем, что этот проект значит для вас, но вы не пытаетесь что-либо предпринять, чтобы спасти его. Даже, если мы успеем подготовить Ивана, то не успеем должным образом использовать результаты для ваших собственных целей.

— Жизнь жидом научила меня жить сегодняшним днём. Повлиять на ситуацию мы не можем.

Иван лежал в койке, окружённой санитарами и заботой Веры. Она безропотно проверяла его новое тело, спрашивала о самочувствии, пока Ваня просто лежал. Он не ощущал ни присутствия людей, ни жгутов, которым он был прикован, ни нового тела и новых проводников, ни электричества, бежавшего его жилам со старой кровью, оставшейся в уцелевших частях его тела.

Он не ощущал ничего.

— Главное, чтобы мать не узнала, — думал он про себя.

Снова ощущать малые признаки своего бренного существования он начал только после того, как вспомнил Делору. Мурашки пробежали по его полу-железной плоти, а сердце с новым дополнительным клапаном начало неожиданно и приятно покалывать.

«Я жив».

Иван не знал, что чувствовать. Порой бывает так, что мы начинаем что-либо ценить, только после того как теряем это, хотя бы на время. Иван потерял жизнь на время, но новых трепетных чувств после возвращения утерянной вещи у него не было. Ни восторга, ни благодарности. Возможно, потому, что он и не знал, что такое жизнь. Как, впрочем, и большинство из нас.

Железная дверь, которая стояла напротив его кровати, ощущалась как портал, через который так и лезут разные генералы, ангелы или черти. Этот портал снова открылся.

— Голубчик, как ваши дела? — послышался тот самый звонкий голосок апостола с фонариком.

— Хорошо, — ответил Иван.

— Это хорошо, — по слогам проговорил Лазарь Давыдович. — Нам предстоит большая работа, чтобы снова вернуть вас на фронт.

— Хорошо.

Учёный помолчал, вглядываясь в его лицо.

— Вас убили, чтобы снова отправить на фронт. — задумчиво сказал Лазарь. Так и живём. Такова наша жизнь, но выбора у нас нет.

— Хорошо.

— Расстегните жгуты, — сказал санитарам учёный. — Посмотрим, как ваше новое тело.

Санитары расстегнули жгуты.

— Поднимите левую руку.

— Швы могут разойтись, — впервые подала голос Вера.

Эта юная, русоволосая особа была из немногословных, начиная говорить только тогда, когда молчать было нельзя.

— Значит, зашьём заново. Выбора нет, — бойко отозвался Лазарь. — Записывайте каждую деталь.

Иван попытался поднять левую руку. Та послушалась не сразу. Внутри предплечья что-то натянулось, металлический сустав сухо заскрипел, и пальцы дрогнули каждый сам по себе.

— Нужно смазать, — заметил вошедший в палату Витольд.

— Это правильно, — ответил Лазарь. — Иван, скажите, что вы ощущаете?

— Ничего.

— Замечательно.

В течение часа Иван выполнял команды Лазаря и его помощника: сгибал руки поочерёдно, поднимал их одновременно, сжимал и разжимал пальцы, пытался пошевелить ногами. Поначалу тело отзывалось с опозданием, словно приказам приходилось пробираться сквозь густой туман. Но постепенно движения становились увереннее.

— Как вам новая рука? — спросил Витольд Казимирович.

— Как старая.

— А ноги?

— Как старые.

— Это вы ещё не знаете, что они умеют.

— Посмотрим.

— Давайте, кстати, проверим, — оживился Лазарь Давыдович.

— Доктор, слишком рано. Швы разойдутся, — предупредил его помощник.

— Ничего страшного, зашьём.

— Вставайте, Иван Александрович.

Иван вначале, опершись на свои руки, поднял туловище. Его движения были скованными, швы на его теле чуть не разошлись, начав кровоточить, но всё-таки выдержали напряжение. Иван почувствовал боль, ту самую, что была в прошлой жизни. Тогда он вспомнил что такое жизнь.

Иван закричал от невероятного напряжения, смешанного с болью.

Он вспомнил, что значит быть живым.

Он закричал. Пальцы судорожно впились в край койки, металл под ними жалобно скрипнул. Иван попытался выпрямиться, но ноги не удержали его. Санитары едва успели подхватить тело.

— Достаточно. Осторожно уложите его, — невозмутимо сказал Лазарь Давыдович.

Он осмотрел чуть разошедшийся шов. Между краями раны блеснула металлическая пластина, уже покрытая кровью.

— Одними швами здесь не обойтись, — заключил учёный. — Будем закалять сталь.

— Носилки! Немедленно в операционную! — приказал Витольд Казимирович.

Всё началось заново: коридор, слепящий свет ламп, белые халаты, маска над лицом. Чьи-то руки удерживали Ивана, хотя сил сопротивляться у него не осталось.

— Считайте, Иван Александрович, — велел Лазарь.

— Один… два…

Мир оборвался прежде, чем Иван вспомнил, что должно идти после двух.

Сознание возвращалось обрывками. Голоса доносились будто сквозь толщу воды.

— Температура падает.

— Прибавьте ток.

— Не больше трёх делений, иначе сожжём остаточные окончания.

— Раствор готов?

Затем пришёл жар. Ивану показалось, что расплавленный металл потёк прямо по костям, заполняя щели между человеческим и искусственным. Тело пыталось содрогнуться, но не слушалось. Боль была повсюду и вместе с тем нигде — слишком огромная, чтобы уместиться в одном месте.

Он хотел позвать мать. Потом Делору, но не смог...

Когда Иван открыл глаза, над ним колыхалась мутная жидкость. Он снова находился в резервуаре — как в самый первый раз. Только теперь стеклянные стенки не казались границей. Они были единственным, что удерживало его рассыпающееся тело.

Санитары бережно вытащили его и уложили рядом. Теперь тело представляло собой уже не перешитые куски плоти и металла. По краям пластин больше не расходилась кожа; тусклые металлические нити уходили под неё и будто растворялись в мышцах. Там, где прежде виднелись грубые швы, остались красные рубцы.

Настоящий сплав.

— Так и нужно было делать изначально, — сказал Витольд Казимирович.

— Не торопитесь. Возможно, мы окончательно добили его нервные окончания, — остановил того Лазарь Давыдович.

Он наклонился к Ивану:

— Иван Александрович, встаньте, пожалуйста.

Иван упёрся ладонью в пол и аккуратно начал подниматься. Ему до сих пор было больно, но он смог подняться, хотя его движения и оставались небрежными и скованными, но стоял он сам.

— Раствор Черновицкого сделал своё дело. Последствия ожогов почти полностью нивелированы, — сказал Витольд Казимирович.

— Черновицкого-Сапеги, — исправил его доктор.

— Раствор исключительно ваша разработка, доктор. Это же не инъекция.

— Это вам премия, мой друг.

Учёные рассмеялись, пока Иван заново учился держать равновесие.

— Санитары! Помогите ему дойти до палаты. Вера, принесите ему нормальной, человеческой еды. Пусть отужинает. — распорядился Витольд Казимирович.

— Скажите матери, что я жив. Принесите мне карандаш и бумагу. Письмо буду ей писать.

— Хорошо, всё сделаем. Главное – не волнуйтесь.

Иван, пока шёл при помощи санитаров, но, наконец-то, смог оглядеть те самые коридоры, по которым его постоянно несли. С каждым шагом он шёл всё увереннее и увереннее, пока они не дошли до конца коридора, где справа находилась железная дверь. Через этот портал Иван прошёл впервые осознанно.

Иван не понимал, что происходит. В голове крутились разные мысли. Почему он выжил, почему он единственный раненый в этой больнице? Но задавать он их не решался.

«Видно так положено. Если я – пациент №133, то значит где-то есть ещё 132 пациента», — думал он про себя.

Он не думал о произошедшем, а представлял лишь, как скоро вернётся домой и обнимет мать. Представлял их встречу с Делорой, как он, наконец, переможет свою застенчивость и крепко обнимет её, но так, чтобы не подумала ничего плохого о нём. Что подумает Делора о его преображении Иван почти не думал, потому что был уверен, что она примет его любым.

А встречи с Ариной боялся и даже где-то внутри, про себя, надеялся, что девушка испугается его нового облика и все проблемы решатся сами собой. Чувство стыда перед ней не покидало его до сих пор.

Позже ему принесли ужин. Иван тоже заново учился держать ложку, благо рядом была Вера, которая безропотно и молчаливо, словно терпеливая мать, во всём помогала Ивану.

— Спасибо, принесите, пожалуйста, карандаш и бумагу.

— Уже всё здесь.

Вера взяла их с тумбочки. В воздухе повисла небольшая пауза.

— Дадите мне?

— Что?

— Карандаш и бумагу.

— Давайте лучше я, так будет быстрее.

— Вы же не всегда будете рядом.

— Вам следует чаще находиться в обществе Витольда Казимировича, — сказала Вера. — Я быстро всё записываю, давайте в этот раз я.

— Нет, давайте всё-таки я, а вы потом просто передадите письма на почту и отправите в нужные места.

— Письма?

— Да, я напишу два письма.

— Боюсь, что адресаты заподозрят что-то неладное. Вы с трудом держали ложку, а теперь хотите письма писать.

— Значит, мне нужно больше бумаги.

— Хорошо. Бумаги принесу и всё запишу.

— Достаточно только бумаги, — настаивал Иван. — Мои близкие точно заподозрят что-то неладное, если им придут письма от польского врача с приглаженными волосами и в очках.

Вера невольно улыбнулась.

— Вы же понимаете, что всё происходящее здесь является государственной тайной, о которой никто не должен знать.

— Понимаю и то, что вы всё равно прочтёте мои письма.

— Хорошо, пишите, а я потом дополню.

— Не стоит.

— А что я тогда могу сделать? — с удивлением спросила Вера.

— Идите к Витольду… Не помню продолжения имени. Идите к Вите, думаю, что у него много идей, как вас занять.

— Тогда помогите мне: к Витольду или к Виктору?

— К Витольду Казимировичу.

— Я и раньше не смог бы это выговорить, а сейчас тем более. Помогите мне и идите к Витольду.

— Хорошо, уже иду.

— Так и идите, — сказал Иван.

Когда Вера ушла, Иван наконец смог расслабиться. Он сел поудобнее и начал думать, кому напишет письмо первым: маме или Делоре. Он не знал, какие слова сможет подобрать, а ведь их ещё нужно записать.

Железная дверь снова открылась.

— Вера, Витольд уже отпустил вас?

— Бумага, — коротко ответила она и положила на тумбочку ещё несколько листов.

— Положите. Спасибо вам, Вера.

Теперь Вера окончательно покинула палату, оставив Ивана в одиночестве с его думами.

Что-то не давало покоя Ване. Он не находил себе места, и дело было не в том, что его полностью пересобрали, а в его жилах вместе с кровью теперь бурлил ток.

Как будто у него забрали частичку души.

«Образок!»

Иван подскочил и быстро побежал к двери. Кафель на полу потрескался, а на железной двери, в которую он начал стучать, остались вмятины.

— Вера! Вера! Мне нужна ваша помощь! — кричал он изо всех сил.

Иван услышал звук открывающихся замков и успокоился, отойдя от двери. После этого она начала открываться.

— Вера, почему вы ушли? Вы мне так нужны!

— Это хорошо, что вам нужна Вера, — смеясь, сказал Лазарь Давыдович, как только дверь полностью открылась. — Значит, эксперимент проходит успешно. Я не знаю, какой именно характер носит ваша просьба к Вере. Но могу ли я заменить её?

— Конечно, кто угодно!

— Это хорошо.

— При мне были образок и платок. Где они?

— Всего лишь это? — погрустнел Лазарь Давыдович. — Ваши вещи внутри тумбочки. Не переживайте вы так, голубчик.

Иван так же быстро побежал к тумбочке, резко открыл её дверцу, случайно оторвал левой рукой и отбросил назад. Он начал судорожно рыться внутри.

— Тише, голубчик. Успокойтесь, не ломайте мне всё тут, — подбежал к нему учёный. — Давайте лучше я.

— Мне нужен образок!

— Хорошо, хорошо, сейчас всё найдём.

Лазарь Давыдович присел рядом с Иваном, который опустился обратно на койку.

— Даже раввин в моём селе не был столь набожным, как вы, Иван Александрович, — роясь внутри тумбочки, говорил доктор. — Кажется, вот оно. Нащупал.

Он достал из тумбочки чуть обгоревший образок.

— Держите иконку, мой набожный друг.

— А платок?

— А о платке я не помню, — призадумавшись, сказал Лазарь Давыдович. — Это уже вы потом сами поищете. Только прошу вас, Иван Александрович, будьте предельно аккуратны.

— Хорошо.

Лазарь Давыдович оглядел палату, по крайней мере то, что от неё осталось.

— И стоила эта иконка того, что вы разбили весь кафель, чуть не сломали железную дверь и оторвали бедную дверцу тумбочки?

— Извините, я не хотел.

— Ничего страшного. Не стоит извиняться.

— Эта вещь многое значит для меня.

— Я вас понимаю. У меня тоже есть люди из прошлой жизни, с которыми я никак не могу расстаться.

— А нужно расставаться?

— Конечно. Чтобы жить дальше. Идти дальше, — вздохнув, он приобнял Ивана. — Поверьте мне, голубчик, я знаю, что говорю.

— А если не можешь?

— Я сам с этим живу. Не знаю, как жить дальше. Тут я вам не советчик.

Он призадумался и продолжил после небольшой паузы, глядя в пустоту:

— Бывает, мы хотим вернуть прошлое, но это невозможно. Время неподвластно человеку. Время не повернуть вспять. Даже реки теоретически можно, но не время. Люди — глупые создания: любят тех, кого нельзя, терпят то, что терпеть нельзя. Но как только речь заходит о времени, то здесь мы терпеть не можем. Нужно либо всё и сразу, либо вернуться куда-то далеко, назад в прошлое. — Здесь Лазарь Давыдович вспыхнул. — Но почему нельзя жить настоящим? Почему это прошлое или будущее так и манят нас? А я знаю ответ: всё это от нашей эгоистической сущности. — Учёный начал постукивать указательным пальцем себе по груди. — Всё это ради себя, любимого. Думаем, что тогда была жизнь, хотя и тогда мы не ценили то самое время. Не ценили никого больше, кроме себя, любимого.

— Я не думаю о времени. Думаю лишь о ней.

— Вы же думаете о времени с ней?

— Неважно, сколько и как. Главное — быть с ней хотя бы секундку, — грустно ответил Иван.

— Видите: хотя бы секундку, — улыбаясь, сказал Лазарь Давыдович. — Мы даже не замечаем времени, хотя всё делаем ради него, думая: «Вот бы на секундку назад. Я бы всё исправил».

В комнате повисла тишина, а через некоторое время Лазарь всё-таки пришёл в себя и сказал:

— Ладно, Иван Александрович, не буду вас мучить своими пространными разговорами. Отдыхайте, пишите письма, только недолго. Завтра много работы.

— Хорошо, доктор. Можно вас кое о чём попросить?

— Конечно, я весь в вашем распоряжении, — ответил Лазарь Давыдович. — Весь во внимании.

— Отыщите, пожалуйста, Василия Быкова из Тамбовской губернии. Хочу знать, что с ним всё в порядке.

— Я думал, это подарок девушки. Но ладно… Дело ваше. Попробую.

— Конечно, это подарок девушки. С ней всё хорошо — я знаю. Васька — это друг мой, — взгрустнул Иван. — А что с ним, я не знаю. И отправьте мои письма как можно скорее.

— Вы вначале их напишите. С остальным я начну разбираться завтра же.

— Спасибо, Лазарь Давыдович. За всё спасибо.

— Это вам спасибо, Иван Александрович, — ответил он, поднялся с койки и направился к выходу из палаты. — Ладно, мне уже надо идти. Пойду я кое-кого проведаю. Тоже передам привет прошлому.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. НОВОЕ ОРУЖИЕ

Барановичи. Ставка Верховного главнокомандующего. Конец октября 1914 года.

На карте, занимавшей почти весь длинный стол, русские флажки теснили германские к западу от Варшавы и Ивангорода. Победа выглядела убедительно — особенно издали. Вблизи между флажками лежали донесения о разбитых дорогах, отставших обозах и дивизиях, которым второй день не подвозили снарядов.

У стены негромко постукивал телеграфный аппарат. Адъютант снимал с него узкие бумажные полосы и раскладывал перед начальником штаба. На одной сообщалось, что германские части продолжают отход; на другой — что на станциях к северо-западу замечено движение новых эшелонов.

За столом стояли начальники управлений и несколько высокопоставленных офицеров. Из-за последних успехов на фронте Ставку решил посетить сам император Николай II. Никто не садился, в том числе и государь.

Великий князь Николай Николаевич провёл карандашом вдоль Вислы.

— Противник отходит, Ваше Императорское Величество. Мы не должны повторять ошибок, совершённых в Пруссии. Поэтому считаю, что необходимо действовать осторожнее и не переходить к стремительному наступлению.

Николай II склонился над картой.

— Вы предлагаете дать противнику уйти?

— Да. Немцы могут снова неожиданно ударить по растянутым участкам нашего неокрепшего фронта. Необходимо вначале укрепить фланги, наладить подвоз и улучшить снабжение. К тому же начинаются проблемы со снарядами.

— Считаю ваше предложение недопустимым. Союзники просят нас продолжать наступление. Того же мнения придерживаюсь и я: противник ослаблен.

— Союзники далеко, государь. А обозов нет здесь.

Николай II задумался. В комнате воцарилась напряжённая тишина. Генералы переглянулись, но никто не решился вмешаться.

— Значит, вы считаете наступление преждевременным?

— Я считаю его необходимым. Но необходимость не наполняет зарядные ящики. Армии продвинулись, железные дороги отстали. Нельзя забывать и о южном направлении. Австрийцы ещё способны ударить из-под Кракова. Всё это может превратить нашу недавнюю победу в ловушку.

— Хорошо, я вас услышал. Сколько времени вы хотите получить для подготовки наступления?

— Хотя бы три недели.

— Слишком долго. Враг успеет восстановиться. Думаю, нескольких дней будет достаточно.

— Ваше Императорское Величество, этого очень мало.

— Мы должны выполнять свои союзнические обязательства.

— Хорошо, государь. Но я обязан предупредить: это предприятие чрезвычайно рискованно.

— Действуйте. О ходе сосредоточения докладывайте ежедневно. Мы возвращаемся в Петербург — там тоже накопились дела.

Генералы вытянулись. Император попрощался со Ставкой и вместе со свитой направился к поезду, ожидавшему на станции.

Только когда шаги в коридоре стихли, Николай Николаевич опустился в кресло и отложил карандаш.

— На сегодня достаточно, господа. Продолжим утром.

Офицеры один за другим покинули помещение. В комнате с главнокомандующим остался только полковник Игорь Петрович Супрунов, состоявший при нём для особых поручений.

Несколько минут великий князь молча смотрел на карту. Затем взял чашку, но так и не поднёс её ко рту.

— Ситуация доведена до критической, — сказал он наконец.

— Война затягивается. Это не было предусмотрено планом 1912 года.

— Планом никогда невозможно предусмотреть всё.

— Но это работает в обе стороны. Немцы рассчитывали уже разгромить французов к этому времени.

Николай Николаевич поставил чашку на стол.

— Затяжная война и наши наступления с обнажёнными флангами выгодны только англичанам. А наш всемилостивый государь этого не понимает.

— Вам следует успокоиться, Ваше Высочество. Подобные слова могут быть истолкованы как измена.

— Лучше прослыть изменником за слова, чем подтвердить измену собственными действиями.

Супрунов ничего не ответил. Великий князь прошёл к окну, постоял к нему спиной и только потом продолжил — уже тише:

— Ситуация выходит из-под контроля, пока Его Императорское Величество цацкается с англичанами и разными провидцами. Мы должны удерживать свои рубежи, а он по указке союзников требует закончить войну как можно скорее.

— Его тоже можно понять, — заметил Супрунов, поправляя очки. — Если мы перестанем отвлекать немцев и дадим им разгуляться, Париж не выстоит.

— Тогда пусть сидит здесь и сам отправляет солдат на верную гибель, а не участвует в эзотерических сеансах с жёнушкой и сибирским развратником.

— Не начинайте, Ваше Высочество. Такие разговоры только усугубят наше положение.

Николай Николаевич сжал край стола, но на этот раз не повысил голоса.

— Сил нет. Если мы продолжим так воевать, то действительно окажемся между двух фронтов. Только второй наш фронт — собственный народ — может стать пострашнее немцев.

— Возможно, у нас всё же появилась ещё одна надежда. Варшавский проект восстановил первого солдата. Он уже готов показать себя.

Великий князь медленно повернулся к нему.

— И вы туда же? Тоже поверили в эти распутинские бредни?

— Вы сами знаете, что это последний проект Столыпина.

— Проект Столыпина? Я хорошо его знал и никогда не слышал от него ничего подобного. Всё это брехня развратника.

— Документы хранились в Особой канцелярии. Доступ к ним имели только люди из утверждённого государем списка. Финансирование проходило через закрытые статьи Военного министерства. Именно поэтому о проекте не знали даже в Ставке.

— И кто же подтвердил подлинность этих документов?

— Ламаистская провидица.

— И давно вы стали эзотериком? Кто привёл эту провидицу?

Супрунов выдержал взгляд великого князя.

— Распутин.

Николай Николаевич усмехнулся и снова посмотрел на карту.

— В любом случае мы увидим это оружие в действии. Только оно ничего не исправит. Победу может добыть лишь сытый солдат.

— То же самое говорили о самолётах. Болгария применяла их даже во Второй Балканской войне.

— И ту войну Болгария проиграла, — заметил Николай Николаевич. — Технологии — это хорошо, Игорь Петрович, но солдата ничто не заменит. Англичане утверждают, будто скоро введут в бой железные повозки с орудиями по бортам. Их броня будет неуязвима, но без солдата и это новое орудие окажется бесполезным.

— А в нашем проекте солдат и будет орудием.

— Тогда он уже не солдат, а оружие, которое слишком долго производить.

— И всё же мы должны попробовать.

— Попробуем. Посмотрим, как он себя проявит. Но общей ситуации один человек не изменит.

— Будем посмотреть.

* * *

Варшава. Ангар при лаборатории. Несколько дней спустя.

Иван стоял посреди ангара в солдатской гимнастёрке, переделанной под металлическую левую руку. Брючины заканчивались над коленями: ниже начинались стальные ноги. В местах соединения кожа темнела и постепенно переходила во вживлённые металлические основания.

К левой руке оружейники присоединили пулемётный узел. Короткий ствол шёл вдоль предплечья, а патронная лента тянулась от закрытого короба на поясе к приёмнику возле локтя. Кисть оставалась свободной, но перед стрельбой пальцы складывались и запирались в упор, принимая часть отдачи.

В дальнем конце ангара стояли двенадцать деревянных мишеней.

— Голубчик, покажите, чему мы вас научили, — сказал Лазарь Давыдович.

— Хорошо.

Иван поднял левую руку. Внутри металла щёлкнул затвор.

Первая очередь прошла выше цели. Иван опустил локоть, замер на секунду и выстрелил снова — коротко, по три-четыре патрона. Доски задрожали. Одна за другой мишени раскололись, а последнюю сорвало с крепления и отбросило к стене.

В ангаре запахло порохом и горячим маслом.

— Отдачи почти нет, — произнёс Супрунов.

— Она уходит через плечевой узел и корпус, — пояснил Витольд Казимирович. — Обычному человеку такая конструкция раздробила бы сустав.

— Впечатляет, — сказал полковник.

— Проект «Гренадер» готов, — заявил Витольд.

— Это мы решим после окончания испытаний, — одёрнул его Игорь Петрович.

Витольд Казимирович сжал ладони в кулаки, однако промолчал.

— Вы решите, Игорь Петрович, — вмешался Лазарь Давыдович. — Мы лишь показываем вам его возможности.

Полковник оценивающе посмотрел на Ивана.

— Результаты хорошие, но окончательный ответ даст бой. Расскажите, что он может и где его слабые места.

— Металлические конечности выдерживают винтовочный огонь и позволяют ему кратковременно развивать силу, примерно в десять раз превосходящую человеческую. Он способен двигаться значительно быстрее обычного солдата. Но есть ограничения.

— Какие ещё ограничения? Вы обещали практически неуязвимого бойца.

— Он всё ещё остаётся человеком, — ответил Лазарь. — Его сердце может не выдержать длительной перегрузки. Оно участвует в питании системы, но не рассчитано на непрерывную работу механизмов на предельной мощности.

— Почему раньше об этом не говорили? — повысил голос Игорь Петрович. — Вы несколько лет получали огромное жалованье из государственной казны и создали оружие, которое может умереть от собственной силы?

— Не оружие, а человека, — негромко поправил Витольд.

— Неважно. Я правильно понял: если использовать его по назначению, он сляжет от инфаркта?

— От остановки сердца, — сказал Витольд Казимирович.

— Ещё лучше.

— Если вам не нравится результат, можете исправить его сами.

Игорь Петрович медленно повернулся к нему.

— Исправить? Я могу отправить вас обратно в ссылку, а Лазаря Давыдовича — в лечебницу для душевнобольных. Там у вас будет достаточно времени для новых опытов.

— Попробуйте, — ответил Витольд и сделал шаг вперёд. — Только сначала найдите другого человека, который сможет поддерживать работу его нервных соединений.

— Господа, не будем тревожиться по пустякам, — Лазарь Давыдович встал между ними. — Мы уже нашли способ снизить нагрузку. В механизмы встроены аккумуляторные кассеты, а в отдельном чемодане Иван будет носить запасные комплекты.

Игорь Петрович поправил мундир. Витольд Казимирович ещё несколько секунд смотрел на него, а затем отступил.

— Голубчик, Витольд Казимирович, вы идите, — попросил Лазарь. — Я сам всё покажу. Проверьте лучше, как идут дела у Хаи и Ханы.

— Хорошо, Лазарь Давыдович. Только не забывайтесь.

— Я всё понимаю.

Витольд Казимирович покинул ангар. Тем временем оружейники поставили вместо разбитых мишеней листы котельного железа и несколько старых металлических конструкций. Иван короткими очередями пробивал листы, левой рукой сгибал железные прутья, а затем по приказу Лазаря несколько раз перепрыгнул через расставленные поперёк ангара ящики.

Сначала полковник следил за испытанием с недоверием, но вскоре замолчал. На его лице появилось выражение, которого Иван прежде не видел: не удивление и не восхищение, а деловой интерес хозяина к удачно купленной вещи.

— Игорь Петрович, есть ещё одна проблема, — продолжил Лазарь Давыдович. — Мы не проверяли, насколько укрепилась сохранившаяся плоть. Раствор изменил защитные свойства кожи, но человеческая правая рука, бёдра, грудь и голова по-прежнему могут пострадать от винтовочной пули, особенно с близкого расстояния.

— Ладно, побережём вашего парня, — повеселел Супрунов. — А вы пока готовьте других солдат.

— Всенепременно. Но поймите: повторить результат будет непросто.

— Понимать не хочу. Лучше покажите, как приводить его в порядок.

Лазарь Давыдович подошёл к раскрытому металлическому чемодану. Внутри, в войлочных гнёздах, лежали цилиндрические аккумуляторные кассеты.

— Такие элементы устанавливаются в обе голени и левое предплечье. Нервная система Ивана передаёт управляющие импульсы, а сердце поддерживает биологическую часть электрической цепи. Основную силовую нагрузку принимают аккумуляторы. Здесь два запасных комплекта.

Лазарь кивнул санитарам. Те подвезли низкую тележку с инструментами. Один опустился возле правой ноги Ивана и специальным ключом повернул утопленный замок. На голени бесшумно откинулась узкая пластина. За ней находилось гнездо с медными контактами и керамической изоляцией.

— Сейчас установлен учебный комплект, заряженный наполовину, — пояснил Лазарь. — Иван Александрович, не двигайтесь.

Санитар вытянул из гнезда тёмный цилиндр. Масса ноги не изменилась, но без поддержки механизма Иван сразу ощутил всю её тяжесть. Колено ещё слушалось, однако с заметным запозданием, словно приказ шёл к нему через густую воду.

— Чувствуете разницу? — спросил полковник.

— Нога тянет вниз.

— Попробуйте поднять её.

Иван оторвал металлическую ступню от пола. Движение далось ему, но мышцы сохранившегося бедра напряглись.

— Достаточно. Берегите сердце, — сказал Лазарь.

— Я решу, когда будет достаточно, — возразил Игорь Петрович.

— Вы можете приказать ему продолжать, но остановка сердца не даст вам никаких новых сведений. Пусть санитар установит свежую кассету.

Полковник несколько мгновений смотрел на учёного.

— Хорошо. Только побыстрее. В бою времени будет мало.

Санитар вставил новый элемент. Контакты сомкнулись с негромким щелчком. По ноге прошла короткая дрожь, затем тяжесть исчезла. Иван поднял ступню ещё раз — теперь легко, почти не ощущая её веса.

— Аккумуляторы не заменяют сердце, — продолжил Лазарь. — Они принимают на себя силовую работу. Без них нервные импульсы всё равно заставят механизмы двигаться, но энергию придётся брать из организма. Чем меньше останется заряда, тем большую цену заплатит Иван.

— Можно заменить элемент в бою? — спросил Супрунов.

— Если рядом будет обученный человек — меньше чем за минуту. Сам Иван сможет заменить кассету в ноге сидя. До левого предплечья он дотянется правой рукой. Но под огнём любая минута покажется долгой.

— Значит, в подразделении, к которому его придадут, должны находиться запасные кассеты.

— Нужны не только они, — возразил Лазарь. — Потребуются техник, масло для сочленений, защита от сырости и возможность просушивать контакты. После перехода по грязи его следует осматривать так же тщательно, как пулемёт.

— Основной уход он будет выполнять самостоятельно.

— Иван — первый в своём роде. Если отправить его без техника, малейшая неисправность превратит его в неподвижную мишень.

— Хорошо. На первое время прикомандируем к нему обученного санитара, а для серьёзного обслуживания будем привозить его в Варшаву.

— Спасибо и на этом.

— Завтра он должен быть готов к отъезду на фронт. В ноябре мы начинаем наступление.

Иван застыл, но не оттого, что его сердце было перегружено.

— Как — в ноябре?

— Доброе утро. Сейчас конец октября 1914 года, — усмехнулся полковник.

— Не может быть. Сколько же времени прошло? Почему мне никто не сказал?

— Большую часть этого времени вы находились без сознания, — ответил Лазарь Давыдович. — Потом начались процедуры и испытания. Здесь нет ни окон, ни календарей. Мы должны были сказать вам раньше. Простите.

Иван несколько раз моргнул, словно пытался вернуть потерянные недели одним усилием памяти.

— Мне нужно домой. Мать, небось, уже похоронную получила.

— И это ваш суперсолдат? — спросил Игорь Петрович.

— Иван, погодите, — сказал Лазарь. — Полевой врач записал вас погибшим, но при доставке в лабораторию приборы обнаружили слабую электрическую активность сердца. Формально вы были смертельно ранены, а не мертвы, поэтому высочайший приказ не нарушен. Извещение о том, что вы живы, уже отправлено. Ваша мать узнает о вашей судьбе.

— И ты, солдат, представь, что все солдаты, соскучившись по матерям и невестам, начнут уходить с фронта. Что тогда станет с армией? — спросил Супрунов.

Иван перевёл взгляд на полковника. Несколько мгновений он молчал.

— Я не собирался бежать. Я хотел увидеть мать и сказать ей, что жив.

— До сих пор вы считаетесь солдатом. Во время войны увольнительную просто так не дают.

— А когда я смогу вернуться домой?

— Если проявите себя в бою, я найду для вас особое поручение неподалёку от ваших мест. Тогда и получите возможность повидаться с родными.

Иван опустил глаза.

— Спасибо, господин полковник. Я буду стараться.

— Не подведите меня, — сказал Супрунов. Затем повернулся к Лазарю: — Готовьте его. Завтра он уезжает со мной на фронт.

Иван посмотрел на правую ладонь. Этой рукой он ещё мог ощущать тепло, шероховатость дерева, прикосновение другого человека. Левая различала лишь давление, да и то приблизительно. Он вспомнил, как однажды держал Делору за пальцы, боясь сжать их слишком сильно. Тогда он боялся причинить ей неловкость. Теперь страх стал не воспоминанием, а правилом жизни.

Супрунов покинул лабораторию. У входа его ожидал помощник с папкой бумаг.

— Записывайте депешу в Ставку.

Помощник раскрыл блокнот.

— «Испытание первого образца проекта „Гренадер“ завершено. Боевая готовность подтверждена. Скорость, сила и огневая устойчивость превосходят расчётные показатели…»

Перо заскребло по бумаге.

— «Существенных недостатков, препятствующих применению на фронте, не обнаружено. Оружие полностью неуязвимо».

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. СНОВА НА ФРОНТ

Вместо летней жары Иван почувствовал холодное дыхание осени. Там, где в августе зеленела трава, теперь у стволов деревьев лежали жёлтые листья.

«Я умер летом».

Несмотря на почти неуязвимое тело, Иван снова боялся. Так же, как перед своим первым боем. Только теперь он знал, чего именно следует бояться.

— Без нужды не показывайте солдатам свою силу, — отвлёк его от раздумий полковник, когда они уже ехали в поезде. — И о протезах — ни слова.

— Хорошо, но как я могу их скрывать?

— Не оголяйте тело. На вопросы не отвечайте. Ваш командир получит отдельные распоряжения.

— Хорошо, постараюсь.

— Вы, видимо, забыли устав? Нужно отвечать: «Слушаюсь».

— Слушаюсь, господин полковник.

— То-то же. Будете хорошо себя вести — позволю вам съездить в Тверь.

— Я из Тамбова.

— Неважно, но суть вы уловили.

— Так точно! — громко произнёс Иван.

— Быстро учитесь, Росликов. Очень быстро.

— Так точно!

— Всё-всё, хватит. Не стоит переусердствовать! — раздражённо приказал полковник.

— Слушаюсь.

Поезд нёс их к расположению русских войск. Прямо в пути коренастый, коротко стриженный санитар по имени Гоша осваивал обязанности техника. Полковник распорядился, чтобы за состоянием образца следил только один человек.

— Ванька, ты меня на фронте не бросай. Далеко от меня не отходи, — попросил санитар, в очередной раз смазывая его механизмы.

— Хорошо, я сам без тебя долго не протяну. Ты же всё слышал.

— Тебя-то пересоберут, а я кому нужен?

— Я тем более никому не нужен.

— Георгий, наденьте военную форму. Мы подъезжаем, — вмешался полковник.

— У меня же бронь, — вытирая со лба пот, сказал Гоша.

— Бронь-бронью, но на войне даже санитары ходят в гимнастёрках.

Георгий молча принял форму. Игорь Петрович задержал на нём взгляд, а затем вернулся в своё купе.

— Вот и всё, — уныло произнёс санитар.

— Не переживай. Умирать вовсе не страшно.

— Не знаю, но проверять не хочу.

— Не бойся. Я тебя в обиду никому не дам.

— Надеюсь. Очень надеюсь.

Примерно через час поезд начал замедлять ход. Для Ивана этот скрежет колёс означал одно: совсем скоро начнётся его второй бой.

— Честно сказать, я переживаю. Был однажды в бою и, сам знаешь, чем всё кончилось.

— Я никогда даже не дрался. Мне тоже очень страшно.

— По тебе не скажешь. Ты выглядишь как человек, который постоянно дрался.

— Иногда внешность обманчива. Она и стала моей защитой от обидчиков. Стоило мне грозно на кого-нибудь посмотреть, как человек сразу краснел и отступал.

— Так и здесь. Посмотри на немца грозно. Он и убежит.

— Страшно ведь. Я сам испугаюсь.

Поезд дёрнулся в последний раз и остановился. Люди потянулись из вагонов.

Вскоре Ивана и санитара доставили в новый для них взвод.

— Это боец Иван и санитар Георгий. Наш богатырь несколько месяцев был ранен и всё это время лежал на печи, — с усмешкой сообщил полковник взводному.

Никто не засмеялся.

— Санитар будет сопровождать нашего Ивана везде?

— Везде, — отрезал Игорь Петрович. Затем понизил голос: — Для остальных наш богатырь — незаконнорождённый сын некой высокой особы. Эта легенда объяснит и санитара, и особое отношение. Жалеть его не нужно: нагружайте обычной работой, как прочих солдат. Настоящие распоряжения находятся здесь. Читать только вам.

Полковник протянул взводному Кушнарёву запечатанный документ с подписью великого князя Николая Николаевича. Унтер-офицер с ярко-голубыми глазами и чёрными, без единого намёка на седину волосами недоверчиво принял пакет и вскрыл его.

— Хорошо. Я всё понял.

— В таком случае я вынужден вас покинуть.

— А что, вы с нами не останетесь?

— Дела, к сожалению. Так бы я с радостью пошёл в бой.

— Возможно, вы сможете договориться с Николаем Николаевичем. Если очень захотите.

Иван и Георгий переглянулись, с трудом сдерживая улыбки.

— Унтер-офицер, знайте своё место! — прикрикнул полковник. — У каждого своя роль.

— Вы правы. Кто-то идёт в бой, а кто-то со всех ног мчит обратно в ставку.

— Это вы зря. Вас ждут большие неприятности.

— Вы снова правы, Игорь Петрович. Вот-вот нам идти в бой, а остальное — пустяки, не стоящие внимания.

— Ну, знаете! Я этого просто так не оставлю. Буду жаловаться. Удачи — она вам пригодится. У меня нет ни желания, ни, самое главное, времени с вами спорить.

— Хорошей дороги до Варшавы.

Полковник спешно покинул расположение взвода и направился к станции, где его дожидался поезд.

Кушнарёв проводил его взглядом, спрятал пакет за пазуху и повернулся к прибывшим:

— Так, теперь вы. Не знаю, кто вы такие. Но ты, — он указал пальцем на Ивана, — точно на высокую особу не тянешь. Однако приказ есть приказ: будете ходить вместе. О содержании бумаги — никому ни слова. Жалеть вас обоих тоже никто не станет. Понятно?

— Так точно! — сказали одновременно Георгий и Иван.

— Отдыхайте. Завтра посмотрим на вас в деле.

— Так точно!

— Вы близнецы, что ли? Вроде непохожи. Придумал: будете Длинный и Короткий.

— Слушаюсь! Я — длинный и короткий, — сказал санитар.

Кушнарёв несколько мгновений молча смотрел на него.

— Всё с вами понятно. Идите уже.

Иван и его санитар двинулись через расположение взвода.

— Эх, Ваня, попали мы. Ты уж не оставляй меня.

— Хорошо. И ты не забывай про меня. Я хоть и был в бою только однажды, успел уже многих потерять.

Перед отъездом Ивану вернули немногие вещи, уцелевшие после боя. Теперь он потянулся к нагрудному карману, где лежал подаренный Делорой образок, но по привычке сделал это левой рукой и попал не туда. Железные пальцы, скрытые под перчаткой, нащупали комочек ткани.

Иван развернул его. Это оказался платочек, когда-то подаренный Ариной.

— Это что за разорванная тряпка?

— То, что я снова нашёл, — с улыбкой ответил Иван.

— Ваня! Ты жив? Ты здесь? — послышался крик.

Иван резко обернулся. В нескольких шагах от него стоял Василий. На миг Ивану показалось, что вместе с другом из прошлого вернулось и то последнее мирное лето.

— Васька!

Он побежал навстречу.

— Васька, я жив! Я жив…

Иван попытался обнять Васю, но не рассчитал силу и отшвырнул его на землю.

— Я тоже рад тебя видеть. Но зачем так сильно-то?

— Прости, прости! Я не хотел.

— Я думал, что ты умер. Мы все думали, что ты остался там, в Пруссии.

— Я тоже так думал, но теперь всё хорошо.

— Ладно, это неважно. Главное, что ты жив.

— Как у матери дела?

Васька поднялся и отряхнул гимнастёрку.

— Сильно ты, конечно, меня выбил из ног. У матери всё хорошо, вот ждёт меня.

— Я про свою, Васька. Ты уж прости меня.

— У неё не очень. Моя мать говорила: она тяжело приняла твою смерть. Похоронка ведь пришла.

— Господи, я уже отправил ей письмо. Надеюсь, что с ней всё будет хорошо.

— Я думаю, что она очень обрадуется и всё будет хорошо.

— Главное, чтобы дождалась моего письма.

— Дождётся. Настасья Николаевна очень сильная женщина. Сам знаешь.

— Конечно, но мне нужно скорее домой.

Лишь после этого односельчане по-настоящему оглядели друг друга.

— Ты стал ниже, Ваня.

— Ты тоже изменился. Взгляд у тебя поменялся.

— Да, много всего произошло. Не дошли мы до Берлина, а меня после разгрома Второй армии отправили в Галицию. Ладно, не будем, как бабы, трепаться.

— Василий, ты ли это? Раньше ты никогда не молчал.

— Раньше и войны не было. Хватит трепаться, пошли к нашему костру. Там и переночуете.

— Хорошо, Васька, пошли. Хоть в чём-то война пошла на пользу, — невольно улыбаясь, сказал Иван.

— Иван Александрович…

Санитар несколько раз покашлял, напоминая о своём присутствии.

— Да, забыл: это Георгий, наш санитар. Он будет с нами.

— А ты говорил, что не забудешь обо мне, — грустно сказал санитар.

— Извини, Георгий. Сам понимаешь…

— Понимаю. Главное, чтобы в бою ты никого не встретил.

— Так, хватит, надоело трепаться. Идёмте уже к костру.

— Васька, слушай, — Иван понизил голос. — О похоронке и о том, что меня считали мёртвым, никому не говори. Скажи только, что мы земляки. Остального тебе пока лучше не знать.

— Хорошо, пошли уже.

Иван был рад встрече с Василием Быковым. Прошлая жизнь понемногу возвращалась в новую, но старый друг изменился почти так же сильно, как и он сам. Вася возмужал, стал молчаливым и суровым. Даже взгляд у него сделался другим.

Прежний Василий уже замучил бы его вопросами. Нынешний лишь кивнул и пошёл вперёд. Иван невольно подумал: если ему заменили тело, то война заковала душу Василия в такую же железную оболочку.

И всё же одна мысль не давала покоя: случайно ли полковник привёз его именно в этот взвод?

Они подошли к костру, где их поджидали двое боевых товарищей Василия. В котелке над костром готовилась перловка, которую солдаты ели утром, днём и вечером.

— Знакомьтесь, это Иван, мой земляк, и… Забыл, как тебя зовут, друг.

— Георгий Михайлович, — процедил санитар.

— Грозное у нас прибавление, — чуть испугавшись, сказал один из сидящих у костра. — Я — Матвей, а это Данила.

— Привет! — отозвался Данила.

— И вам не хворать, — ответил Георгий и с важным видом уселся у костра.

Присаживаясь рядом, Иван опёрся ладонью о землю. Рукав задрался, и между тканью и краем перчатки на миг блеснул металл.

— Это что у тебя там в глаза так сильно бьёт? — спросил Матвей.

— Ты про что? — спросил Ваня.

— Про рукав твой. Или про руку.

— Не твоё дело. Ты чего сразу с расспросами пристал? — одёрнул его Василий.

— Ничего, просто интересно.

— А мне интересно, когда ты языком молоть перестанешь без толку.

— Всё, молчу-молчу.

— Вы уж извините Василия. Как, наверное, заметили, он теперь не из болтливых.

Иван невольно улыбнулся.

— Да, мы заметили, — еле сдерживая смех, сказал Иван.

Когда приготовились дополнительные порции для Ивана и Георгия, солдаты принялись за еду. О войне старались не говорить. Вспоминали мирную жизнь, делились прибаутками. Больше всех рассказывали Матвей и Данила; Василий молчал и только изредка вставлял короткие замечания.

Выяснилось, что Матвей и Данила родом из Херсонской губернии, а Георгий — из Киевской. Землячество быстро сблизило троих.

— Ладно, полюбезничали немного — и хватит. Давайте на боковую, — прервал весёлый разговор Василий.

— Ладно тебе, давай ещё немного посидим.

— Нам скоро на австрияка идти. Силы беречь нужно.

— Заладил, ладно, как обычно. Деваться некуда.

Вскоре все улеглись. Иван долго смотрел в темноту и думал о Делоре. Как рассказать ей в письме о том, что с ним сделали? Мать примет его любым. А Делора? Он хотел верить, что и она не отвернётся. Вот только Василий, узнав об Арине, мог затаить на него обиду — и имел на это право.

— Уснуть не можешь? — прервал его раздумья Василий.

— Да… — после небольшой паузы откликнулся Иван. — Ты тоже?

— Я теперь плохо сплю. Ты, видно, тоже?

— Да, неудобно.

— Я слышу, как ты ворочаешься. Весь скрипишь. Не знаю, что с тобой случилось, но долго скрывать это не получится.

— Я тоже так думаю, Вася. Сам понимаешь, что мы сами себе больше не принадлежим.

— Это и давит на меня. Скоро, через год, Алексею тоже восемнадцать стукнет. Нужно заканчивать быстрее, чтобы он не видел того, что видели мы.

Трое других солдат крепко спали. Георгий сопел и время от времени бормотал во сне:

— Ты уж не забывай обо мне.

Вася и Ваня тихо рассмеялись.

— Знаешь, я скучаю по нашему селу. По родителям, братьям, Арине.

— Я тоже.

— Арина тоже сильно переживает из-за похоронки. Почти как Настасья Николаевна.

— Да, учудил я. Скорее бы письмо моё дошло. А потом и поеду к ним.

— Не знаю, когда нам такую возможность предоставят.

— Предоставят. Должны предоставить.

— Только если ранят, других способов я не знаю. Если потом сможешь добраться, конечно.

— Или убьют, — смеясь, сказал Иван.

Василий тоже невольно улыбнулся.

— Знаешь, я не того боюсь, что сам не вернусь домой. Боюсь, что мои домашние сюда придут. Петруша-то тоже подрастает, — тихо проговорил Вася. Помолчал, затем добавил: — Я недавно одну занятную листовку читал. Сначала подумал, что немецкие лазутчики пробрались и свои козни строят. А оказалось, наши распространяют.

— От Петербургского комитета РСДРП?

— Нет, там упоминалась РСДРП, но имелась приписка: «Антивоенный комитет». А ты откуда знаешь?

— Меня из-за такой листовки из Царскосельского гарнизона и погнали.

— Ты раскидывал её, что ли?

— Нет, скорее, мне её подбросили — и вот теперь я тут.

— А кто?

— Не знаю.

— Странные у вас в гарнизонах дела. Оно и понятно: целый день отдыхали, ничего не делали — вот всякое в голову и лезло.

— Это правда.

Старые друзья посмеялись.

— Так вот, — продолжил Василий, — в листовке всякое было написано. Мол, стреляйте в офицеров, не исполняйте приказов и всё в таком духе. Этого, конечно, никогда не будет. Что бы ни случилось, Родину мы защитим и подобных мерзостей не допустим.

— Конечно.

— Но знаешь, правильные слова там тоже были. Немецкий крестьянин нашу землю не отнимал. Зачем нам с такими же обычными парнями воевать? У них тоже есть матери, младшие братья. Что нам с немцем делить? У нас у самих земли полно.

— Эти крестьяне надели немецкую форму, пришли на нас и убивают наших друзей и родичей.

— Так и мы надели форму и делаем то же самое. Нам приказывают взводные, им — другие, и так до самого верха.

— Не знаю, Вася. Мы должны защищать Родину и идти до конца, сколько бы всё это ни продлилось.

— Я не спорю. Но почему всё это делает один простой мужик? Мне рассказывали, что в Петербурге по-прежнему сидят в кабаках, тратят там «мильоны», гуляют с девками, пока мы здесь животов не жалеем.

— Тоже верно, но у каждого свой путь. Бог всё рассудит.

— Всё да не всё. В тех кабаках обычного мужика не встретишь. Там дворяне, промышленники всякие. И детей их мы здесь не видим — они остались в Петербурге.

— Почему же? В Царскосельском гарнизоне все как один были дворянами и прочими богатыми.

— Гарнизон — не фронт. Там бы я хоть всю жизнь служил. А здесь мы каждый день рискуем жизнями, пока они веселятся.

— Да, но у нас есть долг.

— Я не спорю. Но и у них есть долг. Почему же мы свой исполняем, а они — нет?

— Такова наша судьба.

— Это да. Только обидно. Когда победим, они к нашей победе присосутся. Скажут: «Вот, мы победили немцев». А победили-то мы, не они.

Голос Василия дрогнул. Он отвернулся к угасающему костру, и Иван сделал вид, что не заметил блеснувших в его глазах слёз.

В глубине души Иван был согласен с другом, хотя и считал, что тот слишком многое принимает близко к сердцу.

— Ты, Вася, обо всём этом не думай. Давай лучше следить за своей миской. Что там у других — не нашего ума дело.

— Да, хорошо. Спокойной ночи. Я спать — хватит языками молоть.

Они ещё раз тихо рассмеялись и вскоре уснули.

Утро разорвало грохотом снарядов.

Первый взрыв вырвал Ивана из сна. Второй вернул его к Мазурским озёрам — туда, где земля взлетала чёрными фонтанами, а люди падали и уже не поднимались.

«Опять».

Он попытался вдохнуть, но воздух застрял в горле. Металлическое тело оставалось неподвижным и исправным, зато живая плоть помнила всё. Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу.

Георгий перекатился к Ивану и прокричал сквозь грохот:

— Ты уж о нашем уговоре не забывай!

Иван не ответил. Перед глазами уже не было ни Георгия, ни костра, ни осеннего утра. Только то поле у Мазурских озёр, на котором он однажды умер.

— Взвод, на защитные рубежи! — послышалась знакомая команда.

Ивана охватила паника.

— Ваше благородие! Вставайте! Чего лежим? — крикнул подскочивший к нему взводный Кушнарёв.

— Слушаюсь.

Ответ сорвался с губ сам собой, но Иван не поднялся. Снаряды продолжали рваться, земля вздрагивала, а он не понимал, что должен делать.

К ним подбежал Василий. Он упал на колени и несколько раз ударил Ивана по щекам. Тот смотрел сквозь него, будто не чувствовал ударов.

— Ваня, приходи в себя, а то умрёшь!

Иван моргнул. На короткое мгновение увидел перед собой не поле, усеянное телами, а лицо старого друга.

— Снова? Нет, не умру…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ЧТО ТЫ ТАКОЕ?

Иван наконец пришёл в себя. В ушах стоял гул, земля под ним дрожала, а сверху сыпались комья глины. Совсем рядом разорвался ещё один снаряд. Воздух ударил в лицо горячей волной, и на несколько мгновений всё вокруг исчезло в сером дыму.

Солдаты метались по разбитой позиции, падали на дно окопа и прижимались к земле. Кто-то звал санитара, кто-то кричал, чтобы подносили патроны, но большинство просто пытались найти место, куда ещё не успела попасть немецкая артиллерия.

Иван поднялся на ноги. Осколки застучали по его железным голеням, словно по пустым вёдрам. Один разорвал штанину, другой оставил свежую царапину на левой руке. Боли он не почувствовал. Только звон металла напомнил ему о том, что раньше на месте этих конечностей была живая плоть.

Иван посмотрел на мечущихся бойцов и решил, что ещё раз не умрёт. И товарищам своим умереть не даст.

— Вася! Гоша! — крикнул он.

Ответа не было. Василий лежал возле осыпавшегося бруствера, прикрыв голову руками. Георгий находился рядом и безуспешно пытался подняться: его сапог зажало обвалившимся бревном.

Иван отбросил бревно левой рукой, подхватил Георгия за пояс, а Василия взвалил на правое плечо. Оба не успели ничего понять. Иван понёс их к уцелевшему ходу сообщения так легко, словно один был мешком с мукой, а второй — вязанкой дров.

— Поставь меня! — закричал Василий. — Я сам ходить умею!

— Потом походишь!

Новый разрыв заглушил их голоса. Иван ускорился. Его железные ноги глубоко уходили в рыхлую землю, но удерживали вес троих. Он спрыгнул на дно узкой траншеи и только там поставил друзей на землю.

— Сидите здесь!

— Куда ты? — спросил Георгий.

Но Иван уже выбрался наружу.

Матвей и Данил лежали шагах в тридцати. Они, как когда-то и сам Иван, вгрызались в землю, надеясь найти в ней спасение от вездесущих снарядов. Между ними и укрытием зияла свежая воронка.

Иван добрался до бойцов, пригибаясь лишь по привычке. Схватил Матвея левой рукой за ремень, Данила перекинул через плечо и побежал обратно. Матвей ругался, Данил молчал и только крепче держался за Ванину гимнастёрку.

Во время обратного пути несколько осколков ударили Ивана в ноги и механическую руку. Каждый удар отзывался внутри неприятной дрожью. Один осколок прошёл рядом с лицом, другой чиркнул по правому плечу и лишь распорол гимнастёрку. Иван невольно отвернулся. Раствор изменил не только мышцы: кожа и кости тоже стали намного крепче, чем прежде. Но Иван ещё не знал предела этой прочности и не собирался проверять её прямым попаданием снаряда.

Он доставил Матвея и Данила в траншею и столкнул обоих вниз.

— Все здесь? — спросил Иван.

— Теперь все, — отозвался Василий. — Кроме тебя. Ты опять наружу собрался?

Иван не ответил. Обстрел внезапно прекратился. После непрерывного грохота тишина показалась неправильной. Где-то стонал раненый, осыпалась земля, потрескивало горящее дерево. Потом из дыма послышались свистки и чужие крики.

— Пехота! — закричал Кушнарёв. — По местам! Готовься!

Над разбитым полем показались тёмные фигуры. Австро-венгерская пехота шла цепью, рассчитывая застать русских оглушёнными и добить после артиллерийской подготовки.

Иван достал из-за пазухи пулемётную ленту. Пальцы правой руки дрожали, но не от страха, а от торопливости. Он открыл крышку приёмника в металлическом предплечье, вставил ленту и протянул её до зацепа. В лаборатории он делал это десятки раз. Тогда вокруг стояли врачи и инженеры, а теперь над головой свистели пули.

— Ты куда? — спросил Георгий.

— Вперёд.

— Нам приказали держать позицию!

— Я её и держу.

Иван выбрался из окопа. Пулемётный ствол вышел из левой ладони и занял привычное положение. Металл внутри руки щёлкнул, приготовившись к стрельбе.

— Это вам за мои мучения! — прокричал Иван и пошёл навстречу наступающим.

Первые выстрелы вышли короткими и неровными. Потом Иван выровнял руку, прижал локоть к боку и повёл огонь по вражеской цепи. Земля перед австро-венграми закипела. Несколько солдат упали, остальные бросились искать укрытие.

В дыму они не сразу поняли, что происходит. Решили, что русская артиллерийская позиция уцелела и теперь по ним работает спрятанный пулемёт. Но дым постепенно рассеялся, и наступающие увидели одинокого солдата, который шёл прямо на них.

Иван не знал, сколько их было. Двадцать, тридцать, может, больше. Они сливались в одну серую массу. Он видел только винтовки, лица и вспышки выстрелов.

Одна пуля ударила в металлическое левое плечо и отскочила. Другая чиркнула по креплению на бедре. Третья прошла сквозь гимнастёрку возле бока и ударила в живую плоть. Иван ощутил сильный толчок, словно его ткнули концом палки. На коже осталось багровое пятно, но пуля не смогла войти глубоко. Раствор действительно сделал своё дело. Иван на мгновение остановился, провёл правой рукой по месту попадания и снова поднял пулемёт.

Юный солдат в австро-венгерском мундире выстрелил почти в упор. Он отчётливо увидел попадание, но русский даже не пошатнулся.

— Was bist du? Что ты такое? — выдохнул юнец.

Иван не понял слов, но услышал страх в его голосе.

Прежде эти люди уже встречали храбрость русских солдат. Видели штыковые атаки, слышали крики «ура», знали, что человек может идти вперёд даже тогда, когда ему страшно. Но сейчас перед ними было нечто другое. Пули звенели о металл, а русский продолжал наступать и стрелять.

Иван ощущал отдачу всем телом. Механизмы в руке быстро нагревались, лента уходила внутрь, а пустые гильзы сыпались под ноги. Он хотел подойти ещё ближе. Хотел увидеть, как бегут те, кто несколько минут назад пытался похоронить его вместе со всем взводом.

Сначала попятился один солдат. Потом второй. Кто-то закричал приказ, но его уже никто не слушал. Цепь дрогнула и начала отходить. Несколько человек побежали, увлекая за собой остальных.

Иван продолжал стрелять им вслед, пока лента не натянулась, предупреждая, что патроны заканчиваются.

— Всё, Росликов, хватит! Они уже побежали! — крикнул Кушнарёв.

Иван не остановился.

— Я должен отомстить!

— Солдат, обратно на рубеж!

— Они сейчас уйдут!

— Росликов, это приказ!

Иван сделал ещё несколько шагов. До отступающих оставалось не больше сотни саженей. Он мог догнать их. Его железные ноги почти не уставали, а у врага не было времени опомниться.

Но слово «приказ» всё-таки заставило его остановиться.

— Слушаюсь, — тихо ответил Иван.

Он развернулся и пошёл обратно. Внутри всё кипело. Он не понимал, почему человек, который в одиночку обратил в бегство неприятельскую цепь, должен возвращаться вместо того, чтобы закрепить успех и закончить начатое.

Кушнарёв ждал его возле уцелевшего участка окопа. Лицо взводного было серым от земли и дыма, на щеке виднелась кровь.

— Иди сюда!

Иван подошёл.

— Ты должен слушаться приказов, — сказал Кушнарёв. — Ты такой же солдат, как и все. Представь, что будет, если каждый сам решит, когда ему идти вперёд.

— Я не такой, как все.

— Нет, такой же. А может, ещё хуже.

— Вы видели, как они побежали?

— Видел. В этот раз они побежали. В следующий раз поставят пушку на прямую наводку и разнесут тебя на части. Или подождут, пока у тебя закончатся патроны. Или возьмут живым, когда ты один полезешь за ними.

— Не возьмут.

— Ты оружие, Росликов. А против любого оружия находят средство. Не сегодня, так завтра.

— Я могу выиграть бой.

— Бой выигрывает не один солдат. Пока ты геройствовал, мы здесь вытаскивали раненых и считали патроны. Ты видел, что творилось у тебя за спиной?

Иван оглянулся. Только теперь он заметил разорванный бруствер, разбитые ящики и лежавшего у стенки солдата, которого Георгий уже накрыл шинелью.

— Нет, — признался он.

— Вот поэтому я командую, а ты выполняешь. Я должен смотреть и вперёд, и назад. А ты пока видишь только то, что у тебя перед носом.

— Слушаюсь.

Иван ответил только ради того, чтобы Кушнарёв отстал. Взводный ещё не понимал, на что способен новый Иван. Впрочем, сам Ваня тоже пока не знал всей своей силы.

Зато бойцы всё видели. Когда Иван вернулся в траншею, они смотрели на него уже иначе. В этих взглядах смешались благодарность, восхищение и настороженность.

— Спасибо, что не забыл обо мне! — первым подбежал Георгий.

— Не за что, мой друг. Я же обещал.

— Я о тебе тоже не забуду.

— Можешь забыть. Главное, что я о тебе не забуду.

— И на том спасибо.

Матвей и Данил восхищённо смотрели на нового героя взвода и долго не знали, как выразить благодарность.

— А как ты пулемёт поднял? — спросил Матвей. — И как зарядить успел в самом пекле?

— Какой пулемёт? — не понял Иван.

— Тот, что у тебя вместо руки.

Иван посмотрел на металлическую ладонь, из которой ещё торчал нагретый ствол.

— Сам не помню. Просто взял то, что было под рукой.

— Под рукой у него была рука, — усмехнулся Данил.

Солдаты засмеялись. Даже Иван улыбнулся.

— Ты, конечно, рослый и сильный, — продолжил Матвей. — Но чтобы настолько — я не думал. Даже правой рукой Данила удержал, будто ребёнка.

— Я тоже не думал.

После обстрела позиции взвода были сильно потрёпаны. Пять человек получили ранения, один погиб. Кушнарёв приказал укрепить бруствер, собрать целые патроны и приготовиться к новой атаке.

— Приводите всё в порядок и будьте начеку! Скоро враг может опять пойти.

Бойцы принялись за работу. Георгий перевязывал раненых, Матвей и Данил помогали ему. Кушнарёв велел Ивану и Василию похоронить погибшего.

— Я должен быть рядом с Иваном, — возразил Георгий. — Мне так приказали.

— Ничего страшного, немного без своего ненаглядного поработаешь.

— А если с ним что-нибудь случится?

— Ничего со мной не станется. Иди помоги ребятам, Гоша, — сказал Иван.

— А тебя кто спрашивал, Росликов? — отозвался Кушнарёв. — У тебя задание есть? Иди выполняй.

— Я вам помочь хотел, Сергей Ильич.

— Я помощников искал? Тебя назначал?

— Нет.

— Тогда займись своим делом.

— Слушаюсь.

Иван поднял погибшего. Тело оказалось удивительно лёгким. Совсем недавно этот человек разговаривал, держал винтовку и чего-то боялся. Теперь его можно было нести одной рукой, и он уже ничему не сопротивлялся.

Вместе с Василием Иван отошёл от позиции. Они нашли место возле редких деревьев, где земля была мягче и куда не доставал взгляд из вражеских окопов.

— Здесь положим, — сказал Василий.

Иван опустил тело на шинель и взял лопату. Первые комья земли он выбросил осторожно. Потом вошёл во вкус. Железная рука врезала лопату глубоко, ноги держали тело, и работа пошла так быстро, что Василию почти ничего не оставалось.

— Что ты такое? — спросил он наконец. — Что это сейчас было?

— Я сам не знаю. Но ты видел, как я их?

— Видел. И почувствовал, как ты нас с Гошей потащил. Даже не заметил, что двоих взрослых мужиков несёшь.

— Спасти вас хотел.

— Спасибо. Правда спасибо. Но ты стал намного сильнее.

— А ты стал молчаливее. Значит, тоже сильнее.

— С тобой я ещё многословен. Когда ты рядом, снова вспоминаю нашу жизнь до войны. Посмотри, даже воздух цвет поменял.

Иван посмотрел вверх. Дым уходил, открывая бледное осеннее небо.

— Просто зима приходит. Тебе кажется.

— А ты уже всю яму один вырыл.

Иван остановился и оглядел могилу. Она доходила ему почти до пояса.

— Да. Я и не заметил.

— Я не знаю, что с тобой случилось, — продолжил Василий. — Не хочу знать, почему ты весь скрипишь, как часы. Но будь аккуратнее. Большая сила много внимания привлекает.

— Я теперь всё могу. Раньше меня просто убили бы на поле.

— Тебя и убили. Ты изменился.

— Да что ты знаешь обо мне? Ты знаешь, с кем я служил, где был и что со мной сделали?

— Видно, что ничего хорошего. Раз ты стал таким.

— Если бы не я, ты бы уже валялся мёртвым.

— Может, лучше быть мёртвым, чем жить, считая себя выше всех.

— Я себя выше не считаю.

— А говоришь именно так.

— Извините, ваше сиятельство. Не всем суждено пройти то, что прошёл я.

— И тебе не суждено пройти то, что прошёл этот наш приятель, которого мы сейчас хороним.

Иван посмотрел на лежавшего возле могилы солдата.

— Проходил уже. Знаю я это всё.

— Значит, должен лучше понимать. Не думай, что ты лучше него только потому, что тебя вернули.

— Не думаю. Я должен использовать свои способности на пользу всем.

— А сейчас ты использовал их ещё и ради своей мести.

— Я, между прочим, всех спас.

— Задрал. Одно и то же повторяешь уже который раз.

— Потому что от вас даже благодарности нет.

— Ты уже и разделять нас начал. «От вас»…

Иван хотел ответить, но вдруг почувствовал, что больше не может двигаться. Левая нога остановилась первой. Затем застыла правая. Он попытался согнуть колени, но внутри что-то заскрежетало. Через мгновение Иван замер посреди могилы, словно железная статуя.

— Что с тобой? — спросил Василий.

— Не могу двигаться.

— Ты смеёшься?

— Нет, ни капельки. Позови, пожалуйста, Георгия.

— Хорошо, суперсолдат. Сейчас позову.

Василий выбрался из могилы и побежал к позициям. Георгий в это время заканчивал перевязку раненого.

— Георгий, тебя Ваня зовёт. У него что-то случилось.

— Сейчас закончу и подойду.

— Ты поспеши. Он там буквально двигаться без тебя не может.

— Живот, что ли, скрутило?

— Хуже. Всё тело.

Георгий затянул повязку, взял чемоданчик, который почти никогда не выпускал из рук, и пошёл следом за Василием.

— Наконец-то! Где тебя черти носят? — спросил Иван, продолжая стоять в могиле.

— Раненым помогал. Они тоже имеют наглость нуждаться в санитаре.

— Ты обещал обо мне не забывать.

— Не забыл. Видишь, пришёл.

— Может, Василию уйти?

— Нет, он свой, — ответил Иван. — У меня от него секретов нет.

Василий заулыбался.

— Перестал нас разделять?

— Ты неправильно понял. Я не разделял.

— Давайте потом разберётесь, — сказал Георгий. — Сейчас посмотрю, что у нашего чудо-богатыря заклинило.

Он расстегнул Ванину гимнастёрку, осмотрел левую руку, затем поднял штанины. На металлических пластинах виднелись свежие вмятины и царапины. Переходы живой плоти в металл оставались целыми, зато коленные и голеностопные сочленения были забиты землёй.

— Да, брат, помотало тебя знатно. Ты зачем в могилу полез?

— Копать.

— Лопатой копают, а не ногами.

Георгий достал щётку и начал вычищать землю из подвижных соединений. Сухая глина и песок сыпались вниз. Василий стоял рядом и внимательно рассматривал преображённое тело друга.

— Теперь смажем, — весело сообщил санитар.

— Поможет? — спросил Иван.

— Сейчас узнаем. Если не поможет, так и похороним. Яма уже готова.

— Очень смешно.

— А мне нравится, — сказал Василий.

Георгий нанёс масло на механизмы и несколько раз провернул доступные шарниры рукой.

— Попробуй пошевелить ногой.

Иван напрягся. Левая нога дёрнулась и снова застыла.

— Ещё раз. Только медленно.

Иван повторил движение. Масло проникало глубже, скрежет постепенно становился тише. Сначала согнулось колено, затем поддалась ступня. Правая нога ожила следом.

— Вроде могу, — сказал Иван.

— Поздравляю. Остерегайся песка и грязи. Иначе в следующий раз встанешь посреди боя, а не в могиле.

— Видал? — сказал Василий. — У всего есть предел. Даже у тебя.

— Есть такое. Надо быть осторожнее, — согласился Иван.

— Вылезай оттуда, пока снова не застыл.

Иван выпрыгнул из могилы. Георгий собрал инструменты и вернулся к раненым. Затем Иван осторожно опустил тело погибшего вниз и принялся закапывать. Теперь он следил, чтобы земля не попадала в сочленения. Василий тем временем сделал крест из найденных веток.

— Всё, закончил. Неси крест.

— Уже иду. Не кричи.

Василий воткнул крест у изголовья. Они встали возле свежей могилы и ненадолго замолчали.

— В этот раз только одного потеряли, — сказал Василий. — Повезло.

— Теперь у нас такое везение. В прошлый раз мы всем взводом погибли.

— Слышал я о таких взводах. Нам пока везло. Много дрались, но больших потерь не несли.

— А пруссаки нас хорошо били.

— Слышали. Из-за этого нам из Галиции пришлось отступать. И вам из Пруссии.

— Меня тогда на фронте не было.

— А где ты был?

— Видимо, болел.

— Вижу. Сильно болел. Даже рука потемнела.

Иван посмотрел на чёрный металл и неожиданно засмеялся. Василий рассмеялся вместе с ним. Смех получился громким и неуместным возле могилы, но остановиться они не могли.

— Чего расселись? Дел больше нет? — раздался голос Кушнарёва.

— Мы только закончили. Сели помянуть бойца, — ответил Иван.

— После войны будешь всех поминать. Сейчас воевать нужно.

— Только что воевали.

— И ещё долго будем. На этом война не закончилась.

— Хорошо, уже идём, — вмешался Василий.

Кушнарёв ушёл. Бойцы ещё раз посмотрели на могилу и направились следом.

— Ты бы перестал с ним спорить, — сказал Василий. — Он хороший человек.

— Он сам ко мне лезет.

— Это его работа. Ты отвечаешь только за себя, а он — за всех.

— Я тоже отвечаю за всех.

— Не так, как он. Помню свой первый бой. Кушнарёв за каждым поглядывал, каждому всё объяснял. Грубый, конечно, но любезничать ему некогда.

— Почему тогда он именно ко мне цепляется?

— Потому что переживает за тебя, дурака.

— Что-то не похоже. Вот мой прежний взводный, Вейсмер, действительно был командиром. Так дрался, таким смелым был. На моих глазах умер.

— Этот, если понадобится, не только умрёт, но ещё и жизнь кому-нибудь спасёт.

— Мой тоже.

— И где он?

Иван остановился. Вопрос ударил сильнее пули.

Василий понял, что сказал лишнее, но извиняться не стал. Впереди шёл Кушнарёв, поглядывая на бойцов и проверяя восстановленную позицию. За бруствером уже снова стояли винтовки. Раненые стонали тише, а вдали начинала работать чужая артиллерия.

Иван посмотрел на свою металлическую руку. Несколько минут назад она обратила врага в бегство. Потом обычная земля лишила его возможности сделать хотя бы шаг.

— Значит, ты прав, — сказал он.

— В чём?

— У всего есть предел.

— Я тебе это давно говорю.

— Не зазнавайся.

Они вернулись в окоп. Кушнарёв молча указал Ивану место у бруствера. На этот раз Иван не стал спорить. Он проверил пулемётную ленту, убедился, что механизмы не забиты землёй, и встал рядом с остальными.

Он всё ещё был сильнее любого из них. Но теперь уже знал: это не означало, что он сможет воевать один.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. ПРЕДЕЛ ПРОЧНОСТИ

Спустя два дня после последней австро-венгерской атаки пришёл приказ идти в наступление. Перед этим русской артиллерии предстояло разрушить оборону противника и хотя бы ненадолго заставить замолчать его пулемёты.

О приказе Кушнарёв сообщил вечером. Он собрал взвод в уцелевшей части траншеи, дождался, пока солдаты перестанут переговариваться, и встал перед ними. Его шинель была испачкана засохшей глиной, под глазами залегли тёмные круги. За последние дни Сергей Ильич спал не больше остальных, но усталости никому не показывал.

— Завтра пойдём в бой. Наша задача — сломить оборону врага. От этого очень многое зависит. Если у нас всё получится, другие части тоже смогут продвинуться вперёд.

Солдаты внимательно слушали. Все они привыкли к речам Кушнарёва перед боем. В его уверенном голосе всегда чувствовалась тревога — не за исход сражения, а за жизни подчинённых. Сергей Ильич старательно это скрывал, отчего многие считали его злым и придирчивым.

— В бою будьте стойкими. Не толпитесь, друг за друга не прячьтесь. Кто побежит назад без приказа — лично пристрелю!

Он сделал паузу и оглядел своих солдат, будто посмотрел каждому прямо в глаза. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то крепче сжал винтовку. Иван продолжал смотреть на взводного.

— Братцы, понимаю вас. Все вы устали. Я тоже устал. Но мы здесь защищаем Россию. Защищаем наших родных и близких.

Кушнарёв указал на Матвея:

— Вот ты, Берёзко. Откуда родом?

— Из Херсонской губернии.

— Значит, мы защищаем и твою губернию, и твоё село. И твоё село, — он показал на Данилу, — и твой город. И дома каждого из вас.

Кушнарёв прошёл вдоль строя. Остановился возле Ивана, но ничего ему не сказал. Только задержал взгляд на его левой руке, скрытой рукавом гимнастёрки.

После этих слов солдаты преобразились. Некоторые даже улыбнулись. По крайней мере на несколько минут они почувствовали, что все их страдания посланы то ли Богом, то ли царём не просто так, а ради какой-то большой цели.

— А теперь отдыхайте, братцы! Завтра возьмём вражеские рубежи и погоним всех этих австрийцев, венгров и прочих пруссаков обратно!

— Ура! — весело воскликнули солдаты.

— Сейчас не орите. Завтра наорётесь, — недовольно произнёс Кушнарёв, хотя на мгновение сам улыбнулся.

Бойцы разошлись по своим местам. Кто-то проверял винтовку, кто-то доедал оставшийся хлеб, кто-то писал короткое письмо домой. Благодаря словам взводного многие укладывались спать в хорошем настроении. Хотя для некоторых из них завтрашний день должен был стать последним.

— Завтра опять в бой. Опять, — сказал Матвей, устраиваясь на шинели.

— Да, завтра в бой. Страшно говорить, но я уже привык воевать, — ответил Василий.

— Помню, был у меня один товарищ, — сказал Иван. — Когда всё только начиналось, он уверял, что мы быстро погоним врага до самого Берлина, а зимой поедем домой.

— Какой дурак это сказал? — спросил Данила.

Василий смутился и промолчал.

— Был один, — продолжил Иван. — Из моего села. Точнее, из имения его отца.

— Этот дурак был очень глуп, — грустно отозвался Василий. — Наверное, теперь сильно жалеет о своих словах. Если он ещё жив, в чём я сомневаюсь. Скорее всего, тот наивный юнец навсегда остался где-нибудь в полях Галиции.

— Все мы так или иначе погибли и заново родились в этих окопах, — сказал Иван. — Среди крови и криков.

Василий посмотрел на него. Для остальных это была красивая и мрачная фраза. Для Ивана — почти правда.

— И не говори, — вздохнул Матвей. — Всякое было. Главное, чтобы всё поскорее закончилось.

— Чего вы заладили? — возмутился Данила. — Всё будет хорошо. Да, мы воюем, но самое главное — пока живы. И никто из нас не перерождался. Все остались такими же, какими были.

— Не согласен, — сказал Василий. — Раньше ты не знал, как взрываются снаряды. Теперь привык настолько, что даже не вздрагиваешь.

— Так это же хорошо.

— Нет. Ничего хорошего здесь нет. Я воюю для того, чтобы моя семья никогда не услышала этого звука.

— Вот видишь. Значит, ты здесь не просто так.

— Ладно, хватит о смерти, — вмешался Георгий. — Давайте спать. Завтра в бой идти. Не хочу сонным бить австрияков.

Иван усмехнулся, но в темноте этого никто не заметил.

— А ты покажи австриякам своё сонное лицо, — сказал Матвей. — Они живо разбегутся. Ты и бодрый-то не очень красивый.

Георгий повернулся к нему. Даже в темноте Матвей разглядел недобрый блеск в глазах санитара и сразу замолчал.

— Раз Георгий сказал, значит, надо ложиться как можно скорее, — поддержал его Иван. — Он человек учёный. Плохого не посоветует.

— Вот именно, — буркнул Георгий.

Бойцы улеглись. Сон пришёл не сразу. Где-то на соседних позициях продолжали разрываться снаряды. В небе время от времени появлялись короткие вспышки, и тогда лица солдат на мгновение выступали из темноты.

Иван лежал на спине и смотрел вверх. Земля под ним была холодной, но металлические ноги почти не чувствовали холода. В правой руке ощущалось обычное человеческое тепло, в левой — ничего. Иногда ему казалось, что утраченные пальцы всё ещё сжимаются. Он пытался пошевелить ими и слышал тихий скрежет механизма.

Он вспомнил прежний бой. Вспомнил взрыв, землю во рту и невозможность вдохнуть. Тогда ему тоже казалось, что он ещё поднимется. Потом всё исчезло.

«На этот раз не умру», — решил Иван.

Мысль успокоила его. Через несколько минут он заснул.

— Встаём! Подъём! — несколько раз прокричал Кушнарёв утром.

Солдаты неохотно откликнулись на команду. Некоторые продолжали лежать, и товарищам приходилось расталкивать их.

— Георгий! Вставай! Все уже проснулись, один ты лежишь, — сказал Матвей.

— Сейчас ещё немного посплю и пойду, — пробормотал санитар и отвернулся на другой бок.

— Вставай, Гоша. Всю атаку проспишь.

— Санитар! Быстро поднялся! — проорал ему прямо в ухо появившийся Кушнарёв.

Георгий вскочил и моментально пришёл в себя.

— Уже не сплю!

— Вижу. Ещё раз увижу спящим — назначу часовым на трое суток.

Иван с Василием к этому времени давно поднялись и уже успели перекинуться несколькими словами.

— Знаешь, Ваня, мне давно не снятся сны, — сказал Василий.

— А мне после второго боя тоже ничего не приснилось.

— Наверное, это местная солдатская чума.

— Или мы просто слишком устаём.

Через пятнадцать минут взвод был готов к наступлению. Бойцы проверили затворы, набили патронами подсумки и кое-как поели. Георгий ещё раз осмотрел подвижные части Ваниных протезов и смазал коленные механизмы.

— Землю туда не набивай, — предупредил он. — В прошлый раз уже показал, какой ты грозный, когда стоишь без движения.

— В этот раз стоять не буду.

— Все так говорят.

Иван заранее зарядил пулемётную руку. Ленту он спрятал под гимнастёркой так, чтобы она не цеплялась за снаряжение. Георгий проверил крепление и отошёл.

Кушнарёв стоял у передней стенки окопа и смотрел в сторону противника. Примерно в пятистах метрах находилась австро-венгерская позиция: несколько линий траншей, соединённых ходами сообщения. Перед ними темнели проволочные заграждения. За ночь сапёры проделали в проволоке проходы, но никто не знал, сохранились ли они после обстрела.

Над русскими позициями с протяжным воем пролетел первый снаряд. Он разорвался перед вражеской траншеей. За ним второй, третий. Вскоре отдельные взрывы слились в непрерывный грохот.

Русская артиллерия била почти полчаса. Земля на противоположной стороне поднималась чёрными фонтанами. Иногда над бруствером взлетали доски и брёвна. Солдаты смотрели на это молча. Все понимали, что даже такой обстрел не уничтожит каждого неприятельского пулемётчика.

Иван ждал. От разрывов его металлические пальцы едва заметно дрожали. Он сжал правую руку в кулак и почувствовал, как ногти впились в укреплённую кожу.

Артиллерия внезапно замолчала.

После грохота наступившая тишина показалась страшнее самих взрывов.

Кушнарёв поднял руку. По линии передали условный сигнал.

— Взвод, приготовиться! За мной! Вперёд!

Бойцы выбрались из окопа. Сначала шли быстрым шагом, стараясь не сбиваться в толпу. Сапоги скользили по влажной земле. Между воронками лежали вывороченные корни, обломки ящиков и клочья шинелей, оставшиеся после предыдущих боёв.

Первые сто метров прошли почти без выстрелов.

— Не останавливаться! — кричал Кушнарёв.

Когда до неприятельской позиции осталось около трёхсот метров, над бруствером появились серые мундиры. Сначала раздалось несколько одиночных выстрелов. Затем справа заработал пулемёт.

По русской цепи будто провели невидимой косой. Один солдат упал лицом вниз. Другой выронил винтовку, схватился за живот и начал звать мать. Остальные разошлись шире, перепрыгивая через воронки.

Из соседних цепей донеслось раскатистое «ура». Сергей Ильич закричал вместе с ними. Его голос подхватили подчинённые.

Солдаты побежали.

Иван ускорился. Железные ноги выбрасывали его вперёд сильнее, чем он рассчитывал. Приходилось укорачивать шаг, чтобы не оторваться от остальных слишком рано. Пули свистели возле головы, били в землю и с резким звоном отскакивали от металлических частей тела.

Кушнарёв упал одним из первых. Он сделал ещё шаг, затем правая нога подогнулась, и взводный скатился в воронку.

Это испугало бойцов. Несколько человек замедлились. Кто-то оглянулся, но цепь продолжила движение.

Только Василий остановился возле командира.

— Что случилось? Солдат, почему встал? — грозно спросил Кушнарёв, придерживая простреленную ногу.

— С вами всё хорошо?

— Не видишь? Всё прекрасно. Я поползу следом. Бери ближайших людей на себя. Ты старший из тех, кто ещё держится на ногах. И беги, иначе я сам тебя пристрелю.

— Я позову Георгия.

— Не вздумай! Кто подойдёт ко мне до окончания атаки, того лично застрелю как дезертира. Санитар сейчас нужен впереди. Быстро взять вражеский рубеж, командир!

Василий замер на мгновение. Раньше он отвечал только за себя. Теперь Кушнарёв приказал ему вести других.

— Слушаюсь!

Он выбрался из воронки и побежал за взводом.

Иван к этому времени достиг проволочных заграждений. Один проход уцелел, но оказался завален землёй и телом погибшего сапёра. Солдаты начали скапливаться перед ним.

— Не толпитесь! — крикнул Иван.

Он схватил левой рукой надорванный проволочный кол и вырвал его из земли. Проволока натянулась, зазвенела и легла набок. Матвей с Данилой расширили проход прикладами.

— Проходите!

Бойцы один за другим перебрались через заграждение. До вражеского бруствера оставалось меньше сотни метров.

Ваня разбежался. Земля мелькала под ногами. Он слышал собственное тяжёлое дыхание, треск винтовок и крики людей, но всё это постепенно слилось в один гул.

Он оттолкнулся обеими ногами, перелетел через бруствер и рухнул прямо в неприятельскую траншею. Под его весом хрустела деревянная настилка.

Первый австриец стоял в нескольких шагах. Он не успел поднять винтовку. Иван ударил его металлическим плечом и отбросил к стенке.

Из-за поворота показались ещё двое. Ваня раскрыл левую ладонь, вывел ствол пулемёта и нажал скрытый спуск. Траншея наполнилась оглушительными выстрелами. В тесном проходе звук оказался таким сильным, что у Ивана заложило уши.

Первые очереди он дал короткими. Пулемётная лента дёргалась под гимнастёркой, механизм нагревался. Австро-венгры пытались стрелять в ответ. Пули, попадавшие в металлические конечности, отлетали или сминались. Одна ударила Ивана в грудь. Укреплённая раствором кожа выдержала, но под ней сразу разлилась тупая боль. Другая распорола бок и оставила неглубокую кровоточащую рану.

Иван продолжал бой.

За несколько минут он сразил десятерых противников и занял ближайший участок траншеи. Это далось ему легче, чем обычному человеку, но не без труда. Пулемётная рука нагрелась, в груди болело после попадания, а дыхание стало тяжёлым.

Вслед за ним в траншею ворвались русские солдаты. Матвей сразу занял поворот и открыл огонь вдоль хода сообщения. Данила прикладом сбил неприятеля, который пытался выбраться наружу. Остальные расширяли захваченный участок.

Последним спрыгнул Василий. Его лицо было бледным, но голос звучал уверенно.

— Иван! Кушнарёв ранен. Он приказал мне вести ближайших людей.

— Слушаю вашу команду.

— Иди направо и зачисти этот участок, насколько сможешь. Мы пойдём налево. Матвея и Данилу возьми с собой. Когда закончим, присоединимся к вам.

— Слушаюсь.

Оба улыбнулись. На несколько мгновений им показалось смешным, что теперь один отдаёт приказы другому. Затем они побежали в разные стороны.

Траншея постоянно поворачивала. За каждым углом мог находиться противник. Высокие земляные стенки мешали видеть дальше десяти шагов, а местами проход был настолько узким, что двум людям было трудно разойтись.

Иван шёл первым. Матвей держался позади него, Данила замыкал маленький отряд.

Из-за поворота выскочил австриец со штыком. Иван перехватил винтовку металлической рукой, дёрнул на себя и ударил противника правым кулаком. Тот отлетел к стене.

Второй солдат попытался выстрелить, но Матвей опередил его.

— Лихо ты их здесь крутишь! — сказал Данила. — Нам и делать ничего не остаётся.

— Если поможете, быстрее с ними расквитаемся, — ответил Иван.

— Мы и помогаем. Кто за тебя назад смотрит?

— Пока никто не напал.

— Вот и не напал, потому что мы смотрим.

Вокруг стоял страшный крик. Люди уже не просто сражались — они грызлись друг с другом. Выстрелы раздавались всё реже. В тесных ходах солдаты переходили в рукопашную, били прикладами, лопатами и кулаками.

Иван двигался вперёд, почти не чувствуя страха. Он видел лица противников, но не успевал их запоминать. Один замахивался винтовкой, другой пытался убежать, третий лежал у стенки и закрывал голову руками. Всё происходило слишком быстро.

В очередном изгибе траншеи сразу трое австро-венгров преградили дорогу. Иван ударил первого металлической рукой. Не рассчитал силу — лицо неприятеля превратилось в кровавое месиво. Второй бросился на него, но Данила выстрелил. Третьего Матвей прижал штыком к стене и заставил бросить оружие.

Иван посмотрел на свою левую руку. На чёрных пальцах осталась кровь.

— Ваня, не стой! — крикнул Данила.

Иван двинулся дальше.

Они добрались до небольшой ниши, где хранились патроны. За ящиками прятался молодой австриец. Он дрожал и не поднимал винтовку.

— Не стреляй, — сказал Матвей. — Этот сдаётся.

Иван подошёл ближе. Молодой солдат посмотрел на металлическую руку, затем на Ванино лицо и выронил оружие.

— Назад его отправим, — решил Данила.

— Некому вести, — ответил Матвей.

— Пусть сидит здесь. Потом заберём.

Они оставили пленного в нише и пошли дальше.

Иван настолько сосредоточился на следующем повороте, что перестал слышать происходящее за спиной.

— Ваня! Сзади! — закричал Данила.

Из бокового хода выскочил австриец. Он обеими руками направил штык в незащищённую часть спины Ивана и навалился всем весом.

Укреплённая раствором кожа сопротивлялась. Острие вошло не сразу, но давление оказалось слишком сильным. Штык пробил гимнастёрку, продавил плоть и проник в тело на несколько вершков.

Иван дёрнулся. Из лёгких вышел воздух. Ноги продолжали стоять, но перед глазами всё потемнело.

Данила выстрелил. Нападавший упал замертво, вырвав винтовку из раны.

Иван опустился на одно колено. По спине потекло что-то горячее. Во рту появился металлический привкус.

— Ты как? — Данила подбежал к нему.

— Вроде жив.

— Крови много.

— Значит, не вся вытекла. Идём дальше. Где Георгий?

— Не знаю. Он с другой группой остался.

— Понятно. Идём.

— Может, сначала перевязать?

— Потом.

Иван поднялся. Механические ноги подчинились не сразу. Связь между живым телом и протезами будто стала слабее. Он сделал шаг, затем второй. Идти мог, но уже гораздо медленнее.

— Держись между нами, — сказал Матвей. — Я пойду первым.

— Я сам могу.

— Можешь. Только медленнее.

Матвей обогнал его и первым выглянул за следующий поворот. Данила остался сзади. Теперь Иван оказался не впереди отряда, а под защитой товарищей. Это ему не нравилось, но спорить не было сил.

Они прошли ещё несколько десятков шагов и встретили группу Василия. Левая часть траншеи была почти очищена. Русские собирали пленных и готовились отражать возможную контратаку.

— Ты ранен? — спросил Василий, заметив кровь на Ваниной гимнастёрке.

— Царапина.

— У тебя вся спина в крови.

— Значит, большая царапина.

— Где Георгий?

— Я думал, он с вами.

Василий оглянулся, но санитара рядом не было.

— Потом найдём. Сначала удержим траншею. Противник собирается вон там.

За следующим изгибом и над второй линией окопов слышались команды. Австро-венгры подтягивали подкрепление. У русских оставалось несколько минут.

— Матвей, собери патроны. Данила, следи за правым ходом. Остальные — к брустверу! — приказал Василий.

Солдаты заняли позиции. Иван опустился возле поворота и проверил пулемётную ленту. Патронов оставалось меньше половины.

— Тебе нельзя дальше, — сказал Василий.

— Я ещё могу стрелять.

— Тогда стреляй отсюда. Вперёд не лезь.

На этот раз Иван не стал спорить.

Контратака началась внезапно. Сначала в траншею упала граната. Данила успел отбросить её за земляной выступ. Взрыв осыпал всех землёй, но никого серьёзно не задел.

Затем из-за поворота показались первые неприятельские солдаты.

Иван открыл огонь. В тесном проходе от очередей некуда было укрыться. Передние упали, остальные остановились. Но сзади напирали новые люди, и австро-венгры снова пошли вперёд.

Пулемётная рука нагревалась. Каждый выстрел отдавался болью в спине. Иван чувствовал, как сердце бьётся быстрее, чем должно. Перед глазами плавали тёмные пятна.

— Лента заканчивается! — крикнул он.

Матвей подполз к ящикам, найденным в траншее, но австрийские патроны не подходили к Ваниному оружию.

— Наших нет!

Иван выпустил последние короткие очереди. Лента исчезла в приёмнике, механизм щёлкнул вхолостую.

— Всё!

Австро-венгры услышали, что пулемёт замолчал, и бросились вперёд.

Началась новая рукопашная. Русские солдаты сражались стойко, но подошедшее подкрепление было свежим. Потери быстро росли. Один боец упал возле Василия. Другого утащили назад с рассечённой головой.

Иван поднялся и снова встал впереди. Левой рукой схватил неприятельскую винтовку, правой ударил её владельца. Но движения стали медленными. После каждого поворота тело пронзала боль.

Матвей отбивался рядом. Данила стрелял почти в упор. Василий кричал приказы и одновременно помогал удерживать проход.

Ещё один австриец добрался до Ивана. Ваня заметил его слишком поздно. Штык ударил спереди, немного ниже рёбер. Укреплённая плоть снова задержала клинок, однако солдат продолжал давить и сумел вогнать его глубже.

Иван ударил противника металлической рукой. Тот отлетел к стенке, но штык остался в ране. Ваня выдернул его и отбросил.

Сердце болезненно закололо. Раствор сделал мышцы, кожу и кости прочнее, но не отменил кровь, боль и усталость. Ранения нарушили связь между живым телом и механизмами. Металлические ноги начали отзываться на команды с опозданием, а правая рука онемела.

Иван попытался сделать ещё один шаг. Колено не согнулось. Он упал на бок, ударившись плечом о стену траншеи.

— Ваня! — крикнул Матвей.

— Не отвлекайся! — прохрипел Иван. — Вперёд смотри!

Сам он уже почти ничего не видел. Над головой продолжали кричать и стрелять. Кто-то наступил ему на металлическую ногу, но Иван этого не почувствовал.

Потом крики начали удаляться.

Сначала Ваня решил, что русские отступают. Он попытался подняться, чтобы остановить их, но тело не послушалось. Через несколько мгновений над собой он услышал знакомое «ура».

Отступали австро-венгры.

Русские удержали захваченную траншею. Победа была одержана, но досталась слишком большой ценой. На дне окопа лежали убитые и раненые, земля потемнела от крови, а уцелевшие бойцы ещё долго не могли поверить, что контратака закончилась.

Иван лежал неподвижно. Он слышал шаги, отдельные выстрелы и тяжёлое дыхание людей. Потом к нему кто-то подбежал и опустился рядом.

Это был Василий. Его лицо и гимнастёрка были перепачканы кровью. Иван не понимал, его это кровь или чужая.

— Ты как? — спросил Василий.

— Мы победили?

— Да. Победили. Удержали.

— Кушнарёв?

— Жив. Его уже вынесли.

Иван попытался улыбнуться.

— Значит, всё хорошо.

— Ничего не хорошо. У тебя две раны, и ты не двигаешься.

— Георгий починит.

Василий оглянулся. Поблизости санитара не было.

— Георгий! — закричал он. — Санитар!

Никто не ответил.

Иван сомкнул глаза.

— Зовите Георгия, — едва слышно произнёс он.

Василий поднялся и ещё раз посмотрел вдоль захваченной траншеи.

— Где он? — прокричал он. — Кто-нибудь видел Георгия?

Ответом ему были только стоны раненых.