Проект Апокалипсис

Глава 1. Бессмысленный, пошлый покой

— Ваше ве… сиятельство, нас не предупредили… прошу, проходите.

Скрипнули петли ворот, звякнули кандалы в угловой камере. Князь сбросил капюшон, повел рукой, призывая к молчанию. Мир к этому времени уже покрылся коррозией, измазался в грязи и съежился в преддверии близких холодов; дубовая, обшитая сталью дверь, отрезала Князя от стылого ветра, проглотив душной пастью особо охраняемого крыла.

— Веди в Тихое. — Кивнул Князь начальнику темницы. Того скрутила боязливая судорога, но он опомнился и кивнул, пропуская гостя вперед по коридору. — У нее были посетители?

— Никак нет, ваше сиятельство, — спохватился Керем Грассо, расправил плечи: он уже двадцать лет управлял Эльгатрасом, у него на коротком поводке ходили самые опасные преступники Меридиана и всего побережья — он не будет робеть от вопросов о Тихом крыле. — Мы четко выполняем приказ: никаких контактов, только еда, прогулки под присмотром сменной охраны по меняющемуся графику и…

Повисла тяжелая, как тошнота, пауза. Керем все же боялся говорить об узнице Тихого крыла.

— И?

Князь остановился и тень от его спины, казалось, придавила Керема к каменному полу. Его тяжелый, осипший на холоде голос выкручивал кости и высасывал из жил кровь. Ответил не Керем, лишь его обомлевшая оболочка. Князь не славился великодушием. Его безмолвная жестокость была красноречива.

— И книги…— Керем вспомнил, как дышать. — Это было ее священным желанием на суде.

— Я помню, — Князь недовольно, зло повел плечом и зашагал дальше в темную кишку тоннеля, словно знал петляющие коридоры Эльгатраса как ночной путь из собственной опочивальни на кухню.

— Мы тщательно проверяем каждый экземпляр до и после, — Керем собрался, на ходу было думать легче, хоть за широким шагом Князя он еле поспевал и как в свой первый день на службе тщательно смотрел под ноги, чтобы не запутаться в широком плаще государя. — Книги проходят два круга проверки и доставляются исключительно из Забытой библиотеки, куда есть доступ тоже, исключительно у одобренных духовенством служащих. Поверьте, мы строго охраняем Скверну… простите, узницу Тихого крыла, — Керем немного умер от того, что сболтнул при Князе, очевидце самого трагичного события в истории страны, прозвище, данное ей в народе.

Но Князь, кажется, хмыкнул, остановившись у бойницы, которая выходила, — как и все в кольцевой крепости, — к морю. Произнес задумчиво, еле слышно “ей бы понравилось”, и зашагал дальше.

Пройдя еще четверо дверей-решеток, открываемых единственным ключом, остановился у последней. Посмотрел в пол, затем на Керема.

— Как можете охарактеризовать поведение заключенной?

Керем сглотнул и захотел к матери. Несмотря на то, что та была брюзжащей мигерой, казалось, только ее жесткие объятия могли Керема спасти. Что ему было ответить?

“Заключенная беззаботна? Расслаблена? Чувствует себя, словно на Истерийском курорте и в ночи иногда разносится по коридорам ее искренний, довольный, жуткий смех?” — святотатство!

Керем вспомнил, что его матушка давно мертва, Мир ее злым костям; что он, Керем Грассо, прежде чем стать начальником Эльгатраса, получил два высших образования и работал аналитиком захваченных в войнах пленных, развязывая им языки, поэтому ровно произнес:

— Поведение узницы Тихого крыла спокойное, ваше сиятельство. Не бунтует, ест, ничего не просит, — “кроме пеплова кофе” не успело сорваться с языка.

Князь кивнул.

— Открывай. Никому не входить.

— Да, ваше сиятельство, — в жестах Князя Керем прочел удовлетворение от его службы и три раза повернул ключ в скважине. Произнес заклинание про себя и прокрутил ключ еще раз. Замок вспыхнул слабым свечением и тяжелая дверь бесшумно отворилась. — Я буду здесь.

Князь еще раз кивнул, смотря в никуда, будто собирался с мыслями; затем исчез в темном, единственном коридоре с единственной камерой — только тяжелые шаги выдавали, что Керему не померещилось присутствие будущего Императора.

Князь углубился в коридор так далеко, — не меньше, чем на сто шагов, — что невольно подумал: служащие здесь должны быть тренированные. А затем увидел, — как в конце тоннеля, — магическое свечение сквозь решетку.

Сердце Икара де Ваттерло, без пяти минут Императора, святейшего Князя королевства Меридиан и девяти его пределов, милостивого государя южного побережья, скукожилось до размеров грецкого ореха, когда он услышал призрачный звук ее дыхания. Ярость тут же расколола его пополам: на все — свой контекст. Время прислушиваться к задумчивым вздохам прошло.

Икар шагнул в лужу света и она возникла перед ним: разом, вся. На тюремной койке со скрещенными ногами, сидела, наклонившись над книгой, и магический свет в камере без окон струился сквозь темные волосы в неаккуратном, схваченом лентой, пучке.

Узница не поднимала от строчек глаз, не услышала, — он знал, правда не услышала, — звука шагов, и эти секунды наблюдения были для Князя как затаенное дыхание.

Пленница, — “Скверна” в простонародии, — сосредоточенно бегала глазами по строчкам, чуть улыбалась и, — как всегда, он помнил тоже, — словно растирала между большим и указательным пальцами мяту — выпускала энергию.

Этот знакомый жест надломил в нем что-то. В застывшем меду времени Князь,час назад вынесший три смертных приговора, не мог найти в себе сил обозначить свое присутствие. Пока он не кашлянул, не ударил перстнем по частой решетке, не стукнул каблуком по каменному полу, казалось, можно в исступлении обмануться тем, что Судного дня и прошедшего года не было, можно было представить, — на долю секунды поддаться слабости, — что их не разделяла решетка, рана за ребрами не кровоточила, гнев не застилал глаза каждое мгновение бодрствования и от бешенства не хотелось плакать… представить, что он снова любуется тем, как она сосредоточенно читает.

Но пальцы узницы Тихого крыла замерли, и Князь вернулся в собственное тело. Она моргнула и подняла глаза.

Икара обожгло родной красотой. Знакомой, тихой красотой, суть, скрывающейся за которой, он никогда не хотел бы знать.

Она смотрела внимательно. Спокойно. Ждала. Не поменялась в лице. Закрыла книгу.

Князь шагнул телом и лицом в пятно света. Провел пальцем по решетке.

— Не торопись, дочитай. Дойти до развязки — святое.

Она улыбнулась и прикрыла глаза, будто смеялась про себя: довольно или горько — Князь не знал. Но отчаянно желал последнего, чтобы ей эти слова дались также тяжело, как ему. Словно со скалы сброситься и выжить, омывшись собственной кровью.

Пленница открыла глаза, не роняя улыбки.

— А я гадала, что первым ты скажешь, когда придешь. — Она поднялась, — Икар держался изо всех сил, чтобы даже мысленно не произнести ее имени. Последний год “она”, “узница”, “Скверна” — было всем, чего женщина за решеткой заслуживала. — Спустя сколько? Около года прошло, месяцев девять?

Князь насторожился, но вида не подал.

— Ровно год. — Отрезал он пугающе безучастно. — Тебе сообщают даты?

Икар шагнул ближе, чтобы зубья решетки не мешали ее рассмотреть.

Льняные брюки и рубаха, висящая на плечах, браслеты на запястьях. Она похудела, но не сильно. Контур плеч по прежнему был крепок — он знал, она не только читала. Занималась, — кошачья поступь подтверждала, — в своей камере семь на пять шагов. Смуглая кожа потускнела, посерела без живого солнца, но чернота ее глаз по прежнему проливалась в него и искры не потеряла — та расползлась жидким смирившимся огнем, а в уголках ее рта по прежнему пролегали следы прошлых улыбок.

Она выглядела… отдохнувшей? Князь бы и сам не отказался от года в тишине после всего, но подобное осознание относительно нее, — той, кто не заслуживал теперь имени, — заставило зверя внутри завыть от ярости. Снова.

— Ровно год… — на лице пленницы расползлась сардоническая улыбка. — У тебя всегда была отличная выдержка. — Князь не переменился в лице, прирос к каменной маске, но знал, это внутреннее движение в нем, — жаждущее убивать, — заставляло людей подчиняться. Она заметила это тоже, — всегда замечала, — но лишь закатила глаза. — Нет, тут все строго следуют твоим распоряжениям. — Пленница отмахнулась будто бы недовольно, взяла железный стул из угла и поставила перед решеткой. Села. — Никакого солнечного света, календарей или столовых приборов. Последнее низко даже для тебя, кстати. — Неуместный укор скользнул по краю губ. Она облокотилась на спинку и скрестила руки на груди. Теперь вся ее левая ладонь будто перетерала что-то. — У меня свой метод измерения времени.

— Какой?

Вопрос Князя прозвучал приказом, но он крепче сжал челюсти — не сработало. Она хотела, чтобы он задал этот вопрос. И ответа не даст.

— Забавно. — Она увернулась от его мрачности. Наклонила голову вбок, придирчиво оглядела Князя. — После стольких лет я все еще остаюсь для тебя загадкой. А мне казалось, ты понял меня с первых строк.

Взгляд ее скользил по кожаным высоким сапогам, многослойным красным ремням, двум кинжалам и мечу за ним. Ее мысли касались его. Глаза изучили нагрудный доспех с двенадцатиконечной звездой, меховой воротник, спускающийся на плечи и черный плащ, переливающийся змеиной кожей; линию подбородка, скрывающейся за отросшей щетиной, острый нос, длинные волосы, собранные на затылке в пучок, и наконец, глаза.

Князь уже не мог позволить себе слабости отмахнуться от прошедшего года. Он знал, что тот прошел, был в нем и прорезал его насквозь. Отмахнуться от этого еще хоть на миг было бы надругательством над всем ею разрушенным, над всеми убитыми. Но она сидела на стуле, привычно подогнув под себя ногу, и Икар поверить не мог, что смотрела на него так же, как тогда, в другой жизни, — когда он зашивал ей руку после зубов Ядраги. Это было уже надругательством, — нет, осквернением! — его личного прошедшего, измявшего Князя, как искореженный башмак, года.

Он приоткрыл рот с искренним отвращением.

— Понял бы тебя раньше — предотвратил бы трагедию. И за эту ошибку я буду гореть в пекле вечно.

Она насмешливо усмехнулась чему-то за гранью его понимания.

— Гореть мы там будем вместе. И раньше, чем ты думаешь, — пленница поиграла бровями почти игриво. — А трагедия на твоем веку не последняя, не переживай. — Она вдруг расплела ноги, расставила их широко, оперлась на колени и взглянула на Князя с неожиданной и будто бы давней… обидой? — Так больно только в первый раз. — Она со смешком выдохнула и откинулась снова на спинку стула. — Потом втягиваешься. Даже к разрушению мира можно привыкнуть — главное, иметь под рукой хорошую книгу, чтобы отвлечься, — она махнула за спину, в сторону тюремной койки, на которой лежала, кажется, “Унесенные бризом”.

Князь злобно, воспалено рассмеялся. Слова вырвались из его рта, словно ругательство.

— Помогло? Отвлечься? — Его разбитый ненавистью хохот осыпался по каменной кладке. — От того, что ты уничтожила несколько сотен людей?

Икар ожидал в ответ гадкой улыбки или оскверняющей смерти невинных шутки, но узница посмотрела на него неожиданно серьезно.

— А тебе, Икар? — собственное имя из ее губ скользнуло по его коже. — Что читаешь сейчас ты, отвлекаясь от будущих трагедий?

Она посмотрела на него пытливо, забираясь под кожу, как тогда — в месте, где начинался мир.

Князь сложил эти воспоминания, — голубые лапы елей, светящийся в темноте мох и вздохи, — в спичечный коробок, со всей силы запустил в дальний уголок сознания и для верности поджег.

— Я пришел не за разговорами о литературе, — он вернул на лицо маску карателя, — а за…

— А зачем ты пришел? — она перебила его надменно, зная, как он это ненавидел еще до всего. — Ты не задал тогда ни одного вопроса. Ни в тот день, ни после суда. — Она подперла щеку кулаком, словно устала. — Выписал мне билет в Эльгатрас, — обожаю эту иронию, — узница коротко хмыкнула, — и исчез. Поделись, — она угостила его внимательным, мягким взглядом, — что тебя мучило целый год? Это и мой первый разговор за это время. — Она махнула рукой, как делала это часто, выражая эмоцию, — словно крутила невидимый бокал. Жест, теперь поруганный его ненавистью. — Служащим здесь нельзя со мной контактировать, повезло, что я всегда была хороша в монологах.

Ее слова прошли сквозь Князя: жалость и сочувствие остались в спичечном коробке.

— Кто твои сообщники?

Она вскинула голову в слабом свете маленькой кельи, посмотрела на Князя удивленно.

— Почему ты решил, что у меня были сообщники?

Икар позволил себе пренебрежительную насмешку.

— Потому что, даже будучи необычайно способной женщиной, ты не способна разорвать мир на части в одиночку, буквально раскроив саму суть пространства.

Она распрямила плечи, сцепила руки за спинкой стула и размяла до хруста шею.

— Разве? — в паузе Князь услышал вызов, обиду и издевку. — Раньше ты говорил обратное.

Икар свернул диалог и все внимание к ней. Закрылся, как щитом, с презрением отрезал:

— Я никогда подобного тебе не говорил.

Она закатила глаза и улыбнулась.

— Точно… еще скажешь.

Икар удержал зверя внутри силой воли. Сглотнул кровь от прорезавшихся клыков. Она умела сказать все, не говоря ничего. Ничего понятного ему.

— Тебя повесят.

— Знаю.

Простой ответ и взгляд, от которого должны были обрушиться стены. Но не обрушились — на ее запястьях по прежнему чернели запирающие магию браслеты из закаленного обсидиана. Там же, выше, он знал — чернела метка звезды. Икар не дал себе прикоснуться к собственному предплечью, где метки уже не было.

— Я приложу все усилия, чтобы это случилось быстрее.

Князь распрямил плечи и без последнего взгляда зашагал прочь. Запнуться о воздух заставил ее близкий голос — она облокотилась на решетку, прильнула к стальным обсидиановым прутьям.

— Икар… не вини себя в смерти ген-консулки. Это будет сердечный приступ. Тайное замужество внучки. Ты будешь ни при чем.

Князь задержал дыхание. Действительность, — ее действительность, — снова дала ему пощечину. Он пересилил себя и выдохнул, прежде чем скрыться в темноте крепости:

— Прощай, Лета.

Глава 2. Переговоры о продаже идеологии

— За молодых!

Гости разразились радостными воплями. Зазвенели бокалы, засверкали улыбки, праздничный стол ломился от еды. После скромного поцелуя молодоженов руки с бокалами вина обратились к Князю.

— За будущего Императора!

Икар приложил руку к сердцу в знак признательности, гости зашумели пуще.

Гирлянды из белых цветов и магических красных огней нависали над присутствующими вдоль длинного стола; горели торжественно свечи, сочное мясо утопало в меду. Нагретый солнцем камень на широкой террасе в вечерних сумерках отдавал тепло, пушистые змейки грелись в углах, где скапливались тени. Торжество удалось. Князь ее переиграл.

Тайная, — действительно тайная, как она и говорила, — женитьба превратилась в праздник королевского масштаба, и молодые были счастливы.

Только ступив на твердую землю после посещения Эльгатраса, Князь разослал ищеек по всем святилищам полуострова, узнать, не просил ли кто-то из молодых людей о тайном венчании. Здесь она тоже была права — Икар знал, что ген-консул этого не переживет.

Жара де Раклион была ему хорошей подругой, и в свои семьдесят пять все еще держала Совет в крепкой, жилистой хватке. Икар не мог позволить ей уйти из-за глупости внучки, которая решила, что бабушка, ее воспитавшая, не примет безродного зятя. Икар знал, что это была именно глупость, потому что Жара внучку любила больше всего на свете, и беспокоилась лишь о ее искреннем счастье. Сама построив политическую карьеру на зависть многим, для юной Музы она хотела другого: чтобы та обрела семью, которую сама потеряла в малолетстве, чтобы была счастлива с детьми и мужем, который будет делать счастливым ее.

— За какую мигеру она меня принимает? — холодно, с обидой осведомилась в пустоту Жара, когда Князь тайно сообщил ей о намерениях внучки.

Ген-консул де Раклион стояла за широким, длинным столом, на котором могло бы уместиться два воина лежа, в багряном платье с плащом, и солнечный свет за ней делал ее седые волосы пылающими, будто у Жары и правда от гнева воспламенилась голова.

— Она молода и подвержена предрассудкам, — миролюбиво поджал губы Икар, сложив руки на поясе. — Для ее круга безродный жених — унижение. Для ее подруг, в смысле.

— Я этих подруг сама унижу, если посмеют хоть слово сказать. — Вскинула голову Жара. Князь кивнул — он не сомневался. — Мне поговорить с ней?

— Я сам поговорю, — синие глаза Жары сверкнули напряжением, но затем она кивнула сама себе. — Объясню, что для тебя ее счастье дороже любых титулов. Пусть она сама к тебе придет и расскажет новость. Удивись искренне, — Икар взглянул на женщину исподлобья с полуулыбкой.

Плечи Жары опустились, и она сама устало опустилась в кресло. Махнула рукой.

— Будь по твоему. Но когда-нибудь я ей это припомню.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Икар, остановился уже у двери после вопроса.

— Ты был у нее?

Надобности не было пояснять, о ком речь. Мысль о Лете вонзилась в него неровным осколком стекла — таким же, каким на пепелище Халкиды, утонувшем в крови, он срезал свою метку звезды.

— Был. — Только смог ответить Икар.

— Ты в порядке?

Икар обернулся. Не этого вопроса он ждал. Но Жара знала его с юности, знала его душу, тогда еще игравшую на гитаре в родительской ссылке в леса. Жара летом жила по соседству, в своем маленьком, будто бы ведьминском домике, и слушала его нестройную игру, невзначай произнося слова, делавшие из него мужчину.

Поэтому Икар ответил честно.

— Нет. Но буду.

Теперь Жара в расшитом рубинами платье поднимала тост за молодых, рассказывала, какой особняк на побережье построит для внучки, и была жива.

Лета проиграла. Спустя год усилий Икар сейчас не мог выбросить из головы родное имя, ненавистное теперь до судорог. Но Лета проиграла, и остальное было неважно.

Князя даже почти не волновал вопрос, откуда она узнала о тайной женитьбе Музы де Раклион, будучи заточенной в крепости. Осведомители исключались. Пророческий дар? Вещие сны? Она говорила правду, когда рассказывала об этом? Но он изучал ее силу — мыслительная магия, которая при редких, сильных данных, в апогее сложнейших тренировок превращалась в пророческую, всегда была у нее слабой. Она конец мысли забывала, когда только начинала говорить, какая пророческая магия! Единственной слабостью, Икар думал, у Леты была концентрация. Теперь знал, что силой было — отсутствие сердца и совести.

— За молодых! — снова поднял тост какой-то двоюродный дядя, и гости с радостью поддержали затею, над террасой разлился смех.

Икар улыбался вымученно, машинально отвечал на вопросы. Его рот пил вино, зубы жевали мясо и горло проглатывало хлеб, но ревность копошилась в нем и не давала насладиться радостным вечером вдоволь. Ревность к той части Леты, которая была все это время от него скрыта. Она отравила не только его прошлое, но и будущее. Он никогда не перестанет гадать, где был ее смех искренним, а где злорадным. Когда она на него смотрела с любовью, а когда изучала слабые места. Он никогда не узнает, — потому что не доставит ей удовольствия спросить, — когда кошмарный план родился в ее темной голове. Никогда не избавится от кошмаров.

Когда все началось? В ту секунду у замка Халкиды, когда царская семья вышла на балкон, или в самом начале, в его ссылке и ее академии? Когда она, болтая с сокурсниками, бросала на него искрящиеся взгляды, когда поставила его на колени, или еще раньше, во время цунами на Ларнаке, повредившем что-то в ее голове?

Икар моргнул и поймал взгляд Жары. Она смотрела на него с материнской теплотой и от этого взгляда у Князя внутри что-то оттаяло. Она произнесла одними губами “спасибо” и Икар улыбнулся искренне.

Жара поднялась.

— Дорогие гости! Много раз уже поднимали бокалы за молодых, позвольте и мне. — Она обвела взглядом присутствующих, коротко улыбнулась и покосилась на двоюродного дядю Музы, которому не терпелось снова пригубить вина. — Буду коротка. — Послышались смешки. Жара обратила взгляд на молодоженов напротив. — Я благодарна Эсперанте и Миру за родную душу Музу и ее выбору такого чудесного зятя. Знайте, для вас я переверну весь мир. — Невеста вытерла слезы в уголках глаз, жених ее обнял. В глазах Жары Икар заметил те же чувства. — Моя душа переполнена счастьем, — Жара сделала паузу, будто правда задохнулась эмоциями, — и я надеюсь, даже в горестные моменты, моменты ссор, вы будете вспоминать этот день и то, что вашу любовь чествует все королевство. — Она подняла бокал. — Вместе вы преодолеете любые трудности. — По щеке ген-консула все же скатилась радостная слеза, увлажнив опытные морщины. — Я так вас… — зверь внутри Икара зарычал. Жара запнулась и схватилась за сердце. Кажется, в миг осознала, что происходит, или не осознала вовсе. Подняла глаза на внучку в последний раз, перед болезненной судорогой. — Так люблю…

Князь опрокинул стул и оказался рядом, чтобы подхватить уже бездыханное тело Жары.

Кто-то закричал, что-то разбилась, но он этого уже не слышал. Боль с неизбывной тоской разлились по телу, расколола его. Ген-консул Жара де Раклион была мертва.

Лета выиграла.

***

Князь ступил на землю острова Эльгатраса, тенью скользнул по траве и чуть не сбил стражников с ног своим присутствием. Тюрьма пожизненного заключения не часто принимала посетителей, но второй визит Князя был особенно из ряда вон выходящим. Стражники склонили головы. Они не знали, кого посещает будущий Император, но догадывались.

Эксклюзивные посетители — эксклюзивным заключенным.

Икара встретил Керем Грассо и без слов понял, что в это раз Князя провожать не стоит — лишь отдал ему ключи и нацарапал на бумажке специальное запирающее заклинание.

Князь торопился, почти снес с петель пять решетчатых дверей, зверем пронесся по коридору и встал у единственной камеры с мягким светом.

Икару хотелось бы, чтобы его ярость была чем-то видимым, как складки на льняной робе Леты. Тогда он мог бы сорвать ее с себя и исцелиться. Но она не давала ему такой возможности. Снова. Лета спала.

Икар постучал стальным браслетом по решетке. Она сонно заворочалась.

— Ты всегда любил будить меня пораньше, — хрипло хмыкнула она, даже не взглянув в его сторону — кожей ощутила его присутствие.

— Не припомню. — Холодно отрезал Икар, в нетерпении наблюдая, как Лета медленно потягивается, собирает волосы в пучок, разминает шею.

Сам он этой ночью не спал. Лета зевнула.

— Вспомнишь. — Отмахнулась она, поднялась и осознанно посмотрела на Князя. Нахмурила брови и сложила губы трубочкой, не к месту задумавшись. — Сколько тебе лет? Я вдруг поняла, что никогда не спрашивала.

Ответ прожег Икару язык. Самим фактом, что инстинктивно он хотел просто ответить. Поиграть, усмехнуться, пошутить и с искренним удовольствием наблюдать, как она осознает, что это не было правдой.

Но они были больше не в академии. Теперь мир за стенами горел.

— Как ты узнала о тайной женитьбе внучки ген-консула? Кто тебе сообщил? — Икар применил свой тон карателя.

Но на Лету он не сработал. Она шагнула ближе к решетке, еще и еще, пока не положила на прутья локоть и не подперла щеку кулаком. Икару стоило всего не отшатнуться.

— Сочувствую. — Ее голос был искренним. — Она была тебе дорога. — Лета пытливо посмотрела Князю в глаза. Хотела насладиться болью? — Как она умерла? — Икар моргнул, чтобы свет зверя не пробрался к зрачкам. Лета осеклась. — В смысле… за секунду до этого она… была счастлива? — Чистое участие, складка между бровей — она филигранно играла сочувствие. Но как Икар после Судного дня выяснил, любовь, надежду, смех, грусть — играла тоже. Ей нельзя было верить. — Хорошо. — Лета выдохнула, будто прочла в его молчании ответ. — Просто ее время пришло. Она умерла в окружении любимых людей и с улыбкой на губах, прожив долгую жизнь.

Он не даст ей себя запутать. Больше не даст.

— Как ты узнала о женитьбе Музы? — Икар подался вперед, надеясь величием своей фигуры заставить ее говорить, как заставлял всех.

Но Лета тоже шагнула вперед, будто наслаждалась его близостью. На нее его уловки никогда не работали.

— Муза — красивое имя. — Задумчиво произнесла Лета, ведя пальцем по обсидиановой решетке, будто проверяла, на сколько та может сдержать ее силу. Подняла на Князя глаза, заметила угрозу — Икар не любил, когда его гладили против шерсти. Закатила глаза. — Пророческий дар.

Лета отвернулась и ушла вглубь камеры, села на кровать.

— Ни на секунду не поверю.

Икар подался вперед, следуя за теплом ее тела, и вдруг взбесился. Лета вздрогнула от звука провернувшегося в скважине замка. Князь влетел в камеру, грубо дернул ее за руки и заставил подняться. Выхватил из сумки кварцевый шар и всучил ей. За злостью не заметил, как разрядом ударило ладони, когда он коснулся ее.

Лета напряглась от запаха его резкого, ощутимого гнева. Подняла на Икара глаза, саркастично выдохнула:

— Серьезно?

Князь молча дал понять, что он серьезен, как сердечный приступ Жары де Раклион. Лета цокнула. Обхватила кварцевый шар так, чтобы пальцы касались друг друга. Сжала.

Вблизи ее образ чудовища, Скверны, отступал совершенно. Икар смотрел на макушку Леты сверху, и снова не мог поверить, что в этом ладном женском теле скрывалась сила, растерзавшая их мир. Растерзавшая его.

Лета выдохнула и распахнула руки, как для объятия. Икар отступил, оглядывая стены.

Кварцевый шар остался висеть в воздухе, наполняясь молочным свечением, пока пространство вокруг них окрашивалось в цвета ее магии.

Упрямые зеленые всполохи, крепкие и яркие, закручивались в спирали, отражаясь на стенах, словно им было мало места. Им и было мало, — Икар помнил день распределения в академии, когда свет ее магии земли поглотил огромный концертный зал. Серые линии магии воздуха вихрились на полу, по обе стороны от ее рук; золотое мерцание искусства рассыпалось по камере хаотично, сгущаясь вокруг контуров ее тела, скрывая Лету от взгляда Икара. Но он знал: она наблюдала за ним. Пока он исследовал ее запертую магию.

Красные, круглые, с лепестками, как розы огни растягивались и скукоживались — магия пламени ей давалась хорошо только боевая. Мыслительная магия белыми волнами искривлялась и прерывалась, как он и помнил, но светилась ярко — сила необычайная, но из рук вон плохо контролируемая.

И черные молнии. Они пронизывали каменный пол, как угловатые змеи, и льнули к нему, Икару — магия скверны чувствовала своих. Только вот он управлял ею по долгу службы и учился управлять долго, а Лету, видимо, та отравила с самого начала.

По контуру каждого магического всполоха ползла еле заметная тень — признак запертой закаленным обсидианом магии. Управлять ею Лета не могла. Только демонстрировать с помощью кварца.

Но. Никаких. Серебристых. Линий пророчества. Ничего. Икар обошел камеру по кругу, дотошно разглядывая светодейство, но не увидел ничего, благодаря чему Лета могла хотя бы краем глаза заглянуть в будущее.

Князь выпустил из легких бесконечный выдох и рывком отобрал у пространства кварцевый шар. Магия вспыхнула и исчезла.

Лета сложила руки на груди и вскинула брови. Князь отзеркалил жест.

— Как ты узнала? — требовательно повторил он.

Лета смотрела на него долгие мгновения, будто думала совсем о другом, и устало выдохнула.

— Тебе ничего не даст даже мой частный ответ.

Она уронила руки и села на кровать по-турецки, облокотившись о стену. Никогда не могла сидеть с прямой спиной.

Икар зло усмехнулся, зверем шагнул вперед.

— Почему же? Просвяти меня.

Лета смотрела ему в глаза с обезоруживающей простотой и ноткой снисхождения.

— Потому что структура ответа не важна, если не соответствует ожиданиям. — Пожала плечами она.

Икар шагнул ближе. Уже больше года он не стоял так близко к ней.

— Я попробую отбросить ожидания. — Язвительно, со скрытой яростью улыбнулся он и наклонил голову вбок.

Лета нахмурилась, взглянула ему в лицо недоверчиво. Фыркнула и вздохнула.

— Так не получится, но ладно. — Она облизала губы, заранее пробуя на вкус свой ответ. — Ты мне рассказал.

Икар пустил ядовитый смешок, закатил театрально глаза, но когда заметил, что Лета осталась серьезна, осекся. Что, если то, что она говорила, не было игрой? Это была опасная грань, на которую ему нельзя было ступать — принимать то, что было между ними, за искренность, но вдруг, — только вдруг, — после всей лжи сейчас она говорила правду, лишь по Мир его знает каким причинам ему непонятную.

— Когда? — Задал он вопрос со сталью дознавателя в голосе. — Как?

Лета смотрела на него будто бы без уверток. С целомудренным торжеством благодетельницы, поясняющей простые истины.

— На поляне под елью. Ты этого не помнишь. — Она с легкой улыбкой отмахнулась, мол, тебе-то куда. — Это было давным-давно. — Лета глубоко вздохнула и посмотрела туда, где в камере у не-массовых убийц должно было быть окно. — В далеком будущем. — Икар проклял ее про себя в тысячный раз. Это опять была она. Игра. Лета тихо хохотнула, посмотрев на него исподлобья. — Хочешь теперь казнить меня лично и прямо здесь?

Икар позволил себе мрачную улыбку.

— Проницательности тебе всегда было не занимать.

Князь посмотрел на нее последний раз, вышел из камеры и запер дверь ключом с заклинанием. Лета на кровати подперла щеку кулаком.

— Я могу помочь облегчить твои страдания.

Икар не отреагировал. Все, что она говорила, нужно было делить на тысячу и выбрасывать в окно.

— Ты их только приносишь.

— Неправда. — Она надула губки, хмыкнула про себя. Подошла к решетке. — Это лишь плата за услугу — мне ты тоже помог облегчить мои.

Икар уязвлено рассмеялся.

— Все, что тебе нужно было для душевной гармонии — тюремная камера?

Лета цокнула и закатила глаза.

— Я не об этом. Еще тогда, в академии. — Ее пальцы обхватили прутья решетки, она подалась ближе. Ей всегда нравилось смотреть ему в глаза. — Ты видел мои шрамы.

Икар проглотил воспоминания о том дне. В первый раз, зашивая руку после зубов Ядраги, отмахнулся от мысленной заметки, но после отвернуться уже не смог. Под стеной водопада, спасаясь от ядовитого тумана скверны, он увидел расписанное, словно войной, девичье тело.

Сильно позже, уже без насмешек и отшучиваний, она рассказала о них. Зубы бродячей собаки, падение с дерева, случайная стрела друга в догонялках в лесу.

Икар посмотрел ей в глаза и вдруг понял.

— Ты соврала, откуда они.

Лета улыбнулась.

— Разумеется. О каждом. — Она облизала губы. Если бы не решетка, сейчас она взяла бы его за края воротника и прочертила бы пальцами на груди задумчивый узор. Но решетка была. Поэтому Лета ласкала лишь обсидиановые прутья и только смотрела. — Тебе не нужно было знать, откуда они на самом деле. Еще узнаешь. — Уголок ее губ приподняла горькая улыбка. Черные глаза сверкнули в сторону Икара. — Некоторые увидишь даже, как появились. Но тогда… — она вздохнула и отстранилась, — мне стало легче. — Это признание далось ей легко. — Я хочу того же для тебя.

Злые слова искололи Икару весь рот. Как же он ненавидел то, что она до сих пор играла в заботу.

— И что ты можешь предложить, чтобы выторговать свою жалкую жизнь? — Он надеялся, что эти слова уязвили ее хоть сколько-нибудь, но Лета лишь хмыкнула.

— В этом… здесь — практически все, — она пожала плечами, — но давай начнем с простого. — Лета выдохнула, будто раскаялась. — Я могу помочь восстановить Халкиду. Ты знаешь, на что я способна.

— Нет.

О, он знал. Эта темноволосая, черноглазая, бледная женщина за решеткой при нем лично буквально расколола небо пополам. Но ее помощь в восстановлении разрушенном ею же города была ему не нужна. Даже если так, даже если позволить ей одним взмахом руки передвигать многотонные плиты, — народ лично линчует его. Она должна быть казнена публично, и как можно скорее.

Князь развернулся, чтобы уйти, но Лета цокнула раздраженно.

— Мужчины и их неумение дослушать до конца. — Икар буквально услышал, как она закатила глаза. — Это было не условие. — Икар обернулся через плечо. Что смертница могла предложить миру, где каждый его житель хотел сжечь ее заживо? — Я помогу восстановить город, а после ты прервешь мою жалкую жизнь. — Она наклонила голову вбок и улыбнулась. — Казнишь лично. Это — мое условие.

Икар обернулся к ней всем телом. Ее слова были такими заманчивыми, пугающими, неожиданными, и страшными, потому что…

— С твоей силой ни я, ни Совет, ни страна на такие условия не пойдут.

… потому что при всей ненависти, сжирающей его заживо, Икар знал, что не сможет казнить ее своей рукой. Он — жалкое подобие человека, людям не стоило голосовать за него. Он позволил ей приносить книги! О чем тут вообще говорить…

— Страна прислушается к голосу будущего Императора, — Лета наблюдала, не отрываясь, за его внутренней борьбой. Она была тонкой ценительницей боли. — Если стране дадут единственное, чего она жаждет получить.

Икар упал на каменный пол, сраженный, хоть и остался недвижимо стоять. Она знала, что даже будучи запертой в камере с маячившей в будущем казнью… власти в ее руках было чуть ли не столько же, сколько у него. Реальной власти, не политической — над человеческой скорбью.

— Ответы…

— Да. — Лета не злорадствовала, но кивнула. — Ты не все из них поймешь, но это я могу дать тоже.

Ответы. Плевать на страну, они ему нужны были в первую очередь! Когда зародился план разрушения? Кто надоумил ее, хрупкую женщину в льняной робе, вырезать царскую династию? Кто ей в этом помогал, что было правдой?

Икар с болью отбросил эти мысли. Время переговоров прошло, так и не наступив. Она уничтожила их мир раньше.

— Нет. — Князь убрал ключи за пояс. — Дебаты государственного суда по поводу твоей казни еще идут, но тебя в итоге повесят. Будь уверена.

Он зашагал прочь по коридору. В этот раз ее голос его не остановил.

— Ложись спать головой на восток, Икар. И перестань пить валериану, от нее кошмары только растягиваются. — Князя пробрал озноб. Откуда она и об этом знает? О его кошмарах не знал никто. И виновница плохих снов теперь желала ему спокойной ночи. — От валерианы тебя клонит в сон. Тебе не идет вялость.

Князю хотелось выпустить сейчас собственную магию скверны, чтобы обрушить на нее каменную кладку. Он остановился, но не обернулся.

— А тебе не идут убийства. Но вот мы здесь.

Мрачная ирония заставила сжать кулаки.

Лета тихо усмехнулась. Икар стоял на месте.

— И там тоже будем. Только тебе убийства пойдут, Император. — Выплюнула она с неожиданной злобой. Затем ее голос отдалился, скрипнула тюремная койка. — Иди, мне нужно дочитать книгу. Узнать развязку — святое.

Глава 3. Гротескное пренебрежение гармонией

Темная, горячая, бездыханная ночь лежала на рельефе Меридиана. Лея спала часа три, но проснулась бодрой, как никогда, как перед важной поездкой. На кончиках пальцев подрагивало возбуждение.

Такая пугающая честь — сразу после выпуска пройти практику в Эльгатрасе! Сама суть практики в пожизненной тюрьме для особо опасных заключенных, разумеется, не была наградой, но факт того, что в ее послужном списке уже в первый год после академии будет значиться государственное учреждение такого масштаба — заткнет за пояс многих однокурсников. Лея была бы счастлива еще больше, если бы ее лавровый венок не ощипывал говнюк Бриз, которого поставили с ней в пару, но это она могла пережить.

Утро начиналось ритуалом. Лея надела пурпурное платье-форму, приготовленное с вечера, затянула темно-желтый лиф и отполировала до блеска позолоченные наплечники. Шею опоясала цепочка с двенадцатиконечной звездой, символом Мира; волосы украсила подаренная бабушкой заколка в виде маленькой арфы.

Лея сконцентрировала на кончиках пальцев магию искусства, похлопала себя по щекам, вызывая румянец. Провела указательными по векам, добавляя золотистых теней и большим пальцем по губам — те стали ягодными. Выдохнула на указательные снова и подкрутила ресницы. Тот день она никогда не забудет — Бриз мог сколько угодно смеяться над “девчачьими штучками”, — Лея знала, что с таким успехом тот лишь останется девственником с огромным самомнением, — но момент, когда ты находишь свой стиль в одежде, перестаешь жирно мазать чернильным углем глаза; когда до тебя доходит, что волосы тоже нужно укладывать, а уголки глаз подчеркивать золотым, и начинаешь выглядеть, наконец, не как ощипанный гусенок, а как молодой лебедь, девушка — это не про зацикленность на внешности, это про нахождение себя, собственной огранки. Такие моменты, вместе с осознанием собственных циркадных ритмов, узнаванием, от какой еды лично тебя клонит в сон, а какая дарует бодрость; моменты, когда находишь оптимальный режим для учебы, открываешь для себя качества в людях, которые с первого взгляда скажут, кто станет твоим другом, а с кем ты рядом не сядешь… не важно. Эти, казалось бы, мелочи, имеют огромное значение, потому что благодаря ним внутри себя ты находишь личность. Учишься обрамлять ее речью, внешностью, набором увлечений и окружением, и, наконец, становишься взрослым.

Учишься менять то, что изменить можешь, и принимать остальное.

В предрассветных сумерках контуры отражения в зеркале на дверце шкафа мягко выхватывали две свечи. Лею вдруг пронзило яркое осознание: академия кончилась. Сегодня — первый день остатка ее жизни. Казалось, об этом можно было подумать тысячу раз, но экзамены, защита проектов, подготовка, выпуск, слишком задерживали внимание на деталях, чтобы взглянуть на картину целиком.

Она — летописец. Лея будет управлять историей, в будущем откроет свое издательство, будет сотрудничать с библиотеками по всей стране и может даже махнет за границу. Блестяще пройдет практику, поработает пару лет в консульстве, а затем возьмется за собственные проекты. Станет деловой женщиной, найдет в поездках верных подруг и любимого мужчину, и когда-нибудь сама выступит в академии с напутственной речью студентам. Может, в отпуске между трудовым будням напишет роман.

Лея знала, что ей еще многое предстоит о себе узнать, но ей уже нравилось, какой женщиной она стала.

Женщина. В этом слове, которое к себе она применяла пока только мысленно, было столько достоинства, интимной значимости, мощи.

Женщина в зеркале перед ней приняла свои веснушки, за которые в детстве ее дразнили и научилась подчеркивать и румянами, ведя краску ближе к носу. Кустистые широкие брови наоборот, узнала, что можно выщипывать и делать их соболиными. Каре-зеленые глаза подчеркивать золотом, скулы перед сном натирать глиной для чистоты, кудрявые русые волосы мыть с вечера, чтобы кудри сохраняли форму, а пухлые губы у молодой женщины в отражении были изюминкой внешности — вовсе не варениками.

Лея собрала сумку, последний раз взглянула в зеркало и сделала глубокий вдох.

Волноваться сегодня ее заставлял не только первый день взрослой жизни, но об этом она решила не думать раньше времени. И так все три часа беспокойного сна ее мучали любопытные, злые кошмары.

Лея спустилась на кухню. Отец всегда вставал рано, но сегодня мама тоже решила ее поддержать: мелькали среди кастрюлей ее родные руки и передник, забрызганный маслом. Освещаемый магическим огнем из под абажура столик дымился готовым завтраком.

Омлет с тянущимся сыром и овощами, горячий кофе с шоколадом, апельсиновый сок и булочки. Лея почти по-детски взвизгнула, усаживаясь на свое место.

— Волнуешься? — С теплой улыбкой спросила мама, но Лея уже напихала в рот мягкий хлеб с маслом и только с глухим смешком закивала.

— Пусть власти лучше волнуются о том, что детей к убийцам пускают. — На кухню, кряхтя, — скорее для вида, Лея видела, как она бегала — буквально бегала к соседке, — вошла бабушка.

— Мама! — Мать Леи вспыхнула и звякнула сковородой. — Мы это обсуждали. Практика Леи — не политический акт, а лишь ступень в будущей карьере. Она должна быть профессионалом. — Мама вытерла руки о передник и прислонилась к печке.

Как бы она не готовилась сесть за стол, всегда оставалась стоять в разных концах кухни, чтобы поставить на стол еще что-то. Лея запила хлеб соком.

Но бабушка не унималась. Начитавшись на ночь газет, утром у нее всегда было время политики.

— Почему Скверну там вообще держат на наши налоги, а не казнят побыстрее — вот в чем вопрос. — Бабушка сложила руки на столе как скромная, великовозрастная мученица.

Будто не ее случайно вложенные несколько акций в строительную фирму недалеко от Халкиды взлетели до небес после трагедии. Деньгами с семьей она, конечно же, не делилась — копила на похороны. Те, судя по всему, планировала провести во дворце.

Отец снял очки, закончив магией подкручивать водяной вентиль, и сел за стол.

— Думаю, Совету виднее. — Он посмотрел на свекровь исподлобья, с деликатным укором. — Вы знаете, почему ведутся дебаты — исследований ее силы недостаточно, чтобы знать, что она точно умрет и от какого способа. — Лея тихонько наложила себе на тарелку омлет. Причина ее волнения обозначилась раньше, чем она думала. — Поговаривают, ее сила связана с самой сутью нашего мира.

Лея запрещала себе думать о том, как до дрожи ей было любопытно на Скверну взглянуть хоть одним глазком. Ее личность тщательно скрывалась, чтобы тень трагедии Судного дня не задела родных и друзей чудовища. Лея представить не могла, какого им было. И были ли они. Были ли у Скверны, до того, как она получила свое имя, друзья?

Что бы делала сама Лея, если бы царскую семью разорвал на куски Бриз? Неудачный, пример, ладно, по нему Лея бы не страдала. Но что, если бы это был Дым, который помогал ей подтянуть анализ текста, или Бордо, который за Леей ухаживал на втором курсе? Истина, ее соседка по комнате, с которой они провели столько вечеров за разговорами, а иногда и чашами с хмельным медом? Что, если бы Скверной стала мама или, Мир упаси, бабушка? От их мира не осталось бы и крошки.

А еще — какая она? Светятся, как рисуют в листовках, ее глаза, а рот правда растягивается от уха до уха и сверкает семьюдесятью клыками? У нее есть крылья, или это уже слишком? Те запрещенные экземпляры с отрывками из скандальной книги — правда ее заметки? С ее рук всегда капает кровь, или только когда она убивает? За ней по пятам стелется, как шлейф, магия скверны, а дымные рога растут из головы?

Ответ на это вопрос дала бабушка.

— Скверна есть скверна. — Сплюнула она под недовольным взглядом матери. Лея решила, что на этом мысленную гонку остановит. — И пусть бы ее на необитаемом острове держали, — бабушка вдохнула побольше воздуха и продолжила гневную тираду, — без еды и воды, а то — книжки! Подумать только! — Она театрально всплеснула руками и Лея еле успела поймать летящий со стола стакан с соком.

Вытерла сладкую жидкость с руки и выпрямилась.

— Ба, это было ее святым желанием на суде, — напомнила Лея.

Бабушка недовольно покивала. Закон о Святом желании для пожизненно приговоренных стал священной традицией еще до Безумного Оберона сто лет назад. В разумных пределах заключенные могли попросить об одной милости Мира, всепрощающего архимага и божества, в лице которого выступал суд.

Кто-то просил свидания с женой раз в год, кто-то — сладости раз в неделю. Скверна попросила неограниченное количество книг. Никто не воспринял желание всерьез — это был не запеченный фазан на день рождения и не атласная роба, — сколько может читать безжалостное, безнравственное чудовище, просто фарс! Но уже месяц спустя, — какой-то журналюга выискал информацию, — оказалось, что это была не шутка. Скверна читала, — или делала вид, чтобы пустить слухи, — до тридцати книг в месяц.

Общественность взбунтовалась, журналиста уволили, но уже было поздно. Священное желание на суде не зря так называлось, отменить его было нельзя. Оставалось надеяться на скорое решение Совета по поводу казни.

— Говорят, будущий Император хочет это право отменить, и слава Миру. — Вставила реплику мама, подливая Лее кофе на, чтобы занять руки. Подобные разговоры ее нервировали. — А то еще силу ее захотят использовать.

— Они и хотят. — Деловито отозвался отец и все взгляды устремились на него. За окном светало. — На той неделе в газете писали, — он протер очки, — совет рассматривает возможность ее помощи в… — он запнулся и сглотнул, — в восстановлении Халкиды.

Кухня погрузилась в тишину. Тот день был странным, тревожным и сбивчивым событием, погрузившим Меридиан в хаос. Теперь, даже спустя год, трагедия Судного дня была за каждым столом в королевстве — делила с людьми хлеб, мясо и тарелку с фруктами. Кровавый конец многовековой царской династии почти разорвал страну на части, если бы не вмешался…

— Князь Ваттерло никогда на это не пойдет. — Грузно ответил тишине отец.

Даже бабушка сникла от этого разговора и принялась за еду.

— Будем надеяться. — Скорбно произнесла она, отложив клюку. — Это будет плевком в лицо всей стране.

Мама вздохнула и хлопнула в ладоши.

— Ладно, хватит политики за завтраком. Лея в любом случае с ней не пересечется. Так ведь? — Она улыбнулась с надеждой.

— Конечно. — Бойко отозвалась Лея. Конечно, она недоговаривала родителям о сути практики с самого начала. — Я буду только сортировать в библиотеке книги.

Бабушка отпила кофе, проживав хлеб. Со знанием дела покивала.

— Впечатли начальника Грассо. Может, он тебе и рекомендацию напишет.

Родители согласились, начав предлагать варианты со смехом и серьезностью, как впечатлить Керма Грассо.

Лея с теплом наблюдала за родней, внутренне готовясь через полчаса выйти за порог, ступить на паром и оказаться перед самой страшной тюрьмой королевства — Эльгатрасом. Ответила бабушке с улыбкой:

— Попробую.

***

— Думаешь, нас отправят в Тихое крыло? — Бриз напряженно всматривался в громоздкую крепость на приближающейся земле.

Лея поправила капюшон, закрываясь от соленых брызг. Паром шел по свинцовым водам слишком медленно, и она, хоть и не показывала этого, вся извелась. Хотелось уже взять в руки книги, заняться сортировкой, пройтись по спискам и камерам, понять — это не страшно. Лишь ожидание заставляло скорое будущее вырасти чудовищем в полный рост, Лея знала — реальность будет скучна и тривиальна. Не терпелось эту мысль подтвердить.

— Вряд ли, — отозвалась Лея с оттяжкой и поежилась от ветра, но Бриз понял жест иначе.

— Не волнуйся, тебя вряд ли вообще туда пустят, — улыбнулся от со снисходительной заботой царя горы.

Лея удивленно вскинула брови.

— Почему это?

— Женская внутренний мир не рассчитан на то, что там можно увидеть, — пожал Бриз плечами.

Лея уперла руки в бока, сердце ее сердито сжалось. Она ответила нарочито спокойно, чтобы вспышка эмоций не была подтверждением женской истерии.

— Напомни-ка, не ты ли занимал пятое после меня место на тактике допросов и показаний в академии? — Лея торжествующе улыбнулась, но Бриз не отреагировал, всматриваясь в туманный остров.

— Так то теория была, в поле мужчины устойчивее.

Лее захотелось выкинуть бывшего сокурсника, теперь, пепел подери, — коллегу на неопределенное количество времени, — за борт парома, в холодную воду моря, которая не нагревалась даже летом.

Всего лишь теория? У этого баловня Эсперанты из головы вдруг вывалилось, что на экзамене по предмету к ним приводили реальных заключенных, и Лея в ходе допроса даже достала из них, хоть и незначительные, но новые детали? Или он забыл, как профессор Пиррей допрашивал их самих с нависшим над головой огненным шаром и Лея не раскололась, а Бриз что? Заплакал вроде?

Но парень был уверен в собственном превосходстве, несмотря на то, что твердость духа ни разу в деле не показал. Его жизнь — послеобеденный сон балованой принцессы, да Лея сама была больше мужиком, чем он.

Но она ничего не сказала. А что было сказать? Такие люди, — мужчины, — любой аргумент себе на пользу воспримут.

Причалив, они сошли с парома. Их встретили двое сопровождающих стражников. Никто из них саквояж, набитый книгами, Лее помочь понести не предложил. Она не настаивала. Пусть лучше так, чем снисхождение. Только вот проблема. Такие, как Бриз, называли ее дамой с тонкой душевной организацией, считали слабой, но и бонусов за это не предлагали.

Лея вдохнула соленый воздух и восстановила внутреннюю гармонию. Пусть он катится к пеплу, она приехала работать.

За воротами их встретил Керем Грассо: статный мужчина средних лет, и пока они вели полубеседу-полуинструктаж, Лея похвалила одну из его опубликованных статей “Применение мыслительной магии в тактике допроса: значение и препятствия”. Бриз, — она видела краем глаз, — растерянно открыл рот, а Грассо с удовольствием обсудил тему.

Кроме этого момента Лея говорила только по делу, внимательно слушала, впитывала информацию и молчала, если не спрашивали. В отличие от Бриза, который изо всех сил пытался на словах доказать свою профпригодность.

Керем улыбался и кивал, задавал уточняющие вопросы, и Лея уже успела смириться с кумовством в мужском братстве, но судьбу их будущей практики Грассо решил неожиданно:

— Лея, отправишься в Тихое крыло для передачи пакетов. Бриз, сегодня ты проведешь день в архивах.

У Леи в лице отобразилось сильное движение, но она сохранила лишь легкую улыбку на лице. В глазах Керема Грассо она заметила смешливые огоньки. Бриз со своей мужественностью возмущенно остался перебирать бумаги. Практикантов в основном отбирали именно для этого — перепись древних рассыпающихся бумаг, сортировка документов, архивирование.

После отдельных для нее подробных инструкций, которые Лея итак знала на зубок, спустя еще час она стояла перед длинным коридором с тележкой перед собой. Грассо объяснил, что суть практики в самостоятельной работе — за ней не будут приглядывать постоянно. Задача простая: забрать одну книгу, отдать вторую. Не разговаривать. Все.

Но сердце Леи билось где-то в горле, когда она шаг за шагом пересекала коридор, подбираясь к решетке со слабым свечением. Воздух здесь казался спертым, пропитанным годами молчания. Пара мгновений и она увидит Скверну — чудовище, виновное в Судном дне.

Она — Лея! — а не какой-то там Бриз.

Колеса тележки скрипнули и остановились на каменном полу. Лея растерянно оглядела решетку, узницу на стуле, закинувшую ноги на койку, и коридор. Должно быть, она не дошла до нужной камеры.

Женщина не сразу заметила ее присутствие, отложила книгу. Понаблюдала за метаниями Леи, поджала губы, чтобы не засмеяться, поднялась.

— Тебе помочь?

Лея вздрогнула от низкого голоса, поморгала. Осознала, что была не лучше Бриза — столько о себе думала, а в нужный момент из головы высыпались все мысли!

Женщина за решеткой наклонила голову вбок, сложила руки на груди и успокаивающе улыбнулась. Словно без слов говорила: давай, я тебе помогу, все хорошо, просто скажи, что ищешь. Она наверняка тоже была преступницей, невиновных в Эльгатрас не сажают, но может, ее вина была в неуплате налогов на несколько миллионов? Другое с обычной внешностью и растепанным пучком не вязалось.

Лея взяла себя в руки и громким шепотом задала вопрос:

— Это Тихое крыло?

Женщина нахмурилась, а затем закрыла рот рукой, сдерживая смех. Глубоко вдохнула, всем видом показывая, что не намерена над Леей смеяться.

– Да, — медленно проговорила она, чтобы до Леи дошло. Вскинула брови, будто умилялась пушистой змейке, — а, ты ищешь чудовище? — Она шагнула ближе к решетке, но Лея даже не шелохнулась. — Скверну?

Да! Благослови ее Мир, женщина ее понимала. Она подалась вперед.

— Не подскажите, где её камера?

Женщина потерла лицо руками и расплылась в широкой улыбке, покачав головой.

— Ох, солнышко. — Она вдумчиво усмехнулась. — С младшей сестрой я не сдерживалась, но над тобой шутить не буду. Ты стоишь у нужной камеры.

Лея расщепилась на панику. Как ее жалкий бытовой мозг сейчас, в самый ответственный момент, решил принять за правду разрисованные листовки и подумать, что ее действительно встретит рогоносносное чудовище? Она во все глаза смотрела на обычную молодую женщину и не могла поверить, что разорванный шаблон врежется так больно в глаза.

— Вы...

— Не чудовище? — Женщина усмехнулась, но беззлобно, показывая мягкий тембр души. — Слишком обычная для Скверны? — Она улыбнулась с обезоруживающей простотой и досадлицо цокнула. — До смерти любопытно, как меня изображают. Что рисуют, клешни? Щупальца? Пять метров роста?

Лея смотрела на нее во все глаза. И вдруг узнала.

— Вы рассказали мне про макияж…

Скверна, — нет, Лета! В академии ее звали Лета! — удивленно нахмурилась, а затем хлопнула в ладоши.

— Точно, кудряшка!

Лею расколол восторг пополам с ужасом. Ее ошибка, мягкий голос женщины, узнавание, и осознание, что старшекурсница, научившая на экскурсии ее украшать уголок глаза золотом и есть Скверна, разорвавшая на части королей — ударило под дых.

Подумать только, теперь Лея была одной из немногих, кому была известна личность Скверны.

Она помнила тот день: старшеклассникам показывали академию. Они посещали со студентами лекции, ели в их отделанной деревом столовой и наблюдали за тренировками. Лета была хороша: выбив у противника из рук меч, двинулась в рукопашную и победила. А затем, отряхнувшись от пыли, провела по спутанным волосам рукой с золотым свечением на пальцах, и те рассыпались по плечам блестящими локонами, будто Лету только что не швыряли на песок, а она несколько часов готовилась к балу. После она также пальцами, — без какой либо краски! — нанесла на щеки румяна и подкрасила ресницы. Сплюнула кровь и улыбнулась зрителям под редкие, оторопелые овации.

Лея тогда сама не поняла, как поймала старшекурсницу за руку на выходе и выдохнула восхищенно: “Как ты это сделала”?

Лета тогда моргнула, будто думала о другом, и с упрямым счастьем улыбнулась.

“Смотри, тут все просто. При броске через бедро нужно присесть и почувствовать свой центр тяжести, не тянуть противника, а дать его инерции сделать все за тебя, стать препятствием. А для укладки и макияжа — сосредоточь магию в ладонях, и в красках представь, что хочешь увидеть в итоге”.

Лея тогда долго смотрела ей вслед. Дружелюбие, открытость, сила и грация, красота. Лея хотела стать ею, когда вырастет. Только сама Лета выросла Скверной.

Лея открыла рот и закрыла. Она не знала, злиться или сочувствовать, но Лета понимающе, как тогда, улыбнулась.

— Всё в порядке, тебе нельзя со мной говорить. — Кивнула она и подождала от Леи действий, но та стояла столбом. Лета поджала губы. — Все в порядке, я тебе помогу. Как тебя зовут? Скажи только имя и больше ничего.

Она говорила с ней как с маленькой, но в нынешнем ступоре Лею это устраивало.

— Лея. — Она не узнала собственный голос, будто кричала несколько часов.

— Лея. Что ж, как говорится, добро пожаловать на тёмную сторону. — Размеренным голосом Лета удерживала пульс ее внимания. — Тебе нужно заклинанием открыть этот контейнер. — Она указала на железную коробку у пола, которая будто застряла в решетке. — Ты помнишь заклинание? — Лея болванчиком кивнула. — Хорошо, мне не говори, проговори его про себя. — Лея сделала то, что говорили. Эти же инструкции она зазубривала неесколько минут назад, но загнанное сердце брало верх. Раздался щелчок, коробка открылась. — Хорошо, возьми книгу и тщательно проверь. — Лея раскрыла, как учили, “К западу от Эдема”, проверила корешок, обложку, пролистала страницы. — Теперь положи её в тележку и достань посылки для меня. — Стоя на месте продолжала инструктировать Лета. Лея подумала, что позже себя проклянет за то, что уже второй раз в жизни была благодарна Скверне, но сейчас лишь следовала за ее голосом. Достала четыре книги из тележки. “Победная арка”, “Двое в лодке, не считая кота”, Собор Меридианской богоматери” и “На восточном фронте без перемен”. — Тоже проверь, нет ли там записок от мистических сообщников. — Лея вздрогнула, вскинула глаза. Лета тихо засмеялась. — Всё в порядке, их там нет, потому что нет и сообщников, но ты проверь. Теперь положи в коробку и запри её также заклинанием. Помни, говори его про себя. — Лея сделала, как велели. — Отлично, ты справилась! — Лета хлопнула в ладоши с будто бы искренней радостью. — С удачным первым днем. — Лея глубоко вдохнула. Она это сделала. Криво, с ошибками, но о них никто не узнает. Вряд ли Скверна проболтается. Она встала у другой стороны тележки, чтобы покатить ее обратно, но запнулась. Подняла на Лету глаза. Та смотрела на нее черными, — будь она проклята! но добрыми, — глазами и наконец кивнула. — Можешь задать мне вопрос, я никому не скажу. Но только один, чтобы совсем уж не нарушать правила.

Лея сглотнула.

Ты раскаиваешься? Почему ты это сделала? Когда я тебя видела старшекурсницей, ты уже задумала массовое убийство? Ты когда-нибудь любила? Тебе было больно, ты испытываешь эмоции?

— Вы не скучаете по людям?

Лея сама не поняла, почему задала именно это вопрос, но пленницу он будто порадовал. Она одобрительно хмыкнула.

— Отличный вопрос, не тривиальный. Но как ни странно, нет. Скучаю по тому, что моё мнение спрашивают. — Как и тогда, на тренировочной арене в академии, при рассказе Лета активно жестикулировала. — Не на счёт того, какой кофе я хочу на завтрак, или хотела бы я больше видеть солнца, тут все понятно. — Она сморщилась и отмахнулась. — Но по другим вопросам: о вселенной, творчестве, о взглядах на жизнь. В прошлой жизни я любила давать интервью и в этой моему эго этого не хватает. Но по общению, как ни странно, не скучаю совсем. — Лея слушала с замиранием сердца. Она задала верный вопрос. Не зря по тактике допроса у нее была десятка с отличием. У всех преступников было огромное самомнение, они любили говорить о себе. Но при задушевных беседах нужно было держать в голове, что твой собеседник — безжалостный психопат. Но только на кромке сознания думать об этом, иначе предубеждения будут видны в глазах. — Меня всегда наполняло одиночество, а после всего... — Лета выдохнула… с горечью? Лея подумает об этом потом. — Эта передышка, без людей, с книгами, и только с ними, мне была необходима. — Она замолчала. Смотрела на Лею несколько долгих секунд, будто через нее вдыхала упущенную беззаботную жизнь, и наконец кивнула на коридор. — Ну все, тебе пора, Лея. Приятно было получить от тебя книги, иди. — Лея кивнула и на ватных ногах пошла прочь. Остановилась почти у самой решетки, когда до нее донеслось еле слышное бормотание из камеры. — Вот по чему я по-настоящему скучаю, так это по мемам и гребаному интернету. Хоть бы один пост в телеге прочесть.... что у нас тут? О, двое в лодке, угар. Ладненько, почитаем…

Глава 4. Боги промолчали

— Это моя первая мировая война, так волнительно! — Ян вошел на кухню с широкой улыбкой на лице.

Лета нахмурилась, затем увидела на телефоне брата мем. Со смешком фыркнула.

— Жуть, не накаркай.

В шестнадцать ее тоже смешили подобные шутки, — вспомнить только количество мемов, — тогда демотиваторов, — на счет конца света в 2012-м! — но за последние пять лет, — или с возрастом, — прожив не мнимые концы света, а провалившись в самую суть исторических событий, в те запутанные параграфы, которые было лень учить в школе, — было уже не так смешно. Хотелось, как бабушка, перекреститься и сплюнуть. Что Лета и сделала.

Начались восьмичасовые новости и она вышла на улицу: сил поглощать информацию уже не было. Лета решила: будут падать бомбы — она побежит. Но не раньше. Ее нервная система была подорвана в 2020-м, и раскатана тонким слоем по асфальту в 2022-м. Теперь было почти все равно — одной военной операцией больше, одной меньше. Люди привыкли так жить.

Матери, — и сестры, — волновались за растущих братьев, внутренний туризм процветал, — границы закрыли окончательно после начала второй спецоперации, — аэропорты все чаще накрывали “коврами” из-за работы пво, но рестораны работали, Лета с мамой ходила по театрам и мемы в сети становились все чернее. А что было делать? Беспрерывно плакать? Проходили уже — слезы в какой-то момент заканчивались и хотелось жить, сколько успеешь.

Поэтому Лета смотрела на ранний апрельский закат, вдыхала запах влажной свежести и не смотрела новости. Из шуток все скоро узнает. Братья передадут. Или бабушка, жадная до теле-программ. Ее Лете было особенно жалко — та родилась в 1944-м и еще помнила военную разруху. Райя Владимировна хоть и держалась молодцом, переживала за родственников в Украине и Беларуси, где шли бои с силами НАТО; сочувствовала беженцам из Ливии и Египта, где шли столкновения за контроль над ресурсами; не забывала в вечерней молитве упомянуть Китай и Филлипины, которые алчные умы политиков решили под шумок разорвать.

“После третьей мировой останутся только страны, где проводятся военные парады, и страны, где проводятся гей-парады”, — вспомнила Лета шутку и хмыкнула.

Прошлась по поляне, удобренной сгоревшим пару лет назад сараем, прошла на пригорок, села на скамью возле спортивной беседки. С нее открывался вид на участок, желтый дом, поле за ним, окаймленное лесом, и горизонт. Малиновые облака обещали завтра ветреный день.

Лета включила в наушниках музыку, подперла щеку кулаком и задумчиво посмотрела на кустик наливающейся черники у камня. Протянула руку: неспелая ягодка с усилием оторвалась от куста и прыгнула ей в руку. В случае ближнего боя придется вспомнить владение посохом, которому она училась в течение юности. Ее “магия лени”, как называла Лета, не поможет. Что она могла? Не вставая с кровати, вытянуть руку и на расстоянии выключить свет? Силой мысли выкатить из дальнего угла под кроватью упавшую ручку? Не касаясь, лопаткой из “мысленного воздуха” убрать кошачьи какашки из лотка? Полезное умение, но лишь в обычной жизни.

Нужно было в семнадцать идти на курсы медсестер, как порывалась после двадцати сезонов Анатомии страсти; или выучиться на сантехника после Ходячих мертвецов. Это в зомби-апокалипсисе Лету поразило больше всего: герои не мылись. Она решила, что будет незаменима, если в разрушенном мире сможет из подручных материалов собрать душ, но на курсы так и не дошла. Как и не сдала права на категорию “с”. В тот год цены просто взбесились, и идея была отложена в долгий ящик. Пришла она после книги “2:36 по Аляске”, где целый мир уснул. Лета подумала, что в таком апокалипсисе до оружия смысла добираться не будет, но умение управлять камазом, чтобы расчищать зимой в Питере дороги — незаменимо.

Может, так сказывалась травма 2012 года, может ее поколение просто привыкло к войне, но Лета видела посты в интернете — она была не одна такая. Идея-фикс быть полезным во время конца света терзала многих. Лета этот комплекс так и не переборола — до сих пор оставалась всего лишь писательницей. Да, с мозгами и руками, — в большинстве случаев, — из нужного места, умела доить корову, — в детстве показывали как-то раз здесь же, в Карелии, в соседней деревне, — умела вязать шарфы на спицах и вроде бы работать по дереву, — не практиковалась уже десять лет, — но по-настоящему стоящих навыков в мире выживания, вроде владения оружием, хирургии или хоть сколько нибудь технарской жилки у нее не было. Думала Лета об этом торопливым стаккато, но в итоге садилась за новую книгу. Скоро придет сезон. Ее отпустит прошлая история, и, если на них не сбросят ядерную боеголовку, Лета сядет писать.

Но шутки оказались пророческими. Спустя месяц атомная бомба стерла Москву с лица земли.

***

Лета пила на балконе кофе, когда почувствовала вибрацию. Тихую, словно несколько поездов метро под землей проехали одновременно. Она иногда, краем сознания это ощущала во сне, — удивлялась, что даже с седьмого этажа, — но сейчас тихий гул вызвал тревожное чувство.

Практика “без телефона с утра” полетела к чертям, ногти заклацали по экрану. Все внутри нее лопнуло, когда каждый канал, на который она была подписана, начинал пост с красных восклицательных знаков-эмодзи. Грудь стеснила паника, ладони онемели. Она тут же набрала маму, — единственный контакт слесаря, механика, морального помощника, модельера на все случаи жизни, — но сеть была перегружена, дозвониться удалось только с пятого раза, и холодная собранность была сбита тревогой, Лета почти прорыдала в трубку, когда звонок прошел:

— Где папа?

— Сегодня вернулся. — Мама ответила быстро, четко, но голос все же дрожал. — Берите котов, мы будем через полчаса, поедем в…

Связь прервалась. Интернет не работал тоже.

Лета поднялась, но ноги онемели и она шмякнулась за попу снова. Дрожащей рукой поднесла остывший кофе к губам, проглотила почти залпом. Ее тут же стошнило с балкона. Лета надеялась, внизу не гуляли собачники. На часах было восемь утра.

Лета заставила себя глубоко вдохнуть и вытерла нервные слезы. Один из принципов философии йоги — если у твоего тела и в метре от него нет опасности — останови колебание ума.

Она аккуратно разбудила младшую сестру, которая отсыпалась после вечерней тренировки. Дарина сонно разлепила глаза.

— Собираемся, выезжаем сейчас. С котами. Никакой паники. На Москву сбросили ядерку.

Дарина моргнула, глаза ее тут же увлажнились от панических слез, но Лета посмотрела на сестру жестко и покачала головой.

— Никакой. Паники. Как в Шерегеше, помнишь? План — собрать минимум вещей, котов и выйти на улицу.

Дарина закивала.

— Да. Да, как в Шерегеше.

Ноги затопали по паркету. На горнолыжный курорт они летали на гонорар с первой книги Леты, и поездка содержала бешеное количество пересадок — они сделали крюк через Красноярск, чтобы увидеть подругу. Чтобы не окунаться в смешливую тревогу от масштаба, дороговизны и крутости поездки, сестры придумали метод. План — сесть в самолет. Все. Больше ни о чем не думать. Затем план — сойти с самолета и заказать такси до гостиницы. Если бы в простые шаги вмешивалось “боже-боже, а за сколько завтра нужно быть в аэропорту, а группа нас подождет, а вдруг задержка рейса” — они бы никуда не доехали. В заметках план был давно продуман, нужно было лишь успокоить мозг.

Как сейчас. Когда все пошло прахом.

Лета упаковала двух белых котов в переноску, оделась в спортивный костюм, в рюкзак закинула куртку, документы, блокнот с заметками, библию, стопку непрочитанных книг. Хотела в чемодан загрузить библиотеку, но знала, что мама-книгочей ее хоть и поймет, но прикончит на месте.

Лета сняла с книжной полки пластиковый пистолет с пульками, — сами пульки найдены не были, — сложила в сумку нож, нечто между мачете и тесаком, из папиной коллекции. Вреда обоими предметами было сложно нанести, — разве что забить игрушечным пистолетом до смерти, — но незнающих можно было напугать. Известная ей информация об апокалипсисе говорила, что если у тебя есть оружие — будет и все остальное.

Лета очнулась, когда поняла, что наносит тональный крем. Макияж на третьей мировой войне пригодится? Она не знала. Но на автомате совершала успокаивающие действия, пока Дарина носилась по квартире.

В сознании, хромая, начали всплывать наработки по одной из книг: если ветер дует в их сторону, через несколько часов Питер накроет радиоактивное облако. Удар по столице был сильным, раз вибрацию они почувствовали здесь, и произошел он минут тридцать назад; скоро, если электромагнитный импульс волной докатится до города, все телефоны, фонарики и новые машины станут бесполезны. Интересно, — уже сильно если, — она станет мамой, у нее тоже для детей будет готов мгновенный план в… такой ситуации, как это провернула за секунду Ева Боярская-Вокс?

Магия на кончиках пальцев сбоила — вместо того, чтобы притянуть карандаш для глаз с другого края стола, Лета запустила его в окно. Нужно было собраться.

Она умылась, кивнула сестре, они покинули квартиру.

Люди уже выбирались на улицу, спешили к метро с походными рюкзаками и питомцами под выворачивающий кости звук сирены. Скоро начнется паника. Или нет? Что, если мародерство и подожженные автомобили показывают лишь в американских фильмах? И этично ли теперь эти фильмы будет смотреть, если, — даже без новостей Лета знала, — бомбу сбросило НАТО?

Поездка в Карелию, дальше еще на триста километров от взрыва, вышла забавной. Или грустной. Или тревожной? Сложно было сказать.

Телефоны к тому времени уже не работали, как и мамина китайская машина на электронике. Шестеро человек загрузились в отцовский пятисотый Мерседес на механике. Дети уместились на заднем сидении с двумя котами. Хотя детьми их сложно было назвать — старшая Лета была меньше всех, как это обычно водится. Двадцатишестилетняя Дарина стала ее креслом. Шестнадцатилетний Мирослав давно ростом перегнал даже отца, и занимал целое место, а четырнадцатилетнего Яна не спрашивали.

Отец гнал под двести — во время ядерной войны не было сил думать о штрафах за превышение скорости.

Кожаный салон автомобиля впитывал то вспышки вопросов: “Что будет? Мы на долго? Это полномасштабная война? Надеюсь, бабушка не включит новости?”, то погружался в тишину.

В Приозерске закупились едой на пятьдесят тысяч, и спичками. Казалось, нужно готовиться к худшему, — как говорил отец в приступе холодной тревожности во время ковида — уходить в леса и питаться корой, — но тратя деньги на кассе, старшие члены семьи думали о более страшных перспективах. Было бы куда проще разом оставить современную жизнь позади: готовить в печи, отвыкнуть от телефонов и вспомнить, как вязать крючком, но вероятность того, что война не снимет привычные обязательства, заставляла желудок скручиваться в тугой узел.

Как теперь зарабатывать? Кому нужны психологические консультации отца в облаке радиации? Кто купит позолоченные талисманы или еще хоть одну книгу Леты? Кого будут волновать уроки по танцам Дарины или тренинги мамы? Они — продукт мирного времени. На войне танцы и тексты на хлеб не намажешь. И главное — снимает ли чрезвычайная ситуация долги по кредитам? Во время ковида, Лета помнила — нужно было заполнить тонну бумаг, чтобы получить лишь два месяца кредитных каникул, а тогда мир, думалось, вымер. Что будет сейчас?

К полудню Боярские-Вокс были на месте. Бабушка новости еще не включала и встретила их с радостным изумлением, сетуя на то, что без предупреждения не успела пожарить картошку и не убралась.

Вещи были разложены, собаки, — дворняжки, после первой же поездки на природу решившие назад в город не уезжать, — обласканы, тревоги охлаждены разговорами.

И все замерло.

Связи по прежнему не было, глухие слезы душили нутро, но гротескное пренебрежение гармонией в виде ядерного гриба в центре страны было не перебороть. Оставалось только ждать. И читать, читать, читать, чтобы впервые реальность не дополнить, а убежать от нее.

Мир Древней Греции спасал Лету в “Цирцее”, сатира Филипа Рота заставляла горько смеяться, “Неночь” заставляла зачитывать сноски семье, а “Заветы” Маргарет Этвуд надеяться, что политики, спустившие на мирных жителей бомбу, не возьмут этот сюжет за вектор развития будущего.

Так прошел месяц. До того, как мир рухнул окончательно.

***

Боярские-Воск ползли по пластунски сквозь время. Кто же знал, что тогда, месяц назад, ощущая вибрацию в каменных стенах домов и на улицах Питера, они были счастливы?

Найденное в кладовке радио передавало часть новостей. В кладовке вообще много чего было найдено: после 2020 года, когда закрылись три офиса, вся мебель и оборудование, которое не было времени продавать, перевезли в загородный дом.

Но если раньше шесть диванов, три телевизора, четыре холодильника и иже с ними вызывали досаду, — эх, надо карточками на Авито заняться, — то теперь вещи получили вторую жизнь. Мальчишки в просторном погребе, оставшемся еще после финской войны, — какая ирония, — организовали штаб. Вокруг полок к закатками, — храни тебя господи, бабушка, что запасалась всегда и всем, — теперь стояли кресла и два журнальных столика. Там братья рисовали комиксы, играли в Мстителей, окунувшись в детство, и мама медитировала в тишине. Лета подозревала, что она там просто читала, но от чтения матриарха семьи как будто можно было оторвать, а от священного слова “медитация” — нет.

Поспела черника. За ней земляника и брусника: теперь сбор ягод был не бонусом редких прогулок в лесу, а необходимостью. Ядерный удар не был концом, лишь началом — массированные кибератаки обрушились на стратегические центры страны, границы горели в огне войны. Объявили военное положение, новости стали приходить реже. Переговоры о продаже идеологии не велись — правительство отстаивало суверенитет. Мир сделался спущенным колесом, но все еще крутился.

Лета с отцом выезжала к соседям узнать, как обстоят дела, но люди в стагнации сами не знали, что делать. Некоторые мужчины призывного возраста сами ушли на войну. Политических дебатов, как раньше в сети, не велось. Спустя восемьдесят лет после победы на Великой Отечественной на людей нового времени навалилось то же чувство — защищай своих, потом разбирайся. 2022 год проехался по всем катком, но все же остался там, у границ, где молодые парни и опытные бойцы, зажатые в тисках политики, сражались за новый день. Теперь война постучалась во всех двери, вошла в каждый дом и копотью осела на закопченных без электричества печах. Горе отравляло молоко, хлеб, и тревогой оседало в желудке.

Лету, как и каждого члена семьи, раздирало противоречивое чувство: одновременно хотелось выйти под пули, сделать хоть что-нибудь! Не отсиживаться в ожидании, когда кошмар прекратится, действовать! И в то же время хотелось запереться на сто замков, знать, что родные в безопасности, и малодушно даже соседей на пушечный выстрел не подпускать.

Видимый, ощутимый враг, объявший радиоактивным облаком города, заставлял прислушиваться к шагам и двигателям самолетов; а по утрам, открыв глаза, обливаться холодной волной удушающей благодарности: “Я жив”.

Семья, не сговариваясь, начала встречаться в восемь утра, — новое кармическое время, — просто чтобы охватить взглядом каждого, подтвердить, не обманывает ли чувство связи — они тоже живы. Даже если младшие уходили, потирая глаза, спать до обеда, выглядывали из комнат все равно в обозначенное без слов время, чтобы выдохнуть благодарность вселенной второй раз.

Личное пространство, которое Лета всегда так ценила, перестало быть необходимостью. Дни они проводили все вместе в гостиной на разложенном диване возле камина. Мама иногда наигрывала на пианино Лунную сонату, — единственное, за что была благодарна сломавшей психику каждого, кто через это проходил, музыкальной школе, — отец раз в час спускался поспать под тихие разговоры или сообщить новости, бабушка гладила постельное белье, кажется, по третьему кругу.

— Ян, разожги камин, — Лета потянулась кошкой и отложила книгу.

Летом в тепле надобности не было, но иногда, закрыв глаза на расточительство дров, хотелось уюта.

Брат вскинул русую голову, отвлекшись от комикса, и вспыхнул.

— Да почему опять я?!

Лета лениво усмехнулась.

— Потому что ты младший — судьба у тебя такая.

Дарина с другого конца дивана хихикнула, Мирослав выразительно выгнул бровь: был рад, что брат дорос до подобных обязанностей и теперь он сам вошел в круг “старших”.

Ян театрально насупился и громко, выдавая свое праведное возмущение, затопал к печи с камином, складывая макулатуру под шалаших дров. Лета оглядела каменную печь, Когда-то, когда они этот дом только снимали, прежде чем купить, печь тут стояла другая. Белая, старая, с лежанкой. Они с Дариной облюбовали там гнездышко, повесили табличку: “Керпичная улица, дом 1” и смотрели сверху Семнадцать мгновений весны по телевизору, передавая друг другу записки с надписью “С.С”, — совершенно секретно. Оттуда же сестры наблюдали, как по деревянному полу ползал тогда мелкий Ян, куксившийся из-за того, что его на “взрослую высоту” не пускали. Теперь он вымахал выше Леты и она не могла понять, как это могло так быстро произойти.

— И почему нельзя просто щёлкнуть пальцами, — обиженно бубнил Ян, изводя пятую драгоценную спичку на незанимавшийся огонь.

— Было бы здорово, если у нас магия была как в фэнтези-книгах. — Подхватил Мирослав, растянувшись на нагретом солнцем из окон полу за подарочным изданием Неночи, которую Лета все же заставила его читать, чтобы хотя бы отбить деньги, вложенные в подарок на день рождения. — Вроде магии воды, огня, — Мирослав почесал щетину под носом, — а у нас все на дурацких личных качествах завязано, — он скривился.

Лета качнула ногой, грызя ноготь. Малодушно мечтала посетить салон красоты, пусть даже в противогазе.

— Если ещё хоть один мужик пожелает мне "женского счастья", — пожевала губу она, — или "улыбаться почаще" — у меня задница загорится так, что тебе, Ян, никогда больше не придется камин разжигать. — Хмыкнула Лета. — Мы в стратосферу на этой тяге улетим.

— Поэтому технологии рулят, — покивал Мирослав, скорчив комедийную гримасу, как Луи де Фюнес.

Лета фыркнула.

— Технологии не вечны. Сколько людей говорили, что бумажные книги после электронных больше не нужны? — Она ехидно усмехнулась, обвела жестом стеллаж, в три ряда уставленный книгами. В основном тут была коллекция бабушки — мамино приданое в полторы тысячи книг и личная библиотека Леты остались в городе, поэтому старшая часть семьи теперь за неимением другого штудировала “Беседы со Сталиным”. — И вот мы здесь, где я смотрю фильмы, пока вы изнываете от скуки и шарахаетесь по лесу.

Мама, дорисовывая пион, — во время военного положения было время отработать, наконец, задания в курсе по рисованию, купленному полгода назад, — одобрительно улыбнулась, не отрываясь от рисунка. Она всех заставляла читать. Лета в юности тоже, как братья, предпочитала разбивать коленки, бегая по гаражам, вместо того, чтобы проводить вечера с Жюль Верном, но по капле на мозги из нее в итоге вырос писатель, дело оставалось за малым, — еще двух отпрысков в тему втянуть. Лета, хоть раньше и ненавидела эти нравоучения, теперь присоединилась к маминой команде.

Ян округлил свои большие голубые глаза. Лета гадала, вырастет ли пропорционально еще его лицо, или младший брат так и останется красавцем-анимешкой. В таком случае ему просто необходимы будут мозги.

— У тебя работает телефон?! — Ян возмущенно навис над Летой. — И ты не говорила?!

— Ты... — Лета нахмурилась, затем закатила глаза, — боже, ма, как у нас получились такие продукты современного поколения? — Она раздосадованно поцокала и вхдохнула, оторвав заусенец. — Я когда книги читаю, — посмотрела она на Яна с укором, — картинки в голове вижу, будто кино смотрю. Речь об этом.

— А я слышала, есть те, кто картинки не видят, — Дарина затянула крючком петлю, заканчивая третью прихватку.

Лета протянула ногу, пощекотала пальцами сестру в бок, хихикнула от визга Дарины.

— Да, у меня подруга говорила, — Лета ужом потянулась на диване, зевнула, — что ей текст сразу в мозг попадает. До сих пор не могу осознать, как это. Только представить опять же в виде картинки, как строчки, как лента, отрываются от страницы и вливаются ей в глаза.

— А я…

— Идите погуляйте, — мама потерла переносицу, зажмурив глаза. — Все вместе.

Лета закатила глаза, но поднялась, пихнув Дарину в бок.

— Мы вам покажем тот камень! — радостно спохватился Мирослав и через секунду братья уже были на улице.

Лета обула кирзовые сапоги и захватила кружку с кофе. Под руку с Дариной последовала через двор за баню, к лесу.

Раньше, до урагана десять лет назад, этот лес был сказочным. Землю повсюду устилал изумрудный мох, сквозь густые ветви елей прорезались солнечные лучи, в которых танцевала пыльца. Черника аметистами светилась на полянах, а лепестки идеальных ландышей заставляли задерживать дыхание. Лета с Дариной любили бегать по небольшим, бесконечно тянущимся вглубь мягким холмам, — бывшим окопам, — кататься на березах, забираясь на тонкую вершину, и пить ледяную воду из ручейков. В двадцати километрах отсюда, где стоял их второй, временный домик, сдававшийся на лето, лес был еще более особенным. По извилистым тропкам на полуострове можно было выбежать к большому озеру и окунуться в молочную воду, прыгая с карельских скал. Сестры в то время наснимали немало продолжений фильма “Солт”, действие которого заканчивалось как раз в лесу. То были особенные часы, подарившие много вдохновения для будущих книг Леты.

Но прошел ураган, — мощный, как стихийное бедствие, — и лес изменился. Высокие деревья были вырваны с корнем, сказка теперь напоминала мрачный параллельный мир. Лес стал реже, но одновременно почему-то темнее.

Черника пряталась, через мох начали пробиваться сорняки, звери разбежались.

Братьям же бурелом нравился — появилось множество мест для пряток, погонь; из упавших веток можно было сделать рогатки, — делать те учила бабушка, которая в детстве была сорванцом хуже обоих пацанов, — и шалаши под вырванными корнями деревьев.

На пригорке, на самой вершине пупа, Ян с Мирославом с гордостью представили сестрам камень, ростом с Лету, диаметром более четырех размахов рук — расколотый ровно пополам.

— Помните, сюда туристы ходили? — Подпрыгивая на месте от возбуждения, заблестел нетерпением Ян. — Говорили, камень, расколотый молнией, обладает силой?

Дарина обошла камень по кругу. Папа их в детстве люда водил.

— Гром-камень называется.

Ян кивнул, потер ладонями друг об друга, как мультяшный герой.

— Что, если после электромагнитного импульса он правда стал магическим?

Лета сложила руки на груди, отложив пустую кружку с кофе, со скепсисом вскинула брови. Всегда мечтала научиться, как мама, Дарина и Мирослав, выразительно выгибать одну, — в пять лет чуть ли не год на это потратила, — но ей достались другие гены.

— И?

Ян развел руками.

— Он усилит нашу магию!

Лета вздохнула тем самым вздохом взрослого, который понимает, что юное поколение не обязано принимать на веру ее опыт и набитые шишки, понимает, что некоторые тропы нужно пройти в одиночку, но из-за того, что сама эти тропы она уже прошла, поддержать молодой энтузиазм была просто не в силах.

— Это так не работает.

Ян за мгновение вспыхнул уязвленной обидой.

— Да ты откуда знаешь?! — Как это — его мнение, не проверив! — опровергать?! — Ты вообще свою магию не используешь, — насупился он.

Лета изумилась.

— Эй! А кто мышь из твоей комнаты по воздуху вынес, пока ты визжал, как мужчинка с прищемленным эго? — поиграла бровями она, Дарина хмыкнула.

Лета ощупала мох, убедилась, что тот сухой и теплый, села у дерева. Холм с гром-камнем на вершине опоясывали тонкие лиственницы и старые сосны. Дарина спустилась по тропинке ниже, осматривая поваленные старым ураганом деревья. Она не могла просто стоять — либо растягивалась, либо приседала. Теперь выбирала подходящий вес. Лета сорвала травинку, облизывая кончик с соком.

Ян пыхтел, не зная, что ответить под насмешливым взглядом старшей сестры, в итоге вздернул подбородок.

— Вообще-то говорят "визжит как девчонка", — нашелся он.

Лета рассматривала свои бедные покоцаные ногти без маникюра, взглянула на Яна исподлобья с пугающей серьезностью.

— Сейчас посмотрим, как завизжишь ты с разбитым носом. Уверена, очень по-мужски. — Ощетинилась она. Если Лета даже мужчинам на свидании не позволяла с собой так разговаривать, братьям не даст вырасти сексистким мужлом и подавно, пусть и не через этику, а через шлепки по носу, как нагадившим щенкам. — Мне для этого даже магия не понадобится. — Растянула Лета губы в победной усмешке. — У бывшего моего спроси.

После того громкого, — прямо скажем насильственного разрыва, — они умудились позже разойтись полюбовно. Лета многое могла в этой жизни понять, но объяснить, почему мужчин восхищало насилие с ее стороны, — всего-то пару раз было, и заслуженно, Лета не зверь, — она не могла. То же свидание два года назад, которое закончилось разбитым о голову кавалера телефоном — мужчина ее потом пригласил на второе. Но это уже было не смешно: после долгих насмехательств над “придуманным” патриотизмом Леты либерально настроенный кавалер пожелал ее другу, ушедшему в командировку за ленту на первой военной операции, не вернуться, — и без того натянутые нервы Боярской-Вокс в страхе перед таким словом как “война” не выдержали, и кавалер, решивший на женщине с “хрупкой душевной организацией, как у всех вас” поразминать свое эго, получил по голове заслуженно. От второго свидания Лета отказалась молча.

— В любом случае, ты даже не пробовала это развивать, — напора сестры Ян не выдержал, сдался и задумчиво бубнил себе под нос, лапая камень с разных сторон.

Напора Леты никто не выдерживал. В острых ситуациях ее мягкая натура выпускала шипы и твердость во взгляде было не преодолеть. И все же сейчас Лета в схватку не вступала, лишь от скуки беззлобно отмахивалась.

— Так у меня и не было предрасположенности, как у вас с детства. — Пожала она плечами. Дарина выбрала подходящее упавшее дерево. Диаметром ствола сантиметров пятьдесят. — Мирослав в три года уже из пластилина лепил как скульптор и камень плавил, — Лета из под бровей взглянула на брата, который ковырял блестящую породу в камне. — Ты — вообще — ещё в колыбели нас к стенам отбрасывал.

Лета хмыкнула себе под нос. Она тогда, в двенадцать лет, больно ударилась копчиком. Ян сколько угодно мог говорить о врожденной магии, но адекватное применение своей до сих пор не нашел. В этом случае Мирослав был прав: технологии рулят.

Она смотрела на рассеянные сумеречные лучи, пробивающиеся сквозь ветви, и думала том, что современный мир действительно магию поглотил. Еще сто, двести лет назад люди, умеющие передавать сообщения силой мысли, были бесценны. Сейчас тоже много кто так делать умел, но зачем было тратить время на концентрацию и четкую формулировку, поиск в ментальном поле земли нужного человека, если за секунду можно было отправить смс? К чему было в век, где существовали домкраты и подъемные краны, в зале отдельно прокачивать магическую силу, которая усиливалась силой обычных человеческих мышц?

Для Дарины, закинувшей сейчас поодаль ствол упавшего дерева на плечи и делавшей с ним присед, это было просто хобби. Лета же в зале на руки брала максимум гантели по шесть килограмм и понимала, что если бы предрасположенность к такой магии у нее была, поднять с ее помощью она могла бы лишь двенадцать.

Так магия с приходом технологического процесса осталась у людей для быта. И лишь некоторые, как гениальные писатели или технические гении, которых и без магии было по пальцам пересчитать, развивали свою силу годами до действительно впечатляющих высот. Но как и в обычно жизни, действительно, — действительно, — особенные специалисты: ученые, которым снились периодические таблицы; химики, которые могли из воды сделать золото; математики, наложением рук на бумагу решавшие нечто вроде гипотезы Римана — в интернете или на страницах газет не мелькали. Таких людей, как и без магии в любой другой области, присваивало себе правительство.

Лета уперлась спиной в ствол дерева и сложилась буквой “зю”. На втором этаже дома отец хоть и оборудовал спортивный зал, последнее время отчаянно не хотелось делать ничего. Тревога уже незаметная, автоматическая, вынимала все силы.

— Ты могла бы в писательстве магию использовать, наверняка есть какой-то метод. — Лета вздрогнула, когда поняла, что Ян не закончил тему, а она слишком глубоко ушла в свои мысли, разморенная теплом.

Мирослав посмотрел на сестру внимательно из-за камня, который задумчиво мял, как глину. Последнее время он увлекся рисованием комиксов и все чаще задавал Лете вопросы о писательстве.

— Как мне сделать женского персонажа правдоподобным, чтобы про него не сказали, что это женщина, написанная мужчиной?

— Пиши ее как человека, а не как женщину — не прогадаешь. Напиши человека, который злится, и плачет, а не женщину, которая перед зеркалом отрезает волосы и не вытирает черные дорожки туши от слез.

— А как написать ярко комнату, в которую заходит персонаж?

— Попади сам в эту комнату сначала сам. Представь, оглядись и запиши.

— А химию между людьми как сделать?

— Внутренний конфликт у обоих героев. Пусть они справляются с ними, а не друг с другом.

— Эй, — Ян помахал у сестры перед лицом.

— Ни за что. — Опомнилась Лета и поднялась, разминая ноги. Ян вымахал на полголовы выше нее. Это в четырнадцать-то лет и без радиации! — Это как писать с нейросетью, только не с обычной, а со свехумной, которая пишет лучше тебя. — Она взяла руку Яна и с его помощью забралась на верхушку камня. — Попробуешь, и с этой иглы больше не слезешь. — Лета посмотрела на брата сверху, выразительно уперев руки в бока, как самовар. — А что, если магия вдруг иссякнет, после травмы, например?

— Типа после удара по голове? — Нахмурился Ян.

Лета пожала плечами.

— Всякое может быть. И что, на пике карьеры ты станешь бесполезным вместе со своим мозгом только потому, что до этого с помощью магии писал? — Она фыркнула и передернулась вся от мурашек. Ужасная участь. Подставила лицо солнцу. Здесь воздух будто был плотнее. — Это хуже смерти. Зато то, чему я учусь сама, без магии, останется со мной навсегда, в любом случае, — развела она руки в стороны и театрально поклонилась, спрыгнула вниз.

Ян сложил руки за спиной и шагал, пиная еловые иголки.

— После удара по голове даже без магии может ничего не остаться.

— Качество и образ мыслей даже в таком случае останутся, — резонно заметила Лета.

У нее был готов ответ на любой вопрос. Еще бы — ее мозг не затыкался, пока бодрствовал. Ни-ко-гда. Казалось иногда, она передумала все мысли во вселенной.

— Ну хотя бы попробовать…— У молодого Яна еще была слишком сильная вера в волшебство.

Лета с отчаянным рыком всплеснула руками.

— Господи, мелкий! Думаешь, я не пробовала? — Она кивнула вглубь леса и махнула Дарине. Стоило прогуляться к озеру. — Мне уже не пятнадцать, я себя знаю. — Ян зашагал рядом, на автомате помогая сестре перелезть упавшие деревья и кусты. — Конечно, я пробовала. Все эти "напишите сто пунктов, чего вы хотели бы получить от магии, а потом посмотри, соответствуете ли им сами", — скривилась она, — усилие воли, качалка, тренинги, все! — Большой вопрос всегда еще был в том, где начиналась магия и кончалось воображение. Лета с легкостью могла представить, детально “увидеть” шагающую сейчас рядом с ними белую лошадь, или убедить себя в том, что на курсе по энергетике она видела ауру человека — но как было понять, что это правда его аура, а не бурное воображение? Никак. — Магия — не то, без чего нельзя жить. — Подытожила свою мысль Лета, улыбнулась Яну. — К тому же большая сила — большая ответственность.

Ян закатил глаза.

— Фпафибо за лекфию, дядя Бэн, — цокнул он с набитым черникой ртом.

Мирослав с Дариной шли позади. Сестра подбрасывала Мира вверх и толкала вперед, чтобы тот по воздуху перелетал несколько метров по дуге.

— Не убей колени! — Крикнула им Лета и вернулась к разговору с Яном. — Я серьёзно. Знаешь, что такое шаманская болезнь? Абсолютно реальная вещь. — Ян остановился и с восторгом указал на птичку на кусте. В новой реальности это было непривычно: в лесу стояла тишина. Птицы после взрыва до сих пор не вернулись, даже сюда. Но природа умеет восстанавливаться. Они продолжили идти по старому бурелому дальше. — Когда человеку даётся какой-то мощный дар целительства, прорицания или вроде того, ну, как у реальных шаманов, — жуя травинку вещала Лета, — если человек ленится, отмахивается от силы, в итоге начинает серьезно болеть и умирает в мучениях. — Она многозначительно посмотрела на брата. — Вселенная растраты не прощает.

Пространство вокруг пахло цветами, влажной почвой и чистым, незамутненным запахом вечности, которая переживет их всех.

Рядом с легкой руки Дарины с высоты приземлился Мирослав и пробежал пару шагов с широченной улыбкой, Лета с Яном вздрогнули. Разогретый полетами Мир обернулся к ним, шагая по найденной ближе к следующему полю утоптанной хвойной тропинке.

— Может твоё сдвг это и есть растрата? — Вклинился он в диалог.

Лета, взяв новую травинку на зуб, крякнула.

— Трижды ха, моё свдг это дар. Иначе почему вы ноете без плеера, а я слушаю в голове музыку двадцать четыре на семь? — поиграла она бровями.

Сестру нагнала Дарина, и, пробегая мимо, ехидно заметила:

— Прям треки целиком? — хохотнула она, Лета с театральным раздражением прищурилась.

Заедающие, почти реальные мелодии, которые она слышала в голове, никогда не были целыми. Только зацикленные части, изматывающие мозг незавершенностью, Дарина была права — Лета часто на это жаловалась. Как-то раз в голове на целый день заела мелодия дверного звонка. Беспрецедентное мучение.

— А забывать свои мысли на ходу — это тоже дар? — обрадованный неожиданным союзникам против старшей, включился в игру Ян.

Лета обезоруживающе улыбнулась, шагнула к брату широким шагом.

— Я тебе уже говорила про свои кулаки, да? — она помахала у него перед носом средним пальцем на руке с и правда сбитыми в юности костяшками.

Ян хихикнул, выпрямился, от чего стал еще выше, оттеснил Лету на тропинку.

— Меня могло это пугать в детстве.— Залихватски усмехнулся он, сдувая со лба светлые пряди. — Теперь я на голову выше тебя.

Лета не потеряла игривого запала: подпрыгнула и клацнула зубами перед лицом младшего, тот оступился и упал в траву, Лета захохотала. Затем миролюбиво протянула руку и помогла Яну подняться.

— Бояться стоило бы и сейчас, — послала она брату воздушный поцелуй, прошла вперед и взяла Дарину под руку.

Они вышли из леса на поле с заросшей травой, — нужно будет сделать потом осмотр на предмет клещей, — сделала мысленную заметку Лета. Небо в километре впереди подпиралось еще одним пригорком с редким лесом, за которым лежало желанное озеро.

— Экспертно подтверждаю, бояться стоит, — шутливо кивнула Дарина и они с Летой карикатурно замаршировали по полю.

— Ты же спарринговалась с ней! — нагнал их Ян.

Дарина чинно кивнула, тряхнув каштановой косой. Ей единственной достались гены шикарной гривы от прабабушки.

— Когда у меня ещё чувство самосохранения не развилось.

Отец-спортсмен уже в пять лет отправил дочерей на спорт. К пятнадцати годам те хоть и не профессионально, но занимались боксом на приличном уровне. А после просмотра “Бойцовского клуба” у Леты появилась идея-фикс спарринговаться без шлемов. То лето ознаменовалось ежедневным спаррингами по утрам даже в поездках, сестры бились почти в полную силу, и схватки заканчивались приложенным к лицам льдом. Потом Лета испугалась, что станет хуже писать, и они прекратили.

Лета победно хмыкнула и улыбнулась Яну, мол, что я говорила. Они пробирались сквозь траву по колено, перепрыгивая кочки.

— Именно потому что я меньше, я страшнее.

— Почему? — Ян уже забыл все обиды, теперь лишь с любопытством допытывался.

Молчаливый, как обычно, Мирослав, плел на ходу венок из одуванчиков.

— Потому что я женщина, не обладающая силой, как у Дарины. — Пожала плечами Лета. — А когда такой человек решает, все таки решает идти в драку, у него нет выбора — только убить или быть убитым. — Она наклонила голову вбок, зорко посмотрела на брата. — Можешь представить себе качество такого настроя?

Ян скривился, нарвал рукой на ходу травы и выбросил.

— Магию кровожадности ты кажется все-таки развивала, — с театральным осуждением пробурчал он, сестры хмыкнули. — И что, — он опустил взгляд на сестру, подставиваясь под ее шаг. Все подстраивались под шаг Леты — она была ниже всех со своим стандартным ростом, но была старшей, поэтому до сих пор занимала переднее пассажирское в машине, последнее слово в выборе фильма было за ней, и когда ее звали в доме — приходили к ней, а когда она звала… тоже. Так уж сложилось. — Ты когда-то такое испытывала?

Лета задумчиво пожала плечами. Пнула камень под ногами, взвизгнула и отпрыгнула, когда тот оказался жабой. Передернулась вся, все четверо захохотали.

— В микро-проявлениях, конечно. — Отсмеявшись, они продолжили путь через поле. — Когда, например, нам те парни кискискали.

— О, да, — многозначительно согласилась Дарина.

Мирослав нахмурился.

— Делали что?

Лета предернула плечами. То ли от того, что ее ботинок коснулся огромной жабы, то ли из-за воспоминаний.

— Говорили “кис-кис” вслед и похабно облизывались, — пояснила она.

Ян брезгливо дернул верхней губой.

— Фу! Кто-то так делает?

Лета переглянулась с Дариной.

— Боже, заберите нас в свою воображаемую вселенную.— Закатила она глаза. — Я тогда взбесилась, знаешь, впервые в жизни не проглотила, — Лета довольно улыбнулась себе под нос, — не полезла в драку, разумеется, но резко развернулась и низким криком пошла на них: "Что ты сказал, шавка? Повтори мне в лицо, тварь, давай", — говорила с такой злостью, будто правда готова была задушить их в тот момент. Как будто и была готова, — мрачно протянула Лета, но отмахнулась от этих мыслей.

— А они что?

Поле закончилось, они начали взбираться на каменистый пригорок. Солнце припекало.

— Да ничего. — Лета пожала плечами. — Сделали вид, что по-русски не говорят и вообще не при делах. Или в тот раз, когда маленький Ян потерялся. — Вспомнила она, кивнула Дарине, та с согласным вздохом покачала головой. Они тогда с родителями сидели в ресторане, стеклянные двери которого выходили во двор с площадкой, на которую выбрался четырехлетний Ян. В какой-то момент Лета поняла, что край глаза не замечает в пространстве топающего человечка. Вышла посмотреть, но на площадке его не было. Она до сих пор помнила тот холодный ужас, сковавший все тело разом и разогревший кровь. Родители вышли на поиски, она оббежала двор по кругу, и с каждым шагом клокочущая в висках паника усиливалась. Лета выбежала на проспект. — Я подумала, если увижу сейчас мужика, который его за руку увидит, я ему глаза ногтями выдавлю прямо на там, при всех. — Вспоминала Лета. Она правда была готова с холодной яростью наброситься со спины на хоть сколько огромного похитителя. Все новостные заметки о пропавших детях тогда пронеслись в голове. — Вот тогда я правда была на это готова. — Сухо проговорила она. — Но ты нашёлся под скамейкой, копал червяков, — хохотнула Лета, глядя на вымахавшего брата. — Но специально такое состояние не создать, для этого нужна особая стрессовая ситуация. — Заметила она резонно, обходя камень с белой бабочкой. — Так что на сто процентов, конечно, не испытывала такого. Это включается в реальной опасности. Или особенно, — Лета посмотрела на Яна с шутливым укором его тогдашней игре с червяками, он с улыбкой отмахнулся, — когда в опасности кто-то маленький, за кого ты ответственность несёшь. Не зря матерей называют медведицами или львицами. — Лета, надув щеки, выдохнула. Через пару шагов с высоты холма откроется вид на глухое Лебединое озеро, как они его называли, — по весне лебеди прилетали сюда обучить птенцов. — Если бы с тобой такого правда что-то случилось, мама бы похитителя буквально на куски разорвала, не сомневаюсь, — качнула головой Лета и снова передернула плечами.

Магия мамы заключалась в энергии. Когда она обнимала людей, могла своей способностью восполнить их душевные силы; наполняла пространство теплым звоном, рисунки ее сверкали, — идеальный коуч с нужными способностями вместо надувательства. А в случае защиты детей, Лета знала, эта тёплая энергия взорвала бы врага изнутри.

Надо будет по возвращению ее обнять, подумала Лета. Обратная сторона такой силы — склонность к депрессии и апатии в целом. Потому что маму никто извне энергией наполнить не мог, как это делала она.

— Искупаемся? — оглядел брата и сестер Мирослав.

Лета округлила глаза, без слов говоря, что сначала попробует температуру воды в низине, Ян активно начал соглашаться.

Каменистые пригорок с кустами вереска заканчивался, они ступили на плоскую вершину. Уронили взгляд вниз и застыли.

Это не было знаком, — убеждала себя Лета в тревожном предчувствии, — просто смена климата. Но если бы это был знак, он был бы плохим. Ознаменующим то, что детям Боярским-Вокс придется пережить: настоящую, полномасштабную войну. Мировую трагедию. И капитуляцию родной страны.

Лебединое озеро высохло.

Глава 5. Бей всех, бог своих отличит

На стене висела карта. Распластанный на бумаге мир Земли по середине искажался по краям, образуя круг. В верхней точке, на севере, в Гиперборее, кусок земли, опоясанный ледяной стеной, разрывался. Следующий круг земли, внешний, — как выяснилось через разрыв в измерениях, — перетекал в знакомые, хоть и иначе расположенные земли королевства Меридиан, Трион, Истерии, Альбиона и Осирии. В этой плоскости, окаймленным тоже ледяной стеной, но уже на юге, реальность искажалась снова, перетекая в самый больший внешний круг, у которого пока не было названия. Это измерение еще не разрывалось на веку живших здесь.

Икар уже знал карту наизусть, мог нарисовать с закрытыми глазами, но по-прежнему каждый раз в паузах подходил к стене и вглядывался в знакомые земли, расположенные не в центре холста, как привычно. Разумеется, с чего бы другому миру ставить себя на край?

За спиной жужжали непривычные звуки. Низкочастотное гудение компьютеров, клацанье мышек, клавиш клавиатур; тихие разговоры заглушал рев кофейного автомата. Из знакомого шелестела лишь бумага. И та здесь была другой — ослепительно белой, от нее у Икара болели глаза.

За спиной Князя зал напоминал просторный грот со сводчатым потолком: в углах скапливался сумрак, который разрезало лишь голубое свечение мониторов, желтые лампы над столами и в переговорной за стеклянными дверьми на втором этаже, опоясывающим пространство полукруглой террасой. За год здесь Икар успел привыкнуть ко всему, кроме звуков. Вибрация, свечение, клацанье, шуршание не природное, пронизывало этот мир ежесекундно, но только он, во всех смыслах не местный, не мог его не замечать.

Стена из неограненного камня двумя лампами по краям высвечивала в темноте карту два на два метра. Икар не мог на нее насмотреться.

В его сторону послали взгляд. Икар обернулся еще до того, как его успели позвать.

Здесь его магия работала иначе. В чем-то проявлялась откровенно слабее — этот мир не подчинял себе привычные стихии или зверя внутри. Но в другом Икару не было равных. Он чувствовал пространство. Генерал на другом конце второго этажа кивнул на стеклянные двери переговорной, залитой светом.

Когда Икар вошел, все уже сидели на своих местах за длинным столом. Военно-политические советы во всех мирах были одинаковы. Настоящие серые кардиналы не отсвечивали, прячась за личинами молчаливых сошек: собирали информацию и уходили на свои советы, где сидели кардиналы еще серее и не отсвечивали еще больше, уходя потом на свои советы и далее, далее… Военачальники с животами, мундирами в орденах и смертью во взгляде декалитрами поглощали кофе, — в этом мире он был более горьким, Икару нравилось. В таком засекреченном штабе, как здесь, под землей в восточной Европе, в форме и орденах надобности не было: все знали, кто есть кто. Или никто не знал ни о ком. Так было надежнее. Но черную форму без опознавательных знаков присвоили себе повстанцы, пришлось принять правила игры.

Икар носил красный мундир с золотыми погонами и пуговицами, с застежкой внахлест, — через измерения одежду было не пронести, — и он был бы рад одеваться в штабе в местную защитную одежду или хотя бы костюм, — от смокингов Икар был в восторге, — но местным чиновникам нравилось подчеркивать его инаковость и вместе с тем значимость формой северных князей прошлого века.

Генерал Тор, — здесь использовали под псевдонимами имена местных богов, — занял место во главе стола. За ним, даже выключенным, поблескивал голубым свечением экран, но это видел только Икар. Природной огранки каменная кладка стен по периметру под потолком подсвечивалась мягким сиянием. Стол из тонкой деревянной пластины занимали только сложенные на нем руки и кружки с кофе. Бетонный пол, неудобные стулья, серолицие люди.

Лишь в этом, пожалуй, было отличие их миров: Меридиан, да и Трион, Истерия, и остальные королевства, предпочитали шик. На военных собраниях Князя участники сидели в просторной светлой зале и искусным паркетом, складывавшимся в двенадцатиконечную звезду; резной стол и красного дерева, отделанный на поверхности пурпурной замшей, был сам по себе предметом искусства. Зато по этой простой черной доске эффектно скользили бумаги.

Икару не хватало солнца, — здесь оно тоже было, — но за год, проведенный здесь, пришлось смириться, что судьба этого мира решалась в подвалах, закопанных так глубоко, что иногда, казалось, можно было задохнуться.

Пришлось также выучить три языка. Здесь это давалось Икару легче, словно по волшебству из детских книг. Целый язык математикой за два месяца ложился на слух, это можно было сравнить разве что с изучением цифр от одного до ста и произношения их комбинаций.

Но Генерал Тор принадлежал к славянской нации, — по крайней мере, там он, потомок Яхве, прожил всю жизнь, — говорил на их языке, который для Икара был родным. Генерал начал собрание.

— Пришло время нас всех поздравить с успешным завершением операции. — Генерал Тор развел руки в стороны и морщинисто улыбнулся. С этим крепким пожилым мужчиной Икар познакомился первым после перехода через Границу. — Всего год, а мир перекроен. — Раздались жидкие, уставшие аплодисменты. Каждому здесь не хватало ванны с успокаивающим медом. Но собравшиеся были рады. Захваченное государство, — самая большая страна их огромного, стоящего в центре карты мира! — была повержена впервые в истории. Хоть мир Эсперанты, мир Икара, начинал свое официальное летоисчесление на две тысячи лет раньше, принизить значимость события было невозможно. — Без Князя де Ваттерло из мира Меридиан, его знаний и армии это было бы невыполнимо. — Князь со своего места обернулся к присутствующим, покивал под более смелые аплодисменты. Меридианом звалось лишь одно королевство, Генерал постоянно путал эти значения, но Икар его не поправлял. Чем плохо, что в соседнем измерении твой мир называется именем подвластного тебе королевства? Им повезло, что следующим после умершего от шока пастуха, через Границу на севере перешёл именно Князь: обученный человек, знакомый с историей и устройством государства, который мог объяснить суть своей магии и обучиться новому. — Но капитуляция страны на бумаге и даже в стратегически важных точках — не конец. — Генерал стал серьезным, оперся обеими руками на стол. В паузах этот мощный, уже седой, — в этом мире это происходило в среднем на десяток лет раньше, — человек был, что называется, добродушным дядечкой. Но Икар видел беспощадность этого человека в деле, в вопросе тех же лагерей — мир Князя такого еще не видел. Поэтому каждую улыбку от Генерала Икар принимал с осторожностью. — Обсуждение по сокращению населения еще идет. Территорию нужно осваивать, на это уйдет много ресурсов. Также без повстанческих сил не обходится, они перегруппируются быстрее, чем мы рассчитывали, куда быстрее. Разумеется, — Генерал оборвал открывшего было директора Бальдра, занимавшегося путями сообщения. — У нас есть внедренные агенты среди повстанцев, но им нужно время: повстанцы обзавелись незаурядными кадрами, у которых из способностей предвидение будущего, чтение мыслей и доступ к ментальному полю, с этим нужно считаться. — Генерал заглянул в глаза каждому из присутствующих. Его силой было внушение. Икар догадывался, что Генерал Тор был силен в этом и без усиления здешней магией, но именно это делало его силу пугающе-мощной. — Большинство их сил сконцентрировано на севере, в Сибири, и это проблема — Князь может ударить своей армией с тыла, но приказ об этом в другой мир так просто не передашь. — Генерал поджал губы. Они уже провели много часов в обсуждениях, как при сильных, развитых способностях Икара преодолеть Границу между измерениями, но пока ответа не нашли. Верным был единственный проверенный вариант: войти в ледяной океан с головой, касаясь ногами дна, и очутиться в лесу Бездны на другом конце мира, — на самом деле в паре метров физического пространства, — голым, обезвоженным и жалким. — Пока будем следить за ситуацией. — Прицокнув, продолжил Генерал Тор. — Ядерки у них нет, поэтому в открытую они не полезут. Их слабое место, очевидно, это население в центре страны. — Деликатное злорадство коснулось уголка его губ. Это решение Икар считал политически эффективным, почти гениальным, но не знал, пошел бы сам на такое, как правитель. Казалось, еще вчера он со злостью упрекал Лету за отнятые жизни, а теперь сам обливал соседний мир кровью. Но война — война везде, в любом измерении. В этом Икара восхищала извращенная красота смерти, в особенности — огнестрельное оружие, хоть он к нему так и не привык. Другое дело — мирное население. Но мир Земли, как они его называли, насчитывал на четыре миллиарда больше душ, видимо, с этим приходилось считаться. Пусть даже такими способами. — Лагери уже закрыты. Несколько тысяч успели уйти до локдауна, почти всех удалось идентифицировать, но критически важных фигур мы не обнаружили.

Генерал закончил доклад, — или сделал удушающе длинную паузу, — Икар кивнул на экран.

— Стоит взглянуть. — Опыт говорил, что не стоит недооценивать обычных людей. Тем более, что захваченная в этом мире страна напоминала королевство Трион. Если схожесть в ментальном поле этих наций была, им, — этим “им”, — стоило опасаться даже сопливого восьмилетнего мальчишки. — Есть записи?

Генерал Тор махнул рукой.

— Выключите свет.

На экране начали появляться фото с камер наблюдения, окружавших лагеря, куда свозили людей из больших городов, потерявших дома. Объявленная республикой страна списала все долги населения в пользу нового правительства и нового мира, миллионы людей потеряли недвижимое имущество.

Икар вглядывался в снимки напуганных, свирепых, уставших лиц. Во время Чумной войны в их мире, когда Меридиан был возглавлен зараженным скверной королем сто лет назад, ни у кого не было сомнений, что Трион, королевство, чуть больше площадью королевства Меридиан, быстро падет. После нескольких сотен лет мирной жизни на всех известных континентах, кроме пары локальных конфликтов, королевства не запасались армиями. Безумный Оберон сделал это филигранно, изящно и смертоносно быстро.

Армия у границ пала перед оборотнями-волками, чистокровной подготовленной армией. Медведей, даже прекрасно обученных по древним традициям, было слишком мало. Перед Безумным Обероном всего за пару недель осталось только обычное население: деревни и города, населенные людьми, не принадлежавших королевским семьям, духовенству или специальным отрядам: таких не учили обращаться. Обычные люди видели себя в облике зверя может быть, пару раз в жизни. Болезненная трансформация, ломающая все кости в теле и заставляющая захлебываться кровью, дарила животную силу, но требовала грандиозного уровня контроля, которому посвященные, как сам Икар, обучались годами.

К тому же, Триону не в пользу сыграл размах территории: тринадцатью пределами управляли королевские или знатные семьи со своими армиями, — хищники, в отличие от обычных людей, — но этого было недостаточно, чтобы остановить многотысячную организованную армию.

Икару было странно осознавать, что политические силы в мире Земли были организованы почти также, хоть страны были меньше и их количество было больше, в отличие от их основных пяти королевств, но люди здесь не были связаны со своей звериной сутью. Он уже думал над тем, что когда все закончится, проведет пару экспериментов: если в обоих мирах существовала магия, хоть и в разных качествах; хоть здесь он сам своего зверя не чувствовал; возможно, нечто подобное в здешних людях все же спало, дело было за малым — найти к животной сути ключ.

Карта миров на стене отражала положение в его мире. Осирия здесь была тремя странами: Северной, Южной Америкой и Канадой. Были и другие, но их за игроков на мировой арене Икар не считал. Расположение между океанами королевства Альбион коррелировалось с соединенным королевством Англии. Трион был отражением захваченной страны, Истерия — объединяла в этом мире все восточные страны Азии, а Меридиан объединял шестьдесят пять стран Европы.

На карте также значилась большая южная часть земли — Африка, и отдаленный континент Австралия. В мире Эсперанты их отражение тоже существовало, но экспедиции говорили, что земли необитаемы и не плодоносны из-за жары. После возвращения Икар надеялся опровергнуть эту информацию: отражение этого мира говорило, что все могло быть иначе, в Меридиане просто было меньше энтузиастов-исследователей.

На экране продолжали мелькать лица. Несколько вооруженных людей, несколько караванов семей, одиночки.

— Больше всего бежало из Святого лагеря, — комментировал Генерал Тор, маленьким устройством в руке, — пультом, — листая фотографии. Это, разумеется, было главным открытием. которое Икар собирался унести в свой мир — технологии. — Бежали в леса, ближе к финской границе. — В Святом лагере содержались люди из древней столицы страны, северной столицы. — Но пути сообщения отрезаны, их там ничего не ждет. После перегруппировки стоит зайти через Польшу и укрепить позиции, а может, и отбить. — Генерал Тор недовольно замолчал. Это было большим упущением. Пока войска наступали из объединенной Европы, отражение Триона перебросило войска на север и отбило прибрежную страну. — Ситуация с беженцами в Европе становится катастрофичной, нужно начать переселение в новую республику как можно быстрее. — Скороговоркой продолжил Генерал — эта тема была основной на всех собраниях, люди боялись переселяться на захваченную территорию. В мире Икара было бы также — Трион считали варварами. — Среди ушедших из лагерей есть родственники нескольких армейских, что не так важно, и родственники верхушки, что плохо.

Генерал Тор вздохнул, все помолчали. Кадры на экране продолжали мелькать. Минуту все слушали жужжание кофейного автомата, пока Генерал не вернулся на место.

Икар, не отвлекаясь, вглядывался в лица, пытаясь в людях этого мира угадать схожесть со своим. Ничего не бросалось в глаза: просто люди. Только здесь они не обращались в волков, как знатные семьи Меридиана, в змей, как духовенство; в львов, как в заокеанной Осирии; в лис, как знатные рода Альбиона или тигров восточной Истерии. Тем более, что знатные рода в этом мире были стерты и перемешаны прошлым веком.

Но зверя в человеке и в его мире было не угадать. За чистотой крови обычные люди не следили и сами могли не знать, какому роду принадлежат. Крестьяне в основном были травоядными. В армию часто шли зоркие птицы и крупные животные. Обычным людям не было надобности об этой своей стороне знать, они просто жили.

На это Безумный Оберон, наступая на богатые, плодородные земли Триона, и рассчитывал. Только вот просчитался.

Варвары, — конечно, они варварами не были, просто отдаленность северных земель порождала слухи об инаковости людей, — сдаваться так просто не захотели. И родную землю, принадлежавшую им тысячи лет, отдавать внезапно напавшему врагу — тоже.

В ту войну родилось новое королевство Трион — на которое никогда и никто больше не посмеет напасть. Теперь, во время Икара, северную страну варваров боялись не просто так.

В то время, глядя на наступающую организованную армию врага, отравленную скверной, обычные люди — крестьяне, женщины и даже, — Икар читал о таких случаях, — дети — обернулись. Все, как один — медведями.

Не зная, как, не умея драться, они удобряли родную землю собственной кровью, закрывали врагу путь собственными телами. Матери, в жизни не поднимавшие ни на кого руку, и не знавшие, принадлежат ли они к роду ящериц, кроликов или коров — оборачивались медведицами, защищая детей от закаленной стали мечей. Юнцы, выходившие на армию голой грудью, душевным порывом ломали себе кости в груди и Гризли кидались на обученных солдат.

Мир Эсперанты содрогнулся от жертвы того времени, когда каждый житель северной, ранее мирной страны, достал из собственного нутра зверя. Мир содрогнулся от того, что восемьдесят процентов из них были медведями.

Не княжеские рода, ни королевские семьи, хищники, правящие остальными, а — все. Каждый дом, каждая деревня оставила мирную жизнь позади. Люди, как один, встали на защиту собственной земли, и их несгибаемая воля поразила врага в самое, — черное, отравленное скверной, — сердце.

Они резали детей и вешали женщин, но люди, — медведи, — не отступали. Трион потерял в той войне половину населения, но люди, не взирая на жертвы, шли до конца. И отстояли свое королевство.

Икар смотрел на мелькающие на экране лица людей пораженной с его помощью страны и понимал, что схожесть у них с параллельным миром, — другим, заоблачным государством, Трионом,— все же была. На фотографиях никто не плакал. Даже дети.

Люди прорезали темноту уставшими морщинами горя, безысходности, но плотно сжимали зубы и смотрели в будущее также, как в истории мира Князя смотрели на врага медведи — свирепо.

Он ознакомился с историей мира Земли. С отклонениями на погрешность другого измерения, но здесь он тоже видел схожесть. Чумная война, — здесь Вторая мировая, — тоже была. У Земли был свой Безумный Оберон и своя, отравленная скверной, — идеологией, — армия. Свои медведи.

Только здесь они не бросались на врага с клыками и когтями — лишь человеческими телами. Двадцать семь миллионов человек отдали жизни за родную землю. Только у врага было оружие страшнее огненных шаров магии или стали мечей, стрел и кинжалов — оружие этого мира было беспрецедентно злым. Но люди все равно шли со штыками наперевес, рвали на себе полосатые майки, кричали “за родину” и не останавливались. Икару, участвовавшему самому не в одной войне, было тяжело об этом читать.

И вот теперь, с его помощью, — человека с армией из другого мира, желавшего отомстить самой вселенной за свою боль, — эта сильная, свирепая страна была повержена.

Против ядерного оружия люди уже ничего не могли сделать. И против десятилетиями готовившегося удара изнутри тоже.

Но все равно… ни на одном лице, мелькавшем на экране, ни на одном лице обычного человека Икар не читал “сдаюсь”. Для каждого из них капитуляция властей была только началом большой игры, в которой они потеряют родных и близких, но приграют, только если сдадутся. А что в Трионе, что в северной стране этого мира, в людях, кажется, отсутствовал ген поднятых в страхе рук.

Маркетологи, — что бы это ни значило, — повара, юристы, служащие, отцы и дети, — в мирное время люди, боявшиеся страшной развязки, — на войне, как почти сто лет назад здесь, и сто двадцать лет назад в Трионе, в ситуации, близкой к концу, становились войнами духа. Если был враг — они бросались на него ценой жизни. Страна так и проиграла. “Они” учли опыт прошлого и начали действовать изнутри. Но этот этап был пройден, и люди, хоть и проиграв, очнулись. Увидели, кто за этим стоит — те, кто теперь шагал по их земле и жил в их отнятых домах. В итоге, может не сейчас, но позже, — Икар знал, — они озвереют тоже. И выгрызут свою землю у врага по кусочкам, даже пусть обычными человеческими зубами, руками и сердцами, в которых все-таки жили звери. Пусть тех и не было видно.

Генералу Тору и остальным, серым, неотсвечивающим присутствующим, стоило передать своим хозяевам — повстанцев и сбежавших из лагерей людей, которые к ним присоединятся, стоило опасаться многократно больше, чем сейчас.

Но это было не его, Икара де Ваттерло, князя и будущего Императора королевства Меридиан, человека из другого мира — дело. Его вклад в эту войну был платой за то, что Земля даст миру Эсперанты. Ничего личного.

Наоборот — мировая война в другом измерении заставляла от этого самого личного отвлечься.

— Нужно было организовать отдельный конвой заранее для семей значимых фигур, — не мог не высказаться Икар.

Он видел на экране данные — семьи эти были не близкими родственниками, — хотя парочка прямых все же затесалась, — а разветвленной кроной генеалогического древа, но в острых ситуациях люди всегда держались за своих. “Им” бы стоило с этим считаться.

— Среди переселения нескольких миллионов человек в лагеря? — Почти фыркнул директор Бальдр — мужчина с высоким лбом и узко посаженными глазами. — Никакая магия на такое не способна.

Икар сдержанно улыбнулся и кивнул. Казалось, Бальдр его побаивался с тех пор, как специальная группа тестировала преобразование магии Князя в их мире. Икару даже напрягаться не пришлось, чтобы увидеть, что деньги на строительство шестнадцатого лагеря ушли Балдеру в карман. Это даже не было чтением мысли — Икар увидел это в его оболочке — ауре, астральном теле, как это здесь называли.

— Здесь тридцать журналистов, но связь ближе к северу работает с перебоями, мы об этом заботимся. — Генерал Тор отхлебнул кофе, пролистывая вторую тысячу фотографий. — Здесь…

— Верните назад.

Икар с детства умел контролировать свои порывы. Но сейчас он даже не понял, как слова, срываясь на сиплые ноты, вылетели из его рта.

Генерал нахмурился и перелистнул слайд на фото семьи, в сумерках выходящей из лагеря. Покосился на Икара, нажал пару кнопок и вместо застывшего кадра проиграл видео.

На нем из ворот вышел молодой парень, подошел к охраннику и что-то спросил. Второе видео в двадцати метрах от ворот показывало, как мужчина порезал кусачками решетку в заборе, по которой тогда еще не пустили ток. Три женщины, — вероятно, мать и две дочери, — и двое мужчин пролезли в дыру. Все, кроме женщины, побежали в другую сторону, в лес. Мать же вернулась к воротам, отдав рюкзак своим, и с пышной жестикуляцией изобразила, что только вернулась со стороны дороги, ища сына. Даже дала ему затрещину. Поблагодарила начавшего озираться охранника, — судя по дате, лагерь закрыли на следующий день и охрана уже людей не выпускала, но панику создавать раньше времени не хотела, поэтому солдат просто не понял, как упустил из вида вышедшего за ограду пацана, хоть официально это все еще было “разрешено”. Мать с сыном вернулись в лагерь, изображая ругань, а затем выскользнули через дыру в заборе и скрылись в лесу.

Умно.

Икар не сомневался, что план придумала Лета. Именно ее лицо он увидел на слайде.

Вот тебе и сбежал в другое измерение от бывшей, трижды, — как она говорила, — ха.

— Это Скверна.

Икар взял себя в руки, плавно поднялся с кресла. Воротник мундира начал душить. Он приблизился к экрану, чтобы впитать причину его личной боли. Он знал, если ее переживет… такие вещи делают из игроков королей, он будет непобедим. Но сейчас… ее собранное, ровное выражение лица, высматривающее из леса мать с братом, было для Икара ударом. Она вся — была как выстрел в лицо. Из местного, огнестрельного — с таким никакая стрела не сравнится.

Генерал Тор кашлянул.

— Как… ваша Скверна из Меридиана?

Это была причина пребывания Князя в этом мире и помощи в чужой войне. Если в его мире существовало то, та, кого никто не знал, как контролировать, была вероятность, что в этом помогут иномирные технологии. Помимо перенятых технологий в удобстве отправки смс — беспрецедентная вещь.

— Это она.

Икар был в этом уверен также, как в том, что у него из тела растет рука. Со срезанной меткой звезды, наличие которой было не рассмотреть на руке девушки. Икар был уверен, потому что знал, — не о ней, но в ней все: складку между темных густых бровей, выраженную галочку на верхней губе, вросшие мочки ушей, из-за которых она не носила серьги, — мол, некрасиво будет, — линию плеч, шеи, черные глаза.

— Вы говорили, она под надежным присмотром в Эльгатрасе, — генерал Тор поднялся тоже.

Напряжение спокойного в любых ситуациях Князя настораживало. Как и присутствие иномирной силы, магии которой боялся даже тот, кто за Границей измерений мог буквально управлять огнем.

— С ее силой никогда нельзя быть уверенным в надежности. — Не отрываясь от экрана, дернул уголком губ Икар.

После омовения кровью и смертями в чужом мире ненависть притупилась. Если отбросить ею совершенное, эта деталь, — неуверенность, сможет ли он ее силу — ее саму — сдержать, Икару даже нравилась. Был в этом какой-то слабый, интимный оттенок их личной игры.

— Наши спутники отследили бы ее активность. — Генерал, как и остальные присутствующие уткнулись в интернет поменьше у себя в руках на экранах, проверяя доступную информацию. — Тем более с такой мощью, о которой вы говорите.— Генерал Тор посмотрел на Князя внимательно. — От которой образовалась брешь.

— Я уверен, это она. — Признать это было также легко, как дышать.

Икар сел на место.

— Может, это двойник? — Прищурился Генерал. — Исследований другого измерения практически нет, и те крупицы, что предоставило ЦРУ и Анненербе, ситуацию не проясняют, — задумчиво проговорил он. — У вас же был свой Гитлер. Безумный Оберон?

Икар кивнул.

Безумный Оберон и Лета Бояр. Сладкая парочка разрушителей вселенной, вот так сюрприз. Это было уже даже не смешно.

Икар с минуту подумал под звук клацанья пальцев по экранам, кивнул генералу Тору.

— Нужно отследить ее перемещения до этого момента. — В этом мире для этого не требовалась личная вещь и сильное заклинание. — Узнать все о тех, с кем она ушла из лагеря. Наблюдение за Границей Гипербореи ведется?

Генерал Тор отложил свой планшет, сложил руки на столе.

— Граница постоянно двигается и размывается, но да. Мы бы заметили там активность.

Икар оттянул воротник мундира.

— Нужно поднять все данные на нее. Если я прав, она разорвет и ваш мир тоже. — Он взглядом заставил увлеченное внимание присутствующих обратить на него. — И даже если это двойник… Безумный Оберон не был пушистой змейкой. — Дернул Икар уголком губ в мрачной улыбке. Здесь для этой идиомы использовали слово “котенок”, но он никак не мог представить в роли милой зверушки чешуйчатого речного кота. — Скверна может еще открыть свою силу. И тогда даже после этой победы… — Икар откинулся на стуле, в черном уголке души радуясь, что теперь это не только его проблема. — Вашему миру конец.

Глава 6. По правилам представления ей полагалось страдать

Понадобилась неделя, пятьдесят сотрудников и четыре бессонные ночи Икара, чтобы выяснить, что девушка из этого мира — Лета Боярская-Вокс, не обладает силой Скверны. Секретный департамент изучил ее жизнь от самого рождения до попадания в лагерь, нашли абсолютно все.

Посты в соцсетях, фотографии, оценки в школе, нашли друзей, случайные связи, жизнь, — обычная человеческая жизнь, как выяснилось, — Леты была рассмотрена под микроскопом.

Генерал Тор успокоился на том, что Лета-Скверна из мира Икара не сбежала, но Князь не мог остановиться копать. Ему было нужно найти все о двойнике человека, о котором он знал все и не знал ничего. Икар не спал, почти не ел, лишь изучал.

Эта Лета была старше на шесть лет, девушке было двадцать восемь. Она писала книги, — его Лета тоже говорила, что любит делать художественные заметки, — Икар прочитал их все. Земная Лета писала романы о любви, приключениях, но никогда — про другие миры. Ее неопубликованные, незаконченные черновики тоже нашли — вот там Икару было, где разгуляться. Изучая историю этого мира, он понял, что измерения, хоть и отличаются, схожи сильно. Возможно, творческие люди особенно близко подбирались к грани между пространствами: земная Лета писала заметки по придуманным мирам, и в одной из них Икар нашел его собственный.

Технически додуматься до этого было несложно: она переложила самую известную религию их мира, христианство, на выдуманную основу — так получился древний архимаг Мир, расплавление на двенадцатиконечной звезде, — талисмане, которыми торговала семья Леты здесь, — которого положило начало скверне. Люди-оборотни и духовенство, владеющее армией, там было тоже — Икару хотелось бы узнать, что придумала, увидела писательница дальше — вдруг ее полет мысли мог бы на самом деле объяснить природу Бездны, места, откуда темное Инферно, — энергия по здешнему, — заражала их мир?

Книги ее были как сама Лета — та ее часть, которую Икар знал. Дерзкие, смешные, смелые, в чем-то наивные, а иногда попадающие мудростью в цель — лишь в стену оставалось пялиться. Еще она писала ужасы. Записывала ночные кошмары, облекая те в сюжеты с неожиданным поворотом. Икар подумал, в этом мире в ней так проявлялись отголоски скверны. Потому что рассказы были поистине коровожадными.

Но эта Лета была всего лишь человеком. Никакой магии — об этом информации не было, кроме пары видео, где она за своими питомцами, — аналогом пушистых змеек из мира Икара, — с помощью магии убирала отходы. Телекинез. Но слабый даже для этого мира. Биометрию и отпечаток магии для загранпаспорта она не сдавала.

Эта Лета любила свою многодетную семью, бросила танцевальный колледж на первом курсе, начала писать, помогала в семейном бизнесе. И, собственно, все. А вот список хобби девушки уже отражал тот характер, который Икар знал в своей Лете, — на языке горчило, когда он думал “своей”, но иначе даже мысленно это обозначить было трудно.

Метание ножей, мотокросс, бокс, курсы по живописи, вязание, работа по дереву, скалолазание, яхтинг, верховая езда, философия, богословие. До начала войны она собиралась поступать, неожиданно, на теолога. И ничего — профессионально. Все по верхам, по два-три месяца, нигде не задерживаясь. Это было похоже на ту Лету, которую он знал. Этой подобный образ жизни помогал в писательстве, наполняя художественных героев необычными, яркими чертами. Той Лете — помогал выбираться из передряг.

Икар до слепоты всматривался в фотографии родного лица, все еще удивляясь технологии такой точной передачи человека. Но ни они, ни видео, не передавали суть. Мягкой, искрящейся энергетики, широких жестов, вечного дергания ногой, тональности глубокого смеха.

И все же… это была не его Лета. Лета из его мира была жестче. Недоверчивее. Его Лету ежесекундно разрывала на части глухая тоска, что делало ее жизнерадостные улыбки особенными. И по той Лете он скучал до тошноты.

— Какая она, ее сила?

Локи, аналитик второго разряда, был единственным, кто здесь Князю нравился. Настоящего имени молодого мужчины Икар не знал, но “Локи” ему подходило: большие вдумчивые глаза, маленький рот, высокий умный лоб и смешная, — модная здесь, — прическа с волосами, зачесанными наверх, будто там пряталась крыса-летяга. Локи единственный здесь, — возможно, из-за возраста, — смотрел на Князя, как на человека, и первым предложил поесть после перехода через Границу. В собраниях Локи не участвовал — обитал там, внизу, среди мониторов. Но в паузах, в редкие минуты затишья, они выбирались на поверхность, где Локи угощал Князя круассанами.

— Беспрецедентная. — Икар отпил крепкого кофе, с удовольствием кожей ощутил обычную одежду. — С помощью нее она может сделать буквально что угодно, стоит лишь представить.

Они сидели на террасе кафе в Братиславе. Здесь Икар ощущал себя, словно дома. Мощеные улочки, домики, отделанные под старину, цветы на балконах.

— Магия воображения? — Локи, откинувшись в кресле, покивал с изумленной улыбкой. — Но таким образом это, теоретически, может работать у нас, — он погрыз кончик ногтя, — но не у вас. Ты говорил про стихии… подвластные?

— Девяти Музам. — Напомнил Икар.

Солнце осторожно подбиралось к их стороне пустующей улицы. Кафе было закрыто, для них сделали исключение: последние пару месяцев сюда подозрительно часто захаживали уставшие клерки, не разбирая времени суток. Хозяева вопросов не задавали: приняли деньги, — большие деньги, — от невзрачного человека, и поставили поваров дежурить круглосуточно. Клерки бездумно проглатывали пищу и уходили через три улицы в цветочный магазин. Не выходили оттуда сутками. Местные шушукались, но лишь в темноте, на кухнях — при встрече же делали вид, что рады “туристам”.

Икар щедро положил масла на половинку еще теплого круассана. Пели птицы.

— Иронично. — Локи добавил сахара в кофе. Ему бы понравился напиток из мира Икара, он как раз был сладким без всего. — У нас они тоже есть, были в древней Греции. Только там было девять искусств.

— Миры связаны. — Пожал плечами Икар. Бросил взгляд на незабудку в ящике по периметру террасы. У него в мире они назывались “амнезийками”. — У нас это четыре стихии, мыслительная магия, целительство, искусство и магия скверны.

— Это восемь. — Нахмурился Локи, посчитав на пальцах.

Он был очарователен в паузах между работой. В штабе за секунды складывал трехзначные числа в уме, а за кофе загибал пальцы. Для него будто все было игрой. Икар понимал, почему. Работа аналитика — указывать на карте цели, а не вручную резать людей. Локи же вовсе искал стратегически важные фигуры — днями читал биографии. Ему легко было, выходя на солнце, оставлять эту часть жизни под землей.

— Девятой считается магия самой Эсперанты. — Икар откинулся в плетеном кресле, ожидая, пока масло на хлебе подплавится. — Вы это называете энергией. Но ею нельзя управлять — это сила, пронизывающая пространство и дарующая жизнь. — Он махнул рукой в воздухе и порадовался, что жесты не сковывает мундир. Зеленая хламида, — худи, — была непредставительной, но удобной. — Я пробежался по исследованиям — даже в вашем технологичном мире до сих пор не известно, за счет чего одни души рождаются, а другие беременности прекращаются. — Погибшая от рук Скверны царская династия не имела наследников. У молодой королевы еще было время, но три неудавшихся беременности говорили не в пользу Миром избранных правителей. Перед его уходом за Границу миров страсти поутихли и в Меридиане начали всплывать Сквернены доброжелатели. Они считали, что раз сама Эсперанта не благословила царскую семью наследниками, Скверна лишь довершила дело. К тому же, кому, как не всемогущей силе, создавшей тысячелетия назад мир, знать, какое чудовище создавать, а какое нет? Что, если Скверна была лишь инструментом проведения? Икар в это не верил. Но сочувствующие философии Маркиза де Сквера и его скабрезным романам утверждали, что раз это произошло, значит, Эсперанте так было угодно. Человеческие порывы создает она же, а кто такие они, всего лишь человеки, чтобы перечить древней силе? — Анненербе вашего Безумного Оберона проводили эксперименты, — Икар с удовольствием прожевал хрустящий по краям, размякший от масла в середине круассан, и продолжил делиться с Локи связями, которые он знал, сразу после перехода окунувшись в засекреченные архивы мира Земли. — Беременных женщин помещали в бункеры глубоко под землю, которые были укреплены разными металлами, чтобы никакие вибрации туда не проникали. В таких условиях, даже при остальных полноценных данных, дети не рождались. И что на это влияло? — Князь выгнул бровь, посмотрев на разомлевшего на солнце Локи. Если отбросить мысли о том, что аналитик, наверняка, и сейчас собирал о нем тайно информацию, рядом с ним приятно было находиться. Возможно, в мире Икара парень был бы волком. — Космическая энергия, как вы говорите. У нас — Эсперанта. Сама суть жизни. — Кивнул Икар и долил себе кофе. — Ею никто не может управлять.

Локи взъерошил темно-каштановые волосы, взял на зуб круглое пирожное. Махнул им в сторону Икара.

— Никто, кроме нее.

Князь со вздохом кивнул.

— Никто, кроме нее. Каким-то образом Лета из нашего мира была связана, по всей видимости, с самой сутью мира. — Князь завис, рассматривая севшую на цветок у перил террасы бабочку. Сколько времени он провел в жадных исследованиях ее силы, окунаясь в чувство, недоступное никому — через нее он познал саму вселенную.

— Еще вчера у тебя был лишь слабый поток магии земли, а сегодня ты вырастила дерево, как?

Лета раскинулась на лугу в форме звезды под внимательным взглядом Икара. Пожала плечами, улыбнулась.

— Я попросила ее себе подчиниться.

— Вы еще не проходили заклинания такого уровня.

— Факультативное чтение никто не отменял, — она погладила пальцами зеленую траву, — но они в любом случае слишком сложные, мне лень учить. Я с ними договорилась.

— С кем?

— С Музами.

— Ты с ними общалась?

Лета села на траве, фыркнула, не теряя веселого настроя.

— Я не шиз, не в буквальном смысле. Просто села, успокоилась, запустила руку в землю. И пообещала, что если для Муз стану проводником, то буду использовать магию смело, с задором, не кривя душой и на пользу тем, кто этого заслуживает. На сколько моя большая, но человеческая душа может определить. А потом подумала, где я бы могла почувствовать магию земли в теле, — она дернула уголком губ и коснулась ног Икара, чтобы он присел на колени. — Здесь, — она положила ладонь на низ его живота.

— Почему именно здесь? — с жадностью и недоверием посмотрел на нее Икар, щурясь от яркого солнца.

— Это логично, — хмыкнула Лета, будто другого ответа существовать не могло. Даже если бы магия на самом деле ощущалась иначе, тепло ее ладоней, оставшееся у него на животе, говорило о том, что это все равно сработало бы. Потому что Лета была уверена в этом без оговорок. — Поэтому я обращаю внимание вниз живота, чувствую там тепло, и как будто оттуда ращу то, что представляю. Надо бы заглянуть в книгу по ботанике, а то одни дубы…

— Наша магия, — отогнав воспоминания, продолжил Икар, — подчиняется через мастифистирующие заклинания — ключи, открывающие пространство. — Князь позволил себе короткую улыбку. Из другого мира Лета казалась не такой ненавистной и страшной. Через изображения ее двойника Икар вспомнил, какой она была в мирное время в академии. Мирное в сравнении, разумеется. — Лета подчиняла себе стихии без них. Она могла все, потому что не знала правил. — Икару по-человечески нравилось, что Локи его слушал. Генералам и ученым здесь были важны технические составляющие его рассказов, а не образные. — Просто представляла, что воздух живет у нее в ладонях, и направляла его. Огонь чувствовала сердцем и воспламеняла предмет. — Князь покачал головой, делая глоток горького, — прекрасного, пепел его подери, — кофе. — Я даже пробовал управлять силой по ее методу — не получалось. Либо мне это было в принципе недоступно, — а я, в отличие от большинства, развил в себе не одну предрасположенность, а все восемь, — хмыкнул Князь, но не самодовольно, а констатируя факт, — либо я не мог отпустить свое сознание настолько, чтобы оно прорвалось через вбитые с детства правила мира. — Локи нахмурился. Икар хмыкнул себе под нос. Он тоже до нее думал, что свободен от предрассудков. Но появляется человек, не знающий о том, что речные котики жалят хвостом, и приручает их просто потому, что они выглядят мило. Приручает животного, единственного, неподвластного дрессировке. — Я слышал, в вашем христианстве говорят: если бы человек верил достаточно, он мог бы взлететь. Но ты с рождения думаешь, что знаешь, как устроен мир, и поверить достаточно, даже при сильном желании, не получается.

Икар закинул руки за голову и потянулся. Ему нужно было в поле, в бой, или хотя бы на пробежку. Как политик он знал, что реальные вопросы о судьбах мира решаются за столом, но как бывший военный от сидения на месте изнемогал. В академии он хотя бы брал на себя тренировки студентов, здесь же после активных боев на передовой он не был нужен.

— Лета в Эсперанте могла летать? — После паузы додумался Локи задать вопрос.

Икар улыбнулся.

— Могла. Не как птица, — он отмахнулся, — этого даже ее воображение не могло допустить, — но она будто намагничивалась. — Икар тогда впервые в жизни от изумления открыл рот. — Вытягивала руки по швам, ладонями к земле, и мягко поднималась на высоту верхушек деревьев.

Локи допил кофе и задумчиво постучал по чашке ногтем.

— Звучит как-то знакомо… — Икар вскинул брови. — Нет, в нашем мире не летают с помощью магии. — Поспешил оправдаться парень. Икар был свидетелем Леты и перешел через Границу в другой мир — теперь он мог поверить во что угодно. — Правила гравитации. — Локи со смешком закатил глаза.

— Но летают с помощью технологий, — отсалютовал ему чашкой Икар.

Локи сложил руки на столе, согласился.

— Да. И со скоростью, которую никакое воображение представить не в силах.

Они помолчали. Икар до сих пор привыкал к мысли, что существует нечто, куда сильнее магии. Нечто совсем другого качества, что не описать словами. Коробка, которая связывает тебя с человеком на другом конце мира. Железные птицы, потомки дирижаблей. Металлический рог, стреляюжатой тысячекрано силой огня. Карточка с невидимыми деньгами. Трубочка со светом, ярким, не похожим на их фонари. Часть этого Икару предстояло унести в свой мир.

— Ей правила были не писаны. — Князь вернулся к разговору. — Стихиями никто, как она, не управлял. Магия воздуха используется для работы, путешествий, в бою для щитов. — Икар хмыкнул про себя. Лета была оторвана от реальной, земной жизни. До простых вещей додуматься не могла. — Она придумала, — не знала, что так нельзя, — укрыть воздухом, как ладонью-покрывалом, пространство вокруг себя, чтобы ощутить чужое присутствие — нет ли слежки. — Локи вскинул брови, Икар довольно кивнул. Сейчас он говорил о Лете — не о Скверне. — А однажды спросила, можно ли убить человека расширением воздуха в легких. Я, князь, — Икар не удержался от смешка, — посвященный в самые глубокие секреты государства, и даже Бездны, никогда о таком не подумал бы даже.

Локи улыбнулся, переваривая мысль. В его-то мире оружие, разрывающее газом человеческие легкие, существовало. Только магия тут была ни при чем. Локи задумчиво пожевал губу, наклонился к столу, раскручивая идею.

— Допустим, в вашем мире магия используется повсеместно, поэтому, — он передвинул чашку, будто пытался на столе увидеть цепочку собственных размышлений. — Допустим, мог родиться человек, связанный так плотно с пространством. Почему ты думаешь, — он поднял на Икара глаза, — что Лета из нашего мира откроет в себе подобную силу? На это ничего не указывает. — Он махнул рукой куда-то назад, имея в виду последние сто семьдесят часов, проведенных в жизни объекта и анализе полученных данных. — Просто человек. Да, схожий, как двойник, — он откинулся в кресле, активно жестикулируя, — с той женщиной, которую ты знаешь, тоже богатое воображение, но писателей на земле миллионы, — он взглянул на Икара из под бровей, — и не новичков средней известности. — Резонно заметил Локи.

Лета в этом мире не была гением. Ей и не стоило, молодая еще. Икар не знал, станут ли ее книги классикой — мир Земли и его потребности менялись быстро, — но был согласен с Локи: ее тексты были хороши, однако ничего не указывало на будущую грозу миров. Ни в метафорах, ни в смыслах.

Князь попробовал подобрать слова.

— Натягивание результата на процесс — не научный метод, но на большую вероятность открытия силы указывает многое. — Он закинул в рот канапе из сыра и винограда. — Воображение — лишь метод.— Икар вдохнул. — Однако слишком много предпосылок, чтобы не опасаться.

— Каких? — Снова подался Локи вперед и в его глазах Князь увидел собственное отражение. — В доступной информации нет ничего экстраординарного.

Икар выдержал драматичную паузу и позволил себе умудренную опытом, чуть снисходительную улыбку.

— Экстраординарное никогда и не рождается по правилам. — Легко пожал он плечами. — Серьезный аргумент — земля Триона. Новой республики у вас. — Поправился Икар. — У нас, в Меридиане, все завязано на родах. — Икар очертил взглядом крыши двухэтажных, словно кукольных, домиков на другой стороне узкой улочки. — Ученые рождаются в семьях ученых, юристы — в династии юристов. Трион же, большую страну, сотрясали перевороты и нападки врагов. Их народ перемешан. — Новый кусок сыра растаял на языке. Терпкий, чуть кислый, в его мире его можно было попробовать лишь в Пределе Фран. — Как и у вас. — Заметил он, Локи кивнул. — У них гениальный художник мог родиться в крестьянской семье. Даже в Чумную войну вырезать гения не получилось — Безумный Оберон метил в княжеские рода, думая, что как и у нас, таланты передаются по крови. — За уголок Икара дернула несмелая улыбка. У Эсперанты всегда было отличное чувство юмора. — Но уже через десяток лет гении и сильные оборотни начали рождаться в разных уголках страны. Их гены не просчитать, они спонтанные.

Локи закусил изнутри щеку, с важным видом загнул два пальца.

— Спонтанность гения, воображение, что еще?

Икар, надув щеки, вздохнул.

— Полная семья. Счастливое детство. Это никогда нельзя списывать со счетов. — Его Лета никогда не говорила о семье. Ни одного слова. — Двое могут быть сколько угодно равны в способностях и статусе, но если за одним из них будет стоять безапелляционная, сильная любовь родителей, если человек знает, что в него верили еще до того, как он в принципе узнал значение слова “вера”, — Икар смотрел на тающий на солнце сыр. Прохладная тень отступала. — Их мироощущение, уверенность в корнях, в самом мире, который их поддерживает, будет разным. А уж для магии, — у Князя вырвался неожиданный фыркающий смешок, — силе внутри тонкой, живой, это несравненно мощное поле, как увлажненная ливнем земля.

— Никогда на это так не смотрел. — Удивленно выдохнул и потер шею Локи.

Икар пил остывший кофе и продолжал доставать из памяти информацию об иномирном двойнике знакомого ему человека.

— Она много обучалась. Не только всяким рисованиям. — Поджал губы, возражая будто сам себе, Икар. — Ее отец был знаком со многими практиками. Реальными духовными учителями. — Недоверия во взгляде Локи не было, но Икар на всякий случай прояснил. В этом мире это называлось “эзотерикой” и не воспринималось всерьез. Среди обычных людей, не в штабе с архивами Анненербе. — Про тех информации мало, но если они похожи на учителей из моего мира, и если отец передал ей хоть каплю, этого уже достаточно, чтобы в нужный момент достать из себя силу.

Локи откинулся в плетеном кресле и скрестил руки на груди. В поиске информации он не обращал на это внимания, не на всякие курсы по астрологии или асцендент объекта. Он исследовал связи ее друзей и родителей, — у последних было, где развернуться, но лишь до двухтысячных, — и на профиль Леты Локи смотрел не как мужчина, а как аналитик.

Икар же смотрел как Князь. Поэтому Локи все же спросил о том, что упустил из вида.

— Чему она обучалась?

— Практика шага. — Без паузы начал перечислять Икар. — У нас тоже такое есть. — Он тихо засмеялся, покачал головой. — Вообще-то в школах это используется как наказание для буйных детей, но если подойти к этому осознанно… нужно пройти десять шагов, десять метров — за час. — Локи вдруг подумал, что представлял себе князей иначе. Больше. Икар же фигурой напоминал легкоатлета, хоть и закаленного войной. — Не прекращая двигаться ни на секунду, нужно медленно пройти расстояние. Практики молчания, — подумав, припомнил он, — размышления в темноте, когда тебя за шесть часов запирают в подвале. Боевые искусства, цигун, управление биополем, тратак на свечу.

Локи вскинул брови, посмотрел на часы. Скоро нужно было возвращаться.

— На свечу?

Икар кивнул.

— Князей этому обучают. Это размышление без мыслей на пламя свечи.

Локи поискал в памяти знакомый синоним.

— Медитация?

Икар неопределенно пожал свечами и долил себе кофе. Казалось, он мог поглощать его литрами.

— Как я понял, да. При правильной практике твой взгляд начинает гореть, это даже не магия. Просто человек входит в полный зал людей, и при включении этой способности, все сразу смотрят ему в глаза. Человек притягивает Эсперанту. — Локи это запомнил. Князь иногда явно пользовался этой способностью, когда хотел быть замеченным. Тебя будто засасывало в его взгляд. — Еще она писала в… — Икар просто отмахнулся, еще не привык к нужным терминам. Где “интернет”, где “лабубу”, — про практику остановки дыхания. — Локи внимательно слушал. Он все это пропустил, изучая биографию объекта. — Когда учишься управлять телом настолько, что без перекрытых дыхательных путей, силой воли, можешь задержать дыхание до потери сознания. — Икар глубоко вздохнул, подумал. — Вряд ли она относилась к этому серьезно — просто тренировки. — Пожал он плечами. — Но их наверняка было больше, тем более, что в игровой форме она обучалась с детства через свою семью. И знаешь, — Икар усмехнулся также, как когда говорил генералам серьезнее относиться к повстанцам, — быть первенцем у матери, чья магическая способность — управление жизненной силой — тоже аргумент. — Он посмотрел на Локи исподлобья.

Парень хмыкнул.

— Но ты говоришь, она не занималась этим для развития силы, — напомнил он.

— Вода камень точит. — Не согласил Икар. — Зеркало Триона зажато в тисках, и они ответят. — Его тон стал серьезным. Заспанный официант обновил чайник с наваристым кофе, Икар подождал, пока тот уйдет. — В мирной жизни, может, эти способности не открылись бы никогда. Но эта обычная человеческая женщина без зверя внутри — сейчас — в эпицентре войны. — Икар со знанием дела кивнул. — А война меняет пейзаж.

Локи поджал губы. От Леты в их мире по всем данным не стоило ожидать вау-эффекта. Но то, что говорил Князь, тревогой падало в желудок. Люди уже начинали меняться.

После ядерного удара по столице они отследили перемещения семьи Боярских-Вокс, но данные были неполными. На севере, в деревнях, камер слежения было минимум.

Они уехали в дом в Карелии, через полтора месяца в десяти километрах была прорвана граница страны. Войска стянулись туда, и по непроверенным данным их отдаленный хутор стал временным перевалочным госпиталем, куда через леса оттаскивали тяжелораненых. Границу отбили и заняли Финляндию, семья вернулась в город.

Начинался хаос, удар был нанесен еще по трем городам в центре страны. Объявили капитуляцию. Страну начали сдавать. Армия с полицией и объединенной гвардией начали стычки с войсками новой республики, перестрелки начались прямо на улицах. В одну из таких попала Лета.

Шальной пулей неожиданной стычки убили женщину, ребенок наперерез проспекту побежал к ней. Лета, жавшаяся к стене дома, рванула к ребенку, сбила его с ног и, закрыв телом, пролежала еще пятнадцать минут под обстрелом, защищенная лишь полуметровой стеной из мешков с песком, пока солдаты с непробиваемыми щитами ее не вывели.

Затем, вскоре после чипирования населения, их семья потеряла квартиру и началось переселение в лагеря. Камеры распознавания лиц показывали, что выходила Лета из лагеря в лес несколько раз, — судя по картам — к озеру. В последний раз вернулась раньше, чем могла бы преодолеть это расстояние. Мокрая, угрожая ножом, вела перед собой мужчину и женщину. Затем они сбежали. Прошли сто пятьдесят километров пешком все до того же дома на повстанческой территории. На этом след обрывался. Это было неделю назад.

Локи мотнул головой.

— И что, у Скверны в твоём мире не было слабых мест? Совсем? — Несмотря на то, что все это казалось сказкой, сказкой ничего из этого не было. Нужна была информация. — Так не бывает.

— Не бывает. — Согласился Икар. — Вся ее сила управлялась с помощью концентрации. — Он тяжело вздохнул. — А с ней у Леты были серьезные проблемы.

— Типа сдвг? — Хохотнул Локи, но не встретил понимания. Пояснил. — Синдром дефицита внимания и гиперактивности.

Князь долил себе кофе.

— Не знаю, что это, но звучит похоже.

— У моей двоюродной сестры такое. — Хмыкнул он себе под нос. Сплошным мучением было ехать с ней в машине и доверять выбор музыки — ни одна песня не была доиграна до конца. — Про таких людей говорят: они могут стать профессионалами в любой области, кроме быта.

Икар подставил лицо начинающему припекать солнцу. На улицы выходили люди. Им нужно было собираться.

— Да, ее жизнь была хаосом. Она могла помнить миллион разных вещей, но при этом забывать свое имя. Уставала после купания, но ночи напролет не спала, если ее увлекала книга. — Икар помнил, как встречал ее на скамейке, возвращаясь домой, и видел в такой же позе там же, выходя утром на лекции. — Коронной фразой было “о чем я сейчас говорила?” которую она могла задать, не договорив даже слово. И еще много чего. — Икар нахмурил лоб, и решил не продолжать.

Это уже не было похоже на информацию, лишь на ностальгию.

— Подытожим. — Локи хлопнул по коленям. Попросил бы в обычной жизни счет, но они жили необычной жизнью. — Ты хочешь сказать, что самые мощные способности в мире, — в двух мирах, прошу прощения, — спохватился он под шутливо-укоризненным взглядом Князя, — от этого не легче, кстати, — скривился Локи. — Беспрецедентное управление магией, которого не видели ни в твоем мире, ни в моем, управляемого лишь широтой воображения и концентрацией, поместилось в… — Локи не мог поверить, что сейчас это произнесет, — женщину с сдвг?

Икар сдержанно улыбнулся.

— У Эсперанты… — он пощелкал пальцами.

— Судьбы. — Подсказал Локи, поднимаясь с насиженного места.

— У судьбы отличное чувство юмора. — Заончил мысль Икар и поднялся тоже. Ждала работа и ждало решение. — Она сохраняет баланс.

Скорое решение смотрело на Князя с осуждением и ждало, что он отступит, сломается. Но Икар больше себе не мог позволить такой роскоши.

Молодая женщина в этом мире же была просто… человеком. Ни оружием, ни политиком, не связана была, как ее семья и друзья, — кроме одного военного, но с тем связь у нее была потеряна давно, — ни с одной значимой фигурой.

Но… но. Эта просто женщина родилась и жила в зеркальном отражении Триона. Если бы так случилось и в его измерении, затачивать в Эльгатрас было бы некого — тюрьму, как и все остальное, она стерла бы с лица земли. Потому что земля Триона напитывала мощью.

Допустить даже вероятности подобного исхода здесь, сейчас, когда брешь между мирами была разорвана, и позволить его Лете обрести свое отражение в другом измерении Икар не мог.

Он последний раз посмотрел на фотографии темноволосой улыбчивой девушки. Местоположение дома ее семьи на севере было известно. Икар закрыл папку.

— Какое у вашего мира есть самое сильное оружие?

Это собрание было малочисленнее и серее. Не отсвечивал никто.

— Ядерная бомба. Вы видели ее применение на столице новой республики. — Ответил человек с обычным лицом.

Икар помолчал, прощаясь с отражением женщины, вырвавшей ему сердце.

Кивнул.

— Сбрасывайте.

Глава 7. Я родился чтобы дети знали слово хардкор

Глава 7.

Лета сорвала пучок каких-то пахучих трав, растерла на запястье.

— До сих пор воняю, — скривилась она расстроенно, повела носом по ветру, чтобы отбить терпкикий маслянистый запах, не сходивший с кожи и волос уже больше недели.

— Нужно поискать мамины масла, — поджала губы Дарина, покосившись на сестру.

Больше ничего говорить не стала. Сложно было сказать что-то кроме “сочувствую” ей после пережитого, только злиться про себя на войну. Лете было легче жалеть фанатиков, которые чуть не сожгли ее заживо, но за себя всегда переживаешь меньше. Когда в опасности близкие, и ты на это не можешь повлиять — вот где настоящий ужас. Но они были отличной командой. Дарина успокаивалась этим.

Сестры шли по проселочной ухабистой дороге к дому. По полям было особо не погулять из-за кочек, а в лес теперь было опасно заходить. Единственным путем для прогулки осталась тропа, выводящая на основную дорогу, а та в свою очередь через километр упиралась в шоссе. Они снова застряли в ожидании, как мухи в янтаре. Солнце больше не радовало. Разве только тем, что то сияло чистым светом, не застилаемое радиоактивным облаком.

— На ку-ухни-и, — напевала Лета, жуя травинку, — в бережных и нежных клетчатка-ах…

Дарина хохотнула, нахмурилась.

— Там поется “хрещевки”. В бережных и нежных хрущевках.

Лета вскинула на сестру глаза изумленно.

— Разве?! Хотя, звучит логично.

Сестры рассмеялись.

Суперспособность Леты не различать слова песен даже на родном языке не раз спасала их в поездках. Когда после шести часов за рулем Лета начинала клевать носом, она включала в наушниках музыку на полную громкость и начинала петь. А Дарине сквозь истерику от смеха в этом жутчайшем завывании нужно было песню узнать.

Теперь в машине они не пели. Теперь каждая поездка означала: наблюдать и бояться. Вдруг встретится патруль.

Но они никуда и не ездили. Родители отправились в Сибирь: узнать, стоит ли туда перебираться. Возможности несколько суток вшестером и с имуществом ехать на легковушке не было. Лета осталась за старшую.

— Пишешь что-нибудь? — Дарина посмотрела искоса на сестру.

Самой ей сложно было творить. Танцы выходили злыми и разнузданными, но чаще хотелось просто лежать или приседать со стволами деревьев на плечах. Недавно Дарина сорвала плечо.

— Художку? — Фыркнула Лета. — Нет. Только заметки об эмоциях. Может когда-нибудь пригодятся, — вяло пожала плечами она. Несмотря на вечер солнце стояло высоко, север накрывали белые ночи. — Но книги — нет. После…

Дарина кивнула. После смерти того солдата у нее на руках. Первого. Но первые запоминаются всегда.

Лета поправила лямку майки. Жизнь ее, творчество, теперь казались бессмысленными. Стоило поднапрячься, может воодушевить кого-то парой рассказов, но у самой Леты душевные силы иссякли.

— Что ты написала? — Вдруг подняла глаза Дарина, когда они уже подходили к дому на пригорке. — Об эмоциях.

Лета недоверчиво посмотрела на сестру, но кивнула. Достала из заднего кармана шорт микроскопический блокнотик в клетку, выдохнула, зачитала:

— Капитуляция. Капитуляция… Капитуляция. Падение монотонных слов сделало землю кривой, и я за ее край упала. Осознание с математической ясностью врезалось в голову: как раньше уже не будет. Как раньше не будет меня. Смерть делает человека злым — я стала злее. От новости внутри сломалось что-то важнее костей, мир вокруг стал словом “дребезг”, и внутри разлилось горе. Невовремя, надо жить. Но горе всегда не вовремя. Оно требовательно: его не отложить, оно заставляет проживать себя здесь и сейчас, сразу. Люди любят говорить “жизнь продолжается”, но это неправда. Не просто неправда — наглая ложь. Потому что жизнь продолжается вокруг тебя, а внутри застывает и трескается. По кусочкам отваливается с каждым случайным звуком, запахом. Только жить, ползти, надо все равно продолжать. И если силы появятся — бить. Бить всех — бог своих отличит.

Лета сглотнула и сложила блокнот обратно. Дарина слабо улыбнулась сестре — этим все было сказано.

Они пошли к дому, но остановились у валунов, размеренно опоясывающих лужайку перед домом, когда небо загудело.

Сестры инстинктивно пригнулись, когда над головами пролетел самолет. Высоко правда, пригибаться смысла не было, но новые инстинкты забрались глубоко под кожу.

— Лета!

Лета вздрогнула от животного крика Яна. Тот стоял на поляне у дома, в десяти метрах от них, и смотрел вверх. На бомбу, падающую с неба.

Лету обхватила ледяная лапа ужаса, корни волос зашевелились. Как тогда, когда маленький Ян пропал с детской площадки. Она с ускорением, как училась на тренировках, рванула к остолбеневшему брату. Думать времени не было.

Лета сбила Яна с ног, тот откатился по траве дальше. А Лета осталась лежать под падающей бомбой. Адреналин вскипел в крови, она вытянула руки вверх и зажмурилась, будто ладони могли уберечь от взрыва.

Только они правда уберегли.

Через несколько секунд, распахнув глаза, Лета увидела зависшую в воздухе бомбу. В двадцати сантиметрах от ее вытянутых рук.

Гигантская боеголовка размером с два ее роста тихо вибрировала в пространстве. Лета не дала себе опомниться: не разгибая рук, поднялась к земли. Представила собственную ладонь, размером с дом, и “перехватила” той оружие.

— Тихо, — приказала она оторопевшим братьям, — Мир выбежал на крик из дома, — и сестре. — Спокойно, — уговаривала она скорее себя.

Что происходит и как это возможно, сил и времени выяснять не было. С боеголовкой в воображаемой большой руке, свою сжимая также, Лета кошачьим шагом вышла за валуны, на пятачок грунтовой парковки.

Она не паниковала. Разве что также, как перед спаррингом, но то была холодная уверенность, разогретая волнением. Лета сосредоточилась.

Второй рукой, словно правда касалась корпуса, на расстоянии сняла, будто примагнитила, чать оболочки боеголовки. Старалась не думать о том, какая она пугающе-большая. Будто делала это своими руками, а не воздушным пространством, Лета продолжила снимать слои металла, пока не добралась до чего-то внутри, двух частей, сияющих, как искры сварки. Лета подозревала, что это сияние видит только она. Кожей почувствовала, что нужно делать.

Сама по себе она не взрывается, ее бы не смогли перевозить. Но просто положить ее тоже нельзя, я не настолько рискованная. Светится энергия, это я чувствую. Ее надо достать и распределить. Но как? И воздух, за нами наблюдают?

Лета, не выпуская из “рук” бомбу, почти не моргая, краем сознания сосредоточилась на небе. Представила большой купол, как в сериале по роману Стивена Кинга, и “опустила” его на дом вместе с лужайкой. Напряглась и “увидела”, как тот снаружи становится зеркальным. Этот метод помогал даже от бродячих собак, должен был сработать и сейчас. Лета “оглядела” его с высоты птичьего полета. Представила, что купол отражает только небо. Работало ли это в реальности — времени выяснять не было. Нужно было сделать бомбу бесполезной.

Левой рукой держа боеголовку на весу, Лета потянулась к светящейся энергии внутри. Взяла часть ее, как легкий, тянущийся мед, отделила от сердцевины, опустила руку и направила ту в землю. Представила, как свет под почвой разливается молоком, заставляет соки трав бежать быстрее. Представила тянущиеся из земли маки и подсолнухи, представила ели, и, неожиданно пальмы.

Чертов Астерикс с Обеликсом и Клеопатрой. Там архитектор, однорукий актер, Жамель Дебузз, — “Ангел А” с ним бесподобен, — так, сосредоточиться! — он с помощью магии галлов быстро построил дворец и в конце сажал волшебные зерна — те на двухмерном кадре на экране вырастали за секунду, ему приходилось от них убегать.

Музыка, мне нужна музыка! Лето Вивальди подойдет.

Лета взяла еще часть энергии, и пустила ее вдоль дороги.

Как Эльза из Холодного сердца, во время знаменитой песни. Отпусти-и и забу-удь! Нет, Лето Вивальди. Купол. Нужно держать зеркальный купол. Как это выглядит сверху?

Лес, опоясывающий лужайку.

Дом

НЕТ!

Нету дома, это же долбаное зеркало! Какой лес! Облака. Нет, оранжевый, теплый оранжевый закат. Только это видно. Как в Мстителях они делали свой гигантский воздушный корабль невидимым?! Если прикрепить на пузо самолета зеркала, его будет видно в небе, потому что он отражает землю!

Спокойно. Просто зеркало. Зеркальный снаружи купол, он разберется, что нужно отражать.

На лбу и висках Леты выступил пот. Она сосредоточенно вынимала из сердцевины боеголовки сверкающую режущим светом энергию и пускала ее вдоль дороги и дальше в лес, под землю.

Как Эльза, эффектно пускавшая магию холода эдаким шлейфом в разные стороны, опускаем энергию под землю. Ядерная энергия, если упрощать, это же просто энергия? Как та, которая заставляет цветы распускаться?

Нужно поесть земляники, мы уже ели ее в том году? Третье лето подряд пропускаю.

ПЛЕВАТЬ НА ЗЕМЛЯНИКУ!

Купол. Зеркальный снаружи купол, который нас скроет от взгляда спутников или дронов. Вынуть энергию — распределить.

Рука у Леты начинала неметь, будто она своей собственной силой держала боеголовку в десяти сантиментрах над землей. Или так сказывалось вытянутое параллельно земле предплечье и старое растяжение.

Ирисы. Ирисы синие? ближе к фиолетовому. Корешки вылупляются из зернышка, расползаются, из них прорывается стебелек.

В школе говорили, что сила, заложенная в стебле, который пробивается через асфальт, атмосферным давлением или чем-то похожим равняется атомной энергии. Или нет. Да, вроде да. Цветок растет вверх и вытягивается. Сразу тысяча, этой светящейся херни здесь слишком много.

Тысяча ирисов одновременно вытягивается из земли.

Лета до скрипа сомкнула челюсти, работая медленно. Со стороны она лишь черпала воздух и опускала руку, затем повторяя действие снова и снова, но в ее голове происходил хаос. Она пыталась представить окружавшую их территорию: лес и поле. Одновременно, наслаиваясь друг на друга, она видела другой “кадр” — срез земли со стороны наблюдателя, будто между стеклами, и растущую из него флору.

Если не будет пионов, мама расстроится. Белые и розовые. Или это пионовидные розы? А я видела вообще пионы в реальной жини или только на маминых рисунках?

Спокойно. Зеркальный купол. Вынуть энергию.

Розы. Розы и лилии. Как те, которые росли на даче в Заонежье у Сергея Степановича. Отличное было лето, с его внуком и другом того мы с Дариной играли в бутылочку…

ЛИЛИИ! Там были лилии разных цветов.

Гадство. Мама ненавидит лилии. Ладно, выполем.

Ромашки. Березы, папоротник. Цветущий папоротник, который ищут на Ивана Купала! Он уже прошел, кстати?

КУПОЛ!

Лета застонала от злости и напряжения. Она черпала и черпала из сердцевины жидкую лаву, но та все не заканчивалась.

Просто семена? Как пару лет назад видела в тиктоке, хаотичный сад. Да, просто семена, пусть растет что угодно. Нужно поесть. Нормально, что я почти в каждой своей книге упоминаю бабушкину жареную картошку? Мама говорит, что это бренд. А сейчас его строить уже не к чему. Личный бренд, воронки продаж, выжить бы…

НАПРИМЕР НЕ СДОХНУТЬ ОТ БОМБЫ?! МАТЬ ТВОЮ, СОСРЕДОТОЧЬСЯ!

Глаза у Леты от напряжения заслезились, майка от пота промокла. Дарина загнала братьев в дом, сама предусмотрительно молчала, стоя у валунов. Тоже была натянутой струной, готовой выбежать на помощь сестре сразу, как понадобится.

Только вот от взрыва это ни их, ни братьев, ни бабушку в доме не спасет. Но Дарина ждала. Лета впервые в жизни применяла магию так мощно, удерживая гигантский цилиндр бомбы в воздухе. И что-то сосредоточенно делала руками после того, как сняла верхний слой и добралась до внутренностей.

Зеркальный купол отражает закатное солнце, деревья растут. Пихты. Черт, я не помню, как выглядят пихты, но они вроде отлично пахнут. Вереск ковром застилает поле, растет зеленая трава. Бананы? Пусть будут бананы. И лес, как был тут раньше, до урагана. Мох появляется, будто разлитая нефть, и укрывает землю. Сумеречные лучи пробиваются сквозь хвою и поют птицы.

Лета всхлипнула, утерла локтем бисеринки пота над губой. Голова кружилась, но светящаяся оранжевым жидкая лава в сердцевине бомбы была почти выбрана. Голос ее сорвался на плачь.

— Я больше не могу. Дар! Я больше не могу…

Лета чуть не опустила руки, когда почувствовала, как Дарина крепко, по-медвежьему, обняла ее со спины. Захотелось запустить остатки бомбы в небо, но помешал бы придуманный купол. Он уже от сознания не отделялся.

— Я с тобой, — глухо, напряженно проговорила ей на ухо Дарина и Лета закрыла глаза.

Тепло тела От Дар переливается в меня. Светло-желтые нити энергии опоясывают мое тело, как в цигун, поднимаются от самой земли, проходят через ноги, сердце, и наполняют силой руки.

Лета последний раз зачерпнула светящейся лавы, опустила руку к земле, сама села на корточки. Дарина вместе с ней, она не отпускала Лету объятий. Их пот смешался, руки скользили, Лета чувствовала у макушкой дыхание сестры.

Почему младшие всегда выше? Я опускаю энергию в землю, она с бешеной скоростью тысячами змей под землей стремится к полуострову, оставляя за собой дорожки из цветов, кустов и елей.

Влажная почва впитывает энергию и принимает. Купол отражает небо.

Лета открыла глаза. В сердцевине бомбы больше ничего не сияло.

— Все. Все хорошо, — осипшим голосом проговорила она и кивнула Дарине, та сестру отпустила.

Влажную спину захолодил ветер, но теперь правая рука Леты была свободна. Она свела лопатки вместе, глубоко вдохнула запах свежести. Из чего состояла бомба, она не знала, поэтому оставлять даже то, что казалось просто железом, было нельзя.

Лета “перехватила” двумя большими “руками” пространства боеголовку крепче.

Что делать? Опустить ее под землю, на несколько сотен метров? А вдруг гейзер, подводную реку какую-нибудь прорву? Или так не бывает? Зато бесплатная дополнительсная скважина.

Нет, это бред. Купол отражает закатное солнце.

Лета облизала пересохшие, потрескавшиеся губы.

Щелчок Таноса. Исчезновение Питера Паркера. Нужно сделать также.

Лета сосредоточилась, вдруг резко хлопнула в ладоши и с силой их сжала. Вместе с этим жестом, будто часть пространства свернули, сжалась в точку бомба. Дарина отступила на шаг.

Лета распахнула руки и огромная боеголовка, сначала почти исчезнувшая, простым пеплом осыпалась вниз. Обрывки тлеющего праха подхватил ветер. Лета стояла еще несколько секунд не двигаясь, затем плечи и руки ее упали, она сама, пошатнувшись, повалилась на утрамбованную землю.

— Эй! — Дарина подскочила к сестре, внимательно ее осмотрела такими же пораженными глазами, какими вокруг смотрела Лета, но та ничего не видела. глядела будто вглубь себя. — Эй… Дарина убедилась, что сестра в порядке, и огляделась.

Лета моргнула и открыла рот. В шоке поднялась вслед за сестрой. Ее еще шатало, но она не могла даже моргнуть. Ландшафт изменился.

Казалось, бог-художник разлил случайно по округе краски. Ранее сухое поле справа от дороги утопало в бурной зелени, в красных, розовых, желтых и синих цветах. Лес вокруг их лужайки было не узнать: казалось, деревья выросли в высоту не меньше чем в два раза, и пробелов неба между ними не было видно: густая, наваристая зелень с кустами роз, ковром ирисов и мха устилали землю. Тут и там… росли пальмы.

Лета перевела глаза, в которых плескался ужас напополам с восторгом, на сестру. Дарина открыла рот, но тоже ничего не могла сказать.

Влажная роскошь тропиков вокруг смешалась с красотой северной природы: гигантские, будто многовековые ели, отбрасывали широкие тени; дорога окаймлялась плотным цветением красных маков, а где-то там, на верхушках пальм, росли уже спелые бананы.

Изумрудный ковер мха уходил за горизонт, и синие сапфиры цветов блестели на солнце.

Лета моргнула, вытерла кровь над губами. Зрение помутнилось. Из дома выбежали братья, тоже общавшиеся только междометьями. Подбежали к сестрам. Лета ошалело, устало потерла лицо. Озадаченно вздохнула.

— Скажите бабушке пожарить картошку. — Она поджала губы с новой идиомой на языке. — Я голодна как медведь.

И отключилась.

Глава 8. Смерть делает человека злым

Лета проспала мертвым сном больше суток. Дарина даже подносила зеркало к носу сестры, проверить, дышит ли. В это время она приняла на себя “командование”: выставила братьев караулить движение на дороге. Дарина могла при надобности отбросить на несколько метров от себя одного или даже двоих, троих нападавших, но с голыми руками идти против оружия, — а она была уверена, оружие у них будет, — было бесполезно.

Поэтому Дарина отнесла бессознательную сестру в дом и ждала. У Леты всегда отлично получалось придумывать планы: что бы сделала она? сказала бы покинуть дом и затаиться в лесу? Спрятаться в погреб? Но пока было тихо, Дарина ждала.

Безумные планы Леты на счет апокалипсиса перестали казаться безумными уже давно. Кроме идеи пойти учиться на сантехника — это было за гранью. Еще в юности она придумывала кодовые слова. После просмотра “Дневников вампира”, которые Дарина не видела, но знала сюжет дословно из пересказов сестры, Лета придумала пароль “Клаус”. Это означало, что если Дарина получит в сообщении такой код, нужно брать все необходимое и убираться из города. Что из подобного могло произойти, было не ясно, да и кодов они, особенно после просмотра серий фильмов про Джейсона Борна, придумали миллион — сами уже путались, но Лета была непреклонна.

Это она придумала отвлекающий маневр, когда они сбегали из лагеря. Либо Лета пересмотрела слишком много шпионских фильмов, либо это был дар. Именно благодаря этой способности Лета в юности не загремела в детскую комнату милиции, в отличие от ее друзей, которые хоть раз, да попадались. Ничего страшного они не делали, лишь подростковые пакости, вроде украденных очков из тогда еще существовавшего “Эйч-энд-дэм” или перехода Невы поперёкру в марте по льду. Но факт оставался фактом: при надобности у Леты был готов план.

Она проснулась следующим вечером. Дарина разбудила сестру — без этого она спала бы и дальше.

— Они приехали. Три военных джипа.

Лета тяжело вздохнула, сонно разлепила глаза. Не понимала, где находится несколько секунд. Поморщилась, вытерла со щеки слюну. Сфокусировала на сестре взгляд. Дарина была собрана и напряжена.

— Сколько прошло времени? — голос Леты треснул, она села на кровати.

Она прочистила горло, но это не помогло. Голова, казалось, весила тонну, тело одеревенело, кости стонали.

— Почти сутки, — Дарина поджала губы. — Ты почти даже не дышала.

Лета вяло усмехнулась. Сон все еще висел на веках. Она хрустнула затекшей шеей, постаралась прийти в себя. Усталость наваливалась на нее всю теплым пушистым котом, хотелось рухнуть на кровать обратно.

Даже слова “три военных джипа” ее в чувства не привели. Мир вокруг ощущался как через толстую вату пофигизма. Подобное Лета испытывала, когда дописывала книгу — через толщею внутренних смыслов реальная жизнь утрачивала значение.

Какой сейчас год? Внутренний голос ощерился: тот, в котором твою страну захватили, а затем уничтожили.

Лета поправила осыпавшуюся под глазами тушь, глядя в черное зеркало телефона. Натянула на отсутствующее выражение лица улыбку.

— Останьтесь в доме.

Дарина сосредоточенно кивнула. Братья за дверью перешептывались.

Лета широко потянулась, вдохнула родной запах бревенчатых стен, еще раз вздохнула, когда услышала голос бабушки. Многозначительно кивнула сестре — Дарине нужно было на себя взять ситуацию в доме.

— Удачи, — сестры пожали друг другу руки.

Это было их фишкой: на прощание, даже в компаниях, не обниматься, а обмениваться рукопожатиями. Лета не любила лишние прикосновения, да и выглядело это брутально: лучшие подруги, сестры, отношениям которых можно было лишь завидовать, не обнимались. Кроме редких случаев, когда одна подходила к другой с фразой “мне нужен окситоцин”, тогда они сплетались в смешной позе и напитывали друг друга жизненной силой. Но в рукопожатиях был еще и другой смысл — им не нужно было доказывать друг другу свою любовь. Простое касание рук уже было всем.

Лета натянула толстовку, — ее вдруг начало знобить, — заправила штаны карго в сапоги, тупо уставилась в зеркало в ванной. Внутри было пусто, даже волнение, заставляющего выскакивать навстречу гостям, в грудине танцевало. Сонность не хотела уходить. Лета завязала волосы в хвост и замазала высыпания на щеках, подвела глаза, которые на белках теперь краснели парой лопнувших капилляров.

Лета вышла из дома под мраморную плиту опускающихся сумерек. Засунула руки в карманы штанов и прогулочным шагом пересекла поляну, где за валунами на гравийной парковке стояло три монстро-джипа. Шею обдал свежий воздух скорой ночи, хохот уходящего солнца алел за высокими елями.

Природу вокруг теперь было не узнать. Из без того роскошная северная красота зелени теперь дышала рвущейся из каждого листа жизнью. Ели высотой с десятиэтажный дом чередовались с пальмами.

Гребаные пальмы, ну просто охренеть. — Отрешенно подумала Лета.

Именно так она всегда представляла сказочный лес. Северная строгость теперь граничила с буйным цветом садов, которые Лета видела в Турции или Абхазии. Свежестью, манкостью дышали большие плоские листы разросшихся фикусов, трава молодой зеленью почти резала взгляд. Синие лужи ирисов и белые ландыши распластывались ковром под кустами розовых, болезненно-нежных пионов и белых роз. Лавандовый вереск дорожками уходил в лес, поле градиентом раскрашивали дельфиниумы и иван-чай, от голубого к розовому и белому. Папоротник лапками обнимал камни, кляксами алели маки на пригорке. Шумели лиственницы. Удушающе-приятный аромат забирался под кожу, отбивая запах бензина.

Лета дошла до камней, черту из которых не пересекали шестеро мужчин в черной форме без обозначений — повстанцы. А может, и нет. Может сдержанная вежливость была лишь прелюдией.

Лета сосредоточилась. Опустила на участок воображаемый прозрачный купол. Представила на стекле разводы — совсем как она оставляла на окнах в детстве после мытья. Те награждались маминым красочным закатом глаз. Сквозь мутное стекло посмотрела на вышедшего вперед мужчину.

— Добрый вечер, — мягко начал он. Лета молча кивнула. Мужчине было лет тридцать-тридцать пять и выглядел он, как образ “приятного мужчины за тридцать”, который каждый раз представляла Лета, прописывая положительного второстепенного персонажа, ей даже стало не по себе. Темные волосы от Натаниэля Бузолича, игравшего древнего вампира в любимом сериале, подбородок; разрез глаз, щетина и скулы от Криса Вуда, игравшего психопата ведьмака. О, это была грандиозная гиперфиксация, Лета прочитала по нему все доступные в рускоязычном сегменте фанфики, и с тех пор образ врезался в память, кажется, навсегда. И вот теперь персонаж из ее книг, такой же жилистый, ростом чуть выше ста восьмидесяти, стоял перед ней и внимательно рассматривал. — Лета? — Наклонил он голову вбок, привлекая ее отлетевшее внимание. Лета молчала, мужчина пояснил. — Дом записан на твою бабушку, несложно было найти информацию. — В отличие от его спутников, у говорившего не было на поясе обвеса из оружия или громоздкого бронежилета. Простая черная военная куртка и штаны. — Меня зовут Август, — Лета кивнула про себя, не забывая смотреть на Августа сквозь прозрачный с разводами на стекле купол — именно так она бы и назвала своего персонажа. — Я командир повстанческого объединения, занявшего полуостров. — Лета слушала молча. Так бы поступил умный, властный женский персонаж, но у нее просто все еще не работала после мертвого сна голова. Август продолжил. — Вчера мы, — слишком поздно, правда, — узнали, что на этот район сбросят атомную бомбу. — Лета отвлеклась от визуальной суеты перед глазами. Сердце ее споткнулось и мысли ушли в пике. Она сделала пораженный шаг назад, будто хотела отгородиться от этих слов. Атомную? В смысле, ядерную? Хиросима-Нагасаки-Москва, это ее она вчера держала “в руках”? Усталая тревога задребезжала в костях. Хорошо, что она этого не знала, умерла бы на месте от ужаса. Август наблюдал за реакцией Леты, прочел в ней пост-скриптум страх. Продолжил говорить еще мягче, словно с замерзшим, пугливым котенком на улице. — Но вместо взрыва полуостров, весь район почти до Сортавалы, зацвел. — Лета сглотнула. Это было концентрированным безумием. Слабовольная надежда на то, что все произошедшее было лишь сном, растворялась в густом запахе цветов. — Выросли пальмы, — Август покачнулся с пятки на носок, перечисляя изменения, — наш полигон захватили ирисы, а один солдат оказался на верхушке за секунду выросшей огромной ели.

Лета сделала шаг вперед, но запнулась, будто наткнулась на препятствие. Представила проткнутого насквозь, посаженного на кол дерева, как при Иване Грозном, человека. Ее затошнило.

— Он в порядке? — Полушепотом спросила она.

Август поспешил ее успокоить.

— Зад ободрал, пока спускался, но в порядке. — За уголок губ его дернула улыбка, но затем он глубоко вздохнул и посмотрел на Лету исподлобья, будто несмело. — Бомба была сброшена на ваш дом. — Лета дышала. Могла только это. И держать перед глазами прозрачный купол. — Знаешь, как мы узнали? — Август снова наклонил голову вбок, как сделал бы в книге Леты подобный персонаж. В нескольких шагах позади него в Лету вглядывались пятеро мужчин. Кроме как “военные” Лета охарактеризовать их не могла. — Тут пространство глючило, будто матрица сбоила. — Поделился Август. Лета поджала губы. Неужели ее купол работал? Она до сих пор не была в этом уверена. Август посмотрел ей в глаза проницательно. — Я знаю, что это сделала ты.

Лета глубоко вдохнула. Было не ясно — утверждение это или обвинение. Она вдруг испугалась, что Август читает мысли. Начала, как в Таймлесе героиня, напевать про себя гимн. Купол от потери концентрации заискрился перламутром, Лета моргнула, “выключила” свечение.

— Какая у тебя магия? — Задала она вопрос в лоб, глядя в проницательные карие глаза Августа.

Под таким взглядом Лета ощущала себя его мыслью. Август не отвечал зловеще долго. На протяжении целого удара сердца.

— Вижу будущее. Немного. — Август улыбнулся, заметив, как расширились глаза Леты. Она о таком даже не слышала. — Не буквально, — поспешил оправдаться он, — но если на развилке слева поджидает опасность, я пойду направо. — Лета кивнула. Сверх-интуиция, логично. Правда она думала, что подобное из-за более сильной связи полушарий доступно только женщинам. Август шагнул вперед, самую малость. — И я вижу развитие нашей встречи, уже сейчас. — Это не было похоже на угрозу, но могло означать именно ее. Однако Август улыбнулся шире, добродушно усмехнулся, и огорошил Лету простым: — Мы станем друзьями.

От неожиданности Лета со смешком фыркнула.

— Пугающе оптимистично.

Август развел руками.

— Так давай выясним, прав ли я. — Он вскинул брови и поджал губы, ожидая от Леты реакции, но в ее глазах все еще горели недоверие и мятеж. — Знаю, ты нам не доверяешь. — Лета подумала, глядя на Августа сквозь разводы на куполе, что это умный ход — назвать очевидную эмоцию — вызывает непроизвольное доверие, будто вы разделяете одно чувство на двоих. — Но проверить, стоим ли мы этого доверия, можно только через разговор. — Август пожал плечами простодушно, и Лета понимала, что он прав. Он мог быть человеком Штатов, переодетый повстанцем, или мог быть ее спасением. Жаль, она сама будущее видеть не могла. — Впустишь?

Лета помялась. Вариантов не было. Если Август правда был из “своих”, а она даст ему отворот-поворот, после него могли приехать уже те, кто не будет вежливо спрашивать. И можно было бы вечность сидеть под непонятно, работавшим ли куполом, но за ним, где-то там, на севере, в Сибири, были родители. И если их схватят из-за нее, Лета сдастся сама, хоть даже на опыты. В другом же случае, даже если купол работает, она не сможет удерживать его круглосуточно. Лета наконец кивнула — сейчас и проверит.

Август кивнул назад, и двое его людей отложили винтовки, вместе с Августом шагнули к газону за валунами, Лета отошла в сторону, пропуская гостей, но купол не убрала.

Август затормозил перед самым “стеклом”, будто почувствовал неладное. Двое солдат же врезались в стену купола лицами, отшатнулись и удивленно заморгали. Лета подавила улыбку. Правда работает.

Скрывая неуместную радость, качнула головой.

— Только ты. Пусть они уедут. — Она указала на петляющую дорогу между полями, которую теперь было почти не видно за буйным цветением кустов. — До поворота.

Август хмыкнул себе под нос, махнул своим людям. Те загрузились в два джипа, съехали по дороге вниз. Лета покосилась на Августа, тот стоял на месте, наблюдая за ней. Она убрала купол и отошла за деревья, на гравийный пригорок с флагштоком, который насыпали в надежде сделать пятачок для спорта несколько лет назад.

Лета проследила взглядом за машинами, которые развернулись и остановились у поворота в поле, перед крюком, скрывавшимся за лесом. Джипы заглушили моторы, солдаты вышли наружу. Лета подумала несколько секунд.

Сконцентрировалась, протянула вперед руку, представила, как вчера, в воздухе собственную большую ладонь. Обхватила у кромки леса толстое дерево, то медленно вышло с корнем из земли. Лета его, как спичку, положила поперек дороги. Ей не хватит сил во время разговора удерживать купол. По полю солдатам будет пробираться тяжело. Лета кивнула сама себе, широким жестом пригласила Августа пройти за уличный деревянный стол с лавками возле дома.

— Будет слишком нагло попросить чаю?

Первая задача была выполнена, Лета чуть протрезвела ото сна и заметно расслабилась. Перед тем, как сесть за стол, Август провел руками по своему телу и отогнул голенище берцев, показывая, что у него нет оружия.

Лета села за стол, зажмурилась — голова снова кружилась. Затем вяло усмехнулась.

— Нагло в гости без подарка приходить, а чай я просто обязана предложить.

После 2022 года, а в последнее время и подавно, в Лете, как и в ее знакомых, — наверняка во всей стране, — патриотизм проснулся даже в мелочах. Казалось критически важным отделить свою ментальность от всего остального мира, — не при патрулях, разумеется, — даже в таких вещах, как подчеркивание: русские люди приходят в гости с подарками, а хозяева гостей, даже если те в военной форме и с оружием, обязаны угостить сластями.

Август подавил смешок, сложил руки на столе под разросшимся гигантским кустом фиолетовой сирени.

— Я думал нарвать букет цветов, но это показалось глупым — ты же их вырастила.

Лета не ответила. Она все еще не знала, кто перед ней. И хоть только что с помощью мощного телекинеза вырвала толстое дерево с корнем из земли, спешить признаваться в содеянном вчера не спешила.

Она мысленно потянулась к сестре, это сработало. Дарина выглянула из двери кухни в пристроенной террасе. Лета поймала ее взгляд, показала простым языком жестов, придуманным еще в детстве: почесать руку — “ч”, отогнуть в кулаке большой палец — “а”, дунуть между рогаткой среднего и указательного пальца — “й”. Дарина кивнула и скрылась за дверью.

Лета сложила руки на столе в замок, отзеркалив жест Августа. Села под кустом сирени, держа в поле зрения лужайку и мужчину.

— Как я могу проверить, правда ли ты из повстанцев? — Обращение на “ты” внезапно резануло слух, но было вполне уместно. Несмотря на предосторожность Леты, от Августа исходила мягкая, приятная энергетика. Она надеялась, что не обманывается в ощущениях. Да, она с помощью магии остановила бомбу, но это было вчера. Сегодня интуиция могла дать сбой. Так, написав девять книг, садясь за новую, Лета каждый раз до сих пор думала: “Ничего может не получиться, я могла истратить свой писательский запал”. И каждый раз новый текст выходил лучше предыдущего, опровергая самосаботаж, но это не мешало спустя несколько дней возвращаться к нему снова. — Ты можешь быть кем угодно.

Лета подумала, что Штаты, НАТО, или просто “враг” прислал бы именно такого, располагающего к себе человека. Август спохватился.

— О, у меня есть удостоверение повстанца. — Лета изумленно распахнула глаза, когда мужчина потянулся к нагрудному карману, но Август осекся и рассмеялся. — Шучу, Лета. Конечно, никак. — Она закатила глаза недовольно, но Август говорил беззлобно, даже с сочувствием. Лета поджала губы, покачала головой. Конечно, даже “свои”, — если это были они, — не могли доказать, что они “свои”. Было бы и правда славно иметь удостоверение: предатель новой республики, повстанец, мятежник, истинно-русский человек. Август взглянул на Лету исподлобья. — Но ты остановила ядерную бомбу, это мне нужно тебя опасаться. — Резонно заметил он.

Лета повела плечом, сморщилась. Когда Август говорил об этом, полуправда вчерашнего дня становилась ощутимой.

— Почему ты думаешь, что это была я? — Вернула она тоже резонный вопрос.

Может в лесах пряталась организация с высокотехнологичными устройствами, может даже инопланетяне, Августу неоткуда было об этом знать.

Но мужчина ответил с обезоруживающей простотой доверявшего собственным инстинктам человека:

— Чувствую.

Лета вяло усмехнулась. Как просто. Посмотрела на Августа с прищуром.

— Много времени ушло, чтобы довериться силе?

За Августа она думать не могла, но будь Лета на его месте, сомневалась бы в себе до конца. На тренировки доверия-то своей собственной, человеческой, не усиленной магией интуиции, у нее ушло много времени. Лета буквально отсчитывала, сколько раз ее одолевала обычная лень сдвгшника, который простое мероприятие “писательский семинар в семь вечера” делил измотанным мозгом на тысячу составляющих: за час начать собираться, накраситься, подобрать одежду; выйти, сесть в троллейбус, и если будет время, почитать в кофейне; если времени не будет, сразу доехать до метро; проехаться в поезде, наполненным запахом людей, выйти из метро; дойти до дома писателя; два часа отсидеть на семинаре; дойти до ресторана, посидеть с сокурсниками; вызвать такси, доехать до дома. Даже мысли об этом доводили до отупения.

Лета также запоминала, целый год тренировалась чувствовать, когда интуиция говорит — ехать не стоит. Мероприятие либо бесполезное, либо опасное. О последнем она начала думать, когда непреодолимая сила, будто лень усилилась тысячекратно, заставила ее остаться дома третьего апреля 2017 года — тогда произошел теракт в петербургском метро.

В итоге Лета прокачала свой сверх-разум до того, что помимо полного управления собственным временем, — могла отказаться от любого мероприятия и никому ничего не была должна, — она начала просто прислушиваться к собственным чувствам, не гнобя себя словом “надо”. В ее жизни осталось лишь “хочу-не хочу” и будни окрасились новыми красками.

Сколько же времени ушло у Августа на то, чтобы довериться буквально ощущениям будущего, она и представить не могла.

Август удивленно опустил уголки губ вниз.

— Никто об этом не спрашивает. Но да, много. — Согласился он и все же вернулся к основной теме. — На слово ты мне можешь не верить, но я могу показать. — Сидел он на месте ровно, не ерзал, ногой под столом, в отличие от Леты, не дергал. Перед ней сидел прекрасный пример нейротипичного человека. — Большинство наших подразделений расположено в тупике на полуострове. — Август махнул рукой Лете за спину по диагонали, в сторону бывшей финской границы.

Лету прошибло узнавание.

— В Парконмяках?

Названия в этой части Карелии остались еще после первой финской войны в двадцатом веке. Август кивнул.

— Защищены с трех сторон водой и пограничниками с земли. Была там?

Лета выдохнула со смешком. Была? Миллион раз, она там начала писать.

— У нас там дом. Последний справа в тупике у леса, двухэтажный. — Она помолчала, будто отдыхала от сказанных фраз. В сознание врезались воспоминания. Первые шаги Яна, съемки продолжения фильма “Солт” с сестрой, рождение котят у подобранной кошки, теперь жившей у бабушки. Первые прочитанные в юности фанфики случились там и отпуска с чемоданами книг еще пару лет назад. Теперь они туда не выезжали. На дорогах стояли патрули, и хоть про повстанцев было известно, семья Боярских-Вокс не знала, не затесались ли среди них агенты запада, при любом удобном случае устраивавшие обыски и даже отнимавшие машины, оставляя людей на обочине. Добираясь сюда по лесу пешком из лагеря, они видели марширующие по дорогам танки, солдатские оцепления и караваны с продовольствиям. По обрывочным новостям знали, что полуостров теперь был под властью армии. Чей — неизвестно. Лета проговорила с затаенной горечью. — Вы заняли его?

Август кивнул с сочувствием. Местные на полуострове не жили постоянно, располагались там раньше лишь глемпинги и дачи.

— Там очень милый ремонт.

Лета неожиданно для себя рассмеялась от мазнувшего по сердцу напряжения и всплеснула руками.

— Спасибо! Я его делала сама, очень горжусь.

Август подхватил живое веселье.

— Правда? У тебя золотые руки. — С натуральным, — или натурально сыгранным восторгом, — закивал Август. — Очень стильно, как из пинтерест.

Лета смущенно отмахнулась, мол, ну что ты. Посмотрела на Августа изучающе, как он раньше, наклонив голову вбок. Самой важной темы они еще не коснулись.

Из дома вышла Дарина, вынесла две кружки с чаем и блюдо с печеньем на сгибе локтя. Август сердечно ее поблагодарил и представился, протянул руку. Дарина рукопожатия не приняла, лишь произнесла свое имя. Встала, как умела, набычив шею и плечи, чтобы мощным торсом внушить опасение.

Август развеял напряженную тишину.

— У тебя мягкая походка, — он обратился к Дарине. — Занималась танцами? — Попытался он смягчить ситуацию.

Дарина лишь сухо заметила:

— Вы очень проницательны для мужчины.

И вздрогнула от мысленного хохота Леты, который услышала в своей голове. Лета зажала рот рукой и отвернулась. Рад-фем был очень кстати, она гордилась сестрой.

Дерина высокомерно выдержала смешанный взгляд Августа и ушла в дом. Правильно, пусть он знает — это привилегия, а не данность — то, что Лета разговаривает с ним вежливо.

Август расширил глаза и глубоко вздохнул, улыбнулся, отпил чая. Затем посмотрел на Лету, поджал губы. Время серьезного разговора пришло.

— Поговорим без обиняков. Вероятно, у нас не так много времени, — воззвал Август к честности без уверток. — У вас есть аква-генератор?

Э-э-э…

Лета с настороженным удивлением посмотрела на Августа. Это было серьезным разговором?

— Да-а, — протянула она, косясь на сосредоточенного мужчину, — на кухне стоит.

В лице Августа отразилось сразу несколько эмоций: он будто ожидал это услышать, но все равно был поражен.

— Откуда?

Лета заозиралась, будто в поиске поддержки. Может она была неправа, и Август ни агент врага, ни повстанец, а просто псих?

— Не знаю, родители поставили.

Август постарался остаться спокойным, но Лета почувствовала всем телом его жадный интерес.

— Можно посмотреть?

Лета кивнула. Проводила Августа в дом, на кухню сразу за дверью: зашла первой и жестом попросила братьев, льнувших до этого к окну, уйти в гостиную. Открыла перед Августом дверь в кладовку. Тот оглядел строительные инструменты, бойлер, и взглянул на Лету непонимающе.

— Вот, — она пальцем указала на белый цилиндр бойлера, смотря на Августа, как на умалишенного.

Мужчина оглядел кладовку еще раз, моргнул.

— Это… — Он тихо рассмеялся, вышел обратно на улицу, Лета последовала за ним. Села за стол, отпила чая, с подозрением наблюдая за Августом. Тот расхаживали возле стола, закинув руки за голову, и смотрел в небо. Наконец остановился. — Лета, — он выдохнул с нервным смешком. — Это обычный бойлер. Я имел ввиду… — Август не выдержал и снова засмеялся, сел за стол и возбужденно взъерошил темные волосы. Будто не мог поверить, но не в незнание Леты, а во что-то другое. — Это потрясающе. — Он широко расставил руки на столе, поджал губы, сдерживая смех, посмотрел спокойной Лете в глаза. — Я имел ввиду высокотехнологичный генератор, который с помощью электромагнитного излучения преобразует в воздухе микрочастицы воды и делает покрываемое пространство невидимым для дронов, спутников и иже с ними. — Лета протянула тихое “а-а” и закусила изнутри щеку, обдумывая сказанное. Август думал, что ее купол создается генератором? Ха, было бы славно. — У нас их всего три по стране, и стоит каждый как адронный коллайдер. — Он покивал на удивление Леты, мол, вот-вот, это не шутки. Задумчиво посмотрел в ладони. — Такого, я так понимаю, у вас нет. Тогда... — Август посмотрел на Лету из под бровей с тяжелым осознанием ситуации. Лета сглотнула. Придется раскрыть карты. Август вздохнул. — Лета, я понимаю, правда. — По глазам он увидел, как в нее запустило когти отчаяние. — Со мной было также. — Как же ей хотелось ему верить. Отчаянно без оглядки. Отпустить вожжи такой нужной теперь, настороженной тревоги, и довериться кому-то умному и сильному, понять, наконец, что она не одна. — Понимаю твоё недоверие, и то, что ты не готова, но война не ждёт, когда ты будешь готов. — Слова Август попали в цель. Отсидеться варианта не было. — А с твоей силой ты теперь...

Лета обреченно засмеялась, промокнув пальцами неожиданно увлажнившиеся глаза.

— Если ты скажешь "избранная", я закричу, — она скорбно хохотнула.

Август с улыбкой зажмурился.

— Я хотел сказать “мишень”. — Многозначительно посмотрел он на Лету, та себя отругала за неуместный романтизм. — Ты теперь, как и все твои родные — мишени. — Лете не хотелось признавать, что он понимал больше нее. Про мишени она не думала, а если и думала, то отстраненно. Да и когда? Она полчаса назад только проснулась. Август продолжил уже серьезно, без улыбок. На стол спланировали несколько цветков сирени. — То, что тебя не убивает, делает тебя злым, но и то, что ты убить не можешь — тоже. — Август говорил размеренно, чтобы каждый смысл Лета успела переварить. Ядерная бомба. Ядерная! Прицельно, на нее, их семью, или они случайно оказались мишенями? Хотя, зная радиус поражения, брать на себя такую честь было бы слишком высокомерно. Целью были повстанческие подразделения — возможно, на полуострове их было куда больше, чем Лета предполагала. Удар не случился из-за нее. Вот теперь ей окажут честь быть на мушке персонально. Август это подтвердил. — Те, кто сбросил бомбу, сейчас в ярости. Будем надеяться, напуганы тоже. — Он слабо хмыкнул. Было совсем не смешно. — Ситуация патовая. — Вынес Август вердикт под кустом сирени. Чай остывал. Закат пах цветами. — На полуостров они вряд ли сунутся, но пытаться будут. Защищена ваша семья будет только рядом с нами, в окружении своих. — То, как он это произнес, разрезало Лету наживую. “Свои”. Внутри захваченной страны было сложно верить хоть кому-нибудь, люди шифровались. А теперь ей предлагали открыто увидеть “своих” — незнакомых, но родных людей, которые чувствуют тоже самое. Только не как в лагере, под натиском страха и беспомощности, а с силой и оружием, с возможностью что-то изменить. — И честно сказать, — уголки губ Августа снова тронула слабая улыбка, — с тобой у нас появится шанс на победу. Ты теперь — тот самый козырь. — Лета поджала губы. Теперь она понимала, почему героиням, спасавшим в фэнтези книгах и фильмах мир, было по шестнадцать. Ближе к тридцати такая судьба пугает, и ноющие колени не позволят рьяно бежать на поле боя. Но Август оборвал новый виток эгоцентричной грусти. — Ты не выиграешь войну в одиночку, даже близко не приблизишься. — Лета внутренне одернула себя. Конечно. Какая из нее избранная? Даже ее неожиданной силы хватит лишь на пару фокусов, что она сделает против огромной армии? Деревьями их закидает? Август продолжил, оборвав и этот мысленный виток самобичевания. — Но вместе... ты наше ядерное оружие, Лета. — Ободряюще улыбнулся он. Оружие. Просто инструмент, но и возможность. Одна ядерная бомба не стерла страну с лица земли, но деморализовала. В таком же качестве могла сгодиться и она. Август вдруг протянул руку через стол и коснулся ледяной ладони Леты. Посмотрел ей в глаза с обещанием. — Если я не оправдаю твои ожидания, можешь разорвать воздух в моих лёгких. — Лета отняла руку, нахмурилась изумленно. Август пожал плечами. — Ты наверняка так можешь.

Лета облизала пересохшие губы. Ответила как в анекдоте про игру на рояле.

— Не знаю. Ещё не пробовала.

Нужно было соглашаться на предложенную экскурсию на полуостров. Нужно было своими глазами увидеть море черной формы солдат, убедиться, что интуиция ее не обманывала, что Августу можно, как отчаянно хотелось, верить.

Они вышли за валуны, Лета “воздушной рукой” убрала с дороги дерево. Позвала мысленно Дарину, объяснила, что проверить лично придется, и шепнула сестре на ухо, что постарается удержать купол даже на расстоянии. Лета не знала, сработает ли, но попытаться стоило.

Август кивнул солдатам, те заглушили на парковке моторы. Было не ясно, смотрят ли они вокруг безучастно или с опаской после демонстрации силы.

— Парни останутся тут, присмотрят за семьёй. — Лета пораженно посмотрела на Августа, ощетинилась. Он заметил ее эмоцию и пояснил. — Мы пытаемся закрыть воздушное пространство, но вчерашний день показал, что бреши есть. Если что, они встанут на защиту, — он махнул на солдат.

Лета помялась. Если все, что говорил Август, было правдой, ей стоило согласиться. Но если все это было подставой… оставалось лишь без самогазлайтинга поверить, что ее магии хватит, чтобы при надобности защитить родных от солдат. Они сели в джип. Лета мысленно опустила на дом прозрачный купол, не стала утомлять себя его зеркальной поверхностью. Сжала кулак левой руки и постаралась зафиксировать купол на этом жесте. Сработало ли, покажет практика. Лета надеялась, не придется проверять.

Они тронулись, Лета смотрела в тонированное окно на изменившийся пейзаж, ее размышления прервал Август.

— Удовлетворишь моё любопытство, как ты остановила бомбу? Она где-то на участке?

Лета обернулась, вяло пожала плечами. Усталость наваливалась с новой силой. Она так и не поела.

— Ее нет. Я её разобрала, если можно так сказать. — Сон повис на веках опять. — Пустила энергию из сердцевины в землю. Остальное развеяла по ветру. — Она снова уставилась в окно.

— Заряд дейтерида лития и урановый запал опустила в землю? — Голос Августа пораженным недоверием сделал виток вверх.

Лета вздохнула, развернулась всем корпусом к мужчине, подвернула под себя ногу и уперлась спиной в окно. Левый кулак не разжимала, представляла куполом накрытый дом, как в снежном шаре.

— Без понятия, я в этом не разбираюсь. — Прозвучало по-свински высокомерно, но Лета безмерно устала. Она пожала плечами. Откуда ей знать, из чего состоит ядерная бомба? — В центре сияла энергия, как жидкая лава. Я её вычерпала.

Август посмотрел на нее внимательно, затем опустил невидящий взгляд в пол. Сложил губы трубочкой, упер локти в колени, на кочках упирался макушкой впереди стоящее пустующее пассажирское кресло, с ними был только водитель. Четверо солдат и два джипа остались у дома.

— Ясненько. А аква-генератор? — Не меняя позы мыслителя, поднял Август на Лету глаза. — Мы не исключаем, что кто-то со стороны это сделал. Или это тоже ты?

Лета сжимала кулак левой руки, правой ковыряла на ногте заусенец. Пожала плечами неопределенно, почти виновато. Смысла пытаться утаивать информацию не было.

— Я просто представила зеркальный купол. Но разбирая бомбу не могла определиться, что он отражает.

Август откинулся на сидении, пробуя на вкус догадку.

— Поэтому пространство глючило. — Он обернулся к Лете, отзеркалил ее позу. Они выехали на шоссе. — Ты раньше делала что-то подобное? — Он прищурился.

Лета фыркнула. Трижды ха. Даже зная о силе, она бы не знала, как ее применить в обычной жизни. Ответила просто:

— Выносила за котами лоток телекинезом.

Август кивнул сам себе.

— Значит, стресс-фактор. — Лета ждала пояснений. Август, обдумывая что-то молчал, но заметил ее взгляд. — У многих в последнее время открылись магические способности, о которых они не знали, или которые были значительно слабее. — Скороговоркой проговорил он, все еще обращенный мысленно к чему-то внутри. — Но преобразование энергии и зеркальный купол — очень разные качества магии, — продолжил вслух рассуждать Август, глядя сквозь пространство, — у людей лишь в одной ипостаси она проявляется. Я вот не могу мысли читать или грузовики поднимать. Только ощущать наиболее вероятный вариант. Как суперинтуиция. А ты это… — он закусил изнутри щеку, подался вперед, пытливо посмотрел на Лету, она даже вжалась спиной в обивку кресла, — просто представила?

Она не знала, что умного на это ответить. Поэтому ответила глупо:

— Работа такая.

Они отправлялись в неизвестность.

Глава 9. Они были орудиями войны

Шоссе забралось на холм и спустилось в низину. По короткой перемычке, идущей к полуострову сразу с асфальтированной дороги у дома семьи Боярских-Вокс, от чего-то ехать не стали. Распластанные по обе стороны шоссе поля здесь тоже сверкали теперь новыми, остро-яркими красками зелени и цветов. Возможно, их снова, как при Советском Союзе, теперь можно было засеять.

Дорогу полю преградил лес, они свернули направо и остановились у патруля. Военные в голубой защитной форме — не свои. Лета вжалась в сидение, спину прошиб холодный пот.

В городах патрули состояли в основном из соседних народов, первыми на захваченную территорию пришли самые отчаянные и злые. Лету как-то остановила новая полиция. Военный с винтовкой на груди, — она-то и своих, обычный полицейских раньше боялась до одури, — начал говорить на незнакомом языке — то ли украинском, то ли на польском, Лета даже простые слова не умела разбирать. Когда она не ответила, полицейский взбесился: открыл водительскую дверь, и бросил ее на асфальт — Лета лишь шестым чувством осознала, что нужно лечь лицом вниз и сложить руки за головой. Когда солдатский сапог несильно надавил между лопаток, ее охватил не просто ужас — настоящая физическая боль. Лета была словно опрокинута.

Беспардонная отвага осталась в кухонных разговорах — упираясь щекой в мокрый, шершавый, острый асфальт, она могла лишь глотать слезы отчаяния и страха.

Машину выпотрошили: выкинули на обочину все, забрали телефон и жалкие остатки теперь обесцененных денег — в страну планировали запускать на постоянной основе доллар. Лета не шевелилась. Полицейский выругался, не найдя ничего особенно ценного, затем злорадно хохотнул и сплюнул Лете на волосы.

Она смогла подняться с земли, глотая пыль от проезжающих машин, лишь когда патрульный джип с визгом шин уехал. Ее трясло еще несколько часов.

И вот подобный патруль останавливал их теперь. Животная паника зашевелила корни волос, Лета даже на какое-то время потеряла “из вида” купол.

— По всей территории леса растянуты наши люди. — Проговорил Август, когда окно со стороны водителя открылось. — Эй, — он заметил состояние Леты и сжал ее по прежнему ледяную ладонь. Лета перевела на мужчину влажный, невидящий взгляд. — Не волнуйся, это свои. — В подтверждение его слов подошедший полицейский заглянул внутрь и лишь кивнул. Они двинулись дальше, скоро Лета снова начала дышать. — Республика хоть и знает, что наши подразделения расположены здесь, не знает о численности. — Август продолжил говорить отвлеченно, глядя на дорогу, но руку Леты сжимал по-прежнему. Мужская ладонь казалась обжигающе-горячей. Август помял ее пальцы, разгоняя кровь. — Но от границы Карелии и дальше на север — только наши. — Он уверенно кивнул. — Под прикрытием в том числе. Сообщают наверх нужную нам полуправду.

Слова, в которые отчаянно хотелось верить, звучали убедительно и логично. Но Лете нужно было увидеть это самой. Армию. Повстанцев. “своих”.

Она смущенно поджала губы и убрала руку от горячей ладони Августа, засунула ту под бедра, уставилась в окно.

Над убитой асфальтированной дорогой, петляющей между полей, теперь небо было видно лишь узкой полоской в самом верху. Обновленная природа тянулась к солнцу голубыми елями, толстыми березами, пихтами. И раньше пышные луга теперь казались непроходимыми из-за кустов роз, шиповника, и неожиданных желтых, почти золотых, колосьев. Редкие пальмы на кромке обочины все еще изумляли.

Это надо же было додуматься — бананы! К ним стоило добавить груши и финики. Весь полуостров мог бы питаться спелыми плодами. Интересно, без атомной энергии в “руках” получится вырастить что-нибудь? Как будто стоит почитать учебник по ботанике, иначе получатся пластиковые фрукты — я ничего не знаю о строении растений, лишь то, как они выглядят внешне. Где-то здесь должна быть большая яма, водителю бы стоило сбросить Ск

о!

рость… матерь божья, бедный мой копчик.

Лета послала в затылок водителя недовольный взгляд, Август виновато улыбнулся, ударившись макушкой о потолок машины.

Дорога пришла к развилке, — правый путь был перемычкой, узкой и раздолбаной дождями в хлам, теперь же из-за буйной растительности тропу почти не было видно, — они продолжили путь налево, по грунтовке, вглубь полуострова.

Лета разглядывала обновленную природу, расставленных каждые несколько сотен метров солдат, и изредка косилась на Августа. Про купол не забывала. “Со стороны” его представлять было даже легче.

Август назвался командиром. Был ли он самым главным, или лишь одним из? Разговаривал с Летой так дружелюбно, открыто — от чего? Потому что был таким человеком? Потому что с женщиной, остановившей ядерную бомбу голыми руками, иначе разговаривать было нельзя? Потому что она ценный актив, потому что готовилась западня или так влияло вероятное будущее — могли ли они правда стать друзьями?

Ощущала рядом с ним себя Лета, — если убрать за скобки адекватную настороженность, — спокойно. Обычно это правда было предпосылкой к будущей дружбе: эмоциональная безопасность. Ощущение, что ты можешь поделиться любыми мыслями, и тебя поймут на всех уровнях. Дело было даже не в непринятии — человек мог быть добрым и отзывчивым, но все равно так, как другие, не понимать. Это как не сойтись травмами — приятное общение, но не более. Без глубины, которая тебя за печень берет и вызывает желание переписываться одними восклицательными знаками: “О БОЖЕ КАКАЯ ЖИЗА!!!!!!!!!”

Джип несколько раз забрался на холм, вильнул и спустился перед самым большим подъемом — на размытой дождем грунтовой дороге с наклоном градусов тридцать пять стоило выжимать газ на полную.

Лета от предвкушения напряглась. В детстве мама, заезжая на гору, а затем преодолевая еще один небольшой подъем, каждый раз звучно, размеренно произносила: “Добро-о пожа-аловать в Пар-кон-мяки!” и за вершиной, спускаясь, в низине открывался вид на полуостров из полей и спрятанных за деревьями домиками, окруженный с трех сторон лесом и озером за ним.

Сейчас захватило дух также. От родной местности и новой картины в ней.

Слева на возвышении, открывая полуостров, стоял деревянный домик “с башенкой”. Черные стены, зеленая крыша. В семье Боярских-Вокс мамина голубая мечта о “домике с башенкой” стала уже закрепившейся шуткой, которую в итоге и правда построили десять лет назад, еще до кризисов и потрясений, когда родители планировали облюбовать остров собственной застройкой. Не срослось — недостроенный дом с участком продали, и новые славные хозяева привели его в божеский вид. Открыли там кафе и сделали мини-отель. Теперь, судя по тому, что пространство вокруг занимали новые пристройки, а на шпиле развевался простой красный флаг, дом стал штабом.

Поля в низине изменились тоже: теперь остров был усыпан шатрами из землистых, бежевых и багряных цветов. И людьми. В полях было море людей, местность изменилась до неузнаваемости.

Джип спустился вниз, к пятачку в центре, дорога от которого выходила к озеру. Трое покинули машину. Лета с восхищением, — не забывая каким-то другим, внутренним зрением, видеть купол на доме в двадцати километрах к западу, — оглядывалась по сторонам.

Маленькие палатки и большие шатры, костры, утоптанные шинами и колесами доисторических телег дороги кишели людьми, — и правда, — в черной форме повстанцев.

Разросшиеся лиственные кусты и красные маки украшали пространство, люди были заняты делом. Лета заметила несколько порванных ветками орешника шатров, которые пытались залатать и передвинуть — виновато потупила глаза.

Август повел ее по тропе вниз, к озеру, и шатры, люди, машины, телеги во время спуска не кончались. Тенты с кострами под ними, — совсем как в школьных походах Леты, — разговоры, смех, даже бренчание гитары. Из глубины леса слева от виража озера доносились тихие хлопки — учения. Люди слаженно сколачивали что-то из бревен, стирали в лоханках одежду, умывались из бочек с дождевой водой.

Это был не сон. Это были “свои”. “Свои”... слово осело приятной истомой в сознании. Августу можно было доверять. У Леты заслезились глаза и рухнули вниз под тяжестью новой свободы плечи. Они не одни, у них теперь есть “свои”. Нужно как можно быстрее рассказать об этом Дарине и пацанам.

— На территории под покрытием аква-генератора не работает никакая цифровая техника, только аналоговые технологии. — Август, идя рядом, кивнул на пятачок, занятый строительством, на котором Лета не услышала привычной дрели или электропилы, только стук киянок. Заметила, что у некоторых в руках не было даже молотков — звук издавали их хлопающие по бревнам ладони. Август кивнул. — Бывшая почти бесполезной в быту магия теперь — на вес золота.

Лета покрутилась вокруг своей оси на краю холма, перед глазами пронесся калейдоскоп нового мира.

— Я будто смотрю на армию из Игры Престолов, — выдохнула она.

Август довольно усмехнулся.

— Круто, правда? Моя идея. — Гордо, как Лета до этого принимала похвалу ремонта в лесном домике, сложил руки на груди Август. — Разумеется, переделанная на патриотичный вайб. — Спохватился он.

Лета пождала губы, чтобы не засмеяться. Со смешливым осуждением взглянула на мужчину исподлобья.

— Вайб?

Август цокнул, но все же улыбнулся.

— Настроение, атмосфера, обстановка, дух. Я еще не привык. — Отмахнулся он.

Они пошли вдоль края спуска, между шатрами. Люди, замечая Августа, кивали ему. На Лету не обращали внимания, не больше, чем на обычного человека. Но некоторые все же, — она чувствовала спиной, — посылали вслед персональной экскурсии заинтересованные взгляды.

Лета рассматривала деревянные подпорки шатров, где могла, проникала взглядом внутрь. Где-то была простая солдатская обстановка с койкой-раскладушкой и столом, где-то домашний уют, даже советские игрушки.

Она будто оказалась в прошлом, в древней Руси. В технологичном магическом прошлом — изредка по дороге проезжали груженые джипы.

— Кто это спонсирует? — Не забывая мысленно держать купол, закусила губу Лета. Кусочек даже откусила. — Хотя бы одежду, — она оглядела мимо проходящих мужчин — если солдаты не были заняты бытом или на стройке, все как один были одеты в черную форму без опознавательных знаков. — Я уже молчу про оружие и остальное. — Мимо проехал джип с пулеметной установкой на прицепе. — Пропитание, например.

Август оттянул воротник куртки. Несмотря на глубокий вечер, работа в полях не прекращалась под мрамором белой ночи. Ветер утих, становилось душно.

— Повстанцы — это не народное ополчение, хотя гражданские с недавнего времени здесь тоже есть. — Засунул он руки в карманы, прогулочным шагом идя по пыльной дороге. — Страну готовились развалить, но и внутри они не спали. Удара по столице мы не ожидали, — он поджал губы задумчиво, — но отпор готовились дать тоже. В итоге… — они почти дошли до тупика у леса, где старая дорога спускалась к озеру. — Приходится играть тем, что раздали.

Лета заинтересованно посмотрела на мужчину, стараясь не отвлекаться на густой, пребывавший в постоянном движении, пейзаж.

— Кто — “они”?

— Некие они. — Хмыкнул Август, выделив последнее слово. — Теневое правительство, рептилоиды, если хочешь. — Дернул он уголком губ. — Или просто предприниматели. Организаторы ЧВК.

— Значит, чистый бизнес? — прокомментировала Лета, удивившись и не удивившись одновременно.

Август тускло улыбнулся.

— А когда история перекраивалась по другим причинам?

Вопрос растворился в густом запахе надвигающейся ночи. Последние лучи заката проходили сквозь стеклянный купол где-то там. Лета удивленным взглядом проводила спешащего по своим делам большого рыжего кота. Если это тот же засранец, который покусал ее Чмошу два года назад, она его зажарит на ужин. Чорт, — через “о”, — был старше и бойчее, смог убежать тогда от рыжей твари.

Дорога кончилась, они продолжили путь к лесу через пешеходные тропинки, виляющие в кустах, вышли на новую открытую местность. Раньше, Лета помнила, здесь стояли кемпинги на деревянных поддонах, домики теперь только разрослись. Лета не сразу поняла, что изменилось помимо инфраструктуры. У леса было тише. Спокойнее. И вдруг до нее дошло.

— Женщины… здесь много женщин, — пораженно выдохнула она, оглядывая трудящуюся общину.

Некоторые тоже в черной форме, некоторые в обычной одежде, работали в теплицах, что-то носили в шатры, чинили какие-то ракетные установки в отдалении.

— Сравнительно немного, раньше в армии было задействовано около двухсот пятидесяти тысяч на разных должностях, но число женщин увеличивается. — Просто ответил Август. — Их страну тоже захватили. — Он посмотрел на Лету многозначительно.

В сердце вонзилась тонкая игла. Сразу вспомнились рассказы из журналистской книги “У войны не женское лицо”. Их страну захватили тоже… Лета сама рвалась что-то предпринять, когда-то собирала гуманитарную помощь, но теперь это было запрещено. Помогать врагу она не собиралась, а как помочь своим, не знала.

Но сколько бы ее не охватывала священная жажда поддаться идеологии и идти в бой за правое дело, углы реальной, жестокой жизни, было не обойти. Они свернули снова на основную дорогу. Лета знала, там, за линией елей, скрывался их дом.

— Как вы решаете вопрос… — она снова сосредоточилась на куполе.

— Насилия? — Поймал ее взгляд Август.

Лета дернула верхней губой с непризнью.

— Изнасилований. Не играй с формулировками. — Август хмыкнул себе под нос довольно. Лету тут же изнутри облизала волна злого жара, она вспыхнула. — Это по-твоему смешно?! — Рявкнула она так, что спугнула птиц с куста.

Надо же, здесь были птицы.

Август нахмурился.

— Нет, просто это был меткий вопрос…

— Для женщины? — Без паузы накинулась она на мужчину, встала на месте, сложила руки на груди, левой не разжимала кулак, тот уже начал затекать. С отвращением выплюнула. — Давай остановимся, я выслушаю полную форму мужского одобрения, — скривилась Лета.

Август опешил.

— Я не… стой.

Лета шагнула вперед.

— Ну?!

Ее обидно удивило такое отношение. Не в первый раз, но каждый раз бил болезненно, как первый. Особенно, когда Лета была уже на грани пропасти под названием “доверие”.

Конечно, ему было не понять. “У меня было также” — трижды ха! Лета не сомневалась, что Август пережил многое. Командирами отрядов повстанцев так просто не становятся. Его тоже наверняка останавливали патрули, может, даже избили пару раз. Но. Он никогда не лежал лицом в асфальт, захлебываясь слезами унижения и стыда в ожидании, что с него, — вот сейчас, после обыска машины, вместо плевка в волосы, — снимут штаны. И сделать он ничего не сможет, потому что рот будет занят дулом винтовки.

Этот животный, жрущий изнутри страх, почти не осознавался. Были проблемы и “посерьезнее”, но вероятность поруганной чести домокловым мечом висела над каждой женщиной даже в мирное время — что уж говорить о военном положении.

Лета не знала, что творилось в лагере — их защищал отец. Лета хотела бы, отчаянно хотела бы не нуждаться в этой защите, но мир диктовал свои правила. Она старалась не думать о том, что в чрезвычайных ситуациях только мужчины думают о потерянном имуществе. Женщины — спасаются от серийных изнасилований. Как на футбольном поле, где беженцы спасались от урагана Катрина. Несколько тысяч женщин были изнасилованы в темноте катастрофы. Казалось бы, твой дом унесло ураганом, как можно думать о чем-то еще? Но понять этого не могли только женщины.

Поэтому в капитулировавшей стране, среди смешанной армии повстанцев, на родном полуострове, Лета готова была, как он и предлагал, разорвать легкие Августа после неправильно ответа.

Но Август выдохнул, взмахнув руками, будто успокаивался сам, будто Лета направила на него оружие. Начал говорить размеренно и уже не смеясь.

— Ты… второй человек в моей жизни, который загоняет меня в подобный тупик. Давай по порядку. — Миролюбиво продолжил он. Лета выжидала. — Это отличный вопрос, как про финансирование — для организатора, ты мыслишь сразу сверху. Я усмехнулся от удивления. — Лета опустила плечи. Хорошо, пока хорошо. — Далее — вопрос изнасилований мы решаем. — Лета слушала внимательно. Мимо прошли люди, Август отступил к краю дороги, продолжал, пока те уйдут. — Женщины живут отдельно, их лагерь разделен на военных и гражданских. — Он указал на тупик у леса, где правда оружейные установки стояли лишь с одной стороны. На полуостров опускалась ночь. — Женщинам, в отличие от мужчин, разрешено вне полигона носить личное оружие. — Лета кивнула. Еще раз хорошо. — Его применение не безнаказанно, но сам факт его наличия уже меняет ситуацию. — Лета нехотя согласилась. Однако представила, как перебирается в лагерь и среди ночи стреляет в упор солдату, с которым за обедом делила хлеб, и передернулась от холода. Держала в сознании купол. — И… — Август помялся, не зная. продолжать ли, но свирепый взгляд Леты был непреклонен. — Только это тайна, — он оглянулся, понизил тон голоса, — мы добавляем в еду модифицированный окситоцин. — Лета удивленно распахнула глаза. Ладно, это было не просто хорошо — отлично. Неужели новый мир будет строиться на адекватности? Она о таком даже не слышала. — Думали колоть препарат, снижающий тестостерон, — поморщился Август, — но в неожиданном бою это не сыграет нам на руку. Легкое же действие окситоцина-один в мирной жизни добавляет жизнерадостности и мягкости, но его действие под адреналином легко перешагнуть. — Лета задумчиво посмотрела сквозь пространство. Было мерзко об этом слышать и говорить, но отрицать эту постыдную часть жизни, значило жить в розовых очках. У них такой роскоши не было. — На экстренный случай у нас есть два телекинетика-психолога. — Лета подняла на Августа глаза. Он говорил тяжело, с натугой. Он это придумал? Как? Почему? — Раньше они лишь видели эмоции, управление ими было неэтично и незаконно, но сейчас многое не как раньше. — Он замолчал. Посмотрел на Лету открыто. — Я ответил на твой вопрос?

Ее по привычке уколол стыд, но Лета себя отдернула. Ей нечего было стыдиться. Она задавала нужные, необходимые вопросы. Стыдиться стоило тем, из-за кого эти вопросы задавались. Но это были лишь слова. На деле приходилось думать о безопасности. Не только от удара с воздуха. О безопасности сестры, матери, даже братьев.

Лета не записывала всех мужчин в чудовища, и про Яна с Мирославом не думала так никогда, не могла подумать — они были милыми мальчиками. Но образ мыслей заразителен, многое, — почти все, — решают авторитеты и солидарность.

Если бы в компании друзей с осуждением смотрели на супружеские измены; если бы мужчины старше не поддерживали улюлюканием юных товарищей, когда те свистели девушке в след; если бы вызов проститутки, — проституированной женщины, поправила себя Лета, — был бы не достижением, а падением в глазах других мужчин, новое поколение бы выросло другим.

Но шагавшим, — спотыкаясь, будто в ногах по два колена, — в будущее двадцать первому веку обрезала крылья новая война. И Лета подозревала: боль, кровь и потери откатят человечество, — мужчин, — назад, в гадкое прошлое с “бьет — значит любит”, поэтому эти вопросы стоило задавать.

Август ответом ее удивил. Тревожная злоба схлынула. Удивительно, что этот вопрос вообще поднимался, учитывая, что женщин было в разы меньше мужчин — зачем заморачиваться. Но Август шагал по дороге обратно к пригорку штаба, доложив ситуацию, и Лета прониклась к нему уважением. Плотно сомкнула губы, чтобы с тех не сорвалось неуместное извинение.

— Продовольствие мы выращиваем здесь и привозим через озеро из военного городка. — Они прошли дом Боярских-Вокс, скрытого теперь полностью новой зеленью, вышли обратно к шатрам в центре полуострова. — Там, — он махнул вперед по диагонали, где проходила старая дорога до городка, непроходимая — Лета слышала, лет семь назад по пьяне там утонул местный мужик в глубокой луже, — под тренировочные полигоны облюбовали несколько полей и прорубили посадочную полосу для экстренного переброса подразделений. Мы собираемся…

Вдруг люди вокруг, как и Лета с Августом, одновременно вскинули головы. В сознании прогремело чужим размеренным голосом, не своим:

“Воздушная тревога у бывшей границы. Воздушная тревога у бывшей границы”.

Август собрано Лете кивнул, в миг облачился в образ командира:

— Мыслительное оповещение из радио-рубки, — пояснил он. — Тише и эффективнее, покрывает всех на территории.

Лета сглотнула. Сильнее, до белых костяшек, сжала левый кулак.

И вдруг упала на Августа всем телом — ее с силой толкнули в спину. Лета на миг разжала кулак и снова сжала, еще крепче, впиваясь обкусанными ногтями в ладони.

Поняла всем нутром, сразу — сзади никто не стоял, чтобы ее толкнуть. Пытаясь воскресить упавший от ужаса голос, произнесла:

— Стреляют по куполу.

Глава 10. Я не раскаиваюсь в своих победах

Свирепая, яростная паника схватила Лету за горло. А Лета схватила за горло Августа.

Отступила, вытянула правую руку, — левый кулак, казалось, скоро отсохнет от напряжения, — и на расстоянии, невидимой ладонью, за шею подняла Августа в воздух.

— Ты! — Лета сорвала и реальный, и внутренний голос сиплым криком. — Ты сказал, они будут их защищать!

Она даже не обернулась, — внутренним зрением, будто глазами на затылке, — увидела, как двое солдат рядом вскинули в ее сторону винтовки. Не думая, мотнула головой, подбородком пошатнула пространство и мужчин сбило с ног. Лета смотрела на Августа с убийственной злостью, “руку” сжимала на горле сильнее.

Август попытался схватить державшую его ладонь, но руки его лишь прорезали воздух. Он, на сколько мог, помотал головой, задыхаясь.

— Это не мы, — прохрипел он. — Лета, это не мы.

Магия Леты, полная боли, дрогнула и отпустила Августа, тот приземлился на ноги, но согнулся и закашлялся. Уязвимое доверие Леты держалось на волоске. Если он врет — она накроет полуостров озером. Ее злости и страха на это хватит. Но Август повел себя мудро.

— Идем, — прочистив горло, отряхиваясь от неожиданности, кивнул он Лете, жестом показал поднявшимся с земли солдатам не идти за ними и поспешил в большой шатер под тремя соснами на пятачке. — Там рация.

Лета не успела почувствовать стыд или раскаяние, мазнула взглядом по оставшимся на месте солдатам и ушла за Августом. На дорогах началось оживление, но не паника — люди действовали по заранее подготовленному плану.

Зубы выстукивали марш поражения, сердце заходилось судорогами. Она должна была быть там. “Здесь” уже не имело значения. Мысли метались в сознании ранеными птицами, спину когтями обдирал ледяной ужас. Дом обстреливают, она это чувствовала. Работал ли купол?

В шатре происходило размеренное движение, лишь с первого взгляда напоминавшее хаос. Трое мужчин и женщина раскладывали на столе бумаги, настраивали радиоприемник, убирали с длинного стола лишние предметы. Август протянул руку, ему вручили рацию. Ночь снаружи испуганно затихла вместе с Летой.

— …Два беспилотника… нет, три… — сквозь помехи и шум кричали из рации. — Работают разрывными, мы прячемся за куполом…

Август устремил на Лету взгляд. Она не могла поверить в происходящее.

Он работает, работает…

Лета осторожно разжала неразгибающийся кулак, глотая панику, сложила руки сводом — так будет проще.

— Можешь впустить наших людей? — Сухо, собранно поинтересовался Август.

Это его командирский тон или он в обиде на меня за удушение? А не пошел бы к черту, откуда мне было знать, что напали не свои, чтобы… чтобы, не знаю!

— Я… — Лету снова толкнуло в спину, по рации был слышен взрыв.

Она пошатнулась, облизала губы.

Спокойно, паникой делу не поможешь. Я чувствую купол, пока я его чувствую, он будет стоять. А!

Лета вскрикнула и припала на одно колено, не опуская рук. В ноге разлилась тупая боль, будто ее ударили по голени. Лета встряхнула головой, выкидывая оттуда звон.

Так не пойдет, я не чувствую купол, иначе буду чувствовать каждый удар. Под ним Дарина с бабушкой и пацанами в безопасности. Я его просто держу. Держу.

— …Они облетают лес, скоро зайдут с нашей стороны!... — рявкнули в рацию.

— Лета! — Она вздрогнула от резкого оклика Августа.

Поднялась на обе ноги, сосредоточилась.

Как впустить их? Нельзя купол убирать полностью, даже на секунду. Нужно как-то увидеть проход.

— Есть ткань или плед? — Она вскинула на Августа суровый, сосредоточенный взгляд, в котором не было ничего, кроме войны. Люди в шатре отмерли, через секунду перед Летой оказался мужчина с голубым пледом в клетку в руках. — Натяните с двух сторон, — купол в руках теперь оттягивал все внимание на себя, у Леты от психического напряжения взмокла спина.

Двое мужчин натянули плед вертикально. Остальные наверняка наблюдали, но до них ей не было дела. Лета кивнула Августу. Он передал по рации в густой шум:

— Мы сейчас откроем проход, — он посмотрел на Лету напряженно.

— Между первым и вторым камнем справа, — сверля шерстяную ткань взглядом, с усилием вытолкнула из себя Лета слова. — Нужен нож.

— Между первым и вторым камнем справа, идите туда. — Перед по рации Август. — Я скажу, когда.

Лета выдохнула, ей протянули охотничий нож. Она сосредоточилась на своих руках, сложенных сводом, отчетливо ярко постаралась представить, что стекло остается под правой рукой, когда ту убрала. Взяла нож и проткнула натянутый двумя мужчинами плед.

Нож разрезает мягкое, податливое стекло купола, — ей помогли продолжить вертикальный разрез, пока Лета почти не моргала, — левой рукой я держу купол над домом целиком, а сама раздвигаю его ткань у земли телом, — Лета шагнула в разрез на пледе и раздвинула тот собственными плечами. Не смогла сказать “давай”, сил на речь не хватало, но Август ее понял.

— Проход открыт. Нащупайте разрез, как на ткани на куполе, — передал он по рации, не отрывая от Леты взгляд.

Та пыталась не выпускать из вида мысленным взором сразу две плоскости кадра, со стороны и изнутри. Вена на ее шее вздулась. Долгую минуту ничего не происходило, когда наконец из рации не донеслось:

— … Мы внутри!... — Лета вывалилась из тканевого разреза на земляной пол, не опуская левую руку, правую добавила тоже, “взгляд” с купола соскальзывал. — … Они продолжают обстрел. Мы можем открыть ответный огонь, не отрекошетит?..

Август снова вопросительно смотрел на Лету, попросил в рацию подождать.

Ей помогли подняться на ноги, Лету шатало. Она глубоко вдохнула, обливаясь потом, старалась не думать о сестре, бабушке и братьях. Повела плечом, расправила плечи. Это означало — попробую. Мозг работал туго, но вариантов не было. Нужно было нащупать уже не второе — седьмое по счету дыхание. Лета посмотрела на купол “в руках”.

Снаружи он должен быть таким же непробиваемым, но изнутри должен пропускать пули. Что может в одностороннем порядке пропускать что-то?

Макароны!

Какие к черту макароны? Точно… сито! Мелкое сито, купол состоит теперь из мягкого, как вода, сита изнутри, а снаружи остается прозрачным твердым полимером. Снаружи он отражает серое ночное небо, и начищен до блеска, а изнутри почти невидим.

Лета кивнула. Август дал по рации отмашку. Она даже не подняла глаза, проверить, сработало ли. Сосредоточилась только на визуальной составляющей внутри, словно писала книгу и видела, глядя на экран ноутбука, другие миры.

Солдаты прицеливаются и стреляют в беспилотники. Те быстро летают? Вжух-вжух по небу или все же замедляются? Если они сбросят еще одну бомбу, купол выдержит, но все остальное вокруг… Нет, сосредоточимся на нужных мыслях.

Я никогда в жизни не хотела так есть, сейчас стошнит.

Купол.

Время постреля-ять, между нами паль-ба-а!

ТОЛЬКО

НЕ ЭТО!

Держим купол. Мягкий внутри, непробиваемый снаружи.

Лету пронизывали сосредоточенные взгляды, люди отходили в угол шатра, чтобы по другой рации передать указания. Ситуация сгущалась, второй прорыв воздушного пространства за два дня — не обошлось без диверсии. Всего десять минут требовалось до переброса сил в тот район, но по рации сообщали, что беспилотники палят шквальным огнем и этих десяти минут у них не было.

Не удавалось также сбить хотя бы один: те будто уворачивались. Либо ими управлял гений, либо без усиления магией не обошлось. На таком расстоянии защищать летательные аппараты мог только очень сильный, обученный человек.

Август, не выпуская из рук рацию, подошел к Лете, сверля ее сосредоточенным взглядом. Теперь вероятное будущее зависело от ее внутренних сил: не выдержит — дом и их людей расстреляют. Сможет достаточно сосредоточиться — у них будет шанс. Хоть Август и не знал досконально, как работала магия Леты, видел зажатую в кулак руку и ответы с оттяжкой — казалось, все держалось лишь на ее внимании, которое под грузом усталости постепенно кончалось.

Просто. Держать. Купол. Двадцать четвертый каприз Паганини? Нет, что-то попроще. А ведь когда-то хотела идти на скрипке учиться играть.

Держать. Купол. Мягкий изнутри, непробиваемый снаружи.

Пой, не унывай, брат, пой, не унывай!

Когда я в последний раз была на рейве? Сейчас бы холодного пива и поколбаситься под музыку.

Лета вздрогнула, когда из рации донесся звук очередного удара. Подняла глаза на Августа, тот сосредоточенно кивнул.

— У тебя получится.

Лучше бы он этого не говорил. Такая отчаянная поддержка меня никогда не мотивировала. Скорее — у меня? Да не получится?! Хорошо, что здесь нет мамы. При виде нее я бы просто расплакалась. Хорошо, что я тут одна — так проще выдерживать ответственность.

Я держу купол. Мягкий изнутри, твердый снаружи. Блестящий стеклянный купол.

НЕТ!

Лета согнулась, как от удара в живот, из глаз брызнули слезы, а из носа потекла кровь.

Не стеклянный, а непробиваемый, прозрачный купол.

Август подхватил ее под руки, которые она по прежнему держала сводом. Лета поняла, какую ошибку допустила, еще до того, как об этом доложили по рации.

— … Стекло разбилось, двое раненых, — Лета всхлипнула, вздохнула глубоко, не хотела поднимать глаза на шокированного Августа.

Всего одна мысль, и купол на секунду, прямо под ударом, стал правда стеклянным — осколками осыпался на голову солдат.

Лета сосредоточилась. Больше никакого воображаемого стекла — только прочнейший, неизведанный полимер.

— … Они делают вираж… уходят! — Лета не позволила себе расслабиться на этих словах, держала купол, пока голова звенела битым стеклом.

За ошибку проклянет себя позже.

Зто выдохнул Август, но было рано — из другого конца шаира с рацией подошла женщина. Лета кожей ощутила ее сосредоточенное отчаяние.

— Они летят к ближайшей деревне. Хотят их выкурить.

— … Один вернулся… — купол нельзя было отпускать.

Внутри Леты все упало. Она стала никем, стала сквозняком. Сквозь пальцы утекали жизненные силы. Беспилотники летели расстреливать гражданских. Беспринципно и умно.

Руки сводило от напряжения. Лета подняла на Августа взгляд — даже если подкрепление успеет, не факт, что дроны они смогут снять. Вероятность множества смертей была в любом случае. И даже если солдаты повстанцы для Леты сейчас были лишь массовкой, угроза их жизни издалека казалась умозрительной, то длительную атаку ее купол не переживет. А вот смерти родных она ощущала животной сутью, самой печенью.

Успокоиться. Немного подумать. Мама говорила — даже в самом жестоком водовороте, когда не знаешь, что делать — выпей чашку чая.

На сколько могла, Лета расслабила окаменевшие кисти рук. Снова с усилием представила остающийся на месте купол, опустила правую руку. Пожевала щеку, нашла глазами на столике в углу чью-то кружку с остывшим чаем. Под осуждающими, удивленными взглядами взяла ту и глотнула терпкой настоявщейся жидкости.

Перед глазами начало плыть. Ее внутренний мир задумался. Из раций доносился шум и голоса. Она подняла на выжидающего Августа прямой взгляд.

— Обними меня, — почти приказала Лета.

Август не разменивался на уточнения, лишь шагнул к ней и крепко, до хруста позвоночника, обнял, пока Лета за его спиной продолжала “держать” купол.

Она уткнулась носом в куртку Августа, размазывая по губам кровь, внутренним зрением продолжала разглядывать свойства купола. Сосредоточилась на простом мгновении: ощущении чужого запаха.

Август пах, как буря. Лета вдохнула запах кожи, дым костра, соль металла, смешанный с глубокой внутренней силой. Представила, как золотые нити его энергии проходят через ее тело.

Ощутила запах пороха и степного ветра под теплом человеческого тела, смазанного потом, солью, и прожитыми на грани днями.

Лета вдохнула глубже. Магия внутри, силу которой она явно почувствовала впервые, где-то за сердцем и глубже, в животе, отозвалась, как голодный зверь, учуявший кровь. Запах нерастраченной, сжатой в пружину перед ударом энергии, заставлял глубже дышать. Под кожей Августа билось горячее, яростное тепло жизни, которое Лета подбросила в собственный костер.

Если бы можно было ухватиться за запах — это был бы он. Грубый, несломленный, с терпкой ноткой чего-то древнего — земли после дождя, стали, закаленной в огне.

Приятный запах.

Лета поняла, что нужно делать.

— Ты разбираешься в беспилотниках? — спросила она ему в грудь. Август, она почувствовала макушкой, кивнул.

Кажется, даже не дышал. Говорить начал осторожно.

— Корпус у них легкий и прочный, двигатели или пропеллеры создают подъемную силу, вращаются очень быстро. — Август сглотнул. Теперь от него исход зависел тоже. — Мозг беспилотника, блок управления, получает команды от оператора…

Лета слушала размеренный голос Августа с закрытыми глазами. Купол продолжала удерживать, но начала медленно выпускать из легких воздух.

Моя грудь — само пространство. Текучее, пронизываемое ветрами и штилем, само ночное небо. Пульс земли — мой собственный пульс, его поддерживает жизненная энергия Августа, протекающая через стопы в земляной пол шатра и втекающая в меня. Кислород в моих легких — кислород над высокими елями, который они выдыхают, как я. Медленный, плавный выдох, и на высоте верхушек деревьев пропадает движение.

Простите, птицы.

Лета выдохнула почти до конца, но продолжала тонкой струйкой вынимать из себя воздух. Глаз не открывала. Когда легкие, казалось, схлопнулись, понадеялась на удачу. “Увидела” в пространстве над домом и над ближайшей деревней, с красивым ржавым водопадом на бывшей электростанции, свои руки. Размером не с дом — со все небо.

Их кошмары склонятся передо мной. Я — земля. Я — вселенная, в которой им нет места.

Лета опустила руки. Купол все еще слабо дребезжал на краю сознания. Лета на окончательном выдохе зедержала дыхание.

Провела гигантскими “ладонями” над полем, там, далеко, у дома; над родным участком и знакомой деревней. Загребла как можно больше пространства и сжала кулаки. Во взгляде, обращенном внутрь, темнело. На последнем издыхании она напрягла слух.

— … Они… исчезли, беспилотники смяло, небо чисто!

Женщина с другой рацией в руках это подтвердила.

— Чисто. На землю упало два железных шара.

— … На участок приземлился металлический шар…

Лета, кажется, улыбнулась. Но вдохнуть уже не могла. Опустила руки и обмякла в объятиях Августа.

***

Осколок проснувшегося сознания не сразу осознал, что снова находится в реальном мире. Лета ощутила влажные губы на своих. Грудь горела огнем, но ощущение на губах было приятным. Захотелось инстинктивно податься вперед, углубить поцелуй, но она вдруг, не открывая глаз, пришла в сознание.

Поцелуй?!

Лета в священном ужасе распахнула глаза, сердце подпрыгнуло к горлу, и она, наконец, задышала.

Перевернулась на бок и закашляла с новой силой, с надрывом, вбирая, втягивая носом, всеми порами липкого от пота тела, спасительный воздух. Перед глазами поплыло, но скоро успокоилось. На корточках перед ней, лежащей на раскладушке, сидел Август.

Лета растерянно заморгала, отодвинулась, но до нее скоро дошло — искусственное дыхание. В йогической практике после потери сознания человек автоматически начинал дышать, инстинктивно, но видимо психическое напряжение сбило ее базовые телесные настройки.

Через пару минут, пока Август взглядывался в ее измученное лицо, а Лета, казалось, никогда не сможет отдышаться, она села. Ощущение было, будто ее порвали на куски. Болели даже ногти.

— Все получилось, ты справилась. — Лета неопределенно кивнула. — Как себя чувствуешь? — С сочувствующей улыбкой поинтересовался Август.

Лета запястьем вытерла с губ засохшую кровь.

— Будто написала шестьдесят тысяч знаков, — вяло прохрипела она, но все же слабо улыбнулась.

Она устала. Даже ее сарказм устал.

Несмотря на иронию, ощущение было схожим. Хотелось отделить голову от тела, засунуть в морозилку или выбросить. В тот день при написании финала к роману ее гиперфиксация достигла максимума и вместо плотной трехчасовой работы, Лета не открывалась от клавиатуры восемь часов. После ее стошнило. Тошнило и сейчас, но было нечем.

Август хлопнул ее по плечу, сказал “они едут”, оставил Лету отупело глядеть в земляной пол шатра. Койка была мягкой, хотелось рухнуть и забыться, но Лета ждала семью. И собирала ошметки сознания.

Как беспилотники прорвались через пво? Раньше оно работало, Лета слышала по ночам отдаленные раскаты грома. Или раньше враг не сильно старался, а теперь дело было в ней?

Лета мотнула головой и та отозвалась тупой болью, как с похмелья. Не стоило ставить себя в центр вселенной. Она ею себя лишь представляла в том вакууме, это было не взаправду.

Лета не давала себе лечь головой на подушку, упрямо пялилась в земляной пол. Такой сенсорной перегрузки, — сразу и запахами, и звуками, мыслями, — Лета не чувствовала никогда. Отдаленное ощущение наваливалось на нее после каждого пребывания в насыщенном дне или шумной компании, и тогда Лета запиралась дома на несколько дней лишь с котами и собственными мыслями, — но такого, одновременно сжимающего, как в тисках, и разрывающего изнутри чувства, она не ощущала никогда.

Постаралась отключить мысли, чтобы не отсчитывать каждую секунду все еще тревожного ожидания, но, конечно же, не смогла.

Думала о еде, о том, что было бы славно под стать шатрам переодется в средневековые наряды; об обкусанных без маникюра ногтях и том, заметили ли это другие. Каждую скользящую по кромке произошедшего нападения мысль обрывала. На это был ушли оставшиеся силы.

Наконец, в шатре началось движение, люди вышли навстречу приехавшим джипам подкрепления, а через несколько долгих минут полог откинула взъерошенная Дарина. Тут же, с разбега, заключила сестру в удушающие объятия, Лета даже пискнула.

— Ты как?

— Нет, ты? Бабушка, пацаны? — упавшим голосом Лета ощупывала Дарину в объятиях.

— Все хорошо, мы в порядке, все. Только один снаряд в теплицу попал. Мы все здесь, мы в порядке.

Лета ощутила соль на языке и поняла, что по лицу катятся крупные слезы. Только теперь она выдохнула с облегчением, накрывшим ее с головой, погладила Дарину по голове.

И уснула прямо в объятиях сестры.

Глава 11. Где я — там и мой храм

Это пробуждение далось ей легче. Тело почти не стонало, к сознанию липли лишь остатки скользких снов.

Первым Лета ощутила зверский голод. Не такой, от которого падают в обморок, но потребность в жирном мясе ощущалась всем существом.

Лета осознала себя на кровати, в привычной обстановке. Сначала не поняла, где находится, затем распахнула глаза и резко села, голова закружилась. Ее обнимали дощатые стены второго этажа. Две кровати по краям окна, стол между ними. Еще одна кровать у двери. Простой душ, туалет, окно с видом на домик на дереве и лес.

Здесь они с сестрой, тихонечно скускаясь ночью вниз, воровали у мамы модем, чтобы смотреть сериал при отнятом телефоне. Здесь она рыдала над смертью Деймона в пятом сезоне, а на первом этаже начала писать десять лет назад… на диване приняла роды у кошки, играла на гитаре. Здесь прошло ее взрослое детство.

Глаза увлажнились, Лета откинулась на мягкую подушку, провела пальцем по стене. Заметила еле видимую надпись простым карандашом. В юности она писала здесь что-то. Послание в будущее?

Лета разглядывала надпись неровным почерком минут десять, пока закорючки не сложились во внятные слова. Лета засмеялась в тишину. Казалось, тишина не выдержит и засмеется тоже. Послание в будущее, как же. Надпись на досках гласила:

“Какая ты птичка? Мозгоклюйка”.

Лета вспомнила, как в пятнадцать ее до колик забавляло это слово.

От смеха в голове прояснилось. Она поднялась, умылась водой из таза. Нашла в столе свою потрепанную косметичку. Дарина — святая. Взяла самое необходимое.

Кроме шуток. Лета красилась с тринадцати лет, хоть до сих пор в самой косметике, ее марках, не разбиралась. Это не было обязательным условием, особенно летом, когда загар ровно тонировал кожу, но нанести макияж при выходе на улицу значило для Леты тоже, что одеться. Ее образ без краски, в растянутых трениках и без фильтра на языке был только для близкого круга. А выходя в мир, ей нужна была броня. Не для того, чтобы драться. Чтобы душу оберегать.

К концу утренних процедур в комнату вошла Дарина в черное форме. У Леты снова из глаз брызнули слезы, они крепко обнялись. Дарина поставила на стол бумажную тарелку с пюре и курицей.

— Сегодня семнадцатое. — Опередила она первый вопрос Леты после радостных вздохов. — Ты проспала трое суток, тебе ставили капельницу. — Лета только сейчас обратила внимание на пластырь на предплечье. — Первую ночь я провела с тобой в шатре, а потом для нас освободили дом. Как ты? — Дарина сглотнула, усмехнулась неловко. — В целом, — пояснила она.

Лета села на кровати по-турецки. Прислушалась к ощущениям. Комнату заливал солнечный свет.

— В целом нормально. Ты как? — Вот что ее больше интересовало. — Что там было? Как пацаны и бабушка?

— Все здесь, — сразу успокоила сестру Дарина. Села на свою кровать. Места были закреплены за ними уже почти двадцать лет. — Это было... — она тяжело вздохнула. — Страшно. Самолеты начали сбрасывать снаряды, а те разбивались о стекло в небе, пока то не треснуло. — Лета зажмурилась. Чтоб ее. — Грохот стоял жуткий, а ты знаешь, бабушка даже грозы боится. Но она в порядке. — Дарина помолчала. — Она молилась за тебя. Пацаны перепутали очень, да и все мы. — Улыбка все же тронула губы обеих. Когда все летит к чертям — танцуй джигу, так папа говорил. — А потом зашли под купол солдаты и начали отстреливаться. В итоге... самолёты смяло в шарики прямо в небе, когда воздух застыл. — Дарина исподлобья взглянула на сестру. — Они не смогли их увезти, слишком тяжёлые. Поешь. — Она подвинула к Лете тарелку.

Та оглядела ароматное, еще теплое блюдо.

— Это из столовой? — Взглянула она на сестру. После утвердительного кивка поджала губы, отказываясь. Пояснила. — Они добавляют в еду модифицированный окситоцин, чтобы не было насилия в лагере.

Лицо Дарины удивленно вытянулась, затем она пустила смешок.

— А я думаю, почему ощущение с самого утра, будто я с котом два часа обнималась. — Лета фыркнула с улыбкой. — Чмошу и Чорта мы привезли, они тут где-то бегают.

Они помолчали. Лета бы не отказалась от прилива гормонов удовольствия, но панический страх перед измененным состоянием сознания пересилить не могла. На нее не влиял даже алкоголь: Лета, конечно, пьянела, но суть ее личности, внутренний голос, даже когда она приползла домой на бровях после случайной попойки в рюмочной с друзьями, — обычно это случалось, как ни странно, в четверг, когда никто этого не ждал, — оставался трезвым.

— Как тут? — Лета теребила отросшие по лопатки волосы.

Без укладки те не выдерживали никакого объема, висели соплями.

— Есть, чем заняться. — Пожала плечами Дарина. Лета внимательно слушаа, потирая пальцами правой руки друг об друга. — Классно, на самом деле. — Подумав, Дарина хмыкнула. Лету норовило охватить чувство вины и ответственности, но она снова заставила себя вспомнить, что сестра могла о себе позаботиться. — Я уже была на тренировке, пацаны тоже. — Лета со смешком закатила глаза. Ну, конечно, Дарина и без тренировок — абсурд! — Бабушка подружек нашла. — Дарина махнула за дверь и Лета поняла, что та имела в виду женский лагерь, расположенный совсем рядом. Бабушка умела заводить связи. С аристократической осанкой и уймой комплиментов в запасе, она могла со всеми найти общий язык. Дарина посмотрела на сестру с грустью пережитого, и надеждой на лучшее. — Тут... жизнь. — После паузы, наполненной густым древесным запахом, Дарина спохватилась. — Я сказала… Августу про родителей, — в ее тоне Лета услышала недовольное согласие с тем, что командир не был говнюком. — Он сказал, что попытается с ними связаться. — Лета кивнула. Пока все, что говорил Август, оказывалось правдой. Значит, правдой окажется и то, что все ее близкие станут мишенями. Но в данную секунду Лета сделать ничего не могла. Родители справятся тоже. Дарина поднялась. — Утренняя тренировка скоро начнется. Справишься тут? — Окатила она сестру почти игривой улыбкой.

Лета засмеялась и отмахнулась.

— Разберусь, иди.

Все возвращалось на круги своя. Тревожные объятия больше не требовались — сестры пожали друг другу руки.

— Столовая в низине под домиком с башенкой. — Оглянулась в дверях Дарина. — Штабом то есть, — она с улыбкой закатила глаза и со смехом ушла вниз, в гущу жизни.

Лета смотрела на посекшиеся кончики волос. Электричества здесь не было, а ей бы плойку. Но что, если?..

Она с азартом закупила губу. Поставила на стол маленькое зеркальце из косметички, села на кровати поудобнее и посмотрела на свои руки. Детское любопытство заискрилось в груди. Лета сосредоточилась и попыталась представить, как руки, — ее обычно ледяные руки, — наполняются теплом, желтым светом, становятся горячими. Затем она закатила глаза и встряхнула левой кистью — две-то ей зачем? Повторила процедуру заново. Коснулась пальцем правой ладони и ойкнула — та правда стала горячей.

С маниакальной улыбкой, хихикая, Лета накрутила локон на палец, подержала и отпустила. Тот, как после горячей плойки, продолжил держать форму. Лета передернула плечами от довольных мурашек и за несколько минут сделала полную завивку. Не хватало лака для волос, но его даже примерные свойства она представляла с трудом, поэтому не стала себя утруждать. Обтерлась мокрым полотенцем, мечтая об озере, переоделась в приготовленный комплект из черных карго штанов и футболки.

Она читала о том, что в армии до сих пор была проблема с формой для женщин, с новым временем власти во всех государствах не хотели считаться, но эта была ей по размеру. Возможно, у их будущего был шанс.

Лета вышла из дома в пыльную жару, на первом этаже никого не оказалось. Она направилась по дороге к штабу. Ей нужно было мясо, кофе, и пять минут наедине с собой вместо давно брошенных сигарет.

Вокруг и правда, как говорила Дарина, кипела жизнь.

Лета шла по утоптанной земляной дороге, чувствовала на щеках солнце, оглядывалась вокруг. Полуостров, казалось, специально не вычистили под сплошной полигон с лагерем — природа осталась нетронутой, новые жилища люди вписали в нее. Цветочный воздух сливался с диким лесом и свежим бризом озера.

Запахи ударили в нос первыми: дым пронизывал пространство, но не едкий, а густой, древесный, он поднимался над полуостровом тут и там. У нескольких больших шатров Лета заметила черные котлы, в которых варили еду и белье, совсем как сто лет назад.

Хвойный запах доносился со стороны леса, где слышались удары топора — невысокие сосны падали, затем шли на строительство поддонов под шатры, временные домики и баррикады. В нос пробирался кисловатый запах кожи — на веревках сушили черную форму и кожаные выделки.

Лагерь повстанцев жил, как единый организм. Лету не провожали заинтересованные взгляды, она не проснулась знаменитой и была этому бесконечно рада. От чего-то она не испытывала ни гордости, ни признания — лишь заставляющую сутулить плечи неловкость. Три дня назад она сняла с неба беспилотники, голыми руками остановила ядерную бомбу, но все, что ее интересовало сегодня — завивка волос с помощью магии. Именно поэтому эта сила должна была достаться кому-то другому, такому, как Август — со знаниями и опытом. Судьба сыграла с Летой злую шутку, поэтому до времени она старалась не думать об открывшейся силе — иначе ее сожрет заживо синдром самозванца. Вот кто-кто, а он здесь был очень кстати.

Лета старалась не слишком любопытно глазеть по сторонам: в обычной жизни она в принципе на людей не смотрела, — сотни лиц на улицах, которых она никогда больше не встретит, ощущались переизбытком внутренней информации, — но сейчас перестать подмечать детали не могла.

У отреставрированного сгоревшего дома, — раньше местные называли его “домом священника”, — две женщины в черных куртках с подкатанными рукавами перетаскивали ящики с патронами, смеясь над шуткой про “стальные яйца” — из выхваченного контекста Лета поняла, что речь шла о сбитых беспилотниках. Поджала губы и пошла дальше.

У леса, в поле, мужик лет пятидесяти, похожий на типичного деревенского тракториста, — однако тоже в черной форме, правда, с обрезанными рукавами, как у майки-алкоголички, — учил подростка чинить генератор. Тот гудел, как раненый зверь, и фыркал.

Лета прошла центр полуострова, обогнула шатер, в котором до потери сознания держала купол. Сделала дугу — внизу холма, у озера, на импровизированном полигоне, группа отрабатывала штурм: бойцы с деревяшками, напоминающими винтовки, захватывали в кольцо группу противника за баррикадами из песочных мешков.

Лета двинулась по дороге вверх, к началу полуострова, отсюда местность была видна, как на ладони. В зелени кустов шатры располагались хаотично, будто их ставили там, где застала ночь. Одни — потертые армейские палатки, другие — самодельные, сшитые из брезента и плащей, на стороне одного такого красовалась выцветшая эмблема адидас. Но были и добротные шатры из светлой и красной ткани, растянутые явно не в спешке — как тот, в котором Лета задыхалась вчера.

Над полуостровом поднимался точечно дым от костров. У одного добротная женщина мешала в котле кашу, споря с рядом стоящим солдатом о лимите сахара. У другого молодой парень в черном жарил на огне тушенку, и рядом с ним девочка лет десяти, — дочь? сестра? Лета заметила по пути детей, но тех было мало, — старательно чистила картошку лезвием из консервной банки.

Лета свернула на тропинку, которая палкой с картонкой обозначалась “столовой”. Постояла на возвышенности, пропуская людей. В архаике нового мира все-таки прятались технологии: переговоры по громоздким, — видимо, модицифированным под покрытием аква-генератора, — рациям, урчание моторов редких джипов; у озера слышна была работа насосов и свет отражали солнечные батареи.

Занятые делом люди в основном не выглядели как армия, — Лету встретило позднее утро, наверняка солдаты ушли в леса на учения, — скорее как собрание тех, кому некуда было отступать. На запястьях некоторых она видела небольшие шрамы — люди вырезали чипы, им больше некуда было идти, только в сопротивление.

Молодая девушка в поле на камне с татуировкой стрелы на шее чистила автомат, то и дело поглядывая в небо. Бывший учитель или профессор, — его выдавало характерное протирание очков краем форменной куртки, — давал команды механикам по школьной тетради.

У песчаного карьера старик в валенках, — почему валенки? Июнь же, — возился с самодельным перископом из жестяных труб.

Лета вдохнула поглубже запах жизни. В лагере не было фона цивилизации, несмотря на остатки технологий. Не слышно было ни гула электричества, — редкие провода срезали вовсе, — ни воя сирен. Только шелест листьев, треск костров и людской гул. Почему-то казалось, так было всегда, как во времена, когда магия еще не стала ненужной. Люди быстро ко всему привыкают.

Лета ощутила, что здесь пахнет, как в деревне у бабушки. Это странным образом успокаивало.

Она прошла по тропинке вправо, обогнула штабской холм, и вышла к шатру столовой. Тот был большим, длинным, и основательным: видно было, что пологи со всех сторон подняли лишь из-за жары. Длинные столы досок на козлах, над ними — натянутый светлый тент, трепещущий на ветру с этой части озера. В торце, с кухни, доносился звон котелков и голос, оравший: “Опять без соли?! Да вас, техников, на удобрения пустить!”

Основной прием пищи, видимо, прошел. За столами сидели лишь редкие люди. В уголке — смеющаяся группка старушек. Лета знала, что бабушку среди них не увидит. Юность гимнастки заставляла ее даже в восемьдесят беречь фигуру — наверняка она на женской половине лагеря какого-нибудь юнца сейчас хвалит за то, что тот сделал ей чудесный кофе в турке на костре.

Лета вытянула шею, заглядывая на кухню, ее заметила женщина. Типичная повариха. Добрая внутри, строгая снаружи.

— Завтрак кончился, — уперла она руки в бока.

Лета помялась.

— Я хотела узнать… нет ли у вас чего-то без добавки? — Многозначительно посмотрела она на женщину, та прищурилась.

— Ты от Августа чтоль?

Лета виновато улыбнулась. Женщина критично ее оглядела и вздохнула с материнским сочувствием.

— Вот кому-кому, а тебе бы добавка не помешала, — покачала головой она и махнула рукой, мол, все принесу.

Лета бездумно съела вкуснейшую тушенку с гречей, кажется, за три укуса. Хотела попросить добавки, но решила, что насыщение, как обычно, догонит позже. Взяла жестяную кружку с настоящим, — надо же, — кофе, и по полю ушла дальше от лагеря, к высоким деревьям у кромки леса. Села на молодую траву у корней, облокотилась на ствол и впервые, кажется, за тысячу лет, ни о чем несколько минут от приятной истомы не думала.

В воздухе толкалась мошкара, пели птицы. Лета открыла глаза, когда услышала шаги. К ней с бодрой улыбкой через поле направлялся Август.

— Повстанец недели! — Раскинул он приветственно руки, Лета хрюкнула от усмешка. — Как ты, оклемалась? — Август с театральным кряхтением уселся на траву рядом с ней. Лета закатила глаза и неопределенно пожала плечами. Август понимающе хмыкнул, затем посмотрел на нее серьезно. — То, что ты сделала, было невероятно. Ты уникальная, Лета.

Карие глаза Августа мерцали полуулыбкой — такие люди нравились Лете. Легкие. Но в то же время зрачки его оставались неподвижными, как у хищника. Все же Август не был соседским парнем — он был военным, повстанцем, — это почти приравнивалось к шпионству. Он был командиром. Но сидел сейчас под сосной с ней, тер наждачку щетины на щеке и подбадривал.

— Тебе стоило идти в коучи, мотивировать людей. — Лета хмыкнула, Август улыбнулся шире, выдерживая паузу. Лета пожевала щеку изнутри, вдруг посмотрела на Августа с хитрым прищуром. — Так значит... я вкусно пахну?

Август расхохотался, звук его голоса унес в лес скользнувший по полю ветер.

— Мысли читаешь все таки? — Без смущения улыбнулся он, с озорством, и привычно наклонил голову вбок.

— Нет. — Лета покачала головой, отпила кофе, и все же не удержалась от колкого смешка. — Но эту мысль нельзя было не увидеть, она по кромке... тебя, — она обвела жестом фигуру Августа, — как неоновая вывеска проплыла.

Его глаза, темные, как вишневая кора, сузились, но затем он легко пожал плечами. Мол, что есть, то есть.

Он смотрел на Лету внимательно, и несмотря на его мягкую улыбку, ей казалось — Август ищет ответы. И какое-то седьмое чувство говорило, что дело не в ее непонятной магии. Не в ее силе. И в то же время не в ней, как в женщине. Так разглядывают бывших, пытаясь понять, что в них самих, в их жизни изменилось спустя несколько лет после разрыва. Угадывают знакомое озорство и новое, незнакомое недоверие в жестах. Или же… так смотрят на незнакомое оружие. Лета выдержала этот взгляд. Тут как с пикаперами — нужно было гнуть свою линию. Его поиск в ней неизвестно чего Лету не интересовал.

— Готова к новому дню? — Август откинулся на тот же ствол дерева.

Лета глотнула кофе, послала ему многозначительный взгляд.

— Беспилотники больше сбивать не проси. — Она вяло хмыкнула. — Хотя бы на этой неделе.

Август зажмурился со смешком. Тени ресниц легли на скулы четкими штрихами, будто тушью.

— Есть догадка, почему это было так трудно для тебя. — Сказал он после паузы. — Помимо того, что ты сделала в принципе невозможное. — Покивал Август и сделал смешной, манерный жест рукой в воздухе, мол, милочка, не обесценивай свои старания, ты звезда! Лета пустила смешок. — Они были защищены магией, мощной магией.

Лета задумчиво пожевала губу, постучала пальцами по жестяной чашке. Смахнула жучка с руки. Посмотрела на руки Августа — у него тоже не было шрамов на тыльной стороне ладони.

— Может от этого был соленый привкус. — Пытаясь вспомнить, чувствовала ли она сопротивление чужой магии тогда, пробубнила Лета. — Я думала, что прокусила губу, — подняла она на Августа глаза.

— Это тоже было. — Хмыкнул он и Лета только сейчас, — господи, где ее внимание к собственному телу, — ощутила шарик уплотнения на нижней губе. — Если ты пришла в себя хоть немного, — Август поднялся на ноги ловким прыжком, — я бы предложил прогуляться в лес. — Он подал руку, Лета ее приняла. — Как смотришь на пару экспериментов над тобой?

Лета оставила у корней дерева кружку, пошла за Августом, петляющем среди деревьев. Вдруг повеселела. Насыщение от тушенки наконец пришло, кофе приятно обжигал мозг.

— Я за все, что не подразумевает зонд в заднице, — бодро пропела она, перепрыгивая кочки.

Август обернулся с невинной улыбкой и поиграл бровями.

— Ничего не могу обещать.

Смех Леты унесло настоящее лето, жаркое и необузданное. Жизнь была хороша. По крайней мере, сегодня.

***

По просьбе Леты перед полигоном они зашли в лазарет проверить раненых солдат. Август сказал, что те в медкрыле даже ночевать не остались, из ранений у них были только порезы от стекла на руках, которыми они закрывали голову, но по рации узнал, что те как раз собирались на перевязку.

Основной лазарет, как и столовая, представлял собой длинный натянутый тент-шатер, и находился в лесу, у боковой дороги, за границей лагеря, до большого холма, чтобы при надобности не травмировать сложной транспортировкой раненых. Лета с Августом же пришли во второй лазарет, меньший по размеру, находившийся в низине от штаба.

Койки в основном пустовали, лежало здесь лишь пара человек со сломанными на стройке конечностями. Через минуту после них в шатер зашли солдаты.

— Лета, — представил ее мужчинам Август, — это Абориген и БигМак.

Вблизи, не удерживая перед глазами купол, Лета смогла рассмотреть мужчин подробнее, не просто отмечая в пространстве их коренастые фигуры. Спрашивать, реальные ли это имена солдат, не стала. От друга знали, что у военных без позывных никуда, и те даже лучше имен передавали суть. На войне люди менялись — их поржавевшей в боях внутренности нужно было новое название тоже.

Абориген был высоким, с плечами, как для погон — будто вытесанными из гранита. Мужчина носил шрам через левую бровь, — что-то подобное Лета в юности выбривала сама себе, — однако у Аборигена это была не прихоть, а молчаливый трофей прошлых боев. Внимательные, острые глаза, серые, как дым от выстрела, почти не выдавали эмоций. Даже в тишине его присутствие напоминало заряженный пистолет. Лета была рада, что он был на их стороне.

БигМак рядом тоже отражал свой позывной: ростом даже чуть ниже Леты, он был необычайно широким и форменная куртка натягивалась на его бодибилдерских мускулах. Бычья шея почти не угадывалась: Лета читала, что именно из-за таких пропорций подобные люди выглядят устрашающе, ведь мы видим мир углами. Шея — уязвимое место. А когда его нет, становится страшно. БигМак перекатывал в зубах зубочистку, в уголке губ затаилась постоянная усмешка: то ли от презрения к опасности, то ли от знания, что он уже пережил слишком много, чтобы бояться.

Август на встречу с ней в первый раз взял действительно серьезных людей. Это впечатляло.

— Абориген чувствует местность на несколько километров вперед, может составить после пары секунд изучения с дрона точную топографическую карту, — продолжил после паузы говорить Август, потому что никто ничего не сказал. Мужчины с Летой молча изучали друг друга. — У БигМака сильная связь с землей и растительностью — он может на бегу разнести в щепки дерево ударом. — БигМак перекатил зубочистку в другой уголок рта. Лета засунула руки в карманы. Она не знала, о чем думают мужчины, но сама пыталась держать спину под весом смущения, легкого опасения, и ноткой вины. — Лету вы знаете. Сами видели, что она делает. — Закончил Август, переводя глаза с Леты на солдат, пока те продолжали друг друга сверлить взглядами.

Наконец БигМак шагнул вперед, Лета инстинктивно отшатнулась. Это могло бы показать смешным, но мужчина не засмеялся, не улыбнулся даже — лишь резко протянул руку и схватил обмершую Лету за ладонь прицельно, а затем с вялым с ее стороны рукопожатием ту потряс.

— Отличная работа, — просипел он сорванным голосом. — Ты спасла нам жизнь.

Лета моргнула. Она думала, на нее накинутся с криками. Но Абориген повторил за товарищем, смял ее ладошку в своей и тоже потряс так, что у Леты плечо чуть из сустава не вышло.

— Впечатляющий контроль, — у Аборигена, наоборот, голос был очень звучным, — ему бы книги надиктовывать, подумала Лета. Стоп, погодите, впечатляющий контроль? Они не ошиблись адресом похвалы? — Покажешь как нибудь, как это работает, ну, ты поняла. Не под градом пуль.

Лета кивнула, выдавила из себя улыбку. Мужчины еще несколько секунд сверлили ее взглядами, снова, совершенно не дружелюбными, — но может для них это и было дружелюбием, — и сели на койки рядом, развязывая на предплечьях бинты перед подошедшими медсестрами. У БигМака повязки были и под курткой, на спине.

Август посмотрел на Лету, вскинув брови. Мол, что-то еще? Она лишь помялась на месте. Хотелось сделать что-то, но с мужчинами, даже несмотря на их вроде бы расположение, с этими громадными машинами, было даже страшно заговорить. Извиняться было глупо, она будто напрашивалась на похвалу.

Лета сама не любила в людях чрезмерную жертвенность или позицию “я самый несчастный, расскажите, что я неправ”, но и с уверенностью признать свою недавнюю силу не могла тоже. Потому что… это было незаслуженно? Она бы похлопала солдат по плечу и ввернула бы шутку, если бы перевязала их кровоточащие раны сама, или если бы вдохновила писательским словом. Потому что это — были заработанные навыки. Не просто дар. В других способностях Лета была уверена, поэтому магическая сила, да еще и в таком объеме, казалась просто нелепой случайностью.

Август кашлянул, Лета мысленно выдохнула. Для самобичевания не было времени. Она решила — пусть будет, как с танцами. Ее магия — танец. Ведь когда ты чувствуешь телом ритм и неплохо запоминаешь движения, когда тебе это даётся легко — ты еще не гений, над предрасположенностью нужно много работать, чтобы она переросла в навык. Так и с магией, верно? Стресс-фактор показал, что у ее воображения есть новая, неизведанная грань. Никто не просит вставать одной против армии, так чего она топчется на месте и неловко опускает глаза в пол?

С самого утра Лета заметила несвойственную ей замкнутость. Будто она сама теперь пребывала под стеклянным куполом. Лета пересилила себя и шагнула к койке БигМака.

— Болит? — Кивнула она на повязку и постаралась, чтобы в голос не проскользнула неуместная вина.

— Фигня, — уверенно усмехнулся он и отмахнулся.

Лета пожевала изнутри щеку. Посмотрела в глаза мужчине.

— Можно я кое-что попробую? — Показала она ладони, будто хотела убедить, что это безопасно.

БигМак переглянулся с Августом и Аборигеном, пожал плечами.

— Пробуй.

Лета расфокусировала вгзгляд, встала рядом с койкой мужчины. Сложила пальцы широким домиком, упирая одноименные друг в друга. Через несколько секунд их разъединила и пульсирующими жестами начала сжимать и разжимать воздух, будто пыталась в пространстве нащупать шар. Скоро натяжение появилось, — такой трюк Лета проделывала без магии на отцовских курсах целительства, — но сейчас пульсирующее, уже будто само по себе пространство в руках, ощущалось особенно четко.

Она посмотрела на свои руки, представила, как те наливаются теплом и мягким светом. Затем под настороженным взглядом БигМака провела ладонями в десяти сантиметрах от тела мужчины, по контурам спины и рук, нащупала астральное тело. Сфокусировала взгляд и если бы не была в мобилизованном состоянии, где не удивляет ничего, — как было с бомбой и куполом, — выдохнула бы изумленно.

То, что без магии виделось ей раньше при такой практике, казалось игрой воображения. Это не были четкие линии или краски, это был взгляд будто бы сквозь пространство, мираж. Но сейчас… сейчас Лета видела ауру мужчины четко, будто в воздухе провели неоновой краской.

Она специально не смотрела на него целиком, лишь на проблемные участки — спину и руку. Для полного очищения, хоть человек и ничего бы не почувствовал, все равно было бы этично спросить разрешения.

Лета шагнула ближе, и БигМак еле заметно покачнулся назад. Пару минут назад смущенная девушка смотрела сейчас ему в самую душу с беспрецедентным упорством докопаться до сути. Но смотрела не в глаза Маку — сквозь него, как хирург. Под ее просьбой-жестом он поднял руку горизонтально. Лета всматривалась в нее, будто прикидывала, как инвазивным методом через поры на запястье вытянуть из него глаз.

Участок над бинтами выделялся при внимательном рассмотрении для взгляда Леты — пульсировал темно-голубым. Без единого сомнения, также, как она садилась писать под давлением нужной идеи, — даже если до этого месяцами себя уговаривала сесть за ноутбук, это просто одним прекрасным днем происходило — слова начинали течь из нее, — Лета поняла, что этот оттенок — боль. Не сильная, не режущая, но ноющая и неприятная. Точно зная, что делает, Лета приложила руки к этому участку, снова не касаясь тела БигМака, который со скрываемой опаской наблюдал за ее движениями.

Его и раньше лечили магией, но так — никогда. Некоторым, — те были только среди военных, — рентгенологам стоило с помощью силы лишь посмотреть на человека. Тем, кто обладал магией исцеления, как остеопатам или массажистам, приходилось человека мять, буквально сквозь кожу нащупывать болезненные места. Но так, руками на расстоянии, действовали лишь шарлатаны, заявлявшие, что познали магию рейки. Однако Лета не была шарлатаном — она в одиночку остановила ядерную бомбу, — Август рассказал с ее слов, как, но Маку до сих пор было неясно, — она держала долбаный купол над их головами, в двадцати километрах, в шатре, здесь, создавала проход для солдат. Она точно не была шарлатаном, но то, что Мак уже знал о магии Леты, заставляло опасаться слишком жесткого, чрезмерного лечения. Что, если она оторвет больную руку и вырастит ему новую? Это было очевидным абсурдом, но до недавнего времени воображаемые купола он считал абсурдом тоже. Мак знал, что существуют люди, которые могут создавать защитные щиты, но лишь немногим больше их собственного тела! И не те, которые выдержать шквальный огонь беспилотников!

Лета тем временем представила, что синяя энергия, — это было похоже на плотный, окрашенный воздух, недвижимый маленький туман, — всасывается ей в ладони. Когда та исчезла полностью, БигМак пораженно распахнул глаза, переводя глаза с собственной руки на Лету. Она же не дала ему раскрыть рот: жестом приказала, — именно приказала, — развернуться, Мак подчинился. Это было похоже на творческий поток: холодная уверенность во время жгущей кончики пальцев идеи, маниакальная сосредоточенность, охватывали Лету целиком. Она точно знала, что делает, и за каждый жест персонажей готова была отвечать головой. Сейчас она ощущала тоже: она знает, как лучше, и остальным лучше молчать, пока она не закончит. Тот же фокус Лета проделала над бинтами на спине мужчины.

Затем резко хлопнула в ладоши, — все чуть вздрогнули, медсестра в торце шатра схватилась за сердце, — обвела фигуру БигМака также, не касаясь, но движениями сверху вниз, будто отряхивала его от перьев.

Сделала два шага назад, проморгалась и посмотрела на медсестру у соседней койки уже знакомым окружающим взглядом. Обычным.

— Можно воды?

Женщина кивнула, не сразу выполнила просьбу, но в тишине шатра принесла Лете кружку воды. Та попросила вылить жидкость ей на руки. Стряхнула капли и свечение в ладонях, вместе с синевой чужой боли, окончательно угасло. Так делали в подобных практиках — вода смывала все, лучше проточная. Лета подумала, что это хороший способ. Чувствовала, что можно еще запустить ладони в землю, но не хотела пачкать в руки.

Лишь через некоторое время Лета заметила, что двое мужчин смотрят на нее настороженно, а один пораженно.

— Чтоб меня всем гарнизоном, — ощупывал БигМак шокировано руку, — боли вообще нет!

Лета с улыбкой поджала губы.

— Осторожно с пальпацией, саму рану я не трогала. Только убрала боль, — сейчас впервые она почувствовала удовольствие от оказанной помощи — потому что училась этому методу еще до того, как увидела свою силу, использовала навык.

Абориген наклонился с другой койки к товарищу, что-то пробубнил. Мак с открытой, — правда все еще чуть жутковатой улыбкой, — повернулся к Лете.

— Можно ему тоже такое?

Лета тихо рассмеялась и согласилась. Август время молчал.

Спустя полчаса они стояли в лесу на полигоне, который и правда захватили ирисы. Синий ковер устилал ранее утоптанную поляну.

— Мы их, конечно, потом выполем, зато у полигонов теперь появились более креативные названия, чем номера, — Август скинул куртку на краю поляны, остался в черной футболке. Лета забрала волосы в пучок. — Теперь это “Ирис”, “Ромашка”, “Мак”, — перечислял он с улыбкой, темы целительства не касался. — Позже займемся анализом, — Лета хмыкнула — он будто читал ее мысли. — Сейчас давай поэкспериментируем. — Август хлопнул в ладоши, звук разлетелся по поляне, спугнув с куста воробья. Глаза его сверкнули полированной медью в полуденном солнце. — Основа твоей силы, по крайней мере из того, что я видел, строится на воображении. — Лета согласилась неопределенным пожатием плеч, заломила пальцы. — Так давай теперь в безопасной обстановке повоображаем все самое безумное. Заря будет наблюдать, — махнул он в другую часть поляны размером с половину футбольного поля, Лета заметила у деревьев сидящую на траве женщину. — Чтобы потом не говорили, что я все придумал, — уголки губ Августа привычно поползли вверх, обнажая зубы.

Лета размяла шею, — хруст отдался в висках, — встряхнула руками.

— С чего начнем?

Глаза Августа блеснули азартом, зрачки сузились до точечных угольков, морщинки лучиками скопились у глаз.

— С моей детской мечты. — Потер ладонями он в предвкушении, почти карикатурно. — Как думаешь, ты можешь летать?

Эксперимент начался. Летать Лета и правда смогла, но не как птица — этого ее воображение допустить не могло. Но несколько способов в копилку все же появились: вытянув по швам руки, горизонтально земле расположив ладони, она смогла намагнититься и приподняться на пару метров над землей — представляла, что в руках у нее мощные магниты или реакторы, как у Железного человека. Мурашки поползли по спине, когда она оторвалась от земли, но в голове заиграло “Black in Black” AC/DC, и подняться на десяток метров получилось.

Лета вспомнила свои сны и повторила идею “отменить гравитацию”, сделать ее для себя “лунной”: Лета чуть присела, собралась в пружину, и с силой оттолкнулась от земли. Как мяч тело по дуге взмыло вверх и приземлилось в трех метрах, оставив две четкие вмятины в море ирисов. С помощью такого способа она смогла допрыгнуть до высоких веток сосны. Без содранных ладоней не обошлось: когда эффект пропал и вес собственного тела возник в ощущениях снова, она камнем начала скользить вниз по стволу дерева. К пальцам липла смола, пахнущая терпкой живицей. Оттуда, — с долгими уговорами Августа “все получится”, — ей удалось, как вампир в любимом сериале, будто в замедленной съемке спуститься вниз.

Август придумал еще один способ — представить лестницу в небо. У Леты получилось. Однако от хохота она постоянно подскальзывалась — не могла перебороть образ декораций Лазарева с Евровидения и ступени, как в Стоунхендже, у нее получались огромными, каждая в два шага.

Однако эта сильная визуализация, — в отличие от метода железного человека, когда заевшая в сознании песня сбоила подъем и воздух плыл, словно испорченный реактор, — помогла воплотить мечту Августа для него самого. Забравшись на третью огромную ступень-платформу, “сидя” в воздухе на высоте полутора этажей уверенно, Лета вдруг посмотрела вниз.

— Я их вижу очень четко, — улыбнулась она. — Попробуй тоже, по моим следам.

Август, теперь подбадриваемый сам жестикулированием Леты, несмело ступил на невидимую платформу. Сердце его замерло, когда воздух под подошвами берц и правда оказался твердым, как камень. Он все это время наблюдал за трюками Леты, но ощущать это самому было беспрецедентно.

— Черт, — его гортань сжалась от волнения, выдавив хриплый смешок, — я чувствую каждую неровность.

Для Леты было приятнее наблюдать за эмоциями Августа, чем участвовать в экспериментах самой, — хотя само собой, это захватывало дух. Со стороны, с другим участником, было легче удерживать визуализацию в пространстве. Она забралась еще на три ступени вверх, позвала Августа за собой, не в силах преодолеть умиление от его нервозности.

Август не боялся высоты. По крайней мере, всегда так думал. Но сейчас на невидимой ступени, на полтора этажа выше земли, чувствовал невисомость в животе. Воздух под ногами все еще был твердым, но он не мог отделаться от мысли, что зыбкое стекло треснет, если неправильно наступить. Однако Лета держала концентрацию и он, животом скользя по невидимым граням следующей платформы, пополз вверх. Внизу ирисы казались искусственно яркими, словно в детской раскраске — плоская лужа. А сама его тень внизу была размазана, словно его самого разобрали на атомы.

Мышцы ног дрогнули, тело не верило, что можно идти по пустоте. Каждый нерв кричал, что это обман, что вот-вот воздух под ногами растает, но Август шагал выше, пока не добрался до Леты.

Запахи вокруг обострились, пахло пыльцой цветов, собственным потом от футболки и железом — кажется, он прикусил щеку. Лета, сидя на краю воображаемой ступени, болтала ногами в воздухе и явно наслаждалась его состоянием. Имела такое право — до этого Август час наблюдал за ее паникой и нервным смехом.

— Ну, как тебе? — с весельем взглянула на него Лета снизу вверх.

Август постарался выпрямиться во весь рост, стоя на воздухе.

— Умоляю, только не чихни.

Лета засмеялась. Августу этот звук понравился — она будто переливалась через край. Лета с хитрецой оглядела Августа и вынесла вердикт:

— Спуститься попробуем другим способом.

Она порядком устала, но азарт помогал не упускать из вида яркий образ лестницы.

Лета снова представила в воздухе свою большую ладонь, протянула к Августу свою физическую руку из костей, мышц и кожи, но обхватила его рукой из пространства. Мягко, поперек туловища. Не так, когда душила.

Глаза Августа расширились, он посмотрел на Лету и опустил взгляд на свое тело. Он буквально почувствовал ее гигантскую воздушную ладонь на корпусе. Лета от этого зрелища развеселилась окончательно, подмигнула Августу и под его сиплый вздох “рукой” плавно опустила его на землю. Затем убрала руку, моргнула, и лестница исчезла.

Секунда свободного падения захватила дух, но в последнем метре над землей ее тело замедлилось уже опробованным приемом, и Лета встала на ноги в ирисах мягко, будто шагнула с невысокой ступеньки.

Август повалился в море синих цветов и громко, с надрывом, выпуская напряжение, расхохотался. Лета улыбалась, наблюдая за ним. Вот этим действительно стоило гордиться. Она исполнила чью-то детскую мечту.

Отойдя от эмоций, они попробовали еще несколько приемов. Лета покрутила в воздухе пальцами и пространство над поляной зешевелилось, свернувшись в маленький вихрь. Тот вырвал с корнем пару ирисов и закружил их над в танце, терпкий запах пыльцы ударил в нос, смешавшись с ароматом нагретой на солнце травы. Затем она хлопнула в ладоши, словно сжала вихрь между ними, и тот рассыпался, растворился в воздухе.

Август молча дал ей пулю. Лета перекатила металлический цилиндр между пальцев, затем прицелилась и, как дротик, швырнула ее в дерево на другом краю полигона. Кора вздрогнула, выплюнув облачко щепок — точь-в-точь как при настоящем выстреле. Август уточнил, что она при этом представила. Лета пожевала губу: “быстрый вжух”.

Вместо воздушной руки на расстоянии Лета представляла лезвия и топоры — те рубили, вгрызаясь в дерево, даже самые высокие ветки. Сочный хруст падающей древесины эхом разносился по поляне.

После по просьбе Августа Лета с силой отбросила его от себя, тот с цирковой грацией кувыркнулся в воздухе и приземлился на согнутые колени. Это она делала двумя способами: толкала его воображаемой воздушной подушкой и сжимала “пространство” в точку, а затем резко раширяла его.

Лета оказалась также мастером иллюзий: делала земляной пол визуально жидким, что Августу, даже понимавшему, что за картинкой не стояло настоящего земляного болота, было сложно через себя переступить и сделать шаг в грязевую яму. Она накрывала поле из ирисов воображаемым стеклом и “поливала” маслом — было весело скользить по нему, как на коньках, но оттолкнуться было сложно. Лета говорила, что способ есть, как керлингистов, у которых один ботинок не стользит, но даже на уровне теории так скоординировать тело не могла, поэтому обоим пришлось набить на “масляном стекле” пару синяков.

Август вставал на другом конце поля и Лета мысленно передавала ему сообщения. После этого открытия, уже, как оказалось, не случайно работавшего, она решила послать сообщения маме. Села в центре поля, спиной к Августу, чтобы тот не увидел мгновенно побежавшие по щекам слезы. Рассказала в пространство о том, где они, о том, что с ними все в порядке и попросила найти определенных людей из повстанцев, назвала узнанные через Августа несколько адресов — не знала, в каком конкретно районе родители находились. Не знала также, дошло ли сообщение сквозь несколько тысяч километров, но надеялась. Попросила, если все получилось, прислать весточку.

Уже через три часа, — ее предел в непрерывном написании текста, — сознание Леты начало сбоить. Она попыталась представить встроенные в собственные уши динамики и проиграть Августу несколько песен, которые помнила наизусть. Получилось, но треки уже прыгали с одного на другой, прерывались, шумели помехами, ноты пьяными мухами расползались в пространстве. Август предложил закончить на сегодня. Лета слышала его голос сквозь туман в голове.

Пахнущий луком сэндвич оказался в ее руках, теплый термос прижался к колену. Зари давно не было видно — только тишина полдника обнимала поляну. Они устроились у дерева, подпеперв спины шершавой корой. Мох под ногами пружинил периной.

Тишина между ними была мягкой, усталой — как после долгой, хорошей работы. Лета наслаждалась мгновениям с отсутствием мыслей. Жевала сэндвич, ломала бездумно хворост.

— Точно также ты можешь сломать руку, — отпив чая, между делом заметил Август, кивнул на ветки.

Лета откинула голову, стукнулась затылком о кору, но лишь улыбнулась — после того безумия, которое они творили с помощью ее магии, было не лишним вернуться в тело.

— Давай поверим, что это так, и не будем проверять, — хмыкнула Лета, надеясь, что ради эксперимента ей не предложат участвовать в пытках — она на такое не подписывалась.

По кромке воспоминаний проскольнула мерзость вечера чипирования. До того раза она никогда, кроме пары пощечин и ментального превосходства, не причиняла людям реальную боль.

— А ты могла бы, — Август задумался, но тут же спохватился, — в теории, конечно — сделать это безболезненно, как с БигМаком?

Его тоже усталый взгляд скользил по траве, стеблям ирисов, губчатому мху.

— Вряд ли. — Лета поморщилась. — Я вижу именно боль, я не могу убрать ее, пока она не появилась. — Раскручивая мысль, поделилась она и отобрала крышку термоса с чаем у Августа. Даже если сознание все еще шептало быть настороже, пережитые эмоции вместе их сильно сблизили. — Думаю даже с БигМаком я поступила неправильно. — Лета вздохнула, анализируя эмоциональный порыв помочь. — Нужно было убирать не боль, а ее ощущение, постараться это как-то разделить. А убрать ещё не случившуюся боль не получится. Это даже не представить, — она запила мысли чаем.

Август, купаясь в приятной усталости, хмыкнул.

— Неслучившаяся боль, поэтично. — Он повернул к Лете голову, тоже прислонившись затылком к пахучей коре. — А душевную?

Лета постаралась собрать в кучу липнущие к жаре мысли.

— М-м, нет. Она же нужна, боль. — Пожатие плеч было естественным продолжением логичной догадки. — Так организм понимает, что нужно лечить. Обезболивающие ведь не причину устраняют, а ощущение. — Лета сложила губы трубочкой, проваливаясь вглубь сознания. — Надо бы про них прочитать. — Понимание правил ее силы уже начало приходить. Визуализация могла многое дать, но не зная сути, до нее было не докопаться. Лета не могла сказать “заживи!” порезу. — Даже с небольшими травмами, боль же сообщает, куда идти как их, электромотоциклам.

— Эритроцитам, — подсказал Август.

— Им. — Щелкнула пальцами Лета. — А с душевной... — собственные трещины души обнажились. Их и до войны-то было немало, а в последний год… вспоминать лишний раз не хотелось. Безымянный солдат, бывший одноклассник с крюком, запах бензина — Лета всех их носила с собой. — Как будто бы в теории можно убрать, но человек крышей поедет. — Она посмотрела на Августа, мол, сам понимаешь — Умирает близкий, а человек ничего не чувствует. — Она сделала завиток жестом в воздухе. — И он уже психопат. Без такой боли человек не будет собой. — Сделала вывод Лета, который знала и без магии. На вопрос “что бы ты изменила в прошлом, если бы могла” она всегда уверенно отвечала “ничего”. Ей нравился человек, которым она стала, Лета усердно вытесывала его несколько лет из мрамора собственных комплексов, обид и амбиций. И работа бы эта не началась без того, что обычно люди хотели изменить. Разве что, вернувшись в свое празднование двадцатилетия на сорок четвертом этаже в Москва-сити, — мысль о столице все еще отзывалась болью, — с отцом и сестрой, Лета бы заказала еды на весь двадцатитысячный депозит, а не самый дешевый салат и пирожное. Что такое “депозит” она узнала тогда впервые от папы, как только они вышли из ресторана. На расстроенное ее с Дариной “почему ты раньше не сказал!?” отец пожал плечами. Сам-то он не зависел от обстоятельств, не поддавался необдуманным инстинктам. Не шел купаться, просто потому, что рядом было море — только если хотел. Не ел в ресторане на двадцать тысяч, если ему хватало супа. Думал, дочери мыслили также. Лета жалела о том дне до сих пор. Знала бы, даже махнув на отцовское оскорбление “игрушка в руках гормнального фона” смела бы все дорогие позиции и не подавилась бы. Лета мысленно вынырнула из самой себя, ощутила снова мох под бедрами, солнце на лице и присутствие Августа. — О чем я говорила? — Моргнула она.

Август, для которого размышления Леты скользнули мимо жалкой секундой, нахмурился.

— О душевной боли.

Лета нахмурилась, будто в принципе не понимала, о чем он, затем спохватилась.

— Точно! Так вот, — она мысленно перебрала, как цепочку смыслов, сказанные до этого фразы. — К тому же, — как ни в чем не бывало продолжила Лета, — боль не в душе, не изначально. Это же сочувствие, работа зеркальных нейронов. В голове, думаю, тоже можно покопаться, но опять же… — она посмотрела на Августа многозначительно, тот кивнул.

— Здравствуй, психопат. А именно с душевной болью? — Не унимался он.

Лета покосилась на Августа подозрительно, споткнулась о его внимательные глаза. Посмотрела на свои ладони. Мало ли что из собственной души он хотел вычерпать, как Лета атомную энергию из бомбы.

— Не получится. — Мотнула головой она. — Эта боль бесконечна.

Август хмыкнул то ли недоверчиво, то ли обиженно. На волосы ему упало пара сосновых иголок.

— Об этом, в отличие от остального, ты говоришь уверенно.

Лета развела руками. Мол, что есть.

— Тут как в писательстве. — Пояснила она. — Некоторые вещи я просто знаю. Пулю я не пробовала раньше выпускать, это за гранью моего понимания. А вот… — она прищурилась, глядя в чистое небо, будто перебирала картотеку в чертогах сознания, — например, смерть. — Лета села по-турецки, повернулась к Августу всем корпусом. С ним легко было разговаривать. Это она ценила в людях больше всего. — Когда я писала рассказ про неё, как про человека, я сразу знала, какая она, даже не думала.

Август вскинул брови заинтересованно, отзеркалил позу Леты.

— И какая смерть?

— Красивая и уставшая. — Без паузы улыбнулась Лета. — Черноволосая женщина лет тридцати пяти, с косой. Это её любимый образ, хотя она может принимать разные. — Она махнула широкими жестами в воздухе, будто рассказывала про свою знакомую. Август подумал, что с ее силами — и это не исключено. — Так со многими вещами, о которых не знает никто. О загробной жизни, о том, как появились первые оборотни и вампиры — я просто знаю. — Лета с детской непосредственностью пожала плечами, и в этих словах уже не было слышно вины за свою силу или хоть капли сомнения. — Иногда сразу, иногда это знание распутываю, как клубок. Но ничего не придумываю Думаю… — Поиграла бровями она, но тут же нахмурилась, осеклась. — О чем я сейчас говорила?

Август не сдержал смешка, но мягко напомнил.

— О том, что ты точно знаешь все о загробном мире.

— А! — Лета закатила глаза. — Я говорила не так, но ты понял, — она посмотрела на Августа с осуждением и тот пораженно приложил руку к сердцу — вот это игры разума! Она его будто проверяет! Но он видел, что это не так. — Думаю, на самом деле это, конечно, не сакральное знание, а смесь информации, доказательной базы и образности. — Продолжила распутывать сегодняшний клубок мысли Лета, задумчиво прочертила на мху ровную линию, тот прогнулся пружиной под пальцами. — Особенно про тонкий план. И знания не мейнстримные, знаешь, а про альфа и бета волны сознания, всякое такое, — она поморщилась, не найдя более точной формулировки.

Август подался с живым интересом вперед. Провел рукой по темным каштановым волосам, у виска на секунду мелькнула пара серебристых нитей — единственная уступка возрасту.

— И что, ты разбираешься в этом?

— Не на уровне физики как науки, — отмахнулась Лета тут же, мол, ты за кого меня принимаешь. — Но у меня есть понимание. — Покивала она. — Папа говорил, что понимание — это знание, умноженное на действие, деленное на два.

— Мудро. — В наклоне его головы показалось удивленное уважение. — И как появились? — Август прищурился. — Оборотни?

Он подпер щеку ладонью. Длинные пальцы с узловатыми суставами не выдавали в нем военного — скорее хирурга. Или карманника.

Лета довольно усмехнулась себе под нос, почесала колено.

— Началось все с мифологии сериала, разумеется. — Серьезно кивнула она. — Но там все причины были такие... западные. — Лета скривилась. — Я начала думать, или, наверное, спрашивать что-то глубоко внутри моего мозга, за ним, как появились первые оборотни медведи. — Она снова облокотилась спиной на ствол дерева. Устремила взгляд в никуда. — И увидела.

Август подался ближе, Лета ощутила запах горькой полыни, железа и дыма.

— Продолжай, я сейчас лопну от любопытства.

Лета улыбнулась спокойно.

— Первым обратился мужчина. — Начала рассказ она. Август слушал, будто слова ее каждой порой на теле впитывал. — Вернее, не так. Первым обратился в мужчину медведь, когда защитил женщину. — Она наполнила грудь воздухом и больше не сбивалась, четко следуя за мысленными образами, которые, казалось, ткались из воздуха. — Это было где-то в лесу, там была пара. Друзья. Мужчина был, не знаю, магом, наверное. Или непростым человеком. — Отмахнулась Лета от неважных деталей. — Которого так просто не убить. Он женщину взял силой, что-то подобное произошло. Глубокое предательство, осквернение. — Расфокусированный взгляд Леты треснул, как кора сосны. Продолжала она говорить уже более глубоким, вдумчивым голосом. — Из леса вышел медведь. И что-то в его сути поняло, что нужно делать. Он того мага, или кто это был, разорвал на куски. А женщину не тронул — как будто человеческой душой почувствовал ее горе. — Живые картины, особенно после прожитого дня, наполненного магией, захватили Августа целиком, проглотили. Лета опустила на него взгляд. — За это медведь был награждён человеческим воплощением

— А женщина? — Завороженно, отбросив остальную жизнь за границу поляны, спросил Август. Растворился в рассказе. — Разница есть?

Лета снова посмотрела перед собой. Улыбнулась со знанием дела.

— Разница всегда есть. Женщина обратилась наоборот. — Она коротко улыбнулась. — Мужчина сначала пару сотен лет единственный в своём виде скитался по земле. Можно сказать, это в моем сознании отразилась таким образом история Адама и Евы, — Лета со смешком закатила глаза, — а может, история с оборотнями была сначала, а библия перекроила это на свой лад, мы никогда не узнаем. — С хитрой улыбкой посмотрела она на Августа. Тот слушал всем телом. — Женщина, в том же лесу, в такой же, к сожалению, ситуации, или чуть не случившейся ситуации... — Лета вздохнула, будто рассказывала историю близкой подруги, — кинулась защищать свою дочь. И наружу вышла её суть мамы-медведицы. — Она развела руками, мол — логичный исход. — Возможно, это был какой-то особенный лес. — Пожевала Лета губу. — Возможно, у меня просто живое воображение. Но все это я просто увидела, в секунду. Поэтому в этом сложно сомневаться. Я так книги и пишу, а когда пытаюсь именно придумывать что-то — не получается. — Лета вернулась из сказочного леса и снова оказалась здесь, с Августом. Солнце стояло высоко, но медленно катилось к западу, отбрасывая длинные, ленивые тени от сосен. — Смешно поэтому слушать рассуждения, мол, сделай персонажа другим. — Всплеснула Лета руками неожиданно экспрессивно. — Как? — Яростно изумилась она, фыркнула. — Я просто наблюдаю за человеком, как за тобой сейчас, и записываю. — Обвела она фигуру Августа широким жестом.— Это как сказать "Лета, попроси Августа не приподнимать уголки губ и быть более холодным, ему так больше идет", — скривилась Лета. — Трижды ха, вам надо, вы и попросите, — отбросила она рассуждение, словно мокрую половую тряпку.

Август смотрел на нее во все глаза. Воздух гудел от зноя, пропитанный смолистым запахом хвои и медом нагретой травы. Лепестки ирисов трепетали на слабом ветру, будто перешептываясь между собой. Порыв поднял волосы Леты, обнажив загорелую шею.

— Кажется, я чуть-чуть влюбился, — легко, переваривая сказанное, произнес Август, и его слова ветер унес к цветам тоже.

Лета не приняла на свой счет. Лишь тепло улыбнулась.

— То, что хочет услышать каждый писатель после того, как кого-то пускает в творческую часть своей головы. — Хмыкнула она и потерла лицо руками. Ветер лениво перекатывался по траве, оставляя за собой рябь невидимых шагов. — Господи, о том, как я пишу, о самом процессе, я готова говорить часами, никогда не устаю, — пустила Лета смешок и покачала головой.

Где-то в глубине леса трещала сорока, над ирисами гудели шмели, их гулу вторил стрекот кузнечиков. Время текло медленно, будто само солнце задерживалось над поляной, не решаясь уходить дальше, пропустить хоть слово.

Август был согласен с солнцем. Сел рядом с Летой, не сводя с ее пропадающего в образах лица взгляда, облокотился на ствол дерева. Решил не отказывать в удовольствии им обоим:

— Тогда расскажи ещё...

Глава 12. Отвоевать право на закаты

— Они получили сообщение! Получили! — Бежала в горку Дарина со скоростью, до какой Лета не разгонялась и на беговой дорожке. — Родители, — отдышавшись, Дарина уперла ладони в колени и нервно расхохоталась. — Они получили твое сообщение.

Лета пораженно отступила, и улыбка задребезжала на лице, не зная, что делать — засмеяться или заплакать. Лета выбрала второе и сквозь слезы от резко ушедшей тревоги упала в объятия сестры.

Шмыгнула носом в грудь Дарине, сквозь влагу в глазах не моргая смотрела, как за плечом сестры на лагерь опускались мягкие сумерки, окутывая рельеф полуострова теплой дымкой.

— Они в порядке? — Еле слышно просипела Лета, еле найдя в себе сил ворочать языком.

— Я была рядом со штабом, Август меня поймал. — Лета отстранилась, Дарина радостно затараторила. Густой воздух с ароматом цветущего иван-чая и нагретой за день хвои, бризом стелился по траве. — Они нашли контакты повстанцев и сейчас у них, их защитят. — В переполняющей радости Дарина сжала предплечья сестры. — Они передали только короткое сообщение, Август сказал, это было непросто. Командиры еще думают, как их перевезти, но они в порядке. — Дарина смогнула слезы счастья. — Тоже со своими.

“Свои”. Волна облегчения обрушилась на Лету, она оступилась и присела на бревно рядом с чужим костром у палатки. Махнула женщине, развешивавшей белье, та тепло улыбнулась. Казалось, здесь все были друзьями. Последний раз Лета такое помнила после чемпионата по футболу в 2018 или в Новый год — в такие дни можно было любого обнять на улице и тот ответит теплой улыбкой. Лета хоть и слышала аргументы, все равно не могла понять западную систему улыбок прохожим. Ей было куда ближе находиться в своих мыслях, и с радостью пускать в душевные объятия только тех, кто правда будет тебе другом. Сюда же, в лагерь повстанцев, вход автоматически был через проверку лишениями и доверием — за воротами, внутри, уже никто никого не опасался.

Поэтому сестры сели у чужой палатки под тентом пока над вечернем озером у подножья холма начинали кружить ночные бабочки, мерцая крыльями в последних лучах солнца. Братья друзей своего возраста уже нашли, их Лета видела за последние две недели всего раз шесть и то, завтракающих на бегу к новым приключениям.

— Хорошо. — Устало сгорбилась Лета. После очередного дня на полигоне, теперь тренируясь со взводом солдат, она была выжата, представляя, как энергия от ее визуализации пронизывает все сорок голов беспрерывно. Сегодня это был атомный взрыв вблизи, завтра будет громадный танк — ее еще ждало домашнее задание. — Теперь я не знаю, о чем думать, пол мозга пустует. — Криво усмехнулась Лета. Думать, конечно, ей было о чем, но тревога за родителей, две недели без новостей, серьезно подъедали психику. Лета потерла лицо руками, промычала что-то невнятное, погладила мох под ногами. И хитро посмотрела на сестру. — Зато тебе есть о чем, вернее, — она поиграла бровями, — о ком думать, да?

Слышно было, как вода, еще хранившая дневное тепло, плескалась о камни. Лета так ни разу в озере и не искупалась.

— Ты тоже заметила? — С жаром откликнулась Дарина и наклонилась ближе к сестре. — Я думала, мне показалось.

Лета со смешком фыркнула.

— Ха! Ему от тебя глаз не оторвать, как от драки бомжей. — Покивала она со знанием дела.

В отдалении, на пятачке в центре полуострова, складывали большой костер между тентами, как делали каждые выходные. Людям нужна была гитара и веселье. На прошлой неделе Лета даже провернула свой трюк с динамиками-ушами и парни устроили небольшой слэм под русские рейв-треки, которые Лета, как это обычно бывало, по кругу заслушивала до дыр и помнила звучание наизусть. Не запоминала инструмент или слова, но “слышала” в голове полную симфонию.

Дарина недовольно сложила на груди руки.

— На тренировке он постоянно до меня докапывается! — Надулась она.

Костер под навесом потрескивал, отбрасывая серые тени на лица сестер. Взгляд Леты утонул где-то вдали, за озером, где уже синела полоска леса.

— Взрослый метод дергать за косички у мужиков. — Дернула она верхней губой, обхватив колени. Вдруг с азартом вскинула на Дарину взгляд. — Давай я сяду к ним в столовой, ты ко мне, — довольно закусила губы Лета, — а я потом уйду.

Дарина прищурилась, подперла ладонями щеки. Несмелая надежда уступила сомнению.

— Он с командирами ест, — протянула она, отмахиваясь от светлячков.

Явно в тумане сумерек видела образ своего широкоплечего, высокого богатыря, командующего боевой подготовкой. Лета, когда его увидела, не сразу поняла, что это человек — высокая Дарина была ему чуть ли не по пояс. В таком, — правда, только со стороны было видно, — легко было за басом и нахмуренными бровями разглядеть того, кто близких называет “солнышко”.

Светлячки обитали теперь в разросшихся кустах черники, шелестящей листьями. “Атомная магия”, как назвала ее Лета, так как заново вырастить ничего не смогла, делала теперь каждый звук на полуострове, каждый запах ярче, насыщеннее.

— Это тебе неловко, а мне-то что! — Хохотнула Лета. — Был бы это мой ухажер, тебе тоже было бы легко так сделать. — Развела руками она и выпрямилась, поднялась, размяла шею. — Я с ними даже не общалась, мне ничего не стоит нагло, хлопая глазками, попросить умных дядь растолковать что к чему, — театрально поерничала она, хлопая ресницами.

Ветви деревьев, тяжелые от новой сочной зелени, склонялись к земле у тента, будто защищая их разговор от чужих ушей.

Дарина посмотрела на сестру, выгнув, — как Лета не умела, — бровь.

— Зато там будет твой ухажер.

— Август? — Лета удивленно нахмурилась.

Дарина невинно сложила руки на коленях и довольно заметила:

— Я не называла имени.

Лета закатила глаза. В траве то и дело вспыхивали крошечные огоньки.

— Ой, не надо. — Отмахнулась она. Дарина со скепсисом посмотрела на сестру. — Что? — Возмутилась Лета. — Это не кокетство, я не отрицаю, что между нами есть связь, мне с ним интересно. Но, знаешь. — Она размяла шею еще раз, но успокаивающего хруста уже не послышалось. Шагами мерила полукруг костра, протягивая к теплу руки. Несмотря на жару, ее теперь часто знобило. — Разумеется, помимо того, что я не могу не думать о том, что в его глазах я хоть и симпатичное, но оружие, — цокнула она, — причем непонятное даже для самой себя — между нами нет искры. — Плечи Леты поникли. Как отчаянно иногда хотелось любить того, кто был рядом. Без сложностей. Но влюблялась Лета редко. Может, всего два раза в жизни. И еще пять — ощущала близкую к этому симпатию. Но на этом все. — Не щемит что-то вот здесь. — Она постучала по груди, Дарина снова посмотрела на сестру из под бровей. — Да знаю я! — Возмутилась Лета по новой, но беззлобно, а скорее бесконечно устало. — Знаю, что бабочки в животе — это признак тревоги, а со своим человеком должно быть спокойно, и с Августом мне спокойно, — заторопилась Лета и тут же вздохнула, — но той самой химии нет.

В уголке под деревьями и тентом, где природа и магия теперь тесно переплетались, в разговоре с сестрой, даже усталость казалась чем-то мирным, почти, приятным.

— А он в курсе, как думаешь? — Поковырял палкой угли Дарина. — Что химии между вами нет? — Взглянула она не сестру, поджала губы. — Хихикаете вы как лучше подружки у костра.

Лета поковыряла носком песок, на котором тени становились длиннее, сливаясь в бархатистую синеву надвигающейся ночи — солнцестояние прошло. Ветер, игривый и теплый, шевелил листья ольхи, растущей у самого навеса, и приносил с озера свежесть, смешанную с терпким запахом водорослей. Скоро обещали дожди. Майя, чувствовавшая погоду магией, раньше растрачивала свой дар в маникюрном салоне. Здесь же обоим ее талантам были рады: Лета наконец смотрела на свои ногти без отвращения.

Мысли утекали вслед за ветром. Хихикали как подружки? Возможно, по началу так и было. Сейчас Лета уже ничего не могла понять. В первую неделю у костра Август сел рядом, и рассказывал ей о значимых фигурах лагеря, приправляя это шутками.

— Стратегический командир лагеря — Демид Скала, — нашептывал ей Август под треск костра, подливая чай — на полуострове действовал жесткий сухой закон, одного деда за самогон даже выгнали. Лета посмотрела на мужчину лет сорока, сейчас вовсе не похожего на Скалу — он с улыбкой ел пирожки Марфы и разговаривал с соседом у большого костра, разожженного в центре поляны, который пылал ярко, отбрасывая пляшущие тени на шатры и лица людей. Лицо самого Демида Скалы было изрезано белыми мелкими шрамами, как картой прошедшего на войне. — Его магия связана с волей, — продолжал Август шептать Лете на ухо, от жаркого дыхания она ежилась и хихикала. — Он может часами стоять под обстрелом, и люди вокруг него не устают тоже, — Лета подумала, зря Скалу не брали на тренировки с ней — может, с помощью воли Демида, она бы не дремала между подходами по две минуты, как в детстве в пять утра на тренировке по карате — Лета буквально успевала поспать, пока партнеры менялись. — Говорят, однажды он трое суток удерживал перевал в одиночку, пока не подошло подкрепление.

Ночь над лагерем расползалась звездная, можно было увидеть млечный путь. Пламя в костре лизало смолянистые поленья, рассыпало искры, которые поднимались вверх и таяли в темноте. Воздух густел от дыма, хвои и запаха печеной картошки — кто-то уже насаживал ее на палки и поджаривал на углях.

Первая неделя в лагере была для всех Боярских-Вокс фейерверком. Всегда находилось, чем заняться, каждые руки были нужны. Бабушка с новыми подружками обучала молодежь средствам, которые они помнили еще с последствий второй мировой войны — их, хоть и приукрашенные длинными ответвлениями рассказов инструкции в строительстве, варке белья и сборе ягод были бесценны.

Мирослав был незаменим со своей способностью к плавке камня. Для Леты, она помнила, Мир еще в детстве плавил из аметиста котиков, вылепливая твердую породу, сейчас же разбирался по учебнику, как делать механические детали. Ян тренировался на полигоне оттачивать свой кинетический удар пространством. Получалось особенно смешно, когда он отбрасывал не стенку из людей от себя на мох, а сам случайно улетал от них в озеро.

Дарина оттачивала боевые искусства и на женской половине была звездой — помогала носить двадцатилитровые канистры с водой из родника, — сразу по четыре штуки, — валила срубленные деревья и носила на плечах по трое детей.

Лета надеялась, тоже сможет когда-нибудь присоединиться к родным, но пока ее работа заключалась лишь в отработке магии на полигоне Ирис.

Было тяжело. Как в детстве, когда она смотрела на белую стену, и визуально рисовала на ней черный круг, старалась его увидеть, — после минуты напряжения глаза болели и их приходилось разминать. Теперь она это делала по несколько часов.

Материализовывала предметы — клонировала из воздуха лежащий рядом пистолет, — после чего ее в кустах вырвало, — только тот оказался пластиковым. Следующий вышел из металла, но тоже, был всего лишь муляжом без внутренностей — Лета не знала, как тот устроен. Простого учебника было недостаточно. Что-то подсказывало, что физическим уровнем ограничиться нельзя, так оно и оказалось. Нужно было учесть все семь уровней “кармы”, составленной ее отцом. Физический, химический, денежный, эмоциональный, уровень знания, организации и духовности. В каждом было разобраться непросто. А из этих уровней состояло все.

Война: люди, техника, география — физика. Оружие, состояние солдат, химические элементы — химия. Сколько потрачено на каждую составляющую — деньги. Что война означает в эмоциональном плане, на уровне знаний, организации и как влияет на духовную составляющую народов. С пистолетом было тоже самое: вес, размеры, форма — лишь первый уровень. Лета не знала, из чего состоит порох, какие элементы помогали выплавлять пулю. Сколько пистолет стоил — не проблема было узнать. Эмоции она могла представить. Но далее снова был провал: с помощью каких знаний выпускался заряд, по каким чертежам и на каком заводе было сделано оружие в плане организации, что изменилось в духовном плане поколения при его создании? Все эти вопросы требовали ответов, которых у обычной писательницы не было.

Управлять, даже на расстоянии, им Лета могла, это было несложно: представить, как невидимый палец нажимает на курок, и куда летит пуля — она чертила в пространстве энергетическую линию и попадала в цель. Но в лагере было полно стрелков, которые в цель попадали и без магии, и тем более минутной концентрации, поэтому подобные, даже впечатляющие обычных людей, — ее саму, — фокусы были бесполезны. Повстанцам нужно было оружие, нужно было от нее то, что сами они не могли достать. Поэтому часы тренировок проходили в экспериментах.

— Это главный механик — Варя Кувалда, — продолжал Август, принимая из чьих-то рук запеченную на углях картошку. Солдаты и гражданские расположись вокруг костра уставшие и довольные. Сидели на бревнах, на земле, подстелив плащи и куртки. В свете огня их лица казались то мягкими, то резкими, в зависимости от того, откуда на костер налетал ветер. Август аккуратно указывал Лете на коренастую женщину с руками, покрытыми пятнами и сморщившейся кожей на ожогах. — Ее сила позволяет чувствовать механизмы: прикосновением она определяет поломку, а собранные ею генераторы и насосы работают дольше обычных.

Лета видела раньше женщину, она мелькала тут и там, в лагере ее обожали за неисчерпаемо-бодрый настрой и способность чинить буквально все — от дронов до раций. Как-то ночью, возвращаясь в дом, Лета застала Кувалду за разбором трофейной техники, сложенной у штаба — она ее модифицировала до неузнаваемости прямо на песке. Стоило поговорить с ней на счет работы огнестрельного оружия — может, Варвара помогла бы Лете образно представить, как там все устроено.

— Это Лера Тень, разведчица, — кивнул Август на худенькую женщину в отдалении, куда не добирался свет костра. Ее Лета раньше не видела — тело-тростинка, бледное лицо, внимательные глаза. — Она раньше была топографом, стресс-фактор обострил ее силу, — шептал Лете на ухо Август, — она видит в темноте и слышит шаги за полкилометра, но не умеет еще это выключать, поэтому спит отдельно ото всех, глубоко в лесу, — он протянул Лете картошку в фольге. Слева от них на одеяле лежали двое солдат, лениво перебрасываясь картами. — В прошлом месяце она нашла лагерь агентов, пробравшись по заминированному полю. Я, как и остальные, общаемся с ней с суеверным почтением, никогда не знаешь, как тихо и куда она проберется, — хмыкнул Август.

Лета хотела ответить, но сил не было. Она просто растворялась в ситуации. Людские голоса перебило уверенное звучание гитары. Молодой парень играл простые, грубоватые аккорды, знакомые каждому. То ли “Мое сердце остановилось”, то ли “Звезда по имени солнце”. Когда Лета сама последний раз брала гитару в руки? В обстрелянном беспилотниками доме осталась одна. Кто-то начал подпевать вполголоса, кто-то покачивался в такт.

Лете казалось, она жила так всегда. С магией, среди солдат, у костра. Она всегда ко всему быстро привыкала, перемены пугали лишь в первые два часа. Лета не умела скучать, у сдвгшников отсутствовало это качество, как и привычное ощущение времени. Она смеялась, что познала дзеновское “здесь и сейчас”, потому что буквально провалилась в сиюсекундное состояние. Если ей было грустно — казалось, так было всегда, и вчерашнего смеха не существовало. Лета с огромным трудом могла вспомнить события вчерашнего дня, приходилось на доску записывать основные события — зал, встреча с подругой, книга. Потому что проснувшись, сидя за кофе, казалось, в такой позе она существовала всегда. Ее мозг просто не мог охватить границы огромной реальности.

Вот и сейчас. Лета сидела у костра, ела пахнущую дымом мягкую картошку, и не скучала ни по интернету, ни по городу. В прошлой жизни казалось, она умрет, если телефон вдруг сломается, но приезжая в Карелию к бабушке тут же перестраивалась на новый ритм и не брала гаджет в руки. А после насыщенной недели, ощущавшейся, как целый год, и вовсе не помнила, как одним пальцем печатать или просыпаться по какому-то другому будильнику, кроме оповещения из радиорубки в мыслях.

— А еще Тень тренирует наших белок-разведчиков, — поделился Август. Лета пораженно распахнула глаза, и он засмеялся. — Шучу. Белок-разведчиков не бывает, Лета, — покачал головой он. Указал на мужчину у котла с чаем. — Это наш главный медик, Федор Лекарь, бывший хирург. — Лета увидела даже в отблеске костра точные движения рук высокого худого мужчины. — Он может сращивать кости, но только в экстренных случаях, это забирает много сил. А еще Лекарь собирает гербарий из местных растений и пытается придумать новые лекарства на их основе.

Лета слушала вполуха. За пределами круга света от костра темный лес шептался листьями. С воды доносился плеск рыб, в воздухе все еще чувствовались отголоски “атомной магии” — костер горел ровнее и ярче, гитару было слышно четче, а усталость, хоть и давила на плечи, не казалась такой тяжелой.

Однако улыбка Леты перестала быть искренной, застыла на губах натянутой маской. Август уже не в первый и не во второй раз сыпал подобными шутками, как про корочку повстанца или белок-разведчиков. Грудь неприятно уколола детская обида. Откуда ей был знать? Раньше и ядерную бомбу руками не останавливали. Шутки были смешными для тех, кто был в курсе ситуации, но не для Леты. Что, если удостоверения правда существовали или кто-то магией мог белок приручить, смотреть их глазами на лес? От таких, казалось бы, безобидных шуток, Лета чувствовала, как внутри надламывается бескомпромиссное доверие к Августу.

Можно было бы об этом сказать, объяснить, как в разговорах с Дариной во времена, когда они только начинали выстраивать отношения и проговаривали такие вещи как “дурой даже в шутку не обзывать”. Но Август не был родным. Новым людям в своей жизни Лета никогда не говорила, “как с ней можно и как нельзя” — она смотрела на них целиком, не рассказывая о том, что ее уязвляет, а что делает счастливой. К тому же, несмотря на заверения Августа по поводу будущего, они еще не были друзьями. Биться в спорах, орать и ссориться она была готова только с теми, кого из сердца уже не выпустит. С остальными лишь делала выводы и уже после сближалась или отстранялась в зависимости от хода событий. Наблюдала за людьми в их естественной среде. Менять никого не собиралась.

Она любила окунаться в дружбу с головой. Но как бы Лета не была подвластна чувствам, мозг ее все еще работал. И он говорил — повремени. Потому что раньше те, кто становился ее друзьями, даже без правил понимали, что шутки, основанные на незнании и легкой подколке, — унижении, — не смешные, если думаешь о чувствах другого. Поэтому пока она только присматривалась. Была даже рада таким моментам — они помогали не поддаться обаянию Августа, особенно раскрывавшемся в ночи возле костра.

— Это наш подрывник, Гриша Искра, — указал Август на взъерошенного паренька, уминающео третью картошку. — Он чувствует огонь и взрывчатку, не создает их, но электричество может услышать за несколько сотен метров. Он придумал, как мины совместить с магией, но его побаиваются — Гришка безуминкой похож на тебя после тренировки щита, — усмехнулся Август.

Лета дежурно улыбнулась. Ну вот, опять. Она понимала, как Августа и остальных привлекала ее магия, но было обидно, — и она злилась на себя за это — война, какая обида! — что за магической силой в ней все меньше видели человека. К их с Августом тренировкам присоединились другие специалисты и командиры, Лете представили каждого, но она и раньше плохо запоминала лица с именами, а под усталостью от силы люди вовсе сливались в одно пятно. Указания Августа становились жестче, но Лета стойко переносила тренировки — спорт в прошлой жизни ее закалил, и тренера, она знала, слушаться надо, как бога, отца и мать.

Но смешных скольжений по масляному стеклу больше не было, лестница в небо теперь не ассоциировалась с детской мечтой, а лишь со стратегическим ходом в бою. Лета отрабатывала щиты. Пыталась накрыть куполом взвод солдат, в которых бросали волейбольные мячи по началу и переходили на предметы поменьше. На следующей неделе должны были дойти до пластиковых пуль. Себя Лета накрывала куполом тоже, однако на расстоянии, как оказалось, это было энергозатратнее, но проще — не так страшно. Стоять, не дергаясь, когда тебе в лицо летели мячи, было сложно, купол сбоил и они начинали заново.

Август же только сейчас у костра был таким мягким и доброжелательным. После их первого эксперимента на поле в глазах его загорелась, Лете казалось, маниакальная искорка. Он будто всю жизнь мечтал встретить подобную силу, и дорвавшись до нее, отпустить уже не мог.

— Нашего повара Марфу Ковш ты знаешь, — Август кивнул на женщину, раздающую пирожки. Густые светлые косы были заплетены в “корзинку”. Лета Марфу обожала — та запоминала особенности, кажется, каждого в лагере, и подливала ей кофе. — Она может умножать припасы, когда готовит. продуктов возьмет на десять человек, а приготовит на двадцать. Незаменимая женщина, — Август пихнул Лету в плечо, та моргнула. — Ты чего?

— Объелась, — с улыбкой пожала губы Лета.

— О чем я сейчас говорила? — Лета нахмурилась, посмотрела на сестру.

Та без тени улыбки доложила, привыкла к этой особенности.

— Я тебя спросила, знает ли Август, что у вас химии нет, потому что у костра вы хихикали, как подружки.

Лета щелкнула пальцами с благодарным кивком. У костра в отдалении начинали собираться люди.

— Не думаю, что он вообще смотрит на меня, как на женщину, — задумчиво пробубнила Лета. — Но даже если итак, отсутствие химии очевидно для нас обоих.

Во время таких разговоров под наступающими сумерками казалось, что война где-то далеко. Полное отсутствие новостей из внешнего мира заставляло жить моментом.

Дарина поиграла бровями.

— Раз нет химии, может, для здоровья?

Лета с усталым стоном села на бревно рядом.

— Мне для здоровья выжить бы, либидо сейчас на нуле. Я просыпаюсь уже истощенной и измученной. — Она уткнулась лицом в ладони и глухо продолжила говорить. — Только устаю не телом и даже не сознанием, а чем-то другим. Я будто написала трехтомник и продолжаю писать, но уже не душой, а собственной кровью. — Сквозь просветы между пальцами взглянула она на сестру. — Только если от книг я знаю, как отдыхать — забыть о тексте на несколько месяцев и переключиться, то здесь…

— Переключиться нельзя. — Закончила Дарина, положила Лете руку на плечо.

— На кону что-то больше нас всех, — Лета вяло пожала плечами. Если первая неделя мобилизовала ее, вторая выжала до суха. — Я понимаю, что в такой ситуации не положены выходные, но я устала уже от магии. — Лета, за всю жизнь не открывшая в себе сил больше, чем слабый телекинез, не думала никогда, что подобное скажет. Это было как мечтать о богатом муже, который в итоге душил своей любовью и запирал во дворце, оказываясь абьюзером. Будто бы грешно жаловаться — такая сила! Но Лета мечтала срубить дерево настоящим топором и устать телом, не психикой до седьмого пота. Казалось, привычка к психической боли становилась частью характера. — Не могу больше делать эти долбаные щиты.

Дарина с сочувствием вздохнула.

— Но будешь.

Лета вздохнула тоже.

— Но буду. Куда я денусь. — Устало усмехнулась она. — Самое обидное — даже читать не могу. — Сострила она жалостливую моську. — Зрение итак напрягается при каждой визуализации, к вечеру все плывет. Вчера зашла в чужую палатку и на чужой кровати уснула. — Дарина пустила удивленный смешок. — А бедный дед меня даже не разбудил. Поэтому вернулась поздно.

— Попроси выходной. — Попыталась Дарина ее убедить. — Не думаю, что тебе откажут.

Лета похлопала сестру по коленке.

— Попробую.

Она подняла глаза, услышав знакомые шаги. В последнее время ее чувствительность обострилась до максимума, Лета чувствовала себя оголенным проводом. С дороги вышел Август. Она поднялась и набрала в грудь побольше сладкого воздуха, чтобы, пока не забыла, попросить выходной. Но Август произнес первым:

— Надо скататься к границе полуострова, механики не знают, что делать с пво. Я подумал, вдруг тебя озарит догадка, — задорно поиграл он бровями.

Лета натянула улыбку, с обреченным весельем посмотрела на сестру и кивнула.

Не сегодня. Отдохнет в следующей жизни. Или в другом измерении, если достанут и там.

***

В машине Лета спала. Ехали недолго, около получаса. Джип выехал через патрули на шоссе, сделал крюк мимо дома Боярских-Вокс, и по асфальту, затем по грунту доехал до бывшей границы. Август растолкал ее по приезде.

— Я тебя совсем замучил, — вдруг с сочувствием улыбнулся он, пока Лета промаргивалась ото сна. — Давай ты пару дней отдохнешь.

— Я в порядке, — от чего то услышав заветные слова, Лета запротестовала, вылезая из машины в душную ночь.

— Знаю, но отдых нужен все равно, — Август миролюбиво улыбнулся. — Эксперименты нам дали много, но нужно еще больше — нам нужна информация, то, чем мы можем давить даже на уровне переговоров. Но не все сразу, — похлопал он Лету по плечу и повел в поле, освещаемое прожекторами — аква-генератор эту местность не покрывал. — Посмотришь на установки и спать на тридцать часов, — улыбнулся Август.

Лета с облегчением выдохнула и согласилась. Выходному все же быть.

Они зашли на огороженную территорию с патрулем, за палатками вышли к модульному комплексу “Страж”. У развороченного блока ПВО под светом прожектора сидела Варя Кувалда, вертя в руках чипы. Сегодня ее бодрости как не бывало, от женщины разило недовольством. Гриша Искра тыкал паяльником в плату, скрипя зубами. Шумели генераторы.

Лета по кругу обошла центральный блок, похожий на огромный ящик из черного композитного сплава с винтажными циферблатами по бокам и экраном. Вращающаяся серебристая полусфера на “шейке”, как у совы, была испещрена гравировками и фатонными сенсорами. Названия комментировала Кувалда по просьбе Августа, — Лета даже не понимала, на что смотрит.

Четыре вертикальных ствола, как органные трубы, были пусковыми шахтами. В месте диверсии две недели назад висели, как кишки, оплавленные медные жилы, кристалл-накопитель не светился, по поверхности бегали красные голографические проекции. Стелющиеся по земле кабели напоминали гибкие лианы, из-за магического усиления в спящем режиме покрывавшиеся инеем.

— В общем, — почесала затылок Варя Кувалда, — от чего-то Лете казалось, что у всех женщин с таким именем бывает длинная коса, но Варя лишь растрепала русое каре. — Это не поломка, а издевательство. Будто они заставили систему ненавидеть саму себя. — Она вскинула на Лету выжидательный взгляд. — Есть идеи, чудо-женщина?

— Так меня называют? — Удивленно прыснула Лета.

Помнилось, после выхода первой книги она сама себя сталкерила в соцсетях и как одержимая искала немногочисленные отзывы, но со временем удивление новому статусу притупилось. До нее только сейчас дошло, что про ее силу наверняка уже знают не только Август и солдаты, с которыми она тренировалась. Варя Кувалда недовольно сложила руки на груди. Мельком взглянула на Августа.

— Так называю тебя я, потому что тебя привезли для помощи. — Расставила она широко ноги и на Лету посмотрела уже не в ожидании ответа, а с претензией. — Поэтому спрашиваю еще раз — идеи будут?

Лета обернулась на Августа с вопросом во взгляде. Чего он от нее хотел? Она даже не понимала, как работает чайник, не то, что ракетная установка. Господи, она даже не знала, как расшифровывается “пво”! Противо-что-то-там… Но Август подбородком указал на установку и пожал плечами, мол, включи магию. Легко было сказать…

Гриша Искра швырнул паяльник на рядом стоящий стол, Лета отшатнулась от разлетевшихся искр.

— Это же что-то вроде… — Лета поджала губы, положила руку на корпус “сундука”, — система узнавания? — Несмело посмотрела она на Варю.

Кувалда с цоканьем закатила глаза.

— Распознавания, да. Как нейросеть. Только теперь она видит врага в собственных схемах. — Она нетерпеливо постучала носком берца по земле. Лета округлила глаза, обошла установку еще раз. Чтоб она знала, как работают нейросети. Представить Лета могла разве что фиксиков, ворующих ее сообщения, чтобы во всемирной сети создать отдельный большой умный мозг. Она никогда не могла понять, как работает блютуз и даже что такое электричество: это электроны, бегущие по проводу, но что такое электроны? Маленькие светящиеся шарики? С одним директором завода, — тоже писателем, — разбирающемся в этом, она как-то обсуждала похожую тему и выпытывала, как своим бытовым мозгом могла бы представить аналог таких вещей. Ответ был прост — аналогов нет, для этого нужно понимать физику. Не пиши или придумай отдельную магию — не заморачивайся. Так Лета и сделала. Теперь этот пробел вырос перед ней сломанной магией установкой пво. — Варя еще раз цокнула, видя бессмысленные шатания Леты. Ткнула в кран. — Она будто зациклилась на этом моменте. Как ребенок, который обжегся, и теперь боится горячей воды, — произнесла она мягче и посмотрела на Лету пытливо, дожидаясь, когда ее особенная магия сработает.

Лета только глупо улыбнулась. В ее сознании сидел ребенок рядом с горячей водой, которая в тазу стояла возле ракетной установки. Эти знаменатели не очень-то вязались друг с другом. Она развела руками.

— Прости, я поняла только про ребенка. А с фиксиками ты можешь объяснить? — С надеждой посмотрела она на Варю, но та только больше насупилась. Конечно, какая-то гражданская лезет на ее поле просто потому, что ее назвали особенной. — Тогда я ничем не могу помочь, — виновато вздохнула Лета и даже улыбнулась — зачем ее сюда вообще привозили?

Звездная ночь за пятном прожектора расползалась по небу как чернила на мокрой бумаге. В отдалении слышались обрывочные голоса дежурных, лязг оружия, иногда короткий смех и ругательства. Но здесь, среди шепота проводов и чисел, время будто замедлилось, застряв между “еще можно починить” и “уже слишком поздно”.

— Да не нужна мне ничья помочь, — ощетинилась Варя, но Лета прочла в этом жесте обиду на собственную беспомощность. Кувалда зыркнула на Августа за спиной Леты. — Нужно только голову перетряхнуть, сама все пойму, но сколько не пялюсь на эту дрянь, — она зло пнула ботинком установку у основания, — вижу одно и то же. Техника бы привезли, а не эту… — она посмотрела на Лету и вдруг смягчилась, — прости, ты тут ни при чем. Не каждому дано быть техническим гением, — устало рассмеялась Варя и взъерошила волосы.

Лета с улыбкой подняла руки в сдающемся жесте, чуть расслабилась.

— Все честно. — Спокойно кивнула она. — Но все, чем я могу помочь, это написать про тебя рассказ и дать твоему персонажу прозрение, — хохотнула она, Варя вторила ей смешком, Гриша усмехнулся. Но Лета вдруг запнулась. — Погоди… — замерла она и махнула в воздухе рукой, чтобы не спугнуть мысль. — Мне не нужно чинить поломку… мне нужно помочь починить ее тебе! — Распахнула она глаза с той самой догадкой, о которой мечтала Варя Кувалда. Рывком шагнула к женщине. — Не двигайся, — уверенно, с вдохновленной улыбкой приказала Лета. — Я так раньше не делала, но может получиться.

Лета уверенно сжала собственные ладони, уже гораздо быстрее нащупывая энергетический шар пространства, поднесла руки к фигуре Вари, наблюдавшей за Летой из под нахмуренных бровей, но замерла. Нет. Нужна была не аура. Нужны были ее мысли.

Лета переместила руки к голове Вари, подержала их у висков, на расстоянии десяти сантиметров, представила, как руки нагреваются, наливаются золотистым свечением и кончиками пальцев цепляются за карту.

Затем сделала шаг назад и широко распахнула руки, представляя себя Тони Старком в работе с голограммой. Пространство перед Летой засветилось слабым золотом и растянулась, как она и представила, полотном карты по обе стороны от головы Вари, — огромной, метра два на четыре.

Лета пораженно, радостно выдохнула, от концентрации тут же вспотела. Окружающие наблюдали за ней с непониманием, ведь для них Лета лишь с безумной улыбкой пялилась в звездное небо. Ветра почти не было — только изредка ветка качалась, сбрасывая пару хрустальных капель вечерней росы.

Лета разглядывала разноцветные туманные фигуры, мыслеобразы. Она не видела четких слов или лиц, но видела движение разноцветных линий, черт, кругов и пятен. Абстракция плыла перед Летой и вспыхивала, затмевая ночное небо. Желтые клинья тревоги окутывали черные спирали сомнений. Они кружились осенними листьями и сталкивались с синими треугольниками, словно осколками логики. Лета не отпускала широко расставленных рук и ни на кого не обращала внимания.

В глубине полупрозрачной картины пульсировали красные пятна, как открытые живые раны. Они дергались в такт пульса Вари, которому вторили границы карты ее мыслей. Картина была чем-то до ужаса знакомым, Лета смаковала узнавание на языке, но к собственным мыслям не могла обратиться.

Фиолетовые круги расходились как от камня на озере, серые треугольники с неровными краями расширялись тоже — усталость, догадалась Лета. Они накладывались друг на друга прозрачной пленкой, за которой сверкала зеленая точка. Надежда?

Абстракция двигалась, дышала, жила, не картиной — состоянием. Лета вдруг поняла.

— Любишь Кандинского? — Обратилась она к Варе, не выпуская из поля зрения дышащую карту.

Кувалда нахмурилась еще больше.

— Мама была художницей. Все время про него говорила, — несмело протянула она, оглядываясь на Гришу и Августа, для которых тоже это действо казалось странным.

— Мой любимый художник, — улыбнулась Лета. — Писал так, чтобы картины влияли одновременно на сознательное и бессознательное, — поделилась она с небом, с восхищением рассматривая мыслеобразы Вари.

Август шагнул со спины.

— А можешь мне показать?

Лета задумалась на секунду, затем кивнула.

— Положи мне руку на плечо.

Когда теплые пальцы коснулись задубевших мышц, Лета, все еще держа на весу руки и разглядывая карту, отдельным кадром представила, как тонкая нить энергии протекает из ее глаз в голову, по шее, плечу, плывет к руке Августа, проделывает тот же путь и наконец завязывается узелками в его зрачках.

— Охренеть! — Почти вскрикнул он, когда увидел тоже, что видела Лета, и от неожиданности отшатнулся.

Лета потеряла связь, процедила недовольно.

— Вашу мать, командир, держите себя в руках и плечо мое не отпускайте.

Ей пришлось заново пустить по телу нить, обмотать ею Августа покрепче и завязать ту в уголках его глаз. Август смотрел на светодейство с открытым ртом и сейчас совсем не был похож на командира, скорее на ребенка, которому удалось взять автограф у любимого музыканта.

Лета локтем вытерла кровь под носом, голова начинала болеть. Ей нужно было решать, что она ищет.

— Что ты там ищешь? — Тут же подначила недовольно Варя, но, как и просили, не двигалась.

— Пока не знаю. — Лета повела плечом — связь с Августом ощущалась так, будто он у нее на шее сидел всем весом. Она вгляделась в абстракцию внимательнее, на сколько могла. Зафиксировала зрительно в пространстве правый край карты и рукой мотнула в сторону, пытаясь заглянуть глубже. Август ахнул. Лета продолжала кропотливую работу, пока в глазах мутнело. Наконец, через несколько минут она расслабленно, довольно улыбнулась. — Нашла. — Правой рукой Лета потянулась в глубь левого края, где за черными спиралями блестела тонкая золотая ниточка. Она пошарила глазами по полотну и сверху заметила обрывок такой же. Взяла нить кончиками пальцев, действуя на мысленных цыпочках. Прислушалась к себе. — У этой штуки, у системы, есть воспоминания? — Она потеребила золотую нить между пальцами. — До атаки? — На Варю она не смотрела, было итак безумно сложно всего лишь глазами удерживать пространство.

Та пожевала губу, и вдруг выдохнула.

— Воспоминание…

Золотая нить вспыхнула ярче, Лета улыбнулась шире, кровь из носа потекла гуще. Она движение плеча стряхнула с себя руку Августа, с усилием закрепила левый край карты в пространстве тоже. Повторяя движение руками, это было делать куда проще, как с куполом, но без них приходилось смотреть в несколько мест одновременно. Второй рукой Лета потянулась за другой край золотой нити и по мере того как тянула концы друг к другу, глаза Вари расширялись. Лета напряглась, на задержке дыхания держала глазами распластанную сверкающую карту и завязала края золотой нити в узел. Затем выдохнула и упала на колени, карта схлопнулась. Этому хлопку в ушах леты вторил радостный восклик Вари Кувалды.

— Нужно показать системе ее воспоминание до атаки — не чинить, а перезагрузить обучающий модуль с эталонным сигналом и переучить ее! Эврика! — Женщина подбежала к потерявшей силы Лете, как тряпку дернула ее вверх и порывисто обняла. Лицо ее светилось счастьем. — Ты гений! Гений! И я гений! Гриш, сюда! — Она умчалась к установке, разбрызгивая вокруг искры непередаваемого чувства решенной загадки.

Лета слабо улыбнулась и даже не взглянув на Августа, — у нее не хватило бы сил ни на один ответ, и тем более, на восхищение, — поплелась в машину. Ее ждал тридцатичасовой сон и выходной. Полноценный. Выходной. Лета чувствовала, как растворяется в ночи, пока в дреме видела хрупкие стеклянные ступени по пути домой.

Но поспать удалось лишь три часа. В следующую минуту Лета проснулась от давления кинжала на шее. Она стала знаменитой.

Глава 13. Профессиональная ярость

— Ты точно этого хочешь? — Привычная улыбка расползлась на губах Деймона.

Хамоватая, соблазнительная, чуть игривая. У Леты дрогнули коленки. Он был воплощением харизматичной и опасной красоты. Темные волосы были растрепаны, а пронзительные голубые глаза сверкали холодным расчетом. Улыбка была смесью очарования и угрозы.

— Я хочу этого, — кивнула Лета. — Хочу стать бессмертной.

Деймон усмехнулся снова. С грацией коснулся ее волос, убрал локон за ухо, а затем накрутил те на кулак и больно сжал на затылке, запрокидывая голову Леты. Встретился с ее черными глазами своими и приложился холодными губами к горячей шее, прижался к ней твердым торсом.Тело пронзила легкая боль — клыки вампира впились в шею.

Лета проснулась.

В реальности к ней не прижимался сексуальный вампир и не целовал ее шею. В сером лунном свете, лежа на кровати, Лета ощутила на себе мужчину. Он сидел на ее бедрах, плотно прижимая к кровати, а знакомый угловатый крюк кончиком царапал шею, волосы на затылке тугим узлом держала его рука. Лета шумно вдохнула и не выдохнула.

Он должен был быть мертв. Она вспорола ему живот.

Ужас скопился в затылке и раскололся в теле ледяными иголками. В темноте ночи на нее смотрели злые зеленые глаза и улыбка, провалившаяся внутрь его лица, словно расщелина.

Димка Поляк. Бывший одноклассник Леты. Она не видела его пятнадцать лет. Нет, вранье. Она не видела его полгода, пятнадцать лет перечеркнуло нападение в день чипирования.

Лета окаменела, ладони вспотели. Повернуть голову она не могла, но постаралась боковым зрением ощупать пространство — в комнате больше никого из мужчин не было. Только спящая сестра на кровати в метре от нее и бабушка в торце у двери. Тишина полнилась шумом ее колотящегося сердца и мирным дыханием родных. Глаза Леты увлажнились. Во взгляде Димки она видела знакомый мутный блеск, как в прошлый раз. Только Лета была уверена — его злость лишь усилилась. Еще бы — этот самый крюк в прошлый раз болтался в его кишках. Как он вообще выжил?

Как вошел в дом? Лета всхлипнула: это она виновата. Ядовитая мысль обожгла сознание, разъедая и без того расшатанную психику. Каждую ночь запирала хоть и не железную, но прочную дверь на второй этаж, но сегодня не помнила, как это делала. Она слишком устала, даже не разделась, только смыла макияж дрожащей рукой — тут же повалилась на кровать.

— Что тебе нужно?

Почему смалодушничала и не добила его в прошлый раз? Почему, даже защищая семью, не дала ярости выход? Почему от широкой души разрешила его подельникам уволочь обмякшее тело? Правы были итальянские мафиози — убивать надо даже детей. Не то, что самих нападавших. Выживут — придут и отомстят. Теперь Лета пожинала плоды своей никому ненужной человечности.

Вопрос она тихо прохрипела. Мужчина, — когда ее бывшие одноклассники успели стать мужчинами, разве они не законсервировались в состоянии блеющих худых прыщавых парнишек? — был широкоплечим и коренастым, ростом чуть выше самой Леты, но и килограмм на тридцать тяжелее. Если она криком разбудит Дарину, та не успеет среагировать, а Лета Димку не сможет остановить, даже если повиснет у него на шее.

Он не отвечал ужасающе долго. Тело пробило дрожью, когда Лета поняла, что ощущала от него не просто злость — наслаждение ее страхом, настоящее мстительное злорадство. В горле встал ком. Не от лезвия — от стыда и страха. Мысль, бившаяся судорогой в сознании была не “как его убить?” а “как я это допустила?”. Тяжелое тело придавливало ее к матрасу, пальцы цепенели от омерзения к себе такого же, как и к нему. Если в прошлый раз их встреча была чистой случайностью, теперь он пришел именно к ней. И не потому, что бывшая одноклассница его ранила, а потому что знал о ее силе, Лета чувствовала. Между прерывистыми вздохами также понимала, что он как-то узнал о ее слабости в близкой дистанции — пространства между ними не хватало, чтобы представить сильную руку в воздухе или сконцентрироваться хоть сколько нибудь, чтобы, как размышлял Август, сломать, как веточку, руку Димки. Он это видел. Наслаждался ее положением половой тряпки.

— А ты как думаешь? — Наконец он произнес чужим голосом. — Мне нужна твоя смерть.

Он улыбнулся. А перекошенный мозг Леты, та его часть, куда посылались сигналы из тела, с бедер, к которым всем весом прижимался он, обрадовалась — всего лишь смерть. Вот почему в опросах она всегда выбирала медведя.

Вдруг дыхание Леты перехватило, словно ее ударили под дых. Воздух засвистел в горле. Она заметила это — он прислушивался. К тому, что происходило внизу.

Ледяной волной Лету окатила паника — он не один.

Зрение сузилось до тоннеля: его лицо, блеск крюка в свете луны, тень его руки на стене — огромная, растянутая, будто в кривом зеркале.

Не думая, как тогда, за дверью тех же мальчишек, Лета уперлась ногами в кровать и вскинула таз вверх с усилием, на которое только была способна. Димку шатнуло вперед, он влетел головой в стену над кроватью, крюк чиркнул по груди и обжег.

Живот свело судорогой, руки тряслись, но волосы из захвата высвободились. Лета прокрутилась ужом на узкой односпальной кровати, и задушила в себе инстинкты, заставлявшие бежать, спотыкаясь, к двери. Он успел перевернуться, но Лета навалилась всем телом, надеясь, что крюк между ними в руках Димки ляжет плашмя, а не как в прошлый раз. Медведеподобный мужчина вскинул руку и ударил ее локтем в висок, но Лете было слишком страшно, чтобы даже от поплывшего зрения и звона в голове остановиться. Соскальзывая с вертящегося тела, она сама схватила мужчину за волосы на макушке, не заметила, как тот вынул из под ее тела крюк и чиркнул еще раз, в этот раз по бицепсу правой руки.

Хуже всего была тишина. Никаких криков или “убью сука”, ничего — лишь их частое дыхание и шуршание одеял, будто здесь происходило не насилие, а соитие. У Леты скрутило желудок, губы сжались и рука с усилием дернула мужчину за волосы вверх, а потом весом всего тела, вложенного в кулак, она опустила его затылком на острый край деревянного изголовника. Из глаз Леты брызнули слезы от глухого стука, она ударила еще и еще, пока не почувствовала, как ослабли его руки на ее шее. Он ее душил?

Не давая себе передышки, Лета отбросила злосчастный крюк в складки одеяла, упала на пол и потащила за собой еще находившегося в сознании, вяло сопротивляющегося парня. Встала во весь рост, выдохнула, сконцентрировалась и наконец нащупала в пространстве свою большую ладонь, стоя в метре от Димки. Бесцеремонно сжала его тело в кулак и, стукнув головой о дверной косяк, выбросила на землю с балкона второго этажа. Тело шмякнулось вниз как мешок с песком. Сама Лета скатилась кубарем с крутой лестницы, на несколько секунд потеряла от удара зрение и, даже не восстановив дыхание, снова взяла рукой телекинеза еще пытавшегося двигаться мужчину.

Лицо Леты перекосилось от ярости. Она судорожно огляделась в потемках, и лучше ничего не придумала: второй рукой на расстоянии сорвала дверь со старого деревенского туалета, сейчас служившего дровником, швырнула в пространство сверху нападавшего. Прислонила оторванную дверь и подперла ту тяжелым уличным столом, момента перемещения которого не помнила, будто на секунду провалилась в беспамятство.

На негнущихся ногах, глотая слезы ужаса, Лета проковыляла на первый этаж. Если она не найдет братьев живыми и невредимыми — будет под считалочку отрывать подельникам конечности. Начнет с яиц.

Ударяясь о стены застекленного коридора, Лета распахнула дверь в гостиную. Двое стояли на кухне, выбирая ножи. Тесаки, ну, конечно. Их Лета помнила тоже. Кажется, они даже свои рубашки в клетку не сменили. Те свободно спадали с плеч высоких молодых мужчин и делали их просто огромными.

Лета будто даже не увидела лиц. Один светловолосый, один наголо бритый. Снова злые и на взводе, будто под веществами, как она помнила. Они увидели побитую, окровавленную Лету в дверном проеме и азартно улыбнулись. Один театрально-медленно потянулся к ручке двери, за которой спали братья.

Свет не включали. Лета смотрела на бугаев в серой темноте. Как же в прошлый раз она их боялась, почти до отключки. Именно от такого состояния мужчин можно было ожидать чего угодно.

Только теперь она не была беспомощна. В этот раз между ними было ее спасительное пространство и сила, с новой мощью пробравшая тело.

Лета улыбнулась психопатичной, маниакальной улыбкой. Она насладится этим сполна.

— Вы совершили ту же ошибку, — чужим голосом тихо просипела Лета, надеясь, что от полета со второго этажа не проглотила гланды. — Но ситуация изменилась.

Лета уплотнила пространство и на расстоянии двумя большими ладоням взяла мужчин в кулаки. Когда начала пятиться назад, один захотел открыть рот, но Лета с яростью зыркнула на него, представила начальную сцену из Матрицы, и рты обоих заросли кожей тут же.

Она вынесла их на улицу, перехватила одной рукой, от чего мужчины плотно прижались друг к другу, стукнулись лбами, пытаясь в священном ужасе кричать, но выдавали лишь жалкое мычание.

Такое зло нельзя было уважать. Тупые торчки, или кем они были. Снова полезть на ее семью, зная, чем это закончилось в прошлый раз, даже когда у нее не было магии!

Второй рукой, стоя на грунтовом пятачке перед домом, Лета достала из дровника Димку. Поставила троих перед собой на колени. Вдавила в землю так, что суставы хрустнули.

Над головой скрипнула дверь. На балкон вышла сонная Дарина.

— Сбегай за Августом, — не глядя наверх, проговорила Лета. — Скажи, что на нас напали.

Всматриваясь мутневшим зрением в жалкие лица казавшихся раньше страшными мужчин с перекошенной улыбкой на губах, Лета слышала торопливые шаги Дарины по лестнице. Те замедлились рядом с ней, — она наверняка видела облитую кровью грудь и руку сестры, — но Лета кивнула на дорогу, и Дарина убежала за помощью.

Долгие секунды тишины, нарушавшиеся лишь мычанием, стали для Леты вечностью. Как же она их ненавидела. Ледяной ужас за семью вспыхнул теперь адреналином. Она хотела их растерзать. За оба раза, когда они заставили переживать ее не только за свою жизнь, но и за жизни близких. Лета сжала невидимые кулаки сильнее, стоя в двух метрах от мужчин, захрустели суставы и послышались стоны.

Она могла бы представить, как взрываются их головы. Могла бы, как Август и говооил, сейчас сломать им руки и ноги, лишь представив на месте тех ветки.

Лета зажмурилась, проглотила слезы. Но. Она не была таким человеком. Она не пытает людей. Поэтому она стояла, проклиная себя, и ждала.

Когда на дороге послышался топот ног и засветились фонари, она выдохнула. Кажется, все это время задерживала дыхание.

Несколько солдат в натянутой наспех одежде, с винтовками, несколько патрульных в полной амуниции, взяли на мушки пленных. Лета моргнула, у мужчин открылись рты, послышались вопли. Разжала кулаки, отступила и села на землю.

Ее трясло. Со стороны доносились крики. Вроде, Лету обнимала сестра, из дома вышли братья и бабушка, поднялась суматоха.

— Как они прошли в лагерь? — Сорванным голосом, отмахиваясь от утешений и всхлипов, спросила Лета Августа, выдернув того за плечо из группы солдат.

Тот растерянно оглянулся, встревоженно ощупал Лету глазами.

— Наверное, с новой группой повстанцев. Мы проверяем их, на сколько можем, но… — Август наклонился, положил Лете руку на плечо и заглянул в ее стеклянные глаза. — Подумай, ты не могла сама их сюда привести?

— Я?

Больше Лета не могла ничего сказать в гомоне ночи, только уколоть Августа взглядом.

— Мало ли, мы про твою силу мало знаем, — суетливо, задумчиво погрузился в себя Август, попутно отдавая приказы. — Может ты мысленно тянулась к родителям и они уловили сигнал или вроде того? Эй, Лета? — Август помахал у нее перед лицом, но Лета лишь пораженно покачала головой и пошла вслед за солдатами.

На окрики Августа не отвечала. Она? Послала мысленный сигнал? Что это — аналог “сама виновата”? В том, что в закопанном на краю земли лагере повстанцев трое психов угрожали смертью ей и ее семье?

Лета не чувствовала, как передвигаются ноги, не слышала, что отвечала тем, кто просил обработать порезы. Лишь не моргая смотрела перед собой. И на себя злилась.

Потому что после всего произошедшего могла думать лишь о том, как его горячие тяжелые бедра прижимали ее к кровати. Лета чувствовала себя грязной и растерзанной, хоть ничего и не произошло. Но целостность ее существа была нарушена на всех уровнях и теперь воздух Лета, словно нагая, ощущала костями.

На физическом — ее ранили, дышали ей в шею и наматывали волосы на кулак, выжигая, как клеймом, на ее теле вес чужого. На химическом уровне Лету отравили стыдом, адреналином и таким количеством кортизола, что в пору было скорую от передоза вызывать. На эмоциональном — от нее ничего не осталось. Денежный уровень, наверняка, тоже имел место быть — сколько им заплатили за нападение? И хватит ли в лагере теперь ромашкового чая, чтобы хотя бы в норму ее привести? Уровень знаний — Лета убедилась в том, о чем догадывалась — на близкой дистанции от нее нет толку, она всего лишь женщина. Организация — кто это заказал? И отправят ли ее под трибунал военного времени за превышение самообороны?

Но главное, из-за чего Лета механически, как выпотрошенная кукла, передвигала по пыльной ночной дороге ногами, пока люди в палатках выглядывали посмотреть на процессию, это духовный уровень. На нем Димка был — ими всеми. Всеми мужчинами, разрушавшими ее.

Лета ненавидела, люто ненавидела себя за это чувство неожиданной предвзятости, но если бы из леса сейчас вышел медведь — она бы бросилась ему в объятия.

Он был ими всеми. Другом семьи средних лет, в день рождения, как опытный психотерапевт, поздравляющий с раскрытием нового уровня сексуальности и восхищавшийся ее чувственностью. Нападавший был моментом, когда Лета в изумлении откладывала телефон, борясь с гадким чувством в груди — он меня знает с десяти лет, и недавно мы обсуждали покос газона у загородного дома и фильмы двухтысячных, откуда взялось это и как на это ответить?

Горячие тяжелые бедра на ее бедрах были веселым подбадриванием: “Продолжай раздеваться, милая, нам нравится!” от председателя секции союза писателей, когда Лета, входя в помещение, снимала шубу и оставалась в платье. Острый крюк, оцарапавший шею, был звуком “цмок” в ягодицу двеннадцатилетней Леты в Египте, когда она поверх мокрого купальника примеряла новый, а огромный волосатый продавец присел рядом с ее ногой на корточки, помогая затянуть завязки, и играл пошло бровями. Неспособность дышать на кровати под бывшим одноклассником Димкой была стыдом после того поцелуя в ягодицу, жгучим и разъедающим изнутри — что в себе нужно починить, чтобы не притягивать такое?

Лета шагала на деревянных ногах и кажется за вечность проходила лишь пару метров. Потому что вопрос Августа “не могла ли твоя магия их притянуть” звучал так же, как хлюпание пальцев парня внутри нее, когда Лете было семнадцать. Он проводил ее до дома и спустя десять минут Лета выбежала на прощальный поцелуй, но не поняла, как оказалась прижата к собственной двери в его пальцами внутри нее. Ощущалось как нестерпимое желание перестроиться: “Клевые девчонки не нуждаются в прелюдии, чего это я? Я клевая, поэтому все хорошо”.

Лета шагала и гнобила, уничтожала себя за то, что даже не спросила бредущих где-то позади братьев, сестру и бабушку, как они. Потому что могла думать лишь о том, что удушающая хватка на волосах ощущалась как вопросы местного сталкера из средней азии: “На каком этаже живешь? Я каждое утро вижу, как ты бегаешь, специально выкидываю рядом мусор, когда ты сидишь на скамейке, но ты меня не замечаешь. Наше знакомство — это судьба, мы должны что-то друг другу дать”. Натяжение в затылке ощущалось как брать с собой финку на пробежку, перестать слушать в наушниках музыку и просить Дарину одеться в мужскую куртку и вечером пройтись около ее парадной — не караулит ли.

Спертое дыхание ощущалось как леденящий ступор и беспомощность, когда мужик на эскалаторе в метро прямо перед ней театрально облизывался и снимал Лету на камеру в упор.

На духовном уровне ситуация ее разорвала, превратила в пепел. Потому что была не только всеми теми мужчинами в жизни Леты.

Потому что тень мужчины на стене была дальнобоем, подвозившим восьмиклассницей маму Леты, ощущалась как ледяной ужас прозрения — сказать, что вы в пятом и выйти на следующей остановке. Тень на стене была первым кавалером пятнадцатилетней Дарины, который, вовремя выяснилось, был занесен в список насильников.

Тень была знакомыми улицами, которые в ночи кажутся бесконечными. Тень была родными отцами, вдруг опалявшими дочерей сальными взглядами в тринадцать; была другом, которому доверяли безоговорочно; была незнакомцем в баре, была священником, сказавшим восьмидесятилетней знакомой бабушки “отпущу грехи за отсос”. Тень на стене была кошмаром Дарины, которая теперь шла позади и грызла себя изнутри точно также, потому что имела наглость спать ночью в берушах и не услышать вовремя, как на сестру напали. Тень была болью в груди у бабушки, которая знала, что такое может произойти, потому что с ней это происходило тоже. И она ничего не смогла сделать даже для родных внучек.

Тень была скверной этого мира, горячей лавой вины, в которой топили тех, с кем это произошло.

Густая ночь над головой и невозможность кричать была всей беспомощностью мира, и Лета ненавидела себя за то, что шла позади солдат, потому что даже с нынешней силой ощущала страх и беспомощность. Ощущала себя никчемной, слабой и растоптанной. Короткие тени от луны скользили по траве и грунту, а ей казалось, луна размазывает ее саму.

Слез не было, они только душили.

Лета бы выбрала медведя. С радостью.

***

Спустя час Лета, Август, несколько человек по углам и Демид Скала, стояли в погребе под штабом. Его использовали для командирских переговоров, но Варя Кувалда уже успела с одной стороны затонировать или закалить большое террасное стекло, чтобы то было прозрачным только с одной стороны, поэтому каменные стены теперь обнимали наспех устроенную допросную.

Лета частично пришла в себя. Для этого пришлось обнять Дарину, а затем попросить влепить такой силы пощечину, что у Леты треснула нижняя губа, зато голова протрезвела. Август за этой сценой наблюдал в явном смятении, особенно от того, что Дарина не сомневалась ни секунды — заняла стойку и профессиональным хуком замахнулась. Говорить ничего не стал.

Младшей сестре было не привыкать, Лета часто ради писательского опыта просила ее то связать, чтобы понять, как быстро затекут руки; то душить подушкой, чтобы проверить освобождающий прием, то побить по ногам мылом в полотенце, узнать, правда ли не остается синяков. Как выяснилось — правда.

От отдыха Лета отказалась под аргументом, что может оказаться полезной. К тому же, что как не вид скованного стяжками, побитого Димки мог успокоить растерзанное сознание?

У дома выставили охрану, Дарина осталась в штабе наверху, братья с бабушкой были под защитой. Лета смотрела через одностороннее стекло на спокойного пленника и кусала разбитую губу. Царапины от крюка зашивать не пришлось, лишь остановить кровь и наложить повязки. Лета надеялась, шрамы останутся.

— Они не похожи на наемников. — Сложил руки на груди Август, глядя на изображение с камер из второго подвала, — ради этого генератор на время отключили. — Со связью проблемы, нам лишь пересказали основное из их досье — они из “Северного Образа”, — Демид Скала после этих слов дернул презрительно верхней губой, Август пояснил для Леты. — Неонацистская группировка. — Лета запрокинула голову и с нервным смешком застонала. Теперь все было ясно — ясно, почему они встретились в прошлый раз. После капитуляции новые власти резко, в противовес старой политике, исключили из списка экстремистов и реабилитировали все запрещенные ранее группировки. Просто назло. Свобода слова и действия, как говорится. Вот почему такие, как Димка, пошли в разнос. — Вандализм, встречи правых, финансовые махинации, охоты на либеральные сми, бездомных, киберактивизм, женоненавистники.

— Нужно узнать, кто их подослал. — Отрезал в тишине допросной Демид.

В противовес только что пережитому рядом с этим мужчиной Лете было спокойно. Пахло сыростью и металлом. Этот запах Лету успокаивал.

Стены из грубого камня были затянуты звукопоглощающими панелями, от чего комната казалась неестественно глухой. За стеклом мерцала синяя лампа рассеянным безжизненным светом, отражаясь в луже воды под пленником — то ли конденсат, то ли пролитый чай.

— Как они попали в группировку? — Чтобы руки не дрожали, Лета сложила их на груди.

Сердцебиение пришло в норму, на смену панике и отупению пришла отрешенность, почти скука.

— Через Дмитрия Полякова. — Август кивнул за стекло. — Набрался в Германии в юности, здесь нашел “своих”.

Лета покивала.

— Его мачеха была немкой. Он переехал в девятом классе, — поделилась она.

Мужчины синхронно повернули к ней головы. Она разве забыла поделиться?

— Ты знаешь его? — Голос Август сломался удивлением и настороженностью.

Лета пожала плечами. Надеялась, что когда-нибудь ужасающее безразличие отпустит ее и она сможет вспомнить, как круто выглядела в этот момент.

— Бывший одноклассник. Этих двоих встречала тоже. — Она кивнула на изображения с камер.

Монотонный гул мониторов разбавлял тишину, оператор в углу клацал клавишами, внося пометки. Сухой отфильтрованный воздух резал горло.

— Когда? — Из под хмурых бровей осведомился командир Демид.

Лета взглядом залипла а царапину на стекле, ответила отрешенно.

— Полгода назад. Надо было плюнуть на закон, совесть, и тогда их добить.

***

Новость о чипировании населения капитулировавшей страны лишь в момент ее объявления казалась такой страшной. Также Лета реагировала по началу на осознание, что по карте будут отслеживать все переводы, и до последнего пользовалась наличкой. Спустя же пару лет, не видя бумажные деньги в глаза, поняла, чем был так особенен Джек Ричер, которого сыграл Том Круз — в те годы при семейном просмотре фильма, казалось безумием фраза “Он невидимка для спецслужб потому что не пользуется картой”, теперь для всех онлайн банкинг стал нормой жизни.

Лета все еще побаивалась биометрии на загран паспорт и нейросетей, но новое время шагало вперед и удобства технологий были неоспоримы. Она помнила, как новость о грядущем чипировании рассказывала мама еще в 2011 году, и тогда это казалось безумием бумера, но теперь они были здесь, в дне, когда за каждый день без чипа начислялся штраф, — который можно было проверить только в мфц, — а чипы ставили даже в аптеках.

Праведное возмущение вызывали капающие пенни и теперь в сети люди делились мнениями: доморощенные технические гении перенастраивали чипы на отсутствие геометки, модницы татуировали вокруг маленькой шишки на тыльной стороне ладони четыре точки, превращая ту в лапку кота; кто-то возмущался, а кто-то говорил: чем это отличается от кредитных карт? Твое местоположение при желании можно отследить с помощью телефона, который всегда при тебе, в чем разница? Зато расплачиваться теперь можно рукой на кассе.

В тот вечер Лета зашла в проданную пару лет назад родителями квартиру на первом этаже: раньше там был ресторан, затем модный салон красоты, теперь аптека. У нее до сих пор остался ключ от совмещенной с оставшейся квартирой двери, и аптекарша Людмила после знакомства с мамой иногда заходила на чай. Она была разжалованным новым временем хирургом, и обожала мамины аромамасла.

Лета постепенно закупалась военной аптечкой: после того, как их дом стал перевалочным госпиталем после прорыва границы, запасаться подобным бредом больше не казалось. У нее еще осталась переписка с другом, который уходил на военную операцию в 2022. Лета помнила, как ходила с ним по аптекам с давящим чувством в груди “он уходит на войну”. Осознать это было сложно. Потому что “война” — что-то из книг, советских фильмов и новостей, слово это не должно быть применимо к реальной жизни.

Но новое время пришло, “война” уже было размазано по нёбу, а в рюкзаке лежали гемостатические повязки, жгуты, шприц-тюбик с промедолом для мгновенного купирования боли, атропин, ножницы, пластыри. Лета пришла за “добавкой”.

Людмила улыбнулась ей своими зелеными умными глазами и, отпустив последнего покупателя, предложила чай. Они сидели на диване, на столике с тонометром дымился кипяток в чашках. Лета оглядывала отставшуюся от бывших владельцев, — родителей, — лепнину по периметру потолка и вспоминала, как в детстве в этой комнате играла в пиратов.

— Про чип еще не надумала? — С сочувствием посмотрела на нее Людмила. Потрогала собственный бугорок на запястье. Медработники были в первых рядах. — Могу поставить за пару секунд.

Лета глотнула чаю и жалостливо сморщилась.

— Все мое существо этому сопротивляется. Это будто клеймо проигрыша.

Людмила не обиделась — сама это понимала. Поправила черное каре. Вздохнула.

— Давай хоть взглянем на внутренний счет.

Лета пораженно распахнула глаза.

— Ты можешь?

Людмила безрадостно усмехнулась.

— У всех госработников есть доступ. Сейчас, — она ушла за стойку и вернулась с рабочим ноутбуком.

У Леты до сих пор в голове не укладывалось, как одним указом можно было даже аптеки сделать частью политики. Людмила вошла в систему, Лета продиктовала данные. Женщина поджала губы и повернула к Лете экран.

Лета моргнула. Тридцать семь тысяч. У нее лишь немногим больше было на карте. Процент пенни обескураживал. Она зажмурилась, потерла лицо руками, размазывая остатки тонального крема по щекам.

— У меня даже ругательств достойных не находится, — шумно выдохнула она.

Людмила сжала ее ладонь. Лета помолчала, затем кивнула. Женщина поджала губы.

— Я принесу шприц.

Лета постаралась думать об ужасающих долгах — это отвлекало от мысли об уколах. У многих и вовсе блокировали карты под разными предлогами, натянуть причину могли на что угодно, но с ней пока такого не произошло. Снимать наличку тоже было страшно — теперь нужно было в письменном виде обозначить причины, которые банки под новой властью рассматривали по несколько недель.

— Хренова антиутопия, — выдохнула Лета и зажмурилась, когда Людмила поднесла к ее ладони толстый полый шприц.

Процедуру прервал звякнувший над дверью колокольчик. Лета открыла глаза. И забыла даже про долги.

С легкой улыбкой на губах в светлое пространство аптеки зашли двое. Широкие плечи, щетина, у одного бритая голова. Черная одежда, рубашки в клетку. В руках — биты, обмотанные колючей проволокой, на пальцах — кольца кастетов.

Лета проглотила вдох, женщины замерли.

Инстинктивно захотелось действовать: бокс научил Лету не замирать в стрессовых ситуациях, но мозг за секунду оценил ситуацию — не стоит. Молодые мужчины, примерно ее возраста, смотрелись в белых стенах на кафельном полу грязным пятном и были на взводе, будто вибрировали от возбуждения, глаза сверкали маниакальным блеском. В каждом — подтянутые девяносто килограмм.

Лета покосилась на замершую Людмилу, та осторожно выпрямила ладонь, показала — спокойно. Им нужно было содержимое аптеки, а не они. Обе на это отчаянно надеялись. Лета сглотнула и замерла, чтобы не спугнуть грабителей, как обозленных зверей.

Мужчины ничего не сказали: смерили Лету с Людмилой взглядом, в котором читалось превосходство, игриво постучали шипами проволоки по витрине, даже не разбили ничего; убедились, что женщины поняли что к чему и ушли за стойку собирать припасы в рюкзаки.

Лета покосилась на встроенную в стену дверь — если сильно постучать, родители, уже легшие спать, услышат, вызовут полицию. Но поможет ли та или присоединится к вандалам? Вот в чем был вопрос. Однако бритый наголо поглядывал на них из-за стойки, пока по списку сгребал лекарства в рюкзак, и Лета не решалась достать телефон.

Мужчины закончили и в напряженной тишине уже собрались уходить, но злорадство над беспомощностью женщин остановила их у самого порога. Русый красавчик с глазами безумца вернулся и сел на подлокотник дивана. Улыбнулся. Лета чувствовала — одно неверное движение, и их разорвут на куски. Причем это было одним из лучших вариантов.

— Давайте карточки и телефоны, — протянул руку парень.

Господи, с таким Лета бы в прошлой жизни пошла на свидание. Теоретически. Конечно, еще по фото она бы заметила злобную беспощадную эмоцию в его глазах, но на улице отказать такому было бы страшно.

Все существо Леты запротестовало, когда она протянула ему визитницу, набитую парой бумажных купюр и картами из шести банков. Продиктовала по просьбе пин-код, — тот у нее был один для всего, год обращения Деймона и Стефана, — Людмила сделал тоже самое.

В момент передачи хотелось накинуться на мужчину и выдавить ему глаза острыми ногтями, но Лета усилием воли остановила себя — никакие деньги не стоят жизни. Они снимут с кредиток тысяч триста — это было катастрофой, но ее жизнь дороже. Тридцать с дебетовой — все ее деньги. Но карты можно было успеть заблокировать, единственное, что заставило Лету внутренне застонать — водительские права. На их восстановление уйдет вечность.

Время тянулось скользкой змеей, на грудь давила тревога. Лете казалось, тело сделалось невесомым и она парила теперь над диваном, пока тишину не разорвал спасительный дверной замок. Который оказался еще большей катастрофой.

Узнавание ударило к грудь слабой надеждой, но после кивка вошедшего грабителям рассыпалось под ногами прахом. По спине ледяными пауками забегал ужас.

Она его знала. Знала, черт возьми.

— Дима? — Прошептала Лета изумленно, тот только усмехнулся.

— Как поживаешь, Лета? — держа руки в карманах дутой куртки, парень подошел к ним. Лета неопределенно пожала плечами, не зная, спасение это или приговор. — Выверните карманы, — с таким же блеском в глазах, как и у друзей, кивнул Димка.

Все же это было приговором. Внутри Леты все упало.

На стол были выложены жвачка, пара чеков, катышки ниток и ключ. Вынув руки из карманов, Дима на него и обратил внимание. Улыбнулся шире. С такой затаенной ненавистью, что Лета мгновенно вспотела. В шестом классе Димка был на ее дне рождении. Он знал, как была устроена их совмещенная квартира, что тот и доказал блеснувшими узнаванием глазами.

У Леты сперло дыхание. В школе он был драчуном, но в их маленьком классе было негде развернуться — Димка оставался обычным набыченным подростком. Что его привело сюда? За одноклассниками в соцсетях Лета не следила, перестав общаться почти со всеми. Теперь это незнание встало перед ней в полный рост чудовищем.

Димка, меньше на полторы головы своих друзей, как главарь кивнул им — те упали на диван у соседней стены, уставились в телефоны. Ужас, какой-то тройной, обнял Лету холодной лапой. Димка шагнул к двери в стене и вставил ключ. Со злорадным превосходством обернулся на Лету и поиграл острозаточенными крюком.

— Не смей, — вдруг поднялась на ватных ногах Лета. Ужас сменился куда более сильной эмоцией — яростным страхом за спящих за стеной родных. Вездесущим стыдом за то, что вообще взяла с собой ключ. Парни на диване даже не шелохнулись — что она могла сделать? Просто женщина. Димку эта реплика только раззадорила. Он удивленно вскинул брови и хохотнул. Отпер дверь. Нарочито медленно отворил ее и шагнул за порог, на кухню квартиры Леты. — Не смей, — еще раз, четче повторила она.

Страх сменился гневом, ее затрясло от адреналина. От того, что бывшего одноклассника забавляла ее беспомощность, от того, что он упивался своим превосходством и специально, просто из жгучей вредности слабака, пугал Лету нападением на ее семью. Может, он даже не собирался ничего делать, просто выпил бы из холодильника молока и ушел бы, но сама вероятность того, что в худшем случае бывшая одноклассница, девчонка с огромной родительской квартирой, ничего сделать не сможет, ставила его в позицию бога. И ему это нравилось.

Лета стряхнула с себя руку Людмилы, которая пыталась ее успокоить и вернуть ситуацию к напряженной “норме”, но у Леты с каждым медленным шагом Димы вглубь квартиры, с каждым игривым наклоном головы, темнело в глазах. Она напряженно следила за его маршрутом и когда тот не остановился на кухне, а шагнул в коридор, к спальням, Лету опалила первобытная ярость.

Она махом перепрыгнула столик и тут же оказалась напротив парня на родной темной кухне. Все спали. Родители, братья — им в помутненном подсознании Леты все еще было по шесть лет. Они спали в своих кроватях, пока она стояла на кухне без света напротив Димы и готова была на него наброситься.

Парень молча улыбнулся, довольно — новая игра. Перехватил крюк с удлиненной ручкой. Лета оценила ситуацию — на такого лучше было не нападать. Оружие он держал профессионально — не наставлял острый конец на нее, а расположил ручку под большим пальцем, сам же крюк начинался под мизинцем — профессиональный хват. В каком-то сериале говорили, что при этом признаке драка не стоит свеч. Но у Леты не было выбора. Она напряженно, сжавшись внутри пружиной, замерла. Не отрываясь следила за парнем.

Дима наклонил голову вбок и также боком шагнул в сторону коридора. Лета покачала головой, мол, не делай этого, предупреждаю — парень лишь утробно хохотнул.

Тогда Лета отключила сознание. Сглотнула горечь ярости и шагнула к нему, схватилась за предплечье руки, державшей крюк. Но вместо того, чтобы ожидаемо дернуть на себя или попытаться отобрать оружие, второй рукой взялась за воротник его куртки и с усилием толкнула — крюк вошел парню в живот, где-то под ребрами.

Он молча округлил глаза, но больше никак не среагировал. Чем-то вне сознания Лета испугалась, что промахнулась, и сейчас последует реакция. Поэтому шагнула вперед всем телом и дернула крюк справа налево, к животу. Раздался треск, крюк шел с усилием, Дима отступил на шаг. Лета трясущимися руками взяла его за воротник, натянула на себя и ударила коленом в живот, туда, где крюк вошел в тело. Ударила еще раз и еще, пока, наконец, оцепенение не отпустило горло и она размеренно, вторя ударам, не закричала вглубь квартиры:

“На-По-Мо-Щь! На-По-Мо-Щь”!

Перехватила ручку крюка и коленом отпихнула от себя парня. Тот упал на паркет, под ним разлилась лужа бурой крови. Лета сжала челюсти и уже не останавливалась — с разбега влетела обратно в светлую аптеку, где парни на диване даже не изменили положения, предполагая, что их друг развлекается. С размаху воткнула крюк, — кто вообще носит такое оружие, — в шею одному, выдернула — тот с тупым удивлением на лице булькнул, встал на колени и зажал шею рукой. Не дав никому опомниться, Лета, встав на четвереньки на диван, дотянулась до второго мужчины, и приставила крюк уже к его шее. Отняла биту. Приложила ту к паху бритого.

— Забирай дружков и валите отсюда, — прорычала она и на вспыхнувшее возмущение в глазах парня сильнее вдавила острый кончик крюка ему в шею.

Тот кивнул. Не обращая внимания на родителей и братьев Леты, уже вооружившихся посохами и кухонными ножами, поднял тело Димки, из которого уже что-то вываливалось, за локоть поволочил зажимающего шею второго к выходу. Они не оглядывались.

Лета, тяжело дыша, смотрела на Людмилу. Та держалась за сердце, но через несколько секунд поднялась с дивана и кивнула.

— Верное решение. Повесили бы все на тебя. Ты молодец, — она обняла Лету, которую била крупная дрожь, затем передала в объятия вышедшей матери.

Димку Лета не видела до этого пятнадцать лет. А ведь в третьем классе он ей нравился. Но уже тогда, в восемь лет, быстро поняла, что он того не стоил.

Спустя двадцать лет с собой восьмилетней Лета была согласна как никогда.

***

— Вы не обращались к властям? — Уточнил Демид после краткого пересказа Леты. Она отрицательно мотнула головой. — Это понятно, — мрачно посочувствовал командир. — После закона о реабилитации взбесились не только эти, — он скрипнул зубами, кивнув на пленника за стеклом.

— Я могу попробовать сделать нечто, как с Кувалдой, — обратилась Лета к мужчинам.

Руки переставали дрожать. Ей нравилась система прозвищ — их было проще запоминать, чем имена, из-за ярких ассоциаций.

— Уверена? — С сомнением покосился на Лету Август, но она знала, в тайне он именно этого от нее и хотел.

Лета кивнула. Иррациональное желание встретиться снова лицом к лицу с дважды на нее напавшим, разогрело кровь заново. Будь ее воля, Лета бы попросила его расковать — хотелось почувствовать себя в своем теле снова, хотелось ощутить физическую боль, хоть что-нибудь кроме усталости и внутренней заморозки. Хотелось подраться голыми кулаками и даже проиграть, хотелось хаоса. Но она уже два раза его победила, оба раза голыми руками, без применения магии. Ей было нечего доказывать.

Демид Скала недовольно покачал головой, но вариантов не было. Даже запрещенные пытки займут время, а у Леты могло получиться понять, что произошло. К тому же пленник был скован.

Лета зашла за стекло. Димка улыбнулся довольно.

— Надо было тебя трахнуть, прежде чем убить.

Лета со смешком фыркнула. Она все еще его боялась. Абсурдная эмоция копотью осела на легких, но это жалкий инцел того не стоил. Пустота внутри помогла не окунаться в эмоции.

— Свое ты еще получишь, не переживай, — обошла она парня по кругу, не глядя ему в глаза — рассматривала пространство, примерялась. — В тюрьме тебя обязательно перед смертью трахнут. — Ровно поделилась она. — Твоим сокамерникам необязательно знать, что я была совершеннолетней.

Лета не почувствовала ничего от того, что одной фразой наглого психа заткнула. Это было дерзко и элегантно, но грязь нападения до сих пор была на ней и замораживала внутренности. Димка уткнулся взглядом в пустоту и больше ничего не сказал. Лета нагрела энергетической шар пространства между ладоней, и даже через стол смогла уцепиться за мыслеобразы парня, уже знакомым движением распахнула в пространстве карту его мыслей.

Это не было также красиво, как с Варей Кувалдой. Мысли парня перед ней были грязными, цвета нечистыми, и каждый кусок яркого тумана дребезжал.

— В его сознании все дрожит, как под вибрацией, каждый участок, — поделилась она вслух. Август с Демидом вошли в комнату, встали за ее спиной. — Что мне искать?

— Все необычное для его мыслеобразов, — ответил сухо Демид.

На реакцию Димки Лета не смотрела, но надеялась, тот дрожит от ужаса, глядя на непонятные жесты в воздухе.

Лета закусила губу, даже не чувствовала напряжения. Возможно потом усталость сморит ее сном еще на трое суток, но сейчас застывшее во льду сознание работало на результат.

— Я вижу, — нахмурилась Лета и пригляделась внимательнее к дрожащему фиолетовому пятну на карте. — Зеленый квадрат, очень четкий. Я кажется даже… могу различить буквы… — удивилась она и напрягла зрение. — Вау, это стремно, — передернула плечами она. — Тут написано мое имя.

— Можно посмотреть? — Насторожился Демид, Лета, не отрываясь, кивнула на свое плечо. Проделала тот же трюк с энергетической связью, как прошлым вечером с Августом. Демид не стал охать и удивляться, лишь принял к сведению увиденное и уже через минуту отпустил плечо Леты. — Сворачивай, я знаю, что это. — Лета опустила руки, они вышли за стекло, она выжидательно посмотрела на командира. Тот поднял недовольный взгляд из под бровей. — Это внушение. Кто-то сильной магией запрограммировал его на нападение. — Поделился он. Лета выдохнула, надув щеки. Вот это поворот. — Вопрос только в том…

За Демида закончил Август с эмоцией, которая Лете не понравилась.

— Сколько еще солдат в лагере под чужим контролем…

Лета грузно опустилась на стул. Вот тебе и попала в любимый сериал про вампиров. И почему в жизни даже такие фокусы, как внушение, не выглядят весело? В гуще молчания было понятно одно:

Надвигалась катастрофа.

***

Проблему внушения в полутора тысячной армии повстанцев нужно было решить Лете. Ей стоило бы помнить, что инициатива всегда трахает инициатора, но иначе она не могла.

Под контролем троих командиров в шатер столовой заходил по одному каждый житель полуострова, проверку начали с гражданских. По началу Лета даже представлялась и просила не переживать, она только помашет в воздухе руками, мысли читать не умеет, лишь взглянет на цветные пятна эмоций. После тридцатого человека уже не заморачивалась.

Психическое истощение оседало в костях, как тяжелый металл, и времени на сон не было — лишь на небольшие перерывы. Демид предположил, и, скорее всего был прав, что воздействие временное, поэтому времени терять было нельзя.

После сотого человека Лета в мысленных картах начала видеть конкретные образы, как картинки. Котов, поцелуи, драки. Люди думали о чем-то в момент сканирования, и эти мысли вспыхивали у Леты перед глазами светящимися шарами, почти как в мультике Головоломка.

В тяжелой работе прошли почти сутки. Продолжая сканировать людей, Лета ловила себя на том, что уже не отличает реальность от наваждения, а за собственными мыслями вовсе не могла уследить. В словах запиналась, под вечер перешла на простое “чисто” и даже это слово иногда забывала. Вязкий сироп мыслей был одновременно вялым и быстрым, она не знала, что ощущает именно — опустошенность или мобилизацию. Когда из носа начинала течь кровь, они делали двадцатиминутный перерыв. Весь лагерь застыл в тревожном ожидании. Слухи разносились быстро и скоро входящие в шатер начали смотреть на Лету со страхом, как на палача. По ее прихоти они могли попасть под трибунал немедленно. У нее же не было сил объяснять, что это не так.

— Видела что-то незаконное? — В одном из перерывов, когда солнце клонилось к закату, спросил Август.

— Не сильно лишь оно, — кивнула Лета. Зажмурилась, постаралась сосредоточиться. — Не сильно незаконное, — тяжело выдохнула она, вспомнив, как говорить. — Кто-то пронес в лагерь банку пива.

— Кто? — Тут же среагировал Демид, сидевший за соседним столом.

Когда только появился здесь? Или сидел тут все время?

— Не помню, — дернула Лета губой. — И даже если бы знала — я здесь не за этим.

— Телепат с принципами, — усмехнулся Август.

Лета зыркнула на него с неприязнью.

— Давайте продолжим.

Карты разворачивались перед ее внутренним взором, как калейдоскоп с треснутым зеркалом. Зрение падало, каждое движение давалось с усилием, будто ее окунули в бочку с медом. Синие всплески рациональности, алые зигзаги ярости, лиловые водовороты подавленной боли — чужие эмоции смешивались внутри Леты красотой и грязью одновременно.

В другой ситуации она бы удивилась тому, как карты людских мыслеобразов непохожи друг на друга. У одних они были яркими, четкими, как витраж на солнце, переливались золотыми прожилками надежд. У других, — как у солдата с ПТСР, чьи крики разрывали тишину над лагерем по ночам, — рассыпались рваными пазлами, будто кто-то дрожащими пальцами пытался склеить разбитое стекло. Черно-белая гравюра депрессии у следующего была выцветшей, как старое фото на солнце, где на размытых границах даже боль теряла четкость.

Геометрия чужих мыслей прорезала Лету насквозь. Четкие квадраты с острыми углами, мягкие волны омывали сознание, как соленая вода песок.

Собственные мысли Леты расплывались вокруг чужих карт акварелью. Казалось, скоро она сама станет лишь картой — отражением чужих мыслей, смятым черновиком, забытым на столе.

Каждое слово, брошенное в сторону Леты, проваливалось будто в бездонную яму, к ночи она уже не могла стоять, — не знала, как выдерживала и раньше, — разворачивала мысленные карты сидя. Голова гудела, будто в нее вбили гвоздь, красные от недосыпа глаза слезились как от яркого света, хотя вокруг было темно.

Забылся страх нападения, забылось все — Лета не чувствовала даже рук, которые онемели от, казалось бы, простых взмахов. Полторы тысячи людей — казалось, когда все кончится, она упадет замертво. Или что она уже мертва. Голова была набита ватой.

Ко второму рассвету, сутки спустя, тело больше не болело. Оно просто было. Лета даже сначала не поняла, что ей сказали “это все”, на автомате развернула карту вставшего перед ней Демида. Та была четкой, плотной, как его воля, но Лета не смогла восхититься — не было сил. Кроме троих нападавших внушение не обнаружили ни в ком. Проверить пришлось даже братьев, бабушку и сестру, но в какой момент суток это произошло, Лета не помнила.

Если она думала, что ощущала усталость при разговоре с Дариной у костра, то ошибалась. До такого истощения Лета не доходила никогда.

На ватных ногах Лета вышла из шатра на влажный рассвет, села на скамью. Руки иногда дергались непроизвольно, но она уже даже не пыталась их контролировать. Хотелось спать, и слабая мысль подумала попросить ей что-то вколоть — так бывало, что при сильной усталости рубильник в сознании, отвечавший за сон, переставал работать — Лета просто пялилась в пустоту.

Веки опухли, будто наполненные песком, уголки рта потрескались, на лбу все никак не высыхала испарина. Дышала Лета неровно, прерывисто, задерживала непроизвольно дыхание. Конечности онемели. Лета не сразу подняла глаза на звук, кажется, с ней кто-то говорил. Мутным зрением она различила вроде бы знакомую фигуру. И еще одну.

Август наклонил голову вбок, постарался улыбнуться. Он тоже безмерно устал.

— Лета, знакомься, — он указал на мужчину рядом, Лета кивнула, но кажется, даже не увидела ничего, лишь темное пятно форме. Август вздохнул. Проговорил медленно и четко. — Знакомься, говорю. Это твой телохранитель — Икар.

Глава 14. Тетива улыбки

Лета шагала босиком по густой, сочной траве под солнцем позднего августа, растекавшимся по поляне жидким медом. Жмурилась от счастья и ощущала стопами каждую неровность, — острые камни, влажную почву, шелковые стебли, — наслаждалась ощущениями, которых в камере была лишена.

Стражники по четырем углам поляны у подножья Эльгатраса были расслаблены: новобранцы после ежемесячной смены караула первое время вытягивались в струну, сжимая древки копий до побелевших костяшек, но вскоре видели, что пленница лишь снимает грубые тюремные башмаки, бродит по траве и лежит, уставившись в небо, — тогда их позы теряли железную выправку. Всего лишь женщина. Мало кто из них знал, кого они сторожат на прогулках на самом деле.

Лета опустилась на траву, села по-турецки, погладила зелень у ног, но медитировать не стала — для этого у нее и без того было много времени. Вместо этого закрыла глаза и прислушалась к ощущениям, как если бы целую книгу пришлось написать об этом моменте.

Свежий морской ветер с запахом водорослей солью оседал на щеках; неожиданные кузнечики пели серенады, редкие птицы садились на куст у каменных стен, солнце лизало щеки. Лета нахмурилась, когда теплый свет сменился тенью. Открыла глаза, прищурилась. Перед ней во весь рост, не сняв мехового плаща в жаркую погоду, стоял Икар.

— Наслаждаешься отдыхом?

Вся фигура его выражала собой его собственное достоинство, но в голосе звенела обида пополам с отвращением. Серые глаза неотрывно следили за ней.

Лета небрежно завязала волосы в пучок, наклонила голову вбок, ничуть не смущаясь расстояния между ними и его взгляда сверху вниз. Во всех смыслах.

— Икар, зависть — плохое чувство. — Надула губки она. — Попробуй найти радость в своих буднях, — взмахнула Лета рукой, пропевая слова как человек только что вернувшийся из отпуска и поливавший снисходительностью под маской заботы кабинетных крыс. — Выпей чашку кофе между собраниями совета, пофлиртуй с красивой девушкой после вынесения смертного приговора, — подбодрила Лета, — в конце-концов, позови друзей, уснете за столом, разбирая бумаги вместе. — Поиграла она бровями. Ловко поднялась, похлопала Икара по плечу. — Радости, они в мелочах, Икар. — Лета не без удовольствия заметила, сколько сил ему стоило не отшатнуться. — Совет обдумывает моё предложение?

Конечно, она знала, зачем он здесь и почему она до сих пор не болтается в петле. Икар был прав: даже за решеткой у нее было море власти. Скверна есть Скверна.

Князь сохранил каменное выражение лица.

— Обдумывает. — Подтвердил он причину своего прихода. Однако все же дернул верхней губой с неприязнью. — Но я этого не допущу.

Лета недовольно вздохнула. Сложила руки на груди, отвернулась и зашагала к другой стороне поляны. Теперь стражники держали спины ровно, не шелохнувшись. Еще бы — Князь. Лета знала, что он пойдет за ней, и он пошел.

Променад по густой стриженной траве мог бы напоминать светскую беседу, как тогда, в саду особняка Искры, Икар также сохранял мрачность. Но в тот раз он Лету лишь подозревал в измене, теперь видел все собственными глазами.

— Меня мучает лишь один вопрос, — Лета сложила руки за спиной и развернулась к Икару резко, чтобы он не успел остановиться. Между ними осталось меньше метра. Она почувствовала его запах — запах воли. — Неужели я тебя правда сломала? — То ли издеваясь, то ли наоборот, искренне задала она вопрос, надув губки. Икар выдержал ее взгляд. — Ты всегда любил играть.

— А ты всегда была честной, — отрезал он слишком быстро, чтобы выдержать правила игры. — Но вот мы здесь, — повторился Князь.

Лета задумчиво закусила губу. уставилась ему в грудь.

— Никогда не видела тебя таким серьезным, — вздохнула она, проваливаясь куда-то вглубь себя. Тут же махнула рукой. — Меня никто не знает в лицо, совету не о чем волноваться.

Лета говорила спокойно, почти невинно. Икар дышал. Она была олицетворением парадокса. В Судный день и правда казалась пятиметровым чудовищем даже ему, а теперь смотрела снизу вверх и будто бы нехотя прощупывала почву. Но Икар знал — не просто так. Хоть этим он мог довольствоваться, проваливаясь в ночные кошмары: несмотря на все прочитанные книги в Эльгатрасе Лете было ужасающе скучно. До злости, брезгливости, до отупения скучно, — книги могли ее радовать лишь первые несколько месяцев, затем ей было необходимо переключиться. Но было не на что. Теперь она выторговывала это у него. Интерес.

— Просишь снять обсидиан, чтобы помочь восстановить Халкиду? — Лишь поднятый уголок губ выдавал его злорадство, сами слова Икар выплюнул, как ругательство. — Даже надзор, мы оба знаем, для тебя не станет помехой.

Мир вокруг, плеск волн и прозрачный воздух их внимательно слушали. Чайки сюда не долетали — их отстреливали на подходе лучники во избежание…

Лета будто бы задумалась на секунду, но Икар знал — она лишь делала вид. Аргументы, — отработка возражений, как это она называла, — у нее были уже наготове.

— Можно связать меня кровной клятвой. — Пожала она плечами, будто компромисс предлагала в выборе между каретой с двумя или четырьмя лошадьми на бал. — Магия — только по приказу.

Икар отвел от нее взгляд, посмотрел вдаль, где море сливалось с горизонтом в сизой дымке.

— Люди не простят совету, если увидят, как ты работаешь. — Ровно заметил он.

Лета пожала плечами снова — в этот раз с вопиющей небрежностью, будто вместо условий сделки выбирала цвет его нагрудного платка.

— Можно собрать группу из сильных магов, которые будут прикрытием.

— Все-то ты продумала, — прищурился Князь и поджал губы — либо пряча улыбку, либо сдерживаясь, чтобы не выпустить зверя и не откусить ей голову.

Лета отмахнулась.

— Лишь основные шаги.

Она взглянула на Икара исподлобья, наклонив голову к плечу, словно выпрашивала леденец у строгого воспитателя. Под словом “противоречие” в словаре должно было стоять ее изображение, Икар подумал, стоило бы об этом распорядиться. Он видел своими глазами, как членов царской семьи разорвало изнутри, слышал, как их крики застревали в горле. Мозговая жидкость и кровь во время усталости до сих пор ощущались на подбородке и лбу.

Князь выдержал паузу. Грузом на плечах висел не только меховой плащ, служивший припаркой для повязок — его зверь снова вырвался наружу бесконтрольно. На спине появились новые шрамы. Незнакомые ей. Это добавляло абсурдной уверенности.

— И что ты попросишь взамен? — Принял он наконец правила игры и опустил взгляд на Лету. Ее черные, тихие, внимательные глаза изучали Князя. Новый шрам на подбородке, отросшая щетина, все те же черные непослушные волосы, завязанные в пучок, почти как у нее. Лета говорила, — еще тогда, в академии, в прошлой жизни, — что завидует его ресницам. Изменилось ли ее мнение? Или она представляет, как снимает с него заживо кожу? — Кроме казни от моей руки по итогу? — Икар позволил себе недоверчивый смешок. — Знаю, ты ведь чего-то хочешь.

Хотеть — уже слабость. Только не в ее случае. Даже закованная в закаленный обсидиан, даже с серой от нехватки света кожей, даже в тюремной робе, она была полна силы. Икар всегда в ней это замечал. Уставшую, бесконечно уставшую силу. Она не боялась ничего. Но не потому, что была безумна, а потому, что будто уже пережила кое-что куда более страшное. Сломанное не сломать.

Лета улыбнулась шире, в уголках глаз собрались мелкие морщинки.

— Ты знаешь, чего я хочу.

Икар отвернулся тут же.

— Ни за что.

Лета рассмеялась. Голос ее был как шелковая нить. Икара она обмотала с ног до головы. Лета обошла его по кругу и улыбнулась теперь будто с сочувствием к тому, что ему все же придется согласиться. Может, этого Лета не знала, но чувствовала — против здесь был только он. Совет раздумывал лишь для вида, грешно было единогласно поднять руки вверх. Сэкономить на… всем при восстановлении Халкиды? Амнистию ей, амнистию!

— Ты в курсе, что моя магия питается удовольствием, — Лета развела руками почти виновато, — без этого никак. — Икар насупился, но вернул ей взгляд. Лета подождала, пока он проглотит свой гнев и сможет ее выслушать. — Мне нужно больше прогулок, возможность делать пробежки, — Лета подставила лицо солнцу и зажмурилась, вдыхая теплый воздух, — вот без этого я правда скучаю. Столовые приборы. — Снова выпрямилась она. — И… — Лета посмотрела на Князя с робкой игривостью, — ужин в кафе на побережье. Хочу почувствовать запах толпы.

Икар медленно закрыл и открыл глаза. Лета издевалась над ним изощренно, знала в этом толк. Ужин, море, свечи, — она хотела, чтобы казнив ее после, он умылся собственной кровью, как его поруганное ненавистью сердце.

Только невыполнимой эта просьба казалась лишь ему. Совет завизжит от радости, услышав ничтожные требования. Если нужно, голову самого Икара ей на ужин подадут.

— Для начала совету нужны ответы, чтобы понять, что игра стоит свеч, — с оттяжкой ответил Икар, пытаясь не задохнуться словами.

Лета видела, сколько усилий ему это стоило. Упивалась его болью.

— Не прикрывайся советом, — хмыкнула она, — ответы нужны тебе, — не забыла Лета уколоть его побольнее правдой, которую он пытался скрывать даже от себя. Но кивнула. — За обедом — все скажу. Условие, — она поймала его взгляд, — тет-а-тет.

Икар скрипнул зубами.

— Это все? Я вернусь с ответом. — Сурово кивнул он и резко развернулся, ударив Лету по ногам краем плаща. — Не радуйся раньше времени. — Обрубил Икар уходя ее улыбку. — И ищи радости в мелочах, Лета. — Злорадно усмехнулся Князь, махнул стражникам — те тут же оказались рядом и под руки повели заключенную раньше времени в камеру.

Приказы Князя, даже безмолвные, не обсуждались.

В спину, — снова, — Икару долетел ее довольный смех.

— Я бы пошутила, что буду думать о твоём достоинстве, но это будет нечестно. — Князь дал слабину и вполоборота увидел, как она, ведомая стражей под руки, машет ему пальчиками. — До встречи, Икар.

Глава 15. Клинический пир

— Клянусь Эсперантой и кровью архимага Мира, что магия моя будет орудием Короны…

Обряд требовал церемоний, но Лета, когда убивала царскую семью, не церемонилась. Не церемонился и Князь. Епископ духовенства, бегая глазами по интерьеру, дрожащими руками держал над сложенными руками Леты браслет из черного сплава эбеновой стали, добываемой только в церковных шахтах. Внутренняя грань блестела серебром в свете масляной лампы, — если клятвопреступник попробует его снять, грань прожжет его кисть насквозь двеннадцатью шипами по числу лучей звезды, на которой был расплавлен архимаг Мир. Руническая цепь на кромке гласила: Memento potestatem — помни о власти.

Неясно было, кто нервировал духовника больше — воплощенная в темноволосой женщине Скверна в простом синем платье или возвышавшийся горой Князь в черном плаще. Может, вовсе не эти двое, стоявшие перед духовником, как на брачном обряде, а теснота стен — темнота пахла соленой рыбой, специями и старыми бочками из под вина. Древний обряд кровной клятвы проводился в кладовке ресторана.

— Ни жестом, ни словом, ни мыслью не обращу ее против закона, не извлеку без приказа, — Лета продолжала говорить, глядя духовнику в глаза — тот, кажется, стал меньше ростом. — Не направлю по своему хотению…

Диоген впервые за свою службу выбрался с дальнего острова под границей Меридиана — в большом мире после понятного и уютного монастыря его пугало аболютно все, от лающих собак, до смеющихся на площади горожан, но он и представить не мог, что напряжение, им испытанное ранее разве что в родовых путях матери, застанет его в кладовке портового ресторана “Старая пристань”.

— Да станет сила моя щитом для слабых и мечом для правых, — Лета усмехнулась с иронией на этих словах, блеснула взглядом в сторону Князя, — но лишь когда власть укажет цель…

Под облупившейся штукатуркой проступали синие плесневелые узоры, — Диоген не был уверен, но казалось, те расползались все больше после слов женщины. Масляная лампа с треснувшим стеклом отбрасывала пугающие дребезжащие тени, в ее свете пыль в воздухе, — мука? — казалась пеплом самого Мира.

— Если же преступлю — пусть Скверна пожрет мою душу, а Судьи снимут кожу с живого тела…

На этих словах Лета улыбнулась широко, у Диогена подогнулись колени. Сверху доносились шаги и смех, последние постояльцы поедали устриц, не зная, что под их ногами творилась древняя магия. В углу шептался прибой — щель в полу вела прямо к воде. Если уронить браслет, он уплывет в море…

Но тогда недвижимый Князь набросится на Диогена зверем и не оставит даже косточки.

Лета торжественно кивнула на последних словах.

— Клянусь душой. Пусть звезды запомнят мои слова.

Духовник собрался с мыслями, раскрыл вспыхнувший слабым свечением браслет и защелкнул его у Леты на запястье. Раздалось шипение, шипы на мгновение вознизись в кожу, пролилась кровь. Лета зло поджала губы и притянула руку к себе, баюкая ее, как ребенка, но Князь схватил ее за предплечье и заставил вытянуть запястье вперед. Сталь блеснула синевой и угасла. Шипы втянулись, осталась лишь боль.

Лета зло зыркнула на Икара.

— Если нарушишь клятву, тело сначала покроется шрамами предуприждения, — Икар сжал руку Леты сильнее, заглянул в самую душу, наклонившись, — а затем тебя разорвет на части при повторном ослушании.

Ей было больно, он видел. Но также знал, что для Леты эта боль — ничто. Эту мысль подтвердила ее шальная улыбка, когда Лета продолжила игру, шагнув ближе.

— Князь, не при всех же…

Икар отбросил от себя ее руку, но Лету это ничуть не смутило. Обернувшись, она подмигнула духовнику, и тот, кажется, вышел из собственного тела. Князь кивнул. Диоген выдохнул с благодарностью и исчез за дверью вместе со священной книгой. Князь, насколько позволяло пространство, по стенам увешанное полками со специями, сделал шаг назад, чтобы видеть ее всю.

Темный лиф простого синего платья из атласа, убранные лентой высоко темные волосы, покусанные губы и глаза, которые в слабом свете лампы становились бездонными.

— Ты обещала мне ответы, — сухо напомнил он.

Сухо, на сколько мог. Всполох ее магии после закрепления браслета ощущался сладостью на языке. Это приводило в ярость.

— А ты обещал мне ужин, — заметила Лета пожатием плеч.

Икар мотнул головой.

— Не обещал.

Лета вскинула брови удивленно, фыркнула со смешком, все еще держа руку, по предплечью которой скатились две капли крови.

— То есть я, — на грани неуместного возмущения уставилась Лета на Икара, — закованная цепи, пришла окольными путями под стражей, чтобы постоять с тобой в кладовке ресторана? — Она прищурилась и он проиграл, потому что Лета снова улыбнулась. — Я, конечно, не против, — поиграла бровями она, — но это очень неэффективно, Икар. — Пожурила она Князя. — А ты всегда был эффективным.

В полутьме кладовки он вдруг широко шагнул ей навстречу, заставил Лету отступить к стене. Это движение, движение всего его существа, отличалось от гнева в камере, когда он заставил Лету сканировать магию. В этом движении, заставившем ее ускорить дыхание, была нотка глубины. Той самой, оставленной ими в академии.

— Может я хочу наказать тебя иначе, — жутко улыбнулся Князь в тесноте пространства, — хуже, чем отрубание головы. — Он выдержал паузу, наслаждаясь расползающимся ужасом на дне ее зрачков. — Вдали от чужих глаз.

Дыхание Леты сбилось, но взгляд уже через один удар сердца ожесточился. Она вскинула голову и шагнула навстречу, почти коснулась грудью его.

— Только попробуй. — Жестко произнесла она.

Ровно, без злобы, лишь обещая расправу. Икар выдержал ее взгляд. Он знал, что даже без магии она была на многое способна, в их самом начале доводила Икара, тогда еще декана Ваттерло, до белого каления из-за одного неудачного слова.

— Брось, Лета. — Икар отмахнулся устало, но мягкий тон в противовес ожиданиям подпалил ее до этого тихий нрав.

Хотя, о чем это он. Она тренировочным мечом убила пятнадцать Ядраг. Просто выбравшись на костер с друзьями.

— Брось? — Голос студентки заледенел. — Мои слова, по-вашему, были лишь эмоцией, от которой можно отмахнуться? — Лета шагнула вперед, отбросив за спину волосы, будто и правда готова была с ним драться. — Это позиция, декан Ваттерло. — Шумно выдохнула она и сложила руки на груди. — Поэтому, — Лета вскинула соболиные брови, — либо искренние извинения, либо дайте мне насладиться вашим немедленным уходом. — Икар помедлил. Лета кивнула. — Дверь прямо напротив вас.

Князь отступил. Усмехнулся я презрением.

— Я бы не коснулся тебя, не после всего. — Лета недоверчиво расслабила плечи. Князь натянул на лицо фальшивую улыбку, широким жестом открыл дверь кладовки. — К столу?

Старинное здание из потемневшего дуба обняло их со всех сторон, в лицо ударил свежий морской воздух, над головой по периметру мерцали теплые магические огни. Терраса нависала над водой, волны бились о сваи, оставляя налет соли и тины. Лета окунулась в запах жареных мидий, дыма и табака.

Стража, как и было обещано, осталась снаружи. Они заняли столик в углу, под потрепанным тентом с узорами морских узлов. На соседнем столике расположились перо и бумага.

— Ответы. — Дождавшись, пока Лета наерзается в плетеном кресле и стражник, заменявший официанта, вынесет блюдо, припечатал Икар.

Лета подняла от тарелки возмущенный взгляд. Ржавый фонарь за перилами иногда синел — то ли от ветра, то ли от сдерживаемой закаленным обсидианом магии в ней.

— Даже не дашь мне доесть салат? — Она закатила глаза, бросила на колени льняную салфетку, показывая свое недовольство.

Икар отодвинул свою тарелку. Заранее заказ он сделал на автомате, по привычке.

— Такого в условиях не было. — Ровно заметил он.

Зеленые листья в тарелке напрягали. Два салата: тот, что ей не понравится — для него. Два горячих — ей нужно было попробовать его блюдо тоже, но не есть его полностью. Ностальгия просоленным ветром оседала в носоглотке.

— Надо… — начала было Лета.

— Даже мелким шрифтом. — Отрезал Князь. Все же иногда казалось, знал ее наизусть. Лета закатила глаза еще раз, но все таки принялась за еду. — Приступим? — Осведомился Икар для проформы. Лета невнятно кивнула, смакуя креветки. Мясо не могла есть, оно ее пугало. — Когда ты создала план по убийству царской семьи?

Лета увлеченно покивала, прикидывая ответ.

— Плана как такового не было, — взмахнула она в воздухе рукой, — я действовала по вдохновению. — Улыбнулась Лета и отпила вина со слезой Мира. Икар следил за ней напряженно, даже не снял плащ. Не зря — в глазах Леты сверкнул мстительный огонек. — Но первая мысль об этом зародилась после нашей ночи в особняке Искры. Для протокола, — театрально наклонилась она к соседниму столику, надиктовывая самопишущему перу, записывающему их разговор, — Искра — анархическая революционная группировка, где Князь Икар де Ваттерло занимал не последнюю должность, работая под прикрытием. — Довольно улыбнулась Лета и отодвинула пустую тарелку.

Икар сжал челюсти, но никак это не прокомментировал. Прожигал теперь взглядом скатерть в пятнах вина и воска. Средней паршивости местечно, специально, чтобы уколоть, но Лета чувствовала себя, как во дворце, расслабленно сидя в плетеном кресле нога на ногу. Наверняка под скатертью юбка задралась выше…

— Почему именно тогда? — Перебил собственный поток мыслей Икар.

Пиро рядом скрипнуло, перевернулась страница. Лета вздохнула, глядя на пишущий предмет. Размеренно скрипели канаты пришвартованных суден.

— Ну, знаешь, как это бывает. — Пожала плечами она, дернула уголком губ в неродившейся улыбке. — После хорошего соития всегда хочется убивать, — Лета закусила изнутри щеку, чтобы не засмеяться, но Икар не поддержал игру — сделал вид, что собирается встать.

— Мне ничего не стоит расторгнуть клятву. — Напомнил он.

Лета вздохнула недовольно, но взгляда на Князя не перевела — с жадностью рассматривала плывущий на руках стражника в их сторону поднос с горячим. Оба блюда — рыбные. Икар был не так бездушен, как мог показаться, иначе она бы осталась голодной.

— Хоть подыграл бы. — Подперла Лета досадливо щеку кулаком и взглядом проводила пролетевшую мимо чайку. Под скатертью подергивала ногой. Посмотрела на Икара. — Потому что в портретном зале я нашла артефакты. Магический фонарь, курительную трубку и это перо. — Она кивнула на соседний столик, где артефакт продолжал стенаграфировать беседу для совета.

Их позабавит содержимое.

Где-то на соседней улице играли на лютне старый мотив про корабль, который вез проклятых к очищению. Двоим за столом этого не светило. Но ей — особенно.

Икар заставил, — заставил, — себя не вспоминать ту ночь в особняке. Карту ее шрамов на теле, губы, глаза, в которых в последний раз отражалась лишь его собственная тьма.

— Чем тебя смутили эти артефакты?

Икар заставил себя думать о стенах из мореного дуба, почерневших от времени и соленых ветров. О щелях между досками в полу, в которых плескалось море. Перевел взгляд на Лету. Но на этот вопрос ответа она не дала.

— Стране еще рано об этом знать. — Наколола она рыбу на вилку. — Ты сам ей расскажешь. — Лета улыбнулась. — Позже.

Икар выпустил из легких воздух. Напирать не стал. Довольная Лета давала больше. Куда больше…

Потолок террасы, старые рыболовные сети, плеск волн, стеклянные буи на горизонте. Все, что угодно, только не та ночь.

— Почему ты оставила Марго в живых? — Для Леты это был необычный вопрос — Икар под маской напряженности порадовался.

Подался вперед, сложив руки на столе, тенью своей фигуры загородил ее от света фонаря. Лета прожевала капустный лист, нахмурилась, перекатила ответ на языке.

— Она мне нравилась.

Икар рыкнул про себя.

— Стража, — позвал он.

Лета возмущенно всплеснула руками.

— Это правда! — Икар откинулся в скрипучем плетеном кресле, сделал знак охране, те снова скрылись в глубине уже закрытого ресторана. Лета насупилась. — Как и то, что я просто не успела ее убить, — с нажимом добавила она.

Икар помолчал. Не знал, правда ли это, как и то, играла ли она, когда общалась с Марго. Лета ей нравилась точно. Куда больше, чем сам Князь — Икар ненавидел их собрания, когда серьёзные стратегические планы, — пусть он и участвовал в их разработке, чтобы сообщить Короне о намерениях анархистов, — перебивались тем, что Марго начинала карманным ножиком резать для Леты на двенадцать частей яблоко. Или дыню. Или апельсин. В зале заседаний из-за этого всегда пахло фруктами, что не настраивало на рабочий лад.

— У нее остались сообщники? Или ты перебила всех? — С негодованием наклонил вбок голову Икар, будто взглядом пытался выкрутить ей кости.

Беспрецедентно. Предательница Короны растерзала не только царскую семью. Но и своих. Неделю кости не могли отделить, она осквернила царский род посмертно.

— Нет, на сколько мне известно. — Безучастно откликнулась Лета. Ее ответы были бессистемными, Икар не мог уловить связь между тем, что она тщательно охраняла, и тем, о чем говорила легко. — Ты знал больше меня. — Лета усмехнулась, поводила носками туфель по половицам с выщербленными сучками. — Помнишь мое удивление, когда ты затащил меня по возвращению в оранжерею? — Вскинула брови она и дождалась напряженного кивка Князя. — Я не играла.

Икар откинулся на кресле и возмущенно, нервно расхохотался.

— Нельзя состоять в революционной группировке и не знать об этом!

Вода под террасой черным маревом со смолянистым отливом лизала сваи. Рваные тучи над головой отдаленным раскатом грома хохотали вместе с Икаром. Лета посмотрела на Князя недовольно, не моргая, отложив пустое блюдо.

— Можно, как выяснилось. — Дернула она уголком губ без улыбки. Откинулась в кресле, взмахнула пальчиком в воздухе. — Меня до конца даже не интересовала их идея свержения монархии, мне было плевать. — Хмыкнула она снисходительно и посмотрела на темный горизонт сквозь мачты лодок. — Просто игры, в которые играют люди, — небрежно резюмировала Лета.

Князь подался вперед. Произнес ледяным тоном.

— Люди гибнут из-за таких игр.

Лета вскинула брови, огляделась, будто была удивлена, что Икар говорил об этом с ней. Закатила глаза, снова взялась за бокал.

— Ты тут политик, тебе лучше знать. Не мне тебе объяснять, как работает система. — Улыбнулись только ее губы. Ветер шевелил занавески из промасленной рыбьей кожи. — И сколько умерло из-за нее.

Икар мгновение внимательно всматривался в ее лицо, затем утомленно вздохнул.

— Опять заводишь шарманку о похищенных детях?

Лета пустила ошеломленный смешок.

— И кто из нас еще циничное чудовище. — Отсалютовала она Икару бокалом с вином и с удовольствием глотнула сладкой жидкости.

С моря донесся звон колокола на маяке, всплеснула хвостом в воде рыба. Икар принял этот удар не без улыбки.

— Десерт? — невинно осведомился он.

Лета чинно кивнула.

— Да, пожалуйста.

Икар махнул стражнику, вынесли грушевое мороженое. Икар поднялся с места, коснулся два раза пера, то улеглось на стопку исписанной бумаги. Лета не обращала на него внимания — разговор был окончен, это было ясно обоим.

— Работы будут вестись ночью, — буднично доложил Князь, собирая бумаги.

Лета застонала, прервав поедание десерта. Легла на стол телом и взглянула на Икара с карикатурной жалостью.

— Только не это! У меня собьется режим. — Надула она губки.

Икар не обратил на это внимания, убрал бумаги в папку, выпрямился.

— Начинаем через две недели. Цепи из обсидиана готовятся. — Сухо произнес он, уходя мысленно в прошедший диалог снова, вертя его и анализируя со всех сторон.

Жаль, артефактное перо не стенографировало ее улыбки, фыркания, позу и подергивание ногой — по ним можно было бы прочитать куда больше цинизма, чем отражала даже уродливая реальность ее слов.

— Больше не скажешь ничего? — Лета сложила подбородок на ладонях, глядя на ушедшего в себя Икара исподлобья, несерьезно.

Князь опустил на нее тяжелый взгляд.

— Ты разбила мне сердце. — Выдохнул он. — И приятного аппетита. — Оскалился Икар. — Стража тебя проводит.

Князь зашагал к выходу под темными тучами и криком чаек.

— Как театрально. — Фыркнула Лета и вдруг выпрямилась, замерла. — Погоди… — Икар остановился. — Ты… — пораженно выдохнула Лета с удивленной улыбкой.

Князь обернулся.

В это же мгновение тяжесть затаенного гнева стекла с его фигуры, Икар расправил плечи. Злоба пропала из глаз, сменившись блеском, а стянутые в нить губы расползлись в довольной улыбке.

— Изящно, не правда ли? — Икар не сдержался и облизал губы, пробуя на вкус шок Леты и ее радость от того, что ее так грациозно обыграли. Икар перехватил папку с бумагами, игриво наклонил голову вбок, тень его окрасилась шальным блеском. — Мне даже не пришлось думать над планом. — Лета открыла рот, наблюдая перед собой прежнего Икара — игрока, безумца, манипулятора. Она повелась на его игру в скорбь. Но он всегда был слишком умен, чтобы носить на плечах тяжесть от чего-то кроме мехового плаща. — У тебя всегда планы выходили отличными. — Икар шутливо отдал честь и подмигнул, прежде чем скрыться в темноте. — До встречи, Лета.

Глава 16. Духовная харизма

Лея подумала, это стоит занести в резюме: Скверна улыбалась ей лично уже третий раз в ее жизни.

— Привет. — Лета поднялась с кровати, как только услышала шаги.

Взялась за решетку из закаленного обсидиана, положила на руку щеку и улыбнулась, словно младшей сестре или хорошей подруге. Лея остановила тележку на щербатом каменном полу. На ведении дознавания им говорили, что психопаты — лучшие манипуляторы, и с легкостью заставят поверить во что угодно, но такое искреннее расположение к объекту, — даже если это было искусной игрой, — было нетипично.

Лея не хотела обманываться и считать себя самой умной, особенной, но это было правдой: Скверна, которая год ни словом не обмолвилась со стражниками или служащими, не обратила на них внимания, теперь ждала именно ее.

Было ли дело в том, что Лея знала Скверну еще до прозвища? Играл ли роль тот короткий разговор в академии о девчачьих хитростях и тонкостях боя? Лея не знала.

— Меня поставили на все смены в Тихом крыле до конца месяца. — Она больше не боялась с ней говорить.

Потемневшие от времени каменные стены, впитывавшие каждый звук, шептали: незачем соблюдать правила. Никто не похвалит тебя за то, что ты была хорошей девочкой. Выигрывают плохие. Или те, кто сделав то, что считают нужным, вовремя хлопают глазками.

Поэтому Лея сложила руки на груди, встала напротив решетки и требовательно посмотрела на Лету в ожидании пояснений.

— Я сказала Грассо, чтобы тебя ко мне больше не пускали, меня пугает твоя профессиональная холодность, даже на эмоции не развести. — Лета одобрительно хмыкнула, разглядев в позе юной Леи стержень. Как же сильно она ей напоминала подругу. — Мужчины и их тонкое понимание ситуации. — С улыбкой закатила глаза она, прищурилась, оценивая реакцию. Лея качнула головой, подошла ближе. Ей больше не было страшно. Ей было интересно. — И на что только идут налоги королевства… — Скверна вздохнула разочарованно и взяла стул, села напротив решетки. Лея подумала в следующий раз принести складной стульчик тоже. — Представляешь, хоть и маленьким медяком, но даже твоя семья платит за то, чтобы я была сыта и одета. — Лета возмущенно округлила глаза, обняла себя руками. — Всегда это изумляло. Медяки… — тут же провалилась она в свои мысли, — в одном мире их называют мудаками. Золотые мудаки. — Покивала она.

У Леи по спине забегали мурашки, она подалась к самой решетке, обхватила пальцами обжигающе-холодные прутья обсидиана.

— В другом мире?

Ей хотелось знать о Скверне все. Какие книги она любит, — действительно любит, не оглядываясь на список выдачи, — какие сны ей снятся, что она чувствовала, когда обливала кровью Халкиду в Судный день, какие предметы ей нравились в академии, кого она любила, ее детские воспоминания — все. Но главное, как обычная девушка, — обычная, Лея видела это своими глазами прямо сейчас, — обрела такую власть. Над каждым жителем Меридиана. Почему, по слухам, ее навещал великий Князь, почему в Судный день она была там, связана ли с распавшейся группировкой Искры и что знает такого, что ей прорубили окно — в прошлый раз рассеянный свет магией висел под потолком. Теперь же небольшое, грубо прорубленное, будто в спешке, окно, источало жидкий солнечный свет, разбавленный свежестью бриза.

Лея могла представить, что Скверна знает и о других мирах.

— В очень далеком мире, — кивнула Лета, — светят два солнца, поэтому ночь не наступает никогда. — Ее низкий голос успокаивал и завораживал одновременно. — У богатых людей есть возможность жить в подвалах, прячась от света. — Лета с легким прищуром улыбнулась. — И такое бывает.

— Вы были в других мирах? — Вопрос сорвался с губ прежде, чем Лея успела выровнять тон.

Скверна сморщилась.

— Давай на “ты”. — Миролюбиво кивнула она и улыбнулась снова. — Но да, в тысячах. В одном мире метка истинности проявляется только при касании ладонью, в другом меток не существует вообще, и люди вынуждены без каких либо правил искать себе пару. — Лета задумчиво закусила изнутри щеку, будто бы пораженно уставилась в никуда, не веря, что такое возможно, но опомнилась. — А в одном существуют драконы, летную академию заканчивают только выжившие. — Шальная улыбка растянула губы. — Еще там много секса…

Лея округлила глаза, но быстро прочитала иронию, написанную на лице пленницы. Вздохнула, пряча неожиданное веселье.

— Вы… ты говоришь о книгах, — поняла она.

Лета довольно кивнула.

— О них.

Далеко не все были представлены в местной библиотеке, некоторых не было даже в центральной, но большинство отражений Лета смогла найти.

Лея поджала губы, отпустила решетку обсидиана, мерцавшую тусклым блеском. Окинула взглядом железную койку, три стопки книг в камере. Скажет, что Скверна бесцеремонно приказала подождать, пока дочитает, прежде чем отдать. Между каменными плитами сочился влажный холод — может поэтому Лета не давала книгам здесь задерживаться надолго — было слишком сыро. Влажность оседала на коже испариной.

— Этих миров не существует, — заметила Лея.

Не знала, верила ли сама в свое утверждение. Пленница на стуле не верила точно.

— Раньше я тоже так думала. — Легко согласилась она. — Однако мой нынешний опыт заставляет теперь гадать, какие измерения правда выдумка, а до каких мы еще не добрались. — Лета наклонила голову вбок, посмотрела на Лею внимательно сквозь решетку. Пыталась что-то сказать между строк или просто играла от скуки? — Я к чему. — Лета моргнула, сменила позу, хлопнула ладонями по коленям, Лея от резкой перемены вздрогнула. — Мне бы сменить жанровую расстановку. — Посмотрела она на Лею исподлобья, мол, ты видела, что мне приносят. — Понимаешь? Классика вечна, но от нее устаешь. — Взмахнула в воздухе рукой Лета, поднялась на ноги, приблизилась к решетке. Лея не отступила. — Я подумала, ты можешь подобрать мне что-то… — задумавшись, Лета смешно прикусила край верхней губы, — посовременнее? — Брови легли домиком в ожидании понимания Леи. — Горячее, пикантное, детективное, быстрое. По-настоящему захватывающее. — Лета взглянула на нее почти с мольбой. — У тебя же есть доступ в библиотеку?

Лея задумалась. Поэтому Скверна сделала так, чтобы на дежурства к ней приходила именно она? Чтобы вить из нее веревки, потому что Лея легкая, доверчивая добыча? Или же Лета, недавняя студентка академии, несмотря на все, ожидала от нее человечности? В конце-концов, это всего лишь книги… самая Лея так не считала, но считали остальные. Что плохого в том, чтобы дать заключенному бесплатное для короны развлечение — фантазию?

— Я попробую что-то подобрать. — Демократично ответила Лея, чтобы ничего не обещать. Отперла коробку у пола ключом с заклинанием, положила туда очередную классику “Подмастерье и Маргарита”. — Мне пора. — Лея кивнула, взялась за поручень тележки, но через пару шагов обернулась. — Лета… — обычное человеческое имя странно ощущалось на языке из-за контекста. Задумчивое любопытство сорвалось с языка вопросом. — Что такое “мем”?

— О-о, — Лета изумленно моргнула, затем засмеялась. Совсем как человек. — Эта смешная картинка с подписью. — Поделилась она — Иногда что-то абсурдное. Но не карикатура, а, знаешь… — объяснение странного слова никак не могло точностью сложиться в сознании, — например, — Лета щелкнула пальцами, ухватив мысль, — я рисую смешную рожицу и передаю подруге. Там написано “ты”. — Она запнулась. Все равно глупо. — Только… — Лета вздохнула тяжело, устало, — более метаироничное. — Она пожевала губу, понимая, что это все равно ничего не объяснит. Поэтому просто кивнула. — До встречи, Лея.

***

— Я принесла кое-что.

Лея пришла через два дня. Неделю после первой встречи со Скверной была на взводе и почти не спала от осознания, что в ее жизни произошло, но вот в третий раз подошла к камере чуть ли не припеваючи. Изо всех сил Лея пыталась не забывать о том, что за решеткой — опасная преступница, но как только видела знакомый растрепанный пучок, темные улыбчивые глаза, могла лишь непроизвольно, с трепетом улыбнуться.

Лея знала, что до добра эта тайна, — строго запрещенное общение со Скверной, — ее не доведет, но ничего с собой поделать не могла. Озорная жилка, заставлявшая в детстве воровать апельсины у соседей, а в академии разыгрывать однокурсников, непроизвольно теперь хотела проверить, на сколько далеко она может зайти. Лея протянула через решетку в четверо сложанный листок, который прятала под лифом.

Лета с детским любопытсвом высунула кончик языка, не сводя с бумаги удивленного взгляда, развернула послание. Нахмурилась на мгновение, а затем так громко расхохоталась, что Лея испугалась — не сбежится ли стража. Лета упала на стул, утирая слезы от смеха.

— Чтоб меня в пепле драли, ты сделала для меня мем! — Ударила она ладонью по коленке, переводя пораженный взгляд с Леи на листок, где на шести квадратах были нарисованы картинки со словами. “Когда мама зашла в комнату без стука”, напротив — злая рожица. “Когда мама выкидывает все вещи из шкафа” — рожица еще злее, с красными глазами. И наконец “когда мама просит помыть посуду, когда ты уже набрал воду из колодца для этого”, напротив — детальное изображение чудовища с крыльями и рогами. — Это я? Скверна? — Догадалась Лета и расхохоталась по новой. — Это потрясающе! — Она поднялась, подошла к решетке. Лея почувствовала, если не обсидиановые прутья — ощутила бы всем телом ее крепкие объятия. — Лея, это многое значит для меня, — Лета, тронутая этим жестом, приложила руку к груди.

Лея улыбнулась и кивнула. Что это было? Синдром спасателя? Неужели она была похожа на тех, кто заключенным в темницу пишет письма с признаниями в любви? Лета не была несправедливо осужденной, она правда это сделала. Как бы Лея не пыталась это отрицать аргументом, что помнила ее другую.

— Можно я задам банальный вопрос? — Лея решила, что если Лета не ответит ей искренне, то хотя бы развлечется за ее счет. Пусть потешится над ее наивностью. Но Лея использует возможность налаженного контакта. — Ты раскаиваешься?

Лета не сразу подняла от листка глаза, рассматривала его с любовью, возможно, с ностальгией. Она делала такие с друзьями? Что это значило для нее?

— Я бы не назвала этот вопрос банальным, — поглаживая края рисунка пальцами, ответила Лета, — меня об этом спрашивали только на суде, но там был другой контекст. — Она дернула уголком губ. Подумала. — Думаю, нет, не раскаиваюсь. — Подняла она на Лею глаза. Та пыталась вобрать в себя максимум информации: мимику, жесты, взгляды. Но такого ответа Лея не ожидала. Лицо Леты было ровным, даже равнодушным. Но как же… картинка, ее смех? Проявление человечности? — Почему тебя это удивляет? — Лета усмехнулась почти с сочувствием, положила ногу на ногу, расправила рисунок на колене. — Я хоть и ниже пяти метров, но все равно чудовище, — резонно заметила она.

Лея поджала губы, пытаясь собрать разорванный шаблон. Полутьма и влажность душили. Сколько, днями на пролет, она уговаривала себя не поддаваться обаянию женщины за решеткой, и теперь, когда Лета подтвердила верность своего приговора, Лея отказывалась это принимать.

— Так думают психопаты. — Защищая непонятно что, — свои детские воспоминания о ней, вероятно, — мотнула Лея головой. — Ты не похожа на психопатку.

Наивное, глупое утверждение. Лета пустила смешок.

— Я и не психопатка. — Она пожала плечами. Казалась такой хрупкой в объятиях каменных стен темницы. — Просто мир не кажется мне настоящим, а от того почти все, что происходит в нем, тоже. — Из окна с решеткой дыхнуло соленое море. Собирался дождь. — Звучит еще более безумно, — Лета согласилась с недоверчивым взглядом Леи, — но опять же, контекст. — Она усмехнулась. Тень от зашедшего за тучи солнца медленно двигалась по стене. — К тому же убийство с помощью магии дается куда проще, чем руками. — Доверительно покачала Лета головой, почесала запястье — Ты будто в этом не участвуешь, за тебя действует сила. Вот втыкать кому-то голыми руками крюк в живот…

Лея шумно выдохнула, ужас пополз по затылку.

— Крюк?

— Я сама тогда удивилась. — Округлила Лета глаза, сосредоточившись совсем не на том. Лея теперь поняла, в чем был вопрос. Куда более глубокий, чем пестрящие заголовки газет: была Скверна психопаткой или же… сделала то, что сделала, осознанно. Но — не потому что она чудовище, а потому что… почему еще происходят политические убийства? Далеко не всегда потому, что нападавший — сорвавшееся с цепи чудовище — так думать куда проще. И проще за таким заголовком прятать суть. — В тот раз я защищалась, — отмахнулась Лета от воспоминани. — В этот раз… ладно, это будет не всей правдой, — пустила она смешок, — царская семья на меня или моих близких не нападала, но… с каких пор политическое убийство считается убийством в обычном значении? — Лея задержала дыхание. Вот оно. — На них смотрят, как на невинных овечек, — Лета подалась вперед, оперлась локтями на колени и посмотрела исподлобья, — но Лея, это общеизвестный факт, — теперь Лета не смеялась, — они буквально были волками.

Коридор вокруг Леи сузился то темных внимательных глаз за решеткой. Меткое замечание. Она не собиралась пересматривать концепцию своего мировоззрения из-за слов пленницы Тихого крыла, но и отмахнуться от них не могла. Чувствовала — за этим стоит куда большее. И это напрямую связано с личной историей Скверны, с ее человеческой историей.

— Ты хотела этого?

Лея сосредоточилась на глазах. Там должен был блеснуть маниакальный огонек удовлетворения — психопаты любили говорить о своих “подвигах”, любили признание, именно ради этого любили совершать злодейство, и почти в равной степени хотели быть пойманными. Ради этого момента — ради ужаса в глазах тех, кто слушал о совершенном.

Но Лета лишь дернула верхней губой с неприязнью, отмахнулась.

— В тот момент я об этом особо не думала. Говорю же, — вздохнула она, — за меня все сделала сила. — Лета откинулась на спинку стула, посмотрела на рисунок на коленях. — Я лишь хотела разорвать небо, чтобы оно почувствовало тоже, что и я. — Лея могла поклясться, что в голове Леты услышала сожаление. Уголок ее губ тронула слабая улыбка, ироничная. — Может, остальное сделала Эсперанта, кто знает.

Лея пообещала себе, что этот вопрос будет последним наивным проблеском в ее сознании.

— А раньше ты убивала?

Лета долго молчала, поглаживая карикатуру. Кусала губы, будто перетирала что-то пальцами. Лея уже заметила — хоть одна часть ее тела постоянно была в движении.

Наконец Скверна посмотрела на Лею прямо. Ответила без усмешек, заставив Лею осознать слишком многое.

— Один раз. Под другим небом. Другую царскую семью.

Вывод был очевиден. Скверна не была чудовищем, не в мотивах. Она была полностью в здравом уме. И Лее, как и всему государству, стоило отбросить скорбь по последствиям, и задаться вопросом: окрасила ли Скверна кровью Халкиду в Судный день по собственному желанию…

Или… нет?

***

Засранец Бриз остался в дураках, мелкой сошкой восстанавливал в архивах бумаги целыми днями. Это было второй причиной, заставляющей Лею просыпаться с улыбкой на лице и спешить на практику. Вторая была тайной абсолютно для всех.

— Какая у тебя специальность? — Лета сидела на стуле и жевала сэндвич, оставленный с завтрака — коротко, но они уже успели обсудить любовный роман, который Лея, — что удивительно, даже официально, — смогла включить в список литературы для пленницы. — На кого надо учиться, чтобы носить книги Скверне? — Лета со смешком прикрыла глаза.

Лея расположилась на складном стульчике напротив решетки. Грассо без вопросов поверил в то, что “нелюбимая” служащая выводит Скверну из себя профессионализмом и специально тянет время на передачках. Один раз они это даже продемонстрировали. Лета на лету уловила ситуацию, и начала закатывать глаза, демонстративно медленно вставать с кровати, копаться в книгах, передавала их небрежно. Грассо был удовлетворен “страданиями” пленницы и Лее поставили еще несколько смен в Тихом крыле.

— Я летописец. — Сложила проверяемую книгу на коленях Лея, — не все же правила нужно было нарушать. — Закончила академию на факультете искусств.

Лета покивала, затем передвинула стул, чтобы солнечный свет касался лица. Она посвежела после появления в камере окна, кожа налилась теплым загаром.

— Хочешь охранять историю и писать свою? В прошлой жизни я тоже занималась подобным. — Лета улыбнулась с ностальгией. — Писала.

Руки Леи замерли на страницах. Еще одна тайна разгадана. Не о Судном дне — о личности самой известной пленница королевства. Догадка пробежалась по сознанию дрожью.

— Так те отрывки правда твои? — Лея с жадностью подалась вперед.

— Отрывки. — Лета цокнула и закатила глаза. — Черт, раскопали же. Да, я писала их в академии. — Вздохнула она и с улыбкой прищурилась. — Ты читала?

Лея поджала губы смущенно. И мысленно записала еще одно неизвестное слово. “Черт” — вроде Лета использовала его как ругательство.

— Немного. — Лея стушевалась, но взяла себя в руки. — Они запрещены. — Поделилась она. — И там все перемешано, думаю, кто-то дописывает их и зарабатывает на этом.

Бриз не верил, — с ним бы Лея это не стала обсуждать, но он сам завел разговор, — однако Лея считала это еще одним доказательством его профнепригодности. Стиль был таким разным! Как этого можно было не заметить? В заметках, которые она считала оригинальными, чувствовалась энергия между строк.

— И как тебе? — Лета с любопытством закусила губу.

Лея хохотнула. Несмотря на абсурдность мысли, с Летой ей нравилось разговаривать.

— Провокационно, — дипломатично прокомментировала она.

Лета оценила этот жест, облизала губы, доела сэндвич.

— Мне всегда удавались постельные сцены. — Довольно усмехнулась она. — Если принесешь, — доверительно посмотрела она на Лею, — могу сказать, что из этого мое. — Лея перебрала вторую книгу, думая над тем, что если бы это не было тайной, она сама могла бы на этом заработать. Но даже если она расскажет, кто поверит, что простая девчонка вела задушевные беседы со Скверной? — Лея… — Она вздрогнула, не заметив, как ушла в свои мысли. Подняла глаза на Лету за решеткой. — О чем ты мечтаешь? По жизни?

Лея подумала. Вопрос не звучал, как часть игры. Скорее, как неутолимая тяга к простым человеческим вещам. Она ответила честно.

— Открыть свое издательство. — Искренность, расправленные плечи, легкость в голосе ощущались как сила. Так оно и было — Лея помнила свою сбивчивую речь и рассыпавшиеся мысли в их первую встречу. Если эта связь не приведет к ее смерти… Лея станет другим человеком. — Не сейчас, но когда-нибудь. Объездить весь мир. Узнать все тайны.

Лета вдумчиво выслушала ответ, закрыла глаза, повернулась к солнцу в полоборота.

— Похоже на меня когда-то. — В голосе звучали тысячи прожитых лет. Может, так оно и было? — Позволь дать тебе совет. — Открыла Лета глаза. — Изучай магические артефакты. — Лея моргнула. Необычно. Странно. Стоит выслушать, определенно. — Все, до которых можешь добраться. — Лета заторопилась в словах, будто было важно успеть их произнести. — Их устройство, их магию, стань специалистом. Если… — она посмотрела на каменную кладку и сглотнула, — если их начнет появляться больше, они не канут в небытие. — Лея затаила дыхание. Была ли у Леты магия прорицания, могла она видеть будущее? Потому что голос ее звучал так, будто она точно знает, о чем говорит, и Лее стоит прислушаться. — За ними будущее. Тогда у тебя будет влияние. — Голос Леты стал твердым, она посмотрела на Лею, словно хотела ей что-то внушить. — А влияние хоть и имеет цену, — в глазах ее плескалась война, — оно стоит всего.

***

— О, перемещение во времени во сне к истокам вампирской семьи, это мое. — Лета протянула сквозь решетку несколько листов. В этот раз они сидели на полу, перебирая принесенные Леей запрещенные к изданию рукописи, уже пять раз перепечатавшиеся. — Эльфы? — Лета фыркнула изумленно. — Нет, никогда не нравились другие расы, вроде фей или гоблинов, это подделка. — Она отложила почти брезгливо бумагу в отдельную стопку. Лея могла бы представить, что они не пикнике. Если бы обе не сидели на пледах на каменном полу самой страшной тюрьмы королевства. Лета увлеченно бегала глазами по следующему листу. — У-у, разборки банд в фэнтези-мире без магии, — хохотнула она, — да, классный отрывок. — У них было немного времени, Лета сосредоточенно перебирала бумаги. Лея ею, как ни странно, в этот момент любовалась. Не только живыми эмоциями на смуглом лице, но и чем-то внутри Леты, смыслами, которые словами было не выразить. — Эти рассказы с ужасами мои. — сосредоточенно кивнула она, посмотрела на последнюю стопку, нахмурилась. — Героиня серая мышь? — Она посмотрела на Лею с осуждением. — Брось, Лея, это оскорбительно.

Лея хихикнула, кивнула, забрала бумаги. Быстро проверила привезенные книги, положила в корзину для передачи. Она бы разочаровалась, если бы последние очерки с банальной историей были бы ее рук делом.

— В Эльгатрас сегодня приехал паром груженый цепями. — Убирая бумаги в тайный отсек, поднявшись на ноги, поделилась Лея.

Лета осталась сидеть со своей стороны решетки по-турецки, понимающе кивнула.

— Закаленный обсидиан. — Вдруг подняла на Лею озорной взгляд. — Это тайна, но через неделю начнется восстановление Халкиды.

Лея задумчиво складывала в тележку плед. Наплела, что неважно чувствует и ей нужно согреться.

— Ты будешь в этом участвовать?

Восстановление Халкиды с помощью сил Скверны — сенсация. Народ взбунтуется, если узнает, а правительство и будущий Император не допустит тени на репутации. Но использовать ее магию было умно. Как сотня магов, работающих бесплатно. Добровольно ли?

Лета пожала плечами.

— Место было красивое, хоть так замолю грехи, так сказать. — Хмыкнула она и поднялась, наблюдая за последними сборами. Подалась к решетке. — Лея, хочешь еще одну тайну?

Лея посмотрела недоверчиво, улыбнулась. Надеялась, ее сознание не взорвется от новой информации, но прежнюю она выдерживала. К тому же, Лея не простит себе, если откажется. Поэтому она кивнула.

Лета улыбнулась шире, даже торжествующе. Однако не зло, а так, как подшучивают над младшими братьями. Отступила от решетки на шаг.

Солнце клонилось к закату и вовремя облизало каменную кладку камеры интригующим красным теплом. Лета подняла руку, будто держала блюдце. Закрыла глаза, второй прикоснулась к груди.

Лея шумно выдохнула, оступилась, сердце заколотилось в груди с бешеной скоростью. Этого не могло быть! Как? У Леты на руке, на руке, закованной в обсидиановый браслет, запирающий силу, всполохами горел магический огонь. Совсем как настоящий, живой, он облизывал ладонь Леты, пока она улыбалась уголками губ.

Что это значило? Обсидиан дал сбой? Что-то не так пошло с заклинанием? Она собиралась сбежать, раз теперь обладает снова своей силой, разрушающей города?

Лея чувствовала, как сердце колотится в глотке от шока, но не могла оторвать взгляд от искр и лепестков пламени, пока Лета не щелкнула пальцами и то не исчезло. Лея смотрела на нее во все глаза, пытаясь вспомнить, как дышать.

Или…

Магия у нее была все это время — обсидиан не сломался. Он не работал никогда.

Лета улыбнулась шире, поиграла бровями и упала на койку в тесной камере расслабленно. Взмахнула рукой и пустила смешок.

— Все равно никто не поверит.

Глава 17. Доверенное лицо моей боли

— Это твой телохранитель, Икар.

Лета потерла глаза и наконец через марево отекшего, истощенного сознания смогла рассмотреть мужчин перед собой. У Августа под глазами залегли темные круги, щетина отросла, но взгляд его и жесты вопреки всему светились показной бодростью, которую, видимо, он хотел передать другим.

Лета пьяно, вместе с поворотом головы, — казалось, глазные яблоки присохли к роговице, — перевела взгляд на незнакомого мужчину. Икара.

Черная тактическая форма обтягивала массивную медвежеобразную фигуру, кожаный ремень с ножнами подпоясывал талию. Если бы у Леты были силы, она бы удивилась. Видела в лагере тех, кто орудует топорами и носит те на поясе, видела ножи, мачете, но меча не видела еще ни разу. Черные поношенные сапоги, на которые Лета в основном смотрела, — голова казалась слишком тяжелой, — были безупречно чистыми, будто после пыльной дороги он специально протер их губкой для обуви.

Зрение плыло, Лета не могла рассмотреть детали. Вязкое сознание запомнило высокий рост, широкие плечи, легкость движений, черную щетину и волосы по плечи, частично забранные в пучок. Были и глаза. Но Лета уловила только их наличие.

Руки мелко дрожали и дергались, как от удара током, Лета положила их под бедра, даже не ощущая, как сидит на скамейке. Тело сделалось невесомым.

Телохранитель? Личный? Как его так быстро нашли?

— Но… — она перевела частично, — на большее не хватало сил, — удивленный взгляд на Августа, тот ожидал продолжения.

За секунду в сознании Леты пронесся будущий диалог.

— Почему ты меня не предупредил?

— Ты была занята, и сама понимаешь, что это необходимо после нападения, раз даже в лагерь смогли пробраться агенты, пусть даже под внушением.

— Как красиво ты оперируешь фактами, но есть не только они. Если бы ты сказал “Лета тебе необходим телохранитель”, я бы выдохнула с облегчением, мол, да, пожалуйста, найдите мне самого грозного. Но ты ставишь меня перед фактом, будто защищать свой актив. И черт, я понимаю, что это так! Но я думала, я и человек для тебя тоже. А теперь я чувствую себя вещью, солдатом, оружием, которое надо охранять.

— А ты разве не солдат?

— Солдат! Хоть и гражданская. Я не прошу носиться с моим настроением, но разве ты не мог подумать заранее, что такое обращение может подорвать мое доверие к тебе ещё больше?

— Ещё больше? И что его подрывало до этого?

— Твои шутки!

— Господи, Лета, это смешно. Я и не думал, что это тебя так задело. Ты же знаешь, я не желал тебе зла.

— Да понимаю я! Как ты не можешь меня понять? Да и ладно, господи, я согласна на роль солдата, но тогда не играй со мной в друзей! Не верю, что ты сам веришь в это. Просто прикрываешься мягким расположением, чтобы потом эффективнее командовать и давить на меня. Выбери уже хренову позицию, Август.

Ее не поймут, она уже видела это во взгляде сквозь бледные, робкие лучи поднимающегося из-за леса солнца. Неужели рассвет? Персиковый горизонт подернулся хвойной дымкой, полуостров просыпался. Лета вздохнула и махнула рукой.

— Неважно.

— Ладно. — недоверчиво покосился на нее Август, пока Икар рядом молча стоял. Сил встречаться с ним взглядом у Леты не было. Август хлопнул в ладоши, — видимо, сумасшедшее, уставшее веселье было его формой защиты от усталости. — Мы проверили Икара, его магический след совпадает с биографией, а его не подделать. — Лета вроде бы кивала, смотря на упрямые сосны с ржавой корой у кромки леса. — Он был начальником службы безопасности королевской семьи в Швеции, затем вернулся консультантом в ФСБ, верхушка перешла на сторону республики и... — наполненная картами чужих мыслеобразов Лета не задумываясь прочитала в многоточии “перебил всех до единого”. Кожей ощутила, как новый телохранитель рядом с Августом дернул уголком губ, — Лета костями чувствовала людей вокруг после интенсивной магической практики, — но продолжала смотреть на сосны. Пахло смолой и влажностью, под ногами трава блестела утренней росой. Если прищуриться — та сверкала, как драгоценные камни. — Из одиночки в лагере его вытащили наши. — Август запнулся, не зная, слушает ли его Лета, ей пришлось перевести на него взгляд и кивнуть, затем она снова уставилась на солнце. Ей и полной сил всегда было сложно сосредоточиться на том, что говорил человек, глязя ему в глаза, — слишком много сенсорной нагрузки, — сейчас и вовсе каждое движение зрачка забирало шмоток сил. — К тому же, — Август кашлянул, — у Икара сильнейшая ментальная магия, он не поддаётся внушению. — Наверное, Август рассказывал все это, чтобы успокоить Лету.

Про биографию телохранителя, магический след, щит для внушения. Только сейчас ей было все равно. Дыхание все еще сбоило.

Август перевел взгляд с Леты на Икара и обратно — никто не оценил его рассказ. Он поджал губы и достал из кармана два браслета.

— Это “Оберег”, недавно разработанная вещь, — Август протянул один Лете и один Икару. Мужчина заинтересовался. — Это гибридное устройство, — Август потер переносицу, помог Лете надеть браслет на запястье, она погладила металл, начищенный под серебро, пальцами. — Сочетает в себе магические принципы нейронных связей с технологическим контролем. Биометрический сенсорный сплав, — словно читая инструкцию, ровно говорил Август, — микрочипы с алгоритмом анализа намерений, нейросетевой блок предсказания действий. — Лета с усилием моргнула, подняла на Августа взгляд. Даже в нормальном состоянии для нее это звучало, как тарабарщина, но сил попросить перевести на человеческий язык не было. Икар не спешил надевать браслет. — Для импринтинга в отверстие нужно нанести кровь, — Август протянул Лете иголку, но она тупо на нее уставилась и продолжила недвижимо сидеть. Казалось, впервые за время их знакомства, Август видел, чтобы она не дергала ногой. Он взял из ее рук иглу, уколол палец Леты, приложил к браслету. Она не среагировала. Тоже самое он попросил сделать Икара. — Браслет считывает работу зеркальных нейронов и с помощью магического обратного захвата, усиленного Варей Кувалдой, использует законы кинетики. Простым языком, — Август вздохнул, поджав губы, с жалостью посмотрел на Лету, — это твоя дополнительная защита. Даже под внушением Икар физически не сможет тебе навредить, его остановит тактильный контроль.

Икар задумчиво кивнул. Посмотрел несколько секунд на браслет с разных сторон, надел на руку, капнул кровь. На миг вжухнул механизм — устройство включилось. Видимых признаков не было — лишь тонкая металлическая полоска на руке, но описание Августа звучало внушительно.

Икар погладил браслет большим пальцем, нахмурился, посмотрел на Лету, пялющуюся за горизонт. Вполголоса обратился к Августу:

— Она кричала во время нападения?

Август моргнул, нахмурился тоже, оторвал от Леты взгляд, непонимающе посмотрел на Икара.

— Нет, она...

— Не говорите при ней в третьем лице, — хрипло оборвала мужчин Лета.

Август вопросительно посмотрел на Икара, для которого, казалось, этот ответ объяснял многое. За спокойной маской лица читалось движение. Он кивнул Августу, будто сообщил что-то между строк, и шагнул к Лете.

Под ногами захрустел пушистый ягель. За склоном озеро напоминало застывшую лужу ртути в дымке. Над полуостровом тут и там начинал виться дымок, люди просыпались, но здесь, на пятачке у штаба, среди кустов и травы, время замерло.

Икар поймал взгляд Леты. Обхватил ее предплечья широкими ладонями в альпинистском хвате, медленно поднял на ноги. Лета моргнула. Икар пальцем приподнял ее подбородок, — казалось, голова, как шарик мороженого, укатится скоро в поле, — обеспокоенно заглянул ей в глаза, наклонившись.

— Она сейчас перегреется, — не отрывая от нее взгляд, сказал Икар Августу. — Слишком много магического осадка, скоро заволокет глазной белок, — он поджал губы, пока Лета от неожиданного близкого контакта могла лишь сглатывать. Икар, не отпуская ее рук, нащупал неровный пульс на запястье — теплые руки обожгли ее ледяные. Икар на мгновение опустил взгляд, будто искал в траве ответы, зрачки его заметались в серой радужке. Затем он посмотрел на Лету внимательно, твердо. — Слушай мой голос, — проникновенно приказал он. Икар закрывал собой восходящее солнце, Лета проваливалась в его глаза. — Вспомни, как на тебя напали. Вспомни ужас, бегущий по хребту, вспомни ярость и отчаяние, — внутри Леты сжалась пружина, она инстинктивно отступила на полшага, но Икар крепче перехватил ее предплечья и осторожно снова притянул ее к себе, почти вплотную. — Вспомни, как хотела выкрутить этим отбросам кости и отправить их в пекло, как боялась за сестру и злилась на их тупость и безнаказанность, вспомни, как бурая кровь испачкала твои руки, когда ты воткнула ему крюк в живот. — Икар говорил медленно, проникновенно, твердо. Зрение прояснилось — Лета все еще не слышала половины слов, удивленно и настороженно глядя в серые острые глаза. Август за спиной Икара напрягся, но выжидал. — Вспомни злость на свои моральные принципы за то, что не убила его в первый раз. Вспомни свою беспомощность, Лета.

Икар медленно кивнул, и этим движением будто опустил смысл своих слов в самую глубь ее существа. Лету ошпарило. Волной похороненных эмоций кипятком облило изнутри, броня треснула. Тело напряглось, она с силой сжала предплечья Икара, захотела ему сделать больно. Также, как было больно ей.

— Вспомни, ощути страх из-за того, что мужчина, прижимающий тебя к кровати, был страшнее медведя. Вспомни свой ужас, Лета, от того, что желала в тот момент смерти.

Лета повела носом по ветру, будто настраивалась на бой. Исчезла предрассветная свежесть вокруг, пение птиц и стрекот кузнечиков; не слышен был плеск с озера и просыпающийся людской гомон. Лета ощущала лишь запах собственной ярости, тенью подбирающейся к сердцу.

В уголках глаз вскипели злые слезы. Мужчина нависал над ней солнечным затмением и был слишком близко для того, чтобы обороняться. Совсем как тогда, когда она ощущала подобные эмоции. Трезвое сознание расплылось грязной кляксой в предрассветной свежести, в горле встал ком. Она сжимала руки Икара так сильно, как могла. Горе по самой себе упало камнем в желудок.

— Злись, Лета. — Икар вдруг, не отпуская ее рук, опустился во влажную траву сначала на одно колено, затем на второе. Встал перед ней, держа за руки, как молящийся в храме. — Вспомни все, что ты ненавидела, почувствуй, что чувства за ледяной коркой благоразумия на сердце. — Сквозь куртку он погладил ее руки большими пальцами. — Возненавидь меня, как и всех.

Лета не поняла, потемнело у нее в глазах или мир вокруг погас. В легких застыл тяжелый воздух, пропитанный пеплом, кровью и сгнившей за сутки яростью. Лета смертельно, — почти буквально, чувствовала уже, — устала. Человеческие мыслеформы и яркие эмоции застряли в ней, придавив собственный страх вперемешку с гневом.

Лета сжала челюсти так, что отломился кусочек зуба. В глазах погас весь свет, губы сжались в бескровную полоску. Воздух вокруг начал вибрировать, пока Икар не отрывал взгляда от ее черного провала глаз. Пространство дрожало от ее свирепого молчания. Стоило лишь выдернуть чеку.

Лета готова была взорваться, разметать к чертям половину планеты, если понадобится, но ждала. Если она это не выпустит, ярость ее протухнет и сожрет ее заживо, сдерет наголо кожу и прожжет до костей. Икар не моргал, смотрел гневу Леты прямо в глаза.

— Злись. Дерись со всем миром. — По щеке Леты стекла одинокая слеза. Икар еле заметно кивнул. — А теперь… я обещаю, это поможет. — Икар сжал ее ладони крепко и разрешил. — Лета, кричи.

Она моргнула. Внутри что-то треснуло и рассыпалось. Затем произошел тектонический сдвиг глубоко, за сердцем. И Лета закричала.

Тишина раскололась и взорвалась, как от гранаты. Ее голос, усиленный непроизвольной магией, ударился о землю и прокатился кругами по полуострову звуковой волной — снес пару палаток, поднял в воздух пыль и мелкие камни. Земля содрогнулась, как от удара молотом, Август осел на землю и зажал руками кровоточащие уши.

А Лета кричала. Выплевывала из себя все, что накопила. Нерастраченную обиду на мир, политику, на всех сорвавшихся с цепи псов. Криком она плакала по утраченной молодости, перечеркнутой войной, Лета кричала о своих братьях, которые скоро отправятся в бой, о родителях, чьих сил сделать жизнь детей лучшей из возможных, осыпалась пеплом им на головы. Лета кричала о поколении бабушки, вновь переживающем ужасы громкого слова “война”, которого, они думали, больше не услышат.

Лета кричала о своей поруганной чести и злостью выплевывала в утренний воздух “мою честь так легко не отнять”. Но руки и бедра все еще казались грязными, и Лету душил стыд за собственную драму, она знала — в лагере полно женщин, которые пережили и не такое. Лета выла метелью по потерянному поколению, по солдатам, молодым мальчишкам, которые вернутся покалеченными телом и душой, плакала обо всех, кто от этого пострадает. По рыдающим матерям, чьи сердца останавливались от скорби, кричала о бесполезности людских жизней. Лета кричала истошно, как в последний раз о том, что на войне победителей не бывает — новый мир будет строиться на костях, а невинность искупается в крови. Лета кричала обо всех, кто просто хотел жизни, где будет решать, стать фотографом или уехать в сибирские леса егерем, но жизнь, те, кто ею управляет, этот выбор отняли.

Лета кричала и о себе. О тревоге, которая забрала у нее самое любимое в жизни дело и о законах, которые сняли ее книги с полок. Кричала о стыде бесполезности в новом мире, где изящно сложенные слова никому не были нужны; кричала от боли по проданной родине, которую кровью и душой защищали деды, кричала о несправедливости, жестокости, о ядерных бомбах и первобытном ужасе. Лета стонала ветром и бурей о сломанном мире.

Когда воздух в легких кончился, она продолжала кричать, не видя за красной пеленой ничего. Тогда из ее пор начала сочиться тьма. Черный дым, воняющий серой и гарью, вырвался из опороченной души, окутал Лету с ног до головы и побежал прочь. Неспокойным, бущующим покрывалом, застелился по земле во все стороны, скрывая от глаз траву, кусты и деревья, пополз по холмам, низинам, закрыл собой озеро и весь полуостров.

Лета кричала. О силе, которую не просила. О чувстве превосходства и ненависти, кричала о страхе, незнании, как ею управлять и том, что времени разобраться не было. Черный дым туманом полз по полуострову, клубился и путался под ногами, пока не достиг леса.

Лета кричала.

Кричала.

Кричала.

О том, что оказалась в ненужное время в ненужном месте, кричала об отсутствии выбора даже умереть от шаманской болезни, о том, что ее существование в и без того опасном мире поставило под удар родных, о том, что устала бояться.

Клубящийся черный, как сам космос, туман, достиг леса, взабрался по стволам елей вверх и поплыл по небу. Грязный, удушливый дым словно пальцами скатывал ткань предрассветного неба и через несколько мгновений поглотил солнце. Полуостров утонул в темноте, будто погрузился на дно моря.

Лета кричала, пока легкие не схлопнулись, не прилипли стенками друг к другу, пока сознание не поплыло. С уходящим кислородом Лета отпускала боль, ужас и страх, отпускала ярость, смирялась с настоящим.

И наконец замолкла. Пошатнулась, мешком повалилось на по прежнему стоящего перед ней на коленях Икара. Тот подхватил ее под руки, поднялся и помог удержать равновесие. Поймал пьяный, тяжелый взгляд Леты в темноте и с шумом втянул носом воздух, показывая пример. Запертая в своем сломанном сознании Лета распахнула глаза от ужаса, когда не смогла вдохнуть, и тогда Икар ее обнял. Она утонула в медвежьей груди и руках, мир снова сделался темным. Только теперь это была спасительная темнота. Широкая грудь под ее щекой мерно вздымалась от глубокого дыхания Икара, и спустя время Лета наконец смогла сделать спасительный вдох.

На лицо упал солнечный свет. Туман в небе растворился также быстро, как нашел на небо, воцарилась глубокая, удушающая тишина. Не пели даже птицы, природа в шоке замерла.

По щекам побежали слезы облегчения, она обняла мужчину в ответ. Руки не смогли сомкнуться на его спине, но Лета закрыла глаза и потерялась в ощущениях — ее будто обнимал сам мир. Когда дыхание успокоилось, Лета с изумлением отметила, наконец, в теле усталость. Не отупляющую скованность, а здоровую, понятную усталость. И легкость. Из головы с криком вышли все чужие мыслеобразы, страхи и надежды. Осталась лишь она.

Руки перестали дрожать. Лета отступила.

Запела птица. Еще одна и еще, пока природа полуострова снова не ожила: озеро сверкнуло отражением вставшего из-за деревьев солнца, зашумело изумрудное море лиственниц, гарь в воздухе сменилась ароматом мха, хвои и цветущих луговых цветов. Казалось, ветер отвечает на новое, ровное дыхание Леты. Бескрайнее небо, чистое и глубокое, накрывало естественным куполом убежище полуострова.

С земли поднялся Август, встряхнул головой, будто проверял, не взорвался ли мозг. Настороженно, но при этом не скрывая радости, посмотрел на Лету. Это маниакальное веселье в чужих глазах масштабу ее срыва Лету задело острым шипом. Она сфокусировала взгляд на мужчине перед собой. Икар слабо улыбнулся. Из ушей у него не текла кровь, но брови были опалены, как у Леты когда-то, когда она единственный раз решила затопить печь сама и от души на дрова брызнула керосина. Он выдержал с помощью своего щита мощь ее силы.

— Что… это было? — она растерянно оглянулась и уставилась на Икара, сложившего руки на груди.

— Катарсис. Моя обязанность теперь защищать не только твое физическое тело. — Спокойно ответил он и пригладил опаленные брови. Лета в шоке удивленно, настороженно оглядывала мужчину. — Существует еще один способ выпустить магический осадок, но он не годится для первой встречи, — беззлобно дернул он уголком губ.

— Какой… — Лета не договорила — зажмурилась, потрясла головой и отмахнулась — все потом. — Спасибо, — выдохнула она, Икар серьезно кивнул.

Лета проводила его долгим взглядом и пьяно развернулась, чтобы дойти до своей новой палатки, стоящей отдельно от семейного дома, но ноги подвели, дрогнули. Хотелось завалиться спать прямо на траву, но вместо этого ее тело взмыло в воздух. Икар подхватил Лету на руки и уверенно зашагал к лесу.

Она напряглась, став легче на пару килограмм, неловко обхватила мужчину за шею. Икару, казалось, это ничего не стоило. Магическая сила?

— Чувствую настороженность, — Икар опустил на нее улыбчивый взгляд, поудобнее перехватил под коленками ношу, которую нес, словно плащ. — Тут как в книге — нужно было дойти до развязки. — Лета моргнула. — а после развязки, ты знаешь, волноваться уже не о чем. Закрывай глаза, Лета, — Икар посмотрел на нее, как на только что рожденного птенца. Такой она себя и чувствовала. — Ты в безопасности. Я буду охранять твой сон.

Лета часто заморгала от нахлынувших слез благодарности. Слабо кивнула, закрыла глаза и расслабилась. Поверить в эти слова было сложно, но она выбрала верить.

И через два шага уснула.

Глава 18. Простая, сильная радость

— Лета спрашивала о тебе, — поделился Август с Икаром. Они стояли на утоптанной площади в центре полуострова, где на выходных складывали костер, и следили за тренировкой в низине у озера. Вечер мягко опускался на лагерь, окутывал золотистой дымкой поля. — Спросила, проверял ли ты информацию о ней. — Солнце коснулось верхушек сосен, от шатров поползли длинные тени. Лета с сестрой и подругой сидела на краю поля у костра под присмотром. Икар заинтересованно выгнул бровь, Август от смешка поджал губы. — Спросила, есть ли у тебя справка от психиатра, — он не удержался и засмеялся. Икар хмыкнул себе под нос, покосился в сторону костра, за которым сидели девушки. Недоверчивые, умные черные глаза подмечали детали в его поведении все прошедшие сутки, но заговаривать с Икаром Лета не спешила. — Что-то ещё? — Осведомился он. Август был к нему расположен, потому что, “вдруг” выяснилось, что в разное время они “служили” в одной десантной дивизии. — Это все. — Август пожал плечами. — Она ещё не пришла в себя. — Он на автомате коснулся уха — перепонки не были порваны на удивление, но в голове все еще иногда звенело. Пришлось сделать объявление из радиорубки, что инцидент исчерпан и жителям лагеря волноваться не о чем. Лета своим срывом знатно напугала людей, в пору было думать, что наступил конец света или лагерь обнаружен и захвачен. Но это была всего лишь женская злость. Хотя “всего лишь” вряд ли было верным определением. Август дал Лете два дня отдыха, полтора из которых она проспала. Масштаб ее силы в равной степени пугал и восхищал, потому что возможность подобной деморализации врага была невероятной, но как этим управлять, не знал никто. Кроме Икара. У того оказались незаурядные знания на счет подобных сил, он поделился с Августом открытием — черный дым был магическим осадком. Август с недоверием отнесся к новой информации, ведь никогда о подобном не слышал, но Икар лишь пожал плечами — с такой силой никто и не сталкивался. — Это как смолы от табака, — пытаясь подобрать пример, говорил он следующим утром у шатра Леты, — личный телохранитель означал близкий контакт. — В небольшом количестве не замечаешь осадка. Но кто использовал свою силу с такой мощью и так интенсивно хоть раз за жизнь? Эта скверна сгнила бы в ней, если не выпустить, и сожрала бы ее заживо. Дальше — инфаркт, инсульт, тромб — на выбор, — пожал плечами Икар. Август задумчиво покивал. — И как от этого избавляться? Инсульт и от подобного крика может случиться, — ему стоило бы вызвать экспертов сразу, не затягивая, но после налета беспилотников передвижения по району стали еще более затруднительными. — Выпускать, как эмоции. — Икар погладил браслет на запястье. — Кричать, смеяться, менять пейзаж, заниматься сексом, — он с улыбкой исподлобья взглянул на Августа, мол, я не прав? Тот мотнул головой. Это бы только больше все запутало. — Ты поэтому спросил, кричала ли она при нападении? — Догадался Август. Икар кивнул. — Зеркальные нейроны, — он показал браслет. — Как таковой связи нет, но в тот момент железка будто обожгла мне сознание. Если она не кричала, даже когда на нее напали, не звала на помощь — этот крик застрял в ней. — Он округлил глаза. — А ты видел, сколько всего она в себе похоронила. Август тяжело вздохнул. — Да уж… Солдаты и гражданские в низине у озера отрабатывали приемы ближнего боя. Это вряд ли понадобится на сегодняшней войне, но их нужно было занимать в ожидании. Повстанцы перегруппировывались по всей стране и скоро должны были дать бой сразу с нескольких флангов, отбить значимые города в центре страны. Люди начинали заводиться. Воздух дышал влажной землей и смолистым дымом от костров, вокруг которых постепенно собирались люди. Ужинали всегда у костров, так можно было ощутить хоть какую-то романтику их положения. — Твоя способность не помогла увидеть нападение на Лету? — Вдруг задал вопрос Икар, поглаживая ручку меча на поясе — по этому поводу Август вопросов не задавал. — Невозможно настраиваться на каждого, — повел плечом Август, разглядывая полотнища шатров, шевелящихся на легком вечернем ветру, — я вижу лагерь целиком, а для лагеря опасности не было видно, — он спрятал за ровным голосом сожаление. Икар говорил, что поможет Лете восстановиться, и после глубокого сна со стороны казалось, она в порядке, но нельзя было знать наверняка, не закоротило ли что-то в ее мозгу. Нужно было нанимать охрану раньше, но казалось, в окруженном охраной лагере ей будет безопасно. Кто же мог знать. Он должен был, как один из командиров, привезший Лету сюда и пообещавший безопасность, но слишком увлекся мирным временем и экспериментами с ее силой. К тому же, слухи уже ходили — к ней бы никто не сунулся, особенно сейчас. Но не наци-отбросы под внушением. Такой возможности Август не учел. Лета была с ним подчеркнуто-учтива из-за этого? Или потому что они больше не зависали у костра, потому что она слишком уставала? Август не знал, и не решался нарушить хрупкий баланс. Нужно было возвращать непонятно как ускользнувшее из пальцев доверие. Только не сейчас, когда она сидела с подругами и казалась счастливой. Август не хотел нарушать ее покой. ***

Лета и правда проснулась отдохнувшей. Законсервированная внутри боль растворилась, голова была легкой, как и тело. Было непривычно просыпаться шатре, за плотной тканью которого слышалась жизнь природы — стрекот кузнечиков, жужжание пчел, шелест ветра. Не переставая удивленно улыбаться наступившему воодушевлению, Лета привела себя в порядок. Хотелось поспать еще, окунувшись в истому дневной тишины, но как будто было нельзя — она вытащила себя из скомканных снов и вышла за ширму. Сделав два шага к поднятому пологу, Лета замерла. На койке за ширмой, рядом с выходом, лежал Икар. За его телом не видно было матраца, — Лета изумленно покосилась на свою койку — ей казалось, та была полуторная… — на груди мужчины, свернувшись калачиком, спал Чмоша, пока Икар почесывал его за ухом. Лета заломила пальцы. — Привет… Смутные воспоминания о произошедшем нахлынули волной. Была усталость, крик, и объятия. Уши вспыхнули от смущения. Вот так знакомство… — Доброе утро. — Мужчина запрокинул руку за голову, улыбнулся. — Я Икар. Лета неловко переступила с ноги на ногу. — Да-да, я помню, — промямлила она, в тайне радуясь, что Икар не рассчитывал на ее трезвость тем утром — имени она правда не помнила. Всегда спрашивала людей, выслушивала, а запоминать забывала. С незнакомыми и в больших компаниях было особенно сложно — никаких ассоциаций в звуках, складывающихся в имена, — поэтому ей так нравилась здешняя система прозвищ, отражающая суть. Лета запомнила лишь, что имя нового телохранителя, — помимо прочего, господи-боже, телохранителя! как в кино! — было связано с Древней Грецией. Одиссей? Дедал? Ахиллес? Икар виновато улыбнулся. — Я бы встал в присутствии дамы, но придётся подождать пока… — он с умилительным вздохом кивнул на белый комочек на своей груди. — Чмоша, — подсказала Лета. Икар озадаченно округлил глаза, но кивнул. — ... пока Чмоша доспит. — Он указал на плетеный стул рядом, Лета села, спрятав ладони между коленями. Хотелось подойти и затискать кота до недовольного мяукания, но к мужчине она приближаться не спешила. Несмотря на то, что он отнес ее на руках в шатер, — это ведь правда было? — его аура Лету настораживала.. — Кофе? — Икар протянул стоявший рядом с кроватью термос, Лета, как напуганная обезьянка, цепко выхватила ношу и вжалась в спинку кресла. Хлебнула кофе. Тот, на удивление, оказался с молоком и сахаром — возможно, заходила Дарина. — Как ты? — Лета ошалело моргнула, выныривая из сонных размышлений. Неловко пожала плечами, разглядывая свое отражение в термосе. — Это не вежливый вопрос, — вдруг почти укоризненно произнес Икар, Лете пришлось вскинуть на мужчину взгляд, — проанализируй, пожалуйста, свое душевное, ментальное и физическое состояние. Лета судорожно выдохнула. Именно этим вопросом она пытала своих бывших, которые откликались, — после конфетно-букетного периода, разумеется, — закатом глаз и “не делай мне мозги”. Для Леты было критично важно сопоставить свои внутренние ощущения от состояния человека с тем, что он чувствовал на самом деле. И диссонанс между явным расстройством и отмашкой “все нормально” ее просто убивал. Лета коротко улыбнулась. — Чувствую себя хорошо. Это было правдой. Несмотря на сонливость, боль и страх последних дней ушли, их место начинала занимать привычная тихая радость. Присутствие Икара трепетом, смущением и безотчетной тревогой не давало улыбке расплыться на лице, но она чувствовала себя отлично. Чмоша на груди мужчины сладко потянулся и лег а другой бок, Икар усмехнулся себе под нос. Лета наблюдала за этой картиной с умилением и ноткой ревности — годовалый котик соответствовал своему имени: так и остался миниатюрным и шкодливым, но на груди у нее никогда не спал, только в ногах. Это добавляло мужчине пару очков к карме — животные энергетику чувствуют. Так почему Лета вжималась в спинку плетеного кресла и прятала взгляд? — Тебе нужна защита. — Проговорил Икар расслабленно, Лета нахмурилась. — Не моя. — Тут же прервал он ее возмущение. — Тебе нужна броня. — Он гладил кота за ухом, закрывая ладонью пол тела Чмоши, и говорил со знанием дела. — Ты принимаешь каждый удар грудью и интенсивно используешь магию, а во время колдовства ты уязвима. — Лета поджала губы, чтобы не улыбнуться. Колдовства? Они что ли живут в мире фэнтези? — Все взгляды и мысли липнут прямо к тебе, люди тебя видят. Раньше, в обычной жизни, ты же не выходила из дома в обычной одежде? — Лета проглотила ответ. Сознание все еще было вялым — что он имел ввиду? Конечно, у нее была обычная одежда, не волшебная же. — Был макияж, какие-то украшения, нарядная одежда, верно? Лета протянула тихое “а-а” и чуть расслабилась. Подогнула под себя ногу, кивнула. — У меня были кольца. Она скучала по своим побрякушкам. — Сейчас тебе это нужно особенно. Если взгляду будет за что зацепиться, тебя не пробьют напрямую. — Икар говорил внушительно. Он сам был внушительным. Не столько фигурой тяжеловеса-регбиста, сколько опытом, сквозящим за смыслом. — Посмотри. — Он широким жестом показал на себя. — Люди не сразу видят меня. Они видят прическу, — Икар тряхнул головой и темные волосы, забранные на затылке, рассыпались по плечам, — меч, — он кивнул на ножны на траве, — неповоротливую фигуру. — Уголок его губ дернулся. — Это все — препятствия на пути к душе. А приходя в безопасное место, домой, ты можешь все это снять и разграничить миры. — Лета тряхнула головой зажмурилась, чтобы отделаться от образа того, как Икар, ложась спать, снимает накладные мускулы. Но она понимала, о чем он говорил. — Без безопасного круга, того, который ты можешь контролировать, — тут же оговорился Икар, помня о нападении на Лету в ее собственной кровати, — без границы между мирами тебя размажет. Лета согласилась задумчивым кивком. Раньше ей это правда помогало. Без колец, цепочек, шляпки, каблуков, туши для ресниц и прически в толпе, на лекциях, она чувствовала себя голой. А приходя домой, ощущала перегруз — первым делом снимала с себя все, забирала волосы в пучок и натягивала старую растянутую футболку, — будто снимала с себя окружающий мир. В чрезвычайных условиях это казалось глупостью: какие колечки? Мир в огне! Но пустая комната, простая одежда и ноль идентичности по крупицам правда съедали Лету. Она ежедневно, без выходных находилась в центре внимания, и даже если бы на ее спине не висела мишень из-за случайно открывшихся магических сил, чужие взгляды ее сжирали заживо. Икар был прав. Как не стоило на войне отказываться от смеха, так и не стоило забывать о том, что позволяло чувствовать себя собой. Лета взглянула на мужчину исподлобья. Его мощный, проникающий в самые поры взгляд не вязался с той добротой, с которой Икар смотрел на нее. В нем сочетались странным образом пробивная энергетика командира взвода и уютность учителя начальных классов — это сбивало с толку. Лета облизала губы. — Какой второй способ? — Задала она несмелый вопрос. Солнце нагревало траву за шатром и тихой сапой пробивалось внутрь. — Избавиться от магического осадка? Ты говорил, есть два способа, — она отпила еще горячего кофе. Икар с улыбкой поджал губы, переложил Чмошу себе под бок, сложил на животе руки, пока кот терся носиком о его бицепс. — О таком не говорят в присутствии леди, — со спрятанным смешком проговорил он. Лета округлила глаза и опустила взгляд в земляной пол, пробормотала еле слышно: — Господи, надеюсь, это не фистинг… Икар медленно закрыл и открыл глаза, успокаивая дыхание. Лета зевнула. — Мне нужна твоя помощь, — неожиданным шепотом обратился он к ней. — Я почти не спал этой ночью, но мне отчаянно требуется отдых, а портить репутацию в первый день совсем неохота, — Икар улыбнулся почти виновато, но за этой улыбкой, Лета видела, скрывалось что-то еще. Однако кивнула. Ответная услуга за то, что он буквально спас ей жизнь. — Можешь лечь рядом? — Вскинул брови Икар и перевернулся на бок, кивнув на кушетку. Лета округлила глаза. Ей самой отчаянно хотелось доспать еще пару часов, но как будто было неприлично столько отдыхать. А тут такой повод… — Я буду чувствовать тебя рядом и высплюсь. Убьем двух лис одной стрелой. Лета смущенно нахмурилась, — странное выражение, — но, помявшись, все-таки согласилась. Мягкая кровать и полуденный сон были слишком большим искушением, чтобы не поддаться. Просьба была странной, но вроде бы логичной. К Августу за пересменкой телохранителя обращаться не хотелось, она итак принесла всем слишком много хлопот. Поэтому Лета подошла к койке, неловко потопталась на месте, и осторожно прилегла на край кровати. Истома тут же навалилась с новой силой, и возмущение не успело родиться в груди, когда вместо одеяла поперек живота на нее легла тяжелая мужская рука. Нервозность тут же улеглась, успокаивая нервную систему — ей всегда хотелось во время сна укрыться бетонной плитой, которая утихомирит все телесные ощущения. — Спасибо, — выдохнул Икар ей на ухо и, она почувствовала, расслабился — солдатская койка просела ниже. Живот Икара, греющий ее спину, был мягким — точеным рельефом мужчина не обладал, но от этого странная сиеста казалась еще уютнее. Когда, посапывая, Икар притянул ее ближе к себе, Лета сначала напряглась всем телом, но затем расслабилась, как никогда. Чмоша перебрался к ней под бок и тоже уснул. Успокоенная мерным дыханием с обеих сторон, Лета улыбнулась. Уже засыпая, поняла, что это был блеф — услугу оказала вовсе не она, а ей — этот смешной предлог усталости и нежелании кого-либо тревожить, был для нее. Чувство вины за отдых ушло под “ну надо же человеку помочь”, а тяжелое тепло чужого тела помогло успокоить заново возбудившийся мозг. Изящно и… благородно, хоть и по-детски. Но, видимо, с ней иначе было никак. Лета хихикнула себе под нос и сладко уснула.

Глава 19. Пыль флирта

Пробуждение было приятным и неловким. Икар сонно посмотрел на Лету, словно они были пожилой женатой парой и просыпались так уже пятьдесят лет — она сбежала от этого взгляда в столовую, телохранитель последовал за ней тенью.

Икар сел за соседний стол, но в немноголюдном шатре ощущение настороженности относительно телохранителя стерлось другим — всеобщей неприязнью. Никто не смотрел на Лету зло, но она кожей ощущала людское напряжение. Села в углу. Через минуту, пышущие бодростью, за ее стол опустилась Дарина и пацаны.

— Ну, и как твоя шаманская болезнь? — Со смешком поиграл бровями Ян. — Только умоляю, не чихни на меня огнем.

Плечи Леты расслабились, она засмеялась.

— Только если ты сам не чихнешь и не улетишь в другой конец столовки.

Ян карикатурно насупился и закатил глаза, Мирослав пихнул брата в плечо, они засмеялись.

Мальчишки окрепли за время, проведенное в лагере, загорели, стали похожи на молодых мужчин. Уходила подростковая неуклюжесть выросшего тела и недоросшего до него мозга, появлялась плавность движений. Скоро к ним присоединилась бабушка, и Боярские-Вокс на целый час окунулись в разговоры за завтраком.

Между репликами бабушки Дарина улыбалась сестре через стол. Для Леты это многое значило, их поддержка и легкое отношение к произошедшему. Братья шутили, пытаясь выбрать для Леты супергеройской имя, а бабушка отмахнулась: “Я на твоего деда еще не так орала”, и тема была исчерпана. Родные ни словом, ни взглядом, — и Лета видела, это не было отчаянной игрой, — не упрекнули ее, не сказали грубого слова. Она все еще была их сестрой и внучкой — это не обсуждалось. Лета пару раз смахнула слезы с щек.

— Тебе не кажется он странным? — наклонилась Лета к сестре через стол, сверкнув взглядом в сторону Икара.

— Твой персональный, — поиграла Дарина бровями, — телохранитель? Не знаю, вроде приятный. Сказал, что тебе повезло с такой сестрой, как я, когда заходила оставить термос.

— А ты после комплимента и растаяла, — недовольно прищурилась Лета.

— Ну, почему, — легкомысленно отбросила косу за плечо Дарина, — я сказала, что он очень любезен для мужчины, — чинно кивнула она и Лета прыснула от смеха, зажав ладонью рот.

— А он что?

Дарина поджала губы, чтобы не расхохотаться на весь шатер, глянула на Икара и посмотрела на сестру исподлобья.

— Сказал не судить строго, ведь на нем, вылепленном из грязи, бог перед шедевром только разминался. Но он будет делать все, что в его силах, чтобы соответствовать.

Лета изумленно посмотрела на Дарину, та, сдерживая смех, медленно покивала.

— Это очень странно, — не веря своим ушам, протянула она пораженно.

— Согласна, — сложила руки на столе Дарина.

— Но мило.

— И с этим согласна тоже.

— Мило, что он понимает ситуацию, — шутливо приосанилась Лета. — Но все равно он меня настораживает, хочу спросить, все ли в порядке у него с головой, а то он как контуженный, — вздохнула она, наблюдая, как Икар за соседним столом поглощал мясо.

— В каком смысле? — удивилась Дарина.

Лета скривилась.

— Слишком адекватный, — с мольбой взглянула она на сестру, Дарина вздохнула.

— Понимаю, это всегда настораживает.

Сестры посмотрели в сторону мужчины, но когда тот заметил пристальные взгляды и чинно отсалютовал им кружкой, пойманные с поличным прятались за спинами братьев.

Заняться без тренировок было нечем, но зрение восстановилось и Лета с благодарностью приняла от бабушки книгу. Старалась на коситься на Икара за соседним столом — мужчина ее отчаянно напрягал, но не навязывался — ходил на расстоянии.

Лета попросила у Марфы дополнительную чашку кофе и сожалением увидела, как женщина натянула улыбку и заторопилась с показной вежливостью выполнить просьбу, будто если бы кофе под рукой не оказалось, Лета оторвала бы ей руки. Было бы легче, если бы Марфа привычно буркнула что-то о тахикардии, но приходилось играть тем, что раздали, и давно забытую легкость Лета не хотела менять на чувство вины.

Она не услышала шагов Икара, когда обошла штаб и спустилась в знакомое золотое поле, дойдя до кромки леса. Уселась у дерева и с наслаждением стала перечитывать “Приглашение на казнь”. Старалась не думать об иронии. С озера за лесом в спину дула приятная свежесть, перед глазами шелестели колосья, попу грел мягкий мох. Строчки на страницах картинками вспыхивали в сознании, Лета наслаждалась моментом.

— А я уже прочла сегодня книжку. — Лета вздрогнула от детского голоса, не заметив, как с головой окунулась в сюрреалистичный сюжет. Подняла глаза на девочку лет пяти, которая, как и подобалось детям, говорила сбивчиво, будто не успевая дышать между словами, дергалась на месте, не зная, куд деть руки, и ковыряла носком ботинка траву. — Про медведя. Мама говорит, я буду умной, а папа долго сидит в туалете, — поделился ребенок. Лета проглотила смешок — детская искренность всегда обескураживала. — А ты куришь?

Лета изумленно хихикнула.

— Нет, это вредно.

Девочка широко развела руками, непосредственно покружилась в мягкой траве.

— Мама говорит, что дым черный был, потому что ты куришь, — сложила она губки трубочкой и Лета вздохнула.

Сказать было нечего. Родителей рядом не было видно.

— Хочешь, я тебе почитаю свою книгу? — Лета показала обложку с бабочкой, девочка кивнула и села на мох рядом, тут же прижалась к ней всем телом, отчего Лета замерла. Затем хмыкнула про себя и звучно начала зачитывать. — С привычной прыткостью он вынул из грудного карманчика пижамной куртки разбухший бумажник, а из него — толстую стопочку любительских снимков самого мелкого размера. Перебирая их, как крохотные карты, он принялся их класть по одной штучке на стол, а Родриг Иванович хватая, вскрикивал от восхищения, долго рассматривал, — и медленно, продолжая любоваться снимком или уже потягиваясь к следующему, передавал дальше, — хотя дальше все было недвижимо и безмолвно…

Лета читала выведенные Набоковым слова, грела бок о маленькую девочку и чувствовала, что оседлала свободу. Книги автора всегда ощущались ею, словно писатель съел малину, закусил табаком, запил это шампанским, отполировал шоколадом с кардамоном и дыхнул со страниц ей в лицо. Лето вокруг звенело свежестью, жарой и незаметным движением природы, а на душе разливался покой впервые за все время здесь. Никакой усталости. Лета ощущала себя живой.

— Лика! — Минут через двадцать колосья на поле как ледокол разрезала спешащая женщина. — Лика, я говорила тебе не уходить в лес! — Обеспокоенно ругалась она, пока девочка не поднялась и не сжала ее ноги в объятиях. Женщина с тревогой покосилась на Лету. — Спасибо, что присмотрели за ней. — С нервной улыбкой кивнула она и, таща дочь за руку, спешно вернулась на дорогу, несколько раз обернувшись.

Лета не знала, что думать об этом. В целом, она привыкла не располагать к себе каждого встречного. Ее расслабленное лицо казалось сучьим, а эмоциональное дружелюбие, особенно когда она пыталась быть милой при знакомстве, иногда считывалось как “стервозное” или “вульгарное”. Раньше Лета комплексовала по этому поводу, но с возрастом смирилась. Люди с похожим темпераментом становились ее друзьями, как и те, кто мог выдержать ее эмоционально-энергетический фон, остальным она вежливо улыбалась и отпускала из поля зрения.

Новая сила баланс не поменяла — все еще родные смотрели на нее с теплотой, принимая любую, чужие — опасались. Лета пожала плечами, отмахнувшись от мыслей — пусть так.

Она поняла, что прочитала уже три страницы, однако забыла их понять, когда солнце заслонила фигура Икара. Лета огляделась — возможно, он все это время был поблизости, просто дал ей передышку в личном пространстве. Лета вжалась спиной в ствол сосны, сглотнула. Мужчина отошел и сел на рядом стоявший камень.

Сложил руки в замок на вытянутых ногах, наклонил голову вбок, дружелюбно улыбнулся. Лета не понимала, правда ли он по своей натуре добряк, или это была специальная тактика.

Почему он внушает мне такой безотчетный страх, как рогвардейцы, курившие у скамейки, пока с на ней с ноутбуком писала книгу? Молодые парни, младше меня, но форма и оружие — защита системы. Конечно, это не обычный страх, а скорее трепет, но все равно? У Икара тоже за поясом оружие, но как и с теми солдатами я знаю, что он не направит его на меня.

А что это было со сном сегодня в обнимку? С незнакомым мужчиной! Да, выспалась я, как никогда, тело звенит от силы, но тем не менее? Это была какая-то манипуляция, я на нее повелась? Или наоборот, сломала шаблон? Это было проявление симпатии? — окстись, он познакомился с тобой час назад, считай, — но все же у мужчин возбуждение ситуативное, — нет. Или это был действительно такой жест благотворительности и он благодаря браслету считал мое состояние, а сейчас читает?

Лета внимательно следила за Икаром. Не за расслабленными жестами, неподходившими медвежьей фигуре, маскулинными чертами лица и темными волосами, частично убранными в пучок, — такую прическу она видела раньше только у хипстеров, но на Икаре, в черной тактической форме, с щетиной и внимательными глазами она смотрелась как на средневековом войне. Лета следила не за этим, а за тем, что окружало мужчину.

Мне стоит прекратить теребить корешок книги, они итак теперь в дефиците. Про кольца сегодня он верно заметил, но где их теперь достать? Красный платок в волосы повязать что-ли?

Пойду плясать!

Пойду плясать!

Пойду плясать, шоболы да растрясть

Что не шобол, то пятак, соберу я четвертак

Что такое “шобол”? Господи, как я хочу на рейв — как раз под народные песни в современной обработке. Может, мне теперь не стоит пить кофе, может он, как возбудитель, влияет на магию? Бред, я живу ради кофе, магии придется потерпеть.

Почему он на меня так смотрит, будто хочет съесть и рассматривает теперь странный десерт в дорогом ресторане, пытаясь определить, какие части съедобные?

Макияж не стерся? Может, в зубах что-то застряло?

Ой, да застряло и застряло, он меня не смутит! Это точно провокация — такие внимательные взгляды.

Калинка-малинка, малинка моя! В саду-ягоду малинка-малинка моя.

Стоит пойти на озеро искупаться. И как Кант создал целую философию, никогда не выезжая из родного города? Мне кажется, я вечно сидела под этим деревом, и без внешней информации скоро отупею до инфузории-туфельки.

Интересно, я еще не разучилась на каблуках ходить?

А деньги? Что делать, когда косметика закончится, а когда закончится война? Господи, я ничего не умею из бытового. Ну, табуретку могу сколотить, но наверняка в столяры меня не возьмут.

Кали-инка-мали-инка моя-я…

Он такой загорелый, похож на молодого Бандереса в молодости. Или Геральда из сериала? Только еще больше. Сколько вообще он весит? Сто? Сто-двадцать?

Погодите, магия! У меня же теперь магическая сила есть, могу бревенчатые дома складывать движением пальцев. Или это глупо? Наверняка силу можно использовать умнее, черт. Икар играл в регби? Наверняка, с таким телосложением. Как вообще придумывают игры? Футбольный мяч случайно сплюснули и появилось регби?..

— О чем думаешь?

Глаза Икара свернули. Он смотрел на нее так прямо, в упор, что это было почти неприлично, хотелось отвести взгляд, но Лета и не смотрела в серые глаза. Удивленно моргнула, затем раздраженно нахмурилась. В его-то глазах читался абсолютный покой, пока она тут с ума сходила!

— Давай покажу, — улыбнулась Лета фальшиво, вскочила на ноги, подошла к Икару и положила руку ему на плечо.

Представила, как ее биополе отделяется от тела и окружает его. С детским злорадством отметила, как расширились его глаза и нахмурились брови. Через несколько секунд Лета отступила, встала напротив и сложила руки на груди.

— Вот, о чем.

Икар сглотнул, тряхнул головой, посмотрел на Лету несмело из под бровей.

— То есть… как будто в центре сматывается клубок из нескольких линий мыслей: там было что-то про туфли, регби и малину… — озадаченно распутывал увиденное Икар. — Вокруг — зацикленные отрывки музыкальных композиций, и все это перекрывается отрывками картинок…

— Я вспомнила фильм про Зорро, — дернула Лета уголком губ.

Она не хотела вызвать у Икара головную боль, — которую выдавала складка между бровей, — но было приятно, что хоть кто-то понял, что творится в ее голове все время бодрствования. Хотя, сны были не лучше.

— А во внешнем круге, — Икар тяжело выдохнул, — ты просто кричишь. — Лета хмыкнула и пожала плечами. — И в таком состоянии ты управляешь магией с помощью концентрации? — Его изумление дернуло Лету за уголок губ в горькой усмешке. — Врагам стоит тебя бояться, — Икар улыбнулся. — Пофихтуем? — Он поднялся.

Лета инстинктивно отступила, чтобы тень от его тела не закрыла от нее солнце. Снова. Лета подозрительно прищурилась.

— Это какой-то неприличный эвфемизм?..

Но Икар поджал губы, чтобы не засмеяться, покачал головой и достал спрятанные за камнем самодельные шпаги, одну бросил Лете.

Золотистое поле вокруг заполнил запах нагретой коры и теплого металла. Лета оглядела грубо выкованный клинок из обломка автомобильной рессоры, с обмоткой из кожи вместо гарды. У Икара был такой же.

— Давай, тебе понравится, — кивнул Икар на утоптанную сухую траву. — Никакой магии, никаких мыслей — только твое тело и клинок.

Лета улыбнулась, глянула на Икара, но согласилась. Пробубнила себе под нос довольно:

— Моя длиннее.

Икар развел руками, мол, кто бы спорил. Лета поджала губы. Так легко соглашаются только те мужчины, у которых…

Она оборвала этот виток мыслей, когда Икар подошел поправить ее стойку. Лета поставила под его указаниями ноги шире, под его пальцами расслабила на рукоятки свои. Икар вскинул брови.

— Занималась раньше? — Он встал напротив.

Лета довольно улыбнулась.

— Пробовала в детстве, друг семьи был чемпионом мира по артистическому фехтованию. Но помню только, — она потрясла свободной рукой, — что в кисти надо держать “дохлую мышь”.

Икар отдал должное.

— Весьма образно. И в целом верно. — Он принял стойку и Лета чуть не выронила на удивление тяжелую шпагу. Не то, чтобы мужчина был увальнем, но грация, вдруг пронзившая его тело до кончиков пальцев, ее обескуражила. Икар переступил в широкой стойке вперед и назад, прыгнул вбок и элегантно выставил вперед свой клинок — будто был лучшим в мире танцором по бальным танцам. — Расслабься, — взмахнул он в воздухе кончиком шпаги. — Нельзя слишком серьезно относиться к серьезным вещам. — Лета улыбнулась. Солнце ложилось на щеки вуалью загара, она расслабила, насколько могла, тело, опустила плечи. — Фехтование — это искусство общения при помощи оружия, — проговорил Икар и сделал мягкий выпад с изящным пасом клинка в нагретом воздухе. — Просто подумай, что хочешь мне сказать, и сделай это с помощью шпаги.

Лету тут же волной накрыл азарт, выветрив из головы все мысли. Сухое поле шелестело под легким ветром, колосья перешептывались о происходящем. Игра? Возможно. Лета не знала правил, но происходящее ей нравилось.

Не отрывая ног от земли, она двинулась по дуге вокруг мужчины, очертила его фигуру кончиком шпаги, сделала выпад с легким уколом, без слов спрашивая:

— В задачи всех телохранителей входит засыпать рядом с объектом охраны?

Жар опалил ее изнутри, когда Икар пожал плечами и расслабленно, самым кончиком клинка, сбил ее оружие вниз. Будто слышал, о чем она спрашивала.

— Конечно, нет.

Лета вспомнила танец с посохом. Вряд ли к бою на шпагах подходила эта тактика, но другой у нее не было — в целом, получалось неплохо. По крайней мере, изящно.

Она наклонила голову вбок, махнула шпагой у ног Икара, заставив его мягко отрыгнуть.

— Тогда почему ты это делаешь? — Взмах от ног к голове, выпад, укол. — Почему смотришь на меня так?

Икар ответил не оружием — уклонился телом, в ловком па поменялся с Летой местами в повороте, взял исходную стойку и замер.

— Потому что хочу.

Лете казалось, она слышит его голос у себя в голове. Бархатный, скользящий по коже. Не понимала, как Икар двигается легче, чем она.

— А ты не перегибаешь палку? — Выпад, выпад.

Икар отбил клинок, перешел в наступление. Двигался плавно, чтобы Лета без опыта боя могла уловить его движения. Это было баловство, но в руках у них было настоящее заточенное оружие и это прибавляло перчинки.

Рядом темной стеной стоял лес, охраняющий их покой и их танец. Шпаги разрезали густое, почти осязаемое тепло, свист клинков заглушал стрекочущих в траве кузнечиков.

Икар сделал выпад и нанес горизонтальный удар.

— Мне уволиться, чтобы с чистой совестью продолжить на тебя смотреть?

Лета выставила шпагой блок, как делала это посохом, крутанулась на месте, уворачиваясь от следующего плавного удара. Взглянула на Икара с интересом. Они не проговаривали вопросы и ответы вслух, но она отчетливо чувствовала, это витало в воздухе — оба говорили о вполне конкретных вещах. После риторического вопроса-выпада мужчины они на пружинистых полусогнутых ногах двигались по кругу.

— Я плохо считываю манипуляции, — хай-кик в голову на расстоянии и взмах у ног шпагой, — но ты и без этого сплошная загадка.

Икар сверкнул глазами. Однако смотрел не как Август, пытаясь сковырнуть верхний слой, чтобы увидеть ее силу — Икар смотрел на нее. Перехватил Лету за руку, притянул к себе, но она увернулась от клинка.

— Большей загадки, чем женщина, не существует. На самом деле ты ищешь то, чего нет.

Лета очертила в воздухе шпагой круг, указала кончиком лезвия на Икара, вскинула брови.

— Хочешь сказать, мужчины простые?

Икар шагнул навстречу, клинок уперся ему в грудь.

— Именно.

Лета опустила шпагу, ударила по его опущенному оружию и хотела ударить локтем мужчину в живот, но он снова перехватил ее за предплечье и притянул к себе вплотную.

— Поэтому ты смотришь…

Икар кивнул.

— Именно. Потому что хочу. — Лета подбросила шпагу и перехватила за лезвие, рукояткой вверх, остановила ту у подбородка Икара. — Других объяснений нет. — Он улыбнулся и легко сделал ей подножку, плавно положил на траву. — По крайней мере, сейчас.

Икар наклонился, навис над ней, оперся ладонью на траву рядом с ее головой. Заглянул Лете в глаза, повел носом по ветру и улыбнулся, когда почувствовал кончик клинка у своего живота. Подал руку и рывком поставил Лету на ноги. Отбросил шпагу на землю и элегантно поклонился.

— Это был интересный разговор.

Лета глубоко выдохнула. Не то слово…

Глава 20. Оглушительно артхаусная тишина

Вечернее озеро у подножия склона темнело черным зеркалом, игриво подмигивало бликами закатного солнца. Тренировка закончилась, парни с криками побежали на пирс, сталкивая друг друга в воду, прыгали рыбкой и устраивали в воде игры. Густой от запаха цветов воздух с каждым вдохом казался глотком чистой воды. Листья деревьев перешептывались, будто обсуждая население лагеря.

К Августу с Икаром присоединился плечистый Нестор, только что закончивший тренировку новичков. Вечером, когда спадала жара, занимались гражданские и молодые парни, готовившиеся вступить в ряды повстанцев официально — бывалым доставалась тренировка выносливости на пекле.

— Как думаете, о чем они говорят? — Август кивнул на костер в отдалении, у которого увлеченно, прерываясь то на ругань, то на смех, Лета болтала с сестрой и Кирой Тенью.

Нестор сложил могучие руки на груди, мальчишески усмехнулся.

— Я позвал Дарину со мной на костер завтра.

Август хмыкнул, Икар одобрительно кивнул. Они подходили друг другу. Молодая валькирия и богатырь. Запретить отношения в лагере было невозможно, — было много гражданского населения, да и жить войной никто долго не мог. Полуостров стал безопасным местом спустя год, скоро даже должен был родиться первой “повстанческий” ребенок.

— Держись, не икай. — Хлопнул Нестора по плечу Август. — Три женщины в преддверии свидания одной из них — страшная сила, — мужчины пустили одобрительные смешки, с любопытством наблюдая за увлеченными разговором девушками, однако Икар не согласился.

— Обсуждали они это до того, как ты ее пригласил, — хмыкнул Икар, не сводя взгляда с девичьего собрания. — Теперь ты — уже нерешшный вопрос.

Нестор смешливо вскинул брови.

— Тогда о чем же они разговоривают по твоему?

Икар вздохнул.

— Нам не постичь…

— То есть ты не согласна с тем, что религия — лишь способ управления населением? — Удивленно вскинула брови Кира, кидая в угли картошку в фольге.

— Эффективности религии как инструмента я не отрицаю, — с жаром откликнулась Лета, — но никто не убедит меня в том, что духовной составляющей в ней нет. — Она протянула к теплу огня руки, осознавая, что впервые сидит в лагере у костра не смертельно уставшая. — Мы — не просто тела, людям нужна духовная составляющая. — Активно жестикулировала она, обращаясь к новой подруге, Дарина рядом на бревне активно кивала. — Знаешь же, что в английском когда хотят сказать "здесь никого нет" говорят "ноу боди" — ни одного тела. — Хмыкнула Лета. — А у нас — "ни души", — ввернула она аргумент.

Кира уперла локти в колени, добавляя изумления в спор.

— А это разве не следствие? Изначально религия объединяла людей в политических целях, — не согласилась она.

Где-то в лесу треснула ветка — пробежал заяц. Вокруг слышался умиротворенный людской гул, трещали костры, где-то бренчала гитара.

— Никто не спорит, что Моисей, — единственный, кстати, общавшийся с ветхозаветным богом напрямую, — поиграла Лета бровями заговорщицки, — был хитрым политиком, — развела она руками, — но условные религии есть и в племенах, которые о подобной концепции не знают. Откуда это? — Задала она вопрос появляющимся на сереющем небе звездам. — Ощущение чего-то большего, чем можно объяснить, или предрассудки?

Кира заправила за ухо черные смоляные волосы, — Лета даже не знала, что такой оттенок бывает без краски, — улыбнулась зелеными глазами.

— Магическое мышление тоже много чего объясняет. — Посмотрела она на Лету исподлобья.

Та вытянула к костру ноги, пустила смешок.

— Это да. Например, — она театрально указала на себя пальцем, — мое сучье лицо — асцендент в скорпионе. — Покивала она со знанием дела, подруги засмеялись, но активно поддержали согласие, мол, конечно, куда без этого.

Кира посмотрела сквозь горячий плавающий воздух над огнем, лениво ткнула палкой в полено, то вспыхнуло искрой, раздался треск. Посмотрела на Лету, постаралась отстраниться от окружающих звуков, от которых не могла избавиться. Нужно будет попросить новую подругу провернуть еще раз ее фокус с руками тишины.

Лета сегодня днем набрела на ее избушку в лесу, спрятанную от всего мира лапами елей. Кира вышла из потемневших, обросших мхом стен, не зная, чего ожидать — вызова из рубки в мыслях она не слышала. Но Лета ее вовсе не замечала, брела по траве медленно, смотрела под ноги, где среди лесного разнотравья прятались фиолетовые колокольчики. Осеклась лишь в нескольких метрах от Киры.

— О господи, ты меня напугала, — схватилась она за сердце, шумно выдохнув, Кира проглотила смешок — она минут семь наблюдала, как Лета бредет ей навстречу. — Ты Кира Тень, да? — Узнала она и огляделась, вдыхая густой аромат хвои и влажной земли. — А это твой лесной дом, — дошло до Леты. Кира ощущала еще одного человека за деревьями, и действительно, скоро из леса, раздвигая ветви, вышел мужчина, но остановился на краю небольшой поляны, где солнечные лучи пробивались сквозь листву, разливаясь на траве золотыми пятнами. Лета заметила напряжение девушки. — Это Икар, телохранитель, — отмахнулась она недовольно и спохватилась. — Прости, я случайно сюда вышла, не хотела тебя тревожить, — виновато улыбнулась она и постояла на месте, пытаясь прикинуть, в какой стороне озеро.

Кира ощутила что-то знакомое и поэтому сказала:

— Можешь остаться, если хочешь.

Лета слабо улыбнулась.

— Хочу.

Они сели на уличный столик под раскидистой рябиной рядом с домиком, Кира вынесла горячий чай, недавно заваренный в печи. Вокруг пахло сушеными травами и тишиной — тем особенным запахом, который бывает лишь в местах, где не ступала нога человека. Полянка с избушкой тонула в мягких тенях елей, сверху, за верхушками деревьев, пробивались солнечные лучи, играя бликами на медных кружках.

Лета молчала, уткнувшись взглядом в задрипанную кружку, на дне которой плавали чаинки, похожие на жучков. Кира смотрела на нее с интересом и решила спросить без обиняков:

— После вчерашнего… тебе стало легче?

Лета облегченно рассмеялась, радуясь, что светская беседа о погоде их миновала.

— Да, — улыбнулась она, — тысячекратно, — Лета полной грудью вдохнула лесного воздуха. — Местность сильно колыхнуло? — Виновато поморщилась она.

— Переживут, — с усмешкой ответила та. Заметила, как Лета неосознанно трет бедро сквозь штаны. Поняла, что это было. — Со временем грязь отмоется. — Лета вскинула на нее потрясенный взгляд, сразу осознав, о чем шла речь. О нападении. В глазах Киры увидела отражение своих. Вопросительно вскинула брови, Кира кивнула с болью весом в тонну, навсегда впечатавшуюся в нее. — Лагерь, — только и сказала она, Лета прикрыла глаза от чужой навалившейся скорби. В глубине леса скрипнула ветка. Кира усмехнулась. Легко было разговаривать с тем, кто ее понимал. Киру опасались с самого начала в лагере, теперь и Лета была в такой ситуации. — Тебе уже дали кличку?

Лета удивленно хохотнула, эхо странно отозвалось в лесной тишине.

— В смысле позывной?

— Не-ет, — с улыбкой отмахнулась Кира. — Позывные — это для остальных. Тенью не я себя назвала.

Лета удивленно покачала головой. Солнечный луч ударил в глаза, она подвинулась на грубой скамейке в бок.

— Тогда без понятия. — Она подалась вперед, стараясь не коситься на Икара на краю поляны. — Ты и правда слышишь пространство вокруг? — Кира кивнула. — И какого это?

Кира отпила чая, фыркнула с усталым смешком.

— Да такое себе, на самом деле, — округлила она глаза, наблюдая, как муравей деловито карабкается по краю стола. Лета понимающе хмыкнула. — Хреново, что это не выключить, — поделилась Кира. — Поэтому это всегда напоминает о моем стресс-факторе. Сила открылась после…

Лета снова прикрыла глаза, не в силах выдержать чужую травму. Это началось после нападения. Не после такого, как на Лету — у Киры не было силы или подмоги, все закончилось плохо. За твердым взглядом пряталась истерзанная душа. После того случая она слышала пространство вокруг постоянно, это наверняка изматывало, зато к ней было больше не подобраться тайком. Девушка сама стала Тенью.

— Можно я кое-что попробую? — Миролюбиво улыбнулась Лета и кивнула на свои руки, говоря про силу.

Кира пожала плечами. Лета встала у девушки за спиной, представила, как окружающая тишина скапливается у нее в ладонях, сосредоточилась и приложила руки к ушам Киры.

Она не видела ее лица, но почувствовала, как плечи той рухнули без тяжести окружающего пространства, услышала шумный благодарный выдох и то, как Кира с наслаждением от “ничего” прикрыла глаза. Лета стояла неподвижно минут десять, пока Кира впервые за восемь месяцев слушала себя. Подарить человеку такую возможность, избавление, хоть и временное, от постоянно наполнявшей ее силы, было бесценно.

Вечером они встретились у костра, Кира впервые сидела с кем-то, а не бродила по кромке света вдали от перешептывающихся людей.

Картошка в костре запеклась, Кира раздала подругам ту на тарелках, — с Дариной они тоже нашли общий язык, — гитара в отдалении бренчала увереннее. Люди переговаривались вполголоса, ожидая момента, когда день умрет окончательно и из его праха родится ночь. В это время можно было забыть о войне и просто слушать, как за холмом кричит птица, как вода озера лениво целует камни.

— Жаль, мою натальную карту не просчитать. — Закусила губу Кира, обжигая язык горячей картошкой.

— В лагерь вчера привели священника, при нем такое не говори. — Хохотнула Лета и тоже ойкнула от горячего ужина.

Дарина поиграла бровями, с выводами от чужого опыта выжидая, пока картошка остынет.

— Жди купания в святой воде.

Лета засмеялась и кивнула, не собираясь сдаваться перед ужином.

— Надо узнать у химиков, чем себя облить, чтобы вода зашипела, — зловеще усмехнулась она.

Кира со скепсисом посмотрела на подруг.

— И сильно священник на войне поможет? У него даже силы нет, — резонно заметила она.

Лета вздохнула, увлеченно размазывая картошку по дощечке.

— А выбора у людей, да и у нас, нет. Только там, наверху, видят конкретные цели. Нам же остаётся "за родину, за Сталина", — в неулыбке дернула она уголком губ. — Только и Сталина сейчас нет. Остается биться за духовную свободу. — Пожала плечами Лета, вопросительно посмотрела на Киру. — Разве это не ощущается даже костями? Корни.

Кира задумчиво покачала головой.

— Это не может быть подменой понятий?

Лета округлила глаза, раздумывая над ответом.

— Разумеется, философская проблема языка никуда не уходит, — согласилась она, чувствуя глубокое удовольствие от этого разговора и обмена энергией, — мы в любом случае будем ощущать больше, чем могут выразить все слова на любых языках, но это ощущение, оно ведь существует. — С полной убежденностью развела она руками. Ночь вокруг костра сгущалась, пламя горело ярче. — И ощущается правильно.

Кира с головой влилась в беззлобный спор, заметила, что даже на окружавшие звуки уже не обращает внимания. Слушает только треск костра и голос подруг.

— Ощущения могут обманывать, — взмахнула она пластиковой вилкой в воздухе.

Дарина качнула головой, наконец принявшись за остывшую картошку. Хрустнула шеей.

— Не соглашусь, — с философским видом заметила она. — Ощущения не могут быть обманчивы, потому что наше тело реагирует быстрее, чем мозг. — Со знанием дела кивнула она. Лета шепнула на ухо Кире “образование в биомеханике”. — Если у человека хорошо развит телесный интеллект, как писал Бернштейн, — продолжила Дарина говорить легко, давно изучив тему, — он отследит сигналы тела. Он говорил, что по тому, как двигается человек, можно сказать, как он думает, и по тому, как он думает, сказать, как он будет двигаться. К тому же, когда у нас вдруг заболела шея, это не резкая травма, — посмотрела Дарина на сестру со смешливым осуждением, — это накопительный эффект, просто без телесного интеллекта с нашим болевым порогом мы не улавливали тонкие сигналы. Так и с остальными ощущениями, — закончила она и гордо подняла в воздух ложку. — Аминь.

Девушки засмеялись, звук этот унес ветер, искрами рассыпал над чужими кострами. Дымок стелился по траве полуострова, смешиваясь с ароматом хвои с прелой листвы. Дарина вдруг перешла на шепот.

— А чего парни на нас так пялятся? — Кивнула она на троих мужчин в отдалении, чьи фигуры озарял багряными бликами закат.

Август, Икар и Нестор тут же отвернулись.

— Вот это генофонд у твоего телохранителя, — игриво подмигнула Кира.

Девушки синхронно вздохнули.

— Это да, — согласилась Лета. — Мама бы сказала — рожай, не задумываясь.

— И зубы ровные? — Глядя в сторону мужчин, осведомилась Кира.

— Ровные, — скуксилась Лета. В этом плане с генами ей повезло меньше — зубной ряд был идеальным, но за кариесы еще в юности родители отвалили чуть ли не миллион. — Хотя от такого рожать даже страшно.

— Угу, — со знанием дела кивнула Дарина, — он при рождении кило десять весил, не меньше.

Девушки поморщились.

Лета пожала плечами, ее взгляд скользнул по верхушкам деревьев, чернеющем на фоне гаснущего вечера.

— Мы кстати, спали вместе. — Она заметила вытянувшиеся лица подруг и поспешила оправдаться. — В смысле, буквально спали. Под предлогом, что если я буду рядом, он сможет отдохнуть, — ее тень вытянулась под пламенем костра.

Кира хмыкнула, бросая в огонь сухую ветку.

— Это странно.

Где-то вдали кричала сова, печальным звоном этот “ух” повис во влажном ночном воздухе. Дарина округлила глаза, в ее зрачках отразились танцующие языки пламени.

— Думаю, он как-то считал мою борьбу со сном и вину за то, что уже проспала сутки, поэтому придумал эту глупость. — Лета пожала плечами, глядя как искры поднимаются над костром и тают в дребезжащем миражом воздухе. — Рядом с ним я испытываю странные чувства.

— Чувства? — Озорно сверкнула глазами Кира.

Лета закатила глаза.

— Тревогу, — недовольно пояснила она. — Но не тревогу, а трепет, но не такой, когда бабочки в животе, а спокойную тревогу. — Дарина с Кирой выжидательно посмотрели на Лету. Она всплеснула руками со смешком. — Не знаю я, как иначе это объяснить! Это как… с Кешей Бульдогом, — посмотрела она на сестру, дарина протянула пораженное “о-о”. — Только как будто он на моей стороне, что ли. Но это удивляет и настораживает еще больше.

Она устало рассмеялась, доедая картошку. Смотрела в пляшущее пламя костра, ведя носом по ветру, затем пояснила для Киры, проваливаясь в воспоминания.

Несколько лет назад они с Дариной ходили в подвальную качалку, и подружились с владельцем — мужчина был замдеректором какой-то строительной фирмы и зал держал ради хобби, сам любил проводить там время: гора мускулов, обаятельная внешность, татуировки — там все такими были.

Но был и Кеша Бульдог. Бывший околофутбольщик, — один из предводителей старой закалки, — с ирокезом, он был покрыт с ног до головы татуировками и раньше занимался боями без правил. Лета обходила его по дуге несколько месяцев, пока не начала зависать в зале не только ради тренировок, а раскуривать в тренерской кальян с остальными.

Кеша был… пугающим, пробирающим до костей. Когда улыбался, казалось, печень хочет тебе вырвать, даже если улыбался искренне. Об эффекте своей личности он знал и ему это нравилось — Лета слышала от знакомых, что Кеша сидел, и ей всегда было любопытно, за что.

Как-то она осталась в зале до поздна, уже зная всех настолько близко, что ее попросили закрыть помещение вечером, и на свою личную тренировку пришел Кеша. Лета из тренерской косилась на то, как ловко он отрабатывал удары по груше и отмечала сухое боксерское тело, блестящее от пота. Но вместо того, чтобы через час уйти, Кеша зашел к ней в тренерскую на чай.

Лета думала, умрет на месте от ужаса, энергетика Кеши сбивала с ног. Карие круглые глаза на вытянутом лице смотрели внимательно, за губами прятались острые зубы.

Кеша подкалывал ее, Лета блеяла что-то в ответ, но постепенно вечер перешел в задушевные разговоры. Кеша оказался невероятно эрудированным человеком: знал многие даты наизусть, цитировал философов. На восхищение Леты ответил просто: отсидел в “институте” четыре года. Лета не сразу поняла, что это означает, а когда поняла, вопрос сорвался с губ сам собой.

— Можно спросить, за что?

Она тут же прикусила язык. Понимала, конечно понимала, что Кеша ей ничего не сделает — ему нечего было доказывать, однако аура мужчины и его жуткая улыбка все еще пугала. Кеша улыбнулся широко, сначала ввернув несмешную шутку про педофилию, с удовольствием наблюдая, как Лета глазами ищет выход.

— Успокойся, шучу я, — цокнул он и отпил чаю. — За похищение. Оказался не в то время не в том месте.

Лета не поняла, как это может быть связано, но уточняющих вопросов задавать не стала.

С Кешей до того, как он ушел в первую командировку с остальными, — в зале тусовались в основном бывшие десантники, — они подружились. Ездили всей компанией на день рождения Леты в Карелию, парни ей подарили расписанный победными надписями вражеский флаг, привезенный из-за ленты. Лета не знала, как реагировать: это и пугало, и восхищало одновременно. С Кешей в ту поездку у них даже было пара “моментов”, потому что, как оказалось, напряжение от опаски перед мужчиной быстро переключалось в нужных обстоятельствах на возбуждение, но дальше ничего не зашло. Кеша не хотел использовать Лету “на раз”, — хотя она была совсем не против, ей именно это и было нужно, потому что Лета знала, что в чувство влюбленности эта напряженная связь перерасти не может, но сдалась под тяжестью чести Кеши, — потом он уехал во вторую командировку. После — стал командиром собственно набранного из бывших мма-шных бойцов и околофутбольщков батальона Эскадрилья и больше Лета его не видела.

— В целом, ходящая за тобой тень не может не напрягать. — После рассказа с сочувствием изумилась Кира, ее голос растворился в этом людском гомоне и треске костра.

Лета жалостливо сморщилась, в свете огня ее лицо сделалось скорбным.

— Спасибо за понимание, — карикатурно уткнулась она в плечо Дарины, пропахшее дымом костра и лесной сыростью. — Опасности в привычном понимании я от него не чувствую, но все равно постоянно кажется, что он хочет сожрать меня живьем.

Кира поджала губы, чтобы не засмеяться, в глазах ее блеснули искорки.

— Может он тебя просто… хочет?

Лета горько расхохоталась, в ответ в кустах зашевелились ночные зверьки. В отдалении, под деревом, мелькнул белый хвост — Дарина кормила котов, но Лета их не видела уже неделю: засыпала раньше, чем те приходили погреться и уходила позже, чем могла застать утренние умывания Чорта и Чмоши.

— Есть непреложная истина, — поделилась она, как умудренная опытом великовозрастная старуха, глядя в темный угол неба. — Если ты мужчине нравишься — ты точно об этом будешь знать. Они же простые. — Улыбнулась Лета. — А если сомневаешься — точно нет. Поэтому, — выдохнула она шумно, надув щеки, — думаю, он хочет меня именно сожрать, — Лета передернула плечами от мурашек. — Я спрашивала Августа, есть ли у него справка от психиатра. — Кира вопросительно вскинула брови, ее удивлению вторила, прокричав, ночная птица. Лета поморщила нос. — Кто знает, может там сказано о каннибальских наклонностях.

Подруги рассмеялись, смех их смешался с потрескиванием поленьев. Лета, хоть и горько, тоже усмехнулась. Наступала звездная ночь, лапами шагающая по небу, из леса доносилось ухание кукушки, в траве заливались невидимые цикады.

Бредя после ужина к палатке, ощущая за спиной шаги Икара, Лета не сразу уловила, что проходя мимо людей, слышала шепотки. Они раздавались тут и там, как шорох осенних листьев под ногами, сопровождаемые косыми взглядами, скользящими по спине последними лучами заката. Ложась спать, она так и не разобрала, что говорили люди, была слишком погружена в себя.

Но если бы обладала способностью Киры, различила бы в темноте, накрывающей лагерь мраком, что люди все-таки дали ей прозвище.

“Скверна”.