Продавцы грёз. Том второй

Часть третья. Игра началась. Интерлюдия четвёртая

Мои руки были испачканы в красном, и на сей раз это вовсе не земляничный сок. К густому трупному смраду, наполнявшему яму, примешивался острый запах свежей крови. Кровь заливала мои короткие штанишки, обувь…

Наклонившись, я вырвал нож из груди самого старшего обитателя ямы. Он прятался под мёртвыми телами дольше всех. Другие пытались сбежать, но как только Алария дала мне нож, шанса не осталось ни у одного. И ни один из них даже не пытался сопротивляться.

– Несчастные ублюдки, – проговорил я, вытирая нож о штанину, но лишь сильнее размазал кровь по лезвию. – Вы, мертворождённые, не должны были жить вовсе. Я всего лишь исправил ошибку. Вы больше не испугаете детей из домика, и ни один из них не окажется в этой яме по вашей вине.

Отложив нож, я бережно достал свою реликвию – вытянутый шестиугольный камушек цвета чистейшего изумруда. Не знаю, как он очутился у меня в кармане, но я остро чувствовал его связь с зеленоглазой девочкой, которую оплакивал. Если мне удастся его сохранить, она получит второй шанс на жизнь в разрушенном белом домике.

Подняв голову, я изучил отвесные стены ямы. Её копали так, чтобы обитатели не смогли выбраться: слишком большая глубина, слишком ненадёжная земля у крутых склонов. Ни одного корня не торчит из стены, не видно ни единой подходящей выемки на практически ровной поверхности.

Моё тщедушное тело, принадлежащее шестилетнему мальчику, слишком мало. Я застрял здесь, и кривозубая девушка, чьи приказы я выполнял, чьим слугой стал, не придёт меня спасать. Я должен выбраться отсюда сам.

Ещё я осознавал – присвой я этот камень, забери у девочки возможность второй жизни, мне не пришлось бы спускаться в яму. Я мог заставить детей поубивать друг друга или даже заморить голодом, запретив поедать трупы. Кровь не заливала бы мои руки по локоть.

Потом я мог вернуться к домику и с помощью способности зеленоглазой девочки заставить его обитателей подчиняться мне. Мы бы начали чинить домик так, как было бы угодно мне. Дети играли бы со мной, больше никогда не швыряли в меня камни и не называли сумасшедшим…

Но я никогда так не поступлю.

Спрятав камень в карман и подобрав нож, я отправился вдоль ямы, выискивая хоть что-то, что поможет мне выбраться.

Где-то вдалеке раздался хохот. Он продолжался всего пару секунд, но этого оказалось достаточно, чтобы я понял – голос не принадлежал ни Аларии, ни кому-то из детей.

Скоро, очень скоро, в этот лес могут прийти гости из других белых домиков, и они несут с собой куда большую опасность для детей, чем те, кого я сегодня убил.

Я обязан выбраться, чтобы встретить их. Для этого у меня есть нож. И, возможно, мне удастся найти ещё что-нибудь подходящее для их убийства.

А что-то я заберу с их трупов.

Глава тридцать седьмая

Его настоящее имя было Два Ножа, и он принадлежал к семье убийц, верой и правдой служившей четвёртому клану на протяжении веков. В народе же он был более известен как уважаемый купец Нестол, примерный семьянин и заядлый игрок в карты. Сейчас, когда Властелин, наконец, умер, ему можно сбросить маску.

Когда красные круги перед его глазами рассеялись, он увидел картину, стабильно вызывающую у него тошноту все эти годы. Жена, тряся своими жирными щеками и всеми подбородками, в панике рыдала, при этом не даже не пытаясь оказать помощь потерявшему сознание мужу.

– Родной, что с тобой? – плаксивым голосом спросила она. – Тебе плохо?

Два Ножа вытер с лица паштет – потеряв сознание он как заправский пьяница свалился лицом в тарелку – и обвёл взглядом обеденный стол, за которым сидела его семья.

– Я тебя ненавижу, – сказал он жене, потом перевёл взгляд на старшую дочь, затем на младшую. – И тебя ненавижу, и тебя – тоже. Убить бы вас, да жалко времени.

– Милый, что ты такое говоришь?..

– Заткнись.

Представитель Хамайи встал из-за стола и быстрым шагом вышел из столовой. По правилам Игры у него есть три дня, чтобы покинуть месторасположение четвёртого клана, но он не собирался задерживаться здесь ни на минуту. Тем более, всё уже давным-давно готово.

В коридоре его встретил Хаас, ближайший советник по бизнесу и по совместительству главный из трёх его телохранителей.

– Что-то изменилось, господин, – проговорил он своим тихим невыразительным голосом.

– Изменилось, друг. Властелин мёртв, мы покидаем этот клоповник. Собирай остальных, берите оружие, какое можете взять, и двигаем в порт. Скоро тряхнём стариной, дружище.

Два Ножа поднялся в свой кабинет. Быстро переодевшись в походную одежду и набросив готовую ещё несколько месяцев назад походную сумку на плечо, он подошёл к сейфу. Десять тысяч кредитов наличностью на первое время, мешочек с драгоценными камнями, полдюжины ножей, два семизарядных револьвера, кастет, два бутылька с ядом и один с противоядием. Всё, что нужно. Деньги, драгоценности и три ножа перекочевали в сумку, один револьвер уместился в кобуре под мышкой, второй на поясе, на виду. Ножи на пояс под курткой – два по бокам, третий в горизонтальные ножны, расположенные за спиной.

Удобное и незаметное, но от этого не менее смертоносное оружие. А с винтовками, автоматами и гранатами пусть таскаются телохранители.

Они уже ждали его у выхода из дома. Жена невнятно визжала на Хааса, требуя объяснений. Её лицо пошло пятнами, толстые губы тряслись. Не дождавшись ответа, она схватила телохранителя за грудки. Взглянув на хозяина, тот высвободился от её хватки, молча влепил толстухе пощёчину, от которой та свалилась на свой объёмный зад, и едва слышно прошипел:

– Заткнись. Пожалуйста.

От этого “пожалуйста” стало не по себе даже Два Ножа.

– Выходим, – сказал он с улыбкой и энергично толкнул дверь.

– Хозяин, – мягко произнёс Хаас, позволив себе лёгкую улыбку, – ваша обувь.

Представитель четвёртого клана посмотрел на свои ноги и рассмеялся. Он не переобул домашние тапочки. Натянув походные ботинки, он позволил себе оглянуться на жену.

“Господи, когда-то ты была самой красивой женщиной, которую я знал”, – подумал Два Ножа с жалостью.

– Если я умру, всё это достанется вам, – сказал он и вышел. “Когда-то я, наверное, даже любил тебя”.

Два Ножа энергично вышагивал по гравийной дорожке, вслушиваясь в свои новые ощущения. Неясные красные фонарики, иногда мерещащиеся ему во сне, а в последнее время и наяву, приобрели чёткий контур. Нассчитав всего одиннадцать “фонариков”, Представитель понял – на одного игрока стало меньше.

С одной стороны, это хорошо. С другой – кто-то из одиннадцати оставшихся у него конкурентов получить новую способность. Что, впрочем, ожидаемо, и чего никак не избежать.

Два Ножа вышагивал по оживлённой улице и впервые за последние годы с удовольствием вдыхал влажный, пропахший подгнившей рыбой, воздух. Никаких такси, он хотел пройтись пешком, разогнать застоявшуюся в жилах кровь. Пусть уличные торговцы и попрошайки лезут в лицо, пускай оглушает мычание ездовых быков, прущих повозки с грузами. Сейчас Два Ножа чувствовал себя властелином этого города. И дело, скорее всего, в пробуждающемся Слепке.

Достаточно одного взгляда, чтобы один из прохожих остановился и схватился за горло, пытаясь вздохнуть. Когда Два Ножа отвёл взгляд, тот закашлялся и тяжело задышал.

Сейчас, когда Слепок, наконец, заработал в полную силу, Два Ножа нужно больше тренироваться. Пока Представитель четвёртого клана мог только задушить или ослепить противника. Все его попытки остановить у жертвы сердце не вызывали ничего, кроме сильной аритмии. Возможно, человека с больным сердцем это и убьёт, но глупо надеяться, что в битву за место Властелина вступят люди с плохой сердечно-сосудистой системой.

Свежеиспечённые участники Игры покинули город, полукольцом охватывающий Плоскую Гору, и зашагали в сторону порта. С другой стороны Плоской Горы располагался военный городок, где Два Ножа провёл свои лучшие годы. Когда-то это была огромная тюрьма, куда ссылали неугодных с материка, сейчас же кузница для лучших в мире вояк.

В одном из специализированных корпусов этой школы и обучался Два Ножа. Сирота, не знающий своего имени, а данному в училище предпочётший прозвище, полученное от учителей. В один прекрасный день отец его нынешней госпожи Хамайи заметил талантливого паренька, и вместо того, чтобы погибнуть где-нибудь во время десанта, Два Ножа стал уважаемым купцом Нестолом, а однокашник Хаас, второй ученик класса, его заместителем.

Но, наконец, его настоящие таланты найдут применение.

По факту Плоская Гора была очень большим каменистым холмом, но для островов и такое вполне могло сойти за гору. А для уважаемого купца Нестола и подавно, несмотря даже на то, что в последнее время он много тренировался. Видимо, всё же недостаточно много. Он запыхался, пот заливал его глаза, но это даже хорошо. Былую форму Два Ножа вернёт с лёгкостью.

– Всё-таки нужно было меньше заниматься этой грёбаной торговлей и больше бегать, – процедил он, сплёвывая и облизывая солёные от пота губы.

Ему никто не ответил, да и не нужно было. Парни тоже радовались предстоящему делу. Засиделись они, засиделись… А когда-то грабежами они занимались куда больше, чем торговлей, тем более поначалу торгаш из Два Ножа был аховый. Но лет пять назад Хамайя запретила ему эти дела. Слишком большой риск, где ей искать такого хорошего Представителя…

Встречаться с госпожой перед Игрой Два Ножа даже не собирался. Задание и так понятно – убить их всех. Если победит – отчитается. Если нет… с мёртвых взятки гладки, они все свои долги уже отдали.

Шаг за шагом вместе с потом Два Ножа выгонял из себя Нестола. Время купца время кончилось. В какой-то мере его личность сейчас умирала, оставляя после себя другого человека. Человека, которым Два Ножа всегда хотел стать. Не местечкового купца, а вершителя судьбы всего мира.

Тем более, вид порта славного острова Клири всегда производил на Представителя четвёртого клана неизгладимое впечатление.

Десятки дирижаблей нависали над горой. Разномастные, с мягкими и жёсткими корпусами, искрашенные в самые дикие цвета громоздкие “птицы” пиратов и торговцев и серо-стальные однотонные цеппелины, принадлежащие армии. Патрульные воздушные шары. Погрузочные площадки. И сотни, сотни снующих туда-сюда людей, выглядящих на фоне дирижаблей муравьями.

– У нас есть транспорт, господин? – подал голос Хаас.

– Пока нет, но разве это проблема? – сказал с улыбкой Два Ножа. – И знаешь, дружище, выбрось ты всех этих господ. Мы с тобой вновь боевые товарищи.

– Так точно… господин.

На этот раз в голосе помощника отчётливо слышалась ирония.

– Так-то лучше.

Порт окружал высокий кирпичный забор, над которым возвышалось десятка полтора башен. На каждой башне было по пулемёту и пушке. Таким образом, порт был защищён и с воздуха, и с земли. Охраняли порт на самом деле всего несколько десятков военных, но в случае боя любой из присутствующих здесь по негласному правилу возьмётся за оружие. И не важно, придётся им защищать порт от десанта или угрозы с земли, даже самый отъявленный нарушитель закона будет биться до последней капли крови. В этом не было ни капли благородства, ведь по негласному правилу все, кого противник заставал в порту, вырезались под чистую, а их дирижабли становились собственностью победителя.

Сегодня никакой угрозы никто не ожидал, и ворота порта были раскрыты настежь. Один из двух охранников, узнав уважаемого господина Нестола, поклонился. Два Ножа кивнул в ответ, намереваясь идти дальше, но остановился. Смотритель порта, Когви, может оказаться где угодно, а Представитель и так уже находился вдоволь. Поэтому он приблизился к охраннику и, сунув тому в руку пару свёрнутых банкнот, с улыбкой проговорил:

– Сынок, будь добр, найди Когви, передай, что его ищет один старый знакомый. А чтобы ты не бросил пост просто так, мы составим компанию твоему напарнику.

Колебался охранник ровно столько времени, сколько понадобилось Два Ножа, чтобы вытащить из кармана ещё одну пятидесятикредитку. Банкнота не успела исчезнуть в кармане парня, как того уже не было видно.

– Скажешь, что я просил поделиться, – сказал Два Ножа второму охраннику. В ответ послышалось невнятное, но весьма раболепное бурчание, за которым последовал неуклюжий полупоклон.

“Нет, парень, свою возможность хорошо заработать ты потерял”.

– Господин Нестол, – раздался позади голос смотрителя порта. – Чем обязан такой честью?

Два Ножа даже вздрогнул от неожиданности. Он не надеялся увидеть Когви ещё минут пятнадцать. То ли ему повезло… Нет, судя по каменной физиономии гонца, тот совершенно чётко знал, что смотритель совсем рядом. Мог ведь просто указать дорогу, но вместо этого дождался второй части взятки. Наглый. Далеко пойдёт.

– Господин Когви, – вежливо проговорил Два Ножа, склоняя голову в приветствии. – Пройдёмся?

– По территории.

В народе ходила шутка, что когда жена смотрителя родила сына, тот приказал привезти новорождённого на смотрины в порт, чтобы не покидать периметра. Ещё более злые языки утверждали, словно Когви во время зачатия находился в порту, а его жена дома, но эту возможность исключал любой, кто хоть мало-мальски знал смотрителя. У Когви с молодых времён сохранилась целая коллекция боевых и охотничьих трофеев, притом что на животных он не охотился никогда.

Смотритель повёл их вдоль стены, подальше от ненужных ушей и портовой суеты. В то же время, даже здесь приходилось повышать голос, чтобы собеседник тебя услышал.

– Мне нужна пташка, Когви, – буквально проорал Представитель четвёртого клана. – Быстрая пташка с капитаном, вызывающим полное твоё доверие. Есть сейчас такая в порту?

– Пятый корпус? – пожал плечами смотритель.

Пятый корпус был одним из трёх дирижаблей Нестола, находящихся сейчас в порту. Лучше бы Когви выбросил своё чувство юмора куда-нибудь за периметр.

– Это не должна быть МОЯ пташка, Когви. Я собираюсь в неофициальное путешествие.

Смотритель оглядел сумки и чехлы спутников Два Ножа и усмехнулся.

– Взялся за старое, Нестол? Или просто решил разок оттянуться?

– У меня намечается что-то вроде сафари на материке.

Ухмылка Когви стала ещё шире.

– Что, хочешь убить парочку людоедов? Не могу тебя винить в этом желании, будь моя воля, я убил бы их всех. Но с пташкой сложно, Нестол. Буквально три часа назад улетела подходящая, а следующая будет не раньше, чем завтра-послезавтра. И то, если ветер будет благоволить.

– Я не постою за ценой. И десять процентов от сделки будут твоими. Но мне нужен хороший дирижабль с капитаном, которого покупают всего один раз.

– Хватит и пяти, но сверх назначенной капитаном суммы. Но пообещай, что убьёшь хотя бы одного из этих сраных каннибалов в честь меня.

– Двух, Когви, двух.

Глава тридцать восьмая

Одноглазый капитан Кровавого Сокола самозабвенно лакал бренди прямо из горла, когда Два Ножа и Когви подсели к нему. Звали его Кривой, и прозвище было из тех, что дают заслуженно. Три больших осколка гранаты изуродовали лицо воздушного пирата. Один из них лишил Кривого половины левого уха, второй оставил рваную борозду на щеке, а третий повредил шею, из-за чего голова постоянно клонилась на левый бок. О том, как пират потерял свой правый глаз, не знал никто.

Судя по состоянию Кривого, он добивал уже как минимум вторую бутылку. Но, очевидно, не собирался останавливаться и на ней.

– Как ты потерял правый глаз, Кривой? – спросил Когви пирата.

Тот сделал из бутылки приличный глоток, подержал бренди во рту, проглотил, срыгнул, громко стукнул бутылкой о стол и прорычал:

– Воробушек клюнул.

– Пьян настолько, что любой разговор бесполезен, – констатировал смотритель порта. – Когда он потрезвее, рассказывает долгие героические истории, почти каждый раз – разные. Его я и имел ввиду, говоря, что следующая пташка будет не раньше чем через день.

– Пьян? – переспросил Кривой, глядя мутным глазом то на Когви, то на Два Ножа. – Надо попридержать коней. Официант, пива мне!

– И мне! – крикнул Представитель. После хорошей прогулки не грех и освежиться.

– Всем, – добавил Когви.

Когда официант (а официантки здесь не обслуживали по строгому приказу смотрителя – из-за них постоянно устраивали драки) принёс три больших бутылки пива, Кривой зубами сорвал крышку и припал к горлышку. Два Ножа почти с восхищением смотрел, как убывает жидкость в бутылке. Вылакав не меньше полулитра, пират шмякнул бутылку о стол, отрыгнул и пробормотал:

– Кажется, протрезвел, – и отрыгнул ещё раз, после чего из левого уголка его рта потекла тонкая струйка слюны.

– Бесполезно, – ещё раз сказал смотритель и пригубил пива.

Два Ножа промолчал. Сбив бутылочную крышку о столешницу, он сделал два долгих глотка. Пиво было прохладным и приятно горьковатым.

– Сорок тысяч кредитов за двухдневный перелёт на материк, – сказал он и, пошарив во внутреннем кармане, выложил на стол три крупных бриллианта. – И как можно скорее.

Кривой уставился на камни. На его пьяной роже не отразилось ни одной эмоции, но камни он сграбастал твёрдой рукой.

– Вылет через пятнадцать минут. Мард! Вылет через пятнадцать минут!

– Пошёл ты, шеф… – раздался не менее пьяный голос откуда-то из глубины зала.

– В лицо мне это скажи!

Пауза длилась секунд десять.

– Команда! – раздался наконец голос Марда. – Вылет через пятнадцать минут! Все меня, на хрен, слышали? Ноги в руки и на борт!

Из зала раздалось невнятное многоголосое мычание, в котором едва можно было различить “Так точно!”, “Есть!”, “Да, босс!” и прочие утвердительные выкрики, сдобренные чудовищными порция ругани.

– Есть кто-то трезвый на дирижабле? – сквозь зубы процедил Два Ножа.

– Сторож, Рыжий, – без тени сомнения ответил Кривой.

Чёртовы пираты, ни капли дисциплины. Хотя, стоило предположить... Если бы можно было арендовать военный дирижабль… Но аренда военного борта невозможна, а значит Два Ножа придётся сотрудничать с тем, кто есть. Он попытался сдержать гнев, сделав пару глотков пива, но, выпив, всё же зло переспросил:

– Всего один член команды?

– Это их кот, – сказал Когви, едва сдерживая смех. – Впрочем, и его часовые иногда пытаются напоить.

Представитель четвёртого клана обвёл взглядом пьяный сброд, поднимающийся из-за столов.

– Никого другого нет?

– Из тех, что тебя устроят, нет. Никого.

Два Ножа поболтал в руке свою бутылку, та была ещё почти полной. Вкусное пиво, компания Когви и телохранителей, пьяная в дрызг команда арендованного дирижабля… К тому же, возвращать камни Кривой не будет ни при каком раскладе.

– Думаю, можно отложить вылет до завтрашнего утра, – сказал Представитель с тяжёлым вздохом.

– Все слышали? – рявкнул Кривой. – Отлёт завтра!

– Да кто бы, мать твою, сомневался, – раздался раздражённый голос Марда. – Несёшь тут полную хрень, пьяная рожа...

– В лицо мне это скажи!

– Так точно, кэп, вылет завтра!

Два Ножа отпил ещё пива и поймал пробегающего официанта за рукав.

– Там у входа стоит пара парней, явно не местных. Позови их сюда.

– Не переживай, Нестол, – сказал Когви, усмехаясь, – вылетишь завтра. Каннибалы от тебя никуда не убегут, как и их проклятый материк.

Капитан Кровавого Сокола даже оторвался от бутылки. Его и без того скошенное лицо искривилось, он поднял над головой недопитое пиво и рявкнул:

– Смерть грёбаным людоедам!

– Смерть! – грянул весь зал, и даже официанты остановились, чтобы поддержать тост.

***

– Я в принципе не понимаю, как можно было взять и просрать всё. Пусть война, пусть разруха. Но, чёрт побери, у нас тут тоже жизнь не сахар была. Дед рассказывал про трёхлетний голод… Трёхлетний, мать твою! Самый настоящий! Но мы же не опустились до… до такого!

Когви тяжело выдохнул от обуревающей его ярости и приложился к бутылке. Два Ножа видел смотрителя порта пьяным впервые, хотя им и раньше доводилось выпивать вместе. Но сегодня то ли воспоминания о бурной молодости, то ли что-то ещё заставили Когви хапнуть лишнего.

– Всё у них осталось, всё, – продолжал смотритель. – Города, ресурсы, да земля та же, в конце-то концов! Но они принялись жрать друг друга. Скоты. Одни скоты живут на материке. Дикари. – Когви поднял правую пятерню и растопырил пальцы. – Пять раз я был на материке и могу с уверенностью сказать, что тамошние жители давным-давно потеряли человеческий облик. Они просто не люди, уверяю тебя.

– Скольких ты убил? – лениво спросил Два Ножа.

Оголтелый шовинизм по отношению к жителям единственного на Нейи континента пропагандировался практически на каждом острове. Как бы жители разных островов или их групп не ненавидели друг друга, обитателей материка они ненавидели ещё больше. Фактически, только это их и объединяло, а возвращение на материк, к истокам, стало общей идеей.

Бывшие заключённые и их охранники оказались перед выбором: объединиться или погибнуть. И, несмотря на взаимную ненависть, они сумели работать вместе и смогли пережить первые, самые тяжёлые послевоенные годы. Больше трети мужчин погибло, и такой жестокий отбор был продиктован в том числе гендерным перекосом в пользу сильного пола среди островитян. Но даже столь чудовищные потери не смогли остановить некоторые горячие головы, мечтающие вернуться на материк, который их когда-то отверг. Тем более, о полной разрухе, царящей на большой земле, не слышал разве только глухой.

Шестьдесят семь лет назад самоуправления шести крупнейших островов заключили хрупкий союз и организовали десант, состоящий из двенадцати тысяч бывших заключённых и полутысячи полицейских, выступающих в качестве офицеров. Под лозунгами вроде “вернёмся домой”, “земли для будущих поколений” и “ресурсов голодающим” десант отправился на континент убивать, грабить и хватать первых попавшихся по дороге баб: несмотря на сильно сократившееся число мужчин, их до сих пор было в три или четыре раза больше, чем женщин.

И их ожидало полное фиаско. Даже разрозненные группы континентальных жителей давали захватчикам жестокий отпор. Большая часть северной оконечности материка до войны представляла собой несколько крупных сельскохозяйственных комплексов, и их обитатели закалились в череде больших боёв и мелких стычек: толпы оголодавших беженцев из городов не давали им скучать первое время, а в последующие годы им не давали покоя банды кочевников.

Нет, пара кораблей с едой и женщинами на Северный архипелаг прибыли, но на том всё. В дальнейшем на острова возвращались только раненые, по рассказам которых становилось понятно – дела десанта обстоят всё хуже и хуже.

На континент выслали подмогу в размере ещё двух корпусов численностью около полутора тысяч человек. Через неделю от островитян пришла последняя новость: олигархи заключили союз. Да и ту доставили на небольшом катере. Вроде как командующий десантом собирался объединить банды мародёров, или, как их называли, “разведывательные корпуса”, для генерального сражения, но даже не ясно, состоялось ли оно. С юга больше никто не вернулся. Союз распался, (возможно не поделили пленных женщин). А тридцать три года назад островитяне начали воевать между собой.

С тех пор жители континента окончательно превратились в сознании островитян в людоедов, некрофилов и просто дикарей, а идея, гласящая, что Северный архипелаг, имея жуткую нехватку ресурсов и человеческой силы, превратился в мировой центр технологии и культуры, стала сиропом, льющимся в уши уже третьему поколению к ряду. И будь нас хоть чуточку больше, мы бы этим ублюдкам с большой земли показали…

Людям вроде Когви было плевать на то, как оголодавшие горожане, банально не имеющие навыков охоты или земледелия, оказались на грани вымирания. Умей они даже возделывать землю или растить скот, у них не было ни семян, ни того самого скота на разведение. Единственный ресурс, который у них был – груды брошенной военной техники, да те вещи, которые удалось забрать с собой из разрушенных городов. Но переубедить островитян в том, что “эти людоеды всё сами просрали” было невозможно. Причём, эта мысль не вступала в противоречие с не самым приятными для северян фактом – единственную войну с материком просрали именно они, а не дикари.

Два Ножа когда-то был среди тех, кто рассуждал так же. Но в секретных корпусах его военного училища их учили думать. И говорили им правду. Для того, чтобы они эту правду потом использовали в своих целях. Но Представитель четвёртого клана слишком много выпил и ему было лень переубеждать своего собеседника, что, впрочем, было бесполезно.

– Сколько убил? – переспросил Когви и будто бы на миг задумался, хотя совершенно очевидно – он знал количество убитых им “людоедов”, и разбуди его кто среди ночи, ответил бы даже сквозь сон. – Думаю, около тридцати.

– Женщин, детей, да?

На пьяной роже смотрителя появилась искренняя обида.

– Только вооружённых мужчин, Нестол, только их. Пусть они и дикари, но я не из тех, кто убивает не способных постоять за себя. Я спортсмен, а не убийца.

– Как благородно, – фыркнул Два Ножа.

Когви отсалютовал ему, не уловив в словах сарказма.

– А ведь всё хуже живётся, – сказал он неожиданно. – Народ на головы друг другу лезет, с едой кое-где проблемы.

– С чего ты взял? – насторожился Два Ножа.

– Говорят, – пожал плечами смотритель порта.

– Кто говорит?

– Самые разные люди. Я смотритель порта славного острова Клири, я слышу разговоры множества людей, прибывших с разных концов света. И люди говорят, что скоро будет война.

– С Кролгом? Или Девистией?

Когви фыркнул от смеха.

– С дикарями, Нестол, дикарями. Зачем цивилизованным людям убивать друг друга?

“Затем, что они убивают друг друга уже больше тридцати лет”, – подумал Два Ножа. Но вслух он сказал:

– Возможно, до этого не дойдёт. Есть кому остановить войну.

– И кому же?

– Продавцам грёз, – пожал плечами Представитель четвёртого клана.

Когви расхохотался так, что слёзы брызнули из глаз.

– Отличная шутка, Нестол. Нет, поверь мне, следующей весной или, максимум, через год все островитяне объединяться, чтобы вернуть себе материк. Смерть людоедам! – рявкнул Когви, поднимая кружку.

– Смерть!

Два Ножа пригубил пива и поставил полупустую бутылку на стол. Хватит на сегодня. Пираты уже разбрелись кто куда, кого-то в невменяемом состоянии притащили на дирижабль. Телохранители тоже там, проверяют каюты. Это они со смотрителем что-то задержались. И не сказать ведь, что беседа была слишком интересной.

– Пора спать, – сказал Представитель, поднимаясь из-за стола.

Когви схватил его за рукав, на его губах блуждала пьяная улыбка.

– Троих, Нестол, ты должен убить для меня троих.

И в этот момент на Два Ножа нахлынули воспоминания, которые он отгонял от себя весь этот разговор.

…Девушка лет восемнадцати-двадцати, невысокая, худенькая, заморённая. Её ладони, вцепившиеся в прутья клетки, покрыты цыпками, взгляд испуганный, затравленный. Она смотрит на уважаемого купца Нестола своими карими неестественно огромными из-за худобы глазами и не знает, бояться ли его или наоборот умолять, чтобы её купили. В клетке осталось всего полдюжины женщин, и она единственная, у кого остались силы стоять. Если бы не это, Два Ножа её бы и не заметил.

Они в Северном, кончается распродажа, и тех, кого господа не купят себе в слуги, повезут на юг. А на юге их, скорее всего, будет ожидать либо вечное рабство, либо и того хуже – котёл.

– Порченный товар, господин. Сильно, вроде, не насиловали, но не девственница – точно.

– Это для жены. Месяц назад у меня родилась дочь, ей нужна помощь. Эй ты, умеешь за детьми ухаживать?

Губы девушки дрожат, на глаза накатывают слёзы.

– У меня была дочь…

– Господин! – орёт работорговец, лупя палкой по прутьям, но так, чтобы не зацепить пальцы приглянувшейся покупателю рабыни.

– У меня была дочь, господин…

– Беру.

… Служанки называли её Цыпкой. Спрашивали, не сама ли она съела собственную дочь. Два Ножа слышал их насмешки, а сейчас смотрит, как она беззвучно плачет, спрятавшись в чулан. Её худенькие плечи дрожат, по почти ещё голому затылку (пришлось обрить, чтобы наверняка вывести вшей) стекает плевок.

Он подходит к ней и гладит по плечу. Цыпка вздрагивает и поворачивает голову, в глазах появляется страх, когда она понимает, кто к ней прикоснулся…

Нет, дело не в этом.

– Я вернусь к работе, господин Нестол. Сейчас же…

Два Ножа склоняется к ней и целует. Жадно, так, будто никогда раньше никого не целовал. И она отвечает ему, отвечает со страстью.

– Больше никто… никогда… понимаешь?.. – шепчет он ей на ухо.

– Господин Нестол…

– Меня зовут Два Ножа…

… Гнойная харкота с чёткими кровяными вкраплениями покрывает её подбородок и грудь. Она кашляет, кашляет и не может остановиться…

… – Туберкулёз не лечится, господин Нестол…

… Она так слаба, что не может разговаривать. Только вымученная улыбка едва касается губ.

– Я не мог раньше, – шепчет он, гладя её руку. – Прости меня, не мог. У меня родился… родилась вторая дочь, и я обязан был…

Она слабо пожимает его руку и вкладывает кусок бумаги.

“ятебя люблю дваножа”, – написано в ней неровными крупными буквами. Он плачет, сжимая клок бумаги так, словно пытается его раздавить.

– И я тебя люблю, Цыпка…

Два Ножа склонился к смотрителю и прошипел ему на ухо:

– Единственная женщина, которую я любил всем сердцем, была с материка.

Левый глаз словно обожгло, и эта боль чётко дала понять Представителю четвёртого клана – в этот раз всё получится.

Когви вытаращил глаза, но вовсе не от слов, которые ему сказал уважаемый купец Нестол. Его хватка ослабла, через долю секунды он отпустил руку своего собеседника и схватился за сердце.

– К тому же, я купец и хорошо знаю цену деньгам. Твоя смерть сэкономит мне две тысячи кредитов. – Два Ножа выпрямился и сделал было шаг в сторону двери, но остановился, возопив на весь бар: – Боги, Когви, что с тобой? Эй, кто-нибудь! Кажется, у него сердечный приступ!

Глава тридцать девятая

Стейгри встретил бойцов четвёртого клана противным мелким снежком и унылым холодным ветерком, пробирающим до костей. Воздушный порт второго по величине города северного побережья находился на самом берегу Белого океана, соседствуя с портом морским. До самого города отсюда добрых четыре километра, но Два Ножа решил не брать кэб – пешая прогулка должна была стать не только хорошей разминкой, но и возможностью почувствовать, наконец, под ногами твёрдую землю.

Перелёт затянулся на добрых семь дней, и на то была веская причина: один из участников Игры находился именно в Стейгри или его окрестностях. Красный “фонарик” переместился в первую же ночь после начала битвы и замер. К счастью, Кривой был слишком пьян, когда они с Два Ножа заключали договор, и совершенно не помнил условий. Потому Представитель без всяких сомнений назвал пунктом назначения Стейгри, а не Северный, как собирался ранее, и не заплатил ни кредита сверху.

Впрочем, в семидневном перелёте были и плюсы – Два Ножа упражнялся всё это время. Он сбросил пару килограмм, его мышцы окрепли, да и в целом Представитель четвёртого клана начал чувствовать себя гораздо лучше, чем раньше. Сейчас он вряд ли запыхался бы и вспотел по дороге в порт. Хамайя всегда говорила, что обладатель Слепка намного сильнее обычных людей. Раньше Два Ножа не слишком-то в это верил, но сейчас убедился на собственном примере.

В общем, Два Ножа совершенно сбросил с себя личину Нестола, а с ней лет десять в придачу. Кровь кипела в его жилах, требуя драки, и Представитель не собирался сопротивляться своим желаниям. В случае победы он завладеет вторым Слепком и новой способностью вместе с ним ещё до зимы. И тогда уже плачьте противники…

Широкая ровная дорога вела их в Стейгри, минуя большие поместья местных богачей. По дороге ползли повозки, которыми, судя по свисающим с их шей кулонам, по большей части управляли рабы. Возницы без этих “украшений” откровенно поплёвывали на их обладателей, норовили оттеснить их с дороги и материли на чём свет стоит, хотя многие свободные выглядели гораздо хуже и беднее большинства рабов. Ошибиться они не боялись – прятать кулоны под одеждой категорически запрещалось, а нарушение этого запрета жестоко каралось.

Но некоторых рабов даже возможность кары не останавливала. Два Ножа увидел минимум троих, на чьих лицах были выжжены клейма с именами хозяев. У одного такие отметины были на обеих щеках и на лбу, и бунтарь всё равно пытался максимально скрыть кулон под одеждой, оставив на виду только его краешек.

Воняло рыбой и коровьим дерьмом. Под подошвами сапог весело похрустывала крупная щебёнка. Два Ножа глубоко вдыхал холодный воздух и просто радовался предстоящей драке, надеясь – она будет хорошей.

Его оппонент, почувствовав приближение, зашевелился, но практически тут же остановился где-то на южной оконечности города. Как бы Представитель четвёртого клана не рвался в битву, на рожон лезть он не собирался. Существовала вероятность того, что у противника здесь оборудована настоящая крепость, и он сидит сейчас в окружении телохранителей в ожидании нападения.

Нет, Два Ножа не так глуп. Несколько дней уйдёт на то, чтобы разведать обстановку, и, возможно, самому устроить ловушку. Смотря против кого придётся сражаться… Неподалёку земли двух кланов – десятого и одиннадцатого. Выходит, им придётся иметь дело либо с Силией, соплячкой, год назад потерявшей отца, либо сумасшедшим старикашкой Корвелом. О способностях девчонки Представитель четвёртого клана не знал ничего: её отцу удалось сохранить их в секрете. А вот Корвел, скорее всего, обладал способностью обманывать зрение противников. По крайней мере, такова была сила всех его предков.

Вскоре то тут то там к дороге начали липнуть нищие лачуги, в конце-концов превратившись в бесконечную серую череду трущоб. Состоятельные жители предпочитали жить подальше от моря и сопутствующей ему рыбной вони. Вероятно, в одном из богатых поместий и расположился противник.

Потому-то Два Ножа и решил остановиться где-то посреди трущоб. Во-первых, их с предполагаемым противником всё ещё разделяло приличное расстояние. Во-вторых, если враг решит действовать, пусть уж лезет сюда. А у Представителя четвёртого клана пока будет время, чтобы собрать нужные сведения.

Подходящее жильё нашлось достаточно быстро. Причём, Два Ножа едва его не пропустил, не обратив внимания на то, что пёстрая череда лачуг с торчащими где ни попадя окнами, на самом деле один большой одноэтажный дом, где наверняка обитало не меньше двадцати-тридцати семей. Обойдя это “общежитие” кругом, Представитель только убедился в своей правоте.

Двери и окна оказались и по ту сторону дома, то есть людей здесь жило вдвое больше. С той стороны дома тянулась череда выгребных ям, сараев, кучи мусора и несколько коптилен. Всё это было понастроено… нет, понатыкано как попало, образуя целый лабиринт, по ту сторону которого наверняка находилось ещё несколько таких же больших домов.

Теперь нужно найти квартиру…

На Два Ножа угрюмо смотрела чумазая кареглазая девочка лет шести… Нет, скорее всего ей семь или даже восемь, а такой маленькой она выглядит из-за постоянного недоедания и худобы. Её диковатый затравленный взгляд чем-то напомнил Представителю то, как Цыпка впервые посмотрела на него из-за стальных прутьев клетки, и это решило все вопросы.

Два Ножа кивнул телохранителям и подошёл к девочке.

– Ты живёшь здесь? – спросил он так ласково, как мог.

Девочка не мигая уставилась на него и молчала несколько секунд. Потом сплюнула на землю и процедила неожиданно резким голосом:

– Кредит.

– Что?

– Кредит или я не буду провожать тебя к своей матери. Ещё кредит, и я предупрежу вас до того, как вернётся отец.

– Зачем?.. – начал было Два Ножа, но осёкся. И так понятно, кем подрабатывает мать девочки. – Значит, мать дома?

– Да.

Островитянин вытащил из кармана десятку и подал девочке. Та бесцеремонно выдрала ассигнацию из его руки и, повернувшись на пятках, пошла вдоль дома.

Дверь “квартиры” девочки выходила на дорогу. К тому же, её отделяло от края дома всего две других, и это было практически идеально: во внутреннем дворе все наверняка знали друг друга в лицо, и чужаков сразу бы заметили, рядом с дорогой же они не так будут бросаться другим в глаза. Скорее всего, про них всё равно уже через день будет знать вся округа, но надежда на то, что про них быстро забудут, если они не слишком будут светиться здесь, оставалась. В конце концов, в этих трущобах наверняка появлялись и оседали чужаки – крестьяне с хуторов, разорившиеся жители лучших районов, да кто угодно.

Жилище девочки представляло собой единственную комнату с несколькими занавесками, прикрывающими спальные места, столом, несколькими стульями, камином да тремя большими сундуками. Здесь воняло мочой, дымом и рыбой.

Мать, копошащаяся у очага, обернулась и зло уставилась на вошедших. Это была худая и потасканная жизнью женщина лет двадцати пяти. Возможно, родись она в других условиях, выросла бы красавицей, но, видимо, и того, что осталось от её возможных природных данных, было достаточно, чтобы пользоваться спросом у местных.

– Я говорила водить не больше двух за раз, – зло сказала она девочке.

Но та уже выбежала за дверь.

– Мы не за этим, – сказал Два Ножа, ещё раз оглядывая помещение. – Скажи цену за это жильё, и я дам тебе вдвое больше.

– Шутишь что ли? – ещё более зло процедила женщина.

Вместо ответа Представитель четвёртого клана вытащил из кармана небольшую пачку ассигнаций.

– Даю вдвое больше твоей цены за эту дыру и всё, что в ней находится.

Через пять минут женщина с горящими от радости глазами убежала искать дочь, чтобы потом бежать в порт встречать мужа с новостью о сказочном богатстве, нежданно свалившимся на их голову. И это несмотря на то, что Два Ножа заплатил ей лишь на десять процентов больше названной суммы. В конце концов, не просто так он половину жизни был уважаемым купцом Нестолом.

Когда женщина ушла, Представитель четвёртого клана уселся на твёрдую старую циновку, небрежно брошенную на один из трёх лежаков, и вытянул ноги.

– Хаас, нам нужна нормальная еда и выпивка. На этом пока всё.

Телохранитель, кивнув, скинул свою сумку на один из лежаков и вышел.

– Жаль, парни, лежака всего три, но одному из нас всегда придётся бодрствовать.

– Есть план, босс? – спросил Заан, младший брат Хааса.

– У меня всегда есть план. Пока же я хочу нормально пожрать.

***

Давно он не бродил по этому месту, даже практически забыл его. Когда Хамайя выбрала Два Ножа Представителем, он частенько бывал здесь, но потом белый домик и его обитатели всё реже забредали в его сны.

К тому же, когда Два Ножа был здесь в последний раз, он был лишь ребёнком, сейчас же Представитель стал куда старше. Он дорос до юноши, которым был когда-то настоящем мире – высоким и яростным, с кипящей в жилах кровью.

И кипящей в сердце ненависти к несправедливости.

А здесь, в Отражении, совершенно очевидно жизнь настолько же несправедлива, как и на Нейе.

Часть детей покинули домик и выстроили себе на окраине сада три шалаша, отгородив их забором, пусть и невысоким, но для остальных даже такая преграда казалась непреодолимой. Оставшиеся в домике жители, которых было примерно вдвое больше, чем изгоев, судя по всему не имели доступа к большей части сада, а ведь именно там росла земляника, которой когда-то объедался Два Ножа.

Изгоев оказалось меньше, но они были старше, крепче, да ещё и оказались вооружены палками и ножами. Стоило кому-то из обитателей домика только приблизиться к их территории, его быстро прогоняли, не стесняясь пользоваться при этом ещё и камнями. Поэтому живущим в домике детям приходилось идти в поисках еды на пустырь – то место, где были похоронены взрослые.

Тела большинства детей носили на себе следы постоянных драк – синяки, царапины, даже шрамы, – а их одежда была изодрана в клочья. И совершенно очевидно, ни одна из сторон не может одержать верх. Жители домика давили числом и злобой, изгои имели оружие. Ситуация оказалась патовой.

Но здесь, спустя столько лет, появился Два Ножа. А у него всегда был план.

Ночью он разрушит забор. Наверняка, это спровоцирует детей из домика на атаку. Пусть дерутся, возможно, самые большие забияки как следует пострадают. А после драки остальных утихомирит уже Два Ножа, в конце концов, он старше и сильнее всех, а на его поясе висят два самых настоящих ножа. Даже если кого-то придётся убить, ему плевать.

Когда-то они жили вместе, значит, обязаны объединиться, чтобы в дальнейшем работать сообща. Пусть это породит волну насилия, пусть даже погибнет большая их часть, под строгим надзором они выстроят новый мир.

Два Ножа поудобней устроился в своём укрытии – кучи наваленных веток, оставшихся, должно быть, после строительства забора – и принялся есть землянику, которую собрал по дороге к опушке леса.

Глава сороковая

У Два Ножа был план. Не слишком простой, но и не самый сложный – именно такие планы обычно и являлись самыми действенными.

Он не собирался переть на рожон: никаких вылазок в сторону противника, никакого штурма поместья или укреплённой базы, где сейчас засел ближайший Продавец грёз. Представитель собирался окопаться в трущобах, параллельно собирая всю возможную информацию о враге. Наверняка у оппонента есть люди везде, а значит о появлении четырёх чужаков он или она узнает не только благодаря “фонарику” в голове. Возможно даже ему (или, опять же, ей) даже раскроют их местоположение.

В общем, Продавец грёз должен чувствовать своё превосходство. Трущобы он должен был определять как свою или почти свою территорию. А ведь нет ничего лучше, чем сражение у себя на земле.

В то же время, противник вряд ли нападёт в первый день или два. Зачем? Наверняка подождёт, не сунется ли Два Ножа на рожон или совершит какую-то другую критическую ошибку. А это даст время Представителю четвёртого время. Время хотя бы на то, чтобы чужая территория стала хоть чуть-чуть своей и для него.

Это был риск, но война – всегда риск. Продавец грёз всегда в выигрышном положении: у него больше телохранителей, он использует Слепок на полную с самого рождения, а не только за пару месяцев до начала Игры. Но статистика говорила, что из последних десяти битв за трон семь выигрывали Представители. Битвы, что были раньше, можно в статистику не брать – тогда Продавцы предпочитали сражаться самостоятельно.

К тому же, с практически стопроцентной вероятностью Два Ножа будут противостоять либо изнеженная соплячка, либо столетний старикашка, имеющий по слухам серьёзные проблемы с психикой.

“Я запросто заберу второй Слепок ещё до начала зимы, и у меня будет несколько месяцев, чтобы потренировать свои способности”, – думал Представитель четвёртого клана, засыпая.

Но всё было не так просто.

***

– Господин, – шипел ему на ухо Хаас, – Два Ножа, просыпайся.

Представитель отмахнулся от трясущего его за плечо телохранителя. Изнеженное за долгие годы пребывания купцом тело не годилось для такой резкой встряски. Да ещё о себе давала знать бутылка вина, выпитая перед сном.

– Что, мать твою?.. – выдохнул он, с трудом разлепив пересохшие губы.

– Креви мёртв.

Наверное, именно такие новости обычно сравнивали с ведром холодной воды, вылитой за шиворот. Сон – но не тягучее полупохмельное состояние – как рукой сняло. Два Ножа выхватил спрятанный под подушкой пистолет и вскочил на ноги.

– Показывай.

– Это на улице, – осторожно сказал Хаас.

– Заан, прикрой нас.

Младший телохранитель, стоящий с винтовкой у закрытой двери, сначала переглянулся с Хаасом, но потом всё же неуверенно кивнул.

Два Ножа собирался уже двинуться к выходу, но остановился. У него же есть прекрасная система слежения. Зажмурившись, он поискал у себя в голове “фонарик” ближайшего врага (попутно отметив, что выпивка сильно снижает отзывчивость Слепка). Тот не изменил своё местоположение ни на йоту.

– Показывай, Хаас.

Они вышли на улицу. Небо на востоке только-только начало светлеть, и воздух был даже не освежающим – холодным.

– Это по ту сторону дома, – ещё более осторожно проговорил Хаас.

Это Два Ножа уже не стерпел.

– Я не какой-то неженка, дружище, – прошипел он. – Я, мать твою, убийца со стажем. И нужно ли напоминать, что я всегда был лучше тебя?

– Был, – абсолютно нейтральным тоном повторил Хаас. – Именно что был, Два Ножа. Ты был лучше меня до того, как стал купцом Нестолом. Сейчас я лучше тебя. У тебя за последние годы в разы меньше боевого опыта, чем у меня. Я чувствую неладное, друг. И мне кажется, лучше убраться отсюда подальше. До весны. Ты подтянешь форму…

Здравое зерно в словах телохранителя было, но Два Ножа не хотел его слушать. Его бесило то, что он потерял одного из троих своих людей ещё до драки. Его злил тон Хааса. Он был в ярости от того, что тот вообще посмел завести этот разговор.

В конце концов, его разбудили посреди ночи после выпивки, и у него хреново варила башка. Но для того, чтобы понять это всегда нужно время, а Представитель не собирался терять это время на то, чтобы пораскинуть мозгами. Он хотел видеть то, как умер его человек.

– Сейчас ты заткнёшься и отведёшь меня туда, где убили Креви. И больше никогда не будешь оспаривать мои распоряжения. Понял меня?

– Да, господин.

– Так-то лучше.

Они быстро обошли дом и углубились в то самое нагромождение подсобных построек, которые на самом-то деле и были основной частью плана Два Ножа. Именно это место он собирался изучить за ближайшие пару дней как свои пять пальцев, именно здесь он хотел устроить врагу ловушку. И он сделает это, несмотря на потери.

Слепок позволял видеть в темноте куда лучше обычного человека, но Представитель и по запаху бы догадался: они почти добрались до выгребных ям.

В этом лабиринте построек даже такой прожжёный убийца как Два Ножа чувствовал себя неуютно. Но он буквально спиной ощущал, как в нескольких шагах позади крадётся Заан, и это возвращало ему уверенность в своих силах.

Тело Креви валялось у одного из отхожих мест. Неестественная поза говорила о том, что у телохранителя был сломан позвоночник. Возможно, не в одном месте.

– Он что, мать твою, не мог сходить отлить возле нашей двери?

– Он и собирался отлить именно там, встал у самой двери. Заан забеспокоился буквально через минуту, окликнул его, а Креви уже не ответил. Тогда Заан разбудил меня, и я пошёл на поиски. Тело нашёл через пять минут. И, чёрт возьми, ни я, ни брат не слышали ни звука, хотя я не могу поверить, что Креви не сопротивлялся.

– Видели кого-то?

– Ни души.

Может, это всё-таки кто-то из местных? Нет, невозможно. В трущобах наверняка обитает целый сонм головорезов всех мастей, но вряд ли среди них найдётся тот, кто сумеет бесшумно убить выходца из специального военного корпуса с острова Клири.

Или Продавец грёз отправил на дело своих телохранителей? Но это буквально волшебное исчезновение Креви говорило о том, что здесь побывал обладатель именно Слепка.

Но чёртов “фонарик” даже не шелохнулся! Пусть Два Ножа пропустил приближение врага, так быстро вернуться на исходную позицию тот просто не мог.

Два Ножа осторожно приблизился к телу своего телохранителя. Голова была повёрнута практически на сто восемьдесят градусов, поэтому Представитель смог увидеть лицо убитого, несмотря на то, что лежал он на спине.

Убийца вырезал Креви левый глаз, размозжил кадык и сломал грудную клетку, оставив в ней вмятину размером с голову взрослого человека. И это не говоря о неестественно смещённом тазе.

– Дерьмо, – процедил Два Ножа, выпрямляясь.

Надпись “Привет, шавка сестры”, вырезанная на лбу и щеках телохранителя, исключала любую возможность того, что это могли быть местные.

На короткий миг Два Ножа вновь стал уважаемым купцом Нестолом. Только торговался в этот момент он сам с собой, а товаром была его собственная жизнь. Нестол напоминал Два Ножа о том, что он даже не проснулся, когда разбудили Хааса, а это говорило о далеко не самой оптимальной боевой готовности. О том, что творилась какая-то чертовщина, и, совершенно очевидно, изнеженная девка или древний старикан не так уж и бессильны против него, некогда профессионального убийцы. Убеждал самого себя в правоте Хааса.

“Беги. Потрать зиму на тренировку тела и уже имеющегося Слепка. Не пытайся забрать себе шкуру неубитого медведя”.

Два Ножа понимал, что уважаемый купец Нестол прав. Но он ненавидел купца. Не для того он сбросил его шкуру, чтобы сразу же надеть обратно. К тому же, Два Ножа скептически относился к нерешительности Хамайи, к её нежеланию рисковать. Даже презирал. По правде говоря, это именно она довела его до такого состояния…

Нет. Сейчас не время и не место думать об этом.

– Забери всё оружие, если оно вообще осталось. Тело сбрось в подходящую яму, чтобы сразу не нашли. Возвращаемся в квартиру.

– Может, ты всё же прислушаешься к моим словам… господин? – осторожно спросил Хаас. – Пара месяцев тренировки никогда не помешают.

Сейчас Два Ножа проснулся, очнулся от выпивки, и его мозги заработали как надо. Но…

– Посмотрим, – процедил он и, развернувшись на пятках, пошёл прочь от этой вони. Прочь от мёртвого тела своего человека. – Заан, за мной.

Заан… никак не выдал своего присутствия.

– Заан, – раздражённо позвал Два Ножа.

Тот не ответил. Закрытая с трёх сторон двумя сараюшками щель, где занимал позицию телохранитель пустовала. Не было его и ещё в двух точках, откуда хорошо просматривались подходы к сортиру, рядом с которым нашли тело Креви.

Заан исчез.

Красный “фонарик” в голове Представителя четвёртого клана издевательски светился на том же самом месте.

***

Нужды в разговорах не было. Два Ножа разглядел абсолютно дикий взгляд Хааса, осознавшего – его брат либо уже умер, либо умирает.

“Рассредотачиваемся. Медленно движемся к базе. Ищем выживших”, – Представитель подавал заученные ещё десятки лет назад знаки своему телохранителю, но тот крутил головой, выискивая то ли брата, то ли врага. Кажется, не один Два Ножа подрастерял профессионализм. Ему пришлось зашипеть на Хааса и повторить знаки, прежде чем тот, наконец, кивнул.

Возможно, стоило держаться вместе. Но… незримый враг наверняка ещё занимался Зааном. А если уже закончил, есть пятидесятипроцентная вероятность того, что он начнёт выслеживать Хааса. И дело вовсе не в трусости: у Два Ножа есть чёткая миссия, и все должны умереть, чтобы он её выполнил. Даже друг детства.

Не договариваясь, островитяне метнулись в разные стороны. Представитель четвёртого клана ушёл влево, прижимаясь к стенам построек. Он чувствовал себя пугалом, стоящим посреди поля, либо бумажной мишенью, прибитой в самом видном месте. На него могли напасть откуда угодно – с крыши, из-за угла, выпрыгнуть из ближайшего сарая. Выгребной ямы, в конце концов.

Значит...

Лабиринт построек в предрассветной темноте был отличным местом, чтобы спрятаться или устроить засаду. Два Ножа прятался, но вовсе не чувствовал себя охотником, засевшим в засаде. Скорее испуганной дичью, пытающейся забиться в щель, откуда её не достанут. Не самое приятное чувство, но хуже всего то, что он даже не мог понять, кто за ним охотится.

Место он выбрал хорошее – одна из выгребных ям была окружена кривой оградой, часть которой выломали. Сначала Два Ножа собирался просто встать за досками, вслушиваясь в темноту, но выяснилось, что за оградой есть ещё нисходящая тропинка, ведущая к месту, где собственно, и справляли нужду. Тогда Представитель нагрёб к пробоине ещё мусора и залёг за импровизированным укрытием. Носки его сапог практически касались содержимого ямы, но ему на это было плевать. Не чувствовал бывший купец и смрада, поначалу едва не выбивающего слезу. Его взгляд метался в поисках противника то по крышам сараюшек, то по узким проходам меж ними.

Но как, чёрт подери, разглядеть незримого убийцу, который смог незамеченным подкрасться к двум тренированным головорезам и бесшумно их устранить?

Возможно, имеет смысл отсидеться здесь до рассвета…

“Как низко ты пал, Два Ножа”.

Представитель четвёртого клана ещё с минуту выжидал и, так ничего и никого не дождавшись, осторожно выбрался из щели. Он двигался вдоль построек, припадая к их неровным стенам, миновал проходы между ними, стараясь оставаться в тени. Где-то вдалеке лаяли собаки, но даже их едва слышного лая было достаточно, чтобы заглушить тихое дыхание Два Ножа и его лёгкие шаги.

Эти мысли настроили Представителя на правильный лад. Он больше не испуганный купец, который собирается выторговать даже не собственную никчёмную жизнь, а лишь купить ценой предательства и трусости ещё несколько жалких месяцев. Это вовсе не означает, что он не пожертвует Хаасом, если на то будет нужда. Два Ножа не сделает эту жертву такой дешёвой. Он – убийца, и любой на его пути будет убит…

Представитель четвёртого клана едва не запнулся о ногу, торчащую из-за угла. Он отступил, стремясь найти укрытие, наткнулся на стену, нырнул в тень. Принялся вглядываться в темноту. Это мог быть кто-то из местных… Нет, ботинок слишком знакомый и слишком хороший для обитателей этих трущоб. Значит, либо Заан, либо Хаас. Скорее всего, младший.

Если они с Хаасом встретятся на квартире, Представитель обязан хотя бы рассказать, как умер младший брат его заместителя.

Два Ножа ушёл в сторону, прошёл ещё две “улочки” и только тогда двинулся к нужному сараю, обходя его с другой стороны. Противник мог оставить тело в качестве приманки, а сам засесть где-нибудь рядом, эта же предосторожность хотя бы позволяла проверить одно из возможных направлений, откуда могла быть произведена атака.

Но эти проклятые пародии на нормальные хозяйственные постройки словно никогда не посещались человеком. Казалось, что здесь не живёт ни крыс, ни кошек, ни собак. Ни одного перебравшего с выпивкой ублюдка не выгнала на улицу жена. Ни один бродяга не попытался найти здесь укрытие. Два Ножа крался в полной тишине, и ничто подозрительное не попадалось ему на глаза. По крайней мере, от паники действительно не осталось и следа. Засиделся он в тепле, засиделся...

Наконец, Представитель четвёртого клана добрался до тела… Да, Заана. На этот раз, очевидно, у противника не было времени на то, чтобы изувечить труп: парню без всяких ухищрений вскрыли глотку от уха до уха. Причём, судя по крохотной лужице крови, не здесь. Сюда телохранителя притащили уже мёртвым и усадили на самой дороге, будто бы…

Специально.

Стоило этой мысли пронестись в голове Два Ножа, как рядом раздался выстрел. Голова Заана дёрнулась, тело начало сползать в сторону. Затылок пробороздил по неошкуренным доскам, оставляя за собой широкую полосу из крови и мозга.

Пуля угодила мертвецу прямо в левый глаз. Совершенно ясно – тело Заана было именно приманкой. Возможно даже, убийца посадил его на дороге у Два Ножа намеренно.

Но почему тогда не стал стрелять в Представителя?

Это абсолютно очевидно. Убийца решил поиграть с ним, чувствуя полное своё превосходство.

Если прибавить к этому факту увечья, нанасённые Креви, становится ясно, кто противостоит людям четвёртого клана.

Два Ножа нужно было уходить с линии огня. Прятаться. Бежать в панике. Но он продолжил стоять рядом с трупом своего человека и вглядываться в темноту.

Можно было сколько угодно думать и рассуждать о смерти Нестола и возрождении Два Ножа. Но именно сейчас он окончательно вспомнил, кто он такой. Сейчас, когда его жизнь, как и в старые времена, не стоит и ломаного гроша. Именно сейчас страх стал подвластен его разуму, превратился в инструмент для выживания.

– Корвел, мать твою, выходи, и поиграем по правилам! – рявкнул он в темноту. – Иди ко мне, грёбаный ты больной старик!

Ответом ему был второй выстрел, прошедший у него над правым ухом.

– Я не боюсь тебя!

Третий выстрел выбил фонтанчик земли у ног Представителя четвёртого клана, но тот даже не моргнул. Он сплюнул в сторону и склонился над телом Заана. Взгромоздив его себе на плечо, Два Ножа спокойно двинулся вдоль построек.

Корвел больше не стрелял.

Дверь в квартиру оказалась закрытой. Два Ножа стукнул три раза, потом ещё два. Немедленно заскрипел засов. Фактически сбросив тело брата Хаасу на руки, Представитель четвёртого клана ввалился в помещение. Засов закрыл сам, несмотря на трясущиеся от прилива адреналина руки. Уселся на пол, угрюмо глядя на то, как его помощник укладывает труп на один из лежаков.

– Мне жаль, – сказал он.

– Я знаю, Два Ножа, – глухо ответил Хаас. – И я благодарен тебе за то, что принёс его тело.

– Я должен был сделать это.

– Два Ножа – да, но не Нестол.

Представитель четвёртого клана горько усмехнулся.

– Ты тоже почувствовал, что я сам не свой?

– Чувствовал все эти годы.

Последний оставшийся в живых телохранитель укрыл тело брата одеялом и уселся напротив всего господина.

– Я потерял двоих людей, даже не вступив в бой, – медленно проговорил Два Ножа. – Противник, очевидно, умеет либо обманывать наши чувства, либо прячется так, как не может ни один человек. Впрочем, он и не человек вовсе. Я в дерьмовой форме, и ты, дружище, тоже. Полчаса назад ты показал себя умнее меня, сказав, что мы не в состоянии драться. Тогда я не прислушался, и зря. Поэтому сейчас решать тебе. Мы либо пытаемся смыться отсюда в полдень, надеясь, что психопат Корвел нас не выследит или отпустит по какой-то своей прихоти. Либо ждём вечера и вступаем с ним в бой. При любом из этих вариантов мы, скорее всего, умрём в ближайшие сутки.

Хаас не думал ни секунды.

– Предпочту получить пулю в лицо, а не в спину.

– На том и порешили. А теперь давай поспим, завтра нам придётся очень тяжело.

Глава сорок первая

Ночью Два Ножа сломал забор, и утром дети это заметили. Произошедшие в дальнейшем события можно было описать одним словом.

Кошмар.

Дети постарше попытались залатать дыры, которые ночью проделал Два Ножа, но не успели. Толпа – человек, должно быть, тридцать – отощавших обитателей белого домика ворвалась к изгоям, и началась бойня. Вооружённые всего лишь трухлявыми палками и камнями, они по трое-четверо набрасывались на противника, пытаясь свалить его на землю. Если это удавалось, изгой был обречён. Его били палками и кулаками, кусали, царапали, пинали, пытались выдавить глаза, драли за волосы.

Обитатели домика тоже несли потери: пара упала ещё на подходах к ограде, сражённые меткими бросками камней, не меньше полудюжины были убиты внутри ограды. У обороняющихся тоже были палки, скорее даже дубины, и, конечно, ножи. Одна из нападающих – девочка лет восьми – с диким воем пыталась доползти до домика, оставляя на ярко-зелёной траве кровавый след. Её пырнули в живот и дважды в бедро. Она была обречена, но всё ещё пыталась цепляться за жизнь – единственное, что она когда-либо имела.

Сад наполняли крики боли, плачь и стоны раненых. Полные ярости вопли и визг дерущихся. Обречённые завывания умирающих.

Погибло четверо из девяти изгоев. Остальные, благодаря командам и яростными действиям самого старшего парня, умудрились сгруппироваться и отойти в дальний конец своего лагеря. Там у них был сооружён шалаш, в котором хранились запасы и примитивные вещи, изготовленные ими самостоятельно. Но дети, живущие в домике, сумели оттеснить их от шалаша. Казалось, изгои обречены…

Но дальше произошло то, чего Два Ножа никак не ожидал. Часть нападающих прекратила драку и бросилась к шалашу. Они в считанные мгновения разгромили переднюю стенку и ворвались в сооружение.

Их целью был банальный грабёж накопленных изгоями припасов. С ужасом и отвращением Два Ножа смотрел на то, как дети с полными руками еды выбегают из шалаша и несутся к домику, не обращая внимания на тянущих к ним руки раненым. Этому мелкому зверью не было дело до их мольбах о помощи. Они грабили. Грабили, чтобы спасти единственное, чем когда-либо владели – собственные жизни.

Пятёрка обороняющихся поднажала на атакующих, и те бросились врассыпную. Цель достигнута, им больше не за что больше бороться и умирать. К своей чести эти подбирали или хотя бы пытались подобрать раненых. Возможно, напади изгои на них во время отступления, они заплатили бы за грабёж куда более высокую цену, и уж точно не успели ли бы забрать у убитых ножи и дубинки. Но изгои бросились к шалашу.

Ведь там лежала самая старшая из девочек, совершенно очевидно, беременная, это Два Ножа приметил ещё во время вчерашнего наблюдения. Её парень – или муж, тут уж как посудить – был тем самым пареньком, благодаря командам которого изгои сумели кое-как организоваться и пережить эту атаку.

Из шалаша раздался такой дикий крик, полный одновременно ненависти, боли и отчаяния, что её судьба сразу стала очевидна.

А через пару минут Два Ножа понял: ему известна судьба всех изгоев.

Ведь маленькие дети, затащив награбленное и раненых в домик, организовывали вторую атаку. Они не собирались останавливаться. Абсолютно ясно – их целью было полное уничтожение изгоев, преграждающих им дорогу к ресурсам, а также захват всех их припасов. Во время первой атаки они понесли большие потери, треть оказалась убита или ранена, но обороняющиеся потеряли половину своих, и расклады для жителей домика стали куда лучше, чем до драки.

И изгои это тоже понимали.

Они сгрудились у шалаша, даже не позаботившись о своих ранах. Мрачные, молчаливые. Обитатели белого домика беспрепятственно вошли в ограду, собрались в толпу и с криками и улюлюканьем набросились на противника.

Шум боя продолжался долго, Два Ножа не мог определить даже примерно – сколько точно. Он лежал в своём укрытии, с ужасом наблюдая за происходящим. Изгои падали один за другим, младшие дети платили за каждого убитого двумя или тремя своими, но не останавливались. Когда взрослых детей осталось двое, трое жителей домика забрались на шалаш и напали на них сзади. Теперь у обороняющихся не осталось даже возможности подороже продать свои жизни: одного сбили с ног ударом под коленную чашечку и затоптали, на спину второго запрыгнуло двое мелких, один, ухватив изгоя за волосы, оголил его шею, вторый чиркнул по горлу трофейным ножом.

И теперь всё точно было кончено.

Но куда больший страх Два Ножа внушало понимание – он здесь не нужен. Выйди он после драки к победителям, его непременно убьют. Загрызут, запинают, затопчут. Он гораздо взрослее и крупнее каждого из жителей сада, но их целая толпа. К тому же, у победителей теперь есть хорошие крепкие дубинки и ножи.

Два Ножа оказался здесь лишним. И не знал, что делать.

Тогда он сделал единственное, что ему оставалось – отполз подальше, поднялся на ноги и убежал в лес.

Два Ножа знал – там бродит кто-то, с кем он может подраться. Сможет он убить пришельца или умрёт сам – это не так уж и важно. Ведь в белом домике он больше ничего не сделает.

***

Два Ножа не знал, где прячется противник – красный “фонарик” издевательски метался в его голове, проделывая за секунды путь в десятки километров. Не знал ни как враг выглядит, ни когда он нападёт. Понимал только, что просто так Корвел их не убьёт. Главе одиннадцатого клана не важна победа, ему важно только убийство, его процесс. Причём, процесс этот должен затянуться настолько, насколько это вообще возможно.

Семь замученных им до смерти жён могли бы это подтвердить, если бы могли.

Скорее всего, днём старик будет отсыпаться после бурной ночи, поэтому Представитель четвёртого клана и его телохранитель сделали засветло всё, что могли. Управились через пару часов после полудня. После как следует поели, отдохнули, сходили в нужник, а после заката ещё раз легко перекусили – от боя ничто не должно отвлекать, ни полный мочевой пузырь, ни голод, ни набитый до отказа живот.

Ближе к полуночи Два Ножа и Хаас вышли из квартиры. С собой у них был полный набор вооружения и по две канистры с керосином.

Собаки лаяли где-то вдалеке, прохожих почти не было, мимо прошли лишь пара пьянчуг. Воздух был настолько влажным и холодным, насколько это вообще возможно поздней осенью.

Но скоро здесь будет жарко.

– Не буду желать удачи, – сказал Два Ножа. – Мы делаем чёрное дело.

– Как всегда, – пожал плечами Хаас и, не дожидаясь команды, двинулся к противоположной стороне дома.

“Люди, у которых мы покупали квартиру, даже не подозревают, насколько выгодной была эта сделка”, – мрачно подумал Представитель четвёртого клана, глядя в спину помощнику.

Он выждал с минуту, а потом взялся за свои канистры. Облил керосином как можно большую площадь и поджёг спичку, но пока не торопился её бросать, угрюмо втягивая ноздрями влажный воздух, наполненный резким запахом горючего.

Когда враг гораздо сильнее или просто находится в лучшей позиции, когда шансов на победу нет или практически нет, единственный выход – сделать что-то такое, что сможет вывести противника из равновесия. Напугать его, заставить занервничать, вынудить совершить ошибку.

Или хотя бы заставить показаться.

Два Ножа бросил, наконец, спичку. Керосин вспыхнул мгновенно, через несколько секунд занялась добрая четверть стены. Старый деревянный дом и часть его жителей обречены.

На той стороне дома, среди сараев и выгребных ям, раздалось несколько взрывов. Значит, Хаас как минимум успел поджечь бензин. Не затихли ещё отзвуки взрывов, как раздался одиночный винтовочный выстрел, а после него залаял автомат.

Как Два Ножа и предполагал, финальная драка с главой одиннадцатого клана состоится среди хозяйственных построек. Но сегодня там будет светло. А ещё к ним присоединиться паникующая толпа, пытающаяся потушить дом или хотя бы спасти крохи нажитого добра.

Взрывы разбудили жителей дома. К счастью, некоторые из них набрались смелости, чтобы выглянуть наружу и посмотреть в чём дело.

– Горим! – раздался панический крик, который буквально через секунду подхватило ещё несколько голосов. Практически сразу раздался бабский вой и детский плач, словно кто-то повернул рубильник с соответствующей радио-частотой.

Как выяснилось днём, если пройти через все понатыканные во дворе нужники и сараи, можно выйти к двум таким же как этот домам. Если взять в расчёт всех соседей, здесь вскоре будет не меньше сотни пожарных, ведь пожар – всегда общая беда. И дело не только в соседской взаимопомощи. Здешние если и знали эти слова, по большей части плевать на них хотели. Главное, чтобы огонь не перекинулся на соседские дома. А если учесть, как хорошо зашлись несколько сараев в “лабиринте”, это может произойти так быстро, что многие и отреагировать не успеют.

Первые пожарные встретились Представителю четвертого клана практически сразу. Они уже бежали с вёдрами, будто ждали пожара. Правда, когда где-то в глубине застройки вновь залаял автомат, некоторые из добровольных помощников предпочли оказаться подальше от этого места. Два Ножа же туда и было нужно.

– Хаас, – проорал он, минуя пару сараев, – Хаас!

– Здесь! Вижу сукиного сына!

И вновь автоматная очередь, а за ней последовал сухой выстрел из винтовки. “Значит, нам хотя бы удалось его выманить”, – злорадно подумал Два Ножа.

Рёв пожарных и терпящих бедствие, впрочем, уже практически заглушал звуки выстрелов. Но когда буквально в паре десятков шагов от Представителя рявкнула граната, слышно это было хорошо.

На Два Ножа вылетел невысокий мужчина, Представитель среагировал мгновенно: выпустил по нему длинную очереди и потянулся Слепком к сердцу. Несчастный умер, даже не успев этого понять. Он, скрючившись, упал ничком на землю и замер. Два Ножа приблизился к нему и пинком перевернул тело на спину.

Потрёпанная одежда и рожа типичного забулдыги. Это точно не Корвел, кто-то из местных. Возможно, первый из тех, кто погибнет сегодня.

Пожар разгорался всё сильнее, дым начинал саднить горло. Но света становилось всё больше. Представитель четвёртого клана крался среди построек, буквально каждой клеткой своего тела готовый к нападению.

Вот место, где взорвалась граната, стена сарая утыкана осколками, небольшая кособокая коптильня повалена на бок. Но ни Хааса, ни Корвела нет…

Снова автоматная очередь, буквально в десяти шагах справа.

– Хаас! – заорал Два Ножа и бросился туда.

Телохранителя он увидел почти сразу – тот буквально прилип к стене и поливал проход пулями. Представитель тоже дал очередь в ту же сторону. И в этот момент впервые увидел противника, вернее, его тень, мелькнувшую метрах в двадцати впереди. Потянулся к нему Слепком, но не успел. Пришлось дать ещё две очереди по тому же направлению, пока Хаас менял магазин.

– Видел его? – спросил телохранитель.

– Да. Мельком.

– Вот и я тоже только мельком. Кажется, у него аллергия на гранаты.

Два Ножа, уже перезарядивший собственный автомат, ухмыльнулся. Гранат у них было достаточно, чтобы эта аллергия стала причиной смерти. Они действовали слаженно, как в старые времена. Одна за другой гранаты летели туда, где скрылся Корвел, покрывая всё большую и большую площадь. Красный “фонарик” мог двигаться со скоростью в несколько километров в секунду, глава же одиннадцатого клана такой подвижностью явно не обладал.

После очередного, седьмого уже по счёту, взрыва раздался крик раненого. Два Ножа кивнул телохранителю, и тот, вновь взяв автомат, двинулся на крик, а сам Представитель пошёл следом, прикрывая. Два Ножа не торопился пока браться за автомат, вместо этого в правой руке у него был пистолет, а в левой – граната. Раненый выл и звал маму. На миг зажмурившись, бывший купец впервые совершенно точно определил местоположение врага. Кажется, это именно там, где взорвалась последняя граната. Неужели…

Выстрел из винтовки пробил стену буквально в ладони от головы Хааса. “Бьёт на поражение, больше не играет”, – за долю секунды мелькнуло в голове у Представителя.

– Назад! – рявкнул он, бросая гранату туда, где только что видел вспышку от выстрела.

Это был бы чертовски хороший бросок, если бы Представитель четвёртого клана произвёл его на долю секунду раньше того момента, когда раздался очередной выстрел. Ведь именно в этот момент ему в правое колено будто кто-то ударил кувалдой. Потеряв точку опоры, он клюнул носом вперёд, и грана пошла гораздо ниже, чем Два Ножа планировал…

Он упал лицом прямо на землю, его челюсти клацнули, прикусывая язык. Падая, Представитель видел, как Хаас поливает противника автоматными очередями. В ноздри и рот набилась земля, неуклюже выставленная правая рука скользнула по грязи, пистолет выбило от удара.

И только осознав всё это, почувствовав вкус грязи и крови в своём рту, отметив, что пистолет отлетел шагов, наверное, на пять от него, Два Ножа понял – ему к чёртовой матери прострелили колено. Чудовищная, оглушающая боль и адский жар разлились по его правой ноге, от носка до самого пояса. И тогда Представитель четвёртого клана закричал, брызжа кровью, слюной и грязью. Он орал, выгибая спину и елозя локтями по земле. Вопил так, как давно не вопил. А может, и никогда.

Раздался взрыв, но не совсем там, где находился противник, который, к тому же, не сидел на месте. Но это даст время… на что? Драка, фактически, проиграна. Господи, как же болит нога...

– Два Ножа, сейчас. Сейчас, дружище.

Это Хаас. Кажется. Два Ножа перевернулся на спину и попытался подтянуть раненую ногу к груди, но та совершенно перестала его слушать. Рядом упал пустой магазин, а уже через пару секунд автомат вновь заработал. Одна из гильз упала Представителю на грудь, но он даже не смахнул её. Глубоко вобрав в грудь воздух, он снова закричал от боли.

А где-то рядом, в десятке метров или чуть больше, раздался издевательский хохот, который не могли заглушить ни панические крики погорельцев, покинувших дом, ни вопли пожарных, ни даже истошные вопли сгорающих заживо.

Хаас перестал стрелять. Забросив автомат за спину, он схватил Два Ножа и оттащил за ближайший сарай. Представитель четвёртого клана ещё раз глубоко вдохнул, но на этот раз сдержал крик. До хруста сжав челюсти, он выпустил воздух сквозь зубы.

– Хаас, – едва шевеля губами и онемевшим языком, прошептал Представитель. – Ты должен бежать. Я прикрою.

– Не неси чушь, Два Ножа.

– Меня он точно не отпустит, а вот ты, может, успеешь уйти.

– Нет, – жёстко сказал телохранитель, – он точно не отпустит никого из нас живым. К тому же, он убил моего брата, мне нужен хоть мизерный шанс…

Следующий винтовочный выстрел будто заглушил все остальные звуки. Пуля прошила стену, сделанную из пересохших досок, и пробила Хаасу горло. Первый помощник достопочтенного купца Нестола, лучший друг и главный конкурент Два Ножа в училище и просто безжалостный убийца Хаас упал на труху, покрывающую пол сарая. Перед смертью он повернул голову к Два Ножа, и Представитель смотрел, как жизнь гаснет в его глазах.

– Вот и всё, – раздался рядом приятный мужской голос.

“Это ты так думаешь”, – подумал Два Ножа, но отвечать не стал.

Высокий мужчина вошёл в сарай и, ухватив Представителя за куртку, вытащил его на улицу.

– Наломали вы дров, – сказал Корвел, кивая в сторону горящего дома. – К тому же, я нахожу массовые убийства крайне не изящными. Хотя, к вашей чести этот пожар и гранаты заставили меня поволноваться.

Два Ножа молчал, пытаясь сфокусировать зрение на главе одиннадцатого клана. Несмотря на возраст, тот вовсе не выглядел стариком, на вид ему было чуть больше сорока, а его физической форме Два Ножа позавидовал бы и в лучшие годы.

Но Представитель не собирался завидовать Корвелу, он хотел его убить. Неужели старик оказался настолько глуп, чтобы забыть с кем он сражается? Или человек, единственной возможностью которого была идеальная маскировка, забыл, что у Слепков есть и атакующие возможности? Два Ножа, наконец, как следует сфокусировав зрение, потянулся к старику…

– Что, не работает? – со вздохом спросил Корвел, кривя своё аристократическое лицо в приступе аристократического же презрения или даже брезгливости. – Видишь ли, вся твоя сила воли сейчас уходит на то, чтобы не орать дурниной от боли. Боль всегда глушила возможность управлять Слепком, а простреленное колено это больно, очень больно. Нужны долгие годы тренировок, чтобы более или менее справляться одновременно с болью и со Слепком. – Глава одиннадцатого клана на миг замолчал, будто вслушиваясь в темноту. – Хотя постой-ка, я чувствую лёгкую аритмию. Возможно, будь у меня больное сердце, ты бы вызвал у меня предынфарктное состояние или что-то вроде того, но на сердце я никогда не жаловался. У меня долгие годы проблемы только с головой. А чтобы ты больше не пытался рыпаться, я могу сделать тебе ещё больнее.

Корвел наступил Два Ножа на простреленное колено, и раненый завыл от боли, уже не в состоянии сдерживаться.

– Вот видишь… Эй, давай-ка без фокусов.

В воздухе мелькнул нож, и в левой руке Представителя четвёртого клана зажёгся новый очаг боли.

– Граната, мать твою. И что, как ты думаешь, кому бы тогда достались наши Слепки, если бы у тебя вышло? Нельзя разбрасываться таким добром. Когда ещё появится кто-то подобный Предтече, чтобы наделать новых? – Корвел повертел гранату в руках и выбросил. Затем подсел к Два Ножа и заглянул ему в глаза. – Знаешь, что меня всегда интересовало? Если вырезать живому Продавцу грёз или Представителю левый глаз, Слепок образуется на правом? Или будет потерян? И стоит ли вообще рисковать таким ценным ресурсом? – Глава одиннадцатого клана думал пару секунд, а потом его лицо исказилось в странной гримасе, смеси разочарования, недоумения и предвкушения чего-то интересного. – Я на свою беду всегда был любопытен. Придётся рискнуть.

Вопли Два Ножа ещё долго мешались с криками людей, которых он обрёк на смерть и бродяжничество.

Глава сорок вторая

Чувство, которые испытал Аролинг, когда все его телохранители, отправленные в помощь Орайе и Представителю Аларии погибли, сложно было описать. Глава шестого клана испытал одновременно разочарование, злость, обречённость, лёгкий страх… Не впервые люди гибли по его приказу, но в первый раз они гибли за него.

Спустя несколько часов умер Властелин, и практически сразу – Ирийстин. Проклятый глава третьего клана погиб в центре собственной резиденции в окружении телохранителей, а его убийцы устроили побег, чтобы потом выяснить, кто из них лучше. Или Орайя и тот чужак, которого невесть откуда взяла Алария, передрались за Слепок главы третьего клана? Не важно, что послужило причиной их драки. Важно то, что люди, которые так долго путешествовали вместе, немедленно вцепились в глотки друг другу, стоило Игре только начаться. Забрать два новых Слепка в начале битвы не значит победить, но шансы на успех у “никчёмного” Представителя второго клана сейчас выше, чем у любого другого участника Игры.

Когда умерла Орайя, Аролинг сидел в своём кресле и пил уже шестую или седьмую бутылку пива за вечер. Рядом с отсутствующим видом стоял Халн. Его переполняли новые ощущения, он радовался красным пятнам в своей голове, обострившимся чувствам. Как ребёнок, которому пообещали интересную поездку, ждал возможность посетить Отражение своего господина. Аролинг буквально за час до смерти Властелина назначил его своим Представителем. О чём ни капли не жалел.

Сейчас Халн с тремя своими телохранителями покинул резиденцию шестого клана с чётким указанием не соваться никуда в ближайшее время. Остальные участники Игры сделали то же самое – перебрались на какое-то расстояние от своих вотчин и замерли. Только южане двигались сейчас на север, и, судя по всему, они предпочли объединиться.

Игра должна была замереть до весны. Инфраструктура материка практически разрушена, какое-никакое сообщение налажено только на северном побережье. Конечно, летают дирижабли, но вряд ли кто-то из участвующих в драке будет десантироваться на голову врагам с парашютом. Игра только началась, а уже мертвы двое из тринадцати участников…

И буквально сегодня, спустя лишь несколько дней, погиб Представитель четвёртого клана. Судя по беспокойно мигающему огоньку, его противником был Корвел, и выходило, что сейчас преимущество над остальными имеют больной на всю голову старик и чужак.

Корвел и Алария. Худшие претенденты на роль нового Владыки. Но, видимо, такова жизнь.

Аролинг отказался от Игры и не жалел об этом ни капли. Пусть лучше этим занимается профессионал. В этой бойне не будет места благородству, о чём глава шестого клана и так догадывался, но действительно оказалась ещё более жестокой, чем он ожидал. По трупам врагов пройдёт самый злой, хитрый и циничный ублюдок. Человек вроде того, что представляет сейчас Аларию. Человек, способный немедленно убить соратника, если появилась такая возможность и если убийство сулит выгоду большую, чем, собственно, союз.

К тому же, смерть – это навсегда, и в ней тоже не будет никакого благородства. Это не единичная пуля, поразившая в самое сердце. Это мучительные ранения, контузии, гниющее мясо, оторванные конечности, сломанные и раздробленные кости, болезни, яд или удавка на шею. Что Корвел сделал с Представителем Хамайи, перед тем как убить, и предположить страшно.

К тому же, Аролинг в конце концов понял, о чём ему говорил отец.

Поэтому сегодня, на следующий день после смерти уже третьего участника Игры, глава шестого клана отправился в сад, где любил проводить время самый младший его племянник. Сестра назвала его в честь деда, и, как говорили слуги, парень пошёл именно в него. Парню всего двенадцать лет, повлиять на него будет куда легче, чем на других. К тому же, мальчишка никогда не видел отца, и, быть может, дяде удасться его заменить, пусть даже на эту работу уйдут годы.

“Эту работу можно было начать ещё в тот момент, когда она притащила его сюда и сбросила на попечение слугам, а сама уехала в город в свой дом, чтобы устроить очередную оргию без каких-либо помех”, – с горечью подумал Аролинг, увидев паренька.

Невысокий, но довольно крепко сбитый мальчишка играл с большими фигурками солдат, переставляя их на ровной площадке, посыпанной песком. Вид у него при этом был весьма задумчивым, на лбу пролегли несколько горизонтальных складок, а губы иногда беззвучно шевелились.

Как есть юный стратег за работой. Явно не в мать. Да и, чего уж греха таить, не в дядю.

– Привет, – сказал Аролинг, подойдя к площадке вплотную.

Нерлиод вздрогнул и посмотрел на дядю. Судя по гримасе, он удивился, но уже через пару секунд его лицо приобрело отстранённое выражение.

– Привет, дядя. То есть глава.

Аролинг улыбнулся.

– Дядя.

– Привет, дядя.

– Играешь в войну? – спросил глава шестого клана.

– Да. Но мне немного неудобно. – Он с разочарованием ткнул одну из фигур. – У меня всего тридцать шесть солдат, но когда дерутся тридцать шесть человек, это… ну… Разве битвы тридцати шести человек решают судьбу мира? Поэтому приходится представлять, что один солдатик – это тысяча человек.

Как есть юный стратег. Вот только парень не знает, что судьбу всего мира сейчас может решить драка где-нибудь в подворотне один на один. Убийство одного крупного политика может решить судьбу целого народа. Но пока ему это и не нужно. Хочет мыслить глобально, не стоит его останавливать, просто нужно будет рассказать о том, что и тонкий укол в сердце, и выстрел из сотни пушек могут иметь один эффект.

Вслух же Аролинг сказал:

– Я могу заказать тебе фигурки, изображающие целые взводы.

А вот теперь юный Нерлиод очевидно обрадовался и не пытался эту радость скрыть.

– Спасибо, дядя!

– А сейчас покажи, где у тебя скрыт резерв.

– Резерв?

– Конечно. Кто по-твоему должен добить отступающего противника? Или заткнуть брешь в обороне?..

Аролинг играл с племянником в солдатиков, испытывая невиданное ранее спокойствие. Конечно, Халн может выиграть для него эту Игру. Но, самое важное, у Аролинга будут годы, чтобы победить в следующей битве. Не для себя, так для юного Нерлиода.

Несмотря на совсем не юношеский возраст, глава шестого клана впервые смотрел в будущее так далеко. И если он сейчас сделает всё правильно, он может быть спокоен за это будущее.

***

Осенняя распродажа закончилась, и работорговцы уже больше двух недель двигались на юг, где предпочитала зимовать большая часть их движущихся посёлков. И дело вовсе не в более мягком климате. Наоборот, северное побережье, омываемое тёплым течением, сулило куда более мягкую зиму, чем пустыри в глубине материка.

Их просто не любили. Бывало, что работорговцы, вставшие лагерем рядом с крупным городом или группой ферм, просто не переживали зиму. Достаточно одного обвинения в воровстве людей или буквально первой пропажи кого-то из местных пьянчуг, чтобы толпы местных начинали осаждать лагеря. И никого особо не смущал тот факт, что буквально пару месяцев назад осаждающие покупали у осаждённых рабочую силу. Обычно это кончалось плохо, ведь работорговцы не отличались смирным характером, и на насилие отвечали насилием.

И, конечно же, не стоило забывать – кочевые лагеря образовывали что-то вроде племён древности со своим закрытым социумом и своими, порой весьма специфическими, традициями. Никто кроме самих торговцев людьми не знал об их обычаях и верованиях, но слухи ходили самые отвратные. Работорговцы эти слухи не подтверждали, однако и не опровергали, что только усиливало ореол загадочности. И, конечно же, всеобщую неприязнь.

Впрочем, кое-какие традиции кочевники не скрывали. Наоборот, некоторым избранным за определённую сумму можно было в них поучаствовать или хотя бы посмотреть со стороны.

Одной из таких традиций и являлись бои рабов. Проходили они везде одинаково – где-нибудь на пересечении торговых путей собиралось несколько обозов, которые вставали на пару дней лагерем. Каждый обоз отбирал пару бойцов из числа нераспроданных за осень рабов, которых сочли недостаточно ценными, чтобы кормить их всю зиму, и на сооружённой из подручных средств площадке начинались бои.

Наверняка, победители высоко ценились среди рабов, а их владельцы получали благословение богов или духов, в которое верило каждое конкретное племя. Ивалле на это было абсолютно плевать.

Эти бои – последняя надежда найти Алекса.

О том, что Ном и Хаз её искали, она совершенно случайно узнала пару недель назад. Сначала Капитан плюнула на эту новость – ни в каких сделках по купле-продаже крепкого молодого мужчины она и не собиралась участвовать. В ту же ночь она, проснувшись в холодном поту, чуть не бросилась на работорговый рынок, как была – в одной ночной рубашке. Едва дождавшись утра, Ивалла схватила Короса и рванула на первом попавшемся такси к торговым рядам, но там выяснилось – обоз Хаза покинул город два дня назад.

К счастью, никто не пытался её остановить. В глазах у Крага и других читалось “Они продали его и снялись с места, а если это и не так, ты не знаешь, куда точно они направляются на зимовку”. Вслух этого, впрочем, не сказал никто. Эмена лишь заикнулась о будущем ребёнке, на что Капитан не обратила никакого внимания. В тот же день она наняла экипаж и отправилась в погоню в сопровождении того же Короса и ещё двух наёмных охранников.

И вот, сегодня они нагнали обоз. Тот был в составе группы из пяти или шести передвижных поселений, окруживших полуразрушенный довоенный стадион. Лучшее место для боёв в округе найти невозможно: находящуюся в более или менее приемлемом состоянии арену ко всему прочему окружала большая асфальтированная площадка, пригодная для долгой стоянки. Фактически, они приехали сюда наугад, три дня назад потеряв след. Благо один из местных фермеров вспомнил об этом месте и тех самых боях, о которых Ивалла раньше только слышала. Но, в конце-то концов, должно же и ей хоть раз в жизни повезти…

Как выглядит караван Хаза и Нома, Капитан знала, а если бы и не знала, отличить его от других было несложно благодаря изображениям доисторических ящеров, искусно и с любовью нарисованных на стенах машин и фургонов.

Капитан едва не выпрыгнула из экипажа на ходу, но боль в раненой ноге образумила её. Пришлось ждать, пока возница остановит тягловых быков, один из наёмных охранников не откроет дверь, Корос не выберется из кареты и, наконец, не подаст ей руку. Или, скорее, не высадит её из кареты на руках.

– Быстрей, – прошипела Ивалла, опираясь на руку убийцы.

– Мы догнали их, кэп, всё будет хорошо. Увидишься со своим ненаглядным через пару минут.

Ничего не ответив, Капитан бросила его руку и захромала к знакомым машинам. Встретил её хмурый тип лет тридцати, лицо которого ещё не до конца закрыли татуировки.

– Сегодня сюда можно только по особому приглашению, – грубовато сказал он. – Если приглашения нет…

– Хаз и Ном искали меня, чтобы заключить сделку, – перебила его Капитан. – Меня зовут Ивалла, и я владелица и капитан Непобедимого.

– Было такое, – задумчиво проговорил работорговец. – Но бои уже начались, и до их конца ни Хаз, ни Ном не будут заключать никаких сделок.

Ивалла стиснула зубы. Стоило догадаться.

– Могу я хотя бы посмотреть на рабов?

Собеседник Иваллы замялся, не зная, что делать.

– Нет, до прихода хозяев никто рабов не покажет, – раздался из полуоткрытой двери фургона скрипучий голос. Через несколько секунд из-за двери высунулся старик с торчащей в разные стороны бородой. – И я знаю, кто тебе нужен, девушка. Он сейчас либо на арене, либо ждёт своей очереди, чтобы выйти туда.

– Я заплачу любую цену…

– Заплатишь, – кивнул старик, – но только после боя. Таковы традиции. Если мы их нарушим, наших мужчин убью соседи, женщин сделают шлюхами, обоз разграбят, а рабов заберут себе. Я понимаю твоё желание найти этого человека, но сейчас уже поздно менять бойцов. – Его борода качнулась в сторону первого работорговца. – Проводи её на арену и найди хорошее место. Бесплатно, для них обоих. Девушка ранена, хромает, но ни тебе, ни кому из нас она не позволит взять себя за руку.

Капитан склонила голову в благодарность и, вновь оперевшись на руку Короса, двинулась вслед за проводником. Она вспомнила старика, это был Зах, отец Хаза. Когда они впервые сотрудничали, он ещё не отошёл от дел. У старого ублюдка хорошая память – когда они расставались после сделки, Ивалла оступилась на лестнице, и старик поддержал её. Она выдрала свой локоть из его хватки и, не сдержав отвращения, в не самой лесной форме попросила никогда её не трогать. Думала тогда, будто эта их сделка станет для них первой и последней, но работорговцы оказались не такими уж и гордыми. К тому же, с тех пор и до сегодняшнего дня Заха она не видела.

Ивалла, Корос и провожающий их работорговец отошли на приличное расстояние, когда рядом со Захом, всё ещё смотрящим им в спины уселся мальчишка лет десяти.

– Со всех остальных мы брали по тысяче кредитов за проход.

Старик усмехнулся в бороду и произнёс:

– Не дело брать деньги с Капитана-чистюли. Хаз продаст ей её мужчину, только если тот проиграет.

– Он проиграет, – уверенно сказал мальчишка, – утром он едва ходил. Но зачем ей труп? На мясо?

– Только для того, чтобы похоронить, мальчик мой, она ведь с островов, а там человечину никогда не едят. Вот твой сегодняшний урок: всегда помни оскорбления от подобных чистоплюев, но не стремись отомстить сразу, дождись удобного момента. Как-то раз эта женщина обидела меня, так пусть теперь смотрит, как её мужчина умирает на арене.

Глава сорок третья

Двери довоенного стадиона оказались напрочь заблокированы, и работорговцу пришлось вести Иваллу и Короса через большой пролом в стене. Ни одно из поколений хозяев боёв не удосужилось расчистить этот пролом, поэтому Корос буквально перенёс Капитана через кучу обломков. Когда наёмный убийца поставил Иваллу на пол, ей под левую ногу попался какой-то обломок. Вскрикнув от боли, она практически упала на Короса, благо тот успел среагировать и максимально осторожно подхватить её.

– Мать твою, – прошипела Ивалла сквозь зубы. – Не могли разобрать здесь всё?

– Нельзя, – отозвался проводник, не поворачивая головы, – это всё неживое. Его нельзя трогать.

– Нельзя трогать мёртвое? – переспросила Капитан. – Разве вы не трогаете трупы? Как же вы охотитесь?

– Неживое – не есть мёртвое. Трупы людей, животных, птиц, рыб – это живые трупы. Дерево, камень, металл – живые материалы, из них можно сделать настоящие дома, повозки, корабли. А это всё… – работорговец обвёл помещение рукой, – никогда не было неживым, но его убили ещё раз во время Великой войны. Неживое трогать нельзя. Когда-то, сразу после войны, здесь жили другие люди. Они вынесли отсюда всё, что им могло пригодиться в быту. Сделали вот эти проходы. – Они как раз миновали грубо выдолбленный в стене проход и прошли в следующее помещение. – И убитое неживое их прокляло. Все они умерли, и им на смену пришли те, кто живёт здесь сейчас.

– Умерли? – хмыкнул Корос. – Что же их убило?

– Не что, а кто, – строго сказал проводник. – Их убило живое. Мы, наши предки. Убили за грех. Неживое трогать нельзя. Они забрали неживое в свои дома и сделали их неживыми, потому и умерли.

Ивалла воздержалась от комментариев, как и Корос.

Действительно, в диковатом убранстве стадионе, сочетавшим в себе белые стены с чёрными гладкими прямоугольниками разного размера, читалось запустение. Это место разграбили после войны и разграбили основательно. Странные стеклянные ящики лежали в грудах осколков, из стен торчали пучки проводов, но ничего, что могло бы сгодиться хотя бы как подставка для двери, здесь было не найти.

Они миновали ещё два пролома, прежде чем выбраться из-под развороченной трибуны на сам стадион. Южная его часть сильно пострадала во время войны и от времени, но северная сохранилась практически неприкосновенной. Там, у большого портала, ведущего под трибуны, собралось около сотни работорговцев и их гостей. Причём, женщины, присутствующие на трибунах, явно все пришлые: слишком хорошо одеты.

Рядом с порталом при помощи ежей с колючей проволокой и костров огородили площадку шагов двадцать на двадцать, и именно там сейчас вяло дрались двое голых мужчин. Гости посвистывали и выли, хозяева хранили мрачное молчание.

– Мне нужно вернуться в обоз, – сказал проводник, останавливаясь. – Вы можете занять любые места. – Он повернулся, чтобы уйти, но почти сразу остановился. – И ещё. Если вы пришли сюда за дорогим человеком, что бы не происходило, не пытайтесь вмешаться в ход поединка. Это карается смертью вне зависимости от того, кто нарушитель порядка. Даже если потом уничтожат весь род.

Он ушёл. Корос, фактически, протащил Иваллу через стадион и усадил чуть поодаль от других гостей. Они удостоились лишь пары равнодушных взглядов.

– Это не он, – выдохнула Ивалла, всмотревшись, наконец, в дерущихся.

Хотя понять было сложно, настолько оказались дерущиеся измазаны в грязи и крови. Один из противников уже неподвижно лежал на животе, уткнувшись лицом в грязь. Его ладони безвольно скользили по земле, но он не мог ни подняться, ни перевернуться. Второй сидел на его спине, то давя кулаками поверженному в затылок, то бестолково нанося несильные удары.

Это была жуткая и жестокая драка полутрупов.

– Он уже не может драться, – выкрикнул один из работорговцев.

– А твой не может его убить, – огрызнулся другой. – Ладно, сдаюсь, – буркнул он, подумав.

Двое молодых парней, на лицах которых появились лишь первые татуировки, раздвинули ежей и вышли на “арену”. Один оттащил победителя, помог ему встать на ноги и повёл в подтрибунные помещения. Второй, грубо ухватив побеждённого за ноги, поволок его прямо по земле, словно ребёнок сломанную игрушку. Вытащив поверженного на край круга, он остановился, будто бы что-то забыв.

Через секунду стало ясно – что.

Хруст шейных позвонков был слышен даже сквозь вздох толпы. Одна из женщин расплакалась и принялась умолять своего спутника забрать её отсюда. Другую вырвало. Несколько голосов произнесли “Омерзительно”, будто что-то омерзительное произошло только сейчас. Ивалла считала омерзительным само происходящее на арене и каждого, присутствовавшего здесь по собственной воле. Но она была родом с островов.

– Один выходит из круга живым... – прогремел над стадионом голос Хаза, заглушая все звуки.

– ...второй – мёртвым... – хором отозвались все присутствующие работорговцы и кто-то из гостей, видимо, бывшие здесь не впервые.

– ...чтобы дать жизнь другим, – закончил Хаз. – Выводите следующих.

Алексея не было и в следующей паре бойцов. Поэтому Ивалла просто закрыла глаза, чтобы не смотреть на происходящее.

Стоило сразу догадаться – эти бои носят ритуальную цель. Когда-то проигравших наверняка сжирали. Но сейчас…

Даже если Алекс умрёт, она выкупит его тело. Но он не умрёт. Он сильный, очень сильный. Куда этим заморышам до него. Эти рабы голодали месяцами. К тому же, Алекс – избранник Продавцов грёз, уж если у него по словам Авера должен зарасти простреленный позвоночник, ему ничего не стоит разобраться с каким-то там голодным рабом.

Эта драка закончилась быстрее прошлой – один из участников смог уронить противника на ежа, и тому пробило лёгкое. И, как заклинание, в голове Капитана пронеслось “Один выходит из круга живым, второй – мёртвым, чтобы дать жизнь другим. Выводите следующего”.

– Капитан, – буквально простонал Корос.

Ивалла открыла глаза. Её сердце переполняла надежда. Радость от того, что она сейчас увидит любимого. Который победит, обязательно победит...

На её глаза непроизвольно выступили слёзы.

***

Алексея вели куда-то, и он не слишком хорошо понимал – куда. Сегодняшний день был, пожалуй, одним из худших за последнее время: его лихорадило с самого утра, ноющая боль сводила его с ума, гной буквально стекал с незаживающей раны на правой руке, хотя пару недель назад казалось, будто она даже начала подживать. Утром он не смог самостоятельно поесть, а значит – не смог поесть вовсе: его порцию под молчаливое согласие надсмотрщика сожрали другие рабы. Но, кажется, сейчас это не самая большая его проблема.

После распродажи рабов в караване осталось не так уж и много – полдюжины мужчин и пара женщин. Самых неказистых и слабых мужчин и самых некрасивых женщин. В общем, остались те, кого никто не захотел покупать, и он, чужак, которого вроде бы никто не продавал, но никто и не пришёл выкупить из плена.

– Ты теперь один из них, – сказал ему Ном в тот же вечер, когда было принято решение выступать на зимовку.

Алексею нечего было ответить. Через четверть часа его просто переселили из хозяйского фургона в клетку к другим рабам. Впрочем, он настолько дерьмово себя чувствовал, что ему было плевать на это. После смерти Орайи стрелок в принципе относился ко всем своим тяготам как-то отстранённо, словно смотрел на себя со стороны и, пожимая плечами, повторял “Ну что ж, бывает”. По сравнению с той болью, которую он испытал в день смерти зеленоглазой, незаживающая рана и рабство были лишь неприятными и раздражающими, но не достойными особого внимания недоразумениями.

О том, что двоих отберут для каких-то ритуальных боёв, разговоры начались сразу после того, как караван двинулся. Кто-то надеялся на остановку и торги где-то в пригородах или у крупного скопления ферм, но этого не произошло. Алексея сразу списали в одного из участников (покупать его в таком состоянии никто бы не стал), а всё остальное время гадали, кто же составит ему компанию.

Конечно же, выбрали его, невзирая на баснословные барыши за его выкуп, на которые все эти недели рассчитывали работорговцы. Выбор сделал сам Хаз, предварительно осмотрев рану и пробормотав себе под нос что-то вроде “зимой всё равно сдохнет”. Компанию ему составил лысоватый замухрышка, имени которого землянин даже не запомнил. С полчаса назад его труп протащили мимо помещения, в котором Алексей в числе прочих ждал очереди.

В ноздри Представителю второго клана ударил запах грязи, крови и дыма. Куда более приятные запахи, чем те, которые преследовали его последнюю неделю. Небольшая клетушка в фургончике, где жило семь мужчин, а вместо отхожего места была небольшая дыра в полу, в принципе не могла пахнуть хорошо. А уж если учесть, что в последний раз мыли там, наверное, пару поколений назад, можно радоваться возможности чувствовать хоть какие-то запахи. Алексею иногда казалось, будто он вообще потерял нюх. Но, выходит, нет.

Впрочем, сейчас это его не слишком обрадовало.

“Продавцы грёз, борьба за власть над миром… Меня сейчас замутузит до смерти такой же полудохлый доходяга, как я. Я сдохну, захлебнувшись в грязной луже под взглядами нескольких десятков работорговцев. Об этом ли я мечтал, желая изменить свою жизнь? Хрен его знает. Об этом ли ты думала, Алария, когда тащила меня сюда? Наверняка, нет. Но даже это будет лучше медленной смерти от сепсиса”.

Чужак заставлял себя думать об Орайе. Не о том, как она умирала на его руках и перед самой смертью призналась в любви, нет. О том, что он сможет клонировать (или, быть может, лучше сказать – “воскресить”?) её со всеми воспоминаниями, если победит в войне. Но смерть возлюбленной оказалась слишком жестоким шоком, а рана и вызванная ей лихорадка высасывали из него последние силы, крупицы надежды и жалкие остатки воли, что у него ещё были.

Его провели через узкий проход между двумя ежами и оставили посреди грязного круга. Ветра никакого внутри стадиона быть не могло, но ему в лицо попало несколько клубов дыма, вызвавших тяжёлый приступ кашля. Прокашлявшись, Алексей потёр слезящиеся глаза.

К нему уже вели второго бедолагу, с которым ему предстояло сражаться. Это был тощий мужичок лет тридцати, и в другое время стрелок разделался бы с ним без особых проблем. Но сейчас не в его пользу говорило хотя бы то, что мужичка не вело из стороны в сторону при каждом шаге.

Драться на кулаках Алексей никогда не умел, но он попытался изобразить какую-то боевую стойку. Хорошо получилось только ссутулиться, склонить голову да глянуть на противника исподлобья. Правую руку не удалось поднять даже на уровень груди, а колени полусогнутых ног норовили то сойдись, то разойтись.

Единственное, что Алексей сейчас мог – пытаться сражаться за жизнь. Он никогда не ляжет на спину чтобы спокойно умереть. Пусть у него нет ни шанса, он будет драться, ползти, скрестись, извиваться, и остановит его только смерть.

Кажется, его противник был сведущ в драках куда больше. Войдя в круг и дождавшись команды, он принялся заходить Алексею за правую руку, совершенно чётко определив уязвимое место. Впрочем, они были голыми, и не заметить гноящуюся распухшую рану мог разве что слепой.

Стрелок начал поворачиваться в сторону противника, стараясь хотя бы держать его на виду. Слишком медленно, слишком поздно…

Доходяга наскочил на него и нанёс быстрый удар прямо в раненое плечо.

Алексей не думал, что у него хватит сил на громкий крик, но у него хватило, ещё как. Он заорал от боли так, что заглушил даже крики зрителей. Крича, бестолково махнул левой рукой, попытавшись достать врага, но тот уже отскочил на пару шагов от него и вновь принялся заходить за спину. Стрелок шагнул вперёд, намереваясь хотя бы раз достать раба кулаком, однако тот отступил ещё дальше. Единственное, что у Алексея получилось, так это разбрызгать в разные стороны капли кровавого гноя.

На второй удар землянин успел среагировать, поэтому кулак противника врезался не в рану, а грудь. И это был приличный удар, сбивший ему дыхание. Отступать враг не стал, убедившись, наконец, что Алексей не прикидывается, а действительно практически не может сопротивляться. Ещё один тычок в рану, удары в грудь, голову, живот…

Алексей пятился назад, стараясь прикрыться, но даже это у него выходило плохо. Потом… потом был удар в грудь, после которого он начал опрокидываться назад, и следом второй – прямо в подбородок. Его челюсти лязгнули, он прикусил язык, в глазах вспыхнуло.

В грязь он упал уже без сознания.

Глава сорок четвёртая

Кажется, всё тщетно, Алексей никогда не сможет выбраться из этой ямы. Мысли о предстоящих сражениях с пришельцами хороши ровно до того момента, когда не поймёшь: никаких сражений может и не быть. Враг найдёт его бездыханное тело на дне ямы и не станет даже спускаться, чтобы забрать шестиугольный камушек, который наверняка останется и после его смерти.

Изумрудный камень Орайи никто никогда не найдёт. Он спрятал его хорошо, очень хорошо. Разрезал кожу и мышцы на собственном плече и положил камень в рану.

И это, кажется, было вторым его глупейшим решением после спуска в яму. Рана загноилась и не собиралась заживать. Он кое-как перевязал её грязной тряпкой, тем самым остановив хотя бы постоянно открывающиеся кровотечения. За это время тряпка заскорузла и почернела от крови и гноя. Не важно уже, где была инфекция – на ноже, на тряпке или он подцепил её от одного из трупов. Эти два поступка – спуск в яму и нанесённое собственноручно увечье – могут стоить ему жизни.

Но даже если Алексей умрёт, вряд ли кому-то придёт в голову ковыряться в его гниющей плоти. Он не использует камень сам, но и не даст это самое страшное оружие другим.

Без еды он совершенно обессилел. И если иногда шли дожди, во время которых он мог напиться из грязных ручейков, стекающих со склонов ямы, то источник пищи здесь был один. Но он никогда не станет есть трупы. Иначе чем он отличается от тех несчастных, которые погибли от его руки?

В конце концов, обойдя периметр своей тюрьмы в сотый раз, Алексей просто уселся и уставился в одну точку.

– Совсем никак, да? – раздался откуда-то сверху злой голос.

– Что никак? – спросил он, даже не поднимая глаз.

Говорившую он распознал по голосу и не надеялся ни на что хорошее. В конце концов, именно она называла его сумасшедшим и заставила других прогнать его подальше от домика.

– Не выбраться. Тебе никак не выбраться отсюда, да?

– Да, мне никак не выбраться отсюда.

– Сдохнешь здесь, да?

– Видимо, да.

– Почему не жрёшь трупы?

Алексей пожал плечами. Причин на самом деле много, но вываливать их на перепачканную гарью девочку нет никакого смысла.

– Просто не буду и всё.

– Остальные жрали. Те, кого ты убил.

– Я знаю.

– Они были плохие, – горько сказала девочка.

Не зло, а именно горько. Так, словно не винила их в этом. Впрочем, и он не винил их. Эти дети были рождены в яме, и они не знали другой жизни. Что всё равно не отменяло того факта, что он убил их без сожаления. И того, что они были плохими.

Алексей, наконец, поднялся на неё взгляд. Она изменилась, и дело не только в том, что она пооттёрла с лица гарь. Сегодня (если здесь, в Отражении, это слово вообще уместно) её волосы выглядели не такими всколоченными, а одежда – изодранной и растрёпанной.

– У тебя красивые серые глаза, – сказал он вслух.

– Заткнись! – крикнула девочка и топнула ногой. – Я не разговариваю с трупами и сумасшедшими!

– Кажется, именно этим ты и занята сейчас.

– Я могу уйти.

– Если хочешь, уходи.

Она не ушла. Стояла, злобно глядя на него и ещё более злобно сопя.

– Видишь его? – проговорила она после долгой паузы, её грязный пальчик был направлен на тело одного из убитых. – Он был с нами. Ходил к ним, разговаривал. Просто разговаривал, ничего такого. Я знаю, я следила за ним. Но “ничего такого” не происходило только поначалу. Вскоре от него начало пахнуть мертвечиной, и однажды в кустах я нашла обглоданные кости. Наверное, они бросили ему кусок, а он съел. Но мне, конечно же, не признался. Он уходил сюда на всё большее и большее время, а однажды не вернулся с прогулки. Когда я пришла сюда, увидела, как он есть трупы вместе с ними. Хорошо, что ты убил их.

– Я убил их не только поэтому. Плевать я хотел на пацана, который, к тому же, швырял в меня камнями.

Чумазая ощерилась.

– И зачем же ты их убил тогда?

– Мне приказали их убить. Ради всех вас. – Алексей поднялся на ноги и топнул ногой. – Как думаешь, сколько здесь трупов?

– Очень много.

– Вот именно, очень много. Все, кто погиб в тот момент, когда был уничтожен домик. Может, эти дети съели бы все трупы и остались на дне ямы посреди костей, чтобы просто умереть с голоду, как я сейчас. А может, тел оказалось бы достаточно, чтобы дети окрепли и выросли. Не знаю, составили бы они пирамиду из тел или что-то вроде того, но они выбрались бы. И поубивали вас всех. А тех, кого не убили, заставили бы присоединиться к ним. Но им не нашлось бы еды в саду, ведь кроме земляники и, быть может, каких-то других съедобных растений там больше ничего не растёт. А они привыкли жрать мясо. И тогда они бы спустились в яму и продолжили есть трупы до тех самых пор, пока не остались бы на дне посреди костей. Самый сильный съел бы других, а потом издох с голоду. И… всё. Белый домик остался бы без жителей. Мир бы погиб.

Девочка зло смотрела на чужака. Она это тоже понимала, всё то время, пока ходила сюда и смотрела за своим другом и жителями ямы. Но она не могла ничего сделать: она была одна, и у неё не было ножа. А он смог.

– Ты тоже можешь окрепнуть на этом гнилом мясе, чтобы сложить пирамиду и поубивать нас всех.

– Я же сказал, что не буду. К тому же, я здесь для того, чтобы помочь вам, а не убивать.

– Иногда избавление от мучений – это лучшая помощь, которую можно оказать.

– Иногда – да. Когда нет ни одного шанса. Если бы ты, например, осталась здесь одна и умирала от болезни или голода, и не осталось бы ни шанса на то, чтобы ты выжила. Но не сейчас. Вы ещё живы, вы можете попытаться восстановить домик.

– Всё-таки ты сумасшедший, – сказала девочка и ушла.

Алексей постоял ещё с минуту и уселся, всё так же уставившись в одну точку. В какой-то момент он даже подумал, будто чумазая девочка ему поможет. Глупец.

И в этот же момент ему на колени упал свёрток. Чужак поднял глаза. Чумазая стояла на краю ямы, скрестив руки на груди, и пристально смотрела на него.

– Я не смогу помочь тебе выбраться, – проговорила девочка мрачно. – Ты должен сделать это сам. И дело не во вредности. Ты знаешь, что я – лишь проекция твоего сознания. Твоего, Аларии, Системы. Тех проблем, с которыми столкнётся Алария, если станет Властелином.

Система сопротивляется твоему появлению в ней. Тому, что ты меняешь её. Твой голод тоже не совсем реален. Если бы ты захотел, никогда бы его не испытывал, хотя такой фокус, наверное, был бы слишком сложным для тебя.

Потому-то ты и должен найти выход сам. В конце концов, ты уже не совсем человек. Но я не помогу тебе выбраться, но могу дать тебе еду. Причём, по твоей воле: ты хочешь найти выход из сложившейся ситуации, хотя и не можешь. Пока что.

Или не найдёшь никогда, какая мне разница? Я останусь в мозгу Аларии, в недрах Системы. Я уже рождена в этом проклятом, ограниченном и убогом отражении реального мира. Я могу мыслить. Я живу по своей воле. И всё это – этот засраный белый домик, сад, лес – на самом деле мой дом. Вы здесь лишь гости. И мне плевать, что вы там сделаете с реальным миром. Я живу здесь. Знаю, если что-то произойдёт там, нечто подобное случиться и здесь, но мне останется лишь приспосабливаться.

И если ты действительно хочешь помочь… ты найдёшь – как.

Она ушла, теперь уже надолго. Но, к счастью, не навсегда.

На его коленях лежала свёрнутая тряпица, почти даже чистая. Развернув её, Алексей увидел несколько корешков и горсть смятой земляники.

Что же, у него есть немного еды и новая тряпка для повязки. Уже кое-что. Он съест всё это, перевяжет рану (отдирать старую повязку будет болезненно, очень болезненно) и вновь начнёт искать выход.

Если бы выхода не было, его бы здесь не оказалось. В это нужно верить.

Ведь альтернативный вариант – мучительная смерть в полной безысходности. Пусть здесь Алексей лишь ребёнок, но он понимал – такое может быть. Мертвецы в яме могли это подтвердить.

***

– Когда отец предложил мне Представителя, я ожидала, что с ним будут проблемы. Но проблемы совершенно другого толка. Этим Представителем мог оказаться дряхлый старик, инвалид, умственно отсталый. Именно такого воина заслуживала дочь Продавца грёз, практически погубившего Нейю. Возможно, меня заставили бы даже сражаться самостоятельно, и каждый из участников Игры посчитал бы своим долгом, убив меня, прервать весь наш проклятый до конца эры Продавцов грёз род.

Но отец всё-таки умудрился взять крепкого и здорового как физически, так и психически молодого человека, пусть и такого, который мог погибнуть просто встретившись с нашими славными гражданами. В конце концов, это Игра, спорт, пусть даже на кону слишком много, если не всё. Так к этому относился Предтеча, так к этому относятся некоторые до сих пор. “Возьми ей нормального Представителя, но ради шутки закинь его туда, где он, скорее всего, не выживет”, – думаю, они сказали примерно так.

Я ожидала проблем, но я и не думала, что он окажется таким ослом...

Ивалла перевела затуманенный от слёз взгляд на говорящую. Некрасивая девушка, тонкие губы которой едва прикрывают торчащие вперёд кривые зубы. Капитан даже не заметила, как девушка, смотрящая сейчас исключительно на арену, подсела к ней.

– Приветствую вас, Капитан.

– Приветствую вас, Алария. Хотя в тот день, когда вы нанимали дирижабль для доставки той почты, вы представились другим именем. Кажется… Невия?

Продавец грёз улыбнулась, растянув только уголки губ. Из-за слёз Ивалла почти ничего не видела, но выражение лица, поза – всё выдавало агрессию. Алария её ненавидела и не пыталась этого скрыть.

– Так звали мою мать, хотя это и не важно сейчас. И чтобы понапрасну не сотрясать воздух глупыми вопросами... Конечно же, я наняла твою команду, Ивалла, для того перелёта, чтобы вы нашли Алексея. Конечно же, я подстроила нападение. Да, твоя команда была выбрана именно из-за того, что в ней прятался от своих хозяев Авер. Да, потому что там нашла приют Орайя. Нет, я не могла сказать “Вы должны найти на равнине человека”. Потому что это спорт, и именно так Я отношусь к Игре.

В этот момент закричал Алексей. В его крике было столько боли, что у Иваллы сжалось сердце. И не у одной неё – Алария тоже переживала за него. И расчёта или боязни проиграть в этом страхе за его жизнь было не так уж и много.

– Да, ты поняла всё правильно, – прошипела Продавец грёз. – Ты считаешь его своим мужчиной, но это не так. Он не твой. Он – мой. Я привела его сюда. Он живёт в моём Отражении. И мне он в конце концов достанется, если, конечно, не умрёт.

К тому же, твоя ошибка в том, что ты считаешь его другим человеком. Нет, ошибка уже в том, что ты считаешь его человеком. Он – Представитель, а Представитель – это почти Продавец грёз.

Как думаешь, как он здесь оказался? И куда делась Орайя?

Ивалла вздрогнула и перевела взгляд с Аларии на Алексея. Его противник избивал его, а он не мог даже ответить. Таким тощим и измученным он не был даже в тот день, когда Крог нашёл его.

Но дело вовсе не в этом. Это же… это же он… Алекс. Смешливый и ласковый. Меняющийся в лице от одной мысли о насилии. О том, что он сможет кого-то убить.

– Нет, – прошептала Капитан, едва шевеля губами, – я не верю. Он не мог убить её.

– Серьёзно? – фыркнула Алария. – Не мог убить врага? Не будем вспоминать, что именно ты толкнула его на эту дорожку. Не ты ли взяла тот заказ на консервного короля северного побережья? Не ты ли привела его в ту деревню, где его едва не убили? И неужели ты не помнишь, как он убивал?

Ты забываешь, Ивалла, он не человек. Он быстро меняется, приспосабливаясь к этому миру, и я помогаю ему в этом. На удивление этот домашний тюфяк оказался из той породы, что выживают при любых обстоятельствах. Посмотри, у него нет сил, но всё равно пытается хотя бы ударить противника. Видишь гримасу ненависти на его лице? Конечно же, видишь, так же ясно, как и я.

А теперь ещё раз задай себе вопрос: мог он убить врага или нет?

Ивалла спрятала лицо в ладони. Она не хотела отвечать.

– Он – мой, – повторила Алария, – и через пару месяцев ты бы совсем его не узнала. Помни, что у вас было. А вам было хорошо вместе, иначе ты бы не пришла сюда. Тебе было хорошо. Потому что именно из-за этого он сейчас страдает. Я не люблю, когда зарятся на моё.

Я, конечно, отношусь к битве за трон как к спорту. Но когда все и всё против твоего спортсмена, можно немного и смухлевать.

Я жестока, но чрезмерная жестокость – это не для меня. Вы удовлетворяли свои физические потребности, и сейчас он за это страдает физически. Не скрываю, я хочу тебя убить за то, что было между вами. Но это была бы беспричинная и несоразмерная проступку жестокость. К тому же, ты и твоя команда спасли ему жизнь, и благодаря этому я осталась в Игре.

Смотри на него в последний раз своей жизни, Ивалла.Смотри и уходи. Уходи от него навсегда. Или умрёшь.

Алексей упал в грязь. Кажется, без сознания. Противник начал избивать его, очевидно, не собираясь заканчивать дело быстро. Ивалла почти закричала от ужаса и боли, пронзающей её сердце. В этот момент Алария вытащила из своей сумочки предмет, похожий на небольшой пистолет.

– Наконец-то замер, – сказала она и нажала на курок.

Глава сорок пятая

Темнота, на миг поглотившая Алексея, расцвела кроваво-красными цветами. Левый глаз и всю левую половину мозга пронзила адская боль. Но эта боль позволила прийти ему в себя.

Он лежал на спине в холодной грязи. Во рту стоял железно-землистый привкус. Места, куда противник нанёс ему удары, ныли. Воздух, пропитанный запахами дыма, крови и пота, словно был наполнен мелкими осколками стекла. Кажется, он слышал дыхание и крики каждого зрителя на трибунах. Ощущал их присутствие столь реально, что мог сосчитать каждого, будь у него на это время.

И, в первую очередь, стрелок слышал дыхание своего противника. И буквально чувствовал, как тот заносит ногу для очередного удара ему в бок.

Алексей извернулся в грязи, уходя от удара. Перевернулся на живот, упёрся руками, встал на четвереньки. Голова кружилась, мир вокруг оказался одновременно предельно чётким, но в то же время совершенно нереальным. С его лица в грязь упало несколько капель крови – из прикушенного языка, разбитых губ, рассечённой брови.

Раб, опешивший от такой прыти практически добитого, как ему казалось секундой ранее, противника, наконец, решился на атаку. Намеревался пнуть Алексея в живот, но тот перевернулся на бок, уходя от удара, проехал в грязи и вскочил на ноги.

И сейчас его ноги стояли на земле крепко.

Стрелок таращил глаза, оглядывая трибуны, ограду. Сердце, казалось, замершее на всё это время, заколотилось в темпе отбойного молотка. Воздух со свистом входил и выходил из его лёгких так, что грудь ходила ходуном. Он согнул раненую руку, и та послушалась, несмотря на болезненную рану и воспаление.

Левый глаз будто кто-то пытался вырвать из глазницы, но это казалось абсолютно нормальным. Алексей не знал причину по которой очнулся. Возможно, Слепок помогал своему хозяину, ведь что-то явно активировало его. Стрелок, как и в тот злосчастный день, когда он убил трёх людоедов, мог действовать, прекрасно чувствуя боль, но не обращая на неё внимания. И в то же время, Представитель второго клана прекрасно осознавал всё происходящее и был в состоянии контролировать собственное тело, чего он не мог ни во время битвы за деревню охотников, ни во время драки с теми людоедами.

– Я убью тебя, – сказал он врагу и ощерился.

И противник поверил ему. Но у него не было выбора – он мог либо убить Алексея, либо погибнуть. И поэтому раб пошёл в атаку со всем остервенением, на которое способен загнанный в угол человек. А отчаявшийся человек, на самом деле, куда страшнее любого оказавшегося в безвыходной ситуации животного.

Представитель ушёл от прямого удара, впрочем, недостаточно быстро – кулак противника угодил ему в плечо, немного выбивая из равновесия. А вот удара коленом в бедро он просто не ожидал, и едва устоял на ногах. Раб отступил и уже по привычке принялся заходить ему за правую руку.

Слепок не даровал ему всесилия, просто делал его лучше, об этом обязательно нужно помнить. А также о том, что действие Слепка может закончится в любой, даже самый неподходящий, момент. Алексею нужно заканчивать драку быстро, иначе он вновь может превратиться в едва стоящий на ногах полутруп.

Поэтому теперь в атаку пошёл он.

Пропустил удар в правый бок, но перехватил руку противника, зажав подмышкой. Раб дёрнулся, пытаясь высвободиться, потом ещё раз попытался повторить фокус с ударом в бедро. Во второй раз не подействовало: его колено лишь скользнуло по бедру Алексея, а вот землянин, всё ещё удерживая руку противника, боднул его головой в подбородок, а потом вцепился в шею зубами. Раб вскрикнул от боли, задёргался, нанося беспорядочные удары правой рукой. Вцепился Алексею в ухо, потянул, но тот, зарычав, не ослабевал хватку. В конце концов, в рот Представителю хлынула кровь. Отпуская противника, он толкнул его в грудь, надеясь сбить с ног, но раб устоял и сделал три быстрых шага назад.

– Сука, – простонал он, предплечьем вытирая струящуюся по ключице кровь.

Алексей выплюнул откушенный кусок кожи. Не то чтобы он надеялся перекусить артерию, но рассчитывал на куда больший урон. В этот же момент землянин почувствовал предательскую дрожь в ногах, ещё слабую, однако вполне ощутимую. Как он и предполагал, действие Слепка имело ограниченное время, и оно стремительно заканчивалось.

– Иди сюда, – сказал Представитель.

И раб, не зная, что время работает на него, пошёл. Хук правой оказался слишком неточным, чтобы даже пытаться увернуться от него, а от привычного уже удара коленом Алексей ушёл, сделав шаг в сторону. Ударил сам. Кулаком прямо в солнечное сплетение, противнику, ещё не закончившему движение вперёд. Даже сквозь крики оживившихся трибун Представитель слышал, как воздух со свистом выходит из лёгких противника. Раб безвольно повис на его кулаке, его рот беззвучно открывался, пытаясь вобрать воздух, но тщетно.

Алексей неуклюже повалил врага в грязь и буквально рухнул на него сверху, угодив коленями в живот. Вцепился в скользкое от крови, грязи и пота горло и сжал пальцы изо всех сил, буквально чувствуя, как эта хватка высасывает из него последние крохи энергии. Его жертва брыкалась, царапала ему грудь, лицо, пыталась ещё раз вцепиться в ухо или угодить пальцем в глаз, но Представитель крутил головой, не давая сделать это.

Движения раба становились всё более вялыми и, в конце концов, он в отчаянье ухватил Алексея за запястья, силясь оторвать его руки от своего горла. Спустя несколько секунд его глаза закатились, по телу прошла судорога, и он замер, всё так же держа своего убийцу за руки. Но в этой хватке уже не было силы.

Алексей стряхнул руки своей жертвы и, собрав волю в кулак, поднялся на ноги. Левая ступня поехала в грязи, но он устоял. Перед глазами плыло, лица зрителей и языки пламени костров перемешались в одно цветастое расплывчатое пятно. Представитель второго клана сделал шаг вперёд, поднял кулак и крикнул:

– Сдохните, ублюдки!

Этот крик забрал его последние силы. Голова безвольно склонилась к груди, будто кто-то потянул её вниз, ноги поехали в разные стороны. Он упал, и абсолютно чёрное беспамятство наконец-то поглотило его.

***

Когда Алекс рухнул в грязь, Хаз и трибуны вместе с ним произнесли обязательную мантру, а четверо работорговцев начали растаскивать ограду, чтобы забрать побеждённого и победителя с арены, Ивалла повернулась к Аларии, но той уже не оказалось рядом. Капитан всхлипнула, утёрла последнюю слезу, уже практически замершую щеке, и поднялась на ноги.

– Господи, Кэп, он победил, – бормотал совершенно ошеломлённый Корос. – Победил. А я уж думал, ему и мухи не прихлопнуть.

– Уходим, – жёстко проговорила Ивалла.

– Выкупим его, – оживлённо кивнул убийца, – и большая часть команды опять будет в сборе. Может и Орайя...

– Орайя мертва. А он больше не в команде. Мы уезжаем, немедленно.

Корос вздрогнул.

– Но…

– Это не обсуждается. Мы уходим. Алексей справится со всем сам.

Наёмник на несколько секунд завис с открытым ртом, но в конце концов справился с изумлением и, помрачнев, стиснул зубы. Ивалла кивнула ему и энергично захромала по направлению к выходу.

“Хорошо, что у меня маленький срок, – мелькало у неё в голове, – и живот практически не выделяется. Иначе эта ревнивая сука непременно нашла бы способ убить и меня, и ребёнка. Прости, любимый, но я не могу рисковать ни нашим сыном, ни всей оставшейся в живых командой. Прости. Цена слишком высока”.

Путь на улицу они нашли без труда. Мрачные картины разрушения и без того навевали уныние, а сейчас Капитану и вовсе казалось, словно они идут по склепу. Корос вышагивал рядом, даже не пытаясь подать ей руку. Он всегда был простым парнем, и то, что они так внезапно не стали выкупать Алекса, никак не умещалось в его голове. Он то беспричинно начинал моргать, то хмурился, то беззвучно шевелил губами.

Впрочем, Ивалле было ещё тяжелее. Но иногда лучше перерубить весь узел проблем одним ударом, чем пытаться распутать его. Тем более, делать это, рискуя угодить под мчащийся на всех парах поезд.

Уже вечерело, и неподалёку от стадиона несколько молодых работорговцев суетились около четырёх больших костров. Над двумя висели огромные котлы, у двух других установили большие вертелы. Длина каждого вертела была достаточной, чтобы насадить на него взрослого мужчину. Тела убитых на арене рабов сложили рядом, и одного из них уже начали свежевать.

Подготовка к праздничному ужину для работорговцев и их почётных гостей шла полным ходом.

– Чтобы я ещё раз поверила, что кто-то из этих ублюдков не жрёт человечину, – процедила Ивалла сквозь зубы и сплюнула в сторону костровых.

Её жест заметили, но никак на него не отреагировали. Лишь Зах, руководящий процессом, усмехнулся и проводил их долгим взглядом. Впрочем, совместному бизнесу и так пришёл конец.

У экипажа Корос всё же подал Ивалле руку, иначе бы она не забралась. Оказавшись в карете она тяжело уселась на диванчик и рявкнула:

– Трогай!

Какое-то время они ехали в тишине. Но в конце-концов Корос неуверенно заговорил:

– Слушай, Кэп, я никогда не обсуждал твоих приказов… но… Чёрт побери, мы проделали такой путь, ты угробила столько денег… и в итоге…

Ивалла тяжело вздохнула.

– Девчонка не лгала. Он действительно связан с Продавцами грёз. И Авер связан. А Орайя вообще была одной из них. Любая детская сказка говорит: если твои пути пересеклись с Продавцами грёз – ты покойник. Если бы мы сейчас забрали Алекса отсюда, мы бы не то что попали в сферу интересов всех Продавцов грёз Нейи, мы бы встали у них на пути. А мы и так потеряли слишком много людей за этот год. К тому же… – Она не договорила, лишь непроизвольно положила ладонь на живот.

– Ясно, – угрюмо сказал Корос, откидываясь на своём диване. – Я знал, что человек в таком состоянии просто не в силах быстро прийти в себя, не говоря уже о том, чтобы так скакать по арене и драться.

Он на какое-то время замолчал, думая о своём. А когда заговорил, Ивалла вздрогнула от неожиданности.

– И что теперь будем делать?

Капитан думала недолго. В конце концов, эти мысли крутились в её голове уже давно, ещё до того как появилась эта призрачная надежда вернуть… нет, не так. Призрачная надежда если не вернуть всё назад, то хотя бы попытаться помочь любимому человеку. Но сейчас уже точно всё потеряно.

– Вернёмся на острова – мне осточертел материк с его дикарями и людоедами. Не на Анару, конечно же, на любой другой. Думаю, Клири подойдёт. Денег у нас достаточно, откроем бизнес. К тому же… ребёнок не должен расти без отца. И врачи там гораздо лучше. Да и образование можно получить, сделать карьеру… И мы сами, конечно, не пропадём с нашими-то ресурсами.

– Острова так острова, – кивнул Корос. – А ребёнку, естественно, нужен покой и отец. И что, есть претенденты на роль?

– Кто знает, – устало ответила Ивалла, закрывая глаза.

От пережитого за сегодня её клонило в сон. Лекарство от этого состояние было одно, вернее, два – хорошенький глоток крепкой выпивки и сигарета. Но ей нельзя ни того, ни другого.

Есть вещи важнее любви. К тому же, разбитое сердце всегда лечится временем.

***

Не в пример холодам, выпавшим на конец октября, ноябрь выдался сухим и тёплым. Настолько тёплым, что даже растаял снег, укрывший всю равнину. Но стоило снежному покрову сойти, а земле как следует раскиснуть, погода взяла своё: ударил почти зимний мороз, и грязь превратилась в ровную твёрдую поверхность, ехать по которой было одно удовольствие.

Если бы не это обстоятельство, Ивалла никогда бы не решилась на крюк. Но по такой дороге они могли потерять не больше двух дней. А значит, стоило рискнуть.

Непобедимого они увидели задолго до того как добрались до бункера, где они буквально несколько недель назад оставили Орайю и Алекса. Дирижабль висел в нескольких метрах над землёй, напоминая больше раненое животное, чем нечто, сотворённое человеком.

– Не может быть, – только и сказал Корос.

Ивалла лишь печально улыбнулась.

Дирижабль никто не тронул. Люк не был взломан, верёвочная лестница спокойно болталась под брюшиной.

– Не всё же время нам будет не везти, – бормотал убийца, буквально запрыгивая на лестницу. Он за пару секунд взлетел на те несколько метров, что отделяли днище дирижабля от земли и принялся изучать люк. – Замок действительно целый, а ключи могут быть в бункере.

Капитан вошла в холодным полумрак убежища. Он был мёртв, как и все годы до этого. Ивалла бродила по пустым комнатам и видела лишь холодный металл. Алекс и Орайя забрали всё, что могло сгодиться в дорогу – одеяла и матрацы в том числе. Лишь кучка мусора, аккуратно собранная в углу кухни, и стоящая на столе пара открытых консервных банок с остатками желе и жира на стенках говорили о том, что здесь недавно кто-то был.

Да записка, лежащая между банками.

“Ушли на восток”, – прочитала Ивалла.

Значит, они хотя бы ушли вместе. Как союзники или вынужденные спутники – не важно. Что было дальше, она никогда не узнает. Но в то, что Алекс хладнокровно убил девчонку, с которой провёл в одной команде столько времени, она не поверит никогда.

И пусть дорога Орайи закончилась где-то на этой застывшей и мёртвой равнине, Алекс, ни смотря ни на что, ещё жив.

Ивалла сложила бумагу пополам и положила себе в карман. В конце концов, эта записка предназначалась им, команде Непобедимого. И лично ей, Капитану.

– Нашла ключи? – спросил Корос, входя на кухню.

– Да, рядом с кроватью Орайи.

– И чего, раз уж мы его нашли, будем дальше летать на Непобедимом, только уже между островами? Тогда нам понадобится несколько человек в команду. Ну, после того как ты…

– Нет, – покачала головой Ивалла. – Я его продам. И такой команды, как была, у нас уже никогда не будет. Нам всем нужен покой. Спокойная работа.

– Как знаешь, – пожал плечами наёмник, – но это дерьмо не для меня. Я привык жить так. Рутина рутиной, но пострелять тоже иногда нужно. – Он ухмыльнулся, но ухмылка быстро сошла с его губ. – Пойду, холодно здесь.

Он вышел из кухни, а Капитан на миг задержалась, оглядывая стол. Она, наконец, поняла в поисках чего бродила по бункеру. Глупо было надеяться, что он оставит какую-то записку ей лично. Тем более, кровать она уже проверила.

Что ж, пусть тогда эта записка, написанная его рукой, будет принадлежать только ей.

Ивалла опустила ладонь в карман и осторожно прикоснулась пальцами к бумаге.

“Ушли на восток”.

– Счастливого пути, Алекс, – едва слышно прошептала она и вышла.

Глава сорок шестая

За последние несколько дней сознание возвращалось к Алексею не больше пяти или шести раз. Как-то не слишком уверенно, на непродолжительные временные промежутки, в конце концов каждый раз пасуя перед полусонным-полубредовым состоянием. В этом состоянии стрелок не понимал – спит ли он или в очередной раз посещает Отражение: яма с трупами сменялась тёмными коридорами подземных бункеров, зелёный сад – серовато-ржавыми травянистыми равнинами, усыпанными остовами боевых машин.

Орайя, пару секунд назад умолявшая его использовать Слепок, превращалась в Аларию, обещающую в случае его победы в Игре неземные блага, а потом приказывающую не быть идиотом и вытащить Слепок из раны.

– Мне некуда будет спрятать его, – каждый раз отвечал Алексей обеим.

– Некому будет воскресить меня, если ты не выживешь, – умоляющим шёпотом говорила Орайя. Взгляд её бездонных зелёных глаз буквально пронзал стрелка насквозь, сердце замирало от одних звуков голоса любимой.

– Ты должен использовать любые средства для победы, – очень убедительным тоном произнесла Алария, сменившая Орайю. – Если ты угробишь себя у работорговцев, не используя Слепок, Орайе не помочь. Вытащи его из раны, спрячь куда-нибудь. Пусть шанс отыскать его после победы будет мизерным, ты хотя бы не доконаешь себя. Слепок – сложный биомеханизм, он пытается прижиться в новой среде, но не в состоянии сделать это, ведь среда неподходящая. Отсюда большая часть твоих проблем с раной. Слепок просто не даёт ей зажить.

– Ты же знаешь, Алария – Продавец грёз, – горячо шептала ему на ухо уже Орайя. – Используй Слепок, приведи её к победе, а она отплатит тебе. Воссоздаст моё тело до мельчайших подробностей. Сделает меня более покладистой, услужливой и благодарной. Похотливой. Просто сделай это.

– Это будешь не ты.

– Пусть так. Но ты быстро позабудешь об этом, обещаю.

– Ты просто умрёшь, если не избавишься от Слепка.

– Возьми его. Возьми, выживи, победи. Получи всё, чего захочешь.

Все эти доводы были хороши. Алексей осознавал их правильность… или, скорее, циничность и меркантильность. Зачем умирать, ведь Орайе всё равно не помочь. Зачем идти в драку, лишая себя мощнейшего оружия.

В короткие моменты, когда сознание возвращалось к нему, он лишь зажимал воспалённую рану ладонью, даже сквозь повязку чувствуя насколько она горячая, но не пытался что-либо сделать.

– Почему? – спрашивал женский голос, и не ясно было Орайя с ним разговаривала или Алария.

– Потому что я здесь не по своей воле, – огрызнулся Алексей. – Да, я хотел изменить свою жизнь, но не таким образом. Мне не нужны были ни эти руины, когда-то бывшие нормальным миром, ни Продавцы грёз, ни их разборки. Мне не нужны были сверхспособности, дарованные Слепком. Я просто хотел получить достойную цель, можно сказать – мечту. И если уж у меня не получалось выдумать её самому, кто-то должен был подсказать мне ради чего жить.

И тут появилась ты, Алария, Продавец грёз, но продала мне совсем не то, что я хотел. Ты лишила меня прошлой жизни и даровала новую. Такую, в которой мне приходится лишать других людей жизней. Ты дала мне почувствовать и понять, что это такое – страдание.

Да, я узнал новых хороших людей. Понял, каково это – быть по-настоящему частью чего-то большего, чем ты сам. Я стал частью команды Непобедимого. Стал любовником Иваллы. Но у нас были разные цели. Ивалла хотела обычного человеческого счастья, а для неё счастье – это ребёнок и деньги. Но мне нужно было чего-то другого, и тогда я ещё не понимал – чего именно.

Орайя… Орайя не стала для меня близким человеком, даже несмотря на то, что мы полюбили друг друга. Слишком велика была пропасть между нами. И мне кажется, что всю жизнь она грезила лишь об одном – отомстить и, в конце концов, умереть: её Отражение буквально кричало об этом. Оно не было приспособлено для жизни. Окажись она победительницей Игры, Нейе, скорее всего, пришёл бы конец. Человечество просто потихоньку вымерло бы за несколько десятков лет. Без тотальных войн на уничтожение, без страшных эпидемий или жутких природных катаклизмов. Оно просто загнулось бы не в силах найти выход из той ямы, куда его загнал прошлый Властелин.

Будь у меня время, я бы постарался настроить её на другой лад, дать поверить – жизнь не закончена, в ней есть место и для чего-то другого, не только для мести. Это была бы хорошая цель – спасти хорошего человека. Раз уж я не могу придумать зачем жить самому, почему бы не пожить ради других? Если не готов жить ради себя, зачем влачить жалкое бесполезное существование, когда можешь и готов помочь другому? И я готов был умереть ради неё. Но вышло так, что умерла Орайя.

И когда ты пообещала её воскресить, я абсолютно точно понял чего хочу. Просто хочу сделать это. Пусть мне придётся страдать, пусть мне придётся убить ещё кучу народа, пусть я приведу тебя на вершину, не зная, окажешься ты хуже или лучше своего отца. Я спасу Орайю и всеми силами буду стараться показать ей, что даже в этом проклятом разрушенном мире ещё есть ради чего жить. Поэтому я никогда не использую её Слепок. Да что там, я не расстанусь с ним ни на секунду до самого конца своей жизни, что бы не произошло. Ведь у меня появилась цель. Ты сама продала мне эту мечту, Алария, поэтому не пытайся переубедить меня.

– Ты бредишь, – ответила Алария голосом Хаза, – но это хотя бы лучше тех душераздирающих криков, которые пугали детей две ночи к ряду. Да и опухоль, как я погляжу, спала.

Стрелок даже не обратил внимания, что и лицо Аларии превратилось в татуированную морду. Горячность спора завела его. В конце концов, Алексей понял, ради чего ему жить.

– Я абсолютно серьёзен, – ответил он со всей убедительностью, на которую был способен. – Ты притащила меня меня…

Он замолчал. Всё было не совсем так, как пару секунд назад. Представитель второго клана чувствовал голод, жажду и раздражающую ноющую боль в правом плече. Он больше не метался между ямой с трупами, холодными комнатами бункера и пустырями. Теперь лежал на жёсткой циновке в жарко натопленном фургончике, куда его притащили после победы на арене.

В первую очередь Алексей изучил рану на плече. Опухоль действительно спала, а повязка – на удивление свежая – была почти чистой, лишь небольшое пятнышко крови выступило с края раны. К тому же, температура оказалась практически нормальной.

– Я очнулся, – сказал он Хазу. – Я выжил.

– Я рад, – кивнул работорговец. – Честно говоря, мало кто верил, что ты способен на это, но, кажется, тебе удалось. Впрочем, в твою победу на арене не верил вообще никто. Наверное, тебя хранят какие-то странные божества.

Алексей горько усмехнулся.

– Вовсе не божества, работорговец.

Хаз какое-то время ожидал продолжения, но его пленник молчал.

– Тебе, наверное, интересно, что теперь с тобой будет, – вкрадчиво произнёс людоед. Ящер на его лице при этом щерился в ухмылке вместе с хозяином.

– Надеюсь только, вы меня не сожрёте.

– На самом деле сожрём. С наибольшей вероятностью. Но у тебя есть шанс выжить и даже заслужить свободу.

Работорговец сделал эффектную паузу, видимо, в этот момент в нём проснулся распорядитель боёв. Стрелок тяжело вздохнул.

– Ну давай, жги уже, – буркнул он. – Ценю твой талант, но сейчас тебе не обязательно работать на публику, Хаз, ведь из публики здесь только полумёртвый раб.

Ухмылка работорговца стала ещё шире.

– Это были не последние, как ты выразился, игрища в твоей жизни, Алекс. До того момента, когда мы встанем на зимовку, ещё есть какое-то время, а в каждом движущемся караване живых людей есть такой же как и ты победитель. И ты будешь драться с каждым. В конце концов, мы доберёмся до города, и там несколько рабов заслужат чести стать хозяевами.

Губы Хаза всё ещё изображали насмешку, но теперь он заговорил гораздо серьёзней. Говоря, он словно смотрел куда-то внутрь себя.

– У живого человека три состояния – рассвет, расцвет и увядание. Но когда тебя лишают твоей настоящей жизни и даруют жизнь раба, ты получаешь четвёртую ипостась – ни живого, ни мёртвого. Ты и не живой человек, но еще и не его еда. Победив в первой драке, ты вернулся на обычный круг с тремя состояниями. Победи ещё в трёх и тебе вместе с племенной татуировкой будет дарована свобода. И новый жизненный круг настоящего живого человека.

– В жизни не хотел татуировки, хотя, говорили, это модно, – буркнул Алексей.

– До татуировки тебе ещё далеко. Сначала ты должен получить ещё три клейма.

– Клейма?

Хаз крепко вцепился Представителю в левую руку и прижал к ней нечто настолько горячее, что из глаз мгновенно брызнули слёзы, а тело непроизвольно выгнулось. От боли и шока сознание Алексей в очередной раз помутнилось. Очнувшись, он посмотрел на горящее предплечье.

Клеймо уже начало опухать, но Алексей чётко различил рисунок – три звена цепи и колодку.

– Сука, – только и сказал землянин. Его вновь лихорадило, на этот раз из-за ожога.

Но помимо клейма Хаз оставил у его циновки горшочек с супом, густой запах которого раненый почувствовал, несмотря ни на что. Алексей, найдя на полу грязную ложку, с трудом принял полусидячее положение и принялся жадно есть, тщательно пережёвывая каждый кусок капусты и каждую горошину. Плавало в супе и три кусочка мяса, но их можно было есть, не опасаясь – рабам человечина в принципе не положена, а уж отличить курятину от любого другого мяса не составляло никакого труда.

Буквально каждый глоток горячего варева возвращал ему силы. А вместе с силами возвращалась и способность мыслить. Или хотя бы рассуждать.

Ему придётся драться и, судя по тому, что его сейчас поместили в отдельное помещение и нормально кормят, следующий бой не будет дракой полудохлых отбросов. Можно сказать, он прошёл первое испытание и стал более элитным гладиатором, таким, о котором нужно заботиться. Но встреть они другой караван, например, завтра, ему не жить: сил у него практически нет, а сколько уйдёт времени на восстановление даже со Слепком – одному Предтече известно.

К тому же, даже победи он ещё трёх несчастных, ему придётся стать одним из работорговцев…

Нет, даже не отсюда нужно начинать. А вот отсюда: Алексей всё ещё в плену. Если верить красным пятнам в голове, другие участники Игры довольно далеко от него, но им ничего не стоит добраться до него. Конечно же, никто не знает, в каком плачевном состоянии он сейчас находится, но ничто не отменяет вероятности того, что кому-то из Продавцов или Представителей придёт в голову начать охоту именно за ним. Конечно, ему уготована судьба элитного – ну или почти элитного – гладиатора, однако вывали кто-нибудь Хазу несколько десятков тысяч кредитов за стопроцентную вероятность убить конкурента и заполучить его Слепок, Алексей окажется абсолютно беззащитен.

А теперь можно вернуться к прошлой мысли. К тому же, даже победи он ещё трёх несчастных, ему придётся стать одним из работорговцев, а это далеко не то, что ему нужно. Вернее – не то, чего он хочет. Возможно, так будет даже проще, но, судя по всему, Алексей – не тот человек, который легко совершает подобные грязные сделки с собственной совестью.

Значит, ему нужно бежать. Любой ценой.

Вот и всё. У него есть цель. А для достижения этой цели нужны кое-какие средства: еда, тёплая одежда, оружие… И, конечно, способность вообще передвигаться, а не только поднимать из последних сил ложку. Остаётся только надеяться, что у него будет время на то чтобы восстановиться.

С этой мыслью Алексей доел последнюю ложку супа, выскреб со дна каждую крупицу гущи и, чувствуя приятную полноту в животе, буквально сполз на циновку. Через минуту он уже спал, и в конце-то концов ему ничего не снилось.

Глава сорок седьмая

В который уже раз за последние несколько месяцев Алексей оказался в практически беспомощном состоянии. Единственное, что он мог, так это есть, спать – очень много спать – и пялиться в потолок и стены. И ещё думать.

Думать приходилось много. Решиться на побег – дело одно. Но вот осуществить его – уже совершенно другое. Мягко говоря, практически неосуществимое.

Элитным гладиатором он пока ещё не стал. Скорее элитным рабом с отдельными апартаментами. Ну, или тюрьмой. Пока Алексей не мог ходить, его не слишком-то беспокоил тот факт, что его не выпускают из фургончика. Через пару дней после разговора с Хазом, когда сил на то, чтобы пройти несколько десятков шагов, у него стало достаточно, Представитель попросился в туалет на улицу у женщины, принёсшей ему еду. На что получил совершенно безапелляционное “нет”.

Большую часть времени выйти у него возможности и так не было – как говорится, собаки лаяли, караван шёл. Но, очевидно, никто не собрался выпускать его на улицу ни во время обеденных привалов, ни вечерних стоянок.

– Меня собираются выпускать? – спросил Алексей на следующий день у Хаза.

– Нет, – сухо ответил тот.

– А что так? Боитесь, что сбегу?

Хаз усмехнулся.

– Вовсе нет. Здесь некуда бежать, Алекс, негде прятаться: мы едем посреди пустоши. Ты сейчас в подвешенном состоянии – ни жив, ни мёртв. Кто-то вроде призрака. Поэтому тебя нельзя практически никому видеть.

– А ты и та женщина? – фыркнул Представитель.

Ухмылка Хаза стала ещё шире. Вообще, улыбчивый он был засранец.

– Запреты должны быть везде и всегда, но их суть в том, чтобы приносить пользу, а не вред. Или ты бы предпочёл умереть с голоду в этом фургоне? Так что и у этого, и у многих других запретов есть исключения. На тебя можно смотреть во время боя. Иначе какое было бы веселье, а? Мне можно тебя видеть, так как я самый сильный физически и духовно мужчина в лагере: на меня твоё проклятье не падёт. А эта женщина бесплодна, ей уже хуже не станет. Ты, кстати, можешь использовать её по прямому назначению.

Алексей хотел переспросить про прямое назначение, но, открыв рот, понял, что это за такое назначение, и тут же его закрыл. Про эмансипацию в обществе, где людьми торговали, как вещами, наверняка не слышали.

– Я ещё слишком слаб для этого.

– Когда-нибудь перестанешь быть слишком слабым, – пожал плечами работорговец.

Представитель непроизвольно повёл плечами. Из-за жутких татуировок на лице с первого раза и не сказать, сколько его кормилице лет, но явно не меньше сорока. Это была тощая женщина с сутулой натруженной спиной и очевидной нехваткой зубов. В общем, далеко не мечта. Это ж насколько нужно осатанеть от воздержания, чтобы на такую полезть…

– Ещё одно, – сказал Алексей вслух. – Когда твой… боец побеждает в поединке, это ведь престижно?

– Конечно.

– Тогда… – Землянин протянул Хазу пустую миску, – прикажи удвоить порции, иначе я не успею восстановиться до следующего боя.

Работорговец рассмеялся и вышел, ничего не ответив. Но на ужин кроме горшочка с кашей принесли приличный край хлеба, намазанный топлёным жиром.

Проснуться, поесть, поваляться на циновке, чувствуя всеми костями каждую колдобину, встреченную на дороге, задремать, поесть, поваляться на циновке, поесть, заснуть. Ночами Алексей спал, как убитый, просто падал в черноту и пребывал в ней до самого утра. Днями скорее дремал, чувствуя покачивание фургончика и слыша звук моторов, человеческие голоса и лай собак. Отражение не возвращалось, и Представитель был рад этому – ему чертовски не хотелось возвращаться в ту яму с трупами. Оставалось только надеяться, что его подсознание найдёт выход из той ситуации. Надеяться, есть, спать... И так изо дня в день. Караван работорговцев уверенно двигался на юг, чему Алексей был только рад.

Ведь семь из девяти других участников Игры находились на северном побережье материка. Видимо, каждый из них занял удобную для себя позицию и выжидал, пока не торопясь сближаться с другими, чтобы вступить в бой. По красным пятнам в голове сложно было судить о расстояниях, но две ближайшие друг к другу точки разделяло не менее чем полсотни километров.

На двоих южан, к которым Алексей как раз таки приближался, пока можно не обращать внимания – их разделяло ещё три четверти материка, а это добрых две тысячи километров.

Поэтому Представитель Аларии не беспокоился о Продавцах грёз и их Представителях. Да зачем было беспокоиться? Нужно было принимать пищу, спать и смотреть в потолок. И если на первый день такого путешествия ему казалось, что он готов провести так хоть всю оставшуюся зиму, на третий это состояние казалось терпимым, то через неделю смерть от рук другого раба или Продавца грёз начала казаться не такой уж плохой альтернативой охватившей его скуке. За это время Алексей восстановился настолько, насколько вообще было можно – он крепко держался на ногах, немного набрал в весе, а его мышцы окрепли. Рана зарубцевалась, и хотя до полного заживления ещё было далековато, воспаление и гной ушли окончательно. Но боль не уходила, она всегда была где-то рядом, то резко дёргая где-то в глубине раны, то возвращаясь надолго, ноя, словно десяток больных зубов сразу.

В конце концов, на восьмой вечер их караван остановился не просто на ночёвку.

***

Случилось это часа через два после обеденной стоянки. И так постоянно лающие собаки разошлись настолько, что их лай вывел Алексея из того блаженного состояния полудрёмы, в котором он пребывал после очень плотной трапезы.

Представитель сел на циновке и принялся вслушиваться в происходящее. Когда лай достиг, казалось, запредельной громкости, Алексей понял – лают не только местные собаки. Они встретили другой караван. Но понять, что именно происходит, не представлялось никакой возможности.

Из-за холода два небольших окошка запечатали, так что выглянуть на улицу Алексей не мог. (В общем-то, в том числе благодаря тому, что тюрьма освещалась одной лишь лампой, он и спал так долго – в фургончике перманентно стояла полутьма.) Из-за шавок он не мог расслышать голоса людей, только отдельные выкрики. Мимо фургончика никто не проходил, подтверждая давнишнюю ещё догадку – “карета” Алексея плетётся в самом конце каравана.

Собаки в конце концов поутихли, но по-прежнему ничего особо не происходило. Потом – через двадцать или тридцать минут после встречи – несколько моторов завелось, однако проехали машины не более чем на несколько десятков метров и остановились. Фургончик же Алексея и вовсе остался на месте. Лагерь зашумел, но звуки не отличались от стандартных – работорговцы готовили стоянку. Поэтому пленнику оставалось только сидеть и гадать, устроят встретившиеся караваны дружескую попойку или кровавую драку между рабами.

Пока гадал, не заметил, как уснул. Проснулся Представитель довольно поздно – в желудке уже урчало, чего за последние дни с ним не случалось ни разу. А с улицы пахло дымом и жаренной едой.

– Ты настолько счастливый, что тебе обязательно придётся драться, – сказал сам себе Алексей. – А не кормят тебя, потому что не хотят переводить еду. И чтобы злее был.

Поэтому он справил нужду в дыру в полу, попил воды – благо огромная эмалированная кружка стояла в его фургоне всегда – и просто лёг на циновку. В конце концов, от него сейчас вообще ничего не зависело.

Ждать пришлось недолго – через четверть часа у фургончика послышались шаги. Привычно лязгнул замок, и в двери ввалился Хаз, принеся с собой потоки холодного воздуха, несколько снежинок и стойкий запах бражного перегара.

– Раздевайся, – сказал работорговец.

– Вот так сразу? – хмыкнул Алексей, садясь. – Извини, но ты не в моём вкусе.

Хаз хмыкнул, обдав пленника второй волной перегара, и расплылся в своей паршивой ухмылке.

– Перед смертью не нашутишься. Раздевайся, тебя ждёт бой.

Об этом Алексей уже догадался. На миг ему стало откровенно паршиво, но это ощущение быстро прошло. Представитель будто бы снял его вместе с одеждой и выбросил куда-то в угол. Он уже убивал, и, кажется, каждое следующее убийство становилось всё более простым делом. Профдеформация, мать её.

Выглянув за спину Хазу, Алексей ничего не увидел, но ещё несколько снежинок влетели в помещение через раскрытую дверь. На улице было более чем зябко.

– Хотя бы обувь можно оставить? – спросил он.

Хаз поднял вверх указательный палец.

– Бои для тебя – новое рождение. Разве ты видел, чтобы младенцы рождались обутыми?

Представитель цыкнул и тяжело вздохнул, стягивая с себя сапоги с мягкой подошвой.

– Быстрее, тебя уже ждут не дождутся, – весело сказал Хаз и выпрыгнул из фургончика. – Чем сильнее замёрзнет твой противник, тем он будет злее, – раздался с улицы его голос. – А я бы не стал злить врага перед смертной битвой.

Алексей повёл носом, поджал пальцы ног. Всё равно придётся выходить, так нечего торчать в проходе и светить своими причиндалами. Он спрыгнул и приземлился в снег, покрывающий землю по щиколотку. Холод уколол его ступни, холодный влажный ветер заставил поёжиться. Но куда больше Представителя второго клана занимали сейчас другие ощущения – он пытался понять, насколько его слушается тело. И, кажется, ответ был удовлетворительным.

Именно удовлетворительным – Алексей крепко стоял на ногах, его не вело из стороны в сторону, руки не дрожали от слабости, но до нормального состояния ему стоило отлежаться ещё пару недель. Его успокаивало одно – его противник тоже был выбран из самых слабых рабов, которые не должны были пережить зиму, и наверняка его состояние сейчас тоже не из лучших.

Солнце уже ушло за горизонт, но ещё не совсем стемнело. Алексей различил на фоне синего неба несколько машин и фургонов, составленных в круг. Но пара машин и его фургончик расположили поодаль от основного лагеря. Вероятно, по ту сторону круга так же стоит тюрьма его противника, и тот сейчас так же разглядывает этот круг.

И поле боя, сооружённое работорговцами в нескольких десятках шагов левее места стоянки. Всё те же костры и ежи с колючей проволокой. Видимо, именно они и являлись ареной, а то, что её окружало уже не так важно. Если подвернулась возможность, встанем у довоенного стадиона и посмотрим на драку в комфорте. Нет возможности? Что ж, пусть бойцы убивают друг друга посреди заснеженного поля, а мы посмотрим на драку стоя, разогревая себя выпивкой.

И ведь действительно стояли, сбившись в две небольшие толпы. И мужчины, и некоторые женщины. Видимо, других развлечений на ближайшее время у них не ожидалось, и пропускать драку никто не хотел.

– Пошли, у меня яйца замёрзли, – сказал он Хазу, и работорговец рассмеялся.

– Они у тебя сейчас такие маленькие, что по ним будет очень трудно попасть.

– Хорошее тактическое преимущество, – мрачно проговорил Алексей и зашагал к кострам.

Глава сорок восьмая

– Иногда судьбы мира решаются не совсем так, как люди привыкли думать. – Девочка с серыми глазами будто развлекаясь швырнула Алексею ещё кусок лепёшки, сделанной из желудёвой муки и высушенной на солнце. – Вот кто бы подумал, что ты сейчас занят именно этим? Решаешь судьбу мира. Это очень иронично.

Алексей ничего не ответил. Он вцепился грязными сведёнными в судороге пальцами в еду и проглотил её в один присест. Секунду подождал добавки, но девочка пока что ела сама. В последнее время она очень часто приходила к нему вот так – пообедать, поболтать, посмотреть на его занятие. Поэтому он продолжил своё дело.

– Наверное, запиши историки каждую мелочь, так или иначе повлиявшую на человека, ставшего, например, королём или президентом, вышло бы презабавно. И пусть у кого-то на глазах толпа растерзала друга или родственника, или отец во время пира упал, отравленный, под стол, есть ведь и другие события, влияющие на то, каким человек в конце концов станет.

Сломал ногу и оказался на два месяца в кровати? Стал не военным, а реформатором, потому что читать в кровати можно, а заниматься спортом – нет. Взял в руки не ту книгу или вообще не взял. Машина сбила любимого пса. Девушка изменила. Буквально любая из подобных мелочей может повлиять на человека, который, в конце концов, будет влиять на политику страны или всего человечества.

Так почему бы судьбу мира не может решать какой-то незначительный человек? Почему его незначительные действия не могут стать точкой бифуркации? “Из-за не забитого гвоздя потеряли подкову, из-за потерянной подковы лишились коня, из-за лишенного коня не доставили донесение, из-за не доставленного донесения проиграли войну…” Так ведь это и работает, да?

Почему же тогда банальная поножовщина в подворотне, в которой, условно, погиб Представитель, не может остановить войну? Ведь Продавцу грёз придётся выбирать другого Представителя, а тот будет гораздо хуже первого. Почему обычная драка рабов не поставит крест на притязаниях Аларии на престол? Ведь в этой драке рабов участвует её Представитель.

И мы ещё должны помнить, что это представитель не с самой простой судьбой… Что на него повлияло больше? Та бойня в деревне, куда он устроился охранником? Или тот факт, что он спал с одной женщиной, а любил другую? А может, виной всему железка, воткнувшаяся ему в ногу? Возможно, именно благодаря ей он не прошёл мимо того места, где ему было суждено встретить команду Непобедимого, и он уже давным давно был бы мёртв…

Алексей, на миг прекратив работу, поднял голову.

– Не знаю, когда ты мне нравилась больше. Когда швыряла в меня камни, но вела себя как странная маленькая девочка, кем ты на первый взгляд и являлась? Или когда ты начала швырять в меня едой, но совершенно перестала соответствовать своему внешнему виду?

– Я веду себя так, как удобней тебе, – пожала плечами сероглазая и бросила в яму половинку дикого яблока.

– Мне кажется, что это не правда, и ты ведёшь себя так, как тебе нравится, – пробурчал Алексей и впился зубами в подачку. Яблоко было таким кислым, что свело челюсть. Но в последнее время он не привык отказываться от еды.

– Кто знает. И кто знает, как это отразится на твоей личности? Или что в твоей голове уже привело к такому моему поведению?

Представитель Аларии дожевал яблоко вместе с косточками.

– Плевать я на это хотел. Иногда всё происходит так, как происходит. Иногда люди ведут себя правильно, исходя из интуиции, а не логики. Иногда правильный поступок приводит к страшным последствиям. Иногда приходится просто плыть по течению, потому что сил плыть против нет, а изменить его направление не можешь.

– Хочешь сказать, ты ни на что не можешь повлиять?

– Хочу сказать, не всегда понятно, на что можно повлиять, а на что – нет. И почти никогда не получится предсказать, как тот или иной поступок отразится на твоей судьбе или судьбе твоих близких.

Сероглазая девочка рассмеялась.

– Твои поступки уже давно влияют на всё, что происходит в этом мире, не только на тебя и твоих близких.

– Будут влиять, если я приведу Аларию к власти, – поправил девочку Алексей.

– Но ты ведь это и делаешь, ведёшь её к власти. Потому что в противном случае ты сдаёшься и умираешь. А сдаваться ты не собираешься. Так ведь?

– Нет, не собираюсь.

Он сжал сведённые судорогой пальцы правой руки в кулак и ударил по склону ямы.

– Именно этим я сейчас и занят – не сдаюсь.

– Не сдавайся, – кивнула девочка, поднимаясь с травы и отряхивая подол. – Но пока, как я погляжу, это только красивые слова. Помни, Алексей, когда Предтеча придумывал Игру, он планировал, что её участников будут убивать другие участники. Не важно, Продавцы грёз, их Представители или телохранители. Главное, чтобы убийца тоже участвовал в Игре. У тебя же в который уже раз вырисовывается совершенно другая ситуация – ты близко к тому, чтобы погибнуть от рук какого-то раба, имя которого никогда не должно было оказаться вписанным в историю. И не говори мне, будто ты никак не мог повлиять на ситуацию.

– Но ведь не мог? Я оказался там, где оказался, не по своей воле.

– Возможно. Но ты сейчас мог бы находится в гораздо лучшем состоянии. И иметь новые способности. Но ты выбрал другое. Неужели скажешь, что это произошло не по твоей воле? Неужели ты хочешь сказать, будто у тебя не было ни единой возможности проверить уже имеющиеся способности? Почему же ты не пытался это сделать? Боялся, что в том состоянии будешь бросаться на стены? Или что набросишься на ту женщину? Неужели ты решил, словно всё решиться само собой, как это происходило раньше? Так бывает не всегда.

Спорить было невозможно. Поэтому Алексей только пожал плечами и продолжил работу.

***

“Но я живу не только в Отражении, – пронеслось в голове Алексея. – Есть мир куда более реальный, и мне нельзя сдаваться и здесь”.

Очередной удар в грудь выбил из лёгких весь воздух, Представитель второго клана пошатнулся и отступил на шаг. Он не мог вздохнуть, но это не так страшно, как потеря сознания. А он, совершенно очевидно, потерял его на какое-то время. Или у него потемнело в глазах только на пару секунд? Он ведь даже не упал. Кто знает, как течёт время в Отражении...

Когда Хаз привёл его на “арену” – в круг из костров и колючей проволоки – противник не показался слишком опасным. Нет, даже не так. Противник показался ему совершенно неопасным. Плешивый мужичок ростом метр шестьдесят и едва в полста килограммов весом горбился посреди круга, прикрывая правой рукой едва поджившую рану, тянущуюся через пять ребёр. Представителю второго клана даже стало его жалко.

И было жалко до того момента, как началась драка.

Алексей не стал мудрить и попытался бить в рану. Жалость жалостью, но его-то жалеть никто не будет. К тому же, он хорошо помнил, какого это – когда тебя лупят по слабому месту. А так он проявлял чудеса адаптивности: всего одной драки ему хватило, чтобы получить урок…

На самом деле, он проявлял чудеса наивности. Потому что тощий раненый замухрышка как-то очень ловко ушёл от его прямолинейного удара в правый бок и, за долю секунды оказавшись уже у Алексея сбоку, хлестнул кулаком в его не до конца зажившую рану. И это было больно, очень больно.

Как обычно говорится? Отрезвляющий душ? Ведро холодной воды? Удар замухрышки оказался чем-то большим. Волной отрезвляющей боли. Рекой холодного страха. Ведь Алексей действительно быстро учился, и сейчас он понимал – противник в разы опытней и искусней его.

Значит, без Слепка он не справится. А как вызывать то состояние боевой эйфории, Представитель Аларии ещё не понимал.

Отмахнувшись левой рукой, он отступил, но тут же получил два жестоких удара в правый бок и левую скулу. В глазах начало темнеть…

Да, видение длилось не больше пары секунд. И оно было нужно ему. Потому что, кажется, там Алексей нашёл способ выбраться из ямы. Значит, пора искать выход и здесь.

Трижды Слепок активировался в моменты наибольшей опасности для его жизни – на фабрике консервов, во время нападения тех людоедов и во время первой драки на арене. Но во время боя за деревню охотников боевое состояние включилось задолго до непосредственной угрозы.

Значит, есть какой-то способ использовать способность Слепка до того момента, когда ему переломают все рёбра, или придётся рвать собственные жилы, чтобы выжить. Ведь если он доведёт до этого, ему опять придётся отлёживаться неделю или две, а будет ли у него на это время?

Раз не получается включить боевой режим, просто пожелав, нужно вспомнить все обстоятельства того дня. Какое состояние помогло ему активировать Слепок? Что Алексей чувствовал, когда способности заработали?

Страх? Нет. Он и сейчас боится, но что-то это не сильно ему помогает. Напротив, приступ паники “выключил” боевой режим в деревне.

В тот день за его спиной по домам сидели десятки женщин и детей, возможно, ответственность перед ними помогла включить Слепок? Да, вроде бы, нет – в тот момент башка у него была совершенно пустая.

Что же… что же… что же…

В тот день он видел работорговцев как цели. Может быть… Работорговцы… их мерзкий вид… понимание того, что они не просто торгуют людьми…

***

Замухрышка вновь атаковал. Серия ударов, чётких, выверенных – левым кулаком в голову, правым – в солнечное сплетение, правым коленом в пах – должна была как минимум заставить противника отступить. Пройди хоть один из них как следует, жертва и вовсе потеряет любую способность сопротивляться.

Но ни один удар не прошёл не то что “как следует”, вся серия ушла куда-то в молоко. Лишь удар коленом, нацеленный в пах, неуклюже угодил в бедро, не выбив уже практически потерявшего способность к сопротивлению противника даже из равновесия.

А потом…

Это была лишь пощёчина, но нанесённая тыльной стороной ладони, наотмашь, с оттяжкой. У раба лязгнули челюсти, из глаз брызнули слёзы. Он упал на одно колено и едва не уткнулся лицом в подтаявший снег. Замухрышка даже не увидел замаха, не говоря уже о том, чтобы отреагировать на удар. Но одно он успел заметить – во время удара враг даже не смотрел на него. Его взгляд был устремлён куда-то поверх его правого плеча. В глазах пылали отблески костра. Разбитые губы растянулись в странной полуухмылке, открывая окровавленные зубы.

– Убью, – прохрипел ещё пару секунд назад полумёртвый доходяга.

И хотя обращался он не к рабу, тот понял, что и ему через пару секунд тоже конец. Ведь он стоял на пути обезумевшего.

***

Всё было просто.

Алексей ненавидел работорговцев. И хотел убить их всех.

Слепок не имел кнопки “вкл/выкл”, его нельзя было просто включить. Он активировался устремлением хозяина. В данном случае устремление могло быть только одно.

Желание убивать конкретных людей.

Шея замухрышки хрустнула в его руках, безвольное тело упало в снег. Работорговцы из каравана Хаза победно заорали. Сейчас их радостные крики превратятся в вопли предсмертной агонии. Алексей оскалился и пошёл в сторону толпы.

– Вырубите его! – рявкнул кто-то в толпе. – Немедленно!

Алексей перепрыгнул через костёр и вцепился в ближайшего работорговца. Всё произошло быстро – скрюченные пальцы ударили в глаза, и жертва, дёрнувшись лишь раз, повалилась на землю. Представитель Аларии перешагнул поверженного и двинулся к следующему. Правая нога ударила будто бы сама собой. Самый жестокий удар, который можно было нанести мужчине – в пах самым носком. Работорговец, не издав ни звука, упал без сознания. Его можно будет добить потом.

– Быстрее, мать вашу! Вырубите его!

Орал какой-то старик, стоящий в глубине толпы метрах в пятнадцати от Алексея. Что ж, он будет следующим. Благо, окружающие его женщины с визгом прыснули в разные стороны.

Впрочем, на этом всё и кончилось. Он был один. Оправившись от первого шока, работорговцы бросились на него всей толпой. Алексей сломал шею ещё одному, но уже через секунду на него набросилось сразу четверо мужчин. Его руки профессионально заломили за спину, повалили его на живот, в утоптанный снег. Короткий миг паники…

Алексей лежал ничком на холодной земле, на нём сидело не меньше трёх человек. Он зарычал от злости, когда чья-то рука вцепилась в волосы на его затылке и подняла голову.

Напротив стоял тот старик. Щурясь он смотрел Алексею в лицо.

– Ты бешеный пёс Продавцов грёз, ведь так? Только их вмешательство может объяснить, как практически мёртвый человек оживает и начинает драться. Только они способны лишить человека души, а её, судя по твоим глазам, у тебя давным-давно нет. Ты – их пешка, так ведь?

– Ты уже знаешь ответ.

Старик кивнул.

– Бросьте его в вагон. Не спускайте с него глаз. Никаких драк с другими рабами. Этот… это… существо не достойно стать живым человеком. – Старик наклонился к Алексею. – Ты умрёшь и будешь съеден, пёс. Но не здесь, а в городе Мёртвых, как и положено.

– Я переживу вас всех, – процедил Представитель второго клана сквозь зубы.

– Сомневаюсь.

Старик выпрямился и кивнул. Волосы Алексея немедленно отпустили, он упал лицом в снег. Через секунду грубые пальцы вцепились ему в горло и выдавили из него весь кислород.

Глава сорок девятая

Халн не проснулся, скорее – пришёл в себя. Он вновь бродил по Отражению господина Аролинга, разговаривал и пытался подружиться с детьми, населяющими белый домик. Дети, как обычно, не слишком-то его жаловали, их куда больше занимали собственные дела: экспансия – по-другому и не скажешь – в лес и поиски еды. Всё более или менее ценное из домика они уже перетащили на большую поляну и теперь готовились копать там землянку. Халн как-то пытался им помочь, но его каждый раз прогоняли. В этот раз хотя бы не стали кидать камни.

Представитель шестого клана открыл глаза и сразу же закрыл их, проверяя местонахождение других участников Игры. И, как он и надеялся, ближайшая красная “искра” стала ещё немного поближе. Сейчас их разделяло около сорока километров, выходит, конкурент заночевал где-то посреди поля либо на небольшом хуторке – крупных посёлков в тех местах не было. Хална так и подмывало выйти ему навстречу и сразиться лицом к лицу, но куда благоразумнее принять драку здесь, в Чёрной речке.

Чёрная речка была скорее большим посёлком, чем городом: жило здесь даже меньше трёх тысяч человек, зато в больших двух и трёх этажных домах, а не тех трущобах, что обычно окружали более крупные города. Благодаря большой скученности населения местным хозяевам – большая часть которых ходила под шестым кланом – хватило денег на внешнюю стену, что спасало от набегов работорговец и бродячих банд. Располагался этот посёлок недалеко от родового дома шестого клана, поэтому Халн лично бывал здесь по нескольку раз в год.

В общем, здесь знали самого Представителя, его хозяин, фактически, держал большую часть местной элиты в кулаке, поэтому Халн чувствовал себя в Чёрной речке как дома. Он был на своей территории и мог заручиться поддержкой местных властей. Конечно, в драке они ему не помогут, но добыть оружие, деньги или транспорт для него здесь вообще не проблема.

Кроме того, Представитель шестого клана со своими телохранителями разместился на небольшой усадьбе одного из друзей Ирийстина. Друг этот был местным барыгой, он построил себе новый дом, а этот в благодарность за помощь отдал им в пользование до весны. Никаких особых средств защиты здесь не было, разве что стена, служащая скорее декоративным целям, но сам дом был крепким двухэтажным зданием, в котором было удобно держать оборону. Впрочем, у Хална и его людей было время, чтобы устроить для возможных противников пару очень неприятных сюрпризов.

Представитель шестого клана повернулся на бок и вновь закрыл глаза. Ближайшая искра дрожала. Он уже знал, что это означает – враг медленно двигался. Совершенно очевидно, в его сторону.

Продавцы грёз, выбравшие Представителей, переставали видеть других участников Игры, и Халн даже был рад этому. Когда он устранит первого конкурента, Аролинг это наверняка почувствует. А больше ему и не нужно, достаточно знать – Представитель справляется.

Халн глубоко вдохнул и выбрался, наконец, из-под одеяла. Нужно будет передвинуть кровать ближе к камину, под утро в комнате становилось всё холоднее. Представитель подошёл к окну и раскрыл ставни. Его обдал поток холодного воздуха, в спальню влетело несколько снежинок. Этот снег уже не отступит ни перед какой оттепелью. Пришла зима.

Господин Нерлиод рассказывал, будто раньше Игра могла занять до трёх лет, а дожившие до её завершающей стадии благодаря чужим Слепкам становились практически равны богам. Сейчас мир обмельчал, как и участники Игры, и прошлая битва длилась всего семь с половиной месяцев. Скорее всего, эта всё же займёт больше времени – большую часть обжитых земель на пять месяцев скуёт зима. И уж точно даже победитель не будет иметь и толики тех сил, которыми могли управлять древние.

И это хорошо.

Халн сделал несколько глубоких вдохов и выходов и, уже совсем озябнув, закрыл ставни.

Да. Хорошо, что старые времена прошли. Потому что себя богом он никак не мог представить, и тот факт, что с ним будут сражать почти обычные люди, его успокаивал. Он не чувствовал себя ничтожным по сравнению с Продавцами грёз и уж тем более перед такими же вояками, как он. Ничто не смутит его во время драки.

Сорок километров по заснеженной равнине – это два дня пути. Нужно приготовиться к битве как следует.

Особые средства защиты у дома отсутствовали, но построили его после войны, а значит безопасность строители ставили во главу угла.

Оконные ставни закрывались на крепкий засов. Если в поместье шестого клана все комнаты выходили в общий коридор, то здесь никаких коридоров не было. Первый этаж (имеющий ни много, ни мало четырехметровой высоты потолки) делился на три больших помещения – приёмную, столовую и кухню-склад. Второй – на четыре изолированных комнаты, три из которых были спальнями, а одна хозяйским кабинетом.

Из каждой комнаты вёл только один обитый железными полосами и запирающийся на тяжеленный засов люк, а спуститься из комнат можно было только по складным лестницам, убирающимися наверх. И не стоит даже говорить, что топоры, кинжалы и пистолеты, висящие на стенах, могли использоваться немедленно – всё холодное оружие было хорошо заточено, а огнестрел заряжен.

Даже если большую часть дома захватят, защитники могли запереться в одной из комнат и держать оборону так долго, как это нужно. Даже выкурить защитников с помощью пожара было не так просто – стены были сложены из кирпича и оштукатурены, а полы строители сделали из дорогущих толстых морённых бревён.

Халн отодвинул засов и спустил лестницу. На первом этаже как обычно пахло едой, но, несмотря на голод, Представитель шестого клана в первую очередь осмотрел убранство общей комнаты. Крепкая мебель, маленькие окна с крепкими засовами. Этот дом как консервная банка, которую не открыть без специального ножа. И только идиот высунет отсюда нос.

Проблема в том, что его противники тоже не идиоты, они никогда не полезут сюда. А значит, всё-таки придётся выбраться отсюда. Войну не выиграть обороной. И насколько бы крепкой не была оборона этого дома, всё равно кто-то умудриться найти в ней лазейку.

– Парни, – сказал хрипловатым голосом Халн, – сегодня у нас намечена прогулка.

***

Представитель пятого клана Мерген никогда не любил материк. Места много, а вот толку от него совсем мало. Ни на одном из островов такого нет, а Мерген за свою сорокапятилетнюю жизнь видел их пять. Проехав пару километров по острову, путник встречал как минимум заводик, рыбацкую деревеньку или военную постройку. На материке же…

– Сколько мы уже едем? – спросил он у возницы хриплым от длительного молчания голосом.

– С привала? Часа три.

Три часа, порядка пяти-шести километров. И ничего. Ни деревни, ни завода, ни даже хутора. Пустая заснеженная равнина. И это неподалёку от побережья, то есть, по идее, в одном из самых заселённых мест мира.

А нет. Они видели виселицу около часа назад. Но и та была пустой, будто даже здесь, в этом царстве беззакония, кончились разбойники, преступники и работорговцы.

Ничего. Пустота.

Но чёртова Игра всегда проходила на материке. Острова стали центром культуры и промышленности из-за Великой Войны, а до неё никому из Продавцов грёз не приходило в голову селиться среди военных и заключённых.

Мерген был потомственным военным и родословной своей гордился. Поэтому принимать драку на своей территории он считал если не трусостью, то чем-то схожим с ней. Война есть война, а в войне нападающий всегда имеет превосходство. Пусть другие сидят на своей территории, надеясь использовать её косвенные преимущества, его же не остановит ничто.

– Долго ещё до Чёрной речки?

– Завтра к обеду доберёмся, – пожал плечами возница. – Если ничего, конечно, не случиться.

Если ничего, конечно, не случиться… Разве может тут что-то случиться? Пустырь и есть пустырь. Работорговцы двинулись на зимовку, разбойники и наёмники попрятались. Торговцы, вроде почтенного Сухорукого, к обозу которого и присоединился Мерген со своими телохранителями, вовсю пользуются затишьем, чтобы развести скот по городам. Тем более, устоявшаяся морозная погода обеспечит хорошую сохранность свежему мясу. Впрочем, стоит посмотреть на пару коровок и понять, что их мясо уже почти стухло, настолько они напоминали трупы.

Представитель пятого клана поглубже закутался в шубу и уставился на хвост вола, упорно пёршего их телегу уже четвёртый день к ряду. Этот вид радовал его ещё меньше, чем вид белоснежного снега. На родном Хосне снег быстро чернел от угля заводов, кузниц…

Ничего. Скоро всё изменится. Люди покинут эти места, а те, что останутся, вымрут сами по себе. По-другому толковать вещие сны, которые насылало на него Отражение госпожи Стеры, было невозможно.

Белый домик, символизирующий материк, опустел и разрушился. Детишки ушли от него так далеко, насколько это было возможно, миновали лес и устроились у берега пруда. В пруду ещё водилась рыба, в лесу в большом достатке росла земляника и дикие яблоки. Дети занимались своими делами – строили себе шалаши, ограждали их плетёным забором, лепили из глины кухонную утварь. Почти идиллия.

Почти.

Новый посёлок делился на две части. Жители одной пользовались только тем, что они могли добыть на месте. Обитатели второй, меньшей части, вовсю мародёрствовали на руинах белого домика, таща оттуда всё более или менее годное в быту. И Мерген подозревал пару парней в том, что они завладели на развалинах каким-то оружием.

Всю эту ночь Представитель бродил посреди посёлка, расспрашивая детей. Конфликт среди них уже даже не зрел, он был словно давно нагнивший чирий, готовый вот-вот лопнуть. И ему предстояло сделать важный выбор – попытаться их помирить или поддержать одну из двух сторон в ожидающемся противостоянии.

Впрочем… Возможен и третий вариант. Завладей Мерген оружием, которое сулила ему победа над тем, кто сейчас скрывается в Чёрной речке, он просто принудит детей подчиниться себе. У самого него уже была праща, которую он прятал под одеждой, но этого явно недостаточно, чтобы испугать два десятка детей.

Будь Мерген в Отражении тем, кем он является здесь, этого бы хватило… Но Отражение живёт по своим законам, и там он такой же десятилетний пацан, как и большинство местных жителей.

Ему опостылела безукоризненная белизна снега, коричневый хвост вола утомил ещё больше. Он просто не хотел всё это видеть... Представитель пятого клана по привычке закрыл глаза, но это, естественно, не принесло ему облегчения. Ведь красные “фонарики”, поселившиеся в его голове со дня смерти Властелина, выводили его из себя больше, чем всё другое вместе взятое. Хотя бы в последние дни они более или менее замерли, лишь три продолжали своё движение – два на дальнем юге, движущиеся на север, и один поближе, идущий им навстречу.

Один из них – тот, кого Стера приказала опасаться больше всех. Сумасшедший Представитель Аларии, убивший свою союзницу. Что логично. Мерген всегда считал, что грязь тянется к грязи. Так чего же ожидать от Представителя женщины, чей отец едва не уничтожил Нейю?

С такими людьми не должно быть никакого разговора, они ликвидируются в первую очередь. Безжалостно. Мерген, как военный, считал, что предательство союзников – худший из грехов на войне. Когда его руки дотянутся до ублюдка… Убить его – дело чести.

Задул холодный постылый ветер с материка. Говорили, что лишний вес помогает согреваться, но Представитель пятого клана, имеющий на своих боках и животе несколько лишних килограммов, с этим был не согласен. Хотя… может быть, дело в возрасте: его старые кости и мышцы просто потеряли свою молодую энергию. Зато у него есть то, чего нет у других – богатый военный опыт.

И кое-что ещё. Один козырь, подобного которому нет ни у кого.

Мерген, кутаясь в шубу, задел локтём кобуру, надёжно спрятанную под шубой. Вещь, которая хранилась в ней, была оружием посерьёзней, чем та праща, что он прятал от других детей в Отражении.

Благодаря этому он не боялся драки. Оружие, которое дала ему госпожа Стера, прежде чем отправить на войну, давало ему такую боевую мощь, что тактическое преимущество не имело никакого значения.

“Завтра в обед я буду в Чёрной речке, а к вечеру у меня будет второй Слепок”.

Потянувшись к своему Слепку, Мерген ускорил время настолько, насколько мог. Сердце заколотилось в груди со скоростью барабанной дроби, дыхание превратилась в хриплое шипение. Этот состояние помогало быстрее лечить раны, выводить из организма яды, а ещё – справляться с воздействием Слепков других участников. Не самая полезная способность, но, по крайней мере, она поможет ему не умереть со скуки за эти полтора дня.

Глава пятидесятая

Воздух превратился в густое тягучее желе. Каждый звук в радиусе километра – разговоры торговцев, плач ребёнка, стоны женщины, шурание крысы в груде мусора – стал слышен предельно чётко. При этом звуки не сливались в общий монотонный гул, Слепок вычленял и обрабатывал каждый источник шума в отдельности. Стонала женщина, живущая в двух улицах на запад; куча мусора, в которой крыса нашла лакомство, громоздилась между большой гостиницей и трактиром. И так далее...

Халн слушал, пытаясь выдрать из трёх тысяч живущих в округе человек того, кто ему нужен. Пока – не удавалось. Будто бы никто не обсуждал Большую Игру, Продавцов грёз и тому подобные вещи. А ведь красная искра совсем близко…

Тогда, быть может…

Скрип тележных колёс, свежий помёт, падающий на промёрзшую дорогу, голоса людей… вот один, низкий, с лёгким акцентом...

“А не подскажешь, Сухорукий, есть в Чёрной речке какая-нибудь хорошая гостиница?”

“Хорошая гостиница? Не знаю, не знаю. У меня на хорошие гостиницы денег никогда не хватало”.

“Так посоветуй ту, где живут люди, которым хватает денег”.

“Я таких не знаю, господин. Да и кто знает, что для вас, островных, хорошо, а что плохо”.

“Хорошо… А на какую гостиницу в Чёрной речке не хватает денег ни тебе, ни твоим друзьям?”

“Я только в “Драном ухе” останавливаюсь, на неё мне денег хватает, а что там у других, я никогда не считал. Да и не дело это – чужие деньги считать. Вот хватает мне на постой в “Драном ухе”, я и не хожу никуда”.

“В “Драное ухо” я, значит, ни ногой...”

“И правильно, господин. Плохое место. И избить могут, и обворовать, а могут вообще убить. Да и вшей в постелях, что волос на заднице вот этого вола. И островных, скажу я вам честно, там ой как не любят”...

Халн зацепился за фразу “... что для вас, островных хорошо, а что плохо”, но Слепок воспроизвёл разговор с самого начала. Зачем островитянину перед самой зимой ехать сюда, в Чёрную речку? Не куда-то в центр торговли вроде Северного, а куда глубже, да ещё и в такой небольшой городок?

Представитель шестого клана вытащил из кармана рацию и прошептал:

– Хенне, проследи. Четыре повозки, не меньше восьми человек на них и дюжины две скота. Видишь?

– Вижу, – раздалось через несколько секунд, – кроме них на дороге и нет никого.

– Отлично. Следи. Как войдут в город, скажи.

Халн убрал рацию в карман пальто. Он и так услышит, когда они войдут в город, но пусть Хенне на всякий случай подтвердит информацию. В конце концов, работу Слепка не помешает проверить.

На него никто не обращал внимания. Да и кому нужен мутный мужик с надвинутой на лицо шляпой, протирающий стену окраинного, а значит – самого паршивого, но в то же время совсем не дешёвого трактира? Это либо сутенёр, либо барыга, либо бандит, либо, что, по мнению большинства местных, ещё хуже, жандармский стукач. В общем, человек, к которому лучше не лезть без надобности, а лучше всего вообще не обращать на него внимания.

Представитель Ирийстина выбрал позицию так, чтобы находиться неподалёку от ворот, но при этом от самих ворот его прикрывали стойла тягловых волов, а за ними – ещё и рынок, где торговали животными. Чисто на всякий случай. Чтобы въехавший в город противник не устроил стрельбу, поняв, что столкнулся с врагом лицом к лицу. А сунется сюда – Халн это поймёт и встретит его во всеоружии.

“Въехали”, – мелькнуло у Представителя в голове.

– Въехали, – пробормотала рация у него в кармане.

Можно, конечно, пытаться понять, кто из въехавших в город его настоящий противник, разговаривая по рации с Хенне или Гленном. Но есть ещё одна возможность. Момент, к тому же, самый подходящий – в сторону рынка двигалось небольшое скопление людей, человек двадцать, группами по четыре-пять человек.

В таком случае риск просто минимальный.

Халн оттолкнулся от стены и смешался с толпой. Противник не поймёт, кто этой толпы участник Игры, а вот Халн по слуху определит, кто же пожаловал в Чёрную речку по его душу. Запомнит не только голос, но и лицо. Быть может, сумеет устранить врага одним точным выстрелом.

Обоз заехал на рынок. Возницы принялись распрягать волов и разводить приведённый на убой скот. Кроме них с повозок на землю спрыгнули ещё пять человек. Один из них – враг, второй – туповатый Сухорукий. Значит, его противник – такой же Представитель, как и он: Продавец грёз вёз бы с собой шесть телохранителей, а тут только трое.

Никаких драк с почти богами, только между равными…

Всё так же с толпой Халн пробрался сквозь ряды и вышел на предваряющую их площадь. Его взгляд быстро обшарил рынок. Долго искать не пришлось: вот Сухорукий, один из пассажиров рассчитывается с ним. А вот и обладатель низкого голоса и островного акцента – крупный мужчина средних лет, обладатель недельной щетины и весьма приличного пивного брюшка. Он как раз всматривался в группу людей, среди которых сейчас шёл Халн, и хмурился. Представитель шестого клана с трудом сдержал усмешку.

“Да, сын вора и шлюхи, ты не можешь понять, кто из этих людей твой враг. А я уже знаю тебя в лицо”.

Не будь здесь столько людей, он бы вытащил пистолет и попытался пристрелить ублюдка. Но в такой гуще народа Халн мог попасть в кого угодно, и совсем не факт, что в цель. Да и внимание к себе пока лучше не привлекать. Он может пройти у врага под носом, буквально в двадцати метрах от него, и уйти невредимым. Одержать небольшую психологическую победу, побесить его. Победу небольшую, но важную. Разозлённый противник в самый ответственный может поддаться чувствам, а не разуму.

Халн уже почти прошёл через площадь, когда островитянин, будто что-то решив, пожал плечами. Через секунду он распахнул свою шубу и вытащил из кобуры нечто, отдалённо напоминающее большой – очень большой – пистолет.

– Поехали, парни, – сказал он, кивая в сторону Хална. – Вон те прилавки.

Если бы Представитель Ирийстина не отскочил назад, когда понял, что вещь в руках островитянина – это какое-то оружие, он бы уже умер. Из ствола странного пистолета выстрелил прямой голубой луч, в долю секунды срезав полдюжины человек, идущих мимо торговых рядов буквально в паре метров от Хална. Попавшие под действия луча прилавки мгновенно вспыхнули, как и одежда убитых. В ноздри Халну ударил запах горелой плоти, кишок и их содержимого.

Второй луч хлестнул по толпе чуть дальше. Он действовал больше секунды и убил всех на расстоянии десяти метров, подпалив ещё три прилавка. Загоревшаяся крыша одного из них рухнула, погребая под собой разрезанного надвое продавца.

Телохранители островитянина тем временем вытащили из сумок оружие более привычное – автоматы – и принялись стрелять по указанному участку рынка. Одним из первых упал Сухорукий, стоящий с протянутой ладонью, в которой лежали деньги, и разинутым от удивления и испуга ртом.

Только после того как “заговорили” автоматы, до людей дошло – что-то не так. Раздались панические крики. Продавцы и покупатели бросились за прилавки, часть толпы прыснула по прилегающим к торговой площади улицам.

Халн выхватил оба пистолета и, отступая к одной из таких улиц, открыл огонь по противнику. Почти тут же прогремел выстрел снайперской винтовки. Это очухался засевший на чердаке одного из ближайших домов Гленн. Он всегда был хорошим стрелком, а тут ему нужно было попасть в неподвижно стоящего человека с расстояния в пятьдесят метров. И он попал. Вот только он не догадался, что стрелять нужно не в автоматчика…

Островитянин среагировал мгновенно. Должно быть, знал, где устраивают такие позиции. Гленн даже не успел перезарядить винтовку, как крыша его дома запылала и рухнула от действия голубого луча.

Рация в кармане Хална жалобно заскрипела, принимая последний сигнал уничтоженной сестры.

Представитель Аролинга расстрелял обе обоймы, но попал, кажется, только в одного из горожан, спасающегося от автоматчиков и голубого луча. От шока его колотило, как бродячую собаку на морозе. Пытаясь перезарядить один из пистолетов, он выронил обойму.

– А вот и ты, крыса, – услышал Халн спокойный голос.

Единственное, что он мог – броситься на землю, уходя от действия смертоносного луча.

***

План сработал как нельзя лучше, как это чаще всего и бывает с простыми и незамысловатыми задумками: противники занервничали и вскрылись. Снайпер, способный перестрелять всех их за несколько секунд, мёртв. А вот и он, главный враг. Парнишка лет двадцати с двумя пистолетами. Рожа такая, словно мертвеца увидел. Руки трясутся, а стрелять с двух рук и без этого не так просто, как кажется.

Мерген ухмыльнулся и провёл лучемётом по толпе, целя уже в конкретную цель, а не просто пытаясь перебить как можно больше народу. Как бы парень не перепугался, реакция у него что надо – упал на брусчатку, уходя от луча, откатился за прилавки, на время замер. Островитянин крест на крест разрезал один из лотков, но засранца там уже не было – он дал дёру, да так, что красный “фонарик” затрепыхался.

Откуда-то со смежных улиц послышался свист. Жандармы. Всё-таки отреагировали на происходящее, хотя Мерген надеялся, что те, как это заведено у местных органов правопорядка, дождутся, пока закончится шум, а потом уже во всеоружии явятся, чтобы застать на месте преступления только обобранные трупы.

– Улица на три часа, – сухо сказал представитель Стеры, вычислив направление звука. Всё-таки какой бы бесполезной в боевых условиях не была его главная способность, сам Слепок делал его необычным человеком.

Двоих из четырёх жандармов Мерген поджёг лучом, остальных расстреляли телохранители. Стражи порядка даже не успели среагировать, хотя и бежали с винтовками наперевес.

Когда жандармы были убиты, всё окончательно стихло. Мерген и двое его телохранителей стояли посреди площади, на которой кроме них остались только два с половиной десятка мертвецов. Деревянные прилавки и лотки уже как следует занялись, наполняя ноздри Представителя дымом. И этот запах казался даже приятным. Уж точно куда приятней смрада горелого мяса и кишок.

– Ладно, парни, улица на пять часов. Преследуем противника.

– Я не успел определить врага, – быстро сказал Лейтенант.

– Увлёкся отстрелом каннибалов? – фыркнул Крайний. – Молодой русоволосый здоровяк в коричневом пальто, господин полковник? – уточнил он, обращаясь уже к Мергену.

– Да, – кивнул Мерген. – Быстрее. Как бы сюда не боялись заявиться жандармы, скоро здесь окажется полгорода – тушить пожар. А я уже израсходовал половину заряда на одного только телохранителя.

– Двадцать семь каннибалов мертвы, господин полковник. Разве это может быть плохо?

– Мы сюда не на охоту приехали, майор.

Крайний подтянулся, разве что честь не отдал. Но рожа всё равно оставалась довольной, как у кота, дорвавшегося до парной вырезки.

– Двинули, – усмехнулся Представитель Стеры.

Госпожа приказала не считаться с потерями, а уж если это грёбаные людоеды...

Крысюк убегал, петляя между домами. То ли пытался заманить в ловушку, то ли просто сдрейфил. Как Мерген и предполагал, противник хорошо, или как минимум неплохо, знал местность, и сейчас пытался этим знанием пользоваться. Что ему не слишком-то поможет, конечно же.

Кажется, замер… Закоулок, который походил на тупик, завален мусором, места, где можно спрятаться, навалом. Ловушка? Или не такой уж он и местный и сам загнал себя в тупик? Красный “фонарик” этого противника в первый день Игры находился довольно далеко от Чёрной речки...

– Лейтенант, проверь.

Лейтенант припал к углу дома, на короткий миг заглянул в закоулок.

– Там куча мусора и тупик. Кажется, чисто.

– Нет, – резко дёрнул головой Мерген, – он точно там. Гранату.

Лейтенант закинул автомат за спину, расстегнул шубу и снял с пояса гранату. Выдернул кольцо, досчитал до трёх и бросил в проулок. Через пару секунд раздался взрыв. “Фонарик” задёргался.

– Лейтенант, прикрой.

Телохранитель вновь взялся автомат и бросился в атаку, пуская короткие очереди. Когда выпустил три, Мерген зашёл за улицу и выпустил длинный луч, проведя по трём разбросанным кучам мусора и тупику. Но противника там уже не оказалось – дверь одной из построек была раскрыта настежь. Зато раздались два взрыва, на пару секунд оглушившие и осплепившие Представителя пятого клана.

– Растяжки, – сухо прокомментировал Крайний. – Он думал, что мы настолько тупы?

Мерген только усмехнулся. Преимущество знакомой местности и яйца выеденного не стоило, когда у против тебя опытный враг, имеющий к тому же превосходящую огневую мощь.

– Двигаем дальше, вот по той улице.

Они двинулись параллельными курсами с противником. Минули узкий переулок, который Лейтенант предварительно проверил на предмет новых растяжек, и выбрались на широкую улицу.

Услышав выстрелы и взрывы, жители Чёрной речки, как им и положено, попрятались по домам. Жители материка, эти дикари, всегда придерживались одной боевой тактики: до последнего обороняли внешний периметр, но стоило тому пасть, как каждый пытался защитить только собственное имущество. Вот бы сейчас, как в молодости, выковыривать людоедов из домов, одного за другим, словно щёлкая орешки, и убивать, убивать…

Пулемёт застрочил так неожиданно, что Мерген едва успел среагировать. А вот Лейтенант не успел, возможно, именно потому, что в него целились изначально. Телохранителя едва не разорвало пополам от крупнокалиберных пуль, прошивших его на уровне поясницы. Неестественно выгнувшись, он навзничь упал на брусчатку.

Представитель пятого клана метнулся влево, намереваясь спрятаться за так кстати подвернувшимися ящиками…

Нет, назад!

Мерген отступил от ящиков, лучемётом разрезал ближайшую дверь, и, уже вбегая, выстрелил в ящики. Естественно, раздался взрыв. Ворвавшись в дом, островитянин быстро огляделся, но жителей то ли не было, то ли они спрятались в какой-нибудь из дальних комнат.

Пулемёт “говорил” ещё несколько секунд и, наконец, замолк. Представителю Стеры даже показалось, будто он слышит звон стреляных гильз, сыплющихся на камень. Но ему, конечно, показалось – позиция пулемётчика находилась метрах в двухста, может, немного больше, от него.

– Крайний! – крикнул Мерген, в пустой дверной проём.

– Жив! Настоящего островитянина не убить из пулемёта, собранного на острове!

– По-твоему, Лейтенант не был настоящим островитянином?

– А его мать шлюха была. Кто знает, откуда её завезли?

Мерген осторожно выглянул на улицу, но телохранителя не заметил. Впрочем, обзора, который давала выломанная дверь, не хватало, чтобы как следует рассмотреть противоположную сторону улицы. А дела, очевидно, шли плохо: Майор слишком грубо шутит, слишком. Когда Крайний был помоложе, он так шутил, когда волновался. Но сейчас спокойнее человека не найти, находись он посреди пьяной драки стенка на стенку или посреди поля боя под перекрёстным огнём. Скорее всего, его подстрелили и подстрелили серьёзно.

Представитель пятого клана сплюнул на пол и растёр слюну каблуком.

Стера говорила, что новый Слепок гораздо ценнее всех трёх телохранителей вместе взятых. Но Мерген не привык терять боевых товарищей, тем более троих за один день. Воюя против какого-то грёбанного каннибала.

– Ладно, сукины дети, я иду за вами.

Глава пятьдесят первая

– Иди, паскуда, иди, – пробурчал Халн, меняя, наконец, обоймы в пистолетах.

Руки ещё довольно сильно тряслись, но он сумел оправиться от первого шока, вызванного тем оружием. Представитель шестого клана видел всякие довоенные штуки в поместье господина, те же миниатюрные рации, которыми они сегодня пользовались, относились к ним, но про подобное оружие даже не слышал. Впрочем, стоит взглянуть на одно из полей битвы, и этот пистолет, стреляющий сжигающими лучами, не покажется таким уж невероятным. Но… гигантская боевая техника на полях для него осталась где-то в дремучем прошлом, а этот луч едва не сжёг его несколько минут назад.

Ладно, всё не так плохо, как может показаться. Два телохранителя противника мертвы, а третий ранен в правое бедро и живот, и кровь, капающая с его одежды на мостовую, оставляла ему не так много времени на этом свете. Тот же, кого Крайний называл “ублюдком Мергеном”, зашевелился, направляясь в другой конец дома. Должно быть, хочет выйти с той стороны. Но благодаря оперативно работающему Хенне, его уже будет ждать пара растяжек. Даже если он избежит их, время работает не на него – скоро жители Чёрной речки появятся на улице. Стоит им узнать, что грузный мужик со странным пистолетом – виновник бойни, в которой погибли два или три десятка человек, никакое оружие не поможет ему выбраться из города.

Халн перевёл дыхание и принялся вслушиваться. Хлогги тихонько напевал себе под нос, очень медленно поворачивая пулемёт в поисках жертвы. Хенне засел неподалёку от дома, где пока прятался Мерген. Крайний костерил “проклятую сисястую шлюху” Стеру, из-за которой он умирает в городе, где слишком много людоедов.

Представитель шестого клана цыкнул, но сдержал гнев.

“Говори, говори, засранец, твой голос уже слабеет, стук сердца замедляется. Ты труп. “Людоеды” победили”.

Мерген, замешкавшись на несколько секунд, выбил внутреннюю дверь, прошёл в дальнюю комнату, приостановился у окна. Халн взял рацию.

– Хенне, сейчас он полезет из окна, готовься.

– Я готов, шеф.

Мерген выбил ставни и выпрыгнул из окна. Хенне сразу же принялся поливать его из автомата. Представитель Стеры выругался, послышался короткий вскрик, грохот, взрыв… Кажется, дом рядом с которым прятался Хенне, рухнул, а сам телохранитель умер за секунду до этого. Всё-таки этот луч – оружие, превосходящее всё, чем обладали люди шестого клана.

– Твою мать, – прошипел Халн. – А… нет… – на его губы выползла усмешка.

Мерген шагал, матерясь сквозь зубы и явно подволакивая левую ногу – Хенне попал в него. Рана не слишком серьёзная, но она в любом случае замедлит и ослабит противника… Может быть, он именно поэтому уходит куда-то в сторону, даже не пытаясь нападать?

Крайний выбрался из своего укрытия. Кажется, решился идти в последнюю атаку, которую даже самоубийственной не назовёшь – он и так труп. Хлогги среагировал сразу. Пулемёт застрочил, пули замолотили по брусчатке, выбивая искры и куски камня, но первая очередь прошла мимо.

– Вижу вас, гады, – сказал телохранитель из пятого клана.

А потом…

***

Когда сам воздух будто бы застонал от боли, Мерген невольно усмехнулся, на миг даже перестав чувствовать боль.

Он прекрасно чувствовал своего телохранителя и сразу понял, что тот хочет предпринять, считая, будто это единственный способ выжить. Крайний был старшим из трёх, и потому это оружие досталось ему. Оружие, которое должно было расчистить путь для него, Представителя, старшего слуги Продавцов грёз.

Крайний не знал одного – его это оружие тоже убьёт. Иначе, скорее всего, никогда бы не использовал. Пешки в игре не должны знать всего.

Уши Представителя заложило, во рту пересохло. А потом…

Он, конечно же, не видел, как майор активировал свой козырь, но знал, как он работает. Фактически, это было тот же лучемёт, что и у него, только нестабильный и имеющий всего один выстрел в запасе.

Потому что второй уже был не нужен.

По улице хлестнул широкий извивающийся луч, крушащий всё на своём пути – несколько ближайших домов рухнули сразу, те, что были чуть дальше, загорелись. Разрушения коснулись и тех зданий, что были позади телохранителя, но не столь сильно. Самого Крайнего же буквально разорвало на куски, если не сказать – распылило.

А потом заряд высвободил остаток своей энергии.

Мерген бежал с той скоростью, которую может развить полноватый мужчина в годах, к тому же заимевший сквозное ранение в правую икру. То есть слишком медленно, чтобы скрыться от последствий взрыва.

Его обдало плотной волной тёплого наполненного пылью воздуха, швырнуло на брусчатку, протащило по ней с метр и болезненно ринуло о стену дома. Звука взрыва Представитель даже не слышал – в его ушах уже сейчас воцарился раздражающий болезненный звон, предвещающий как минимум временную глухоту. По счастью, взрыв всё же имел какую-никакую направленность, иначе Мерген не выжил бы.

Представитель Стеры лежал несколько секунд, приходя в себя. Потом медленно поднялся, опираясь левой рукой на стену дома, к которой его буквально прибило взрывной волной. Воздух наполняла пыль, она и гарь вызвали у него приступ тяжёлого кашля.

Возможно, не только пыль и гарь – всё тело Мергена болело. Ощупав рёбра, он почувствовал несколько резких уколов боли. Два или три ребра сломаны, из носа и ушей медленно сочиться кровь, правая нога подстрелена…

Бывало и хуже, бывало. Главное, рукоять лучемёта крепко-накрепко зажата в правой руке. Представитель пятого клана двинулся сквозь облако пыли к противнику, который, судя по потускневшему, но ещё мерцающему “фонарику”, был либо ранен, либо без сознания, но пока ещё жив. Приходилось опираться на стену, но, в конце концов, он вообще в состоянии ходить, а вот враг замер на месте. Не стоит надеяться, что его завалило обломками или сильно покалечило… Хотя, его “огонёк” ведь потускнел не просто так?

Мерген вновь закашлялся. Каждый приступ отдавался острой болью в груди, каждый вдох – тоже. На миг в его голове мелькнула мысль о том, что, возможно, в его-то годы и не стоило бы лезть во все эти разборки...

Но, чёрт побери, это того стоило.

Пыль не спешила оседать, однако даже сквозь неё можно было разглядеть масштаб разрушений. Улица, вдоль ударила энергетическая волна, оказалась разрушена на протяжении двух или трёх сотен метров. Несколько домов занялись огнём. И все их обитатели наверняка погибли. После такого светопредставления обитатели Чёрной речки точно не будут выходить на улицу, пока всё не закончится. А всё закончится быстро...

Но не так быстро, как ему хотелось бы. Красный “фонарик” врага зашевелился и медленно двинулся прочь от Мергена.

– Не уйдёшь, – прошептал Представитель пятого клана, но не услышал сам себя.

***

Если бы волна сине-зелёного цвета не прошла в двух десятках метрах левее их пулемётного гнезда, Хална уже можно было бы собирать по кускам. Не имей Слепок системы защиты, мгновенно “выключившей” сверхслух, его голову разорвало бы на куски от громкости взрыва, практически уничтожившего целую улицу.

Впрочем, он и так едва остался жив.

Вспышка и последующий за ней звук ослепили и оглушили Представителя Ирийстина. Он и сам не понял, как оказался жив – часть пустующего дома, на крыше которого они засели, снесло. Хлогги вместе с пулемётом лежал под обломками, и не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять – телохранитель мёртв. Сам Халн остался на крыше, и его ноги свисали с её края.

В этот момент Представителя шестого клана обуяла настоящая паника. Он никогда не был трусом, но происходящее сегодня просто не умещалось в его голове. Довоенное оружие, гибель боевых товарищей, которые были его семьёй, настоящей семьёй, а не в фигуральном смысле боевого братства. Чувство беспомощности, которое Халн испытал, когда пошевелился и ощутил под ногами пустоту, окончательно добило его.

Представитель забился в судороге, на содранных от падения локтях отползая от края крыши. Он прополз метра на полтора и уткнулся лицом черепицу, разрыдавшись.

В конце концов, Халн был обычным телохранителем, родившимся через четыре десятка лет после окончания войны и знавшим только разрушенный и деградировавший мир.

И впервые за долгое время он не слышал ничего. Абсолютно. Даже собственного плача. А для человека, привыкшего за последние недели различать шум крыльев взлетевшего в километре от него воробья, это было большим испытанием.

Поэтому Представитель шестого клана отбросил пистолет, который ещё сжимала его левая ладонь, и спрыгнул с крыши на кучу мусора. Подвернул ногу, но практически не почувствовал боли. Прихрамывая бросился бежать к дому, который ему выделил подручный господина Ирийстина.

Плевать на всех этих Продавцов грёз. Плевать на Игру, Властелина и вообще весь мир. Эта война не для простых людей вроде него. Пусть этого островного ублюдка убьёт кто-то другой. Халн забежит в свой дом и забьётся в самый дальний его угол, оттуда его точно никто не достанет. Вот-вот горожане выйдут из своих домов, и проклятому островитянину конец.

Из-за пыли и дыма Халн едва различал дорогу. Несколько раз падал, но каждый раз поднимался и продолжал бежать. На его теле не осталось живого места, слух всё не возвращался…

А стоило ему закрыть глаза, как позади его глазных яблок, у самого затылка, зависало красное пятно, вызывающее у Представителя ещё больший приступ ужаса.

До дома он добрался через пять минут. Трясущимися руками открыл замок, ввалился в полуоткрытую дверь. Сразу захлопнул её и закрыл на засов. Хороший стальной засов, который выдержал бы, наверное, несколько ударов настоящего тарана... Но не тот луч, сжигающий всё на своём пути.

Подбежал к лестнице, ведущей в дальнюю комнату на втором этаже, и полез по ней. Приближающееся красное пятно нагоняло страха, но он должен, должен успеть… Проклятые Продавцы грёз и все их прихвостни, ему просто некуда больше бежать. Он умрёт, умрёт прямо здесь, в этом доме, и из его глаза вытащат Слепок. И всё равно он не остановится. Только бы успеть забраться на второй этаж, и, быть может, кто-то подстрелит врага на подходах к дому. Неужели сегодня не случится ещё одно чудо? Чудо для него… Только бы успеть спрятаться.

Успел.

Повалился рядом с люком, отдышался за несколько секунд, втащил лестницу, захлопнул люк, задвинул засов. Ушёл в дальний конец комнаты, снял со стены ружьё и, даже не проверяя, заряжено ли оно, уселся в угол и, закрыв глаза, разрыдался от страха.

Потому что красное пятно в голове медленно, но верно приближалось к нему.

– Нет, нет, нет, нет, нет… – шептал Халн, заливаясь слезами. – Нет, нет, нет, нет, нет…

Мерген добрался до дома. Остановился у двери. Сжёг её и вошел в дом.

Сердце Хална, до того пытающееся от страха выпрыгнуть из груди, замерло. На секунду ему показалось, что он умирает, и он даже на миг обрадовался этому. Но Представитель шестого клана не умер. А его смерть, которую он видел сейчас как красное пятно на внутренней поверхности его черепной коробки, начала подниматься в соседнюю комнату.

– Нет, нет, нет, нет, нет…

Когда Мерген поднялся на второй этаж, Халн панически взвёл оба курка своей двустволки. Когда в его ноздри ударил запах гари, говорящий о том, что противник прожигает дыру в стене, указательный палец дёрнулся на спусковом крючке, но Представитель Аролинга не почувствовал отдачи. Ружьё оказалось не заряжено. Он всхлипнул и отбросил бесполезное оружие.

Халн открыл глаза – красное пятно, заполнившее буквально всё пространство его закрытых век, вызывало слишком большой ужас. Голубой луч почти завершил вырезать в стене прямоугольник. Через пару секунд враг будет в этой комнате, и Халн сгорит от его луча.

Следующие вещи произошли практически одновременно.

К Халну вернулся слух. Кусок стены рухнул в его комнату. Голубой луч уже пополз к нему, но иссяк. Под руку панически заметавшегося в своём углу Представителю Ирийстина попалось дуло брошенного им несколько секунд назад ружья.

Мерген, буквально упивающийся беспомощностью обмочившегося от страха противника, перезарядил аккумулятор за пару секунд. Нажал на спуск, но в этот момент Халн швырнул в него ружьё. Представитель Стеры дёрнул правой рукой, рефлекторно пытаясь перерезать летящее в него ружьё, луч прошёл в нескольких сантиметрах от Хална, не причинив тому вреда.

Ружьё Мерген перерезал, оно развалилось на две части и упало на пол. Но он отвлёкся. Если бы он мог сейчас слышать, то расслышал бы, как завизжал Халн. Завизжал скорее для того, чтобы наполнить собственные уши хоть каким-то звуком. А потом бросился на врага, сам не зная – желая ли его убить или как можно быстрее подставиться под смертоносный луч.

Представитель шестого клана вцепился в правую руку Представителя пятого и отвёл её в сторону. Мерген нажал на спуск, но луч уже бил в сторону. Завязалась борьба. И в борьбе побеждает молодость и сила, а не тот факт, что ты борешься на своей территории, или имеешь богатый боевой опыт. В кулачном бою не имеет значения, есть ли у тебя план, или имеешь ли превосходящее оружие.

Так вышло, что в тот момент судьбу мира решала обычная потасовка, в которой противники пытаются задушить друг друга, выдавить друг другу глаза или раздавить яйца.

Через минуту всё ещё рыдающий и визжащий от страха Халн закончил мочалить уже практическую мягкую голову Мергена об угол проделанного им же проёма. Задыхаясь от слёз и дыма, Халн рухнул на пол и закрыл глаза.

Вместе с гаснущим красным пятном в его голове к нему медленно возвращалась способность владеть собой. Через пару минут он снял с глаза поверженного врага Слепок и вынул из безвольной ладони оружие.

Нужно сменить одежду, деньги, забрать всё оружие, которое возможно, и попытаться сбежать, пока никто не связал его со всем тем, что произошло в городе.

Не важно, участвует Халн в битве непоколебимых богов или самых обычных людей. Сегодня в драке победил трус.

Глава пятьдесят вторая

Окна в фургонах, в которых в холода перевозили рабов, были то не чтобы непозволимой роскошью, а гораздо хуже – они представляли собой смертельную опасность. И дело вовсе не в том, что рабы могли попытаться сбежать через эти окна или попытаться сговориться с соседями по каравану и устроить бунт. Даже в фургонах хозяев через оконный проём могла бы сбежать разве что кошка, а шум, издаваемый поселением работорговцев во время движения, делал практически невозможным общение даже внутри фургона.

Дело в другом. Окна – второй по силе источник потери тепла, после двери, конечно, но без двери обойтись никак нельзя.

А вот без окон вполне можно. Плохо без них, конечно, но не смертельно. Поэтому небольшие иллюминаторы – по-другому и не скажешь – заделывались наглухо специальными затычками и конопатились. То же происходило с… кхм… санитарными отверстиями в полу.

И вот так четверо мужиков оказываются в замкнутом пространстве, в вечной полутьме, посреди прохладной влажной затхлости. Казалось, будто это путешествие проходит сквозь поток ужасного смрада, который только усугублялся… кхм… санитарными вёдрами, норовящими опрокинуться во время хорошей тряски. Но это было в корне неверное чувство: ведь смрад – это и есть они, рабы. Не рабы движутся сквозь смрад, это смрад движется вместе с рабами, оставляя за собой, должно быть, отравленную полосу, на которой не осталось ничего живого.

Хотя и это ложь. Живое привыкает ко всякому, и вонь – не самое худшее, что может быть.

Алексей осторожно повернулся с одного бока на другой. Необходимая процедура (можно даже сказать – необходимый ритуал) – в одной позе затекало тело. Как обычно жалобно звякнула цепь, тянущаяся от его правой щиколотки к стене. Боли почти не было, он хорошо научился поворачиваться так, чтобы почти не тревожить цепь. Стальная колодка не плотно обхватывала ногу, и на щиколотке очень быстро образовался синяк, потом – ссадина, а та уже со временем превратилась в незаживающую рану. К счастью, не инфицированную, несмотря на всю антисанитарию, царящую в фургоне. Впрочем, вскоре рана должна покрыться струпом – Алексей практически её не тревожил последнее время.

Лежать вот так, вытянувшись во весь рост, было жизненной необходимостью. Во-первых, сидеть слишком долго тоже невозможно. Во-вторых, печка-буржуйка, отапливающая фургон, находится в центре, а стены в первые холодные дни промёрзли насквозь. И это даже без окон. Вот и приходилось вытягиваться и, кутаясь в дырявое одеяло, лежать, время от времени переворачиваясь, словно пытаешься сам себя прожарить со всех сторон.

Впрочем, для прожарки печь давала достаточно тепла только два раза в день – утром, за четверть часа до того, как караван двинется в дорогу, и вечером, через полчаса после того, как движение останавливалось. Изо дня в день проклятая дверь открывалась, мгновенно выпуская из фургона все остатки тепла, но давая обитателям сделать хотя бы пару вдохов свежего воздуха, и в фургон заходил работорговец. Он приносил с собой два ведра – с едой и водой – и ставил их у входа. Но кормил не сразу. Поставив еду, работорговец уходил, и хорошо, если он догадывался хотя бы прикрыть чёртову дверь. Возвращался через минуту, занося охапку дров. Потом выносил все “санитарные” вёдра (закрытая дверь – опционально). После проходил по фургону с вёдрами и черпаком, разливая в миски либо жидкую кашку, либо суп. И воду – по кружкам. Затем заталкивал все дрова в печь, поджигал их и уходил. Жители фургона в этот момент буквально молились, чтобы дрова разгорелись с первого раза, ведь повторный приход истопника означал в очередной раз открытую дверь.

Будь воля Алексея, он бы и дверь законопатил к чёртовой матери.

Но этого он не мог. Поэтому землянину приходилось в очередной раз поворачиваться с одного бока на другой и замирать, стараясь сохранить под одеялом как можно больше тепла.

Возможно, будь у него настоящие суперспособности, стрелок бы выдрал волосок со своей задницы, вскрыл бы им замок, затворяющий его колодку, и, сделав из куска драного одеяла одежду, сбежал бы в заснеженную пустыню. Там бы охотился на зайцев, пингвинов или белых медведей, потом, весь такой красивый в шубе из медвежьей шкуры и шапке из пингвиньих перьев, вышел к людям… Хотя зачем ему люди? Он и сам хорошо справлялся бы. А окончательно осуровев от жизни такой по весне грохнул бы всех Продавцов грёз, их Представителей и грёбаного Предтечу впридачу, оживил бы Орайю и зажил с ней долго и счастливо.

Но – вот незадача – из сверхсил у него только ярость берсеркера, смахивающая на биполярное расстройство в особо запущенном состоянии, а когда ты прикован к цепи, прока от неё никакого. Нет, один раз Алексей даже “включал” её во время утренней кормёжки (думал, хоть работорговца задушит), но только рассадил себе ещё больше ногу и остался без ужина – истопник даже не стал подходить, пока Представитель второго клана извивался на полу, тянул к нему скрюченные пальцы и от ярости пускал пену изо рта. Поэтому от подобных экспериментов решено было отказаться.

Чего уж греха таить, мысли о том, чтобы расковырять поджившую рану на руке и достать оттуда Слепок Орайи, возникали постоянно. И с каждым днём они приходили всё чаще, и всё сложнее было от них избавиться. Но собственноручно убить во второй раз любимую Алексей не мог.

Он просто не мог себе это позволить. Ведь так… намного ли он будет лучше работорговцев?

Иногда стрелку даже снилось это. Как он берёт Слепок, вставляет его в левый глаз, приказывает истопнику открыть замок и засунуть голову в горящую печь. А потом Алексей бродил по каравану и убивал всех – мужчин, стариков, женщин, детей... Кого-то заставлял покончить с собой, кого-то – вроде Хаза – душил сам. Когда умирал последний работорговец, он останавливался и оглядывал мёртвый караван. И каждый раз среди мертвецов он видел команду “Непобедимого” – Короса, Эмену, Крога… Иваллу. Беременную Иваллу. Она лежала поодаль, сложив руки на животе, и Алексей понимал – это он задушил её. Потом что-то тяжёлое оттягивало его руки, он смотрел вниз, и видел на своих руках мёртвую Орайю. У неё была сломана шея, а из окровавленной раны на месте левого глаза стекала кровь.

Проснувшись, он гнал этот сон прочь вместе с мыслями взять Слепок зеленоглазой. Ненадолго, но они уходили.

Алексей тяжело вздохнул и осторожно перевернулся.

– Не греми, – пробурчал один из трёх его сокармеников, Кроми.

– Пошёл ты, – беззлобно ответил Алексей.

– Ох, говнюк, дотянись я до тебя, задушил бы этой цепью.

– Заткнитесь оба! – рявкнул Косматый.

А Говорун только что-то промычал – у него не было языка.

Подобные диалоги происходили по нескольку раз на дню. Тоже своего рода ритуал.

Также к ритуальным действиям можно было отнести гадания. Или, скорее, гадание, но с разными вариациями. Когда фургон в очередной раз начинало трясти по бездорожью, рабы спорили, чьё санитарное ведро опрокинется первым. А потом условия могли быть любые – дотечёт ли содержимое до хозяина ведра или его соседа, сколько раз перевёрнутое ведро подпрыгнет на следующих кочках или ямах, в какую стену врежется…

На самом деле, эти гадания были настоящим развлечением – вёдра стояли в специальных углублениях и опрокидывались далеко не каждый день, для этого нужна была по-настоящему хорошая тряска. Иначе четвёрка рабов давным давно захлебнулась бы в собственных испражнениях.

Алексей давно уже потерял счёт дням. Хотя, быть может, и не так давно – он же мог посчитать, когда именно счёт дней потерялся. Единственное, что он мог сказать уверенно – уже настоящая зима. Воздух, врывающийся в их фургон вместе с истопником, промораживал до костей в первые же мгновения. Возможно, Отражение помогло бы ему хоть как-то понять, сколько времени прошло, но оно появлялось во снах настолько мутными и невнятными видениями, что на утро ничего не удавалось вспомнить.

Вот так, посреди смрада, потеряв счёт времени и маясь от скуки, они ехали куда-то в глубь материка. И единственным плюсом этого путешествия было то, что оно, как и любые другие путешествия, имело конечную цель. Плюс это, впрочем, сомнительный – если другие рабы надеялись на зимовку и продажу весной, то для Алексея окончание их пути сулило только смерть. Хотя за Говоруна он не ручался – тот был себе на уме и не особо распространялся о своих планах и ожиданиях. Однажды стрелок спросил его напрямую, а тот только промычал в ответ что-то невразумительное. Скорее всего, проклятье.

В конце концов, в один из дней караван остановился посреди дня. Моторы заглохли, а голоса работорговцев стали куда более оживлёнными, даже – радостными.

“Приехали”, “дом” расслышал Алексей и, перевернувшись на другой бок, облегчённо выдохнул. Это однообразие хуже смерти.

Несколько секунд Представитель в очередной раз смаковал мысль о том, чтобы использовать Слепок Орайи, однако делать этого не стал. Для достижения цели он готов идти по трупам, но только не по трупам любимых.

“Надеюсь, так будет всегда”, – сумрачно подумал Алексей, прекрасно зная: “всегда” может закончиться уже этой ночью.

– Приехали, – с облегчением в голосе проговорил Кроми. – Как же мне осточертел этот фургон и ваши рожи.

– И что? – фыркнул Алексей. – Меня хотя бы убьют, а тебе ещё несколько месяцев лежать здесь.

– Может, нас переведут в другое помещение? – без особой надежды в голосе предположил Косматый.

Даже такая короткая фраза вызвала у него тяжёлый приступ кашля. Алексей, уже собирающийся сказать что-то вроде “надейся-надейся” прикусил язык. Ни на что другое Косматый надеяться не мог, если их оставят здесь, он не жилец.

Чей-то голос раздался прямо под дверью их фургона. Алексей слышал его лишь однажды, но узнал того старика, распознавшего в нём “пса Продавцов грёз”.

– Да, того самого, – говорил старик гнусавым из-за насморка голосом.

Дверь открылась, впуская волну холодного воздуха. Косматый и Кроми как всегда отреагировали на это проклятиями, а Говорун недовольно замычал. Алексей же пристально уставился на проход.

Со стариком пришло четыре здоровенных мужика, один из которых без лишних разговоров направил на Представителя двустволку. Другой нёс наручники, к которым была прикована длинная цепь, заканчивающаяся наручником. Как бы то ни было, его выпустят, пусть, очевидно, прикуют в другом месте. Хотя бы на время можно будет избавиться от этого запаха...

– Если дёрнешься, я прикажу ему убить тебя, – прогнусавил старик. – Ритуалы ритуалами, но своей жизнью ради них я рисковать не буду.

Алексей растянул губы в самой паскудной улыбке, на которую был способен, и тихо проговорил:

– Хорошо, я не буду дёргаться, обещаю. По крайней мере, до того, как не увижу Хаза.

– О, ты его увидишь. Хаз будем последним, что ты увидишь в своей жизни, пёс.

Один из сопровождающих старика работорговцев открыл замок его оков, второй грубо ухватил за руки, а третий надел на них наручники. Алексея грубо выволокли на улицу. Ему в глаза ударил яркий свет, заставивший крепко зажмуриться. За долю мгновения Представитель успел разглядеть циклопическое здание, закрывающее половину горизонта. Оно словно состояло из серого непрозрачного стекла, местами выбитого и зияющего глубокими провалами. Именно туда его и повели.

Уже буквально через несколько шагов снег под его голыми ступнями сменился на ледяной пол, усыпанный мелкой каменной – или бетонной – крошкой. Алексей рискнул раскрыть глаза. Здесь царила полутьма. Его вели по абсолютно голому коридору к неработающему эскалатору.

– Это очередной стадион для ваших игрищ? – спросил он старика.

– Ритуалов, пёс, – грубовато ответил тот. – Ритуалов, а не игрищ. Ты смотришь на нас свысока, тебе кажется, будто ты служишь властелинам Нейи. Но ты ошибаешься. Они – лишь пережиток прошлого и вскоре умрут все до последнего. И свысока на тебя должен смотреть я, живой человек. Настоящий, не лишённый души.

– Как хочешь, – пожал плечами Алексей.

На том разговор закончился. Шли они долго, минуя абсолютно пустые залы и коридоры с голыми стенами и потолками. Постепенно становилось всё теплее, но источник этого тепла был не ясен. Наконец, стрелка завели в какую-то подсобку, в которой стояла только скамья, рядом с которой в стену была вбита железная петля.

– Что со мной будет? – спросил Алексей, когда его грубо усадили и приковали другой конец цепи к петле. Скамья оказалась на удивление мягкой и тёплой, так что он сразу вытянул ноги, наслаждаясь.

– Ты умрёшь, – хмыкнул старик.

– А поподробней?

– Тебя убьёт Хаз в ритуальном поединке.

– Очередной поединок? – фыркнул Представитель. – Я прошёл уже два, не боишься за своего вождя?

– Нет, – оскалился в ответ работорговец. – Раньше ты участвовал в поединках равных. Это же будет скорее ритуальное убийство. Ты будешь в чём мать родила, а у Хаза помимо боевой экипировки будет специальный нож, которым мы перерезаем глотки быкам. Он длиной в локоть. Ты животное, и мой сын забьёт тебя на мясо, как животное. До вечера, пёс.

Работорговцы ушли, захлопнув дверь.

– До вечера, – хмыкнул Алексей и улёгся на скамью.

В этой каморке было тепло, сухо и пахло пылью, поэтому он блаженствовал. Поесть бы ещё чего, но абсолютно счастья не бывает. Поэтому Алексей просто уставился в потолок и принялся ждать.

Глава пятьдесят третья

Ждать пришлось долго, до позднего вечера или даже до ночи. Алексей пару раз задрёмывал, в конец оголодал и до чёртиков хотел отлить. Если проблему еды он решить не мог, то вторую просто не хотел, и дело не в гигиене – таким грязным как сейчас он не был никогда в жизни. Просто не хотелось портить так приятно ничем не пахнущий воздух.

Наконец, когда Представитель готовился отойти ко сну уже в третий раз, из коридора послышались шаги. Алексей выпрямился и уставился на едва видную в полутьме дверь. Благодаря неделям медитаций и ментальных тренировок, сопровождающихся перекатыванием с бока на бок, он умел вызывать состояние боевой ярости, даваемое ему Слепком, но не уходить в него с головой. Одна мысль – и он превратится в комок ненависти, уничтожающий всё на своём пути, однако сейчас Представитель полностью собой владел. Одна беда: обратное превращение из берсеркера в нормального человека контролировать он никак не мог, что и показал та попытка напасть на истопника.

Судя по звукам, за ним шло не меньше четырёх человек. Существовала вероятность того, что никакого жертвоприношения всё же не случится, и его просто убьют. Тогда нужно будет просто забрать как можно больше ублюдков с собой.

Дверь отворилась. Первым вошёл всё тот же старик, за ним трое мордоворотов. От них пахло перегаром и дымом. Ничего нового.

– Готов умереть? – спросил старик.

– Ничего нового, – сказал Алексей вслух. – Нет, не готов. Хочу жить. Но не считай это мольбой о милосердии. Я хочу убить каждого из вас и жить дальше. А теперь расковывай меня, чтобы я начал с вашего вождя.

Старик ничего не ответил, но всё же сделал знак мордоворотам за своей спиной. Алексея грубо поставили на ноги, сняли с него наручники, профессионально и жестоко заломили руки за спиной и повели прочь из комнаты.

Когда боль пронзила суставы и мышцы Представителя, он едва не сорвался, но сумел удержать свой разум при себе. Позже. Всех их он, конечно же, не убьёт, но уж Хаза в состоянии забрать с собой.

Алексея провели по ещё одному коридору, затем буквально протащили по лестнице наверх и швырнули к огромным двустворчатым дверям, которые охранялись двумя вооружёнными работорговцами. Два автомата практически уткнулись ему в лоб. Двое из тех, что вели его, раскрыли двери, третий сорвал набедренную повязку – единственную одежду, что на нём была. Представителю пришлось зажмуриться от яркого света, хлынувшего из портала.

– Иди, – сказал старик. – Иди и умри.

Сделав правую ладонь козырьком, Алексей шагнул вперёд, чувствуя, как один из стражей тычет ему меж лопаток дулом автомата. Из помещения не пахло дымом, что странно. Видимо, четвёрка, забравшая его из той подсобки, не отсюда. Но работорговцы там были – он слышал их голоса. Немного, не более дюжины. И это ещё страннее: прошлые разы на бои приходили посмотреть все.

Глаза привыкли к яркому свету буквально за пару секунд. Утерев выступившие слёзы, Представитель Аларии огляделся.

Чему служило это огромное круглое помещение до войны – не ясно. Здесь не было ни трибун, ни экранов, ни прочих атрибутов зданий, предназначенных для массового развлечения людей. Это была просто огромная – около сотни метров в диаметре – круглая зала с абсолютно плоским полом, стенами и потолком. Свет шёл прямо с белоснежного потолка, никаких ламп или прожекторов не наблюдалось. Воздух был свежим и тёплым, что говорили о наличии отопления и вентиляции. Видимо, это здание функционировало всё время с конца войны и, возможно, проработает ещё десятки лет.

Чему служило это здание до войны можно только предполагать, а вот чем стало после – не вызывало никаких сомнений. Работорговцы сделали его местом своего мрачного культа. Всю окружность стены заполоняли человеческие костяки. Более или менее свежие и совсем старые и рассохшиеся. Полные и неполные. Их выкладывали у стены в кучки, каждую из которых венчал череп, разбрасывали как попало, выкладывали их на полу в разных позах. Куда там капитану Флинту, выложившему из скелета пирата указатель. Здесь скелеты совокуплялись, сидели в кружке, дрались, лежали в ряд, сидели…

Тысячи скелетов.

Это было настоящее святилище смерти. И её адепты в числе одиннадцати человек стояли посреди залы. Все – здоровые мужики, ни одного слишком молодого или слишком старого. Очевидно, все они принадлежали к разным группам или племенам – различалась одежда, татуировки, украшения. Должно быть, вожди. Наверняка, собрались здесь далеко не все из тех, что бродят по материку, но сейчас Алексея грела одна мысль: ни один из собравшихся не походил на тех работорговцев, что напали на деревню охотников.

– Что это за кусок мяса? – резко спросил один из собравшихся, увидев Алексея. Его ноздри пронизывало с десяток костяных шипов, лицо покрывали татуировки причудливо извивающихся змей. – Это из-за него мы прекратили пир?

– Да, – кивнул Хаз. – Именно из-за него.

Вот так ублюдок. Вождь “ящеров” напялил перед боем потрёпанный, но крепкий бронежилет, под мышкой он держал пластиковый шлем, на его поясе висел не нож, а настоящий тесак с клинком длиной шестьдесят-семьдесят сантиметров.

– Это мой кусок мяса, – продолжал Хаз. – Кусок мяса, лишённый души. Тот, кого мы убьём посреди зала мёртвых, и разделим его печень между собой, братья.

– Лишённый души? – переспросил “змей”. – Не слишком ли сильное заявление?

– Я знаю его, – подал голос третий работорговец, изрисованный пауками. – Это он дрался семь недель назад, когда мы встретили вас, Хаз. Это он убил моего претендента, а потом сошёл с ума и, вырвавшись из круга, убил ещё и моего человека. Это он – избранник Продавцов грёз.

По толпе прошёл шепоток, напряжённый и злой. Алексей буквально почувствовал, как напряглись все собравшиеся. Парочка даже принялась нервно дёргать пояса, но оружие при себе имел только Хаз.

– Избранник Продавцов грёз? – буквально прошипел “змей”. – И ты, мать твою, притащил его сюда, чтобы зарезать, как свинью, и разделить с нами его печень? Я знаю твоё отношение к Продавцам, Хаз, но твоё мнение разделяют далеко не все собравшиеся.

Хаз ощерился и вместе с ним ощерился ящер на его лице.

– Я знаю, что не все разделяют моё мнение, но это мой раб. Он не жив и не мёртв. И я привёл его сюда, дабы принести в жертву умершему миру и разделить его мясо со своими живыми братьями и восславить мир возродившийся. Разве я нарушаю закон?

“Змей” пожевал губами так, словно собирался сплюнуть, но сдержался.

– Нет, конечно же, нет, Хаз, – процедил он. – Не считая того факта, что многие из собравшихся считают, будто Продавцы грёз, даровавшие нам возродившийся мир, и их избранники – священны. Пусть у них нет души, но есть их – то же самое, что и сварить суп из костей одного из них, – “змей” кивнул в сторону громоздящихся на полу костяков. – Но ты всё так и запланировал, Хаз. И не потеряй мы два племени за год, не введи мы буквально два часа назад полный запрет на все братоубийственные войны и даже на кровную месть, я бы немедленно попытался тебя убить, наплевав на то, что ты вооружён. Но ты ведь всё спланировал именно так, Хаз.

“Ящер” продолжал скалиться, всем своим видом давая понять, что “змей” прав.

– Деритесь, – коротко сказал “паук”. – И будь что будет. Мы не можем нарушить закон.

– Не тонка у тебя кишка, Хаз, – буркнул четвёртый, “птица”, – выступать против Продавцов грёз. И делать так, будто все мы выступили против них. И если Продавцы могут об этом ничего не узнать, то мы все запомним твой поступок.

– Они уже ничего не значат, – со злой радостью в голосе проговорил Хаз. – Они уходят вместе со старым миром, а новым будем править мы, настоящие люди. Наши караваны будут ходить по всему новому миру. Мясо того, кто служил им, даст нам их мощь, и никто – никто! – не сможет нам помешать.

– Так тому и быть, – скривился “змей”. – Вот только если он победит тебя, это даст понять всем сомневающимся – Продавцы грёз никуда не ушли, их мощь всё ещё способна решать судьбу нашего мира.

– Если он убьёт меня, – фыркнул Хаз, – значит, я действительно не прав. Тогда заберёшь его себе, Гир, чтобы каждый день нацеловывать его жопу перед сном. Но я не проиграю.

Договорив, “ящер” надел на голову шлем, остальные как по команде расступились, становясь в полукруг. Только в этот момент стражник убрал от спины Алексея автомат, давая разрешение двигаться.

Представитель второго клана знал, Хаз улыбается под шлемом. Что ж, можно улыбнуться в ответ. Улыбнуться и отпустить, наконец, ту сущность, что дарует ему Слепок, на свободу.

На миг Алексей словно почувствовал боль всех убитых здесь людей. Они будто вселились в него. Их сущности пронзили его насквозь и глубже, вошли в само подсознание, перекликаясь с теми, кто покоился на дне ямы в Отражении. Дети, жившие в яме, олицетворяли работорговцев, и не важно – выверты это подсознания самого Алексея или Аларии.

Тех детей Представитель второго клана уже убил. Значит, убьёт и всех этих ублюдков. Не сейчас, позже, здесь у него нет оружия, способного с ними справиться. Но он никуда и не торопился. Здесь и сейчас ему хватит голых рук, ногтей и зубов.

Как и в прошлые разы Алексей оказался заперт в собственном теле, не в силах управлять им, и словно наблюдая за собой со стороны.

Улыбка превратилась в полный муки и злобы оскал, из самой глубины горла вырвался не то рык, не то стон. Хаз шёл на него, и Алексей рванул ему навстречу. В голове Представителя, или того, кем он стал, не осталось мыслей, кроме одной – убить. Ни о том, что вооружённый тесаком мужик и без того в полтора раза больше его, да ещё и защищён шлемом и бронежилетом. Ни о том, что нужно искать в его защите слабые места, вооружиться хоть костью.

Убить.

Они сошлись с Хазом рядом со зрителями. Работорговец едва успел сделать десяток шагов, Алексей же пролетел за это время метров тридцать. “Ящер” нанёс удар наискосок, и попади Представитель под него, остался бы без левой руки, а его грудь была бы разрублена до середины. Но и это не беспокоило Алексея.

Потому что Хаз в него не попал и в тот же миг умер, хотя ещё не понял этого. Представитель вцепился в его левое плечо, используя его, чтобы замедлить собственное движение, запрыгнул работорговцу на спину, обхватил ногами поясницу, вцепился в шлем и свернул ему голову одним движением так, словно в его руках оказался цыплёнок, а не крепкий мужик с бычьей шеей.

Хаз рухнул ничком, как подрубленный, Алексей оказался на его спине. Рука Представителя метнулась к тесаку, вывалившемуся из ослабших пальцев работорговца. Рукоять, сделанная из грубой шершавой кожи, удобно легла в его ладонь, а приятная тяжесть оружия вселила уверенность – живым из этой комнаты выйдет только он.

В Отражении у него был нож. Здесь – тесак.

Убить.

Глаза метнулись в поисках новой цели. Но на миг взгляд Алексея упал на стражника, разинувшего от удивления рот и опустившего автомат.

Нет. Тесак – это слишком мало. В Отражении хватило ножа, чтобы справиться с паразитами, влачащими своё жалкое существование в яме. Да, они такие же паразиты, кочующие по мёртвым землям, словно опарыши, копошащиеся в гнилом мясе умершего. Но работорговцев много, и они хорошо вооружены. Даже если он убьёт всех собравшихся в комнате, живым это место он не покинет. Умрёт сам, а не оставит кучу остывающих тел. На уничтожение этой заразы, отравляющей Нейю, нужны годы, армия и пушки, а не тесак.

Алексей тяжело выдохнул, когда понял, что вышел из состояния боевого безумия. Но в этот раз оно ушло не совсем, оно осталось совсем рядом. Достаточно одной мысли, чтобы вернуть его, так же, как и когда Представитель входил в эту комнату.

– Ты, – он ткнул в “змея” тесаком, – скажи, что со мной теперь будет.

Гир пожевал губами.

– Раньше жертва никогда не переживала ритуальный бой, – сказал он после долгой паузы.

– Я знаю, что следовало бы сделать, – подал голос “паук”. – Раз жертва убила настоящего человека, то они словно поменялись местами. Ты стал живым человеком, а Хаз – жертвой, которую нужно съесть. И ты должен присоединиться к ритуальной трапезе. Но у Продавцов грёз нет души. Они же забрали душу у тебя, когда ты стал их слугой, поэтому настоящим человеком тебе уже никогда не стать. И я не знаю, что делать.

– Хаз пообещал отдать его Гиру, пусть Гир и решает, – подсказал кто-то. Остальные работорговцы одобрительно загудели.

На губы “змея” выползла нервная ухмылка.

– Я знаю, что я будут делать, – проговорил он спустя пару секунд. – Я точно не буду жрать Хаза: каким бы идиотом он ни был, всё равно он был живым человеком. А что до тебя… Выброси тесак и пообещай не брыкаться, иначе я прикажу тебя убить.

– Откуда я знаю, что не прикажешь, если я брошу?

– Ниоткуда. Зато точно знаешь, что прикажу, если не бросишь.

Алексей пожал плечами и швырнул тесак на тело Хаза.

– Вот и прекрасно. Пошли отсюда.

Старик всё ещё стоял за дверью, когда Алексей и Гир вышли. Увидев Представителя, он изменился в лице и завыл. Так, словно… Алексей усмехнулся. Стоило догадаться раньше.

– Твой сын мёртв, как я и обещал, – сказал он. – Твои внуки – следующие.

– Но ты этого не увидишь, – буркнул Гир, переводя взгляд на стража и кивая в сторону старика.

Автоматная очередь срезала отца Хаза, он упал на пол, скрючился и замер.

– Я говорил, что нужно убивать и есть стариков до того, как они сойдут с ума от старости и злобы. Так было в старину, значит, так нужно делать и сейчас. – Гир сплюнул на тело. – Но кое у кого на этот счёт другие мысли. Были другие мысли, – поправился он и слегка усмехнулся. – Но жизнь всё ставит на свои места. Пошли.

Поначалу “змей” повёл Алексея знакомыми коридорами, но затем повернул налево. Вышли из здания они из другой двери. Представитель мгновенно продрог – о набедренной повязке он забыл. Впрочем, она бы его и не спасла. Идти, впрочем, было недалеко – до ближайшей группы фургонов.

Гир завёл Алексея в самый большой фургон. Здесь собралось с полдюжины мужчин. Они пировали, и Представитель догадывался, какое блюдо главенствовало на их столе. Это было отвратительно, но былого шока уже не вызывало. Человек привыкает ко всякому.

– Садись, – сказал Гир, сам присаживаясь к столу. – Еду не предлагаю, но можешь выпить.

– Я постою, – сухо произнёс Алексей. – И от выпивки тоже откажусь.

– Стой, – пожал плечами “змей”. – Ты, наверное, не до конца понимаешь, в чём заключались наши с Хазом разногласия. Всё просто. Продавцы грёз уничтожили этот мир, о чём ты прекрасно знаешь. И Хаз вместе с Захом их за это проклинали, хотя я и многие другие считают, что должны были благодарить. Потому что, уничтожив старый мир, они даровали нам эти бескрайние степи и возможность брать с них всё, что мы захотим. Потому Хаз на тебя так взъелся. Ну да ладно, дело прошлое.

Видишь ли, твоё положение всё ещё невозможно как следует определить. Кто ты? Если всё ещё раб, до весны ты не доживёшь: из города живых выходят только живые. Те, кто были ими изначально, и те, кто, став рабом, вновь заслужил эту честь. Но ты мёртв, хоть и продолжаешь ходить и убивать других. У тебя нет души. В то же время ты не то чтобы один из наших благодетелей, но один из их слуг, и убить тебя я не могу, так как не хочу навлечь их гнев на своё племя. К тому же, раз у тебя нет души, твоё мясо есть нельзя, а убивать просто так я не привык.

Поэтому будет так. Ты будешь заключён в клетку, где с тобой не будет контактировать никто, кроме раба, которого мы съедим перед самым выездом. А потом мы просто сделаем вид, что захватили тебя в одной из деревень.

– И что дальше будет со мной? – процедил Алексей.

– Как – что? Мы продадим тебя, – фыркнул Гир. – Ты, конечно, один из слуг моих повелителей, но вера должна помогать жить, а не мешать. Ты здоровый мужик, хотя по виду и не скажешь, и за тебя можно будет выручить хорошую цену где-нибудь в Северном. Эх, жаль, что бойцовские ямы закрыли… Ну да ладно. Может, выпьешь напоследок?

Представитель второго клана закрыл глаза, успокаиваясь. Он едва не сорвался. Но он находится в одной маленькой комнате с семью здоровенными мужиками, на столе лежат ножи, а двое даже не побеспокоились снять пояса с пистолетами, усаживаясь за стол. И даже если убить их всех, куда потом идти? Так или иначе они довезут его живым до населённых мест.

“Потом”, – мысленно пообещал он себе.

Они умрут потом.

Интерлюдия пятая

Я попытался утереть пот, заливающий глаза, но только размазал грязь по всему лицу. Ругнувшись, вытер руки о рубашку, ей же промокнул пот.

Мои ладони выросли, а предплечья стали толще за последнее время. Я рос, но этот рост не причинял никаких неудобств – одежда будто росла вместе со мной.

Передохнув, вновь вгрызся ножом в землю. Она была плотной, но рыхлилась не слишком тяжело. К тому же, в Отражении, кажется, никто не предусмотрел камни и прочие бесполезные ископаемые.

Впрочем, уверен – выкинь мой разум какую-нибудь штуку, я могу упереться не то что в камень – в гранитную плиту. Но, кажется, я на верном пути, и ничто не должно помешать мне выбраться из ямы.

Я срыл уже большой кусок склона, чтобы подняться до места работы нужно было сделать пять шагов. Ещё пять – и я выберусь. Впрочем, работы становилось только больше. Рыть лаз я не рискнул, поэтому пришлось буквально рушить участок склона шириной в шаг. Нож – спасибо, Отражение, – не тупился, а мне некуда было торопиться: там, в настоящем мире, впереди зима, которая приостановит битву за престол Властелина. К весне же я наверняка закончу работу.

Которая заключалась не только в том, чтобы выбраться обратно в лес.

Остановившись на миг, повернулся назад. Тонкий слой земли покрывал уже половину ямы, скрывая с глаз мертвецов. Не то чтобы я переживал за них, им-то уже плевать, но их нужно похоронить, пусть и под слоем земли толщиной в три детских пальца. Никто, найдя эту яму, не должен спуститься в неё в поисках еды. Никто не должен паразитировать на мертвецах. Да и убитые людоеды не смотря ни на что имеют право на покой.

Вот так и продолжалось день за днём. Я просыпался, рыл, а когда собиралась приличная кучка земли, рассыпал её по яме. Потом…

– Не надоело тебе? – спросила моя вечная собеседница.

– Нет, – просто сказал я, продолжая работу.

– Не хочешь использовать Слепок, чтобы заставить меня привести других и вытащить тебя?

Я стиснул зубы.

– Нет.

– Если бы не зима, если бы война сейчас была в самом разгаре, тебе пришлось бы действовать быстро. Времени на то, чтобы ковыряться здесь, у тебя бы попросту не было. А действуй ты в том же духе, умер бы, встретив первого же противника.

– Будем считать, что мне повезло.

– Повезло, – фыркнула девочка. – Ну да, будем считать так.

Она, наконец, сбросила мне еду. Свёрток упал на кучу, которую я накопал за день. Я выбрался из-под козырька земли, который я начну рушить уже через пару дней, и уселся, чтобы поесть.

– Спасибо, – сказал я с набитым ртом.

– Не за что.

Я поднял глаза. Девочка сидела, свесив ноги с края ямы. Она тоже подросла. Не так сильно, как я, но сейчас ей уже лет девять. Должно быть, и другие дети стали старше, а значит, проблем с ними станет ещё больше. Впрочем, у меня будет если не союзница, то хотя бы одним врагом меньше.

– Не пойму я тебя, – произнесла девочка, разжёвывая яблоко. – Выбрал слишком долгий и тяжёлый путь.

– Так и надо, – сказал я. – И дело даже не в его тяжести. Дело во времени. Иногда важно только оно. Чтобы сделать тяжёлую работу, чтобы чего-то добиться или пережить чью-то потерю… – я вздохнул, вспоминая зеленоглазую девочку. – Иногда нужно просто время.

– Дурачок, – фыркнула моя собеседница и, поднявшись, ушла.

Я дожевал последний кусок яблока и поднялся на ноги. Нужно продолжать работу.

– Пусть так, – сказал я самому себе. – Пусть так. Но я сам выбрал этот путь и уже не сверну.

Интерлюдия шестая

– Ты должен слушать меня… – шипел в голове Хална злобный голос. – Должен…

Халн сжимал ладонями виски и тихо шептал себе под нос проклятья. Это не помогало никогда, не помогло и сейчас. Голос, принадлежащий убитому им островитянину, никуда не уходил. Зато, как обычно, у Представителя Аролинга разболелась голова. Боль начиналась за левым глазом, отдавалась в висок, скулу, затылок, пока, в конце концов, голова не превращалась в тяжёлый беспрерывно ноющий чугунный шар.

– Ты настоящий сопляк. Ты слаб. Ты никогда не победишь. Подчинись мне, и я приведу тебя к победе в этой войне.

“Он прав”, – думал Халн.

Но он не мог предать господина Аролинга, просто не мог. Кто знает, чего хочет этот чужак, поселившийся в его Отражении вместе со Слепком.

Мимо проехал трёхколёсный полуприцеп. Эта горбатая пародия на настоящий трактор, которыми обрабатывали поля в угодьях господина Аролинга, ужасающе тарахтела, плетясь со скоростью едва превышающей быстрый шаг. Возможно, виной тому была весенняя грязь, щедро разлившаяся по улицам города…

В каком Халн вообще городе?

Плевать. В последнее время он не отдавал себе отчёта в том, что делает. Представитель шестого клана мог внезапно осознать, что не ел уже три дня, а, направившись в ближайшую таверну, забыть, зачем туда заявился. Он не знал, какой сейчас день, давно ли наступила весна, как давно он ходил в туалет или мылся.

Всё, что Халн знал: он движется в сторону Северного, куда, кажется, направляются трое из восьми живших его противников.

Головные боли и голос островитянина сводили его с ума.

Поначалу он ещё пытался побороть островитянина, поселившегося в его Отражении. Но тот избил его и убил бы, если бы в тот момент они оба не осознали: если Халн умрёт в Отражении, он умрёт и в настоящем мире. Потом Халн пытался уговорить врага подчиниться ему, однако и это ему не удалось. Островитянин не был разумен в полном понимании этого слова, в нём сохранились только злоба, желание жить и желание убивать “всех проклятых людоедов”. И всё же скудного умишка этого остатка человеческого существа – по-другому и не скажешь – хватило, чтобы понять, как Халн его боится. Чувствуя свою безнаказанность, чужак убил нескольких детей и, когда остальные убежали в лес, поселился в белом домике.

И тогда Представитель Аролинга перестал посещать Отражение. Он боялся даже пользоваться Слепком, не говоря о том, чтобы испытать новую полученную им способность.

Первые пару месяцев он пил, пытаясь утопить в алкоголе пережитое им в Чёрной речке, залить чувство собственной беспомощности, а когда боли и голос почти свели его с ума, двинулся в сторону Северного, даже не понимая – хочет он убить противников, или чтобы те убили его.

И вот сейчас Халн… где-то…

Головная боль сегодня была поистине чудовищной, а голос настойчивым как никогда.

Представитель шестого клана огляделся. Потом взглянул на свои ладони. Они дрожали. Пальцы больше напоминали ветки, настолько они отощали. Халн сорвал ногти и сам не понимал, когда это сделал.

Так больше продолжаться не может.

Он стоял рядом с домиком. За зиму задняя стена рухнула, да и в остальных не чувствовалось прочности. Казалось, обопрись Халн на одну из них, и весь белый домик рухнет.

– Ты пришёл, – сказал мужчина с брюшком, выходя на улицу.

– Пришёл, – кивнул Халн.

Он знал, почему не мог справиться с мужчиной. Он всего лишь трусливый мальчишка шестнадцати лет. Он не может ничего.

– Ты подчинишься мне? – спросил чужак.

– Нет, – покачал головой Халн. – Я пришёл, чтобы ты убил меня.

– И тем самым убил себя? Нет уж, – фыркнул мужчина, – я не собираюсь этого делать.

– Там я уже тоже почти умер, – пожал плечами Халн. – Хватит этой агонии.

Мужчина оскалился и подошёл к нему вплотную.

– Никакой агонии, парень. Мы можем действовать сообща. Просто помоги мне убить их всех, и тогда я сделаю всё, чтобы ты победил в этой Игре.

Халн сцепил кулаки и зажмурился. По щекам потекли слёзы.

– Я хочу, чтобы ты меня оставил. Уйди.

– Я навсегда с тобой, парень, и ты знаешь это. Убей ты меня, я бы исчез. Но ты не можешь этого сделать. Поэтому… или подчинись, или терпи.

– Я больше не могу терпеть.

– Тогда пошли со мной. Ты знаешь, где прячутся дети. Мы просто перебьём их всех и делу конец. Конец твоим мукам, конец неопределённости. Мы очистим этот домик.

– И что потом?

– Какая разница? Будем просто жить.

Халн открыл заплаканные глаза и посмотрел в ухмыляющееся лицо островитянина. У него не было сил бороться с ним. Он никогда не победит. К тому же, он боится этого чужака больше всего на свете.

– Хорошо. Только хватит меня мучить.

Мужчина рассмеялся.

– С этого момента мы с тобой лучшие друзья, парень. Пойдём.

Халн кивнул и повёл чужака в лес.

Халн пошатнулся. Он продолжал стоять вот так, посреди улицы, тупо пялясь на свои ладони. Изо рта капала слюна, падая на грязные рукава куртки.

Затравленно оглядевшись, Представитель понял, что горожане обратили на него внимание. Парочка женщин перешёптывались, прикрывая ладонями рты, стайка детишек кружила рядом, ещё опасаясь приблизиться к нему, но уже почти готовая сделать это. Проклятый полуприцеп тарахтел, меся колёсами грязь.

Как же болит голова.

Зато теперь он знает, что ему делать.

Халн то ли рассмеялся, то ли расплакался. Из его глаз потекли слёзы. Он потянулся к кобуре.

Сперва он разрезал трофейным лучемётом сводящий его с ума полуприцеп. Потом – тех, кто над ним смеялся. Затем просто бросил оружие в кобуру и зашагал подальше отсюда.

Сначала нужно поесть, чтобы восстановить силы. Потом он пойдёт в Северный.

А там просто убьёт их всех.