Продавщица 4: А с платформы говорят...
Глава 1
Не веря своим глазам, я еще и еще раз проводила ладонью по шершавому парапету набережной, вглядывалась в бегущие волны, проходящие теплоходы... Может быть, я, согревшись и разомлев под теплым пледом дома в своей квартире, задремала и вижу сон о родном городе? Я ущипнула себя за руку и крепко зажмурилась. Авось досчитаю до пяти, открою глазки, и вновь окажусь на любимом диванчике с ортопедическим матрасом, который мы с мужем так долго и придирчиво выбирали, обегав не один мебельный магазин? А может, я проспала не один час, за окном уже темень, и Гоша вот-вот придет с работы, продираясь сквозь снежный плен на нашем стареньком "Солярисе"? Надо попробовать. Один, два, три, четыре... Я все стояла, зажмурившись и оттягивая последний момент... Пять! Я открыла глаза.
Ничего не изменилось. Я по-прежнему находилась на хорошо знакомой набережной, которую я не раз и не два исходила вдоль и поперек. Прямо передо мной был крейсер "Аврора", чуть поодаль виднелся Литейный мост. А позади меня было здание Нахимовского училища. Неподалеку находилась Петропавловская крепость - минутах в двадцати ходьбы.
Эти места были мне хорошо знакомы, правда, воспоминания, связанные с ними, были не особо приятными. Помнится, в далекой юности я втайне от маман сбежала на свое первое в жизни свидание с каким-то нахимовцем, с которым случайно познакомилась в очереди на кассу в магазине. Родители с малолетним братом Димкой тогда отбыли в гости к нашей второй бабушке в другой город, и от обязанностей круглосуточной няньки я была освобождена. К тому же парни в форме мне всегда нравились, и на парадах я всегда смотрела с удовольствием, как красивые, подтянутые, мужественные курсанты стройно чеканили шаг... А еще я удосужилась посмотреть фильм конца сороковых годов "Счастливого плавания!" с обаятельнейшим Мишей Бойцовым и просто начала бредить морской романтикой. Поэтому приглашение на свидание от бравого нахимовца я приняла с радостью, не раздумывая ни секунды.
Надо ли говорить, что к встрече я подготовилась основательно: накрутила кудри, тщательно отгладила блузку с юбкой, нацепила пальтишко, сапоги на каблуках, а вместо теплой шапки, в которой можно было смело ехать в полярную экспедицию, надела легкий и абсолютно не греющий беретик, чтобы не смять прическу. Заснеженный термометр, висящий за окном, показывал минус двадцать градусов, однако меня в мои шестнадцать лет это совершенно не смутило, и, подкрасив губки, я полетела навстречу своей любви.
Юноша, позвавший меня на свидание, пришел вовремя, был строен, ладен, плечист, красив и, в отличие от меня, очень морозоустойчив. Звали его, как сейчас помню, Кириллом, он учился на пятом курсе училища и собирался поступать в военно-морскую академию, то есть в моем представлении был совсем взрослым.
- Рад видеть! - незамедлительно расплылся в улыбке он, когда я, отстукивая зубом и пару раз подвернув ногу на скользком тротуаре, протопала от станции метро "Площадь Ленина" ко входу в училище. - У меня увольнительная до шести вечера! Пойдем?
- Куда? - слабым голосом поинтересовалась я, дуя на озябшие кулачки в варежках. В моем воображении мигом нарисовалась картинка, в котором я вместе с будущим бравым морским капитаном смотрю какую-нибудь хорошую мелодраму в кинотеатре "Аврора"...
- Пройдемся по набережной! - бодро скомандовал морской волк и припустил вперед, мельком обернувшись. - Ты идешь? Не стой, замерзнешь!
Не смея возразить, я, конечно же, пошла. Мечтам о походе в кино в тот страшно холодный день не суждено было сбыться. Счетчика шагов у меня тогда, конечно же, не было, но, думаю, за три часа мы с моим капитаном Бладом прошагали не меньше пятнадцати километров. Все это время Кирилл говорил, не затыкаясь: рассказывал о быте нахимовцев, о том, как поступал, как проходил медкомиссию, о соседях по кубрику... Вскоре я уже неплохо разбиралась в нашивках на форме, тяготах казарменного быта и даже узнала кое-какие морские термины. Надо же, прошло больше тридцати лет, а я до сих пор помню, что три полоски на гюйсе (слово-то какое!) означают три победы в знаменитых морских сражениях: Гангутском, Чесменском и Синопском.
Смущало только одно: за все время свидания будущий покоритель морей так и не удосужился поинтересоваться ни моей жизнью, ни моими увлечениями, а только тараторил без умолку. А еще, помимо рук, у меня стали предательски мерзнуть уши. Может быть, они просто не выдержали такого количества лапши, которую старательно вешал новоиспеченный ухажер в форме? И в бассейне-то он быстрее всех плавает, и бегает быстрее всех, и отжимается больше всех... И трындит, наверное, тоже. Все мои попытки что-то рассказать о себе тут же пресекались его очередной фразой: "А у нас вот в училище..."
- Холодно что-то, - я попыталась было воззвать к милосердию нахимовца, воспользовавшись пятисекундной паузой.
- Тогда пойдем быстрее, и ты сразу согреешься! - скомандовал нахимовец и припустил вперед. - А хочешь, попрыгай на пальчиках! Ноги очень важно держать в тепле! Вот у нас старшина говорит, что у человека восемьдесят процентов тепла уходит через ноги! И он прав!
"Чтоб ты провалился, птица-говорун, вместе со своим старшиной!", - мрачно подумала я и решила, что пора заканчивать свидание, а то, чего доброго, застужу себе все жизненно важные органы. Сославшись на некормленного котика, я сказала, что пора бы мне уже и домой...
- Отлично погуляли! - бодро сказал Кирилл, проводив меня до метро и протягивая мне руку на прощание. - Надо еще как-нибудь повторить. Только ты... это... одевайся теплее. Мне прямо больно было на тебя смотреть!
- Угу, - мрачно пробормотала я, пожала мощную длань морского волка и бросилась в теплые объятия метрополитена. Придя домой, я порадовалась, что в кои-то-веки осталась одна, мигом набрала себе горячую ванну и около часа лежала в ней, ругаясь изо всех сил и растирая замерзшие пальцы ног. А после того, как хоть немного согрелась, я отварила себе половину пачки пельменей, бухнула туда большой кусок сливочного масла, натерла много-много сыра, мигом уплела этот мегакалорийный ужин и быстро заснула, укрывшись тремя одеялами. Проспала я целых двенадцать часов и проснулась, к своему удивлению, совершенно здоровой. Признаться, поначалу я была совершенно уверена, что подхвачу ангину, гайморит, воспаление легких и пневмонию разом, но все обошлось - не было даже последствий в виде легкой простуды. А любовь к морской романтике и нахимовцам улетучилась мигом, хотя книги некоторых писателей-маринистов я и до сих пор люблю почитать.
Помнится, тогда я в сердцах даже пожелала юному "капитану Бладу" отморозить себе что-нибудь посерьезнее пальцев и отчаянно пожалела, что сама не предложила купить билеты в кино на двоих. Кажется, стоили они тогда всего тридцать или сорок копеек...
Справедливости ради стоит сказать, что было в этом экстремальном свидании, кстати, и кое-что хорошее. Вместо ожидаемой простуды и обморожения я обзавелась прямо таки космонавтским здоровьем, и когда через неделю почти три четверти нашего класса выкосил жестокий грипп, а еще дома заболели бабушка, мама, отец и Димка, я даже не чихнула и могла преспокойно хрумкать эскимо на улице. Видимо, мой организм решил, что его готовят в полярники, и мобилизовал все скрытые ресурсы. В итоге лет до двадцати пяти я вообще забыла, что такое простуда - спасибо закалке, которая нежданно-негаданно случилась со мной в юности.
Спустя три дня малолетнего братца вернули в родные пенаты, и жизнь моя пошла своим чередом: я снова засела у Димки в няньках. С Кириллом мы больше не виделись. На первом и единственном свидании свой домашний телефон я ему отказалась давать, сославшись на то, что у нас в доме меняют телефонную линию. Сказала, что сама позвоню на вахту училища. Бравый моряк вздохнул и, видимо, все поняв, понуро поплелся в сторону училища. Однако я за юного нахимовца не переживала. Скорее всего, симпатичный морячок всего за пару дней нашел себе новую, более морозоустойчивую пассию, и ей устроил марш-бросок в полной выкладке. Пожелав им любви, романтических путешествий на дальние морские берега и множество детишек в тельняшках, я успокоилась и дальше зажила своей обычной жизнью.
***
А теперь, значит, снова-здорово... Уже четвертый раз судьба забрасывает меня в прошлое. Только теперь я не в Москве прошлого, куда попадала уже три раза, а в родном Петербурге... Или Ленинграде?
Что ж, выяснить это, я надеюсь, не составит особого труда. Стараясь не привлекать к себе внимание, я как бы невзначай вглядывалась в проходящих мимо людей. Вот пробежал паренек в синей школьной форме и куртке поверх нее, с ранцем за спиной. Чуть поодаль чинно прогуливались под руку две девочки лет пятнадцати в коричневых школьных платьях. Проходящие мимо парни разбитного вида в косухах попытались было с ними заговорить, но, видимо, получив вежливый и твердый отказ, не стали настаивать и дальше пошли по своим делам.
Потом мимо меня просеменила какая-то бабулечка с авоськой в руке, в которой виднелись батон и бутылка молока с пробкой из фольги. Еще через пару минут веренным шагом продефилировал парень холеного вида, чем-то напоминавший бывшего ухажера моей подруги Лиды, сынка высокопоставленного работника. Нет, он не носил набриолиненный кок, и одежда его не кричала яркими цветами, а ноги не обтягивали узенькие брючки-дудочки. Парень был одет в широченные брюки-клеш песочного цвета, которые подпоясывал широкий кожаный ремень и явно не советского пошива модный теплый пиджак, а глаза его прикрывали темные солнечные очки. Мне этот парень чем-то напомнил молодого Никиту Михалкова с фотографии, на которой он нежно обнимает свою первую жену - Анастасию Вертинскую. Весь его вид будто говорил: "У меня все прекрасно, жизнь удалась, переживать не о чем, все просто восхитительно!". Парень вальяжно приобнимал молодую девушку лет двадцати, в добротном клетчатом костюме, явно сшитом на заказ, и красивых новеньких босоножках на каблуке-станке. Наверное, приберегла новую обувку специально для свидания. Девушка смотрела на парня, идущего рядом с ней, с нескрываемым обожанием. Точно так же когда-то смотрела на своего Володю юная Алечка, с которой мы сидели в театре и смотрели оперетту "Мистер Икс"... Но это было так давно...
А что же сейчас? Окинув себя взглядом, я обнаружила на себе юбочку в форме трапеции, которая была очень даже модной в семидесятых, светлую кофточку и плащ, очень похожий на тот, в котором когда-то я очутилась на пороге московской школы шестидесятых годов. Может быть, и сейчас на дворе шестидесятые? Или все-таки семидесятые? Не станешь же у прохожих спрашивать... А то, что плащ - тот, же, что и десять лет назад, ничего не означает - тогда вещи носили подолгу. Так, пальто, купленное три года назад по случаю, могло считаться почти новым.
Прогуливалась я по набережной довольно долго. Небо начало темнеть, стало холоднее, и мне с горечью пришлось констатировать, что мое четвертое путешествие во времени началось совсем не так гладко, как предыдущие три. В первый раз, когда я попала в 1956 год, меня почти сразу же окликнула бойкая Лида, моя подружка по общежитию. У нее-то я и выяснила, что теперь я - не Галя, а юная работница завода Даша, приехавшая вместе с ней и другой подружкой - Верой - из крошечного провинциального городка, чтобы никогда больше туда не возвращаться. Я почти моментально узнала, что живу в общежитии, в комнате с девочками и работаю на заводе. А уже на следующий день начались мои рабочие будни, которые по сравнению с нагрузкой в магазине показались мне если не санаторным отдыхом, то вполне себе комфортной и ненапряжной работой.
Во второй раз я оказалась уже в Москве шестидесятых, только не на шумном проспекте, а на тихой улочке, возле парадного входа в школу, откуда постоянно выбегали мальчишки и девчонки. И почти сразу же моей хорошей приятельницей стала добрейшей души Катерина Михайловна - преподаватель школы. Выяснилось, что я - уже не штамповщица завода Даша, а вполне себе уважаемая учительница Дарья Ивановна, не так давно окончившая педагогический институт и получившая от государства комнату в большой коммунальной квартире.
Когда я попала в СССР в третий раз, меня никто не "забрал" с улицы. Однако, покопавшись в сумочке, я нашла там ключи от своей прежней коммуналки и, отправившись по хорошо известному адресу, выяснила, что живу и работаю на прежнем месте. Правда, на дворе стоял уже не 1956-й и не 1963-й, а 1974-й год. Дарье Ивановне, то есть мне, было уже хорошо за тридцать, но она была все такой же жизнелюбивой и почти такой же привлекательной...
Кстати, насчет сумочки... И как это я не заметила! На локте у меня висел небольших размеров ридикюль. Открыв его, я нашла пару шариковых ручек, советский паспорт на имя настоящей Даши, носовой платок, ключи, и губная помада. Обычный набор, ничего особенного. Однако ключи были совсем другие, незнакомые. Один, подлиннее, явно был от входной двери в квартиру, другой, поменьше - вероятно, открывал дверь в комнату. Может быть, где-то среди мелочей затесался и календарик, который поможет определиться с тем, в какое время я попала? Пока я, предполагая, что попала в семидесятые, опиралась только на свои догадки.
Однако, как я ни перетряхивала ридикюль, больше ничего в нем не не было. Потайных отделений в сумочке тоже не обнаружилось. Что же делать?
"Думай, Даша, думай!..." - уговаривала я себя, в задумчивости постукивая пальцами по парапету. - "Должен же быть какой-то выход. Тем более ты - уже бывалая "попаданка", не растеряешься!"
- Эй, герла! Скучаешь? - окликнула меня парочка длинноволосых парней с повязками на лбу, в джинсах и распахнутых не очень свежего вида куртках, из под которых виднелись разноцветные майки. - Может, полабаем? А ты нам подпоешь!
В другое время я бы, может быть, даже испугалась. Все-таки уже стемнело, а я одна, в пусть и знакомом, но в то же время чужом городе... Но сейчас я почти готова была расцеловать развязных ребят. Ну точно же! Я знаю, куда идти! И вовсе я тут не одна! Что ж, по иронии судьбы придется довольно скоро вернуться туда, откуда я не так давно уехала на Московский вокзал...
- Спасибо, парни! - вежливо отказалась я. - Может быть, в другой раз. Извините, спешу! - и, одарив мужчин веселой улыбкой, я уже уверенно зашагала к станции метро "Площадь Ленина".
***
- Дарова, Дашута! Заходи, гостем будешь! Тыщу лет тебя не видел!
Я пришла в уже знакомую квартиру на улице Желябова. Макс по прозвищу "Зингер", распахнувший дверь, надо сказать, моему визиту ничуть не удивился.
- Где целый день шлындралась? - как у старой приятельницы, поинтересовался он, чиркая спичкой и ставя чайник на плиту. На стене большой кухни все еще висели яркие постеры, которыми мы когда-то вместе с ним украсили помещение, готовясь к "олдовой" вечеринке для стиляг. Как ни странно, но именно танцы под когда-то популярную музыку помогли моей давнишней подруге, пережившей тяжелейшую душевную травму, прийти в себя.
Макс тем временем нарезал бутерброды и разлил чай по чашкам.
- Лопай! - радушно сказал он, ставя на стол сахарницу с рафинадом.
Только сейчас поняв, как я проголодалась, я мигом уплела бутерброды и залпом выпила две чашки чая.
- Целый день? - повторила я, вспомнив вопрос, заданный Максом.
- Ну да, - пожал плечами хозяин. - С утра заявилась, сумку бросила и как сквозь землю провалилась. Я пельменей сварил, думал, хоть на обед придешь. А тебя все нет и нет. Где была-то хоть?
Я, кажется, поняла. Настоящая Даша, скорее всего, прибыла из Москвы ночным поездом, оставила сумку на хранение у гостеприимного Макса, всегда готового приютить у себя странников - хоть из Москвы, хоть из Брянска, хоть из Владивостока, и отправилась гулять по Ленинграду. А на дворе стоял... я кинула взгляд на календарь, висевший на стене... 1975 год. Деревья, которые я видела по дороге к метро "Площадь Ленина", уже пожелтели. Люди, в том числе и я, были одеты уже не по-летнему. Значит, на дворе или конец сентября, или уже октябрь. А отплясывали мы с Лидой, Максом и его друзьями Владом, Олей, Ирой и Лешей на этой самой кухне на январских праздниках, больше полугода назад.
- По Невскому прошлась, на Дворцовую площадь сходила, на стрелку, потом - к "Авроре"... - на ходу начала я вспоминать обычные туристические маршруты. - Потом еще немножко погуляла - и домой.
- Ну и клево! Подружка твоя как, совсем оклемалась? - продолжал деловито интересоваться Макс, закуривая сигарету из пачки с надписью "ВТ". - Будешь? По знакомству достал.
- Спасибо, Макс! - от души поблагодарила я хозяина "хаты". - Не курю. А с Лидой да, все в порядке. Я позвоню от тебя, можно?
Выйдя в прихожую, я поздоровалась с пожилым странноватым профессором - соседом Макса и набрала на стареньком дисковом телефоне знакомый номер.
Глава 2
- Оу, привет, Дашка! - раздался в трубке бодрый голос моей подруги Лиды. - Погоди, я сейчас! Артем! Артем! Покачай ее минутку, мне поговорить нужно!
- Как дела? - осторожно поинтересовалась я. Судя по всему, жизнь подруги начала налаживаться. Честно говоря, мне просто больно было смотреть на нее, когда она, замерзшая и в каких-то лохмотьях, подошла к нам с Максом, когда мы выходили из "Сайгона" на Невском. Я так соскучилась по прежней Лиде: бодрой, веселой, никогда не унывающей и безоговорочно уверенной, что уж она-то точно знает, как надо жить... Тогда, зимой, у меня все внутри просто зашлось от жалости к этой красивой и убитой горем женщине, когда она, прижимая к груди куклу, завернутую в какое-то тряпье, жалобно попросила нас: "Ребята, десяти копеек не найдется? Молочка дочке купить...".
- Да как обычно! - все тем же бодрым голосом сказала Лида. - С августа зашиваюсь! Артем! Не качай ее так сильно, ты ее напугаешь! Своих так же будешь трясти?
- Ладно, мам, не буду. Постараюсь осторожно! - миролюбиво пробасил в ответ голос старшего сынишки Лиды - двухметрового черноглазого красавца Артема, невероятно похожего на ее саму в молодости - такие же красивые правильные черты лица, черные кудрявые волосы, фарфорово-белая кожа и невероятно длинные ресницы. На строгость мамы паренек никогда не обижался, понимая, что на самом деле она - очень добрая.
Сердце мое радостно заколотилось! Неужто и правда в семье моей лучшей подруги случилась долгожданная радость? Похоже на то.
- Тасе два месяца на днях исполнилось! - со скоростью пулемета трещала Лида. - Только-только в себя потихоньку прихожу. Хорошо хоть старшие уже подросли, а так бы вообще кукухой двинулась. Андрюшка на работе пропадает, по выходным только чуть легче становится - сцеживаю молоко в бутылочку, отправляю все семейство гулять, а сама плюхаюсь на кровать и засыпаю моментально. Два часа дневного сна - и я снова огурцом! Представляешь, я, когда мы с тобой в общаге жили, не понимала, зачем взрослым людям днем спать! А сейчас наконец поняла, какое же это блаженство!
Я радостно улыбнулась! Значит, так и есть: в семье Лиды после того, как мы с Максом привели ее в чувство, все наладилось. Они с мужем Андреем зажили счастливо, совсем как раньше. А Лида, судя по ее обычной слегка небрежной манере разговора, счастлива неимоверно, несмотря на усталость, присущую всем родителям новорожденных детей. Конечно, ей нелегко приходится, но она - все та же веселая и неунывающая жена и мама, чей центр мира - муж и дети.
О трагических событиях начала 1964 года, когда Лида потеряла своего новорожденного ребенка, они, скорее всего, постарались забыть, равно как и о том, как Лида спустя более десяти лет ни с того ни с сего вдруг решила примкнуть к волосатым и странно одетым хиппи, начала ходить на их "сейшены", регулярно проходящие в Москве возле памятника Маяковскому, а потом и вовсе уехала с ними в Ленинград "на собаках", то есть зайцем, пересаживаясь с одной электрички на другую... Все это было в прошлом. А в августе этого года Лида с Андреем снова стали родителями... Как хорошо, что все хорошо закончилось! Надеюсь, череда несчастий окончательно покинула семью моей лучшей подруги!
Пройдут еще пять десятилетий, и крошечная Тася, которую сейчас заботливо качает на своих больших руках старший брат Артем, станет солидной дамой и вместе с уже совсем пожилыми родителями и старшими братьями придет на телепередачу. А двойник настоящей Даши - бывшая продавщица Галочка - намывая окна, случайно увидит по телевизору знакомое семейство и радостно прильнет к экрану... Но это все будет еще нескоро... А пока маленькая двухмесячная Тася лишь сжимает крохотные кулачки и робко улыбается неуверенно нянчащему ее братишке.
- Ты-то как? - частила Лида. - Ты извини, Дашка, долго сейчас говорить не могу, белье на плите кипячу. Ох, елы-палы, газ убавить надо! Все нормально у тебя, доехала, разместилась?
- Я? Да вроде все нормально... - замялась я, не зная, как подобрать слова? О какой школоте говорила Лида, мне было непонятно. Я же вроде в последние лет одиннадцать в московской школе учительницей подвизаюсь... А может быть, уже не там? - К Максу вот на Желябова забежала, по старой памяти...
- А! - понимающе усмехнулась Лида. - Это "Зингер", что ль, который? Этакий колоритный персонаж... Привет ему передавай и большую благодарность за гостеприимство! Ясно все! По старой памяти, говоришь... А может, по новой дружбе?
- Ты о чем? - смутилась я.
- Сама понимаешь, о чем я! Ты приглядись, Дашка! - все так же беззаботно и весело щебетала подруга. - Мужчина холостой, свободный, да и внешне ничего. Хотя, если он стричься так и не начнет, замучаешься его волосы потом из ванной убирать... Да это я так, шучу, не обращай внимания! В общем, очень рада я, что у тебя все окей, мне Тасю купать пора! Артем! Неси ее пока в ванную! Ладно, Дашка, давай, чао, мне сейчас некогда! Ты на выходных-то заезжай в гости, предупреди только! А то ты так и не видела еще малую! Обмоем пяточки-то! Передам Андрюхе от тебя привет! Звони, не пропадай! - и из трубки понеслись короткие гудки.
Расстроенная, я положила трубку на рычаг и отчаянно принялась думать, что еще можно сделать. Разговор с Лидой мне ничем не помог - разве что я убедилась, что теперь у нее - прежняя, налаженная и хорошая жизнь. А вот свою жизнь в Петер... Ленинграде семидесятых мне еще только предстоит устроить. Вряд ли меня ждут приключения, похожие на приключения итальянцев в России, но, кажется, и в этот раз случится много всего интересного.
Кое-что, однако, мне все же удалось выяснить в коротком разговоре с подругой. Присев на стульчик возле телефона в прихожей, я попыталась собрать воедино крупицы полученной мной информации. Судя по всему, в Ленинград я приехала совсем недавно. Может быть, просто приехала на выходные погостить? Я кинула взгляд на календарь, висевший на стене над телефоном. Все цифры до третьего октября - пятницы - включительно были зачеркнуты чьей-то шариковой ручкой. Значит, сейчас рабочий день. А почему тогда я не на работе?
Предположим, учительница московской школы Дарья Ивановна и впрямь по давней традиции, сложившейся у ленинградцев и москвичей, решила взять один день за свой счет и махнуть на выходные из одной столицы в другую, захватив еще и пятницу? А что? Многие так делают и по сей день. Москвичи, устав от шумной суеты, устраивают себе выходной в пятницу или берут билеты на пятничный вечерний поезд, бегут после работы на вокзал и уже утром в субботу гуляют по Эрмитажу, слушают музыкантов на квартирниках и любуются стрелкой Васильевского острова. А если ты любишь спать в поезде под стук колес - к твоим услугам несколько ночных поездов - и "Красная стрела", и "Мегаполис", и "Две столицы"... Очень удобно: заснул в одном городе, проснулся в другом. Езди - не хочу!
Питерцы же, в свою очередь, нередко устраивают вылазки на выходные в Москву, чтобы погулять по Кремлю, удивиться ценам на товары в ГУМе, восхититься огромным и невероятно удобным московским метро и посетовать, что уж в Питере точно никогда не будет такого. Слыханое ли дело - каждый год открываются по пять-десять новых станций! Правду говорят: "Москва - это отдельное государство в России".
Однако я очень сомневаюсь, что в самый разгар учебного года у советской учительницы получилось взять даже один день отпуска. Почему же тогда я здесь?
Хлопнула дверь в комнате, располагающейся неподалеку от прихожей. Из нее показался все тот же старенький чудаковатый профессор - сосед Макса. Бормоча себе под нос что-то из творчества Цветаевой, он потопал на кухню. Я услышала удаляющиеся шаги и хриплый голос, декламирующий:
- С рокового мосту
Вниз отважься!
Я тебе по росту,
Рыцарь Пражский!
Задумчиво глядя вслед профессору, я уже в который раз порадовалась, что нам с Максом прошлой зимой удалось помочь Лиде... А то, чего доброго, и она бы, сойдя с ума от горя, отважилась прыгнуть "с рокового мосту"... Кстати, о Лиде... Судя по ее отрывистым репликам, которые я запомнила, подружка явно предполагала, что в Ленинграде я задержусь. Значит, мое теперешнее пребывание в бывшей столице - вовсе не туристическая поездка на выходные? Может быть, Дарью Ивановну, в тело которое уже в четвертый раз попадает бывшая продавщица из "Магнита" Галочка, направили в долгую командировку. Как же это выяснить? Из всех номеров телефонов этой вселенной я помнила наизусть только один - Лидин.
Поджав губы, я отчаянно пыталась вспомнить еще хоть один телефонный номер моих знакомых из СССР: Николая, который теперь в тусовке хиппи был известен под именем "Клаус", моей хорошей приятельницы Софочки, сыгравшей ключевую роль в поиске неуловимого преступника по кличке "Мосгаз"... А может быть...?
Ну конечно! Я мигом вскочила с табуретки и, едва не сбив с ног пожилого профессора, возвращавшегося в комнату с горячим чайником, ринулась в комнату, где Макс оставил мои вещи.
- Поосторожнее, душенька! - беззлобно попенял он мне и, как ни в чем не бывало, продолжил:
- Сласть ли, грусть ли.
В ней — тебе видней,
Рыцарь, стерегущий.
Реку — дней.
- Извините, пожалуйста! - скоговоркой пробормотала я и, в несколько секунд преодолев расстояние от прихожей до комнаты, влетела туда, включила свет и, узнав свою небольшую дорожную сумку, мигом расстегнула молнию и принялась выбрасывать оттуда лежащие в ней вещи... Все они были мне хорошо знакомы: туфли, несколько простеньких кофт, юбки, пара новых неразношенных туфель, аккуратно завернутых в холщовую тряпку, аптечка с йодом и другими нехитрыми советскими лекарствами, мыльно-рыльные принадлежности... Обычный набор женщины, собравшейся в поездку...
Вдруг в дальнем конце комнаты что-то зашевелилось. Вздрогнув, я отскочила в сторону. Это еще что там такое?
- Свет выключи, как шебуршаться перестанешь! - попросила меня высунувшаяся из-под одеяла лохматая голова и, снова спрятавшись, раскатисто захрапела.
Однако всего через пару секунд у меня отлегло от сердца. Выдохнув, я кивнула. Бояться было нечего. Обладателя головы я с трудом, я узнала, хоть и не смогла вспомнить его имя. Это был товарищ Макса, приехавший к нему на прошлые новогодние праздники аж из самого Владивостока! Я и забыла совсем, что добрейшей души хозяин комнаты нередко привечал у себя постояльцев и, согласно обычаям, устоявшимся в среде хиппи, никогда не брал оплату. Этакий советский "каучсерфинг". Правила проживания гостей коммунальной квартиры на улице Желябова, на которой располагалась знаменитая советская пышечная, были просты. Их мне озвучил Макс по прозвищу "Зингер" сразу же, как только я заявилась прошлой зимой на порог его квартиры. Эти правила заключались в следующем: не гостить больше трех дней, мыть за собой посуду, не забывать пополнять запасы в холодильнике, если что-то взял, и приводить в гости не больше одного человека.
Не особо надеясь на успех, я еще раз перетряхнула сумку, и нашла наконец то, что искала: за чуть порванной подкладкой видавшей виды сумки я нащупала знакомый пухлый блокнотик. Это то, что мне нужно! Выключив свет, я, стараясь не шуметь, вышла из комнаты и тихонько прикрыла за собой дверь.
Наспех пролистав страницы блокнота, я нашла нужный мне номер и набрала цифры на крутящемся диске телефона.
- Алло! - протянул приятный мужской голос. Я позвонила в учительскую школы.
- Мэл Макарович! - узнала я нашего школьного физрука. - А Катерину Михайловну можно? Это Даша... Дарья Ивановна.
- Добрейшего денечка, - учтиво поздоровался физрук. - Минуточку... - и через пару секунд я услышала в трубке: - Здравствуйте, Дашенька! Как добрались?
- Спасибо большое, очень хорошо, - снова отозвалась я, жалея, что заранее не сочинила легенду и на ходу придумывая, что сказать. Однако собеседница, кажется, совсем не удивилась моему звонку.
- Вы вроде женщина молодая, а самое важное-то и забыли, - нестрого попеняла мне коллега.
Катерина Михайловна была мне кем-то вроде старшей подруги. Приятельствовать мы с ней начали сразу же, как только я второй раз в жизни попала в СССР. На дворе тогда стояла осень 1963 года, и я с величайшим удивлением обнаружила, что молоденькая штамповщица Даша - уже вполне себе состоявшаяся и взрослая преподавательница русского языка и литературы Дарья Ивановна. По странному стечению обстоятельств у нас с Катериной Михайловной оказались одинаковые сумки, и я случайно прихватила ее сумку с ученическими тетрадями вместо своей. Обаятельная учительница с первых дней отнеслась ко мне по-матерински и считала кем-то вроде старшей дочери. Она приглашала меня в гости, давала мудрые жизненные советы и делилась рассказами о военном прошлом. Все четыре года Великой Отечественной Войны Катерина Михайловна провела на фронте и получила не одну медаль. Ну а я, в свою очередь, иногда помогала ей донести до дома тяжеленную сумку с тетрадями и терпеливо выслушивала рассказы про мигрень и прочие болячки, свойственные зрелым людям... А еще я подружилась с ее давнишней приятельницей и бывшей соседкой по коммунальной квартире Софьей...
- А что именно я забыла? - осторожно поинтересовалась я, каким-то внутренним чувством поняв, что сейчас мне скажут что-то важное.
- Да листочек-то свой с адресами и телефонами, - продолжала мне выговаривать коллега. - Погодите-ка! Я его, как нашла, себе на стол положила, чтобы не потерять. Вот сижу и жду, когда же вы позвоните. Техничка наша переложила куда-то наверное, когда столы протирала. Уж сколько раз я ей говорила, чтобы не трогала ничего на столах... Дарья Ивановна, вы уже соберитесь, пожалуйста, все-таки должность у Вас теперь хорошая, надо соответствовать. Негоже Вам растяпой-то быть, как сказал классик, "уж не к лицу и не по летам"... Учителя же теперь на Вас равняться будут! Покажете себя с хорошей стороны - задержитесь надолго, попомните мое слово. Это мне в моем возрасте уже тяжеловато, а Вам - в самый раз! Вот, нашла!
- Должность? - рассеянно повторила я. Челюсть моя отвисла почти до пола. Ничего не понимаю. Какая такая должность у меня теперь, и почему мне стоит из кожи вон лезть, чтобы на ней задержаться?
Однако Катерина Михайловна не стала меня дальше ругать, а лишь снисходительно вздохнула, видимо, объяснив мою растерянность усталостью от поездки на ночном поезде.
- Так, душа моя, - тоном строгой, но заботливой родительницы начала наша завуч, - Вы сейчас дома у своего длинноволосого приятеля? Что ж, дело молодое... Но помните, что у Вас ордер есть на новую комнату, с переездом лучше не затягивать. Сегодня же вечером туда приходите. Сразу же, как заселитесь, примите душ, выпейте горячего чаю с ромашкой и хорошенько выспитесь. В выходные гуляйте, наслаждайтесь городом, обустраивайтесь. А в понедельник с утра нарядитесь и к девяти утра - шагом марш на новое место работы! Вы теперь - завуч, так что вперед и с песней! Договорились? - и Катерина Михайловна продиктовала мне нужные адреса и телефоны.
Заставив повторить все от сих до сих и убедившись, что я все записала верно, коллега пожелала мне хорошего дня и отключилась. А я, держа в руках листочек с полученной информацией, так и сидела возле телефона, не понимая, что мне со всем этим делать дальше.
Во дела! Вот это судьба заложила крутой вираж, нечего сказать! Бывшая продавщица Галочка, у которой только-только все наладилось в жизни, снова стала "попаданкой" и как раз тогда, когда Дарью Ивановну назначили - ни много ни мало - целым завучем ленинградской школы!
Глава 3
Посидев еще с полчасика у телефона в прихожей и подумав о своем житье-бытье, я решила, что под лежачий камень коньяк не течет, от дальнейших просиживаний на одном месте толка не будет, и поэтому выход у меня только один: нужно осваиваться в Ленинграде семидесятых, обустраиваться на новом рабочем месте, вливаться в коллектив и привыкать к рабочим будням. И правда, пора бы уже и честь знать - на мое спальное место в квартире Макса по прозвищу "Зингер" наверняка вскоре найдутся желающие. А посему хорошо бы собрать вещички, поблагодарить хозяина за ночлег и чапать по указанному строгой Катериной Михайловной адресу - благо щедрое советское государство и в этот раз не забыло о ценной сотруднице и даже в Ленинграде выделило мне комнатку... Очень хорошо! И снимать не придется! Нет, все же в жизни в СССР были свои неоспоримые плюсы в виде выдаваемого бесплатного жилья, пусть оно и не было по факту в собственности гражданина! Стань я приезжей учительницей в двадцатых годах двадцать первого века, пришлось бы снимать квартиру за половины зарплаты, и это в лучшем случае!
А посему я просто решила действовать в предлагаемых обстоятельствах и приняла тот факт, что в жизни бывалой "попаданки" начинается новый этап - теперь бывшая сотрудница "Магнита" Галочка (она же Даша, она же - Дарья Ивановна) живет не в Москве, где у нее есть уже сложившийся круг общения и хорошие, верные друзья... Здесь уже не встретишь мою бойкую и задорную подружку Лиду и ее верного, доброго, понимающего мужа Андрея. Не зайдешь и на привычные посиделки к словоохотливой Катерине Михайловне... Не угостит пирогом и радушная, но вечно занятая сотрудница милиции Софья Исааковна, благодаря уму, упорству и настойчивости которой и поймали в шестидесятых неуловимого "Мосгаза"... Даже мой хороший товарищ - музыкант Николай, сменивший свой скромный "полубокс" на хайер и известный в среде хиппи под именем "Клаус", теперь далеко... А мой бывший ученик Сережка Лютиков, тоже примкнувший к хиппи, конечно, рад иногда встретить свою учительницу Дарью Ивановну, но у него уже давным-давно своя жизнь: съехал наконец от презирающих его родителей и даже девушку нашел...
"Не ной, Дашутка-Галочка! И не из таких передряг ты выпутывалась! Вперед и с песней! А совсем фигово станет - телефон есть, позвонишь друзьям! А то и на выходных в гости съездишь, Лида же тебя приглашала! Так что хватит киснуть, держи хвост пистолетом!" - подбодрила я себя и направилась в комнату Макса, чтобы выразить хозяину благодарность за ночлег. Уехать, не попрощавшись, было бы не очень красиво с моей стороны.
Чуть приоткрыв дверь во вторую комнату коммунальной квартиры, я услышала громкий раскатистый храп и увидела в ворохе одеял знакомую длинноволосую голову. Росли у Макса волосы, надо сказать, с неимоверной быстротой - к нашему "олдовому сейшену", где мы на коротенькое время превратились в стиляг, он безжалостно состриг свою шевелюру, которая уже доходила почти до поясницы, и превратил свой "хайер" в симпатичный кок. А на мой вопрос, не жалко ли было терять такое богатство, "Зингер" беспечно махнул рукой и сказал: "Пустяки, Дашута, волосы - это ж не зубы, пара месяцев - и снова отрастут! Главное сейчас - подружке твоей помочь!". Кажется, эти хиппи - действительно отличные друзья!
Я решила не будить своего приятеля, привыкшего вести ночной образ жизни и засыпать тогда, когда большинство людей уже просыпается, приводит себя в порядок, позевывая, выпивает чашечку чая или кофе с бутербродом и привычно копытит на работу. Скорее всего, Макс отдыхает перед грядущей сменой в котельной, где он, как я позже узнала, работал в паре с "Гребнем" - будущим автором бессмертной песни про город золотой. Сейчас этот автор был совсем юным... На улице уже похолодало, октябрь, начался отопительный сезон, и котельные снова начали работу. А будущая легенда - красавец Борис Гребенщиков, у которого сегодня, наверное, выходной, будет вечером играть в "Сайгоне". Надо бы как-нибудь снова наведаться в это легендарное заведение на углу Невского и Владимирского проспектов. Почти год прошел с того памятного вечера, когда, замерзнув после долгих прогулок по заснеженному январскому Ленинграду, я отогревалась в шумном заведении, где и увидела впервые молодого автора бессмертного мема "Ленин был грибом" - Сергея Курехина...
"Позже, Дашутка-Галочка!" - одернула я себя. - "Лирическим воспоминаниям будешь предаваться позже. Сначала надо с делами разобраться. Еще нагуляешься, благо на улице - не январь, и мерзнуть не придется". На второй, чистой половинке листочка, где были записаны адреса моего нового жилища и школы, где мне предстояло работать, я наспех черканула слова благодарности за пристанище, предназначавшиеся Максу, положила бумажку на кровать и вышла из комнаты. Проснется - прочитает. Был бы смартфон - отправила бы ему смс.
Но мобильных телефонов в мире, куда я попала, еще нет - первые "звонилки" размером с кирпич начнут появляться только лет через двадцать, в девяностых. Первыми их владельцами станут бритоголовые важные мужчины с перстнями на пальцах и в малиновых пиджаках. Поначалу сотовые телефоны будут считаться атрибутом состоятельности и роскошной жизни. И только потом, в нулевых, их станут завозить в Россию огромными партиями, в обход уплаты таможенных пошлин, а одиозный владелец "Евросети" Евгений Чичваркин яркими слоганами вроде: "Евросеть, Евросеть - цены просто ...!" привлечет огромное количество покупателей... "Мобилы" станут доступными, перестанут считаться чем-то из ряда вон выходящим, их начнут покупать себе даже школьники и студенты, станут передавать друг другу смешные мемы и фотки через "блютуз" и ИК-порт... Позже любитель эпатажного поведения что-то не поделит с подразделением "К" и отправится жить на туманный Альбион... Но все это будет еще не скоро. А пока мне придется снова привыкать набирать цифры на стареньком проводном телефоне с крутящимся диском.
Аккуратно притворив дверь, я взяла свою видавшую виды дорожную сумку из кожи "молодого дерматина" (так говаривал мой бывший сожитель Толик), ридикюль, с которым сегодня внезапно обнаружила себя стоящей на набережной Невы, нацепила плащик и обувь и, попросив милейшую Маргариту Петровну - соседку Макса, вышедшую в коридор, закрыть за мной дверь, покинула странноприимный дом, ставший мне уже почти родным.
- Даже чаю не попьешь, Дарьюшка? - расстроенно спросила меня старушка. - А я вот оладушек напекла.
- Спасибо большое! - искренне поблагодарила я Маргариту Петровну. - В следующий раз! - и, спустившись по широкой лестнице, я вышла на улицу Желябова, которая через много лет станет Большой Конюшенной.
На клочке бумаги, который я прихватила с собой, был указан адрес школы, где мне предстояло работать. Я решила сходить туда заранее, чтобы с утра в понедельник не скитаться по улицам в поисках нужного мне дома. Как говорила моя бойкая и никогда не унывающая подружка Лида: "В этой жизни, Дашка, нужно все просчитывать наперед, плавать, как акула, с раскрытой пастью, чтобы не упустить своего...". Вот и я, следуя совету подруги, решила просчитать все заранее.
Смоляная улица, дом такой-то... Смоляная... Где же это? В голову ничего не приходило, хотя я и прожила в Ленинграде - Петербурге больше пятидесяти лет. Надо бы загуглить в картах. Привычным движением я уже сунула было руку в карман за новеньким смартфоном, подаренным мне мужем Гошей по случаю официального бракосочетания. Однако вместе приятной кожи чехла, который я сама же и сшила, чтобы уберечь драгоценный подарок от царапин и сколов, пальцы нащупали лишь кругленькую баночку, размером чуть больше знаменитого вьетнамского бальзама "Звездочка".
Достав ее, я увидела узоры с завитушками и прочитала надпись: "Пудра. Кремль". В другом кармане были новенький флакон духов "Красная Москва" в лаконичной красно-желтой коробке и черный брусочек туши. Наверное, Дарья Ивановна купила все это по случаю незадолго до того, как в ее тело невесть каким загадочным образом попала бывшая продавщица Галочка. Такой же тушью, кстати говоря, пользовалась некогда моя мама. Держалась эта субстанция на ресницах просто ужасно и постоянно осыпалась, но альтернативы почти не было, а посему даже за такой весьма посредственного качества косметикой выстраивалась очередь.
Итак, все ясно. Никакого смартфона у настоящей Дарьи Ивановны нет и не было. А возможно, и не будет. В ридикюле искать его смысла нет. В двухтысячных, когда сотовые телефоны завоюют рынок, ей будет уже за семьдесят, и ей, скорее всего, внуки торжественно презентуют телефон с крупными клавишами, именуемый в народе "бабушкофоном"... Хотя не факт. Возможно, настоящая Дарья Ивановна здравствует до сих пор, лихо управляется со смартфоном и ежедневно записывает видеокружки с сообщениями для своих внуков. Знаю я таких милых и очень "продвинутых" бабулечек: и смартфонами пользуются, и даже за рулем гоняют, и на электросамокатах...
Вздохнув и очередной раз напомнив себе, что из всех карт в этом мире мне светит только бумажная, да и ту еще надо где-то разыскать, наверное, в ларьке "Союзпечати", я, преодолев смущение, спросила у прохожего - сурового вида дядечки, одетого в плотный шерстяной костюм и с портфелем в руках:
- Извините, пожалуйста, а как до Смоляной улицы добраться?
- Смоляная? - рассеянно переспросил дядечка, ставя портфель, на вид - очень тяжелый, прямо на землю. - Ух ты, ешкин кот. Спину-то как защемило! Надо бы жиром барсучьим смазать! Смоляная... Смоляная... Ах ты ж, голова два уха! Так это Вам на Обуховскую надо. Аккурат на метро и доедете, от "Елизаровской" трамвай ходить должен. Номер трамвая, уж извините, не помню, старый я стал. Ну ничего, вы там местных и спросите. А сюда-то Вас как занесло?
"Я и сама хотела бы это знать", - подумала я, но, не став, разумеется, посвящать добросердечного прохожего в историю своего "попаданчества", просто поблагодарила его и двинулась в сторону метро "Гостиный двор", по пути завернув, конечно же, в знаменитую "Пышечную" на Желябова, теперешней Большой Конюшенной. Правда, чтобы попасть туда, мне пришлось отстоять очередь.
А почему бы и нет? Именно здесь, в легендарном заведении, расположенном в в здании бывшей Французской реформатской церкви, кушали пышки знаменитые петербуржцы - Михаил Боярский, Александр Розенбаум и многие другие. Сюда забежали и мы с моим будущем мужем Гошей во время нашего первого свидания. Тогда Гоша, знающий все и вся, ходячая энциклопедия, сообщил мне, что до революции в помещении будущей пышечной располагалась известная цирюльня, которую посещал одиозный "старец" - Григорий Распутин.
Когда мы с Гошей, вдоволь нагулявшись и замерзнув, взяли себе по несколько пышек на картонной тарелочке и чашке чая, разместились у окна, возле наших ног начала тереться местная достопримечательность - знаменитая трехцветная кошка Пыша. Я ее осторожно погладила, а шерстяная красавица вежливо ткнулась мокрым холодным носом мне в руку. Но сейчас никакой Пыши и в помине не было - она еще не родилась. Мимо меня туда-сюда сновали только сотрудницы пышечной в белых фартуках.
Невский район, куда мне предстояло ехать, был мне хорошо знаком - именно там прошли первые десять лет моей жизни. Позже мы с родителями переехали в другой район. Удивительно, почему же тогда название "Смоляная улица" мне ни о чем не говорит? Поедая вкуснейшие пышки, присыпанные сахарной пудрой, я внезапно поймала себя на мысли о том, что сейчас, наверное, где-то по проспекту Обуховской обороны возят в коляске, произведенной на Дубненском заводе, крохотную Галю... Сейчас настоящей мне должно быть около восьми месяцев... Я, конечно, ничего не помнила из тех времен, а посему искренне радовалась, что мне выпала возможность увидеть Ленинград семидесятых. Когда я вошла в более-менее осознанный возраст, на дворе уже стояли восьмидесятые годы...
Детские коляски того времени, надо сказать, делались из каких-то неубиваемых материалов и передавались по наследству, пока не приобретали совсем уж плохонький вид. Потом их отдавали детям более старшего возраста для игр или использовались для перевозки вещей. Не брезговали, надо сказать, поношенными колясками уже и взрослые - в них перевозили стеклотару, которую сдавали за деньги в приемные пункты. Ну а детвора не заморачивалась раздельным сбором мусора и попросту устраивала гонки на таких колясках. Были они довольно крепкими и отлично выдерживали даже большеньких дитятей. А для детей от года были забавного вида миниатюрные двухколесные колясочки. Была и у меня такая - сохранилась где-то старая фотография дома. Я, в теплом пальто, держащая пупса в руках, сижу на коляске, а позади - любимая бабуля. Где-то она сейчас? А ведь в семидесят пятом году она была совсем не старой, лет сорок пять, не больше...
Взглянув на часы, я поняла, что пора спешить. Доев вкуснющую пышку с сахарной пудрой и допив остатки чая, я перестала предаваться приятной ностальгии и не без приключений, но все же добралась до нужного мне адреса.
Ленинградский метрополитен семидесят пятого года меня, привыкшую к Питеру 2024 года, конечно же, удивил. Не было и половины тех станций, к которым я уже привыкла: "Академической", "Площади мужества", "Политехнической", "Девяткино"... А зеленая ветка вообще заканчивалась станцией "Ломоносовская"! Нет, я привыкла, конечно, что питерское метро существенно уступает московскому, но чтобы оно в семидесятых было настолько маленьким, мне трудно было поверить...
Вскоре до меня дошло, почему название "Смоляная улица" в моем мозгу ни с чем не ассоциировалось. Эту улицу я всю жизнь знала как улицу Книпович, названную в честь революционерки, которая в конце девятнадцатого века преподавала в вечерне-воскресной рабочей школе, расположенной за Невской заставой. Может, теперь она снова стала Смоляной? Теперь же принято переименовывать улицы обратно...
Так мало-помалу я дошла до школы, в которой провела целых десять лет, и оказалась на ее пороге в теле другого человека и под другим именем... Правду говорят: "Новое - это хорошо забытое старое!". А еще, кажется, мудрейший профессор Дамблдор из всемирно известной саги о Гарри Поттере говорил: "Если я в чем-то сомневаюсь, я возвращаюсь к началу"... Вот и я, сама того не подозревая, вернулась к началу...
Приключения начинались.
Глава 4
Не веря своим глазам, я вглядывалась в темные квадратики окон своей школы, в которую 1 сентября 1981 года вошла, будучи робкой первоклассницей, с огромным бантом, в шерстяном колючем платье, белом фартучке и черных лаковых туфельках, которые через знакомых чьих-то знакомых за хорошие деньги "достала" любимая бабуля. Слово "достать" я знала в ту пору, когда еще не ходила в школу. Тогда многие вещи не покупали, а именно "доставали".
Началось все, конечно же, с линейки и первого звонка, когда, после торжественной речи директора, под аплодисменты, я с другими маленькими и отчаянно боящимися первоклашками вошла в школу, а за нами уже - все остальные.
В этой же школе на улице Книпович, которая, оказывается, когда-то называлась Смоляной, меня принимали и в октябрята, и в пионеры... Тогда, накануне дня принятия в пионеры, я не спала всю ночь - учила торжественное обещание. Может быть, поэтому я, усталая и невыспавшаяся, перепутала слоги в своих имени и фамилии и взволнованным тоненьким голоском громко начала: "Я, Пряня Галик...". Договаривать текст торжественного обещания мне пришлось уже под громкий хохот присутствующих, и одноклассники меня еще неделю дразнили "Пряней". Помню, я тогда даже испугалась, что из-за этой оговорки меня не примут в пионеры и отложат вступление на будущий год. Однако не заставили...
Теперь этот случай этот я вспоминала с улыбкой. Ничего страшного, что подразнили недельку. Главное, что галстук в итоге повязали и в пионеры приняли. А всего через неделю в школе произошло другое из ряда вон выходящее событие, после которого про мою оговорку и вовсе напрочь забыли. Историю, произошедшую после моего конфуза, обсуждали аж до самого конца учебного года.
Дело было так. Один из "старшаков" - Саня Рыжиков, этакий школьный "мажор", мальчик из очень состоятельной семьи - прогулял "труды", рассудив, что раз уже они поставлены последним сдвоенным уроком, то и ходить туда не стоит. На улице май, двадцать градусов, тепло, хорошо - самая подходящая погода для прогулок... А еще родоки, как обычно, пропадают на работе до ночи, и можно пригласить приятелей посмотреть на новом японском "видаке" фильм "Однажды в Америке". Там показывают настоящий Нью-Йорк... Видеомагнитофон, который дожидался Саню дома, ему привез отец из поездки - он работал внешторговцем, поэтому недостатка в современной электронике и бытовой технике в семье Рыжиковых не было.
Уроки труда в моей школе вел пожилой учитель и фронтовик Макар Игнатьевич, как две капли воды похожий на московского трудовика Климента Кузьмича. Даже не знаю, почему все трудовики так похожи друг на друга: мрачные, суровые, немногословные и обязательно с усами?
Для полноты картины надо сказать, что Макар Игнатьевич обиделся не на сам факт прогула его урока, а на то, что в ответ на замечание Саня Рыжиков сказал, что в ПТУ он, в отличие от трудовика, идти не собирается, планирует окончить полностью десять классов, а посему умение строгать табуретки ему без надобности. Нахальничал Саня не просто так: если я правильно помню, у него среди родни числился не только папа-внешторговец. Кто-то из его родственников работал в отделе народного образования на очень хорошей должности: то ли бабушка, то ли мамина двоюродная сестра... А посему Саня был уверен, что обязательно уедет после школы в Москву, поступит в МГИМО, и жизнь его будет сытой и комфортной вне зависимости от того, будет он напрягаться или нет.
Макар Игнатьевич молча выслушал сентенции прогульщика, высказанные прямо при ребятах, нахмурил сросшиеся кустистые брови и, не долго думая, рявкнул:
- Табуретки он, видите ли, строгать не хочет. Мужиком, видимо, тоже становиться не хочешь? Говоришь, чинить, пилить, строгать - не мужское дело? Дома ножи наточить надо будет - маникюр побоишься испортить?
Санины одноклассницы, стоящие поодаль, захихикали. Сам Саня нахмурился, заметив, что среди хихикающих и шушукающихся девочек была и Леночка Новикова, которой развязный мажор давно, но безуспешно пытался понравиться. За Леночкой бегали почти все ученики школы от четырнадцати до восемнадцати лет, однако она не отвечала никому взаимностью и была неприступна, аки скала. Санины уши предательски заалели, и он пообещал себе, что не спустит это унижение учителю с рук. И слово свое сдержал.
Саня вспомнил, что недавно отец привез ему в качестве сувенира хлопушку - купил по случаю где-то "за кордоном". Яркая, большая, цветастая, с надписями на иностранном языке - таких хлопушек советская "школота" не видывала. Это сейчас можно практически все, что угодно, заказать на маркетплейсах, а тогда нужно было постараться, чтобы раздобыть что-нибудь "оттуда". А посему все, что было "импортным," по определению считалось качественным. Паренек принес хлопушку в школу, чтобы похвастаться, но показывал всем ее только из своих рук, и как ни упрашивали его ребята разрешить "дернуть за веревочку", наотрез отказывался. И вот настал звездный час, когда было принято решение все-таки "дернуть за веревочку".
Всю неделю пацан таскал с собой в портфеле хлопушку, безуспешно пытаясь подгадать момент, когда трудовик направится в туалет. Точно тень, он ходил за преподавателем, съедаемый желанием, в общем-то, безвредной, но очень красивой и яркой мести. И вот наконец выдался подходящий случай. Перед очередными сдвоенными "трудами" Макар Игнатьевич возжелал отправиться туда, куда царь пешком ходил. Подговорив приятеля - Петьку Звягинцева - отвлечь его на пару минут, хулиган Рыжиков со скоростью молнии метнулся в школьный сортир, мигом повесил на две свободные кабинки заранее где-то припасенные таблички с надписью: "Не работает!", прикрепил хлопушку к школьному бачку и, как ни в чем не бывало, напевая себе под нос что-то из "Modern Talking", двинулся восвояси. Предполагалось, что хлопушка взорвется, когда посетитель туалета возжелает смыть.
А всего минут через пять раздался ужасающей силы хлопок, раздалась тирада из непечатных слов, и в коридор выскочил трудовик, халат которого украшали яркие кружочки конфетти. Под оглушающий хохот учеников Макар Игнатьевич пулей пронесся в учительскую, оставляя на полу след из конфетти и продолжая нецензурные выражения. А больше всех, разумееется, хохотал отмщенный Саня, еще не знающий, что его ждет впереди...
Закончилось все для школьного мажора печальным образом. У веревочки, которую дернул обиженный на трудовика старшеклассник, конец нашелся довольно быстро. Трудовик вспомнил, что видел, как Саня недавно показывал хлопушку приятелям, и быстро сложил в уме два плюс два. Санин отец оказался давнишним фронтовым другом Макара Игнатьевича и, к слову, очень простым в общении мужчиной. Вежливо выслушав гневную тираду педагога и - по совместительству - своего товарища, он незамедлительно принял меры.
Уже на следующий день Саня, заикаясь и краснея, принес старому трудовику корявые извинения, стыдливо прикрывая ладонью покрасневшее после разговора с отцом ухо. А еще неудавшийся шутник аж до конца учебного года занимался малярно-красочными работами в школе, и частенько можно было видеть, как он, в заляпанном краской халате и шапочке из газеты, грустно водит валиком по стенам, одними губами повторяя про себя сентенции, которые когда-то изрыгал Макар Игнатьевич. Поговаривали, что разгневанный отец и впрямь хотел отправить сына в ПТУ, "чтобы знал, почем фунт лиха", но мать отговорила.
А вскоре начались летние каникулы, а лето - это, как известно, маленькая жизнь. Все случившееся в учебном году благополучно забылось... Правда, история с хлопушкой еще какое-то время переходила из уст в уста, обрастая все новыми и новыми подробностями, пока Саня не окончил благополучно десять классов. После выпуска о нем никто ничего не слышал. Наверное, укатил в Москву. Видимо, к тому времени отец-внешторговец и прочие влиятельные родственники уже сменили гнев на милость, и парень все же поступил в МГИМО. Как сложилась судьба его зазнобы Леночки, я тоже не знаю. Поговаривали, что она вышла замуж и укатила в Израиль... Все может быть.
Но пока все это не важно. В моем теперешнем мире восьмидесятые годы еще не наступили. Будущая продавщица Галочка (она же - бывалая "попаданка" Дарья Ивановна Кислицына) еще даже не пошла в первый класс. Она просто лежит дома в кроватке, собранной папой, забавно гулит и пытается схватить погремушку, подаренную заботливой бабушкой... А мстительный мажор Саня Рыжиков еще ходит во второй или третий класс. И к этому мне надо будет привыкнуть, как и ко многому другому...
***
Свет горел только в самом дальнем, крохотном окошечке школы - там располагалось техническое помещение, в котором жила школьный завхоз - маленькая, сухонькая, старенькая и очень строгая Нина Семеновна. Эта женщина, которая на вид весила вряд ли больше сорока килограмм и была ростом не более полутора метров, наводила страх даже на самых отпетых школьных хулиганов и с легкостью могла приструнить даже здоровенных десятиклассников, вышедших покурить за угол школы. Уж не знаю почему, но от одного ее взгляда они вытягивались в струнку и басили:
- Здравствуйте, Нина Семеновна...
Постояв еще немного возле школы с сумкой в руках, я поняла, что окончательно замерзла и полезла в карман. На бумажке, которую я с с собой прихватила из квартиры гостеприимного Макса по прозвищу "Зингер", был написан второй адрес. Туда мне сейчас и следовало направиться. Идти, как оказалось, не пришлось далеко, но смартфона с картами и функцией прокладывания маршрута у меня с собой, разумеется, не было, а посему пришлось еще пару раз обратиться за помощью к прохожим. Пару раз свернув не туда по собственной глупости, а может, просто из-за усталости, я наконец очутилась у нужного мне дома. Никакого домофона на двери, разумеется, не было: я просто потянула дверь за ручку, и она открылась.
Квартира, в которой мне предстояло жить, оказалась тоже коммунальной. Впрочем, сей факт меня абсолютно не удивил: на отдельную жилплощадь я даже и не надеялась. Не на улице придется ночевать - и ладно. Располагалось мое жилище на третьем этаже. Лифта в темном и наводящем страх подъезде не было. Молясь, чтобы на моем пути не встретился кто-нибудь нехороший, я, таща свою сумку и ридикюль, поднялась на нужный этаж по широкой винтовой лестнице и, щурясь в темноте, попыталась найти свою квартиру. Кажется, вот и она. Над большой коричневой дверью виднелась белая табличка с номером квартиры - двадцать три. Я с облегчением плюхнула сумку на пол. Не то что бы она была слишком тяжелой, но целый день таскать ее туда-сюда по городу мне уже порядком надоело. В жизни советских людей, конечно, было много плюсов, но об удобстве и комфорте двадцать первого века приходилось, конечно, только мечтать... Переезжай я из Москвы в Питер сейчас - просто заказала бы доставку вещей транспортной компанией, и все дела!
На двери висел большой и очень старый звонок - почти такой же, какой был в моей московской коммуналке. Чуть ниже висела уже пожелтевшая от времени бумажка, на которой почти выцветшими чернилами аккуратным, почти каллиграфическим почерком было написано следующее: "Москвины - один длинный, Табаков - один короткий, Петровы - два длинных, Злотникова - два длинных, один короткий". Фамилия "Злотникова" показалась мне знакомой. Где-то я ее слышала, когда-то очень давно...
Внезапно позади меня загремел открывающийся замок, и дверь распахнулась. От неожиданности я отскочила в сторону. На лестницу вышла какая-то женщина с полным мусорным ведром в руках. От ведра чудовищно пахло рыбой. Я машинально зажала нос: на рыбу у меня с детства была жуткая аллергия, даже как-то "скорую" пришлось вызывать. Будучи совсем маленькой, я нашла оставленную кем-то из взрослых на столе банку кильки в томате и уплела ее почти всю. Что было потом, я плохо помню - в памяти осталось только то, как на огромной скорости я лечу куда-то в машине "Скорой помощи".
- Здравствуйте, - вежливо поздоровалась она и прошла мимо, обдав меня рыбным запахом из ведра.
- Добрый вечер, - на "автомате" ответила я и поскорее попыталась нашарить в кармане ключ. Хорошо, конечно, что советские люди не выкидывали столько ненужных отходов в виде пластика, стекла и прочего плохо разлагающегося мусора. Такого понятия, как "пакет для мусора" просто не существовало. Скидываешь рыбью чешую, яичную скорлупу, картофельные очистки и прочие отходы в обычное пластмассовое ведро - и шуруешь гордо на помойку. Выкидываешь мусор, а ведро потом моешь. А стеклянную тару сдаешь. И так хоть тридцать лет можешь использовать одно ведро! Никаких тебе пакетов!
Ученые-экологи, наверное, в восторге от такого подхода, но я бы лучше предпочла хранить и утилизировать мусор в плотно завязанном пакете, чтобы не радовать окружающих амбре и не сообщать им таким образом, из чего сегодня готовился обед.
Едва я нашарила ключ и собралась вставить его в замочную скважину, как дверь сама распахнулась, и на пороге появилась улыбчивая незнакомая женщина, по виду - моя ровесница. В руке у нее была пустая сетчатая авоська - с такой я когда-то в детстве бегала в магазин за кефиром. В ней же я потом носила сдавать стеклотару. Это дело я очень любила. Нет, о вкладе в экологическое состояние планеты я в восемь лет, конечно же, не думала - просто на деньги, полученные от сдачи бутылок, мне дозволялось покупать себе вкусняшки.
- Добрый вечер! - низким, грудным, хорошо поставленным голосом поздоровалась она со мной. - Вы к кому?
- Я.. к себе, - не найдя, что сказать лучше, ответила я. Голос женщины показался мне знакомым.
- Ну к себе так к себе, - усмехнулась женщина. - Проходи... Хотела сказать: "Гостем будешь", но, наверное, правильнее будет сказать: "Добро пожаловать!". Заходи, Даша!
Я подняла голову и увидела улыбающееся лицо моей обычно такой серьезной подружки по общежитию Веры Злотниковой.
- Ты? - с облегчением выдохнула я. - Вот уж сюрприз так сюрприз!
- А я и думаю: кого в комнату Агафьи Кирилловны поселят? Оказалось, вот кого!
- Значит, тебе звонить "два длинных, один короткий?" - сообразила я.
- Ну да! - весело откликнулась Вера. - Прочитала уже? Это еще старушка наша, Агафья Кирилловна, придумала. Да заходи ты уже, что, как не родная, на пороге стоишь?
Вера радушно помогла мне занести сумку в квартиру и заперла дверь.
- А... как ты тут? Откуда? - ничего не понимая, засыпала я подругу вопросами.
- Да все расскажу! Ты погоди чуток, я в булочную спущусь, ладно? Проходи пока на кухню.
Кивнув, я размяла наконец руку, уставшую от постоянного ношения дорожной сумки, скинула с себя верхнюю одежду и огляделась.
***
Квартира, в которой мне предстояло жить, мало чем отличалась от другой питерской (точнее - ленинградской коммуналки), из которой я не далее как сегодня вышла. Да и моя московская квартира, признаться, внешне тоже мало чем от этих двух квартир отличалась. Длинный коридор, стены которого были оклеены старенькими обоями, в прихожей - нагруженная верхней одеждой вешалка, рядом - обувь, выстроенная в рядок.
Однако все же пришлось признать, что и квартира Макса, и мое новое жилище существенно отличались от московских квартир. Думаю, не ошибусь, если скажу, что ленинградские коммуналки имели какой-то свой, особый, неподражаемый шарм. Это я почувствовала еще прошлой зимой, когда проводила новогодние праздники у гостеприимного хиппи. В таких местах очень хорошо собираться большими компаниями, петь песни, обсуждать жизненно важные темы, устраивать квартирники, читать стихи Бродского...
Не прошло и пяти минут, как в замке снова зашевелился ключ. Это вернулась Вера. В сумке у нее, кроме батона белого хлеба, виднелась еще коробочка с тортом "Киевский".
- Отметим новоселье! - бодро отрапортовала подруга, чем-то вдруг напомнив мне вечно веселую и никогда не унывающую Лиду. - Айда на кухню, чай пить!
Глава 5
Спустя пару часов задушевной беседы на большой кухне колоритной ленинградской коммуналки семидесятых я отогрелась, отдохнула после целого дня гуляний по Ленинграду с дорожной сумкой, стала начала хотя бы немножко ориентироваться в окружающей меня действительности и мало-помалу успокоилась. А моя давнишняя подружка и - по совместительству - соседка по общежитию Вера Злотникова тем временем рассказывала мне, что произошло с ней с того памятного новогоднего вечера, когда мы веселой компанией, в которой были, между прочим, и легенды советского футбола - Игорь Нетто и Эдуард Стрельцов - отмечали наступление 1957 года в общежитии на окраине Москвы.
Как давно это было... Это в моем мире прошел всего год или два. Только-только я, привыкнув к жизни в общежитии или коммунальной квартире, освоюсь на новом месте, как бац - и кто-то снова возвращает меня обратно в двадцать первый век. Поэтому мне, конечно же, трудно было понять, что в СССР, пока меня там не было, жизнь шла своим чередом - размеренно и спокойно. Люди вырастали, взрослелили, женились, рожали детей, старели... Так постепенно минула целая эпоха. Вон и Лиде с Верой, и настоящей Даше уже под сорок...
Казалось бы, только вчера мы с Лидой укладывали друг дружке прическу "венчик мира" и лихо отплясывали в "Шестиграннике", убегали от "Бригадмила", предусмотрительно скинув туфли на каблуке, чтобы не подвернуть ногу, стояли в очереди в общий душ в огромном общежитии и торопились выполнить план у станка на заводе... Помню, как подшучивали над привычкой Веры постоянно читать на ходу свои конспекты, и как оторопела Лида, когда увидела в дверях нашей комнаты нашу тихую и незаметную подружку в сопровождении члена сборной СССР... А Вера, весело подмигнув подруге, сказала: "Ну не все же вам с Дашей свои секретики иметь...".
А теперь - бац! - и на дворе уже семидесятые, стиляги с их коками и ботинками на "манной каше" канули в лету, вовсю "лабают" на гитарах длинноволосые хиппи, а в "Сайгоне" можно встретить и Сергея Курехина, и Бориса Гребенщикова, и многих других легендарных людей...
- Мы с Игорем потом еще немножко повстречались, а потом он на сборы уехал, - бойко расссказывала Вера, нарезая очередной кусок торта и уже во второй раз ставя на плиту большой эмалированный чайник. За приятной беседой время летела незаметно и я сама не заметила, как, оголодав и замерзнув на холодной улице, выпила то ли три, то ли четыре кружки чая. - Ну ты помнишь, наверное. А когда вернулся, то не звонил больше.
- Не жалеешь, что рассталась с ним? - полюбопытствовала я. На кухне было так хорошо, тепло и уютно... Как все-таки здорово, что у меня есть дом. А еще нежданно-негаданно вышло так, что в этом доме живет хорошо знакомый и близкий человек... Значит, все не так уж и страшно!
- Чего жалеть? - хмыкнула Вера. - Ежу понятно было с самого начала, что я ему не пара. Помнишь нашу вахтершу, Зинаиду Петровну? Так вот, права она была: надо брать с той полки, до которой дотягиваешься. Так, погуляли мы с Игорем пару месяцев, мороженого поехали, на карусели прокатились... По городу пройти было спокойно нельзя - его все поклонницы доставали. То сфотографироваться, то автограф взять. Некоторых он уже в лицо знал - постоянно поджидали его после игры. Я, как дура, в сторонке стояла, ждала, пока Игорь у всех девчонок в блокнотиках распишется. Он о семье никогда и не заговаривал, жениться у него в планах не было. Да и когда ему семью заводить? Он то на выездных играх, то на сборах, то на базе своей пропадал. Помню, когда Лида мажора своего восвояси послала и с Андрюшкой начала встречаться, я ей так завидовала! На работе они - вместе, после работы - вместе, все выходные - вместе. А я все сидела, как соломенная вдова, Игоря со сборов ждала. Я поэтому в библиотеку каждый день и ездила после работы, чтобы хоть как-то голову книжками забить и от грустных мыслей отвлечься. А он на пару дней приедет, сувениры привезет - и снова на вокзал, только и успевала платочком помахать. Подумала и решила: такая жизнь - точно не для меня. Отношения с известным человеком - это то еще испытание. По Эдика слышала? У них с Аллой тоже все потом развалилось...
Я мрачно кивнула. Историю Эдуарда Стрельцова знал всякий, кто хоть немножко интересовался советским футболом. А я, одна из немногих, кто ныне здравствует, помнила его еще молодым, красивым и влюбленным в свою обворожительную невесту. В тот памятный новогодний вечер Эдик завалился к нам в гости вместе с Аллой, тогда еще невестой. Я, конечно, знала о злоключениях, которые его поджидают - смотрела в свое время многосерийный фильм "В созвездии Стрельца". Однако говорить Эдику, разумеется, ничего не стала...
Не довела до добра Эдуарда Стрельцова его известность - постоянные посиделки с друзьями добром не закончились. Звезду советского футбола обвинили в тяжком преступлении и осудили. Среди любителей истории футбола до сих пор идут споры о причинах опалы Стрельцова. Кто-то считает, что он сам виноват, а кто-то убежден, что все это было акцией, хорошо спланированной государственными органами - когда-то Стрельцов отказался играть за команду "Динамо", которую опекало Министерство Внутренних Дел...
- Вот, значит, - бодро продолжала Вера, возвращая меня из воспоминаний к реальности, - общаться мы с Игорем перестали. А потом к нам на завод мастера назначили нового, Власа... Нас тогда еще потом вместе на повышение квалификации направили, стали общаться, дружить, а потом он и предложение сделал... А Игоря я так больше и не видела. Даже и не попрощались толком - просто расстались и все. Ах, да чего это я? Ты и сама, наверное, все помнишь...
Я, конечно же, не помнила. Мое путешествие в пятидесятые годы закончилось в новогоднюю ночь, когда, решившись открыть правду своему несостоявшемуся жениху Ивану, я неожиданно для себя снова оказалась на привычном рабочем месте - за кассой так нелюбимого мною продуктового магазина, которому я отдала тридцать лет своей жизни. А передо мной с целой корзинкой продуктов стояла не кто иная, как Лидия Павловна, она же - моя подруга Лидочка, вместе со своим мужем Андреем. Ухоженная, милая и красивая пожилая пара в тот день праздновала солидную дату - шестьдесят пять лет со дня бракосочетания, а посему притащила на кассу целую корзину запасов для приготовления торжественного ужина.
Помню, тогда я сразу заметила, что, несмотря на прошедшие десятилетия, грузный и уже изрядно полысевший муж смотрел на свою жену все с тем же робким восхищением, с которым когда-то украдкой поглядывал на нее из-за станка на заводе, будучи широкоплечим веселым молодым парнем. Помню, я тогда одновременно и порадовалась за подругу, и невольно позавидовала ей. А еще случилось кое-что трогательное: люди в очереди, услышав о юбилее свадьбы, на миг будто забыли о своих заботах и проблемах и дружно крикнули: "Горько!" милой паре старичков. А те, в свою очередь, нежно поцеловались...
А в ту новогоднюю ночь, когда наступил 1957 год, на мое место вернулась настоящая штамповщица завода Даша, она же - Дарья Ивановна Кислицына, которой не было необходимости ни от кого ничего скрывать и не надо было приспосабливаться в жизни в Советском Союзе. Она взаправду появилась на свет в тридцатых годах, приехала в Москву из маленького провинциального городка и дала себе слово больше никогда туда не возвращаться. Как и многие-многие советские простые девушки из небогатых семей, она ехала туда за своей мечтой. Однако, несмотря на то, что Лида, Вера и настоящая Даша росли по соседству, учились в одном классе школы и друг за дружкой перебрались в Москву, мечты у каждой девушки были свои...
Так, например, Лида, окончив семилетку, уже в свои пятнадцать твердо знала, что для продолжения "карьеры" в Москве ей вполне достаточно школы фабрично-заводского обучения. Физическая работа ей была не в тягость - дома и по тридцать ведер воды в день приходилось таскать, и в огороде от зари до зари работать... На заводе, в отличие от дома, за работу платили, и весьма прилично. Свою норму девушка выполняла исправно, однако совершенно не рвалась в ударницы, отлынивала от общественной работы под любым предлогом, а на собраниях втихаря читала модные заграничные журналы, которые для нее добывал невесть каким образом ее возрастной ухажер Родион.
У Лиды была конкретная, определенная и вполне понятная цель: она хотела выйти замуж за обеспеченного москвича. Пусть будет старше, пусть в разводе, пусть с ребенком - все равно. Главное - чтобы была своя жилплощадь. Со своей временной пропиской "лимитчицы" Лида могла претендовать только на грязную, тяжелую работу, на которую москвичи шли неохотно. Уйди она с завода - мигом лишилась бы места в общежитии, а возвращаться домой подружка не планировала.
В итоге все сложилось хорошо: первая красавица общежития вняла совету мудрой вахтерши и вытянула свой счастливый билет. Сейчас она, примерная жена и мама троих детей, жила в небольшой "хрущевке" на окраине Москвы, любила мужа, работающего день и ночь, чтобы обеспечить семью, обожала сыновей и крохотную дочь и полностью погрузилась в радость материнства. Надо отдать подруге должное - "зацепиться" в Москве у нее все-таки получилось! И пусть даже не сбылась ее мечта о жизни в элитном доме, наличии дорогой бытовой техники и поездках за границу - она была абсолютно счастлива!
А я тем временем, допивая уже пятую чашку индийского чая, или, как его называли в народе, "индюшки", слушала рассказ своей второй подруги, Веры. Я искренне была рада ее видеть. Если честно, я уж и не надеялась, что когда-то снова ее встречу. У Веры была другая мечта: она хотела поступить в институт и работать учителем. Замужество она не ставила во главу угла.
- В общем, - продолжала Вера, - мы с Власом повстречались полгода и решили: чего дальше тянуть? И в сентябре того же года расписались. Свадьбу играть не стали - не на что было. Так, узким кругом в общаге посидели. Ты, как в институт свой поступила, пропала куда-то, мы с Лидой и Андрюшкой тебя искали, да так и не нашли... Мне Лида потом звонила, говорила, что ты учительницей в школе работаешь. Коллеги, значит! Здорово! Мы с ней сначала просто переписывались, а потом, как ей телефон провели, она номер написала.
- Разминулись как-то, - пробормотала я, не придумав ничего лучше. Впрочем, опасаться разоблачения вряд ли стоило: спустя двадцать лет никто и не вспомнит уже, почему я не выходила на связь. Настоящая Дарья Ивановна в это время, наверное, училась на первом курсе педагогического института и осваивала методики Макаренко, Ушинского и прочих... А бывшая продавщица Галочка тем временем, уволившись из ненавистного магазина, наконец училась наслаждаться жизнью... Но Вере это знать ни к чему.
- А чего-ты фамилию-то не поменяла? - нарочно перевела я тему разговора, вспомнив надпись под дверным звонком на входной двери. Ее я заметила аккурат когда мимо меня бодро прочапала соседка с ароматно пахнущим помойным ведром. Если и в здешней квартире кто-то возжелает готовить рыбу, мне, пожалуй, придется сваливать из дома до вечера. Помню, когда я работала в "Магните", то старалась выбежать пулей из магазина хотя бы на десять минут, пока кто-то из товарок разогревал в микроволновке рыбу, заботливо принесенную из дома на обед.
- А! - весело махнула рукой Вера. Она, кстати, довольно сильно изменилась. Из "заучки в очках", как ее частенько называла острая на язык Лида, правда, за глаза, а не в лицо (втайне она побаивалась серьезную подружку) Вера превратилась в ухоженную, самодостаточную и образованную женщину. Круглые уродливые большие очки, делающие ее похожей на стрекозу, она заменила на другие - маленькие, легкие, изящные и придающие моей подружке некий шарм. - Там такая история! Я тебе сейчас расскажу! В общем, Власик-то мой тоже Злотниковым оказался, представляешь! Та еще умора! А я и не знала! Ну Влас и Влас... Как-то не удосужилась в его паспорт заглянуть. А он - Злотников Влас Ефремович! И фамилию менять не пришлось! Я потом всем в шутку рассказывала, что я была Злотниковой, а в замужестве стала Власовой... В общем, пришли мы тогда с ним в ЗАГС заявление подавать. А там дама такая сидит, солидная, лет шестидесяти, с прической высокой и в длинном платье. Она и спрашивает нас: "Что, товарищи, второй раз женитесь?" Мы друг с дружкой переглянулись, ничего не понимаем. А она паспорта нам под нос с фамилиями тычет. Ну я тогда, собственно, и узнала, что фамилии у нас одинаковые. Посмеялись мы и приняли это как знак судьбы: мол, быть нам вместе до конца дней.
- А не родственники вы случаем? - полюбопытствовала я, очень довольная, что и у второй моей подруги в личной жизни все сложилось благополучно. - Слышала, бывали такие случаи. Влюбляешься, например, в парня, а потом выясняется, что он твой сводный брат, а ты - ни сном, ни духом... Ты бы выяснила на всякий пожарный...
- Да не, - опять беспечно отмахнулась Вера. - Злотниковых в Союзе - пруд пруди, меньше, конечно, чем Ивановых, Петровых и Сидоровых, но все же не такая уж и редкая это фамилия. Нет, мы точно не дальние родственники. У Власика моего родня из Сибири, там про нашу с тобой тьму-таракань, где мы выросли, и не слыхивали. В общем, поженились мы с ним, нам комнату в коммуналке дали, на Кирова, бывшей Мясницкой. С того завода мы вместе ушли, устроились на другой, поближе к дому.
Улицу Кирова я хорошо помнила. Названа она была в честь Сергея Мироновича Кирова, убитого, как считается, выстрелок в затылок в Смольном в тридцатых годах. Переименовали Мясницкую в улицу Кирова на основании того, что для захоронения на Красной площади тело убитого Кирова было провезено по Мясницкой улице. Правда, в народе поговаривали (да и поговаривают до сих пор, надо сказать), что на самом деле Кирову убит был по приказу Сталина. Кто-то даже сочинил частушку: "Эх, огурчики да помидорчики, Сталин Кирова убил в коридорчике..." Считается, что в девятнадцатом веке эта улица была одной из главных улиц Москвы - одной из первых она получила электрическое освещение. По этой улице, которая, кстати, теперь снова носит наименование "Мясницкая", мы нередко прогуливались втроем с Лидой и Верой, уплетая за обе щеки эскимо и беззаботно болтая о наших девичьих делах... Тогда, конечно, эти дела нам казались самыми значимыми в жизни.
- Прожили мы там год всего, - сказала подружка, - а потом у Власа мать заболела, и пришлось в Горький возвращаться. Там я и в педагогический поступила, следующим летом. Отучилась, в школу на работу пошла, ребятишек учить. Сразу мне и классное руководство дали...
Я заметила, что голос Веры как-то погрустнел. Неужто и ее семейная жизнь не обошлась без трагедий?
- А потом? - осторожно спросила я.
- А потом поняла, что все не то, - пояснила подружка. - После Москвы - вообще не то. Ни размаха, ни масштаба. Ты же знаешь, я к роскошной жизни никогда не стремилась, но вот к жизни в большом городе привыкла как-то. В Москве столько всего было: и выставки, и концерты... Пока с Владом за его мамой ухаживали, вопрос о переезде даже не возникал, а потом, как ее не стало, больше уже ничего и не держало, ни мужа, ни меня. Он тоже по столице скучал. Решили с Власом, что всеми правдами и неправдами будем перебираться в большой город - не в Москву, так в Ленинград. В Москве, конечно, нас никто уже не ждал, да и комнату нашу на Кирова другим отдали. Через знакомых я вышла как-то на РОНО в Ленинграде, ни на что особо не надеялась. Но тут удача внезапно подвернулась, когда я уже совсем руки опустила - дали место в школе, комнату вот выделили.
- Здорово! - выдохнула я, обрадованная, что ничего плохого не случилось. Значит, подружка моя всего-навсего просто скучала по большому городу, а посему они с мужем решили перебраться в Ленинград.
- Влас на завод "Красный Выборжец" пошел работать, на Выборгскую сторону - продолжала Вера и с гордостью добавила: - Теперь он - начальник цеха. Второй год уже тут живем. Дочурка вот у нас родилась, Лида, ровесница Лидиного Тимоши. В честь нее и назвала.
Завод "Красный Выборжец" тоже мне был хорошо знаком. Когда-то давно, в середине восьмидесятых, я ездила в гости к однокласснице, которая жила на Кондратьевском проспекте, рядом с кинотеатром "Гигант". Позже, в девяностых, его закрыли и на его месте открылось казино "Конти". Однако я знаю, что по привычке многие старожилы до сих пор называют это здание "Гигантом".
- Так, собственно, мы и очутились тут, - подытожила Вера. - А то, что тебе тут комнату выделили, меня, если честно, не очень удивило: у нас тут целая квартира преподавателей, даже ученые есть! Кто в школе работает, кто в институте преподает, кто в НИИ трудится... Агафья Кирилловна вон черчение преподавала, пока на пенсию не вышла, я - географии детишек учу, старичок Лаврентий Павлович химикаты какие-то полезные в своем институте разрабатывает... Мы его за глаза "Берией" зовем... Да не, ты не подумай, человек он отличный, просто имя и отчество забавным образом совпали, бывает... А Антонина Семеновна, которая в дальней комнате живет - известный, между прочим, историк и доктор наук, ее даже на телевидение приглашают выступать. Она про каждую улицу Ленинграда может кучу всего интересного рассказать!
Тем временем из прихожей послышались звуки открываемой двери, топот и шум голосов.
- Народ домой потихоньку возвращается! Ладно, - Вера деловито хлопнула ладонью по столу. - Посидели - и будет! Пойдем, мешать не будем. Я тебе комнату твою покажу.
Глава 6
- Ну вот, собственно, добро пожаловать! - толкнув дверь дальней комнаты по коридору, возвестила Вера. - Ключ, который маленький, - отсюда. Большим, длинным, будешь открывать входную дверь. Так, Влас с Лидой вернулись уже, пора их кормить и развлекать. График дежурств на туалете висит, ознакомься. Извини, пойду я, завтра пообщаемся! А ты обустраивайся пока, чувствуй себя, как дома! И не стесняйся, у нас тут все свои, не обидят. Ну а если будут обижать - зови меня! Да шучу я, шучу... Заваливайся в кровать и отдыхай!
- А где Агафья Кирилловна, ну, которая тут раньше жила? - полюбопытствовала я. - Неужели...?
- Типун тебе на язык! - всплеснула руками Вера. - Жива-здорова, нас переживет! Она тут с сороковых еще, кажется, жила, юной совсем, и во время блокады тоже. На пенсию она вышла, к родственникам поближе переехала в область, там ей квартирку в деревянном доме выделили крохотную. Говорит, если здоровье будет позволять, в сельскую школу устроится, детишкам черчение преподавать. А комната ее тебе теперь досталась. Скучаем мы по ней иногда, она постоянно детишек наших баловала, пироги им пекла и леденцы в формочке делала. Кстати, Даша, если хочешь сладкого, то в продуктовом внизу выкинули апельсины, можешь занять очередь, часа за два должна дойти... Слушай, как все-таки здорово, что теперь вместе будем жить!
Обнявшись с подругой, я вошла в комнату и, поставив на пол свою уже изрядно надоевшую за день дорожную сумку, огляделась. Сил уже никаких не было. Голова от множества недавно случившихся событий просто шла кругом, а посему стоять в очереди за апельсинами еще два часа мне совершенно не хотелось. Подожду, пожалуй, своего возвращения в 2025 год, где эти заморские фрукты уже не являются дефицитом, да куплю в первом попавшемся магазине сразу пару-тройку килограммов...
При воспоминании о настоящем, из которого меня кто-то уже в четвертый раз бесцеремонно выдернул и снова поместил назад в прошлое, мне стало немножко грустно... Как-то там поживает мой муж Георгий? Неужто снова не заметил моего отсутствия? Интересно, в моем мире время снова остановилось, как это и было все предыдущие три раза? А вдруг в этот раз все пойдет совершенно по-другому, дни будут идти своим чередом, и недоумевающий супруг станет метаться по городу в поисках пропавшей женушки? А потом, чего доброго, махнет рукой, оформит развод и найдет себе другую?
В задумчивости я села на старенькую кровать, которая жалобно заскрипела, и, постукивая пальцами по матерчатому покрывалу, принялась думать, что делать. Что ж, как и раньше, пришлось признать, что лучшее, что я могу сделать - это пытаться выжить в предлагаемых обстоятельствах. За все это время мне так и не удалось выяснить, что нужно сделать, чтобы попасть в прошлое, и как вернуться обратно. Всякий раз это происходило без моего участия. Прямо как в сказке моего любимого писателя Льюиса о волшебной стране Нарнии: ее героям никогда не удавалось попасть в нее по своему хотению, а вот когда они совершенно не думали об этом, то неожиданно для себя оказывались в загадочном мире, где когда-то встретили доброго льва Аслана и злую королеву...
Я осмотрелась вокруг. Комната, доставшаяся мне в пользование от государства после того, как в ней несколько десятилетий прожила незнакомая мне Агафья Кирилловна, которая позже переехала на постоянное место жительства в Ленинградскую область, разительно отличалась от жилища в Москве, выделенного школьной учительнице Дарье Ивановне.
Обстановка в моей бывшей комнате была, скорее, спартанской и мало чем отличалась от той, которая была когда-то в общежитии: стол с настольной лампой, стул, старенькая панцирная кровать... Нет, конечно, мы с моими подружками Лидой и Верой пытались сделать наше обиталище уютным: вешали на стены картины и фотографии любимых актеров, но, как ни крути, общага - она и есть общага. Казенная мебель с казенными номерами...
Позже я (точнее, моя названная сестра-близняшка Даша), окончив институт, получила комнату в коммунальной квартире. Но, признаться, наведением уюта в своей комнатке в коммуналке я практически не занималась - не до того было. То милиции ловить маньяка помогала, то проблемы соседки Анечки и коллеги Катерины Михайловны решала, то разыскивала пропавшую подружку Лиду... У настоящей Даши, видимо, тоже хватало своих проблем.
Когда я попала в СССР аж в третий раз и снова обнаружила, что мне придется ходить в школу и учить отроков разумному, доброму и вечному, у Дарьи Ивановны, по всей видимости, финансовое положение улучшилось - в ее комнате теперь появился телевизор "Старт", точь-в-точь такой, на краже которого и попался в итоге некогда неуловимый преступник Владимир Ионесян по кличке "Мосгаз". А книги, раньше лежавшие ровными высокими стопками на столе, за которым я проверяла тетради учеников, аккуратно перекочевали в простенький шкаф, стоящий в углу.
Интересно, сколько пришлось откладывать на покупку телевизора настоящей учительнице Дарье Ивановне Кислицыной? Наверное, не меньше двух лет. В семидесятых телевизор в доме, конечно, не был такой роскошью, как в пятидесятых, но, тем не менее, являлся очень не дешевым приобретением... Возможно, Дашенька даже экономила на покупке самого необходимого - туфлей, хорошей верхней одежды... И все это ради того, чтобы иметь возможность вечерами посмотреть любимые передачи на черно-белом экране... Откладывала на такую покупку, наверное, и незнакомая мне Агафья Кирилловна, так любящая угощать соседких детей самолично приготовленными леденцами на палочках...
В комнате, доставшейся мне нее, никакого телевизора не было. Осталась только старенькая "программка", вырезанная из газеты, в которой названия любимых передач были подчеркнуты ручкой. Наверное, Агафья Кирилловна увезла его с собой в деревню, как и все дорогие в прямом и переносном смысле вещи. Но много чего и осталось. Так, например, на стене висел ковер - старенький, но вполне приличный. Кровать была застелена хорошим покрывалом, явно связанным вручную. А главное - мебель. Кровать была самой обычной, похожей на ту, что были в нашей общаге в Марьино, но кроме нее, в комнате стояли массивное старое кресло, явно сделанное еще до революции, добротный крепкий стол, тоже явно не советского производства, и огромный шкаф, доверху набитый книгами.
Вдруг на меня нахлынули воспоминания, связанные с точно такими же леденцами и имеющие прямое отношение к советскому телевизору.
***
Когда мне было лет двенадцать, и у нашего старенького телевизора внезапно сгорел кинескоп, для отца это стало самой настоящей трагедией - привычный жизненный уклад был трагически нарушен. Раньше папа, придя домой с работы, привычно мыл руки, переодевался в домашнее, садился за стол, ужинал, а потом, обязательно взяв в руки газету, располагался перед телевизором. Мама к этому времени успевала поджарить ему на сковороде стакан семечек и скипятить чай. Смотрел он все подряд: и футбольные, и хоккейные матчи, и "Вокруг смеха", и "Клуб путешественников", и даже передачу "До шестнадцати и старше"... Разве что передача "Спокойной ночи, малыши", которую вела тогда Татьяна Веденеева, его не интересовала. Как у отца получалось одновременно читать газету, грызть семечки, пить чай и смотреть телевизор, я никогда не могла взять в толк. Наверное, это и называется емким словом "многозадачность"...
Итак, телевизор перестал работать. От скуки папа, которого мама давно пилила за то, что он ничего не делает по дому, раздобыл где-то "Справочник домашнего мастера" и возомнил себя слесарем, сантехником, электриком и маляром в одном лице.
- Дверь, Маша, у нас покосилась, - деловито сообщил он маме и, взяв инструменты, отправился в прихожую.
- Да ничего не покосилась она, Антон! - попыталась было оправдаться мама. - Иногда только чуток заедает!
- Надо поправить! - не терпящим возражений тоном заявил отец и начал работу. - В доме все должно работать!
Через неделю в нашей квартире не осталось почти ничего, к чему не прикоснулся бы новоявленный рукастый мастер. Теперь, чтобы закрыть входную дверь, ее нужно было чуток приподнять, дверной звонок после короткого нажатия надо было обязательжно ударить кулаком посильнее, чтобы замолчал, иначе он звонил, не переставая. А смывать в туалете следовало крайне аккуратно, иначе можно было устроить потоп и нарваться на скандал со стокилограммовой соседкой, живущей этажом ниже - та и так периодически заявлялась к нам с жалобами. То мы якобы громко ходим, то какие-то шары железные катаем, то лошади у нас по квартире скачут... В общем, ее бурной фантазии позавидовал бы любой писатель.
Поняв, что остановить упрямого "Самоделкина" можно только крайними мерами, маман почесала в затылке, натянула плащ, с задумчивым видом куда-то ускакала и вернулась домой вечером с путевкой на турбазу. Ход был безошибочный, так как рыбалку папа любил едва ли не больше телевизора. Турбаза эта располагалась в Репино и относилась к маминой работе. Туда и отбыли родители в субботу утром, оставив мне в качестве еды на два дня суп из куриных шеек, сковородку с котлетами и кастрюлю слипшихся макарон. Вернуться родители должны были аж в в воскресенье вечером, а посему меня ожидали целых два дня свободы.
Собственно, ничего необычного в этом не было - тогда многие родители могли оставить школьников дома на день, а то и на выходные. Поначалу папа и мама звали и меня с собой, но мне как-то совершенно не хотелось провести выходные в кругу взрослых и слушать непонятные мне скучные разговоры. Поэтому я самозабвенно наврала, что мне нужно готовиться к контрольной работе по математике и осталась дома.
На самом деле никакой контрольной не ожидалось: просто я уже давно кое-что хотела попробовать. Дело в том, что втайне от родителей я решила по совету подружки забацать самолично леденцы из сахара. Такое лакомство я не раз пробовала в гостях у своей подружки Риты.
- Тут делов-то всего ничего, - деловито сообщила мне Рита. Кипятишь воду, засыпаешь сахар, варишь сироп, смазываешь маслом формочки, вливаешь всю эту жижу, втыкаешь зубочистки и закрываешь. Открываешь минут через десять - и все, красота готова! Мы с мамой почти каждые выходные делаем,- и в доказательство она гордо продемонстрировала мне увесистую металлическую форму.
Суббота прошла просто замечательно: я вволю выспалась, нагулялась во дворе с подружками, попрыгала на резиночке, обсудила, кому какой мальчик в классе нравится, закончила читать книжку про Тома Сойера и Гекльберри Финна, посмотрела задумчиво в калейдоскоп, сидя на подоконнике... А ближе к вечеру я вдруг вспомнила про свою задумку.
Формочки для приготовления леденцов у нас не было, поэтому затейливая школьница Галочка не нашла ничего другого, как сварить сахарный сироп в новой кастрюле. Полазав в кухонном шкафу, я обнаружила, что две свободных кастрюли родители утащили с собой на базу, чтобы там готовить в них еду. Оставшаяся в моем распоряжении третья кастрюля была занята макаронами. Поэтому я, ничтоже сумняшеся, решила взять свободную кастрюлю из набора, который мама берегла как зеницу ока. Набор этот подарен был кем-то из знакомых маме на тридцатипятилетие и в ее глазах считался свидетельством роскоши и достатка. Использовался этот набор только два раза в год - на Новый Год и на Первое Мая.
"Сварю сахар, он застынет, я его на палочки разрежу, воткну зубочистки, вот и будут леденцы!" - мигом решила я и, ничтоже сумняшеся, полезла на антресоли за мамиными запасами сахара.
Поначалу все шло хорошо, даже просто замечательно. Сироп бурлил, а я, убавив газ, его помешивала и мечтала о том, как с кружкой чая буду снова сидеть на подоконнике, смотреть на огни вечерного Ленинграда и, грызя леденец, буду чувствовать себя абсолютно счастливой. А много ли надо для счастья ребенку в двенадцать лет?
Однако мечты мои прервал бесцеремонный стук в дверь. Посмотрев в глазок, я увидела на пороге ту самую злобную соседку снизу. Мигом сообразив, в чем дело, я ринулась в туалет и, надо сказать, вовремя - вода уже почти поднялась до уровня моих детских щиколоток. Видимо, папе не давали покоя лавры мастера на все руки, и перед отъездом он все-таки намудрил что-то с унитазом. Перекрыв воду, следующие полчаса я носилась с тряпками, пытаясь как можно скорее все вытереть насухо. Дверь строгой Зое Анисимовне я так и не открыла, опасаясь ее грозного рыка. Постучав и покричав еще немного, соседка удалилась.
Вытерев все насухо, я села на край унитаза и, утерев пот со лба, хотела было чуток отдохнуть, как снова подскочила, как ужаленная. Из кухни доносился едкий запах дыма. Застонав, я бросилась на кухню. Так и есть! На абсолютно черном дне нового ковшика из драгоценного ковшика из набора посуды догорали угольки. Опасаясь повторного визита Зои Анисимовны, я выключила газ, настежь распахнула окна и весь остаток вечера пыталась отмыть содой дно ковша. Ничего не помогало. Махнув рукой, я под покровом тьмы вынесла испорченную посудину во двор и, стараясь, чтобы меня никто не видел, выкинула ее в помойку у соседнего дома. Теперь мне оставалось только надеяться, что "пронесет".
В воскресенье вечером вернулись родители. Услышав мой рассказ про сломанный унитаз и визит соседки, мама вконец потеряла терпение, выписала папе подзатыльник, наказала больше ни к чему в доме не прикасаться, снова куда-то упорхнула и вскоре вернулась в сопровождении соседа дяди Вити. Дядя Витя обозвал папу "косоруким", добавил еще пару непечатных выражений, в два счета отремонтировал унитаз, поправил дверь, заменил звонок на двери и, получив мзду, отбыл восвояси. А всего через пару дней в доме появился новый кинескоп, и телевизор снова заработал.
Все вернулось на круги своя. Мама, разумно рассудив, что проще сразу заплатить сантехнику, чем за свой счет потом ремонтировать квартиру соседке, отстала от папы с требованиями "работы по дому". Папа перестал изображать из себя рукастого мужа и засел за просмотр "Спрута", ну а я, подождав еще месяцок, удостоверилась, что пропажу кастрюли так никто и не обнаружил, и зажила дальше своей беспечной жизнью двенадцатилетней девочки.
В итоге про этот злосчастный набор все вообще забыли - маме на какой-то праздник подарили новый. Пропажа кастрюли обнаружилась только спустя двадцать лет, когда маман вздумала разобрать антресоли.
- Странно, - сказала она, доставая набор из пыльной коробки, которую не снимали с антресолей уже, наверное, лет десять. - Вроде же три кастрюли было, а тут две...
- Не знаю, - деланно равнодушно пожала я плечами.
Глава 7
Выходные пролетели, как одно мгновение. Всего за пару дней я уже почти совсем освоилась на новом месте и перезнакомилась со всеми жильцами квартиры, в которой мне теперь довелось жить. Атмосфера этого колоритного места, признатьсяч, мало походила на то, что я наблюдала в коммуналке Макса, который доводился приятелем моему бывшему ухажеру Клаусу и носил интересное прозвище "Зингер".
Та квартира на улице Желябова, как оказалось, еще с конца шестидесятых стала настоящим пристанищем неформальной советской молодежи. В ней царил беспечный, беззаботный и бунтарский дух: на кухне вечерами постоянно кто-то пел песни под гитару, спорил о том, что такое "любовь", откуда взялся этот мир, что происходит с человеком после его смерти, ну и, конечно же, костерил советские устои...
Обитатели, приезжавшие к "Зингеру" на постой со всего Советского Союза, постоянно менялись. То из Дзержинска кто приедет погостить на пару дней, то из Горького, то из Ворошиловграда, то из Владивостока. Гостеприимный Макс не отказывал, как правило, никому, но было у него и свое условие: он принимал на постой только тех, с кем у него были общие знакомые.
Просто так прийти с улицы на ночевку было нельзя - Макс, как и многие, боялся сотрудников органов, которые работали "под прикрытием". Так, например, я удостоилась приглашения лишь потому, что была лично знакома с "Клаусом", то бишь Николаем, который доводился Максу хорошим приятелем.
Правила проживания в гостевой комнате на улице Желябова были предельно просты: убирать за собой мусор, мыть посуду, пополнять запасы в холодильнике, если что-то взял, и вежливо вести себя с соседями. Тем, кто хотя бы единожды осмеливался им нахамить, навсегда "отказывалось от дома". Здесь терпеливый в остальном хозяин был непреклонен.
Так, однажды некий юноша из Калининграда, который был в Ленинграде проездом, небрежно пнул квартирного кота, осмелившегося потереться о его джинсы, и обругал нецензурными выражениями соседку в ответ на безобидную просьбу убрать огромную сумку с вещами с прохода в коридоре. Обычно спокойный и невозмутимый Макс пришел в ярость, увидев плачущую старушку-соседку. Он мигом вышвырнул за дверь хама, метнув сумку следом и пригрозив выбить зубы, если тот появится на пороге квартиры еще раз.
Обиженный гость еще около часа орал за дверью и пинал ее ногами: выяснилось, что другой хозяин квартиры - кот Барон, по всей видимости, тоже не стерпел хамства и успел наделать мокрых дел ему в ботинки. Прооравшись и поняв, что ему не откроют, юноша убрался восвояси и больше не появлялся.
С соседями Максу повезло чрезвычайно: ими ему доводились лишь два старичка - чудаковатый профессор, любящий декламировать стихи Цветаевой, Бродского и Мандельштама, выбивать прямо на кухонном столе свою старенькую трубку и способный выпить за ночь целую пачку индийского чая...
Второй соседкой была милейшей души старушка Маргарита Петровна, которая знала Макса с рождения. Она считала этого заросшего бородой длинноволосого хиппи кем-то вроде старшего сына-подростка, который слушает "какую-то странную музыку", и постоянно подкармливала, хоть тому и было уже за тридцать. Старушка была глуховата, ходила со слуховым аппаратом и жила далеко от кухни, а посему ни громкие разговоры, ни музыка ей совершенно не мешали.
Макс же, в свою очередь, вел себя с ней, как почтительный сын, послушно чинил розетки, вкручивал лампочки и даже вернул однажды жизнь старенькому патефону. А еще, он, как и полагается послушному сыну, не перебивая, выслушивал монологи Маргариты Петровны про мигрень, подагру, дефицит продуктов и "как оно тогда было до войны". Старушка-соседка, как и загадочный старичок Андрей Петрович, которого я уже дважды встречала, попав в СССР, доводилась ровесницей двадцатому веку, то есть родилась в 1900 году и сейчас уже разменяла восьмой десяток.
В квартире, где мне теперь довелось жить, многое было устроено по-другому. Если квартира Макса на улице Желябова напоминала, скорее "Нору" семьи Уизли из саги о "Гарри Поттере", то это жилище, скорее, походило на домик Дурслей. Тут все было четко и по расписанию, даже лучше, чем в моей московской коммуналке, где строгая Дарья Никитична, безмерно любящая чистоту, не давала спуску неряхам.
Здесь неукоснительно соблюдался порядок. На двери в туалет висел график дежурств: каждый из жильцов был обязан отдежурить неделю и в течение этой недели поддерживать порядок в местах общего пользования. Свои дежурства никто не пропускал. У каждого был свой кухонный стол, который требовалось содержать в надлежащем порядке: вовремя вытирать крошки, мыть посуду и убирать скоропортящиеся продукты в холодильник. Устраивать эпопею с выведением тараканов не хотелось никому.
Обувь в коридоре была выстроена чуть ли не по линеечке и вся была вымыта, как и колеса детского велосипеда. После двадцати трех часов в квартире никто не шумел. Желающие поспорить о жизни обитатели квартиры тихонько собирались на кухне и общались вполголоса, чтобы не разбудить спящих.
Этот порядок, как выяснилась, завела старенькая Агафья Кирилловна, преподававшая ранее черчение в школе и пережившая в этой квартире блокаду, еще будучи довольно молодой женщиной. А после того, как она уехала на постоянное место жительства в Ленинградскую область, поближе к родственникам, обязанности "ответственного квартиросъемщика" взяла на себя склонная к педантичности Вера. Теперь именно она следила за порядком, хотя и была намного младше других жильцов. Против правил, стоит заметить, никто не бунтовал - все понимали, что именно благодаря их соблюдению живут в чистоте и спокойствии.
Обитатели квартиры, где мне теперь предстояло жить, были не такими колоритными, как друзья Макса, но тем не менее, очень интересными и колоритными людьми. Моя давнишняя подруга Вера, признаться, ничуть не преувеличила, сказав, что в квартире много людей, любящих науку. Это действительно было так. Даже вдоль коридора стояли огромные стеллажи с книгами, которые мог брать любой желающий - этакая коммунальная библиотека. Вера, верная своей привычке все держать в полном порядке, завела специальную книжечку, где записывала, кто и когда взял книгу.
А вот продукты свои в этой квартире никто и никогда не подписывал. Все они хранились в одном общем холодильнике. Готовили, тоже, как правило, на пару порций больше, чем требовалось, чтобы радушно угостить изголодавшихся соседей, не успевших приготовить себе поесть. Вместе отмечали дни рождения, праздновали Новый Год, "Первомай" и прочие праздники.
В комнате недалеко от входа в квартиру проживал крохотного роста Лаврентий Павлович, мужчина лет шестидесяти пяти. Он тоже был очень увлечен наукой, но на чудаковатого профессора, соседствовавшего с Максом, никак не походил. Скорее, внешне он напоминал несостоявшегося горе-ухажера, который когда-то подкатывал к моей коллеге Катерине Михайловне. Однако, в отличие от престарелого мачо Ореста Дмитриевича, манеры Лаврентия Павловича были просто безупречны. Два года назад он похоронил жену, с которой прожил сорок лет в любви и согласии. Познакомились они, когда еще были студентами химико-технологического института. Скончалась супруга скоропостижно от сердечного приступа, хотя ранее никогда на здоровье не жаловалась. Лаврентий Павлович до сих пор свято хранил ее память и раз в неделю обязательно посещал могилку дражайшей супруги на кладбище, сидел там подолгу, о чем-то мысленно с ней беседовал и оставлял свежие цветы. Работал старичок в научно-исследовательском институте, где, по словам Веры, разрабатывал "какие-то полезные химикаты".
А ближе всех к кухне жила известный в Ленинграде историк Антонина Семеновна, которую я, кажется, даже когда-то видела по телевизору. Почивший десять лет назад супруг дамы был известным физиком-ядерщиком, постоянно мотающимся по командировкам и выступающим в разных городах с докладами на конференциях. Их сын давно вырос, решил стать доктором, занимался исследованием новых не известных науке вирусов и жил в Москве.
Соседнюю с Лаврентием Павловичем просторную комнату с лепным потолком и неработающим дореволюционным камином, которая была едва ли не больше моей бывшей "хрущобы", занимали Вера, ее муж Влас и их дочка Лида. Она, как и Тимоша, сын моей второй подружки, уже была подростком. Едва взглянув на нее, я ничуть не удивилась, что ее зовут, как и мою бойкую товарку: характер у них был один в один. Говорливая, бойкая непоседа Лидочка внешне была копией отца, но совершенно не походила характером на своих спокойных и немногословных родителей.
Влас же по поведению очень напоминал мне Веру в юности. Я, если честно, совсем не удивилась, увидев его: такой же задумчивый, немногословный, говорил всегда коротко и по делу, а еще - состоял в местном обществе книголюбов. Выбор Веры мне был совершенно понятен: она связала жизнь с человеком, очень похожим на себя. На "типичного" мужика Влас, хотя и был представителем рабочего класса, совершенно не походил: не пил, не курил, не выражался, писал очень грамотно, не любил футбол и рыбалку. Почти каждые выходные они с женой и дочкой ходили то в кино, то в музей - в общем, наслаждались достопримечательностями культурной столицы, в которой чувствовали себя абсолютно счастливой семьей.
- Представляешь, - весело сказала мне Вера, когда мы с ней в субботу вечером хлопотали на кухне, жаря картошку с луком. - Лида наша, когда впервые его на заводе увидела, сказала, что с ним рядом мухи дохнут. А потом, когда чуть получше с ним познакомилась, свое мнение поменяла, но мне все равно шепнула: "Хороший мужик, Веруся, но только для тебя. Я бы с ним с тоски померла. А вот Андрюха - для меня самое то: и пошутит, и посмеется, и фокус какой отчебучит. Все у нас с ним весело, с юмором!".
- Да уж, - согласилась я. - Без юмора в наше время никуда!
Мне признаться, Лида не особо понравилась в первые дни нашего знакомства: громкая, говорливая, где-то даже грубоватая, прямо прототип Людмилы из культового фильма "Москва слезам не верит". Однако узнав подругу получше, я поняла, что она - очень хороший, надежный и верный товарищ, с которым не страшно. А еще она, несмотря на жесткий нрав, внутри оказалась очень добрым и ранимым человеком, способным влюбляться по уши даже в таких мерзавцев, как ее тогдашний ухажер из МГИМО. Уж и не знаю, какая жизнь ждала бы ее, если бы нам на пару с мудрой вахтершей Зинаидой Петровной не удалось отговорить ее от опрометчивого похода на свидание в квартиру на Кутузовской набережной, где ее поджидал охочий до женской ласки "Казанова"...
- Знаешь, - слегка забыв, где нахожусь, начала говорить я, - бабуля всегда говорила: "У каждого свой вкус и своя манера, кто-то любит арбуз, а кто-то - офицера". Вот, видимо, так и оказалось. Тебе хорошо с Власом, а Лиде - с Андреем...
- Какая бабуля? - вдруг спросила Вера, проницательно глядя на меня. - Твои же бабка с дедом еще в гражданскую войну погибли... Тебя тогда еще и на свете-то не было... А отца своего ты и не помнишь...
Елки-палки! Ну как я могла забыть! Это же там, в двадцать первом веке я - Галочка, которая с нежностью и любовью вспоминает свою любимую бабушку, давшую ей столько любви и заботы... А тут-то я - Дарья Ивановна, родившаяся на излете тридцатых годов, в крошечном подмосковном городке и выросшая рядом с Лидой и Верой, которые знают обо мне всю подноготную...
- Да бабуля, с которой я в Москве жила, в коммуналке, - выкрутилась я, в замешательстве чуть не порезав себе палец, и украдкой выдохнула...
- А-а-а, - понятливо протянула Вера и начала стряхивать картошку с доски на разогретую сковороду. - А я порой и забываю, сколько лет тебя не видела... Ладно, минут через двадцать все готово будет, зови Антонину Семеновну с мужем. Лаврентий Павлович у себя в лаборатории до вечера, раньше девяти не появится. О, и чайный гриб уже настоялся. Тебе отщипнуть чуток? Сама будешь растить!
- Давай! - охотно согласилась я, радуясь, что не выдала себя, и пошла звать соседей за стол.
***
Воскресенье выдалось просто замечательным. Соскучившись друг по дружке, мы с Верой почти целый день провели вдвоем. Влас с маленькой Лидой уехали на целый день в гости к ее однокласснице - они дружили семьями.
- Понятливый у меня супруг, - довольно сказала Вера, подкрашивая глаза в прихожей у большого зеркала. - Знает, что мы давно не виделись, дал нам возможность пообщаться.
Честно говоря, я не понимала, как у нее получалось ловко наносить макияж при помощи совершенно ужасной "Ленинградской туши". В упаковке, напоминающей спичечный коробок, находились сама тушь в твердом виде и маленькая кисточка для нанесения. Чтобы накрасить ресницы, моей подружке нужно было хорошенько потереть кисточку о тушь, а потом - немного намочить водой. Уже накрашенные ресницы она аккуратно разделяла иголкой, чтобы они не выглядели слипшимися.
Я как-то в детстве попробовала накрасить глаза такой тушью, но ничего хорошего из этого не вышло - буквально через минуту вся она осела на моем лице и белой блузке, и я стала выглядеть так, как будто на меня кто-то стряхнул остатки угольной пыли. А вот у Веруси очень даже здорово получилось навести марафет. Разумеется, ни о каком объеме и подкручивании ресниц речи не шло, но накрасилась она вполне прилично.
- Ну что, пойдем? - Вера мигом натянула плащ, туфли, нацепила модный ридикюльчик и выпорхнула на лестничную клетку. Я последовала за ней. - Проведу тебе экскурсию по Ленинграду.
"Моему родному городу, в котором я прожила пятьдесят лет", - подумала я, но вслух, конечно же, ничего не сказала, решив, что буду, как обычно, притворяться. В конце концов, у меня это уже неплохо получалось целых три раза. Довольно быстро мы с подружкой доехали до центра города и, наслаждаясь последними теплыми деньками, неспешно прогуливались под руку, вспоминая забавные истории из нашей юности.
- Помнишь, как Лида от Андрюхи через окошко удирала? Не хотела она поначалу с ним встречаться.
- А как мы Новый Год в общаге праздновали? С футболистами...
- А как вы тогда со стилягами в парке Горького познакомились? А меня с собой не позвали...
- А как мы пластинки заграничные в обложках со стихами про Ленина прятали?
- А помнишь?
- А помнишь?
К слову, притворяться мне особо не пришлось. Я просто, разинув рот, глядела по сторонам, ощущая себя героиней какого-то кино. По-другому выглядел привычный Невский проспект, где мы так любили гулять в детстве с бабулей. Можно было запросто выпить воды из здоровенного автомата голубого цвета, воспользовавшись одним стаканом на всех. Вот автоматы я хорошо помнила... Кидаешь монетку, выбираешь воду - с сиропом или без, выпиваешь, ополаскиваешь и ставишь обратно.
Какими-то другими были и Летний Сад, и Львиный мостик на канале Грибоедова... Нет, внешне все выглядело почти так же, как в моем детстве, но... все равно не так. Как будто это были не мои, родные, исхоженные вдоль и поперек места, а достопримечательности семидесятых, которые были воссозданы на киностудии. Будто бы я смотрела на ожившие открытки...
- Пойдем на "Афоню"? - предложила вдруг Вера, когда мы уже вдоволь находились и устали. - В "Авроре" сегодня сеанс в четыре вроде бы? А то я уже, если честно, ноги натерла. Да и ты, смотрю, подустала...
- Айда! - с радостью согласилась я и по привычке взглянула на свою левую руку, на которой я обычно ношу фитнес-браслет. Интересно, сколько километров я сегодня прошагала? Привычку много ходить я завела около года назад. После первого своего возвращения из СССР я не только уволилась с ненавистной работы, но и всерьез взялась за здоровье, о чем, кстати, ни разу не пожалела.
Однако никакого фитнес-браслета я не увидела. На моей левой руке болталась лишь дамская сумочка, которую уже опытная учительница Дарья Ивановна Кислицына привезла с собой из Москвы, будучи назначенной завучем в ленинградскую школу... А посему я махнула рукой на подсчет шагов, пройденных за день, и, взяв свою давнюю подругу под руку, отправилась вместе с ней смотреть недавно вышедший фильм знаменитого Георгия Данелии.
Глава 8
Над моим ухом жужжала назойливая приставучая муха. Лениво отмахнувшись от нее, я перевернулась на другой бок и натянула одеяло повыше. На улице - зима, и сейчас, наверное, холод собачий. За последнюю неделю столбик термометра ни разу не поднялся выше минус пятнадцати. Хороший хозяин пса в такое время не выгонит на улицу. Хорошо, что я - не собака. Правда, около тридцати лет я себя ощущала именно ей - загнанной вусмерть собакой, вынужденной изо дня в день вставать спозаранку и чесать на улицу, а дальше - на работу, которую я ненавидела всеми фибрами своей души, но почему-то не осмеливалась поменять...
Хорошо, что теперь в моей жизни все совсем по-другому. Нет больше необходимости подниматься ни свет ни заря. Тяжелые, бесконечно тянущиеся смены на кассе, разгрузки уже позади, и надеюсь, что навсегда. Теперь я в охотку занимаюсь любимым делом, а, как известно, тот, кто занимается тем, что любит, становится гораздо счастливее. Токсичные и бессмысленные отношения тоже остались в прошлом, и теперь я каждое утро просыпаюсь с любимым человеком...
Кстати, о нем... Повернувшись, я уже хотела было уткнуться носом в любимое костлявое плечо мужа, обнять его и снова крепко уснуть, но моя рука нащупала лишь тоненькую простынь. Опять, что ли, в офис ускакал? Ничего не понимая, я разлепила глаза и уставилась на ковер, висящий на стене... Ну конечно! Никакая это не муха! Меня вырвал из объятий Морфея дребезжащий звук обычного советского будильника! Такой грохот ни один рой мух не способен воспроизвести.
Я - снова школьная учительница Дарья Ивановна, к тому же - незамужняя. Поэтому и просыпаюсь одна... Точнее, теперь я - не совсем учительница - карьера-то в гору пошла! А муж бывшей продавщицы Галочки Георгий остался в другом мире. Как и многие обычные люди, никогда не попадавшие в другие миры, он ездит на работу, стоит в очереди в офисную столовую, греет утром замерзший автомобиль и толкается в пробках...
А у меня на дворе стоит 1975 год, и настоящая Галочка, которой пока никуда не нужно идти, потому что она родилась всего пару месяцев назад, мирно пускает пузыри в своей кроватке и чему-то улыбается во сне. Самого Гоши еще и в проекте нет. Он появится на свет только в начале восьмидесятых. Так что вероятность того, что я, гуляя по Ленинграду, случайно наткнусь на худощавого очкарика, способного пересчитать в уме таблицу Брадиса и решить любую алгоритмическую задачу, равна нулю. Он еще не родился... Поэтому обнять своего застенчивого программиста я смогу только тогда, когда снова вернусь домой... Если вернусь...
Я в задумчивости разглядывала узоры, которые увидела, едва разлепив глаза. Значит, ковер. Тут - ковер, там - ковер. В общем, везде - ковер... На полу - популярный в СССР "диск здоровья". На стене - календарь на 1975 год. На подоконнике - банка с кусочком чайного гриба - Вера вчера отщипнула от щедрот душевных. Типичная обстановка типичной советской квартиры, кстати, даже не отдельной. А это означало, что если я не хочу стоять в очереди в туалет и ванную, надо привыкать к ранним подъемам и не залеживаться в кровати. А посему я усилием воли откинула теплое одеяло и поплелась приводить себя в порядок. Сегодня, как никак, мой первый рабочий день, и должна я выглядеть на все сто! Точнее, на свои тридцать с хвостиком!
Гардероб для завуча Дарьи Ивановны я собрала еще с вечера. Порывшись в своей сумке, я нашла строгое синее платье длины "миди", вполне добротные туфли, хорошие клипсы и две пары хороших колготок. Дефици-и-т! Наверное, "дэ-гэ-эровские", как некогда говорил мой сосед - милый первоклассник Егорка... Как нельзя кстати! На улице уже довольно-таки прохладно, и одеваться надо теплее. Наверно, за этими двумя парами настоящая Дарья Ивановна не один час простояла в очереди...
Что ж, придется беречь эту вещицу, как зеницу ока. Если я правильно помню (все же меня можно считать уже бывалой попаданкой), то цена одной пары женских колготок в СССР составляла около пятнадцати рублей - несколько дней работы скромной школьной учительницы. Потом вроде бы они стали дешевле. Не знаю, сколько теперь платить мне будет щедрое советское государство, но, думаю, вряд ли я смогу себе покупать каждую неделю по новой паре. Так что придется носить колготки очень и очень аккуратно. Если порву - придется аккуратно зашить, и лучше это сделать сразу, пока дыра не поползла дальше.
Помню, во время моего прошлого путешествия в семидесятые мне чуть не пришлось выкинуть почти новую пару легких капроновых колготочек: небольшая дырочка, появившаяся в районе пятки, моментально превратилась в "стрелку" и к середине дня доползла до колена. И это в условиях, когда колготки были постоянным дефицитом. А в случае появления в свободной продаже за ними выстраивались стометровые очереди. И это в семидесятых. А что было на рубеже шестидесятых годов, когда только-только завезли так называемые "чулковые рейтузы" из Чехословакии, и лучше вовсе не знать...
Первые колготки, появившиеся в СССР к вящей радости женского пола, выпускались только одного, телесного, цвета. Однако смекалистые дамы, желающие разнообразить свой гардероб, быстро научились их отбеливать. Способов нашлось много: колготки варили в хлорке, поливали уксусом с содой и солью, красили тушью для черчения "Колибри" и всевозможными лекарствами. К сожалению, часто эти химические эксперименты заканчивались неудачно, и колготки буквально "рассыпались" сразу же после окраски. А еще, пройдясь в окрашенных колготках под дождем, можно было потом запросто прийти домой с иссиня черными "ходулями" и долго смывать в ванной краску с тела.
В народе ходил анекдот:
- Что такое богатая советская женщина?
- Это та, которая надевает под брюки целые колготки.
Хорошо, что тогда запасливая Катерина Михайловна вовремя заметила порчу имущества и помогла мне подклеить "стрелку" лаком. А то пришлось бы снова бегать по городу в поисках обновки. Кстати, слово "колготки" только в семидесятых годах стало писаться через "а" в первом случае. А раньше в словарях вполне можно было встретить написание: "калготки". Дело в том, что на упаковках этого уникального чехословацкого товара стояла надпись "kalhoty", что в переводе с чешского означает "штаны". Однако потом в обиход вошло привычное всем слово "колготки". Через некоторое время в галантерейных отделах появились специальные устройства для поднятия петель, чтобы советские женщины уже с помощью него смогли "надставлять" свои колготки. Надо ли говорить, что такое устройство стало обязательным атрибутом каждого дом: маленькая коробочка с названием "Машинка для поднятия петель на дамских чулках"...
В популярном советском журнале "Работница" публиковались так называемые "полезные советы" по продлению жизни дефицитного товара, например: "Новые колготки нужно на пару часов положить в холодильник" или: "Колготки будут носиться дольше, если их предварительно постирать в мыльной пене". А еще на прилавках магазина можно было найти чудо-препарат, на упаковке которого было написано: "Элегант. Препарат для одновременной стирки и окраски капроновых и эластичных чулок". Да уж, заморачивались так заморачивались! Кажется, я начала понимать свою бабушку, которая мыла посуду старыми колготками и наотрез отказывалась их выбрасывать...
Поверьте, у них есть для этого достаточно веские основания!
Что ж, "колготки" так "колготки". Приведя себя в порядок и уложив волосы (их я накрутила на бигуди еще с вечера), я поглядела на часы. Времени еще было с запасом, а значит, можно спокойно позавтракать. На кухне я увидела я увидела суетящуюся Веру и ее дочку Лиду.
- Айда с нами блинчики есть! - радушно предложила подруга. - Влас уже на завод умотал, ребенок сейчас в школу побежит, а мне ко второму уроку. Остальные третий сон досматривают - им в свои институты рано не надо... Я вчера сгущенку сварить успела, как раз кстати! Кстати, если тебе новая "Бурда" нужна, могу дать. Я как раз выписываю...
Я с удовольствием уплела за обе щеки целых четыре блинчика с вареной сгущенкой и, совершенно не заботясь о том, как это скажется на моей фигуре, отправилась в путь. В конце концов, если кто-то и располнеет, то это будет Дарья Ивановна, а не я. Ей потом и худеть... А я вечерком, пожалуй, наверну еще с пяток вкуснейших кружевных блинчиков, которые еще с пятидесятых годов никто не готовил лучше моей подружки Веры, да засяду полистать свежий выпуск журнала "Бурда Моден"... Впереди меня ожидало столько всего интересного!
***
На пороге моей родной школы я встретила старенькую Нину Семеновну, нашего завхоза. Она уже с утра отчитывала какого-то лопоухого сутулого старшеклассника, тыча ему под нос окурок "Примы". Школяр смущался, краснел и готов был сквозь землю провалиться.
- Здравствуйте! - вежливо поприветствовала она меня. Я, стараясь выглядеть как можно более солидно, поздоровалась в ответ, однако вышло у меня это, честно говоря, по-дурацки. Сколько лет прошло, а я до сих пор чувствовала себя перед строгим завхозом маленькой первоклассницей Галей, которая когда-то получила выговор за то, что плевалась бумажкой через трубочку... Плевалась-то, конечно, не только я, но только у меня, к сожалению, не получилось тогда убежать от бдительного ока завхоза - подвернулась нога в жесткой туфле.
- Вам, Дарья Ивановна, в учительскую, - напутствовала меня Нина Семеновна, отпустив наконец "преступника". - Иди, Петров, а еще раз увижу тебя - лекцией про каплю никотина и лошадь не отделаешься. Отца в школу вызову!
Петров, радуясь свободе, кивнул, пробормотал: "Досдання" и, аки сайгак, в два прыжка преодолел расстояние до лестницы и растворился в толпе галдящих и совершенно одинаково одетых школьников. Поди теперь разыщи его среди них...
- Учительская на третьем этаже, первый кабинет по коридору слева! - напомнила мне завхоз и уже другим, материнским тоном, добавила: - Да не переживайте Вы так! Вы - педагог опытный, институт закончили, сколько лет уже в школе трудитесь! Со всем справитесь! - и, обернувшись, крикнула кому-то вслед: - Зеленцов! Я тебе задам! Кому было триста раз говорено - не кататься по паркету!
"Хорошо Вам говорить, Нина Семеновна!" - мрачно подумала я. - "Институт-то закончила, да только не я. Это Дарья Ивановна пять лет зубрила материал лекций и глотала пыль в душных аудиториях. А Галочка, конечно, навострилась проверять сочинения и выслушивать стихотворения в исполнении школьников, да вот только руководитель из нее - как из слона балерина...".
Что же, делать нечего. Назвалась попаданкой - играй до конца. Постояв еще немного для вида у окна и потянув время, я решила: "Будь, что будет", оглядела себя на всякий случай и толкнула дверь учительской.
***
Шагнув туда, я будто в очередной раз открыла портал в прошлое. В учительской мне довелось побывать всего пару раз, но оба раза - по неприятному поводу, из-за каких-то школьных шалостей. Совершенно ничего не изменилось с тех пор, как я, шкодливая третьеклассница, переминаясь с ноги на ногу, что-то мямлила, пытаясь оправдаться.
Все также лениво жамкая губами, плавали крупные рыбы в аквариуме... Рыбки, конечно же, были другими, не теми, которых я когда-то видела. Рыбы столько не живут... У окна в большой кадке стоял все тот же (ну или точно такой же фикус). Абсолютно так же были расставлены столы вдоль стен, за которыми сидели те же учителя. правда, не все.
Вот строгая Власта Матвеевна - преподаватель алгебры и геометрии. Она будет завучем в восьмидесятых. Вот немногословный трудовик Макар Игнатьевич, которого некогда попытался проучить при помощи петарды мажористый пионер. Попытался, да не вышло: попытка оказалась крайне неудачной. Вот милейшая учительница пения - полненькая и низенькая Ада Николаевна, которая, точно персонаж диснеевских мультиков, постоянно напевала себе поднос.
Под ее дирижирование мы задорно пели: "Неба утреннего стяг", "Взвейтесь кострами, синие ночи" и прочие популярные тогда шлягеры. Были в нашем репертуаре и другие "хиты", которые, на мой взгляд, совершенно не подходили для школьников. Но энтузиастка Ада Николаевна, кажется, во что бы то ни стало пыталась сделать из нас чуть ли не второй Детский хор радио и телевидения, и группа школьников старательно выводила песню на стихи Есенина: "Ожиданьем золота охваченный, я не буду больше молодым...". Уже тогда мне казались странными сожаления об ушедшей молодости, исходящие от десятилетних ребят, но возразить вслух я, конечно же, не решалась.
На своем месте был и физрук. Правда, в отличие от остальных они у нас особо не задерживались, прямо как учителя по защите от темных искусств в хогвартсе. Поэтому мужчина в спортивном костюме и со свистком на шее и не был мне знаком. Зато я улыбнулась, увидев свою любимую классную руководительницу Ирину Викторовну, преподававшую географию. Когда я пошла в первый класс, ей было около тридцати с небольшим. А сейчас на меня с интересом смотрела совсем юная большеглазая девушка. Наверное, молоденькая Ирочка только-только выпустилась из педагогического института и пришла преподавать. На своем привычном месте у окна сидела пожилая "историчка" Октябрина Степановна. Как и моя приятельница Катерина Михайловна, она пережила войну, только вот на фронте не побывала. Все страшные девятьсот дней Октябрина Степановна провела в осажденном городе и была награждена медалью "За оборону Ленинграда". Почти все учителя были мне знакомы, только выглядели моложе.
Узнала и я и местную модницу - Карину Адамовну, преподававшую черчение. Была она ростом около метра восьмидесяти и обладала роскошным бюстом и длиннющими ногами. Сама по себе работа учителя ее интересовала мало: в педагогический ВУЗ она пошла по настоянию родителей. Те жили в Сочи, были людьми обеспеченными и в деньгах не нуждались, однако очень хотели, чтобы дочь жила в Ленинграде. Так, по меньшей мере, говорили в школе. Кариночка не зверствовала на уроках, никому не писала замечания в дневник и не любила сплетничать в учительской. Она просто отрабатывала положенные часы и шла домой, всячески отлынивая от любой внеклассной деятельности. Учительская зарплата ее тоже мало волновала: деньги исправно присылал отец. По Карине Адамовне сохли не только учителя мужского пола, но и все старшеклассники, а один, кажется, даже некогда осмелился позвать на свидание. По школе ходила байка, что некогда разбитной десятиклассник Леня Метельский в ответ на стандартное: "Урок окончен, есть вопросы?" поднялся с места и лениво спросил:
- Есть один вопрос. Что Вы делаете сегодня вечером? Давайте в кино сходим!
Класс замер в ожидании развязки. Предполагалось, что молоденькая Кариночка вспыхнет, пойдет пунцовыми пятнами от смущения и начнет запинаться. Тут-то юные хохмачи ее и засмеют! Однако Карина Адамовна была отнюдь не робкого десятка. Суровый отец научил ее отшивать наглых ухажеров, едва она достигла четырнадцати лет.
- Отличное предложение! - улыбнулась юная учительница и с едва заметным армянским акцентом добавила: - Бери у мамы денег, да побольше! Пойдем с тобой в "Сайгон" кутить!
Под всеобщий хохот Леня сел на место, красный, как рак.
В общем, все было как всегда. Даже местная "техничка" тетя Люба - и та была на месте - поливала цветы и протирала подоконник в учительской.
- Товарищи, прошу внимания! - сказала Октябрина Степановна. - Позвольте Вам представить: наша новая заведующая учебной частью - Дарья Ивановна Кислицына, окончила педагогический институт в Москве, долгие годы трудилась в школе, преподавала русский язык и литературу. Теперь вольется в наши дружные ряды.
Глава 9
Признаться, я всю жизнь чего-то боялась. Сначала - обычных детских вещей: что кто-то тебя съест ночью, когда ты бежишь из туалета, или что гроб на колесиках, рассказом про который девочки из моего класса пугали друг дружку на переменах, в реальности существует. Рассказывать историю про гробик требовалось всенепременно замогильным голосом, вращая глазами и делая страшное выражение лица. Эта и другие подобные ей страшилки вовсю бродили по школе и передавались от старших к младшим, из поколения в поколение, обрастая все новыми и новыми подробностями. Помню, как я, уже будучи взрослой, услышала, как лопоухая рыженькая девочка с веснушками и в цветастом платьице, которая проходила мимо меня по улице, взахлеб рассказывала своей подружке:
- И вот лежит, значит, эта девочка, а во рту у нее - колесико от гробика... А ведь ей говорили...
- Мамочки! - взвигнула от ужаса вторая девочка и прижала ладони к лицу. А я, уже взрослая на тот момент тетя лет тридцати пяти, ускорила шаг, изо всех сил пытаясь сохранить серьезное выражение лица и закусив губу, чтобы не испугать девчонок прорывавшимся громким хохотом. Колесико во рту, умора!... А какой страшной когда-то казалась мне эта история, надо же! И как это девочка не подавилась колесиком...
Помимо истории про гробик на колесиках, в нашей школе также были популярны рассказы про зеленую пластинку, которую ни за что нельзя включать на проигрывателе, иначе все умрут, красное пятно на стене, черного пионера, белую мумию и прочую детскую дребедень. Точнее, дребеденью-то все это казалось взрослым, а вот девятилетняя Галя страшно боялась засыпать у стены...
Еще я жутко боялась, что у меня выпадут зубы. Так мне и было сказано: "Будешь есть много конфет - зубы выпадут". К шести годам, когда первые молочные зубы стали выпадать, я впала в ужас от того, что страшное конфетное пророчество сбывается. Спасла меня подружка Рита, которая всегда знала все лучше меня, несмотря на то, что была моей ровесницей.
- Ты фто, дула? Они у всех выпадают! Потом выластают заново! - сказала она, светя беззубой улыбкой, когда я заявилась в слезах к ней на порог. - Не палься! Заходи, мультики будем смотлеть!
Дровишек в костер моих детских страхов когда-то заботливо подкинул и дедушка Коля, который барыжил самогоном и тщательно оберегал свой аппарат от посягательств шаловливых детских рук. Чтобы напрочь отбить у меня интерес к своему самопальному агрегату, брагой из которого лакомилось все мужское население двора, он надел на него резиновую перчатку и настрого наказал мне, совершенно не тревожась за детскую психику:
- Тронешь - рука тебя схватит и никогда не отпустит. Так и будешь по двору аппарат таскать...
Содержимое аппарата меня, конечно, не привлекало. А вот сам принцип работы агрегата мне был любопытен. Однако нарушить запрет дедушки я так и не решилась, поэтому просто наблюдала за процессом самогоноварения издали.
На этом, правда, перечень моих страхов не закончился. Еще я очень боялась темноты. Маман на пару с папой, узнав об этом, пожали плечами и равнодушно сказали: "С возрастом пройдет". Однако дедушка, привыкший доводить все до конца и являющийся сторонником радикальных методов воспитания, решил во что бы то ни стало избавить меня от этой детской фобии или, как он сам выразился, "хрени", и попросту начал выкручивать лампочку в комнате на ночь. Закончилось это тем, что однажды я попросту ушла спать в туалет и свернулась там на полу калачиком, включив свет и завернувшись в одеяло. Измученная ужасами предыдущих бессонных ночей, я спала, как убитая, и проснулась только тогда, когда бабушка, собравшаяся под утро в сортир, начала подозревать самое худшее и стала ногами выносить дверь.
В итоге меня подняли с толчка, на котором я уже успела уснуть, и проводили спать обратно в комнату. Бабуля добавила к биографии дедушки несколько непечатных характеристик и уже следующим вечером самолично презентовала мне ночник и кулек с ирисками, чтобы я не расстраивалась.
Ночник мне очень понравился, а вот ириски - не очень, так как зубы они склеивали не хуже клея "Момент". Потом ночник, правда, куда-то потерялся... Однако не так давно, побродив по блошиному рынку возле метро "Удельная", я совершенно неожиданно для себя нашла абсолютно такой же желто-белый пузатенький девайс из СССР и, конечно же, мигом купила. Странного вида женщина, замотанная в цветастый балахон, довольно спрятав в карман пятисотенную купюру, сказала мне:
- С сюрпризом вещица-то... Ежели еще где такую увидишь - смело загадывай желание! Обязательно исполнится! Да не думай, не сумасшедшая я!
Уж не знаю, правда ли вещица обладала какими-то волшебными свойствами, или ушлая тетя-продавщица просто проехалась мне по ушам, чтобы я не передумала насчет покупки, но на следующий день после ее покупки я встретила своего будущего супруга Гошу...
С возрастом, конечно, детские страхи исчезли. А на смену им пришли другие, новые. Будучи подростком, я боялась, что не сумею правильно запеленать и покормить грудного братца Димку и получу серьезный нагоняй от родителей. Потом, став уже взрослой - что меня выгонят с работы. Хотя кто будет выгонять сотрудников из конторы, в которой и так работают десять человек вместо положенных двадцати пяти...
А еще у меня жутко похолодели руки и ноги, а спину прошиб холодный пот, когда я впервые в жизни пришла проводить урок литературы, совершенно не имея педагогического образования и не имея ни малейшего представления о том, как нужно учить детей. Если бы не дружеское подталкивание в спину от Катерины Михайловны, я бы так, наверное, никогда и не решилась войти в класс, где на тебя смотрят тридцать пар любопытных глаз...
Боялась я и своего внезапного разоблачения в новом мире. И в первый, и во второй, и даже в третий раз, когда уже с полным правом могла называть себя бывалой попаданкой. В конце концов, ни школу КГБ, ни даже театральный институт я не заканчивала, и притворяться не особо-то умею. А ну как умная и дотошная Верочка сообразит, что как-то уж очень неуклюже я веду и себя и учинит серьезный расспрос о биографии предков и подробностях жизни в подмосковном городке, откуда я якобы приехала в Москву? Или строгая завуч Наталья Дмитриевна устроит мне тест на профпригодность и поймет, что продавщица Галочка с аттестатом об окончании десяти классов никогда в жизни не училась не то что в педагогическом институте, а даже в самом захудалом техникуме? А уж Лида с ее-то приметливым характером и способностью замечать все и вся и видеть людей насквозь и подавно могла меня расколоть в два счета...
Однако ничего подобного не произошло, и ни один из моих страхов, к счастью, так и не сбылся. О том, что я - не настоящая Даша, пока знал только один человек, и я была абсолютно уверена, что он никому не выдаст мою тайну. Туалетному монстру я, видимо, не пришлась по вкусу - уж очень тощей и нескладной я была в детстве. На месте молочных зубов появились постоянные, как и обещала шепелявая Рита. Резиновая рука не захотела со мной связываться. Мои соседки по общежитию тоже ни на секунду не усомнились в том, что я - их подружка Даша Кислицына, которую они знают с начальной школы, а не сорокадевятилетняя Галя со смешной фамилией "Пряник". С работой школьной учительницы я вроде бы довольно успешно справлялась и даже внеклассную нагрузку на себя взяла - сводила ребятишек в поход и помогла бедолаге Сережке Лютикову выйти с достоинством из крайне неприятной ситуации. А строгую Наталью Дмитриевну в нашей школе со временем заменила милейшая Катерина Михайловна, успевшая стать мне хорошей приятельницей.
А спустя неделю пребывания в должности завуча ленинградской школы мне было уже не до прежних страхов. Я перестала бояться практически всего на свете и стала даже втайне мечтать о том, чтобы меня кто-нибудь прикончил. Видимо, правду говорят, что лучшее средство от любой фобии - это усталость. Едва освободившись в пятницу вечером, я кинулась к ближайшему отделению почты, заказала звонок в Москву, дождалась своей очереди в кабинку и, услышав в трубке знакомый низкий голос, начала вопить:
- Катерина Михайловна, голубушка! Все, уезжаю я отсюда, сил моих никаких нет! Голова кругом! Ну какой из меня завуч?
- Что, Дарья Ивановна, можно поздравить с почином? - весело ответила коллега, ничуть не удивившись моей экспрессивной речи. Говорила Катерина Михайловна невнятно: она, кажется, что-то жевала. - Небось учебные планы заполняете? Или восьмиклассник какой за школой курил? Выкладывайте, не стесняйтесь!
- Планы, планы, будь они неладны! - я едва успела сдержаться, чтобы не добавить еще парочку непечатных выражений. - И не только планы! Из РОНО уже раз десять звонили. Концерт им, етить-колотить, нужен в честь седьмого ноября. Велели уже начинать готовиться и программу предоставить. С расписанием тоже беда. Физрук вчера с гриппом свалился, уроков физкультуры теперь нет, ребятня с ума сходит, пар выпускать негде! Раньше хоть по канату ползали, отжимались... Начнут бузить - он им три круга гусиного шага зарядит, и они потом - как шелковые! А сейчас то стекло разобьют, то на перемене подерутся. Нет, родителей, конечно, вызвать можно! Только когда я работать буду, если с утра до вечера воспитательные беседы проводить? Шестиклассники из "А" и "Б" устроили битву портфелями, стенка на стенку! Хорошо хоть парой ссадин обошлось, без сотрясений! Власта Матвеевна ногу сломала! Только через месяц придет! А еще на районные олимпиады надо учеников готовить! А еще в РОНО интересовались, сколько у нас медалистов будет в этом году, и будут ли они вообще! А еще...
- Выдохните, голубушка, - коротко посоветовала мне Катерина Михайловна, не дав закончить мне мою тираду вперемешку со слезами и всхлипываниями.
- Что? - изумленно выпалила я, уставившись в трубку. Неужели мне почудилось?
- Выдохните, - спокойно повторила коллега. - Свет клином на этой работе не сошелся.
- Как это? - глупо спросила я, не веря своим ушам. Неужели это наша трудоголичка Катерина Михайловна говорит, что на работе свет клином не сошелся?
- А что, собственно, произошло? Какая такая трагедия? - все так же спокойно и даже чуть с ленцой в голосе поинтересовалась завуч московской школы. В трубке слышалось негромкое звяканье - видимо, она мешала чай в чашке ложечкой. - Школьники подрались? Велика беда! Никто же не умер и в больничку не поехал! Они дрались еще за сотни лет до нашего с Вами рождения. Ну а то, что учительница ногу сломает, Вы тем более никак не могли предвидеть. Раздайте задания, пусть сидят и решают. Вы на этой должности - человек новый, стахановских результатов от Вас пока никто требовать не вправе. Вы только-только вливаетесь в рабочий процесс. Все в порядке. Выдохните. По своему опыту скажу вот что: помните, как я в первое время плакала, когда Наталью Дмитриевну нашу в РОНО забрали, а меня на ее место поставили? Даже с Климентом Кузьмичом своим чуть не разругалась вдрызг.
- Помню, - уже чуть более спокойно сказала я. Да уж, страсти тогда кипели не хуже, чем в латиноамериканских сериалах.
- Так вот, - продолжала Катерина Михайловна, - самое плохое, что Вы можете сделать - это пытаться успеть все и вся. Все равно не успеете, только надорветесь. Сама такая же была. Спасибо Вам все равно никто не скажет и памятник не поставят. Работайте, как можете. Худшее, что может с Вами произойти - это то, что Вас отправят обратно учительницей к нам. Но, согласитесь, ссылка в Москву на должность рядового преподавателя русского языка и литературы - совсем не то, что поездка в Сибирь в качестве жены декабриста, не правда ли? Условия все же более комфортные. Так что работайте себе спокойно, ну а если совсем будет невмоготу - звоните, поговорю с Натальей Дмитриевной, что-нибудь придумаем! Где-то у меня ее телефон остался...
- И то правда, - согласилась я. Мерный, неторопливый тон опытной учительницы привел меня в спокойное расположение духа. И правда, чего это я? Всех дел все равно не переделаешь. А переделаешь - так новых добавят. Знаю еще по опыту работы в магазине.
- Впереди выходные. Сходите в музей, погуляйте по городу, подышите воздухом. В Летний сад наведайтесь, на стрелку Васильевского острова. Мы летом ездили с Климентом Кузьмичом в Ленинград, белые ночи застали. Красота! Детское Село, Петергоф, Ораниенбаум... А ежели почаевничать с подругами хотите, то берите билет - и к нам! Кстати, ко мне тут Софочка зашла в гости. Софочка, ты приютишь Дашу на выходные?
- Конечно! - послышался бодрый голос другой моей знакомой - мудрой, проницательной и невероятно трудоспособной Софьи Файнштейн. Это благодаря ей в пятидесятых сотрудникам милиции удалось изловить маньяка по кличке "Мосгаз". - Пусть приезжает! Соберем женсовет, обсудим будни завуча... Одна голова хорошо, а у нас будет целых три.
- Как у Змея Горыныча, - хмыкнула я, повеселев. - Ладушки! Спасибо за приглашение, Сонечка! Бегу брать билеты.
***
В приподнятом расположении духа я дошла до дома. Сейчас соберу сумку - и вперед, на вокзал. Ближайшим поездом укачу в Москву на выходные. Да чего там собираться? Щетка, зубной порошок, прочие мыльно-рыльные принадлежности - и готово. Я уже давно поняла, что нет никакой необходимости таскать в путешествия половину домашнего скарба. Жаль только, что нет у меня тут в СССР моей любимой ортопедической подушечки, на которой я так сладко засыпаю...
- Привет! - вдруг окликнул меня кто-то.
- При... ох, ничего себе! Ты ли это?
- Я... А это тебе, - смущенно сказал Макс, протягивая красивый букет хризантем.
- Я тебя и не узнала, - опешила я. - Ты ли это? Всего неделю не виделись.
От развязного хиппи с хайратником и разноцветными ленточками в волосах не осталось и следа. "Зингер" выглядел, точно мой знакомый Николай до того, как обратился в хиппи: хороший бежевый плащ, начищенные ботинки, которые, кажется, называли "лоферами", тщательно отглаженные брюки и скромный, но хорошего качества шейный платок. Волосы его были такими же длинными - уже успели отрасти после нашей вечеринки, которую мы, нарядившись стилягами, когда-то устроили на кухне. Но он просто убрал их в аккуратный хвост, а бороду подстриг и подровнял.
- У меня есть два билета в партер, в Мариинку. На сегодняшний вечер. Пойдешь? Дают "Евгения Онегина"...
- А как ты адрес мой узнал? - удивленно спросила я.
- Ну... ты сама как-то говорила, где живешь, а я примерно вспомнил, где этот дом, - смущенно водя ногой по асфальту, признался Макс. - Так пойдем?
Я в задумчивости смотрела на приятеля. Так-с, кажется, все ясно... У меня намечается еще один ухажер. Во время своего первого путешествия в СССР я чуть было не стала женой отличного парня - Вани. Впрочем, потом, взвесив все "за" и "против", я все же решилась ему во всем признаться и не приняла предложение. Во второй раз я чуть было не закрутила роман с Николаем, который теперь в кругах хиппи был известен под именем "Клаус". Вежливый и дипломатичный парень смирился с тем, что никогда не станет "больше, чем другом", и мы просто продолжили приятельствовать. А со временем Николай превратился в Клауса. Теперь он выглядел, как самый настоящий хиппи, был завсегдатаем встреч неформалов у памятника Маяковскому и даже пару раз скатался "на собаках" в Ленинград вместе со своими друзьями.
А теперь, получается, и Макс ко мне стал неравнодушен. И кажется, я поняла, откуда ноги растут. По собственной воле он вряд ли додумался бы обратить на меня внимание - развеселая холостяцкая жизнь его вполне устраивала. Видимо, добрейшей души соседка, души не чающая в великовозрастном холостяке, вознамерилась устроить его личную жизнь и сказала, чтобы он принарядился и пригласил куда-нибудь свою симпатичную гостью. То-то она меня на оладушки зазывала! Наверное, хотела завести извечную беседу о том, что "нехорошо женщине оставаться одной"...
Макс, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, продолжал ждать моего ответа. Я все так же продолжала стоять, в задумчивости закусив губу. Нет, лучше все-таки не наступать на прежние грабли. По себе знаю, что нет ничего более унизительного и неприятного, чем ходить во френдзоне, надеясь что тебя хоть когда-нибудь, да полюбят. Дружить можно только тогда, когда ни один из друзей не имеет на другого никаких матримониальных планов. А у внезапно ставшего романтичным Макса они явно имеются. Не просто же так он уже больше часа околачивается с букетом возле моего подъезда! Сходим в театр, потом - в кино, потом - погудим в "Сайгоне", а там, глядишь, мне снова придется оправдываться, почему я не могу стать хозяйкой в квартире, где пока главенствует пушистый кот Барон. Как бы поступить так, чтобы не обидеть доброго парня?
- Слушай, я бы с радостью, но не могу - в Москву уезжаю, прямо сейчас, - сказала я наконец, принимая букет. - А за цветочки спасибо, очень красивые, правда-правда!
- Ясно, - помрачнел Макс. - Ну хотя бы на Московский-то тебя проводить можно? А потом я в "Сайгон" двину, оттуда пешком совсем недалеко...
- Проводить можно, по-дружески, - подчеркнула я, чтобы не давать хорошему мужчине ложных надежд. - Если очень хочешь. Ты подожди, я цветы в вазу поставлю, окей?
- Окей, - также мрачно ответил Макс. - По-дружески, так по-дружески. Эх, видимо, судьба мне ходить в холостяках. Ты собирайся, а я пока покурю!
И он чиркнул зажигалкой.
Глава 10
- Заходи, Дашка! Елки-моталки, сколько же мы не виделись! Ты даже не представляешь, сколько всего было! Словами не передать, как я рада тебя видеть! Тапок нет, уж извини, Тимоха щенка притащил, он сгрыз последние. Я покричала, конечно, поругалась знатно, но не выкидывать же бедолагу на холод! У нас живет теперь. Смешной такой, ушки торчком стоят. И канарейку нашу боится до жути! У нас чисто, можешь просто разуться! Мой руки, проходи на кухню! Парни, парни! Але! Я с кем разговариваю? Да оставьте Вы мяч в покое! Хватит стучать! Я Вам сейчас Тасю на прогулку соберу! А мы с Дашей пообщаемся! И по дороге домой в молочную кухню зайдите обязательно! Артем, завтра можешь приглашать свою ненаглядную в гости! А сегодня матери поможешь.
- Хорошо, мам! - пробасил Артем и добавил, обращаясь к брату: - Тимоха, собирайся! Давай, в темпе вальса! Шевели батонами!
- Понял, не дурак! Одеваюсь, - раздался из комнаты голос второго брата.
Улыбнувшись и вдыхая запах свежеиспеченной шарлотки, я стянула плащ и разулась в прихожей квартиры, откуда когда-то зимой ушла в подавленном и очень расстроенном состоянии. Расстраиваться было из-за чего: вмиг постаревший Лидин муж Андрей тогда рассказал мне очень нехорошую новость - мать семейства исчезла без следа. А их дети - коренастый, веснушчатый Тимоша и высоченный, весь в мать, черноглазый красавец Артем - как-то сразу посерьезнели и повзрослели... Теперь некому было о них заботиться, приходилось все делать самим. А любимая супруга и мама, которую они так безуспешно пытались разыскать, показывая всем на улице ее фотографию, бродяжничала по холодному Ленинграду со странным свертком из тряпок в руках... Не помогла тогда даже доблестная советская милиция...
Однако теперь все вокруг выглядело так, будто бы и не было никогда тех печальных событий. Квартира сияла чистотой и ухоженностью, в прихожей стояла коляска, на стене комнаты - Тимошины грамоты "За успехи в учебе" и медали Артема - тот всерьез занимался хоккеем и влегкую обыгрывал отца, тоже заядлого хоккеиста.
- Дорогу молодым! - ничуть не обидевшись, говорил Андрей после каждого проигрыша в "коробке" у дома. Хоть и он и поругивал иногда старшего сына за незначительные проступки, однако втайне очень им гордился.
Радуясь, что все вернулось на круги своя, и не без моего скромного участия, я прошла на кухню. Она сильно преобразилась с тех пор, когда я была там в последний раз. Вместо скромного обеденного стола с клеенкой стоял другой, новехонький, круглый, покрытый цветастой скатертью. Обои тоже были новыми. На полу лежал симпатичный половичок, а в углу тарахтел холодильник, правда, тот же самый. Ничего особенного - обычная кухня советской семьи. Но если раньше там было едва ли теплее, чем в холодильнике "Саратов", то теперь от всей обстановки так и веяло уютом и расслабленностью. Она будто говорила: "Все у нас хорошо, мы любим друг друга и рады гостям!".
Тем временем Лида уже вынесла мне малышку познакомиться. Хоть у меня и не было своих детей, но я, как и всякая женщина, невольно умилилась, разглядывая эти крошечные ручки-пальчики. Трудно, конечно, было сказать, на кого больше она похожа, но, судя по проницательному и строгому взгляду ее иссиня-черных маленьких глазок, кажется, эта красотка лет через восемнадцать-двадцать сведет с ума большинство московских парней...
- Моя копия, правда? - проследив мой взгляд, сказала Лида. Она отдала уже одетую в комбинезончик дочку сыновьям и, нарезая шарлотку и заваривая чай, добавила: - Скатерть классная, да? Верунчик мне прислала из Ленинграда. ДЛТ у Вас там какой-то вроде есть, там, говорит, купила. Отличная вещица, и в интерьер вписывается! Вера, кстати, уже названивала тут, поделилась радостной новостью. Значит, вы теперь снова соседки?
- Ага, - радостно подтвердила я, протягивая Лидe подарки - мягкие пинетки для новорожденной и конверт с небольшой суммой денег. Что дарить новорожденной в семидесятых, я не имела ни малейшего понятия. Не помешала бы, конечно, огромная пачка памперсов, но где я их сейчас достану? Советские женщины о них и не слыхивали. Так что придется Лиде еще какое-то время провести за стиркой пеленок... А вот деньги в хозяйстве многодетной семьи никогда не бывают лишними.
Поначалу я хотела было зайти в Москве в "Детский мир" на Арбате и выбрать что-нибудь подходящее случаю, но потом отказалась от этой идеи. На хождения по магазинам у меня ушло бы полдня, а выходные - не резиновые, к тому же мне хотелось пообщаться с Лидой подольше. А еще моя хозяйственная подружка наверняка уже запаслась всем, что нужно, вплоть до трехлетия своей дочери. А если чего не хватает - сошьет сама. Швейная машинка тогда имелась почти в каждом доме. Для детских вещей покупались натуральные ткани: для лета - недорогой практичный ситец, штапель, поплин, лен, для зимы — шерсть, фланель. Украшали вещи ручной вышивкой, пуговицами, кружевом и аппликацией. Вот и Лида моя наверняка найдет, что сообразить. Ну а подрастет малышка - тоже не останется без обновок. Тогдашние советские женщины были хитры на выдумку: малышам перешивали платья, юбки, жилеты из взрослой одежды. Все шло в ход: мамино платье, бабушкин халат, папина рубашка...
Глядя на подружку, которая, напевая, суетилась на кухне, я с удовольствием заметила, что от той несчастной, умученной своим горем женщины, которую мы с Максом когда-то встретили у "Сайгона", не осталось и следа. Даже хлопоты молодой мамы ее, судя по всему, не особо напрягали. Несмотря на то, что Лида недавно родила, выглядела она безупречно: подтянутая, разве что совсем чуть-чуть пополневшая фигура, симпатичное домашнее платьице, уложенные короной волосы и в меру яркий макияж. Она будто снова вернулась туда, где когда-то, в канун далекого пятьдесят седьмого года, когда под бой новогодних курантов бросила в бокал с шампанским бумажку, на которой было написано заветное желание: "Хочу прожить всю свою жизнь с Андреем!". А все плохое было напрочь забыто.
- Гранд мерси! - продемонстрировала Лида знание французского языка, принимая подарки. - Ой, спасибо, Дашка! Как раз кстати! Андрюха с собакой к кинологу пошел, занимаются они там. Это надолго, часа три с дорогой, не меньше. Может, отучат там пса хотя бы обувь грызть. Пацаны с мелкой гулять уходят. А мы пока с тобой вволю пообщаемся! Столько новостей!
Спустя два часа я узнала практически все, что произошло за последние несколько лет.
- Артем школу закончил на "отлично", поступил в институт, - тараторила Лида.
- На бюджет? - уточнила я.
- В смысле?
- В смысле бесплатно?
- Ну да, а как еще? - удивилась Лида.
Я вовремя прикусила язык. Хотела было спросить: "Может, на платное?", но потом вспомнила, где нахожусь. Это же СССР, полностью бесплатное и доступное образование! Правда, условно бесплатное: потом будь любезен отработать по распределению. А распределить тебя могут куда угодно, хоть в тайгу, хоть в тундру... И неважно, что ты - москвич.
- Девушку там себе нашел, - продолжала рассказывать подруга. - Да ты пей, пей чай-то! Специально для тебя заварила! Олей зовут Артемкину зазнобу, симпатичная такая, курносенькая, на Веру нашу немножко похожа. Ты представляешь, она тоже из "понаехов", как и мы с тобой, а городок, откуда она родом - в пятидесяти километрах от нашего. У нас даже кое-какие общие знакомые имеются! Артем ее уже знакомиться приводил. Я его выбор одобрила. Она, знаешь, такая: с виду молчит, а потом как скажет что-нибудь - и всегда к месту! Прямо как Вера наша. В общем, если парень мой ушами не прохлопает, то будет за ней, как за каменной стеной. Правильной дорогой она его по жизни будет вести. Такая девушка ему и нужна.
- А Тимоша? - полюбопытствовала я, уминая второй кусок безумно вкусной шарлотки. Надо же, казалось бы, только недавно мы с Лидой шли под руку по широкому проспекту города Москвы, и она, не стесняясь, вовсю разглагольствовала о своих матримониальных планах, уча нас с Верой, где стоит искать выгодную партию. А теперь счастливая многодетная мама заботится о будущем уже своего сына...
- А что Тимоша? Живет, не булькает, рановато ему еще с девочками гулять, - подруга с удовольствием переключилась на рассказ о втором сыне. - В школу ходит с удовольствием, нравится ему учиться. Безобразничает иногда, конечно, как все пацаны, не без этого. Дымовуху тут устроил из гидроперита и фиксажа... В сугроб с гаражей с пацанами прыгал, хорошо хоть палец только сломал на ноге, ничего серьезного. Потом петарды самодельные пускал, чуть без руки не остался, сорванец эдакий... Ну да хорошо, что хорошо все закончилось... Андрюха с ним вовремя воспитательную беседу провел, надеюсь, дошло. Записала его в кружок радиотехники, пусть там паяльником под присмотром работает, а не петарды во дворе взрывает. Теперь все вечера там пропадает, есть куда энергию выпускать...
Вспомнили и мы наших старых знакомых.
- Юрец-то наш, ловелас заводской, попался в итоге, настигло его возмездие, - не без удовольствия констатировала Лида. - Он же после Зины, которую обрюхатил, к Ниночке нашей стал клеиться, маленькая такая, помнишь? А к той нежданно-негаданно братья из солнечного Тбилиси заявились, проведать. Увидели, как Юрец ее зажимать пытался у общежития, и знатных люлей навешали. Юрец потом еще пару недель раны зализывал. Пацаны с завода видели, как его мутузили, но вмешиваться не стали. И поделом! Ну да Бог ему судья, черного кобеля не отмоешь добела... Андрюха его на днях встретил в метро, поболтали немного, говорит, остепенился вроде, на другой завод перешел. С нашего-то его за аморалку поперли... А, слушай! Чуть не забыла! Попугая-то нашего помнишь?
- Какого попугая? - не поняла я поначалу. - У вас же канарейка только!
- Какого-какого попугая? - передразнила меня Лида. - Леньку этого, ну то бишь, Лео который! Ну с которым я до Андрюхи встречалась. Он все там же живет, на Кутузовской.
- Да? - нарочито удивленно переспросила я, не желая говорить подруге кое-какие подробности. - Я и забыла уже про него. Если бы ты не сказала, наверное, и не вспомнила бы. Ну и как он?
- Да никак! Я же еще до родов к Катерине забегала, которая в комнате возле кухни в общаге жила. Виделись по старой памяти. Она недалеко от Кутузовской набережной тоже теперь живет. Вышла когда-то за москвича, очень удачно. Посидели мы с ней вечерком, пообщались, а на обратном пути, когда к метро шла, я и встретила этого мажора... Полысел, пополнел чуток, но все так же считает себя неотразимым.
- А он узнал тебя? - испугалась я. Нет, при встрече бывший Лидин ухажер произвел на меня не то чтобы положительное, скорее, нейтральное впечатление. Однако мне показалось, что он все же сделал некие выводы, и с женщинами стал обращаться лучше.
- Может, и узнал, - равнодушно пожала плечами Лида, поправляя платьице. - Да мне как-то фиолетово! По барабану, то есть. Я мимо прошла и даже не обернулась. Знаешь, мне кажется, что все это было не со мной. Я так рада, что наша старенькая Зинаида Петровна тогда меня через тебя вразумила...
Я улыбнулась, кивнула и, разумеется, не стала рассказывать Лиде ни о том, что прошлой зимой, наведавшись к ней домой, застала там убитого горем мужа, ни о том, что устроила собственное расследование и лично пришла в дом на Кутузовской набережной, где мы когда-то лихо отплясывали под иностранную музыку, и меня кружил в танце мой тогдашний жених Ваня, известный в кругах стиляг под именем "Джон". Тогда я, прождав несколько часов и жутко замерзнув, все-таки встретила постаревшего ловеласа. Мне нужно было с ним поговорить. Надо отдать Леониду должное: он дал мне хорошую зацепку, которая впоследствии помогла мне в поисках пропавшей подруги. Поэтому я на него не злилась. Что было, то прошло.
- А девочки?
- Девочки? Дай вспомнить! Сколько лет-то прошло! Ну Наташка, из соседней комнаты которая, помнишь, сухари еще в халате всегда с собой носила и крошки со стола в руку собирала? С блокадного Ленинграда у нее привычка осталась! Она начальником цеха давно уже работает, по профсоюзной линии ее активно двигают. С нуля карьеру сделала, считай! Глядишь, лет через пять и директором завода станет! Башковитая она и пробивная, все у нее, думаю, получится! Еще кого помнишь? А, Леночка, рыженькая такая, пухленькая, за военного вышла, на танцверанде познакомилась. Укатила с ним в далекий Хабаровск, к тиграм. Ее благоверного в военную часть туда служить лейтенантом отправили. Он на четвертом курсе училища учился тогда, уже предполагал, что отправят его, куда Макар телят не гонял. Поэтому специально на танцы ходил невесту искать. В тайге-то тяжело одному, без женщины... Я тебе, кстати, говорила, что танцверанды - отличная площадка для знакомства, правда, только в теплое время года. Моя теория работает! В общем, переписывались мы с ней несколько лет, потом как-то все заглохло: дети, заботы... Надо бы хоть с Новым Годом ее поздравить попозже, что ли, а то нехорошо вышло. Ну про Веру ты все знаешь. Колись, устроили вечер воспоминаний, а, и мне косточки перемыли? - и подруга весело толкнула меня в бок. - Да не боись, я не в обиде. Очень хорошо у меня сложилась жизнь, и не без твоей помощи, Дашутка! Век я тебе обязана!
- Устроили, - не стала отпираться я и взяла еще один кусок шарлотки.
***
Заболтавшись с давней подружкой, я и не заметила, как наступил вечер.
- Елки-моталки, мне же еще в одни гости надо! - спохватилась я. - К учительнице одной. А соседка ее меня на ночь приютит. Ты меня извини, Лидок, пора мне! Да и твои уже с прогулки вернулись!
- И то правда! - поднялась Лида. - Скоро пацаны придут, кормить мелкую снова пора! И Андрейка сейчас вернется! Ты звони, заезжай! Всегда рада тебя видеть! - и она крепко-крепко обняла меня, шепнув на ухо: - Спасибо за все тебе от меня и от мужа! Все помню!
Выйдя на улицу, я повязала на голову теплый платок - все же было уже достаточно холодно. Перед тем, как наведаться в еще в одни гости, я напоследок кинула взгляд на желтые квадратики знакомых мне окон. Там жила абсолютно счастливая, образцово-показательная советская семья. Счастливая по-настоящему.
***
- Дарьюшка Ивановна, любезная, заходите! - радушно приветствовала меня Катерина Михайловна, открывая дверь квартиры Софьи Исааковны. - Вы уж извините, я за хозяйку Вам открыла. Софочка на кухне хлопочет! Вы с дороги, проголодались, наверное?
- Уф-ф... Точно не проголодалась! - выдохнула я, поглаживая живот, в котором покоились целых три куска вкуснейшей Лидиной шарлотки. - Вы меня тоже извините, я к давнишней подружке своей заводской заглянула, она недавно родила, мы давно не виделись! Пожалуй, просто чайку попью, со смородиновым листом, как Вы обычно мне заваривали!
Остаток вечера пролетел незаметно. Катерина Михайловна и Софочка, слегка пополневшая и сменившая аккуратно уложенные длинные волосы на симпатичную короткую стрижку, терпеливо выслушали мои жалобы на то, как много теперь работы... Мы выпили еще по чашечке ароматного горячего чая, поболтали еще о том о сем, и как-то неожиданно для себя я вдруг поняла, что нет у меня никаких особых проблем. Если Лида, едва не сойдя с ума окончательно от горя, сумела найти в себе силы жить дальше и теперь, качая перед сном свою дочь, мечтает о свадьбе старшего сына и о том, как будет через несколько лет укачивать внуков, то учебные планы, над которыми я рыдала крокодильими слезами в пятницу - плевое дело! Любая проблема - решаема, особенно, когда у тебя есть настоящие друзья и подруги! А их в этом мире у меня было немало...
- Отбой, товарищи учителя! - скомандовала Софочка, убирая посуду со стола. - Климент Кузьмич с Катериной Михайловной завтра едут на дачу по доброй семейной традиции, ну а мы с тобой, Дарья, идем гулять по Москве!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге