Продавщица 3: Галя, у нас семидесятые!

Глава 1

- Галина, добрый день! - раздался в трубке приятный мужской голос. - Можно, пожалуйста, заказать у Вас еще одни варежки? Супруга просит, очень уж понравились ей те, которые Вы связали для меня в прошлый раз... Теперь вот и себе захотела!

С момента моего возвращения домой из СССР шестидесятых прошел целый год. За это время жизнь моя изменилась кардинально. И поводом к этому послужило одно маленькое событие...

Как-то раз, влезая утром в любимые джинсы, я вдруг обнаружила, что мой любимый ремень, которым я пользовалась уже года два, попросту лопнул.

- Меньше надо кушать плова на ночь, Галочка, - попеняла я себе и вздохнула. - И с пирожками пора бы завязывать.

Потом, взяв в руки то, что осталось, от ремня, я изумилась. То, что я считала хорошей, кожаной, добротной вещью, на поверку оказалось обычным "бутербродом": между двумя слоями дешевой кожи, щедро покрытой краской, чтобы создать эффект дорогого ремня, был проложен... самый обычный картон!

Ек-макарек!

Вот тебе и ремень "премиум-класса" за десять тысяч рублей, который впарил улыбчивый продавец в торговом центре! Да чтоб я еще раз зашла в этот магазин! Да ни за что в жизни! И ведь не вернешь уже - столько времени прошло! Да и чек давно потерян.

Грустно вздохнув, я отправила остатки ремня в мусорку вместе с картофельными очистками и призадумалась: что же делать? Идти на работу придется в юбке: других ремней у меня нет, а если пойду без него, рискую опозориться, показав свою пятую точку где-нибудь в публичном месте.

Немного погоревав, я сварганила себе чашечку "Арабики", схомячила пару печенек вприкуску с кофе и повеселела. А потом порылась в шкафу, надыбала там приличную юбчонку и отправилась на работу. А вечером, когда я, отужинав, лениво валялась на диване дома и скроллила ленту новостей, мне на глаза попалось следующее объявление:

"Приглашаем Вас в нашу кожевенную мастерскую на мастер-класс по изготовлению ремня из натуральной кожи! Вы увлекательно проведете время, познакомитесь с интересными людьми и всего за три часа сможете сделать себе классный, хороший, добротный ремень! Все расходники входят в стоимость мастер-класса".

Цена за сие удовольствие выглядела вполне приемлемой. По крайней мере, она была гораздо меньше стоимости ремня, который сейчас мирно доживал свои дни на помойке. Взглянув на календарь, я увидела, что завтра - суббота, стало быть, у меня выходной, а посему ... пуркуа бы не па? Заниматься рукоделием мне всегда нравилось. Вязать вот я люблю, например. Для меня это что-то сродни медитации: перекидываешь петли туда-сюда, а голова тем временем разгружается и отдыхает. И проблемы все куда-то улетучиваются!

Да и результаты моей работы клиентов радовали! Какая-никакая, а все же копеечка в бюджет! В Турцию по теперешним ценам, конечно, не слетаешь. Но на кофе с пирожным и вино с пармезаном под сериальчик вполне хватало.

Кучу шарфиков, шапочек и варежек я уже навязала. Даже кое-какая клиентская база появилась. Вон внуки моей моей бывшей коллеги Клавдии Ильиничны - все в моих шапках да шарфах щеголяют. Даже придирчивая Аллочка, которая в магазинах способна довести до слез своей требовательностью самых стрессоустойчивых продавцов - и та заказала у меня цветастый шарфик. Стало быть, руки у меня растут откуда надо. Может быть, и ремень себе сваять сумею! А что?

В субботу, в двенадцать часов пополудни я вошла в старое помещение где-то на юге Питера, в котором когда-то, кажется, располагалась фабрика. За большим деревянным столом располагались уже с десяток участников. Брутального вида молодой мужчина, с бородкой и в фартуке, объяснил нам основные правила техники безопасности и объяснил, как правильно работать с инструментами.

Стройная миловидная девушка ходила возле нас, раздавая каждому набор для работы: раскройный мат, нож, необработанную полосу кожи, финишное средство, губку и еще какие-то инструменты, названия которых я пока не знала. Чуть позже мне объяснили, что инструмент для снятия краешка кожи с торца ремня называется "торцбил", иначе" - "фаскорез", круглый металлический предмет - "пробойник", которым при помощи киянки можно сделать нужные отверстия под пряжку и винты.

Дело, как говорится, мастера боится! И всего спустя три часа я держала у себя в руках новенький, "с иголочки", ремень, который я только что сделала для себя и под себя. Не знаю, даже, как это описать: то ли в голове что-то щелкнуло, то ли озарение нашло... Но я как-то сразу поняла, что я хочу этим заниматься и дальше, мне безумно приятно находиться в этом месте, и что тут я - среди своих. Здесь не спрашивали ни о возрасте, ни о зарплате, ни об ипотеках, не парили мозг про тикающие часики...

Было важно только то, что тебе нравится делать то, что ты делаешь. Как же все-таки это круто - ходить в клубы по интересам! Я твердо решила, что приду сюда еще не один раз.

Во время перерыва на чай я перезнакомилась со всеми участниками и преподавателями мастер-класса. Вел сие мероприятие коренастый и брутальный Рома, который уже много лет жил вместе с женой где-то в мансарде на Петроградской, как Карлсон под крышей, и любил мастерить всякие разные штуки. Миловидная большеглазая Леночка, его дражайшая супруга, была у него в подмастерьях.

Рядом со мной за столом оказался худенький мужчина с реденькой бородкой и в очках. Я заметила, что на протяжении всего чаепития он кидал на меня робкие взгляды. Я же, увлеченная мыслями, как буду щеголять в джинсах с новехоньким ремнем, окрашенным и обработанным вручную, внимания на собеседника и вовсе не обращала.

Когда мы закончили работу и сделали общее фото с ремнями на память, я записалась на следующий мастер-класс, не спеша оделась и пошла вниз. Там меня уже ждали.

- Привет! Я Георгий! - представился мужчина с бородкой.

- Галина, - кивнула я, вежливо улыбнулась и хотела было пройти мимо, как он вдруг сказал, немного смущаясь:

- Можно я Вас провожу? - предложил бородач. - Поздно уже все-таки... Нет, если Вас уже кто-то ожидает...

Я окинула кавалера взглядом. Какой-то особой симпатии он у меня не вызывал, впрочем, и отторжения - тоже. Обычный, приятный с виду мужчина.

- Хорошо, - кивнула я.

- А ты не очень устала? - мужчина сразу перешел на "ты", но я не обиделась. Выглядело это очень просто и естественно.

- Да не особо... А с чего мне уставать?

- Может быть, мы еще немного по городу погуляем?

- Ладно... - помедлив для вида, согласилась я. - Давай.

- Значит, гуляем? - обрадовался бородач.

- Гуляем! - радушно махнула я рукой.

Признаться, после той серии неудачных знакомств в сети Интернет я в своей реальной жизни так ни разу и не выбиралась на свидание, поставив на своей личной жизни большой-большой крест. Это в том, другом мире молоденькая и стройная Даша собирала комплименты и едва успевала отбиваться от поклонников. У Гали, давно справившей сорокалетие, все было по-другому...

Однако, как выяснилось, на каждый товар есть свой купец. Даже если Вам немного за тридцать... И даже если много. Через три часа прогулки я уже ничуть не жалела, что позволила Георгию проводить себя. Мы прошли километров, наверное, пятнадцать, если не больше. И болтали обо всем на свете.

С Гошей было легко и очень интересно. Нет, не скажу, что я влюбилась... Пока и близко такого не было. Просто я каким-то шестым чувством ощущала, что мне с этим человеком будет хорошо, спокойно и безопасно. Как будто я пойду под руку с кем-то родным, простым и понятным.

Гоша работал инженером-программистом в какой-то компании, которая разрабатывала что-то умное. Если я не ошибаюсь, он писал программу на основе искусственного интеллекта. Он увлеченно рассказывал про свою работу и сыпал терминами вроде: "пулл-реквесты", "фичи", "релизы"... А еще он говорил про "конфы", на которые он ездил выступать. Из его рассказов я почти ничего не поняла. Но почтительно слушала и не перебивала.

А после двухчасовой прогулки я просто поняла, что мне уютно и тепло рядом с этим нескладным, тощим и постоянно смущающимся мужчиной.

А еще мы, насквозь промерзнув, забежали в пышечную на Конюшенной, и я как будто снова погрузилось в детство.

- Говорят, эта пышечная еще во времена СССР работала, - сказал Гоша, посыпая пудрой пышки на картонной тарелочке. - Ты, наверное, те времена и не помнишь. Маленькая была.

- Спасибо за комплимент, Гоша! - улыбнулась я. - Но те времена я хорошо помню.

О том, что я помню те времена намного лучше, чем представляет себе мой новый знакомый, который, как я выяснила, на восемь лет младше меня, я, конечно же, умолчала. Их я очень хорошо помнила. Нет-нет, да и вспомнится, как мы с подружками Лидой и Верой смотрели фильм "Весна на Заречной улице" в кинотеатре "Ударник" и восхищались игрой молодого Николая Рыбникова, как готовили нехитрый ужин на кухне рабочего общежития, как говорили по душам со строгой, но мудрой и заботящейся о нас вахтершей Зинаидой Петровной, как кружились на зимнем катке с Ваней...

Помнила я и события, участником которых мне пришлось стать относительно недавно: так, мне пришлось внезапно стать классной руководительницей вновь образованного восьмого "Д", помочь выпутаться из неприятной истории несчастному подростку Сережке Лютикову и принять участие в поимке неуловимого преступника. Бр-р... До сих пор иногда мне снится этот хищный пронзительный взгляд.

Но все хорошо, что хорошо кончается. Мое второе путешествие в СССР благополучно закончилось на том, что я узнала, что Лида стала мамой в третий раз. Я вернулась домой так же неожиданно, как и попала в петлю времени, и зажила своей новой, налаженной и вполне счастливой жизнью.

Родительскую квартиру в хрущевке я продала, чтобы окончательно порвать связь с прошлым, и купила квартиру такой же площади, но в другом районе. На такой решительный шаг меня вынудили постоянные визиты бывшего сожителя Толика, который никак не мог смириться с тем, что я вычеркнула его из жизни. Поначалу, получив отпор словами через дверь, он угомонился, но потом снова начал попытки "вернуть отношения", а точнее, вернуть возможность тырить деньги из моего кошелька. Теперь, хвала небесам, все в прошлом. Мой новый номер мобильного телефона Толик не знает и адрес тоже. Все страшные события жизни остались позади.

В тот дождливый вечер я позволила Георгию проводить себя до дома и, чуть поломавшись для вида, сообщила ему свой номер телефона. Честно говоря, я совершенно не рассчитывала, что он позвонит. К айтишникам сейчас девушки в очередь выстраиваются. Зачем ему какая-то Галя, к тому же старше него? Окрутит какую-нибудь молоденькую девицу да махнет с ней в Ниццу!

Однако спустя неделю Георгий позвонил и пригласил меня в театр. Еще через неделю - в Русский музей. Потом мы стали общаться более тесно, встречались почти каждый вечер, гуляли, смотрели вместе кино, созванивались и просто так болтали ни о чем. А всего спустя полгода общения мы стали жить вместе и планировать... нет, пока не свадьбу, а ремонт. Ну для начала тоже неплохо.

Участие в мастер-классе по изготовлению ремня не прошло впустую: я, помимо вязания, всерьез увлекалась и этим видом рукоделия. Сделала в подарок Гоше обложку для паспорта, потом - еще парочку ремней, чехол для книжки, чемоданчик и даже маленький саквояж. Потихоньку пошли заказы. Дальше - больше: местное телевидение, узнав о моем увлечении, пригласило меня поучаствовать в телепередаче. В общем, никому не известная и на первый вгляд совершенно не интересная продавщица Галочка оказалась очень даже интересным человеком. Почему?

"Не знаю", - думала я, - суетясь вместе с Гошей на кухне. В тот вечер мы отмечали полгода со дня нашего знакомства и мой переезд к нему. По этому случаю мы приготовили глинтвейн и сделали пасту феттучини. - "Может быть, потому что окружила себя правильными людьми?".

***

- Галочка, если хочешь, сегодня бери машину. Я удаленно поработаю, - предложил мне Гоша, сидя за компьютером. - В офис не поеду.

- Отлично! - обрадовалась я. - Мне как раз надо несколько заказов отвезти.

У Гоши имелся старенький, но вполне рабочий "Солярис", который он купил еще в те времена, когда новая машина такого класса не более полумиллиона рублей. Сам он за рулем ездить не особо любил: больше пользовался общественным транспортом или ходил пешком, чтобы восполнить недостаток физической нагрузки. Работа-то сидячая...

Права я получила не так давно: месяца три назад, а посему ездила опасливо и крайне осторожно, неохотно покидая пределы своего района. Ну в этот раз далеко, кажется, ехать и не придется: один заказчик, ждущий свое портмоне, живет на улице Королева, совсем рядом, другой - на проспекте Испытателей, недалеко от метро "Пионерская", а третий - где-то в районе Серебристого бульвара. Можно было бы, конечно, и вовсе не заморачиваться и отправить все заказы через службу доставки, но я решила, что стоит лишний раз поездить, попрактиковаться...

- До вечера! - я чмокнула Георгия и, собрав заказы в пакет, двинулась к выходу.

Машина ехала аккуратно, плавно, без рывков. Включив приятную музыку, я наслаждалась своим новым навыком. Сейчас по-быстрому все заказы развезу, потом сделаю еще круг по району, просто потренироваться, потом заеду на площадку, еще раз попробую параллельную парковку, загляну в торговый центр, выпью кофе с пирожным... У Гоши все равно сегодня работы полно, созвон за созвоном, да и какую-то новую "фичу" делать надо. Фиг его знает, что это такое, но, кажется, это дико сложно и важно.

Мне же на работу не надо было. Только заказы развезти.

Уже по пути домой я попала в пробку.

- Ничего, - попыталась я себя утешить, - спешить особо некуда.

Однако происходило что-то странное. Ни через полчаса, ни через час пробка не рассасывалась. Движение будто было парализовано. Ничего не понимаю. Дорожные работы, что ли? Когда я ехала развозить заказы по той же дороге, все было нормально. Я кинула взгляд на телефон, прикрепленный на панели автомобиля. Вообще какая-то неразбериха: и навигатор не показывает никаких пробок: вон, все зеленое...

Еще минут через пять недовольные автомобилисты начали нервничать и гудеть. Как будто это что-то изменит... Вдруг в окно мне постучали. Я чуть опустила стекло.

- Сдай назад! - устало попросил меня усатый полноватый дядька. - Не могу уже ждать, ребенка из садика забирать надо. Я через Шаврова поеду.

Я послушно кивнула и, посмотрев в зеркало заднего вида, чуть отъехала назад. Может быть, и мне тогда проехать через улицу Шаврова вслед за мужчиной? Быстрее дома буду. Гоша, наверное, уже проверил все "пулл-реквесты" и закончил созвоны. Сейчас по-быстрому что-нибудь вместе приготовим, а потом завалимся под теплый плед и будем вместе смотреть кино. Я как раз вчера скачала парочку романтических фильмов... А может, под винцо и комедия какая-нибудь зайдет...

Однако как только я чуть отъехала назад, все вокруг стемнело, и перед глазами внезапно поплыли разноцветные круги. Мысли начали путаться... Вдалеке слышались какие-то неразборчивые голоса.

"Теряю сознание... Надо успеть поставить машину на ручник", - подумала я и отключилась.

***

- Воды дайте! - откуда-то издалека услышала я чей-то голос. - Побрызгать ей на лицо надо!

- Виски ей помассируйте! - предложил второй.

- Да какие виски! Где Вы такого начитались? Пуговицу расстегните, вот ей полегче и станет. Тридцать градусов на улице, а она кофту шерстяную надела. Еще и под самым солнцем сидит. Мудреное ли дело - в такую погоду тепловой удар получить!

Я открыла глаза и потрясла головой. С лица слетели несколько капель. Видимо, кто-то с помощью воды пытался привести меня в чувство.

- Очнулась, голубушка! - обрадованно сказал женский голос. - Ну что же Вы! Женщина вроде взрослая, а за здоровьем своим не следите. Не беременны ли часом?

Я ошарашена уставилась на обладательницу голоса. Беременна? В пятьдесят лет? Тридцать градусов в феврале? В Петербурге? Нет, я, конечно, слышала про глобальное потепление, но обычно у нас в феврале и нос наружу высовывать не хочется. А тут погода прямо как на Пхукете в Тайланде...

А тут - это где? Где я, собственно, нахожусь?

Я повнимательнее осмотрелась вокруг... Стояла действительно жаркая погода, и с меня градом лил пот. Я сидела на лавочке у какого-то фонтана. На меня смотрели несколько обеспокоенных людей... Кинув еще раз взгляд на фонтан, я все поняла. Да уж, хорошенько я "сдала назад"...

Я находилась в Москве, на Выставке Достижений Народного Хозяйства, рядом с фонтаном "Дружба народов". И судя по тому, как были одеты люди, приводящие меня в чувство, 2025-й год был далеко-далеко впереди...

Глава 2

Опять? Ну неужели? Нет, правда?

Не веря своим глазам, я еще раз поморгала, потом снова потрясла головой, вглядываясь в обеспокоенные лица неравнодушных прохожих.

- Оклемалась чуток? - обеспокоенно спросила меня какая-то незнакомая старушка, присевшая рядом на лавочку. Чем-то она мне напомнила мою заботливую коллегу Катерину Михайловну, с которой мы очень сдружились во время моего прошлого путешествия в СССР. Тогда я попала в замечательную, теплую осень 1963 года. - Да ты кофту-то свою сыми... Виданое ли дело - в такую жарищу теплую одежку напялить. Ты прям как эскимос! Вот тебя удар-то и хватил. Да уж, теплые выходные на этой неделе выдались. А всего пару дней назад в плащике ходила...

Выцветшие добрые глаза старушки с участием и заботой смотрели на меня. Приговаривая, она заботливо поглаживала меня по плечу - заметила, видимо, мой испуганный вид.

- Да ты не волнуйся, красотуля. Упала ты не сильно, аккурат на скамеечку. Мы тебя сразу же подхватили и усадили. Сумочка твоя вот, никуда не делась... Попей, попей, красавица, полегчает. Вот, держи...

Я послушно взяла протянутую мне фляжку с водой. Надо же, тяжелая такая...

- От мужа покойного осталась, - пояснила старушка. - Он с ней всю войну прошел. Потерлась, износилась. А я храню. Память. Ты выпей, выпей водицы, говорю... И отпустит потихоньку.

Я поднесла горлышко фляги ко рту и неожиданно для себя залпом опустошила всю посудину. Надо же, как хочется пить! Как жарко! А зачем же старушка таскает с собой воду в неудобной фляжке? Не проще ли просто в пластиковую бутылку налить? Ах, да... Какая бутылка? До появления пластиковой тары еще довольно далеко...

Со временем, поняв, какой урон такое огромное количество выбрасываемой тары наносит планете, активисты забьют тревогу, и школьница Грета Тунберг развернет свою бурную деятельность. А сейчас я в мире, где пакетов для мусора априори еще нет - его просто складывают в ведро, а ведро потом вытряхивают, и так делают многие-многие годы. Стеклянную тару тоже используют много раз. Молоко и кефир наливают в стеклянные бутылки и заклеивают крышками из фольги. А когда идут за пивом, то берут с собой авоську и пустую трехлитровую банку. Прочитанные газеты не выбрасываются, а используются для протирки окон после мытья, заворачивания очисток и для прочих полезных вещей. В общем, можно считать, что советский человек очень даже заботился об экологии.

Выдув целую фляжку воды, я почти окончательно пришла в себя и смирилась с тем, что уже третий раз я попадаю в столь любимый и желанный многими СССР. И всякий раз со мной это происходит неожиданно, прямо как с ребятами из книги "Хроники Нарнии", которые попадали в волшебную страну только тогда, когда не желали этого специально. Много раз, вернувшись из своего первого путешествия, они мечтали снова попасть в страну, где живет добрый лев Аслан. Однако, когда они просто открывали шкаф, надеясь попаспть в Нарнию, то нащупывали только прочную заднюю стенку. А вот когда однажды запрыгнули туда, прячась от злой экономки, то, выпутавшись из шуб, снова оказались в волшебном лесу.

Спустя несколько минут возле скамейки, где я сидела, начали собираться любопытные зеваки. Постепенно образовалась целая толпа. Стоявший рядом грузный мужчина, на рубашке которого расплывались мокрые пятна пота, нахмурился.

- Расходимся, граждане! Все в порядке, девушка пришла в себя! Удар с ней случился, ничего страшного! Ничего тут интересного нет. Походите лучше по павильонам, полезнее будет.

Недовольно ворча, зеваки удалились. Мужчина тоже двинулся по своим делам. Осталась только заботливая старушка, сидящая рядом на лавочке.

Так значит, сейчас сентябрь. Судя по всему, жаркий август только-только закончился - погода стояла прямо летняя. А это значило, что совсем недавно начался учебный год. Люди вокруг были одеты совсем по-летнему: мужчины - в рубашках с короткими рукавами, женщины - в цветастых платьицах. Только ребятня, приехавшая, видимо, погулять на ВДНХ после уроков, мучалась в шерстяной школьной форме. Приглядевшись, я заметила, что форма была другая - почти точь-в-точь такая же, как во времена моего детства. Темно-коричневые платья с черными фартуками у девочек и синие брюки с пиджаком - у мальчиков. Ну а на груди почти у каждого был повязан символ трех поколений школьников - красный отглаженный пионерский галстук.

Я улыбнулась. Значит, я снова в том мире, где "самое вкусное на свете мороженое", "самое лучше на свете образование" и, конечно же, самая читающая нация. Ну конечно! Смартфоны-то еще не изобрели. А что еще делать в очереди за колбасой или апельсинами, как не читать.

- Ну как, пришла в себя, милочка? - обрадовалась старушка. - Значит, сама дойти до дома сможешь? Я бы тебя проводила, голубка, да, боюсь, к врачу опоздаю. Электрофорез у меня через час. На три часа у меня талончик. Пока доковыляю до поликлиники, уже и времечко подойдет.

Она аккуратно взяла у меня фляжку, погладила по плечу и будто растворилась. Исчезли куда-то и другие сочувствующие. Моргнув еще разок, я вдруг обнаружила, что сижу на лавочке совершенно одна.

Что же делать? Мой мозг начал лихорадочно соображать. В первый раз, когда я попала в пятидесятые годы, мне на пути встретился добродушный старичок Андрей Петрович, который любезно сообщил мне, что на дворе, ни много, ни мало - 1956 год. А потом я увидела девчонок - высокую, эффектную и бойкую Лиду и маленькую, скромную, интеллигентную Веру, которые оказались соседками по общежитию молоденькой штамповщицы Даши. В ее-то тело я временно и переместилась и, притворяясь Дашей, благополучно встретила в Москве пятидесятых новый 1957 год. Эх, сколько запоминающихся событий случились со мной за короткий промежуток времени: и в общежитии успела пожить, и на коньках научилась кататься, и на заводе норму перевыполняла, и со стилягами задружилась, и со звездами советского футбола познакомилась, и даже ухажера завела!

Во второй раз, когда я, присев попить кофейку с пирожным на лавочке у памятника императрице Екатерине, попала в СССР, только на этот раз - в 1963 год, мне снова довелось повидаться с тем же улыбчивым и обходительным старичком. Он не узнал меня (а может, сделал вид, что не узнал?) и деликатно объяснил, что я нахожусь в Москве шестидесятых, заодно рассказав о том, как во время свадебного путешествия в Ленинград с женой в 1924 году стал свидетелем страшного наводнения.

Теперь оказалось, что я - уже не восемнадцатилетняя штамповщица Даша, работающая на заводе и живущая в общежитии, а вполне себе уважаемая особа - двадцатипятилетняя Дарья Ивановна, учительница русского языка и литературы, которой посчастливилось осуществить мечту любой лимитчицы-провинциалки - получить жилье от государства. Несколько месяцев я прожила в большой коммунальной квартире и запомнила это время навсегда.

В декабре 1963 года Москву потрясли шокирующие известия: объявился преступник, хитрым образом проникающий в квартиры советских граждан. Почти месяц он держал в страхе всю столицу. Ничего не понимающая и очень боящаяся за свою жизнь учительница Дарья Ивановна неожиданно для себя оказалась втянутой в самую гущу этих событий. Оказалось, что она знакома с таинственным "Мосгазом"...

Но все это случилось со мной во время прошлого путешествия. Вернулась домой я так же внезапно, как и попала в прошлое. Я болтала по телефону с Андрюшкой, мужем Лиды, только что ставшим многодетным отцом, и только-только хотела спросить его, когда приходить на выписку в роддом - и бац! - оказалось, что в руке у меня не допотопная трубка общего телефона с проводом, а вполне себе современный, пусть и не очень дорогой китайский смартфон.

С биографией Софочки, подруги моей Катерины Михайловны, которая сыграла едва ли не самую важную роль в поимке неуловимого "Мосгаза", я ознакомилась, уже вернувшись домой. Эта милая, добродушная и очень умная и проницательная женщина, прошедшая всю войну и долгие годы проработавшая криминалистом, оставила у меня самые приятные впечатления. Мне захотелось узнать о ней побольше. Так я с удовольствием узнала, что Софья Исааковна Файнштейн прожила долгую, насыщенную и плодотворную жизнь. Много лет она проработала в Московском городском отделе милиции на должности эксперта-криминалиста, а после того, как вышла на пенсию - в Центральном музее МВД России. Оказывается, милая Софочка, хлопотавшая на кухне у Катерины Михайловны и рассказывающая веселые истории, имела и орден Красной Звезды, и медали "За боевые заслуги", "За отвагу", "За оборону Ленинграда", "За освобождение Варшавы", "За взятие Берлина", "За победу над Германией"... Именно благодаря кропотливой и настойчивой работе Софьи Исааковны был составлен фоторобот "Мосгаза" на основании показаний маленького свидетеля.

Уж не знаю, правда это или нет, но поговаривали, что как только неуловивый "Мосгаз" был пойман, умную и талантливую Софочку, проделавшую львиную долю работы по поимке преступника, тут же отстранили от дела. Нашлись другие, желающие присвоить себе лавры победителя. А Софья продолжила работать криминалистом и почила в очень преклонном возрасте, оставив о себе добрую память.

Но все это будет гораздо позже, а пока об этом знаю только я. Софья Исааковна - еще не пожилая дама, полковник МВД на пенсии, а вполне себе молодая женщина, работающая криминалистом. Надеюсь, что она где-то тут, в Москве, и я обязательно с ней повидаюсь. Наверное, живет по прежнему адресу - в новостройках у метро "Сокол" - и ее давнишняя подруга и бывшая соседка Катерина Михайловна, с которой они долгие годы прожили в коммунальной квартире, пока ту не расселили. Может быть, и Лидочка с мужем Андреем и уже тремя детьми: Артемом, Тимофеем и Таисией живут там же, на Шереметьевской?

Скорее всего, да. Тогда нельзя было так запросто покупать и продавать квартиры, разрешался только обмен. Люди могли жить в одной квартире и двадцать, и тридцать лет, и больше. У многих и детство, и юность, и зрелые годы проходили по одному адресу... А это значило, что мне, скорее всего, не составит труда разыскать своих старых друзей.

А сколько же прошло времени? Я нащупала кожаную сумку, стоящую рядом, и залезла внутрь. Рука нашарила на дне сумки крохотное зеркальце. Глянув в него, я с удовольствием констатировала, что не сильно-то изменилась со времени своего прошлого путешествия во времени. Только скулы стали менее пухлыми и более очерченными, волосы уже не так вьются, а лицо приобрело осмысленное, спокойное, взрослое выражение. Кажется, мне сейчас лет тридцать или около того.

Обследовав сумку, я нашла там паспорт гражданина СССР, кошелек с мелочью, проездной, уже знакомую мне связку ключей и - уже по доброй традиции - две нелегких стопки тетрадей на проверку. На тетрадях стоял тот же номер школы. А это означало, что я - снова Дарья Ивановна, учитель русского языка и литературы, работаю в той же школе и живу по тому же адресу. Ключи-то те же! Затесался среди вещей и маленький календарик, на котором значился 1974 год. Судя по всему, у настоящей Дарьи Ивановны была привычка зачеркивать прошедшие дни. Благодаря этой ее привычке мне удалось без труда выяснилось. что сегодня - воскресенье, восьмое сентября.

Значит, сейчас - начало сентября 1974 года, выходной. На улице стоит очень жаркая погода, непривычная для осени. Что ж, пока все ясно. Учебный год только что начался. Скорее всего, мне снова придется освежить свои познания в русском языке и литературе, дабы и в этот раз успешно работать "под прикрытием". В этот раз мне, бывалой "попаданке", должно быть полегче: многое уже знакого. Но, наверное, многое и изменилось?

Свернув и затолкав кофту в сумку (в такую жару в ней явно не было никакой необходимости), я направилась к метро. Вышагивая по дорожкам в легком летнем платьице, я вновь наслаждалась своей фигурой молодой женщины. Вспомнить дорогу мне не составило никакого труда: в Москве я побывала еще пару раз после возвращения из своего второго путешествия в СССР. Георгий как-то пригласил меня туда съездить на выходные - отметить три месяца со дня нашего знакомства. Ничтоже сумняшеся, мы взяли билеты и поехали.

Конечно же, это была совсем другая Москва: шумная, бурлящая, ультрасовременная, с неоновыми вывесками, огромным метрополитеном с множеством станций, какими-то новыми непонятными линиями транспорта: МЦД, МЦК... И доехали мы до столицы не за восемь часов, а всего за четыре - на летящем, как птица, поезде "Сапсан". Уютно устроившись в кресле, я наслаждалась поездкой, пока Гоша, как всегда, что-то печатал на компьютер.

К сожалению, кинотеатр "Ударник", в котором мы когда-то сидели вместе с Лидой и Верочкой, уже не работал. Да и зимний каток, где мы когда-то выписывали пируэты с Ваней, выглядел совсем по-другому. Другим, напыщенным и совсем не таким интересным был и ГУМ, где я перед новым 1964 годом случайно столкнулась с Лидой и ее мужем Андреем... И парк Горького выглядел, конечно, совсем не так, как в 1956 году, когда мы с Лидой тайком пробрались на вечеринку стиляг...

Никого из своих давних знакомых я не надеялась встретить в современной Москве. Да, скорее всего, многих из них уже нет в живых. Ваня, наверное, давно уже на пенсии, растит правнуков и изредка выходит на улицу с палочкой. О былой молодости напоминают только фотографии на стене. Интересно, хранит ли он фотографию, где его нежно держит под руку прехорошенькая восемнадцатилетняя Дашутка? Мы тогда сфотографировались с ним, когда приходили в гости к мажору Лео. Да уж, приходится признать, что время неумолимо. Молодым пацанам, которые усердно разгружали вагоны по ночам в пятидесятых, чтобы заработать себе на модные брюки-дудочки и ботинки на "манной каше", теперь уже за восемьдесят.

Лида с мужем давно перебрались в Ленинград, то есть Петербург. В Москве их нет. Из магазина я уволилась, а посему вряд ли когда-нибудь увижу их. А попросить телефон или адрес я постеснялась. Да и как обосновать свою просьбу? Не такая уж я ей хорошая приятельница: просто вежливая кассирша. Не будешь же говорить: "Я - Галя, просто когда-то я попала в тело Вашей подружки Даши и вместе с Вами отплясывала атомный... " Чего доброго, степенная пожилая Лидия Павловна еще решит, что я ее разыгрываю. А своему нынешнему жениху Гоше я и подавно не стала ничего рассказывать. Не хотела, чтобы он счел меня сумасшедшей. Поэтому я просто гуляла по памятным местам так похорошевшей столицы...

***

Однако вторая половина моего первого дня в семидесятых прошла совсем не так радостно, как мне хотелось бы. У Катерины Михайловны дома никого не оказалось. Позвонив на всякий случай три раза и подождав у двери, я поехала к Лиде на Шереметьевскую улицу, заехав по дороге в магазин и купив там торт к чаю и пару детских книжек для школьников пятого-шестого классов. Я рассудила, что Таисии, дочери Лиды и Андрея, сейчас должно быть примерно одиннадцать лет. Значит, мой подарок будет кстати.

Лида открыла после первого звонка и, как и раньше, улыбнулась мне, но что-то было не так. Она изменилась. Не знаю даже, как описать, но это была уже совсем не та черноволосая яркая девица, по которой вздыхали почти все парни в округе. И дело вовсе не в том, что годы взяли свое. Нет, Лида пополнела совсем не сильно, даже несмотря на то, что родила троих детей. Фигура ее была такой же эффектной, кожа - гладкой.

О том, что прежняя, беззаботная, хорошая жизнь осталась позади, говорили ее глаза. Они были словно потухшими. И улыбка - уже не та, другая. Будто дежурная.

- Дашка? - спросила она. - Заходи. Ты как в наших краях очутилась? Чего не позвонила?

- Да вот, по делам к знакомой заезжала...

Лида молча прошла на кухню. Я последовала за ней, краем глаза отметив, что на вешалке висят только Лидин плащ, мужская легкая ветровка, скорее всего, принадлежащая Андрею, и пара пиджаков от школьной формы. А где же наряды дочери?

- Пацаны гулять убежали. Обедать будешь? - спросила Лида, не выражая ни радости, ни досады.

Я кивнула. Лида молча налила мне в тарелку борща, положила рядом на тарелочку два куска черного хлеба.

- Чай ставить? - также равнодушно спросила она.

Я снова кивнула и попыталась завести шутливую беседу.

- Да-да, конечно. У меня и тортик тут вот.

- Хорошо, - безучастно сказала Лида, взяла принесенное мною угощение, аккуратно нарезала и поставила на стол. Налив себе и мне чаю, она села рядом, взяла кусок торта и принялась механически его жевать.

- А Андрюшка где? - деланно небрежно, безуспешно пытаясь задать беседе дружеский тон, спросила я.

- Где ему быть? На рыбалке, - все также безучастно пожала плечами Лида. - Он там каждые выходные проводит. Зима начнется - на хоккей будет ходить. Ни одного матча не пропускает.

- Что-то не так? - аккуратно спросила я, поняв, что избежать неприятных новостей не удастся. Обычно Лида отзывалась о своем муже с гораздо большим теплом. Все выходные они проводили вместе. Моя бойкая, гордая и независимая подружка оказалась примерной женой и отличной мамой и всегда с радостью встречала мужа с работы. Неужто их отношения дали трещину? Загулял? Да непохоже. Андрей был невероятно счастлив, когда первая красавица общежития наконец согласилась с ним встречаться и даже думать не смел о том, чтобы заглядываться на кого-то другого. Неужели у них что-то случилось?

- Все не так, - привычно броско и коротко ответила подруга. - Уже давно все не так.

- А что именно? - осторожно полюбопытствовала я.

- Я же тебе много раз говорила, Дашка, - устало сказала Лида, встав со стула и подойдя к подоконнику, якобы для того, чтобы полить цветы. Однако я краем глаза заметила, как она, отвернувшись, уголком фартука быстро смахнула слезы. - С той зимы поганой еще все не так. С тех пор и живем, как соседи. Развелась бы давно, да пацанов жаль. И идти некуда.

- Какой зимы? А дочь? - спросила я, не понимая, почему Лида упомянула только Артема и Тимофея.

- Той зимы. Из-за которой все и пошло наперекосяк, - Лида словно говорила сама с собой.

И подруга начала свой печальный рассказ.

Глава 3

Есть почему-то сразу расхотелось. Положив недоеденный кусок торта на тарелку, я, раскрыв рот, молча слушала рассказ подруги.

- В общем, в тот вечер встала я, как обычно, к плите - ужин готовить. Артем с Тимошей, как сейчас помню, попросили шарлотку сделать. Конец января был, срок рожать у меня уже подходил, живот вылез вперед, как тумба, но врачи сказали: "Рановато, еще неделю походишь". Ходить уже было тяжеловато, набрала я килограмм десять, если не больше. Нарезаю я, значит, яблоки для шарлотки и вдруг чувствую - началось. Андрюшка, к счастью, дома был - уже вернулся с работы, кроватку собирал в нашей комнате. Попросил помочь соседа Вовку, тот на грузовике водителем работает, как раз домой вернулся после смены. Я быстренько к соседке метнулась, Тамаре Степановне, попросила ту за пацанами приглядеть. Хорошая женщина, мы ей всегда ключи оставляем, когда в отпуск уезжаем. Она цветы поливает, кота кормит... В общем, наша палочка-выручалочка. Пацаны ее даже бабушкой зовут.

- А потом? - поторопила я подругу.

В душе зашевелились нехорошие подозрения.

- А потом Вовка с Андреем меня под белы рученьки подхватили - и в больницу! - продолжала Лида. - Вовремя, надо сказать. Аккурат к вечеру я и разродилась. Не поверишь - легко так было, почти не больно. С Тимохой вон я почти сутки мучалась... С Артемом - двенадцать часов. А тут - будто зуб вырвали. Раз - и все. Я и опомниться не успела, как мне акушерка говорит: "Умничка, молодец, девка у тебя!". Я еще удивилась тогда: неужели бывают такие легкие роды?

Тон Лиды был спокойным, тихим, будничным, но от этого почему-то мне еще больше стало не по себе. Так говорят, когда рассказывают о чем-то очень плохом, непоправимом, но боятся проявить хоть какие-то эмоции, чтобы не сорваться и не заплакать... Таким ровным голосом ведущие новостных программ говорят: "Сегодня в доме по такому-то адресу случился взрыв газа. Погибло столько-то людей, столько-то остаются под завалами, ведутся поисковые работы".

Наверное, в другой раз Лида бы удивилась моим расспросам и спросила бы: "Дашка, ты чего? С дуба рухнула? Ты разве не помнишь? Я же тебе говорила, и не раз!". Да, скорее всего, своей настоящей подруге Даше она и впрямь рассказывала эту историю - они же с ней подруги детства. Если мы подруги, то о случившемся когда-то горе я должна была узнать сразу, а не спустя много лет.

Но сейчас Лидочка настолько была погружена в свои переживания, что попросту не подумала об этом, и бояться разоблачения мне не стоило. Подруге явно было не до того. С каким-то пустым, стеклянным выражением глаз она продолжала свое повествование, а я, похолодев, ее слушала, напрочь забыв о чае и вкусном торте, который специально купила для визита в гости.

- В общем, родила я чудесную малышку, три четыреста. Здоровая, крепенькая. Мы с Андреем и имя заранее придумали - Таисия, в честь его мамы. Думали, если мальчик родится, то Валерием - папа его с самим Чкаловым был когда-то знаком, они служили вместе. Мне оба имени сразу понравились, я и согласилась. Артема и Тимоху я сама называла, а дочку, решила, пусть отец назовет.

- А потом? - прямо спросила я, ничуть не боясь выдать себя. Было ясно, что Лиде сейчас совсем не до выявления логических несоответствий, и она не станет удивляться, зачем я вновь и вновь расспрашиваю ее о том, что хорошо знаю.

Так и вышло. Лида, ничуть не удивившись моим расспросам и глядя в стену рядом с кухонным столом, продолжила свой рассказ. Выражение ее лица потеряло всякий смысл. Я заметила, что вместо торта она чуть не стала жевать салфетку, и вовремя вытащила кусок материи у нее из рук. Я с ужасом почувствовала, что в этот момент моя подруга Лидочка, молодая мама и прекрасная жена, поразительно походила на сумасшедшую старушку Лидию Павловну, которая, обидевшись на отсутствие в продаже ее любимого чая, внезапно начала громить стеклянные двери магазина... Неужели вот так, запросто, люди сходят с ума?

- Хорошенькая такая девчушка у нас получилось, - абсолютно безэмоционально говорила подруга и снова зачем-то повторила: - Три четыреста... я ее покормила, медсестра увезла. А через день сообщили, что она внезапно умерла. Кажется, "синдром внезапной детской смертности" это называется. Так бывает. Вроде был ребенок здоров, а потом раз - и все. И никто не может объяснить, почему и как так вышло. Андрюшка, надо отдать ему должное, не растерялся, хоть и был убит горем. Сразу сообразил, что к чему, метнулся домой. Там кроватка уже была собрана, вещи детские приготовлены... Все, как полагается. К вечеру ждали гостей. Он быстро все собрал, в ясли по соседству отнес, чтобы я не видела, не мучалась. Я домой вернулась - а там как будто и не было ничего. На работе он отпуск взял, привез меня домой, три дня с ложки кормил, заставлял в ванную ходить, мыться, зубы чистить. Мне вообще ничего не хотелось. Он за мной по пятам ходил, следил, чтобы я в окно не шагнула. Дверной звонок и телефон отключил, чтобы друзья и соседи не беспокоили и с цветами и с поздравлениями не завалились. Пацанов на дачу к друзьям отправил на несколько дней, чтобы маму ни о чем не расспрашивали. Они же сестренку ждали... Хорошенькая такая была, три четыреста...

Я продолжала слушать подругу, едва сдерживаясь, чтобы не зарыдать в голос. В этот момент мне вдруг вспомнился леденящий душу отрывок из сериала "Мосгаз", который я посмотрела, вернувшись домой из своего второго путешествия в прошлое. Прекрасная Марина Александрова изумительно сыграла роль молоденького эксперта-криминалиста Сони Тимофеевой, прообразом которой была Софочка - Софья Исааковна Файнштейн.

В тот вечер в Петербурге стояла жуткая погода: за окном завывал ветер, хлестал дождь, а посему я решила не высовывать нос на улицу и, спрятавшиь под пледом с кружкой горячего какао, пересмотрела все серии об убийце, три недели державшем в страхе всю Москву. Помню, один эпизод меня потряс до глубины души: убитая горем мать, только что потерявшая своего ребенка, сидит в квартире, смотрит безучастным взглядом на майора Черкасова, занимающегося расследованием дела, и спрашивает:

- А что сыночку-то на ужин приготовить? Глазунью или омлет? Не знаете?

- Может, и омлет, - отвечает Черкасов, поняв, что женщина от горя сошла с ума.

- Вы идите, идите, - поторапливает его женщина, - сейчас сыночек со школы придет, мне его кормить надо.

А еще я вспомнила, как обычно гладко причесанная и очень аккуратная завуч нашей школы Наталья Дмитриевна, винившая себя в гибели первой жертвы маньяка по кличке "Мосгаз", в халате и с растрепанными волосами сидела в учительской и рассказывала, что мать погибшего мальчика забрали в психиатрическую больницу. А позже я прочла где-то, что убитая горем женщина, выйдя из больницы после длительного лечения, так и не смогла никогда войти в свою прежнюю квартиру и уехала. Оно и понятно: врагу не пожелаешь такое пережить. Даже не знаю, как бы я поступила, окажись на ее месте.

А Лида тем временем, теребя в руках салфетку и все так же уставившись в стену, говорила:

- С тех пор как будто время остановилось. Живу, дышу, на работу на завод хожу, пацанов с мужем растим... А как-то все не то, понимаешь? На Андрея стала срываться, орать из-за пустяков. Он поначалу молчал, терпел, говорил: "Лучше на меня ори, чем на мальчишек". А потом просто стал с вечера пятницы по воскресенье на рыбалке пропадать. Зимой на хоккейные матчи ходит и сам во дворе с мужиками играет. В общем, любой повод ищет, чтобы из дома уйти. Я его понимаю: кому охота рядом с собой видеть вечно недовольную жену? Я сначала думала, что Андрей завел кого на стороне, хотела найти да глаза выцарапать. А потом решила - будь что будет. Все равно как супруги мы давно не живем, а разъехаться не сможем: нашу хрущобу не разменяешь. Снова в коммуналку ехать? Нет уж... Ради Артема с Тимошей только и живу.

Да уж, ситуация... Я слушала Лиду и лихорадочно соображала, чем я могу ей помочь. Случись это в наши дни - я бы постаралась любыми способами, не мытьем, так катаньем, уговорить подругу на визит к хорошему психотерапевту. Смешного и постыдного в этом ничего нет. Здорово, что сейчас тема психического здоровья - не табуирована, и признаться в том, что ты даже к психиатру ходишь, не зазорно. Я и сама, вернувшись из пятидесятых, сразу же потрясла свою кубышку, наскребла пару тысяч мелочью и бегом направилась к специалисту. Полгода еженедельных занятий - и вот бывшая продавщица Галочка научилась слышать саму себя, не наступать на горло своей песне и отстаивать личные границы.

Но Лида живет в другом мире. Там нет никаких психологов. Нет, наверное, есть, но у рядовых советских граждан ходить к ним было не принято. Плакали на плече у подружки или соседки, заливали горе бутылочкой... Или просто замыкались в себе, делая вид, что все хорошо и живя "ради детей, потому что так надо, а то люди не то подумают". Вот и Лида, привыкшая быть сильной и поучать других, выбрала такой путь.

Ладно, есть у меня кое-какие соображения. Постараюсь помочь подруге, чем могу. Надо ее срочно вытаскивать из этого состояния, в котором она привыкла жить много лет. И с Андреем неплохо бы побеседовать, выяснить, что там за "рыбалка". А пока поеду-ка я домой. И сумку со своими подарками, которые сейчас совсем некстати, заберу. Не хватало еще, чтобы Лида их увидела.

- Я пойду, - встала я. - Спасибо за чай.

Лида кивнула и даже не встала, чтобы меня проводить. Я попрощалась, оделась, вышла на улицу и зашагала к метро. В голове у меня, точно гвоздь, засели слова убитой горем подруги, которые она постоянно повторяла:

- А хорошенькая у нас девочка родилась... Три четыреста...

***

Дом, в котором щедрое советское государство когда-то выделило комнату в коммунальной квартире молоденькой выпускнице педагогического института Дарье Ивановне, я нашла по памяти быстро. Все тот же подъезд, только чуть-чуть отремонтированный. И квартира с тех пор почти не изменилась: все тот же звонок, один на всех. Только дверь, по всей видимости, была недавно покрашена. Тот же длинный коридор. В прихожей стояли все те же запахи еды, готовящейся на кухне. На вешалке висело то же пальто, когда-то принадлежавшее поэту-неудачнику Жене. Наверное, его в нем и хоронить будут. Экономный человек...

В прихожую вышел рослый, плечистый и коротко стриженный парень лет семнадцати. Головой он почти подпирал потолок.

- Привет, Даша! - пробасил он, обращаясь ко мне.

Я вежливо поздоровалась и вдруг уловила в его внешности что-то знакомое.

- Егорка! - заулыбалась я.

Пацан непонимающе уставился на меня.

- Чего?

Я постаралась сдержать порыв радости. Конечно! Для Егорки я - соседка Дарья Ивановна, которую он по старой детской привычке зовет Дашей. Только в его мире мы виделись сегодня утром, когда я уходила гулять, а не десять лет назад. Поэтому он и не понял моей бурной радости.

Я-то Егору помнила не рослым парнем, а маленьким, зашуганным пацаненком в свитере на шесть размеров больше и учебником "Родная речь" в руках, который рассказывал мне про поход с мамой в цирк на Цветном "бурваре". В нашу первую встречу он, как об уже давно решенном деле, поведал мне, что когда вырастет, обязательно женится на Ирочке - своей соседке... Интересно, получилось у них в итоге что-нибудь?

- Да ничего, - выкрутилась я и сказала первое, что пришло в голову: - Мама где? Я у нее...эээ... банки для варенья хотела попросить.

- А... понятно, - лицо парня разгладилось. - Мама с Митричем и Тошей на даче до вечера, возьми сама на кухне. Я ушел гулять. - И он, кивнув мне на прощание, захлопнул дверь.

Кто такой Митрич и Тоша, я не имела ни малейшего понятия, но расспрашивать Егора об этом, естественно, не стала. Однако позже, пообщавшись с остальными соседями, я аккуратно выяснила, что почем и сколько вешать в граммах. А точнее - что произошло с тех пор, когда я вернулась из своего секретного путешествия в Казань, где я приняла участие в поимке неуловимого преступника по кличке "Мосгаз".

Егор не женился на Ирочке. Да это и неудивительно: детская симпатия мальчика и девочки нечасто перерастает в отношения парня и девушки. Поэтому Егор с Иришкой, выросшие вместе в одной квартире, просто остались хорошими друзьями детства. Да и было им всего по семнадцать лет. Ирочка с родителями также продолжала жить по соседству и встречалась с Никитой - своим партнером по бальным танцам. И всем было хорошо!

Поэт Женя наконец, не мытьем, так катаньем, получил местечко корректора в небольшом издательстве и очень этим гордился. У него все было стабильно. Он все так же ваял по ночам свои бездарные вирши и смолил дешевые сигареты. А строгая соседка Дарья Никитична, которая за это время превратилась в сухонькую старушку, но не утратила боевого нрава, все так же гоняла его, ругаясь на то, что на кухне "хоть топор вешай".

Эдик с Игорем - близнецы, удивительно похожие на братьев Торсуевых из фильма "Приключения Электроника", благополучно выросли, окончили институты, женились и съехали от родителей. Их родители - Саша и Рита - так и продолжили жить в этой квартире и работали в том же НИИ. Ничего удивительного: тогда было принято подолгу, если не всю жизнь, трудиться на одном и том же месте. Нередко бывало так, что люди устраивались на завод, когда им едва-едва исполнялось восемнадцать, а уходили на пенсию спустя сорок лет...

Митричем оказался третий муж Егоркиной мамы, Анечки. Ее второй супруг, которого до смерти боялся маленький Егорка, в свое время попался на изготовлении поддельных банкнот и надолго отъехал в места не столь отдаленные. Как видно, мои труды по вразумлению безумно влюбленной в мужа-тирана Анечки не прошли даром: она благополучно подала на развод, а через какое-то время снова вышла замуж, уже за хорошего человека. В квартире им выделили еще одну комнату, оставшуюся после выросших Эдика и Игоря. Там и жили теперь Егор с Тошей - своим сводным братом, который родился у Анечки и Митрича.

В общем, жизнь шла своим чередом. Люди взрослели, женились, выходили замуж... Наученная опытом, я поняла, что лучшее, что я сейчас могу сделать - попытаться как можно скорее адаптироваться к текущим реалиям, а посему не стала ничего выдумывать, сходила в комнату за полотенцем и заняла свою очередь в душ.

В моей комнате все было по-прежнему. Обстановка практически не поменялась: все та же кровать, тот же стол с настольной лампой, где учительница Дарья Ивановна проверяла тетради. Только на тумбочке в углу появился небольшой телевизор. Наверное, долго пришлось копить моей названой сестре-близняшке из СССР, чтобы позволить себе такую покупку. Мой стол на кухне стоял тоже на том же месте, а на нем была сковородка с поджаренной картошкой, посыпанной свежим зеленым луком. Кажется, настоящая Даша позаботилась о своей преемнице, чтобы та не голодала. А может, Дарья Никитична решила угостить...

Это было очень кстати: только сейчас я поняла, какая я голодная. В гостях у Лиды я, впечатленная рассказом о произошедшей с ней беде и тем, как она изменилась, я смогла едва отщипнуть кусочек торта. Вспомнив мудрое выражение: "Я подумаю об этом завтра", я просто поужинала, наскоро вымыла посуду и, вернувшись в свою комнату, завалилась спать.

Утро вечера мудренее.

Глава 4

Прошла уже целая неделя с тех пор, как я, переведя машину в режим "реверс", совсем неожиданно для себя "сдала назад" в семидесятые и очутилась снова в столь любимом многими Советском Союзе. Однако я все еще не переставала удивляться, как со времени моего последнего визита в СССР похорошела Москва... нет, пока не при Собянине. Много чего случилось за то время, что меня не было... "Кукурузвельт" - Никита Сергеевич Хрущев - ушел с поста первого секретаря ЦК КПСС в июне 1964 года, через полгода, после того, как я вернулась домой, в свой 2024-й. А в том мире, который временно закрылся от меня, страной стал руководить Леонид Ильич Брежнев. При нем и родилась я, Галочка, которая сейчас, уже в третий раз попав в тело неизвестной ей Даши, штаповщицы на заводе, а после - учительницы русского языка и литературы в школе, плохо соображала, какая же миссия возложена на нее.

Вновь вернувшись из СССР, я всерьез заинтересовалась историей СССР, купила себе много книг по истории этого периода и скачала целую коллекцию фильмов, снятых в пятидесятые, шестидесятые... Еще бы! Ведь многое, о чем теперешние молодые люди только слышали или читали, я видела воочию. А фильм "Весна на Заречной улице" мне удалось посмотреть, когда он считался новинкой, а вовсе не "классикой советского кино". И смотрела я его не дома, на плазменном телевизоре, а в настоящем, советском кинотеатре "Ударник", где никто не хрустел попкорном, не светил экраном смартфона и не гоготал на весь зал.

Каждый раз, что-то узнавая о той эпохе, я испытывала дичайший приступ ностальгии. Безумно было интересно почитать что-то об Эдуарде Стрельцове, Игоре Нетто... Для меня это были не просто исторические персоналии, звезды советского футбола - с этими ребятами я когда-то встречала 1957 год! С ними мы общались, веселились, шутили, пели песни под гитару в комнате нашего общежития на выселках Москвы, зажигали бенгальские огни во дворе и танцевали под елкой. Игорь Нетто тогда вовсю крутил роман с моей тихой и скромной подружкой Верой, а Эдик Стрельцов всерьез собирался жениться на своей девушке Алле, даже не подозревая, какие испытания уготованы их паре...

История шестидесятых меня тоже немало интересовала - ведь я, ни много ни мало, я стала очевидцем трагических событий декабря 1963 года, потрясших всю Москву, и приняла участие в поимке страшного преступника. Ну а теперь, как выяснилось, судьба предоставила бывшей продавщице Галочке шанс увидеть воочию и семидесятые! Везет мне, нечего сказать! Интересно, я одна такая во всем мире или еще встречаются "попаданцы"? Несмотря на то, что каждый раз попадая во время, где люди ходили с авоськами в руках и без смартфонов, я испытывала огромный шок, ни об одном своем путешествии в СССР я пока не пожалела.

Москва росла, ширилась и активно развивалась. Если я не ошибаюсь, то, кажется, в начале семидесятых был принят Генеральный план развития Москвы, согласно которому шла комплексная застройка бывших подмосковных сел, деревень и небольших городков. Гуляя по улицам так полюбившейся мне столицы, я не переставала любоваться ей и постоянно удивлялась чему-то новому. А войдя в метро, я просто поразилась, каким оно стало большим! Новые линии, новые станции - "Ждановская", "Каховская", "Баррикадная", "Площадь Ногина", "Беляево"... Станция метро "Сокол", недалеко от которой находилась школа, где я работала, уже не была конечной станцией зеленой ветки - накануне 1965 года открыли "Войковскую", "Водный стадион", "Речной вокзал"... Так что теперь жители "Сокола" могли с полным правом утверждать, что живут не на самой окраине столицы.

Сейчас, наверное, и место, где мы в пятидесятых жили с девочками в женском общежитии - уже совсем не выселки, а новый, активно развивающийся район Москвы со станцией метро, до которой можно дойти пешком... Кажется, теперь я стала понимать бабушек, которые не устают пересматривать старые советские фильмы! Еще бы: это их молодость!

В общем, много случилось всего интересного в СССР за это время. В апреле 1970 года с размахом отпраздновали столетие со дня рождения вождя с хитрым прищуром - Владимира Ильича Ленина. Впервые в истории Советского Союза в 1972 году государство посетил президент США Ричард Никсон. А еще спустя пару лет вышел фильм "Калина красная", а еще произошло другое, более важное событие: с Ярославского вокзала отправили первый Всесоюзный стройотряд молодых москвичей, ленинградцев и представителей союзных республик. Они уезжали строить Байкало-Амурскую железнодорожную магистраль... Сколько, наверное, произошло там всего! Молодые, крепкие парни и девчонки с огромным запасом энтузиазма ехали в неизведанные дали строить светлое будущее. И их совершенно не беспокоило то, что жить придется в спартанских условиях...

В школе моему появлению никто не удивился. Мой двойник - учительница Даша - по своему обыкновению куда-то исчезла аккурат перед самым моим появлением, поэтому отсутствия учительницы на рабочем месте никто не заметил.

- Опаздываете, душенька Дарья Ивановна, - не сильно сердито попеняла мне Катерина Михайловна. Она сидела за своим столом, сосредоточившись над заполнением документов. - Ваши-то восьмиклассники уже под дверью стоят.

Надо сказать, что теперь моя добродушная коллега имела полное право делать мне замечания. Изменения произошли не только в партийной верхушке, но и в нашей школе. Так, наш прежний завуч - Наталья Дмитриевна - ушла работать в районный отдел народного образования. А на ее место неожиданно назначили добрейшую и никогда не стремившуюся в начальство Катерину Михайловну. Впрочем, об этом назначении никто из коллег не пожалел. Прочие учителя ее очень любили. К пожилым учителям Катерина Михайловна относилась с огромным почтением, никогда не ругала их за частые больничные, отпускала пораньше, если очень было нужно, молодых же считала кем-то вроде своих старших детей и по-матерински им покровительствовала, что не мешало ей периодически устраивать взбучку, если те откровенно халтурили.

- Простите великодушно, - покаялась я, снимая теплую кофту и вешая ее на стул.

Опоздала я неспроста. Столько всего случилось за один день, что тяжело было поначалу сообразить, кто я и где нахожусь. Казалось бы, только недавно я, поцеловав своего теперешнего жениха Георгия, села в его старенький "Солярис" и аккуратно вырулила на Комендантский проспект, пообещав себе сразу после развоза заказов награду в виде лавандового рафа с маршмеллоу, как вдруг снова поедаю жареную картошку со шкварками на кухне коммунальной квартиры, проветриваю кухню после дыма Жениных папирос и говорю по старенькому черному проводному телефону.

Жаркая погода в Москве странным образом закончилась почти сразу после моего прыжка в семидесятые. Уже на следующее утро, проснувшись, я услышала жуткие раскаты грома за окном и звук капель, сумасшедше стучащих по стеклу. а еще я обнаружила, что в комнате довольно таки прохладно.

"Пожалуй, подремлю еще чуток", - как мне показалось, здраво рассудила я, толком еще не понимая, где я нахожусь. В такую погоду лучше на улицу не соваться. Вон с соседнего дома недавно кусок кровли сорвало! Заказы сегодня вроде бы никуда развозить не надо. Если кто-то что-то попросит привезти, воспользуюсь службой доставки. За руль-то я сажусь не из необходимости, а просто для удовольствия, чтобы навыки вождения закрепить. А в такую погоду новичку за руль лучше не садиться.

Рядом со мной на кровати никого не было. Наверное, Гоша, не боящийся ни дождя, ни снега, ни града, ни внеочереднего аврала на работе, усвистал в свой офис на Петроградку - соскучился по коллегам. Опять целый день будут сидеть, уткнувшись в свои двадцатисемидюймовые мониторы, решать алгоритмические задачки в перерыве, пить бесплатный латте и обсуждать что-то на непонятном рядовому пользователю компьютера языке.

Что ж, пускай. Побуду сегодня в гордом одиночестве. К двенадцати всяко распогодится. Вылезу из-под одеяла, приму горячий душ и, если очень захочется, дотопаю до пекарни, которая очень удобно расположилась в торговом центре неподалеку от квартиры Георгия. Возьму себе что-нибудь вкусненькое, как тогда в пекарне Вольчека, и начну ходить по магазинам. Здорово отвлекает и расслабляет. Тут джинсики померяю, там кофточку, тут духами побрызгаюсь, перекушу на фуд-корте. А по "Буквоеду" ходить - отдельное удовольствие. Пока все книжные новинки пересмотришь - уже и день прошел.

Однако заснуть у меня так и не получилось. Капли громко стучали по стеклу и карнизу, мешая спать. Решив, раз уж не спится, встать, заварить кофейку и немножко поработать - разобрать электронную почту и ответить на письма заказчиков, я спустила ноги с кровати и... уставилась на них. Это были не полные икры Галочки, а стройненькие ножки довольно еще молодой Даши. И был на мне не махровый халатик, купленный во время поездки в Москву в каком-то торговом центре, а хлопковая тоненькая ночнушка, на манер той, которую носила когда-то моя бабуля... Да и тапочки - какие-то совсем не мои. Я люблю пушистые, большие, теплые, уютные, а тут - шлепки какие-то... Ну вот опять!

Пока я наконец сообразила, что к чему, и где я нахожусь, в коридоре уже выстроилась очередь в душ. Поэтому учительнице Дарье Ивановне, чтобы привести себя в порядок, пришлось подождать, пока мама Егора и Тоши вымоет младшего сынишку, а поэт Женя сделает себе "контур" жиденькой бородки, надушится вонючим одеколоном "Шипр", наденет засаленную шляпу, освободит ванную и свалит наконец в свое крохотное никому не известное издательство "на службу," как он выражался. В итоге в учительскую я влетела буквально за минуту до начала урока, промокнув почти насквозь под дождем и отряхиваясь, словно мокрая собака.

***

В этот раз мне снова довелось руководить восьмым "Д" классом, только был он, конечно, совсем другим. Там были другие ребята, другие девчонки...

Во время переменки, поедая в школьной столовой коржик и запивая его компотом, я как бы невзначай выяснила у словоохотливой Катерины Михайловны судьбу своих выпускников. Выяснилось, что моя воспитательная работа с Сережкой Лютиковым не прошла даром: парень окончил десять классов без троек и, благополучно отслужив в армии, поступил в Суриковский институт, правда, не с первого раза. Он уже отучился, получил диплом и теперь работает в театре художником-оформителем. Туда его пристроил мой бывший знакомый - музыкант Николай. А вот его приятель Володя вместе со своей подружкой Алей пошли по всем другой дорожке... Впрочем, это уже другая история, которая осталась в прошлом.

Шахматист Олег Козырев по прозвищу "Шпала" благополучно окончил мехмат и трудился инженером. Катя Носик из многодетной семьи неожиданно не пошла в техникум, а задалась целью поступить в институт. Окончив школу, она, как и Сережка, пару раз она провалила вступительные экзамены в институт, однако с третьего раза у нее все же получилось поступить, и не куда-нибудь, а в сам МГУ. Во дела! Правду, видимо, говорят, что упорство и труд все перетрут.

Я с удовольствием узнала, что мечты почти всех ребят из моего подшефного класса сбылись. Илья Рейкин, мечтающий стать профессиональным футболистом, уехал в Питер, то есть в Ленинград, и поступил в физкультурный... Митя Гордеев, который фотографировал нас в походе, занялся журналистикой и теперь работает фотокорреспондентом в "Огоньке". Ну а кто-то, повзрослев, просто поменял одни мечты на другие. И это тоже нормально.

- Не забывают они Вас, Дарья Ивановна, - похвалил меня физрук Мэл Макарович, когда мы вместе с другими преподавателями писали учебные планы в учительской. Он чуть изменился внешне, слегка пополнел, но все так же был в хорошей форме и нравился женщинам. - Первого сентября почти всем составом пришли с цветами, поздравить с началом учебного года... Сережи Лютикова, кажется, только не было.

- Жаль, Дашенька, что у Вас с Вашим Николаем так ничего и не вышло, - расстроенно поджав губы, тихонько сказала Катерина Михайловна. - Я же видела, как он на Вас смотрел. И мерзавца этого, "Мосгаза", очень хотел помочь Вам вычислить...

- Не сошлись характерами, - отделалась я шаблонной фразой, не став, конечно, рассказывать милой добродушной женщине о том, как все было на самом деле. Обжегшись один раз, я твердо решила не поддерживать с парнями из СССР ничего, кроме дружеских отношений. А зачем оно мне? Все равно перспектив никаких. Каждый раз влюбляться, страдать и объясняться, "почему нет"? Спасибо, не нужно. Хватило с меня одного неудачного романа, который случился во время моего первого путешествия. Поэтому Николая я вежливо держала во "френдзоне" - на свидания соглашалась через раз, к телефону подходила нечасто, первой не звонила, а если и ходила с ним куда-то, то максимум разрешала иногда брать себя под руку.

Впрочем, интеллигентный юноша, поняв, что прямо сейчас я замуж не собираюсь и ничего, кроме дружбы, предложить ему не смогу, не сильно расстроился и продолжал время от времени меня куда-то приглашать. Может быть, он избрал тактику "стать другом, а потом, авось, что и сложится", а может быть, ему просто было приятно появляться в обществе в моей компании. Правды я так и не узнала. Мы так и остались хорошими друзьями. Благодаря Николаю я побывала несколько раз в театрах Москвы и посетила недавно открывшееся кафе "Молодежное", которое со временем стало культовым.

Почему-то мне захотелось наведаться туда еще раз - наверное, вспомнить былые времена. Дождавшись выходного, я приоделась и снова поехала по знакомому адресу. Однако там меня ждало разочарование - никакого кафе "Молодежное" и в помине уже не было. Поговаривали, что на его месте потом сделали бит-клуб "КМ" (сокращение от "Кафе "Молодежное"), а после чехословацких событий - и вовсе закрыли.

Немного подумав, я признала, что, к сожалению, третье мое путешествие в СССР началось совсем не так весело, как первое и второе. Когда я оказалась в Москве пятидесятых, то у меня сразу были две подружки - Лида и Вера, настоящие, добрые, душевные. То, что нужно, чтобы не грустить, попав невесть откуда в огромную столицу. Во второй раз меня сразу же под крыло взяла словоохотливая и добрейшая Катерина Михайловна, которая, не зная, что по факту я прихожусь ей ровесницей, относилась ко мне как к дочери и считала своим долгом опекать молоденькую учительницу Дарью Ивановну. Николай был всегда готов сопровождать меня в кино, кафе или на каток. А в нашей большой дружной коммуналке тоже всегда было с кем поболтать и чем угоститься.

Нет, конечно, и в этот раз я не осталась совсем одна: живу я в своей прежней комнате в коммунальной квартире, работаю... Даже вот телевизором "Старт" обзавелась, точь-в-точь таким же, на воровстве которого в итоге и попался неуловимый "Мосгаз". И гулять по Москве приятно - как будто погружаешься в компьютерную игру, разработанную на основе реальных событий, с тщательно прорисованной графикой. На площади 50-летия Октября (ныне - Манежная площадь) стоит регулировщик. А на проспекте Калинина, которая сейчас называется "Новый арбат", есть магазин кино- и фототоваров "Юпитер". А вот знаменитый Мавзолей, правда, сейчас он на реставрации. А вот - ларек "Союзпечати" на Большой Колхозной площади около станции метро "Колхозная", которая сейчас называется "Сухаревская". Там еще находится "Склиф" - Институт скорой помощи имени Склифосовского.

Стиляг в Москве уже и в помине не было - появились хиппи, гордо именующие себя пацифистами. Я где-то читала, что в начале семидесятых они даже пикет хотели устроить на "психодроме" (так между собой они называли двор исторического факультета МГУ). Полторы сотни молодых людей и девушек выступили против войны во Вьетнаме. Длился митинг недолго - после того, как был развернули плакат с традиционным лозунгом хиппи "Make Love Not War", собравшихся быстренько задержали и развезли по отделениям милиции.

Не могу сказать, что я чувствовала себя совсем уж брошенной на произвол судьбы. Только поболтать мне в семидесятых было особо и не с кем. Егорка, раньше почти ежевечерне забегающий ко мне в комнату поболтать, попить чаю и почитать "Родную речь", уже вырос в здоровенного двухметрового парня, который вот-вот пойдет служить в армию. Лида, кажется, переживает тяжелейшую депрессию, ей самой нужна помощь. Первой она мне не звонила и в гости не приглашала. Даже не представляю, как она в таком состоянии успевает и работать, и по дому хлопотать. Хорошо, что мальчишки уже не маленькие, частично могут сами о себе позаботиться.

Все изменилось. Мы уже не те беззаботные веселые подружки, которые могли до позднего вечера отплясывать в "Шестиграннике" в парке Горького, а потом, едва успев в общежитие до закрытия, еще проболтать полночи и с утречка бодренько подняться и пойти на работу. Теперь у всех свои дела и хлопоты. Да и Катерина Михайловна теперь гораздо реже остается в учительской вечером, чтобы попить со мной чай. Нет, остается, конечно, но чаще ради того, чтобы разобрать учебные планы, созвониться с отделом образования... В общем, обязанностей у нее теперь - выше крыши.

А еще, как выяснилось, моя коллега обзавелась семьей - трудовик Климент Кузьмич, оказывается, обратил всерьез на нее свое внимание и начал штурм. Поначалу бывшая фронтовичка достойно держала оборону несколько месяцев, но после того как трудовик обучился кое-каким манерам: перестал сморкаться двумя пальцами, смолить дешевую "махру", вычистил ботинки и даже купил два билета в партер на хорошие места, потихоньку стала разрешать тому себя провожать до дома после работы и нести тяжеленную сумку с тетрадями. А незадолго до начала учебного года они в квартире Катерины Михайловны сыграли тихую, скромную свадьбу и зажили у нее.

- Дарья Ивановна! - вдруг окликнули меня.

Глава 5

Я обернулась и попятилась, не узнав незнакомца. Ко мне быстрым шагом приближался длинноволосый и очень странно одетый парень. Откуда он знает меня? И что ему нужно? Может, городской сумасшедший?

В тот воскресный поздний вечер я возвращалась домой от Катерины Михайловны. Ее новоиспеченный супруг Климент Кузьмич заночевал на своей даче - нужно было закончить кое-какие работы по хозяйству и заколотить на зиму ставни старого деревянного дома, которому, как и лысому вождю коммунизма, уже стукнуло под сотню лет. Дом этот построили еще бабушка и дедушка Климента Кузьмича, как только поженились. Там он родился незадолго до революции, там же прошло его детство. Эта постройка пережила уже две войны. Много раз ее переделывали, перекрашивали, перекладывали крышу. Однако старый дом - он и есть старый. По-хорошему, эту развалюху давно пора было снести, тем более что уже совсем близко к ней подбиралось строительство нового жилого массива. Катерина Михайловна втайне ее ненавидела, как и все дачные работы, но, зная, как дорог этот дом ее супругу, помалкивала и попросту выдумывала всяческие недуги и срочные задания, как только на горизонте начинали маячить садово-огородные работы.

- Мне, Дашенька, проще мешок картошки на рынке купить, чем буквой "зю" все лето стоять, - доверительно сообщила она мне.

- А почему Вы так напрямую и не скажете Клименту Кузьмичу? - удивлялась я.

- Не поймет, - вздыхала новоиспеченная жена. - Он же там вырос. Там и юность его прошла. А как с фронта вернулся, в Москву приехал, на завод устроился, общежитие дали... Но все равно - каждые выходные он как штык там. Вот и придумываю отговорки.

И в эти выходные, когда Климент Кузьмич отправился "стоять буквой "зю", Катерина Михайловна позвала нас с Софьей Исааковной в гости. До позднего вечера мы пили чай и рассказывали друг другу разные истории из жизни. Я была невероятно рада видеть обеих своих приятельниц, а посему домой не спешила. А когда Катерина Михайловна достала ликер и коробку дефицитных шоколадных конфет, уходить и вовсе расхотелось.

- Ежели не хотите домой ехать, то оставайтесь, Дашутка, голубушка, - любезно предложила мне хозяйка дома. - Только нужно будет потесниться. Второго дивана у нас уж, извините, нет. Придется Вам либо валетом со мной спать, либо, если хотите, матрас могу надуть, на полу ляжете.

- А Софья как же ? - полюбопытствовала я. - Может, тоже хочет остаться?

Тут я внезапно обратила внимание, что на вешалке в прихожей висели только моя куртка и плащ Катерины Михайловны.

- А где же твои вещи, Соня?

Софья благодушно рассмеялась.

- Так мне идти-то недалеко, Даша. Квартиру в этом же доме дали, я тебе не рассказывала разве? Выхлопотала наконец-то. Тремя этажами выше живу в этом подъезде.

- Здорово, - порадовалась я. Наверное, государство все-таки оценило по достоинству заслуги Софьи Исааковны. Еще бы: именно благодаря ее настойчивости и целеустремленности милиция и вышла на след неуловимого "Мосгаза".

От ночлега я решила отказаться, понимая, что Катерина Михайловна предлагает его, скорее, из вежливости. Квартирка у них с Климентом Кузьмичом была маленькая, тесная - всего тридцать метров, стандарт, немногим больше современных квартир-студий, коих полно в "человейниках" на окраинах больших городов. Да и уставала очень теперь моя коллега на работе. Еще бы! Столько хлопот навалилось! Скорее всего, она, украдкой поглядывая на часы, уже мечтает выпроводить гостей и попросту завалиться спать.

- Нет, я все же домой, наверное, поеду, - решительно сказала я. - До метро не так уж далеко, пешком через дворы быстро дойду. Да и район уже обжитой, бояться нечего.

Новый район, куда переехали обитатели расселенных в шестидесятые годы московских коммуналок, и впрямь уже мало напоминал новостройки. За семь лет он превратился в обжитое место. Появились детский сад, поликлиника, не один продуктовый магазин...

- Ну как хотите, Дашутка, - быстро ответила Катерина Михайловна, будто боясь, что я передумаю. - Вы уж извините, что давно Вас с Софочкой не приглашала. - Дел навалилась куча, да еще и жизнь семейная...

- Так семейная жизнь - это же хорошо! - снова подала голос Софья. Она, как и моя давнишняя подружка Вера, обычно говорила мало.

- Хорошо-то хорошо, - вздохнула Катерина Михайловна. - Да хочется иногда просто одной побыть, понимаете, девочки? Раньше у меня как было? Иду вечером с работы, кое-какую еду готовую захвачу себе в кулинарии, приду домой, разгорею и сижу, телевизор смотрю или радио слушаю. Захотела - в девять вечера спать завалилась. Захотела - в воскресенье гуляю по городу целый день или дома телевизор смотрю, никто и слова не скажет.

- А теперь что изменилось? - полюбопытствовала я, застегивая осенние сапожки. Их, к счастью, покупать не пришлось - они обнаружились в моей комнате, в шкафу. Там же нашлось и легкое пальто. Это было очень кстати, потому что не пришлось тратиться. Да и тратить, собственно, было пока еще нечего. Свою зарплату я еще не заработала, а мелочи в карманах Дашиной одежды не обнаружилось.

- А теперь я, придя с работы, на вторую вахту заступаю, - сокрушенно сказала Катерина Михайловна, машинально покручивая золотое кольцо на безымянном пальце правой руки, как будто пожалела о принятом когда-то решении и ей отчаянно хотелось его снять. - Климент Кузьмич парочкой готовых котлет из кулинарии не обходится. Он в деревне вырос, в многодетной семье. Там было принято готовить сразу и много. Если котлеты - то сразу четыре противня минимум. Если борщ - так в кастрюле размером с бак, в котором я белье кипячу. Я ему уж говорила, говорила: "Клим, дорогой, ну не могу я неделю есть борщ, понимаешь?". А он уперся в свое и талдычит: "Ничего ты не понимаешь, еды должно быть много. А если гости придут?". Ну так для гостей я и шарлотку могу сделать. К нам голодная рота солдат не приходит. А еще я раньше двенадцати теперь не ложусь - то планы учебные проверяю, то родителям домой звоню, если учителя жалуются. А ему, видите ли, очень нужно, чтобы я рядом с ним сидела в обнимочку и выпуск вечерних новостей смотрела.

Я грустно улыбнулась, чуть отвернувшись, чтобы расстроенная новоиспеченная жена меня не видела. Да уж, знакомо. Любовная лодка разбилась о быт. Такое часто случается, когда взрослые уже не молодые люди начинают жить вместе, особенно - если у одного или сразу двоих не было опыта совместного быта. У каждого человека уже к тридцати годам, как правило, есть определенный набор бытовых привычек, от которых он отказывается или вовсе не собирается, или делает это, но крайне неохотно.

Мы с Георгием поначалу тоже ссорились из-за невынесенного мусорного ведра или забытой в раковине грязной тарелки, а потом, разбив парочку тарелок в пылу ругани, решили не испытывать больше наш союз на прочность и обратиться за помощью к психологу. И нежданно-негаданно спустя пару-тройку месяцев наша пока еще не очень крепкая семейная лодка перестала биться о быт и начала тихо-мирно покачиваться на волнах. Нет, ее, конечно, иногда потряхивает, но мы с этим справляемся. А ссоры из-за грязной посуды вообще сошли на нет, как только мы купили посудомоечную машину. Вообще, как я поняла, многих конфликтов можно избежать, если проблемы сразу обсуждать, а не замалчивать.

Но Катерина Михайловна со своим Климентом Кузьмичом живут, к сожалению, совсем в другое время. Ни она, ни он, ни даже Лида к психологу не пойдут - тогда это просто было не принято. Вот и жили семейные пары годами и даже десятилетиями, копя обиды друг на друга. Ну ладно, не мое это дело. Молодые бранятся - только тешатся. Катерина Михайловна с Климентом Кузьмичом - люди пожилые, опытные, мудрые. Разберутся и без меня. А вот подруге Лидочке надо как-то помочь...

***

- Здравствуйте, Дарья Ивановна! - повторил длинноволосый парень в джинсах, неожиданно подскочивший ко мне. - Не узнали? Извините, не хотел напугать.

Я опустила сумку с тетрадями, которую прижала к груди, приготовившись к обороне, и вгляделась в его лицо. Длинные рыжие волосы обрамляли плечи, а руки с тонкими музыкальными пальцами держали какой-то круглый длинный футляр, который я издалека приняла за палку. С такими обычно ходят художники.

- Сережка? - облегченно выдохнула я. - Вот так вымахал! Ну точно! Ты же говорил, что тут где-то живешь!

- Ага, - рассмеялся бывший школьный "хулиган" Сергей Лютиков. Он был одним из восьмиклассников, шефство над которыми мне поручили во время моего прошлого путешествия в Советский Союз. Почему-то моя реакция не вызвала у него удивления. Может, мы и впрямь давно не виделись? Скорее всего, так и есть... Школу-то он давно окончил. Бывшие выпускники не захаживают к своим учителям каждый день.

- Тыщу лет Вас не видел! - затараторил парень. - Наверное, оттого и не узнали. Извините уж, не хотел напугать! Я помогу? - и он осторожно взял у меня из рук сумку. - Ого, тяжеленная какая! Опять "кирпичи", то есть тетрадки носите? Пойдемте провожу до метро! Уж извините, что первого сентября к Вам не зашел, на работе допоздна засиделся!

И он уверенно двинулся вперед. Я засеменила следом.

- Расскажи хоть, как жизнь у тебя сложилась, - поинтересовалась я. - Слышала, в Суриковском институте учился?

- Да, поступил, правда, не с первого раза. Пришлось попотеть, чтобы пробиться. Окончил год назад, работаю вот в театре художником-оформителем, - охотно откликнулся Сережка. - Живу тут же, с мамой и отчимом... Скорее бы съехать, что ли. Надоело...

На мгновение я узнала в этом рослом сутулом парне робкого, застенчивого и неуверенного в себе парнишку-восьмиклассника, который был невероятно талантлив, но страдал от кучи комплексов. В семье ему приходилось несладко: мать и отчим были заняты собой и на ребенка особого внимания не обращали. Поэтому, собственно, он и связался поначалу с местной шпаной и проиграл в карты главарю по кличке "Гвоздь" сумму, в то время эквивалентную целой зарплате учителя.

Тогда я долго думала, как же наконец донести до Сережкиных родителей, что надо бы хотя бы иногда заниматься ребенком. Не придумав ничего лучше, я решила воспользоваться своим статусом классного руководителя и заявилась к ним на порог, почитав предварительно несколько статей по педагогике. Однако из этого визита ничего хорошего не вышло.

- Наш стервец опять чего-то учудил? - равнодушно спросила меня открывшая дверь женщина в фартуке с холодным, будто каменным лицом. - Так и знала. Иначе бы не пришли.

- Эмм... учудил? - глупо переспросила я. Все научные термины и определения мигом вылетели у меня из головы. Кажется, с матерью, не называющей своего ребенка иначе как "стервец", все разговоры бессмысленны.

- Ну да... А чего хотите-то? Не просто же так Вы на порог заявились, - не предлагая войти, поинтересовалась Сережина мама.

Набрав воздуха в легкие, я вспомнила наконец заготовленную речь и попыталась крайне вежливо, но настойчиво намекнуть ей, что с ребенком неплохо бы хотя бы иногда разговаривать и интересоваться его жизнью.

Мои самые худшие предположения оправдались. Сережка был абсолютно прав: на него попросту было всем начхать.

- Нам с мужем некогда с ним возиться. Он не грудной ребенок, а большой парень. Какие там у него "проблемы в общении", нам совершенно все равно. Сам пусть со своими "тараканами" разбирается. Нам деньги нужно зарабатывать. - резким, рубаным тоном протявкала горе-родительница и захлопнула дверь перед моим носом. Поняв, что тут глухо, как в танке, больше я визитов не наносила. А Сережкиной родительнице даже посочувствовала - вряд ли такую мать может ждать хорошее отношение в старости от ребенка, которого она презирала всю свою жизнь.

Тут я снова обратила внимание на то, как сейчас выглядит Сережка. Длинные волосы, широкие джинсы, какие-то странные аляповатые ботинки... Неужто передо мной настоящий "олдовый" хиппи? Как интересно! Надо бы расспросить его, как живут и чем дышат неформалы семидесятых, "дети цветов". А то кто его знает, вдруг мое теперешнее путешествие будет совсем коротеньким, и уже завтра я снова проснусь в двадцать первом веке, рядом с моим женихом Георгием.

- Make love not war ? - нерешительно спросила я у него.

Сережка с удивлением воззрился на меня, а потом рассмеялся.

- Ну да... а что?

- А не боишься так по улицам ходить? - напрямик спросила я. - Вдруг шпана пристанет...

- Да не... той шпаны, которая вокруг "Гвоздя" крутилась, тут уже нет, - рассудительно сказал Сережка. - Он на кражах квартир в итоге попался и сел. Не надумал ничего умнее, как телевизор у соседки вынести. Помните, Володя тот, "Мосгаз" который, тоже на этом погорел? По номеру быстро вычислили. Как "Гвоздя" "закрыли", так все и разбежались. Да они и раньше меня не трогали, после того, как я в карты выиграл.

- А где теперь этот "Гвоздь"?

- Понятия не имею, - равнодушно пожал плечами Лютиков. - Я с ним не разговаривал после той игры в карты. Он меня тогда десятой дорогой обходить стал.

- А где ваши собираются обычно? - продолжала я расспросы.

- А Вам зачем? - спросил Сережка, с любопытством глядя на меня.

- Ну... так... исключительно из научного интереса, - на ходу придумала я. - Я же педагог, нужно знать, чем живет и дышит теперешняя молодежь.

Мы двинулись к станции метро "Сокол". Я едва поспевала за выросшим Сережкой. Тот, заметив, что мне неудобно за ним семенить, сбавил шаг. По дороге бывший восьмиклассник кое-что рассказал мне о культуре хиппи, а я, внимательно его слушая, параллельно пыталась вспомнить все, что уже знала на тот момент.

Насколько я помню, движение хиппи захлестнуло столицу в конце семидесятых годов. Представителей этого течения легко можно было отыскать почти в каждом крупном городе СССР на так называемых "тусовках". В Москве же основными местами сбора были "Психодром № 2", "Фрунзенский садик" (на улице Знаменка), "Пушка" (Пушкинская площадь), Арбат или "Гоголя" (Гоголевский бульвар).

В массовом сознании в те годы слово "хиппи" вызывало в большинстве своем негативные ассоциации. При слове "хиппи" многие представляли себе неопрятных молодых людей с длинными волосами, бездельников, в общем, полную противоположность культивировавшемуся тогда образу "строителя коммунизма". Вот парень, поехавший строить БАМ - другое дело... Тот - образец для подражания, идейный и сознательный гражданин.

Для обывателей хиппи просто бездельниками, хулиганами, тунеядцы. Этих странноватых парней и девчонок недолюбливали так же, как когда-то стиляг. Они и впрямь пришли на смену стилягам, но если первое движение зародилось внутри СССР, то культура хиппи, пришедшая из так ненавидимых многими Соединенных штатов Америки, со временем охватила весь мир.

Как мне рассказал Сережка, хиппи были довольно дружелюбными и не оставляли своих в беде. Так, любой мог прийти в популярное у "хипарей" место и сказать: "Чуваки, мне негде ночевать!". Московские хиппи не оставляли бедолаг в беде: давали ночлег, еду, помогали ...

Быть хиппи по тем временам было довольно опасно. Люди, ходящие по улицам в майках с бахромой, фенечками на руках и в волосах, воспринимались обществом в лучшем случае как городские сумасшедшие. Им не просто кричали вслед обзывательства и насмешки: могли схватить за одежду, избить, потащить в полицию...

- У нас Кирюха есть, из Ленинграда приехал, в "Мухе" учился, - рассказывал Сережка. - Так он в знак протеста вообще стал босиком ходить. Его в метро пускать перестали, так он выкрутился - теперь, когда к эскалатору подходит, вьетнамки надевает и идет.

Судя по тому, что рассказывал Сережка, хиппи были довольно безобидными и безопасными для общества, поэтому поводов для привода в милицию не давали. Они хоть и вели свободный образ жизни, путешествовали по Союзу автостопом, но все стояли на учете по месту прописки и строго докладывали о своих передвижениях. Хлопот не доставляли.

- Милиция нас не трогает, - доверительно сказал мне Сережка. - А вот "Контора"...

- "Контора"? - удивленно переспросила я... Это же...

И тут я запнулась. Внезапно мне вспомнился разговор с моей закадычной подружкой Лидой, который случился еще в пятидесятых...

Глава 6

Я вспомнила, как в далеком 1956 году, когда деревья были большими, молодой актер Николай Рыбников, сыгравший сталевара-сердцееда Сашу Савченко в фильме "Весна на Заречной улице", взволновал сердца множества девушек Советского Союза, Юрий Гагарин еще не полетел в космос, а штамповщице Даше было всего восемнадцать, нам с Лидой удалось урвать пару билетиков в Большой театр.

Тогда она, еще не знать не знавшая столичного мажора-стилягу Лео, который задурил ей голову и вознамерился ее соблазнить, ходила на свидания одновременно с несколькими парнями. Каждый день моя подруженция выстаивала огромную очередь к телефону в общежитии, чтобы позвонить то Илье, то Вадику, то еще кому-то. Однако, к ее чести, стоило сказать, что поводов обвинять мою подружку в распутстве не было. Надо отдать Лиде должное - вела она себя достойно и ничего, кроме поцелуев в щеку, своим ухажерам не дозволяла.

В то далекое время затесался среди Лидиных поклонников один... нет, не парень, скорее, уже мужчина. Звали его Родион, было ему примерно тридцать пять лет, и служил он помощником редактора в небольшой газетенке. Как и у нашего коммунального поэта Женьки, было у него хобби - клепать совершенно идиотские стихи. А еще у него была мечта хоть когда-нибудь напечататься в "Огоньке". Стихи его нигде не принимали и откровенно посмеивались, но Родион решил, что нет таких крепостей, которые большевики не могут взять, а поэтому упорно продолжал писать одно и то же, даже не задумавшись о том, что может быть, стоит попытаться хоть как-то улучшить мастерство стихосложения.

Денег у Родиона никогда не было. Ходил он в ботинках, которые давно просили каши, поношенном пальто и шляпе с засаленными полями. В издательстве ему платили копейки. Перебивался он на свою небольшую зарплату и переводы, которые иногда присылала ему мать из Ленинграда. А еще у него были постоянно взлохмаченные волосы и шикарные усы, в которых постоянно запутывались крошки от пирожков, купленных у метро. Перед встречей с ним Лида всегда старалась плотно поесть, зная, что этот-то уж точно никуда не пригласит. Мне лично Родька никогда не нравился, и я про себя прозвала его Раскольниковым. Этакий вечный искатель истины и справедливости, потрепанный жизнью "юноша" со взором горящим...

Лида его в качестве жениха, естественно не рассматривала: для восемнадцатилетней девушки он явно был староват, хотя и являлся москвичом. Жил Родион в коммунальной квартире, где владел аж целой комнатой площадью десять квадратных метров. Точнее, не владел - жилье тогда нельзя было приватизировать. Комната была ему предоставлена в пользование государством. Однако Родион был вхож, как он сам говорил, "в богемный круг" и имел возможность доставать "проходки" на разные культурные мероприятия. Поэтому Лида, собственно, с ним и встречалась.

Поэт, в свою очередь, тоже ни на что не претендовал: жениться он не собирался, понимал, что не сможет никогда обеспечить семью. Ему просто лестно было появляться в общественных местах с такой красоткой, как Лида: высокой, стройной, длинноногой. И совсем ничего, что она - приезжая лимитчица, живущая в общежитии. За годы жизни в Москве Лидуня научилась хорошо одеваться (на заводе платили вполне прилично), говорить без провинциального акцента и по поведению уже практически ничем не отличалась от москвички.

Как-то раз Лида, вернувшись с очередного скучного свидания с Родькой, влетела в комнату с диким хохотом и, бросив на кровать три пожухлых гвоздички и какой-то листок с каракулями, плюхнулась туда же и минуты три ничего не могла сказать, просто вздрагивала от смеха. Она хохотала и хохотала...

Я, выждав, пока приступ смеха закончится, осторожно спросила:

- Что случилось? Родион опять цветы у памятника Ленину стырил? Снова убегали вдвоем от наряда милиции? Ты бы хоть не надевала каблуки, когда с ним на свидания ходишь. В них бегать неудобно.

Лида, продолжая, громко хохотать, протянула мне смятый листок. Я машинально взяла его и прочитала вслух:

- Ты ярко путь мне озаряешь,

Как ясная звезда во тьме,

И на поэмы вдохновляешь,

Спасибо, Лидочка, тебе!

Звездой на ясном небосводе

Украсишь ты начало дня

Как солнца луч при непогоде,

Одна ты в сердце у меня...

Ничего не понимая, я еще раз, шевеля губами, про себя прочитала эти строки и сказала:

- А чего ты смеешься? По-моему, очень даже романтично... И размер стиха соблюден... Я понимаю, конечно, что этот поэт-неудачник - тебе не пара, но, мне кажется, нельзя так обижать человека. Ты бы хоть в лицо его не высмеивала! Он же все-таки старался, писал... Ну смотри, как трогательно: "Как солнца луч при непогоде, одна ты в сердце у меня!". Если бы мне такое написали, я бы очень была бы тронута... Может, он искренне тебя любит?

Лида тем временем продолжала улыбаться, валяясь на кровати и задрав кверху свои стройные, хорошо тренированные, идеально ровные ноги. Она очень следила за фигурой - практически не ела сладкого и каждый день вставала на весы.

- Ага, любит, как же... Дашка, а поставь-ка пластинку - ту, в красной обложке.

Ничего не понимая, я вытащила из шкафа стопку пластинок, выбрала ту, которую указала Лида, и включила проигрыватель. Сквозь шум и писк раздался хорошо поставленный голос:

...И на поэмы вдохновляешь,

Спасибо, партия, тебе...

Я поняла, в чем дело, и тоже расхохоталась.

- А я и думаю, с чего это у твоего Родиона все так сладко да гладко вышло. Обычно у него стихи так выглядят, как будто их из случайных слов составили.

- Ага, - вдоволь нахохотавшись, Лида протопала к столу, отпила воды из кружки и продолжила, так же уютно устроившись на кровати: - И я тоже удивилась. Обычно он пишет что-то в духе: "Я тебя полюбил, только как увидел, постараюсь я всегда, чтобы никто тебя не обидел". А тут вдруг начал что-то стоящее приносить. Думаю: что с ним случилось? Неужто наконец диплом об окончании филологического факультета ему пригодился? А теперь понятно: он просто "партию" на "Лидочку" поменял. Теперь стало понятно, почему у меня в его стихах хитрый прищур, и все дети меня любят... Кстати, он мне две контрамарки в Большой театр дал. Не хочешь завтра сходить? Пойдем, а?

- В Большоооой? - удивилась я. - Ничего себе! Пойдем, конечно!

- Ага! - воодушевленно ответила подруга! - Давай платья праздничные гладить! Аккуратно сложим и завтра на работу возьмем, а завтра после работы приоденемся.

Веры на следующий вечер в общежитии снова не было - она, как всегда, после работы убежала в библиотеку готовиться к поступлению. Там она перезнакомилась еще с несколькими девочками, которые тоже упорно готовились - кто в МГУ, кто в педагогический, и у них сложилось что-то вроде своего кружка. Они менялись конспектами, ходили друг к дружке в гости и подбадривали товарок, если у какой-то из них снова не получалось поступить. С Верой Лида была менее откровенна, считая ту, хоть и подругой, но не такой близкой. А еще она, кажется, побаивалась Веру, хоть и вида не подавала: та имела обыкновение долго молчать и предпочитала не ввязываться в конфликты, но в случае чего могла дать хороший отпор.

Зато меня Лида считала своей в доску и рассказывала абсолютно все. А пойти с ней в Большой театр я согласилась с удовольствием - ни разу там не была. Нет, потом, когда я приехала в Москву на "Сапсане" с Георгием, мы, конечно же, туда сходили, но это было совсем недавно... И это была уже совсем другая Москва, совсем не советская. А тогда, в 1956 году, состоялись первые за почти двухсотлетнюю историю полноценные зарубежные гастроли Большого театра. В это время Великобританию с официальным визитом посетил "Кукурузвельт" - Никита Сергеевич Хрущев. Труппа Большого театра приехала в Лондон, а Королевский балет отправился с гастролями в Москву. Тогда-то Лидочка очень удачно и выпросила контрамарки у Родиона.

Места у нас были не особо хорошие - на балконе. Высоко, далековато от главной сцены. Ну и что? Дареному коню в зубы не смотрят. Зато впервые в своей жизни я побывала в таком месте! А еще я увидела настоящих артистов из Англии. Даже для меня, человека, выросшего во время, когда наличие загранпаспорта не было уже чем-то из ряда вон выходящим, это было в диковинку - продавщица Галочка за границу никогда не выезжала. А уж для лимитчицы Лиды, приехавшей в пятидесятых из крошечного провинциального городка в Москву, это и вовсе было диво дивное! В антракте, протиснувшись сквозь толпу пришедших, я взяла бинокли - себе и Лиде. С биноклем смотреть представление было гораздо интереснее.

- Слушай, может, подождем артистов лондонских у служебного входа? - предложила я, когда мы уже смотрели второй акт представления. - Автограф возьмем, познакомимся? Смотри, какой красивый парень танцует...

Симпатичный молодой человек в костюме, сидевший слева от меня, вдруг насторожился и как бы невзначай придвинулся ближе. Я украдкой кинула на него взгляд. Глаза у него были холодные и совершенно пустые. Парень сделал безразличный вид, но я все равно нутром чувствовала, что он внимательно слушает наш с Лидой разговор.

- Познакомиться, что ли, хочет? - шепнула я Лиде. - А что, он ничего...

- Заткнись, Дашка! - одними губами сказала Лида, метнув быстрый взгляд на незнакомца, и лицо ее внезапно побелело. Я, не осмелившись ослушаться, захлопнула рот и до самого окончания спектакля не говорила ни слова.

Лида заговорила, только когда мы вышли на улицу. Парень в костюме пошел было за нами, но, увидев, что мы его заметили, сделал вид, что отстал. Однако он "провожал" нас до самой конечной станции метро и отстал по-настоящему только тогда, когда мы сели на автобус, следующий до нашего общежития. Этот загадочный молодой человек прилип к нам, как банный лист - вроде бы держался поодаль, но мы постоянно чувствовали его присутствие. Все это время подруга крепко держала мою руку, молчаливо сигнализируя: "Ничего не говори!". Когда мы наконец заняли места в конце автобуса, а странный молодой человек в неприметном сером костюме остался на остановке и разочарованно зашагал к метро, Лида выдохнула и отпустила мою руку.

- Ты чего? - изумилась я, потирая затекшее запястье.

- Не поняла, что ли? - обругала меня подруга.

- Чего? Вроде приятный парень, познакомиться просто хотел. Одет прилично, обувь вычищена... Может, постеснялся?

- Эх, глупая ты Дашка, - вздохнула Лида. - Я, как его глаза увидела, потом все представление как на иголках сидела. Неужели не понятно, что он - комитетчик? По глазам видно. Взгляд у них у всех такой, особый.

- Комитетчик? - тихонько прошептала я, оглядываясь вокруг.

- Ага, - тоже шепотом сказала Лида, уже успокоившись. - Я их сразу замечаю. Они везде есть. И в театре, и в транспорте, и даже у нас на заводе. Ты как про знакомство с иностранцами заговорила, так он тут же к тебе и приклеился. Я тебе тыщу раз говорила: "Думай, Дашка, что говоришь, и зря языком не трепи!". А ты все мимо ушей пропускаешь...

***

Слушая вышагивающего рядом Сережку, я вдруг вспомнила статью "Хождение в страну Хиппляндию", которая попалась мне на глаза, когда я, вернувшись из своего второго путешествия в СССР, жадно собирала материалы о той эпохе. Не помню точно, когда она была написана, но, кажется, в конце шестидесятых - меня в СССР в ту пору уже не было. Написал ее некий автор в пропагандистском ключе. Мол, американские подростки бегут от своих буржуазных родителей, отвергая их лживые ценности, бла, бла, бла. В то же время автор статьи издевался и над бездуховностью самих подростков.

Статья вызвала неожиданный эффект, совершенно противоположный тому, что ожидалось — тысячи советских юношей и девушек заинтересовались взглядами своих ровесников, живущих где-то там, далеко за океаном, и захотели быть такими же, как они. Так и стали ходить по городам СССР компании длинноволосых ребят в одежде разной степени обтрепанности. Эти компании, в отличие от гулявших в восьмидесятых "люберов", совершенно не искали никакого конфликта. Они никому не мешали, просто, сидя в парках и скверах, пели песни под гитару, например - "Битлов". Вечерами, когда парки закрывались, компании добродушных пацанов и девчонок перемещались к кому-нибудь домой, у кого "предки" ушли. Как и у стиляг когда-то, у новой субкультуры был свой устоявшийся сленг.

- А милиция вас вообще не трогает? - с удивлением спросила я Сережку, разглядывая его полосатые клеши из брезента и тряпичные цветные ботинки на платформе.

- Пару раз бывало, - признался Сережка. - Один раз какой-то мужик крикнул мне: "Не девка, не парень, а оно!". Я не сдержался, мигом забыл про миролюбивость и хотел было пару лещей ему отвесить, да тут добропорядочные граждане вмешались, скрутили меня - и в кутузку. Но такое нечасто бывает.

- А что в кутузке было? - похолодела я, вспомнив, что в начале нового 1964 года меня привезли в застенки, где коротала свои дни задержанная Алевтина Дмитриева, сожительница маньяка по прозвищу "Мосгаз". МУРовцы очень хотели, чтобы я, пообщавшись с ней, переняла кое-какие ее черты в поведении. Это было необходимо для участия в поимке "Мосгаза". До сих пор меня бросает в дрожь, когда я вспоминаю холодную одиночную камеру с нарами, на которых приходилось спать молоденькой девчонке, попавшей, как кур в ощип.. До сих пор иногда в страшных снах я вижу прехорошенькое личико ни в чем не повинной Али, свято уверенной, что ее жених - майор КГБ.

- Не знаю, как Володя мог на такое пойти, - всхлипывала она, дрожа и заворачиваясь в пальтишко, которое сотрудниками милиции вот-вот предстояло у нее забрать (во время поездки в Казань я должна была выдавать себя за Алю). - Не верю я, что это он.

- Да все обошлось, - весело сказал Сережка, оторвав меня от грустных воспоминаниях о зиме шестидесятых. - Так, профилактическую беседу провели и отпустили. Я - птица мелкая, за мной охоты не будет. "Контора" беспокоится, когда о каких-то крупных слетах узнает.

- А такие бывают? - спросила я, удивившись. Раньше я думала, что неформалы собирались только мелкими кучками: попеть, погулять, поплясать, и очень удивилась, когда узнала о крупной сходке хиппи на "Психодроме".

- Конечно! - охотно сказал Серега, остановившись. За увлекательной беседой и воспоминаниями я и не заметила, как мы дошли до метро. - На ноябрьские праздники как-то решили устроить съезд всей "Системы" в Таллинне. Только Клаус заметил хвост за собой еще в конце октября, а потом его прямо из дома увезли в КГБ.

- А почему только его?

- Кто-то сдал его, - мрачно пояснил Сережка, от злости поддев ногой валяющийся камушек. - Указали на него как на лидера нашей "волосатой тусовки". Да по нему и видно было: очень уж он из всех выделялся. На работу не ходил, подрабатывал игрой в кабаках, жил отдельно от родителей, мог позволить себе хорошо гульнуть. КГБ какого-то "президента" искала, который якобы всеми хиппи руководит, и с чего-то решили, что это он. Письма все его, оказывается, давно читали.

- Вы с помощью писем общаетесь? - удивилась я, на мгновение забыв, где нахожусь.

Сережка в изумлении уставился на меня.

- Ну да, а что? Не все же в Москве живут. Да и телефоны есть не у всех.

Точно... Я же не в мире смартфонов, смс-ок, сообщений в мессенджерах и электронной почты. Я в той, другой, настоящей эпохе, где люди писали друг другу бумажные письма, которые потом можно было при желании хранить всю жизнь. Некоторые особо изобретательные капали духами на листы бумаги, вкладывали туда листки деревьев, самодельные коллажи - все, что так приятно пересматривать спустя много лет.

- И как этот Клаус выкрутился? - с интересом спросила я.

- Да легко, - весело сказал Сережка. - Гэбешник чего-то пыжился, а потом до него дошло, что весь наш слет — просто игра в песочнице, и ничего политического за этим не стоит. Единственное, что можно было пришить Клаусу — несоветский образ жизни. Мол, нигде не работает. Даже посадить угрожали. Но он быстренько успел официально на работу устроиться в театр, и все, пришлось оставить в покое. Отец у него вроде при связях, помог выкрутиться.

Как интересно! Оказывается, и тогда многое решалось при помощи связей. Мне даже захотелось познакомиться с этим "Клаусом". Почему-то мне представлялось, что он чем-то очень смахивает на мажора-стилягу Лео, папенькиного сынка, с которым когда-то встречалась Лида.

- А слет все-таки состоялся? - полюбопытствовала я, забирая у Сережки из рук свою сумку.

- Конечно. Но немного народу приехало, человек пятнадцать. "Хвост" за нами был, но мы живенько оторвались - свернули в какие-то закоулочки, разбежались, а потом все вместе встретились в условленном месте. Ладно, Дарья Ивановна, я пошел! Всего Вам доброго! Еще увидимся! - и мой бывший ученик, напевая себе под нос что-то на английском, широко зашагал в сторону жилого массива.

Глава 7

Первая четверть учебного года пролетела, как один день, и наконец наступили долгожданные каникулы. Я так была загружена работой в школе, к которой мне пришлось вернуться, что совершенно забыла и о Сережке, и о пока почти незнакомом для меня движении хиппи, и о Лиде и ее проблемах... Нет, конечно, странно одетых парней и девушек, говорящих между собой о чем-то непонятном, я много раз встречала на улицах, но обращать на них внимание у меня совершенно не было времени: голова была занята другим.

Уроки, проверки тетрадей, внеклассная работа - все это порой выматывало не хуже смен в горячо "любимом" мною магазине. Разница только в том, что здесь можно было видеть результат своей работы, и преподавание, хотя и было делом непростым, все же доставляло мне удовольствие. Очень интересно было наблюдать, как растут и меняются ершистые пацаны и девчонки, как превращаются в настоящих юношей и девушек, со своими взглядами, желаниями, мечтаниями, стремлениями...

Порой, разговаривая со своими подопечными на классном часе, я даже жалела, что не увижусь с этими мальчиками и девочками спустя двадцать, тридцать лет, не смогу узнать, какие у них успехи, чего они достигли в жизни... Все это они будут рассказывать уже другой, настоящей Дарье Ивановне, которая к тому времени станет совсем взрослой, даже пожилой женщиной и с удовольствием будет принимать букеты цветов на День учителя от своих бывших учеников. А я, Галочка, вернусь в двадцать первый век...

Ребята в моем новом классе были совершенно другими. Нет, дело даже не в том, что они носили другую форму - не похожую на военную, как тогда в шестидесятые. Это уже было не послевоенное поколение, чьи матери и отцы знали о войне не понаслышке. Они мыслили и говорили по-другому. А в целом - все, как всегда. Были и отличники, были и хорошисты, и хулиганы, и двоечники, которых снисходительно именовали "трудными подростками"... Я старалась по мере сил найти подход к каждому ребенку и не позволяла никого травить.

Да-да, для меня эти прыщавые ребята, которые зачастую на две головы были меня выше, все еще оставались детьми. Я по себе знала, как порой непросто быть подростком: с тебя вроде бы уже требуют как со взрослого, а правами взрослого еще не наделяют. Поэтому к подростковым шалостям я относилась снисходительно, разумно рассудив: "Вырастут, успокоятся"... Даже Диму Булкина, к которому еще в первом классе намертво прилипла кличка "Рогалик", я не сдала начальству, когда застукала его за углом школы с дымящимся бычком в зубах. В конце концов, читать лекцию о капле никотина, которая убивает лошадь, шестнадцатилетнему двухметровому пацану, подпирающему головой потолок, уже поздно. Может, повзрослеет и сам поймет, что тратить жизнь, здоровье и деньги на облака дыма - такое себе занятие. А не поймет - что ж, его жизнь и его выбор.

За каждого мальчишку и девчонку, шефство над которыми мне доверили, у меня по-настоящему болела душа. Я просто хотела, чтобы они росли счастливыми людьми и по мере возможности старалась все для этого делать: организовывала походы, викторины, чаепития... За "косяки" я их, конечно, ругала, за выполнение домашних заданий спрашивала строго, даже писала замечания в дневники, но старалась не доводить дело до вызова родителей в школу. Пусть сейчас бедокурят в меру, ошибаются... Главное, чтобы вкус к жизни не потеряли.

Интересно, почему ни до кого так и не дошло, что взрослые бывают теми еще "трудными"? Подростковый возраст закончится через несколько лет. А вот скверный характер остается со многими на долгие годы. Так, например, у некоторых моих ребят были родители, готовые задавить дитятку из-за одной-единственной четверки в четверти. Мол, ты или золотую медаль получишь, или будешь всю жизнь дворы мести. Третьего не дано.

Так, например, за третьей партой в среднем ряду сидела совершенно милая и наивная девочка Люда, безумно похожая на актрису Татьяну Аксюту, сыгравшую в фильме "Вам и не снилось". Растила ее, как это часто было в советские времена, одна мать - Раиса Владимировна. Отец Люды куда-то испарился, узнав о беременности ее матери, и с тех пор никакой весточки от нее не было. Жили Люда и ее мама в отдельной крохотной квартирке-хрущобе, которую пробивная и активная всеми правдами и неправдами сумела все-таки выхлопотать у государства. На все вопросы Люды об отце мама сжимала губы в тоненькую ниточку и зверски шипела, аки змея:

- Тема закрыта. Зачем тебе твой отец? Он о тебе и знать ничего не хотел... Иди смотри, что на завтра / лето / каникулы задано. Не принесешь медаль, дрянь - убью... А в подоле притащишь - придушу тебя и выродка твоего...

Сентенция про "притащишь в подоле" родилась у Раисы Владимировны после того, как десятиклассник - застенчивый Владик Мокрополов, давно влюбленный в Людочку, наконец решился проводить ее до дома и донести тяжеленный портфель, а бдящая маман увидела их в окно. Возможно, согласно ее предположению, во время передачи портфеля из рук в руки как раз и существовала опасность забеременеть и "принести в подоле". Лично я не видела в этом ничего дурного. Мне кажется, Вадик был менее безопасен, чем евнух, и даже за руку взять Людочку не решался. Мне кажется, он, как и некогда мой сосед Егорка, уже решил, что обязательно "женится". С шести лет парень играл на скрипке и уже успел стать лауреатом нескольких музыкальных конкурсов, даже съездил в Болгарию.

Однако, несмотря на известность и кучу грамот, успехом у девушек в нашей школе Вадик не пользовался - они засматривались на брутальных парней, лихо играющих на гитаре. А еще у Вадика был небольшой дефект - в детстве из-за болезни ему пришлось удалить ушные раковины. На слух мальчишки это не повлияло, однако, чтобы избежать насмешек, он носил волосы, прикрывающие мочки.

Класс у меня был дружный, мальчишки скрипача Вадьку считали кем-то вроде "слабенького" и защищали наперебой. Поэтому его дразнить побаивались. А вот с учителями дело обстояло похуже : были люди старой закалки, свято уверенные в том, что длинные волосы носят только девчонки. Поэтому мне пришлось даже прикрикнуть в учительской пару раз, чтобы географ и химичка отвязались от безобидного скрипача.

Однако Раиса Владимировна, видимо, так и не проработавшая свою давнюю травму, видела в любом парне, приближающемся к дочери, насильника, и втайне мечтала, чтобы та жила сней вплоть до восьмидесятилетия. Поэтому Людочка совершенно не гуляла нигде и никогда (а вдруг родит в шестнадцать лет, позор-то какой!), а сразу после школы пулей летела домой. Надо ли говорить, что творилось с ее нервной системой...

Как-то раз я надумала зайти к ним домой под предлогом вернуть зонт, который я одолжила у Люды. Пару дней назад Москву накрыл сильнейший ливень. Мой зонт как на грех остался дома, а у Людочки оказался с собой один. Ей зонт был, в общем-то, не нужен - она жила буквально напротив школы, ее подъезд был метрах в пятидесяти. А вот мне он очень пригодился. Позже я вспомнила, что неплохо бы вернуть чужую вещь, посмотрела в журнале адрес и направилась к ней домой.

На самом деле мне просто хотелось увидеть, как живет этот несчастный затюканный ребенок, и понять, чем можно помочь Люде. Однако мой поход оказался таким же "успешным", как и в прошлый раз, когда я попыталась поговорить с родителями Сережки Лютикова. Но если тем было попросту начхать на сына-подростка (и мать, и отчим были заняты своей жизнью), то Раиса Владимировна решила пойти по пути эдакой матери-героини, которая костьми ляжет, но "воспитает" дочь.

- Спасибо большое за зонт, - кивнула она мне, все так же сложив губы ниточкой, - на чай не приглашаю, уж извините. Нам уроки делать надо. - И она крикнула дочери, остервенело зубрящей вслух английскую грамматику в комнате: - Люда, учи модальные глаголы, а то выйдешь замуж за завхоза!

Вернувшись в тот вечер домой в отвратительном настроении, я по-быстрому скинула плащ и туфли в прихожей и пошла на кухню, решив, что сегодня на меня хватит роли спасительницы. Что могла, я сделала. В конце концов, пытаться переделать взрослого человека - дело бесполезное и крайне неблагодарное. Крайне печальным звоночком было прозвучавшее слово "нам". Нет, когда матери говорят о годовалых детях что-то вроде: "Нам пора кушать!" - это еще более-менее приемлемо, но когда мать шестнадцатилетней дочери никак не может понять, что давно пора начать разделять себя и ее - это уже звучит немного страшновато.

От всего сердца пожелав Люде сразу после получения школьного аттестата собрать манатки, свалить в закат и поступить на учебу в другой город, я потопала на кухню. Сейчас разогрею себе картошечки, сделаю овощной салатик, а потом, поуютнее устроившись в кресле, включу телевизор и забуду про сегодняшний день...

Однако, едва войдя на кухню, я поняла, что глубоко заблуждалась .

***

На кухне меня ожидала картина маслом: за столом восседала грузная Катерина Михайловна. Лицо ее было залито слезами и опухло, а на самом столе стояла початая бутылка портвейна и лежала пачка ирисок - закусь, видимо. В воздухе висели клубы сигаретного дыма. Прямо перед завучем, поставив одну ногу в не очень чистом ботинке на табурет, стоял коммунальный поэт Женя и, размахивая руками, декламировал с выражением:

- Если бы ты любила,

То были бы вы близки,

Поскольку ты разлюбила,

То стали вы далеки...

Подобрав упавшую челюсть, я еще около минуты взирала на это представление, а потом деликатно кашлянула, сообщая о своем присутствии. Женька внезапно заткнулся и уставился на меня. Катерина Михайловна, увидев меня, вздрогнула и отставила стакан, будто опасаясь, что я буду ее ругать.

- Здравствуйте, Дарьюшка... - пробормотала она. На лице ее было выражение, как у нашкодившего пса. Точное такое же выражение было у овчарки Найды, когда она когда-то сгрызла Егоркин ботинок.

- Что случилось? - спросила я, обращаясь к подруге и стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче.

- Тут, Дарья Ивановна, такое дело... - степенно начала было Катерина Михайловна, стараясь держаться с достоинством (завуч все-таки!), но вдруг разрыдалась, уронив голову на стол и едва не разлив бутылку. Быстренько подбежав к ней, я отставила средство от депрессии в сторону, обняла подругу за плечи и попросила:

- Ну же, ну же, дорогая, успокойтесь...

Глянув на Женьку, я спросила:

- Что случилось? Рассказывай! Только коротко, без твоих сентенций и завихрений. И курить завязывай, и так уже на кухне не продохнуть!

- Любовная лодка разбилась о быт! - патетически воскликнул Женька. - Мужчине нужна муза! Если музы нет, где же ему брать вдохновение? Волей-неволей творцу приходится искать себе другую музу!

- Знаешь что, искатель музы, - разъярилась я, бесцеременно спихнув Женькину ногу в грязном ботинке со стула, - у нас разуваться принято на входе! Давай-ка, забирай свое пойло и дуй в комнату. А если еще раз увижу, что ты моих гостей спаиваешь, Дарье Никитичне скажу! Она на тебе живого места не оставит! Давай-давай, ступай!

Не привыкший к резкому обращению Женька мигом сник и, утратив свою напыщенность, удалился в комнату, прихватив бутылку. Готова поспорить, он был только рад, что ему больше достанется. Я села рядом с внезапно объявившейся в моей квартире Катериной Михайловной и, обняв ту за плечи, попросила:

- Катерина Михайловна, душенька! Ну расскажите же, что случилось!

Продолжая вытирать мокрое лицо краем вконец испорченной скатерти, подруга - и по совместительству завуч - начала свой печальный рассказ.

В прошлые выходные ее новоиспеченный супружник Климент Кузьмич, наш трудовик, по своему обыкновению двинул на дачу спозаранку, с первой электричкой. Нужно было там еще доделать какие-то дела. Обрадовавшись "холостой" жизни, Катерина Михайловна вволю выспалась, после чего прибралась в квартире, запекла в духовке пирог и, скипятив чай, уселась перед телевизором, надеясь прекрасно провести остаток дня в ничегонеделании.

Однако ее ждало разочарование - по всем каналам шла "профилактика". Стало скучно. Разочарованно потыкав на кнопки для верности несколько раз, Катерина Михайловна, поняла, что насладиться телевидением сегодня не получится, вздохнула и набрала телефонный номер нашей общей подруги Софочки - может, хоть она согласится составить компанию и зайдет в гости.

К телефону никто не подходил. Катерина Михайловна сообразила, что Софью Исааковну, скорее всего, снова внезапно вызвали на работу. Что ж, такая у следователя жизнь - могут дернуть в любое время дня и ночи. Зимой 1963-1964 года, когда ловили Владимира Ионесяна, вошедшего в историю советского сыска под кличкой "Мосгаз", она дневала и ночевала на работе. Значит, сегодня Софью ждать в гости не придется... Наверное, опять составляет фоторобот какого-нибудь преступника и допрашивает свидетелей.

От скуки Катерина Михайловна проверила тетради, протерла везде пыль и стала отчаянно думать, чем бы еще заняться. Включив радио, она услышала:

- Ночью ожидаются похолодание до плюс пяти градусов и грозовые дожди...

Новоиспеченная жена кинула взгляд на вешалку в прихожей и вдруг увидела, что теплый ватник и шапка Климента Кузьмича так и остались висеть на вешалке.

"Тихонько, наверное, с утра собирался, чтобы меня не разбудить... - подумала с нежностью Катерина Михайловна. - Вот и забыл и ватник, и шапку! И как он там теперь, без теплой-то одежонки? Одеялом старым разве каким укроется... И голодный, наверное! Что Клим там съел-то за день? Пару бутербродов да кефир выпил..."

За окном и правда холодало и жутко завывал ветер - подруге даже пришлось надеть теплую кофту и связанные мной в подарок носки. Отопление еще не дали. Катерина Михайловна прилегла на кровать, укрылась пледом и, включив настольную лампу, принялась читать интересную книгу. Всего через полчаса она начала зевать - видимо, действовала погода. В такую погоду и впрямь - только оставаться дома и спать.

Однако заснуть молодой жене не давали муки совести: она так и не могла свыкнуться с мыслью о том, что ее бедный Климент Кузьмич, когда-то давно застудивший себе спину на фронте в окопе, будет сейчас ворочаться в летнем домике и укрываться старыми байковыми одеялами, стуча зубами и отчаянно пытаясь согреться.

Поворочавшись еще немного, Катерина Михайловна посмотрела на часы (половина восьмого!) и приняла единственное, как ей тогда казалось, верное решение для любящей жены. Взяв ватник, шапку, а заодно и теплые кальсоны и авоську с провизией - колбасой, батоном, пирогом и большой трехлитровой банкой домашнего борща, она двинулась на Ярославский вокзал, ежась от холодного вечернего воздуха.

Моей подруге повезло: электричка на станцию, неподалеку от которой располагалась дача Климента Кузьмича, должна была вот-вот отправиться. Наскоро взяв билет у хмурой кассирши, Катерина Михайловна добежала до электрички, устроилась на жестком деревянном сиденье и всего спустя пятьдесят минут приехала на станцию.

На перроне было почти пусто. Только компания каких-то странно одетых ребят бренчала на гитаре и что-то пела на английском. Знакомой дорогой Катерина Михайловна быстро дошла до дачи супруга. В окнах старого домика горел свет.

"Еще не спит!" - обрадовалась любящая жена и постучалась в дверь.

- Клим, открывай! Это Катя!

Глава 8

За дверью молчали. Катерина Михайловна постучала еще раз, потом еще и еще.

"Неужто сердце опять прихватило?" - с тревогой подумала любящая жена.

В ее голову полезли не хорошие мысли.

"Говорила же ему, растяпе этакому: "Бери с собой таблетки!" - мысленно вздохнула приятельница. - "А если плохо чувствуешь себя, не надо на эту фигову дачу ездить, тем более в такую холодрыгу! Сезон давно закончился, с огородом возни нет больше. Урожай собрали, банки закатали, крышу перекрыли, туалет построили. Продадим следующей весной эту хибару - и дело с концом!"

Катерина Михайловна с колотящимся сердцем приложила ухо к двери. За дверью было тихо, а потом послышались шепот и невнятная возня.

"Неужто воры повадились?... А где же тогда Клим?"

Насчет воров предположение явно было ошибочным. Брать в деревянной развалюхе, которую Климент Кузьмич ни за что не хотел продавать и во что бы то ни стало желал привести в надлежащий вид "для потомков" и сохранить, было решительно нечего. Так, пара банок с закатками, старый топчан, одеяла да нехитрый сельскохозяйственный инструмент: грабли, вилы, пилы...

Да и дача была так себе - одно название. Словом, ничего такого, чем всерьез можно было поживиться. Потомками Климент Кузьмич тоже не обзавелся, по меньшей мере - официально. Вывозить на дачу было некого. Поэтому я, как и Катерина Михайловна, отчаянно не понимала, зачем он так держится за этот старенький домик.

- Зато свое! - натруженным довольным тоном говорил молодой супруг, таща на горбу два мешка картошки.

По правде говоря, своя сермяжная правда в словах фаната советского дачного "отдыха" все же была. Свое - оно свое и есть. В семидесятых, да даже и восьмидесятых годах свои дачи были отнюдь не у всех советских граждан.

Бабушка моя поговаривала, что было несколько вариантов дач. Первый - так называемые "старые дачи", полученные еще до Великой Отечественной Войны. Такие дачи в "элитных" поселках получали отнюдь не простые люди: сотрудники административного аппарата ЦК, Совмина, Госплана и прочих организаций, а также военнослужащие высокого ранга, известные писатели, художники, артисты и прочие деятели культуры. Обычному слесарю о таком домике и мечтать не приходилось.

Такие дачные поселки находились, как правило, недалеко - в двадцати-тридцати километрах от столицы, обладали большими участками и придуманы были исключительно для отдыха элиты. А что? Сидишь себе преспокойненько в шезлонге, книжку почитываешь, вяжешь или просто отдыхаешь, подставив лицо теплому солнышку... Домработница прибирается в доме, повара готовят, а травку косит садовник... Хочешь - бери лодку и плавай по озеру, хочешь - гуляй...

Второй же вариант был для людей попроще - широко распространенные "шесть соток". Как раз для слесаря и его супружницы. Словом, для рабочего класса. На строительство небольшого дачного домика можно было взять ссуду у государства. Выделяли скромный участок, как раз такой, чтобы владельцы смогли обеспечить себя пропитанием, ни больше ни меньше.

Оно и понятно: после войны в Советском Союзе царила разруха. Не до жиру, быть бы живу, как любили говаривать. Продовольствия, сельхозмашин, рабочих рук, не говоря о уже квалифицированных кадрах, катастрофически не хватало. Заводы, перешедшие во время войны на выпуск продукции для фронта, не могли сразу вернуться к гражданскому производству. И в стране фактически мог начаться голод.

Поэтому руководство страны и партия вынуждены были пойти на исключительные меры. Вот и приняли решение - наделить, так сказать, советских граждан землей под огороды и сады. Пусть сами себя сельхозпродукцией и радуют. Предполагалось, что участок в шесть соток являлся достаточным для того, чтобы обеспечить продуктовой корзиной семью в количестве четырех человек. Такие дачи были созданы не для отдыха, а для работы.

Мне, как человеку, осознанная жизнь которого пришлась уже на постсоветский период, такое времяпровождение всегда казалось непонятным: вместо того, чтобы просто отдыхать, надо зачем-то засеять и так крохотную площадь овощами, работать в огороде, а потом всю осень мазать спину, ноющую от тяжелых дачных работ, противовоспалительными мазями... Да ну его нафиг! Неделю работаешь на работе, а в выходные не отдыхаешь, а будто еще на одну работу идешь... Однако в СССР, наверное, по-другому и нельзя было.

Был, правда, еще и третий вариант, менее распространенный - купить дом в деревне. Но и тут находились свои заморочки: в жилье нужно было прописаться кому-то из членов семьи. Такой вариант, конечно, годился для московской семьи только в случае, если в ней были пожилые бабушка и дедушка, готовые переехать.

Поэтому многие москвичи пошли по более простому пути и просто снимали дачу на лето, чтобы отдохнуть, побегать, порыбачить, накупаться, поесть ягоды и просто подышать свежим воздухом... Многим такой вариант нравился. Очень удобно: снял комнатенку или две, для себя с женой и детей, в июне приехал, в конце августа уехал. Никаких забот: ни в огороде работать, ни крышу чинить, ни туалет строить.

Но Клименту Кузьмичу, видимо, сам факт обладания дачным домиком доставлял несказанное удовольствие, и хлопоты на участке были ему совершенно не в тягость.

Тем временем Катерина Михайловна, уже начавшая замерзать под дверью, и не знала, что предположить. Воры-то вряд ли могли залезть - поживиться нечем. Деньги на даче молодая семья не хранила - незачем. В местном магазине, до которого надо было топать километра три, продавались только безвкусные макароны мышиного цвета да привозной хлеб. Да и не было никогда у Климента Кузьмича в кармане больше трешки. Всеми деньгами в семье распоряжалась Катерина Михайловна - так уж у них было заведено с самого начала совместной жизни.

Отбросив всякие приличия, беспокоящаяся жена принялась попросту колотить ногой в деревянную дверь, одновременно прикидывая, успеет ли она добежать до сельсовета и вызвать скорую помощь, если Клименту Кузьмичу и впрямь поплохело. Телефон во всем поселке был только один - в сельсовете.

За стеной послышались шепот и невнятная возня, потом снова все стихло. Поняв, что дверь открывать никто не собирается, Катерина Михайловна обежала дом и заглянула внутрь. Об увиденном она мне и рассказывала сейчас, сидя на кухне большой коммунальной квартиры и используя скатерть в качестве носового платка.

- Лежит он, значит, пень усатый, на кровати, со спиной голой, - завывала она, громко хлюпая носом. - А на спине у него эта дрянь сидит...

- Какая дрянь? - ничего не понимая, переспросила я. - Оса, что ли?

- Какая оса, Дашка, ты дура, что ли? - вдруг выругалась Катерина Михайловна, растеряв всю свою любезность и став чем-то похожей на мою подругу Лиду в моменты, когда у той бывало плохое настроение. - Октябрь уже заканчивается.

- Эмм... А кто? - растерянно протянула я, даже не зная, как реагировать на подобные сентенции.

Однако моя хорошая знакомая и по совместительству завуч нашей школы уже пришла в себя.

- Простите, Дашенька, - покаялась она, утирая слезы и вставая со стула. - Нервы сдают. Пойду я...

На кухне уже начали собираться любопытные. Оно и немудрено - время к ужину, всем готовить надо. Вон Анечка с Митричем уже рыбу тащат - потрошить да запекать будут. Дарья Никитична по своему обыкновению нарубит овощной салатик и удалится в комнату. Поэт Женька, как всегда, накромсает картошку с огромным шматами деревенского сала и забудет на полчаса, а объявится на кухне только когда вместо картошки на сковороде будут одни угольки... В общем, поговорить спокойно тут не получится. А знать о сердечных проблемах школьного руководства всем жителям коммунальной квартиры ни к чему.

- Вот что! - решительно сказала я и потянула Катерину Михайловну за руку. - Пойдемте!

- Куда ? - растерянно ответила коллега, соскребая с табуретки свои объемные телеса.

- Ко мне в комнату! - командирским тоном приказала я, поняв, что по-другому Катерина Михайловна меня сейчас не услышит. - Давайте, давайте, живенько... "Индюшку" заварю, попьем с ватрушками. Егоркина мама еще вчера напекла, меня угостила. Идемте же, ну!

Обманутая жена покорно проследовала за мной. Ей и самой, видимо, уже было неловко от присутствия посторонних. Я усадила Катерину Михайловну на единственный свободный стул, заварила индийский чай, поставила перед ней полную чашку, сахарницу и тарелку с ватрушками и продолжила слушать печальный рассказ.

Сюжет пьесы оказался донельзя банальным, как в старых скабрезных анекдотах. Только тут не муж внезапно приехал, а жена... Как и было сказано ранее, сквозь мутное стекло Катерина Михайловна увидела два человеческих силуэта, примостившихся на старом топчане, и почти сразу услышала приглушенные голоса:

- Это что ж теперь будет-то, а? - вопрошал один голос, хорошо ей знакомый. Он принадлежал ее мужу.

- Стыдобища-то какая! - пискнул второй, женский.

- Я открою и все объясню... - сказал Климент Кузьмич. - Двум смертям не бывать. Ой, больно-то как... Зачем ты меня так...

- Откроешь - одной смерти точно не минуешь, еще больнее будет, - оборвал его тоненький голосок. - Что ты объяснишь? И я, дура, к тебе пришла зачем-то.

Теперь Катерина узнала боязливый женский голосок - это была местный фельдшер, Ирочка. Муж ее еще весной благополучно уехал на строительство БАМа. Провожали его и еще нескольких молодых ребят всем поселком.

Было Ирочке что-то около двадцати двух лет, в поселке она, так же, как и Климент Кузьмич, жила с рождения. Молодая девушка окончила в Москве медучилище и вернулась домой, устроившись на работу фельдшером в больницу, которая располагалась в соседнем поселке, километрах в десяти.

- Что же делать? - вопрошал растерянный муженек, застигнутый врасплох.

- Сиди и молчи, - ровным тоном сказала разлучница. Она быстрее неверного супруга сориентировалась. - Постучит и уйдет. Скоро последняя электричка на Москву отправляется. Вернешься домой, как ни в чем не бывало. Спросит - скажешь, что крепко спал после работ по даче и ничего не слышал. У меня Димка, как в саду упахается, так потом двенадцать часов кряду спать может. А если узнает - несдобровать мне. Ни за что не поверит... Так что и ты помалкивай. Авось пронесет... Лежи до завтра. А с утреца я к тебе еще разок зайду.

У Катерины Михайловны, слушавшей испуганные переговаривания любовников, сжались кулаки от злости. Выбить бы сейчас стекло, залезть да устроить разнос сладкой парочке. А потом и мужу любовницы, Димке, рассказать, как вернется. Ишь, тварь какая, с утреца еще заглянуть к Клименту Кузьмичу собралась... Не намиловалась...

Разозленная супруга бросила сумки, нашарила на земле какой-то камень и уже было замахнулась им в покосившееся окно, как вдруг передумала.

- Знаете, Дашенька, - устало рассказывала она, утирая нос вовремя подсунутым мною чистым носовым платком, - я ведь что подумала: ну покричу, поскандалю, окно разобью, волосы фифе этой повыдираю, глаза выцарапаю... А толку-то? Себе же хуже сделаю... И так, как завучем стала, у меня то давление, то тахикардия, то спина побаливает... Чего доброго, на работу сообщат... Оставила все как есть, сумки прямо у дома бросила и бегом на обратную электричку побежала. Пришла домой и так тоскливо стало... Просто выговориться захотелось. Позвонила Вам а парень какой-то пробасил, что нет еще Вас..

- Ага, только вернулась, - кивнула я, пытаясь переварить полученную информацию. - Егор, наверное, к телефону подходил.

- Не для меня, видать, просто семейная жизнь, - подытожила подруга. - Не мила она мне. Все мужики такие. Жила себе одна почти шестьдесят лет, и еще проживу, сколько отмерено. Детишек все равно уж поздно заводить, а терпеть измены и унижения ради наличия "штанов" - нет уж.

- Почему? Не все такие. И семью не только ради детей заводят, - попыталась я успокоить подругу. - Мы вот с Георгием...

- С кем? - живо поинтересовалась Катерина Михайловна, мигом забыв о собственных проблемах. Подробности моей лично жизни ее всегда очень интересовали. Не что чтобы она была сплетницей - скорее, просто относилась ко мне, как к старшей дочери, и от всего сердца желала мне устроить свою жизнь. А что такое устроенная жизнь в понимании простого советского обывателя семидесятых? Семья, дети, квартира от государства, работа, профсоюзная путевка в Сочи или Гагры, румынский гарнитур и телевизор. Собрал весь пазл - все, ты счастливый человек. Только вот на поверку оказывается, что замуж выйти не напасть... Так, кажется, говаривала моя любимая бабуля.

- Хотела сказать, знакомая моя, Аллочка, - принялась я лихо врать, сказав первое пришедшее в голову имя, - вот ей тоже к пятидесяти, а счастье свое встретила она совсем недавно. Живут очень хорошо вдвоем. Главное же - любить друг друга.

- Нет, Дашенька, любит - не любит - все это уже не ко мне, - как об уже давно решенном деле, сказала Катерина Михайловна. - Игры эти - для молодых. А я еще Вас ругала, что Вы Николая своего восвояси отправили... Правильно, стало быть, поступили - избавили себя от ненужных проблем. Поеду-ка я домой. Завтра на развод подам. Квартира на меня записана, делить нам нечего. Пусть в свою коммуналку возвращается. Черного кобеля не отмоешь добела. Надо еще вещи этого ирода собрать. Завтра прямо в школу и отвезу. Благо немного у него барахла-то. К своим шестидесяти только три пары штанов, две куртки да дачу-развалюху нажил. Зарплату его я ему обратно в ящик стола в учительской положу. А потом, может, в другой школе место найду - не смогу этого козла усатого каждый день видеть. И ведь знала же я: на молодых его тянет. У самого инфаркт уже был, усы седые - а все на молоденьких сальными глазами смотрит. И ладно бы богатый был, а то - как у латыша... Что он им предложить может, кроме своей развалюхи дачной? Ан нет, как видите, ведутся некоторые. Я уж дождусь, пока Димка с БАМа вернется, все ему про эту профурсетку расскажу. Я его норов крутой знаю: фингалов наставит - мама не горюй.

Тут мне возразить было нечего. Еще во время моего первого путешествия в СССР, когда я попала в 1963 год, я обратила внимание на красноречивые взгляды, которые Климент Кузьмич кидал на молоденьких учительниц и практиканток. Чтобы их избежать, я нарочно стала носить на работу закрытые кофты и юбки подлиннее, но это не помогало. Рук Климент Кузьмич, надо отдать ему должное, не распускал и сальных комплиментов не отпускал, но взгляд его прямо таки не отрывался от округлостей молодых преподавательниц.

- Пойду я, Дашенька, - допив чай, поднялась со стула Катерина Михайловна. - Такая, видать, моя бабья доля. Домой ехать надо. Не забудьте, завтра мы сдаем учебные планы... Тьфу ты, пропади они пропадом...

Проводив коллегу-подругу до двери, я убрала со стола грязную посуду и, махнув рукой на все дела, завалилась спать. Катерину Михайловну мне было очень жаль. Уж кто-то, а она-то точно заслуживала быть рядом с порядочным человеком. Да уж, а еще говорят, что в СССР браки были крепкие.

В ту ночь спала я очень беспокойно. Дали наконец отопление, и в комнате было очень жарко и душно. Никаких регуляторов на батареях, конечно же, не было. А открывать окно не хотелось - за окном уже были заморозки.

Поэтому приходилось спать в духоте. То ли от нее, то ли от переживаний, мне снились короткие и беспокойные сны. То перед моим взором являлся Климент Кузьмич, идущий под венец с молоденькой Ирочкой, то видение пропадало, и появлялся поэт Женька, стоящий прямо на кухонном столе в грязных ботинках и патетически возглашающий:

- Черного кобеля не отмоешь добела!

Женьку сменил нахмуренный "Мосгаз", похожий на хищную птицу. Он, сидя за решеткой, пел оперные арии... А уже под утро мне привиделось еще кое-что.

Внезапно я обнаружила себя стоящей на перроне станции московского метро. Прямо под направлению к путям уверенным шагом шла эффектная молодая женщина лет тридцати с небольшим. Была она действительно очень красива: высокая, стройная, длинноногая, со струящимися до пояса черными волосами... Этакая цыганочка!

Однако было в этой красоте нечто отталкивающее. Идущая была явно не в себе: на красивом лице ее застыла какая-то странная, ничего не выражающая улыбка.

Обращаясь то ли ко мне, то ли к кому-то еще, женщина весело сказала, глядя на подходящий поезд:

- А хорошенькая девочка у нас родилась. Три четыреста...

И она сделала три резких шага вперед. От ужаса у меня сковало горло. Я хотела закричать, но не могла.

Глава 9

Я проснулась в холодном поту. Как и тогда, когда мне приснился неуловимый маньяк по кличке "Мосгаз", державший в страхе всю Москву зимой 1963 года, у меня просто сумасшедше колотилось сердце. В тот раз мне снилось, что я иду по какой-то дороге, кругом туман, а впереди меня с чемоданом в руках шагает высокий зловещий силуэт мужчины в пальто и зимней теплой шапке с завязанными назад ушами. К слову, эта деталь, сообщенная маленьким свидетелем - парнишкой, видевшим Ионесяна, и натолкнула когда-то сотрудников уголовного розыска на правильный путь.

Где я? И почему так темно? Страшно-то как...

Я выпрямилась и села на краешек кровати, вздохнула несколько раз, ровно и глубоко, постепенно приходя в себя. Сонный морок рассеялся, и я окончательно вернулась в реальность. Потом, нащупав в темноте тапки, я протопала к столу и налила себе попить. "Это был кошмар, всего лишь кошмар, ты просто устала, переволновалась, много событий случилось за день, за Катерину Михайловну переживаешь, вот и снится всякая муть..." - говорила я себе, жадно глотая воду.

После двух выпитых стаканов мне стало немного легче. Глаза привыкли к темноте. Проступили очертания знакомых предметов. Сквозь щель между дверью и наличником пробивался едва тусклый свет. О чем-то ругались между собой поэт Женя и Дарья Никитична. Слышался мерный стук. Это чеканил мяч Егор - был у него такой ритуал с утра.

"Ты у себя в комнате, все хорошо, это был просто сон, Галочка-Дашутка, - продолжала я себя успокаивать. - Пора вставать, а то в школу опоздаешь".

Неужто и впрямь уже утро? Ощущение такое, что я вот-вот прилегла. Я кинула взгляд на настенные часы - начало восьмого. Да, так и есть, пора вставать. И лучше бы это сделать поскорее, если я не хочу стоять в очереди к туалету и ждать, пока Женек, начавший ежедневно ездить, как он старомодно выражался, "в присутствие", сделает контур своей жиденькой бороденки.

Поеживаясь, я подошла к окну. Длинной вереницей в сторону метро двигались сонные и заспанные люди. Кто-то ехал на завод, кто-то - в институт - каждый по своим делам. Понурая вереница невыспавшихся людей, вынужденных спозаранку вылезать из теплых кроватей. Нередко москвичи, переехавшие из коммуналок старой Москвы в новостройки, старались найти работу поближе к дому: увольнялись с предыдущих мест и поступали на новые. Для рабочего класса это было несложно, а вот сотрудникам институтов, школ, библиотек нередко приходилось ездить через всю Москву. Взять хотя бы нашу Катерину Михайловну - она только недавно переехала в "Сокол", а большую часть жизни провела в многокомнатной коммунальной квартире вместе со своей давнишней подругой Софьей Исааковной.

Кстати, о завуче... Видать, сегодня в школе будет очень напряженный день, и лучше бы мне в учительской не задерживаться. Чего доброго, Катерина Михайловна, застукавшая своего благоверного в постели с девицей на тридцать лет моложе, взбеленится и начнет в присутствии других учителей выяснять отношения. Да уж, продолжать работать на одной работе с бывшим супругом - то еще удовольствие.

В отношения Катерины Михайловны и Климента Кузьмича я твердо решила не вмешиваться. Пожалуй, займу-ка я вежливую позицию наблюдателя... Я уже на опыте поняла, что когда милые бранятся, лучше просто выслушивать и ту, и другую сторону, вежливо кивать, поглядывая на часы, а после - сливаться под любым удобным предлогом ("дома плиту забыла выключить", "надо в булочную забежать" или "пора на урок, а то оболтусы мои там без присмотра, того и гляди - класс разнесут").

Сопереживание и эмпатия - вещи, конечно, хорошие, но если так беспокоиться обо всех и вся, можно с катушек съехать. Вон мне и про Лиду какие-то кошмары сниться начали. Надо бы, кстати, наведаться к подружке под каким-нибудь предлогом. А то сама она не позвонит. Может, конечно, я чересчур волнуюсь, и все в порядке. А может, и нет... Опыт показывает, что часто не такие уж и глупые сны мне снятся.

В учительскую я специально вошла всего за пару минут до начала урока, чтобы быстренько раздеться, взять журнал и бежать стремглав на урок, не выслушивая ни жалоб одной стороны, ни нелепых оправданий другой. В нашей комнате, однако было полно народу, но ни Катерины Михайловны, ни Климента Кузьмича там не наблюдалось. Неужто взяли оба отгул и поехали в ЗАГС заявление на развод подавать?

- Сама таблеток наглоталась, - безапелляционно говорила сухонькая и старенькая Агриппина Кузьминична.

- Или помогли, - вступила в диалог другая дама - преподавательница немецкого.

- Такова судьба, - резюмировал физрук Мэл Макарович, изящно закручивая мяч на пальце, как это лихо делают футболисты. За прошедшие годы он чуть-чуть пополнел, лишился некоторого количества кудрявых волос, но все так же был очень обаятелен и сводил с ума всю женскую часть преподавательского состава. - Против нее не попрешь. Да и немолода она уже была...

- Что ж, нет больше "Ткачихи", - вздохнула химичка.

- Товарищи, ну право слово, - взмолился географ, - хватит сплетничать, как бабушки на лавочке! Помянем человека, и дело с концом! Как говорится, двум смертям не бывать...

- Что-о? - громко воскликнула я. В душе зашевелились самые нехорошие подозрения. В мозгу всплыла фраза, неаккуратно брошенная вчера Катериной Михайловной: "Не мила мне жизнь такая...". Неужто и впрямь она глупость такую с собой сотворила, расстроившись из-за измены супруга? И с чего вдруг она стала "Ткачихой"?

Коллеги мигом повернулись ко мне. Уже особо ни на что не надеясь, я спросила слабым голосом, ища глазами стул, на который можно было бы плюхнуться в случае, если мои опасения подтвердятся:

- А где же Катерина Михайловна?

- Где-где, Дарья Ивановна, откуда нам знать, - пожал широченными плечами Мэл Макарович, - Выходной у нее. Дома у себя, наверное. Чай с вареньем пьет и журнал "Работница" читает. Что еще в таком возрасте делать? Вы же, в конце концов, с ней приятельствуете, а не мы...

В любое другое время я бы, наверное, оскорбилась на такое замечание в адрес подруги, но сейчас готова была прямо расцеловать холеного красавца. Так, значит, с Катериной Михайловной все в порядке? А о чем же тогда говорят коллеги?

- А кто же теперь будет вместо нее на верхушке? - спросила Агриппина Кузьминична.

- Поживем-увидим, - резюмировал географ и поторопил нас. - Товарищи преподаватели, расходимся по урокам. Завуч наша сегодня, конечно, выходная, но это не значит, что можно опаздывать. Не подавайте ученикам дурной пример!

***

Спустя несколько часов все прояснилось. Стало понятно, о чем судачили в учительской, и кто эта загадочная "Ткачиха", которую "на верхушке" теперь кто-то должен был заменить. Выйдя во время обеда в ближайший магазин за булочкой и кефиром, я все узнала из разговора в очереди. Эту новость сейчас, наверное, обсуждала вся страна. Узнала бы и я о ней, если бы включила вчера вечером телевизор.

Скоропостижно ушла из жизни министр культуры СССР - Екатерина Фурцева, сделавшая в свое время просто стремительную и невероятную карьеру - от работницы прядильно-ткацкой фабрики в Вышнем Волочке до члена Центрального Комитета партии.

Об этой женщине я кое-что знала - прочла в свое время ее биографию. А еще лежа с переломом на больничном, я несколько лет назад посмотрела многосерийный фильм "В созвездии Стрельца", где Екатерину Фурцеву блестяще сыграла актриса Ольга Тумайкина. Понравилась мне и своенравная и безнадежно влюбленная в футболиста Эдуарда Стрельцова дочь Екатерины - Светлана - в исполнении Анны Михайловской. Как ни пыталась юная Светочка понравиться Эдику, на какие ухищрения ни шла, чтобы обратить на себя его внимание, все было напрасно: Стрельцов был влюблен в свою невесту Аллу.

Если честно, я даже не знаю, как Фурцевой удалось, имея такую нагрузку, сохранить в порядке свою нервную систему. А может, и не удалось? Поговаривали, что у нее была не одна попытка самоубийства. В начале пятидесятых она была депутатом Верховного Совета СССР, активно участвовала в так называемом "Деле врачей"... А вот после смерти Сталина в 1953 году, когда "Кукурузвельт" Хрущев занял место Первого секретаря ЦК КПСС, многое поменялось. В конце пятидесятых женщина-политик попала в опалу. Поговаривали, что причиной этому послужили интриги в верхушке Президиума ЦК КПСС, в которую входили Микоян, Брежнев и другие. Фурцеву сместили с должности секретаря ЦК КПСС и назначили министром культуры СССР. Уж не знаю, правда или нет, но говорили, что именно тогда у нее и случилась первая попытка самоубийства. А в 1964 году на пленуме Фурцева поддержала смещение "Кукурузвельта" с поста Первого секретаря ЦК КПСС.

После прихода к власти Леонида Ильича Брежнева всех должностей Екатерина Фурцева продолжала работать, но частичная опала продолжалась. Не ладилось у нее и в личной жизни - муж, как и наш трудовик Климент Кузьмич, оказался любителем сходить "налево". И вот, оказывается, как закончила Екатерина Фурцева свою жизнь... Как переживают сейчас, наверное, ее дочь Светлана и давнишняя подруга - обладательница великолепного голоса Людмила Зыкина!

Класс писал сочинение, шелестя листами тетрадей, а я тем временем прогуливалась по рядам, делала вид, что выискиваю прячущих шпаргалки, а сама думала о случившемся. Да уж, что ни день, то происшествие. Кругом кризис - и на верхушке ЦК, и в отношениях... Но если проблемы рядовой работницы завода Лиды, ее мужа Андрея и Екатерины Михайловны с Климентом Кузьмичом мало волнуют общественность (разве что бабушки на лавочке рады посудачить, кто кому изменил и кто кому глаза выцарапал), то уход из жизни министра культуры - это дело серьезное... Грядут, наверное, большие перемены...

Решив пока не задумываться о столь глобальных изменениях в жизни страны (все равно я никак не могу на них повлиять), я решила купить вечером в местной кулинарии всяких вкусностей и наведаться с сюрпризом в гости к Катерине Михайловне, благо живет она недалеко от школы. Надеюсь, она жива-здорова, и у нее все более или менее хорошо. Посижу у нее часок-другой, удостоверюсь, что все в порядке, а потом двину домой проверять сочинения ребятишек. В ее отношения с супругом-изменщиком я, верная данному себе обещанию, не собиралась вмешиваться - просто хотела убедиться, что с подругой все в порядке.

Однако никто не отозвался. Позвонив раза четыре и постучав как следует в дверь, я так и не дождалась ответа. "Все-таки надо было, наверное, сначала позвонить", - поругала я себя и, присев на подоконник на лестничной клетке, задумалась. Надо что-то делать. Категорически не следует оставлять подругу одну в таком состоянии. Кто же может мне помочь?

Решение, простое, как и все гениальное, пришло мне в голову не сразу. Пулей поднявшись на несколько этажей, я быстро-быстро стала нажимать на звонок еще одной знакомой квартиры.

- Ни сна, ни отдыха измученной душе! - донесся из коридора приятный мелодичный голос. - Да иду уже, иду! Дайте хоть халат запахну.

Я облегченно выдохнула. Можно было уже не волноваться. Этот человек точно поможет и выручит в любой ситуации.

- Привет, Дашута! - открыла мне дверь Софья, которая и впрямь была одета в махровый халат и уютные пушистые тапочки. Она явно спала перед тем, как я заявилась на порог.

- Извини, - смутилась я.

- Да ничего! - беззаботно махнула рукой Софья. - Давай, давай, заходи. Чайку попьем. Я просто сегодня первый день за месяц выходная, вот, поспать решила.

- Тут... это... - продолжала мямлить я. К Софье я относилась с огромным уважением и сейчас мне перед ней было жутко стыдно. Заявилась без приглашения в гости к человеку, который целыми днями расследует преступления и выкроил возможность наконец отоспаться.

- Это, то, - почти рассердилась подруга. - Хватит мямлить. Заходи, говорю! Чего лица-то на тебе нет? Понимаю, раз пришла, значит, нужно. Случилось что? Рассказывай, как есть! Ого, ты еще и пирог с капустой принесла! Отлично!

Заварив чаю и выслушав меня, Софья нахмурилась.

- Значит, говоришь, с любовницей Катя его застукала?

- Ага, - кивнула я, прихлебывая. - Говорит, застукала обоих в кровати.

- На первый взгляд, ничего особенного, - задумчиво протянула подруга. - Измена - не такая уж и редкость. Но мне кажется, что-то тут не то. Знаешь что? Ты посиди тут пока, подожди меня, а я вниз сбегаю, проверю. Не хватало, чтобы сегодня еще одна Катерина на тот свет отправилась.

- А если не откроет? - засомневалась я. - Мне кажется, Катерина Михайловна сейчас попросту видеть никого не хочет. Сидит одна дома, плачет да раны зализывает.

- Хорошо если зализывает, а не наносит, - мрачно сказала Софья и надела туфли. - Не первый год в органах работаю, знаю, что в любом возрасте от любви кукушка может слететь. У нас тут одну на днях спасали - вены себе вскрыла, хорошо хоть вовремя успели. Не откроет - вызову наряд, выбьют дверь. Сиди, жуй пряники. Я скоро.

Ждать и впрямь долго не пришлось. Через полчаса на пороге появилась Катерина Михайловна под конвоем подруги. Так я и знала - она была дома. Не открыть Софье, зная ее решительный нрав, она побоялась и выложила все как есть. Событиям, развернувшиеся в хрущобе на окраине Москвы, позавидовали бы все сценаристы латиноамериканских сериалов.

В общем, дело обстояло так. Крайне возмущенная поступком неверного мужа, Катерина Михайловна побросала прямо у дома сумку с провизией и вещами Климента Кузьмича, которые сначала заботливо для него собирала, и вечерней электричкой умотала обратно в Москву. Дома она с превеликим наслаждением расколотила сервиз, который коллеги подарили паре на свадьбу и, решив избавиться от всего старого, включая мужа, выгребла из шкафа его вещи и понесла на помойку. Оставлять в квартире хоть что-то напоминающее о присутствии изменника, она не могла. Ей буквально казалось, что ее везде преследует запах его ужасного одеколона "Шипр".

Вынося к мусорным бакам штаны и рубашки Климента Кузьмича, Катерина Михайловна внезапно столкнулась с соседом - интеллигентнейшим профессором Орестом Дмитриевичем. Было ему уже хорошо за шестьдесят, а может, и все семьдесят, но держался он молодцом - бегал по утрам, не пил, не курил, и мог подтянуться на турнике в свои годы целых десять раз! Орест Дмитриевич был, как и многие здешние жители, бывшим обитателем комнаты в огромной московской коммуналке. Только несколько лет назад он наконец получил ордер на отдельную квартиру.

Катерине Михайловне пожилой профессор явно симпатизировал: вежливо здоровался, целовал ручку, убедившись, что никого рядом нет, поддерживал ничего не значащий разговор о погоде... А на восьмое марта внезапно презентовал ей большой букет хризантем.

- Вот, наверное, Даша, за кого надо было замуж выходить, - вздохнула тогда Катерина Михайловна, ставя хризантемы в вазу. В тот день я с тортиком наведалась к ней в гости, - интеллигентнейший человек, профессор. Никаких тебе "ложить", "садить", "польта"... Знали бы Вы, как меня это коробит! И никаких поездок на эту дачу, будь она неладна! Ну и что, что мужчина в возрасте... Всего на одиннадцать лет меня старше. Зато с ним интересно! А галантен как! И одевается хорошо, пахнет приятно! А деревенские манеры Клима мне уже поперек горла сидят. Подарил сегодня пожухлую мимозу и табуретку, которую сам же на уроках труда у себя сделал.

В общем, вернувшись с дачи, выпустив пар, подметя осколки сервиза и попутно пожалев, что не сдала его в комиссионку (выручила бы хоть какие-то деньги), обманутая жена решила: пусть будет око за око! А посему, накрутив кудри и щедро сбрызнувшись духами "Красная Москва", она решила не медлить ни минуты и пригласила Ореста Дмитриевича на чай следующим вечером. Тот, разумеется, согласился, мигом нацепил свежую рубашку, побрился электрической бритвой, нарыл в шкафу галстучишко посовременнее и, как полагается, с букетом свежих цветов заявился на порог.

Однако вечер оказался совсем не томным. Спустя два часа общения Катерину Михайловну начало клонить в сон. Орест Дмитриевич, оказывается, был хорош только для "смолл-толка", то есть разговора ни о чем. А вот при длительном общении с ним было неимоверно скучно. Говорил он только о своей работе в душном и пыльном архиве, различных способах омоложения, поездках в санаторий и о том, какой красавицей была его бывшая жена.

- Вам бы, Катерина Михайловна, схуднуть немного... Вы вообще были бы женщиной моей мечты, - допивая пятую рюмку ликера, брякнул старик, и глаза его умаслились. Своей морщинистой ладонью с аккуратным маникюром он начал поглаживать полную длань подруги, лежащую на столе. - А вообще - зачем Вам работать? Настоящей женщине это без надобности. Она должна вдохновлять своего мужчину. Да и возраст у Вас уже совсем не юношеский...

"Ах ты ж старая кобелина... И ты туда же! - подумала Катерина Михайловна. - Что-что, а Климент Кузьмич ни разу никакого замечания ни о возрасте, ни о моей внешности не делал. Наоборот, все время приговаривал, какая я у него сладкая пышечка. И про работу ни разу не заикнулся. "Хочешь, говорит, работай, не хочешь - не работай. Ты у меня все равно, Катюша, умница". А этот под старость лет задумал из круга квадратик делать".

Однако, вспомнив о недавних событиях, подруга осеклась. Каким бы добрым, свойским и простым ее уже почти бывший муж ни был, факт остается фактом - он ее предал.

- Знаете что, Орест Дмитриевич, - деликатно сказала подруга, аккуратно высвобождая руку. - Вам пора. А мне еще учебные планы к завтрашнему утру надо проверить.

Мачо на пенсии был явно расстроен, что ему дали от ворот поворот, но вида решил не показывать. Все так же галантно поцеловав Катерине Михайловне руку, он промокнул губы салфеткой, раскланялся, оделся и открыл дверь в прихожей.

На пороге стоял Климент Кузьмич, шею которого надежно фиксировал медицинский воротник. Точно такой же воротник периодически ношу я, когда протрузии в шее начинают заявлять о себе. Выглядел провинившийся муж не то чтобы очень хорошо. Одной рукой он опирался о стену. Было видно, что каждое движение в спине и шее доставляет ему страдание.

- Ты, Катенька, все не так поняла, - заныл он, глядя в пол, и уже было приготовился толкать заранее заготовленную объяснительную речь, как вдруг, увидев чужие ноги в мужских ботинках, поднял голову и переменился в лице.

- А это что за хлыщ профессорский? - заорал он, забыл о боли и грозно двинулся своим мощным телом на престарелого ловеласа. - К жене моей вздумал клинья подбивать, мышь архивная? А по мордам?

Орест Петрович, даром что старик, с резвостью двадцатилетнего парня, застуканного в женском общежитии ночью, отпрял в сторону, выбежал из квартиры и понесся вниз по лестнице, обронив шляпу.

- Сомбреро свое забери! - продемонстрировал знание испанского языка Климент Кузьмич и, нагнувшись, хотел было поднять шляпу и бросить ее вслед профессору, однако внезапно заорал от боли и скрючился, упав прямо на пол.

- Клим, дорогой! - забыв об обиде, кинулась к мужу Катерина Михайловна. - Что с тобой? Опять спина, да?

- Она, будь она неладна, - прохрипел муж. - На крышу полез, там меня и скрючило. Свалился, лежу, ору от боли. Мимо Ира шла из сельпо. Она за жиром барсучьим домой сбегала, в дом меня оттащила, до кровати доперла и спину мне натирала. А тут ты заявилась. Испугался я, растерялся. Со стороны-то и впрямь нехорошо выглядело. Подумал, что ты не поверишь. Ира вообще бледная от страха была. Собиралась с утра зайти ко мне, укол сделать. Да видно, побоялась. Так еле-еле и добрался до дома. Михалыч, сосед, в город ехал на своем "жигуленке", я и напросился к нему в попутчики.

- А что я должна была подумать? - растерянно сказала жена, на ходу придумывая, как объяснить ни в чем не повинному супругу, почему все его вещи, включая исподнее, теперь покоятся в мусорном баке.

- Не знаю! - вдруг, поморщившись от боли, поднялся и выпрямился супруг. И серьезно поглядел на жену. - Я, Катя, конечно, селюк безграмотный, только пилить да строгать умею, однако и у меня своя гордость имеется. Хочешь жить с этим профессором - пожалуйста. Но меня ты больше не увидишь. Тебя я делить ни с кем не собираюсь. Завтра же на развод подам! - и, тихонько ойкая и держась за стенку, он направился восвояси.

***

- Что же делать? - заламывая руки, голосила Катерина Михайловна. Слушая ее, мы с Софьей не знали, то ли плакать, то ли смеяться. - Клим - он не доктор наук, конечно, зато свой, простой, хороший! Никогда меня ничем не попрекал! И не виноват он оказался!

- И смех и грех... Ладно, сидите тут обе, пирог ешьте, я сейчас, - снова поднялась Софья. - А я пойду-ка кое-что проверю.

Еще через полчаса в ее сопровождении в дверь ввалился усталый, очень грязный и не очень трезвый Климент Кузьмич. Как и предполагала Софья, он не придумал ничего лучше, чем пойти заливать горе к соседу.

Не мытьем, так катаньем, мы все же заставили супругов поговорить и помириться. А когда все выяснилось, я еще раз восхитилась Сонечкиным умением сглаживать острые углы и договариваться с людьми. Мне кажется, в наши дни она могла бы сделать великолепную карьеру семейного психолога.

- Милые бранятся - только тешатся! - резюмировала Катерина Михайловна, нежно прижимаясь к мужу. - Мы пойдем. Дашенька, не забудьте, у Вас завтра в пятом классе диктант!

- Ну и отлично! - довольно потирая руки, сказала Софья. - Конфликт исчерпан, ячейка общества прошла проверку на прочность. Всё в ажуре! Давай-ка, Даша, еще по чашечке чайку!

Глава 10

Спустя несколько дней жизнь в школе потекла своим чередом. Скоропостижную кончину министра культуры Екатерины Фурцевой все еще обсуждали в учительской, но уже менее активно. У учителей было полно своих забот и хлопот - как в школе, так и дома. Климент Кузьмич с Катериной Михайловной окончательно помирились, приходили на работу только вместе и уходили тоже вместе, под ручку. А однажды вечером я даже застала их мило целующимися в учительской. После возвращения с дачи несколько дней трудовик вынужден был провести на больничном - старая травма спины давала о себе знать, и заботливая жена собственноручно каждый вечер натирала ему спину барсучьим жиром.

Видимо, Климент Кузьмич и впрямь искренне любил супругу и переживал за сохранение семьи. Кидать взгляды на прелести молодых хорошеньких преподавательниц он прекратил, переключив все внимание на законную жену, и сурово хмурился, когда кто-либо из учителей мужского пола начинал с ней любезничать. Видно, в памяти его еще свежа была недавняя встреча с дамским угодником Орестом Дмитриевичем.

Охочий до женской ласки престарелый сосед теперь до смерти боялся Климента Кузьмича и при виде того на лестничной клетке стремглав уносился к себе в квартиру, только успев пискнуть: "Доброго денечка!". А еще на его двери появился второй замок, крепкий и добротный. Видимо, старый профессор всерьез опасался, что оскорбленный муж заявится к нему на порог с разборками.

А еще наученная опытом жена сообразила, что вряд ли стоит постоянно оставлять супружника одного на выходные. Хорошо, конечно, выспаться вволю, поваляться в кровати в тишине и гордом одиночестве, но во второй раз увидеть медсестру Ирочку, восседающую на спине мужа, она не хотела, а посему не отходила от него ни на шаг. Меняющиеся погодные условия послужили на пользу молодой семье: наступили холода, по утрам начались заморозки. А посему Климент Кузьмич, поправив больную спину, на пару с супругой в темпе вальса закончил все дачные дела и все выходные проводил в кругу семьи. Он даже решился, по его собственному выражению, "окультуриться", и посетил вместе с женой театр на Таганке, открывшийся десять лет назад. Я, признаться, его открытие не застала, так как попала обратно в 2024 год почти сразу после того, как преступник по кличке "Мосгаз" получил по заслугам.

Совместный поход в театр еще более укрепил брачный союз наших преподавателей. Правда, почти все представление Климент Кузьмич проспал, и Катерине Михайловне даже пришлось пару раз довольно ощутимо пихнуть его локтем в бок, потому что могучий храп, доносящийся с балкона, кажется, даже в партере был слышен.

- Мужа, Дарья Ивановна, одного отпускать можно только на войну, - нарезая пирог, рассудительно вещала подруга, когда я по обыкновению заглянула к ней в гости. Климент Кузьмич мирно сидел в комнате, смотря телевизор, а мы с ней тем временем хлопотали на кухне. - Это мне еще мама моя говорила. Мало ли кто может ввести во грех. Он у нее и с немцами в четырнадцатом году повоевал, и в гражданскую войну... И без единого ранения вернулся. Везде и всюду потом они вместе ездили - и в отпуск, и на дачу, и в кино ходили, и на лыжах каталиись...

Честно говоря, я не совсем была согласна с подругой. Хорошо, конечно, много времени проводить вместе, но не круглые же сутки подряд. Во всем нужна золотая середина. Мне кажется, если постоянно находиться вместе, не ровен час, можно и надоесть друг другу. Теорию "двух половинок", которые якобы составляют единое целое, я никогда не понимала, и приторные парочки, заявляющие, что им никого, кроме друг друга, не надо, у меня никогда не вызывали симпатию. Ну не ясно мне, как можно замыкать всю жизнь на одном человеке. По мне, так здоровые отношения вполне можно построить, оставаясь самодостаточным человеком, и имея свои интересы, отличающиеся от мужниных. Какой смысл держать супруга на коротком поводке? Если захочет изменить - изменит, пока мусор выносит. Мудреное ли дело - по дороге к соседке забежать...

Мы вот с Георгием, как стали вместе жить, сразу договорились, что фундамент нашей семьи станет строиться всего на трех кирпичиках: понимание, уважение и доверие. И каждый из нас имеет право на личное пространство, свои хобби и увлечения. Мы не лазим в телефоны друг друга, не проверяем почту, не допытываемся, кто, когда и кому звонил, не следим друг за другом никогда.

Отдыхаем мы нередко тоже по отдельности. Так, прошлой весной Гоша целую неделю барагозил на фестивале бардовской песни где-то в Подмосковье. А я тем временем умотала в санаторий в Псковскую область на пару с бывшей коллегой Клавдией Ильиничной. Вернулся жених довольным, охрипшим, загорелым, грязным и заросшим бородой по самые уши. Правда, он тут же побрился, но делать этого не стоило - нижняя половина лица стала просто белой.

Звал Гоша и меня с собой поначалу, но я, представив, что мне придется находиться в обществе бородатых людей в растянутых свитерах и с песенниками, спать в палатке, ходить в туалет под елку и мыться из походного душа, отказалась. Конечно, здорово попеть у костра: "Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались", но не на протяжении семи дней подряд. Стучать зубами от холода в палатке, обнимая нежно изгиб гитары желтой, мне совершенно не хотелось. Поэтому мы разумно решили, что каждый будет делать то, что ему больше нравится. А я с удовольствием просматривала видеокружки, которые Гоша слал мне в "Телеге", и подпевала бардам, сидя дома на теплом уютном диванчике.

- Представляешь, - взахлеб рассказывал жених, вернувшись и стягивая замызганный свитер прямо в прихожей, - ты как будто в СССР попадаешь, прямо в ту эпоху... Это невероятно! Словами не передать! Нет, ты даже представить себе не можешь...

"Как раз-таки могу, милый, - подумала я, выгружая насквозь пропахшие костром вещи будущего мужа из рюкзака. - Еще как представляю. Ты даже не в курсе, что я в прошлом году каталась на катке в Москве шестидесятых под песню: "Догони, догони!" И песни под гитару я тоже пела в СССР. Правда, когда мы с ребятами из моего класса пошли в 1963 году в однодневный поход, бессмертная песня про изгиб гитары, ставшая обязательным атрибутом всех походов, еще не вышла. Молодой бард Олег Митяев исполнил ее впервые только в 1978 году на Ильменском фестивале". Рассказать ему о своем путешествии в СССР я так пока и не решилась.

Ну что ж, может быть, Катерине Михайловне, простой советской женщине, удобнее и проще жить по-другому. Она чувствует себя счастливой, находясь с мужем любую свободную минуту. Каждому, как говорится, свое. Не мое дело учить ее семейной жизни, тем более что своих дел навалом.

В школе мне было чем заняться: уроки, классное руководство, заполнение учебных планов, проверка домашних заданий... А еще завтра на демонстрацию надо идти всем преподавательским составом: праздник в честь революции - 7 ноября. Надо же, а я и совсем забыла о нем. А он, между прочим, праздновался аж до 1995 года. Забыв о том, где я нахожусь, я даже пару раз спросила коллег, отдыхаем ли мы 4 ноября. Химичка и преподаватель черчения недоуменно переглянулись между собой, но ничего не сказали. А я, прикусив язык, пошла освежать в памяти значимые даты советского календаря.

День 7 ноября - красный день календаря - в СССР отмечался с размахом. Парады, демонстрации, пламенные речи руководителей партийной верхушки... Даже выходной давали. Только, как говаривала моя бабушка по секрету, для советского народа этот день был чем-то вроде "недопраздника". То есть невнятный такой праздник, непонятный и неопределенный.

- У нас, Галя, всегда вопрос возникал, - говорила она, - за что пьем-то? Не за Октябрьскую же революцию...

- А что, не было таких фанатиков? - удивлялась я.

- Нет, - качала головой бабушка. - Я, по меньшей мере, не встречала. Там, где я работала, относились к этому дню так: спасибо партии за то, что сегодня не нужно идти на работу, а можно собраться по-семейному за праздничным столом, выпить и закусить. Просто как дополнительный выходной. Единственный минус - на демонстрацию надо было идти. Так что не такой уж это и выходной... А про первое мая даже поговорка была: "Первое мая - курица кривая, а петух косой, подавился колбасой".

При упоминании о демонстрации я улыбнулась, вспомнив эпизод из детства. Было мне тогда лет пять, не больше. На демонстрацию мы пошли вместе с бабушкой и дедом. Дед, который был ростом почти с Петра I - метр девяносто девять - взял меня на плечи, и я с удовольствием ехала, держась за его голову и рассматривая толпы народа, движущиеся по Невскому проспекту к Дворцовой площади.

- Да здравствует наша великая Родина — Союз Советских Социалистических Республик! - раздался возглас.

- Ура, ура, ура! - подхватили шествующие.

- Да здравствует Ленинская Коммунистическая Партия Советского Союза!

- Ура!

- Слава великому советскому народу — строителю коммунизма!

- Ура!

- Да здравствует...

- Ура!

То, о чем говорили люди вокруг, и чему радовались, было мне совершенно непонятно. Что это все, которое должно было здравствовать, я не могла сообразить. А посему к происходящему я относилась, наверное, как к цирковому представлению. Люди, крики, знамена... И тут внезапно мне на ум пришло кое-что гениальное, и я, еще не забывшая, как дедушка накануне вечером читал мне "Мойдодыра", звонким детским голоском выкрикнула:

- Да здравствуют мыло душистое и полотенце пушистое!

В ответ раздался громкий хохот. Люди вокруг улыбались, смеялись, фотографировали меня, одобрительно хлопали по спине дедушку, который уже сам едва сдерживался, чтобы не согнуться пополам от хохота. Бабушка, в отличие от деда, ничего смешного в происходящем не увидела, только покраснела не хуже вареного рака и опасливо озиралась вокруг. Наверное, как и моя подружка Лида, она опасалась товарищей из "конторы" в неприметных серых костюмах, до блеска начищенных ботинках и с цепким, хищным взглядом. К счастью, никому за эту мою выходку ничего не было. Да и вряд ли что-то серьезное грозило бы за шутку ребенка. А дома родителям мы попросту рассказывать об этом не стали.

- А чем тебе так не нравились демонстрации, ба? - полюбопытствовала я. - Прикольно же!

- Чего прикольного-то? - изумилась бабушка. - Обязаловка. Первого мая хотя бы более-менее тепло было, а в ноябре - вообще колотун. И это тебе не просто прошелся в толпе по улице, покричал лозунги про партию, Ленина, октябрь и домой. Нет, это ты всегда два часа стоишь в толпе, прыгаешь от холода, чтобы согреться, и ждешь, пока действие начнется, и только потом идешь.

- А я слышала, что многие договаривались с друзьями-товарищами, которые жили неподалеку от маршрута колонны, и заворачивали к ним. Ну а там уже стол накрывали...

- Ага, было такое, - не стала отпираться бабуля. Хороший, как у вас сейчас говорят, "лайфхак". Так, кажется? Только из этой колонны ты еще не сразу выйдешь. И справа, и слева впритык автобусы и грузовики стояли. Если повезет - свернешь. А если нет - назад пойдешь по параллельной улице, потому что центр перекрыт и общественный транспорт не ходит. У нас на работе один парнишка был - он из республики Саха. Чернявенький такой, с раскосыми глазами - настоящий якут. Так он рассказывал, что там в Якутске в ноябре уже минус сорок запросто может быть. По молодости, конечно, все это по-другому воспринималось, а теперь вспоминаю и думаю: какой же гадостью все это было!

- А не пойти можно было? - поинтересовалась я.

- Можно, наверное, - пожала плечами бабушка. - В тюрьму бы точно не отправили. Но если студент, то легко могли стипендии лишить. А вот если работяга - сложнее. Так запросто зарплаты не лишишь.

- А как тогда?

- А запросто. Заманивали "плюшками". К месту сбора грузовиками водку завозили и бесплатно наливали демонстрантам. Якобы для согрева. Ну а водка что? Не работает она. На двадцать минут согреешься, а потом снова холодно. Ну а когда антиалкогольная кампания начались, уже и водки не давали.

Я улыбнулась. Надо же, кого-то на демонстрации приходилось заманивать. А я-то, плохо знакомая с жизнью СССР, наивно полагала, что преданный политике партии народ валом на них валил... Где-то я слышала, что этим праздником были связаны даже кое-какие забавные казусы. Так, например, в пятидесятых годах газета "Известия" рассказывала о жительнице Москвы, которая послушно отправилась на ноябрьскую демонстрацию и по дороге случайно забрела в промтоварный магазин, вовсе не рассчитывая увидеть там что-то стоящее. Но тут - о чудо! - на прилавке она заметила несколько роскошных дубленок по невероятно доступной цене. Говорили, что дубленки попали в продажу именно благодаря празднику, но подробности того, как "вдруг" на прилавке появилась такая дефицитная вещь, за которой обычно приходилось охотиться, остались загадкой.

А в одном из старых номеров "Ленинградской правды", который я случайно нарыла у бабушки, разбирая хлам на антресолях, был описан случай, как один из работников промзоны, получив плакаты для предприятия, обнаружил, что на всех десяти лозунгах оставлено место для запятой, но никто так и не написал, что именно туда ставить. В результате шествующие, сами того не замечая, держали транспаранты с надписями вроде: "Слава, социализму!". Советские газеты часто включали такие забавные моменты. Наверное, это делалось для того, чтобы сделать праздник ближе народу и дать повод для улыбки строителям коммунизма.

Утром 7 ноября весь преподавательский состав собрался в школе, и мне воочию довелось увидеть доказательство того, что бабушка была права. Перспектива провести ближайшие несколько часов на холоде и переть знамена по Москве совершенно никому не доставляло радости. Мужская часть коллектива собралась в стороне и что-то тихо обсуждала. Под курткой почти у каждого что-то было. Я сообразила, что мужики, скорее всего, выясняют, кто из педсостава живет ближе всего к маршруту следования колонны, чтобы можно было как бы невзначай "завернуть". Вместе мы доехали до центра Москвы и нашли табличку на палке с надписью: "Школа №...". Там нас уже ожидала Катерина Михайловна, которая, как завуч, взяла на себя роль организатора, раздала нам транспаранты со знакомыми надписями, прославляющими действующий строй и самого Ильича, и мы двинулись в путь.

Как я и предполагала, спустя часа два ряды колонны стали потихоньку редеть. То один, то другой участник потихоньку заворачивал куда-то за угол и уже не возвращался. А что, если? Есть у меня еще одно не сделанное дело. Пожалуй, оно стоит того, чтобы потратить на него вторую половину законного выходного. Однако сбегать, как хулиган с уроков, я не хотела.

- Катерина Михайловна, - тронула я за плечо подругу. - Вы уж будьте любезны, отпустите меня, а? Дело есть, очень важное.

Завуч, уже охрипшая от бесконечных скандирований лозунгов, просто кивнула, и я направилась по знакомому адресу.