Продавщица 2: Галя, у нас перемена!

Глава 1

От неожиданности я вздрогнула и выронила из рук стаканчик с кофе, которым предполагала насладиться, сидя на лавочке в садике в приятном одиночестве. И с чего вдруг совершенно не к месту кто-то решил присоседиться ко мне и завести светскую беседу о погоде, природе и птичках?

Ну неужели непонятно, что сидящая в одиночестве на лавочке женщина далеко не всегда жаждет общения! Я и сама знаю, что погода хорошая, и планировала просто посидеть на лавочке, подставив лицо сентябрьскому солнышку, а не заводить знакомства.

Нет, я не стала букой и не начала чураться людей. Просто в кои-то веки я наконец начала получать от жизни удовольствие, радуя чем-то приятным себя саму, а не кого-либо другого! Чтобы бывший сожитель Толик и братец-лодырь Димуленька со всеми родственниками, жаждущими сиюминутной помощи, наконец-то от меня отвязались, мне пришлось несколько раз жестко их послать словами через рот, а потом - и вовсе сменить номер телефона. По правде говоря, в первое время мне очень непривычно было сознавать, что после работы я могу просто ехать домой, идти гулять, плавать в бассейне, играть в компьютерные игры или смотреть кино... Чтобы избавиться от гнетущего ложного чувства вины ("Я же в этот момент никому не помогаю, а значит, мое существование является бессмысленным!"), мне даже пришлось походить к психологу.

Кстати, о маленьких жизненных удовольствиях... Ароматно пахнущий напиток вылился на мой новенький плащик нежно-горчичного цвета, который я купила совсем недавно и так мечтала выгулять! Хорошо, что он уже успел изрядно остыть, пока я шла от пекарни Вольчека до Екатерининского садика. Признаться, не люблю я горячим пить ни чай, ни кофе. По температуре напиток, который я употребляю, ближе к айс-латте. Многие такую холодную бурду даже пить не стали бы. Но сегодня это сыграло мне на руку: хотя бы ожогов на коленях не будет.

Я мрачно посмотрела на расплывающееся некрасивое пятно. Вот незадача-то! И салфетки бумажные я не взяла на кассе, когда кофе покупала! Вышла погулять, называется. И как я теперь в таком виде буду рассекать по Невскому проспекту? Придется теперь ехать домой, сдавать вещь в химчистку, пока пятно не засохло, потом переодеваться и ехать обратно. Пока успею, уже стемнеет. Значит, выходной - насмарку. Ну что ж, посижу дома, посмотрю кино. Не зря же я себе на днях оплатила подписку на онлайн-кинотеатр. Да и сериал месяц назад отличный вышел. Включу себе и буду смотреть серию за серией, поедая вкусняшки прямо в кровати. Как хорошо, что не надо тащиться на другой конец города делать уроки с двухметровым увальнем Витей, пасынком моего братца Димульки.

- Ай-ай, как нехорошо вышло! - сидящий рядом со мной пожилой мужчина в фетровой шляпе, сером пальто и до блеска начищенных ботинках вскочил на ноги, поразительно резво для своего почтенного возраста. Ловко достав из кармана пальто носовой платок, он протянул его мне. - Нижайше прошу прощения, душенька. Виноват-с, отвлек Вас. Вы, наверное, о чем то своем, личном думали... Промокните, пожалуйста, прямо сейчас, скорее!

Ничего не понимая, я машинально взяла у мужчины платок и оторопело поглядела на его владельца. Что происходит? Откуда тут взялся этот старичок? И откуда я его знаю? Голос какой-то знакомый. Я совершенно точно помню, что когда я входила в парк, там рядом со мной никого не было. Только вдалеке проходила какая-то экскурсионная группа, да какой-то молодец с сизым лицом, гуляющий со своей дамой сердца возле памятника, вдохновенно читал ей стихи Блока.

- И каждый вечер, в час назначенный

Иль это только снится мне...

Дама слушала, восторженно вздыхала, держа своего чтеца с хриплым голосом за руку и мечтая, видимо, о халявной банке "Ягуара". Эх, оказывается, как мало надо, чтобы впечатлить женщину... Помню, когда я еще работала продавщицей в магазине, дня не проходило, чтобы к вечеру не нарисовалась какая-нибудь колоритная парочка: похмельный люмпен с двумя банками "Охоты крепкой", читающий прямо в очереди стихи кого-нибудь из классиков, и его подруга, жадно ему внимающая. Правду, видимо, говорят: "Классика - великая вещь!". Жаль, что сейчас и среди трезвенников-то читающих - немного. Поэтому и пишут зачастую хуже самых отсталых троечников. Над сообщениями в мессенджере, которые нам слал СБ-шник Петр Михайлович, мы с Клавдией Ильиничной и Аллочкой смеялись до слез: "В крации переставте пиво в падсобку", "Кассавая лента заканчеваеться", "Выхадные работаем" и т.д.

- Пожалуйста, скорее! - поторопил меня старичок, заметив, что я снова задумалась. - Мне, право, жутко неудобно перед Вами, барышня. - Засохнет, потом не отстирается.

Отогнав ненужные сейчас воспоминания, я опустила взгляд обратно на плащ. Там расплывалось некрасивое коричневое пятно. Повинуясь совету незнакомца, я быстро приложила платок к месту, на которое пролила кофе. Второй рукой я так и продолжала держать надкусанный медовик. М-да уж, не повезло мне. И недели не прошло, как я его себе купила. Новенький, красивый, по фигуре, приятный на ощупь, из хорошей ткани.

Уволившись из ненавистного магазина, работе в котором я отдала целых тридцать лет своей жизни, я устроилась на работу в другой магазин - неподалеку от метро, правда, не старшей продавщицей, а уборщицей. Должность меня ничуть не смущала: работа была непыльная, относились ко мне замечательно, платили столько же, сколько на прежнем месте, а работы было - всего часа на три-четыре в день. А еще я стала вязать вещи на заказ и уже успела сварганить несколько шарфиков и шапочек. Потихоньку пошли заказы, и вуаля - всего за три месяца на одних только шарфиках я себе заработала на симпатичный плащик. Да уж, выгуляла обновку, ничего не скажешь... И стирать его нельзя: на ярлыке внутри - значок, обозначающий: "Только химчистка!".

Старичок продолжал стоять возле меня с понурым и очень виноватым видом. Мне его даже стало жаль. Надо же, как переживает. Помню, незнакомый парнишка, который пару лет назад хорошенько сбил меня прямо возле магазина, катаясь на самокате, даже глазом не повел и умчался в закат. А этот - другой, совестливый. Ладно, где-то дома у меня завалялся кусочек отличного финского мыла - бывшая коллега Аллочка привезла когда-то давно, когда ездила в Иматру "шопиться". Оно любую гадость выведет. Попробую аккуратно застирать, авось не испорчу.

Я осторожно отняла платок. Надо же: пятно исчезло без следа! И никакого финского мыла не понадобилось. Чудеса, да и только! Не веря своим глазам, я вновь взглянула на старичка.

- Получилось? - повеселел он, забирая у меня платок. На нем я краем глаза заметила инициалы: "А.Н". - Ну и отлично! Еще раз прошу извинить старика! - Он шутливо подставил мне локоть. - Не сочтите за наглость, но позвольте Вас проводить? Кажется, Вы потерялись? Вид у Вас какой-то загадочный.

Дожевав остатки медовика, я растерянно заморгала. Потерялась? Как это понимать? Я всю жизнь в Питере живу. Не то чтобы я прямо знаток города, но Казанский собор с Исаакиевским точно не перепутаю, Неву с Мойкой - тоже, в метро неплохо ориентируюсь, и вместо проспекта Просвещения в Шушары не уеду. Да и фразы: "Я на Ваське" или: "Поедем на Болты" меня не повергнут в ступор.

- Спасибо! - вежливо отказалась я. - Мне недалеко тут, на "Адмиралтейскую".

- Адмиралтейскую? - протянул дедушка, задумчиво поправляя очки в роговой оправе. - Не знаю такой станции, барышня.

- Это станция метро рядом с Исаакиевским собором, давно уже открыли, - напомнила я уже более дружелюбным тоном. Настроение улучшилось. Плащик чудесным образом вновь стал чистым, а значит, никакого повода расстраиваться нет. Общество пожилого мужчины меня ничуть не напрягало. Напротив, мне с ним было интересно. Чувствовались в нем одновременно и интеллигентность, и житейская мудрость, и детская непосредственность. Правду говорят, наверное, что достойные люди и стареют достойно.

Может быть, если бы старичок держался как-то по-другому, я бы насторожилась и отправила его восвояси (мало ли в мегаполисах сумасшедших и извращенцев), но он был безукоризненно вежлив и почтителен, и совершенно не внушал опасений. Чем-то этот персонаж удивительно напомнил мне Андрея, мужа Лидии Павловны, в другой реальности - моей бойкой черноглазой подруги Лидочки. О своем таинственном путешествии во времени я так никому и не рассказала, хотя частенько его вспоминала.

- Душенька, так Вам на вокзал, в Ленинград едете! - хлопнул себя по лбу мужчина. - Простите старика, не сообразил. Не знаю я ничего про тамошнее метро, поэтому и не вспомнил. Мне в Ленинграде только разочек удалось побывать, еще до войны. С супругой моей ненаглядной, Аннушкой, поехали мы туда сразу после свадьбы, в 1924 году. Метро там еще не построили. Мы тогда еще наводнение застали. Ух и жуткое зрелище было! Собирались мы с нею гулять по улицам чинно, под ручку, а пришлось на лодках переправляться. А лодка та - возьми и перевернись: людей в нее много слишком набралось. Я Аннушку еле успел за косу вытащить. До берега вплавь добрались. Она с тех пор жуть как воды боялась до самой своей кончины. Ни в озере, ни в море купаться не хотела, только ножки аккурат мочила свои белые. Даже в бассейн ее зазвать ни разу не удавалось. А я так один и живу с тех пор, не могу ее забыть, каждый день вспоминаю...

Я слушала размеренную, спокойную, льющуюся, как ручеек речь старичка, наслаждалась старыми речевыми оборотами, и отчаянно пыталась вспомнить, где же я его видела. Что значит "в Ленинград едете? И где я, собственно, нахожусь? Нет, то, что мой собеседник назвал Питер Ленинградом, меня ничуть не удивило - так делают многие пожилые люди, для них это название намного привычнее, чем "Петербург". Но сколько же лет дедушке, если он застал крупнейшее наводнение в Ленинграде в 1924 году, случившееся сто лет назад, и в это время был уже взрослым женившимся человеком? Горец-долгожитель он, что ли? Да нет, на горца явно не смахивает.

Тут я замерла, словно вкопанная: пожилой мужчина, завязавший со мной непринужденную беседу, вовсе не был таким уж старым. За шестьдесят ему, конечно, не молод, только древним старцем его никак не назовешь: спина прямая, не сутулая, лицо ясное, симпатичное, морщин не так уж и много. Даже старичком его я бы не назвала: скорее, ухоженный мужчина в возрасте. Готова поспорить, что он до сих пор нравится женщинам. Хотя, скорее всего, он - однолюб. Не стал ведь жениться второй раз после кончины супруги.

- Платочек, извините, отдать Вам не могу, - неверно трактовал мужчина мой взгляд, направленный на его руку. - Это память о покойной супруге моей, Анечке. Инициалы она свои вышила: "Анна Никифорова". А как поженились, стала Анной Вихлянцевой. Я, кажется, забыл представиться: Андрей Петрович.

Андрей Петрович? Ну теперь точно никаких сомнений быть не может. Это тот самый старичок, с которым я заговорила, когда только-только попала в пятидесятые годы. В моей памяти вдруг всплыла фраза, брошенная им: "Я, душенька, ровесник двадцатого века". Значит, и тогда он не был стариком - ему было всего пятьдесят шесть лет. Просто я попала в тело восемнадцатилетней девушки, и конечно же, мужчины в возрасте за пятьдесят казались мне старыми. Да и ему, стоит признать, много довелось повидать на своем веку - несколько войн, голод тридцатых годов, болезни, потерю любимой супруги... Может быть, семье его довелось пострадать во время сталинских репрессий. Вот и показался он мне старичком. Однако волю к жизни и доброту к людям ничуть не растерял, поэтому и приятно с ним рядом находиться.

Сердце мое в груди сильно заколотилось, я даже испугалась, что оно вот-вот выпрыгнет. Я огляделась вокруг - не было ни привычного памятника императрице Екатерине, ни Невского проспекта, ни Елисеевского магазина, ни Гостиного двора поблизости. Мы стояли посреди широкой улицы, рядом с незнакомым зданием. Пустой стаканчик из-под кофе, который я так и не успела выбросить, куда-то испарился.

Я снова попала в СССР, как девочка Люси когда-то в Нарнию, сама того не желая. Надо же: сколько раз, прогуливаясь по городу, я вспоминала милого старичка, который по ошибке поначалу принял меня за глупенькую потерявшуюся девочку, бойкую Лиду, уверенную, что она лучше всех знает жизнь и мужчин, старательную тихоню Веру, которая целенаправленно готовилась каждый вечер к поступлению в университет и параллельно успела закрутить роман с футболистом сборной СССР Игорем Нетто... Время от времени я думала: "А что, если снова все это испытать?". Снова постоять в очереди в душ в общежитии, поболтать о жизни со строгой, но очень мудрой вахтершей Зинаидой Петровной, покататься на катке в парке Горького, посмотреть на красавца Николая Рыбникова, фильмы с которым тогда пользовались сумасшедшей популярностью... А сегодня я как-то совершенно про это забыла и просто наслаждалась чудесной погодой.

Значит, чтобы снова совершить свой загадочный прыжок во времени, мне всего-навсего просто нужно было перестать об этом мечтать и начать наслаждаться настоящим? Так, ладно, философствовать будем позже. Надо разобраться, что делать теперь.

Разбираться долго не пришлось.

- Дарья Ивановна! - окликнул меня чей-то голос.

Глава 2

Я обернулась на зов. Помахивая пухленькой ручкой, ко мне быстрым шагом направлялась ухоженная полноватая дама лет пятидесяти, в распахнутом сером плаще, украшенном крупной брошью, и туфлях на каблуках. В одной руке у нее была сумка, на вид - совсем не легкая, в другой - бумажный кулек. Хотя, может быть, она была чуть старше пятидесяти - с определением возраста у меня, как выяснилось, нелады. Вон Андрея Петровича в старички записала, когда впервые увидела, а ему всего-навсего тогда было пятьдесят шесть. Волосы ее, явно густые и длинные, почти как у моей подруги Лидочки (их густоте я даже позавидовала) были уложены в аккуратный красивый венок на голове и скреплены заколкой.

- Уфф! - сказала она, поставив тяжелую тканевую сумку прямо на землю рядом с собой и отдуваясь. - Спасибо Вам, душечка, что дождались меня. Вот Ваши тетрадки. Простите, перепутала сумки. Ну сколько раз я Вас просила: берите вы сумку другого цвета, чтобы от моей отличалась! Постоянно я очки забываю то там, то здесь. Вот сослепу и не разглядела, прихватила Вашу и домой потопала. Мне сейчас физичка наша по дороге встретилась, сказала, что в окошко мне кричала: "Катерина Михайловна, Катерина Михайловна!", а я и не услышала. Ну она и ушла домой вслед за мной. А вы молодец, ответственная какая! Наверное, уже домой ко мне собрались тетрадочки нести?

Ничего не понимая, я взяла сумку, которую протянула мне дама, кивнула и промямлила:

- Всегда пожалуйста... Обращайтесь.

- Премного Вам благодарна, детонька. В который раз уже меня выручаете. Вы кого-то высматриваете, голубушка? - поинтересовалась дама, поправляя свою прическу, немного растрепавшуюся от быстрой ходьбы. Сумка так и осталась стоять на земле. Речь ее, громкая, хорошо поставленная, была такой же, как у моего старого знакомого - Андрея Петровича.

- Да вот... Знакомого встретила, - ответила я, все так же не соображая, что со мной происходит, и растерянно озираясь вокруг. Приятного старого знакомого и след простыл. Он испарился, как совсем недавно исчезло без следа пятно от пролитого на бежевый плащик кофе. - Да где же он?

- Какого знакомого, Дарья Ивановна? - живо поинтересовалась собеседница, вперив в меня любопытный взгляд своих карих глаз. Кажется, она была охоча до сплетен. - Неужто кавалером наконец обзавелись? Давно пора! Видела тут, давеча Вас какой-то юноша провожал, с папкой в руках, красавец такой, улыбка, как у Гагарина!

"Да-да, кавалером - ровесником двадцатого века. Для Вас припасла", - мрачно подумала я, еще раз на всякий случай оглядевшись вокруг и наконец поняв, что произошло. Так и есть. Теперь уже никаких сомнений быть не может. Невесть откуда взявшийся и подсевший ко мне на лавочке в Екатерининском садике Андрей Петрович, который любезно одолжил мне волшебный платочек, очищающий пятна не хуже дорогущего супермодного химсредства, канул в лету, а я вновь оказалась в СССР и, кажется, чудесным образом всего за одно мгновение переместилась из Петербурга в Москву. Кажется, я попала примерно в то же время - конец пятидесятых или начало шестидесятых годов. И выгляжу, похоже, примерно так же. Интересно, а сколько прошло времени? Успела ли Лида выйти замуж за своего суженого? А Вера - поступить в институт? Жива ли старенькая Зинаида Петровна, которая вовремя надоумила меня наставить чрезмерно увлеченную стилягой подружку на путь истинный?

Я вновь, как и во время первой встречи с Андреем Петровичем, украдкой быстро оглядела себя. А плащик-то на мне совершенно другой! Только цвет - тот же. У моего карманов не было, да и пояс был пошире. И туфли на мне точь-в-точь такие же, какие носила моя бабушка во времена своей молодости. Вот так вот: приложила Галочка чудо-платочек к пятну от разлитого напитка - а это вовсе и не платочек оказался, а портал в шестидесятые. Ухоженный пожилой мужчина, как и прежде, оказался первым из жителей той поры, кто встретился мне на пути.

Я огляделась, забыв про окликнувшую меня Катерину Михайловну. В прошлый раз мне невероятно повезло: не прошло и пяти минут после моего прыжка в пятидесятые, как я уже встретила подружек. Может быть, и сейчас где-то неподалеку, сражая всех парней в округе своей красотой, ходит статная, высокая черноглазая Лидочка, совсем не похожая на представительную поседевшую Лидию Павловну, завсегдатая магазина, в котором я когда-то работала?

Я огляделась. Нет, место, в котором я находилась, совершенно не напоминало широкий проспект, на который я попала в сентябрь 1956 года. Это была тихая улочка, а неподалеку располагался небольшой уютный скверик. Мы с моей новой знакомой Катериной Михайловной стояли у порога большого серого здания, откуда доносился шум множества голосов. По ступенькам туда-сюда постоянно сновали толпы одинаково одетых мальчиков и девочек с ранцами за спиной. Малышня бежала по ступеням вприпрыжку. Ребята постарше шагали деловито и солидно. Старшеклассницы вышагивали гордо, держа подружек под руку и чуть снисходительно поглядывая на парней.

Нет, вряд ли я сейчас где-то встречу свою ненаглядную черноглазую подружку. Да и Веру, скорее всего, не увижу. Если она все еще работает на заводе, то смена ее еще не кончилась: мы уходили домой не раньше пяти часов. А если поступила в институт, то еще слушает заунывные лекции профессоров в аудитории. Жаль, я так и не успела выяснить, в какой именно институт она поступила. Вроде бы она собиралась в педагогический. Значит, компании подружек у меня в ближайшее время не будет, и это печально.

Сейчас, кажется, часа три дня, судя по тому, что многие ребята собирались домой. Значит, скоро Лида выйдет с проходной завода под руку со своим Андрюшей и пойдет с ним гулять в парк Горького, где мы когда-то сумели просочиться в "Шестигранник" и потанцевать со стилягами, или отправиться с ним в кино на последний ряд. Интересно, а какие фильмы сейчас показывают в кинотеатрах Москвы? Может, "Берегись автомобиля" со Смоктуновским? Или фильм "Бриллиантовая рука" с Никулиным и Мироновым? А может, "Девчата" - с любимцем всех девушек той поры, молодым Рыбниковым? Эх, знала бы я, что еще раз окажусь в Москве середины двадцатого века, существенно изучила бы историю советского кинематографа. Ну, если бы да кабы...

Я вдруг подумала: а ведь девятнадцатом веке, до появления шоссе, путешественники, говорят, добирались из града Петра в Москву за пять-шесть дней. Почти целая неделя уходила на путешествие! И ни поесть в человеческих условиях, ни помыться нормально, ни как следует отдохнуть не было возможности. Как тогда выходили из положения дамы, ума не приложу. Это ж неделю нужно ехать с грязной головой!

После того, как в тридцатых годах того же века появилось шоссе, можно было доехать из одного города в другой за четверо суток. В пятидесятых годах запустили поезда, которые доставляли путешественников почти за сутки. Позже, уже в советские годы, время в пути сократилось до восьми-десяти часов. А теперь резвые "Сапсаны" долетают из города в город всего за четыре часа. Через пару лет, говорят, построят высокоскоростную железнодорожную магистраль - тогда и вовсе за пару часов можно будет добираться. А я, получается, скакнула из Питера в Москву всего за секунду, еще и во времени успела переместиться. Во дела! Все технологии опередила. Интересно, осилила бы я экзамен по трансгрессии, если бы училась в Хогвартсе?

Да уж, жителям мегаполисов навыки трансгрессии точно бы не помешали. Мистер Уизли, герой саги о Гарри Поттере, оказывался в "Норе" всего через пять минут после окончания рабочего дня в Министерстве магии. А старенькая Клавдия Ильинична, моя бывшая коллега, по полтора часа на перекладных добирается от дома до магазина. Здорово было бы: окончил работу, сосредоточился, памятуя о трех "н" (настойчивости, нацеленности, неспешности) - и вуаля, ты уже дома, на любимом диване, попиваешь чай под теплым пледиком. Пробок сразу станет меньше, дорожно-транспортных происшествий - тоже. На проезд тратиться на не надо будет. Люди будут больше спать. А что? Проснулся около восьми, потянулся, умылся, не спеша поел, оделся, и хоп - ты уже на работе. Не нужно продирать глаза в начале седьмого.

- Мои-то тетрадки отдайте, Дарья Ивановна, - вопросительно посмотрев на меня, сказала Катерина Михайловна, оторвав от грандиозных раздумий о благоустройстве городской среды в мегаполисах и улучшении качества сна населения.

О трансгрессии пока, к сожалению, приходится только мечтать. Я не в большом зале Хогвартса, где еда появляется на столах сама собой, а в Москве шестидесятых, и сейчас основная задача - понять, как мне выжить и приспособиться к здешним обстоятельствам. Только сейчас я заметила, что в руках у меня, оказывается, есть еще одна сумка - синяя, матерчатая, точно такая же. Я протянула ее даме.

- Спасибо, душенька, - поблагодарила она меня. - Премного Вам признательна. Я уж грешным делом решила, что Вы меня не дождетесь. А то мне к завтрашнему утру еще целую кипу контрольных надо проверить. Слыхано ли дело: во всей параллели устроить контрольные одновременно, с пятого по восьмой класс. У меня от этих тангенсов-котангенсов уже в глазах рябит. А Вы свои сочинения-то успеете проверить?

- Постараюсь успеть, - уклончиво ответила я. Как бывалый "попаданец", я включила старую и хорошо проверенную тактику: меньше говорить, больше слушать и наблюдать, а на вопросы отвечать максимально неопределенно и расплывчато, так, чтобы меня совершенно невозможно было в чем-то заподозрить. Волей-неволей окружающие меня люди зачастую сами выдавали нужную информацию. Так, например, в прошлый раз, не прилагая почти никаких усилий, я выведала у Лиды, как меня зовут, где я живу и чем занимаюсь. А потом, когда освоюсь, уже можно и побойчее быть.

Итак, с момента моего чудесного, таинственного и загадочного возвращения в СССР прошло не более часа. А выяснить мне удалось совсем не многое: бывшая продавщица Галя теперь - преподавательница в советской школе начала шестидесятых годов, и она - уже не штамповщица Даша с завода, а Дарья Ивановна. Судя по тому, что моя теперешняя коллега вернула мне мою сумку с сочинениями, которую сначала прихватила домой по ошибке, я преподаю русский язык и литературу. Живо интересующаяся чужой личной жизнью (видимо, за неимением своей) Катерина Михайлова вскользь упомянула Гагарина. Значит, улыбчивый космонавт уже стал всемирно популярным, 1961 год уже наступил и, быть может, даже прошел. За время, прошедшее с моего возвращения в 2024 год, в этом мире я успела и на заводе поработать, и в педагогическом институте отучиться, и даже получить место преподавателя в школе. Мне сейчас, наверное, около двадцати трех лет или чуть больше. Что ж, прекрасный возраст. И не так уж все плохо. Есть работа, есть жилье, а значит, я не пропаду. Тем более, судя по рассказам Катерины Михайловны, у меня и провожатый имеется. А "тся" с "ться" я вроде бы никогда и не путала... Может, удастся мимикрировать, и меня не выгонят? В прошлый раз-то меня никто так и не вычислил.

Я вдруг с легкой грустью вспомнила все хорошее, что случилось со мной за несколько месяцев пребывания в пятидесятых годах двадцатого века: как мы вместе готовили завтраки, отмечали дни рождения, скидываясь продуктами на общий стол, если вкуснейшие пирожки с ливером по три копейки за штуку, ходили в кино смотреть фильмы с молодыми Рыбниковым, Лановым и другими актерами, которых сейчас уже и в живых-то нет... Как, гуляя с девочками в парке, мы однажды приметили компанию необычно одетых молодых людей, присоседились к их компании, а потом все вместе удирали от комсомольцев из "Бригадмила"... Ну а после этого закрутилась целая череда событий, существенно повлиявших на все наши судьбы. Кто бы сейчас поверил, что новый, 1957 год я встречала в компании не только лучших подруг, любимого молодого человека, но и футболистов сборной СССР - Игоря Нетто и Эдуарда Стрельцова? Кто бы подумал, как проводит вечера улыбчивый парень Ваня, так мило краснеющий при встрече со мной и какой на самом деле окажется с виду такая жесткая, холодная и расчетливая Лида, жаждущая выйти замуж за перспективного москвича, всенепременно с жилплощадью?

- Знаете что, Дарья Ивановна? - вдруг сказала моя новая коллега. - Какой-то усталой и растерянной Вы выглядите. А давайте-ка мы с Вами вернемся в школу на часок, в учительской чайку попьем, поболтаем? А потом домой вместе пойдем. В учительской как раз сейчас никого нет. А ежели Вы проголодались, то с собой у меня кое-что имеется, перекусим, - и она указала на бумажный кулек, который держала в руке. - Вот, у метро купила. Признаться, по дороге один уже уплела, вкусные больно.

Уловив чудесный аромат свежих пирожков с ливером, который исходил от бумажного кулька, я мигом согласилась. Медовик с кофе - хороший перекус, конечно, но уже захотелось чего-то посущественнее. Что ж, если я действительно работаю в школе, то неплохо было бы туда наведаться перед завтрашним рабочим днем, разузнать, что к чему. Поболтаю с милой преподавательницей алгебры или геометрии. К какой из этих дисциплин тангенсы и котангенсы относятся, я не помню.

- Поможете, Дарья Ивановна? - с надеждой спросила моя новоиспеченная коллега, протягивая вновь мне сумку.

Я улыбнулась про себя, сообразив: милая дама зовет меня попить чайку в аудитории, дабы расположить к себе и попросить потом донести отнюдь не легонькую сумку с тетрадями до дома, а заодно она страсть как желает услышать пикантные подробности о моем романе с таинственным незнакомцем, проводившим меня на работу. Что ж, донести тетрадки с тангенсами-котангенсами мне не в тягость, а ознакомиться с новой обстановкой - сейчас как раз то, что нужно.

Радостно кивнув, я зашагала вслед за Катериной Михайловной по ступеням школы, пропустив бегущую навстречу стайку малышей с октябрятскими звездочками на груди.

- Здрасти... Здрасти... Здрасти..., - выпаливал каждый, пробегая мимо нас.

- Эх, дети, - укоризненно покачала головой Катерина Михайлова и, солидно вышагивая, двинулась вперед. Я направилась вслед за ней, как когда-то шла вслед за Лидой и Верой, оказавшись впервые в жизни в Москве, да еще - в Москве пятидесятых. Советская московская школа выглядела довольно неплохо: большие окна, высокие потолки, широкие коридоры с натертым паркетом. Кажется, это и есть тот паркет, который натирали мастикой. Интересно, это новое здание или еще дореволюционное? На новостройку вроде не похоже. Может быть когда-то здесь был юнкерский или кадетский корпус, и провинившиеся воспитанники тоже чистили паркет, как персонажи фильма "Сибирский цирюльник"?

Проходя мимо открытой двери с табличкой "Актовый зал", я мельком увидела широкую сцену и большой бордовый бархатный занавес. В конце коридора виднелась парочка ребят, которые, пробежавшись, лихо раскатывались по паркету, не хуже теперешних парней на электросамокатах, только не так быстро, конечно.

- Ольховский! Соболев! Нельзя кататься на паркете! - одернул их вдруг зычный голос. От неожиданности я даже отскочила в сторону. Позади нас внезапно возник строгий мужчина с усами и в халате. В руках он держал ящик с инструментами. Наверное, трудовик. Интересно, почему все трудовики так или иначе похожи друг на друга? Когда я училась в школе, у мальчиков уроки труда преподавал немногословный Геннадий Палыч, тоже с усами и в халате. Похожий трудовик был и в школе у Димки.

Мальчишки, закладывающие очередной крутой вираж на паркете, послушно остановились, похватали стоящие на полу ранцы и побежали к выходу, пробормотав очередное: "Здрасти...".

- Здравствуйте, Катерина Михайловна! Дарья Ивановна, мое Вам почтение! - расплылся в улыбке трудовик, оглядывая меня с головы до ног пристальным взглядом.

- Добрый день, Климент Кузьмич, - сухо и безэмоционально поприветствовала его Катерина Михайловна и, остановившись у двери с надписью "Учительская", открыла ее.

- Пойдемте, Дашенька!

Глава 3

Вслед за грузной Катериной Михайловной, которая царственно вплыла в учительскую, заняв своими телесами существенную ее часть, я, вновь заполучившая свои формы, которыми обладала в юности, просочилась внутрь и огляделась по сторонам. Никого, кроме нас, в комнате не оказалось. Отлично: значит, попьем чайку и пообщаемся вдвоем с новой знакомой. Ну а завтра, когда я чуть освоюсь в новой (или хорошо забытой старой?) обстановке, познакомлюсь со всеми остальными учителями. А заодно как-нибудь невзначай и аккуратненько выясню у говорливой и любопытной Катерины Михайловны, что за новоиспеченный хахаль у меня выискался. Неужто в параллельной реальности мы с моим ненаглядным Ваней снова воссоединились? Или это кто-то другой?

Внутри все выглядело почти в точности так же, как во время моей учебы в пятом классе школы. Тогда мне в первый и, кажется, в последний раз в жизни довелось побывать в учительской, правда, по не очень веселому поводу. Мы с тремя одноклассницами, Зиной, Машей и Альбиной, играя в "горячую картошку", случайно разбили мячом окошко в кабинете математики. Пришлось стоять, понуро потупив голову, смотреть на свой черный фартук на коричневом платье и выслушивать строгое назидание пожилого завуча Вилены Никифоровны...

***

- Задумались, Дашенька? Дарья Ивановна?

Я потрясла головой и огляделась. Обеспокоенная Катерина Михайловна осторожно тронула меня за плечо.

- Так, - пробормотала я, - задумалась. Извините.

- Полноте, полноте извиняться, душенька, - рассмеялась учительница и шутливо погрозила мне пальцем. - Знаю я Ваши думы думные. Небось о кавалере своем все размышляете? Годится в мужья аль нет? Вы, конечно, девушка в самом соку, на выданье, но бабий век короток, оглянуться не успеете, и станете, как я...

- Да я... - начала снова оправдываться я, испытав острое чувство неловкости. Терпеть не могу разговоров про тикающие часики.

- Ладно, ладно, шучу я, - рассмеялась Катерина Михайловна. - Не принимайте близко к сердцу. Все понимаю, выбор серьезный, поспешность в этом деле ни к чему. Вы, душа моя, у нас человек новый, да и прожили все ничего. Держитесь меня, чем могу - помогу, посоветую... Вот и чаек уже скипел, - она поманила меня за свой стол, отодвинула подальше стопки тетрадей, расстелила бумагу и поставила скромное, но такое вкусное угощение - два стакана чая, красную сахарницу в белый горошек и большую тарелку пирожков с ливером. Поняв только сейчас, какая я голодная, я мигом схомячила горячий наивкуснейший пирожок и залпом выпила целый стакан сладкого чая, который моя новая знакомая насыпала в кружку из жестяной коробки и согрела при помощи кипятильника. Надо же, кипятильник... Сто лет их не видела. Последний раз пользовалась им, кажется, в юности, когда только-только устроилась на работу в магазин. А еще - в детстве, когда с родителями куда-то ездили на поезде.

- Можно было бы, конечно, на кухню к поварам сбегать, с чайником, на плите скипятить, - неверно трактовав мой ностальгический взгляд на кипятильник, - сказала Катерина Михайловна, - да, боюсь, там уже закрыто.

- Ничего страшного, - уже бодрым тоном сказала я. - Все очень вкусно, спасибо большое!

Нехитрый советский перекус и правда придал мне сил и отвлек от мрачных воспоминаний. Настроение сильно улучшилось. Я согрелась, расслабилась и блаженно откинулась на спинку стула, оглядываясь вокруг. Пока все складывается как нельзя лучше: Катерина Михайловна мимоходом обмолвилась, что я тут - человек новый, стало быть, в школе работаю совсем недавно. А поскольку на дворе сентябрь, то я, скорее всего, и вовсе пришла сюда недели три назад. Учебный год-то только начался. Соответственно, я многого могу не знать и не понимать, поэтому стесняться расспрашивать других не стоит. Кроме того, кажется, словоохотливая дама, с которой я так удачно познакомилась сегодня на пороге школы, сама не прочь снабдить меня всей имеющейся информацией.

На стене учительской шестидесятых годов висел портрет картавого вождя с хитрым прищуром, а в углу на пьедестале стоял его бюст. Был и другой портрет: в отличие от учительской середины восьмидесятых, которую я помнила, вместо политика с родимым пятном на голове со стены на меня взирал лысый, полненький и курносый любитель принудительного посева кукурузы на неплодородной почве и - по легенде - стука ботинком по трибуне. Значит, культ личности уже развенчан, и государством управляет Никита Сергеевич Хрущев. Ну точно: над столом, за который плюхнулась Катерина Михайловна, висел календарь на 1963 год. Все числа в календаре до двадцатого сентября были зачеркнуты карандашиком.

Вдоль стен стояли несколько столов, на которых лежали стопки ученических тетрадей. В углу расположился небольшой столик, на котором была импровизированная кухня: стояли эмалированный чайник на железной подставке несколько чашек. Краем глаза я пробежалась по столам. Один, на котором была почти хирургическая чистота, принадлежал Катерине Михайловне: там аккуратными стопками лежали тетради учеников и несколько учебников, а также стояла чернильница с красными чернилами. На соседнем столе царил творческий (или не очень) беспорядок, валялись какие-то грязные промасленные тряпки, лежала шестеренка, принесенная незнамо откуда, а на стене рядом висел видавший виды и непонятно когда стиранный халат.

- Трудовик наш, Климент Кузьмич, не особо любит чистоту блюсти, - вновь цепко уловила мой взгляд Катерина Михайловна. - И пахнет от него, уж простите, не ландышами. Понимаю, что он мужчина, и занят физической работой, но следить-то за собой можно... Тем более - не в цеху работает, а в школе, педагог. К пятидесяти ему уже, а женат ни разу не был. Мне сколько раз жаловался, что мать ему постоянно пишет из деревни: "Когда же ты, сынок, женишься?". А он ей ответ строчит: "Да так и помру бобылем, матушка. Перевелись подходящие дамы, стирать не хотят, готовить не умеют". Я ему уж и так, и эдак говорю: "Климент Кузьмич, а откуда же дама возьмется? Женщине же тоже рядом с собой ухоженного мужчину видеть охота, а не помятого в грязном халате". Да все без толку. Вот наш преподаватель по черчению, Виталий Викентьевич - тот молодец. - Она кивнула на стол, стоящий у окна, дальше всех. - У него всегда порядок. Я своим ученикам всегда говорю: "Порядок на столе - порядок в голове"... Он, кстати, не женат, Дарья Ивановна, и возраст подходящий - около двадцати пяти... Вы это, внимание-то обратите.

Казалось, поток информации, исходящей от Катерины Михайловны, был неиссякаемым. За час, что мы провели в учительской, я узнала, что, помимо безалаберного Климента Кузьмича и умницы Виталия Викентьевича, на которого мне всенепременно стоит обратить внимание, если не хочу помереть в девках, есть еще милейший семидесятипятилетний одуванчик Агриппина Кузьминична, преподаватель музыки, неуемный любитель дам и по совместительству физрук Мэл Макарович, и совершенно ангельское создание - вчерашняя выпускница педагогического института Ирочка, Ирина Максимовна, преподающая астрономию. Мне даже стало интересно, как этот Мэл Макарович выглядит. Неужто вылитый Фома, которого замечательно сыграл Нагиев? Что ж, компания, надо сказать, подобралась преинтереснейшая... А еще у Катерины Михайловны была хорошая подруга Софочка, бывшая соседка по коммуналке. Она тоже получила квартиру и недавно переехала.

- А знаете что? - заговорщически подмигнула мне Катерина Михайловна, когда мы съели все пирожки и выпили не по одному стакану чая. - У меня кое-что есть, - и она, достав из кармана связку ключей, отперла одним из них шкафчик, висевший над самодельной учительской кухней. - Вот! Только - тссс!

Я осторожно взяла в руки бутылку, которую она мне протянула, украдкой опасливо обернувшись на дверь. По приклеенной оранжевой этикетке шла косая золотистая надпись: "Ликер мандариновый", а ниже - "заводов Главспирта". Крепость - 30%. 0,5 л". Что ж, не откажусь, попробую с наперсток.

После дегустации продукции "Главспирта" беседа потекла еще оживленнее. Осторожно задавая наводящие вопросы, я выяснила следующее: школа, на порог которой я катапультировалась прямо из Екатерининского садика, находящегося рядом с Гостиным двором в Санкт-Петербурге, находилась в районе Сокол, на улице Балтийской. В районе полным ходом шло возведение новых домов (их стали именовать хрущевками, а позднее - презрительно - хрущобами), жильцы которых массово переезжали из бывших коммуналок в отдельные квартиры. Окраины Москвы заселялись с невероятной скоростью.

- Представляете, Дарья Ивановна, - восторженно говорила моя собутыльница, осторожно плеснув себе в чай микроскопическую дозу ликера, - я же почти всю свою жизнь сознательную в коммунальной квартире прожила, на улице Кирова. Очередь в туалет, очередь на кухню, рассчитать, кто сколько света нажег, кто случайно чужие продукты взял, чья пора настала места общего пользования мыть... А тут - дождалась в кои-то-веки, расселили нашу коммуналку. Получила ключи от квартиры. Счастье-то какое! Нет, жили мы, конечно, дружно. Старшие за младшими присматривали, скандалов, ругани, попоек отродясь не было. Дни рождения вместе справляли, когда разъезжались, обменялись телефонами. Мне, правда, телефон еще не установили - я ключи-то в июле только получила. И новоселье толком не справляла: пока у меня ремонт идет. Но как все закончу, обязательно Вас приглашу!

Уплетая за обе щеки пирожки с ливером (когда-то я точно такие же пирожки купила у метро после свидания с моим тогдашним кавалером, Ваней, во время моего прошлого путешествия в СССР), я внимательно слушала рассказ Катерины Михайловны. Очень удачно получилось, что она больше любит говорить, а не слушать, иначе мне пришлось бы изворачиваться и фантазировать на ходу, дабы не проколоться. А тут - красота! Сиди, слушай и внимай.

Оказеывается, моя новая знакомая и - по совместительству - коллега, родилась в двенадцатом году. Поначалу я чуть не поперхнулась, услышав эту дату. И не мудрено - теперешним детям тридцатых уже хорошо за восемьдесят. А в то время и ровесников двадцатого века еще рановато было записывать в старики - им было всего по шестьдесят три года.

Война застала Катерину Михайловну, когда она уже преподавала в школе. Она ушла на фронт, воевала до самой Победы и даже ранение получила. О войне она, правда, рассказывала, не очень охотно. С собой Катерина Михайловна носила фотографию, на которой была запечатлена она в молодости - перед самой отправкой на фронт в 1941 году. Эту фотографию она с удовольствием мне показала, а после, смахнув слезу, видимо, появившуюся после нахлынувших воспоминаний, аккуратно завернула в бумагу, положила в книгу и убрала в сумку. С этой фотографии на меня смотрела улыбчивая большеглазая хохотушка, чем-то напоминающая Тосю - героиню Надежды Румянцевой из культовых советских фильмов: "Девчата", "Неподдающиеся", "Королева бензоколонки"... Она совсем не походила на теперешнюю статную, дородную даму пятидесяти.

Надо сказать, что поначалу я без особого удовольствия согласилась попить с Катериной Михайловной чайку: мне это нужно было просто для того, чтобы раздобыть нужную информацию и понять, что делать дальше в мире, в который мне снова довелось попасть. Однако всего спустя пару часов я осознала, какая редкая возможность мне выпала второй раз в жизни: ведь все преподаватели, которым к тому времени уже исполнилось сорок или больше лет, так или иначе участвовали в событиях Великой Отечественной Войны. И сейчас это были не слабенькие бабушки и дедушки, вещи которых зачастую бесцеремонно выбрасывают на помойку родственники после их кончины, а вполне еще крепкие люди. Большинство их них живы и вполне работоспособны. С ними можно поговорить, расспросить об этих событиях...

Кто-то из них отправился на фронт, воевал и, быть может, дошел до Берлина, кто-то - гасил зажигалки, кто-то - работал на производстве, не покладая рук... Помню, когда я попала в СССР в прошлый раз, я даже записывала где-то в тетрадке воспоминания девушек, которые жили со мной в общежитии. Кое-кто из них даже перенес блокаду в Ленинграде и рассказывал, что долго потом не мог отучиться от привычки всегда носить с собой сухари в кармане...

- А что же Ваш кавалер, Дашенька ? - сменив серьезный тон на привычный легкий и игривый, спросила вдруг Катерина Михайловна.

- К-какой кавалер? - рассеянно переспросила я. Увлекшись мыслями о войне, в которой довелось принять участие моей коллеге, я совсем забыла о теперешнем времени.

- Симпатичный такой, с волосами волнистыми, - сделав хитрый прищур, не хуже, чем у вождя, бюст которого стоял в комнате, заулыбалась Катерина Михайловна. - С нотной папочкой все ходит. Провожал Вас тут намедни. Николаем звать, кажется?

- А, да, конечно, - лихо принялась я фантазировать. - Коля, мой знакомый. Окончил музучилище, работает в театре оперетты. Недавно познакомились. Ну пока так, ничего серьезного.

- Ох, Дариванна, - просто, по-бабьи вздохнула собеседница. - Коли ничего серьезного, то гоните его взашей.

- Почему? - удивилась я, прихлебывая чай с блюдца. Вкусно-то как, оказывается!

- Потому! - стукнув ладонью по столу, неожиданно громко сказала Катерина Михайловна. Готова поспорить, что именно таким жестом она моментально успокаивала целый разбушевавший класс пионеров. - В кино ходили?

- Да, - ничего не понимая, кивнула я.

- Мороженое ели?

- Да, - снова кивнула я.

- За ручки держались?

- Да, - как попугай, снова кивнула я, уже примерно понимая, к чему клонит строгая учительница.

- Вот и все! Спросите его, какие у него намерения! Ежели не готов к созданию семьи, гоните его взашей! Да Вы, Дашенька, не подумайте, я не горячку порю, - заметив, что я нахмурилась, уже более мягким тоном заговорила собутыльница. Девушка Вы хорошая, трудолюбивая. Хоть и с третьего раза, но в институт поступили, закончили. Место Вам в школе дали хорошее. Комнату получили. Далековато Вам ездить сюда из Вашей коммуналки, но дело наживное. Все основные проблемы Вы решили, кроме одной - замужества. Вы теперь не лимитчица, а завидная невеста. Образование, жилье, работу имеете в Москве. Вот и боязно мне - как бы не встретился на Вашем пути проходимец.

- Ладно, - проникнувшись материнскими речами преподавательницы, кивнула я и шутливо взяла под козырек. - Буду начеку. Что не так, обязательно стану докладывать!

- Вот и славно! Пойдемте-ка домой, Дарья Ивановна, - Катерина Михайловна, перейдя с "Дашеньки" на обычное вежливое обращение, взглянула на часы. - Девятый час. Засиделись мы, однако.

Глава 4

Я отставила кружку и, поднявшись со стула, как бы невзначай сказала:

- Катерина Михайловна, а можно журнал классный своих архаровцев гляну? Посмотреть хочу кое-что...

"Кое-что" было, конечно, домашним адресом. Куда мне идти сегодня вечером, я понятия не имела. За пару часов, что мы чаевничали, я, как ни старалась задавать всевозможные наводящие вопросы, так и не выпытала у своей новоиспеченной коллеги, где же я жила. Выведать удалось только, что двадцатипятилетняя Дарья Ивановна отучилась в педагогическом институте, поступив туда с третьего раза, а через какое-то время получила место преподавателя в школе, шефство над девятым "Б" и комнату в коммунальной квартире. Что ж, это прекрасно. В очереди в душ, конечно же, постоять придется, но это будет не одна душевая на целый этаж, как в моей прежней общаге в Марьино. И в комнате я буду одна! Кайф! Нет, конечно же, отдельная квартира, в которой жила пятидесятилетняя Галя-продавщица, еще лучше. Но то же Галя.... А юная Даша, недавняя выпускница педвуза, просто радуется комнате, которую так щедро выделило ей государство.

Вот только где находится эта комната, в каком районе Москвы? Как мне туда добираться? А если и доберусь, то как попаду туда? В какой звонок звонить и сколько раз? Я совершенно не имела понятия. В детстве, когда я бегала в гости к подружкам, которые жили в коммунальных квартирах, я четко знала: Рите Копотниной, которая жила на 7-й Красноармейской, следует звонить трижды, Вале Карнауховой с улицы Ефимова - один звонок, Лиле Макаренко с Садовой - два и подольше, так как звонок был старенький и тихий, с первого раза могли и не услышать, что кто-то пришел. В огромных коммунальных квартирах, располагающихся в старом фонде, могло проживать и восемь, и десять, и больше семей.

У меня в душе даже зашевелились нехорошие подозрения: а вдруг Катерина Михайловна, служившая во время Великой Отечественной Войны разведчицей, давно уже раскусила меня и сейчас специально тянет время, ожидая прихода наряда сурового усталого участкового? Что я ему скажу? Интересно, какую статью Уголовного Кодекса РСФСР на меня повесят? "Незаконное перемещение во времени?". Может, сдадут в научно-исследовательский институт для опытов? Нет, спасибо, чур меня...

Я краем глаза посмотрела на свою новую знакомую. Она мыла кружки над фаянсовой раковиной, умудряясь держать ровную, королевскую осанку и напевая под нос: "Как-то утром на рассвете заглянул в соседний сад... " Прервав второй куплет, Катерина Михайловна указала мокрой рукой на стол в углу учительской, на котором царили прямо-таки хирургическая чистота и самый что ни на есть порядок.

- Так вот же он, Дашенька, - учительница вновь перешла на покровительственно-материнский тон и указала подбородком направо. Забавно, ведь по факту мы с ней были ровесниками, а она со мной общается, как с дочкой. Катерине Михайловне, как и мне (в прошлой жизни) уже исполнилось пятьдесят. Но знать ей об этом, конечно, не следовало. - Не видите, что ли? Я же Вам с Виталием Викентьевичем специально один стол на двоих выделила, пополам, чтобы, так сказать, была возможность наладить личный контакт. Берите и смотрите, чего меня спрашивать?

"Ну вот опять", - мрачно подумала я. - "Не успела катапультироваться сюда из двадцать первого века, как зашел разговор на матримониальные темы. Прямо как в прошлый раз, когда мы с Лидой и Верой гуляли по широкому проспекту, где со мной пытался завести знакомство заводской ловелас Юрец, и обсуждали, где и с кем лучше всего знакомиться".

Я взяла со стола большой классный журнал в коричневой обложке и бегло просмотрела. Титульный лист, дальше - списки учеников, предметы, аккуратные пятерки, "н", жирные двойки, похожие на лебедей... Новенькие, пахнущие типографской краской страницы. Конечно, ведь учебный год только начался... Нет, как назло, на последней странице не было ни адреса, ни телефона моего двойника Дарьи Ивановны. Что же делать? Пока Катерина Михайловна домывала кружки и вытряхивала старую заварку из чайничка в мусор, я, особо ни на что ни надеясь, открыла ящик стола и неожиданно обнаружила там новенький блокнот в черной кожаной обложке. Так-с, посмотрим. Телефоны поликлиники, школы, номер какого-то Васильева Н., обведенный в рамку красной ручкой, а на второй странице - адрес: Электрозаводская ул., дом такой-то, квартира такая-то... Может, рискнуть и поехать?

Хм, надеюсь, это то, что нужно, и приеду я к себе домой, а не на ночевку к таинственному Васильеву Н. Лиду-то я во время своего прошлого путешествия во времени еле-еле уговорила поехать на свидание тет-а-тет к своему возлюбленному Лео, иначе - Леньке, сынку высокопоставленного чиновника из министерства и любителю захомутать доверчивых девушек из провинции. Тогда мне кое-как удалось распутать петлю времени и изменить ход некоторых событий. Впрочем, как говорил обаятельный Леонид Каневский в передаче "Следствие вели", это совсем другая история...

Я попыталась восстановить в памяти схему метро 1956 года, какой я ее помнила из своего прошлого путешествия. Сейчас, конечно, уже 1963-й на дворе, и за это время, вероятно, построили еще несколько станций. Строительство метро в Москве шло, безусловно, не такими сумасшедшими темпами, как теперь, но, надо думать, парочку станций всякой достроили-то за пять лет), но уже существующие-то остались.

Значит, мы сейчас с Катериной Михайловной на западе Москвы, недалеко от метро "Сокол", где находится школа, в которой я работаю. Она живет неподалеку, в двадцати минутах ходьбы, на Балтийской улице, в новостройке, "хрущобе", многие из которых через несколько десятилетий будут сносить. Если щедрое советское государство выделило мне комнату в коммунальной квартире на Электрозаводской улице, то мне нужно ехать на одноименную станцию метро, на восток города. В этом районе я не бывала раньше, но слышала о нем. Общежитие, где мы делили комнату на троих с Лидой и Верой, находилось в Марьино, на выселках. Добираться туда было довольно долго. А вот мой тогдашний ухажер Ваня, который оказался представителем небезызывестной и очень популярной в пятидесятых молодежной субкультуры, жил в общежитии недалеко от станции метро "Сталинская", это следующая за "Электрозаводской" станция метро. Получается, мы с Катериной Михайловной (кстати, она почему-то величала себя именно "Катериной", а не "Екатериной) живем в разных концах города.

- Пойдемте, дорогая, - моя новая знакомая закончила исполнение хита про смуглянку-молдаванку, надела плащ и повязала красивый газовый шейный платок. Я еще раз восхитилась ее ухоженностью и манере с достоинством держать себя. Да и песню она исполняла звучным, грудным, хорошо поставленным голосом. Честно, не зная я, какой предмет преподает Катерина Михайловна, точно записала бы ее в учителя музыки. Вслед за коллегой я тоже надела плащ. Теперь уже точно было видно, что он - совсем не тот, в котором я попивала кофеек в Екатерининском садике рядом с Гостиным двором и надеялась провести вторую половину дня в гордом одиночестве. Ткань поплотнее, пожестче, не так сильно мнется, как на том моем плаще. И фасон другой - два глубоких кармана. На моем тогдашнем плащике были только карманы-обманки. Не далее как сегодня я, выходя из дома, чуть не выронила на землю ключи, пытаясь их положить в несуществующий карман. Кстати, о ключах - в кармане пальцы нащупали вместо привычной связки с тремя ключами (от входной двери, квартиры и почтового ящика) два тяжелых железных ключа. Надеюсь, домой попасть сумею.

Интересно, а выключила ли я утюг дома в Питере? А чайник? Хотя что переживать - чайник у меня электрический, отключается сам после кипячения, а утюгом я и вовсе не пользуюсь - ненавижу гладить вещи, поэтому покупаю исключительно те, которые не мнутся, благо дефицита в мире, где я жила до сегодняшнего дня, нет. А вот сейчас мне, кажется, снова придется "доставать" хорошие вещи.

Взяв обе одинаковых сумки - свою и Катерины Михайловны, я вышла вслед за ней на ступени парадного входа в школу. Даже не представляю, что было бы, если бы новоиспеченная знакомая их случайно не перепутала... Куда бы я пошла и что делала?

Уже стемнело. Дорожку к метро освещали только несколько тусклых фонарей. Было довольно прохладно. Я зябко поежилась в плаще.

- Мерзнете, Дашенька, - сочувственно покачала головой коллега, - а я Вам говорила: женское здоровье беречь надо. Кроме нас, о нас никто не позаботится. Молодая Вы, вот и не думаете о последствия такого безответственного отношения к себе. Вот посмотрите, - она показала на внушительный воротник своего толстого свитера, который она надела под плащ. - я всегда с собой на одну теплую вещь больше ношу. Пригодится - замечательно. Нет - ношу в сумке, своя ноша не тянет.

"Не тянет... - усмехнулась я мысленно, - но сумочку-то Вы свою мне любезно всучили под разговор, Катерина Михайловна". Ладно, ветеранам войны нужно помогать. Что-то, а про "на одну теплую вещь" больше я, как и многие питерцы, знаю издавна. И про зонт - тоже. Бывает так, что выйдешь из дома - а там плюс шесть, а к обеду - глядишь, и распогодилось. Возвращаешься вечером с работы - ливень.

Не спеша, вдыхая холодный осенний воздух, мы двинулись к дому учительницы. Я слушала бодрый рассказ Катерины Михайловны о переезде в новую квартиру. Она рассказывала, какие обои купила, как в журнале вычитала о самодельном советском изобретении, с помощью которого обычный пылесос можно было превратить в пульверизатор, какие красивые чеканки она повесит на стену и где "выкинули" бразильские апельсины... И уже во второй раз я порадовалась потрясающей возможности пообщаться с еще живой и вполне не старой свидетельницей страшных событий 1941-1945 гг. Почему-то уже не впервые в жизни я замечаю, что люди, пережившие войну, разруху, голод нередко сохраняют позитив и способны намного больше радоваться жизни, чем современные молодые. У меня вдруг защемило сердце при мысли о том, как в реальном мире мало осталось ветеранов войны...

Мне вдруг вспомнилась соседка моей подружки Риты, Мария Дмитриевна, бывшая балерина и заслуженная артистка, много лет лет жизни отдавшая работе в Мариинском (ранее - Кировском) театре. Будучи еще девочками, мы нередко забегали к ней в комнату - попить чаю с вкуснейшими пирогами. Сколько я ее помню, Мария Дмитриевна всегда была на позитиве, бодро интересовалась нашими успехами в школе, на работе, давала дельные житейские советы, несколько раз выручала меня небольшой суммой денег.

Война застала ее на даче в Сестрорецке. В блокад­ном Ленинграде очень быстро отключили все: лифт, электричество, воду, канализацию. Мама и бабушка Марии Дмитриевны таскали домой ведра с водой из Фонтанки и Невы. В страшную блокадную зиму 1941-1942 года маленькой Маше было всего пять лет. В самом начале, когда стали бомбить город, Маша с семьей переезжала то туда, то сюда. Довелось им ночевать и в подвалах Эрмитажа. Потом Маша заболела дифтерией. Ее определили в больницу, а над кроватью повязали синюю ленту, что означало: "Больной безнадежен". Однако Машу все-таки выходили, она выросла, выучилась, блистала на сцене в СССР и за его пределами, воспитала великое множество талантливых артистов балета... До сих пор уже взрослая Мария Дмитриевна убеждена, что именно та болезнь помогла выжить, и не только ей, а и ее родственникам.

"Осталась бы дома, - говорила она, - мама и бабушка отдали бы мне последнее, а сами умерли. А в больнице кормили нормально".

Огромную коммуналку, в которой жила моя подруга Рита, давно расселили. Мария Дмитриевна сейчас живет в хорошей трехкомнатной квартире на Вознесенском проспекте. Иногда я звоню ей, чтобы поинтересоваться, как дела и здоровье. До сих пор она сохранила абсолютно ясный ум, трудоспособность, почти каждый день ходит на работу - в Академию балетного искусства - и периодически бодро говорит мне: "Галка, запомни! Никогда нельзя унывать: ни тогда — в войну, ни сейчас, иначе — погибель!". Эту фразу я себе напоминала много раз во время разных жизненных обстоятельств , и теперь с уверенностью могу сказать, что именно она не дала мне сойти с ума.

- Пришли, Дашенька! - неожиданно вернул меня к реальности голос новой знакомой. Ничего себе - так быстро дошли! Как это все-таки здорово - жить рядом с работой! Я огляделась. Мы стояли возле новенькой пятиэтажки. Кое-где в окнах горел свет, но было много и темных квадратиков. То ли новоиспеченных владельцы квартир еще не вернулись с работы, то ли не все квартиры еще заселены. Наверное, сидят сейчас бывшие владельцы коммуналок на чемоданах, пакуют свои чашки-ложки и ждут не дождутся, когда же наконец заселятся в отдельную квартиру.

- До свидания, душенька! - Катерина Михайловна по-матерински аккуратно одернула на мне плащик, подняла воротник легонькой кофты повыше и строго-настрого наказала:

- Идите по освещенной дороге, сразу домой и нигде не задерживайтесь!

- Ладно, - улыбнулась я, ничуть не обидевшись на наставления, отдала Катерине Михайловне ее сумку, попрощалась зашагала к метро. Сумка была совсем не легкой и я от всей души посочувствовала своей коллеге: было видно, что ноги у нее, несмотря на еще не пожилой возраст, не совсем здоровые. То ли ранение было, то ли жесткий военный быт способствовал развитию подагры или еще какой болезни... Хоть Катерина Михайловна и держалась с большим достоинством, было заметно, что проблемы со здоровьем у нее уже есть. Впрочем, кто бы говорил... Пятидесятилетняя Галя, бывшая продавщица, тоже на спортивный разряд вряд ли сможет сдать.

До дома я добралась без приключений. В кармане, помимо ключей, оказались еще простенькая губная помада и такой нужный мне сейчас билет на метро. Стоил он, как было на нем указано, девять рублей, и действовал целых три месяца - до конца ноября. Не знаю, сколько в этот раз мне придется побыть в командировке в СССР, но, надеюсь, этого хватит.

Войдя в подъезд, я огляделась. Восьмая квартира, девятая, десятая.... Мне нужна восемнадцатая. Резво поднявшись пешком на пятый этаж (еще бы, мне же снова двадцать пять!), я остановилась перед большой коричневой деревянной дверью. Под звонком среди прочих фамилий я увидела свою - ту, под которой я в прошлый раз жила в СССР. Фух, значит, все верно. Ключ со скрипом повернулся.

Глава 5

Я стояла на пороге большого освещенного коридора, уходящего вглубь. По обе стороны коридора были большие высокие двери, штук восемь, не меньше. В прихожей на вешалке висела верхняя одежда: куртки, плащи, шляпы... Удивительно, как под таким количеством одежды вешалка не сломалась. На обувных полочках кое-где аккуратно, а кое-где - не очень, стояла разношерстная обувь: детские чешки, сандалики, растоптанные тапки, мужские ботинки, резиновые сапоги и аккуратные бежевые туфли-лодочки.

Глаз у меня был наметан еще во время прошлого путешествия во времени, и поэтому я безошибочно определила, что туфельки эти были явно не советского производства. Видимо, купили или, как тогда было принято говорить, "достали" за очень большие деньги по знакомству. Рядышком с "лодочками" примостились ботинки, взглянув на которые, я моментально прониклась ностальгией - это были почти точно такие же боты, в которых так лихо отплясывали парни на танцах в "Шестиграннике", в парке Горького.

Надо бы, кстати, снова сходить туда на выходных, посмотреть, что изменилось с того времени. Может, и своего бывшего жениха - стилягу Джона встречу. Хотя вряд ли - с тех пор прошло уже целых семь лет. Ваня-Джон, наверное, погоревал немного после расставания со мной, а потом нашел себе хорошую девчонку на заводе или на тусовке стиляг, женился, получил квартиру или вступил в кооператив, живет себе и в ус не дует. Свободных мужчин и сейчас меньше, чем женщин, а в середине двадцатого века и вовсе невероятно трудно было девушке устроить личную жизнь. В пятидесятых годах к каждому мало-мальски приличному молодому парнишке, работящему и непьющему, выстраивалась очередь из девчонок. По статистике на десять девчонок было даже не девять ребят, а намного меньше. Вряд ли за пять лет ситуация кардинально поменялась. Поэтому готова зуб дать (благо у двадцатипятилетней Дарьи Ивановны они еще были в целости и сохранности, ровные, крепкие и белые), что мой несостоявшийся жених не остался один и сейчас давно и счастливо женат.

Кстати, наверное, Ваня и выглядит сейчас по-другому. Вряд ли он теперь, будучи мужчиной на пороге своего тридцатилетия, носит шикарный высокий кок, уложенный бриолином из маленькой красной баночки или водой, в которой развели сахар. Скорее всего, он скромно ходит с идеологически выдержанным аккуратным полубоксом, стрижется раз в месяц в обычной советской парикмахерской, а после работы не идет отплясывать в "Шестигранник" в парке Горького или на хату к мажору Лео, а, как рядовой советский гражданин, забирает ребенка из садика, чинно идет в магазин с авоськой за бутылкой кефира, вечерами в растянутых трениках смотрит телевизор дома и гладит брюки через мокрую газету, хранит на балконе лук в старых колготках жены, ждет выхода любимых передач, с мая по сентябрь все выходные стоит вместе с супругой буквой "зю" на шести сотках, а потом - хвастается перед соседями банками с консервированными овощами. Может быть, он даже успел съездить с семьей несколько раз в Сочи или в Ялту по профсоюзной путевке или просто отдыхал "дикарем", в палатке, как герои фильма "Три плюс два". Обычная жизнь обычного советского человека. А о веселых временах юности теперь напоминают только фотографии, висящие в рамочке на стене.

Перемены происходили не только в личной жизни советских граждан. В начале шестидесятых годов Советский Союз переживал период бурного роста в разных сферах. Активно развивались наука, промышленность, экономика... Слетал в космос низенький, чуть повыше меня ростом, улыбчивый Юрий Гагарин, через некоторое время туда же отправилась нынешний депутат Госдумы, первая в мире женщина-космонавт Валентина Терешкова. Никиту Сергеевича за неуемное стремление засеять территории как можно большим количеством кукурузы в народе прозвали "Кукурузвельтом". Сеяли эту кукурузу везде - и где можно, и где нельзя. Завершилось строительство Братской гидроэлектростанции - самой мощной в мире. Советские спортсмены стали чемпионами мира по хоккею и фигурному катанию... В общем, событий - пруд пруди. Ване-Джону явно было что обсуждать вечером за распитием чая в семейном кругу после тяжелого трудового дня на заводе.

Однако не все было так радужно. В 1963 году, через два года после того, как Советский Союз первым отправил человека в космос, продемонстрировав всему миру преимущество социалистического строя, страна фактически оказалась на грани голода. Бабушка мне как-то рассказывала, что тогда правительство решило экономить зерно. Хлеб, муку и макаронные изделия с прилавков сметали моментально. Будучи еще молодой, она вставала спозаранку, шла в магазин, занимала очередь в пять часов утра, выстаивала ее, запомнив свой номер, покупала положенные "две булки в одни руки" и бегом бежала на работу, так не выспавшись и периодически получая выговоры от начальства за клевание носом на рабочем месте. Ну а что было делать? Кстати, хлеб, по словам бабушки, тогда стал просто отвратительного качества: в целях экономии зерна туда начали подмешивать отруби, кукурузу, горох... В некоторых регионах СССР хлеб и вовсе исчез из продажи. Кстати, тогда, по словам бабушки, она прочитала почти все книги из районной библиотеки. А чем еще было заняться, стоя четыре часа в очереди? Или читать, или считать ворон, или ругаться с остальными, такими же голодными.

Кстати, я слышала, в очередях, которые были, конечно же, не только в шестидесятых, не только ругались и читали. Поговаривали, что там завязывались и знакомства, позднее переходящие в серьезные отношения. Ну а что такого? Стоят друг за другом в очереди парень и девушка. Слово за слово, "а Вас как зовут?" - вот и познакомились, пожаловались на дефицит, обменялись телефонами, рассказали друг другу, что и где недавно "выкинули", договорились поесть мороженого в парке, погуляли, а там, глядишь - и до свадьбы недалеко. Так что с большой долей вероятности можно утверждать, что некоторые молодые пары в СССР обязаны своим счастьем именно неудавшимися реформами "Кукурузвельта".

А еще, как выяснилось, не так давно, всего пару лет назад, в 1961 году, произошла денежная реформа, и деньги, которые я разыскала в кармане плащика настоящей Даши, были совсем не похожи на те купюры, которыми юная штамповщица завода Даша расплачивалась в 1956 году, покупая в магазинах ситро, пирожки с ливером, проездной билет, одежду, обувь... По дороге домой я с интересом рассмотрела новые купюры. Мне повезло: видимо, настоящая Даша не так давно получила зарплату, а это значит, что в первое время голодать мне точно не придется.

Помятая желто-коричневая рублевая купюра, напечатанная совсем недавно, выглядела просто и лаконично: герб СССР, узоры и надписи. Несколько трехрублевок, сложенных аккуратно пополам, имели зеленый цвет, затесавшаяся среди них пятирублевка была синей. На купюрах можно было разглядеть Спасскую башню и Кремль. А вот "червонец" - десятирублевка, который Даша предусмотрительно спрятала во внутренний карман плаща, был красного цвета. Вместо портрета лысого вождя с хитрым прищуром на купюре теперь был изображен его барельеф.

Были, наверное, в ходу и какие-то другие купюры. Покопавшись в памяти, я вспомнила, что, кажется, во время денежной реформы 1961 года выпустили еще двадцатипяти -, сто - и пятидесятирублевые купюры. Ходила байка, что изначально они должны были быть намного больше. Однако предложенный художниками дизайн новых купюр не понравился Никите Сергеевичу Хрущеву. Достав из кармана портмоне, он положил его (хорошо, что не ботинок) сверху на купюру, провел карандашом линию и сказал: "Обрежьте-ка лучше, ребята, вот так, а то мужикам от жен неудобно будет заначку прятать". Пожелание генерального секретаря, конечно же, беспрекословно выполнили. Поэтому новые купюры по сравнению с современными выглядели какими-то маленькими. Зато заначку было прятать удобно.

Эх, знала бы я, что меня ожидает второе путешествие в так лелеемый многими Советский Союз, захватила бы бабушкины сбережения. Помнится, была у нее привычка такая - прятать деньги в разных местах квартиры, то в постельном белье, то в книгах. Нет, прятала она их вовсе не от дедушки. Отношения у них были вполне нормальными, и заначку никто ни от кого не прятал. Напротив, с самого начала семейной жизни у них по инициативе самого дедушки повелось так, что в семье деньгами заведовала супруга. Просто была такая привычка у многих советских людей - делать "нычки" на черный день. Эх, как пожалели многие об этих нычках в августе 1998 года... Не прятать рублики надо было, а давно уже менять на валюту.

Разбирая вещи после кончины бабушки, я находила в старых книгах и трешки, и пятирублевки, и четвертные билеты банка. Кажется, до сих пор они лежат у меня дома где-то. Братец Димка сначала потихоньку их вынес из дома, загоревшись идеей обменять "антиквариат" у нумизматов на кругленькую сумму современных денег, но потерпел неудачку, поэтому расстроенно притащил мне стопку денег назад. Да, точно! Затесались среди них, кажется, даже две двадцатипятирублевых купюры с барельефом вождя. Вот бы сейчас она мне пригодилась - почти целая зарплата обычного служащего.

Что ж, надеюсь, я увижу новые крупные купюры, когда буду получать зарплату. Хотя нет, вряд ли. Сто рублей молоденькой учительнице, только-только окончившей педагогический институт, точно не будут платить. Кажется, бабушка рассказывала, что в начале шестидесятых она работала секретарем-машинисткой в литературном институте и получала рублей сорок или сорок пять. Позже, когда она получила опыт, и ее перевели на должность повыше, она стала получать шестьдесят рублей. Это было уже после денежной реформы. Значит, и мне, скорее всего, платят примерно столько же - шестьдесят рублей. Ну может, чуть побольше. Надо будет завтра как-то аккуратно, чтобы не вызвать подозрений, выяснить это у моей новоиспеченной коллеги Катерины Михайловны. Ну а пока буду тратить то, что есть. Надеюсь, настоящая Даша на меня не обидится. А может, и вовсе не заметит пропажу. Ладно, как только соберусь возвращаться назад, положу деньги на место.

Иногда, вспоминая свое загадочное путешествие в пятидесятые годы двадцатого века, я думала: а что, если я могла поступить совсем по-иному? Дать согласие стиляге Джону (а в рабочее время - передовику завода Ивану) согласие на брак, подать вместе с ним заявление, сыграть веселую свадьбу в общежитии, нарожать ему детей... В общем, жить так, как жило большинство советских людей. Может быть, мы бы получили квартиру тут, в новостройке, и оказались соседями Катерины Михайловны. Клеили бы вместе с Ваней обои, несерьезно ссорились из-за их цвета, красили потолок из самодельного пульверизатора, покупали побелку на стройку по соседству (трешка за кулек), смотрели телевизор по вечерам, делали уроки с детьми и вспоминали, как весело барагозили в юности, глядя на совместные фотографии, где Ваня - с причудливым коком на голове, а я - с бабеттой. А отправив детей на дачу к бабушке, иногда включали бы музыку и вспоминали давно позабытые движения "атомного" и "гамбургского тройного". Ну да ладно, что сделано, то сделано.

Поразмыслив, я пришла к выводу, что в свой последний день прошлого путешествия во времени, когда мы отмечали Новый Год вместе со звездами футбольной сборной СССР, я поступила совершенно правильно, не приняв предложение руки и сердца. Между мной и моим несостоявшимся женихом была огромная пропасть, и дело даже вовсе не в том, что по факту мне было почти пятьдесят, а ему - слегка за двадцать. Важно было другое: Ваня, в отличие от меня, проживал свою, единственную, настоящую жизнь. То что, происходило вокруг, было для него родным, привычным и естественным. Он ничего не знал ни про грядущую через двадцать с лишним лет перестройку, ни про Ельцина, ни про развал СССР, ни про махинации Мавроди, ни про кризис 1998 года... Он был однолюбом и простым работягой и, скорее всего, прожил достойную, хорошую жизнь, и сейчас уже давным-давно на пенсии, если еще жив. Если он родился в начале тридцатых, то в 2024 году ему, наверное, уже за восемьдесят, как и Андрею, мужу моей подруги Лидочки, которую мои бывшие коллеги

Я же, в отличие от Вани, была и буду в мире СССР белой вороной, всего лишь гостьей, которая должна была просто выполнить свою миссию. Ну никак не получилось бы у меня радоваться ни ключам от крошечной тридцатиметровой двухкомнатной квартиры в блочной пятиэтажке на выселках Москвы, собранной из деталей, сделанных на Обуховском домостроительном комбинате, без лифта и мусоропровода, ни тому, что нас "подвинули" в очередь на покупку холодильника, ни тому, что где-то "выкинули" на прилавок бразильские апельсины, а старое пальто удачно удалось перешить в детское пальтишко для сына... А уж румынскую "стенку", о которой мечтало столько советских граждан, и дурацкую советскую привычку расставлять посуду в серванты я просто ненавидела. Я прекрасно знала, что случится со страной через пять, десять, двадцать, тридцать лет... А жить, когда все знаешь заранее наперед, неимоверно скучно. Поэтому я разумно рассудила, что все тогда сделала правильно.

- Что ж так поздно, Дарья Ивановна?

Моргнув, я уставилась на обладательницу голоса, который так бесцеремонно прервал мои размышления о жизни. Передо мной стояла сухонькая, очень худенькая старушка, ростом чуть ли не мне до пояса, но с очень суровым видом и хищным орлиным взглядом.

- Я ... это, - на ходу попыталась я что-то придумать, так и не поняв, куда именно я опоздала и за что должна оправдываться. Наверное, именно так почти каждый день оправдывались за опоздания юные пионеры перед строгой Екатериной Михайловной. Я, хоть и давно школу окончила и не обязана была оправдываться перед обычной соседкой, однако почему-то тоже порядком струхнула. - Автобус задержался...

- Я просто хотела сказать, что Ваше дежурство - до конца этой недели, - вежливо напомнила мне старушка, все так же сверля меня взглядом, и, внезапно подобрев, сказала уже гораздо более теплым, материнским голосом: - Я там картошки с грибами нажарила, грибы хорошие, я из деревни привезла, под Псковом. Что-то много получилось, я и Вам на стол тарелочку поставила, прикрыла салфеткой. Поужинаете. Вам, детонька, хорошо питаться надо, вон Вы какая худая. Тем более в школе работаете. Силы Вам пригодятся. Как там Ваши пионеры, сильно Вам докучают? Вы уж с ними построже. Понимаю, Вы девушка молодая, новенькая в школе, но авторитет зарабатывать нужно!

- Спасибо большое, - обрадовалась я совершенно искренне и обтекаемо ответила: - Да нет, не то чтобы...

Очень кстати! Пирожки с ливером, которыми меня угостила Катерина Михайловна, конечно, были наивкуснейшими и таяли во рту не хуже меренгового торта, но к девяти вечера мне уже снова захотелось поесть, и чего-то более существенного. Да и комплименты своему телу, внезапно снова ставшему худым и молодым, я выслушала с удовольствием. - Спасибо Вам, ээээ...

- Дарья Никитична! - окликнул из комнаты старенькую соседку мужской голос. - Я Вам телевизор починил, все нормально! Лампа просто новая нужна была. Смотрите с удовольствием!

- Спасибо тебе, Севушка! - похвалила неизвестного домашнего мастера старушка. Надо же, она, оказывается, почти моя тезка. Только я - Ивановна, а она - Никитична. Что ж, легко будет запомнить.

Скинув туфли в прихожей и повесив плащ на вешалку, я пулей домчалась до кухни по длинному извилистому коридору и снова огляделась. На одном столе стояла трехлитровая банка с какой-то жидкостью и надетой сверху резиновой перчаткой, на другом - бутылка с молоком и пробкой из фольги, на третьем валялись какие-то очистки от рыбы и лежала кем-то забытая зеленая резиновая грелка. В углу стоял большой холодильник, на котором было написано: "Зил - Москва". Заглядывать туда я пока не стала.

На четвертом столе, стоящем дальше всех от меня, возле самого окна, на деревянной подставочке стояла тарелка, прикрытая салфеткой. От нее доносился изумительнейший аромат. Я аккуратно приподняла краешек салфетки, и в желудке у меня заурчало. Огромная порция вкуснейшей жареной картошки с грибочками, посыпанная сверху зеленью. То, что нужно! В последнее время я занялась собой, начала худеть и почти все жареное и жирное исключила из рациона. Ужинала я теперь овощным салатом с несладким чаем. Но это же там, в той моей жизни. А в этой жизни школьная учительница Дарья Ивановна, чей вес едва ли достигает сорок семь килограммов, сильно поправится всего от одной тарелки жареной картошечки. Да еще с грибочками, с зеленью, да со шкварочками... Ммм...

Даже не садясь к столу, я мигом схватила ложку, с наслаждением уплела всю порцию. Вкуснотища какая! Я запила свой бонусный ужин стоящей рядом чашкой холодного чая, наспех вымыла тарелку и поняла, что нужно решать следующую часть квеста, а именно - не вызывая ни у кого подозрений, найти свою комнату.

Глава 6

К счастью, искать свое место проживания мне долго не пришлось. У второй по счету от кухни двери, рядом с большим черным дисковым телефоном, висящим на стене, и тумбочкой, на которой лежал пухлый блокнот (видимо, телефонная книга), стояла молодая женщина лет тридцати в платочке в горошек и сереньком неприметном плащике. Одной рукой она держала за ладошку заплаканного испуганного пацаненка лет семи, а в другой у нее была тарелочка, от которой исходил чудесный аромат свежей выпечки. Несмотря на то, что я только что поела, у меня рот снова предательски наполнился слюной. Неужто снова угощения? Нужно бы себя в руках держать, а то, глядишь, поплывет Дашин сорок четвертый размер к привычному для продавщицы Гали пятьдесят восьмому.

Вид у женщины был очень усталый и изможденный. Взглянув в ее глаза, я чуть не вздрогнула. Точно такой же взгляд - понурный, несчастный и обреченный - был у меня на протяжении последних тридцати лет - ровно до тех пор, пока я не нашла в себе силы кардинально поменять жизнь и не уволилась с ненавистной работы. Видать, и этой молодой маме очень тяжело приходится.

- Дарья Ивановна, Вы за шкетом моим не присмотрите? Ховорит, не хочет один с этим оставаться... Та я пока в махазин сбехаю, да кой-чего еще сделаю, - с ярко выраженным акцентом попросила она.

- Я? - удивилась я. - Присмотреть?

Одной оставаться с чужим ребенком? Как бы не "пришили" мне потом чего... И с кем с "этим" не хочет оставаться заплаканный мальчишка?

- Ну пожалуйста, - взмолилась женщина, чуть не заплакав. - Вы же мне никогда не отказывали! Та сейчас все равно дома никого нет. Ехорка тихо посидит, он вас любит очень. К Дарье Никитичне идти не хочет, боится ее, говорит, очень уж она строгая. Ежели чего, еды я ему на столе оставила. А еще я шанежки напекла, вот, угощайтесь! - и она протянула мне тарелку.

- Пойдем, Даша! - потянул меня за руку пацаненок и беззубо улыбнулся. - Я тебе почитаю и секрррет интеррресный ррраскажу.

Он явно гордился тем, что недавно научился выговаривать букву "р".

- Не Даша, а Дарья Ивановна! - строго одернула его мама и опять заискивающе обратилась ко мне. - Вы уж не обижайтесь на него. Тянется он к хорошим людям, внимания ему не хватает. Так посидите? Очень Вас прошу.

- Ладно, - подумав, согласилась я. Что ж, назвалась Дашей - полезай в кузов. В конце концов, в просьбе женщины не было ничего особенного. Бояться неприятностей из-за того, что я осталась наедине с чужим ребенком, не стоит. В коммуналках советские люди нередко проводили больше половины своей жизни. Дети вырастали, дружили, некоторые даже потом создавали пары. Несмотря на периодически возникающие конфликты, люди нередко старались помогать друг другу. Мальчишки и девчонки, проживающие в одной квартире, нередко росли вместе: бегали друг к дружке в комнату, гуляли, праздновали свадьбы, дни рождения, справляли Новый Год... Сегодня ты за чьим-нибудь ребенком присмотришь, а завтра соседка твоего в кино вместе со своим возьмет. Сегодня ты за продуктами для бабушки-соседки сходишь, а завтра она с тобой дачными дарами и банками-закатками поделится. Так и выручали друг друга. Окей, присмотрю за Егоркой. Отличная возможность проверить свои педагогические способности.

- Ну и ладненько, - повеселела женщина и еще раз, уже более настойчиво, протянула мне тарелку с шанежками, будто боясь, что я передумаю. - Вы берите, берите. - И передав мне руку Егорки, она почти бегом направилась к выходу.

- Анна! - строго окликнул ее уже знакомый мне голос моей полутезки. - Показания счетчиков за сентябрь я подала, кому сколько платить, рассчитала. Там за Вашу комнату и за места общего пользования. До конца месяца денежки на стол положите.

- Хорошо-хорошо, Дарья Никитична! - уже с лестничной площадки крикнула Анна, захлопнув дверь. Я услышала, как по лестнице быстро-быстро застучали ее каблучки.

- Идем? - вопросил пацаненок, жадно глядя на тарелку с шанежками.

- Идем! - решительно ответила я и толкнула дверь. - Давай, заходи, гостем будешь! И секрррет расскажешь.

***

Просторная комната с двумя высокими окнами, выходящими на шумную улицу, в которой мы оказались, была ничуть не меньше, чем та, в которой мы когда-то жили втроем с Лидой и Верой. Эх, как же хорошо тогда было... Несмотря на довольно скудную обстановку (небольшой шкаф с чуть треснутым зеркалом, выщербленный стол, который, скорее всего, был и письменным, и обеденным, три стула, кровать с металлическими поручнями, над которой висел портрет популярного тогда актера Николая Рыбникова, и книжная полка, забитая книгами и журналами), в Дашиной комнате, в которой я временно оказалась хозяйкой, было довольно уютно. То тут, то там встречались аккуратная вязаная салфеточка, симпатичный милый коврик... Было заметно, что настоящая Даша, с утра до вечера занятая в школе, тем не менее, старалась сделать свое жилище привлекательным.

Несмотря на то, что с Дашей внешне мы были похожи, как две капли воды и, кажется, обе любили рукодельничать, некоторые вкусы у нас с ней все же были разными. Рыбникова, я, например, никогда не считала мега-красавцем и его портрет над кроватью уж точно бы не повесила. Для меня он внешне был самым обычным парнем. Вот обаятельнейший и высоченный Василий Лановой с королевской осанкой и внешностью мачо - другое дело. Недаром по этому актеру долгое время вздыхала моя подружка-тихоня Вера, пока не закрутила бурный роман с футболистом сборной СССР. Она даже хранила портрет Ланового под подушкой, в чем ее как-то уличила Лида. Правда, и сама она, влюбившись позже в стилягу, засыпала с его фотографией в руке... Впрочем, как говорит Леонид Каневский, "это совсем другая история...".

Может быть, пройдет десять или пятнадцать лет, и Даша вступит в кооператив и приобретет свое жилье. А может быть, проживет тут до самого конца девяностых. И такое случалось. Мои знакомые (мать-одиночка и ее взрослый сын), так и не получившие квартиру от государства во времена СССР, долгое время жили в большой тридцатиметровой комнате в центре Петербурга, на набережной канала Грибоедова, прямо возле Львиного мостика. Это была самая настоящая, классическая, огромная коммуналка, в которой при желании можно было без всяких декораций снимать кино про коммунальный быт. Как ни билась моя знакомая, в очереди на квартиру их никто не "подвинул". Она уж было смирилась с тем, что еще долгие-долгие годы придется делить комнату с взрослым сыном, но неожиданно в начале двухтысячных их квартиру под офис выкупила какая-то крупная компания. Так они с сыном, не вложив ни копейки, оказались владельцами небольшой, но отдельной двухкомнатной квартиры в доме-корабле 600-й серии у метро "Пионерская". Вот тебе и "бесплатные" квартиры, которые якобы всем раздавали в СССР.

Егорка явно был не впервые в моей комнате и хорошо знал меня (то есть Дашу). Он уверенно прошагал к кровати, залез на нее, сбросив чешки, и доверительно сказал:

- Когда мы с Иркой поженимся, у нас такая же комната будет. Можно я одну шанежку возьму?

- Что ? - изумилась я. Неужто это и был таинственный "секррет"?

- Можно возьму?

- Да конечно-конечно, - торопливо сказала я, протянув ему тарелку. - Сейчас чайник поставлю. Ты посиди пока тут. А на ком это ты жениться собрался?

Рассказы о детской влюбленности у меня никогда не вызывали насмешку, скорее, только умиляли и напоминали о том, какими искренними могут быть чувства людей друг к другу. Поэтому мне и в голову не пришло бы потешаться над намерениями будущего первоклассника.

- Так на Ире же, - как об уже давно решенном деле, сказал Егорка, засунув пальцы в рот и расшатывая, видимо, и без того уже готовящийся выпасть очередной молочный зуб. Я ей и кольцо подарил. Вот хотел тебе рассказать.

На обращение на "ты" я ничуть не обиделась и строжить паренька не стала. Скорее всего, он воспринимал меня не как взрослого человека, а как старшую сестру. Что ж, я не против.

- Кольцо? - я чуть не выронила из рук на пол тарелку. Я, конечно, понимаю, что в семь лет предложения руки и сердца делаются более чем всерьез, но не настолько же... Предусмотрительно поставив ее на стол, я присела на стул рядышком и спросила: - А деньги у тебя откуда?

- Какие деньги? Я из проволоки сделал медной, во дворе нашел.

Теперь понятно... Да, как, оказывается, просто решаются все проблемы, когда тебе всего семь лет. А если честно, то какая разница, из чего сделано кольцо, если хочешь с человеком связать свою жизнь? Может быть, такие отношения - гораздо серьезнее, чем распространенное нынче "поживем лет семь, притремся, а потом задумаемся о семье"? Я быстренько скипятила чайник, заварила чай и с удовольствием начала слушать интеррресные секррреты, которые мне выбалтывал милый пацаненок, похожий на юного Володю, изображенного на октябрятской звездочке.

Старательно выговаривая свое раскатистое "р", Егорка поведал мне всю необходимую (и не очень) информацию об обитателях квартиры. Внимательно послушав его рассказ, под который он уплел целых пять шанежек, я порадовалась тому, какой ценный информатор нежданно-негаданно мне достался. Теперь и выпытывать у строгой Дарьи Никитичны ничего не придется. Все ясно, как на ладони.

В квартире, в которой щедрое советское государство выделило мне, как молодому специалисту, целую комнату, таких комнат было всего восемь. Именно "всего", потому питерские коммуналки, расположенные в старом фонде, в которых мне приходилось бывать, нередко насчитывали и по двенадцать-тринадцать комнат. Как в этих квартирах уживались сорок и более человек, ума не приложу. Так что можно считать, что мне еще повезло. Придется, конечно, постоять в очереди в туалет и душ, но мне не привыкать. В общежитии при заводе, в котором мне довелось пожить несколько месяцев, у нас было два туалета и один общий душ на семьдесят человек. Никакой приватности - просто заходишь в свой отсек без всякой двери или хотя бы ширмочки и моешься. А тут живут, наверное, не больше пятнадцати человек.

Спустя всего полчаса общения с милейшим юным соседом у меня в голове практически полностью уложилась вся основная информация об обитателях квартиры.

Помимо меня, Дарьи Никитичны и Егорки с мамой Анечкой, в квартире проживали еще человек десять. Еще лучше! Обычная малонаселенная коммуналка. Егоркина невеста Ира с мамой и папой - Всеволод и Екатерина (оба они были хорошими, работящими, спокойными людьми и трудились инженерами на заводе неподалеку) жили в самой дальней по коридору комнате. Сева в квартире был кем-то вроде домашнего мастера: бесплатно и с удовольствием чинил соседям телевизоры, радиоприемники и прочую технику. Его очень уважали и часто обращались за помощью. Это его голос я услышала из комнаты Дарьи Никитичны, когда впервые пришла в квартиру. Егоркиной невесте Ире было восемь лет, и она училась во втором классе. Помимо мамы, у Егорки имелся любящий заложить за воротник отчим, сродни моему бывшему сожителю Толику. Пить ему было совершенно нельзя: он был не из тех , которые могут, пригубив рюмочку, спокойно лечь спать. Егоркин отчим, употребив рюмку водки, тут же начинал пить, не просыхая, устраивал пьяные дебоши, попадал в вытрезвитель, получал выговоры на работе...

- А чего вы не уходите куда-нибудь? - поинтересовалась я, преисполнившись жалостью к худенькому пареньку с иссиня-черными волосами в мешковатой одежде, чем-то смахивающему на юного Гарри Поттера в пору, когда он еще жил у Дурслей и не получил письмо с приглашением учиться в школе чародейства и волшебства "Хогвартс".

- Некуда идти, - совершенно по-взрослому устало пожал плечами Егорка и поддернул чересчур длинные рукава заношенного свитера, в котором и я бы легко утонула. От этого мне стало еще больше его жалко. Ну не должны дети взрослеть так рано!

Еще в квартире проживал дядя Женя - поэт. Со слов Егорки, был он ну очень старым, "лет сорок, если не больше". На самом деле поэт работал дворником, но очень обижался, когда ему об этом напоминали, и всегда говорил, что в первую очередь он - поэт. Вживую мне с ним познакомиться пока не удалось, но я почему-то была уверена, что стихи его были сродни потугам раннего Толика, который любил писать про небо, воткнувшееся в левый глаз.

- Иниверситет он закончил, - увлекательно рассказывал Егорка с набитым ртом, - потом еще где-то учился. Потом должен был от кого-то что-то защищать, но у него не получилось, и стал поэтом. Теперь они с отчимом постоянно... ну, ты понимаешь.

Я кивнула, понимая, в общем-то, что тут не до смеха. Скорее всего, милый первоклассник имел в виду, что неудавшееся светило мировой литературы, закончив "иниверситет", поучилось в аспирантуре, должно было защищать кандидатскую диссертацию, но провалилось и с тех пор заливает горе алкоголем, а компанию ему периодически составляет Егоркин отчим. Уйти его матери некуда: о том, чтобы купить жилье, речи не идет, а денег, чтобы вступить в кооператив, у нее явно нет. Даже снять жилье легально не получится - в шестидесятых это все еще было запрещено. Вот и мыкается она, как и многие советские жены, с уже опостылевшим человеком, а ребенок с малых лет видит то, что ему не положено видеть (драки, пьянки и побои) и взрослеет раньше времени...

Впрочем, не все было совсем уж плохо. Хотя Сергей Довлатов в сборнике рассказов "Наши" довольно правдиво описал мироустройство большинства советских коммуналок: «Кастрюля, полная взаимного раздражения, стояла на медленном огне и тихо булькала…», основной состав населения квартиры, в которой мне посчастливилось бесплатно получить от государства комнату к своим двадцати пяти годам, состоял из вполне приличных людей, и жили обитатели довольно мирно и в суп друг другу не плевали.

Другая пара - Саша с Ритой, жившие по соседству с Дарьей Никитичной, были учеными и работали в научно-исследовательском институте. У них имелись сыновья-близнецы - Эдик и Игорь, учившиеся в в восьмом классе и, как и многие советские пацаны, страстно увлекающиеся футболом. К Егорке юные спортсмены, по его словам, относились покровительственно, не обижали его и даже один раз отбили на улице от какой-то шпаны, когда паренек один отправился в магазин за кефиром.

- Они меня мяч научили чеканить! - с восторгом сообщил Егорка. - Вот пойдем на улицу гулять, я тебе покажу. А Эдик в девятку с закрытыми глазами легко может попасть! А Игорь гирю раз ... сто поднять может!

- Пойдем как-нибудь, - охотно согласилась я. А почему бы, собственно, и нет? Надо же познакомиться и с другими обитателями. Что такое "девятка", я не имела совершенно никакого представления. Вот Вера, наверное, сейчас рассказала бы. Не зря же она в свое время окрутила целую звезду советского футбола - Игоря Нетто.

Справа от моей комнаты, как мне охотно сообщил болтливый Егорка, жил студент Владик с мамой, трудившейся, как и я, учительницей в школе.

- Влад клево танцует, - рассказывал мне сосед... - У него еще ботинки такие...модные. Я когда вырасту, себе такие же куплю.

Ага, значит, незнакомый пока мне Влад - это и есть стиляга, чьи ботинки я увидела в коридоре. Что ж, значит, правду говорил мне Ваня: обвинения в адрес представителей этой субкультуры были безосновательными. Многие стиляги вовсе не были бездельниками: они или работали, или учились. А кто-то успешно совмещал и то, и другое. Вот и Влад, по словам Егорки, исправно ходит в "иниверситет" на пары, а танцует в свободное от лекций время. Скорее всего, он, как и герой фильма Тодоровского "Стиляги", по ночам разгружает вагоны и таскает мешки, чтобы прикупить себе модный шмот. Только вот вряд ли милый малыш купит себе подобную обувь, когда подрастет. Когда он станет студентом, на дворе уже будут семидесятые годы, и "стиляг" заменят другие субкультуры.

- А давай я тебе почитаю? - вытерев губы, предложил Егорка. - Вот, смотри, мне недавно мама купила.

И он гордо протянул мне новую желтенькую книжку с красным корешком, на которой было написано крупными буквами: "БУКВАРЬ", а ниже: "Учпедгиз, 1963". Внизу обложки была изображена пухлая девчушка с букетом цветов и в коричневом платье с белым фартуком (у меня было точно такое же), чуть выше - стайка других ребят.

- А давай! - охотно согласилась я. - Уже умеешь читать?

- Конечно! - оскорбился Егорка. - Слушай!

Устроившись поудобнее на кровати и скрестив тощие ноги по-турецки, он начал читать, старательно водя пальцем по строчкам. Слушая неторопливое и старательное чтение улыбчивого пацаненка, которому, к несчастью, пришлось так рано повзрослеть, я задумалась. Из года в год, из десятилетия в десятилетие люди вынуждены были стоять в очереди к местам общего пользования, делить плиту, холодильник, подписывать продукты. Да, это весело, когда тебе восемнадцать, ты живешь студентом в общежитии и знаешь, что еще пара-тройка лет, ну максимум пять - и все это закончится. А многие так жили всю жизнь, так и не дождавшись заветного ордера на квартиру. И всю твою сознательную жизнь на общей кухне с восьмью-десятью столами Цукерман поет: "Семь сорок", а Гоги делает шашлык. Вот только в реальной жизни все это было совсем не так весело, как в известной песне группы "Дюна".

В России подобные квартиры появились в первой половине XIX века. Быт их жильцов хорошо описал Федор Михайлович Достоевский в своем романе "Бедные люди". Уже в то время столица Российской империи - Санкт-Петербург - занимала первое место в стране по количеству таких квартир. Три четверти всех зданий города были доходными домами.

Не изменилась в лучшую сторону ситуация с коммуналками и после революционных событий. Обычно бывшим владельцам просторных апартаментов оставляли только одну комнату для семьи, а в остальные без их согласия заселяли других жильцов. Не помогло и установление нормы - восемь с чем-то квадратных метров на одного человека. Люди по-прежнему продолжали снимать койко-места.

Тот факт, что государство кому-то выдало жилье, отнюдь не означал, что это жилье ему теперь навсегда принадлежит. Отнять драгоценные квадратные метры могли, например, если жилец уезжал в длительную — больше трех месяцев — командировку. Выходило, что получить комнату было очень трудно, а потерять ее можно было в одночасье. Возвращаешься домой - а там уже новые жильцы, которые говорят тебе, что ты теперь тут никто и звать тебя никак.

Справедливости ради стоит сказать, что государство пыталось решать эту проблему. Так, в двадцатых годах советская власть даже предприняла попытку передать квартиры на баланс организаций или жилтовариществ (что‑то вроде современных управляющих компаний). Этот процесс назывался демуниципализацией. Однако подобная попытка привела только к росту коррупции: чтобы получить комнату, нужно было "подмазать", то есть дать взятку. Поэтому к тридцатым годам попытка демуниципализации была признана неудачной. Теперь жилищный вопрос снова находится в ведомстве местных властей. Теперь жилищная норма была еще меньше - около шести квадратных метров на человека, то есть ужались еще больше. Жизнь в коммуналках в СССР стала обыденностью. Люди разного возраста, разных взглядов, разных бытовых привычек, разного распорядка дня были вынуждены уживаться друг с другом на одной небольшой территории.

Впрочем, кому-то такое вынужденное "единство" спасло жизнь. В статье, которая тогда мне попалась на глаза по дороге домой, приводились воспоминания актрисы Алисы Бруновны Фрейндлих, которая во время блокады Ленинграда жила в центре, в коммунальной квартире вместе с шестью другими семьями. Жильцы квартиры делились друг с другом едой, и только благодаря этому выжили все.

В начале тридцатых годов Главное управление народного хозяйства при Совете народных комиссаров СССР опубликовало инструкцию. Согласно этому документу, в приоритете было строительство домов с индивидуальными квартирами. Вот только получить такие квартиры мало кому удавалось - их давали за особые заслуги. У двадцатипятилетней Дарьи Ивановны заслуг пока особо не было никаких.

- Я все! - прервал мои размышления звонкий голос.

- Уже ? - удивилась я.

- Ну да! - Егорка гордо показывал мне букварь. - Четыре с половиной страницы.

Издалека я услышала, как в замочной скважине входной двери поворачивается замок.

- Мама пришла! - взвизгнул пацаненок и, соскочив с кровати, мигом кинулся к двери. - Даша, я пошел! Спасибо!

- Пожалуйста, - рассеянно ответила я.

Проводив Егорку, я присела на диван, на котором только что бойкий парнишка старательно читал по слогам свой новенький букварь. Надо бы исследовать комнату, как следует рассмотреть окружающую меня обстановку, покопаться в ящиках, подготовиться к завтрашнему рабочему дню... Благо живу я тут одна, а не как раньше, в общежитии, и нет опасности наткнуться на удивленные взгляды подружек, когда я буду выдвигать ящики и перебирать документы.

Однако усталость взяла свое, ведь за день столько всего случилось! Всего через пару минут моя голова стала тяжелой. Повалившись на диван прямо в одежде, я моментально уснула.

Глава 7

Над моим ухом раздавался противный, настойчивый, металлический, дребезжащий звук. Не открывая глаза, я перекатилась на другой бок, прижалась одним ухом поплотнее к кровати, а другое - накрыла подушкой. Звук стал чуть тише, но не умолкал.

Опять, наверное, какое-то чрезвычайное происшествие в нашей старенькой пятиэтажке шестидесятых годов. Как обычно, сосед снизу в очередной раз забыл на плите сковороду с яичницей и пошел курить на балкон и трепаться по мобильному телефону. Сработала пожарная сигнализация, и теперь он, отчаянно вопя и ругаясь распоследними словами, включил вытяжку и машет полотенцами над плитой. Или соседка сбоку, кошатница тетя Маша, ушла в собес скандалить по поводу доначисления надбавок к пенсии, а ее кошки снова прогулялись по электрической плите и ненароком ее включили... В нашей хрущобе что ни день, то приключение.

Стоп, какая сигнализация? В нашем доме ее отродясь не бывало, да и плиты у нас газовые вроде бы. А тетя Маша, конечно, кукухой давно двинулась и помешалась на своих кошках, но, надо отдать ей должное, о технике безопасности никогда не забывает - после того, как уедет на свою дачу, раз пять минимум звонит мне с просьбой зайти и проверить, выключила ли она утюг и перекрыла ли воду. Точнее, звонила - я уже полгода как сменила номер мобильного телефона, вычеркнув большинство людей из своей прошлой жизни. Электрическая плита была в квартире, в которой я еще жила с Толиком и его мамой. Совсем у меня в голове все перепуталось.

Что это тогда может быть? Усилием воли я разлепила глаза. Ого, какой высокий потолок! До него метра четыре, если не больше. Это не крошечные два пятьдесят в моей хрущобе. И комната какая большая! Как вся моя квартира! Сколько места вокруг!

Вспомнив весь вчерашний день, я легко (в отличие от пятидесятилетней Гали) соскочила с кровати, надела стоящие рядом тапки и уставилась на свои ровные, точеные ножки без единого признака целлюлита. Вот оно что! Я снова попала в шестидесятые. Только мне уже не семнадцать, а двадцать пять. Однако выгляжу я все так же молодо и свежо. И я не штамповщица на заводе, лихо отплясывающая вечерами атомный вместе с Лидой, ее ухажером Лео и своим Ваней, а чинная и степенная (по меньшей мере, надо быть такой в школе) учительница русского языка и литературы школы номер... (я кинула взгляд на стопку тетрадей, лежащую на столе) сто двадцать три. Рядом со стопкой тетрадей стоял все еще громко надрывающийся будильник.

Внезапно в дверь резко постучали и раздался грубый мужской голос:

- Дарья Ивановна! Да выключите Вы наконец свою тарахтелку! Дайте поспать приличному человеку! Звенит на всю квартиру!

- И правильно звенит! Приличные люди, товарищ поэт-песенник, уже встают на работу, а Вы всю ночь в туалете курили и вирши свои писали на газетках! Я, кстати, не для этого их туда кладу, а для использования по прямому назначению, - мигом отбрил его пожилой, но очень хорошой поставленный голос. - Я сама Дарью Ивановну потороплю, а Вы отправляйтесь к себе. Эдик с Игорем вон давно уже проснулись и зубы почистили, вовсю уже гири тягают, зарядку делают, в школу собираются, а Вы спать ложитесь! Нехорошо это, очень нехорошо...

- Ладно, ладно, Дарья Никитична... - скуксился собеседник. - Я лишь хотел сказать, что...

- Себе скажите, голубчик Евгений Палыч! - резко рубанула Дарья Никитична, ничуть не церемонясь. - А Дашутку мою не трогайте! Она, в отличие от Вас, бездельника, целыми днями в школе трудится. Денег за электричество я от Вас третий месяц не вижу, а жжете Вы его в туалете больше всех!

Непризнанный гений Евгений Палыч послушался и, бормоча себе под нос какие-то четверостишия, очевидно, собственного сочинения, удалился к себе в комнату. Я услышала, как громко хлопнула дверь. Да уж, несмотря на довольно толстые стены, слышимость тут еще лучше, чем в моей старенькой хрущобе.

Оказывается, у меня появилась защитница, и это здорово! С такой, как Дарья Никитична, не забалуешь. Вон как отбрила мужика! Многих жильцов этой коммуналки она помнит еще малыми детьми, кого-то возможно, купала в тазу, кого-то учила читать и писать, и немудрено, что они, уже взрослые мужики, ее беспрекословно слушаются: тогда было так принято. Поэтому она всего парой фраз сумела усмирить поэта-самоучку, вздумавшего высказывать мне претензии по поводу громко звенящего будильника.

- Я встаю уже, Дарья Никитична! - крикнула я.

- Хорошо, Дашенька! - спокойно ответила старушка, мигом сменив тон на добродушный и заботливый. По всей видимости, она была кем-то вроде "смотрящей" за квартирой, которой все (почти) беспрекословно подчинялись. Не удивлюсь, если она и у Эдика с Игорем уроки проверяет.

Улыбнувшись, я хлопнула ладонью сверху по кнопке будильника и довольно потянулась. Впереди меня ждал новый, насыщенный, яркий и полный событий день. Именно таким жестом - резкий хлопок сверху - "гасила" звонок моя любимая бабуля. Даже когда я подарила ей мобильный телефон с будильником, она все равно по привычке продолжала пользоваться старым, советским и очень расстроилась, когда он окончательно сломался. Благо тогда мне удалось съездить на "Уделку" - блошиный рынок у станции метро "Удельная" - и на барахолке купить с запасом еще пару таких же рабочих будильников по очень сходной цене. Помню, бабушка тогда радовалась так, как будто выиграла в лотерею румынский гарнитур, не меньше.

Интересно, кстати, как она сейчас поживает? Может быть, удастся ее встретить? Знаю, что до середины семидесятых бабушка жила в Москве, а потом встретила будущего мужа и переехала с ним в Ленинград на постоянное место жительства. Там и родился мой папа. Бабушке сейчас, наверное, около тридцати лет, вполне себе бодрая молодая женщина, ровесница Егоркиной мамы, ездит каждый день на работу в свой литературный институт, может быть, по той же ветке метро, что и я. Жаль, что я не спросила у нее в свое время ни адрес места жительства, ни точное название института. Помню только, что бабушка так и не получила квартиру, и тоже жила в коммуналке, пока не вышла замуж.

Я посмотрела на будильник, который наконец замолчал. Начало восьмого. Надо бы поскорее собираться! Уснула я вчера прямо в одежде. Хорошо, что она во сне не сильно помялась. Причешусь - и вперед! Позавтракать я вряд ли успею - куплю по дороге какой-нибудь пирожок и бутылку кефира. А вот привести себя в порядок просто необходимо. Я же все-таки учительница!

Благодаря словоохотливому пацаненку Егорке, с которым я вчера весь вечер провела "в няньках", и своим осторожным наводящим вопросам, которые я ему задавала в течение всего вечера, я уже примерно знала, кто есть кто в нашей коммуналке, и как в ней был устроен нехитрый советский быт. Отчасти благодаря строгой и любящей во всем порядок Дарье Никитичне существование жильцов было подчинено определенному ритму. Видимо, поэтому и жили все в основном дружно.

Так, звонок у нас был один на всю квартиру. И одним из способов обозначить личное пространство было разделение сигналов. Изобретательная Дарья Никитична, у которой были больные ноги, и которой явно не хотелось открывать дверь чужим гостям, придумала хитрую систему кодировки. Не просто: "Ивановым звонить один раз, Петровым — два, Сидоровым — три…" а целую азбуку Морзе, что-то вроде: "Ивановым — один длинный звонок и один короткий, Петровым — два длинных" и так далее. Правда, эту азбуку в основном соблюдала только она, а остальные открывали дверь кому придется, иногда даже не спрашивая: "Кто?"... И немного забегая вперед в своем повествовании, скажу, что зря, ой как зря... Все-таки слушать старших иногда очень полезно.

Места общего пользования так же содержались в порядке. Не евроремонт, конечно, но все работало и было чистым. График дежурств неукоснительно соблюдался. Туалеты питерских коммуналок, в которых мне довелось побывать, часто находились в самом удручающем состоянии.

Готовили на кухне на трех плитах. Я поначалу опасалась, что придется стоять в очереди к плите, но оказалось, что все гораздо проще - места хватало всем. По меньшей мере, одна конфорка всегда была свободна. А мне много и не надо. Рассудив, я прикинула, что обедать я чаще всего буду на работе, значит, борщи десятилитровыми кастрюлями наваривать нет никакой необходимости. Пироги я отродясь не пекла, и заморачиваться этим совершенно не хочу, напротив, желаю подольше насладиться своей юной фигурой. Посему духовка мне определенно тоже не понадобится. Ну а чтобы приготовить яичницу или кашу, много места не требуется.

Все плиты на кухне, кстати, были тоже чистыми. Отчасти из этого я сделала вывод, что жильцы существовали довольно дружно. В одной из коммуналок, в которой жили мои питерские подруги детства, я нередко наблюдала следующую картину: одна часть варочной поверхности блистает чистотой, а на другой - чернота и почти сантиметровый слой жира. Такой подход в чем-то был, наверное, даже правильным, но четко выражал отношение жильцов друг к другу: "Не я тут нагадил, не я и убирать буду, и вообще я тебя ненавижу".

Несмотря на то, что многое я уже знала, выйдя на кухню, я заробела. Однако вскоре мою робость как рукой сняло.

- Привет, Дашутка!

За столом сидели две женщины, на вид лет на десять постарше меня, и ели ароматную молочную кашу. Сидевшие рядом с одной из женщин крепкие кудрявые парни лет пятнадцати усердно работали ложками. Они были похожи друг на друга еще сильнее, чем я на своего двойника Дашу. Чем-то пацаны напоминали главных геров фильма "Приключения электроника", которых замечательно сыграли братья Торсуевы. Только эти пацаны были покрепче, да и выглядели взрослее. Не зря, видать, они тягают гири по утрам - вон плечи какие здоровые! Я прикинула, что одна из женщин, скорее всего, мама восьмиклассников Эдика и Игоря (на нее они были очень похожи, такие же кудрявые и круглолицые), а вторая - мама Егоркиной невесты, Ириши.

- Здравствуйте! - робко поздоровалась я. - Я тут хотела...

Я запнулась. Как себя вести дальше, я совершенно не знала. Тут принято покупать продукты в складчину? Или покупать свои и подписывать, складывая в холодильник? А может, и холодильник тут не общий, а чей-то из жильцов, и он просто забыл вчера повесить на него замок? Я встречалась с таким: в коммуналках, где отношения между жильцами были совсем натянутыми, жильцы даже холодильники на ключ закрывали. У нас в общаге продукты, конечно, подписывали, но никто никогда ничего не воровал. Девчонки постарше хорошо помнили голод, который им довелось пережить во время войны, и воровство еды считали тягчайшим преступлением.

- Садись! - радушно похлопала меня по плечу одна из женщин. - Тебя одну ждем. Вместе же завсегда завтракаем. Только чур, завтра ты готовишь! А послезавтра - Анечка. Она сейчас вроде прийти должна. Только ты, когда ее увидишь, ничего не говори, ладно? Она и так стесняется жуть. Этот-то...снова...

Почувствовав, как проголодалась, я плюхнулась за стол и быстро-быстро начала поглощать вкуснейшую кашу. Отлично! Значит, уже в третий раз меня кормят бесплатно. Тут даже готовить принято по очереди. Значит, живут дружно и вряд ругаются, кто больше всех мыла израсходовал. Ничего, завтра встану пораньше и приготовлю кашу на всех. Чувствую, я попала в очень даже неплохое место.

Надо бы поторопиться, если не хочу опоздать в школу. А то получится как в том анекдоте: "Ванечка, просыпайся! - Да нет, не хочу я в школу. - Ну как же ты не пойдешь, ты же учитель!".

Кстати, интересно, а что такого удивительного во внешности Егоркиной мамы, Анечки? Вполне себе обычная, даже очень миловидная и симпатичная женщина. Таких у нас на заводе было больше половины. Усталая, правда, очень для своих лет, но оно немудрено - работает, как ломовая лошадь, и фактически одна тащит на себе малолетнего сына и мужа-алкоголика. Я сама была почти такой же до недавнего времени. А уж за время работы в магазине, пробивая товар на кассе, ежедневно видела сотни, если не тысячи таких же равнодушных и усталых лиц. Сколько же в России таких несчастных людей!

- Давай, давай, Дашутка! - поторопила меня женщина. - Доедай - и к раковине. А потом - на работу. Я готовила сегодня, ты посуду моешь. Все, как обычно. А завтра - наоборот. Забыла, что ли? Вроде третью неделю у нас живешь, пора привыкать.

Ага, вон оно что. Значит, и в школе я работаю недавно, и комнату в коммуналке получила всего пару недель назад. Значит, если чего забуду, сильно ругать и дурочкой считать не будут. Молодая еще, да и работать только недавно начала, в школе забот полно, голова кругом, вот и позабыла что-то.

Пока все складывается весьма понятно. Въехала я в коммуналку, наверное, аккурат перед началом учебного года. Поэтому и вещей у меня - всего ничего. Вряд ли студентка Даша за пять лет учебы в педагогическом институте сумела бы обзавестись кучей одежды. Из приданого только - учебник "Методика преподавания русского языка", старые студенческие конспекты, несколько платьев, пальто, плащ, несколько шейных платочков, да пара туфель... Ну ничего, все впереди.

Внезапно на кухню как-то криво, боком, вошла моя вчерашняя новая знакомая - мама Егорки. Стараясь не поворачиваться к нам лицом, она глухо поздоровалась, молча взяла протянутую мамой близнецов тарелку с кашей и так же молча удалилась по коридору к себе в комнату, согнувшись и шаркая ногами, как старушка. На минуту воцарилась неловкая тишина, прерываемая только стуком ложек.

- Опять ? - спросила мама Иры.

- Опять, - вздохнула мама близнецов. - Чтоб ему, окаянному...

- Не уходит? - так же коротко спросила первая женщина. Видимо, до того, как я вошла на кухню, они что-то обсуждали. Я для них была хоть и приятным в общении человеком, но пока еще новым, и вдаваться в подробности в моем присутствии они явно не хотели.

- Не уходит, - так же лаконично ответила вторая женщина. И добавила почти таким же тоном, как Егорка вчера: - Некуда идти.

Я примерно догадалась, в чем дело, и помрачнела. Скорее всего, отчим Егорки и по совместительству - второй муж его мамы, приняв на грудь, решил поучить жену уму-разуму, а посему она теперь ходит с фингалом. Эх, дать бы в морду этому уроду, да силы неравны. Да и на словах я только такая смелая, а на деле без перцового баллончика на улицу не выхожу.

И, надо сказать, однажды он мне пригодился. Некий дурно пахнущий юноша, жаждущий легких денег, как-то попытался в темном подъезде нашей хрущобы вырвать у меня сумку. Правда, денег там не было (до зарплаты нужно было ждать еще целых две недели), зато болтались три банки просроченной сгущенки, которую директор магазина заставила меня выкупить. Выпустив струю жгучего перчика в прыщавую морду юного гоп-стопера, второй рукой, в которой была крепко зажата сумка со сгущенкой, я, поразившись собственной смелости, отходила его по самое "не балуйся". Никак не ожидавший сопротивления от добродушной полной дамы, паренек быстро ретировался. Учитывая то, что получить банкой ниже пояса - приятного мало, могу предположить, что и по сей день этот юноша далек от некоторых человеческих радостей. Впрочем, и поделом ему.

Однако в шестидесятых перцовые баллончики совершенно точно не продавались. Да и махать кулаками молоденькой учительнице, едва-едва окончившей институт и получившей комнату в Москве, не стоит. Того и гляди, выселят и отправят на работу в какой-нибудь Уссурийск к тиграм. Получить служебное жилье в столице СССР - трудно, а вот лишиться за провинность - проще простого. Что ж, потом подумаю, чем можно помочь несчастной женщине, а пока буду собираться на работу.

Дабы не смущать обитателей кухни своим присутствием, я быстренько помыла освободившиеся тарелки, надела плащ, взяла сумку с тетрадями и побежала к метро, благо дорогу я вчера, кажется, хорошо успела запомнить. Да и Московский метрополитен с 1956 года не то чтобы сильно изменился.

***

Когда я добралась до школы, большие настенные часы в холле показывали уже без четверти девять. Я пулей понеслась в учительскую, попутно отвечая автоматически: "Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте" на приветствия учеников, пробегавших мимо. Где-то на тридцатом: "Здравствуйте!" я уже устала и стала просто кивать. Все вокруг выглядело так, как будто бы я попала в массовку съемок фильма про советских школьников: мальчишки и девчонки были одинаково одеты и удивительно походили друг на друга. Малышня бегала по коридору и каталась по паркету, несмотря на окрики учителей и дежурных с повязками. Старшеклассники степенно стояли у подоконников, изображая из себя больших и важных мужчин, старшеклассницы щебетали, собравшись стайками, и игриво стреляли глазами в сторону парней.

Едва я успела войти в кабинет и закрыть за собой дверь, как услышала недовольный голос:

- У нас чрезвычайное происшествие, Дарья Ивановна! И, между прочим, в Вашем классе! Вот сейчас как раз сидим, обсуждаем.

Я растерянно остановилась на пороге. Ну ничего себе сюрпризики в первый рабочий день! Ну, это, конечно, для бывшей продавщицы Гали он первый, а выпускница педагогического института Дарья Ивановна тут уже третью неделю работает. Я планировала ближайшую неделю потратить на исследование места дислокации: втереться в доверие к прочим учителям, познакомиться с юными пионерами... А оно вон как вышло! Едва успела катапультироваться в шестидесятые, как сразу попала в гущу событий.

В учительской было полно людей. Рядом с моим столом сидел худенький парень лет двадцати пяти, в очках и костюме, который явно был ему не по размеру. Наверное, взял отцовский, чтобы выглядеть солиднее и казаться взрослее перед учениками. Если не ошибаюсь, это и был Виталий Викентьевич, на которого Катерина Михайловна настоятельно сооветовала мне обратить внимание. Чуть поодаль, распространяя аромат несвежего тела, сидел трудовик, плотоядно уставившийся на мои ноги в туфельках, выглядывавшие из-под плаща. Были и еще человек семь или восемь, которых я не знала.

- Да не то чтобы очень серьезное, Наталья Дмитриевна, - попыталась защитить меня вчерашняя знакомая и по совместительству коллега - Катерина Михайловна, - не ЧП всесоюзного масштаба. Давайте-как не будем на парня все грехи мира сваливать!

Она выглядела так же ухоженно и элегантно, как вчера - с аккуратно уложенными волосами, в идеально отглаженной блузке и юбке почти до пят. Еще и туфли надела на каблучке. Интересно, как у нее получается в них бодро вышагивать, при такой-то комплекции? И во сколько же она встает каждый день, чтобы наводить такой парадный марафет? Я вон в начале восьмого глаза продрала, довольно рано, и то успела только умыться, наскоро причесаться, да позавтракать, благо одежда со вчерашнего вечера не помялась, и гладить ничего не нужно было. Точно так же элегатно всегда выглядела моя знакомая, бывшая балерина, которой сейчас уже шел девятый десяток: на людях - всегда с укладкой и при полном параде. Железная дисциплина у этих людей в крови.

- Очень серьезное, Катерина Михайловна! - хлопнула ладонью по столу Наталья Дмитриевна, высокая и тощая, как жердь. Из досье на нее, предоставленного мне вчера словоохотливой коллегой, я знала следующее: эта женщина работала завучем в школе, была сорока лет от роду, не замужем, детей не имела, родителей - тоже, увлечений, помимо работы, у нее никаких не было, и почти все свое время она проводила в школе. - Хватит благодушествовать! Я давно говорила: пора этого Лютикова в спецшколу для трудновоспитуемых отправить! Вошкается по каким-то стройкам да гаражам. И нечего его выгораживать! Слыханное ли дело - воровство в школе!

Приплыли...

Глава 8

- А что же такого он натворил, этот Ваш Лютиков? - спросила я, раздевшись и повесив плащ на спинку стула. - Убил кого, зарезал, изнасиловал? Подготовил покушение на Хрущева?

Лица коллег внезапно побледнели. Катерина Михайловна ойкнула и уронила себе на колени чашку с недопитым кофе, точь-в-точь как я, когда увидела милого старичка Андрея Петровича, присев перекусить на лавочку в Екатерининском садике рядом с Гостиным двором. Наталья Дмитриевна, явно не ожидавшая такое услышать от молоденькой учительницы, работающей в школе без году неделя, не могла вымолвить ни слова, только открывала и закрывала рот, периодически опасливо кидая взгляд на дверь. Лицо ее стало малинового цвета, почти как платочек на полной шее Катерины Михайловны. Трудовик Климент Кузьмич перестал жевать пончик и очумело уставился на мое лицо, оторвав наконец взгляд от моих симпатичных ножек. Даже высокомерный и презрительный красавчик-физрук Мэл Макарович, чем-то смахивающий на актера Мэтью Макконахи, перестал крутить мяч на пальце и соизволил поднять на меня взгляд. Белый, как мел, пугливый и немного похожий на стрекозу из-за больших очков историк Виталий Викентьевич вздрогнул и чуть не рухнул со стула на пол.

Катерина Михайловна, наспех вытерев пятно на юбке и незаметно подойдя ко мне, дернула меня сзади за пояс плаща и прошипела: "Замолчите, Дарья Ивановна, Вы в своем уме?". Сообразив, что происходит, и где я нахожусь, я оробела и захлопнула рот. Да уж, кажется, меня понесло куда-то не туда. Переборщила Дарья Ивановна со своей уверенностью. Шутки про власть - это вам не шутки, как бы смешно это ни звучало. Это сейчас в "интернетиках" можно шутить в таком ключе, да и то - лучше в меру, осторожно, обтекаемо и желательно с "левого" аккаунта. А в то время, кажется, это было чревато серьезными последствиями... Можно было и отъехать в места не столь отдаленные. Нет, конечно, все знали, что Хрущев - это "Кукурузвельт", многие были не согласны с его политикой, но вряд ли говорили об этом публично. Может быть, я и преувеличиваю опасность, но шутка моя явно была неуместной, судя по моментально вытянувшимся лицам коллег.

"Держи-ка язык за зубами, Галюсик, а то, не ровен час, получишь опыт общения с конторой глубокого бурения", - твердо сказала я себе и попыталась придать лицу извиняющееся выражение и сделать вид, что ничего не произошло.

- Не наш, а Ваш, смею напомнить. Сергей Лютиков учится в классе, руководство которым поручено Вам. А посему напрасно Вы ерничаете, Дарья Ивановна, - потихоньку придя в себя, продолжила меня отчитывать Наталья Дмитриевна железным и совершенно безэмоциональным тоном. - Она, как и я, тоже предпочла от греха подальше сделать вид, что все в порядке, и ничего "такого" не произошло. - Вы у нас человек новый, многого не знаете и не понимаете. Вот Лютиков Ваш, он...

Дальше последовала гневная тирада педагогини, обвинявшей незнакомого мне пока Лютикова во всех грехах мира. Дескать, и курит он, и с дурной компанией водится... А теперь еще и украл что-то! И это в шестнадцать-то лет! Не удивлюсь, если она сейчас скажет, что этот Лютиков устроил революцию в 1917 году, развязал и Первую, и Вторую мировые войны, а еще активно препятствует заселению полей кукурузой и строительству коммунизма. Ну и Советский Союз развалил, конечно, хулиган Лютиков, кто же еще? Сам организовал августовский путч... Стоп, какое "развалил"? До развала еще почти добрых (и не очень) тридцать лет. Пока все замечательно. Мы - первые, мы - лучшие, мы - впереди планеты всей, несмотря на то, встаем в 4 утра, чтобы занять очередь и получить свои две законные булки в одни руки. Когда СССР рухнет, строгому завучу будет уже почти семьдесят. Не буду разрушать идеалы Натальи Дмитриевны, пусть все увидит воочию и насладится событиями.

Стараясь не показывать своих эмоций, я сняла плащ и опустилась на стул, делая вид, что тоже очень озабочена отвратительным поведением хулигана Лютикова. По правде говоря, мне стало его даже немного жаль. Надо бы вмешаться, а то, чего доброго, отправят паренька в детскую колонию. Не знаю пока, что и у кого он украл, но кажется, он - вовсе не такой гад, каким его хотят выставить. Я тоже вот в детстве как-то стырила шоколадку в магазине - очень уж хотелось сладкого. Не очень, конечно, хороший поступок. Но это же не сделало меня ужасным человеком! Оступилась, сделала выводы и пошла дальше.

Несмотря на то, что вещающую тоном строгого прокурора Наталью Дмитриевну я видела впервые, и имела о ней представление только со слов своей новой знакомой Катерины Михайловны, я, кажется, уже поняла, что это за человек, и мысленно пожалела всех учителей, вынужденных работать вместе с таким руководством.

Вчера по дороге к метро Катерина Михайловна в красках мне рассказала о характере, образе жизни и некоторых странных привычках многих моих коллег. Так, например, я узнала, что трудовик Климент Кузьмич, помимо чрезмерного увлечения женским полом, страдает гипертонией, у историка - деревянная нога (потерял на войне), а странноватый учитель биологии, постоянно бормочущий что-то себе под нос, каждый месяц с зарплаты откладывает десять рублей, чтобы в будущем - через тридцать лет - полететь на Марс в один конец. Что ж, я могу его понять. Если каждый мой рабочий день в школе будет начинаться похожим образом, я, чего доброго, тоже изыщу возможность свалить куда подальше. Хотя кто бы говорил... Мне, чтобы распрощаться с ненавистной работой и начать наконец хоть как-то себя уважать, потребовалось целых три десятилетия и полгода работы с хорошим психологом.

В ходе жизни я неоднократно убеждалась, что разговаривать с людьми вроде Натальи Дмитриевны и пытаться что-то донести до них было бесполезно. У нее был точно такой же характер, как у моей соседи тети Маши и бывшей начальницы. Такие люди железобетонно уверены в своей правоте. Весь мир для них делится на черное и белое, полутонов априори не существует. Есть только два мнения: их и неправильное. Любой, осмелившийся с ними поспорить, автоматически нарекается недоразвитым, сумасшедшим, олухом и т.д. Проламываться с треском сквозь чужие личные границы они могут запросто, но при этом свои берегут свято. Поэтому я просто изобразила внимание на лице.

Когда фонтан информации, которую, отчаянно жестикулируя и брызгая слюной, излагала строгая завуч, иссяк, я попыталась разложить в голове по полочкам полученные сведения. Обстояло дело так. Восьмой "Д", руководство над которым было поручено мне сразу же, как я переступила порог школы в качестве преподавателя, представлял собой, по словам Натальи Дмитриевны, "неуправляемое сборище". До этого учебного года в параллели было всего четыре класса, но в этом году решили добавить и пятый, собрав в нем учеников из разных школ. Толком ребята еще не успели познакомиться и притереться друг к другу, и, естественно, возникали конфликты. Школьники из параллельных классов вновь созданный класс "Д" недолюбливали и по-всякому обзывали ребят - то "дебилами", то "дураками", то "дегенаратами", то "дондонами". Фантазия у подростков, склонных к буллингу, как известно, неиссякаема.

Сергей Лютиков был, по словам Натальи Дмитриевны, "совершенно неуправляемой особью". Не человеком и не ребенком, конечно.

- Еле-еле тянет учебу на тройки, - деланно вздыхала Наталья Дмитриевна. - Портит нам, понимаете, всю статистику. На замечания или огрызается, или молчит. На днях зарплату выдавали, так он, мерзавец этакий, пробрался в учительскую вечером, когда никого не было, да и свистнул кошелек у нашей Агриппины Кузьминичны. У нее от расстройства аж сердце прихватило, скорая увезла. Я его вчера вызывала на разговор. Никакого, понимаете ли, отклика. Глаза пустые, смотрит в пол, на контакт не идет. Даже линейкой пригрозила отходить по рукам - ноль реакции.

Я мрачно вздохнула. Да уж, педагог из Натальи Дмитриевны, честно говоря, такой себе. Ее статистика волнует, а не человек. Пригрозила отлупить линейкой и без того зашуганного парня и еще удивляется. Мои размышления прервал громкий звонок.

- Ваша задача на сегодняшний день - поговорить с этим... - резко хлопнув рукой по столу, Наталья Дмитриевна встала и направилась к выходу. Остальные преподаватели, явно тяготившиеся происходящим и радостные, что публичное обсуждение деяний малолетнего преступника закончилось, тоже поднялись со своих мест, шумно переговариваясь. Им на грехи Лютикова было, в общем-то, совершенно начхать. Вздохнув, я взяла со стола классный журнал и пошла проводить свой первый в жизни урок.

Глава 9

Пройдя сквозь толпу одинаково одетых, галдящих и бесконечно здоровающихся пионеров, я поднялась на третий этаж и остановилась у двери с надписью: "Кабинет литературы" и в нерешительности остановилась. А что делать дальше? Как войти, куда сесть, что говорить, с чего начать урок? Проверять домашку или рассказывать новую тему? А если новую тему, то какую? Что тогда проходили, то есть сейчас проходят восьмиклассники? "Тихий Дон" Шолохова? "Тараса Бульбу" Гоголя? Или "Евгения Онегина"? А мы что проходили в восьмом классе? Да, кажется, "Евгения Онегина". Мальчики выходили к доске, уныло и одной интонацией рассказывали наизусть письмо Онегина Татьяне, а девочки, с нежностью и придыханием - письмо Татьяны Онегину.

Потом на переменках особо впечатлительные барышни трепетно переписывали это письмо и тайком передавали объектам воздыхания. Прыщавые сутулые объекты, только вступившие в пору пубертата, как правило, слабо понимали, чего от них хотят барышни, и шкерились от них в мужских туалетах. Как правило, ни к каким последствиям эти объяснения не приводили. Потом школьники переходили к изучению другого произведения, и любовные драмы прекращались, едва успев начаться. Первые пары в нашем классе образовались, кажется, только на выпускном вечере в десятом классе.

Урок уже начался, а я никак не могла заставить себя совершить простое действие: открыть дверь и войти. Сердце сумасшедше колотилось, ноги будто стали ватными, земля словно уходила из-под ног. Приложив ухо к двери, я прислушалась. Оттуда доносился неразборчивый шумный гвалт.

"Давай, Галочка, она же Дарья Ивановна, дыши ровно, успокаивайся, вдох-выдох, вдох-выдох, вспоминай дыхательные практики...", - говорила я себе, параллельно припоминая все когда-то прочитанные способы приведения нервов в порядок в стрессовой ситуации. Кажется, для снижения градуса стресса сделать несколько простых упражнений: пройти пару остановок пешком, пробежаться по лестнице...

Однако сейчас я все это сделать точно не успею - слишком мало времени. Звонок прозвенел, коридор опустел, только вдалеке спешила к кабинетам парочка опоздавших школьников. В коридоре стало непривычно тихо. Как будто бы тут всего минуту назад не стояли дикий гвалт и топот одинаково одетых пионеров.

Так, оттянуть момент начала урока я точно не успею. Тогда, может быть, помогут дыхательные практики? Кажется, их рекомендуют психологи. Когда я работала в магазине, то нередко к ним прибегала. Стоит, к примеру, перед тобой синяя морда и настойчиво требует отпустить банку "Охоты крепкой" по акции. Всего сорок девять рублей шестьдесят копеек супротив обычных семидесяти пяти рублей. Склады надо освобождать под новую партию товара, вот и руководство магазина и сбавило цену. Объясняешь, объясняешь товарищу, мол, время вышло, приходите завтра, а он стоит, требует, еще и заскорузлым кулачком по ленте стучит. Поначалу я злилась, потом плакала, а потом попробовала включить в себе монаха Шаолиня, и вуаля: научилась спокойно, речитативом, медленно вдыхая и выдыхая, проговаривать в ответ на любую недовольную реплику люмпена, сдабриваемую отборным четырехэтажным матом:

- Гражданин, приходите завтра! Продажа алкоголя - только до двадцати двух ноль ноль. Всего доброго1

В советской школе похмельные люмпены, конечно, вряд ли встречаются, по меньшей мере, среди учеников, но я, как ни странно, испугалась. Люмпенов-то за смену у меня бывало два-три. Погалдят, поругаются и уйдут. А тут несколько десятков подростков в пубертате, и общаться с ними придется по сорок пять минут шесть-семь раз в день...

Я попробовала сконцентрироваться на вдохах и выдохах и считать на четыре такта... Один, два, три, четыре... Чуточку отпустило, но я все равно очень волновалась.

- Что, Дарья Ивановна, боязно? - послышался вдалеке знакомый бодрый голос. Ко мне, почему-то прихрамывая, спешила Катерина Михайловна. Уфф, ну хоть один знакомый человек рядом. Поможет, поддержит...

- Что случилось? полюбопытствовала я.

- Да ногу подвернула душенька, - озабоченно ответила новая знакомая, остановившись и с явным облегчением расстегивая замочек на обуви. - Уфф... как хорошо... Туфли новые, чтоб их... Подруга уступила по сходной цене. В магазинах такие днем с огнем не сыскать, по случаю выкинули на прилавок, она и ухватила, не глядя, а потом, уже дома, поняла, что они на полразмера меньше. Похоже, и мне они не совсем в пору. Хожу, извиняюсь за сравнение, как в испанском сапожке. А Вы куда так понеслись после утреннего педсовета? Я за Вами побежала, сказать Вам кое-что хотела, да ногу подвернула... У меня сейчас как раз "форточка", хотела поговорить.

- Прошу прощения, что невольно стала причиной Вашей травмы... - искренне сказала я. К своей новой коллеге я испытывала искреннюю благодарность. Даже не знаю, в какую передрягу я могла бы попасть уже в первый день своего путешествия во времени, если бы не она и мой старый знакомый Андрей Петрович. Как хорошо, что встречаются на свете такие добрые и отзывчивые люди!

- Да полноте, Дарья Ивановна, - отмахнулась Катерина Михайловна, обретая прежнюю уверенность. - какая травма? Вот когда мне в сорок втором году танк на ногу наехал, тогда была травма... Я что Вам хотела сказать... Женщина вы молодая, человек у нас новый... Понимаю, хочется Вам и сделать много, и самоутвердиться, и авторитет завоевать у коллег и детишек. Но послушайте опытного педагога - не стоит так сразу лезть на рожон. Завуч наша, окромя отметок в журналах, ничего не видит и не хочет видеть. Дети для нее - не дети, а потенциальные строители коммунизма, - тут моя коллега чуть понизила голос и огляделась вокруг. Никого не было. - Так что попомните мои слова: Вам следует чуть умерить пыл. А я, чем смогу, помогу Вам. Что, страшно заходить?

- Да, - честно ответила я, решив никого из себя не изображать. - Очень страшно.

- Не одной Вам, - неожиданно развеселилась Катерина Михайловна. Я, когда на практику пришла во время учебы в педагогическом, на первый урок даже идти не хотела - в туалете забаррикадировалась. Меня директор с географичкой оттуда выковыривали. Я в раковину мертвой хваткой вцепилась и плакала. Даже под пулями в окопе на войне - и то порой не так страшно было. Так что, дорогая моя Дарья Ивановна, Вы - не особенная. Все это нормально, душенька, и совершенно естественно. Поначалу так у всех бывает, потом проходит. Держитесь строго, но доброжелательно, спуску не давайте, но и не зверствуйте. Давайте, - она широким жестом открыла дверь и мягко подтолкнула меня внутрь.

***

Едва я вошла в класс, как на меня уставились тридцать пар глаз. Школьники вскочили на ноги. Тридцать человек в классе... Ну ничего себе! Хотя, говорят, сейчас и по тридцать пять человек бывает. Дочка моей бывшей коллеги Клавдии Ильиничны, Ниночка, лет десять вышла замуж и переехала жить в какой-то южный город. Дочка ее недавно пошла в первый класс. Клавдия Ильинична рассказывала, что там есть даже первый "Ф" класс, настолько город перенаселен.

- Здравствуйте! - стараясь говорить громко и уверенно, поприветствовала я класс. Стоящие у парт ребята молча сели. Я, стараясь держаться все так же уверенно, прошагала на свое место возле доски и села, окинув взглядом школьников.

Выглядели они иначе, нежели пионеры середины пятидесятых, которых мне доводилось видеть в метро и на улицах. Те стайки ребят тоже были одеты в школьную форму, но тогдашняя форма мальчиков, походила, скорее, на военную. Куртки очень напоминали гимнастерки и подпоясывались широким кожаным ремнем с большой бляхой. А эти парни носили серые укороченные пиджаки и брюки с обычным ремнем. На партах у многих лежали синие береты. Девочки были одеты в платья, очень похожие на то, которое носила когда-то я в школу. В обычные дни - черный фартук, в праздники - белый. Значит, школьная форма несколько поменялась. Поменяется и снова. Время идет. Пройдет еще несколько лет - и мальчики будут носить привычную синюю форму, а девочки - коричневые добротные шерстяные платья, в которых ужас как было жарко, если сентябрь и май выдавались чересчур теплыми.

Школьники сели и зашелестели учебниками. А мне почему-то пришел в голову эпизод из фильма "Чумовая пятница", главную героиню которого блестяще сыграла Линдсей Лохан. Устроившись наконец на работу с нормированным графиком и двумя еженедельными выходными, я наконец выкроила время каждый день смотреть какой-нибудь фильм. Сюжет фильма был прост до невозможности: дочь-бунтарка и примерная мать лет сорока меняются местами и должны учиться понимать друг друга заново. Оторва-старшеклассница Анна Коулман в теле своей матери - доктора-психотерапевта Тесс Коулман - должна отработать хотя бы один день на ее месте, а мать - примерно ходить в школу и слушать преподавателя на уроках.

- Мама, что мне делать ? - в ужасе спрашивала девчуля.

- Да ничего особо, - отмахивалась мама. - Ты просто слушай внимательно, не перебивай, а иногда спрашивай: "И что Вы при этом чувствуете?".

Тогда я, завернувшись в пледик на уютном диванчике и хохоча над шутками из фильма, и подумать не могла, что когда-нибудь мне пригодятся эти советы. А вот поди ж ты, пригодились... Что ж, поступлю, как героиня фильма: буду меньше говорить, больше слушать. Кстати, забегая вперед, можно сказать, что Анна Коулман блестяще справилась с ролью психотерапевта.

- На чем мы остановились в прошлый раз? - деланно спокойным тоном спросила я, открывая классный журнал.

С первой парты моментально взметнулась рука. Я подняла глаза. Ну конечно - отличница на первой парте, девочка с аккуратными прилизанными косичками, в идеально отглаженном платье, подобострастно смотрящая на меня.

У нас в классе тоже была такая - Лизочка Чайкина. Звезд с неба, по правде говоря, Лизочка не хватала, однако в мастерстве подлизывания преуспела знатно. Какой бы урок ни был: литература, алгебра, астрономия, да хоть трансфигурация и приготовление зелий - на протяжении сорока пяти минут девочка неотрывно смотрела в рот преподавателю. О любом нарушении (Иванов курит, Петров жвачку под парту клеит, Сидоров книжку из библиотеки порвал) она тут же докладывала, да не кому другому, а завучу школы.

Большинство учителей Лизочку любили и охотно ставили ей пятерки, даже тогда, когда она явно того не заслуживала. Учить стихотворения наизусть она не хотела, решать задачи самостоятельно у доски не любила. Однако родители Лизочки, работающие в торговой промышленности, активно посещали все родительские собрания и охотно снабжали учителей так нужным тогда "дефицитом". Кстати, это слово, незнакомое теперешним школьникам, тогда знали все ребята, даже воспитанники детского сада.

В классе Лизочку ненавидели и втайне даже мечтали устроить темную. Сдается мне, если бы Лизочка была парнем, то явно не избежала бы этой участи. Но ей повезло родиться обладательницей копны роскошных волос, осиной талии, ног от ушей и округлых форм, которые в полной мере проявились уже к тринадцати годам. А посему Лизочка могла совершенно не утруждать себя выполнением домашних заданий - их за нее делали влюбленные одноклассники. Ей оставалось только перекатать ответы к себе в тетрадь и с лучезарной улыбкой отдать преподавателю.

- Эээ... давай ты, - нерешительно указала я на взметнувшуюся над партой руку. Ее обладательница аж подпрыгивала на месте - так ей хотелось высказаться.

Школьница встала, одернула платье и победоносно сказала:

- Вчера Вы сказали, что сегодня мы обсудим вопиющее, мерзкое и просто отвратительное поведение хулигана Лютикова. - и она указала пальцем на задние парты, которые у нас в школе именовали "Камчаткой".

Я кинула взгляд в направлении, на которое указывал нежный пухлый девичий пальчик. Определить, кто из парней, сидящих на "Камчатке", был Сергеем Лютиковым, можно было сразу и безошибочно. Худой подросток с рыжими волосами и несуразно большими руками и ногами, чем-то смахивающий на Рона Уизли, так покраснел, что готов был спрятаться под землю от стыда. Парни, сидящие неподалеку, загоготали, девицы гадливо заухмылялись и начали прыскать в кулачок.

Понятно. Буллинг решили устроить, то бишь травлю по любому поводу. Рассказывать в учительской, что это такое, я не буду - вряд ли учителя, кроме преподавателя английского, с ним дружат. Да и английского у нас в школе, кажется нет. Учат популярный тогда немецкий. Попробую справиться своими силами.

Я кивнула, стараясь держать себя в руках и не выругаться матом на подлизу.

- Когда встаешь, следует представиться.

- Катя... Прощелыгина...

Мда, говорящая фамилия.

- Хорошо, спасибо, садись. Лютикову в силу возраста еще рано печататься в издательстве, поэтому его критику мы отложим. А сейчас, Катя, ты находишься на уроке литературы. На каком литературном произведении мы остановились в прошлый раз? Что я задавала на сегодня?

Класс, находившийся в предвкушении публичной порки, растерянно затих. Лицо Лютикова постепенно стало менять цвет с морковного на обычный. Даже парни, сидящие рядом с Лютиковым, сменили насмешливое выражение лиц на сочувствующее.

- Лермонтов... "Мцыри"... учить наизусть, - растерянно сказала школьница.

- Отлично, - все так же спокойно сказала я, хотя внутри меня почти разразилась буря. Не дам травить парня! - Выходи к доске и рассказывай наизусть... Давно, признаться, хотела послушать стихи Михаила Юрьевича в твоем исполнении. У тебя очень хорошая память, Катя, если ты, помимо освоения школьной программы, еще успеваешь следить за поведением одноклассников.

Издеваться над девочкой и рисовать двойки в журнале я совершенно не собиралась. Но поставить себя перед классом мне было совершенно необходимо. Я хотела с первых дней дать понять, что абсолютно не потерплю ябедничества в своем классе. Лиза, одернув платье, встала у доски и обреченно начала:

- Немного лет тому назад,

Там, где, сливаяся....сливаяся....шумят,

Обнявшись, будто две сестры,

Струи....струи...Арагвы и Куры... это...

Стихотворение Катя явно не выучила. Готова поспорить, она всю ночь ворочалась, предвкушая, как даст мне команду: "Фас", и я начну разбирать на запчасти бедного Лютикова. А вот фигушки! Я не Цербер. Не знаю, что именно этот Лютиков и у кого украл, но, кажется, не все в этой истории так просто.

Катя запиналась, заикалась, краснела, бледнела и отчаянно искала глазами подсказку у класса. Однако подсказывать ей никто не торопился. Каким-то внутренним чутьем я поняла, что симпатия ребят - на стороне бедного зашуганного парня. Спустя три минуты я решила прекратить этот позор и остановила Прощелыгину:

- Садись. Пока я тебе ничего ставить не буду. Но к следующему уроку жду от тебя прекрасную декламацию от сих до сих. Дальше пойду по списку: Абросимов... Борисова... Беленькая... Ветров...

Кажется, план на сегодняший урок понятен: вызывать к доске пионеров и слушать их бормотание. Ну, с этим любая справится. А что делать потом, я решу позже.

Время текло неумолимо медленно. Я вызывала учеников к доске по алфавиту, специально не спешила, давала возможность постоять, повспоминать... Мне это было только на руку. Кого не успею сейчас опросить - вызову на следующем уроке. Когда наконец прозвенел звонок, я с облегчением шумно выдохнула. Теперь я, кажется, поняла смысл поговорки: "Звонок для учителя".

Когда я посмотрела на толпу школьников, покидающих кабинет, то поняла, что строгая завуч была права: ребята, только недавно познакомившиеся друг с другом, еще не успели подружиться. Сразу же после звонка они похватали портфели и направились в коридор, каждый сам по себе.

- "Дэшки" - долдоны ! - донесся из крика чей-то окрик. Ясно, "старички" обрадовались возможности сплотиться против нового класса.

- Сергей... Лютиков... постой! - окликнула я худого парня, когда он уже почти закрыл дверь с той стороны.

Растерянное лицо подростка, не успевшего вовремя улизнуть, снова обрело пурпурный цвет.

Глава 10

Паренек обреченно остановился и повернулся ко мне, уперев взгляд в пол. Конечно же, он знал, по какому поводу я его попросила задержаться, и явно надеялся, что я забуду это сделать.

- Нам нужно поговорить, эээ... Сергей, - твердо сказала я, стараясь, однако, чтобы в моем голосе не звучало угрозы. Было видно, что школьник и так серьезно напуган. Не знаю, как тут принято обращаться к ученикам: по имени или фамилии. В старших классах моей школы к ученикам обращались на "Вы" и по имени. Нам это очень нравилось, мы даже вести себя старались серьезнее и солиднее. По фамилии обращаться к ученикам мне как-то не с руки. Ощущение, как будто мы в армии или в тюрьме. "Иванов, сесть!", "Петров, встать!"

Я, если честно, пребывала не в меньшей растерянности, чем провинившийся Сережа Лютиков. Как быть и что говорить в такой ситуации, я совершенно не знала. Навыка ругать кого-либо у меня отродясь не было. Своими детьми я так и не обзавелась, пока жила с Толиком, поэтому возможность отточить этот навык так и не представилась. Может, оно и к лучшему: не представляю, какие гены были бы у сына, рожденного от неудачливого поэта-алкоголика. У братца Димки на протяжении многих я была кем-то вроде бесплатной няньки-прислуги. Я должна была ему помогать (читай: делать за него) выполнять домашнее задание, кормить, гулять и стирать одежду. В чем-либо упрекать "корзиночку" было совершенно запрещено. В семье он считался единственным, самым желанным и любимым сыночком, кем-то вроде Дадли в семье Вернонов из бессмертного произведения Джоан Роулинг, и высказывать ему какие-либо претензии не дозволялось категорически.

Лютиков так и продолжал стоять напротив меня, не решаясь поднять глаза. Молчание неловко тянулось. Нарушало его только жужжание мухи, бившейся о стекло.

- Садись, Сережа, - наконец предложила ему я и села за переднюю парту. Кажется, кто-то когда-то сказал, что почти любую проблему можно решить с помощью разговора. Может, и тут удастся?

Парты в классе были черными с откидными наклонными крышками и специальным отверстием для чернильницы-непроливайки. Рассмотрев их повнимательнее, я снова испытала мощнейший приступ ностальгии. Точно такие же парты с непроливайками были и во время моего обучения в школе. Помню, в первом классе меня очень интересовало, как это - непроливайка? Действительно, что ли, ничего не выльется, если ее перевернуть или уронить ненароком? После нескольких экспериментов оказалось, что пролить чернила, конечно, можно, но для этого нужно потрудиться. Испачкав чернилами школьное платье и получив дома нагоняй, я решила, что экспериментировать больше не стоит.

Кстати, ручками в школе мы начали писать не сразу. Сначала мы, первоклассники, писали карандашами в прописях, и только через некоторое время нам доверили перьевые ручки с перочистками. До сих пор помню голос учительницы во время урока чистописания: "Нажим, волосяная, нажим, волосяная..." Это означало, что часть буквы нужно было писать с нажимом, часть тонкой линией. Таким нехитрым способом нам ставили почерк. И, надо сказать, что почти у всех он в итоге стал очень хорошим.

Одернув свою форму мышиного цвета, Сергей Лютиков сел рядом со мной за парту, положив на нее длинные руки. Краем глаза я оглядела его. Немного несуразный, нескладный, но в целом - довольно симпатичный парень. Густые рыжие волосы, правильные черты лица, длинные ресницы. А пальцы какие - прямо музыкальные! Если пойдет хорошей дорогой, возьмется за учебу, то, глядишь, к восемнадцати станет и вовсе писаным красавцем, девчонки выстроятся в очередь.

- Рассказывай, что случилось, - предложила я Сереже. Тот, не поднимая на меня, глаз, ершисто ответил:

- Вам уже все рассказали, смысл какой?

- Смысл такой, - спокойно ответила я, представив, что разговариваю с проштрафившимся, но от этого ничуть не менее любимым сыном. На ершистость паренька я не обиделась: он просто пытался защититься. - Я должна узнать все и как можно более подробно, чтобы я могла тебе помочь.

- Помочь? - недоверчиво поднял на меня глаза паренек. - Срок в колонии скостить, что ли? Знаю я вашу "помощь".

- Вашу - это кого? - поспешила я уточнить, стараясь не отвечать на грубость грубостью.

- Играете в доброго следователя, - зло усмехнулся Сергей. - Рассчитываете, что я сдам кого-то? Я кентов своих не сдаю! Фигушки! Спасибо, мне Наталья Дмитриевна уже обрисовала перспективу. Она сейчас училку обрабатывает, у которой я кошелек стянул, чтобы заявление в милицию на меня написала. Спит и видит, как я в колонию поеду... или в школу для трудновоспитуемых... Не знаю, что там за шарага...

На "фигушки" я не обратила внимания. В конце концов, парня понять можно. Сидит, как на иголках, боится, одноклассники посмеиваются, некоторые - так и вовсе открыто издеваются. Готова поспорить, что подлиза и болтушка Прощелыгина уже растрепала всей школе о Сережином проступке. Расстроило меня другое: пятнадцатилетний пацан разговаривал, как настоящий урка... Неужто и правда он - малолетний преступник? "Шарага", "кенты"...

- Я ни в кого не играю, Сережа, - пытаясь сохранять спокойствие, сказала я. Если честно, сдерживалась я уже из последних сил. Хотелось уже послать этого колючего Серегу и пойти на следующий урок. В конце концов, это ему надо или мне? Можно было бы, конечно, сделать и так, но в таком случае пришлось бы признать, что педагог из меня - так себе. - Я правда хочу тебе помочь.

- Да хватит уже играть в добрую тетеньку, - зло сказал Лютиков и встал. - Ну Вас!

- А ну сел быстро! - неожиданно для себя заорала я. Изумленный парень, не ожидавший такого от молоденькой учительницы, плюхнулся на место, глядя меня вытаращенными глазами. - "Старую училку", как ты выразился, никто не обрабатывает. У нее сердце прихватило от переживаний. Она в больнице лежит. Хватит сопли жевать! Рассказывай, говорю!

- Нечего рассказывать... - оторопело сказал Сергей. Кажется, упоминание о болезни пожилой учительницы разом сбило с него весь гонор. - Взял кошелек...

- Я знаю про кошелек, - отмахнулась я. - Ты мне про себя расскажи. Только нормально, пожалуйста, без "кентов" и "шараг". Ты не урка, а нормальный, хороший парень. Только жить начинаешь, зачем себе судьбу ломать?

- Зачем? - так же опасливо спросил Лютиков.

- За тестом! Спрашиваю, значит, надо. Чем больше знаю, тем больше вероятности, что тебе "срок скостят", - попыталась пошутить я.

Опасливо отодвинувшись на самый край парты (видимо, боялся, что у меня шалят нервы) и нервно постукивая нервными пальцами, Лютиков начал рассказывать. Все оказалось примерно так, как я себе и представляла.

Как и мой новый друг и сосед Егорка, Серега Лютиков жил с мамой и отчимом. Мама его выросла в многодетной семье, где было аж девять детей. Она была старшей. Детей этих родители не любили, но почему-то делали исправно. В итоге, как и у меня, все детство и юность (и так выпавшие на страшные военные и послевоенные годы) у его мамы прошли в няньках. К своим двадцати пяти годам Оля (так звали Сережину маму) твердо усвоила постулат: она ненавидит, презирает и считает уродами абсолютно всех детей. В первый раз она вышла замуж, как тогда было популярно, "по залету". Перспектива семейной жизни не привлекала ни ее, ни будущего Сережиного отца. Однако родители и с той, и с другой стороны считали, что быть матерью-одиночкой - стыдоба и страшный грех. Брак не продлился и года.

Ближе к тридцати годам Сережина мама вышла замуж во второй раз. Внешне отчим Сергея был вполне приличным человеком: не пил, не курил, зарплату отдавал жене, ходил на лыжах зимой, летом брал семью в походы на байдарках. О том, чтобы любить пасынка, речи не было. Однако тотальный контроль присутствовал во всей красе.

- Дневник где? - неизменно вопрошал он каждую пятницу.

У Сережки, который был выше отчима почти на голову, уходило сердце в пятки, когда, увидев оценку ниже четверки, отчим надвигался на него с ремнем. Мать в это время молча закрывалась на кухне и делала вид, что не слышит крики ребенка. И так было уже много-много лет. Сергей был обязан ходить в школу каждый день, несмотря на любое недомогание.

- Нечего валяться! Ты не барыня! Одевайся и иди! Может, хоть выучишься человеком станешь! - бесцеремонно срывал одеяло отчим с Сережки, который в который раз был вынужден переносить грипп на ногах. И Сережка с температурой и расплывающимся сознанием понуро топал в школу. Надо ли говорить, что через неделю половина класса уже валялась дома с тем же гриппом. Отчима не волновало совершенно ничего, кроме оценок в дневнике, а мать прикидывалась шлангом.

В начале сентября, всего спустя пару дней после начала учебного года, у Сереги ночью заболел живот. Однако на следующее утро, опасаясь нагоняя, он все же пошел в школу. Пару уроков он терпеливо высидел, а после второго ему пришлось опрометью нестись к "белому другу" и оставить там весь свой нехитрый завтрак. На ватных ногах Серега пошел домой, по пути держась за стенки дома и лавочки.

Когда он спустя полтора часа (вместо обычных десяти минут) дошел от школы до дома, дверь ему открыла мать.

- В школу иди! - отчеканила она! - Завуч Наталья Дмитриевна уже звонила, сказала, что ты с уроков сбежал.

Уже готовый выть от боли, Серега снова пошел в школу, однако не дошел - свалился прямо на лестнице, хорошо, что ничего не сломал. Прямо из подъезда его, валяющегося без сознания, увезли в больницу с перитонитом. На его счастье, мимо проходила соседка-пенсионерка. Несмотря на почтенный возраст, она успела мигом добежать до своей квартиры и вовремя вызвать скорую.

Когда Серега, бледный и еще более худой, наконец спустя неделю после операции вернулся домой, мать равнодушно пожала плечами и сказала:

- Сам виноват! Мог бы просто сказать, что плохо себя чувствуешь... Иди полы мой, а потом - за хлебом. Гора дел накопилась, пока ты в больничке прохлаждался.

Жил Сережка с семьей, как выяснилось, в той же новостройке, что и Катерина Михайловна, только в соседнем подъезде. Буквально пару месяцев назад его мать и отчим получили ключи, закончили ремонт и перевезли мебель из старой расселенной коммуналки.

Со временем Сережка привык быть один. Стараясь как можно больше времени проводить вне дома, он скитался во дворе, гулял по городу, просто отдыхал на лавочках... Раньше, он, оказывается, был почти отличником. Учиться ему всегда нравилось, а тут вдруг расхотелось. При одном воспоминании о школе в его памяти всплывало ехидное лицо Натальи Дмитриевны, с удовольствием сообщившей маме, что Лютиков "нахамил и сбежал с уроков".

Вне дома было спокойно, но скучно. Хотелось хоть какого-то общения. И со временем общение нашлось. В микрорайоне, где теперь обитала Сережина семья, сколотилась своеобразная гоп-компания. Возглавлял ее рослый парень лет семнадцати по кличке "Гвоздь". Настоящего имени его никто не знал.

Гвоздь был примерно с Серегу ростом, окончил ПТУ, для вида где-то работал, но почти все вечера проводил в компании ребят чуть помладше. Среди них он чувствовал себя лидером. Хвастаться Гвоздю было, в общем-то, совершенно нечем - к семнадцати годам у него, кроме свидетельства об окончании ПТУ и сломанного в одной из многочисленных драк носа, никаких достижений не было. Поэтому он избрал верную, но самую гадливую тактику: вместо того, чтобы самому расти, собрать возле себя неуверенных ребят из неблагополучных семей. На их фоне он, яркий, развязный и уверенный в себе, смотрелся выигрышно.

Гвоздь охотно угощал ребят сигаретами, внушая им, что они уже взрослые, подсаживал их на употребление самопальной "сивухи" и карточные игры. В карты Гвоздь, по словам Сереги, играл мастерски и охотно подсаживал парней на лудоманию. Поначалу новички, севшие с ним играть, выигрывали, раз, другой, третий. По рублю, по два. Потом выигрывали сумму покрупнее - рублей десять. А дальше у неокрепших детских умов ожидаемо слетала кукуха, и пацаны начинали даже выносить вещи из дома, чтобы продать по сходной цене и снова сесть за карточный стол. Те, у кого выносить было нечего, приходили к Гвоздю и плакали:

- Не могу расчитаться...

- Иди воруй тогда, - ухмылялся гуру, затягиваясь сигаретой и пуская дым колечками. - Или пулю в лоб себе пусти. Ты же вроде в Суворовское собирался поступать. Значит, офицером стать хочешь? А карточный долг для офицера - дело чести.

***

- Проигрался? - мрачно сказала я.

- Ага, - кивнул Серега, закончив свое повествование. Он выглядел уже более спокойным. Видно, понял, что от меня не исходит никакая опасность. - Дарья Ивановна, а что теперь со мной будет ?

- Не знаю, - задумчиво ответила я. - Да уж, ситуация. - А много проиграл-то?

- Полтинник, - сокрушенно промямлил Лютиков.

- Пятьдесят рублей? - на миг забыв, где нахожусь, воскликнула я. - Так из-за этого весь сыр-бор? Мелочь какая! На вот... - и я привычно сунула руку в карман джинсов. Сережка изумленно вылупился.

И правильно. Я сейчас нахожусь в 1963 году. Никаких джинсов на мне нет, есть аккуратное платьице. Настоящие джинсы из США, если и встречаются тут, то стоят немерено. Это сейчас на полтинник даже литр молока не купишь. А пятьдесят рублей в середине шестидесятых - месячная зарплата многих жителей СССР. Теперь понятно, почему Лютиков снова отодвинулся на край парты и так недоверчиво смотрит на меня.

"Спокойнее, Галочка. Нельзя ни на минуту забывать, где ты находишься", - одернула я себя. А мальчишке сказала:

- Ты это, Сережа, иди домой. Мы что-нибудь придумаем.

Сережка внезапно улыбнулся, и я увидела, что у него очень красивая улыбка и невероятно добрые глаза. На меня вдруг накатила злость на тех, кто почему-то решил, что он рожден, чтобы быть несчастным. И я дала себе слово, что во что бы то ни стало помогу бедолаге, чем смогу. Чуть повеселевший, он подхватил сумку, попрощался и вышел.

Прозвенел звонок, и я быстренько побежала в другой кабинет. По расписанию у меня было еще четыре урока, тоже в восьмых классах. Придумывать ничего нового я не стала - голова думала только о том, как помочь Лютикову выпутаться из крайне неприятной ситуации. Поэтому я просто опросила ребят. К концу дня, выслушав раз пятьдесят про Арагву и Куру, я уже совершенно ничего не соображала, а на творчество Михаила Юрьевича у меня, кажется, появилась аллергия. Его смазливое лицо с бакенбардами на портрете в кабинете литературы стало раздражать, а известную дуэль с Мартыновым уже не казалась героическим поступком.

Вечером мы с Катериной Михайловной, попив чайку и обсудив новости, двинулись на улицу. Я попрощалась со своей добродушной и словоохотливой коллегой и уже хотела было идти к метро привычной дорогой, как меня кто-то окликнул:

- Дарьюшка!